Кормак Маккарти

Саттри

Cormac McCarthy

SUTTREE

Copyright © 1979 by Cormac McCarthy

All rights reserved

© М. В. Немцов, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Авторы такого калибра сражаются с самими богами.

Washington Post Book World

Маккарти – ни больше ни меньше как величайший из наших ныне живущих авторов.

Houston Chronicle

В «Саттри» Маккарти демонстрирует поистине фолкнеровский юмор и галерею гротесков, которой могла бы позавидовать сама Фланнери О’Коннор. Настоящая южная готика!

Times Literary Supplement

Немыслимое – и притом совершенно органичное – сочетание «Улисса» Джеймса Джойса и «Консервного ряда» Джона Стейнбека.

New York Times

Вечная проблема для рецензента: книги Маккарти всегда настолько хороши, что этого не выразить словами. И пожалуй, «Саттри» – его главный шедевр. Это самая забавная и притом невыносимо печальная книга Маккарти; практически автобиография.

Стэнли Бут

Эта книга обрушивается на вас, как потоп. Маккарти не щадит ни героев, ни себя, а сам Саттри подобен обреченному Гекльберри Финну.

Джером Чарин

Незабываемая американская комедия от крайне оригинального рассказчика.

Нельсон Олгрен (Chicago Tribune Book World)

Обязательно к прочтению, восхищению и – что уж скрывать – зависти.

Ральф Эллисон

Абсолютно подавляющее владение языком… его фразы живительны и губительны.

Сол Беллоу

Прирожденный рассказчик, на глазах ставший современным классиком.

Роберт Пенн Уоррен

Все творчество Маккарти пронизано импульсом сродни религиозному; своей абсолютной самодостаточностью оно внушает благоговейный ужас.

Энн Энрайт

Его слог подобен библейскому – гипнотично-галлюцинаторен и обладает поистине евангельской мощью.

Стивен Кинг

Демонстрируя в своей насыщенной прозе темную сторону человеческой натуры, Маккарти учит читателя не бояться экзистенциального вызова.

Энни Пру

Наследник Фолкнера по прямой, мастер безупречного диалога и черной трагикомедии.

New Republic

Маккарти исследует вопросы вины и ответственности, любви и моральной неопределенности, забвения и силы воспоминаний.

St. Petersburg Times

Кристально ясная проза Маккарти так и пульсирует жизнью, читать его одно удовольствие.

San Francisco Chronicle

Южный стиль во всей красе: лихое красноречие, замысловатая ритмика, поразительная точность.

New York Times

Маккарти – истинный американский оригинал.

Newsweek

Маккарти… напоминает нашего Владимира Сорокина. Они используют совершенно одинаковые приемы по отношению к тексту. Но если тексты Сорокина сходят с ума на уровне синтаксиса и лексики, у Маккарти то же самое происходит на уровне фабулы. Если Сорокин работает с советским стилем и вообще с реализмом как таковым, то Маккарти – со своими классическими национальными жанрами: вестерн, детектив, американская пастораль (в стиле Фолкнера или Стейнбека), которые в середине книги переживают полнейшую мутацию, удивительный галлюциноз.

Time Out (Петербург)

Проза Маккарти, при всей своей мастерской лаконичности, вызывает невероятно яркое ощущение присутствия.

St. Louis Post-Dispatch

Проза его обволакивает читателя постепенно: сперва под ногами у тебя возникает земля, потом над головой распахивается небо. Мир Кормака Маккарти – это старый мир, более просторный, чем тот, к которому мы привыкли; это мир, не терпящий спешки, мир моральных абсолютов, мир, откровенно противопоставленный современности.

New Republic

Если из историй Маккарти извлечь некую жизненную философию, сведется она к следующему: от судьбы не уйдешь; то, что мнится нам выбором, таковым лишь мнится; предав собственное сердце, готовься к неизбежному возмездию; а следуя велению сердца, нельзя быть уверенным ни в чем.

Publishers Weekly

Филигранная проза Маккарти уводит читателя на далекий, пронизываемый ветром горный перевал, откуда открывается вид неземной красоты.

The Boston Globe

Если вы любите увлекательные приключения, преображенные магией слова в нечто большее, то ваш час настал.

Chicago Tribune

Современная американская классика, не уступающая величайшим литературным достижениям века.

San Francisco Chronicle

* * *

Автор желает выразить благодарность Американской академии искусств и литературы, Фонду Рокфеллера и Мемориальному фонду Джона Саймона Гуггенхайма.

Милый друг, ныне в пыльные, часами не размеченные часы городка, когда улицы лежат черные и паром исходят за поливальными машинами, и ныне, когда пьяных и бездомных вымыло под защиту стен в переулках или на заброшенных пустырях, и кошки выступают вперед, высоко подняв плечи и поджарые, по мрачным периметрам вокруг, ныне в этих закопченных кирпичных или булыжных коридорах, где из теней от проводов получается готическая арфа дверей в подвал, ни единая душа да не пройдет, кроме тебя.

Старые каменные стены, не провешенные ненастьем, окаменелые кости, застрялые в своих свилях, известняковые скарабеи складками в полу этого некогда внутреннего моря. Тонкие темные деревья сквозь те вон железные палисады, где мертвые держат свою малую метрополию. Занятная мраморная архитектура, стела и обелиск, крест и маленькие стертые дождем камни, где с годами тускнеют имена. Земля набита образчиками гробовщицкого ремесла, пыльными костями да истлевшим шелком, смертное облаченье испятнано падалью. Там под синим светом фонарей во тьму убегают трамвайные рельсы, изогнутые петушьей пятой в томпаковых сумерках. Сталь подтекает дневной жарой, ее чувствуешь сквозь донья башмаков. Мимо этих складских стен из гофры вниз по песчаным улочкам, где вдребезги сдувшиеся авто куксятся на пьедесталах шлакоблоков. Сквозь садки сумаха и лаконоса и увядшую жимолость, уступающую отдраенным глиняным откосам железной дороги. В этом Северном полушарии серые лианы свертываются влево, что закручивает их, лепит и раковинку багрянки. Бурьян, прорастающий из шлака и кирпича. Паровой экскаватор, высящийся в одинокой заброшенности против ночного неба. Переходи тут. Мимо крестовин и накладок, где паровозы кашляют, как львы, во тьме депо. К городку потемней, мимо фонарей, дослепу забитых камнями, мимо дымящихся покосившихся хибар, и фаянсовых собак, и раскрашенных шин, где растут грязные цветы. По мостовым, драным от развалин, медленного катаклизма небреженья, проводов, что отвисшими пузами тянутся от столба к столбу поперек созвездий, увешаны бечевками от змеев, с колотушками бросательных концов, смастыренных из опутанных бутылок или игрушек детворы помельче. Бивак про́клятых. Околотки, быть может, где каплющие прокаженные бродят без бубенцов. Над жарою и недостоверным горизонтом большого города только что взошла латунная луна, и тучки бегут пред нею разбавленной тушью. Здания, отчеканенные супротив ночи, все равно что оплот заброшенного мира подале, старые цели забыты. Селяне сходятся со многих миль, земля налипла им на башмаки, и сидят весь день, как немые на рынке. Город этот не выстроен ни по какому известному образцу, дворняжья архитектура просматривается сквозь толщу трудов человеческих краткой обрисовкой искаженного, беспорядочного и умалишенного. Карнавал очерков, воздвигшийся на речной равнине, что иссушила сок земной на мили вокруг.

Фабричные стены из старого темного кирпича, пути железнодорожной ветки, заросшие бурьяном, теченье мерзкой синей канавы, где в потоке колышутся темные волокна безымянных отбросов. Жестяные заплаты среди стекла в проржавленных оконных рамах. В шарике уличного фонаря лунный оскал там, куда попал камень, и из этого отверстия ниспадает постоянная спираль дерзающих насекомых, слабый и нескончаемый дождик все тех же форм, обожженных и безжизненных.

Здесь у устья ручья поля бегут дальше к реке, а ил раздельтился и обнажает из-под своего густого наноса затаенные кости и жуткие отбросы, обломки ящиков и кондомы, и фруктовую кожуру. Старые жестянки, и банки, и испорченная утварь, что вздымаются из каловой трясины низин, словно достопримечательности в неторных долах раннего слабоумия. Мир за пределами всякой фантазии, злонамеренный, и осязаемый, и разобщенный, перегоревшие лампочки, как состриженные полипы, полупрозрачные и цвета черепа, слепо бултыхаются внизу, и призрачные глаза масляных разводов, и, по временам, выброшенные на мель вонючие фигурки людских зародышей, вздутых, как юные птицы, лунноглазых и синеватых или тухло-серых. Дальше во тьме река течет слизняковой жижей к южным морям, выбегая из прибитой дождем кукурузы, и мелких огородов, и садов землепользователей в глубинке округа на речных суглинках, перетираясь дальше костяной мукой, отягощенная прошлым, сны где-то растворились в воде, ничего так и не потерялось. За свои перлини держатся плавучие дома. Грязь мелководий вдоль берега лежит ребристая и склизкая, словно пещеристый сляб ворвани какого-то зверя, обвалившегося громадой, а за ним простор катится к югу и горам. Там, где некогда, не снимая сапог при умирающем свете тысяч своих костров, спали охотники и дровосеки и шли дальше, старые тевтонские отцы-основатели с очами, пылающими от провидческого света громаднейшей ненасытности, волна за волной неистовых и безумных, мозги их раскочегарены не оставившими следа аналогами всего, что было, сухопарые арии с их упраздненной семитской брошюркой разыгрывают драмы и притчи, в оной содержащиеся и бессмысленные, и бледные от томленья, кое ничто не уймет, кроме полного возмещенья тьмы.

Мы пришли в мир внутри мира. В сих чуждых пределах, эти вопреки всему клоаки и межуточные шлаки, какие праведники замечают из повозки и вагона, сновидит другая жизнь. Искореженные, или черные, или с помутившимся рассудком, беглецы от любого порядка, чужестранцы во всякой земле.

Ночь тиха. Словно бивак перед битвой. Город осажден неведомой тварью, и из лесу явится она или из моря? Стеновщики обнесли посад, ворота заперты, но чу, тварь внутри, и угадаешь ли очерк его? Где он содержится или каков раскос его лица? Ткач ли он, окровавленный челнок, простреленный сквозь основу ткани времени, чесальщик ли душ из ворса мира? Или охотник с гончими, или костяные кони влекут труповозку его по улицам, и объявляет ли он всякому ремесло свое? Милый друг, не стоит о нем надолго задумываться, ибо именно сим образом приглашается он войти.

Остальное и впрямь безмолвие. Начался дождь. Легкий летний дождь, видишь, как падает он косо в огнях городка. Река лежит в гравийном граале покоя. Отсюда, с моста, мир внизу мнится даром простоты. Любопытно, не более того. Там, внизу, в гротах падшего света от камня к камню проступает кошка по булыжнику, жидко черная и нашитая частыми антиподами по темной от дождя улице, дабы исчезнуть, кошка и противокошка, в расщепленных цехах подале. Слабая летняя зарница сильно ниже по реке. Над западным миром подымается занавес. Тонкий дождь копоти, дохлых жуков, безымянных мелких косточек. Публика сидит в паутине пыли. В выпотрошенных глазницах черепа у собеседника спит паучок, и состыкованные развалины повешенного дурака болтаются с засиженных мухами колосников, костяной маятник в шутовском наряде. По половицам туда и сюда бродят четвероногие тени. Выживают те формы, что погрубей.

* * *

Вглядываясь в воду, где утреннее солнце мастерило колеса света, венчики веером, в которые попалась каждая веточка, всякая крупица осадка, долгие хлопья и лезвия света в пыльной воде, – ускользая прочь, словно зрительные всполохи там, где цедились и прялись пылинки. Рука свисает за планширь, а он лежит наискось ялика, носок одного тапка периодически чиркает, оставляя ямочки на реке от того, что лодку слегка качает, как люльку, покуда она дрейфует вниз по реке под мостом и медленно мимо заляпанных илом опор. Под высокие прохладные арки и темные башни под днищем пролета, где лопочут голуби, а полый хлоп их крыл откликается строгими аплодисментами. Глядя вверх на эти храмовые своды с их окаменелыми древесными узлами и псевдоморфными шляпками гвоздей в сером бетоне, проплывая, а косая тень моста клонится поперек всей речной шири с той стремглавой иллюзией, что предполагается старыми гонщиками за кубок, замершими на фотопластинах, их колеса эллиптичны от скорости. Тени эти образуются над яликом, вмещают его простертую фигуру и минуют.

Уместив челюсть в изгиб локтя, он праздно наблюдал поверхностные явления, вялую работенку сточных водоотводов, серые сгустки безымянных отходов и желтых кондомов, медленно вздымающихся из мути, словно некая исполинская разновидность палтуса или ленточного червя. Лицо наблюдателя ехало рядом с яликом, изображение сепией, рыскающее в плавучей пакости, глаза – веерное и водянистое кривлянье. На поверхности реки вяло изогнулся рубец, как будто нечто незримое шевельнулось в глубинах, и в масляных призраках изверглись мелкие пузырьки.

Под мостом он выпрямился и сел прямо, взял весла и погреб к южному берегу. Там развернул ялик, махнув кормой в ивовую купу, и, перейдя на транец, поднял тяжелую перетягу, сбегавшую в воду от железной трубы, вбитой в береговую грязь. Линь пропустил сквозь открытую уключину, закрепленную на транце ялика. И вот выгреб снова, медленно, линь мокро и плавно скользил через замок и вновь окунался в реку. Когда оказался футах в тридцати от берега, поднялась первая подвеска, и линь сдвоился, пока он не дотянулся и не сбросил его. Так и плыл дальше, ялик слегка скулой против сноса реки, крючки один за другим подъезжали к уключине со своими выщелоченными и драными плюхами плоти. Ощутив тяжесть первой рыбы, он посушил каплющие весла и взялся за линь сам, вывел его вручную. Из воды вырвался крупный сазан, грубый бок в чешуе тускло-бронзовый и блещущий. Уперся покрепче, привязал свежий крючок с куском наживки, перекинул его через борт и поплыл дальше, галаня одним веслом, а сазан тяжко корчился на пайолах.

Закончив выбирать линь, он уже оказался на другом берегу реки. Перенаживил последнюю подвеску и отпустил тяжелый линь, проводив его взглядом, пока тонул тот в мутной воде, окруженный звездчатым ореолом солнечных пылинок, сломанной короны, сквозь которую на миг вспыхнул последний шматок тухлого мяса. Переложив на борту весла, он снова растянулся на банках, чтобы впитать солнце. Ялик медленно покачивался, дрейфуя по реке. Он расстегнул рубашку до пояса и одной рукою прикрыл глаза. Было слышно, как под ним мягко лепечет река, тяжелая старая река с морщинистым лицом. Под скользящей водой пушки и лафеты, цапфы заело, ржавеют в грязи, финки догнили до консистенции слизи. Баснословные осетры с их рогатыми пятиугольными тушками, медянистые и плотвяно-яркие сазаны и сомики с их бледными и безлитниковыми брюшками, густая жижа, вся прошпигованная битым стеклом, костями и боем фаянсовой посуды, сетчатым от грязево-черных кракелюров. За рекой вздымались известняковые утесы, серые и грубо граненые, затянутые травой по обрывам в тонких зеленых разломах. Там, где свешивались над водой, набрасывали они прохладную тень, и поверхность лежала спокойной и темной и отражала, как беленькую звездочку, очертанья зуйка, парящего на восходящих тягах от края откоса. Под банкой ялика сухо и бескомпромиссно, уткнувшись лицом в переборку, плыл сомик.

Минуя ручейное устье, он поднял руку и медленно помахал, старики-черные, все в цветах и шляпках, вывалили, словно кренящийся от ветра сад, с их качкими тростями, руки воздеты, темные и случайные, в воздух, их аляповатые и дикарские костюмы парусили от движения. За ними очерк города, вздымаясь, вид имел кованый, надсаженный, молотом выколоченный, темный и дымящийся против фарфорового неба. Чумазое речное прибрежье лежало, гнутое и мерцающее, на жаре, и никакого звука не раздавалось в этом одиноком летнем предполуденье.

Ниже рамных опор железной дороги он принялся проверять свой второй перемет. Вода была на ощупь тепла, и чувствовалась в ней зернистая смазочность, как у графита. Когда же закончил, был уже полный полдень, и на миг он встал в ялике, оглядывая улов. Обратно вверх по реке погреб медленно, рыбы бились в тонком сером днище ялика, их мягкие усики с тупым изумленьем ощупывали осклизлые пайолы, а спинки там, где изгибались они на солнечный свет, уже обесцвечивались до бескровной бледности. Поскрипывали в степсах латунные уключины, и речная вода курчавилась с тягучестью от носовой обшивки и ложилась за яликом в кильватере бороздою в трясине.

Он выгреб из-под тени откосов и проплыл мимо песчано-гравийной компании, а затем вдоль голых и пыльных пустырей, где по шлаковым насыпям бежали рельсы, а на тупиковых ветках окислялись товарные вагоны, мимо складов из оцинкованной и гофрированной жести, установленных на равнинах, выдолбленных из кирпичного цвета земли, откуда торчали ромбовидные и завитые очерки известняка, крапчатые от грязи, как громадные вымытые на сушу кости. Он уж пустился было за реку, когда увидел у берега спасательные катера. Те тралили в протоке, а с суши наблюдала небольшая толпа. Два белых катера, слегка окутанные жарой и медленным голубым дымком выхлопов, слабое пыхтенье двигателей разносилось по спокойствию реки. Он пересек реку и подгреб к краю протоки. Катера стояли борт к борту, на одном движок заглушили. На спасателях были кепки яхтсменов, и делом своим они занимались мрачно. Когда рыболов проплывал, они втаскивали на борт мертвеца. Тот весьма окоченел и походил на манекен из витрины, если не брать в расчет его лицо. Оно казалось мягким и вздутым, сбоку его украшал крюк-кошка, оно сумасшедше щерилось. Так они его и подняли – с распертыми костями скул. Бледная бескровная рана. Казалось, он деревянно возражает, голова набекрень. Его втянули на палубу, где и лег он в своем мокром костюме из жатки и носках лимонного оттенка, щерясь на работников белоглазо, с крюком в лице, словно какой-то непристойный водяной гомункул, притащенный тралом, кого свет Божьего дня в тот же миг поразил насмерть.

Рыболов проплыл мимо и вытащил ялик на берег выше по реке от толпы. На швартов он накатил камень и подошел посмотреть сам. Близился спасательный катер, и один работник стоял над трупом на коленях, стараясь отцепить кошку. Толпа за ним наблюдала, а он потел и старался извлечь крюк. Наконец уперся башмаком в череп мертвеца и вывернул крюк обеими руками – тот оторвался, таща за собой волокнистый кус обесцвеченной плоти.

На берег его снесли на брезентовых носилках и уложили на траву, откуда он пялился на солнце осушенными глазами, с этой своей ухмылкой. Из вялого воздуха уже сгустился спутанный клубок мух. Работники накрыли мертвеца грубым серым одеялом. Стопы его остались торчать.

Рыболов собрался было уходить, когда кто-то из толпы взял его за локоть. Эгей, Саттри.

Он обернулся. Эгей, Джо, сказал он. Видал?

Не. Говорят, вчера ночью прыгнул. Ботинки на мосту нашли.

Они постояли и поглядели на мертвеца. Работники спасательного отряда сворачивали тросы и распутывали снасти. Толпа уже напирала, как плакальщики, и оказалось, что рыболов с его приятелем проходят мимо мертвеца, словно отдают ему последние почести. Тот лежал в желтых носках, а по одеялу ползали мухи, и одна рука вытянулась в траву. Часы он носил на внутренней стороне запястья, как некоторые, и Саттри, проходя, заметил с чувством, которого не мог назвать, что часы у мертвеца еще идут.

Скверный это способ выписываться, сказал Джо.

Пошли.

Они двинулись мимо шлака обок железнодорожной насыпи. Саттри потирал мягко пульсирующую мышцу созерцательной своей челюсти.

Какой дорогой пойдешь? спросил Джо.

Вот сюда. У меня лодка.

Еще рыбалишь?

Ну.

Чего ты вообще за это взялся?

Не знаю, ответил Саттри. Тогда казалось, что это неплохая мысль.

В верхнем городе бываешь?

Иногда.

Зашел бы на Угол как-нибудь вечерком, по пивку б тяпнули.

На днях доберусь.

Сегодня рыбалишь?

Ну. Немного.

Джо за ним наблюдал. Слушай, сказал он. У «Миллера» б поднялся. Брат говорил, им был кто-то нужен в мужской обуви.

Саттри посмотрел в землю и улыбнулся, вытер рот тылом ладони и снова поднял взгляд. Ну, произнес он, я, наверно, пока еще немного реки подержусь.

Ну, заходи вечерком.

Зайду.

Каждый поднял руку на прощание, и он смотрел вслед парнишке, пока тот взбирался на насыпь, а затем через поля двигал к дороге. Затем сам спустился к ялику, вытянул швартов и швырнул его в лодку, а ее снова столкнул в реку. Мертвец все еще лежал на берегу под одеялом, но толпа уже расходилась. Он погреб через реку.

Ялик развернул под мостом к берегу, посушил весла и остался сидеть, глядя на рыбу. Выбрал голубого сомика и поднял его за жаберные щели, упершись большим пальцем ему в мягкое желтое горлышко. Оно разок сократилось и сделалось недвижно. С весел в реку капало. Он выбрался из ялика, и привязался к пикетажному колышку, и стал взбираться по скользкому вытоптанному откосу к аркам там, где мост уже уходил в землю. Тут темная пещера под бетонным сводом, вокруг входа навалены камни, а по валуну желтой краской грубо намалевано вход воспрещен. В каменном гурии на зловонной и бессолнечной глине горел огонь, а перед ним на корточках сидел старик. Старик поднял на него взгляд, а затем вновь уставился на огонь.

Я тебе сомика принес, сказал Саттри.

Тот пробурчал и поводил рукой в воздухе. Саттри положил рыбину, и старик сощурился на нее, а затем поворошил угли в огне. Сядь, сказал он.

Он присел на корточки.

Старик рассматривал жидкие язычки пламени. Приглушенно рокоча, над ними изредка ездили машины. В огне вспухала волдырями картошка, ее обугленные мундиры трескались, тихо шипя, словно мелкие организмы, издыхающие на углях. Старик подцепил их из пепла, раз, два, три черных дымящихся камня. Сгрудил их в ржавый колесный колпак. Бери себе тошку, сказал он.

Саттри поднял руку. Он не ответил, ибо знал, что старик предлагать станет трижды, и слова отказа нужно отмерять. Старик наклонил банку, из которой шел пар, и вглядывался в ее нутро. В речной воде варилась горсть фасоли. Он возвел разоренные глаза и выглянул из-под балки клочковатой кости, что их затеняла. Теперь я тебя помню, сказал он. С тех пор, как ты еще совсем малявка был. Саттри так не считал, но кивнул. Старик, бывало, ходил от двери к двери, и у него куклы и медведи разговаривали.

Валяй, бери себе тошку, сказал он.

Спасибо, ответил Саттри. Уже поел.

Из мучнистой сердцевины картофелины, которую он разломил в руках, пер сырой пар. Саттри выглянул на реку.

Люблю я горяченьким поужинать, а ты? сказал старик.

Саттри кивнул. Арочные вайи сумаха подрагивали в полуденной жаре, а в ребристых перемычках моста бранились и ворковали голуби. От затененной земли, где он сидел на корточках, несло застойным духом склепа.

Ты ж не видел, как мужик прыгнул, правда? спросил Саттри.

Тот покачал головой. Старый тряпичник, жидкие брылы его колыхнулись. Видал, как драгировали, ответил он. Нашли?

Да.

Чего прыгал-то?

Кажись, не сказал.

Я б не стал. А ты?

Надеюсь, что нет. Сегодня утром в город ходил?

Не, я уже не хожу. Квелый я уже туда ходить.

Что стряслось?

Батюшки-светы, не знаю. Говорят, смерть подкрадывается, аки тать в нощи, ну и где она? Я б ее за шею обнял.

Ну, только с моста не прыгай.

Ни за что б и не стал.

Похоже, прыгают всегда в жару.

Погода еще хужее станет, сказал тряпичник. Дрянь погода. Предрекаю тебе.

Девушка та повидать тебя приходила?

Никто меня видать не ходил.

Он ел фасоль из жестянки латунной ложкой.

Я с ней еще разок поговорю, сказал Саттри.

Ну. Взял бы ты себе вот тошки хотя б.

Саттри поднялся. Мне пора, сказал он.

Не торопись.

Надо идти.

Приходи еще.

Ладно.

Поднялся легкий ветерок, и он, пересекая реку обратно, уперся ногами в стойки кормы и навалился на весла. Воды сквозь плохо проконопаченную обшивку ялик набрал довольно, чтобы утренний улов в нем плавал, и рыбин носило по всем гнутым пайолам с облезающей краской, тупо стукая друг об дружку. Из швов торчали растрепавшиеся концы каболки и покачивались в грязной воде среди кусков наживки и клочков бумаги, и сор нырял и подымался, а неумолчный сток речной воды пел из-под жести одной чиненой лопасти. И так вот, наполовину притопнув, ялик тащился с переменчивой вялостью и неходко. Поближе к берегу рыболов свернул вверх по реке и продолжал грести. Черные семейства в ярких воскресных нарядах, рыбачившие у кромки реки, угрюмо наблюдали за его продвижением. Траву украшали ведерки и корзины с обедами, а на одеялах, от ветра прижатых по углам камнями, выставляли напоказ темных младенцев.

Достигнув плавучего дома, он посушил весла, а ялик рыскнул и тяжеловесно успокоился у прибитых там автопокрышек. Он замахнулся концом в руке и пришвартовался. Ялик покачивался и неповоротливо скользил, а вода на дне плескалась. Рыба в ней вяло дергала хвостами. Саттри потянулся и потер себе спину, поглядел на солнце. Стало уже очень жарко. Он прошел по палубе, толкнул дверь и шагнул в рубку. Внутри доски, казалось, прогибались от жары, а с балок под жестяной крышей капали бусины смолы.

Он прошел по каюте и растянулся на шконке. Закрыв глаза. Слабый ветерок из окна колыхал ему волосы. Барка слегка подрагивала на реке, а одна стальная бочка под днищем вздулась от жары, меланхолично бумкнув. Глаза отдыхают. Это притихшее и сбивчивое воскресенье. Сердце качает под грудиной. Кровь в своих предписанных обходах. Жизнь в крошечных местах, узеньких щелочках. В листве – жабий пульс. Утонченная клеточная война в капле воды. Декстрокардия, сказал улыбчивый врач. Сердце у вас право. Ссохлось от непогоды и без любви. Кожа натянулась и лопнула, как перезрелый плод.

Он тяжело повернулся на шконке и приложил один глаз к щели в переборке из грубых досок. Там мимо текла река. Cloaca Maxima[1]. Смерть от утопления, тиканье часов мертвеца. Старые жестяные часы на дедовом столе грохотали, как литейный цех. Нагнулся попрощаться в желтой комнатушке, смрад лилий и благовоний. Он вытянул шею мне что-то сказать. Я так и не расслышал. Он просипел мое имя, хватка выдавала в нем хрупкость. Его впалое и траченное лицо. Мертвые б забрали живых с собой, кабы могли, я отпрянул. Посидел в плющом обвитом саду, который своим неумолчными кожистыми поползновениями хранили ящерицы. Зайцы в садках, призрачно бледные под сенью стены каретника. Брусчатка в розовом садике, террасный склон лужайки над рекой, дух самшита, мшистой плесени и старого кирпича в тени кладовки над родником. Камни под жерухой в чистой проточности усыпаны пресноводными улитками. Саламандра пятнистая, как форель. Нагнулась пососать холодной и мшистой воды. Смятое рябью детское личико глядит в ответ, водянистая изомера, пучеглазая в кольцах.

В последнем своем письме мой отец сказал, что миром правят те, кто готов взять на себя ответственность за управление им. Если кажется, будто тебе недостает такой жизни, могу сообщить, где ее отыскать. В судах общего права, в предпринимательстве, в правительстве. На улицах же ничего не происходит. Ничего, кроме мимодрамы, состоящей из беспомощных и бессильных.

Из старых изрубцованных глоток старейшин, заплесневелых книг я не спас ни слова. Во сне шел я с дедом моим у темного озера, и речь старика полнилась неопределенностью. Я видел, как отпадает от мертвых все фальшивое. Говорили мы легко, и для меня было скромной честью идти с ним во глубине того мира, где он был мужчиной, как все мужчины. C маленького конца коридора в осенних лесах провожал он меня взглядом, пока я уходил в мир пробужденья. Если наша покойная родня причисляется к лику святых, мы с полным правом можем ей молиться. Так гласит нам Церковь-Мать. Она не утверждает, что те станут нам отвечать, во сне или вне его. Как не сообщает и того, на каком языке можно разговаривать с мертворожденным. Более обычный посетитель. Безмолвный. Остов младенца, тонкие и пегие косточки, вдоль чьих бороздчатых граней налипли старые ошметки плоти и вощеные покровы драных свивальников. Кости, что наполнят собой не больше обувной коробки, выпуклый череп. На правом виске розовато-лиловое полулуние.

Саттри повернулся и лег, уставившись на подволок, бережно касаясь кончиками пальцев похожей отметины на собственном левом виске. Мета второго сына. Как в зеркале. Неуклюжая копия. Он лежит на «Лесной лужайке», что б ни осталось там от того чада, с кем ты делил материно чрево. Он не разговаривал и не видел – как и теперь. Быть может, в черепе у него была морская вода. Родился и мертвеньким, и безмозглым, или же тератома, жуткая по форме. Нет, ибо мы были подобны до последнего волоска. Я последовал за ним в мир, вот он я. Родами при тазовом предлежании. Задним концом вперед, как свойственно китам и летучим мышам, формам жизни, предназначенным для иных сред, нежели земля, к которой у них нет никакого влеченья. И молился раньше о его душе во дни минувшие. Веря, что этот отвратительный цирк вновь соберется где-то навсегда. Он в чистилище нехристей-праведников, я в земной преисподней.

Через тонкие и щепастые переборки слышно, как рыба плещет в тонущем ялике. Знак веры. Двенадцатый дом небес. Провозвещает западную церковь. Св. Петр покровитель рыботорговцев. Св. Фиакр – почечуя[2]. Саттри накрыл глаза предплечьем. Он говорил, что мог бы стать ловцом человеков в другом времени, но теперь и с этими рыбами возни хватает.

Поздний вечер настал еще до того, как он проснулся. Он не шелохнулся, лежа на грубом армейском одеяле, наблюдая, как истекают и вспыхивают по всему подволоку лизки света от лица реки. Почувствовал, как барка слегка накренилась, на мостике послышались шаги и среди бочек – тяжкий перекат. Уж это-то не тень. В щели он видел, как кто-то идет по мостику. Робкий стук, еще разок.

Заходи, сказал он.

Кореш?

Он повернул голову. В дверном проеме стоял его дядя. Он вновь перевел взгляд на подволок, сел и спустил ноги на палубу. Заходи, Джон, сказал он.

Дядя вошел, озираясь, неуверенно. Остановился посередке, замерев в четырехугольном слитке пыльного света, подвешенном, как на шлюпбалке, между окном и его скошенной копией на дальней переборке, бесплодная его физиономия жестоко осветилась – глаза водянистые и полузакрытые, с их вялыми гирьками плоти, свисающими на скулы. Вместе с той деревянной улыбкой, какая ему удалась, чуть шевельнулись у него и руки. Эгей, парнишка, сказал он.

Саттри сел, глядя на свои ботинки. Сложил руки, снова развел ими и поднял взгляд. Садись, сказал он.

Дядя огляделся, оттащил назад один стул и осторожно сел на него. Ну, сказал он. Ты как, Кореш?

Как видишь. Сам как?

Прекрасно. Прекрасно. Как оно все?

Порядок. Как ты меня нашел?

Увидел в «Орлах» Джона Клэнси, и он сказал, что ты живешь в плавучем доме или что-то вроде, вот я и поискал тут по реке и нашел тебя.

Он неуверенно улыбался. Саттри посмотрел на него. Ты им сказал, где я?

Тот перестал улыбаться. Нет-нет, ответил он. Нет. Это дело твое.

Ладно.

Ты тут сколько уже?

Саттри хладнолико пригляделся к тому терпеливому изумлению, какое дядя на себя напустил. С тех пор, как вышел, сказал он.

Ну, мы ничего не слышали. Это уже сколько?

Кто это мы?

Я не слышал. В смысле, я точно не знал даже, вышел ты или нет.

Я вышел в январе.

Здорово, здорово. И что, ты его снимаешь или как?

Я его купил.

Что ж, здорово. Он озирался. Недурно. Печка есть и прочее.

Ты сам как, Джон?

О, не жалуюсь. Ну то есть.

Саттри его рассматривал. Выглядел так, словно скроен для роли постарше, волосы исполосованы мелом, лицо – глиняная маска, треснувшая от лакейской ухмылки.

Хорошо выглядишь, сказал Саттри. Уголок его рта дергался от тика.

Ну, спасибо, спасибо. Стараюсь, знаешь, формы не терять. Старая печенка не в лучшем виде. Он приложил ладонь куда-то к животу, взглянул вверх на подволок, выглянул в окно, где к ночи уже вытянулись тени. Еще зимой операцию вот перенес. Ты, наверно, не знал.

Нет.

Сейчас, конечно, оправляюсь.

Саттри чуял его в жаре каютки, затхлый дух от одежды с толикой слабой вони виски. По кромке сладкий душок смерти. За ним на западной переборке подсвеченные свили пылали ярко-красным и светились сами собой, словно зенки бдительных извергов.

У меня нечего выпить, иначе б я тебе предложил.

Дядя поднял ладонь. Нет-нет, ответил он. Мне не надо, спасибо.

Глядя на Саттри, приспустил бровь. Видел твою мать, сказал он.

Саттри не ответил. Дядя вытаскивал сигареты. Протянул ему пачку. Сигаретку? спросил он.

Нет, спасибо.

Он тряхнул пачкой. Валяй.

Не курю. А ты раньше курил.

Бросил.

Дядя закурил и выдул к окну дым тонким голубым дыханьем гадюки. Тот свернулся кольцами и рассеялся в желтом свете. Он улыбнулся. Вот бы мне получать по доллару каждый раз, что я бросал, сказал он. Как бы то ни было, у них все прекрасно. Собирался тебе передать.

Я и не думал, что ты с ними увидишься.

Мать твою в верхнем городе встретил.

Ты говорил.

Ну вот. Часто я там не бываю, конечно. Поехал на Рождество. Сам понимаешь. Мне они словцо в «Орлах» оставили, чтоб заглядывал как-нибудь и ну не знаю. Приходи как-нибудь на ужин. Сам понимаешь. Мне туда идти совсем не хотелось.

Я тебя за это не упрекаю.

Дядя чуть поерзал на стуле. Ну, дело ж тут не в том, что я с ними как-то не лажу, на самом деле. Я просто…

Ты их просто терпеть не можешь, как и они тебя.

По дядиному лицу скользнула чудна́я улыбочка. Ну, произнес он. Вряд ли я бы стал заходить так далеко, чтоб это утверждать. Но разумеется, и мне они никаких одолжений не делали.

А то я не знаю, сухо вымолвил Саттри.

Наверное, всё так, сказал дядя, кивая. Глубоко затянулся, размышляя. Наверно, у нас с тобой тут есть кое-что общее, э, парнишка?

Он так считает.

Знал бы ты моего отца. Прекрасный был человек. Дядя неуверенно смотрел вниз на свои руки. Да, сказал он. Прекрасный человек.

Я его помню.

Он умер, когда ты еще в пеленках был.

Знаю.

Дядя сменил галс. Надо б тебе как-нибудь вечерком в «Орлов» заглянуть, сказал он. Могу тебя провести. По субботам у них вечером танцы. Туда и хорошенькие женщины ходят. Ты удивишься.

Удивлюсь, наверное.

Саттри откинулся на переборку из неструганых досок. Каютку затапливали синие сумерки. Он смотрел в окно, за которым уже вылетели козодои, а стрижи метались, чирикая над рекой.

Чудной ты парень, Кореш. Даже вообразить себе не могу никого, настолько не похожего на твоего брата.

На которого?

Что?

Я спрашиваю, на которого.

Которого кого?

Которого брата.

Дядя тягостно хмыкнул. Чего это, сказал он, у тебя только один и есть. Карл.

А другому что, имя не смогли придумать?

Какому другому? Ты это вообще, к черту, о чем?

О том, который мертвеньким родился.

Тебе это кто наболтал?

Я это помнил.

Кто тебе сказал?

Ты и говорил.

Да ни за что. Когда это?

Много лет назад. Ты пьяный был.

Никогда я такого не говорил.

Ладно. Не говорил так не говорил.

Какая вообще разница?

Не знаю. Мне просто интересно стало, чего ради это надо держать в тайне. От чего он умер?

Он родился мертвым.

Это я знаю.

Не знаю, от чего. Так вышло. Ты родился до срока. Клянешься, что это я тебе говорил?

Не важно.

Ты ж ничего не скажешь, правда?

Не скажу. Мне насчет этого было просто интересно. Что говорит врач, например. В смысле, их же обоих надо забирать домой, вот только одного берешь в сумке или коробке. Наверное, там есть такие люди, кто всем этим занимается.

Только ничего не говори.

Саттри подавался вперед, глядя на свои дешевые и гниющие башмаки вповалку на полу. Господи, Джон, не волнуйся так. Не буду.

Ладно.

Не говори им, что меня видел.

Ладно. Резонно. По рукам.

Я все равно с ними не вижусь.

Ты уже сказал.

Дядя поерзал на стуле и длинным желтым указательным пальцем оттянул себе воротник. Он мог бы мне помочь, знаешь. Я у него никогда ни о чем не просил. Ей-богу никогда. Он бы мог мне помочь.

Ну, сказал Саттри, не помог же.

Дядя кивнул, вперившись в пол. Знаешь, сказал он, у нас с тобой много общего.

Это вряд ли.

В каких-то смыслах.

Нет, ответил Саттри. Мы не похожи.

Ну, я в смысле… Дядя махнул рукой.

Это его тезис. Но я не как ты.

Ну, ты меня понял.

Я понимаю, о чем ты. Но я не как ты. Я не как он. Я не как Карл. Я как я. Не надо мне говорить, на кого я похож.

Ну послушай, Кореш, вовсе не нужно…

Думаю, нужно. И не желаю я тебя тут видеть. Я знаю, что им ты не нравишься, ему не нравишься. Ты тут ни при чем. Ты не виноват. Я ничего не могу поделать.

Дядя сощурился на Саттри. Вот только не надо тут со мной на белого коня влезать, сказал он. Я хотя бы в чертовом исправдоме не был никогда.

Саттри улыбнулся. В работном доме, Джон. Это немножко другое. Но я – то, что я. Я ж не хожу и не рассказываю всем, что был в туберкулезном санатории.

И что? Я ж не утверждаю, что я трезвенник, если ты на это намекаешь.

А ты алкоголик?

Нет. Чего улыбаешься? Никакой я не алкоголик, к черту.

Он тебя всегда пьянью называл. Наверно, это не так скверно.

Да наплевать мне, что б он там ни говорил. Пусть хоть…

Договаривай.

Дядя с опаской посмотрел на него. Крохотный окурок он щелчком отправил за дверь. Ну, сказал он. Он всего не знает.

Гляди, произнес Саттри, подаваясь вперед. Когда человек женится ниже себя, дети его – ниже его. Если он вообще так думает. Не был бы ты пьянчугой, он и на меня б, может, смотрел другими глазами. А как есть, мой случай всегда был сомнительным. Ожидалось, что от меня толку не будет. Дед мой говорил, бывало: Кровь свое покажет. Любимое присловье у него такое было. Ты куда это смотришь? На меня смотри.

Не понимаю я, о чем ты.

Да понимаешь. Я о том, что мой отец меня презирает, потому что я твоя родня. Не считаешь, что это справедливое утверждение?

Не знаю даже, почему ты пытаешься обвинить меня в своих бедах. Со своими сумасбродными теориями.

Саттри потянулся через небольшое пространство между ними и взял дядины перевитые руки в свои, успокоил их. Я тебя не виню, сказал он. Просто хочу тебе сказать, какими другие бывают.

Я знаю, какие бывают люди. Кому ж еще знать.

С чего бы? Ты считаешь, будто мой отец и такие, как он, – другая раса. Можешь смеяться над их претензиями, но ты никогда не сомневаешься в их праве на тот образ жизни, какую они ведут.

Штаны он надевает так же, как и я свои.

Чепуха, Джон. Ты и сам в это не веришь.

Я ж сам это сказал, нет?

Что, по-твоему, он думает о своей жене?

Нормально они ладят.

Нормально они ладят.

Ага.

Джон, она домработница. Он даже в ее доброту не верит по-настоящему. Неужто ты не догадываешься, что в ней он видит черты того же убожества, какие видит в тебе? Невинный жест способен напомнить о тебе.

Не зови меня убогим, сказал дядя.

Он, вероятно, верит, что лишь его благотворное руководство не дало ей попасть в бордель.

Ты это о моей сестре говоришь, мальчик.

Она моя мать, слюнявый ты дуралей.

Внезапная тишь в каютке. Дядя, трясясь, поднялся, голос его звучал тихо. Они были правы, сказал он. Что они мне говорили. Насчет тебя были правы. Злобная ты личность. Гадкая злобная личность.

Саттри сел, упершись лбом в руки. Дядя опасливо двинулся к двери. Тень его упала на Саттри, и тот поднял голову.

Может это – как цветослепота, сказал он. Женщины – лишь носители. Ты ж дальтоник, правда?

По крайней мере – не полоумный.

Нет, подтвердил Саттри. Не полоумный.

Сузившиеся дядины глаза, казалось, смягчились. Помогай тебе бог, сказал он. Повернулся и шагнул на мостик, и спустился по сходням. Саттри встал и подошел к двери. Дядя пробирался через поля в последнем свете дня, к темневшему городу.

Джон, окликнул он.

Тот оглянулся. Но старик казался будто бы за стеклом в таких мирах, какие сам себе измыслил, и Саттри лишь поднял руку. Дядя кивнул как тот, кто понимает, и двинулся дальше.

В каюте почти совсем стемнело, и Саттри походил по маленькой палубе и пинком поднял табурет, а сам сел на него, опираясь на переборку рубки и закинув ноги на леера. С реки подымался ветерок, неся с собой слабый дух нефти и рыбы. Ночные звуки и смех доносились от желтых хижин за подъездной веткой железной дороги, и река разматывалась мимо, крутоспинная и шипевшая в темноте у его ног, словно кипенье песка в стакане, ветра в пустыне, медленный голос погибели. Костяшки пальцев он вклинил себе в глазницы и уперся головой в доски обшивки. Те были еще теплы от солнца, словно слабое дыхание ему в загривок. За рекой на черной воде укороченно и расчлененно лежали огни лесозаготовительной компании, а ниже по реке от берега к берегу копией гирлянды провисали натянутые огоньки моста и мягко трепетали от слабых порывов ветра. Башенные часы на здании суда пробили полчаса. Одинокий колокол в городе. Вон светлячок. И вон. Он встал и сплюнул в реку, спустился по сходням на берег и двинул через поле к дороге.

Прошел по Передней улице, дыша вечерней прохладой, западное небо перед ним все еще глубокой циановой синевы, простроченной очерками летучих мышей, пересекающих ее вслепую и судорожно, словно споры на предметном стекле. В ночи висел прогорклый смрад вареной зелени, а от дома к дому за ним тянулась нить музыки из радиоприемников. Он шел мимо дворов и засыпанных шлаком садиков, полнившихся сурдинами домашней птицы, мостившейся на своих насестах, и мимо темных гротов средь хибар, где вспыхивала и снова умирала музыка, и мимо тусклых огоньков в окнах, где по потрескавшимся и пожелтевшим бумажным ставням скатывались тени. Сквозь вонючие садки из вагонки, где плакали детишки да тявкали и припадали к земле трусливые облезающие сторожевые собаки.

Он взобрался на горку к краю города, мимо открытой двери негритянского молитвенного дома. Мягко освещенного изнутри. Проповедник, в своем облачении и очках в оправе из золотой проволоки похожий на дрозда из сказок. Саттри, выходящий из этой жаркой и вонькой преисподней под евангельскую музыку. Сумеречные горла, преклоненные и увитые венами, словно изрубцованные конские бока. Он наблюдал за ними летними ночами, бледный язычник, усаженный на обочине снаружи. Однажды дождливым вечером поблизости уловил пломбами в зубах новости, тихую музыку. Его остановило в покое, каким опорожнило ему ум, ибо даже ложный намек на мир духа лучше, нежели никакого.

Вверх по этим дорожкам с желобками, чтоб дать ноге опору, вольно перемещаются тараканы. Стукнуть в дверь на задвижке косую. Бурые грызуньи зубы Джимми Смита сразу за сеткой. В гнилой ткани прореха, какую, быть может, за годы он продышал. По длинному коридору, освещенному единственной сернистоцветной лампочкой, свисающей с потолка на шнуре. Шаркающие шлепанцы Смита трутся о линолеум. В конце коридора он поворачивает, придерживая дверь. Обвисшая желтая кожа у него на плечах и груди так бескровна и морщиниста, что выглядит он весь залатанным случайными лоскутами и остатками плоти, приваренными нахлесточными швами и тщательно обернутыми в хлипкую и нечистую серую паутину его нательной рубахи. В кухоньке за столом сидят двое, пьют виски. Третий привалился к испятнанному холодильнику. На веранду ведет открытая дверь, там маленький покоробившийся портик из серых досок, висящий в темноте над рекой. Обитателей выдает взлет и паденье сигарет. Доносится смех, и в кухню заглядывает обрюзглая шлюха, а потом уходит опять.

Что будешь, Сат.

Пиво.

Тот, кто опирается о холодильник, слегка сдвигается вбок.

Что скажешь Кореш, говорит он.

Эгей, Меньшой.

Джимми Смит открыл банку пива и протягивает ее Саттри. Тот платит, и владелец выгребает мелочь из своих омерзительных штанов, отсчитывает сдачу в ладонь Саттри и шаркает прочь.

Кто внутри заседает?

Кодла пьянчуг. Брат там внутри.

Саттри опрокинул глоток пива так, чтоб попало на заднюю стенку горла. Холодное и хорошее. Ну, сказал он. Дай зайду повидаюсь.

Он кивнул двоим за столом и прошел мимо них и по коридору – и вступил в громадную старую гостиную с высокими раздвижными дверями, давным-давно вкрашенными намертво в полозья. За карточным столом сидело пятеро, головы никто не поднял. Остальная комната была пустой, камин из белого мрамора загорожен листом жести, старый лакированный ванчёс и высокий потолок с лепниной рококо, гипсовые завитки и капли плавки возле газового рожка, на месте которого теперь горела лампочка.

И без того окруженные в этой чокнутой нищете остатками былой роскоши, игроки в покер сами казались тенями прежних времен или же грубыми самозванцами в декорациях на сцене. Они пили, и делали ставки, и бормотали в воздухе наэлектризованной быстротечности, старики в нарукавниках, оживленных током из какой-то испачканной сепии, показывая в картах время, предвосхищавшее их смутно предвещенную погибель. Саттри прошел дальше.

В передней комнате на кирпичи опирался сломанный диван, больше ничего. Одна шаткая пружина торчала из спинки, ухватив витками своими пивную банку, и сидел, утопая в мышиного цвета обивке без начеса, рядок пьянчуг.

Эй, Саттри, окликнули они.

Черт бы драл, сказал Джейбон, вздымаясь из недр дивана. Обхватил Саттри за плечи одной рукой. Вот мой старый кореш, сказал он. Где виски? Дайте ему хлебнуть этого старого чокнутого говна.

Как поживаешь, Джим?

Поживаю со всякой, какая даст, ты где был? Где виски? Ну вот, на. Хлебни-ка, Кореш.

Что это?

«Быльё». Лучший напиточек на свете. Хлебни, Сат.

Саттри подержал бутылку против света. Веточки, мусор, что-то вихрились в маслянистой жидкости. Он потряс бутылку. С желтого донышка поднялась дымка. Срань всемогущая, сказал он.

Лучший напиточек на свете, пропел Джейбон. Хлебни-ка, Сат.

Он открутил колпачок, нюхнул, содрогнулся, отпил.

Джейбон обнял пьющую фигуру. Глядите, старина Саттри хлебает, выкрикнул он.

Глаза у Саттри зажмурились, а бутылку он протягивал тому, кто ее у него примет. Черт бы драл. Что это за срань?

«Быльё», выкрикнул Джейбон. Лучший напиточек, какой только есть. Хлебни и наутро ничего не почувствуешь.

Или же ни в какое больше утро.

У-у-у господи, давай-ка сюда. Привет, Былька, подваливай к папке.

На вот, плесни в чашку, дай «Кока-Колой» разбавлю.

Не выйдет, Кореш.

Это почему?

Уже пробовали. Дно проедает.

Смотри, Саттри. На башмаки себе не капни.

Эгей, Боббиджон.

Когда старый Кэллахэн откидывается? спросил Боббиджон.

Поди знай. Когда-то в этом месяце. Ты Черпака когда видал?

Он в Бёрлингтон переехал, Черпак-то. Сюда больше не ходит.

Иди посиди с нами, Сат.

Джейбон направил его за руку. Усаживайся, Кореш. Усаживайся.

Саттри опустился на подлокотник дивана и отхлебнул пива. Джейбона он потрепал по спине. Казалось, голоса поблекли. От бутылки виски он отмахнулся с улыбкой. В этой высокой комнате треснувшая штукатурка с полосами копоти там, где под ней были рейки, это убожество, это братство обреченных. Где жизнь билась непристойно плодородно. В наплыве голосов и смеха, в вони выдохшегося пива воскресное одиночество ссачивалось прочь.

Разве нет, Саттри?

Что такое?

Насчет того, что под всем городом пещеры.

Так и есть.

А в них там везде что?

Сплошь шлам. Что вверху, то и внизу. Саттри пожал плечами. Ничего про это не знаю, сказал он. Просто какие-то пещеры.

Люди бают, одна там прям под рекой идет.

Это та, что выходит наружу в парке Чилоуи. Видать, в Гражданскую в них там всякое прятали.

А теперь-то в них там что.

Хрен знает. Спырси Саттри.

Как по-твоему, туда спуститься еще сможешь, Сат? В пещеры Гражданской эти?

Не знаю. Всегда болтали только, одна там под рекой идет, но я никогда не слыхал, чтобы в ней кто-то бывал.

Там еще реликвии с Гражданской могут быть.

А вот и одна из них, сказал Джейбон. Что скажешь, Негра?

Саттри глянул на дверь. За ними наблюдал серого вида человек в очках. Ничего не могу, произнес он. Как вы тут, мальчики? Чего попиваете?

«Быльё», Джим вот говорит.

Хлебни-ка, Нег.

Тот дошаркал до бутылки, кивая всем, глазки за очками метались туда-сюда. Схватил виски и хлебнул, вялое горло его задергалось. Когда опустил бутылку, глаза у него были закрыты, а лицо – перекрученная маска. Фух! Он дунул летучей дымкой на улыбавшихся наблюдателей. Боже правый, что это?

«Быльё», Нег, крикнул Джейбон.

Больше похоже на блевьё.

Царю небесный, голуба, я знаю, пойло это месят в ванне, но вот это точно варили в хезнике. Он смотрел на бутылку, потряхивая ее. Сквозь дымную горючку, что в ней содержалась, жирно вихрились кверху пузыри размером с дробь на гуся.

От нее напьешься, сказал Джейбон.

Нег потряс головой и выдохнул, сделал еще глоток и передал бутылку, страдальчески отвернув лицо. Когда снова смог говорить, сказал: Парни, надирался я паршивым виски, но быть мне грязным черномазым, ежли чуть было не жалею, что вот этого хлебнул.

Джейбон махнул бутылкой к двери, где, ухмыляясь, стоял Меньшой. Братишка, а ты выпить не хочешь?

Меньшой покачал головой.

Ребятки, сдвиньтесь-ка, пускай старый Негра усядется.

Вот, Нег, садись сюда. Еще сдвинься чуток, Медвежатник.

Царю небесный, парни, если я совсем копыта не откинул. Он снял очки и вытер слезящиеся глаза.

Что поделывал, Нег?

Да денег пытался собрать на Бобби. Он повернулся и взглянул снизу вверх на Саттри. Я ж тебя знаю вроде? произнес он.

Выпивали пива вместе.

Так и думал, что тебя помню. Ты Бобби не знал?

Разок-другой видал.

Негра задумчиво покачал головой. Я четверых мальчонок вырастил, и будь я проклят, если все они не в исправиловке, окромя Ралфа. Мы все в Джордонию, конечно, ходили. А меня тут как-то раз в работный дом загребли, да только я выскользнул. Там вертухаем старый Блэкбёрн был, он меня знал, но так ничего и не сказал. Ты в Джордонии бывал? Клэренс говорит, сейчас-то там ничего особого. Парни, а вот когда я там сидел, оно было круче черствого початка. Конечно, не за пение в хоре туда слали. Я три года отбарабанил за кражу. Пытался в шмоньку попасть, где хоть профессии научат, но туда только тупых брали, а я, сказали, не тупой. Когда из Джордонии вышел, мне стукнуло восемнадцать, а было это в девятьсот шестнадцатом. Вот бы мне мальчонок этих своих понимать. По карману они мне вдарили будь здоров. Чтоб их оттуда вынуть, я восемнадцать штук долларов потратил. Дедуля их никогда ни в малейшие заварухи не впутывался, какие только и можно придумать, а дожил до восьмидесяти семи. Вот он хлебать умел. Да и я не прочь. Но ни в какие хлопоты с законом не ввязывался.

Хлебни-ка, Сат.

Негра перехватил бутылку. Джима знаешь? Славный парнишка. И думать брось, что не славный. Вот бы в Квартирах Маканалли только такие и жили. Я его батяню знавал. Помельче был, чем вон там Меньшой. Минуточку. Фух. Черт знает что это за виски. Ничего никому не спускал, нипочем Ирландец Лонг спускать не стал бы. Помню, подходит он как-то раз туда, что раньше звали Валяльными Углами. Ты знаешь, где это, Джим. Где «Кафе рабочих» как раз. И вот однажды утром в воскресенье ищет он одного там хмыря, а там компашка фраеров как раз прохлаждается под сараем, что раньше в том месте стоял, вы, парни, этого и не помните уже, виски пьют – и того хмыря они друзья, а Ирландец Лонг подходит к ним и спрашивает, где, мол он. Ну а те говорить ему не хотели, но ни одного среди фраеров этих не нашлось, кто б спросил у него, зачем это хмырь тот ему занадобился. Он бы тебе задницу до смерти надрал, только слово ему поперек скажи, Ирландец Лонг уж точно б. И никого во всех Квартирах Маканалли добросердее не было. Все раздал, что у него было. Захоти он, богатеем бы стал. Он же лавки держал. Денег ни у кого нет, продуктов люди себе купить не могли. Вы, парни, депрессию-то не помните. А он им говорил, чтоб шли и брали все, чего нужно. Муку с картошкой. Молока для деток. Никогда никому не отказывал, Ирландец Лонг нипочем не стал бы. И сегодня в городе живут в больших домах люди, кто б точно с голодухи помер, если б не он, да только широты им не хватит это признать.

Ты лучше еще вон хлебни-ка, Сат, пока Негра все не выпил.

Дайте выпить Медвежатнику, сказал Саттри.

А как насчет Боббиджону дать выпить, сказал Боббиджон.

Вот кто пить-то умеет, сказал Негра. И думать бросьте, что не может.

Что я и сам готов, сказал Джейбон.

Что я и сам-черт готов, сказал Негра.

Джимми Смит перемещался по комнате, словно громадный дрессированный крот, собирал пустые банки. Шаркая, вышел, глазки его моргали. В дверном проеме стоял Кеннет Хейзелвуд, наблюдая за ними всеми с сардонической улыбкой.

Заходи, Червяк, позвал Джейбон, возьми-ка себе хлебнуть этого доброго виски.

Хейзелвуд с улыбочкой вошел и принял бутылку. Наклонил, понюхал и вернул.

Последний раз, когда я дрянь эту пил, подохнуть хотел. Вонял ажно изнутри. Весь день пролежал в ванне горячей воды, а когда вылез и обсох, все равно еще воняло так, что всю одежду пришлось сжечь. Блевать тянуло, на дрищ пробило, трясло всего от холода, и ноги не держали. Посейчас как вспомню, так дурно становится.

Черти, Червяк, да хороший это вискач.

Я пас.

Червяк мое виски козлит, Кореш.

Ты б сам его в отказ отправил, пока оно тебя самого не закозлило. А то проснешься как-нибудь утром, а печенка у тебя в носок сползла.

Но Джейбон уже отвернулся с воплем. «Быльё», крикнул он. Печени крыть нечем.

Хейзелвуд ухмыльнулся и повернулся к Саттри. Ты что, получше не можешь за ним приглядывать? спросил он.

Саттри покачал головой.

Мы с Кэтрин идем в «Трокадеро». Пошли с нами.

Я б лучше домой, Кеннет.

Давай ты с нами туда съездишь. А обратно мы тебя отвезем.

Помню последний раз, как я с вами кататься ездил. Ты нас втравил в три драки, ногой вышиб дверь какой-то тетке и загремел в тюрьму. Я удирал через какие-то дворы, чуть на бельевой веревке не повесился, за мной свора собак гналась, везде прожекторами светили, легавые повсюду, а ночь я в итоге провел в какой-то гофрированной трубе вместе с кошкой.

Червяк ухмыльнулся. Ладно тебе, сказал он. Просто выпьем да поглядим, что там к чему.

Не могу, Кеннет. Я все равно банкрот.

Я ж не спаршивал, есть ли у тебя деньги.

Эгей, Червяк, те сегодня утром про старину Крамблисса в газете видал?

Что он теперь натворил?

Его обнаружили около шести утра сегодня под деревом на большом поле люцерны. Он нашел единственное дерево на всем поле и в него врезался. Говорят, когда прибыли легавые и открыли дверцу, старина Крамблисс выпал наружу и валяется. Посмотрел прямо наверх, увидел эти синие мундиры, подскочил и заверещал: Где тот мужик, кого я нанял отвезти меня домой?

Ухмыльнувшись, Саттри встал.

Не убегай, Сат.

Пора идти.

Куда идешь-то?

Мне нужно где-то поесть. До скорого вам всем.

Проводить до двери по длинному коридору к нему пристроился Джимми Смит, крот и гость, отщелкнуть задвижку на сетчатой двери, и так в ночь.

Там пасмурно, грядет дождь, а огни города омывают свернувшиеся небеса, лежат лужицами на мокрых черных улочках. По Саранчовой уезжает поливальная машина со своими ливрейными лакеями в драных штормовках, они тянут метлы по залитым водой канавам, и воздух густо пахнет влажной мостовой. Мало какие звуки разносятся с амфорной гулкостью по этой полуночной тиши, и город в спокойствии своем, кажется, покоряется запрету. Здания наваливаются на тусклые и приглушенные коридоры, где каблуки ночного сторожа отщелкивают минуты. Мимо черных и запертых на висячие замки витрин. В окне ощипывателя птицы в вечной синей заре клюют носом полуголые петушки. Часовой перезвон и гул курантов одиноки в задумчивом крепкоспящем городке. Выпотрошенные ржавеющие грузовики на Рыночной улице с их шинами врастопырку, расплывающимися по гудрону. Цветов и фруктов уже нет, а сточные решетки обмотаны гирляндами увядшей зелени. Под веером света от уличного фонаря спящим слизнем свернулась ручка фарфоровой чашки.

В вестибюлях неряшливых гостиничек на креслах и лежаках дремлют носильщики и коридорные, темные лица подергиваются во сне по всему истертому виноцветному плюшу. В номерах лежат пьяные солдаты, вернувшиеся домой, распростершись безболезненным распятием по смятым стеганым покрывалам, и шлюхи сейчас спят. Во мшисто-зеленых глубинах витрины глазного доктора то дернется, то замрет мелкая тропическая рыбешка. Восково оскалилась рысь на задних лапах. Из швов на ее кожаном животе выпирают комки древесной стружки, а стеклянные глаза таращатся в смертной муке. Тусклые таверны, устье переулка, где раззявили пасти мусорные баки, и там во сне меня остановил мужчина, которого я принял за своего отца, темная фигура против кирпича в тени. Я бы прошел мимо, но рукой он остановил меня. Я тебя ищу, произнес он. Ветер был холодным, во сне все ветра такие, я спешил. Я б отпрянул от него и его костяной хватки. Нож, что держал он, отсекал мертвенный свет фонаря, словно тонкая голубая рыбка, и шаги наши усиливались в пустоте улиц до отзвуков разбегавшихся сонмов. Однако был то не мой отец, а мой сын – это он остановил меня с таким беззлобным намерением.

На Веселой улице пригасили светофоры. Трамвайные рельсы поблескивают в своих ложах, а поздняя машина проезжает с долгим шелестом шин. В длинной галерее автобусной станции стук шагов прилетает обратно хохотом. Он мрачно шагает к своему мрачно шагающему очерку в дверном стекле вокзала. Его призрак возникает с другой стороны жизни, словно автоскопическая галлюцинация, Саттри и Антисаттри, рука тянется к руке. Дверь отшатнулась назад, и он вошел в зал ожидания. Очерки фигур, спавших на деревянных скамьях, лежали, как груды стирки. В мужской уборной о стену опирался пожилой педераст.

Саттри вымыл руки и вышел мимо автоматов китайского бильярда в рашперную. Занял табурет и рассмотрел меню. Официантка стояла, пристукивая карандашиком по блокнотику талонов в руке.

Саттри поднял голову. Жареный сыр и кофе.

Она записывала. Он смотрел.

Она оторвала талон, положила его лицом вниз на мраморную стойку и отошла. Он смотрел на очертания ее нижнего белья под тонкой белой формой. В глубине кафе средь лязга исходившей паром кухонной утвари трудился молодой черный. Саттри потер глаза.

Она пришла с кофе, стукнув, поставила его, и кофе выплеснулся через край розовой пластмассовой чашки, затопив блюдце. Он вылил обратно и отхлебнул. Едкость горелых носков. Она вернулась с салфеткой, ложечкой. Ее пухлый палец сдавливало кольцо золотых флердоранжей. Он еще разок отхлебнул кофе. Через несколько минут она пришла с сэндвичем. Первый клин его он с минуту подержал у носа, густой аромат тоста, масла и тающего сыра. Откусил полный рот, втянул пикуль с зубочистки и прикрыл глаза, жуя.

Доев, вытащил из кармана квортер, положил его на стойку и встал. Она за ним наблюдала из-за кофейного титана.

Еще кофе хотите? спросила она.

Нет, спасибо.

Приходите еще, сказал она.

Саттри толкнул дверь плечом, не вынимая одну руку из кармана, а другой работая зубочисткой. С ближайшей скамьи поднялось лицо, глянуло на него сонно и опустилось вновь.

Он прошел по Веселой улице, замедляя шаг у витрин, у изысканных товаров, хранимых в стекле. Медленно проехала полицейская синеглазка. Он двинулся дальше, краем глаза следя за тем, как они следят. Мимо «Вудраффа», «Кларка-и-Джоунза», театров. Перекрестки опустели от своих торговцев новостями, и на ветру мотался мусор. Он дошел до конца городка и вышел на мост, руки положил на прохладный железный поручень и посмотрел на реку внизу. В черной вихрящейся воде, как горящие молебщики на цепи, подрагивали мостовые огни, а вдоль речного фасада через пепельные поля осоки надвигался серый туман и зарывался дальше среди жилищ. Он сложил руки на перилах. Подале смутно высвечивалась усыпанная хижинами пустошь. Домишки из дров, огороды руты. Лоскуты крыш, скошенных под бледно-голубыми конусами фонарного света, где ошалевшими петлями взмывают мотыльки. Грядки кукурузы, кривые распаханные угодья в мертвых пространствах, выкроенных стройкой и нуждой, как жизни темных и озлобленных землепашцев, кому этот скудный урожай достается в долю от всех владений широкой земли.

Мелко заплескал дождик, холодом по руке ему. Ниже по реке обратные прибрежные течения, гонимые в урезанном свете волна за волной, словно серебристые мальки. Упасть сквозь тьму в темноту. Побарахтаться в этих мутных и фекальных глубинах, где тут верх. Пока легкие не всосут бурые стоки и чудны́е огоньки не спустятся вдоль последних коридоров мозга, маленькие сторожа, кому узреть, что все спокойно пред наступленьем вечной ночи.

Часы на здании суда пробили два. Он запрокинул лицо. Там виден освещенный циферблат, подвешенный над городком, и ни единой тени не отмечает башню. Чеширские часы, зависшие в пустоте, будто странный иероглиф луны. Ладонью Саттри стер с лица воду. Дымный желтый свет в окне плавучего дома Авденаго Джоунза погас. Ниже он мог различить очертания своего собственного жилья, куда должен идти. Высоко над землями ниже по реке беззвучно содрогнулась и прекратилась зарница. Осветились края у дальних туч. Серным пламенем. Водятся ли драконы за кулисами мира? Дождь припустил сильней, падая мимо него к реке. Отвесный дождь напирал под светом фонаря, поперек циферблата. Дрянь погода, говорит старик. Что ж, пусть. Оберни меня в погоды земные, я тверд буду и жёсток. Лицо мое, как камень, отвратит дождь.

* * *

Он вернулся с пустыря за домом, пробираясь меж очерками ненужного, сломанного и бесполезного мусора, гниющего под солнцем позднего лета. Старые покрышки, кирпичи и битые банки. Ржавая кормушка для кур. Он наморщил нос от тухлой вони моечной воды в воздухе и кинул камнем, который нес с собой, в привязанную козу. Коза подняла бороду от травы и посмотрела на него странными козьими глазами, после чего вновь опустила голову пастись дальше. Он зашел за угол дома к передней веранде, где содрогалась и взбивала воду бело-зеленая стиральная машинка, а над нею стояла молодая женщина с мыльным вальком, зажатым в кулаке, как дубинка, словно бросая вызов первой же восставшей тряпице, что подымет голову из аспидно-синей и беспенной воды, в которой маялась недельная стирка.

Здаров, сказал он.

Она шевельнулась, от ее тяжести губчатые доски у нее под подошвами чвакнули черным сливом. Она не взглянула и не ответила.

Старый Орвилл мимо не проходил, нет?

Она положила валек поперек стиралки, где от движения машинки тот сразу же размазался до цепочки изображений и принялся медленно сползать. Вытерла лоб подолом фартука. Нет, ответила она. Его тут не было.

Он взглянул на открытую дверь в дом. Чего ей теперь надо? спросил он.

Тебе-то какое-то дело?

Просто спырсил.

Она не ответила. Он опер ногу о крыльцо и сплюнул, глядя поперек двора из мертвой глины ни на что вообще.

Валек упал на пол, она нагнулась и подняла его, принялась вкапывать его в одежду, груди болтались и подскакивали от движения ее плеч. С края веранды в лужицу серой пены капала синяя створоженная моечная вода. Когда взглянула на него, он так и не шевельнулся. Она откинула волосы и выдвинула вперед одно плечо, промокая им пот на верхней губе. Сложила губы в трубочку и сдула с глаз волосы. Взял бы да прополол мне помидоры, если заняться больше нечем, сказала она.

Он сел лицом ко всему двору. Палец вставил в ухо и поелозил им там, а она вновь склонилась к стиральной машине.

Немного погодя с задов дома донесся тоненький голос. Она остановилась и взглянула на него. Посмотри, чего ей надо, а?

Он сплюнул. Я не брался ее растить, сказал он.

Он вынула побелевшие и сморщившиеся руки из воды и вытерла их о перед платья. Ладно, мама, крикнула она. Минуточку.

Когда она вернулась, он висел локтями на сетчатой ограде, бежавшей вдоль небольшого проулка, на который выходил дом, и болтал с другим мальчишкой. Ушли они вместе. Вернулся поужинать и снова ушел, и не возвращался до после темна. Перед самой полночью она услышала, как он опять вышел из дому.

Он прислушался у ее двери, а потом перешел в переднюю комнату, где сел на кушетку и натянул ботинки. После чего выскользнул в теплую августовскую ночь, сочную и осязаемую, дверь тяжко закрылась со слабым вскриком прижимной пружины, по дорожке за калитку и в проулок. Выйдя на большак, сквозь тонкие подошвы он ощутил дневное тепло от макадама – им пахло мускусно и слабо дезинфицирующе. По большаку он припустил трусцой.

Один под звездным светом отправился он через крепко спящие окрестности, беззвучно рыся в своих разношенных до мягкости башмаках, мимо мертвых домов и темной земли с духом спелых и волглых плодов, каким несло с полей, и ночных птиц, кричавших в цитадели громадных деревьев. Дорога взбиралась из лесов и тянулась дальше через фермерские угодья, и он перешел на шаг, руки засунуты в карманы на бедрах, а локти болтаются, свернул на грунтовку вправо, побрел по ней мягко, как собака, принюхиваясь к пышной траве и запаху пыли, прибитой росой.

Перешел пути и прогарцевал в поросль на дальней стороне, на ходу вытирая нос рукавом и поглядывая туда и сюда, проходя вдоль высокого больверка с жимолостью, а затем – через лоскут тростника, и наконец вышел вдоль края поля, где его собственные старые следы утоптали глину такой колеей, какой можно было идти и в темноте, и силуэт его плескался без тени поперек фона из сумаха и сассафраса. Дальше в темноте он различал дом против вздутого звездами неба, и амбар за ним высился чрезмерный и строгий. Он шел вдоль борозд сильно перепаханной земли, мимо кукурузных рядов, копья в бурой обвертке кололи ему руки меленькими зубами, – на открытое поле, где лежали арбузы.

Их было не больше четверти акра, длинный черный прямоугольник, расположенный вдоль края кукурузы, на котором при скудном свете звезд позднего лета он разбирал пухлые очерки, лежавшие навзничь и дремавшие размеренными рядами. Он прислушался. Вдали тявкала собака, и в чутких ушах его неумолчно зудел слепой пролет гнуса. Он опустился на колени в густую и парящую землю, ноздри его наполнились забродившим запахом лопнувших арбузов. Подкрасться к ним, лежащим, рукой ощупывая их теплые спелые очертания, карманный нож раскрыт. Один он поднял, бледно-яшмовое пузико повернулось кверху. Он подтянул его себе между колен и вонзил лезвие ножа в его нижний конец. Затем скинул лямки комбеза. Склонил колени, бледные ляжки его в лужице денима.

Раскричался козодой, и он, прижав ухо к земле, вот так начал слышать еще и поезд. По всему небу описала долгую дугу звезда и потухла. Он поднял голову и посмотрел на дом. Ничто не двигалось. Поезд налетел, и его гарпиегорлый полный ход взвыл в одинокой летней ночи. Он слышал, как по рельсам лущатся колеса, и чувствовал, как содрогается земля, а еще слышал, как сдвигается тональность товарных вагонов на переезде, и пыхтенье котла, и лязг, грохот, колесный пощелк, дребезг сцеплений – а затем последний долгий маневр на уклоне, подтягиваясь к дистанции, и низкий стон, прорыдавший через всю спящую землю и стихший, только последняя теплушка, щелкая, уносится к последней немоте. Он встал и оправил на себе одежду, и пошел назад вдоль рядов кукурузы к леску и к дороге, а по ней уже снова пустился домой.

Башмаки стояли в тех следах, что он оставил. Подошли, затем обратно, повернулись. Пошевелили носком вскрытые арбузы, лежавшие на солнце. Султаном медленно хлынула струйка черных муравьев. Желтокорый.

Ночью опять приходил. В хурме на краю поля пересмешник посвистал ему в ответ, но он не желал слушать. Мимо кукурузы прошел он и выбрался в темь арбузной грядки с голой деревянной маслянистостью, один раз взглянул на бессветный дом, а потом опустился на колени в густой и напоенный вином суглинок.

Когда свет фары вспорол ночь над полем, он лежал ничком на арбузе, комбинезон спущен до колен. Луч промахнул мимо него, остановился, вернулся сосредоточиться на его алебастровых ягодицах, что, как луна, виднелись из темноты. Он поднялся вертикально, бледный, невесомый, словно некий мрачный призрак землянина, над оскверненным плодом с ужасными руками и ускакал прочь по полям, неистово дергая за складки старого затхлого денима, что его стреножил.

Стоять, окликнул голос.

К таким вестям он не желал прислушиваться. Вокруг него с треском ломался сухой орляк, окаймлявший поле. Травостой тростника он пересек чередой сокращавшихся рикошетов, перемахнул через верхушки жимолости изящной левитацией и приземлился на дорогу в лучах машины, выезжавшей из-за поворота. Машина дала по тормозам и рыскнула на гравии. Из темной стены летней зелени на дорогу выдуло обезумевшую фигуру, одевавшуюся на бегу. Вдали поезд запрашивал переезд.

Две пары башмаков шли по рядам.

Ты не поверишь.

Зная в тебе прирожденного вруна, скорее всего, не поверю.

Кто-то ебет мои арбузы.

Что?

Я сказал, кто-то…

Нет. Нет. К черту. Будь ты проклят, у тебя мозги совсем уже набекрень.

Говорю тебе…

Я не желаю это слушать.

Глянь-ка сюда.

И сюда.

Они прошли по внешнему ряду бахчи. Он остановился потыкать в арбуз носком башмака. Желтокорые заворчали в протечках. Некоторые испортили давненько, и они лежали мягкие от гнили, сморщенные от неотвратимого смятия.

Похоже на то, нет?

Говорю тебе, я его видел. Не понимал, что за чертовня творится, когда он штаники свои спустил. А потом, когда увидел, что́ он задумал, все равно не поверил. Но лежали они вон там.

И что ты метишь делать?

Черт, даже не знаю. Поздновато как-то что-то делать. Он, к черту, ввинтил тут почти всей бахче. Не понимаю я, почему за какой-то один не зацепился. Или за несколько.

Ну, он, наверное, себя знатным хахалем считает. Вроде как моряк в борделе.

Кажись, дело тут скорее в том, что ему не нравилась мысль, если его за головку краника там какая-нибудь оса цапнет. Знамо дело, он тут выказал трезвое суждение.

А что он такое – просто юнец какой-то?

Не знаю, насколько юный, но парнишка он активный, я давно таких не видал.

Ну. Кажись, не вернется он.

Хрен знает. С такого шустрого станется залезть, куда только ему на ум взбредет. Красть или что-нибудь.

А если вернется?

Вернется, так поймаю.

И что потом?

Ну. Не знаю. Любезно засмущаю, раз уж речь об том зашла.

Я б его к работе приставил, вот что б я сделал.

Да надо бы, кажись. Не знаю даже.

А шерифа метишь звать?

И скажу я ему что?

Они медленно шли вдоль рядов.

Ничего окаяннее в жизни не слыхал. А ты? Чего лыбишься-то? Не смешно нисколько. Такое вот. Мне вот совсем не смешно.

Едва заходила она за тень коптильни, как он ее больше и не видел. Слыхать было тупое тюканье тяпки среди поникших дворовых цветочков, пока она с кротким терпением продвигалась по огородику, который там разбила, она и тяпка ее в тени косой и тонкой. И тюк да звяк теневого лезвия по каменистой почве. Или выходила из кладовки над родником, волоча ссохшуюся кадушку, брызгавшую тонкими веерами воды из щелей между клепками и оставлявшую влажный и утоптанный прокос к цветочным клумбам и обратно. Он сидел на веранде, скрестив ноги, и вязал узлы на стеблях бурьяна.

Наконец полил дождь. Шел он весь день после обеда, и в сумерках сгоревшая трава стояла в воде, а лило до глубокой ночи. Когда же он уходил из дому, прекратилось, и небо расчищалось, но поворачивать назад он не стал.

Он все ждал и ждал на краю поля, наблюдая за домом и прислушиваясь. Из тьмы кукурузы они видели, как он прошел, жилистый и угловатый, угодливый паслен среди расцветших лунами плетей, по затененной синей и бороздчатой летней земле. Они схватили друг друга за руки.

Это он.

Надеюсь. Очень бы не хотел думать, что их двое.

Перед ними в поле возник внезапный и призрачный, яро бледный комплект ног, оживленный током из ночи, – словно пара белых фланелевых подштанников.

Кинь-ка свету на него.

Он же не оседлал.

Свети.

Он стоял посреди бахчи лицом к ним, моргая, комбинезон спущен на лодыжки.

Стой на месте, дружочек. Не двигайся.

Но он двинулся. Подхватил слюнявчик комбеза обеими руками и повернулся бежать. Голос окликнул его снова. Лямки зажаты в кулаке, двигал он к кромке поля. Там в темноте дважды взрыдал поезд. Ну проси милости у Бога, похабник. Противоестественно. Палец крючком, метим вслепую, тень. Гладкая забитая смазанная труба целит осужденьем и виной. Готово во вспышке пламени. Мог бы я отозвать этот свинец-торопыгу.

Он лежал на земле, ноги запутались в комбинезоне, и орал: О господи, О господи. Мужчина, все еще держа дымившееся ружье, стоял над ним, будто встопорщенная птица. Кровь, сочившаяся из той нежной напученной кожи в сером лунном свете, его доконала. Жопа, сказал он. Ой жопа. Он встал на колени, откинув ружье прочь. Второй подобрал его и остался стоять рядом. Тише ты, сказал он. Черт бы драл. Тише.

Свет из дома раскрасил их и всю их жалкую живую картину. Мальчишка катается по густой мокрой земле, оря, а мужчина твердит ему: Тише, – стоя на коленях, не касаясь его.

* * *

Выбираясь, помощник придержал дверцу машины, и они вошли в здание из сплошного бетона. Первый помощник вручил бумаги Хэррогейта человеку в окошечке. Тот проглядел их и подписал. Хэррогейт стоял в коридоре.

Хэррогейт, произнес человек.

Так точно, сэр.

Он его оглядел. Черт бы драл тебя, ну ты и недотыка, сказал он. Иди вон к той двери.

Хэррогейт прошел по коридору к двери из железных прутьев. Из боковой дверцы возник другой помощник с чашкой кофе. Большой палец у него был заткнут за ремень, он дул на кофе и сербал его. На Хэррогейта не взглянул.

Немного погодя по коридору прошел дядька с большим латунным кольцом ключей. Открыл калитку и показал Хэррогейту, чтобы входил. Калитку за ними он закрыл и запер, повернулся и прошел вверх по маршу бетонной лестницы. Там сидели двое в полосатых штанах и фуфайках, курили. Скакнули к стенам, чтоб дядька прошел. Хэррогейт двинулся было по лестнице, но тут один заговорил:

Ты б лучше не ходил туда, если он тебе не велел.

Он спустился обратно.

Когда дядька возник опять, с ним был молодой черный. На черном тоже было полосатое. Дядька открыл дверь в большую камеру, и они вошли. Черный посмотрел на Хэррогейта и покачал головой, а сам двинулся дальше за дверь в глубине. В стене было маленькое окошко, и Хэррогейт видел, как он там копается в стопках одежды на полках.

Скидавай эту одежку и влазь вон там под душ, сказал дядька.

Хэррогейт огляделся. Посередке камеры располагалось фаянсовое корыто, все в пятнах, а с трубы свисали в ряд каплющие краны. В каждом углу в передней части камеры было по бетонной стенке высотой с самого Хэррогейта. За одной стенкой было три параши, а за другой – два душа. Пока он смотрел на души, в затылок ему ударило сухое полотенце и упало на пол.

Шевелился бы хоть как-то, промолвил дядька. Хэррогейт подобрал полотенце и повесил себе на шею, расстегнул рубашку и стащил ее, положил на лавку у стены. Потом расстегнул штаны и переступил через них, положил поперек рубашки. Походил он на ощипанного цыпленка, кожа пучилась от попаданий дроби, еще красных и на вид свежих. По очереди он поднял ноги и стащил ботинки, не развязывая шнурки. Бетонный пол был холоден. Он перешел к душам и осмотрел их – и краны, и лейки.

Больше повторять тебе не буду, сказал дядька.

Я не умею, сказал Хэррогейт.

Черный парнишка в окне отвернулся.

Дядька взглянул на это известие, похоже, с подлинным интересом. Чего не умеешь? спросил он.

Душ включать.

Остряк, блядь, выискался?

Никак нет, сэр.

Хочешь мне сказать, что никогда душ не принимал?

Никогда такой не видел.

Дядька повернулся и глянул вдоль коридора. Эй, Джордж?

Ну.

Подойди-ка сюда на минутку.

Заглянул второй. Че такое? спросил он.

Скажи ему то, что мне только что сказал.

Я никогда такой не видел? проговорил Хэррогейт.

Чего не видел?

Душ. Он не знает, как душ принимать.

Второй оглядел его. А он знает, где срал в последний раз? спросил он.

Сомневаюсь.

В окружной тюрьме, ответил Хэррогейт.

По-моему, тебе остряк достался.

По-моему, мне достался тупняк, вот что. Видишь вон те рукоятки?

Вот эти вот?

Вон те там. Поворачиваешь их, и из вон той трубы течет вода.

Хэррогейт шагнул в душ и повернул краны. Из ниши в стене взял обмылок, и намылился, и подкрутил краны, и встал под душ осторожно, чтобы не намочить волосы. Домывшись, выключил душ и снял полотенце оттуда, куда повесил его на перегородку, и вытерся, и дошел до того места, где оставил одежду. Одну ногу уже засунул в штанину, когда с ним заговорил черный.

Не спеши, дружочек.

Он замер на одной ноге.

Тащи-ка их сюда.

Хэррогейт собрал одежду в охапку и поднес к окошку. Черный взял ее и двумя пальцами брезгливо развесил на плечики. У него за спиной возился дядька.

Вон там на гвоздике висит, сказал черный.

Хэррогейт сидел голый на лавке. Дядька вышел с распылителем на длинной ручке. Он встал.

Руки подыми.

Поднял. Дядька покачал распылитель и опрыскал ему подмышку.

Фу, сказал Хэррогейт. Это зачем?

От букашек, ответил охранник. Повернись.

Нету у меня никаких букашек.

Это сейчас нету, сказал дядька. Побрызгал в другую подмышку, а потом хорошенько оросил редкие лобковые волосы Хэррогейта. Мурашам в мотне тоже достанется, сказал он. Закончив, отступил назад. Хэррогейт стоял, не опуская рук, как жертва гоп-стопа.

Перышек на тебе, к черту, совсем чуть, сказал дядька. Лет тебе сколько?

Восемнадцать, ответил Хэррогейт.

Восемнадцать.

Так точно, сэр.

И за проволоку ты только что, верно?

Кажись, да.

А это у тебя что?

Сюда меня подстрелили.

Дядька снова перевел взгляд с его щуплого тела на лицо. Подстрелили, э? уточнил он. Распылитель он передал в окно черному, и тот повесил его на стену за собой, а в окно толкнул Хэррогейту комплект полосок.

Хэррогейт развернул наряд и посмотрел на него. Рубашку придерживал зубами, пока встряхивал штаны и засовывал в них ноги.

А исподнего у тебя что, нету? спросил дядька.

Нету.

Дядька покачал головой. Хэррогейт стоял на одной ноге. Чуть попрыгал, чтоб не потерять равновесия.

Давай-давай, сказал дядька. Нет так нет.

Он оделся и теперь стоял босиком. Штаны спускались ему на стопы и на пол, а из рукавов фуфайки торчали только пальцы. Он взглянул на черного в окне.

Чего уставился, сказал черный. Их меньше не бывает.

Подверни рукава и штанины. Сойдет.

Хэррогейт закатал рукава на два оборота. Одежда была чистая и грубо шершавая на коже. А башмаки свои носить? спросил он.

Башмаки свои.

Мелкий заключенный протопал по полу и встал в свои башмаки, а потом протопал в них обратно к окну. Дядька печально взглянул на него и вручил одеяло. Пошли, сказал он.

Хэррогейт последовал за ним и поднялся по лестнице, шаркая ногами, прихрамывая. На верхней площадке они свернули в коридор мимо громадных зарешеченных клеток вроде той, из которой только что вышли. В конце коридора за столом сидел человек, читал журнал. Улыбнувшись, он встал и положил журнал на стол обложкой вниз.

Дядька перебирал ключи. Думаю, им бы надо было этого обратно кинуть, Эд, что скажешь?

Эд глянул на Хэррогейта и улыбнулся.

Дядька открыл железную дверь, и Хэррогейт вошел один. Бетонная комната, выкрашенная в горохово-зеленый. Он миновал умывальники, у каждого крана носик подвязан табачным кисетиком. Бледный зимний свет падал в окна из сварочного железа. Лязгнув, дверь за ним закрылась, и шаги охранника удалились по коридору.

Со своим одеялом он прошел по комнате мимо ряда железных коек блоками по четыре, все выкрашены зеленым, на некоторых мешки матрасов, на некоторых ничего, кроме переплетенных голых железных полос, служивших пружинами. Он двигался по проходу, поглядывая налево и направо. На шконках, мимо которых шел, без движения лежало несколько фигур. Он добрел до конца комнаты, встал на цыпочки и выглянул в окно. Пологие холмы. Голые зимние деревья. Он вернулся по проходу и подергал спящего за ногу. Эгей, сказал он.

Человек на нарах открыл один глаз и глянул на Хэррогейта. Тебе какого хуя надо? спросил он.

Где мне положено спать?

Человек застонал и закрыл глаза. Хэррогейт подождал, когда он их снова откроет, но тот не открыл. Немного погодя опять поколыхал ногу. Эй, сказал он.

Глаза человек не открыл. Он сказал: Если ты от меня не съебешься, я тебя нахер урою.

Я просто хотел узнать, где мне положено спать?

Где больше нравится, надоедливый сучонок, а теперь пошел от меня к черту.

Хэррогейт побродил по проходу. На некоторых шконках были не только одеяла, но и подушки. Он выбрал ту, где лежал только наперник, взобрался на нее, расстелил одеяло и сел на него посередине. Немного посидел, а потом снова слез, подошел к прутьям и выглянул наружу. Кто-то в таком же наряде, что и у него, пятился по коридору, таща за собой ведро на колесиках, держомое за ручку швабры, погруженной в черную пену, что была в ведре. Проходя мимо, глянул на Хэррогейта, в углу рта сигаретка. Смотрел он недружелюбно. Через коридор из своей клетки выглядывал другой сиделец. Хэррогейт немного его порассматривал. Здаров, сказал он.

Ну да, ответил другой сиделец.

Хэррогейт повернулся и прошел обратно, взобрался к себе на шконку и, легши, уставился в потолок. Бетонные балки были выкрашены зеленым. В кладку ввинчено несколько полузачерненных лампочек. В комнате стало тускло, день закрывали ранние зимние сумерки. Он уснул.

Когда проснулся, снаружи было темно, а лампочки на потолке насыщали комнату сернистым светом. Хэррогейт сел. В камеру по одному с какой-то сдержанной наглостью входили люди, не вполне пихаясь, закуривая или сворачивая самокрутки, заговаривая, лишь когда оказывались внутри. Взбухающий обмен подколок и растушеванного оскорбленья. Один заметил Хэррогейта – тот сидел на своей шконке, словно бурундук, – и показал на него.

Гляди-тко, новая кровь.

Они проплелись мимо. Под конец ковыляли люди с чем-то похожим на мотыжные налопатники, приваренным вокруг одной лодыжки. Дверь лязгнула, громыхнули ключи. На шконках под Хэррогейтом оказалось двое. Один лег и закрыл на минутку глаза, а затем сел и скинул башмаки, опять лег и снова закрыл глаза. Второй встал, склонив голову, в нескольких дюймах от Хэррогейтова колена и принялся выгружать всякое из карманов. Огрызок карандаша, книжки спичек, пивная открывашка. Плоский черный камень. Табачный кисет. Заметил, как Хэррогейт за ним наблюдает, и поднял голову. Эй, произнес он.

Эй, ответил Хэррогейт.

В постели не ссышься, а?

Никак нет, сэр.

Куришь?

Раньше немножко. Пока меня в тюрьму не кинули, где не перепадало.

На.

Он кинул кисет на одеяло Хэррогейту.

Хэррогейт тут же развязал его и вытащил бумажку из кармашка под этикеткой, принялся сворачивать.

Такие каждую неделю дают, сказал человек.

А мне когда?

На следующей.

Спичек нет, а?

На.

Хэррогейт закурил и глубоко затянулся, задул спичку и сунул ее себе в отворот.

Оставь себе.

Он сунул спички в карман.

Тебе сколько?

Восемнадцать.

Восемнадцать?

Так точно, сэр.

Только-только протиснулся, нет?

Так мне и говорят.

Тебя как зовут?

Джин Хэррогейт.

Хэррогейт, повторил человек. Одним локтем он опирался на верхнюю шконку, а подбородок удерживал пальцами, рассматривая нового сидельца с довольно невозмутимым видом. Что ж, сказал он. Мое имя Саттри.

Здрасьте, мистер Саттри.

Просто Саттри. Тебя за что?

Арбузы крал.

Херня это. За что тебя.

Поймали на бахче.

Что, с трактором и прицепом? В работный дом за кражу нескольких арбузов никого не шлют. Что еще ты натворил?

Хэррогейт затянулся сигареткой и посмотрел на зеленые стены. Ну, ответил он. Меня подстрелили.

Подстрелили?

Ага.

Где? Угу, знаю. На бахче. Куда в тебя попали.

Да почти везде.

Что, из дробовика?

Ага.

За то, что крал арбузы.

Ага.

Саттри сел на нижнюю шконку, задрал одну ногу и принялся растирать лодыжку. Немного погодя посмотрел вверх. Хэррогейт лежал на животе, глядя сверху через край своей шконки.

Поглядим-ка, где тебя подстрелили, сказал Саттри.

Хэррогейт встал на колени и задрал фуфайку. Маленькие лиловые защипы на его бледной плоти по всему боку, как шрамы от оспы.

И по всей ноге они у меня. До сих пор ходить как следует не получается.

Саттри глянул вверх, на глаза паренька. Яркие от животного понимания, в них зарождалась доброжелательность. Что ж, сказал он. Лихо оно там делается, нет?

Ух, я думал, что уже помер.

Наверно, повезло тебе, что нет.

То же самое мне в больничке сказали.

Саттри откинулся на шконке. Что ж за сукин сын станет в кого-то стрелять за то, что покрал несколько арбузов? сказал он.

Не знаю. Он в больничку приходил, мороженого мне принес. Я на него не слишком в обиде. Он сам сказал, что лучше б этого не делал.

Однако это не помешало ему предъявить обвинения, а?

Ну, наверно, раз увидел, что меня все-таки подстрелил, он уже не мог на попятную пойти.

С этим замечанием Саттри опять посмотрел на паренька, но лицо у того было мягким и без коварства. Он хотел знать, во сколько ужин.

В пять часов. Должен начаться через несколько минут.

Кормят хорошо?

У тебя будет время привыкнуть. Что тебе вообще впаяли?

Одиннадцать двадцать девять[3].

Старые добрые одиннадцать двадцать девять.

Ух, как же хорошо в той больничке кормили. Лучше вы и не едали.

А ты не мог оттуда сбежать?

У меня одежи ни разу не было. Я про это думал, но на мне ни лоскута, да и взять неоткуда. Я уж лучше в работный дом пойду, чем попадусь в такой чокнутой ночнушке, какие там заставляют носить. А сами-то?

Нет.

Ну. Так то вы.

То я.

Хэррогейт взглянул на него сверху, но глаза у Саттри были закрыты. Он опять перевернулся и уставился в потолок. Там кто-то написал несколько сентенций, но те затерялись в резком свете лампочек. Чуть погодя он услышал, как где-то лязгает колокол. К двери подошел охранник и открыл ее, и когда Хэррогейт сел, увидел, что сидельцы готовятся на выход, соскочил со шконки и отправился вместе с ними.

Строем они спустились по бетонной лестнице, и свернули в дверь, и потянулись через столовую, где по всей длине комнаты стояли столы для пикников. Сколочены они были из дубовых половиц, и к ним привинтили лавки. В конце столовки сидельцы свернули в кухню, где каждому выдали по оловянной тарелке и большой ложке. Один за другим прошли они мимо мармита, где кухонный служка, тоже в полосатом, черпаком распределял дымящуюся фасоль пинто, капусту, картошку, горячие круги кукурузного хлеба. Большим пальцем Хэррогейт придерживал тарелку сверху, и на него улыбчивый черный навалил ему горячей капусты. Он сказал: Аййй. Сменил руку и сунул большой палец в рот. Подошел охранник, глянул сверху вниз. Это ты орал? спросил он.

Так точно, сэр.

Еще раз вякнешь – останешься без ужина.

Так точно, сэр.

У сидельцев поблизости лица морщились, с виду от боли, глаза прижмурены от сдерживаемой радости. Хэррогейт прошел с ними в столовку вроде той, через которую они сюда попали. Лавки и столы заполнялись сидельцами. Он отыскал Саттри и сел с ним рядом, и навалился на ложку. По всему залу отдавались громкие лязг и скрежет, и не произносилось ни слова. Стол напротив них занимали черные сидельцы, и Хэррогейт пристально разглядывал их исподлобья, склонивши голову над тарелкой, а ложка, которую держал, как совок, деревянно опускалась и подымалась.

Когда его группа доела, за их спинами к голове стола прошел охранник и постучал по нему, и все поднялись и потянулись обратно через кухню, ложками счищая из тарелок остатки в помойный бак и составляя тарелки в стопу на столе, а ложки бросали в ведро. Затем вышли гуськом через другую столовку, теперь отчасти заполненную едоками, снова в коридор и вверх по лестнице обратно к себе в камеру.

Там мяса никакого не было, сказал Хэррогейт.

Верно, ответил Саттри.

А у них вообще мясо бывает?

Не знаю.

Вы когда-нибудь тут ели мясо?

В смысле, кроме бекона на завтрак?

Ага. Кроме бекона на завтрак.

Нет.

Хэррогейт оперся о шконку. Немного погодя спросил: А вы тут уже сколько?

Месяцев пять.

Вот геенна клятая, сказал Хэррогейт.

Когда они поднялись поутру, было еще темно, и темно, когда гуськом вошли в кухню за своими тарелками и ложками, и все еще темно, когда все оказались на дворе в росе и зернистом тумане. Он стоял, подкатав рукава и штанины на два оборота каждый, и смотрел, как люди лезут в грузовики. Поискал глазами Саттри, но, когда увидел его, тот уже сидел в кузове, а калитку закрыли. Некоторые грузовики тронулись. К нему подошел охранник и поглядел на него свысока. Потом пригнулся, уперев руки в колени, чтоб заглянуть в лицо. Ты кто такой, к черту? спросил он.

Хэррогейт.

Охранник кивнул, словно это и был верный ответ.

На завтрак ходил?

Еще б не ходил.

Поработать денек готов?

Кажись, да.

Ну, у нас тут вот для тебя грузовик есть, чтоб ехать, если это тебя устраивает.

Вот этот вот?

Ну. Неохота, а?

Хэррогейт ухмыльнулся. Драть, сказал он. Кажись, я тут только для этого. Буду делать что угодно.

Что ж, нам это очень по нраву. Нам нравится, чтобы все были счастливы.

Драть, бросил Хэррогейт через плечо, бредя к поджидавшему грузовику. Со мной поладить нетрудно.

Когда же дошел до заднего борта и поднял руку подтянуться, охранник выписал ему такого пинка, что он влетел в калитку и рухнул среди сапог и башмаков других сидельцев. На него посмотрели с чокнутыми ухмылками, и кто-то дернул его за воротник вперед, чтоб захлопнувшейся калиткой ему не прибило ногу. Один рыжий подался вперед и сказал: Влезай сюда, идиёт. Разозлишь этого сукина сына в такую рань, так я сам тебе жопу надеру.

Я не знал, в какой грузовик мне положено лезть.

Так тут все годятся. Садись сюда вот. Этот сукин сын гоняет, как пьяный индеец, которому еще виски невтерпеж.

Грузовик прочихался сгустками белого дыма, и они дернулись в туман ниже по склону и покатили вниз по извилистой дороге от работного дома к шоссе, где перед ними в прохладной октябрьской заре по двое, словно глаза, проносились хвостовые огни других грузовиков. Сидельцы располагались рядами лицом друг к другу, дергаясь и покачиваясь, некоторые пытались поспать. Хэррогейт съежился на скамье, сунув руки под худые ноги, и не сводил глаз с пола. Никто не разговаривал. Грузовик прибавил скорости, и по черной дороге запели шины.

На первом светофоре у обочины дороги ждала автобуса девушка. Сидельцы кинулись к сетчатой калитке и столпились возле борта. Она отвернулась и уставилась за пустыри, на дома, утопавшие в ды́мке. По пейзажу с востока сочился холодный свет. Хэррогейт наблюдал, как с бесцветных небес слетели две птицы и пристроились на проводе, заглянули в грузовик и снова улетели. Они поехали дальше, и взгляд водителя в машине, пристроившейся за ними, от вида этих злодеев в полоску сделался несколько смущенным.

Уже по хорошему свету они пересекли северный конец округа и остановились на обочине, где вдоль кромки из рыжей грязи лежала разъятая на секции сточная труба и куда в канавы уже высадились пассажиры первого грузовика и принялись махать кайлами. Пока они стояли и ждали инструментов и приказов, взошло солнце и согрело их. Мужик вручил Хэррогейту кайло, отошел на шаг и осмотрел его с инструментом, а потом снова забрал. Мимо протиснулось несколько машин, к стеклам прижаты лица. Мужчины, направлявшиеся на работу в город, выглядывали вообще без всяких выражений. Сидельцы шаркали ногами и валандались, пока у всех не оказалось по инструменту, а Хэррогейт остался один. Он двинулся было в канаву с голыми руками, когда его окликнул охранник.

Погодь-ка тут минутку, сказал он.

Охранник отошел и вернулся с другим человеком, который глянул на Хэррогейта с подозрением.

Тебе сколько лет, сынок?

Все еще восемнадцать, ответил Хэррогейт. Во рту у него спереди был один черный зуб, и он нервно его сосал.

Двое переглянулись. Тот, что помоложе, пожал плечами. Поди знай, сказал он.

Ну черт же. Отвези его назад, пусть с ним Коутни разбирается. Ты. Поедешь назад с мистером Уильямзом. Слышишь меня?

Так точно, сэр.

Залезай вон в тот пикап и жди, сказал другой.

Хэррогейт кивнул и заковылял по дороге к грузовичку, забрался в кузов и сел там в своем наряде не по размеру, стал смотреть на людей в канаве. Он видел, как Саттри выкидывает землю за край раскопа, и Саттри разок глянул в его сторону, увидел, как он один сидит там в кузове пикапа, но не кивнул и никак не подал виду. Немного погодя пришел охранник. Поманил его и открыл дверцу кабины. Залазь вперед, сказал он.

Хэррогейт перелез через борт, открыл дверцу и влез. На шнуре с торпеды свисал динамик, а на заднем окне в ружейных козлах висело помповое ружье. Охранник завел грузовичок, глянул на Хэррогейта и тронулся с места, покачивая головой.

Когда вечером вернулся Саттри, самого маленького сидельца к камере не было. Увидел он его за ужином. Полускрытый за шаткими ярусами сковородок, он курил самокрутку и в отвращении пускал из ноздрей тонкие трубочки дыма. Тем вечером его перевели в кухонную камеру. Когда он пришел за одеялом, Саттри растянулся на своей шконке, сняв башмаки. Все носки его были в потеках красной глины.

Прикиньте, сказал Хэррогейт.

Чего.

Меня приставили, блядь, тарелки мыть.

Знаю. Я тебя видел.

Жопа, сказал Хэррогейт.

Черт, да это недурной расклад. Всяко лучше, чем кайлом весь день махать.

Мне нет. Я б лучше что угодно, чем тарелки мыть.

Ты это больше оценишь, когда похолодает.

Жопа.

Хэррогейт сгреб одеяло в охапку. Кто-то в камере окликнул Саттри, мол, дочитал ли он уже газету.

Ага, ответил он. Приходи забирай.

Сложи да пульни сюда.

Саттри сложил газету и попробовал вспомнить, как их швыряют при доставке.

Черт бы брал, Саттри, ты что, газеты никогда не развозил?

Нет.

Наверно, тебе тогда деньги на карман давали.

Человек выкарабкался со своей шконки и двинулся по проходу.

Когда-то знал, как их сворачивать, да только забыл.

Вот. Давай сюда. Ебаные ссыкунцы образованные. В колледж он ходит, а газету свернуть не может. А ты что про это скажешь, дружочек?

Человек стоял у самой шконки. Рыжий, веснушчатый, тыквозубый. Нос, в который он гнусавил, расползся по всему его лицу.

Как поживаете, мистер Кэллахэн, сказал Хэррогейт.

Саттри высунул со шконки голову. Мистер Кэллахэн? переспросил он.

Слышал же, что он сказал.

Ого себе, произнес Саттри, снова укладываясь.

Кэллахэн ухмыльнулся во весь щербатый рот.

У мистера Кэллахэна тут большой вес, сказал Саттри. Спроси у него, может ли он помочь тебе чем-нибудь.

Чем помочь?

Он хочет из кухни убраться. Считает, что посуду мыть ниже его достоинства.

Геенна клятая, дружочек. Да у тебя лучшая работа во всем заведении.

Мне не нравится, угрюмо ответил Хэррогейт. Меня заставляют вкалывать с кодлой старых увечных ебил и не знаю что.

Особенно в живопырке для вертухаев, сказал Кэллахэн.

Для вертухаев? Черт бы драл, произнес Саттри.

Это ему пообещали, сказал Кэллахэн. Ему, видать, не нравится стейк с подливой. Ветчина. Яичница каждое утро.

Обосраться, сказал Хэррогейт.

Это правда, сказал Саттри.

Черт, Саттри, да не хочу я быть никаким клятым судомоем. Мне надо вставать в четыре поутру.

Ага. А мы тут спим до полшестого.

Тебе зато днем можно хуй пинать, сказал Кэллахэн.

Да только мы не заканчиваем аж до семи вечера.

Ну, если не хочешь работать в живопырке для вертухаев, попроси, чтоб тебя снова на грузовики перевели.

А если скажут нет?

Скажи да.

Что тогда будет? Наверно, пропишут тебе по первое число.

Ничего не пропишут. Правда, Рыжий?

Не-е. Сунут в яму. Если только совсем говниться не станешь. А то отправишься в ящик.

Ну туда-то меня и отправили. А это что?

Просто бетонный ящик фута четыре на четыре.

Ты там когда-нибудь бывал, Саттри?

Нет. Но ты разговариваешь с тем, кто бывал.

А за что вас туда сунули, мистер Кэллахэн?

Ай, да вертухайчику нашлепал.

Он шлепнул так, что у того позвонок в шее выбило, сказал Саттри.

Черт бы драл, сказал Хэррогейт. Когда это было?

Когда это было, Рыжий? Два года назад?

Что-то вроде.

Геенна клятая, а вы тут уже сколько, мистер Кэллахэн?

То было по другому делу, сказал Саттри. Он то тут, то нет.

Жрать не дают ничего, один хлеб с водой, сказал Кэллахэн. В ящике там вот так.

Тебе, наверно, живопырка для вертухаев больше ящика понравится.

Не стану я больше никаких чертовых тарелок мыть.

Что ж, сказал Саттри, дело твое.

Мое и есть, сказал Хэррогейт.

Мне кажется, ты мозги свои, жопка кроличья, совсем растерял, сказал Кэллахэн.

Может, и так. Но я вам одно скажу. Если я когда отсюда выберусь, я, как срать дать, сюда больше не вернусь.

Похоже, Бромо так тоже в тот раз говорил.

Бромо это кто?

Старик один. Он тут наездами с девятьсот тридцать шестого.

А сидел и того раньше, сказал Кэллахэн. Перед тем, как этот работный дом построили, он был в другом.

Что ж, сказал Хэррогейт. Его дело.

Саттри ухмыльнулся. Его дело, сказал он.

Преступленья полуночного объездчика арбузов преследовали его, как это бывает со всеми преступленьями. Правда о его проделках подошла впотьмах к двери и поднялась по лестнице. Наутро сидельцы уже видели этого полудурка в новом свете. По локти в моечной воде и увенчанный паром, он наблюдал, как они гуськом тянутся через кухню со своими тарелками галет и подливы, кивая, показывая пальцами. Он улыбался в ответ. В тот вечер его видели опять – утопшего в своем испятнанном и бесформенном наряде. Казалось, он весь день даже не шевельнулся, да и стопа кастрюль не уменьшилась. После ужина его к ним вернули: он прижимал к груди одеяло.

Что ж, произнес Саттри, вернулся?

Угу.

Что случилось.

Я им сказал, что хватит мне с ними ебстись. Если им судомой нужен, пускай загонят кого-нибудь другого, потому что я не он.

И что ответили.

Спросили, хочу ли я быть коридорным разносчиком. Говорили, можно несколько долларов зашибить, если продавать кофе.

Несколько долларов в год.

Я так и прикинул. Сказал им, что никакой херни с коридорными не хочу.

И что потом было?

Ничего. Меня просто наверх отправили.

Он стоял, а его крысиное личико как бы самодовольно щерилось. Саттри покачал головой.

Вон он, окликнул Кэллахэн.

Арбузник.

Тыквы там вроде были, нет?

Тыквы? Божеправедный.

Ага, выпевал Кэллахэн, как откинемся, так откроем фруктовый ларек, а при нем бардак.

Хэррогейт нервно улыбнулся.

Кэллахэн набрасывал им портрет своего борделя. Арбузы в черном неглиже.

Смотри, чтоб черномазые не услышали.

Черномазые скорей всего тя линчуют.

Обсуждали и другие фрукты. Канталупа оказалась плашкетом. Берешь ли им выпить.

Хуже всего, когда гнус роится вокруг головки твоего хера.

Фруктовые мушки.

Арбузы, значит, крал, э? спросил Саттри.

Хэррогейт натянуто ухмыльнулся. Меня пытались привлечь за скот, ското… Скотоложство?

Ага. Но мой стряпчий сказал им, что арбуз – никакой не скот. Хитрый он сукин сын оказался.

Ох батюшки, сказал Саттри.

Наутро он отправился с ними на грузовиках. Поднимаясь в прокисшем холоде, вокруг повсюду слабая вонь немытых спящих. Люди шевелились под тусклым светом от лампочек, спотыкаясь, влатывались в одежду и обувь. Тепло кухни и дух кофе. Все повара и судомои, состарившиеся или увечные, толпились у плиты с горячими глиняными кружками в руках. Хэррогейт им кивнул издали, держа большие пальцы подальше от обода тарелки.

Долгими днями осени они ходили, как мечтатели. Следили за небесами, ждали дождя. Сидели кучками и смотрели, как дождь падает на опустевшую ярмарочную площадь. Лужи грязи, темные опилки, мокрые затоптанные газеты. Стены комнаты смеха из раскрашенной холстины да ободранные скелеты аттракционов против серого и бесплодного неба.

Грустное и горькое время года. Бесплодность сердца и готическое одиночество. Саттри снились старые сны о ярмарочных площадях, где юные девушки с цветами в волосах и широко раскрытыми детскими глазами при свете фальшфейеров вперялись в усыпанных блестками гимнастов, паривших в воздухе. Виденья невыразимой прелести из утраченного мира. Чтоб все в тебе ныло от томленья. После обеда пришли монтажники и принялись разбирать похожую на паука центрифугу и укладывать ее на платформу. Пока сидельцы шаркали ногами по участку, набивая джутовые мешки бутылками и мусором, рабочие подбрасывали им пачки сигарет. Саттри дали пачку, и он перепасовал ее старику-подагрику, который принял ее без единого слова. Старик был завзятый курильщик, пил лосьон после бритья, горючку для печек, чистящую жидкость. Саттри смотрел ему вслед, пока он шаркал прочь. Хмурясь на мир из-под нависавших кустистых бровей. Тонкий и сморщенный рот его едва заметно шевелился, старик сам с собой разговаривал. Каждую бумажку, каждую бутылку он подбирал с чем-то вроде беспокойства, озираясь, как будто сейчас обнаружит, кто это сюда положил. Саттри никогда не слышал, чтобы он разговаривал вслух, это старшее дитя скорби. Когда их везли домой, он горбился на лавке в кузове напротив, пихаемый и задремывающий. Заметил, что Саттри за ним наблюдает, опустил глаза и сам с собой заговорил с чем-то вроде скрытной злости.

По воскресеньям приходила евангелистка из Ноксвилла, проводила службу в часовне внизу. Бетонная скиния, маленькая деревянная кафедра. Сидельцев, ходивших на службу, казалось, чуть ли не до бесчувствия поражает это Божье слово, какое они слышали, процеженное через женщину. Разваливались на деревянных складных стульях, головы болтались. Она, казалось, присутствия их не осознавала. Рассказывала старые байки из библейских времен, которые, должно быть, передавали из уст в уста, до того отличались они от своих источников. Днем прибывали посетители. Семейные сцены, матери и отцы, жены, безымянная родня собирались за длинными столами в столовке. Имена выкликали по всему залу и вверх по лестнице, и охранник их выпускал. Чтоб возвращались, груженные конфетами, фруктами, сигаретами. К Саттри не приходил никто. И к Хэррогейту никто. Друзья Кэллахэна из Квартир Маканалли приносили бурые с виду яблоки, мешки полусгнивших апельсинов. Кэллахэн их чистил, резал на ломтики в ведерко и заливал водой, добавив немного дрожжей из кухни, потом накрывал тряпицей и ставил себе под шконку. Через несколько дней апельсиновая бражка созревала, он ее процеживал и приглашал друзей пропустить по чашечке. Они это звали джулепом, он шибал в голову и всю ночь плескался в животе. Кэллахэн слегка напивался и добродушно озирался, не стоит ли вокруг кого-нибудь или что-нибудь уничтожить.

Вернулся Бёрд Слассер – угрюмо протопал по проходу со своим одеялом, на лодыжке кайло. Когда вечером работники вернулись, он спал, да и на ужин не встал.

В те безмятежные вечерние часы до отбоя Хэррогейт сидел на своей шконке и трудился над тюремным кольцом. Делали их из серебряных монет, и Хэррогейт упросил охранника просверлить в своей дырку, а потом часы напролет сидел с ложкой из столовки и стучал ею по гурту монеты. Края ее постепенно расплющивались, и наконец она по форме становилась похожей на обручальное кольцо. И вот, пока он сидел и постукивал, Слассер повернулся на своей шконке, подняв ногу, чтоб не зацепить ничего пяткой кайла, и поискал глазами источник шума. Хэррогейт сидел на корточках на шконке напротив, сгорбившись над этой монетой, ложка неумолчно постукивала. Совсем как старый сапожник нахохлился, весь полузатерявшись в своем наряде.

Эгей, сказал Слассер.

Хэррогейт благодушно глянул сверху. Здаров, сказал он.

Харэ уже, бля, стучать.

Он пригвоздил Хэррогейта устрашающим взором и откатился обратно.

Хэррогейт сидел с монетой в одной руке и ложкой в другой. Посмотрел вниз на того человека. Робко тюкнул по гурту. Щелк. Подобрал одеяло с краев шконки и обернул им себе руки, приглушив звук между колен. Щелк, щелк, щелк. Глянул вниз. Человек лежал, как и прежде. Щелк, щелк, щелк.

Слассер понялся со шконки медленно, как тот, кому скучно. Обошел край нар и протянул руку к Хэррогейту. Дай сюда, сказал он.

Хэррогейт прижал одеяло к груди.

Мелкий ты ебодрочка, лучше дай мне сюда эту чертову ложку, пока я тебя оттуда сам не сдернул.

У Саттри, полуспавшего ниже, в низу живота возникла какая-то слабость. Он произнес: Оставь его в покое, Бёрд.

Мучитель парнишки тут же утратил к нему интерес, и взгляд его с шизоидной прытью переметнулся на Саттри. Так-так, произнес он. Я не знал, что он твой.

Он ничей.

Обсос он.

Полагаю, что нет.

Может, ты и сам такой.

Может… сказал Саттри, у которого на лбу уже начали поблескивать капельки пота… ты себе корягу слишком натер.

Слассер дотянулся и схватил его за перед фуфайки, вздернул на ноги. Саттри схватился за его руку, вставая на пол. Отпусти мне рубашку, Бёрд, сказал он.

Бёрд скрутил материю в кулаке. В камере не раздавалось больше ни звука. Саттри видел себя раздвоенным в бесстрастных карих глазах, и ему это зрелище не понравилось. Он размахнулся в лицо Слассеру. Тут же в бок его собственной головы врезался кулак. Он услышал морской накат. Размахнулся еще раз. Рубашка его высвободилась с громким треском, но он его не услышал. Толкнулся вперед, пригнув голову, и отскочил от боковины нар. А когда поднял взгляд, Слассера уже не увидел. Между ним и коридором стояли какие-то заключенные, и он слышал кряхтенье и мясистые удары кулаков. Мимо с улыбкой скользнуло лицо Кэллахэна, за плечами наблюдавших.

Саттри протолкнулся локтями между зрителей. Драка врезалась в нары и переместилась к стене, и снова по всей камере, Слассер стоял плоскостопо из-за кайла на лодыжке, матерясь. Кэллахэн улыбался. Он загонял пятившегося Слассера вдоль стены в щель за нарами. При повороте между шконок кайло Слассера зацепилось. Кэллахэн сделал шаг вперед и сбоку двинул его с размаху по голове. Слассер сделал выпад вслепую, затем пнул кайлом. То ужалило бетон и оставило в нем звездчатую выбоину, а глаза у Слассера закатились от боли. Он все еще пытался пнуть Кэллахэна кайлом, но тут железная дверь распахнулась, и ворвались два охранника с колотушками.

Первому по башке досталось деревенскому парнишке из Горы Брауна по имени Лейтал Кинг. Он сел на полу, держась за голову обеими руками. Черт бы драл, проговорил он.

Кэллахэн отскочил назад, подняв руки вверх. Он спятил, сказал он.

Слассер повернулся. Спятившим он и выглядел. Глаза оглашенные, синее вздутие на виске сообщало его лицу асимметричный выверт. Сидельцы расступились подальше. Слассер повернулся к охранникам, полуприсев, и они навалились на него, лупя колотушками. Кэллахэн опустил руки и подался вперед, чтобы лучше видеть. Колотушки делали тум тум тум, Слассер на полу, лишь кайло торчит, охрана молотила, стоя на коленях, словно плотники на крыше.

Когда его подняли, он был вял, изо рта и ушей текла кровь, а лицо его как будто виделось сквозь дрянное стекло. Лейтал поднялся с пола, и Блэкбёрн показал на него дубинкой и произнес: Ты. Возьми этого. Кэллахэн, сукин ты сын. Поддержи с другой стороны.

Я ничего не делал, сказал Лейтал, неуверенно выступая вперед.

Кэллахэн уже подвесил одну руку Слассера себе на загривок и держал его стоймя. С собственного рта он веснушчатым кулаком стер тонкую струйку крови, повернулся и обратил к сидельцам тугую гримасу идиотского торжества, которая запустила по ним всем такую чуму ухмылок, что другой охранник повернулся от двери. Ты что за чертовню творишь, Кэллахэн?

Этого человека просто вот подпираю. Вы куда его хотите?

Они последовали за охраной прочь из камеры, и Блэкбёрн захлопнул калитку и запер ее, и они прошли по коридору и вниз по лестнице, кайло Слассера тащилось за ними, пока другой охранник не отстал и не поднял его, и так они шли дальше, таща Слассера к ящику, нога на весу, словно раненого конькобежца.

Охранник потом вернулся с Лейталом и Кэллахэном, и, когда отпер дверь, Кэллахэн в нее двинулся.

Погодь-ка, Кэллахэн, сказал охранник.

Кэллахэн погодил.

Охранник захлопнул дверь за Лейталом и запер ее, а потом поманил Кэллахэна дальше по коридору. Сидельцы слышали, как он возмущается. Геенна клятая, да за что? Я ж ничего, к черту, не сделал. Геенна клятая.

Саттри вернулся к своим нарам, кончиками пальцев трогая распухшее ухо. Хэррогейт все еще ежился у себя на верхней шконке с ложкой в руке.

Куда они пошли с мистером Кэллахэном? спросил он.

К яме. Блэкбёрн раскусил его херню.

Сколько его там будут держать?

Не знаю. Может, неделю.

Черт бы драл, сказал Хэррогейт. Мы точно говнища разворошили, правда?

Саттри посмотрел снизу на него. Джин, сказал он.

Чего.

Ничего. Просто Джин.

Ага. Ну…

Ты б лучше надеялся, что Слассера в ящике и оставят.

А с вами как?

Мне он уже двинул.

Что ж. Если только мистера Кэллахэна они выпустят раньше, чем его.

Саттри посмотрел на него. Симпатии он не вызывал. Этот аденоидный лептосом нахохлился на шконке над его постелью, как ссохшаяся птичка, бритвенные лопатки торчат под тонкой тканью полосатой рубашки. Пронырливый, с крысячьей мордочкой, осужденный извращенец со склонностью к ботанике. Кому больше не поздоровится, когда вновь окажется в мире. Можно пари держать. Но что-то в нем было такое прозрачное, что-то уязвимое. Когда он глянул на Саттри в ответ со своей чуть ли не безмозглой невозмутимостью, нагое лицо его внезапно отняла тьма.

Кто-то из сидельцев выкрикнул жалобу. Охранник в коридоре велел заткнуться.

Геенна клятая, но еще ж восьми нет.

А ну заткнулись там.

Тела раздевались в темноте. Свет из коридора превращал их в кукольный театр. Саттри сидел на шконке и стягивал с себя одежду, раскладывал ее по изножью, а потом залез под одеяло в одном исподнем. Голоса в комнате затихли. Шебуршанье. Свет от дворовых фонарей падал в окна, как холодная голубая зимняя луна, что никогда не убывала. Он отплывал. Слышал шины грузовика на автотрассе в полумиле от них. Слышал, как в коридоре скрипнула ножка стула, где поерзал охранник. Слышал… Он высунулся со шконки. Ну будь я проклят, сказал он. Хэррогейт?

Ага. Сиплый шепот в темноте.

Хватит уже, к черту, стучать, а?

Повисла краткая пауза. Ладно, ответил Хэррогейт.

Когда вернулись с работ назавтра вечером, у Хэррогейта была с собой пара баночек, которые он нашел у дороги. Саттри увидел, как он после отбоя слез со шконки. Где-то вблизи от пола вроде как исчез. А когда возник вновь, то расположился на полу у изголовья Саттри, и тот услышал, как на бетон поставили жестянку, затем звякнуло стекло.

Ты там что, блядь, делаешь? прошептал он.

Тш-ш, ответил Хэррогейт.

Он услышал, как льется жидкость.

Ух, произнес в темноте голос.

Вонь прокисшего брожения скользнула по ноздрям Саттри.

Хэррогейт.

Ага.

Ты чего это задумал?

Тш-ш. Вот.

Из сумрака к нему протянулась рука, предлагая банку. Саттри сел и принял ее, понюхал и попробовал. Густая и кисловатая брага неведомого происхождения. Где ты это взял?

Тш-ш. Это джулеп мистера Кэллахэна, который он там заваривал. Как по-твоему, готов?

Был бы готов, он бы его выпил.

Я так и думал.

Так а чего не поставишь на место, пусть еще дозреет, выпьем в субботу вечером.

Как прикидываешь, башку сорвет?

Саттри прикидывал, что сорвет.

Полежали в темноте.

Эй, Сат?

Чего.

Ты что делать метишь, когда откинешься?

Не знаю.

А что делал перед тем, как сел?

Ничего. Пьяный валялся.

Вокруг них подымался и опускался глубокий сип спящих.

Эй, Сат?

Спи, Джин.

К утру зарядил плотный дождь, и они никуда не выходили. Сидели кучками в тускло освещенной камере и играли в карты. В комнате было холодно, и некоторые накинули себе на плечи одеяла. Выглядели они задержанными беженцами.

В полдень колченогий сиделец принес из кухни сэндвичи. Тонкие ломтики крысиного сыра на тонких ломтиках белого хлеба. Сидельцы покупали у коридорного разносчика спичечные коробки кофе за никель, и он лил им в кружки кипяток. Хэррогейт проснулся от глубокой дремы и соскочил на пол за обедом. Сэндвич свой он запивал простой водой, съежившись на шконке и набив себе щеки. Снаружи по всей округе падал холодный серый зимний дождь. К ночи он превратится в снег.

Сэндвичи он доел и вновь принялся постукивать по кольцу, как вдруг лицо его изменилось от новой мысли. Он отложил работу, и слез на пол, и заполз под шконку Саттри. А потом выполз и вновь забрался наверх, где опять взялся за работу. Немного погодя снова слез.

К сумеркам несколько сидельцев стали поглядывать на него – понять, что происходит: самый мелкий заключенный, сидя на верхней шконке, вдруг принимался улюлюкать, как шимпанзе, а потом вновь затыкался.

Когда прозвонили в треугольник на ужин, все потянулись на выход, кроме него. От своей партии в карты оторвался Саттри и потряс его за плечо. Эй, рысак. Пошли.

Хэррогейт приподнялся, не открыв один глаз, лицо свалялось там, где он притискивался им к одеялу. Ааангх? спросил он.

Ужинать идем.

Он скинул ноги с края шконки и рухнул на пол ниц.

Саттри уже отвернулся к выходу, когда услышал удар. Посмотрел и увидел, как Хэррогейт возится на полу, вернулся и помог ему встать. Что с тобой за херня творится?

Йиигх йиигх, ответил Хэррогейт.

Срань, сказал Саттри. Тебе б лучше тут посидеть. На шконку сможешь сам забраться?

Хэррогейт оттолкнул его и наставил один глаз на дверь из камеры. Ам ам, сказал он.

Ебила ты чокнутый. Ты ж даже идти не в состоянии.

Хэррогейт двинулся по косому полу, скверно кренясь. Остальные сидельцы сбились у дверей, выходили по двое и спускались по лестнице.

Смари, кто идет.

Что с ним такое?

Похоже, одна нога выросла длиннее другой.

Хэррогейт врезался в угол нар, и его отнесло прочь.

Будь я проклят, если сельский мыш не нажрался хуже черта.

Зенки-то будто дырки в снегу проссал кто.

Его повело в их сторону, словно не туда запущенного андроида. Один поймал его за рукав.

На ужин идешь, Сельский Мыш?

А то ж, блядь, ответил Сельский Мыш.

В очереди его прикрывали, поддерживая прямо, защищая от охраны. Помощник повара, грузивший ему тарелку, взглянул ему в лицо, вероятно, потому, что оно всего одно в очереди проходило на уменьшенной высоте. Обосраться и не жить, сказал он.

Жопу на кон поставь, ответил Хэррогейт, основательно подмигивая.

Они переместились в столовку. Хэррогейт переступил скамью, не удержал равновесия и сделал шаг назад. Поднял ногу попробовать еще разок. Один сиделец схватил его за ногу и стянул ее на пол, поймал его накренившуюся тарелку и дернул его на скамью так, чтоб сел с ним рядом.

Хи хи, произнес Хэррогейт.

Кто-то пнул его под столом. Он присмотрелся к окружающим лицам в поисках виновного. Черные в ряд за столом напротив, похоже, уже про него что-то разнюхали, а потому пялились и щерились.

Хэррогейт черпанул ложку фасоли и толкнул ее в сторону своей челюсти. Кое-что свалилось ему по переду. Он поискал упавшее. Принялся ловить фасоль ложкой у себя с колен. Несколько охранников наблюдали. Он с трудом держался на лавке. Его шатало из стороны в сторону. Охранник во главе стола – мужик по фамилии Уилсон – подошел взглянуть получше. Хэррогейт почуял, как тот над ним остановился, и повернулся глянуть, при этом завалившись на сидельца рядом. Уилсон взглянул в это худое лицо, теперь зеленоватое. Хэррогейт вновь повернулся к еде, одной рукой держась за край стола.

Этот человек пьян, проговорил Уилсон.

Где-то дальше по столу кто-то пробормотал: Бля буду, – и по столовке пронеслась рябь смешочков. Уилсон зыркнул. Так, ладно, сказал он. Хватит. Ты. Встать.

Хэррогейт отложил ложку, еще раз схватился за стол и встал. Но поскольку лавка не отодвигалась от стола, он остался в чем-то вроде полуприседа, наконец потерял равновесие и снова сел. Теперь, сидя, повернулся и попробовал перебросить ногу через лавку, подняв ее за отворот штанины, а одним локтем упершись в свою тарелку с едой.

Лязг и скрежет ложек стихли совсем. Единственным звуком во всей столовке был Хэррогейт, старавшийся высвободиться из-за стола. Уилсон стоял над ним, как знахарь над паралитиком. Пока он и впрямь не поднялся раскорякой над лавкой и с рукава его не закапала кукуруза под белым соусом. Ик, сказал он.

Что? с угрозой произнес Уилсон.

Сельский мыш закрыл глаза, рыгнул, снова их открыл. Тошно, сказал он. Он пытался поднять другую ногу. Сиделец рядом посмотрел на него снизу вверх и откинулся подальше. Хэррогейта мотнуло, шея его как-то цыпляче дернулась, и он облевал Уилсону ботинки.

Сидельцы по обе стороны от Хэррогейта повскакивали. Возникла колотушка Уилсона. Он смотрел на ботинки. Он не верил своим глазам. На Хэррогейте нарисовался ужас. Он ухватился за стол, ошалело озираясь, зоб ему раздуло. Заметил свою тарелку. Наклонился к ней. Наблевал на стол.

Мерзкий гаденыш, заверещал Уилсон. Он мелко дергал ботинками, стараясь стряхнуть с них блевотину. Сидельцы напротив Хэррогейта встали из-за стола и наблюдали за сельским мышем с благоговейным страхом. Хэррогейт посмотрел на них слезящимися глазами и выдавил самомалейшую чернозубую ухмылку, а потом его стошнило опять.

Его не видели десять дней. Затем однажды утром, когда все тянулись через кухню со своими тарелками, вот он, застенчиво ухмыляется, черпаком вываливает подливу им на хлебцы. За спиной у него, в пару на бидоне с сигаретой во рту сидел Рыжий Кэллахэн. Где Слассер, никто не спрашивал.

Тем вечером, когда вошли с работ, он, должно быть, принимал душ в кухонной камере, потому что, когда они топали мимо к собственному жилью, молча по двое, дыша холодом, который принесли с собой, Хэррогейт вдруг возник голый у решетки, лицо худое, руки цепляются, словно освежеванная паукообразная обезьяна.

Сат, тихо позвал он. Эй, Сат.

Саттри услышал свое имя. Поравнявшись с самым мелким сидельцем, он вышел из строя. Когда же призрачный тошнила нанесет свой следующий удар, произнес он. Какого хера это ты тут делаешь с голой жопой?

Слушай, Сат, у этого ебаного Уилсона на меня зуб. Мне надо отсюда выбраться.

Откуда?

Отсюда. Из тюряги.

В смысле, сбежать?

Ага.

Саттри покачал головой. Это безумие, Джин, сказал он.

Надо, чтоб ты мне помог.

Саттри снова пристроился в хвост строя. Ты спятил, Джин, сказал он.

В следующий раз увидел он его неделю спустя в четверг, когда его назначили в наряд кормить бедствующих. Нуждающиеся тянулись в своем тряпье, глаза слезились, из носов текло, показывали свои документы у стола и шли туда, где сидельцы разгружали палеты с мешками кукурузной муки или нагребали сушеную фасоль в бакалейные пакеты. Саттри пытался заглянуть им в глаза, но мало кто поднимал взгляд. Забирали подачку и проходили дальше. Бесформенные старухи в тонких летних платьях и с голыми лодыжками, боты разрезаны с боков ножами, чтоб ногам полегче. Стыки понизу их лиц испачканы нюхательным табаком, стянутые шнурками рты. Саттри они казались едва ли настоящими. Словно нищие из синематографа, обряженные для съемок сцены. В обеденный перерыв в полдень они с Хэррогейтом сошлись вместе. Присели к остальным среди фасоли на палетах и развернули сэндвичи.

Что у нас?

Болонская.

У кого-нибудь с сыром есть?

С сыром не давали.

Сат.

Ну.

Тш-ш. Знаешь, где мы?

Где мы?

В смысле, в какой стороне городок?

Хэррогейт говорил громкими сиплыми шепотками, расплевывая хлебные крошки.

Саттри ткнул большим пальцем себе за плечи. Вон в той, сказал он.

Хэррогейт дернул большим пальцем вниз и огляделся. Я вот что прикидываю сделать, сказал он…

Джин.

Ага.

Если ты отсюда сбежишь, с тобой будет как со Слассером.

В смысле – с кайлом на ноге?

В смысле, из заведений всю жизнь вылазить не будешь.

Так, да не так.

Чего это.

Меня не поймают.

Куда пойдешь?

В Ноксвилл.

Ноксвилл.

Черт, да.

А с чего ты взял, что тебя не найдут в Ноксвилле?

Геенна клятая, Сат. В таком здоровенном месте, как Ноксвилл? Там нипочем не отыщут. Да чего уж, даже знать не будешь, с чего начинать за кем-то гоняться.

Саттри посмотрел на Хэррогейта и покачал головой.

Как прикидываешь, сколько до города? спросил Хэррогейт.

Миль шесть или восемь. Послушай. Если так уж надо сбежать, чего не подождешь и не выскользнешь как-нибудь вечером из окружного гаража?

Зачем?

Черт, да там ты практически в городе. Кроме того, будет темно или, к черту, почти темно.

Хэррогейт прекратил ненадолго жевать, взглядом вперился в башмак. Затем снова задвигал челюстями. Может, ты и прав, сказал он.

Саттри разворачивал другой сэндвич. Вообще-то слишком большой разницы нет, сказал он.

Это еще почему?

Потому что твою костлявую задницу все равно заметут.

Вот уж фига с два.

А что ты с одежкой метишь делать? Что, по-твоему, скажут люди, когда тебя увидят в эдаком наряде?

Я себе одежку первым делом достану.

Саттри покачал головой.

Черт, Сат. Я могу прошмыгивать.

Джин.

Ну.

Вид у тебя неладный. И всегда будет неладный.

Хэррогейт уставился в пол. Жевать он перестал. Нет, не будет, ответил он.

Похолодало, и наружу не выходили. Уилсон приставил Хэррогейта к работе – красить черные канты по низу стен в коридоре, служившие плинтусами. Весь работный дом пропах краской, а с ним заодно и сельский мыш, когда приходил по вечерам с мазками черной краски на лице, словно какой-то партизан в камуфляже.

Однажды вечером Саттри ему сказал: У тебя разве нет родни?

Свет погасили. В темноте пошевелилось несколько тел. А у тебя? произнес тихий голос сверху.

Настало Рождество, и некоторых женатых сидельцев отпустили на побывку отпраздновать с семьями. Нескольких выпустили совсем. Из одиночки вышел Слассер, кайло по-прежнему на ноге. Объявился со своим одеялом и проковылял по проходу, ни с кем не разговаривая.

В комнате отдыха стояла зажженная елка, в день Рождества все ели индейку со всеми прибамбасами. Кэллахэн в кухне пьяный мастерил тыквенные пироги из старой сладкой картошки и морковки. Ханыги, выпущенные из трезвяка, бродили везде, ополоумев от жажды. Ощущалась настороженная радость, словно Рождество на какой-то полярной станции.

Назавтра было воскресенье. Саттри играл в покер, и тут его вызвали. Он не оторвался от игры.

Тебя, Саттри.

Он сложил карты. Глянул на дверь и тяжко поднялся, а карты передал Хэррогейту. Не проиграй всех моих денег, сказал он.

Коридорный охранник открыл дверь, и он вышел и спустился по лестнице.

В столовке было полно семей. Громадные корзины фруктов. Селяне, кое-кто в обалдении, кое-кто в слезах. Старики, сами, возможно, здесь побывавшие.

Вон туда, показал Блэкбёрн.

Она сидела за столом в дальнем конце харчевни. Тихонько, в лучшем своем наряде. Он развернулся на выход, но Блэкбёрн схватил его за рукав и потянул за собой. Тащи свою жопу сюда, сказал он.

Он обогнул край стола. Сумочка лежала у нее на коленях, а сама она смотрела вниз. На ней по-прежнему была шляпка, в которой ходила в церковь. Он сел на лавку напротив, и она посмотрела на него. Выглядела старой, он и не помнил, чтоб она так смотрелась. Ее обвисшее горло в складку, мешки под челюстями. Глаза бледнее.

Здравствуй, мать, сказал он.

Подбородок у нее зарябил и задрожал снизу. Коря, проговорила она. Коря…

Но тот сын, к которому она взывала, едва ли вообще присутствовал. Онемело следил он, как складывает руки на столе. Слышал ее голос, далекий, брошенный. Не начинай, пожалуйста, плакать, сказал он.

Видишь руку, вскормившую змею. Тонкие скрепленные трубки костей у нее в пальцах. Кожу в жировиках и веснушках. Вены млечно-голубые и бугристые. Тонкое золотое кольцо со вправленными брильянтиками. Что возвышало некогда детское сердечко ее до мук страсти еще до меня. Вот страданья смертности. Надежды загублены, любовь разлучена. Смотри, мать горюет. Как все, о чем меня предупреждали, сбылось.

Саттри заплакал, но и остановиться не мог. На него смотрели. Он встал. Комната поплыла.

Коря, сказала она. Коря.

Не могу, ответил он. Жаркая соль его душила. Он покатился обратно. Блэкбёрн задержал бы его в дверях, но, увидев его лицо, пропустил. Саттри отдернул руку и прошел в калитку и вверх по лестнице.

Через несколько дней его по приказу судьи Келли выпустили. Сельский мыш сбежал с наряда на работу накануне утром, и, когда Саттри вышел из кладовой, одетый в то, что было на нем семью месяцами раньше на киче, ковыляющего Хэррогейта вели по коридору с кайлом на ноге. Они переглянулись, минуя друг друга, но словами такого не скажешь. Саттри отвезли обратно в городок на той же машине, что увезла оттуда Хэррогейта. Шел снег, но дороги были чисты.

* * *

Проснулся он в вялой жаре полного летнего полудня – солнце било в жестяную крышу над ним, и из старого дерева каюты подымался кислый дух. До него доносился вой пил с лесопилки за рекой, и он слышал прерывистый визг свиней, попадавших под руку живодеру на мясокомбинате. Он повернулся лицом к стене и открыл один глаз. Сквозь щель в расколотых солнцем досках понаблюдал за медленным бурым отливом протекавшей мимо реки. Немного погодя с трудом поднялся, моргая в пыльных рейках солнечного света, что кромсали жаркий сумрак. Шатко воздвигся на полу в штанах, в которых и спал, добрался до двери и ступил наружу, почесывая голый живот, присматриваясь к доскам, не завалялся ли где блудный рыболовный крючок, чтоб не наступить босой ногой, пока идет к леерам. Опершись на локти, подался вперед и оглядел реку. Ялик притонул по самый планширь и тихонько лежал, омываемый течением. Он упер одну ногу повыше и рассмотрел пальцы на ней. Повсюду в жарком летнем воздухе слышал он гул техники, одинокое усердие большого города. Он поморгал и потянулся. Вверх по реке шла гравийная драга, трубы и такелаж ее закинуты в грузовики. Он понаблюдал, как она проплывает. С мостика ему помахала фигурка, и он помахал в ответ.

Саттри отвязал конец от лееров и принялся подтаскивать ялик вдоль борта плавучего дома. Тот рыскал и бултыхался в реке. Он закинул конец на берег и спустился по сходням, вытащил ялик из грязи и топи, куда влез по самые лодыжки, и подтянул ближе. Ухватился за кольцо на носу, уперся покрепче и поднатужился. Между пальцев ног прыснула грязь. Он поднял нос ялика и посмотрел, как тяжко вода выливается через транец в реку. Дрыгнулись и замерли хвосты. Он вытянул ялик частично на берег и приподнял за один борт. Пойманная рыба барахталась и билась. Кренил ялик он осторожно, рыбьи силуэты всплывали к переливу, а потом плюхались обратно. Когда он опустил ялик, они остались лежать на пайолах, разевая рты, под солнцем, от которого зримо усыхали.

Саттри схватился за свои передние карманы, что-то ища. Поднялся и сходил в будку, вернулся с большим складным ножом. Сунул руку на дно ялика и подцепил за нижнюю челюсть сомика. Тот слегка подрагивал и сворачивал хвост. Саттри перевернул его и вонзил кончик ножа ему в горло, и вскрыл ему влажное и бледно-голубое брюшко уверенным взрезом, от которого живые внутренние органы вывалились на предплечье в сумбуре темной крови. Он схватился за кишки и вытащил их из рыбины, отшвырнул их, влажную кольчатую массу, ярко корчившуюся на солнце, и та плюхнулась на безмятежное лицо реки с легким всплеском, и ее чуть ли не сразу усосало прочь. Выпотрошенную рыбу он положил рядом и схватил следующую. Всего их было семь, и разделал он их за минуты, и выложил в тенек под банку ялика. Срезал поводки с крючков, которые вытащил, и сполоснул руки от крови и слизи, почистил нож и сложил лезвие, а потом вернулся в будку.

Когда вышел снова, на нем была привольно расстегнутая рубашка, и на одном плече висело полотенце, он нес небольшую фаянсовую посудину и кожаный мешочек для бритья. Спустился по сходням и пошел через поле к складу, все еще босиком и ступая осторожно, выбрался на железнодорожную насыпь и сделал три робких шажка по горячей стали, после чего спрыгнул снова. Немножко сплясал, обжегшись, а дальше пошел по гари и грубым шпалам. Мимо пейзажа старых покрышек и брошенных цистерн, ржавеющих в зарослях бурьяна, бездонных ведер и разломанных бетонных блоков. Сойдя с насыпи, свернул вдоль складской боковой стены, новая жесть ярко оцинкована и подрагивает от неимоверного жара, а его тень черно морщится по всему ее гофрированному сиянью, как актер из жатой бумаги в спектакле театра теней. На дальнем конце склада имелся латунный кран. Под ним лежала треснутая красная глина в форме раковины, а в середине – темный охряной глаз, куда капала вода. Саттри встал на колени и разложил свои пожитки, зеркальце повесил на гвоздь, лохань установил под кран и пустил воду. Прищурясь, рассмотрел щетину, праздно пробуя воду одним пальцем. Из крана в такую жару она текла горячая, и он ладонью намылил себе щеки и смочил кисточку, после чего тщательно взбил пену. Затем раскрыл бритву, коротко поправил ее об одну сторону бритвенного мешочка и взялся за бритье, туго натягивая кожу двумя пальцами.

Закончив, выплеснул воду под раскаленную стену склада, где ее бусины взорвались паром, краткая радуга. Снова наполнил лохань и снял рубашку, поплескал на себя и намылился, сполоснулся и вытерся полотенцем. Бритву убрал, почистил зубы, сидя на корточках в грубой глине, озираясь. Над прибрежьем висела жаркая тишь. Над испятнанными и покосившимися хижинами из вагонки, над заваленными штыбом пустырями и полями осоки проволочного цвета, над пустошами орштейна в воронках и железнодорожным полотном. И тишь среди этих раскаляющихся колоссов из жести и внизу у камней, орляка и грязи, что отмечали речное побережье. Что-то похожее на мышку, только без хвоста, вылезло из бурьяна ниже него и пересекло открытое место, как заводная игрушка, стремительно скрылось с глаз под складской стеной. Саттри сплюнул и прополоскал рот. По Передней улице к магазину шла черная ведьма, известная как Мать Она, хрупкий скрюченный силуэт в черном воротнике с рюшами, а трость ее судорожно утруждалась, пробираясь сквозь жару. Он поднялся и собрал вещи, и вернулся по высохшей глинистой канаве у края склада и вдоль путей, и через поля.

Приближаясь к будке, он увидел длинную серую кошку, что с трудом перемещалась к зарослям бурьяна, таща за собой рыбину с себя длиною. Он заорал и замахал на нее руками. Подхватил и метнул камень. Ковыляя робкими босыми ногами по стерне. Когда подошел, кошка ополчилась на него, изголодавшаяся и рычащая тварь, на бритвенно-остром хребте шерсть дыбом. Рыбу не выпустила. Саттри кинул в нее камнем. Кошкины уши прижались к голове, а хвост продолжал подергиваться. Он швырнул еще один камень, и тот отскочил от ее голых ребер. Кошка выронила рыбину и взвыла на него, все еще припадая в боевой стойке на костлявые локти.

Да будь ты проклята, сказал Саттри. Пошарил вокруг, покуда не наткнулся на здоровенный ком высохшей грязи, и, подойдя ближе, раскрошил его над животным. Кошка завизжала и отбежала прочь, тряся головой. Саттри забрал рыбину и осмотрел ее. Сполоснул тушку в реке и собрал остальную рыбу из лодки, навалил ее в свою моечную посудину, шаткий груз, и ушел в будку. Кошка уже вернулась в ялик на поиски.

Дневное солнце полностью опаляло жестяную крышу, и потому жара в плавучем доме была нестерпимой. Он сложил вещи и достал чистую рубашку и брюки из своего картонного бюро, оделся и взял ботинки и носки, с полотенцем вышел на палубу. Там сел, глядя сквозь поручни, спустив ноги в реку. У моста ниже под берегом правил шестом старик на ялике. Стоя шатко и дерзко. Орудуя крюком на длинной рукояти. Собрат-трудяга в этих клоачных пределах, занят ремеслом, какое сам себе измыслил. Старика звали Мэггесон, и Саттри улыбнулся, видя, как он усердствует, перемещаясь медленно, притененный пальмовыми опахалами широкополой и обтрепанной волокнистой шляпы.

Он вытер ноги и надел носки и башмаки, причесался. В будке завернул рыбу в газету и перевязал бечевкой, а из угла взял жестянку для угольной нефти. У двери оборотился убедиться, что ничего не забыл, а после этого ушел.

Добравшись до улицы, шел по ней, пока не набрел на плоский пятачок у края мостовой и под бурьяном, и там остановился и облил керосином теплый вар. Затем поставил жестянку в зарослях не на виду и двинулся дальше.

Сурово, сурово мелкая шоколадная детвора кивала или подымала бледно-бурые ладошки. Здрасьте. Здаров. Он взобрался от реки и направился со своей рыбой к городу.

Только начав жить у реки, Саттри отыскал, как среза́ть путь по старым садам на речном откосе, извилистую тропу, посыпанную шлаком, она углами взбиралась за старыми домами из почернелых досок и старыми крыльцами, где с гниющих фасадов ниспадали проржавевшие мотки жалюзи. Но, проходя под одним высоким окном, вечно слышал он тупое бормотанье брани и угрюмых проклятий, и больше уж не выбирал ближнюю тропу, а ходил в окружную по улицам. Сквернослов, однако, переместился к другому окну, настолько велик был дом, который делил он со своею душой, и по-прежнему мог наблюдать за проходившим рыболовом. В те поздние годы он перестал показываться на улице вообще, а это было трудно для того, кто привык что ни день ковылять где ни попадя и изливать желчь на посторонних. Вахту свою он несет исправно. Старик, смутно видимый в углах верхних окон.

Рыночная улица утром в понедельник, Ноксвилл, Теннесси. В сей год одна тысяча девятьсот пятьдесят первый. Саттри с его свертком рыбы, идя меж рядов брошенных грузовиков, заваленных продукцией и цветами, в воздухе буйствует сельская торговля, повсюду смердит фермерским провиантом с уклоном в легкий намек на гнилость и разложение. Дорожку украшали собой парии и слепые певцы, шарманщики и псалмопевцы с губными гармониками скитались туда и сюда. Мимо скобяных лавок, и мясницких, и маленьких табачных. Сильный запах кормежки в жаркий полдень – как бродящая брага. Немые коробейники, глядящие с насестов своих телег, и цветочницы в шляпках своих, словно гномики под капюшонами, нанесенные теченьем сезонники, сдержанные, с коленями под фартуками, а нижние губы вспухли от нюхательного табака.

Шел он среди торговцев и нищих, среди неистовых уличных проповедников, попрекающих заблудший мир с пылом, какой неведом здравым. Саттри восхищался ими, их жаркими глазами и замусоленными библиями, зазывалы Господни, вышедшие в мир, будто стародавние пророки. Частенько стоял он у закраин толпы ради случайного объедка вести из-за палисада.

Пересек дорогу, переступая канавы, забитые какой-то зеленкой. Из-за грузовиков вышла нищенка, ее пятнистая и иссохшая рука преградила ему путь, немощный коготь затрепетал у его груди. Он скользнул мимо. Застойный монашеский дух от ее одежды, внутри сухая плоть. Глаза старой побирушки проплыли мимо в дымке горечи, но у него ничего с собой не было, кроме рыбы.

Он прошел под сенью рыночного здания, где кирпич цвета высохшей крови высился башенками и куполами, сбрендив, в жару дня, одержимое наслоенье форм без прецедента или соответствия в анналах архитектуры. На высоких барбиканах подскакивали и охорашивались голуби или срали с почернелых парапетов. Саттри протолкнулся сквозь серые двери внизу.

Он прошагал по прохладной плитке, стук его каблуков глушился опилками и древесной стружкой. Мимо кожаными колодками прогреб получеловек на роликовой тележке. В верхнем сумраке медленно вращались громадные вентиляторы, и мимо толкались плечами базарные покупательницы с корзинами, глаза ошалелые от изобилия, сквозь какое перемещались, оробелые женщины в капотах из набивного гинема, у которых уже выело подмышки, за ними тащилась маленькая испуганная детвора в теннисках. Они толпились и поворачивали, и шаркали мимо. Саттри бродил среди прилавков, где бабушки-крошки предлагали цветы, или ягоды, или яйца. Ряды линялых фермеров, сгорбившихся за буфетными стойками. Этот лепрозорий съестного, и флоры, и увечного человечества. Каждое второе лицо подагрическое, вывернутое, в клубнях каких-то наростов. Почернелые от гнили зубы, глаза слезливы и пусты. Хмурые и мелкие людишки, обрамленные фунтиками цветков, сбытчики эзотерических товаров, причудливых электуариев, расставленных рядами в банках, и эликсиров, настоянных во тьме луны. Он шел мимо штабелей молодок в ящиках, пухлых зайцев с рубиновыми глазками. Масло в ваннах во льду и бурые или алебастровые яйца стройными рядами. Дальше мимо мясных прилавков, шарканьем подымая мух из опилок в пятнах крови. Где телячья голова покоилась розовая и ошпаренная на подносе, а мясники точили ножи. Громадные тесаки и костепилки подвешены над головой, а усеченные говяжьи туши в неприхотливой скотобойне у окороков на разногах порастали синими хлопьями плесени. На рыбном рынке тускло изукрашены холодными серыми тенями корыта толченого льда.

Саттри протиснулся мимо прохладных стеклянных ящиков с их пискеанским товаром и прошел вглубь ларька.

Здрасьте, мистер Тёрнер.

Как оно, Саттри, ответил старик. Что у тебя?

Два славных сомика и кой-какой сазан. Он развернул газету и выложил их на разделочный камень. Мистер Тёрнер перевернул сомика пальцем. К нему пристали клочки газетной бумаги. Пощупал мясо, выбрал две рыбины и уложил их на весы.

Скажем, семь фунтов.

Хорошо. Как насчет сазана?

Тот с сомненьем осмотрел тусклые пластинчатые формы. Ну, сказал он. Может, одного б и взял.

Что ж.

Он поднял с весов сомиков и выбрал маленького сазана. Посмотрел, как качается игла. Старый торгаш скручивал фартук в руках. Два с половиной, сказал он.

Ладно.

Он кивнул и подошел к кассе, пробил, чтоб открылся ящик. Вернулся с долларовой купюрой и четырьмя центами, вручил деньги Саттри.

Ты мне когда каких-нибудь кошачьих принесешь?

Саттри сунул сложенный доллар в карман и теперь заворачивал оставшуюся рыбу. Пожал плечами. Не знаю, ответил он. Когда случай выпадет.

Тёрнер за ним следил. Ветряные колокольчики жидко звякали, трепет стекла над ними, шевелимый вентиляторами. У меня люди постоянно спрашивают, сказал он.

Ну. Может, позже на этой неделе. Мне за ними нужно во Французскую Широкую идти. В такую жару плохо.

Ну, притаскивай, как только получится.

Хорошо.

Он сунул других рыбин подмышку и кивнул.

Мистер Тёрнер снова вытер руки. Возвращайся, сказал он.

Саттри прошел весь рынок и в двойные двери на Стенной проспект. Черный слепец возил по ладам до́бро отбитым бутылочным горлышком и подбирал старый блюзовый рифф. Саттри опустил четыре пенни в жестяную чашку, примотанную лентой к корпусу. Покажи им, Уолтер, сказал он.

Эгей, Сат, отозвался исполнитель.

Он перебрался через дорогу к «Мозеру» полюбоваться на сапоги в витрине. На тротуаре сидел серый с виду калека, в траченных культяпках его колен зажата шляпа, полная карандашей. Голова низко обвисала на грудь. Как будто пытался прочесть табличку у себя на шее. Я БЕДНЫЙ МАЛЬЧИК. На его седеющих волосах тиарой сидели дымчатые очки, словно «консервы». Саттри двинулся дальше. Пересек Веселую улицу с покупателями и прошагал по длинному прохладному тоннелю автостанционной галереи и в двери.

В этой пещере стоялого дыма и скуки гнусавый голос выкрикивал в мегафон названия южных городов. Саттри пристроил рыбу подмышкой половчее и прошел в двери на дальнем конце зала ожидания и вниз по бетонным ступеням, вдоль перрона мимо автобусов на холостом ходу и на Государственную. Миновал пожарную часть, чьи обитатели сидели, откинувшись, на тростниковых стульях вдоль затененной стены, и спустился по склону мимо унылых таверночек и кафешек, и вниз по Лозовому проспекту среди толп черных мимо магазинов подержанной мебели, и по Центральному, где из тусклых лавок на улицы выплескивалась низкопробная торговля и скитались стаи исшрамленных собак. Расталкивая плечами темных покупателей на рынке, зловонном от пота и зажигательного дыханья питухов самогона, широкие белые зубы и хохот, и глазные яблоки навеселе. За бакалейными коробками долгий стол на козлах, за которым пьют пиво. Старуха, густо запеленатая в тряпье, мимоходом пробормотала ему на ухо что-то неразборчивое. Он оперся на ящик для мяса и стал ждать.

Из-за прилавка показалось рябое черное лицо и взглянуло на него сквозь подставки с упаковками колбасок и свиных шкурок.

У меня четыре свежих большеротых, сказал Саттри.

Щаглянем.

Он передал обмякший сверток. Темный мясник развернул его, оглядел рыбу и положил ее на весы в кровавых пятнах. Четырцать фунтов, сказал он.

Ладно.

А че у тя сомиков никада нет?

Попробую тебе добыть сколько-то.

Публика се ремя спыршиват: Де у тя сомики? А нету, вот и все.

Погляжу, получится ли тебе раздобыть.

Доллар двенацть.

Саттри протянул руку за деньгами.

Снаружи на пропекшейся улице, засунув купюры комком в носок кармана, он размашисто шагал, насвистывая. Вверх по Лозовому на Веселую и по дорожке мимо витрин ломбардов. Отыщется товар для тысячи ремесел. Сверяясь со своим изображением в стекле, рассмотрел выкладку ножей. Входи, входи. Из дверного проема круглый торговец без пиджака. Саттри топал дальше. Послеполуденное движение вяло толклось в жаре, и мимо пощелкивали трамваи, смутно таща за собой искры от проводов сверху.

Он обошел проходы прохладных деревянных грошовок, разглядывая продавщиц. Крутнулся в двери надушенного и воздушно-кондиционированного прибежища «Миллера». Прохладное изобилие, доступное самым обнищавшим. По эскалатору вверх на второй этаж. Холт стоял там, сцепив руки на копчике, словно служитель на похоронах. За его брючный пояс был заткнут рожок для обуви, и он слегка ухмылялся.

Сегодня он не смог.

Спасибо, ответил Саттри.

Спустился на эскалаторе и снова на улицу.

Джейк-Пирамида стоял, сунув руки в мелочь у себя в фартуке, заправлял монеты в кассу. Он выпустил громадный и темно-бурый харчок в сторону стальной плевательницы и шагнул к столу, где из луз вышелушивали шары, а игрок колотил по полу кием. Крикнул через плечо: Только что ушел, на пару со Свалкой. Кажется, жрать. Джим пьяный.

Увидел он их в глубине «Гигиеничного обеда», и Джейбона, и Свалку, и Бочонка, всех втроем, смутные фигуры, размахивающие руками за туманным стеклом. Он вошел.

Джимми-Грек насаживал мясо из своих ахающих котлов для вытапливания сала и вилками накидывал ломти на толстые белые тарелки. Салаты он поправлял большим пальцем, а потеки подливы стирал подолом фартука. Саттри подождал у стойки. Свисавшие с потолка из тисненой жести вентиляторы усердствовали в завихреньях дыма и пара.

Грек ему помаргивал.

Два гамбургера и шоколадный коктейль, сказал Саттри.

Тот кивнул и накарябал заказ в блокнотике, а Саттри прошел в глубину кафе.

Вот старина Саттри.

Иди сюда сядь, Сат.

Двигайся, Бочонок.

Саттри их оглядел. Чего это вы все делаете?

Пытаюсь поправиться, ответил Джейбон.

Как ты себя чувствуешь?

Так, что мне выпить нужно.

Саттри взглянул на Бочонка. Полубезумная ухмылка расползлась по Бочонковой веснушчатой физиономии. Саттри перевел взгляд с одного на другого. Все были пьяны.

Вы, сукины сыны, так и не ложились.

«Быльё», выкрикнул Джейбон.

Джейбон спятил, сказал Бочонок.

Свалкины черные глаза метались с одного на другого.

Грек поставил стакан воды, картонку молока и пустой стакан.

Принеси нам еще «Коки», Джимми, сказал Джейбон.

Тот кивнул, собирая тарелки.

Саттри отпил воды и вылил ее в пустой стакан, открыл молоко и плеснул его в холодный стакан, и отхлебнул. Джейбон возился под своим сиденьем. Когда Грек вернулся, он выпрямился и громко откашлялся. Грек поставил тарелку с двумя гамбургерами и «Коку» со стаканом льда и вновь зашаркал прочь. Саттри раскрыл сэндвичи и посыпал солью и перцем. Мясо было приправлено и разбавлено мукой крупного помола, а сверху на него вывалили черпак капустного салата.

Из-под кабинки Джейбон извлек бутылку и лил теперь виски на лед, держа стакан на коленях и хитро озираясь. Бутылку он высунул из смятого от пота пакета, в котором та лежала, и проверил уровень содержимого, впихнул ее обратно.

Мы теперь вот на этой доброй горючке, Сат. На. Хлебни-ка.

Саттри покачал головой, рот его был набит гамбургером.

Валяй.

Нет, спасибо.

Джейбон безумно смотрел на него. Он чуть подался вперед, словно бы приподнимая одну ногу. Глаза у него в голове гуляли. По столовке разнесся громкий бздох, аж стих приглушенный дневной звяк приборов и стук чашек, ошеломляя едоков, потрясши кафе так, что все смолкло. Свалка тут же поднялся и пересел на табурет у стойки, шало оглядываясь. Грек у своего мармита откачнулся назад, прижав одну руку ко лбу. Бочонок вывалился в проход, задыхаясь, не лицо у него, а маска страданий, а дама из соседней кабинки встала и посмотрела на них с опустошенным лицом, и направилась к кассе.

Хи, пропел Джейбон в сложенные чашкой ладони.

Черт побери, сказал Саттри, вставая со своими тарелкой и стаканом.

Не надорвался, Джим? окликнул Свалка из-под руки.

Фу, произнес Бочонок, подсаживаясь к стойке. Полагаю, в тебя что-то вползло и там сдохло.

Грек злобно посматривал в глубину кафе. Джейбон, один в кабинке, наморщил лицо. Через минуту он выбрался в проход. Царю небесный, сказал он. Кажется, я и сам этого не вынесу.

Убирайся отсюда.

Я пытаюсь поесть, Джим.

Господи, сказал Джейбон. Кажется, мне в волосы впиталось.

Ходу, сказал Свалка.

Саттри глянул на ухмыльчивые физиономии. Минуточку, дайте-ка я сперва дожую.

Внутри «Сутолоки» было прохладно и темно, дверь приотворена. Они спустились по крутой улице и завернули туда попарно.

Не вносите сюда никакого виски, сказал мистер Шляпник, тыча в них.

Джейбон повернулся и вышел, и вытащил из-под рубашки почти пустую бутылку, вылил в себя и швырнул через дорогу, где та взорвалась о стену гостиницы. В окнах показалось несколько лиц, Джейбон помахал им и вновь зашел.

Свет от двери падал на длинную барную стойку красного дерева. Вентилятор на консоли раскачивался в своей клетке, и громадные мухи гудели туда и сюда под трубами, подвешенными к потолку. В ближайшей кабинке рассиживали шлюхи, и свет тусклыми дымными кольями клонился внутрь сквозь пыльные оконные стекла. На углу стойки сидел Слепой Ричард с кружкой пива перед собой, и в тонких губах тлел влажный чинарик, его погашенные глазные яблоки шевелились под прищуренными веками, а голова клонилась вбок навстречу вестям об этих новоприбывших. Джейбон треснул его по спине.

Чё как, Ричард?

Ричард высвободил в полутьме влажные зеленые зубы. Эй, Джим. Я тебя искал.

Джейбон ущипнул его прискорбную сухую щеку. Коварный ты мерзавец, ты меня нашел, сказал он.

Саттри похлопал его по локтю. Хочешь аквариум? Дайте нам три, мистер Шляпник.

Из-за столика в глубине за ними наблюдала задушевными глазами компания сомнительного пола. Локти свои они подвернули, а кисти их свисали с запрокинутых стеблей запястий, словно сломанные лилеи. Они возились и замирали с несусветной вялостью. Саттри отвел взгляд от их жарких глаз. Мистер Шляпник сцеживал пиво в замороженные чашки. Саттри передал назад первую, в бусинах и каплющую, и приправленную сверху густой пеной. Нос у Ричарда дернулся.

Как дела, Ричард?

Тот улыбнулся и погладил грани своей пустой кружки. Сказал, что у него все вполне порядочно.

Что ж, произнес Саттри, дайте нам еще одну. Мистер Шляпник.

Смотри, как старина Саттри проставляется, сказал Бочонок.

«Кока-колы» хочешь?

Зачем? Джим же весь виски вылакал, разве нет?

Спроси у Джима.

На тебе, Ричард.

Ты глянь-ка, сказал Джим.

Чего?

Смотри-ка, что тут мотыляется.

Они обернулись. В дверях, улыбаясь, стоял Билли Рей Кэллахэн. Эгей, Шляпник, сказал он.

Мистер Шляпник поднял голову, беловласый и почтенный.

А Червяку хода нет?

Бармен мрачно кивнул, дескать, нет.

А как насчет опять его пустить?

Он поставил последнюю «шхуну» на бар и вытер руки, взял деньги. Стоял он, глядя на дверь, взвешивая купюру в руке. Ладно, сказал он. Можешь ему сказать, что ход ему опять есть.

А как насчет Кочана и Медвежатника?

А им и не запрещали, насколько знаю.

Заходите, засранцы.

Они вошли, щерясь и прищуриваясь в сумраке.

Рыжая Башка, нет у псины стояка, пропел Джейбон.

Кэллахэн треснул его по животу тылом руки. Эй, Джим, сказал он. Как твой молоток, болтается? Он бросил взгляд вокруг. Шлюхи нервно навострили уши. Он коллективно завещал им свою щербатую ухмылку. Дамы, произнес он. Слегка присел, вглядеться в глубину помещения. Эгей, позвал он. Чудилы вернулись. Игриво двинул Червяка в плечо и показал на компанию за столом. Те переглянулись в прихотливом негодовании, подтягивая свои ручки-палочки к грудям. Тем согласным движеньем их бледные и тощие члены подражали танцующим белым цаплям в сумраке. Кэллахэн вскинул руку. Здаров, чудилы, сказал он.

Саттри опирался на стойку бара, наблюдая за этим всем с чем-то вроде веселого изумленья. Заметив его, Кэллахэн обхватил ему голову изгибом ручищи. Черт бы драл старину Саттри, сказал он.

Как тебе снова на улице оказаться?

Пить хочется. Чё-нть есть?

Дайте нам еще аквариум, мистер Шляпник.

Кэллахэн дотянулся мимо Саттри и крепко приложил по плечам Слепого Ричарда. Сигарета у того выпрыгнула изо рта и издохла в пиве. Как оно, Ричард, старина! завопил Кэллахэн.

Слепец закашлялся. Поднес палец к уху. Черт бы драл, Рыжий. Я не глухой. Он шарил по барной стойке длинными желтыми пальцами.

Куда моя сигарета девалась, Джим?

Она у Рыжего, Ричард.

Отдай сигарету, Рыжий.

Саттри передал от бара кружку пива, и Кэллахэн всосал примерно половину ее, рыгнул и огляделся. Кто-то сунул монету в музыкальный автомат, и в пластмассовых поясках переменились пастельные огоньки. Медвежатник и Кочан сочинили легкий импровизированный танец. Свалка за ними наблюдал, антрацитовые глаза его сияли.

Скажи ему, чтоб сигарету мне отдал, Джим.

К бару подошла громадная шлюха с пустыми кружками, повторить. Встала против Саттри и искоса посмотрела на него со свинячьей похотью.

Берегись, Саттри, окликнул Кочан.

Твой дружок должен был с нами выпулиться, сказал Рыжий.

Хэррогейт?

Ага. Ему никакую одежу не смогли подобрать. Он говорит, поедет в большой город сколачивать себе состояние.

Спятил он, как крыса из сральни.

Вон та деваха на тебя глаз положила, крикнул Кочан, лупя по кнопкам музыкального автомата.

Шлюха ухмыльнулась и понесла наполненные кружки к столику.

Джейбон обернулся ко всему помещению, разведя руки. Так, ладно. У кого сигарета Ричарда?

Ричард подергал его за рукав. Да ладно, Джим. Ну ее.

Черт, нет же. Никто отсюда не выйдет.

Кэллахэн наклонился вперед и окликнул худую женщину из шлюх. Эй, Этел. Как там кроличья нора?

Кто-то говорил, ты теперь рыболов, сказал Медвежатник.

Да еще какой, к черту, сказал Кочан. Здоровенных таких ловит.

Пошел ты, Кочан.

Кочан поднес руку ко рту. Вот старина Саттри, крикнул он. Знает, где там хорошие норки.

Слышь, как Кочан заколачивает, произнес Джейбон.

Старый Кочан, сказал Рыжий, он отвел от себя то обвинение в нарушении нравственности, что ему предъявляли. Его с той девкой поймали в машине на стоянке в чем мать родила, но старина Кочан, он улику съел.

Ай, срань, произнес Ричард. Кто сунул клятую сигарету мне в клятое пиво?

Кто это сделал? выкрикнул Джейбон.

Человечек с совиным личиком пытался раскочегарить игру на кегельбане. Вот моя лошадка, сказал Свалка, воздевая руку Джейбона.

Я слишком пьяный. Кто чинарик загасил у Ричарда в пиве, пока он не глядел?

Билл, ты с моими напарниками, сказал Червяк.

Вот моя лошадка, сказал Рыжий, обнимая Ричарда за худые плечи.

Где Этел? Она сыграет. Приведите ее.

Этел была в конце стойки с пустой кружкой. Щелкнула пальцами и показала большим себе на промежность. Вот тебе, сказала она.

Саттри присмотрелся к ней. Ее костлявые руки все в саже были голы до плеч, а на одной виднелась раболепная и иссиня-черная пантера. Он различал часть павлина, венок с именем «Ванда» и слова «Покойся с миром 1942». Изучая синие руны у нее на ногах, он склонил голову, и тут она со своим пивом повернулась. Поддернула юбку на талии одной рукой и выставила вперед колено. По животу ее к промежности гончая гнала кролика. Она пропела: Когда наглядишься, рот открой.

Питухи заулюлюкали. Бочонок подался вперед разглядеть хорошенько. Минуточку, сказал он.

Но она презрительно смахнула юбку вниз и прошествовала с пивом мимо.

Говорил я тебе про этого Саттри, выкрикнул Кочан. Он дурень по части норку найти.

Поглядим-ка на эту кроличью норку, Этел.

Поглядим-ка, как кто-нибудь из вас, ебучек горластых, пива возьмет.

Возьми ей пиво, Червяк.

Нахуй. У нее уже есть пиво.

Дайте нам аквариум, мистер Шляпник.

Кто там вообще играет, выставляйте дайм.

На что играем?

Особо-то не напрягайся.

У кого мое пиво. Эй, Рыжий?

Пала темень позднего лета, и в таверне зажглись огни, пивные лампы и пластмассовые часы с сельскими сценами. Саттри смешался с победителями в кегли, и они выехали в громадном старом «бьюике».

Притормозили на холостом в переулке под желтой лампочкой у стены из дранки, где голый по пояс человек сунул им пинтовую бутылку в бумажном кульке. Дальше, в другие таверны, где в дыму, и грохоте, и музыке ночь пьянила все больше. В «Б-и-Дж» Саттри влюбился в спелую молодку с черными волосами, она выкручивала на танцевальном пятаке непристойное стихотворение, ее полные белые ляжки сияли в тусклом свете, где она вертелась вихрем.

Он встал потанцевать, сделал два шага вбок и снова сел.

Его стало подташнивать.

Он посмотрел вниз, в жестяной желоб, полный влажных и колоритных плюх тошнины. С медной трубы слезился фестончатый мох. Сидя на унитазе, спал какой-то человек, руки его болтались между колен. Сиденья там не было, поэтому спящего наполовину поглотила замурзанная фаянсовая пасть.

Эй, произнес Саттри. Потряс человека за плечо.

Тот раздраженно дернул головой. Меж его ляжек лярдового цвета просочилась мерзкая вонь.

Эй, ты.

Мужчина открыл один влажный красный глаз и выглянул.

Тошно, сказал Саттри.

Они злобно глянули друг на друга.

Ага, ответил человек. Тошно.

Саттри стоял перед ним, широко расставив ноги, слегка покачиваясь, одна рука у мужчины на плече. Тот на него сощурился. Я тебя знаю?

Саттри отвернулся. Вошли еще двое, стояли теперь у желоба. Он доковылял до угла и стошнил. Мужчины у желоба за ним наблюдали.

Они прокатились по тусклым околоткам Маканалли, распевая грубые песни и передавая бутылку по всей затхлой старой машине.

Проснись, Сат, глотни-ка.

Что это со стариной Саттри не то.

У Саттри все в норме, сказал Джейбон.

Он от них отмахнулся, ради прохлады прижавшись кружившимся черепом к стеклу поворотной форточки.

Кажись, наквасился.

Достал тут тебе выпить, чтоб протрезвел. Эй, Коря.

Саттри застонал и отогнал одной рукой.

В дверях «Западного постоялого двора» их остановила качающаяся голова. Саттри висел между друзьями.

Не тащите его сюда.

Кэллахэн пропихнулся мимо них в дверь.

Я не знал, что это ты, Рыжий. Вы его только внесите и положите вон в ту кабинку.

Компания музыкантов играла на скрипке и гитаре какую-то сельскую кадриль, а весь пятак занял какой-то гуляка и принялся вальсировать на нем, как медведь ярмарочного ряженого. Одна подметка у него рассталась с рантом, и потому его шорканье сопровождалось шлепками немного не в такт. В дерзком пируэте, пустоглазый, лицо ощеренно, он перенакренился, и его повело вбок, и он рухнул посреди столика питухов. Те рябчиками порхнули из-под пролившихся бутылок и кружек, вытирая себе передки. Один схватил пьянчугу за ворот, но увидел, как Кэллахэн ему улыбается, и засомневался, и отпустил его.

Саттри, разбуженный сутолокой, поднял взгляд. Друзья его пили возле бара. Он восстал из кабинки и дошатался до середины пятака, шало озираясь.

Куда намылился, Сат?

Он обернулся. Посмотреть, кто это говорит. Сочащиеся стены в пятнах от тараканов закружились мимо жалкой каруселью. Два вора за столиком наблюдали за ним, как кошаки.

Джейбон подхватил его одной подмышкой. Куда собрался, Коря?

Тошнит. Тошнит тошно.

Они поковыляли к умывальникам – сараю позади здания и порожнему, не считая унитаза. Матовая лампочка, вся закопченная, похожая на баклажан, ввинченный в потолок. Путаница ржавеющих труб и кабелей.

Стены тут заклеили старыми сигаретными вывесками и выброшенным картоном, по которому, как по фитилю, ссаки поднимались от пола темными языками пятен, словно пламя. Саттри постоял, заглядывая в раковину. С фаянса свисала борода сухого черного говна, а ком измазанных бумажек подымался и опускался там с чем-то вроде непристойного дыханья. Джейбон поддерживал его за пояс и лоб. Ноздри ему забивало жаркими сгустками желчи.

Поводи его.

Пошли, Сат.

Он посмотрел. Они шли к тускло освещенной халупе. Где-то под ним бродили его ноги. Нахуй, сказал он.

У старины Сата все в норме.

Я мудло, сообщил он стене. Повернулся, ища лицо. Я мудло, Джейбон. Мимо прошла фотография семейства черных в чем-то вроде церемонных облачений. Он поднял руку и погладил пожелтелые пасмы обоев.

Он входил в комнату. Величавее некуда. Тревожиться не о чем. Сквозь дым за ним наблюдали темные лица. Надо кивнуть каждому. Выглядеть достоверным.

Он слышал, как голоса подымаются громче. Высокое кудахтанье – это Бочонок хохочет.

На, Сат.

Он глянул вниз. В руке белое виски в банке от повидла. Поднял и отхлебнул.

Нравится мне, ко всем чертям, старина Саттри, сказал Джон Клэнси.

Он сидел на комковатом подлокотнике мягкого кресла. Что-то обсуждалось. Взглянуть на него нагнулась доска-негритянка. Он слишком пьяный, сказала она.

Саттри поднял стакан в немом согласии, но она уже пропала.

Кто-то встал с кресла. Должно быть, он на них опирался, потому что сейчас же провалился в глубины, которые те освободили, разлив на себя виски. Лицо его клином воткнулось в тухлый угол обивки.

Он побормотал в затхлые пружины.

Кто-то помогал ему. Он вынырнул из грезы, удушенное яростью лицо орало на него. Его шатнуло к двери. В коридоре свернул и пробрался в тылы дома, отталкиваясь от стенки к стенке. Откуда-то из щелей взялась черная женщина и направилась к нему. Они сделали по ложному выпаду. Она прошла мимо. Он треснулся о бюро и опрокинулся, и пошел дальше. В тылу коридора побарахтался в занавеске и встал в какой-то комнатке. Где-то перед ним с ритмичными хрюками размножались люди. Он попятился. Потянул за дверную ручку. Утроба его не выдержала, и мерзкие жидкости у него в желудке поднялись и изрыгнулись. Он попробовал поймать это в руки.

Боже, сказал он. Вытирался он занавеской. Отыскал дверь и вошел, и рухнул в прохладную темень. Там стояла кровать, и он попробовал под нее заползти. Важно, чтоб его не нашли, покуда он хорошенько не отдохнет.

В оцепенении своем он грезил о беспорядках. Где-то с треском рухнуло окно, полное стекла. Ему послышались пистолетные выстрелы. С трудом попробовал проснуться, но не сумел. Щеке своей дал переползти на такое местечко на полу, где было прохладнее, и заснул снова.

Пришел к нему сон об исповедовании. Стоял он на коленях на холодных каменных плитах у алтарных врат, где винный свет церковных свечей отбрасывал его брюзгливую тень ему за спину. Склонялся в слезах, покуда лоб его не коснулся камня.

Когда он проснулся, голову его овивала какая-то тухлая вонь. Язык покрылся тусклой пластинкой блевоты. Между ним и пыльной лампочкой, горевшей в потолке, клонились темные лица. Эй, малый, эй, малый, говорил голос. Он почувствовал, как его телепают с бока на бок. Закрыл глаза. Нужно перетерпеть это ненастье.

Не годится мне такое. Вынайте его отсюда.

Его резко вздернули стоймя за подмышки. Он глянул вниз. Грудь его чашками обхватывали черные руки. Ав? спросил он. Ав?

Она склонилась заглянуть ему в лицо. Тусклые запыленные глазные яблоки в паутинке крови. Где дружки твои? А?

Ничо от него не добьесси.

Он наблюдал, как его пятки тащатся по линялому садику линолеума.

Увижу этого вострокочанного мудня, с которым он сюда пришел, наслюню ему всю жопу из заебацкого дробовика.

Куда мы идем?

Чо говорит?

Идти можешь? Эй, малый.

Нихрена он не может. Убирайте его отсель.

Белый мудень все тут облевал.

Ноги его пошли стукаться о какие-то ступеньки. Он закрыл глаза. Миновали гарь и грязь, пятками он собрал валки мусора. Тусклый мир отступал над его задранными вверх носками, очертания хибар набекрень синевато вздымались в скудном свете фонарей. Справа от него медленно проплыл ржавеющий остов автомобиля. Смутные сцены сливались в летней ночи, изнуренный чернильный размыв джонок кренился против бумажного неба, роршаховы лодочники немо толкались шестами по лунновымощенному морю. Он лежал впотьмах головой на плесневелой обивке старого автомобильного сиденья среди упаковочных ящиков, и развалившихся башмаков, и спятивших от солнца резиновых игрушек. По груди его бежало что-то теплое. Поднял руку. Я истекаю кровью. До смерти.

Теплая плюха разбилась у него на лице, на груди. Он отвернул голову, маша одной рукой. Он был мокрым и вонял. Открыл глаза. Черная рука убирала гибкий шланг, застегиваясь, отворачиваясь. Громадная фигура опрокинулась прочь вниз по небу к лиловатой и сероватой заре уличных фонарей.

Череп пьянчуги стихни, сладкое ничто постигни меня.

Мне б хотелось подметок на эти ботинки, грезил я, грезил я. Старый сгорбленный сапожник поднял взгляд от своих колодок и выколотки, глаза тусклые и оконные. Не эти, мальчик мой, им давным-давно пора на свалку, подметкам-то этим. Но у меня других нет. Старик покачал головой. Забудь про эти и найди себе теперь другие.

Саттри застонал. Маневровый переводил вагоны на запасной в далеком депо, телескопируя их одной сцепкой за другой в крещендо до железного грома, от которого дребезжали скользящие оконные рамы по всем Квартирам Маканалли. Под эти бряцающие фанфары из тьмы полушария угрожающе сгущались тупые тени с раскосыми глазами и бледно-зелеными зубами. Пал занавес, развертываясь в сотрясенье пыли, и жучиной шелухи, и мышьей грязи. Бесформенные комки страха, что обретали очертанья белладонн, ведьм, или гномов, или морских троллей, зеленых и исходящих паром, что подкрадывались с черными свечами и медленным распевом из завитков его отравленного мозга. Он улыбнулся, завидя этих знакомцев. Не тягостный ужас, а лишь гомологи ужаса. Они несли мертвого ребенка на стеклянных дрогах. Зловещая ампутация, видел ли я своими глазами-семенами его тонкий синий очерк, безжизненный в мире передо мной? Кто является во снах, порой человекоразмерный, и как так? Вскармливают ли тени? Как видел я свой образ, сдвоенный и выдутый в задымленном стекле очков слепца что аз есмь, аз есмь.

В жаркой летней заре приступили к торговлям. Он перекатил распухшую голову, подтянул колени. Ветерок колыхал детский домик из осоки поблизости.

Я мышь, в вязке травы притаившаяся. Но услышу, коль донесутся скрип и посвист лезвия сей колыбели, что как часы.

Когда он проснулся, испод его век воспалился от битья высоким солнцем, он взглянул наверх, в безликое и фарфорово-голубое небо, исчирканное тонкими проводами, крупный кошак лимонного окраса наблюдал за ним с дровяной печки. Он повернул голову, чтобы получше его разглядеть, и тот вытянулся, словно расплавленная ириска, по стенке печки и беззвучно исчез вниз головой в землю. Саттри лежал, обратив ладони вверх, руки по бокам, в позе узренной хрупкости, а вонью, отравлявшей воздух, был он сам. Он закрыл глаза и застонал. По бесплодной пустоши паленого бурьяна и битого камня дуновеньем дыма битвы пронесся жаркий ветерок. На провод над головой совершенной последовательностью уселись какие-то скворцы, словно там наискось упал отрезок бечевки с навязанными на нем узлами. Воркуют, крылья крюками. Из-под хвостов веером у них выдавились мерзкие желтые немые звуки. Он медленно сел, прикрывая рукой глаза. Птицы улетели. Одежда его потрескивала от тонкого сухого звука, и с него спадали обрывки спекшейся блевотины.

Он с трудом поднялся на колени, не спуская взгляда с утоптанной черной земли между своих ладоней, с застрявшим в ней шлаком и черепками. По черепу его скатывался пот и капал с подбородка. О боже, произнес он. Перевел опухшие глаза вверх, на то опустошение, в котором стоял на коленях, крапива железного цвета и осока в смердящих полях, словно макеты бурьяна из проволоки, грубый пейзаж, где со шлакоотвалов мусора вздымались полузнакомые очертания. Где задние дворы, заросшие бурьяном и засыпанные стеклом и старыми заизвестковавшимися какахами забредавших собак, кренились прочь, к смутному берегу каменно-серых хибар и выпотрошенных автомобильных корпусов. Он опустил взгляд на себя, весь облеплен мерзостью, карманы вывернуты. Попробовал сглотнуть, но горло у него мучительно сжалось. Шатко воздвигшись на ноги, он стоял, покачиваясь в этой апокалиптической пустоши, словно какой-то библейский реликт в том мире, какого никто не пожелает.

Два черных мальчишки с черепами-пулями наблюдали, как он движется по тропе к улице, вывалившись из зарослей и сжимая голову руками. Сквозь распяленные пальцы на них упал взгляд шалого глаза.

Эй, мальцы.

Те переглянулись.

Город в какой стороне?

Они сбежали прочь на беззвучных ногах, крутя сиреневую пыль. Он протер глаза и проводил их взглядом. В том мерцающем жаре фигурки их сумасшедше растворялись, покуда он не увидел в них двух маленьких скрученных гимнастов, подвешенных на проволоках в тряском мареве. Саттри все стоял. Медленно повернулся. Чтобы выбрать ориентир. Что-нибудь известное в этом саду скорби. Он покатился прочь по узкой песчаной уличке, как самый настоящий отверженный.

Кварталы эти, как он вскорости выяснил, населены были слепыми и глухими. Темные фигуры в дворовых креслах. Подпертые и качающиеся в тени веранд. Старые черные дамы в цветастых платьях, бесстрастно наблюдавшие за удаленными очерками тверди небесной, пока он проходил мимо. Лишь несколько беспризорников, широкоглазых и эбеноволицых, вообще присматривались, как среди них проходит эта бледная жертва порока.

В конце улицы земля ниспадала в долгую кишку, забитую месивом халуп и курятников, безымянных сооружений из рубероида и жести, обиталищ, действительно составленных из картона, и кишевших мухами хезников из покореженных покосившихся фанерных плит. Целые кварталы лачуг, не рассеченные никакой улицей, но с козьими тропами и узкими дорожками, вымощенными черным песком, по которым бродили дети и седые с виду собаки. Он повернул и двинулся обратно, шатаясь под жарой, в животе у него все свертывалось. Он забрел в узкий переулок, и рухнул на четвереньки, и принялся блевать. Не выходило ничего, кроме жидкой зеленой желчи, а потом и вовсе ничего, желудок у него сокращался сухими и злобными спазмами, а когда они прекратились, он был весь в поту, ослабел и дрожал. Взглянул наверх. Зрение ему искажали слезы. Из беседки в живой изгороди за ним наблюдала черная детка с яркими ленточками в густых кучеряшках. Сопя дыханьем, она втягивала и вытягивала из одной ноздри сливочную кляксу желтой сопли. Саттри кивнул ей и поднялся, и его снова качнуло на улицу.

Он рискнул бросить взгляд в щель сквозь пальцы на кипящее солнце. Оно висело прямо над головой. Он двинулся по пустырям, осторожно ступая тонкими ботинками по зазубренным кольцам битых стеклянных банок и утыканных гвоздями планок. Время от времени останавливался передохнуть, нагибаясь и упирая руки в колени или присаживаясь на одну пятку и поддерживая голову. Вся рубашка у него пропотела и воняла ужасно. Немного погодя он вышел на другую улицу и двинулся по ней, пока не увидел вдалеке яр, который мог оказаться железнодорожной полосой отчуждения. Он вновь пустился через пустыри, и по переулкам, и через заборы, стараясь не терять азимута на свою цель. Пересек ряд задних дворов мимо мятых жестянок с помоями, где гудели и покачивались на ветру тучи плодовых мух, а сутулые собаки отбредали прочь. В двери уборной, подтягивая панталоны, показалась толстая негритянка. Он отвернулся. Она проорала чье-то имя. Он пошел дальше. Сзади его окликнул какой-то мужчина, но оглядываться он не стал.

Переулок он срезал и прошел мимо ряда складов, а в конце уже разглядел рыночные сараи на проспекте Дейла и за ними подъездные пути Л-и-Н[4], сходившиеся к сортировке. Он перешел через рельсы и взобрался к Парадному проспекту по насыпи на дальней стороне. В железнодорожной выемке двое мальчишек швыряли камни в выставленные рядком бутылки. Дым на воде[5], выкрикнул один.

Иди нахуй, ответил Саттри.

Его прохватило волной тошноты, и он остановился передохнуть на старой опорной стенке. Глядя из-под руки, смутно видел он отпечатки трилобитов, известковые камеи исчезнувших двустворчатых и изящных морских папоротников. В этих зазубренных расщелинах каменные панцири, на которых некогда висела плоть живой рыбы. Его качнуло дальше.

Остановился он посреди улицы перед высоким каркасным домом на Парадном. Некрашеные доски дымились голубоватым оттенком. Окликнул женщину, сидевшую на крыльце. Та подалась вперед, вглядываясь.

Джимми там?

Нет. Со вчерашнего вечера не приходил. А это кто?

Корнелиус Саттри.

Помилуй боженька, я и не узнала. Нет, его тут нет, Корнелиус. Даже не знаю, что он там и как.

Что ж. Спасибо, мэм.

Заходи нас повидать.

Зайду. Он помахал рукой. Из-за угла выворачивал полицейский автомобиль.

Проехали мимо. Не успел дойти он до конца улицы, как они описали круг и подъехали к нему сзади.

Куда направляешься, малый?

Домой, ответил он.

Где живешь?

Ниже Парадного проспекта.

Мясистая рожа, маленькие глазки оглядели его. Рожа отвернулась. О чем-то между собой поговорили. Один снова повернулся. Что с тобой случилось?

Ничего, ответил он. Все у меня в порядке.

Полагаю, немного пьян, нет?

Никак нет, сэр.

Где был?

Он взглянул на свои облепленные грязью ботинки и вздохнул. Навещал знакомых вон там. Теперь просто иду домой.

А в чем это у тебя там вот весь перед?

Он опустил взгляд. А когда вновь поднял голову, глаза устремил поверх крыши синеглазки на унылый ряд старых домов с их расколотыми висящими обшивочными досками и картонными подоконниками. На жаре чахло несколько почерневших деревьев, и в этом помраченном чистилище пел дрозд. Певчий дрозд. Дерьмус Мусикус. Лирическая птица-говница.

Облился чем-то, ответил он.

Воняешь, будто тебя в говно макнули.

По разъезженной дорожке брели два паренька. Увидев синеглазку, развернулись и двинули обратно.

Дверца открылась, и мясистый вышел.

Может, тебе стоит вот сюда сесть, сказал он.

Не сажай сюда этого вонючку. Вызови фургон.

Что ж. Постой тогда вот тут.

Никуда я не поеду.

Что я тебе скажу, то и будешь делать.

Он мечтательно слушал потреск рации.

По Западному и Лесному проспектам подъехал автозак и остановился перед синеглазкой, вышли два полицейских. Открыли дверь, Саттри подался к фургону.

Ух ты, ну не сладкий ли цветочек, а, сказал один.

Внутри на лавке, шедшей по всей длине фургона, сидел пьяный. Саттри сел напротив. Дверь грохнула, закрываясь. Пьяного мотнуло вперед. Эгей, старина, произнес он. Сигаретки не найдется? Саттри зажмурился и откинул голову на стенку.

В тюряге он встал перед окошечком, и ему велели вывернуть карманы. Ему удалось слабо улыбнуться.

Сотрудник сбоку от него потыкал в него ночной дубинкой. Карманы выворачивай, малый.

Саттри поднял полы своей заляпанной рубашки. Карманы у него свисали, как носки.

Удостоверение у тебя имеется.

Никак нет, сэр.

Как так.

Меня ограбили.

Как звать.

Джером Джонсон.

Сотрудник записывал. У нас с тобой раньше хлопоты бывали, нет, Джонсон?

Никак нет, сэр.

Тот поднял голову. Уж точно не бывало. Выньте там у него ремень и шнурки.

Его провели по коридору к камерам.

Дверь открыли в большую клетку, и он вошел в нее, и за ним захлопнули дверь. В одном углу кто-то спал, головой в лужице створоженной пустоты. Лавок не было, сесть не на что. По периметру клетки бежал цементный желоб. Саттри передернуло корчей боли в черепе. Он сел на пол. Тот был прохладен. Немного погодя он встал на колени и прижал к нему голову.

Должно быть, он уснул. Услышал, как вертухай колотил по прутьям, выкликивая кого-то по имени. Когда проходил мимо, Саттри с ним заговорил:

Вы можете вызвать мне сюда поручителя?

Как фамилия?

Джонсон.

Сколько ты уже тут?

Не знаю. Я спал.

Все равно надо пробыть шесть часов.

Знаю. Просто хотел, чтоб вы мне проверили.

Цирик не ответил, проверит или нет.

Немного погодя Саттри растянулся на полу и вновь заснул. Время от времени просыпался сдвинуть ту или другую кость, где отлеживал на бетоне. Поручитель пришел только вечером.

Щеголеватый человечек в ботинках-сеточках. Оглядел мерзопакостную загадку, сидевшую перед ним в клетке. Вы Джонсон? спросил он.

Да.

Хотите поручительство?

Да. Только у меня денег нет. Надо будет позвонить.

Ладно. Кому звонить? Он вытащил блокнот и карандаш.

Саттри дал ему номер.

Ладно, ответил он. Ждите тут.

Еще бы, сказал Саттри. Послушайте.

Что?

Скажите им Саттри. Но просите для Джонсона.

Так у вас может выйти много неприятностей.

Если по-другому, их выйдет намного больше.

Ладно. Как фамилия, еще раз?

Саттри.

Поручитель качал головой, записывая новое имя. Вы, народ, это что-то с чем-то, сказал он.

Вернулся он через несколько минут. Его дома нет, сказал он.

Она не сказала, когда может вернуться?

Не-а.

Сколько сейчас?

Около семи. Он поддернул манжету. Десять минут восьмого.

Черт.

Вы что, больше никого не знаете?

Нет. Слышьте, попробуйте еще раз через часик, а? Вы номер точно записали?

21505. Так?

Верно.

Как еще раз того парня зовут?

Джим.

Это я уже знаю. Как его полное имя.

Джим Лонг.

Поручитель странновато глянул на него. Джим Лонг? переспросил он.

Да.

У него брат есть по кличке Меньшой?

Он самый.

Поручитель искоса на него посмотрел.

В чем дело? спросил Саттри.

Дело дрянь.

А что такое?

Да геенна клятая, вот что такое, ответил поручитель. Они оба сразу за вами сейчас, в восьмом номере. С самого утра там сегодня, и ни один не может разжиться поручительством.

Теперь он смотрел на Саттри с бо́льшим любопытством. Лицо у Саттри начало морщиться и все сделалось странненьким. С губ его сорвался лошажий фырчок, а глаза забегали по сторонам.

Чокнутый вы, как не знаю что, сказал поручитель.

Саттри сел на бетонный пол и схватился за живот. Сидел он там, трясясь и обнимая себя. Вы сам себе цельный дурдом, нет? произнес поручитель.

Позже он звал сквозь прутья своих друзей, но те не ответили. Голос откуда-то поинтересовался, почему он нахуй не заткнется. Еще позже в коридорном потолке зажглись лампочки. Человек в углу не шелохнулся, а Саттри не хотелось смотреть на него и проверять, не умер ли. Он снова лег на пол и то вплывал в скверный сон, то выплывал из него. Ему снились целые реки ледяной воды, лившиеся по его пересохшему дыхательному горлу.

В некий неведомый час он проснулся от звуков какой-то суеты. Половина его кисти была засунута в рот. Подняв взгляд, он увидел, как кто-то нагнулся и выплеснул на него через решетку ведро воды. Отплевываясь, он привстал на колени.

Ведро лязгнуло об пол. Человек рассматривал его в клетке. Саттри отвернулся. В углу стоял его сокамерник. Когда Саттри посмотрел на него, сокамерник сказал: Не прекратишь верещать, я тебе хрен твой в часовой кармашек забью.

Он закрыл глаза. Серая вода, капавшая с него, отдавала щелоком. На обочине темной дороги во сне он видел ястреба, приколоченного к амбарным воротам. Но возвышался над всем освежеванный человек со вскрытой и распяленной грудиной, словно остывающая говяда, а череп у него ободран, синеватый, и кочковатый, и слабо светящийся, глазные дыры его черные гроты и окровавленный рот раззявлен безъязыко. Путник схватил пальцы его в свои челюсти, но кричал он не только от этого ужаса. За освежеванным смутной тенью бледнела еще одна фигура, ибо хирурги его ходят по миру, точно как вы и я.

* * *

Он рылся в бурьяне, пока не отыскал годную жестянку, а уж потом вышел на дорогу. От керосина клочок гудрона на поверхности дороги размягчился, и он встал на колени и принялся расковыривать его старым кухонным ножом, волокнистые тягучие комки вара, пока не наковырял сколько нужно.

Когда мимо проходил Папаша Уотсон, ялик у него был уже перевернут на берегу, и он терпеливо конопатил швы.

Ну, ты еще жив, сказал старик.

Саттри поднял голову, щурясь на солнце. Нос вытер о предплечье, сидя и держа одной рукой жестянку с варом, а другой нож. Привет, Папаша, сказал он.

Я уж совсем думал, ты утоп.

Пока нет. С чего б?

Не видел тебя. Ты где был-то?

Саттри ляпнул зловонной черной мастикой вдоль шва и посильней вдавил ее на место. В тюряге, сказал он.

Эге?

Я сказал, в тюряге сидел.

Сидел? За что?

Не с той толпой связался. А тебя что сюда принесло?

Старик сдвинул назад свой полосатый картуз машиниста и поправил его на голове. Да мне по пути в город. Решил, раз я в этих краях, зайду проведаю. Совсем уж думал, утоп ты.

Я все еще в деле. Как на чугу́нке всё?

Только что не ужас.

Саттри подождал разъяснения, но его, похоже, не следовало. Поднял голову. Старик покачивался на пятках, наблюдал.

Так в чем беда, Папаша?

Просто в чугунке беда, сынок. В самой ее природе, я убежден. Он выволок из кармана громадный железнодорожный хронометр, сверился с ним и уложил обратно.

Как там старушка номер семьдесят восемь?[6]

Господь ее любит, она старая и вся изношенная, как я, но верная, как собака. Надо б наградить ее золотыми часами с цепочкой.

Он подавался вперед, глядя из-за плеча Саттри, как тот конопатит.

Знаешь, произнес он. Пришел бы ты ко мне в депо с этой штукой. У меня в теплушке с протечкой в крыше надо что-то поделать.

Саттри нагнулся и отворотил лицо. У тебя там что? крикнул он, глаза полузакрыты от хохота.

Говорю, крыша у меня течет. Крыша теплушки.

Саттри покачал головой. Поднял голову и посмотрел на старика. Ну, сказал он. Если останется, принесу.

Старик выпрямился. Это с твоей стороны по-соседски, и я это приму как услугу, сказал он. Он вновь выволакивал из кармана часы.

Пора мне в город двигать, коли хочу в магазин успеть до закрытия.

Сколько времени, Папаша?

Четыре девятнадцать.

Что ж. Заходи еще, когда сможешь подольше задержаться.

Так и сделаю, ответил железнодорожник. И не забудь мне этого вара оставить, если у тебя заведется лишний.

Лады.

А я совсем уж думал, ты утоп, когда тебя на реке не видел.

Нет.

Ну.

Он смотрел, как старик уходит по парящим полям, деревянно ковыляя в своей робе. Дойдя до путей, он повернулся и поднял одну руку на прощанье. Саттри вздернул подбородок и вернулся к работе.

Проконопатив все днище ялика, он отставил вар в сторону, и перевернул ялик, и по грязи стащил его в реку. Взял конец, и прошел по кормовым мосткам плавучего дома, и принайтовил его к леерам. Взял весла оттуда, где те стояли, прислоненные к стене дома, и опустил их в ялик. Ссутулившись у поручней, смотрел, как высохший ил на дне ялика темнеет на стыках, где пайолы разбухнут от воды и сомкнутся. Пока стоял, на эстакаду моста ниже по реке выехал пятичасовой товарняк. По высокому пролету черной плетеной стали, как огромная многоножка, из дыхала в голове паровоза выкашливались мячи дыма, а вагоны цвета сажи громыхали следом и воздух за грохотом своей езды оставляли причудливо безмятежным.

Из реки за длинный шнур он выудил бутылку апельсиновой газировки и откупорил ее, и сел, закинув ноги на поручни и прохладно отхлебывая. На палубе плавучего дома выше по реке появилась черная женщина и смайнала за борт два забряцавших мешка мусора, после чего убралась внутрь. Саттри откинул голову на горячие доски и дальше смотрел, как течет река. Тень от моста уже начала укладываться в длину наискось и раскинувшись по всему верхнему течению, и голуби, взлетавшие в его бетонные основания, вызывали на воде перед ним очертания скатов, что поднимались на своих крыльях летучих мышей от дна кормиться в подползавших сумерках. Он закрыл глаза и снова их открыл. Ржанки напротив берега подергивались, словно птички на проволоке в тире. Там внизу труба трубила сгустками свернувшегося мыла и синеватых отходов. Сумерки густели. Над оловянным лицом реки в сторону города вновь исчезали стрижи. На тонких соколиных крыльях ныряли и кружили козодои, и мимо протрепетала летучая мышь, описала круг, вернулась.

Внутри Саттри зажег лампу и поправил фитиль. Той же спичкой зажег горелки маленькой керосинки, две розетки зубцов голубого пламени в сумраке. Поставил разогреваться кастрюльку фасоли, снял с полки сковороду с длинной ручкой и нарезал в нее лук. Развернул пакет с гамбургером. Над устье лампового стекла не переставали залетать мелкие мотыльки, а затем кружили с обожженными крыльями вниз, в горячий жир. Он выуживал их зубцами латунной вилки, которую применял для стряпни, и стряхивал на стенку. Когда все было готово, выскреб еду из кухонной посуды на тарелку и вместе с лампой отнес на столик у окна, и выставил все на клеенку, и сел, и неспешно принялся за еду. Вверх по реке прошла баржа, и он смотрел сквозь треснувшее стекло, как ныряет и мигает ее прожектор, справляясь со стремниной под мостом, долгий белый конус света, смещавшийся быстрыми боковыми взмахами, очерк луча, ломавшийся выше по реке на деревьях с невероятной быстротой и пересекающий воду, как комета. Каюту затопило белое свечение и миновало. Саттри моргнул. Надвигалась, распухая, смутная глыба баржи. Он смотрел, как в темноте скользят красные огоньки. Плавучий дом легко покачивало в ее кильватере, под палубой бормотали бочки, а ялик снаружи в ночи терся бортом и стукался. Саттри вытер тарелку куском хлеба и откинулся на спинку. Принялся изучать разнообразие прижимавшихся к стеклу мотыльков, упокоив локти на подоконнике, подбородок на тыле ладони. Молельщики света. Вот один пасхально-розового оттенка по краям пушистого белого брюшка и крыльев. Глаза черные, треугольные, маска грабителя. Мохнатая морщинистая мордашка, у мартышки такая же, и в открытом всем ветрам горностаевом кивере. Саттри нагнулся получше его разглядеть. Тебе чего?

Когда прошла «Речная королева», он уже был в постели, отчаливал ко сну. За окном слышал натужное плюханье ее колеса. Как будто она преодолевала жидкую грязь. На палубе гулянка с песнями. Голоса разносились по акустической тиши воды, старое заднеколесное судно тащилось против течения с крепкими напитками и знатными дамами, над зеленой бязью столов для двадцати одного мягкие светильники, и буфетчик надраивает бокалы, а музыканты танцевального оркестра опираются на леерное ограждение между своими отделениями, покуда голоса не увяли с далью, а последние отголоски не истончились до слабого журчанья ветерка.

* * *

Туточки где угодно сгодится, сказал Хэррогейт, вяло показывая в открытое окно кабины грузовичка.

Водитель глянул вбок, скучая. У тебя должен быть адрес, дятел хренов.

Как насчет Рынка Дымной горы?

Это не адрес. Надо, чтоб там люди жили.

Он огляделся, выпрямившись на переднем сиденье, как ребенок. Как насчет вон той церкви? спросил он.

Церкви?

Ага.

Ну, не знаю.

Они не одобряют, если ходишь в церковь?

Водитель крутнул руль и свернул влево, остановился перед церковью. Ладно, сказал он. Выметайся.

Он соскочил и дотянулся, и хлопнул дверцей, закрывая ее. Спасибо, крикнул он, маша водителю. Тот даже не глянул. Отъехал, и грузовичок скрылся дальше по улице в дневном потоке движения.

Хэррогейт пробивался через густые заросли кудзу, что свешивались с откосов над рекой, пока не отыскал овражек из красной глины, служивший тропкой вниз по склону. Пошел по ней сквозь буйные заросли сумаха и мимо громадных мумий – оплетенных лозами деревьев, куп жимолости, припыленной охрой, в краткий обугленный лесок, где росли черные кожевенные деревья, лаконосы, переполненные закопченными стоками, чьи гроздья плодов поблескивали мелкими безделками ядовитой эбеновой синевы.

Тропа сложилась петлей и выбежала на яр над заброшенной железнодорожной веткой. Он спустился на насыпь и двинулся по ней дальше. Старая полоса отчуждения лежала в бурьяне смутно, рельсы ржавели, изгибаясь прочь на прогнивших шпалах и темном шлаке. Он счастливо трюхал в своем чужестранном облаченье, башмаки приобнимали рельсы тонкими подошвами. Река бежала под ним насупленная и мутная, и лепила себя на причудливых выступах известняка, выступавших с берега. Постепенно набрел он на двух рыбных мясников, скользких от крови у опорной стенки, между собой они держали приличных размеров сазана. Он с ними поздоровался, улыбнувшись, причудливо облаченная личность, вынырнувшая из кустов. Они задержали на миг свои окровавленные руки и присмотрелись к нему, а рыба изгибалась и содрогалась.

Здаров, сказал он.

Эти двое на миг переглянулись, а потом посмотрели на него. Из рыбы капала кровь. Кровь лежала среди листвы маленькими зазубренными чашами ярко-алого. Один поманил его каплющим когтем. Эй, мальчонка. Иди-к сюда.

Чего надо?

Подойди сюда на минутку.

Мне дальше надо. Бочком он продвигался по шпалам.

Да подь сюда на минутку.

Он отпрянул и бросился бежать. Они провожали его взглядами без выражения, пока он не скрылся с глаз в бурьяне, а потом вновь занялись своей рыбиной.

В полумиле дальше по железной дороге он наткнулся на состав на ветке – старый паровоз из черного листового железа и с надписями стершимся золотом и деревянные вагоны, спокойно догнивавшие на солнышке. Ползучки заплетали разбитые окна пассажирских вагонов, древних и мелово-бурых, с их проклепанными швами и комингсами на ранту, словно что-то герметизированное для спусков в море. Он прошагал по проходу между пыльно-зелеными и изглоданными парчовыми сиденьями. Пролетела птица. По железным ступенькам спустился наземь. Голос произнес: Ладно, паря, слезай с этих вагонов.

Хэррогейт повернулся и узрел, как по рельсам к нему идет железнодорожник в робе, старорежимный, с тяжелой латунной часовой цепью, на нем висящей, в полосатом картузе.

Сельский мыш повернулся глянуть, куда бежать, но тот приостановился и нагнулся над заржавленной вагонеткой со своей длинноносой масленкой. Он качал головой и бормотал. С заклинившей шейки оси капало старое черное машинное масло. Он выпрямился и сверился с часами размером с будильник, которые носил в кармане робы. И где сегодня дружки твои? спросил он.

Хэррогейт огляделся – проверить, к нему ли обратились. С купольной крыши пассажирского вагона на него сонно посмотрела кошка, живот обвисал голубиными яйцами на теплый вар.

Тут один я, сказал Хэррогейт.

Старик на него прищурился. Папаня у тебя не на чугунке работал, а?

Нет.

Совсем уж думал, что тебя знаю.

Я тут новенький.

Значит, я тебя не знаю.

Меня звать Джин Хэррогейт, сказал Хэррогейт, выступая вперед. Но старик покачал головой и отмахнулся от него, и с трудом перевалился через сцепку между вагонами. Я знаю всех, кого хочу знать, сказал он.

А старину Саттри не знаете, а? окликнул его вслед Хэррогейт, но старик не ответил.

Хэррогейт пошел дальше вдоль линии, под старым стальным мостом и наружу из-под тени обрыва, мимо лесного двора и скотобойни. Густые ароматы сосновой смолы и навоза. Боковая ветка среди дворов прекратилась, и он пересек поле с драным лагерем халуп, прочерченным вдали, и заросшим бурьяном морем битых авто, выплеснувшимся на склон горки. Он наткнулся на узкую дорогу и через некоторое время набрел на ворота, сконструированные из старой железной рамы от кровати, все заросшие пыльным вьюнком и увешанные колибри, словно ветряными игрушками на ниточках. Во дворе лежал человек в измазанной тавотом робе, голова его покоилась на шине.

Эгей, сказал Хэррогейт.

Человек дико вскинулся и огляделся.

Саттри ищу.

Мы закрыты, сказал человек. Он встал и пересек двор к будке из рубероида, увешанной колесными колпаками, ни один не похож на другой. У стены были сложены бамперы, а из крана в бензобак, располовиненный горелкой, капала вода. За пышной и влажной листвой таились разбитые машины, и повсюду в этой изобильной пустоши цвели цветы и кустарник.

Пошарь тут, если хочешь, крикнул издали мужчина. Только меня не доставай. И ничего не сопри. Он скрылся в будке, и Хэррогейт толкнул ворота и вошел. Створку утяжеляла связка шестерней на цепи, и она мягко закрылась за ним. Воздух был густ от гумуса, и он чуял аромат цветов. Белый дурман с бледными странными раструбами и колокольчики средь обломков. Здоровенные мосластые розовые кусты, покрытые умирающими цветками, которые обрушивались при касании. Флоксы лавандовые и розовые вдоль покосившейся стены из шлакоблоков, и вербейник, и водосбор посреди железного нутра автомашин, разбросанного в траве. Он подошел к сараю и заглянул в открытую дверь. Человек растянулся на автомобильном сиденье.

Эй, сказал Хэррогейт.

Человек поднял предплечье от лица. Да что ж тебе надо-то, во имя господа? сказал он.

Хэррогейт вглядывался в сумрак этой будки, набитой добром, спасенным в катастрофах на шоссе. Из автомобильного радиоприемника слабо неслась кантри-музыка. Черными сомкнутыми колоннами высились шины, и повсюду, гноясь сухой белой пеной, валялись аккумуляторы.

Я ищу старину Саттри, сказал он.

Тут нет такого.

А где есть, как прикидываете?

В Паутинном городе.

Это где ж такой?

В паучьей жопке.

Старьевщик снова прикрыл глаза предплечьем. Хэррогейт смотрел на него. В будке было невероятно жарко и воняло варом. Он рассмотрел нелепое собрание автозапчастей. Вы старьевщик? спросил он.

Те чё надо?

Ничё.

Чё продаешь?

Ничё я не продаю.

Ну, так давай его купим или продадим.

Вы ж говорили, что закрыты.

Теперь открыт. У тя, наверно, уйма колпаков, какие сам спер.

Нет, нету.

Где они?

Нет у меня ничё. Я только что из работного дома за то, что арбузы крал.

Никаких арбузов я покупать не стану.

Хэррогейт перемнулся на другую ногу. Одежда на нем не шевельнулась. Вы тут живете? спросил он.

М-мм.

Ништяк. Спорить могу, можно было б себе такое местечко сварганить за, считай, ничто, правда ж?

Носки у человека смотрели в потолок и теперь разошлись и сошлись вновь жестом безразличия.

Ух как бы мне своего такого местечка хотелось.

Человек лежал.

Эй, сказал Хэррогейт.

Человек застонал и перекатился, и сунул руку под сиденье машины, и достал квартовую банку белого виски, и выпрямился как раз для того, чтобы влить выпивку себе в утробу. Хэррогейт наблюдал. Человек умело закрыл разъемную крышку и, уложив полупустую банку себе повдоль ребер, еще раз провалился в отдых и молчанье.

Эй, сказал Хэррогейт.

Он открыл один глаз. Батьшки, произнес он, да чё с тобой такое?

Ничё. У меня все в норме.

Работу хочшь?

Делать чё?

Делать чё, делать чё, сказал потолку человек.

Чё за работа-то?

Человек сел и скинул ноги на глиняный пол, банка прижата сгибом руки. Он потряс потной головой. Через минуту взглянул снизу на Хэррогейта. Нету у меня времени возиться с теми, кому слишком жалко работать, сказал он.

Я поработаю.

Ладно. Вишь вон там передок «форда» сорок восьмого? С тряпичным верхом?

Не знаю. Там их сколько-то.

Этот как новенький. Мне из него обивка нужна, пока не испортилась. Сиденья, коврики, дверные панели. И почистить их надо.

Чё платите?

Чё возьмешь?

Хэррогейт посмотрел в землю. Черная металлическая стружка с мелкими деталями в ней затавоченной мозаикой. Два доллара возьму, сказал он.

Я те доллар дам.

Доллар с половиной.

По рукам. Вон в том ящике ключи и отвертка. Сиденья откручиваются с-под низу. Дверные и оконные ручки там подпружиненные, на них давишь да выбиваешь шпильку гвоздиком. Подлокотники свинчиваются. Когда все вытащишь, у меня мыло есть, а сбоку от дома кран.

Ладно.

Человек поставил банку и поднялся, и двинулся к двери. Показал на машину. Ее сплюснуло до половины всей длины. И козырьки от солнца тоже прихвати, сказал он.

Чё с ней было?

В лоб с полуприцепом столкнулась. Спидометр на риске застыл. Сам увидишь.

Хэррогейт с некоторым изумленьем оглядел машину. Сколько в ней было?

Четверо или пятеро. Кучка мальчишек. Одного в поле нашли дня через два.

Их убило?

Старьевщик взглянул на Хэррогейта свысока. Их что?

Их убило.

С чего бы. Думаю, один себе коленку поцарапал, вот и все.

Ёксель, не понимаю я, как их смогло не убить.

Старьевщик утомленно покачал головой и вновь зашел внутрь.

Хэррогейт взял ящик с инструментами и вышел к машине. Потянул одну смятую дверцу и подергал ее. Обошел к другой стороне, но на той дверце не было ручки.

Эй, сказал он, вновь встав в дверях будки.

Чё еще?

Залезть не могу. Дверцы заклинило.

Может, поддеть придется. Залезай через верх да прихвати домкрат вон из тех и кой-каких упоров. И хватит меня доставать.

Он вновь вышел наружу, маленький подмастерье, взобрался на крышку багажника и слез вниз сквозь стойки тента, и распорки, и обрывки холста в салон машины. Там густо пахло кожей, и плесенью, и чем-то еще. Ветровые стекла были выбиты, и вдоль зазубренных челюстей стекла в канавках висели сыровяленые обрывки материи и клочки ткани. Обивка была красной, и кровь, высохшая на ней кляксами, цвета была глубоко бургундского. Он уперся ногами в дверцу и хорошенько пнул, и та отпала настежь. С рулевой колонки свисало некое каплевидное вещество. Он выбрался из машины и нагнулся отыскать головки болтов под сиденьями. Ковровое покрытие вымокло под дождем и теперь слегка поросло шерсткой голубоватой плесени. Там лежало что-то маленькое, пухлое и влажное, с хвостиком, похожим на пуповину. Что-то вроде слизняка. Он подобрал. Между его большим и указательным пальцами на него взглянул человечий глаз.

Он аккуратно положил его туда, откуда взял, и огляделся. Во дворике было жарко и очень тихо. Он протянул руку и вновь подобрал его, и с минуту его рассматривал, и вновь положил на место, и встал с колен, и пошел к воротам, неся руку перед собой, вдоль по дороге к реке.

Помыв некоторое время руку и посидев на корточках, подумав о всяком, двинулся обратно к мосту. Там была тропа пониже, державшаяся самого уреза реки, вилась по корням и вдоль почернелых полок камня. Над водой нависали хрупкие циновки притоптанной поросли. На ходу Хэррогейт рассматривал очертания города за рекой.

Под сенью моста полосой бессолнечной пагубы лежала голая красная земля. Ржавые банки из-под наживки, спутанные пряди нейлоновой лески среди камней. Он вышел из бурьяна и направился мимо очага тряпичника с его затхлым ароматом закопченных камней, и остановился рассмотреть темноту под бетонной аркой. Когда из-за своего раскрашенного камня возник тот драный тролль, Хэррогейт приветливо кивнул. Здаров, сказал он.

Тряпичник нахмурился.

Наверно, тут уже все занято, нет?

Старый отшельник никак не ответил, но Хэррогейт, похоже, не возражал. Он подошел ближе, оглядывая все. Ёксель, произнес он. Вы тут под навесом все целко себе обустроили, не?

Тряпичник слегка встопорщился, как потревоженная с гнезда птица.

Спорить могу, на той старой кровати спится хорошо, сказал Хэррогейт, показывая.

Ты поосторожней давай, раздался голос с высоких арок. Старик он подлый, как змея.

Хэррогейт изогнул шею посмотреть, кто это сказал. Над головой среди бетонных ферм ворковали жирные птицы шиферного цвета. Кто там? крикнул он, голос его вернулся весь полый и странный.

Беги-ка лучше. Известно, что у него пистолет есть.

Хэррогейт взглянул на тряпичника. Тот захлопотал и оскалился. Он вновь поднял голову. Эй, позвал он.

Ответа не было. Где он? спросил Хэррогейт. Но тряпичник просто бормотнул и скрылся из виду.

Хэррогейт подошел ближе и вгляделся в сумрак. Старик сидел в лопнувшем кресле в глубине своего жилища. По всему загаженному земляному полу стояла такая и сякая мебель, и лежал смутно восточный ковер, зазубренные минареты которого грызла грубая кордовая основа, и стояли масляные лампы, и краденые дорожные фонари, и треснувшие гипсовые статуи, маячившие, как призраки в полутьме, и глиняные горшки, и ящики бутылок и всячины, и наваленные кипы одежного хлама, и качкие стопы газет, и кучи тряпья. Кровать была старой и украшалась короной и фиалом из литейной латуни.

Ты что, читать не можешь, малой? донесся замогильный голос старика из его берлоги.

Не очень.

Там вон вывеска говорит вход воспрещен.

Бож-правый, да я б нипочем не вошел без приглашения. Вы тут себе все целко обустроили, должен сказать.

Тряпичник хрюкнул. Ноги он подобрал себе в кресло, худые надраенные лодыжки, там скрещенные, блестели, как голые кости.

Они вас тут разве не достают?

Случается, забредает отбившийся дурень-другой время от времени, сказал тряпичник.

А вы тут уже сколько?

Вот столько где-то, ответил старик, разводя ладони на произвольный отрезок.

Хэррогейт ухмыльнулся и принял вызов. Знаете разницу между тараканом в бакалее и тараканом у молочника?

Глаза тряпичника сделались еще холодней.

Ну, таракан в бакалее всегда сыт, а таракан у молочника всегда сыр. Хэррогейт внезапно сложился, и хлопнул себя по бедру, и загоготал, как подбитая домашняя птица.

Малой, чего б тебе дальше своим путем не пойти, откуда б ты там ни пришел или куда б ни шел, а меня не оставить, к чертову сукинсыну, в покое?

Черт, да я просто зашел поздороваться. Ничего такого в виду не имел.

Старик закрыл глаза.

Слышьте, а скажить-ка. Там вон под дальним концом кто-нибудь есть?

Тряпичник посмотрел. За рекой вдоль по длинному проходу из арок к ним лицом лежало дальнее отражение его собственного укрытия. Сходил бы да глянул? предложил он.

А чего б и не сходить, ответил Хэррогейт. Если не занято, будем соседями. Он помахал и принялся обходить мост сбоку. Мы поладим, крикнул он через плечо. Я с кем угодно поладить могу.

Стояла середина дня, когда он перешел реку в город и спустился по крутой тропке в конце моста, цепляясь за заросли мелких акаций, изобиловавшие длинными шипами и почернелыми скворцами, что с визгом вылетали по-над рекой, и кружили, и возвращались. Выбрался на голый фартук глины под мостом. Там в прохладе играла черная детвора. За ними черная и узкая улица. Один ребенок заметил его, и все подняли головы, три мягких темных личика наблюдают.

Здаров, сказал он.

Те недвижно сидели на корточках. Маленькие деревянные грузовики и легковушки, застрявшие на улицах, выровненных отломанной кровельной дранкой. За ними бурый дощатый дом, передний двор – лунный пейзаж глины и угольной пыли, несколько жалких кур присели в теньке. На скамье, подвешенной на цепях к потолку веранды, раскачивался, растянувшись и отдыхая на ней, черный мужчина, да на безветренной жаре парилась на веревке линялая стирка.

Чё эт вы тут все делаете?

Заговорил самый старший. Мы ничего не делаем.

Вы все вон там живете?

Это они признали серьезными кивками.

Хэррогейт огляделся. Прикидывал, что по соседству с черномазыми его уж хотя б не поселят. Он слез вниз по береговому откосу, и вышел на дорогу, и двинулся по реке мимо ряда хибар. Дорога была вся в выбоинах и горбах, а немного погодя ушла в песок и высохшую грязь, а затем и вообще в ничто. Тощая тропка убредала дальше сквозь бурьян, увешанный бумажным сором. Хэррогейт шел за нею следом.

Тропка прорезала прибитые жарой пустыри и залежные земли и проходила под высокой эстакадой, пересекавшей реку. Бродяжья помойка среди старых каменных фундаментов, где у заржавленных жестянок и делювия баночных осколков валялись серые кости. Кольцо почернелых кирпичей да кострище. Хэррогейт побродил там, тыча в разное палкой. Обрывки жженой фольги вспыхивали на солнце голубым и желтым. Выуживая обугленные останки из пепельных наносов. Расплавленное стекло, вновь схватившееся в спиральной чаше кроватной пружины, словно некая стекловидная куколка или разделенный на камеры трубач из южных морей. Он обтер его о рукав от пыли и унес с собой. Поперек дымившейся аллювиали, усеянной отбросами, до слабого вздыманья железнодорожной насыпи и реки за нею.

Вдоль шпал там, где рельсы пересекали ручей, сидел рядок черных рыболовов, ноги их болтались над сочившимися стоками. Они наблюдали, как под ними в устье ручья кренятся поплавки из пробок, и не повернулись, когда он шатко прошел мимо по рельсу, голова отвернута поверх сернистого бздошного смрада, что сочился вверх между шпал.

Как вам, удается что-нибудь? пропел на ходу он.

Злобное лицо глянуло вверх и вновь отвернулось. Он немного постоял, наблюдая, а затем двинулся дальше, пошатываясь на жаре. Солнце – как дыра в жопе, ведущая к дальнейшей преисподней помощней. На горке над собой он различал кирпичную кладку университета и несколько изящных домов средь деревьев. Наконец выбрался на приречную уличку. Башмаки на резине его отлипали от горячего битума, чвакая. Перед ним по улице под сень каких-то сиреневых кустов у огнеопасных на вид халабуд полурысью скрылась уклончивая псина. Хэррогейт осмотрел дальнейший пейзаж. Грядка серой кукурузы у реки, жесткой и хрупкой. Виденье унылой пасторали, кое наконец обратило его назад, снова к городу.

Почти весь остаток дня он скитался по более прискорбным районам Ноксвилла, разнюхивая в проулках, пробуя старые погреба, пыльные донные осадки или нижние илы общественных работ. Раскрыв глаза пошире, он в выписанном жюри присяжных наряде, мало чем отличный от какого-нибудь мелкого отступника от само́й расы, останавливался тут у стенки прочесть, что мог, из надписей облачным мелом, повестку анонимных обществ, даты тайных встреч, личные данные о привычках местных фемин. Ряд бутылок, вставших к стенке на побиванье камнями, лежал бурыми, зелеными и прозрачными развалинами по залитому солнцем коридору, а один отсеченный конус желтого стекла торчком возвышался над мостовой, как язык пламени. Мимо этих суковатых мусорных баков в устье переулка с коркой на ободах и раззявленными пастями набекрень, куда и откуда днем и ночью сновали замурзанные собаки. Перила железной лестницы, бесформенные от птичьего помета, как нечто извлеченное из моря, и мелкие цветочки вдоль стены, взросшие из щелястого камня.

Он помедлил возле какого-то мусора в углу, где корчилась обварфариненная крыса. Зверек, так занятый скверными вестями из своего брюшка. Должно быть, ты что-то не то съел. Хэррогейт присел на пятках и с интересом понаблюдал. Бережно потыкал в нее найденной палкой от шторы. Из дверного проема за ним наблюдала девочка, замершая, худая и неопрятная. Грубо сработанная кукла, одетая в тряпье, с громадными глазами, темно вдавленными и трепещущими, как свечки, в ее птичьем черепе. Хэррогейт поднял голову и поймал ее за наблюденьем, и она вся заерзала руками, миг оглаживая распустившийся подол платьица, пока голова ее не дернулась назад, и он успел заметить, как ей в волосы вцепилась лапа с веревками вен, и девочку втащили в дом, и она исчезла в открытой двери. Он снова посмотрел вниз на крысу. Та двигала одной задней лапкой медленными кругами, будто под музыку. Должно быть, почувствовала, как ее окутало некое холодное дыханье, поскольку вдруг задрожала, а потом медленно выпрямила лапки, покуда не успокоились. Хэррогейт потыкал в нее палкой, но крыса лишь вяло перекатывалась в собственной коже. На тощую серую мордочку выбегали блохи.

Он встал и пихнул крысу носком, затем двинулся дальше по переулку. Перешел асфальтированную дорогу с вдавленными в покрытие бутылочными крышками и кусочками металла, разрозненными узорами по черни и одной маловероятной змеей, ребристый позвоночник отполирован уличным движением и отчасти свернут кольцом, как бледное костяное знамение, которое он не умел прочесть. Над головой чаши забитых камнями столбов освещения. В дверях стояла худощавая черная потаскуха. Эй, голубочек, твойму гусенку щебенки хватает? Вслед за ним поспешил гоготок и замигал золотой зуб, непристойная песья звезда в нечистотных челюстях дипломницы по отсосу.

Он пошел туда, где в дверях на приступках, на углах чуть ли не под колесами транспорта сидели на корточках или кемарили осовелые черные. Старики, как чучела с пальцами, сплетенными и накрывающими рукояти тростей между колен. В костюмах, считавшихся давно вымершими, двуцветных ботинках в дырочку, носках, скатанных непристойными трубками вокруг их тощих черных лодыжек. К нему назойливо пристал ястреболикий эбеновый псих, пришепетывая, на долгой нижней губе протечка прозрачных слюней. Мухи раскалывали воздух, как кометы. Он шел дальше. Глаза отведены. Темные матроны в верхних окнах в жарком и безвоздушном дезабилье, шоколадные груди вывалены. Любители сумерек. Вспомогательные поборники восстанья ночи. Он вышел из тех улиц, где обитали белые, на те, где черные, и никакого серого народа посередине не увидал.

Летние сумерки подкрались долгими и синими, и тени восстали высоко по западным лицам зданий, когда подвернулась Веселая улица. Он пошел вдоль магазинных фасадов, словно заблудившийся браконьер, глаза мечутся белочками туда и сюда, а рваные клоунские тапки хлопают. У «Локетта» остановился полюбоваться пыльным реквизитом шарлатана в витрине, табакерками с чихательной пудрой, сигарами, нашпигованными кордитом, кляксой чернил из штампованной жести. К экспонатам пришпилены карточки, с которых солнцем свело все сообщения. Фарфоровый песик с выгнутой спиной и рычащий. От вот такого Хэррогейта переполняло восхищение. Он шагнул немного назад, чтобы отметить имя торговца, а затем двинулся дальше. Проходя под вывеской «Спортивного центра Комера», подслушал приглушенный стук шаров с крутой лестницы. Вот оно, сказал он. Жизненней некуда.

Он свернул на Союзный проспект, мимо театра «Рокси», на афише – Водоплавающий Уоттс и Худышка Грин с ревю, в котором только девушки. Хэррогейт обошел тумбу поглядеть цены на билеты. Из своей стеклянной клетки девушка взглянула на него, как кошка. Он улыбнулся и отступил назад. Прошел по Грецкой улице мимо скобяных лавок, и пивных таверн, и ветхих лавок, торгующих птицей. Свернул вверх по Стенному проспекту и на Рыночную площадь. Его мелкое личико притискивалось к окнам кафе «Золотое солнце», где начисто промакивались тарелки с ужином и вглубь и обратно ходили грубоватые с виду девушки в замурзанных белых униформах.

Вдоль по Рыночной улице под навесами селяне сидели на стульях с плетеными сиденьями или на опрокинутых ящиках от персиков или мостились на свинцового цвета крыльях старых «фордов», оснащенных грубыми платформами, сколоченными из досок. Публика паковала на сегодня свое хозяйство, лавки закрывались. Несколько выцветших от солнца маркиз закручивались наглухо. Два подсобника подняли с пешеходной дорожки нищего и определили его в грузовичок. Хэррогейт шел дальше. Сидевший перед корзиной репы старик зашипел ему и показал подбородком, надеясь на покупателя: на его сношенный взгляд Хэррогейт был перспективой не хуже других прохожих. Хэррогейт осматривал канавы в поисках чего-нибудь съестного, выпавшего с грузовиков. К тому времени, как достиг конца улицы, у него уже был букетик ощипанной зелени и битый помидор. Он вошел в здание рынка и вымыл все это в питьевом фонтанчике, обозначенном «Белые», и съел их, бродя по громадному заду с его густой вонью мяса, и провианта, и древесной стружки. В ларьках еще мостились на корточках кое-какие торговцы, старухи с сыромятными лицами и фермеры с их лоскутными загривками. Медоторговец тихонько сидел в безукоризненном синем шамбре, банки его на низком столике перед ним выстроены безупречно, этикетки развернуты к проходу. Хэррогейт прошел мимо, жуя латук. Мимо длинного стеклянного гроба, в котором холодными и золотыми глазами со своих лож из присоленного льда поглядывало несколько тощих рыбин. Над головой в медленном дуновенье от вентиляторов позвякивали ветряные колокольчики. Он толкнул тяжелые двери в конце зала с их столетними наслоениями флотски-серой краски и шагнул в летнюю ночь. Стоя там, вытер руки о свой перед, взгляд притянут загадочными трубками жаркого неона поперек ночи и чириканьем козодоев во взнесенном полумраке городских огней. Мимо со своей тележкой проковылял дворник. Хэррогейт перешел через дорогу и двинулся вверх по проулку. На детскую коляску сплющенные картонки грузило семейство мусорщиков, сами дети носились среди смердящих тухлятиной мусорных баков, как крысы, и такие же серые. Никто не разговаривал. Сложенные коробки они привязали шпагатом, груз рискованный и шаткий, мужчина придерживал его рукой, а женщина потянула коляску вперед, дети же совершали вылазки в мусорные баки и подвальные двери, не спуская при этом глаз с Хэррогейта.

Двигался он переулками и темными уличками к огням улицы Хенли, где раньше заметил церковную лужайку. Там среди прибитых куп флоксов и самшита отыскал себе гнездышко и свернулся в нем. Как собака. В карман себе он уже собрал кое-что, и теперь выложил все это и обустроил подле себя на кромке мульчи, и вновь откинулся на спину в траве. Под спиной своей он чуял рокот грузовиков, проезжавших по улице. Поерзал бедрами. Сложил руки под головой. Нужно опереть друг на друга задранные носки, чтобы громадная обувь не так давила ему на птичьи лодыжки. Немного погодя он ее скинул и снова лег навзничь. К ресницам лип желтый свет фонаря. Он смотрел, как поднимаются и кружат там насекомые. Конус света насквозь прорезала летучая мышь на охоте и всосала их, разлетевшихся в стороны. Те медленно сгустились опять. Вскоре две летучие мыши. Закладывая виражи и раздирая безмятежную жизнь, слетавшуюся, дабы испепелиться в колонне света. Хэррогейту стало интересно, как они умудряются не сталкиваться.

В кустах он сел задолго до полного дневного света, ожидая, когда ему настанет день, чтоб выступить в него, наблюдая, как из тумана на мосту выезжают обманчивые лучи фар и втягиваются мимо в город. Из серой зари развивались очертания. То, что он счел было еще одним обездоленным, нашедшим себе пристанище на траве ниже него, оказалось газетой, прибитой ветром к кусту. Он встал, потянулся и прошел по лужайке к улице, а по ней к Рынку, где уже начиналась всевозможная сельская торговля.

Хэррогейт пробрался меж гниющих грузовичков и телег на обочине, пока не разобрался, как там все устроено, и после этого щуплая ручка его выметнулась, и схватила из корзины персик, и запихнула его в ветроуказатель кармана, свисавший у него в штанине. Не успел он опомниться, как его схватила за ворот старуха и уже лупила его по голове совком для муки. Она вопила ему в лицо и заплевывала табачной жвачкой. Жопа, сказал Хэррогейт, пытаясь вывернуться. Последовал долгий треск чего-то рвущегося.

Хватит уже. Вы мне всю чертову рубашку порвете.

Бом бом бом, твердил совок о его костлявую голову.

Отдавай, горланила она.

Геенна клятая. Нате. Он сунул ей персик, и она тут же отпустила его и взяла персик, заковыляла к своему грузовичку и вернула его в корзину.

Он ощупал голову. Вся она стала узловатой. Срать кирпичами, сказал он. Не так уж мне этой чертовой дряни и хотелось. Безногий нищий, воздвигнутый на доску, как экспонат какой-то отвратительной таксидермии, проснулся, чтоб над ним поржать. Пошел нахуй, сказал ему Хэррогейт. Нищий метнулся вперед на подшипниковых колесиках и схватил Хэррогейта за ногу, и укусил ее.

Бля! заорал Хэррогейт. Он попробовал отцепиться, но нищий стиснул зубы на мякоти его икры. Огни танцевали и кружили, Хэррогейт держался за макушку нищего. Нищий встряхнул головой и дернул в последней попытке оторвать мясо от ножной кости Хэррогейта, а потом отпустил его, и плавно укатился к себе под стенку, и снова взялся за свои карандаши. Хэррогейт похромал по улице, держась за ногу. Чокнутые сукины сыны, сказал он, ковыляя среди покупателей. Он чуть не плакал.

Пересек крытый рынок и вышел на другую сторону площади. Что-то тянуло его за башмак. Он нагнулся посмотреть. Жевательная резинка. Он сел в канаву с палкой и счистил. Повертел ее розовую плюху на конце палки…

Хэррогейт проплыл мимо слепого перед «Бауэром», наблюдая за толпой. За ним ответно не наблюдал никто. Он вернулся, слегка наклонился, ткнул палкой в сигарную коробку у слепца на коленях. Тот поднял голову, и накрыл коробку рукой, и огляделся. Хэррогейт, уже ушедший по улице дальше, перевернул палку. К ее концу прилип дайм. Он развернулся и пошел назад. Слепец сидел сторожко. Голубоватые и заплесневелые виноградины, впавшие и морщинистые, у него в глазницах. Хэррогейт сделал выпад фехтовальщика и получил себе никель.

Эй ты, хуесос, крикнул слепец.

Иди нахуй, отозвался Хэррогейт, проворно проскочив вперед.

Он зашел в «Золотое солнце» и заказал кофе и пончики, сидя у стойки в утренних ароматах жареной колбасы и яичницы. Закатал складки штанин и рассмотрел рану. Неровные зубы нищего отпечатались двумя маленькими полумесяцами, плоть посинела, выступили булавочные уколы крови, Хэррогейт смочил в стакане воды бумажную салфетку и омыл ею эти причудливые стигмы. Сукин сын, бормотнул он. Выпил кофе и подвинул чашку вперед, чтоб налили еще.

Вновь на улице, потер себе животик и направился в «Комер». Взобрался по лестнице. За ним наблюдал на площадке маленький скрюченный субъект. Который знал всех легавых в городе, что в мундире, что без. Хэррогейт толкнул зеленую дверь с ее забранным в сетку стеклом и вошел. К его удивлению, там было почти пусто. Молодой блондин за вторым столом отрабатывал триплеты от бортика. Пирамида чистил щеткой столы в глубине. Чудак с брюшком, свисавшим над фартуком с мелочью, и защечными мешками, набитыми табаком. Под локтем у Хэррогейта со стеклянного колокольчика болталась телеграфная лента, и по лавкам в передней части зала сидело несколько стариков и смотрело, как на улице внизу разгорается день.

Хэррогейт подошел к стойке, за которой считал деньги человек с зеленым козырьком. Саттри знаете? спросил он.

Что? ответил тот.

Саттри.

Спроси у Джейка. Он склонил голову в сторону глубины зала и продолжал считать. Хэррогейт проковылял по проходу между столов, кии в стойках на стенах, как оружие в каком-то древнем арсенале. Эй, сказал светловолосый парнишка.

Что?

Хочешь, в пул-девять сыграем?

Я не умею.

В ротацию?

Я никогда в пул не играл.

Молодой блондин с миг порассматривал его, натирая мелом кий мелкими круговыми движениями. Затем нагнулся и прицелился.

Саттри знаете?

Он ударил. Один шар покатился по столу, обогнул собранные в пирамиду шары от борта к борту и вернулся провалиться в лузу верхнего угла. Хэррогейт подождал, когда игрок ему ответит, но тот вытащил шар из лузы, и вновь установил его, и снова согнулся со своим кием, а головы больше не поднимал. Хэррогейт пошел дальше вглубь.

Вы Джейк? спросил он.

Угу.

Саттри знаете?

Тот повернулся и поглядел на Хэррогейта. Сплюнул в стальную плевательницу на полу и вытер рот тылом кисти. Угу, ответил он. Знаю.

Знаете, где он?

Что возьмешь за штанцы свои?

Хэррогейт глянул вниз. У меня других нету, ответил он.

Что ж. Тут его нет.

Я думал, вдруг вы знаете, где он.

Дома, кажись.

Ну а где он живет?

Он живет на са́мой реке. Полагаю, в одном из тех вон плавучих домов.

В плавучем доме?

Угу. Джейк склонился, мелочь у него в фартуке закачалась. Принялся сметать пыль к угловой лузе. Хэррогейт повернулся на выход.

А что с рубашкой?

Что с ней?

На что махнешь?

Геенна клятая, ответил Хэррогейт. Да вы меня обслужите за пальто.

Джейк ухмыльнулся. Приходи еще, дружочек, сказал он.

В самом низу Веселой улицы постоял, опираясь на перила моста, глядя на набережную. Вон те клятые плавучие дома, сказал он.

Пока спускался по крутой и угловатой тропе за высокими каркасными домами, ему показалось, будто слышится голос. Он откинул назад голову, поглядеть. Полувысунувшись из окна дома в вышине ступенчатой грани закопченных обшивочных досок, свисало какое-то существо. Распялившись против горячего и облупленного солнцем гонта раскинутыми руками, словно сломанная кукла. Ха, крикнул он вниз. Церберово отродье, дьяволова родня.

Хэррогейт выпятил нижние зубы.

Вниз указывал длинный палец. Чадо тьмы, бесова порода, учти.

Жопа, сказал Хэррогейт.

Оконная фигура выпрямилась, уже обращаясь к какой-то другой публике.

Узри его! Не оскорбляет ли он тя? Не смердит ли такое кривосудье до самих небес?

Ядовитый сей проповедник вскинулся, локти на взводе, козлиные глаза горят, и простер вниз костлявый палец. Умри! завопил он. Сгинь смертью страшенной, чтоб кишки твои настежь и черная кровь вскипела у тя из нижнего глаза, Господи спаси твою душу, аминь.

Геенна клятая, сказал Хэррогейт, спеша вниз по тропе, а одной рукой прикрывая голову. Дойдя до улицы, посмотрел наверх. Фигура перекатилась к другому окну, чтоб лучше видеть, как малой проходит мимо его дома, и теперь подавалась вперед, прижав лицо к окну, мертвая желтушная плоть его раскорячилась по стеклу, и один глаз закатился наверх, пялящаяся морда, искаженная ненавистью. Хэррогейт двинулся дальше. Великий боже всемогущий, сказал он.

Он прошел по Передней улице мимо ветхой лавки, где валандались черные и с сомненьем провожали глазами его перемещенье, и двинулся по собачьей тропке через серые поля к плавучим лачугам, вышел к железной дороге в своих причудливых брюках, всех в сажных полосах от бурьяна, сквозь который шел вброд, воздух жарок и бездыханен от духа шлака и креозота, и пределов послабее, мазута и рыбы, выделявшихся в чем-то вроде марева вдоль самой реки.

Он взобрался в первый плавучий дом по обляпанным грязью мосткам с накладками и постучал в дверь. В воде под ним медленные круги описывал небольшой водоворот мусора и пустых бутылок. Когда дверь открылась, он посмотрел в лицо угольного цвета женщины, у которой в одну глазницу был вправлен агатовый шарик. Чего надоть? спросила она.

Думал, может, тут старина Саттри живет, но, кажись, нет.

Она не ответила.

Вы не знаете, где он живет, случаем?

Кого ищешь-то?

Саттри.

Чего тебе от него надоть.

Он мой старый кореш.

Она оглядела его сверху донизу. Не станет он с тобой вошкаться, сказала она.

Жопа, сказал Хэррогейт. Мы с ним давненько знакомы, мы с Саттри-то.

* * *

Саттри поднялся ни свет ни заря проверить переметы. Серый очерк города собирался из тумана, выше по реке чайка, птица бледная и чужая в этих далеких от моря землях. На мосту огни машин пересекали реку, как свечки в дымке.

Мэггесон был уже на реке, когда он отчалил, стоял словно некий Харон последних дней, галаня сквозь туман. Длинным шестом подцеплял он кондомы, втаскивал на борт и сбрасывал в бадейку с мыльной водой. Саттри помедлил, наблюдая за ним, но старика пронесло мимо, он даже не взглянул – стоял со сладострастной бдительностью, в усеченных береговых теченьях настороже и безмолвно.

Саттри выгреб в бессолнечный подслой вихрящейся мглы, сквозь чаши холодного и бурлившего дыма. Замаячила и растаяла промежуточная опора моста. Ниже по реке драга. Двое у лееров, за покуркой, соткались из тумана и вновь пропали, голоса их слабы поверх напученного пыхтенья движка. Красный свет рубочного фонаря разбодяжился до водянисто-бледного и погас совсем. Саттри медленно греб, дожидаясь, чтобы туман поднялся.

Когда он выбрал лини, кое-какая рыба уже сдохла. Он обре́зал поводки и провожал взглядом, пока рыбины соскальзывали и тонули. Восходившее солнце высушило его и согрело.

Вернулся он к середине утра, и сел на ограждение, и почистил свой улов. Пришла Авова кошка, примостилась рядом, как сова, и стала за ним наблюдать. Он протянул ей рыбью башку, и она обнажила бритвенный зевок зубов, изящно взяла голову и ушла по перилам. Саттри выпотрошил двух сомиков, и завернул их в газету, и вымыл нож и руки в реке, и встал.

Поднимаясь по тропе от реки, он прошел мимо двух удивших мальчишек.

Эгей, малые, сказал он.

Они обратили на него громадные глаза.

Что-нибудь ловится?

Не.

Их поплавки спокойно лежали на пене. Маслянистыми глазами на поверхности то и дело извергались зияющие лужицы бензина. В мертвом течении трепетали и рыскали мовеин и желтизна спектра.

Вам, малые, нравится рыбачить?

Не-а, приходится.

Вот и молодцы, сказал Саттри.

У Ава он в дверях отдал ей рыбу, и она жестом поманила его в комнату. Густой духан выдохшегося пива и дыма. Она отвернула газету, старые новости повторились, как в зеркале, на бледной ребристой рыбине. Она потыкала черным пальцем в мясо.

Где старик? спросил Саттри.

Там. Проходи.

В дальнем углу сидела громадная фигура, плохо различимая в сумраке.

Заходь, Молодежь.

Эгей.

Усаживайся. Принеси человеку пива, старуха.

Я ничего не хочу.

Принеси «Красную крышечку»[7].

Она прошаркала мимо в своих расползшихся бабушах, за шторку в глубину дома. Кратко упал убогий солнечный свет. Повсюду из-за трещин или дыр от сучков по каюте лежали мелкие иероглифы света, на столе, и на палубе, и по картонным вывескам пива.

Вернувшись, она перегнулась через Саттри и цокнула влажной бутылкой по каменному столику. Он кивнул, и поднял бутылку, и выпил. Черный мужчина, сгустившийся теперь из полутьмы, казалось, занимал половину комнаты. Ты откуда вообще на белом свете, Молодежь, сказал он.

Прям отсюда. Из Ноксвилла.

Ноксвилл, сказал он. Старый городишко Ноксвилл.

Она гремела чем-то в задней комнате. Немного погодя опять вышла из-за шторки и села в свое кресло, закинув ноги повыше. И тотчас же уснула, слепой глаз ее полуоткрыт, как у дремлющей кошки, рот раззявлен. Пальцы высовывались из бабушей, словно гроздьечки темных мышат. На ее широком лице два пересекающихся круга, кольцо фей или след карги, рубцы плоти полумесяцем, будто жреческое клеймо на каком-то матриархе каменного века. Кольцевидная трепонема. Читай здесь, почему он падает на улицах. Другая Йена, другое время[8].

Саттри сидел в жаркой комнатке со столиками из надгробий и тянул себе пиво. С бутылки все капала и капала вода. В углу был выметен покерный столик и заправлена лампа. Повсюду ходили мухи.

Возьми себе еще пива, Молодежь.

Саттри наклонил бутылку и опустошил ее. Мне идти надо, сказал он.

Черный вытер глаза одной огромной рукой. Истории дней и ночей там выписаны, шрамы, зубы, ухо, по которому пришлось дубинкой в какой-то старой потасовке, липло жабьим наростом к боку его выбритой головы. Приходи еще, сказал он.

Ранним днем в городе, уже продав рыбу, он ел тушеную говядину в «Бабуле и Хейзел». Ходил по улицам, одинокая фигура. На проспекте Джексона увидел Мэггесона в засаленном белом костюме и соломенном канотье. Резиновый барон, мелкие глазки искажены за тарельчатыми линзами очков.

Кто-то позвал его, он обернулся. Из переулка надвигался мелкий и развязный очерк Бочонка Хенри, возвещаемый голубями, хлопавшими крыльями вверх, в печальный воздух с надлежащей тревогой, неуязвимыми для Бочонковой беззаботности нужного человека. Он махнул по смятому льну под поясом брюк ломтем сплющенной ладони и одарил Саттри кривой ухмылкой. Ты когда откинулся?

Во вторник. Со мной на выпуле Брат и Меньшой.

Бочонок усмехнулся. Они двинулись вверх по улице. Старина Меньшой, легавые его однажды ночью привели и сдали миссис Лонг, он был где-то на три четверти пьяный и в какую-то заваруху попал, забыл уже какую, а миссис Лонг легавым такая говорит: Не знаю, что с ним не так. Мой старшенький, Джимми, никогда мне никаких хлопот не чинит. А на следующую ночь они уже с Джимом приходят.

Саттри улыбнулся. Я слыхал, старуха в тебя как-то вечером стреляла тут давеча.

Чокнутая черномазая старуха. Дырки четыре в стене прострелила. Сбила картинку. Я за тахту нырнул, так она и в ней дыру проделала, а Джон Клэнси сказал, там крыса была размером с домашнюю кошку, выскочила оттуда, дристнула да сдриснула. Он-то на полу лежал и говорит, она пробежала прямо по нему.

А чего ты там вообще делал?

Ай, да чтоб раскочегарить компашку старых чокнутых черномазых, там ничего делать и не надо.

Знаешь, как она тебя называла?

Как она меня называла?

Звала тебя белым вострокочанным муднем.

Бочонок ухмыльнулся. Я однажды в газету попал, там же всегда зовут белобрысыми всех, у кого волосы светлые, про меня там пропечатали, а я съязвил как-то этому судье по делам малолетних, и они напечатали: сказал белокрысый юноша.

Саттри ухмыльнулся. Ты куда это?

Да тут с таскушами одними. Пошли со мной.

Я пас.

Ну а мне надо. Смотри в каталажку не загреми, слышь?

Слышу, ответил Саттри.

Когда он проходил по веранде лавки Хауарда Клевенджера на Передней улице, в корзине с листовой капустой шарила какая-то старуха, как будто что-то в ней потеряла. У дверной сетки стоял Лягух-Мореход Фрейзер. Он потрепал Саттри по ребрам. Чем трясем, малы́ша.

Эгей, сказал Саттри.

Вместе они втолкнулись в дверь. На холодильнике с напитками сидел на корточках черный андрогин без возраста, в шутовском наряде. Пурпурная рубашка, рукава с напуском, полосатые фуксиевые брюки и тенниски-самокрасы в тон. На осиной талии – мотоциклетный ремень из золоченой кожи. Шляпка – дело рук накокаиненной модистки. Здравствуй, голуба, сказал он.

Привет, Джон.

Перепляс-по-Росе, сказал Мореход.

Эй, детка.

Эй, Лягух, позвал с задов лавки черный.

Тебе чего надо?

Подь сюда, детка. Мне надо с тобой поговорить.

Нет у меня времени с тобой вошкаться.

Саттри потыкался в буханки хлеба.

Мореход стащил из холодильника пакет молока, открыл его и стал пить.

Эй, Хайло.

Чё, детка.

Слыхал, как старуха Бэ-Эла его поймала?

Нет, дядя, что случилось?

Она туда в воскресенье приходит, застала его в постели с этой девахой, как давай лупасить его по башке туфлей. А эта деваха прям на кровати приподнялась голышом да как заверещит на нее, говорит: Выдай ему хорошенько, милая, – говорит: Я замужем за одним сукиным сыном была точно вот таким же.

Из раскрашенного пугала, взгромоздившегося под локтем у Морехода, вырвалось высокое ржание. Глаза, все в туши, скосились, черные и вялые ручки задвигались, словно бы укутывая локти складками. Мореход, во несет тебя, сказала она.

Старина Бэ-Эл чокнутый, сказал Хайло.

Саттри улыбнулся среди ржавеющих канистр продовольствия у задней стены. Он прошел за хрякоподобной тушей Хайла в кресле. Эй, детка, сказал Хайло. Как делишки?

Эгей, сказал Саттри, перемещаясь к мясному ящику.

Последовало обсуждение брачных игр опоссумов. В лавку вошел черный парень по имени Джаббо.

Эй, детка, окликнул Хайло.

Пасть нараспашку, сказал Джаббо. Как ворота в городок, что ни близок ни далек[9]. Он зыркнул на Перепляса-по-Росе. Как насчет жопец свой педовый сместить с ящика шаны.

У-у-у какой, произнес извращенец, соскальзывая на пол неоновым ужиком.

Хайло вот говорит, у опоссума крантик не раздвоенный, сообщил всей лавке Мореход.

Да ни за что б я такого не сказал, отозвался Хайло. Я сказал, он ей в нос не ввинчивает.

Зачем же ему тогда крантик раздвоенный?

Потому что он двуутробик, мудень.

Мореход хохотнул где-то в глубине глотки. Зубы-надгробья сверкают, десны розовый коралл. Бля, дядя, сказал он. Ты совсем с долбоебами столуешься.

Спроси у Саттри.

А я почем знаю, сказал Саттри.

Не хочет он, чтоб вся река знала, что ты за долбоеб, сказал Мореход. Он наклонил пакет молока и вправил долгий глоток себе в темное горло.

Кто тот чокнутый мудень в том доме, что орет на всех? спросил Джаббо.

Где именно, голуба? Королева Передней улицы желала подольститься. Джаббо ею пренебрег. Вон там, показал он. Чокнутый мудень орет такую чокнутую срань, что я и в жизни не слыхал.

Да это просто старый преподобный там спятил, сказал Хайло. Все время голосит: Омыты ль вы кровию.

Срань разводить он могёт.

Я ему точно башку набекрень сверну, ежли от меня не отцепится.

Он на всех орет.

Я не все.

Он калека.

Калекой точно станет.

Ему помои выносят и все такое.

Он себя обрезал, сказал Перепляс-по-Росе.

Чего сделал?

Постриг себя. Бритвой. Взял и срезал, голуба, мне так говорили.

От такого калекой не станешь.

Но больно может быть, сказал Мореход.

Он калекой был еще до того, как покалечился.

Я ему ебаный этот парик обрежу, если он не прекратит верещать на меня, сказал Джаббо.

Саттри увернулся от ярда петли дохлых мух, свисавшей с потолка, и подошел со своими покупками к прилавку.

Что еще? спросил Хауард.

Это всё.

Он суммировал карандашом на клочке бумаги.

Сорок два цента.

Саттри выскреб из джинсов мелочь.

Куда намылился, Сат?

Домой.

Куда ж еще. Рассказывай. Шныряешь где-нибудь тут украдкой да фитилек свой куда-нибудь макаешь.

Саттри ухмыльнулся.

Старина Саттри, сказал Мореход. Он никого тут не подставит.

А чего б вам меня с чем-нибудь не свести?

Бля. Да у тебя тут все в ажуре.

Не интересуют его эти черномазые девахи. Верно ведь, Саттри?

Саттри посмотрел на Джаббо, но не ответил.

Хауард скинул остаток покупок в мешок и двинул его Саттри. Тот взял его под мышку и кивнул на темных лоботрясов. Увидимся, сказал он.

Не напрягайся, сказал Мореход.

Сетчатая дверь хлопнула, закрывшись.

У-у-у, хорошенький какой, произнес Перепляс-по-Росе.

Поужинав, он задул лампу, и сидел в темноте, и смотрел на огоньки на дальнем берегу, те стояли, долгие и подобные волшебным палочкам, в трепетавшей реке. Ниже по течению от Ава Джоунза по-над черной водой призрачными голосами разносился хохот, предавались в ночи воспоминаниям старые мертвые гуляки. Немного погодя поднялся и вышел, и дошел по речной тропе до двери.

Он сидел в углу и тянул пиво. Мореход играл за заведение в легкий покер, а Ав спал где-то в задней комнате. Саттри слышал, как он сопит в темноте, когда проходил мимо спальни по пути в каморку за драной и испачканной душевой шторкой из пластика, стоял там, полузатаив дыхание, доски в смердящем полумраке заляпаны зеленоватым свечением, зловещей плесенью, что слабо лучилась. Отрезок оцинкованного водостока сливал мочу в крысиную нору в углу, а оттуда – в текшую реку. К голой стойке льнула какая-то мокрая и бледная ящерка, и Саттри нассал на нее, и она, извиваясь, протиснулась наружу в стенную щель. Он застегнул брюки и сплюнул в канавку. Заново оценив проворство микробов в их череде, что взбираются по падающей воде, как лосось, он вытер рот и выбрал чистое место на стенке, харкнул снова.

Сидел он, упершись затылком в дощатую стену, и ум его плавал. Устье лампы в рожке из железных завитков пересекали мотыльки у него над головой, очерк пламени неизменен в отражателе из жести для выпечки. На потолке черные сгустки. Где воюют насекомые тени. Отражение лампового стекла – как дрожкое яйцо, делящаяся зигота. Гигантские споры спиной к спине и разъединяющиеся. Зияя, устремляясь к раздельным судьбам в их слепой молекулярной схизме. Если клетка может быть левшой, не может ли у нее оказаться своя воля? И какая-то левая притом?

В другой части комнаты читал стихи Фред Кэш. Саттри услышал окончание «Означивающей обезьяны»[10], а затем – балладу о Дрочиле Джеке и змее из бильярдной, кто доебался к северу аж до Дулута. Он встал и взял себе еще пива. Ляля в своих бабушах собирала бутылки и немо шаркала в дыму и сумраке. Одной рукой Саттри повозил по смутным именам под столовым камнем. Спасены от непогоды. Целые семьи изгнаны из их могил ниже по реке запруживаньем вод. Хиджры куда повыше, телеги завалены битой кухонной утварью, матрасами, мелкой детворой. Телегой правит отец, за ней бежит собака. К откидному задку пристегнуты гниющие ящики, испачканные землей, в которых содержатся кости старших. Имена их и даты – мелом по источенному червями дереву. Пока они трясутся по дороге, из швов между досками сеется сухой прах…

По всему столу шептали карты, звякали бутылки. Под полом – приглушенный бум сдвинувшейся бочки. Ляля покачивалась и храпела у себя в кресле с кошкой на коленях, а за оконцем среди потускневших звезд в реке темно бежал плавучий дом, притененный городскими огнями.

Все сны ему бередила его подспудная одержимость неповторимостью. Он видел брата своего в пеленках, тянет руки, пахнет мирром и лилиями. Но там, где ворочался он на своей шконке в журчащем полудне, звал его голос Джина Хэррогейта. Рука Хэррогейта с откидного борта грузовика, лицо расчерчено вафлей за проволочной сеткой, зовет.

Саттри осоловело сел. Волосы его слиплись на черепе, а по лицу катились бусинки пота.

Эй, Сат.

Минутку.

Он натянул брюки, и мотнулся к двери, и распахнул ее настежь. Там в перепачканной одежде стоял Хэррогейт, худая физиономия аж светится, хрупкий призрак, дрожащий и, вероятно, не настоящий в жаре дня.

Как поживаешь, Сат?

Он оперся о косяк, одной рукой прикрывая глаза. Боже, сказал он.

Ты спал?

Саттри отошел на шаг в тень. Руку от лица он не отнял. Ты когда откинулся?

Хэррогейт вошел с обычным своим деревенским почтением, озираясь. Да вышел уже, сказал он.

Как ты меня нашел?

Порасспрашивал. Сперва тудой вон сходил. Там черномазые живут. Она мне сказала, где ты. Он оглядел каютку. Там они тож в постели были, сказал он. Ох ты ж.

Погоди минутку, сказал Саттри.

Чего?

В свете из окошка он повернул его вокруг. Что это на тебе такое? спросил он.

Хэррогейт пошаркал ногами и всплеснул руками. Ай, ответил он. Да просто старье всякое.

Это тебя в работном доме в такое вырядили?

Ага. Они мою одёжу потеряли, которую мне выдали в больнице. Я ж не смешно так смотрюсь, а?

Нет. Ты смотришься психом. Он подергал за Хэррогейта. Это что?

Хэррогейт растопырил руки. Не знаю, ответил он.

Саттри поворачивал его дальше. Боже праведный, произнес он.

Рубашку ему смастрячили из громадной пары полосатых подштанников, шея просовывалась сквозь разорванный шов в промежности, руки свисали из просторных штанин, как палки.

Ты какой размер носишь?

Какой размер чего?

Чего угодно. Для начала рубашки.

Маленький годится.

Маленький.

Ага.

Снимай эту фигню.

Он выпростался из рубашки и остался стоять в брюках кондитера не по размеру, чьи отвороты были подвернуты чуть ли не до колен.

Ты почему, к черту, на них штанины не обрезал?

Он расставил ноги и глянул вниз. Я, может, еще вырасту, сказал он.

Снимай давай.

Тот сбросил их на пол и остался голый, в одних башмаках. Саттри подобрал брюки и отчекрыжил от штанин фут или больше своим рыбным ножом, а потом порылся у себя в бюро, пока не нашел рубашку.

Башмаки мои, сказал Хэррогейт.

Саттри глянул на огромные ботинки на резине. Ноги у тебя, наверное, еще дюймов на четыре-пять отрастут, сказал он.

Терпеть не могу тесную обувь, сказал Хэррогейт.

На, вот эту рубашку примерь. И подверни штаны эти внутрь, чтоб не так заметно.

Ладно.

Одевшись снова, он уже меньше стал похож на клоуна, скорее на беженца. Саттри покачал головой.

Меня в донышко ботинка подстрелили, сказал Хэррогейт. Он поднял одну ногу.

Джин, произнес Саттри, каковы твои планы?

Фиг знает. Найду себе в городе местечко, прикидываю.

А чего домой не вернешься?

Не пойду я туда. Мне и в верхнем городе нравится.

Ты б все равно мог приходить, как блажь найдет.

Не. Черт, Сат, я ж теперь городская крыса.

Где собираешься жить?

Ну. Я думал, может, ты местечко знаешь.

Думал.

Тот старый хрыч под мостом целкое себе местечко устроил. Там под низом тебя никто нипочем не найдет.

А чего на другом конце там не поселишься?

Я туда смотрел, но там все дороге открыто, не будет никакого уединения. А кроме того, по соседству черномазые.

Ох, ну что ж, сказал Саттри. Черномазые.

Ты какое-нибудь место знаешь?

Как насчет виадука? Под него заглядывал?

Это где такой?

Его прям отсюда видать. Видишь?

Хэррогейт проследил за указующим пальцем, выглянув из открытой двери в сторону города, где Первый ручей оседлала копия речного моста поменьше.

Прикидываешь, там не занято?

Не знаю. Там и толпы народа уже могут набраться. Сходил бы да посмотрел?

Хэррогейт встал со шконки, на которой сидел. Ему не терпелось пуститься в путь. Геенна клятая, сказал он. Целко вышло б, если его никто не занял, а? В смысле, поселиться тут в верхнем городе и все такое.

Ясен пень, сказал Саттри.

Виадук охватывал собой заросшую кишку, наполненную обломками да остатками – и несколькими халабудами из упаковочных ящиков, населенными беспризорными черными, – и вот через эту хнычущую пустошь вились по сумаху и ядовитому плющу темные и лепрозные воды Первого ручья. Паводки отмечены нефтью, и отходами, и кондомами, что болтаются на ветках, словно выброшенные на мель пиявки. Хэррогейт пробрался через это бесхозное волшебное царство к последним бетонным аркам виадука, туда, где они уходили в землю. Вошел деликатно, глаза метались туда-сюда. Внутри никого. Земля прохладна, гола и суха. Вот какие-то кости. Битое стекло. Несколько случайных собачьих каках. Два гнутых и изувеченных стояночных счетчика с комьями цемента вокруг корней.

Ёксель, прошептал Хэррогейт.

Там был небольшой бетонный дот с трубами и кабелями, куда можно складывать всякое, а раз снаружи все заросло бурьяном, более уединенного убежища и придумать нельзя. Хэррогейт присел на корточки, обхватив себе колени, и выглянул наружу. Посмотрел, как под высокими арками шныряют туда-сюда голуби, и пригляделся к мешанине халуп на дальнем откосе выемки, где те висели, увязанные зыбкими дружинами драной серой стирки. Темные и почти вертикальные огороды виднелись среди жестяных или толевых крыш и громадных гнезд кудзу поперек недужных деревьев.

К вечеру он уже набрал несколько ящиков и выстроил их в нечто вроде складской стенки, а из старых кирпичей сделал себе очаг и положил глаз еще кое на какой товар, требующий всего лишь наступленья темноты. К тому времени он уже был в верхнем городе – выуживал жестянки из мусорок себе на кухонную утварь. Подступался к матрасу с шезлонга на чьей-то веранде. Все красношарые фонари из канавы, где чинили водовод.

Он долго сидел у костра после того, как сварил и съел овощи, умыкнутые с огородов за ручьем. Его гротик тлел адской краснотой от фонарей, а сам он возлежал на матрасе, и чесался, и ковырял в зубах длинным желтым ногтем.

Когда полуднем назавтра по пути на рынок зашел Саттри, городской крыс только что вернулся. Он радушно ввел своего гостя внутрь. Как тебе, Сат?

Саттри огляделся, качая головой.

Мне нравится то, что здесь много места. А тебе?

Ты б выкинул эти вот счетчики, ответил Саттри.

Ага. Сегодня вечером к ручью их оттягаю.

А там что? Он заглянул в бетонный склепик.

Фиг знает. Но целкое такое место пожитки держать, не?

Над головой в сводах что-то глухо треснуло и неистово захлопали крылья.

Черт бы драл, сказал Хэррогейт, хлопнув себя по ляжке.

Сверху надломленно спорхнул голубь, и приземлился в пыли, и затрепыхался. У него на шее захлопнулась мышеловка.

Уже три, сказал Хэррогейт, спеша обездвижить голубя.

Саттри уставился на него. Хэррогейт снял мышеловку, и взобрался в свод виадука, и вновь установил ее, навалив на нее одной рукой рассыпавшееся зерно. Ёксель, крикнул он вниз голосом погребальным, эти сукины сыны и впрямь тупые.

Что ты намерен с ними делать?

Два у меня вон там в кастрюльке тушатся с тошкой и всяким, но, если так и дальше пойдет, я их стану продавать.

Кому?

Хэррогейт соскочил вниз, пыль султанами из-под подкрадуль. Брюки он обмахнул ладонями. Черномазым, сказал он. Обосраться, да они что угодно купят.

Ну, сказал Саттри. Я собирался спросить, не хочешь ли ты рыбы, но тебе, видать, еды на первое время хватит.

Черт, да ты приходи сегодня вечером ко мне ужинать. Тут будет на двоих.

Саттри взглянул на вялую и пушистую птицу, на ее розовые лапки. Спасибо, сказал он, но, наверное, нет. Подбородком показал на Хэррогейтов матрас. Постель тебе там надо бы от земли поднять, сказал он.

Я хотел с тобой об этом поговорить. Мне там у ручья на глаза попались кое-какие пружины, но я их один не сумею дотащить.

Саттри сунул рыбу подмышку. Я позже зайду, сказал он. Мне надо в город.

Мне еще надо как-то прикинуть, как собак сюда не подпускать.

Ну.

В следующий раз, как заглянешь, я тут целко ей все обустрою.

Ладно.

Жить вот так в верхнем городе – и почти все, что надо, можно найти.

Про счетчики не забудь.

Ага. Ладно.

Саттри в последний раз огляделся, и покачал головой, и через бурьян вышел в мир.

* * *

В воскресенье посреди теплого утра он отправился вниз по реке, поочередно гребя и дрейфуя. Переметы свои не проверял. Ниже моста пересек реку и подрулил ближе в тень откосов, капли с весел в темени реки, будто камешки в колодец. Проплыл под последним мостом и миновал излучину, сквозь мирные угодья, высокие поля, накрененные на склонах, и густая вспаханная земля лоскутами черных складок среди зеленеющих окрестностей и возделываемых садиков, словно сцены изобилия из книжек с картинками, вдруг наклеенных на пустошь, чьим завсегдатаем он был, река – что гигантская трематода, извивающаяся прочь из города, вздымаясь тяжко и септично мимо этих изысканных домов на северном берегу. Время от времени Саттри отдыхал на веслах, с этой поздней точки рассматривая старые сцены детства, огороды, какие знал или знавал когда-то.

Остров он объехал снутри, тесниной, что некогда служила быстротоком для легкой мельницы старого голландца и ниже которой теперь лежали ее замшелые развалины, бетонные устои, и опоры, и ржавеющие колесные валы. Саттри держался мелководья. В тростниках вздымался и опадал ил, и мелкие косяки заполошных алоз латунного цвета прыскали в стороны во мгле. Он навалился на каплющие весла, озирая береговой орляк. Расписные черепашки одна за другой соскальзывали с чурки в воду, как отсчитанные монеты.

Ребенок, погребенный в нем, однажды летом ходил сюда со старым охотником на черепах, который по-кошачьи двигался в травах, левой рукой призывая к секретности. Показывал, сперва пальцем, затем длинным ружьем из железа и яблони. Оно взревывало по-над рекой, и эхо приносило обратно с серым дымом серы и коксовой золы. Пуля расплющивалась о воду, и взлетала, и сносила весь черепаший череп в облачке мозговой пульпы и костной муки.

Сморщенная пустая кожа свисала с шеи, как рваный носок. Он подымал ее за хвост и укладывал в грязь на берегу. С зубчатого панциря сзади свисал зеленый грибок. Это тусклое и заскорузлое существо грез, сливалась темная кровь.

А они когда-нибудь тонут?

Охотник на черепах перезарядил ружье из пожелтелого рога и всунул в ствол следующую пулю. Закрыл замок, винтарь уложил в изгиб руки.

Некоторые да, некоторые нет. Тише давай теперь, впереди еще одна будет.

Что вы с ними делаете?

На суп продаю. Или еще на что-нибудь. Мальчик следил за мертвой поверхностью реки. Чирьпахи и пельмени, если на такое падкий. В одной семь сортов мяса.

А что черепахи едят?

Пальцы на ногах, ежли публика под ноги не смотрит, когда вброд идет. Вишь тудой?

Где?

К тем вон ивам там вон.

Вон там?

Да не тычь ты пальцем, распугаешь всех.

Сами показали.

У нее глаза были закрыты. Нишкни.

Он открыл глаза. С ломоноса в осоке с жиденькими криками взмыли красноплечие трупиалы. Он вновь склонился к веслам и проплыл по теснине и в главное русло, ялик оставлял на реке тягучий след, а укусы весел усасывались прочь медлительными заворотами. Галсами направился он к южному берегу, срезать излучину реки, проплыв сквозь границу тени на ветер попрохладнее. Отвесные известняковые откосы высились с каннелюрами и частокольно, все изрытые пещерами, откуда вылетали против неба мелкие птички с вильчатыми хвостиками и упархивали в синеву и, как пылинки, до самого солнца.

Ниже этого места река начинала шириться в заводь. Заиленные низины с дыхальцами и просверленными дырами, словно громадные шматы камбальей печенки, и колония древесных пней, как выброшенные на мель кальмары, серо сохнущие на солнце. Мертвая кромка, истоптанная воронами, кто степенно-одеревенело и моргая, яркие, как птицы из черного стекла, перебираются от орта к орту оказавшейся на суше падали. Саттри потабанил, и его поднесло течением к берегу, и там он встал, покачиваясь и приходя в себя, пока нос ялика втирался в грязь, и легко соступил на берег с причальным концом, и принайтовил ялик к коряге узлом внахлест. Пересек низину по высокой траве и взобрался по склону, держась руками за ямки в свежей земле, покуда не выбрался на гребень и не повернулся поглядеть вниз на реку и город за ней, бросив серый взгляд повдоль этого разнообразного мира, клочковатые пашни, дома, странная градиента малой метрополии супротив зеленых и цветущих холмов и плоская излучина реки, словно змеистая траншея, залитая каким-то тусклым шлаком, кроме тех мест, где ветер иззубривал ей лик, и она легонько мерцала на солнце. Он прошел по гребню откосов через ветреную осоку, набредая на мелких птах, прыскавших от него и зависавших над пустотой на сомкнутых крылышках. В султане пыли по полю шел игрушечный трактор. Там внизу остров в кольце грязи. Саттри одолел сланцевый выход по-над рекой. Поворачиваясь, моргая, потерявшись. По топкой котловине тяжелой травы спустился и направился дальше, перешел вброд перепутанный шипастый лоскут ежевики, пересек грань горки мимо выступа, хранимого старым особняком, остатком великой империи, что сидел выбомбленным и ободранным, и гнил в своей купе деревьев над рекой, и задумчиво вперял в проходящий мир строгие и камнями выбитые оконные глаза.

Саттри шел дальше по высоким перекатам местности над рекой. Своим бледным очеркам в затененной тиши под откосом следовали две чайки, а вдали ниже по реке он увидел, как очень высоко поворачивает скопа и зависает над дальними грозовыми тучами, а от подкрылка и плоскости чистым белым отражается солнце. Он видел, как складываются и падают они, словно камни, и остановился понаблюдать, пока не скрылись с глаз.

Тропа, по которой он шел, вилась вдоль холмов сквозь траву и колючки и срезала местность наискось к нижним пределам реки. Спускалась уступами по долгому берегу из глинистого сланца, шла через лес. Когда он вновь выбрел на реку, та была мертвой и взбухшей заводью с бухточками и топями, где слизь и пена не давали разглядеть очертаний плавающих банок и бутылок, а из медленно вздымающегося мусорного плавника громадными бесплодными глазами выглядывали электрические лампочки. Он шел дальше по узкой тропке мимо рыболовов, старух, мужчин и мальчишек. Оцинкованные садки для мелкой рыбешки привязаны к пням у самого уреза воды, а в тенечке стояли корзины для пикника. На корточках, подобрав платьице, сидела девчушка и наблюдала, как по утоптанной глине между забрызганными лодыжками течет ее вода. Старики важно кивали Саттри, когда он проходил. Здрасьте. Здрасьте. Ну как, клюет?

Он прошел по прибрежной полосе из грязи и покрытого коркой камня, усеянной паучьими мотками тонкой нейлоновой лески, запутавшимися крючками, высохшей наживкой и мелкими косточками, раздавленными среди булыжников. Пиная жестянки из их кокилей в суглинке, в которых под муками солнца немо отпрядывали и сгибались слизняки. Тропа взбиралась вдоль стены из багрового песчаника над речной лукой, и в залитых солнцем мелководьях под собой он различал долгие формы панцирников в латах, лежавших среди тростника в некоем подобии наэлектризованного покоя. Мимо шныряли птичьи тени, но их не трогали. Саттри прислонился к лику крошащегося камня и понаблюдал за ними. Один панцирник медленно пришел в себя, вода колыхнулась и потекла между ив. Его тусклый бок отбрасывал свет, словно прокаленная латунь. Остальные три лежали, как собаки, тяжкие очерки первобытной ненасытности, нежащиеся на солнышке. Саттри пошел дальше. В голове бухточки в высохших руинах ялика, свернувшись, лежал и спал крючконосый и раздувшийся уж.

Тропа выбежала на пристань, и там стоял автобус библейского лагеря, а в воде плескались люди в одежде. Он спустился по травянистому берегу среди зрителей и тоже уселся. Проповедник в одной рубашке стоял по пояс в воде, держа за нос юную девушку. Довершил свой распев и нагнул ее спиной назад в реку, мгновенье подержал ее так и снова поднял, всю обтекающую и смущенную, она протирала глаза от воды. Проповедник ухмылялся. Саттри придвинулся посмотреть поближе. Ему кивнул старик.

Здрасьте.

Здрасьте.

У девушки под тоненьким платьицем ничего не было, и оно, мокрое и сладострастное, льнуло к ее холодным соскам и по всему животу и бедрам.

Спасен? спросил старик.

Саттри взглянул на старика, а старик взглянул на него в ответ глазами дымными и матовыми.

Нет, ответил он.

Старик открутил крышку с банки темной бурой жидкости, которую держал у себя на коленях, и харкнул в нее, и снова закрыл, и вытер рот. Говоришь, нет? сказал он.

Нет, подтвердил Саттри. Он наблюдал за тем, как девушка выбирается из реки.

Старик подтолкнул другого, сидевшего подле. Вот один неспасенный. Сам так говорит.

Этот старик посмотрел из-за плеча первого на Саттри.

Этот?

Он самый?

Крещен?

Ты крещен?

Только головой.

Только головой, говорит.

Никуда не годится. Не пристанет, если полностью не лечить. Все эти штуки с брызгами ничего не решают, дружочек.

Первый пихнул Саттри локтем. Он те правильно скажет, сказал он. Он сам проповедник без сана.

Брызгуны, с отвращением вымолвил проповедник без сана. Я б уж лучше в безбожники пошел, чем так. Он отвернулся. Одет был в мягкую синюю робу и выглядел очень чистеньким. Второй снова оглядел Саттри. Тот наблюдал за проповедником в реке.

Скажи ему, пускай туда в воду идет, ежли спастись хочет, произнес второй старик. Одну руку он поднес ко рту, мышцы челюсти у него заработали.

Просто в воду влезть – это не спасение, сказал первый. Вдобавок надо спастись.

Саттри оборотился и посмотрел на него. Можно разуться? спросил он.

Второй старик нагнулся посмотреть на него. У Иисуса никаких башмаков никогда не было, сказал он.

Замахав одной рукой, первый призвал к тишине. Повернулся к Саттри. Никакой нужды нет ботинки мочить, сказал он. Каяться можно и обутым, и босым, по-любому. Иисусу без разницы.

А что вы думаете о Папе и всей той катавасии? спросил Саттри.

Я изо всей мочи стараюсь вообще про это не думать, ответил старик. Он вдруг вскинул одну руку вверх в таком неистовом приветствии, что люди вокруг от него отшатнулись.

Вон там моя внучатая племянница Рози. Ей только четырнадцать сравнялось, а уже спаслась как по маслу. Тут уж поневоле залюбуешься делами Господними, а? Тебе-то сколько, сынок?

Старый уже, ответил Саттри.

Ну не журись. Сам я только в семьдесят шесть узрел свет Господень и отыскал путь.

А теперь вам сколько?

Семьдесят шесть. До ужаса скверно у меня с выпивкой было.

Сам такой был.

Старик вновь глянул на Саттри. Тот огляделся, затем наклонился к его уху. У вас выпивки нигде при себе нет, а?

Стариковы глаза колебнулись в рубчатых глазницах. Ох господи, нет, ответил он. Я ж начисто в завязе. Господи, да я б ничего подобного не допустил.

Что ж, произнес Саттри.

Он чуть отодвинулся и повернулся смотреть церемонию дальше. Внучатая племянница улыбалась тем, кто на бережке. Некоторые махали.

Другой старик нагнулся и ткнул в Саттри толстым пальцем. Валяй, сказал он. Спускайся в воду.

Вон пошла, ответил Саттри, показывая.

Это моя внучатая племянница, сказал старик, маша водам, под которые та погрузилась.

Две женщины на траве перед ними оборачивались и бросали на них мрачные взгляды. Саттри им улыбнулся. Ниже по берегу компании разворачивали сэндвичи и открывали прохладительные напитки. На земле развалилась толстая женщина, вывесив громадную сисю, и к ней присосался маленький ребенок.

Скажи ему, чтоб вечером приходил на собрание, сказал второй.

Приходи сегодня вечером на собрание, сказал первый.

Куда это?

Евангелический шатер вон там, сразу у шоссе. Что, не видел?

Нет.

Господи, здоровенный же. Приходи на собрание. У них будет преподобный Билли Байингтон, да и «Рассветные певцы» должны вроде быть.

Неужели?

Вот те клять. Ровно как по «Дабью-НОКС».

Женщины оборачивались и хмурились.

Старик опять раскрутил свою банку, и сплюнул в нее, и подался вперед. Приходи вечером, сказал он. Слыхал я, у них там даже Мей Мод может быть. Которая по старинке поет, по нотам.

В воду теперь, как сомнамбула, входил мужчина. Руки вытянул перед собой, а глаза его были полузакрыты, и он снова и снова пел что-то невнятное. Проповедник сделал шаг ему навстречу, до того неустойчиво смотрелся он, проповедник улыбался с неким суровым благоволением. Знакомые на берегу, казалось, качнулись с ним вместе. Новый кандидат разок взмахнул руками, глаза его тревожно расширились. Проповедник кинулся к нему, выставив руки. Человек оправился и ринулся вперед, с пол его текло, дотянулся до проповедника, а затем вдруг завалился набок с долгим стоном. Смотревшие с берега застыли. Руки его неистово кружили в воздухе, и молельщик скрылся с глаз, как пьяный дирижер.

Саттри потряс головой. Старик оделил его кривенькой усмешечкой, складки челюсти зашпатлеваны черной слюной.

Одной рукой проповедник благословлял убывавшее бурленье, а другой шарил в воде.

Саттри хмыкнул. Две женщины встали вместе и передвинулись прочь по траве. Тот мужчина, кто сидел с ними, но все равно наслаждался зрелищем, повернулся и ухмыльнулся. Ребзя, сказал он, это должно схватиться, если его не утопит.

Проповедник выудил человека за воротник. Тот отплевывался, и его шатало, и выглядел он полусумасшедшим. Проповедник утвердил его на ногах, держа за лоб, нараспев читая крещальную службу.

Саттри встал и отряхнул с брюк траву.

Ты ж не метишь уйти, правда? спросил старик.

Еще как, к черту, мечу, сказал Саттри.

Лучше б зашел в реку, вот куда надо метить, произнес тот, что в робе. Но Саттри и так хорошо знал реку, а потому повернулся к этим нерадивым спиной и пошел дальше.

Он прошел выше по речной тропе, размашистым шагом на солнышке, пересек топь по мостку из плавника и проследовал вдоль заводи реки поменьше, втекавшей слева. Речонка в глухомани, что все больше зеленела, чем дальше он шел, пока не стала туманно-нефритовой. Он сел отдохнуть на пыльное бревно и посмотрел, как та течет. Среди рогоза одноногую осаду свою держала выпь и плавали мелкие водяные змейки. На дальней стороне вверх по реке бежала собака, язык на жаре вывален, вялая трусца выдавала, что путь еще утомит. Он ей свистнул, собака посмотрела на него и побежала дальше. Выше по реке она колыхала стебли болотного хвоща там, где незримо выплывала гнездовавшаяся рыба.

Саттри встал. Выпь улетела. Он шел дальше, покуда не добрел до сельской дороги. Идти было жарко, и он не спешил. В конце концов вышел к домику.

Пересек двор к переднему крыльцу и постучал в дверь. На веранде стояли свежевыкрашенные ящики с новыми цветами, взламывавшими грунт своих клумб, а под свесами крыши вились осы. Дверь открылась, выглянула маленькая женщина. Да, сказала она.

Здрасьте, тетя Марта.

Она распахнула сетчатую дверь. Господи помилуй, произнесла она. Коря? Да это ж Коря.

Как поживаете?

О господи, сказала она. Она была крошечной и хрупкой, а рука, что цеплялась за него, дрожала, как птичка. Входи, сказала она.

Где Клейтон?

Спит. Пообедал плотно и спит. Ох господи боже мой, вот ему радости-то будет.

Они вступили в прохладную полутьму передней комнаты, при этом она поддерживала его под локоток, как слепца, или как мог бы слепец. Он чуял густую стряпню их воскресной дневной трапезы. Она не сводила с него глаз. Ты ел? спросила она.

Я поздно завтракал.

Они вошли в кухню, где на столе еще стояли тарелки. Дальше лежала терраса, кишевшая жизнью растений, и солнце тепло падало сквозь стекло и по полу, и по столу.

Усаживайся, Коря, сказала она, хлопоча над ним кукольными ручками. Давай я тебе немного пообедать разогрею.

Не беспокойтесь, тетя Марта. Я лишь на минутку зашел.

Это вообще не беспокойство. Ты посиди, посиди. Хочешь стаканчик холодного свежего молочка?

Да, мэм, был бы не прочь.

У меня и чай со льдом через минутку будет. Господи, я же про тебя все утро думала.

Саттри вытянул ноги под столом. Она принесла кувшин молока из холодильника и высокий стакан, наливая на ходу, не переставая говорить.

Разбирала тут кое-какое старье да и увлеклась, пока проглядывала старые альбомы и снимки, и о тебе вот подумала.

Он поставил недопитый стакан молока на стол, и выдохнул, и вытер лоб тылом руки. Она опять долила стакан доверху. Приходил бы навестить нас почаще, Коря. Ну почему тебе обязательно хочется быть таким гадким?

Где эти снимки?

Прямо тут у меня. Хотел посмотреть?

Если под рукой. Если вы не против.

Да они вот здесь.

Он допил молоко и выглянул на цветы и солнце. Она вошла с двумя старыми кожаными фотоальбомами и синей обувной коробкой. Выложила все это на стол и, сдвинув коробку в сторону, чтоб было больше места, открыла первый альбом. Ты давай смотри, а я пока обед разогрею.

Он взял ее за руку. Та была тонкой, с изящными косточками и прохладной. В меня уже ничего не полезет, сказал он.

Хорошо б, чтобы полезло.

Он огляделся. Вы мне просто кусочек вон того торта дайте, сказал он.

Съел бы лучше что-нибудь.

Нет.

Она подняла треснувший колпак, и отрезала солидный ломоть шоколадного торта, лежавшего под ним, и выложила его на тарелку, и подвинула ему.

Он склонился над альбомом, встретившись с фигурами из своей генеалогии. Кто это? спросил он.

Она опустила руку ему на плечо и вгляделась с ним вместе. Господи, сказала она, дай-ка я очки принесу, а то никак не разгляжу.

Древняя старуха раскинулась на кровати, иссохшие руки по бокам, копченое на вид лицо. Она лыса, если не считать снопов волос по обеим сторонам ее головы, и лежат те торчком, вытянувшись по подушке, как бледные рожки.

Она вернулась с очками и склонилась над снимком. Это тетя Лиз перед тем, как умерла. Почти вся облысела. А это вот Рой младенчиком.

Ферротип, вынутый из клина страниц. Кукленыш в матросском костюмчике, злобная карикатура на старые детства, тошнотворный шарж.

Старухины медленные руки перебирали ворох бурых вылинявших фотографий, очки съезжали вниз по переносице, когда она кивала, узнавая кого-то. Надо снова оттолкнуть их пальцем, вороша эти кусочки картона, бумаги, жести с изображениями. Вид у них всех опаленный, будто сохли в дымоходе. С них смотрят темные и измученные глаза. На фотографиях дети выглядят зловещими, словно плоды запретных связей.

Кто это?

Это дядя Картер. Симпатяга же он был, а?

А этот маленький мальчик тут кто?

Это Джон.

Он склонился ниже, разглядеть, осталось ли что-то от лица в том лице, что он знал.

Должно быть, это где-то девятьсот десятый.

Господи, да уж наверное. Не знаю. А вот Хелен.

Дяди Картера сколько уже нет?

Она взглянула повыше на дальнюю кухонную стенку так, будто это там написано. Умер в девятьсот двадцать шестом. А это кто, угадай.

Он посмотрел на темноглазую девочку. То была очень старая фотография. Тетя Марта, когда он перевел на нее взгляд, руку поднесла ко рту и сама разглядывала фотографию с видом робким и томительным. Саттри сказал: Это вы, тетя Марта.

Она толкнула его в плечо. Кыш, сказала она. Как ты узнал, что это я?

Так это ж вылитая вы.

Ладно тебе, сказала она. Медленно покачала головой. Очень я любила это платье. А вот погляди-ка. Это Э-Ка.

Идет ему в шляпе, сказал Саттри.

Господи, произнесла она, хохотнув, ты это помнишь?

Ну еще бы, ответил он.

Это бабуля Кэмерон. В девяносто два умерла.

Это дядя Майло.

Торговым моряком был, знаешь.

Саттри кивнул. Я помню вашего дядю Майло. Пропал под тропиком Козерога со всем экипажем на борту баржи, груженной птичьим дерьмом, однажды ночью в тумане у заизвесткованного побережья Чили. Души преданы соленой милости моря.

Его дома тринадцать лет не было.

Там чужеземные звезды в небе. Целая новая астрономия – Столовая Гора, Муха, Хамелеон. Южные созвездия, почти неизвестные северному народу. Морщатся, блекнут сквозь холодные черные воды. Пока покачивается он в своей ржавой лоханке, уходя на дно моря в плавучей кляксе гуано. У какой семьи нет в своем древе моряка? Нет глупца, нет преступника. Нет рыбака.

А это кто, тетя Марта?

Неужто не знаешь, кто это?

Он схватил выцветший снимок и вперился в девушку. Та выглядывала из пустоты, один глаз вбок, с вялой неуверенной улыбкой.

Это ж не мама, нет?

Ну конечно же.

Он перевернул страницу. На себя не похожа, сказал он.

Старушка перелистнула страницу обратно и всмотрелась в картинку. Ну, сказала она, сходство не лучшее. Она была гораздо симпатичнее. А вот Кэрол Бет.

А ей сколько исполнилось, когда умерла?

Девятнадцать. Господи, грустное то время.

Это пес. Он тоже умер.

Это дом, где жили мертвые. Нет его уже, пропал с концами.

Как собаку звали?

Она склонилась приглядеться. Не помню уже, сказала она. У них однажды был один, так его звали Джон Эл Салливэн, бо драчуна такого маленького ты в жизни не видел[11].

У нас однажды была собака по имени Хосе Итурби. Потому что такого пипиниста было еще поискать[12].

Ай, Коря, сказала она, хлопая его по руке. Как не стыдно.

Ухмыляясь, Саттри перевернул страницу. На фотоснимки медленно осы́пались обрезки ленты, пряди волос. Она протянула из-за спины руку поправить, чтоб не загораживали обзор. На свет выступил старик с младенцем на руках. Деревянно предлагая его кому-то перед собой, как подношение, старые кружева и обмотки свивальников, свисавшие с безволосого и наморщенного личика.

Это ты, сказала она, помолчав.

Это я, сказал он.

Холодные глаза сверлили его из-под капюшона одеяльца. Недовольное подобие.

Господи, ты ж таким ангелочком был, твоя мама хотела б, чтоб у нее были только мальчики.

Хребет Саттри содрогнулся долгим холодным перебором позвонков. Он поднял взгляд на старуху. Та взирала на фотографию сквозь очки в тоненькой проволочной оправе со сдержанной безмятежностью пожилых, вспоминающих, и ничего более. Давай-ка чаю сделаю, сказала она.

Он взял ломоть торта и куснул его, и перевернул страницу. Старый затхлый альбом с его буроватой и крошившейся бумагой, кажется, дышал вонью склепа, одно за другим предъявляя эти мертвые лица с их изнуренным и безлюбым пристальным взглядом наружу, в вертящийся мир, маски колебанья пред холодным стеклянным глазом фотоаппарата, или отпрядывающие пред этим целлулоидным бессмертием, или же лица, просто спихнутые в слабоумие само́й скоростью времени. Старая родня по женской линии выкашляна из водоворота, худая, и треснутая, и сдвоенная, и чуть-чуть избыточная. Пейзажи, старые задники тоже избыточны, возникают вновь и вновь, как будто населяли собой иную среду, нежели те сушеные паломники, каких выбросило на их берега. Слепая пахота в ворсе земном, почва, перевернутая во мгновение ока меж становленьем и свершеньем. Я есть, аз есмь. Продукт предшествовавших рас.

Некто в прошлом, любопытствующий со склонностью к исследованьям у смертного одра, напомнил нам этого старика, пестуемого меж запятнанными покрывалами, стоялый запах смерти, неистовые руки и язвительность, взывает, как взывал он к родне, давно разлученной лихорадочным апострофом брани. Медсестра клялась, что они пререкались в ответ. Он слушал, отнюдь не крикливый дурень. Мягко похвали его, кого гнев, вынянченный в сердце его, извел сильней, чем года. Саттри вспомнил голубые заводи его мертвых глаз. Они с сестрами гуськом шли мимо высокой старой кровати. Приподняли посмотреть. Восковая плоть непристойно сморщена. На снимке этот старый дедушка сидел на пожелтелом постельном белье, как крыса из книжки с картинками, очки и ночной колпак, и глаза, слепые за стеклом. И снимки. Старые пикники, семейные компании, женщины в чепчиках и с цветами, мужчины в сапогах и при пистолетах. Патриот в своей портупее и крагах, один из всех не более чем безымянных, прибывших домой в деревянных ящиках на студеных железнодорожных платформах. Передавайте его вниз, к чадящим грузовикам. Накладные трепещут на злющем ветру. Вот. И вот. У нас в головах не умещалось, что он внутри. Холодно и сухо было, ботинки наши повякивали в снегу на всем обратном пути к дому. Меньшие из нас, наряженные в черное, словно мелкие монахи в трауре, выводок стервятников ковылял в жестких черных башмаках с затхлыми сборниками гимнов в руках, глаза уставлены в землю. Кого-то нужно поблагодарить за то, что копали в такой мерзлой земле. Изможденный распев, изложенный по старой псалтыри. Листы захлопываются тускло. Скрипят шкивы, наваленные горкой цветы медленно всасываются в землю. Солдат протянул сложенный флаг Мамо, но та не могла смотреть. Мягко оттолкнула его одной рукой, за ее черной перчаткой горгонья маска горя. Грохочет горсть земли, эти всхлипы, завыванья эти в тихих зимних сумерках. Когда мы повернулись уходить, за стеной зажглись голубые уличные фонари.

Она вошла с чаем, высокая ваза полна, забита льдом, локон лимона. Он ложкой всыпал сахару.

Это опять Элизабет, сказала старушка. Самый старый снимок, что только есть, по-моему.

Между физиономией безумной карги и этой юной девушкой смутная звездная метель, круженье планет на их эфирных цапфах. Сходство затерянных душ преследует нас со старых хромолитографий и ферротипов, побуревших от времени. Бескровный череп и сухие белые волосы, матриархальное мясо, постно и сухо натянутое на хрупкую кость, горькое воздаяние пепельно средь шелков и лилий при свете свечей в холодной зале, черные лакированные похоронные дроги на козлах, обмотанных крепом. Я плакать не желал. Сестры мои плакали.

А вот это дядя Уилл. Ты его, может, и не помнишь. Он как я был, ни к чему хорошему даже головы повернуть не мог. Она с трудом повернула голову, показывая.

Да.

Он был кузнец. Все они были обучены ремеслу.

Он пьянчуга был, он прохиндей.

Саттри откинул раскрашенную фотографию обитого атласом гробика в оплетке, окруженного цветами. В гробике толстый мертвый младенец, раскрашенный так, что вырви глаз, ярко-фуксиевые щеки. Никогда не спрашивай чей. Он закрыл крышку этой иллюстрированной книги страждущих. Расцвела мягкая желтая пыль. С глаз долой этих приматов с примерзшими друг к дружке челюстями и анналы их докучливых прихватов и окончательной тьмы. Что за божество в царствах слабоумия, что за бешеный бог, настоянный на дымящихся мозговых долях водобоязни, могли измыслить место хранения для душ столь же бедных, сколь и эта плоть. Эту кишащую червями, источенную скинию.

Что скажешь, малец?

Саттри обернулся. В двери стоял Клейтон, почесывая живот и щерясь.

Эгей, сказал Саттри.

Они пожали друг другу руки, и Клейтон потрепал его по спине.

Мама, ты ж соображать должна, прежде чем впускать этого дурня в кухню. Он нас обожрет до последней крошки.

Ну-ка глупостей не болтай, Клейтон.

Чего ты надоедаешь ему этими старыми картинками? Выпить хочешь, Кореш?

Да что ты, я спорить готова, что Коря и в рот не берет, правда, Коря?

Ох нет, промолвил Клейтон. Кореш от выпивки откажется.

Саттри ухмыльнулся.

Господи, я некоторых вырастила, кто не откажется, сказала старушка. Даже не знаю, от кого они этого набираются.

От Эйба Фрэнклина, сказал, щерясь, Клейтон и разлил над мойкой.

Я о том, в кого они такие.

Клейтон показал бутылкой на альбомы. Ты погляди там кое на кого, на этих старых твердожопых мерзавцев, да скажи мне, правда ли ты думаешь, будто кто-то из них никогда и в рот не брал.

Да что ты, Клейтон, сказала старушка.

Так ты уверен, что выпить не хочешь, Кореш?

Нет, спасибо.

Отложи-ка всю эту старую плесень да выходи сюда.

Саттри соскользнул со стула, и встал, и вышел за ним через застекленную террасу и во двор, на миг прижав холодный стакан чая ко лбу. Клейтон ему ухмыльнулся.

Лучше б тебе бодун-то прогнать, Кореш.

Не, я в норме.

Клейтон опустился в садовое кресло и вытянул босые ноги в траве. Ну и нажрался ж я вчера, сказал он. Последнее, что помню, кто-то говорил, что у него нет шляпы.

Саттри протянул ему сложенную купюру.

Это что?

На. Я тебе двадцатку должен.

Черт, да все в порядке.

Не. На.

Черт, да мне не надо.

Валяй, бери. Он подтолкнул ему деньги.

Уверен, что тебе не пригодится?

Да. Большое спасибо.

Клейтон взял купюру и сунул ее себе в карман рубашки. Что ж, сказал он. На этой старой губе расценки высоковаты, не?

Саттри сделал большой глоток чая со льдом. В нем была мята. Ему нравилось, как шершавые листики трутся о губу, как густо они пахнут. Есть такое дело, согласился он.

Еще рыбалишь?

Угу.

Работу хочешь?

Не-а.

Клейтон поболтал лед у себя в стакане. Потешный ты сукин сын, сказал он.

Саттри стоял, глазея за поля за домом, куда-то на горы. Поднял стакан и залпом выпил.

Сядь-ка, сказал Клейтон, похлопывая по ручке соседнего кресла.

Саттри опер одну ногу о сиденье, а локоть положил на колено. Прохладный ветерок раскачивал вьюнки в чайниках, подвешенных к обрешетке террасы.

Сдается мне, затянет, и дело к дождю, сказал Клейтон.

В газете писали, так и должно.

Ты как добирался?

Просто пришел.

Откуда? Ты ж не из самого города шел, правда?

Ну, я напрямки от реки. Делать мне больше было нечего.

Я тебя вечерком в любое время подвезу, как будешь готов.

Да ничего, ответил Саттри.

Тетя Марта вышла из кухни со свежим кувшином чая.

Останешься с нами поужинать, а?

Да мне б лучше вернуться.

Старушка наполнила ему пустой стакан. Да что ты, Коря, останься поешь с нами.

Спасибо, но я б лучше не.

Черт, да просто посиди. Сам же сказал, тебе делать нечего.

Старушка нагнулась и долила Клейтону в полупустой стакан. Тот сидел и смотрел на него. Черт бы драл, сказал он. И выплеснул из стакана в траву.

Чего ты, Клейтон.

Тот встал и ушел в дом, бормоча себе под нос.

Коря, вот правда хорошо б ты с нами поел.

Очень я это ценю, тетя Марта, но мне нужно вернуться.

Давай я тебе еще кусок торта вынесу.

Нет, спасибо. Правда.

Ростом она едва доходила ему до плеча. Он чуть не согнулся, чтобы до нее дотронуться.

От дверей его позвал Клейтон: Уверен, что не выпил бы?

Саттри потряс головой.

Клейтон вышел со своей выпивкой, одна рука в заднем кармане штанов. Постояли в теньке, все втроем. Саттри допил из стакана и отдал его женщине. Мне пора, сказал он.

Они проводили его в кухню и через весь дом. Тетя взяла б его под локоток, но руки у нее были заняты. Стакан и кувшин она поспешно поставила на стол и догнала его. Саттри повернулся и с удивлением услышал, что она говорит о погоде. Дай Клейтону тебя отвезти, говорила она. Обещали бурю к вечеру, не успеешь ты до города добраться.

Не растаю, ответил он.

Он вышел за дверь. Клейтон смотрел поверх его головы.

Ну, бывай, Кореш.

Коря, заходи навестить нас, слышишь?

Он прошел по тропке на дорогу. Повернулся и поднял руку. Старушка робко помахала ему одними пальцами, а Клейтон отсалютовал стаканом. Стало намного прохладнее, и крепчал ветер. На дороге вздымались кольца пыли и кружили прочь, как дым, а небо к западу лежало окутанное обесцвеченной массой грозовых туч.

Когда он дошел до шоссе, уже падали крупные дождевые капли. Жарко шлепали по макадаму. Он видел, как дождь надвигается через поля, где гнулись и опускались темно застигнутые врасплох цветки. Руки сунул в карманы, и нахохлился, и, озирая местность, двинулся по обочине черного шоссе в надвигающемся ливне.

Не успел уйти далеко, как рядом притормозил старый «хадсон» и встал, покачиваясь, и дымя, и дребезжа, а человек перегнулся и опустил стекло ровно настолько, чтоб его стало слышно.

Запрыгивай, старина.

Не хотелось бы портить вам машину, я же мокрый.

Этой колымаге ничего не повредит.

Саттри влез, и они тронулись. Он наблюдал, как за танцем воды на капоте блекнет запотевший от пара зеленый пейзаж.

Ух, пыль-то прибьет, а, сказал человек.

Это точно.

Человек нагибался над рулем, чтобы лучше видеть. Кивнул на приборную доску, где светилось радио. Только послушай-ка сюда, сказал он.

Саттри приклонил ухо его[13]. Смутному голосу в торпеде было что рассказать.

Ну он спустился оттуль и рек: Видите там вон дождевую тучу? – и еще рек: Ни единой. И рек он: Лучше подымись туда сам и еще разок приглядись, и пошел он туда сам, соседи, и вновь спустился, и спырсил у него снова, грит, ну что, видел хоть признак дождевой тучи, и он им сказал, что нет, грит, нет, не видал ни единого признака, и рек он: Ну, лучше подымись-ка тудой еще разок, и так он и сделал, пошел туда наверх, и тут же спустился опять и спырсил его, грит: Есть ли там теперь какая дождевая туча? – и рек да, грит: Там есть одна, с твою шляпу будет, и рек: Ну, малой, лучше слазь-ка ты с горы, потому как дело к дождю.

Водитель улыбнулся. Будь здоров излагает, точняк же.

Саттри кивнул.

Нравится мне старину Дж. Бэзила слушать. Он все время говорит: Разве не так, миссис Малл. Голос глубокий такой. А она отвечает: Все правильно, мистер Малл[14]. Нравится его слушать?

Нормальный такой, ответил Саттри.

Дорогу в ветреных полотнах дождя перелетали птички. Когда поднимались в горку, дворники на ветровом стекле сдохли, и все стекло заклепалось дождевой водой. Снаружи Саттри не видел ничего. Помимо радио, и выхлопа, и дребезга клапанов, до него доносились раскаты грома, рокотавшие вдали за оплаканными холмами.

Они перевалил через горку, и стекло медленной дугой очистилось. За изгибом Саттри показал. Тут выйду, сказал он.

Человек глянул. Где? спросил он.

Тут. Где-нибудь здесь.

Ты разве не в город?

Нет. Мне досюда.

Водитель огляделся, а потом посмотрел на Саттри. Тут же ничего нет, сказал он.

Мне куда-нибудь сюда, сказал Саттри. Тут выхожу.

Водитель съехал на гравийную обочину и остановился. Он наблюдал за Саттри. Тот выбрался в ливень.

Уж точно вам спасибо, сказал Саттри.

На здоровье, ответил человек.

Саттри хлопнул дверцей и отступил на шаг. Машина выехала на шоссе. В залитое ручейками стекло он видел, как человек вновь повернулся, словно чтоб его зафиксировать.

Саттри перешел через дорогу под дождем и в синем выхлопе и спустился по откосу насыпи в поля. Двинулся по бездорожью среди пологих горок и бывших пастбищ, через рощицу темных кедров, где земля была почти сухая, вниз по длинной и узкой лощине в известняке, где к южным стенам лепился маленький плоский кактус, а дождь серо обметал карнизы и завивался перед ним.

Вышел он к обрыву и двинулся вверх по склону к дому. Набрел в бурьяне на дорожку из кирпичей в елочку, всю почти заросшую. Мимо треснувших урн, разодетых в бетонную флору, по широким ступеням, мимо колонн с каннелюрами и их расколотой краской. Неохватный и голый фасад, казалось, отпрянул от его шагов.

Когда вошел в вестибюль, с балкона над главной залой приемов справа от него подбитыми летучими мышами сиганули трое мелких мальчишек, и беззвучно сквозанули по пыльному полу, и выскочили в окно на противоположной стене.

На полу лежала лопнувшая люстра. Он обошел ее и поднялся по левой лестнице, медленно загибавшейся в сумрачные верхние покои, держась стены, потому что балюстрады, за исключением нескольких криво торчавших балясин, уже не было. На верху лестницы стояла одинокая нетронутая стойка перил с навершием, как коновязь рококо.

Капая, он побродил по высоким комнатам с их загубленной штукатуркой, покоробленными панелями, с обоями, висящими огромными листопадными вайями. Мелкие кучки человечьего стула с заляпанными клочками газет. Из верхнего окна смотрел он, как трое мальчишек идут по гребню холма под дождем. Среди битых оконных стекол на полу лежали клинья сухой потрескавшейся глазури. Под окном мшистый двор, где в пересохшем фонтане ржавели старые бетонные дельфины, а темные кирпичи ручного обжига, вымащивавшие дорожки, лежали заросшие мхом и лишайниками. По садовым стенам всползал черный плющ и выглядывали немые птахи. За рекой дождливый некрашеный пейзаж, он, запертый в другом столетии, некое жуткое видение которого предоставило ему это одинокое распознание, мог различить, как по бульвару едут машины.

Он вынырнул из узкого колодца задней лестницы и медленной поступью по пружинящему от непогоды паркету выбрел в залу, мимо громадных дверей из сплошной вишни, расколотых настежь длинными волокнистыми щелями и уже лишившихся ручек и прочей металлической фурнитуры. В эту гостиную с высоким фризом из штукатурки и витым орнаментом из листвы. Опустившийся потолок с пятнами воды, провисшие кессоны. Он повернулся, тщетная фигура в развалинах. Слепые гипсовые херувимы наблюдали из высоких углов.

Ау, крикнул он. Голосом, какой перебрался из комнаты в комнату и опять вернулся.

Боги и отцы, что тут произошло, добрые друзья, где там милосердие?

Однажды весенним утром, засекая время поджарого, едва ль не текучего продвиженья лошади по скаковой дорожке, взрывается пыль, быстро дать шенкелей, выезжать на прямую, ракурсно укорачиваясь, и колыхаясь, и проезжая удлиненно и по-птичьи с сиплым дыханьем и вздыманьем планчатой грудины, а мышцы скользят и вспучиваются, поигрывая, как часы, под влажной черной шкурой, и сгусток пены свисает с долгой челюсти, а затем пропадает в приглушенном стуке копыт, стареющий мировой судья отдернул большой палец от кнопки своего секундомера, который держал, и ладонью впихнул его в жилетный карман, и, ни на что не глядя, ни на дитя, ни на лошадь, сказал касаемо того простого сравнения вращательных движений и в речистости, к коей был склонен, что они стали свидетелями тому, над чем время не будет властно.

Он имел в виду то, что следует помнить, но у поручней у него под локтем юный отступник при медленной протечке жизни уже начал хворать. Он мог различить очерк черепа сквозь плоть старика. Слышать песок в стекле. Жизни истекали, как нечто мерзкое, ночные нечистоты из сточной трубы, размеренное капанье в темноте. Часы бежали, лошадь бежала, и что измеряло что?

Он прошел по зале к столовой. Краска на этих старых дверных панелях тонко растрескалась и пожелтела, словно старый фаянс. Прошло здесь нечто большее, а не просто время. В этой банкетной зале. На сцене былых геральдических пиршеств. Саттри в безмолвном признании довольно-таки достославных покойников. Сидели обширные компании. Украшенье стола – жирный молодой кабан. Мужские сцепленья мослов вздымались бело и исходя паром из разломленного мяса. Глаза следят. Поношенье тем, кто припозднился в дороге, и вот теперь приступают. Безумные чревоугодники в вооруженных вылазках над блюдами, лязг стали, испачканные и каплющие жвала, глаза косят украдкой. Дворовые псы и голодающие нищеброды состязаются за объедки в соломе. На стол не выставлено ничего, кроме мяса и воды. Ни звука человечьей речи. За приглушенным гомоном у стола слышится слабый отзвук другой погони. Дальнее ату и далекие рога, и гончие рьяны так, что им больно. Вот хозяин стола поднял голову. Где-то в багровых полях рогача обложила другая охота. На пол с грохотом рушится щит, и три белые птицы взмывают к стропилам и неуверенно там устраиваются. Хозяин вытирает пальцы о свои волосы, и его подъем говорит о том, что пиру конец. Снаружи началась тьма, и голоса гончих – перезвон вдали, что отбивает семь и смолкает. Они ждут водоноса, но того все нет и нет.

Саттри выбрался через кухню и развалившийся огород на старую дорогу. Нечестивый отпрыск обреченных саксонских кланов, из дождливого дня выгадал грезу. Старая краска на старой вывеске смутно велела не входить. Должно быть, ее кто-то развернул, поскольку она отмечала внешний мир. Он все равно вошел. Сказал, что он лишь мимоходом.

* * *

Ночами он слышал, как по трубам, подвешенным к подбрюшью моста над головой, булькают и туда-сюда мотаются стоки. Гул шин. Слабый свет уличного фонаря падал за темные частоколы сумаха и ежевики. Он потирал себе живот и отрыгивался в своем сумеречном одиночестве, лампа у его локтя прикручена так, что огонек горел в стеклянном колоколе рубиново-черным. На ужин он съел целую курицу, сваренную в ведерке, он и только он один ночной птицелов, кто, как дым во тьме, пересекал темные заплаты огородов над Первым ручьем, нечто из ночи, увешанное дохлыми наседками, скользящее вниз к миазмам в лунном свете, белящим расселину глена, драные деревья, что, казалось, дышали холодом, пересекающее это жалкое устьице по падшей дверце грузовика и быстро взбирающееся по дальней стороне к аркам виадука.

Приходил Саттри, каждый день новые чудеса. Они сидели в умыкнутых садовых креслах и смотрели, как звучно курлычет сверху голубь, выделяясь отвернутыми назад крыльями и загнутой крюком шеей, меж тем как его розовые шкрабы тянулись ухватиться за шест, а затем, словно сама спускающаяся Голубка, птица, очерченная синим пламенем и жарким потреском горелых перьев, и нечто кренящееся назад, дабы упасть почернело наземь в султане едкого дыма.

Джин, сказал Саттри.

Целко, а?

Джин.

Ага.

К чему ты этот шест подсоединил?

Хэррогейт показал. Вон к тем вон электрическим проводам. Я чего сделал, я себе медной проволоки раздобыл и присобачил, а один конец к камню примотал и кинул его…

Джин.

Ага.

Что, к черту, по твоим прикидкам, произойдет, если кто-то до этого шеста дотронется?

Хэррогейт даже не стал подниматься, чтобы подобрать птицу. Он сидел в кресле, подогнув ноги, обхватив колени руками, копченый дух его драной одежды, поглядывая вверх на шест, а затем на Саттри. Ну, сказал он. Я бы сказал, они от такого на жопу сядут.

Это их прикончит.

Вид у Хэррогейта был умеренно созерцательный. Ты так прикидываешь? спросил он.

В другой день свиньи. Целый выводок красных поросят, сбежавший из какого-то свинарника на склоне, пересек росчисть в почернелых лианах и двинулся дальше по течению к реке. Хэррогейт за ними понаблюдал, а затем вдруг сел прямо, озираясь.

Если эти черномазые тебя застанут, как ты ешь какого-нибудь их хряка, тебя за жопу возьмут, сказал он.

Но сначала им нужно будет меня поймать.

Он встал и пустился вниз по склону к дороге и зарослям у ручья, куда удалились свиньи. По ходу он рассматривал свинарники, разбросанные среди деревьев на склоне выше его, разношерстные укрытия, сколоченные из вывесок нюхательного табака и досок, и заборной всячины, все бездонно подвешены по лысому и размытому дождем склону. Он не заметил, чтобы кто-то охотился на кабанчиков. Выйдя на тропу вдоль ручья, увидел там и сям в клочках черной топи свиные следы, точно тонко заточенные отпечатки олешек. Проходя мимо скопленья старых водогреев, он поросят спугнул, и те кинулись в стену плюща с высокими хриплыми фырчками. Он выбрал одного и нырнул за ним. Тот проскочил сквозь сплетенье лиан и за курган битых банок с притертыми крышками и исчез с мучительным визгом. Хэррогейту пришлось остановиться на незаросшем пятачке. Он врезался в рожковое дерево и в нескольких местах кровоточил. Слышно было, как где-то удаляются свиньи.

Выйдя на речной берег на мысу, они остановились понюхать воздух. Пустились вниз по реке примерно в то время, когда Хэррогейт вынырнул из кустарника, и они проверили и развернулись обратно вдоль ручья, пятачки вогнуты, глаза белы. Они вереницей двинулись по овражку к воде, и сбились в кучу, и подергали на нее носами, и вернулись. Хэррогейт подкрадывался к ним, как долговязый паук на цыпочках. Они кинулись врассыпную от новой тревоги, и зашмыгали, и прошли дальше по мысу.

Ты погляди-ка только на этих поросят, папаша.

Из высокой травы, где сидел, поднялся человек, и положил руку себе на верхушку шляпы, и повернулся вокруг. Свиньи прыснули, как перепелки. Мимо Хэррогейта они пробежали кто слева, кто справа, все при этом вопя, а он озирался и в конце концов бросился в общем направлении поросят и, крякнув, растянулся плашмя во весь рост.

Когда он на них снова набрел, они кормились в тенечке жимолости, вскапывая черную землю и с приглушенной свинской радостью пожирая червяков, и личинок, и корешки. Хэррогейт понаблюдал за ними сквозь лианы, восхищаясь их пухлостью, слегка пуская слюну. Он решился на бросок, раз свиньи слишком осторожны и к ним не подкрадешься. Он кинулся головой вперед сквозь жимолость, нацелившись на одного поросенка, всего лишь одного. Они завизжали и ракетами понеслись через подлесок, его – самый быстрый из стаи. В мгновенье ока исчезли. Он остановился, опираясь о дерево, рука на груди, пыхтя. Обернулся. Из-за его спины доносился долгий приглушенный скрежет. Он вернулся по своим следам и прошел по взрытой земле росчисти. Идя на звук, наткнулся на поросенка, засунувшего голову в ведро. Пока он подходил, тот бросился бежать. Врезался в дерево, и опрокинулся, и лежал, повизгивая. Хэррогейт подбежал к нему и ухватил за заднюю ногу. Поросенок брыкался и сорвал длинный лоскут шкуры у него с предплечья. Он выронил поросенка снова и попробовал прилепить кожу к ране. Черт бы взял, сказал он. Поросенок удрал в кусты.

Он слышал, как тот врезается там во все, ведро грохочет, а поросенок верещит. Он кинулся за ним следом. Головой вперед поросенок вбежал в ручей и забился там в мерзкой воде с бульканьем и воплями. Хэррогейт птицей ринулся вперед и обрушился на поросенка с огромным всплеском.

Весь перепачканный, мокрый и грязный, пришел он по лесам, таща поросенка за задние ноги. Бросая вокруг взгляды в поисках такого, чем стукнуть его по башке. Наконец выбрал палку и положил поросенка, одной рукой прижав ему задние ноги к земле. Начал бить по затылку там, где тот виднелся из-под обода ведра, сшибая дужку, оставляя на ведре вмятины, оставляя у поросенка на шее кровавые рубцы, а тот визжал, пока наконец палка не сломалась и он не отшвырнул ее в сторону. Поросенок сильно дернулся, и он навалился на него, чтоб удержать на месте. Бля всемогущая, сказал он.

Встал с поросенком, держа его у пояса, ведро у щеки, а по всему его переду течет кровь, обнимал добычу, пока та брыкалась и срала. Двигаясь вверх по ручью, он шел, широко расставив ноги и полушатаясь, пока наконец не вынужден был остановиться на отдых. Они с поросенком сидели в рощице кудзу, тихонько восстанавливая силы, словно парочка утомленных дегенератов. Всякий раз, когда поросенок елозил, Хэррогейт орал ему в ведро, чтобы прекращал. Руки у него уже уставали, а та, что была ободрана, еще и болела. Он вновь с трудом поднялся с поросенком и дошел как раз до огорода водогреев, когда взгляд его упал на отрезок трубы, валявшийся голым и ни к чему не приделанным на земле. Он подобрал трубу и взвесил в руке, поросенок же обмяк у него в объятии, его передние ноги торчали наружу. Уложив поросенка, он встал на него на колени, покуда не сумел ухватить обе его задние ноги хорошенько, а затем поднял трубу и размахнулся изо всех сил. Из-под края ведра брызнула кровь. Поросенок завопил, и могуче рванулся, и побежал боком по кругу, приволакивая ноги по черной листве и мусору. Хэррогейт опять замахнулся. Ведро соскочило, и на него снизу глянул спятивший от страха поросячий глаз. Из головы сочилось что-то беловатое, а одно ухо болталось полуоторванным. Он вновь обрушил ему на череп трубу, вышибая глаз из глазницы. Орать поросенок не перестал. Да сдохни уже, будь ты проклят, пропыхтел Хэррогейт, замахиваясь трубой. Поросенок ссутулился и застыл. Он двинул по нему снова, разбрызгивая мозги по земле. Тот вытянулся, задрожал и прекратил.

Хэррогейт стоял над жертвой со вздымавшей грудью и клял ее. Трубу он отшвырнул в сторону, и подхватил поросенка за задние ноги, и взвалил его себе на плечо, окровавленная голова болталась, с одной стороны разбитого черепа мягкие и влажные выпирали мозги. Он с трудом взобрался до края дороги, и уложил поросенка в пыльные кусты, и отдохнул. Прежде, чем перейти через дорогу, проверил, нет ли кого поблизости. Странный беспризорник тащит дохлого поросенка. Кровавый след. Веточки, мелкие камешки льнули к сгустку мозгов. Он встащил его вверх по тропе и под виадук, и уложил на прохладную землю, и сел на него смотреть.

Поточил свой спертый в лавке карманный нож о небольшой камень, и встал на колени у мертвого поросенка, и взял его за одну ногу и с минуту подержал ее, а потом отпустил. Присел на пятки и сунул нож в землю два или три раза, наморщив лоб. Наконец поднял поросячью ногу и всунул нож поросенку в живот. После чего ему пришла в голову еще одна мысль, и он схватился за одно ухо, и вздернул голову повыше, и раскроил ему глотку. Хлынула кровь и побежала по грязи.

Вот он вскрыл поросенка и выволок кишки, громадные охапки их, никогда столько не видел. Что с ними делать. Отволок их ниже по тропе, и зашвырнул в кусты, и вернулся. Поскольку у него не было способа обварить поросенка, он решил его освежевать.

Когда явился владелец поросенка, нашел он щуплого белого мальчишку, всего в крови, стоящего на том, что осталось от его собственности, пиля ее ножом, и тяня за шкуру, и матерясь. Грязный полуосвежеванный поросенок выглядел как нечто вырытое из неглубокой могилы.

Был он черным созерцательным по природе своей, и самую чуточку пьян, и встал, опираясь на пяту свода виадука, и глотнул из полупинтовой бутылочки, и сунул ее снова себе в задний карман, и вытер рот, и обеспокоенно понаблюдал за этим зрелищем ожесточенного буйства.

Аххг, сказал Хэррогейт, заметив, как он там подпирает стенку.

Владелец кивнул. Ммм-гмм, сказал он.

Здаров.

Он повернул голову, и сплюнул, и уставился на Хэррогейта одним слегка прикрытым глазом. Не видали тут где-нибудь отбившегося порося, а?

Чего?

Кабанчика. Молоденького совсем.

Хэррогейт нервно хихикнул. Кабанчика? пискляво переспросил он.

Кабанчика.

Ну. У меня тут вот один. Он показал на него ножом. Черный выгнул шею посмотреть. А, сказал он. Я думал, это кто-то.

Кто-то?

Да. Говорите, кабанчик?

Да, ответил Хэррогейт. Кабанчик.

А вы не против, если я на него взгляну, а?

Нет. Нет-нет. Он пригласил рукой. Валяйте.

Черный подошел, и нагнулся, и рассмотрел порушенную голову поросенка. Ухватился за кончик уха и слегка повернул. Это кабанчик дохлый, сказал он.

Так точно, сэр.

Клянусь, если он не в точности как тот, что у меня жил.

Он как бы тут бегал сам по себе.

И каковы у вас виды на этого вот кабанчика, если вы не против, что я спрашиваю?

Ну. Я как бы прикидывал его съесть.

Ух-хух.

Вы имели в виду, что он ваш?

Если не ошибаюсь.

Ну пятка ж ты паленая, если он ваш, чего ж тогда вы его не возьмете и не заберете.

Владелец впервые обозрел маленькую стоянку. Вы тут живете? спросил он.

Так точно, сэр.

Я тут ввечеру огни вижу.

У меня обычно фонарь горит.

Прикидываю, тут под низом холодно. Зимой.

Ну, зимой меня тут еще не было.

Ясно.

Говорите, вы на той вон горке живете?

Да. Отсюда как раз мое жилье видать.

Ух как же мне тут нравится, а? В смысле, от городка близко и прочее. И никто из них тут к тебе не лезет.

Владелец поглядел на Хэррогейта и поглядел на поросенка. Парнишка, сказал он, и что же ты себе думаешь, я буду делать с этой пакостью?

Не знаю, ответил Хэррогейт быстрым нервным голосом.

Ну, давай-ка ты лучше что-нибудь придумаешь.

Я б себе взял, если вам не надо.

Взял?

Так точно, сэр.

И ты готов компенсировать мне этого кабанчика?

Что сделать?

Заплатить мне.

Заплатить вам.

Вот теперь соображаешь.

Хэррогейт все еще воздвигался, расставив ноги над усопшим животным, а теперь низдвинулся, и вытер кровавые руки о боковины штанов, и посмотрел снизу вверх на владельца. Сколько? спросил он.

Десять долларей.

Десять долларей?

Я б за него до цента аккурат столько выручил.

Нет у меня десяти долларов.

Тогда, кажись, тебе придется отрабатывать.

Отрабатывать?

Работать. Так большинство народу на прокорм себе добывает. Того народу, что по чужим свинарникам не шныряет.

А если не стану?

Тогда закон на тебя спущу.

Ой.

Начать можешь с утра.

А что вы хотите, чтоб я с этим сделал?

Владелец уже пошел прочь через бурьян. Он обернулся и поглядел назад на Хэррогейта и на кабанчика. Делай с ним что хочешь, сказал он. Твой теперь.

А как я там наверху вас найду?

Спырсишь Руфуса Уайли. Так и найдешь.

А сколько в час я буду получать? Чтоб отработать? Хэррогейт уже чуть ли не кричал через разделившее их пространство под виадуком, хотя Руфус и еще на тридцать шагов не отошел.

Пятьдесят центов в час.

Возьму семьдесят пять, крикнул Хэррогейт.

Но на это Руфус даже не ответил.

Всю ту ночь кошки стонали в темноте, как кошки в течке, и кружили, и шипели. Из бурьяна, щетинясь и поджав хвосты, выбредали собаки, губы загнуты, зубы ярко-красные при свете дорожных фонарей. Позади в темноте, где валялись кишки, они кружили, и щелкали, и скользили, как акулы.

Он лежал у умиравшего костерка в подползавшей сырости и слушал рычанье и раздиранье, покуда в какой-то час ближе к заре, когда эти кишки, подаренные судьбой, не оказались разделены и потреблены, и даже самый наглый щенок решил не рисковать в красном аду фонарей, окружавших Хэррогейтова кабанчика там, где тот висел. Один за другим все мародеры молча укрались, и лишь тонкий кошачий вопль долетел обратно, издали, еще дальше теперь, с горки за ручьем.

Когда Хэррогейт спустился по тропке к свинскому участку, таща перед собой обеими руками ведро помоев, все поросята уже вернулись в загон и встретили его визгом и фырчками, толкаясь у ограды, их бледные рыльца, очертаньями как молотки, принюхивались в ячеях. Он оглянулся через плечо на дом, а затем заправил ближайшему хороший пинок в голову.

Свернувшуюся вонючую пакость он вылил в широкий дощатый желоб и отступил назад. Поросята хрюкали, и пихались, и хлебали помои, а Хэррогейт качал головой. В соседнем загончике в грязи дрыхла свиноматка. Он прошел вдоль ограды и наклонился ее рассмотреть. Полосатые вши величиной с ящериц пересекали розовую, почти без щетины, шкуру свиньи. Он подобрал кусок угля и швырнул его, и тот тупо стукнул в жирную бочку ее туши. Уши у нее дернулись, и она приподнялась и принюхалась. Кусок угля лежал у нее сразу за передней ногой, и она его нашла и взялась его жрать, перемалывая с громким хрупаньем, а из пасти ее текли черные слюни. Когда уголь закончился, она посмотрела на Хэррогейта, есть ли еще. Хэррогейт напучил губы и харкнул ей между глаз, но она, кажется, не заметила. Чокнутая ж ты срань, сказал он. Свинья проверила рылом воздух, а Хэррогейт повернулся и двинул обратно к дому.

Не ставь сюда это ведерко, сказала она. Тут не свинарник.

Хэррогейт злобно зыркнул на нее и снова вышел.

Когда обед? спросил он, приблизив лицо к сетчатой двери.

Когда готов будет.

Жопа, сказал он.

Что ты сказал?

Ничё.

Я слыхала, он тебе велел дров наколоть.

Хэррогейт сплюнул и перебрался через расцарапанный граблями участочек к поленнице. Перед ним рысили молодки, пестрая шайка линяющих кур, мелкая прокаженная птица, рыскавшая в грязи лысыми дюбелями гузок. Он взял ручной топор, которым кололи растопку, и взялся разрубать пополам муравьев, когда те выбегали на сосновое полено. Черномазые, сказал он. Жопа.

Вместе с тем питался он тут неплохо. Еще долго после того, как отработал стоимость кабанчика, он по-прежнему оставался тут, подавал-приносил, или же просто валялся в эти последние теплые деньки в берлоге среди жимолости и читал книжки комиксов, которые крал, смехотворные рассказы в картинках о ходячих зеленых трупах и слюнявых упырях.

Через дом оттуда жила парочка черных девушек в соку, и он вечерами, бывало, висел на древесной ветке за их окном в надеждах увидеть, как они раздеваются. В основном же они просто сбрасывали свои хлопковые платья и ложились в постель в нижних сорочках. Он пытался завлечь ту, что помоложе, к себе в беседку под жимолостью обещаньями комиксов. Она ответила: Мы с Марфой придем, как только она вернется.

Пришли бочком обе, хихикая, после ужина и унесли весь его запас. Виденья пухлых юных титек в полночь, длинных смуглых ног. Уже стоял сентябрь, пора дождей. Серое небо над городом омывалось шквалами потемней, как чернила, клубящиеся вслед за каракатицей. Черные видят костер паренька в ночи, и мелькает его веерный силуэт, прорезанный в высоком нефе, слишком крупный средь арок. Всю ночь рубиновое тленье от крикливых его лампад пропитывает подмостье. Все городские мосты сейчас обсижены троллями, всеми этими старыми чревовещателями да юными арбузолюбителями. Дым от их костров идет вверх, незримый среди копоти и пыли праведной городской коммерции.

Иногда вечерком Саттри приносил пива, и они сидели под виадуком и пили его. Хэррогейт с вопросами о городской жизни.

Ты когда-нибудь напивался до того, чтоб целоваться с черномазой?

Саттри посмотрел на него. У Хэррогейта один глаз сощурен на него, чтоб говорил правду. Я бывал гораздо пьянее такого, сказал он.

Хуже всего, что я сделал, это спалил дом старушки Арвуд.

Ты спалил старушкин дом?

Вроде как с нею вместе. Меня подучили. Мне тогда и десяти не сравнялось.

Маленький еще, не соображал, что делаешь.

Ага. – Черт, нет, это враки. Все я знал и все равно сделал.

А он совсем сгорел?

До самой земли. Только труба стоять и осталась. Долго горел, пока она из него не вышла.

А ты знал, что она внутри?

Уж и не помню. Не знаю даже, о чем думал. Она выскочила, и кинулась к колодцу, и зачерпнула ведро воды, и плеснула ею на стенку, а потом просто ушла к дороге. Никогда в жизни меня так не пороли. Старик вроде как меня чуть не убил.

Папаня твой?

Ага. Он тогда был еще жив. Сеструха моя сказала тем помощникам, когда они домой к нам пришли, а они пришли туда ей сказать, что я в больнице из-за тех арбузов, она им сказала, что папани у меня нет, вот потому-то во всякие передряги и впутываюсь. Но сранский пламень, я гадкий был, и когда он у меня имелся. Никакой разницы.

А ты потом жалел? О старушкином доме, в смысле?

Я жалел, что меня поймали.

Саттри кивнул и вылил в себя остаток пива. Ему пришло в голову, что, за исключением корки, отмоченной с арбузами, он никогда не слыхал, чтоб этот городской крыс говорил что-то, кроме голой правды.

Долгими ветреными днями осени Хэррогейт ходил с черными на мыс удить сазана, улыбчивый и неумелый. Бледная рука среди тех, что потемнее, махавших с берега Саттри, когда тот выплывал прохладными утрами.

Саттри был занят, конопатил столярные плиты своей хибары старыми газетами. Дни попрохладнее наводили на него тоску. Запах угольного дыма в воздухе по ночам. Прежние времена, мертвые годы. Для него такие воспоминания горьки.

Перепляс-по-Росе купил у старьевщика на Центральном проспекте шубу из ондатры, которую выкрасил в пурпур.

Мать Она вернулась из деревни с мешками и банками трав этого года. Дворик ее глубоко усыпан засохшими бурыми шкурками саранчи. В деревьях сражается мелкая добыча, жабка или землеройчонок, насаженные на шипы, и сорокопут, туда их поместивший, пускает трели с ближайшего осветительного провода, и опять дождь пошел.

А в свое презризорное окно затворник наблюдает за праздными прохожими на тропе внизу, вцепляясь в вытертые дубовые подлокотники кресла-каталки, накаркивая всем ад куда похуже.

Тряпичник спешил домой, а тьма гналась за ним по пятам. Когда ж добрался до конца моста, за ним зажглись фонари, и он повернулся кратко глянуть назад, после чего поднырнул под ограждение и красной глиняной тропой спустился к себе. Съежившись пред костерком, он видел, как в темнеющей реке высыпают звезды. Мял себе костлявые руки и наблюдал за очертаньями, какие принимало пламя среди деревянных палок, как будто в них можно прочесть некое предвестие. Чмокал деснами, и сплевывал, и подавал руками знаки. Тем утром он не подпустил семейство мусорщиков в переулке. Там под глубокостенными тенями, где окна заложены решетками, а над головой на цепях подвешены железные пожарные лестницы. Заполнив темный кирпичный коридор голосами, постарелыми, но звучащими властно. Прогнал их, как крыс. И вон отсюда, вы. И не возвращайтесь. Саттри встал с камня, на котором сидел, и вытряс онемелость из одного колена. Старик взглянул на него снизу вверх. Из-под белков его глазных яблок проглянул ободок красного пламени, бушевавшего у него в голове. Вернешься, а я мертвый, начал он. Увидишь, как я тут мертвый лежу, так ты просто угольной нефти на меня плесни да подпали меня. Слышь?

Саттри перевел взгляд на реку и огни, а потом вновь посмотрел на тряпичника. Ты еще меня переживешь, сказал он.

И вовсе нет. Сделаешь?

Саттри утер рот.

Я те заплачу.

Заплатишь?

Сколько возьмешь? Дам те доллар.

Боже праведный, да не хочу я доллар.

А что возьмешь тогда?

Ты не загоришься. Он показал руками. Не загоришься, если на тебя только угольной нефти плеснуть. Только вонять будет страшно.

Я достану тогда, ей-богу, бензину. Раздобуду пять галлонов, и будут стоять тут все время.

Они пожарные машины сюда пригонят, когда такое увидят.

Да и насрать мне хорошенько на то, что они там пригонят. Сделаешь?

Ладно.

И доллара не возьмешь?

Нет.

Смотри, ты мне слово дал.

Что верно, то и сделаю, сказал Саттри.

Я тебе не безбожник. Что б там ни говорили.

Да нет.

Я всегда смекал, что какой-то Бог есть.

Да.

Мне он просто никогда не нравился.

* * *

Он шел вверх по Веселой улице, и тут из дверей к нему шагнул Джейбон и взял его за руку. Эй, Коря, сказал он.

Как поживаешь?

Как раз иду тебя повидать. Заходи, кофе выпьем.

Они сели у стойки в «Хелме». Джейбон все постукивал ложечкой. Когда перед ними поставили кофе, он повернулся к Саттри. Мне твой старик звонил, сказал он. Хотел, чтоб ты домой звякнул.

Людям в аду подавай воды со льдом.

Черт, Коря, может, там что-то важное.

Саттри проверил кромку чашки о нижнюю губу и подул. Например, что? сказал он.

Ну. Что-нибудь с родней. Сам знаешь. Думаю, ты обязан позвонить.

Он поставил чашку. Ладно, сказал он. В чем дело-то?

Взял бы да позвонил ему.

Взял бы да рассказал.

Звонить не будешь?

Нет.

Джейбон смотрел на ложечку у себя в руке. Подул на нее и покачал головой, его искаженное отражение в хлебале вверх тормашками затуманивалось и возвращалось. Что ж, сказал он.

Кто умер, Джим?

Он не поднял взгляда. Твой малыш, сказал он.

Саттри поставил чашку и выглянул в окно. По мраморной стойке у его локтя растеклась лужица пролитых сливок, и к ней, собравшись вокруг, припали мухи, лакали, как кошки. Он встал и вышел.

Когда поезд тронулся от станции, было темно. Он попробовал спать, голова каталась по затхлому подголовнику. Не было больше ни вагона-салона, ни вагона-ресторана. Никакого больше обслуживания. Возник черный старик с подносом сэндвичей и ведерком со льдом для напитков. Прошел по коридору полузатемненного вагона, тихонько выкликая свой товар, и скрылся за дверью в дальнем конце. Грохот колес с полотна и скольз прохладного воздуха. Спавшие спали. В окнах миновали грустные и тускло освещенные задворки городка. Брусья ограждений, заросшие бурьяном пустыри, голые осенние поля, черно скользящие под звездами. Они проехали низины к Камберлендам, старый вагон покачивался на рельсах, и провода на столбах за холодным оконным стеклом безустанно сшивали ночь.

Он просыпался в различных горных городишках все ранние утренние часы, старичье с корзинами протискивалось по проходу, мимо, перешептываясь, топотали черные семейства с сонными детишками, ржавые вагоны хрипели и пшикали паром, а затем медленное нарастанье скрипа и скрежета железа, когда трогались снова. Ночью стало холодно, но он онемел от других погод. Равноденствие в сердце, дурная перемена, неудача. Саттри держал лицо в ладонях. Дитя тьмы и близкий знакомец мелких фатумов. Сам он привык просыпаться в ужасе и находить целые скопленья неприглашенных, столпившихся у его постели, протейские фигуры, нахохлившиеся среди темных углов комнаты во всем множестве очертаний, гиббоны и горгульи, паукообразные вопиющего размера, тварь вроде летучей мыши, некой хитростью зависшая в высоком углу, откуда щелкала она и подмигивала, словно костяными колокольцами, своими светящимися зубами.

В холодной осенней заре, что подкралась по полям, он проснулся и стал смотреть через стекло на проплывавшую местность. Легкий дождик или дымка, мелкий бисер воды наперегонки по окну. Они переехали ручей по старой эстакаде, мимо мелькал черный крепежный лес, пропитанный креозотом. На серой воде два мальчишки в ялике, без движения, наблюдают, как их минуют лица, словно пленка фильма над ними. Один поднял руку, жест торжественный. Вдали дымящие фабричные трубы, расставленные по серой и голой равнине. Где-то за ними в свежевырытую могилу падает холодный дождь.

Поезд дернулся и громыхнул. Пошел стучать вдоль по долгой насыпи с топью и болотом, курящимися в синеватом свете, белая цапля одноногая и мертвенно-бледная в воде, урезанная на четверть над антиподом своим потемнее и недвижная, как гипсовая газонная птица. Дальше голые леса, падает несколько листочков. Саттри протер глаза плечами, и встал, и прошел по проходу мимо затхлых и пустых сидений.

Он стоял между вагонов, верхняя половина двери откинула на крючок, и внутрь дул прохладный утренний ветер. Опирался, утвердив локти, вагон потряхивало и покачивало, когда они въезжали на сортировку. Там серым фризом тянулось стаккато огней. В окне наверху мужчина в майке, подтяжки висят. Через узкий зазор они с Саттри на миг переглянулись, а потом его сдернуло назад. Серые стальные фермы моста мимо, мимо, мимо. В утреннем свете, падавшем искоса, он видел в тени полуочертанья автомобильных кузовов, припавших на корточки в умиравшем плюще по всему длинному и голому оврагу.

На станции Саттри нагнулся разобраться с человечком в клетке. Надраенный синий костюм, значок на лацкане. Десять часов, сказал человечек.

Он кивнул. Больше ничего отсюда не ходит, догадываюсь.

Человечек проштамповывал длинные рулоны билетов. Выпятил нижнюю губу и покачал головой.

Спасибо.

Только если на такси не хотите. Сто́ит чувствительно.

Спасибо, сказал Саттри.

Он нашел у автостанции «Кристал» и съел омлет с тостом, и проглядел газету, но никаких вестей для себя не нашел. В десять сел в автобус, и откинулся на спинку, и закрыл глаза. В глотке у него огромной соленой окалиной застряло раскаяние.

Что она скажет?

Что скажет ее мать?

Ее отец.

Саттри встал и кинулся к двери, но автобус уже тронулся. Он повис на одной руке, покачиваясь. Всю ночь пытался увидеть в уме лицо ребенка, но не мог. Помнил только крохотную ручку в своей руке, когда они отправились на заезжую ярмарку, да мимолетный образ эльфийских глазок, пораженных чудом широкого мира в его круженье. Где колесо обозрения качалось в ночи и танцевали раскрашенные девушки, да взмывали сигнальные ракеты и разламывались в вышине, проливая арлекинов свет над ярмарочной площадью и запрокинутыми лицами.

Они наблюдали за ним с крыльца, собравшись там, словно сели сниматься на какой-то старый сепиевый ферротип, рука матери на плече сидящего патриарха. Смотрели, как подходит он по дорожке с пустыми руками и выгоревшими глазами. Брошенная жена Саттри.

Она спустилась по ступеням медленно, мадонна в трауре, столь ошеломленная горем и одеревеневшая пьета нескончаемой зари, что птицы примолкли пред этой суровостью, и изгоя, кого принимала она за самого сына света, охватило стыдом, как факел. Она дотронулась до него, как это бы сделал слепец. Глубоко на дне ее переполненных глаз носило мертвую листву. Уйди, пожалуйста, сказала она.

Когда похороны?

В три часа. Прошу тебя, Кореш.

Я не…

Пожалуйста, ничего не говори, я этого не снесу.

Теперь уже и мать спустилась с крыльца. Была она в черном и налетела на них беззвучно, точно чума, ее горькое скрученное лицо замаячило, топором прорубленный рот и глаза, ополоумевшие от ненависти. Попыталась заговорить, но вышел лишь полусдавленный вопль. Девушку отшвырнуло в сторону, и эта обезумевшая ведьма когтила его и пинала, булькая от ярости.

Девушка попробовала ее оттащить. Мама, выла она, мама…

Старуха сунула палец Саттри себе в рот и глодала его, словно изголодавшийся трупоед. Он схватил ее за горло. Все втроем рухнули наземь. Саттри чувствовал, как что-то бьется у него в загривке. Это с крыльца спустился старик и бил его ботинком. Он попробовал встать. Девушка вопила. Прекратите вы все! О господи, перестаньте же!

Вызывай полицию, Леон, визжала старуха. Я его подержу.

Шатаясь, Саттри выпрямился посреди всего этого жалкого зрелища, стоная, как медведь. Старик отвалился. Девушка тащила старуху, но та уцепилась за его ногу с силой одержимицы и все это время что-то тараторила. Мерзкая ты сука, сказал он и выписал ей пинок сбоку в голову, от которого она растянулась. Тут уж девушка набросилась на него почти так же. Он отшвырнул ее и отковылял на несколько шагов назад, чтобы перевести дух. Старик уже бежал из дому, заряжая на ходу дробовик. Саттри перемахнул через ограду. Пересек лужайку и пробрался сквозь еще одну живую изгородь, и вниз по проулочку мимо каких-то кур в воняющем загоне, птицы всполошились и завякали, Саттри миновал еще один двор и поравнялся с домом, где человек в садовом кресле оторвался от того ничто, какое созерцал, и с любопытством улыбнулся. Саттри кивнул ему и прошел по проезду дальше, к дороге. Обернулся, но за ним никто не гнался. Он вышел на шоссе и присел у проезжей части на корточки отдохнуть, а когда немного погодя возникла машина, он встал и выставил большой палец.

Через несколько минут проезжала еще одна, и уж она-то остановилась. Саттри влез и поздоровался. Человек раз-другой взглянул на него с тревогой. Саттри оглядел себя. Перед его рубашки разорван, левая кисть в крови. Он застегнул молнию на куртке, и дальше ехали молча.

Городишко на равнинах. Разок он тут бывал, но помнил плохо. Свежий ветерок сгонял листву по пешеходным дорожкам, а вывесочки лавок покачивались и поскрипывали в дымном воздухе. Он показал на обочину, и человек подъехал его высадить. Очень обязан. Человек кивнул. Саттри заметил, как, отъезжая, он оглядывает сиденье, не осталось ли на нем крови.

Он зашел в бильярдную, и умылся, и осмотрел руку. Четыре ярких царапины на челюсти. Оторвал кусочки истерзанной плоти от краев ран и промокнул их мокрым бумажным полотенцем. То лицо в зеркале, что наблюдало за ним, было серым, а глаза впали. Он надел куртку, и подошел к передней стойке, и спросил, нельзя ли позвонить. Человек кивнул на телефон. На цепочке висел справочник. Он открыл в конце и под рубрикой «Бюро похоронных услуг» обнаружил два номера, набрал первый и поговорил с тихоголосой девушкой.

Это вы занимаетесь похоронами Саттри?

Да, сэр. Это в три часа дня сегодня.

Саттри не услышал. Слова похороны Саттри вынудили его дать трубке отпасть от уха.

Алло, сказала девушка.

Да, ответил Саттри. Где будут похороны?

На кладбище МакЭмон.

Это где?

Мгновенье девушка не отвечала. Затем произнесла: Кортеж отправится прямо на кладбище после службы. Если желаете присоединиться или если вы…

Спасибо, сказал Саттри, но вы б не могли мне просто объяснить, как туда добраться?

Он погулял по городку. Мирный и солнечный посреди Америк осенним днем. Ужас у него в сердце был такой, какого он не чувствовал с тех пор, как боялся своего отца после какого-то детского проступка.

В аптечной лавке съел сэндвич и днем направился к кладбищу. По небольшой сельской дороге, где желтыми ветряными наметами по лесам или наваленной на черный макадам лежала листва. Идти туда было час, а машин проезжало немного.

Вход отмечали две колонны из каменной кладки, цепь опущена и свалена кучкой в траву. Он прошел по гравийной дорожке среди надгробий, пока на горке не увидел зеленый шатер. В траве сидели двое мужчин, обедали. Проходя мимо, Саттри им кивнул. Под тентом рядами стояли складные стулья, обустроен брезентовый курган с цветами.

Он не мог заставить себя спросить, это ли то место, куда определяют его мертвого сына, и потому шел дальше. Готовься здесь еще какие-то похороны, он бы увидел.

На кладбищенском участке постарше он увидел прогуливавшихся людей. Пожилой господин с тростью, супруга держала его под руку. Они его не заметили. Шли среди накрененных надгробий и жесткой травы, ветер из лесов налетал холодный в свете солнца. Каменная ангелица в обветренном мраморном облаченье, глаза долу. Стариковские голоса разносятся по одинокому простору, бормочут над этими обиталищами мертвых. Лишайник на крошащихся камнях – как странный зеленый свет. Голоса меркнут. За мягкой стычкой бурьяна. Он видит, как они нагибаются прочесть некую изысканную надпись, и приостанавливается у старого склепа, который разрушило своим прорастанием дерево. Внутри ничего. Ни костей, ни праха. До чего же мертвые несомненно превыше смерти. Смерть есть то, что носят при себе живые. Состояние ужаса, словно некое жуткое предвкушенье горькой памяти. Но мертвые не помнят, и небытие им не проклятье. Отнюдь.

Он сел в крапчатом свете посреди камней. Пела птица. Падала какая-то листва. Сидел он, положив руки на траву рядом ладонями вверх, словно подбитая марионетка, и не думал вообще никаких мыслей.

Посреди дня через леса, ведя за собой несколько других машин, проехал старый катафалк «пэкард», и обрулил тент на склоне, и остановился за ним. Машины тихонько упокоились, из них возникли люди в черном. Одна за другой мягко захлопывались стальные дверцы. Плакальщики двигались к могиле. Четыре гробоносца подняли из похоронной машины гробик и понесли к шатру. Саттри перевалил через горку, аккурат чтобы увидеть, как он скрывается. Упали кое-какие цветы. Он поднялся по склону над могилой и онемело встал. Маленькие дроги с их подношеньем цветов упокоились на паре ремней через пасть могилы. Проповедник стоял наизготовку. Свет в этом маленьком доле, где они стояли, выглядел проникнутым громаднейшей ясностью, и фигуры, казалось, горели. Саттри стоял у дерева, но его никто не замечал. Проповедник начал. Саттри не слышал ни слова из говоримого, пока не прозвучало его собственное имя. После этого все стало вполне тихо. Он повернулся и уперся головой в дерево, придушенный такой печалью, какой не знал никогда.

Когда все слова закончились, некоторые выступили вперед и возложили цветочек, и начали опускать ремни, и гроб и ребенок стали утопать в могиле. Группа посторонних предавала сына Саттри земле. Мать вскрикнула и рухнула наземь, и ее подняли и помогли отойти с воем. Stabat Mater Dolorosa[15]. Помнишь волосы ее поутру, пока их еще не скололи, черные, буйные, неукротимые от прелести. Как будто спала она в нескончаемой буре. Саттри опустился на колени в траву, ладони прижаты чашками к ушам.

Кто-то коснулся его плеча. Когда поднял голову, рядом никого не оказалось. Последний в кортеже съезжал по дорожке к воротам, и, если не считать двух кладбищенских, притаившихся в траве на склоне, как шакалы, он был один. Саттри встал и пошел к могиле.

Там среди цветов, и аромата духов отбывших дам, и слабого железного духа земли постоять, глядя вниз в полноразмерную шестифутовую могилу с этим ящичком, упокоившимся на ее дне. Бледный человечек, были ль там последние муки? Был ли ты в ужасе, знал ли ты? Чувствовал ли коготь, что забирал тебя? И кто этот дурень, стоящий на коленях над твоими костями, давящийся горечью? И что дитя могло знать о тьме господнего плана? Или как плоть хрупка до того, что едва ли больше сна?

Когда он поднял голову, могильщики наблюдали за ним со склона. Он их позвал, но те не ответили. Считая, должно быть, что он обезумел от горя. Быть может, он обращался к своему Богу.

Вы двое. Эй.

Они переглянулись и немного погодя медленно поднялись и притащились по зелени, словно проходные персонажи в тевтонской драме. Саттри сидел на складном стуле. Он вяло махнул на могилу. Можете сейчас засыпать?

Те переглянулись, а затем один скрестил на груди руки и посмотрел вниз. Орвилл с трактором приедет, ответил он.

Нам просто эти вот стулья тут надо сложить и составить, сказал другой. А им надо прийти и убрать шатер.

Саттри на них уставился. Тот, у которого руки накрест, принялся раскачиваться на пятках и озираться.

Орвилл с ними сейчас будет, сказал другой.

Саттри встал со стула и отогнул брезентовый полог, где его накинули на курган из земли. Несколько стоек с цветами перевернулись. Там лежали кайло и две лопаты, и он взял одну и вонзил ее в рыхлую землю, поднял ее и отправил груз комьев стучать по гробику.

Двое переглянулись.

Надо ремни вытащить, сказал один.

Так и вытаскивайте, ответил Саттри, меча лопату глины. Ну погодьте минутку.

Тот, что поменьше, соступил в могилу высвободить ремни, а другой вытянул их наверх.

Этот венок тут хотите? выпрямившись, спросил человек из могилы, торчала лишь его голова. Отряхнул венок. Испачкался, сказал он.

Вылазьте оттуда, сказал Саттри.

Тот вылез и отступил. Орвилл с ними вот-вот будет, сказал он.

Саттри не ответил. Он трудился дальше, скидывая лопатой землю, а двое наблюдали за ним. Немного погодя они зашевелились, схлопывая стулья и составляя их у углового столба шатра. Саттри остановился и снял куртку, а потом вновь нагнулся к своей работе.

Не успела могила заполниться и наполовину, в кладбищенские ворота въехал грузовик, таща за собой на прицепе низкую платформу с трактором, цепями прикованным к раме. Трактор был спереди оборудован ковшом. Они взъехали на горку и развернулись у шатра. Водитель грузовика взглянул сверху на Саттри, уперев подбородок в плечо. Сплюнул и осмотрел кладбищенскую территорию, открыл дверцу и слез. Я прикидывал, вы уже эту штуку убрали, крикнул он.

Саттри посмотрел. Двое других курили, и щерились, и шоркали ногами. Все втроем посмотрели на него. Он ворочал лопатой дальше. Водитель на платформе тоже вылез, и они вчетвером стали болтать и курить. Не знаю, сказал один. Он просто вскочил и давай землю кидать.

Кажись, был. Кто его знает. Не, он сидел вон там на горке.

Эй, крикнул один из новеньких.

Саттри поднял голову.

У нас тут трактор для этого, если захотите обождать немного.

Саттри вытер лоб тылом рукава и продолжал кидать землю. Мужчины затоптали бычки в траве и принялись откреплять веревки, выковыривать колья из земли. Стащили навес вниз и разложили его на земле, и Саттри трудился дальше на открытом воздухе. Разъединили раму из труб и погрузили шесты, и веревки, и брезент в грузовик, а следом передали один за другим сложенные стулья.

Раз так, то трактор можно и на платформе оставить, сказал один мужчина.

А дерном утром завалим?

Когда ж еще. Все равно рабочий день уже кончился.

Они сели в траву смотреть на него. Настал вечер, и небо затянуло, и не успел он закончить, как с южного осеннего неба стал медленно падать холодный дождик. Саттри швырнул последнюю лопату комьев на курганчик, и выронил лопату, и подобрал куртку, и повернулся уходить.

Можете с нами доехать, если хотите, сказал один мужчина.

Он поднял голову. Они присели на корточки у заднего борта кузова, наблюдая за дождем. Он двинулся дальше.

Не успел дойти до кладбищенских ворот, по гравийной дорожке подъехала серая машина с золотым щитом на дверце и остановилась подле. Снизу на него посмотрел пузатый человек в рыжевато-буром габардине.

Фамилия Саттри?

Саттри ответил, что да.

Человек выбрался из машины. На нем были ремень с тиснением и кобура, а вся одежда аккуратно наглажена. Он открыл заднюю дверцу. Залезай, сказал он.

Саттри влез на заднее сиденье, и дверца за ним захлопнулась. От переднего сиденья его отделяла толстая сетчатая ширма. Как будто в этой машине перевозили бешеных собак. Ни дверных, ни оконных ручек. Водитель посмотрел на него в зеркальце, а человек в габардине смотрел прямо вперед. Саттри откинулся на спинку и провел рукой по глазам. Когда они въезжали в городок, люди на улицах смотрели на него.

Привстань-ка тут, Мизинчик.

Они остановились у обочины.

Сходи себе за «Кокой».

Да не, нормально.

Сходи себе за «Кокой».

Водитель оглянулся на Саттри, вылез из машины и захлопнул дверцу. Шериф вытянул одну руку вдоль спинки сиденья и осмотрел Саттри сквозь проволоку. Затем вылез и открыл заднюю дверцу.

Пересядь-ка сюда, сказал он.

Саттри выбрался и сел вперед. Шериф обошел машину и сел за руль. С минуту он рассматривал Саттри, а потом сказал: Давай-ка я тебе кое-что скажу.

Ладно, сказал Саттри.

Тот протянул руку и постучал указательным пальцем Саттри по колену. Ты, добрый дружок мой, сукин сын четырнадцатикаратной золотой пробы. Вот в чем твоя беда. А раз это твоя беда, не слишком-то много людей сочувствует тебе. Да и твой беде. Теперь я окажу тебе услугу. Вопреки своему здравому смыслу. И никаких друзей мне это не добавит. Я сейчас отвезу твою вонючую задницу на автостанцию и дам тебе возможность отсюда убраться.

У меня денег нет.

Я и не прикидывал, что есть. Я намерен выложить из собственного кармана пять долларов, чтоб дать тебе начального пинка. Меня не интересует, куда ты поедешь, но я целю видеть, чтоб ты на эти пять долларов уехал в какую-нибудь сторону, и мы с тобой вместе надеялись бы, что сюда ты никогда не вернешься. Ну а почему, ты хочешь знать?

Почему что?

Почему я выкладываю на это пять долларов.

Нет.

Я думал, может, тебя заинтересует экономика этого дела. Слыхал я, что ты вроде как шибко умный должен быть.

Мне все равно.

Причина, с чего я вкладываю пять долларов в твое отсутствие, такова, что человеку, чьей дочери ты испортил жизнь, случилось быть моим другом и человеком, которой мне не только нравится, но я его еще и уважаю. И мне бы хотелось, чтобы у него наступил хоть какой-то душевный покой. Я знаю, за это мне он спасибо не скажет. Ему бы хотелось, чтоб тебя повесили. Но мне известно, что он человек справедливый и миролюбивый, и я знаю, что в уме он станет счастливей, если ты просто не будешь попадаться ему на глаза. Возможно, со временем он и вообще забудет, что когда-то существовал такой подонок, как ты, хоть в этом я и сомневаюсь.

А вам-то с этого что?

Ничего, добрый мой кореш.

Сами сказали, что меня должна заинтересовать экономика этого дела.

Я так сказал, но я в это не верю. Все равно тут не слишком много экономики. Примерно одно можно сказать, когда тебя вот так вот на пять долларов наебут: сифак себе ты не заработаешь. Я и не рассчитывал, что ты поймешь.

Кому какое дело. Это не важно.

Вот тут-то ты не прав, друг мой. Все важно. Человек живет свою жизнь, она у него должна быть важной. Будь он окружной шериф из захолустья или президент. Или гульной зимогор. Может, ты это однажды и поймешь. Я не утверждаю, что обязательно. Возможно.

Шериф повернулся на сиденье и дотянулся до ключа, повернул его. Но мотор уже работал, и стартер издал внезапный дикий скрежет. Он пробормотал что-то себе под нос и переключил передачу, и они тронулись по улице.

Автостанция располагалась на задах кафе, и, когда они к ней подъехали, в переулке урчали на холостом ходу два автобуса. Шериф дернул за рычаг и вытащил бумажник, извлек из него пятидолларовую купюру и протянул.

Полагаю, мне придется ее взять, сказал Саттри.

Верно полагаешь.

Саттри взял купюру и взглянул на нее.

Теперь, сказал шериф, я хочу, чтоб ты сел в тот автобус, какой тебе больше по нраву, и чтоб ты на эти пять долларов в ту сторону уехал и больше не возвращался. Усек?

Усек.

Саттри держал деньги в руке. Шериф взглянул на него. С тобой все нормально? спросил он.

Угу. Все нормально.

Меня удивляет, что тебе вообще хватило борзоты сюда приехать.

Что ж. Вас удивляет.

Одно тебе скажу: ты открыл мне глаза. У меня две дочки, старшей четырнадцать, и я их скорее в ад сведу, прежде чем отправлю их в тот университет. В противном разе будь я проклят.

А сыновей у вас сколько?

Ни единого. Слушай, Саттри, мне жаль, что оно так. Эти люди вообще хотели, чтоб я тебя посадил.

Я знаю.

Ну вот. Билет покупаешь вон там. Не попадайся мне на улице. До автобуса сидишь здесь. Слышишь меня?

Саттри открыл дверцу и выбрался. Посмотрел сверху на шерифа, а потом захлопнул дверцу.

Следи за собой, сказал шериф.

Ладно.

Шериф нагнулся вперед, чтоб видеть его лицо. Саттри повернулся и убрел в кафе.

Из автобуса он вышел в Стэнтоне, Теннесси, в кармане у него еще оставалось три доллара. Было десять вечера. Он добрел до стоянки такси, и купил у водителя пинту виски, и сунул ее себе в рубашку, и вышел на окраину городка, и встал на дороге, вытянув руку с большим пальцем к проезжавшим мимо огонькам. Никто не останавливался. Через час он двинулся дальше. Похолодало. Дальше по шоссе он видел огни, придорожная таверна или кафе.

Вывеска сообщала, что это грузовая стоянка, и на гравии урчал невыключенным мотором дизельный тягач с прицепом. Саттри заглянул в витринное стекло. Холодный зал, вот и все место. Пластмассовые столы. Двое пареньков за игрой на китайском бильярде. У стойки сидел водила, пил кофе. Саттри поискал в карманах дайм, но у него не было. Он все равно зашел.

Древняя официанта мыла кофейный титан изнутри шваброй с короткой рукоятью. Увидев Саттри, слезла со стула, на котором стояла, прошаркала по проходу за стойку. Саттри оперся на прилавок рядом с водилой. Тот взглянул на него.

Ваш агрегат? спросил Саттри.

Водила поставил чашку. Угу, ответил он. Агрегат мой.

Как скажете, можно мне будет с вами подъехать?

Куда?

В Ноксвилл.

Я не в Ноксвилл еду.

А куда?

Не в Ноксвилл.

Водила нагнулся и отхлебнул кофе, и Саттри постоял, глядя на него сверху вниз, а потом развернулся и выволокся из кафе. Двинул обратно по шоссе к городку. Огни пригасли, городок в этот полночный час казался дальше. Пройдя часть пути, он остановился, откупорил бутылку и хлебнул.

Первое здание, на какое набрел он, оказалось церковью. Во дворе стоял подсвеченный стеклянный ящичек, внутри белые буквы на черной пластмассовой доске. По тускло освещенным церковным новостям роились насекомые. Саттри свернул через лужайку и зашел за церковь, а там сел в траву и попил виски. Отхлебнув немного, заплакал. Плакал все сильней и сильней, и вот уж сидел в траве, бутылка зажата горлом вверх между колен, а сам он воет в голос.

Должно быть, он уснул. А когда проснулся, лежал в траве, глядя в небеса. Безоблачная ночь, усыпанная звездами. Соленый вкус горя в горле. Он увидел, как с неба слилась одна звездочка, светлый след огня, а за ним ничего. Горячие обломки материи несутся сквозь ледяной эфир. Безобразные комья железной окалины.

Ночь намного похолодала. В траве он лежал, дрожа, и пытался уснуть, но не мог. Немного погодя встал, взял виски и подошел к задней двери церкви, попробовал ее, и она открылась.

Он оказался в подвале. По одной стене там были свалены стопы старых газет и журналов, и он растянулся на них и остался лежать. Затем сел и взял немного укрыться, а потом снова лег. После заплакал опять, лежа в темноте церковного подвала под старыми газетами.

Проснулся в середине утра. От грузовика, выехавшего на дорогу, задребезжала подвальная дверь. Он сел в суматохе газетных страниц и огляделся. Из высокого оконца падал свет. В траве там клевала какая-то мелкая птичка. Саттри встал и провел рукою по волосам. В горле у него пересохло, болела голова. Остаток виски стоял в бутылке на полу, и он нагнулся за нею и посмотрел на просвет. Оставалось еще с треть, и он отвинтил крышку и отпил, содрогнулся и встряхнулся, а потом глотнул еще. После этого шагнул наружу.

Весь день ушел у него на то, чтобы пересечь штат. Он был небрит и выглядел скверно. К вечеру оказался на безымянном перекрестке где-то в Камберлендских горах. В четверти мили ниже по дороге в сумерках стояла такая же фигура, как и он сам, скиталец, долгоотраженный в черном асфальте, одна рука вытянута. Саттри пошел дальше. То был смуглый юный пацан, и разместился он, голосуя, перед сельской лавчонкой. Саттри прошел мимо. Лавчонка была закрыта, окна заколочены, а из бетонного ската перед ней торчали какие-то гнутые трубы там, где выдрали бензоколонку.

Эй, сказал парнишка.

Эй, ответил Саттри.

Вы тут живете?

Нет.

У вас сигаретки при себе не найдется?

Парнишка шел к нему, рассматривая его пристально и как бы исподтишка, как это, похоже, рано или поздно начинают делать бродяги. Нет, ответил Саттри.

Я видел, как вы там тормозили. Куда направляетесь?

В Ноксвилл.

А я во Флориду. У меня сестра в Форт-Лодердейле. Он отвернулся и сплюнул. На нем была рубашка с коротким рукавом, а Саттри и в куртке уже было холодно. В таких потемках разглядеть его он мог еле-еле. По одному плечу наколки.

Я дальше пройду, сказал Саттри.

Парнишка сменил тон. Слышьте, сказал он. А чего б нам вместе не потормозить. Может, лучше получится.

Саттри посмотрел на него. Одет он был в джинсы, а волосы всклокочены, и общий вид у него – опасной мерзости. Здоровенный мерзкий с виду пацан. Я дальше пройду, повторил Саттри. Пусть тебе первая попытка останется.

Прикидываете, тут остановится кто-нибудь после темна?

Не знаю. Догадываюсь не больше твоего.

Во как?

Ты откуда приехал?

Пацан глянул вбок. Из Сент-Луиса, сказал он.

Сент-Луис, повторил Саттри. Я там проезжал.

Адское же местечко тут застрять, скажите.

Ну. Удачи.

Слышьте. А далеко тут следующий городок?

Не знаю.

Саттри двинулся прочь.

Слышьте, снова позвал его пацан.

Чего?

А квортера у вас для меня не найдется?

Саттри покачал головой.

Пацан надвигался на него. Да ладно, дядя, сказал он. Я два клятых дня не ел. Черт, да хоть пятнадцать центов. Что-нить.

У меня ни дайма нет, сказал Саттри.

Поглядим.

Саттри не сводил с него глаз. Покачивался он на пятках и выглядел голодным. Что? спросил он.

Я сказал, поглядим. Поглядим, как ты вывернешь карманы.

Я ж тебе сказал, у меня ничего при себе нет.

Пацан сдвинулся чуть левее него. Это ты так сказал, произнес он. Мне б хотелось убедиться.

Твоя беда, сказал Саттри. Он сделал шаг назад и повернулся отойти. При этом пацан на него бросился. Саттри увернулся. Наземь они рухнули вместе. На Саттри от него повеяло застойным потом. Пацан пытался его ударить, короткие тычки кулачищами. Саттри прижал его лицом к своей груди. Страх и тошнота. Пацан перестал драться и попробовал вцепиться ему в горло. Саттри перекатился. Оба поднялись. Пацан цеплялся за его куртку. Саттри замахнулся на него. Они столкнулись, ноги скребли по гравию в той почти полной темноте перед заброшенной лавкой. Пацан отпустил Саттри, чтоб его стукнуть, а тот упал на одно колено и схватил пацана сзади за икры и дернул вниз, жестко на крестец. И после этого побежал по шоссе. Башмаки пацана захлопали за ним следом. Привкус крови во рту. Но шаги стихли, и, когда Саттри оглянулся, в еще больше сгустившихся сумерках увидел пацана у обочины, тот согнулся, пытаясь отдышаться.

Ссыкливый хуесос ты, доплыл до него вдоль шоссе голос.

Саттри приложил руку к сердцу, где громыхало оно в иначе полной тиши этой глухомани. Пошел по дороге в темноте.

* * *

Уже чуть больше, чем рассвет, когда генерал проезжает по Передней улице, ссутулясь на облучке своей угольной повозки, кобыла по кличке Голгофа подвешена между оглоблями и спотыкается по холоду со своими двусуставными коленями, а ноги ее цокают, и яркие истертые кольца подков слабо подмигивают среди дребезжащих спиц. В стойке для кнута едет гнутая трость. В железе одного обода зазор, и, перекрывая бессмысленное ворчанье повозки, он щелкает, щелкает с настойчивостью часов, что отбивают продвижение, предназначение, прохождение времени. Когда останавливаются они, происходит свирепое содроганье, как будто что-то не выдержало. Генерал все слезает и слезает со своего сиденья, и огибает повозку, и берет почернелую корзину, и ставит ее на улице. Рычагом поддевает он ламповое стекло и задувает крохотное пламя. Уголь, кусок за куском, снимает руками вниз, покуда корзина не наполняется, и с болью взваливает он ее и несет к тусклому дому, сквозь промозглый туман, согбенно и бормоча, возвращается облегченный, но с не лучшей скоростью или расположеньем, туда, где кобыла спит, стоя в своей упряжи.

Катят они, медленно трюхая, грохоча по пустой улице, проезжают под мостом и выбираются в замерзлые поля к реке. В заре инеевого оттенка мстится, что плывут они, отъединенные в холодном дыму, пока лишь генеральские плечи да его согбенная спина со шляпой, умостившейся на плечах его одежи, да шляпа на кобыле не проплывают над холодной серой пустотой, словно бродячие предметы из полярного сна.

У-у-уголь, растопка

Мог бы хоть столька

Продать бы сполна

Угля.

Было шесть градусов над нулем. Саттри выполз из постели, натянул на себя куртку и достал брюки, взобрался обратно на кровать, чтобы влезть в них, до того холодной была палуба. Присел на корточки, и из-под шконки выудил носки, и вытряс из них пыль, и надел их, и вступил в башмаки, и пошел к двери. Вокруг него вихрилась дымка. На повозке сидел старый черный углеторговец, кобыла его стояла боком и притопывала.

А ты б не мог просто корзину оставить и ехать дальше?

Вижу, не замерз, ответил генерал, слезая.

Саттри взял у двери корзину и спустился на дорожку. Между плавучим домом и берегом река замерзла, тоненькая пленка морщинистого ледка, сквозь которую падали комки мерзлой грязи из-под прогибавшихся сходен. Пустую корзину он закинул в повозку и взял у старика полную.

Мне надо б сегодня денег получить, сказал генерал.

Сколько?

Ты мне должон восемьдесят пять центов.

Откуда знаешь?

Старик похлопал руками в перчатках. Голова его была обернута тряпьем. Я себе все счета веду, сказал он. Веди свой, если тебе мой не нравится.

Где ты все их держишь?

Ничего так себе я их держу.

Сколько возьмешь?

Все, что смогу, вроде как.

Саттри поставил корзину на мерзлую землю и сунул руку в брючный карман. У него было тридцать пять центов. Их он отдал старику, и тот с минуту поразглядывал их, и кивнул, и дернул за бечевку, уходившую куда-то ему под одежду. Возник длинный серый носок. К верхушке его была пришита старая латунная застежка от кошелька, и он ее отщелкнул, и вбросил туда монеты, и опустил носок туда, откуда тот возник, и вновь забрался на облучок повозки.

Но, соня, сказал он.

Кобыла рванулась вперед. Саттри проводил их взглядом через поле, они переходили вброд белые пары, мертвый фонарь свисал своей дужкой с откидного заднего борта, повозка встала торчком, переваливая пути, и снова накренилась вперед и спустилась с насыпи с глаз долой. Выше по реке он видел смутную прядь холодного голубого света, где сквозь речной туман вставало солнце, но света было там немного, а тепла и вовсе никакого. Он взял корзину с углем и втащил обратно по сходням, и вошел внутрь. Даже не обеспокоился захлопнуть дверь. Корзину поставил у печки, и взял совок для угля, и встряхнул его. Поддев дверцу печки носком и распахнув ее, накренил туда совок, уголь, падая, застучал, встрепенулась сухая зола. Саттри заглянул в железное чрево, тыча кочергой в шлак в печкином нутре. Смял газету и выронил ее, поджегши, и протянул руки к мимолетному теплу. Газета скрутилась измученным пеплом и поднялась в устье печки, обугленная гравюра, на которой выложены серые новости, серые лица. Саттри обхватил себя руками и выругался. В щелях пел ледяной ветер. Он принес лампу со стола, снял стекло, открутил держалку фитиля и вылил керосин в печку. Повалил белый дым. Он чиркнул спичкой и выронил ее туда, но ничего не произошло. Схватил клок газеты, и поджег его, и сунул внутрь. Рыгнул клубок пламени. Саттри исполнил несколько окоченелых танцевальных па и вышел наружу облегчиться.

Вдоль берега лежал лед, ломкие тарелки, покореженные и разбитые на грязи, и мелкие ледовые огородики по всем водосборным и мерзлым равнинам, где из трясины побегами торчали хрупкие хрустальные колонны. Он вытянул своего съежившегося гусика и ссал в реку долго, дымя, потом сплюнул, и застегнулся, и вернулся внутрь. Дверь пинком захлопнул и встал перед печкой с жестом великого увещевания. Замерзший отшельник. Нижнюю челюсть ему свело. Огляделся, и взял свою чашку, и посмотрел в нее. Опрокинул и пристукнул по ней, и оттуда выскользнула янтарная линза замерзшего кофе и, покачиваясь и перестукивая, закружила по раковине. Он снял сковороду и поставил ее на печку, и ложкой зачерпнул застывшего серого жира. В кладовке своей, собранной из упаковочных ящиков, выбрал два яйца и ловко тюкнул одно о край сковородки. Оно зазвенело, как каменное. Саттри швырнул его в стену, и яйцо упало на пол и, продолговатое и одеревеневшее, закатилось под кровать. Он снова повесил сковороду на стенку и уставился в окно. Из углов скользящей рамы по стеклу дугами росли папоротники инея, а река сутулилась себе мимо, словно какой-то унылый сток из земного кишечника. Саттри застегнул куртку и вышел наружу.

Весь бурьян померз маленькими ледовыми пипетками, сухие кожуры стручков, оболочки репьев, все окутано стеклом, и лопастями, и чехлами льда, что паутиной связывал старую листву и держал в себе вмерзшие взвешенные пылинки песка, или сажи, или ваксы. Хилые листы льда перекрывали канавы, а железноцветные деревья вдоль ветреного заброшенного и пронизывающего побережья держала в своей хватке изморозь. Саттри прошел через хрупкие поля к дороге и поднялся по Передней улице. Из лавки навстречу ему попалась кучка черных детишек, они тащили детскую коляску угля, щепок и пыли, собранных с бокового пути железной дороги, шли они тихо, едва одетые и, похоже, нечувствительные к стихии. Нижняя челюсть у Саттри стучала, пока он не подумал о своих пломбах. Пересек дорогу и, проходя по крыльцу лавки, глянул на жестяной градусник на стенке, ноль или около. Он вошел и сразу направился вглубь, даже не ответив на учтивое утреннее приветствие Хауарда Клевинджера. У печки бакалейщика на перевернутой корзине сгорбилась старая черная вдова, наблюдая за пламенем в зазубренную щель в горячем железе. Казалось, она в слезах, так густо с красных нижних губ ее глазниц капала слизь. Была она косолапа и носила чуни, сшитые из старого ковра, синий облезлый ворс с беспородными цветами, на вид какая-то восточная, безмолвная и в платке. Руки в солдатских перчатках с обрезанными пальцами мяла она себе и бормотала нескончаемый монолог. Стоя рядом, Саттри склонил голову расслышать: ему стало интересно, что обсуждают обездоленные, но говорила она на каком-то другом языке, и он разобрал только слово «Господь».

С мороза в лавку вошли Джаббо и Бунгало, в немытой вони холодной шерсти и самогонного виски. Встали у печки, и кивнули, и развели руки в стороны.

Тебе нормально так холодно?

Да я замерз.

Тебе выпить хорошенько надо, Саттри.

Валяй, дай ему разок, по-крупному.

Бунгало глянул на Джаббо с вопросом.

Давай-давай. Саттри не слишком заносится, после черномазого пьет. Верно ж, Саттри?

Старуха освободила свою корзину и передвинулась к стенке.

Я пас.

Где бутылка.

Бунгало, приподняв перед фуфайки, вытащил из-за пояса пинту, отчасти наполненную прозрачной жидкостью. Черные опасливо глянули на лавочника, Джаббо принял бутылку, и отвинтил колпачок, и протянул ее Саттри.

Валяй, дядя.

Не могу.

Давай же.

Не.

Я думал, ты сказал, что старине Саттри не загордяк пить после черного человека.

Давай хорош уже с этой сранью.

Джаббо очень слегка покачивался, как едва-едва потревоженный крайт. Угрюмая нижняя губа у него отвисала. Он медленно встряхнул бутылку. Это хороший виски, дядя. Нам с Бунгало годится.

Я же сказал, что не хочу.

Джаббо прижал бутылку к его груди.

Саттри поднял руку и мягко отнял от себя бутылку. В лавке раздавался единственный звук, ржавый скрип заслонки, качавшейся на жестяном дымоходе от тяги.

Благодаренье сегодня, дядя. Выпей чутка.

Бутылка вновь оказалась у его груди.

Прибрал бы эту бутылку от меня подальше, сказал Саттри.

Ты просишь или говоришь.

Я сказал, убери ее у меня из-под носа.

Это тебе не Веселая улица, мудень.

Я знаю, на какой я улице. Может, это тебе лучше от «красных дьяволят»[16] избавиться. Предложил бы Хауарду выпить?

Он не пьет, сказал Бунгало.

Заткнись, Бунгало. Ладно вам, мистер Саттри, прошу вас, сэр, вы уж выпейте чутка с нами, бедными старыми черномазыми.

В лавку вошел Лягух-Мореход Фрейзер. Члены у печки ощутили его присутствие, а может, им подуло холодным сквозняком снаружи, или заслонка так затрепетала. Старуха сдвинулась в угол, где бормотала среди консервов. Мореход прошел с холода сразу к печке, ладони демонстрируют благословение, непринужденная улыбка. Посмотрел на черных и посмотрел на Саттри. Джаббо неуверенно держал бутылку.

Друзья и соседи, произнес Мореход.

Старина Саттри вот пить не хочет, сказал Бунгало.

Заткнись, Бунгало.

Зато Мореход выпьет, сказал Мореход.

Джаббо глянул на бутылку. Мореход бережно взял ее у него и подержал против света, невзирая на Хауарда Клевинджера, который теперь поглядывал вглубь. Бутылка пересохла почти на две трети. Мореход ее наклонил. Сквозь жидкость вверх рванулись пузырьки, и за стеклом случилось великое кипенье и взбиванье, жидкость текла по горлышку бутылки. Черные щеки Фрейзера надулись шарами. Он нагнулся и харкнул долгой прозрачной струей, что как моча, в стоячую дверцу печки, и там вспрыгнул шар голубоватого пламени. Бунгало отшатнулся. Мореход печально оглядел бутылку, ему немножко опалило совиные пучки бровей над холодными глазами.

Это ужасный виски, Джаббо, сказал он.

Вы что там все, виски распиваете?

Ни у кого тут никакого виски нет, Хауард.

Мне б лучше не слышать о том, что у меня в магазине распивают какой-то виски.

Вам всем не стоит эту старую дрянь пить, Джаббо. Вот.

На что оно мне, мудень?

Пожав плечами, Мореход выронил бутылку в печь, а Бунгало опять отошел назад. В недрах печки случилось пыхнувшее беспокойство. Что скажешь, Саттри, произнес Мореход.

Да ничего особого. Сам как?

Да крадусь как-то.

Любитель беломазых, блядь, сказал Джаббо.

Кажись, придется настучать кой-кому по старой костлявой башке и посадить на нее черную шишку, сказал Мореход. На Джаббо он даже не посмотрел.

Бля, произнес тот. Вздернул куртку себе на плечи и качнулся к двери. Бунгало поглядел ему вслед. Уйти или остаться? Он расставил ноги и повернул руки к теплу, пока раздумывал об этом.

Что с ним такое? спросил Саттри.

Считает себя гадом. Закидывается «красными дьяволятами». А вот старый Бунгало тут, он эту срань не жрет. Правда же, Бунганал?

Бунгало робко глядел в пол. Не-е, ответил он.

Тебя будто какой хренью огорошило, Бунганал.

Бунгало не ответил. Он шагнул назад, чтобы освободить место старухе, которая опять подошла к печке, и тянула за корзину, и подтыкала себе юбки, чтоб сесть. Саттри опустил на нее взгляд, когда она перескладывала свой платок, на редко седеющую маковку ее черепушки. В протухшую шерсть спряталось несколько вошек.

У тебя нигде сегодня индейки не припрятано, а, Бунгало?

Если б.

Спорить могу, у старины Саттри есть.

Не, пока что нету.

Бля, сказал Бунгало. Наверняка ж есть.

Сдается мне, если приспичит, поесть можем у Бунгало, сказал Саттри.

Бля. У меня в доме нечего.

Мореход развернулся задом, чтобы согреть спину. Саттри услышал придавленный всхлип и, посмотрев вниз, увидел, что старуха сама себе плачет, вытирая нос худосочной костяшкой пальца.

Ох уж этот старина Саттри, сказал Мореход. За ним глаз да глаз. Артист-крысятник он. Вон попроси его куртку расстегнуть, Бунгало, погляди, не прячется ли там у него индейка. Он глянул на Саттри, затем опустил взгляд на ворох тростинок, похожий на куклу, у своих ног. Нагнулся. Эй, сказал он. Что с вами такое, мамуля?

Та бормотала, и болтала, и всхлипывала сама себе, и, похоже, вообще не заметила, что к ней обращаются.

Эй, Хауард, сказал Мореход. Кто эта старушка?

Почем я знаю.

Почем Хауард знает? повторил Мореход. Он подошел к ящику, и поднял крышку, и порылся внутри, и вернулся с полупинтой молока, и открыл ее, и вложил старушке в руки. Когда Саттри уходил, она все еще за нее держалась и по-прежнему что-то говорила, но больше уже не плакала.

Он поднялся выше по улице. Ему попались двое маленьких мальчишек. Эй, ребятки, сказал он.

Тебя как звать? спросил один.

Саттри. А тебя?

Никакого ответа. Другой произнес: Рэнди его звать. Он мой брат.

Саттри посмотрел на них. Их окутывал пар, а под носами висели мешочки соплей. Кто у вас старший?

Брат Рэнди с минуту глядел в землю. Аллен, сказал он.

Саттри ухмыльнулся. Сколько вас там?

Фиг знает.

Нам бы дальше, сказал Рэнди.

Еще увидимся, сказал Саттри.

Он за ними понаблюдал. Скачут по улице, один обернулся. Детвора пепельной масти ковыляет в сумраке. Придет зима, серая пора тут в сумбуре закопченного тумана, висящего над городом, словно библейское проклятье, безрадостная среда, в которой пейзаж расплывается, как Атлантида на бессветном своем дне морском, смутно в глазах угря. Колокольный перезвон в башне суда, будто предупрежденье о тумане на неком укрытом пеленою побережье. В воздухе гарь, состоящая из угольной сажи и жареного кофе. Сквозь остекленевшую атмосферу с трудом движутся птички.

Он перешел через дорогу на вершине горки и двинулся через обындевелую траву к почте. Вдоль по длинному мраморному коридору и наружу на дальней стороне. Вверх по этому вот переулку. Отвесные кирпичные стены цвета мерзлого йода. Медленно зашевелилось уличное движение, шум и лязг трамваев. На своих перекрестках топчутся газетчики, пальцы размешивают мелочь в замызганных фартуках с карманами. На Рыночной улице расставляют нищих, как покоробленные торговые автоматики. Целые легионы увечных и немых, и скрюченных размещаются по улицам в чистилищном пару дыма и тумана. Лучи фар, казалось, буровят тоннели в марле. Со своих подоконников рынка курлычут и пялятся голуби, крылатые очерки хлопают крыльями вперед сквозь серую дымку. Дрожа, он пробирался к росистому неоновому свету в окне, несущем на себе нарисованный окорок.

Завтрак Саттри изучил через стекло, поглаживая лавандовую лунку сбоку своей челюсти. Там никого из знакомых, кроме одного – Слепой Ричард пил кофе. Он передернул плечами, поудобнее устраиваясь в куртке, и вошел.

Повернулось несколько голов. Старые хрычи склонялись над своими кашами. Щелк фарфоровых зубов. В саване холода постоял он в дверях, затем пробрался к стойке.

Ричард, сказал он.

Серая голова, птичье пялящаяся на перепончатой шее, повернулась. Замыленные глазницы.

Эй, Саттри. Как поживаешь?

Нормально. Сам как.

Если не считать того, что замерз, не могу пожаловаться. Слепец ощерился акульей улыбой, полной зубной черноты и ошметков завтрака.

Чё есть с собой?

Улыбка ссочилась. Ага, раззявились эти бесплодные светолишенные глазницы.

Чего нужно, Сат?

Подкинь дайм.

Ричард пошарил в сером кармане. Вот, держи.

Спасибо, Ричард. Он передвинулся вдоль стойки к пустому табурету и заказал кофе. Парящая чашка утреннего слабительного. Увесистая белая чашка со сколами и песочком по ободу. Спектры мигают, капельки масла поверх непригодных для питья гудронных выщелачиваний. Долил чашку сливками до краев. За помраченными паром оконными стеклами мимо шатались искореженные фигуры, окутанные саванами пальто. Он прихлебывал кофе. Вошел Улисс. Аккуратно повесил шляпу и устроился на табурете возле Саттри, рядом положил газету и взял меню. Ты все еще перенасыщаешь рынок труда, я погляжу, сказал он.

Утро, Улисс.

Сегодня утром тут кто-нибудь уже нанимал?

Пока нет. Дай-ка поглядеть кусок газеты.

Улисс разделил страницы и передал ему одну тетрадку. Сложил меню и сунул его на место в стойку, и поднял голову. Омлет из двух с ветчиной и кофе, сказал он. Грек кивнул. Саттри стукнул чашкой, двигая ее вперед за добавкой.

Прохладненько вышло, а? сказал Улисс.

Они развернули газеты. К ним стукнули две чашки кофе. Они занялись передачей сливок и сахара друг другу, лениво помешивая.

Джо-Джо говорит, спустилось до шести выше, сказал Саттри.

Мм-гм, отозвался Улисс.

На продолговатой тарелке из сероватого фаянса прибыл омлет с ветчиной.

Саттри свернул газету и уложил ее на стойку под локоть Улиссу.

Хочешь этот кусок посмотреть? спросил Улисс.

Нет, спасибо. Мне идти пора.

Не спеши так.

Саттри допил кофе и встал. Грек оторвал взгляд от переворачивания ломтиков мозгов на рашпере. Саттри двинул по стойке дайм и застегнул куртку.

Как Джейбон нынче, сказал Улисс.

Примерно так же.

Больше особо не появляется.

Он теперь работает.

Улисс улыбнулся. Еще одна жертва найма, э?

Столько хороших мужиков, сказал Саттри.

Он прошел по Веселой улице до нижнего края городка, вниз по Холмистому проспекту мимо «Эндрю Джонсона» и «Особняка Блаунта» к виадуку. С улицы спускалась каменная лесенка. В холодном глиняном садке внизу никаких признаков жизни.

Джин.

Голос в пещере крупозный. Он огляделся. Немного погодя позвал еще раз. Из бетонного склепика, в котором скрывались трубы в оболочках и странные серые чаны электричества, донесся приглушенный ответ.

Это я, сказал Саттри.

В двери сморщенное лицо. Хэррогейт выполз и присел на земле на корточки. Руками обхватил сложенные кости внутри джинсовых штанин и взглянул снизу вверх на Саттри. Он был голубого цвета.

Ну, сказал Саттри.

Жопа, сказал Хэррогейт.

Что случилось с твой постелью?

Хэррогейт показал через плечо. Я туда матрас втащил. Даже не знал, что такая холодрыга бывает.

Так отрывай задницу, пошли в верхний город.

Я сколько-то назад в гостиницу ходил. А этот черномазый подходит и спыршивает, чего мне надо, вот и пришлось уйти опять.

У тебя деньги есть?

Ни ятого дайма.

Ну так собирайся, пошли. Ты ж тут замерзнешь.

Так я уже. Жопа.

Хэррогейт поднялся, и сплюнул, и вздернул плечи жестом содроганья от отчаяния, и двинулся по мерзлой земле к лестнице. Под армейской курткой, что на нем была, различались очертания его лопаток. Оба взобрались на верхнюю улицу, руки в карманах.

Ты что-нибудь ел?

Хэррогейт покачал головой. Бля, нет. От меня одна тень осталась.

Ну, давай тогда засунем тебе в тощее пузо немного бакалеи.

У тебя деньги есть?

Пока нет.

Жопа, сказал Хэррогейт.

Они топали по холодной и унылой улице. Поднялся ожесточенный ветер, и комочки сажи поскакали по дорожкам. Взмыли и затрещали в переулке старые газеты, и наутек пустился картонный стаканчик. Эти одинокие фигуры, пробиравшиеся по нагим улицам, материли холодину, а нечто вроде солнца тужилось в десять часов, захудалое и нежаркое за мерзлыми тлетворными миазмами, что обволакивали весь городок.

У «Аптеки Лейна» они заглянули внутрь.

Закрыты.

Сегодня Благодарение.

Хэррогейт огляделся. Вот же черт, сказал он.

Пойдем в «Уолгрин». У них всегда есть обед с индейкой.

Внутри стеклянного фасада висели крупные плакаты. Исходящая паром тарелка индюшатины с подливой и картошкой, с горохом и клюквенным соусом. Цена пятьдесят девять центов.

Как тебе такое? спросил Саттри.

Хэррогейт лишь покачал головой.

Гуськом они прошли в дверь, и Саттри сразу двинул к кассе. Из-за стойки приподнялась очкастая блондинка с блоками сигарет, которыми надо заполнять полочки. Эй, красавчик, сказала она.

Привет, Мэри-Лу.

Что делаешь?

Поесть пришел.

Она взглянула мимо него и огляделась. Ладно, сказала она.

Я друга привел.

Ладно, сказала она.

Он улыбнулся и причмокнул губами в поцелуе, и они с Хэррогейтом прошли вдоль стойки и взобрались на табуреты.

Два обеда с индейкой, сказал Саттри.

Она записала на зеленом талоне. Вам обоим кофе надо?

Кофе хочешь, Джин?

Черт, ну еще б.

Два кофе.

Они прихлебывали воду из маленьких картонных конусов в ажурных подставках.

Хватит так нервничать, Джин.

Ага, ага, ну да, ну да, ответил Хэррогейт. Он пялился на кричащие картонные вывески над стойкой с газировкой, с их сливочными морожеными и образцовыми сэндвичами. Огляделся и подался к Саттри. Ты же вроде сказал, что у тебя нет денег, прошептал он.

Ты же вроде сказал, что у тебя есть.

Я пошел отсюдова нахуй.

Саттри схватил его за рукав. Я просто пошутил, сказал он.

Точно?

Точно.

Хэррогейт расстегнул куртку и принялся озираться спокойнее. Принесли кофе.

Как ты ночью спал?

Ложечкой он нагребал здоровенные черпаки сахара. Говенно, ответил он. Ты?

Саттри лишь покачал головой. Юнец на табурете с ним рядом, цапельные ноги свесивши, вонял прокопченным суспензорием. Даже у официантки глаза сделались немножко чудны́ми, когда она проходила рядом, при том, что и сама она была отнюдь не розовым садом.

Глянь только, сказал Хэррогейт.

Она поставила перед обоими по белой тарелке. Индейка ломтиками, а сверху облита густой подливой, и парящее картофельное пюре и горох, и плюха клюквенного соуса кларетового цвета, а еще горячие булочки с кусочками сливочного масла. Глаза у Хэррогейта сделались огромными.

Вам обоим еще кофе?

Да, мэм.

Хэррогейт так набил рот едой, что у него выпучились глаза.

Полегче давай, Джин. На дне тарелки приза нет.

Хэррогейт кивнул, сгорбился над тарелкой и обхватил ее одной рукой, а другой загребал выпадавшие куски на вилку и тащил их к нижней челюсти. Никакой беседы. Дальше у стойки кто-то сидел и читал газету. Вокруг валандались официантки, возили пакостные кухонные полотенца по технике из нержавейки. Пока ел, Саттри озирал эту сцену каменноглазой скуки. Он бы и по второй тарелке заказал, если б не привлекло внимания.

С набитым животом физиономия у Хэррогейта сделалась миленькой, глаза начали разъезжаться. Попили еще кофе. Он наклонился к Саттри поближе.

Слышь, Сат. Давай я чеки возьму, и мы выскользнем на другую сторону и поглядим там на журналы, пока не увидим, что горизонт чист, а потом свалим наружу.

Все в порядке.

Черт, да деньги ж сэкономишь. Нам могут понадобиться. Слышь, они тут не строгие.

Саттри покачал головой. Они за тобой следят, сказал он.

В каком это смысле – следят?

Ты подозрительно смотришься.

Я смотрюсь? А ты?

Они с одного взгляда определят, что со мной все нормально.

Ах ты ж говножопа.

Саттри хохотал, булькая кофе во рту.

Ладно тебе, Саттри. Черт, да ты можешь первым выйти, если хочешь, а я за тобой.

Саттри вытер подбородок и взглянул сверху вниз на острое и странно иссохшее детское личико, поглощенное замыслом кражи. Джин?

Ага?

Умора с тобой.

Ага. Ну.

На улице они встали лицами по ветру, ковыряясь в зубах.

Что делать намерен?

Не знаю. Колотун.

Разве ты никого за горкой не знаешь, к кому как бы в гости можно?

Не знаю. К Руфусу, что ли, можно сходить.

Заберись куда-нибудь. Я схожу гляну, как там старик. Что-нибудь придумаем.

Я уверен, что это конец света.

Что?

Хэррогейт не сводил взгляда с мостовой. Повторил еще раз.

Посмотри на меня, сказал Саттри.

Тот поднял голову. Печальное сморщенное лицо, исполосованное копотью.

Ты серьезно?

Ну а ты что об этом думаешь?

Саттри рассмеялся.

Не смешно, сказал Хэррогейт.

Сам смешной, дурацкий сукин ты сын. Считаешь, что мир закончится только потому, что тебе холодно?

Не мне ж одному. Везде холодно.

У печки Руфуса – нет. Тащи-ка ты туда свою жопу. Потом увидимся.

Вверх по реке из-за моста дул ветер холоднее. Саттри поспешал дальше, как горбун. Перебравшись на другую сторону, ссыпался по мерзлой грязи откоса и нырнул под мост. Костра не было.

Хо, крикнул он.

О, ответил голос с арок.

Он вошел и огляделся. Стариковская постель, и стариковская тележка, и горы всякой дряни и тряпья, и мебель. С муфтовых соединений сточных труб над головой свисали замерзшие протечки. Саттри повернулся, и снова взобрался по берегу на улицу, и снова перешел реку по мосту.

Поднялся по Рыночной и на горку до Лозового проспекта к полудолларовой ночлежке, старый потемнелый кирпич и мансардная крыша со щипцами, крытая черепицей в виде рыбьей чешуи. Поискал звонок, но там из дырки лишь висели провода, поэтому он постучал в стекло боковой створки. В свинцовых штапиках оно подавалось мягко и беззвучно. Он постучал в саму дверь. Немного погодя нажал на ручку. Дверь оказалась не заперта, и он вошел. В холодный узкий коридор. Захлопнул за собой дверь и прошел дальше в полутьме, выкликая кого-нибудь. Никого. Он помедлил у свитого кольцами столбика балюстрады и всмотрелся в холодный черный лестничный пролет. Прислушался. Шаркают. Кто-то сплюнул. Он вернулся по коридору и открыл какую-то дверь. В гостиную, забитую отщепенцами. Выглядело так, будто старичье тут замышляло бунт, это сборище истерзанных на хлипких этих стульях, вокруг патентованной железной печки, сизые на вид старики горбились у тепла в голой комнате, клюя носами, и бормоча, и схаркивая плюхи слюней, забитые пылью и кровью, на горячее железо, где те шипели и смердели. Тряпичник нахохлился в углу на старом очаге, почти за печкой. Саттри заметил, как он поднял взгляд, далеко глаза его не видели. Тряпичник не знал, кто вошел, пока Саттри не назвал его по имени.

Кто там? спросил он, выгибая шею и взглядывая вверх.

Саттри.

А, сказал тряпичник.

Саттри улыбнулся. В комнате висел теплый дух мерзости, прошитый вонью мочи.

Что делаешь?

Плесневею. Ты?

Дубею.

Это лишь начало. Ожидаю, река вся перемерзнет. Ты б вытащил переметы свои. Их льдом обрежет. Потом больше не найдешь. Я такое уже видал. Можешь со мной поспорить.

Саттри присел на корточки и протянул руки к огню. Человек с лиловым лицом, как лица у мертвых, смотрел на него сверху вниз.

Ты тут сколько уже? спросил Саттри.

С двух дней назад.

Саттри огляделся. Лиловый смотрел на дырку в полу. С нижней губы у него на полдороге к башмаку повисла дрожащая нитка слюней.

И сколько собираешься пробыть?

Тряпичник пожал плечами грифа. Сколько б холодина ни продержалась. Мне все равно. Помереть бы только, всяко лучше будет.

Этим Саттри пренебрег. Такое он и раньше слышал. Сколько у них тут обитает? спросил он.

Тряпичник махнул рукой. Не ведаю. Сколько ни есть, все тут, кажись. Никакого другого теплого места в доме нет, чтоб я знал.

А комнаты где, наверху?

Ага, там. Все кровати разобрали.

Лиловый к ним прислушивался. Сесилову не разобрали, сказал он.

Ну. Сесилову не брали.

Кто это, Сесил?

Просто старый Сесил. Умер он.

А.

Но не в той постели он умер.

А где?

В верхнем городе. Слишком надрался и не вернулся, кажись, там где-то и выключился. Замерз насмерть, сказали. Не знаю.

Он замерз, подтвердил Лиловый. Замерз старый Сесил.

Сесил замерз.

Старый Сесил замерз с головы до пят

Окоченел, как черепаха

Хоть и кирял процеженный жар в банке

И разбавлял «аква фортис»

От всего этого у себя в ушах Саттри отмахнулся. Сесила обсуждало все общество. Все соглашались с тем, что в день его смерти было очень холодно. Сегодня еще холоднее. Холоднее, чем жопа у копателя колодцев, сказал один, другой сказал: Ведьмина титька. Монашкина манда, сказал третий. В Великую пятницу.

Саттри нагнулся и тронул старика за руку. Пальто с проеденными локтями. Тряпичник отдернулся и оборотил к нему злобный красный глаз.

С кем тут насчет комнаты?

Его тут нет.

Пятьдесят центов, да?

За ночь. Снимать можно понедельно, тогда дешевше выйдет. Два пятьдесят. Если раздобудешь. А с твоим-то местом что не так? Тебя ж оттуль не вышвырнули, правда?

Это не мне.

Ну тогда скажи ему, чтобы приходил. В такую-то погоду. Нельзя ж смотреть, что ни день, как помирает кто.

А этот, как его, когда вернется?

Не могу сказать.

Можно, я наверху посмотрю?

Где тебе заблагорассудится можно смотреть, потому как его тут нет.

Тебе нужно что-нибудь?

Мне все нужно.

Саттри поднялся.

Принеси что-нибудь для котла, сказал тряпичник, и сам можешь подсесть. Он показал куда-то вверх серой рукой, оплетенной лохмотьями носка. На одном глазу железной печки шипело ведерко, и форма для пирога с камнем в ней поднялась вдоль одного края, словно тонкая лягушачья челюсть, и изрыгнула выхлоп пара, и захлопнулась вновь.

Погляжу, что можно сделать, сказал Саттри. Он обогнул по краю этих полупомешанных и пропитанных ромом пожилых маразматиков и поднялся по лестнице.

Приглушенный свет падал в окно в конце коридора. Все двери здесь сняли с петель и унесли. Саттри заглянул в старый будуар с матрасами вдоль стен. Драные серые армейские одеяла. У окна сидел на корточках человечек и мастурбировал. Взгляда от Саттри он не оторвал, как не прекратил дергать за свой вялый и обвисший хер. В комнате было смертельно холодно, Саттри повернулся и пошел обратно и вниз по лестнице.

Дверь открыла миссис Руфус.

Вам холода хватает? спросил Саттри.

Она поманила его внутрь.

Хэррогейт сидел у печки с кучкой черных, все они были пьяны или трудились над этим. Когда Хэррогейт повернулся и поднял голову, Саттри увидел, что и сам городской крыс уже пошатывается.

Как тебе, к черту, удалось так быстро надраться? спросил он.

Виски пил, вот как. Хлебни проклятущего сам, Сат. Дай ему выпить, Клео.

Мосластый черный с зубами врастопырку протянул квартовую банку из-под пикулей, полуполную самогонки. Саттри отмахнулся.

Где Руфус?

Нет его тут.

Это я вижу.

Я говорила этому дурню не давать ему нисколько виски, произнесла у него из-за спины миссис Руфус, приглушенно взвизгнув.

Я ж ему в глотку насильно не заливал, ответил темный карлик у печной дверцы.

Саттри огляделся. Ну и нахуй, сказал он.

Что это за кошак? спросил смуглый веснушчатый полукровка. Мелкий череп, весь в обрезках медной проволоки.

Он клевый, дядя, клевый он, сказал Хэррогейт, легко влившись в то, как оно тут принято.

Саттри повернулся и вышел. Дверь за собой он затворил и прошагал по гаревой дорожке мимо свинарника, пара рыл обрабатывала ячеи ограды, стараясь уловить его дух. Длинные уши загибались, бледные глаза наблюдали из своих угодий перемерзшей трясины. Он выбрался на дорогу и по виадуку двинулся в городок. Падал легчайший дождик сажи, и вокруг него вдруг вспорхнула горсть мелких птичек, со слабым скрежетом перемещаясь по злющему воздуху. Саттри посмотрел вниз, как вихрится ручей черной воды, на серые панели фестончатого льда. Двинулся дальше к городку, миру бесцветному в этот зимний день, где у всего тот зернистый вид старых пленок, а здания высятся в неясность пророческую и проникновенную.

Он прошел вверх по Центральной, ссутулясь и сунув руки поглубже в карманы. Безглазый нищий, от холода растерянный, сидел на опустевшей праздничной улице и распевал кантику своей вечной ночи, и тянул юродивый свой замерзший коготь за тем, что б ни перепало ему в смысле подаянья. Саттри отхаркнул и цыркнул сгустком слизи на заколоченную витрину магазина и двинулся через дорогу. При этом взгляд его упал на проездной жетон в канаве. Нагнулся за ним. Мелкая латунная монета, проштампованная буквой Н. Он перешел через дорогу и заскочил в открытую дверь стоявшего трамвая, кинул жетон в стеклянную клетку и прошел дальше по салону. Водитель наблюдал за ним в зеркальце. Саттри втиснулся на холодное кожаное сиденье и выглянул наружу.

Над лавками загорались огни, вон неоновая вывеска, внезапные жалкие блесточки против сине-серых сумерек. А вон легендарная мешанина в витрине ссудной кассы. Дверь клацнула и нишкнула, закрывшись, и трамвай дернулся вперед. Бледные купола света в верхних рядах полукруглых окон пожелтели. Сиденья в передней части салона оставались незаняты, однако двое черных свисали каждый на одной руке, словно гиббоны, с хромированного поручня над головой и покачивались с набираемой скоростью. Пяткой ладони Саттри прочистил окошечко в обледенелом стекле и выглянул на немногие фигурки, удалявшиеся по тротуарам. Его сограждане в этом осажденном зимой городе. Его собственную печальную физиономию в стекле омыла проплывшая стойка жаркого неона. Он прислонил лоб к холодному окну, глядя, как пешеходы с трудом перебираются от лужицы к лужице фонарного света, влача за собой пряди пара, согбенные фигурки, по пути домой. Он чуял запах старого лакированного дерева скользящей рамы и латуни задвижек. Трамвай сбросил ход, снова дернулся. Ниже проезжали машины, сминающий шелест шин по кирпичу. Назад отваливались здания. Ехали по мерзлой заливной низине, лунной, голой, исчерченной окаменелыми собачьими следами. Под огнями рекламных щитов расползались созвездия слюды.

Плоскими прогибами от столба к столбу мимо раскачивались осветительные провода, и в желудке у него яйцом ехало одиночество.

Лязгнул колокольчик. Этот ископаемый корабль со скрежетом приостанавливается. Люди шаркают наружу через складывающуюся дверь. Влажный пневматический шип, снова клацает и приходит в движение. Ваше лицо среди бурых пакетов, старушка. Ждет перехода. Моргает при смене этих полупустых кадров, хлопающих мимо. За ними в желтосветном домашнем окне – два лица, обращенные друг к другу и вечно в некой домашней превратности. Споро перемещенье его, кто обращает этих невинных в окаменевшую историю.

Они проскочили мимо опустевшего парка, аллеи аттракционов, колеса обозрения, что, словно выгоревшая арматура, стояло черное и холодное против дальних уличных фонарей. Трамвай поддал ходу у кирпичной стены и погрохотал по переулку, где мимо окон мелькали посылы нахуй, накарябанные мелом, уже смытые дождем, в потрескивающем голубом стробоскопе от токоприемника. Они прокатились сквозь долгий трампарк и встали на остановке с потускнелыми огнями.

Конец линии, кореш, крикнул назад водитель.

Я с вами обратно в город поеду, ответил Саттри.

Ну так придется подойти сюда и жетон в кассу опустить.

Я думал, за один жетон можно сколько угодно ездить.

На этом маршруте – нет.

Саттри встал и двинулся по проходу, глаза его шарили по полу, не отыщется ли случайной монеты или жетона среди спичечных стебельков и оберток от жвачки. Послушайте, сказал он, а можно я просто так поеду?

Билет в один конец, ответил водитель.

У меня нет другого жетона.

Пять за тридцать центов. Или можешь кинуть дайм.

У меня вообще нет денег.

Ох, ну что ж, сказал водитель. Он достал кожаную сумку и поднялся. Приятный был бы мир, если бы всем можно было только кататься и кататься.

Он спустился по ступенькам с этим своим ранцем и пересек тусклый электрический сумрак терминала к конторе диспетчера. Саттри вышел на улицу.

Из мрака совино вынырнуло и снова скрылось несколько автомобильных фар. Он стоял под фонарем, вытянув руку и отставив палец. В тоненькой куртке он продрог до кости через несколько мгновений. Из парка извергся трамвай и, всосанный мягким желтым дулом своей фары, прокатил с перестуком мимо. В кадрах-картинках окон клевали носами черные. Вагончик с куклами или мерзлыми мертвецами.

Одной ногой в канаве, Саттри онемело зыркал вслед водителю без руля, а тележки со сношенными рессорами стонали и переваливались на своих тягах, и голубая хвостовая звездочка пощелкивала в проводах, и трамвай удалялся в ночь. Саттри схватился за ляжки сквозь истертые карманы и пустился в путь по заросшей бурьяном пешеходной дорожке. В слабом полусвете к западу дрожали огни Ноксвилла, как наверняка бывает с руинами многих городов постарше, какие видят пастухи с холмов, племена варваров, шаркающие по дорогам. Саттри с теми милями, что ему предстояло пройти, взгляда от земли не отрывал, слезливый и ворчливый в кусачем ознобе, под одиноким светом фонаря.

* * *

Старый железнодорожник растопил железную печурку и передвинул кровать к ней поперек, для тепла. Саттри плотно затворил дверь. Сзади на путях серые развалины летнего бурьяна смотрелись сморщенными и очень старыми.

Иди к огоньку присядь, сказал старик. Не знал, что там такой холод.

Я весь его с собой принес. Как оно у тебя?

Мерзко, как водится. Сам как справляешься?

Чуть весь не вымерз. Подумал вот тебя проверить, поглядеть, жив ли еще.

Старик хмыкнул себе под нос. Ну господи, сказал он. Легкий морозец меня не убьет, прикидываю. Усаживайся.

Он приподнялся и чуть качнулся вбок, словно чтобы подвинуться, а затем осел на то же место. Саттри опустился на край койки. До странного почти такой же, как у него. Грубое армейское одеяло. Старик читал книжку без обложки, и теперь отложил ее и снял очки, и сжал пальцами переносицу. У стены стоял письменный столик, и в ячейках его бюро были пожелтевшие расписания, путевые листы и тарные ведомости. В дальнем углу здоровенная стопа старых газет и журналов. Должно быть, старик проследил глазами за его взглядом. Газеты читать я бросил, сказал он.

Что так?

Никогда не читал такой, где кого-нибудь бы не убили или не пристрелили, или еще что-нибудь такое. Никогда не знал места, где столько подлости.

А когда-нибудь было иначе?

Чего-чего?

Говорю, иначе когда-нибудь было.

Нет. Прикидываю, не было.

Ну и в газетах всегда про такое писали, нет?

Да. Я просто бросил все это дело. Старею и не хочу об этом слышать. Люди чудны́е. Не желают слушать, до чего все приятно. Нет-нет. У них ежли кого в газете не убьют, так день потерян. Сам-то я бросил. Видал уже все это. Там все одно и то ж. Поезда с рельс сходят, конечно. Природные бедствия. Когда на чугунке авария, поневоле о многом задумаешься.

А ты сам когда-нибудь видел аварию?

Ох, ну еще б.

А хуже всех какая была?

Сам видал или только слыхал?

Да любая.

Не знаю. Видел, как в Летохэтчи, Алабама, котел оторвало, и он всю кабину паровоза взорвал да на эстакаду улетел, только тележки на рельсах остались. Они воды набрать остановились, но не успели залить, как потолок огневой коробки не выдержал. Это я сам видал. А вот в веерном депо в Сан-Антонио, Техас, в девятьсот двенадцатом взрыв был, так там все веерное депо подорвалось, да и много других домов с ним вместе. Кусок котла нашли весом в восемь тонн в четверти мили от аварии. А другой кусок весом почти в тыщу фунтов мужику одному дом снес в полумиле оттуда. Я тогда совсем молодой был, но помню, как об этом писали, будто вчера дело было. Все картинки в газете пропечатали. По-мойму, двадцать восемь убило и не знаю, сколько на всю жизнь покалечило.

Саттри посмотрел на старика. Кусок железа в тысячу фунтов полмили пролетел? спросил он.

О да. Если б не дом того парняги, летел бы до сих пор.

А сам бы ты хотел на такое посмотреть, Папаша?

Старик с тревогой глянул на Саттри. Посмотреть? переспросил он. Откуда?

Понятно, сказал Саттри.

Конечно, аварии и похуже бывали. Лет десять назад в Филадельфии паровоз Пенси[17] с рельс сошел, там от горячей буксы ось сломалась, несколько вагонов в мост закинуло и общим числом восемьдесят человек убило. Худшие аварии – это гармошки. Один вагон в другой въезжает и просто сгребает всех с сидений, а в конце месит их в одну большую лепеху. Ну и, конечно, мосты и эстакады. Помню, два поезда выехали на двухколейную эстакаду где-то в Кентаки, друг другу навстречу катились, и только-только поравнялись, как вся эта штука просто сложилась да в реку ухнула. Эстакада, паровозы, тендеры, вагоны, люди. Всё. Блям. Тогда еще почти все эстакады-то просто из дерева строили. Вагоны были тоже деревянные, и в них стояли буржуйки, где-то такие же, как эта вот, а при аварии они опрокидывались и вагоны поджигали, и все внутри у них сгорали. Говорю тебе, в те дни ездить на поезде было такое занятие, что еще поразмыслишь, стоит ли.

Старик тяжело поднялся с койки, и открыл печную дверцу, и подбросил в нее угля из совка, и снова сел. Исподом одной костяшки пальца промокнул себе под носом. Снаружи почти стемнело, у верхнего ленточного окна появился и заныл кот.

Там ты не влезешь, балбес, крикнул ему старик. Подойди к двери, как все остальные.

В юности-то мне все было без разницы, продолжал он. Все в мире мне было трын-трава. Ловко так устроился. Куда глаза глядят податься сроду не хотел.

Как же ты тут-то оказался?

А я еще и не оказался. Ловко так себе бродяжил. Еще в тридцатых. Никакой работы не было, хоть ты что умей делать, без разницы. Как-то ночью ехал по горам в Колорадо. Посреди зимы дело было, и холодрыга страшная. А у меня щепоть табаку всего, хватит курнуть на пару раз. А я в таком вагоне для скота еду, у которых стенки из реек, и хожу по нему взад-вперед, как собака, стараюсь найти такое местечко, куда ветер не будет задувать. Но вот забился наконец в угол, и свернул себе покурку, и подкурил, а спичку выбросил. А в полу там что-то такое было, как трут, и оно занялось. Я вскочил и давай его затаптывать, а оно только пуще разгорается. И двух минут не прошло, как весь вагон в огне. Я к двери, и сдвинул ее, а мы как раз по склону такому вверх едем по горам в снегу, и луна там на нем, и все такое синее на вид, и тишь просто смертельная повсюду, и только старые черные сосны мимо. Я спрыгнул и приземлился в сугроб, и я сейчас тебе такое скажу, что ты решишь, будто это у меня причудь, но это как есть вся божья правда. Это в девятьсот тридцать первом было, и, если я даже до ста лет доживу, думаю, что ничего и близко такого красивого не увижу, как тот поезд в огне, что едет в гору и за поворот, а пламя там снег освещает, и деревья, и ночь.

* * *

Они клевали носами и дрожали в запотевшей машине, пока снаружи нависала серая заря. Стонали, и шевелились, и спали. Где-то посреди ночи Шарп проснулся от холода, без куртки, и вылез размяться в переулке, собрать обломки ящиков и бумагу. Джейбон вскинулся на переднем сиденье. Что такое? сказал он.

Сколько времени, Джим?

У меня часов нет. Откуда этот дым?

От костерка вот.

Джейбон приподнялся и глянул за спинку сиденья. На полу машины Шарп развел костерок и держал теперь над ним руки. Джейбон перегнулся и протянул к теплу свои. Следи там за ногой Кочана, сказал он.

Шарп поколыхал костлявое колено.

Эй, Кочан, вынай ногу из огня.

Кочан ошалело вскинулся и осел снова.

Лучше б, наверно, окошко приоткрыть, а? сказал Джейбон.

Они ухмыльнулись друг другу в дыму и поверх пламени.

Я счас всю жопу себе отморожу. Сколько времени, как прикидываешь?

Не знаю. А во сколько светает?

Бля, да откуда я знаю. Ты уверен, что они в пять открываются?

Ага. Много лет открывались.

Шарп всматривался в иссиня-черную ночь, здания голые и высокие, редкие уличные фонари в кольцах тумана.

Дымновато тут становится, сказал Джейбон.

А у Саттри часы есть?

Нет. Вроде нет. Он нагнулся посмотреть. Саттри дрых под рулем, сложив руки между колен.

Шарп открутил заднее окно. По машине черно клубился дым.

Кочан приподнялся и пьяно и заспанно посмотрел на Шарпа. Что такое? спросил он.

Ждем этого пива в пять часов.

У нас машина, блядь, горит.

Согреться пытаемся, Кочан, сказал Джейбон.

Кочан перевел взгляд с одного на другого. Вы, сучье отродье, совсем сбрендили, сказал он. Распахнул дверцу и вывалился в переулок.

Джейбон вышел с другой стороны. Пошли, Шарп. Погуляем тут немного, пока совсем не околели.

Гляньте, не найдется ли где еще дровишек.

Саттри проснулся и выглянул в окно. По переулку проехал мусоровоз. Он сел. В машине он был один. Открыл бардачок, пошарил внутри и вновь его захлопнул. Поискал ощупью под сиденьем и посмотрел сзади. Почернелой коркой на горелом резиновом коврике лежали остатки костерка. Он глянул вдоль переулка. Его трясло от холода.

Окоченело выбрался он наружу и захлопнул дверцу. В сумраке уже начали ездить машины, фары буровили мимо в бледных саванах. В хромых огнях проковыляла собака. Саттри сунул руки поглубже в карманы, и нахохлил плечи, и двинулся к улице.

Они сидели рядком на табуретах в разбавленных окнах кафе «Сигнал» и пили пиво. Сгорбившись над кофе, перед стойкой сидел старый газетчик. Саттри ввалился в дверь, дыша на руки, и сел на табурет.

Будильник он на пять ровно, чертов Саттри этот, сказал Шарп.

Нипочем не проспишь, если рядом Сат.

Мне «Красную крышечку», сказал Саттри буфетчику.

Хорошо отдохнул, Сат?

Сукины дети вы, так бы и бросили человека замерзать до смерти.

Я как раз собирался за тобой сходить, Коря.

У нас дрова кончились.

Вы уже сколько все тут сидите?

Это у нас первое. Черт, да он всего минуту назад открылся.

Саттри схватил бутылку перед собой, и отпил, и вздернул плечи, и снова отпил. Неоновая вывеска через дорогу, некогда гласившая «Отель Эрл», теперь возглашала «ель Эр». В углу топали ногами и курили двое рабочих с обеденными судками под мышками. Саттри посмотрел на своих сотоварищей. Бутылки их поднимались и опадали, как противовесы. Я думал, пять часов тут никогда не наступит, сказал Джейбон.

К девяти того вечера их уже было дюжина или больше, все добрые малые с Маканалли. Час спустя они оказались в таверне под названием «Индейская скала».

Пробрались между столиков, Билли Рей Кэллахэн остановился там, где девушки ушли танцевать, а сумочки свои оставили среди пьяни. Кэллахэн опустошал недопитые стаканы и изымал деньги из сумочек, и двигался дальше, улыбаясь и кивая знакомым и незнакомым, мимо столика, за которым сидел заправила, Кэллахэн и ему заманчиво улыбнулся.

Что скажешь, заправила.

Тот отвел взгляд.

Они сдвинули столики вместе, и заказали «Коки», и выставили пинты виски. Под кренившимся дымом вертелись танцующие, музыка с ее бодрым сельским темпом, разложенная как увертюра, сборища насилья под самой поверхностью, неуловимые взаимообмены в нагретом воздухе. Саттри и Джейбон пробрались к мужскому туалету. Кочан на пятаке уже могуче танцевал, девушка смеялась. Из-за ближайшего столика вытягивал руку Кеннет Типтон.

Надо проучить этих пиздюков, сказал Джейбон.

Давай не слишком напиваться.

Когда они вернулись, их столика не было. Выпивка валялась кучей стекла и ледяных кубиков на мокром бетоне пола, а сам столик обвалился куда-то в угол. Одну его ножку Саттри заметил у кого-то в руке. Окрестность расчищалась быстро, люди перемещались под самыми стенами. Саттри увидел, как вдоль тылов фаланги сражающихся украдкой продвигается Бочонок, замахивается и лупит какого-то парнишку за ухо, и движется дальше. Из строя выкатился назад Эрл Соломон и врезался в стену. Пол Маккалли один махался с тремя пацанами у двери в женский туалет, а та все время открывалась и закрывалась, и девушки по очереди оттуда выглядывали.

Лучше б нам немножко разгрузить от них Детку Халли, сказал Джейбон.

Они двинулись по зале, но не успели пройти далеко, кто-то столкнулся с Джейбоном. Тот отпихнул его, и он развернулся и замахнулся, и они начали. Саттри добрался туда, где был Пол, и схватил одного пацана за запястье, и измолотил его, и швырнул на столик, где еще оставалось полно недопитого. Тот заорал что-то Саттри, но смысл затерялся в потасовке. Пол двинул другому пацану, и тот упал, и встал, и отскочил. Третий стукнул Саттри сбоку в голову. Саттри принял боевую стойку и поднырнул, а пацан глянул и увидел, как на него бросается Маккалли, и сказал: Не буду я с вами двоими драться.

Ах ты сучье ракообразное, сказал Маккалли. Когда все наоборот было, ты не возражал. Он пихнул пацана спиной к стене, но тот развернулся и убежал.

Держи ебучку этого, Рыжий, крикнул Маккалли.

Кэллахэн с окровавленной головою стоял посреди горы павших тел и озирался. Протянул руку и схватил пацана за плечо чуть ли не нежно. Пух, произнес он. Саттри повернул голову. Маккалли обхватил его рукой, прижимая к себе, и хохотал, и тащил за собой в самую гущу.

Мы с кем, к хуям, деремся? спросил Саттри.

Какая, блядь, разница? Если он не с Маканалли – ебошь.

И они ввязались в темный дебош, курящаяся зала – ничейная земля, битком набитая смертоносной с виду одурелой пьянью, глаза в крови, смердят самогонным виски. Шорох ног, глухие удары кулаков. Долгий, нескончаемый дребезг стекла и стульев, а над головой неумолчный фьють бутылок из-под виски, перелетавших через всю залу, как минометные снаряды, и взрывавшихся на торцовых стенах. По Саттри прокатилась волна тел. Он с трудом поднялся. Посреди всего этого отыскал Кеннета Типтона, вроде как заключенного в ореол покоя, он держался за свое запястье и сжимал и разжимал кулак. Моей руке пиздец, сказал он. И его тут же унесло прочь.

Весь пол был скользким от крови и виски. Кто-то дал ему в глаз. Он попробовал разглядеть Джейбона, но не смог. Увидел, как мимо проносит Кэллахэна, один глаз сияет фингалом, сам улыбается, зубы в подливе крови. Его деловитые веснушчатые кулаки провожали публику в сон. Над свалкой он заметил бутылку, воздетую в кулаке, увидел, как она рассыпается в пыль на чьем-то неведомом черепе.

Потасовка плеснула в стенку женского туалета, и вся конструкция застонала и рыскнула. Саттри увидел, как назад дернулась голова и вмяла в стенную панель очертания треснувшей тарелки. Кто-то прижал старину в углу, пытаясь остановить кровь с уха носовыми платками, а тот готов был надрать своему медбрату задницу, лишь бы поскорее вернуться в гущу. Шлепал по руке, ухаживавшей за ним, отталкивал ее, а ухо у него болталось полуоторванное. Вышибала прокладывал путь, как жнец, сквозь толпу под стенкой, расплющивая людей оплеухами. Когда дошел до Маккалли, тот жестко двинул его в челюсть. Вышибала попятился, и встряхнул головой, и снова надвинулся, и размахнулся оплеухой. О бок головы Маккалли она ударилась с мерзким звуком. Маккалли замахнулся опять и попал вышибале в лицо. Полетела кровь. Вышибала отпал назад и пришел в себя. Оба готовились кинуться друг на друга вновь, когда колени у Маккалли не выдержали, и он рухнул на них прямо в стекло и кровь. Вышибала двинулся дальше, пробираясь к Кэллахэну. За ним появился человек, таща полотер.

Тяжелый аппарат, приподнять его он мог, только с натугой. Когда им попало по вышибале, тот исчез.

Саттри попробовал добраться до стены, но поперек его глаз пришлась тяжелая рука. Он развернулся. Теперь окружен чужими. Поблизости вымыло человека с полотером. Аппарат, дрожа, поднялся над толпой. И обрушился он на голову не чью-нибудь, а Саттри.

Он почувствовал, как трещат позвонки у него в шее. Зала и все в ней побелели, как в полдень. Глаза у него закатились, а кишки не выдержали. Отчетливо услышал, как его по имени зовет мать.

Он стоял, сомкнув колени, руки у него болтались, а кровь заливала глаза. Видеть не мог. Он сказал: Не падай.

Покачнулся. Сделал шажок, через силу парируя. Поджидала его не чернота ничто, а мерзкая ведьма с обнажившимся в улыбке деснами, и ни мадонны желанья там не было, ни матери вечного присутствия за темным дождем с фонарями против ночи, мягко раздвоенная напудренная грудь и хрупкие ключичные косточки, алебастровые над богатым бархатом ее наряда. Старая карга покачивалась, словно б насмехаясь над ним. Что за мужчина такой трус, что предпочтет не пасть, но вечно колебаться?

Рухнул он, как зомби, в кавардаке и свистопляске, лицо его ссочилось, глаза – как тарелки от громадности боли в недрах позади них. Пока он полз по полу, кто-то наступил ему на руку. Попытался снова встать, но зала собралась в тоннель, вдоль которого он продолжал свое паденье. Он не знал, что с ним произошло, и глаза ему заливало кровью. Подумал, что его подстрелили, и твердил себе, что ущерб этот можно устранить, если только больше ничего с ним не стрясется, милый боженька, убраться из этого места навсегда.

Он подтянулся вверх по качавшейся стене и попробовал увидеть. Весь этот неистовый бедлам перед ним, казалось, сбросил темп, и всякое вихрившееся лицо отплывало совершенным параллаксом, словно сдвоенные воины и наставники их, зала, полная враждебных и одержимых сиамских близнецов. Аххх, произнес Саттри. Пробираясь к двери, он со слабым нахлывом того сказочного чувства из детских изумлений осознал, что лицо, которое миновал он, с распахнутыми глазами у бока опрокинутого стола, было мертвым. Кто-то шедший с ним увидел, что он увидел. Пиздец ужасно, сказал он. У Саттри кровь текла из ушей, и хорошо он не расслышал, но тоже так считал. Они ковыляли дальше, как про́клятые с равнин Гоморры. Не успели дойти до двери, как кто-то стукнул его по голове бутылкой.

Должно быть, после он попался еще кому-то в руки, ибо, когда пришел в себя в больнице, у него был сломан палец, три сломанных ребра, полный рот расшатанных зубов, а одного недоставало. Он попробовал шевельнуться, но зазубренные концы костей у него в груди были как ножницы. В голове бухало, а зрение как-то перекосилось, и он смутно изумлялся, что вообще жив, и не был уверен, что оно того стоит. Возвел глаза и ощутил, как на лбу трескается корка крови. Один за другим восходили огоньки, и немного погодя он сообразил, что это лампочки на потолке в коридоре, а периодический скрип – ролик каталки, которая его везла. В неотложке было полно кровоточивших людей. Запекшиеся бойцы с изуродованными головами. За всеми присматривали орды полиции. Саттри покатили дальше. Неся его страдальческие кости в их лодке из плоти. Туда, где во тьме ждут дроги мертвых. Быть может, в итоге все-таки гнев господень.

Ряд за рядом друзья наблюдали за его перемещеньем, и махали ему пальцами, и перешептывались. Кто б говорил о неполадках в душе и вестях ночи. Когда ты просил о лавке сердечного аптекаря, мы думали, ты безумен. Мы видели, как тебя спустили в оплот мозгохирурга, глубоко в подвале, под уровнем улицы. Где пилы пели в колотых черепах, а из воздушного колодца в переулке дуло влажной костной мукой. Там в синем лунном свете в кузов грузили серую трупиню. Кузов отъехал в ночь. Рогатые менестрели, танцующие песики в наряде арлекинов ковыляли вслед.

Ночь холодна и становится холоднее, туман надвигается по улицам угрожающе. Гибельные шевеленья под ногами, зримо подымается из пробитых крышек канализационных люков нечистое дыханье. Мимо ночным зверем движется поливальная машина, пощелкивает барабан ее щетки. На улицах взбухает чернильная вода, повторяя фонари на столбах в обманчивых розетках, что вгибаются и скользят в омыве, словно лучевики, бледные фосфористостью на полночном море. Подметальщики гонят метлами мусор вдоль затопленных канав, их желтые дождевики ярки от влаги. Они вскакивают на грузовик и едут с метлами наперевес, будто фигуры из лакированного воска, словно назидательные гномы. Ночные огни гостиницы сияют позади задвинутых жалюзи, и щелястые узоры на машинах у края тротуара придают им вид маломерных суденышек на якоре с обшивкой внакрой. Там на зимних улицах еще улепетывают сквозь падающую сажу несколько пепельных человекообразных. Над ними очерк города – колоссальная орда реторт и перегонных кубов, выстроившихся супротив беззвездного неба. Беспокойно спящий, доживешь ты до того, что увидишь, как город, где родился ты, снесен будет до последнего камня.

Саттри слышал, как люди обсуждают его череп. Если б он только мог себя видеть. Голова его полуобрита и сера и онемела от новокаина. Старый врач с кровоостанавливающим зажимом и иглой зашил ему череп. Саттри по-прежнему в уличной одежде, один рукав отрезан, она заляпана и воняет кровью, пивом и говном. Медсестра сидела, положив его локоть себе на колени, и хирургическими щипцами вытаскивала осколки стекла и выкладывала их на стальной поднос.

Проснулся он в белой комнатке. Поздний вечер. Птичьи тени – косые на стене. Он поднял голову и огляделся. Два голубя на подоконнике ерошили себе перышки. Вид на запад, холодный зимний свет солнца. Неумолчный за шумом машин на улицах, громыхал медленный накат прибоя. Голову ему закутали бинтами, а рука болела. Он приподнял ее. Один палец забинтован и покоится в алюминиевой держалке. Кисть его разделилась на две кисти бок о бок, обе увечные. Он моргнул, и они воссоединились. Кэллахэн, сволочь ты, сказал он. Откинулся на подушку и уснул.

А когда проснулся снова, увидел, что он не в комнате, а в палате. Ширму от его кровати отодвинули, и теперь ему видно много людей на таких же кроватях, как его, вдоль по всему длинному залу. Пора ночная, на потолке горели желтые лампочки. По палате шла нянечка с тележкой, собирала подносы после ужина. Ему приходилось постоянно моргать, чтобы все оставалось упорядоченным и обособленным. Казалось, он в доме престарелых. Железные кровати, наполненные серыми восьмидесятилетними, сгорбленными и харкающими, и пялящими глаза-бусины друг на друга, как параноики.

Саттри попробовал приподняться на локте, но у него болела грудь. Его перебинтовали до подмышек, и перед глазами у него возник образ погребальных свивальников в этой самой палате среди умирающих. Он попробовал сосредоточить взгляд. Дабы увидеть единственного человека в палате, кто выглядел так, будто жить ему осталось не считаные дни. Его пробило холодным потом. Пощупал себе голову. Под полотенцами смертельная травма мозга? Попробовал вспомнить таблицу умножения, а это наполнило его половыми воспоминаниями, отчего он снова с улыбкой откинулся на спину. Поспал и во сне снова увидел своих друзей, и они шли вниз по течению грязного разлива вод, Бочонок и Городской Мыш, Джейбон и Медвежатник, Черпак и Свалка, Джей-Ди Дейвис и Эрл Соломон, все смотрели на него, а он стоял на берегу. Они осторожно поворачивались в своем резиновом каноэ, слегка покачиваясь на широких и клейких водах, ноги их впивались в днище этой штуки перепончатыми желтыми следами. Они пасмурно скользили мимо. Из бессветной отступающей зари, мимо бледной дневной звезды. Туман еще непроницаемей затянул их фигуры, ушедшие по тому пути, что грустней, духовными морями через Каровое озеро Ахерон. Со скалы в реке он махал им на прощанье, а вот они ему в ответ не махали.

Наутро старики с первым светом привстали и пустили слюни. По палате прошли две нянечки с подносами завтрака. Одна, по имени мисс Олдрич, с улыбкой склонилась над ним и снова ушла. Эмалированная табличка с именем. Белое крахмальное платье похрустывало, как листовое железо, а ботинки на резиновой подошве ступали бесшумно, как мыши.

Саттри изъяли из его окровавленной одежды, и обмыли, и уложили в чистом грубом белье. Мисс Олдрич помогла ему пройти по длинному коридору, старики яростно наблюдали со своих кроватных рядов по обе стороны. Ее мягкая грудь у его локтя, пересекая от одной полосы к другой переплетной полосе света утреннего солнца, где тот падал сквозь зарешеченные окна. Он постоял в бетонной комнате, выкрашенной в белый, и мучительно пописал несколькими каплями в старомодный писсуар, и вышел снова. Она ждала его. Сделали свои дела? спросила она, улыбнувшись.

Немножко.

Номер два или номер один?

Саттри не мог вспомнить, чему соответствовали цифры. Пи-пи, ответил он. Чувствовал себя при этом совершенно глупо.

Она взяла его за локоть, помочь дойти обратно до кровати.

Я и сам могу добраться, сказал он.

Я знаю.

А.

Вам не стыдно?

Чего?

Что ввязались в такую ужасную драку. Вы себя в зеркало не видели, правда?

Саттри не ответил. Что у меня с головой? спросил он.

Вы ее разбили.

Разбил?

Да.

Все плохо?

Нет. Ну, не хорошо. Она проломлена.

У меня все двоится.

Пройдет. Вот.

Саттри попробовал забраться на кровать безболезненно. Черт, сказал он. Бережно сел. Сколько ребер?

Три.

Кто тут еще?

Вы имеете в виду дружочков своих?

Да.

Никто. Большинство их подлечили и забрали в тюрьму. Некоторые сбежали, думаю. Вы готовы немножко позавтракать?

Наверно. А готов?

Почему ж нет.

Она принесла ему поднос с миской овсянки с молоком и чашкой разбавленного кофе.

И все? спросил он.

И все.

Она взбила ему подушки, помогла сесть. Мыльный аромат от ее волос и ее грудь, поперек задевшая ему глаз.

Предполагаю, это Ноксвиллская общая? сказал он, нюхая кашу.

Она улыбнулась. Значит, вы даже не знаете, где вы.

Разве нет?

С чего вы решили, что вы в Ноксвилле?

Ладно вам.

Да. В Святой Марии дают вареные яйца. Но там для этого нужно сперва помолиться.

Она поднесла руку ко рту. Ой, сказала она. Вы ж не католик, правда?

Меня расстригли. Это на вкус – как мокрая набивка матраса.

Но вам же нравится?

Так себе. Слушайте, а что это за палата? Похоже, сюда запирают опасных неизлечимых.

Просто палата. Большинство наших пациентов – люди постарше.

Постарше? Да здесь нет никого младше девяноста. Что с ними делают, сбрасывают их сюда помирать?

Да.

Понятно.

Все они нуждающиеся. Некоторых сюда привозят из домов престарелых, когда им становится слишком худо. Такой себе опыт.

Это уж точно.

Вы стали вполне сенсацией.

Где, среди заключенных?

Нет, дурашка. Среди медсестер.

Она принесла ему утреннюю газету, но он не смог сосредоточиться на шрифте. Она подвинчивала ему старую металлическую кровать, ходя вокруг и заигрывая с ним, и хорошо пахла. Рассказала ему о своей жизни в общаге для медсестер, ее широкое лицо исполнено шутливости. Жила она в комнате старого морга, вместе с другими медсестрами на практике. Под две ножки всех кроватей подкладывали кирпичи – бетонный пол был скошен к сточному желобу. На ужине она привела свою подружку, коренастую и грузную нянечку, дав ей наставление хорошенько о нем заботиться.

Только не забывай, я его первой углядела, сказала она. Подмигнула Саттри. Завтра увидимся.

Но с паденьем темноты он встал и ушел. Проковыляв по коридору в ночной сорочке мимо храпевших стариканов и за дверь в конце. Там небольшой тамбур. Сквозь армированное стекло заглянул в вестибюль, где за конторкой сидела ночная дежурная сестра. Саттри повернулся и снова одолел палату, к двери в другом ее конце. Там коридор дальше, тускло освещен. Он наткнулся на умывальню и чулан, где с колышков над ведрами со швабрами и кувшинами с химикатами свисали белые халаты и куртки санитаров. Быстро оделся в первое попавшееся и посмотрелся в стекло. Раненый смерд.

Он обнаружил дверь в главный вестибюль больницы и двинулся к свету у входа, а оттуда в ночь. Спустился по улице к Центральному проспекту и пересек дорогу в «Рашперную на углу». Пальцы в старых черных ботинках, которые он раздобыл, смяло так, что он едва мог идти.

Странным привидением вступил в сумрак маленькой таверны тихим субботним вечером. Большой Трах встал и с подчеркнутой заботливостью помог ему сесть в кабинку, они с братьями Клэнси прикидывали, что он единственный выживший при бунте в дурдоме, при восстании мороженого, и только потом они склонились к нему выслушать о его испытаньях.

В лавке он взял кварту молока и, взяв бутылку подмышку, двинул напрямки через зимние сумерки, по замусоренной отмели к реке и домой. Уснул ненадолго, кто-то постучался к нему в дверь.

Что такое?

Ты там еще не помер?

Нет.

Не видал тебя нигде. Прикидывал, что помер.

Я в норме.

Он лежал в темноте, слушая, как за дверью сопит сбрендивший железнодорожник. Старик что-то бормотал, но Саттри не мог разобрать.

Что? крикнул он.

Тот сморкался.

Саттри встал и пошарил по столу, нашел спичку и зажег лампу, и подошел к двери в трусах и свитере, который надевал, ложась в постель.

Здаров, сказал старик.

Заходи.

Ты в постели был?

Ничего. Заходи.

Старик неуклюже вступил внутрь в своей полосатой робе, тень подскакивала и тревожно маячила у него за спиной. Холодно тут, сказал он.

Саттри поставил лампу на стол и подошел к печке поворошить кочергой пламя.

Что у тебя с головой?

Стукнули полотером.

Да что ты?

Сколько времени?

А ты что, не слышал, как прилетает?

Нет. Который час?

Он вытягивал цепочку, озирая полутемную каютку. Что затеваешь?

Как раз домой шел. Подумал, лучше загляну тебя проверю, раз не видал тебя и все такое. Думал, ты у меня тут помер.

Вы со старым Хупером просто два сапога пара. Ни о чем другом ни тот ни другой не можете толковать, только о смерти. Вы что с ним делаете, рассиживаете и друг друга подбадриваете?

Ох нет. Я его вижу все реже и реже. Человек как до моих лет доживет, так и думает немножко о смерти. Это ж естественно.

Что, умирать или думать об этом?

Что делать?

Я думал, ты мне время скажешь. Старик наклонил часы в руке к лампе. Плоховато видно тут, сказал он.

Молока хочешь?

Не употребляю, спасибо.

Саттри налил себе стакан до краев, и выпил, и уставился на старика. Вроде как восемь сорок шесть, сказал старик.

Саттри потер глаза.

Нам всем на выход рано или поздно.

Он посмотрел на старика.

Я сказал, нам всем рано или поздно на выход. Как стареешь, так и думаешь об этом. Ты-то молодой еще.

Старик взмахнул в воздухе рукой, и не скажешь, что это значило. Он сидел на стуле у стола, все еще держа на ладони часы.

Кофе хочешь?

Нет, нет. Я как раз домой шел.

Саттри откинулся спиной на переборку и пил молоко. Воздух в щелях он ощущал как холодные провода. Старик сидел перед ним, словно бы завороженный пламенем в лампе, как неповоротливый кот. Немного погодя с трудом вознес плечи и вздохнул, и убрал часы. Встал и поправил картуз. Ладно, сказал он. Если хочу сегодня вечером переправиться за реку, лучше уж прямо сейчас начать.

Давай осторожней там.

Он оглядел каютку. Что ж, произнес он. Меня все равно радует, что ты не помер. Буду на реке тебя высматривать.

Ладно.

Саттри не стал вставать со шконки, и старик поднял руку и вышел в ночь. Через несколько минут Саттри услышал, как вдоль Передней улицы завелись собаки, а еще позже, когда стер воду со стекла и выглянул наружу, увидел старика на мосту, вернее, сумел различить лишь, как слабейшая фигурка медленно тревожит один за другим шарики света, покуда не прибрала его дальнейшая темнота.

Поутру он вновь отправился ниже по реке проверять переметы. Только что с набережной от Пятнадцатой улицы выступили двое парнишек. Когда Саттри проплывал, они несли линь с сазаном, мокрым и желтым, резиновые рты сосали. Один приковал лодку цепью на старый велосипедный замок, и они двинулись вверх по откосу в своих дешевых черных башмаках, то и дело останавливаясь сощипнуть зимнюю крапиву со штанин. Саттри поднял руку, и они кивнули, вскидывая головы, словно норовистые лошадки, и пошли дальше за пути.

Его же переметы выбирались груженными дохлой рыбой. Один за другим обрезал он поводки и смотрел, как бледные очертанья вспыхивают, и покачиваются, и тонут прочь с глаз. Он привязал новую приманку на поводки и вновь выгреб в течение. Посмотрел на серое небо, но оно не изменилось, да и река всегда была той же самой.

* * *

Едва весна, по мосту перешел козопас, крепкий старик в робе, длинные седые волосы и борода. Воскресное утро, никто еще не шевелился. Пощелк раздвоенных копытцев по бетону, и козы в их самодельной упряжи тащили цугом тележки, сварганенные из старых вывесок и растопки, и покрытые драным брезентом, рогатыми козьими черепами, библейскими посланьями, все громыхало себе по дороге на эллиптических колесах, словно причудливая машинка для детей. Непривязанные козы текли вокруг пастыря и его тележки. На заднем колесном валу болтался фонарь, а из-за откидного борта выглядывала козья мордашка – козленок устал и вынужден ехать. Козопас шагал в тяжелых своих башмаках и вскидывал нос проверить воздух, тележка рокотала и лязгала на железных своих колесах, и так вот въехали они в городок.

Козы разбрелись по всей лужайке у почты на Главной улице и принялись пастись, козопас по-отцовски глядел на них, шагая во главе этого причудливого цирка. С ним заговорил охранитель закона:

Сгоняй этих проклятых коз с травы.

Козопас засек голос сощуренными глазами.

Шевелимся, старичина.

Они порой упрямые, ответил козопас.

Убирай, велел законник, показывая.

Эй ты, Сюзи. Уходи с травы сейчас же. Она не для тебя. Пошли все прочь.

Козы паслись себе дальше с тихими козьими колокольчиками, повертывались козьи уши.

Этим козам на поводке надо быть или как-то, если хочешь их сюда приводить.

Ничего с ними не поделаешь.

Не место это для толпы проклятых коз.

Мы просто мимо шли, ответил козопас.

Одна коза обильно испражнилась на мостовую. Сухие круглые говешки, что раскатились, как картечь. Изящно переместилась она на траву, танцующая терпимость самой козистости, толстые титьки подмигивали у нее между ног. Полицейский взглянул на козопаса.

Я хочу, чтоб эти козы отсюда убрались.

Уже уходят.

Это тебе не Севиервилл или еще какая чертова дыра, куда стадо коз можно привести через весь город, когда тебе только на ум взбредет, и позволить им срать повсюду.

Там я проходил, но никогда не задерживался.

Так давай и тут пройдешь и не задержишься.

Пойдем, милая, сказал козопас козе, спавшей стоя в упряжи. Та открыла один глаз, треснувший агат, заполненный хитрой козьей премудростью. Козопас потрепал ее по крупу, где из-под шкуры выпирали кости, на которые можно шляпу повесить. Взбилась пыль. Коза тронулась. Степенно прокатились они мимо полицейского. Из фургона выглядывал козленок. Козопас выкликал. Ого-го. Крохотный цокот козьих копытец безмолвным воскресным утром, и козы, и тележка, и козопас, что движутся дальше в солнечном полусвете, колесо застряло в трамвайном рельсе и повизгивает, пока он не нагибается и не приподнимает его, крепкий козопас, странная шляпа в одной руке, вся честная компания выметывается вниз по Рыночной улице к реке, сбившийся в кучу и пробирающийся бочком полукруг коз то пойдет, то встанет, и кружит мимо козопаса вниз по крутому склону, а сам козопас спиной к тележке, чтобы сдержать ее спуск.

Саттри проснулся поздним утром, каюту наполняло солнце, свет плескал на дальней переборке, где отражался от воды, слабо блеяли козы. Он поднялся и вышел на палубу в одних трусах, потягиваясь в выходном полудне, в грезливой безмятежности. Река лежала лишенная какого бы то ни было движения, и маленькие световые люки лесопилки за рекой помаргивали на солнце своим кривым стеклом. Он облокотился на поручни и огляделся. В поле между путями и рекой полно пасшихся коз, и еще там стояли странный с виду фургончик и жесткий безветренный шпиль дыма, торчавший в ярком воздухе.

Козы, сказал он, почесывая подбородок.

Взглянул вверх по реке, плавучая таверна Джоунза, мраморная компания, излучина реки к Островному Дому. Тростник, кренящийся на мысу, и темная публика, рыбачившая там в робах и линялых цветастых нарядах. Он вновь посмотрел в сторону поля.

Насчитал аж две дюжины. Малыш, привязанный к колесу, стоял на подгибающихся ножках. К заду фургона подошел какой-то бородач, и достал что-то изнутри, и снова исчез. Саттри вернулся в каютку и оделся.

Он приблизился, и козопас поднял голову. На нем были очочки в проволочной оправе, и он читал что-то в библии. Вернулся к чтению, а Саттри присел на корточки у огня и понаблюдал за ним, стариковский палец двигался по странице, губы лепили слова. Через несколько минут отложил книгу в сторону, и снял очки, и сложил их, и сунул в нагрудный карман робы. Посмотрел на Саттри, один глаз слегка прищурен.

Утро, сказал Саттри.

И вам доброго дня, ответил козопас. Вы ж не законник, сдается мне, правда?

Нет. Я живу вон в том плавучем доме.

Козопас кивнул.

Саттри посмотрел на фургон. На его верхушке большая синяя вывеска гласила:

ИИСУС ПРОСЛЕЗИЛСЯ[18]

Славный денек, а? произнес козопас.

Он и есть. Сколько у вас коз?

Тридцать четыре.

Тридцать четыре.

Сэлли умерла.

Ох.

Она и не была крепенькой.

Сдается мне, вам козы довольно-таки нравятся.

Ну, я к ним привык. Мы с ними в пути уже четырнадцать лет.

А отчего их у вас так много?

Я тут ни при чем. Козы есть козы. У меня раньше больше было, чем теперь. Нынче весной всего один козленок. Думаю, старый Билли вон слишком стар стал, чтоб вершки резать.

Саттри оглядел поле и пасшихся коз. С дороги подошли три черных пацаненка и теперь неуверенно стояли возле самого лагеря козопаса и рассматривали его, широко раскрыв глаза.

Подходите, мальчики, сказал он.

Они добрели до головы фургона, где был привязан громадный старый козел. Столпились вокруг, глядя на него.

Можно потрогать? спросил один.

Конечно же. Просто подойдите да погладьте его по голове.

А не укусит?

Не. Почешите ему старую башку. Ему нравится.

Один робко протянул руку и начал тереть козла по носу. Козел обнюхал мальчиков рукав и принялся его жевать.

Он тебе свитер ест, Лофтис.

Ну и пусть.

Он гладил громадные крученые рога.

Куда вы с этими козами идете?

По дороге, ответил козопас.

А к чему они вам вообще?

Мало к чему или вообще ни к чему. Хорошее свежее молоко. Лучший божий сыр.

А другие животные у вас есть? спросил Саттри. Собака или еще кто?

Нет. Одни козы. Думаю, если с коз начать, так с ними боле-мене и останешься.

Это уж наверное, сказал Саттри. Он сидел на корточках в траве. Среди камней нежно потрескивал козопасов костерок. У реки в мягком предполуденье жиденько тренькали козьи колокольцы.

Говорите, там вон живете? спросил козопас.

Да.

И что, сами по себе, а?

Да.

Ну, в этом есть много пользы. Женаты никогда не были?

Разок, ответил Саттри.

У меня их было три, и это на три больше, чем нужно. Он сощурился и ущипнул себя за переносицу. В доброй книге говорится, что на каждого мужчину будет семь женщин[19]. Ну кто-нибудь пускай моих других четверых себе забирает, а вы что скажете?

Саттри улыбнулся и уклончиво покачал головой. Из стебля бурьяна он мастерил петельку. Один черный мальчонка подошел к тылу фургона, где был привязан козленок, и тот попятился и дернул за веревку.

Он к людям еще не привык, сказал козопас.

А когда привыкнет?

Не знаю. Ты там с ним поговори чутка. Он и подпустит.

На, козлик, сказал черный мальчонка.

Остальные двое подошли к кромке костра и встали там, глядя на сидевших на корточках мужчин. Козопас обозрел их критически. Тебя как звать? спросил он.

Лонни.

Лонни, тебе надо козьего молока, чтоб немножко щели эти между ребрами законопатить, как считаешь?

Я не пил никогда.

Смотри, чтоб локтями этими не порезать никого. А кореш твой вон кто?

Он не кореш мне, он мой брат.

Неразговорчивый, я погляжу.

Ничего не станет говорить, если вас не знает.

А вы вот этого парнягу знаете? Он кивнул на Саттри.

Рыболов он, сказал брат Лонни.

Мне показалось, ты говорил, что он не разговаривает.

Лонни посмотрел на брата, а брат смотрел в землю.

Правда, что ли? спросил козопас, повернувшись к Саттри. Вы рыболов?

Саттри кивнул.

И на жизнь себе этим зарабатываете, да?

На небогатую.

Уважаемое ремесло. А что ловите?

Сазана, сома.

А вылавливаете что?

Саттри улыбнулся. Сазана и сома, сказал он. Время от времени могу поймать горбыля. Или панцирника.

Человек не всегда вылавливает то, что ловит.

Нет.

А сегодня сомика у вас нет, а?

Может, и есть. Хотите?

Я б не отказался просто себе отведать.

Погляжу, что смогу сделать. Это вечером будет. По воскресеньям я обычно поздно переметы проверяю.

Козопас повернулся к нему. В выходной?

Рыбе-то без разницы.

Козопас покачал головой. Не могу сказать, что я это одобряю.

Мгновение они посидели молча. От старика пахло козами и древесным дымом. В поле у реки мальчишки переходили от козы к козе.

Почему Иисус прослезился? спросил Саттри.

Э?

Он показал на вывеску. Почему Иисус прослезился?

Писания не знаете?

Кое-что знаю.

Он прослезился из-за тех, кто работает по воскресеньям. Саттри улыбнулся.

Иисус прослезился из-за Лазаря, сказал козопас. Там этого не сказано, но мне сдается, Лазарь мог и в ответ ему прослезиться, когда снова увидал себя в этой юдоли слез после того, как надежно обезопасился и четыре дня как мертвый был. Должно быть, на небеси уже попал. Иисус же не мог из ада никого вернуть, правда? А мне б очень не хотелось попасть на небеси, чтобы потом отозвали, а вам?

Наверно, нет.

Можем поспорить, я намерен у него об этом спросить, когда увижу.

Кого спросить?

Иисуса.

Вы собираетесь спросить у Иисуса про Лазаря?

Еще б. А сами-то? О, я намерен ему кое-какие вопросики позадавать. Однажды буду с ним беседовать вот так же, как с вами сейчас. И уж лучше пусть мне будет что ему сказать.

Саттри поднялся, и обмахнул седалище брюк, и поглядел вдоль реки. Что ж, сказал он. Принесу вам сомика, если раздобуду.

Мне крупный не требуется.

Ага. Ничего, если он в воскресенье пойман?

Только мне об этом не рассказывайте.

Ладно.

Не хотелось бы мне потворствовать и поощрять.

Ну да. Вон к вам еще поклонники идут.

По ямистому пустырю к лагерю козопаса пробиралась группа людей.

Проповедую я в четыре, сказал козопас. К тому времени тут народу порядочно должно быть.

Проповедуете?

Каждое воскресенье в четыре, хоть в дождь, хоть в солнце. Простые проповеди в лоб. Ни излечений, ни предсказаний. Народ у меня о втором пришествии спрашивает. Большинство-то и о первом еще не слыхали. Сами придете?

Саттри посмотрел на козопаса сверху вниз. Ну, произнес он. Если не приду, начинайте, меня не ждите.

Он двинулся вверх по реке в сторону Ава Джоунза. Трое черных мальцов схватили козу за рога и кружили с ней на одном месте, а один между тем пытался взобраться ей на спину.

Дверь открыл белый оборванец по кличке Коптильня. Саттри он смутно припомнил сквозь натертые выпивкой глаза и отстранился, пропуская его внутрь.

Как Том, сказал Саттри.

Том в норме, ответил оборванец.

Саттри вошел в тусклую комнату с ее застоявшимся пивным духом и мочевой вонью свиного рубца, который готовили в глубине. Оборванец захлопнул дверь и проковылял на скрюченных ногах к переборке, где оставил стоять метлу.

Где Ав? спросил Саттри.

Не видал.

А Ляля?

Там сзади внутри.

Что у тебя с головой случилось?

А у тебя?

Саттри улыбнулся и потер лоскут щетины у себя на затылке. У оборванца слева на лбу был приклеен здоровенный бинт.

Меня полотером стукнуло, сказал Саттри.

А меня автобусом.

Опять?

Коптильня кивнул, глядя в палубу, тщетно метя по ней мусор.

Больно? спросил Саттри.

Есть немного.

Немного?

Я сперва напился.

А.

Не стал бы, кабы сперва не напился. Мне тяму хватает.

Ну а как тебе вообще удается не убиться, если ты пьяный?

Непросто. Вот так оно и вышло, что в тот раз у меня автобус по ногам проехал, потому как я слишком напился. Надо голову при себе держать.

Сколько получишь на этот раз?

Хрен знает. Они не хочут улаживать. Может, мне себе другого стряпчего надо будет нанимать.

А что ты с деньгами сделаешь, если получишь?

Коптильня оторвал взгляд от палубы. Казалось, вопрос его удивил. Ну, сказал он. Напьюсь, наверно. Хотя б не надо будет полы мести ни для каких черномазых.

Какое-то время.

Оборванец толкнул метлой мусор. Солнце в жопу одной и той же собаке не каждый день светит, сказал он.

Надеюсь, что нет, сказал Саттри.

Паскудно дела обстоят, когда белому человеку приходится искать работу у черномазого.

Для земли трудные времена настали, согласился Саттри.

У тебя нигде при себе выпить не найдется, а?

У Саттри не нашлось. Коптильня пошел на новый галс, когда шторка отдернулась, и Ляля в своем замызганном домашнем халате протянула полудолларовую монету.

Сбегай принеси мне пару пачек «Удачных», сказала она.

Он аккуратно прислонил метлу к переборке, и взял монету, и снял свою шляпу со спинки стула, куда ее вешал, и пошаркал вон из двери, его истерзанное тело – как нечто расчлененное и снова собранное воедино пьяными хирургами, локти торчат, стопы изогнуты не туда. Ляля проводила его взглядом единственного водянистого глаза. Утро, сказала она.

Утро, ответил Саттри. Как старик?

Не знаю. В постели он. Заходи внутрь.

Не хочу его беспокоить.

Он не спит. Валяй. Она придержала ему шторку.

Саттри вошел комнату еще темнее, окно на реку занавешено какой-то тяжелой материей, густой дух безымянных воней. Радио тут играло так тихо, что он едва расслышал.

Проножка кровати была у самой двери, а Джоунз лежал в постели, как дерево. Кто это? спросил он.

Саттри.

Молодежь. Заходь.

Не спишь?

Нет. Просто отдыхаю. Давай, заходь.

Он слегка приподнялся на кровати, и Саттри услышал, как он переводит дух.

Я на минутку зашел.

Усаживайся. Где твое пиво?

Не брал.

Эй, старуха. Он пошарил вокруг в почти полных потемках и наконец нащупал бутылку и отвинтил крышечку, и выпил, и поставил обратно. Рот он вытер пяткой ладони. Эй, позвал он.

Она возникла у шторки.

Принеси этому пива. Усаживайся, Молодежь.

Теперь Саттри различал его яснее. Он шевельнул своим громадным корпусом, и настолько очевидна была его телесная мука, что рыболов сел у изножья кровати, спросил, что не так.

Ничего ей не говори.

Что случилось?

Все та же срань. Маленькие синие дружочки. Тш-ш. Она подошла к шторке и протянула в комнату бутылку пива. Саттри взял и сказал спасибо, а она вышла опять, ни слова.

Тебя в тюрьму посадили?

Ага. Вышел часов в восемь нынче утром. Под залог. Она небось думает, я по блядям ходил.

Саттри улыбнулся. А ты нет? спросил он.

Исшрамленное черное лицо выглядело огорченным. Нет, дядя. Я для такой срани слишком старый. Не передавай ей, конечно.

Но ты в норме?

Да пустяки. Только рубашку надо не снимать, чтоб она пластыря не увидела.

Кто тебя заклеил?

Сам.

А ты умеешь?

Я и раньше несколько раз заклеивал.

Да уж наверное.

Черномазому жить интересно.

Сам себе интересу добавляешь.

Возможно.

Саттри отхлебывал пиво. В каюте было очень тихо.

Не нравится им, что черномазый ходит повсюду, как человек, произнес Джоунз. Он вытащил бутылку и отвинтил колпачок, и теперь пил.

Вставать и ходить можешь?

Ага. Меня не свалили, я просто отдыхаю.

Если надо чего, могу принести. Коли виски понадобится.

Сам знаешь, что понадобится. Я в норме.

Ладно.

У тебя доброе сердце, Молодежь. За своими приглядывай.

Нет у меня никаких своих.

Еще как есть.

И где ж они?

Джоунз вытер рот. Давай-ка я расскажу тебе кое о ком, сказал он. Некоторые говна насранного не стоят, богатые они или бедные, и сказать про них можно только это. Но я никогда не знал того, у кого все было, но чтоб он еще и не забыл притом, откуда вышел. Не знаю, как так получается. У меня в этом городке был друг, я у него свидетелем на свадьбе выступал. Деньги ему давал, когда влипал он. На борцовские бои его водил, он был совсем пацан. Большой человек теперь. На «кадиллаке» ездит. Он меня знать не знает. Ни к чему мне тот, кто ссыт в ответку на друзей.

Саттри сидел у изножья кровати. Отхлебнул пива и бутылку держал между колен.

Видишь человека, он изо всех сил барахтается. Думает, как только у него получится, так все будет нормалек. Но у тебя никогда ничего не получается. И плевать, кто ты такой. Взглянешь однажды утром, а ты уже старик. И собственному брату тебе нечего сказать. Знаешь не больше, чем когда начинал.

Саттри различал во мраке громадные жилистые руки, руки черного манекена, колодка черного дерева для громадной рекламы перчаточника. Они двигались, словно бы чтоб вылепить из темноты что-то полезное.

Я раньше на реке работал. На «Чероки». Потом был на «Хью Мартине». У Эйч-Си Мёрри. Там лавка была получше, чем в верхнем городе. После первой войны никакой торговли на пакетботах уже не было. Я-то в тыща девятьсотом родился. По ночам слыхать было, как пароходы воют на реке, что тебе души. У старины «Мартина» паровая сирена была такая, что у людей стекло из рам вылетало. Я на реку пошел в двенадцать. Весил тогда сто восемьсят фунтов. Этот белый меня подстрелил, потому что я ему прописал по первое число. Не соображал, что к чему. Тогда я был постарше, должно быть, лет четырнадцати. Тупой, как навоз. Пошел домой и поправился, и не успел повидать его снова, чтобы грохнуть, как кто-то другой это сделал. Башку ему отрезал. Не друг он мне был. Мою черную жопу в каталажку заправили. Прошлись по моей голове сбоку своими дубинками и прочей сранью. Я там лежал в темноте, а они мне и пожрать еще ничего не дали. Таким было мое первое знакомство с гневом пути. Уж сорок лет тому, а все равно ни черта не значит. Эти горячие головы тут считают, будто такое можно состряпать и на какую-нибудь полицию вывалить. Думают, это что-то с чем-то. Жопа. Ты себе за такое ничего не оторвешь, если не считать отбитой головы. С этими муднями ничего-то нельзя сделать. Я б с ними вообще драться не стал, если б мог удержаться.

Саттри нагнулся рассмотреть его лицо. Джоунз моргнул, глазные яблоки – что яйца в исполинском черном черепе. Должно быть, он прочел взгляд своего бледнокожего друга, потому что произнес чуть ли не самому себе: Так оно и есть.

А как ты вышел?

Голову его нашли. У мужика она в обувной коробке лежала.

Он снова отвинчивал колпачок, чтобы выпить. В сумраке глаза у него закрывались и открывались. Тот мужик был игрок и шмаровоз. Не пил, не курил. Заправлял борделем на Передней улице, об ту пору тот очень известный был. Суда приходят, вся команда туда намыливается. На улицах блядей полно, пидарков любого окраса. Ворья. Выползают же, как тараканы, когда у тебя швартовка. А этот крендель отрезал ему голову и таскал с собой повсюду в обувной коробке. Однажды вечером на Центральном проспекте напился и давай эту самую голову всем показывать. Народ с воплями по улицам побежал. А назавтра я и вышел.

Он чокнутый был?

Кто?

Убийца.

Не знаю. Убил он его, не чтоб ограбить. Наверно, чуточку полоумный был.

А ты б его убил?

Поди знай. Кажись, убил бы, ежли ему такого было подавай.

Саттри отхлебнул пива. Снова стало слышно Коптильню в соседней комнате – тот возился, звякало стекло. Он посмотрел на Джоунза. Ты вообще кого-нибудь убивал? спросил он.

Намеренно – нет, ответил Джоунз.

Уже стемнело, когда он вернулся с проверки переметов. Нос ялика таранил плоты нанесенного мусора и мотки береговых огней в черной реке. Из хижины где-то на Передней улице над ночными водами ясно разносилась музыка радио. Хлопнула дверь. Он видел огоньки у Ава Джоунза, а ниже по реке различал костер в лагере козопаса, и, очерком, его фургон, и темные козьи тени, смещавшиеся в переднем пределе света. Он потабанил и сбросил ход у шин вдоль плавучего дома, встал в ялике и пришвартовался.

В реке на веревке у него висел садок из железного уголка и проволочной сетки, и он его вытянул, и открыл верхушку, и переложил рыбу из лодки в этот ящик, и снова опустил в реку. После этого со дна ялика поднял небольшого сомика, держа его за жабры, и перелез через поручни, и по дорожке дошел до речной тропы, и по ней к лагерю козопаса.

У костра собралось несколько человек. Когда подошел Саттри, козопас оборотился, как будто его почувствовал, и улыбнулся, и кивнул.

Я думал, вы про меня забыли.

Я принес вам рыбу.

Это я вижу.

Вы же еще не ужинали, правда?

Нет-нет. А вы?

Саттри пожал плечами.

Разделите его со мной, если хотите, будьте любезны.

Я не очень люблю рыбу.

Вот эта славная.

Саттри отдал ему рыбину, и козопас взял ее и поднес к огню разглядеть.

Что я вам должен?

Не знаю, сказал Саттри. Можем поменяться на что-нибудь, если хотите.

Поменяться, произнес козопас. Даже не знаю, что я бы сменял. У меня нет ничего, разве только открытки с видами на продажу.

Сгодится.

Открытки?

Ну да. А чего б нет?

Козопас посмотрел на Саттри, затем встал и повернулся к фургону. Взгляды гостей у его костра последовали за ним. Он порылся в вещмешке и окликнул Саттри. Сколько хотите?

Не знаю. Сколько вы за них выручаете?

Десять центов.

Ну, как насчет полудюжины?

Он вернулся от фургона с открытками. Рыба кланялась и дрожала в свете костра.

Берите эти, сказал он.

Саттри взял открытки. Открытки были старые, но козопас у костра не поменялся по сравнению с тем, который на них позировал.

Ладно, сказал Саттри.

Ни к чему вам отсюда спешить.

С чего вы решили, будто я спешу?

Не знаю. Но можете остаться, если угодно.

Я лучше пойду.

Козопас смотрел на него. Он трюхал через поле, опустив голову, так что, удаляясь в свете костра, походил на безголового выходца с того света, отвернувшегося от тепла человечьих сборищ.

Слышьте, позвал козопас.

Саттри повернулся.

Знаете, будь у вас тут козочка-другая, они б вам составили хорошую компанию. Вы б никогда не были одиноки.

С чего вы взяли, что я одинок? сказал Саттри.

Козопас улыбнулся. Не знаю, ответил он. Я не ошибся.

* * *

Сначала лоботрясам в лавке рассказывает Лягух-Мореход Фрейзер. Как из городка явился псих и прошел по крутым и заброшенным пустошам над рекой. Фрейзер видел, как несся мимо пьяным бегом, ломился через шиповник, себя не помня, и мчал по каменистому двору, пока его не свалила бельевая веревка.

Он кого-то убил, сказал Мореход.

Падшего человека сшибло наземь, как ребенка, он даже руку не поднес к горлу, где проволока его едва не удушила насмерть. Он отполз по грязи на четвереньках и скоро уже опять бежал. На полной скорости вбежал в изгородь из колючей проволоки на нижнем краю пустыря.

Чокнутый он, сказал Мореход. Подошел к двери и позвал его.

Человек обернулся. Одежда на нем драная, а лоскутья рубашки спереди трепетали вокруг него, как серпантин на ветерке, и он был весь в крови.

Ты что творишь? окликнул Мореход.

Человек заорал. Высоким пересохшим бульканьем, как кошка в течке. Затем повернулся и побежал опять, вдоль изгороди, прочь с пустыря, проломившись сквозь грубые жерди ворот и через дорогу, и исчез в полях у реки.

На улицах появилось несколько мертвых летучих мышей, или умиравших. В газовую камеру загоняли бродячие стаи ничейных собак. Хэррогейт держал ухо востро, отчего-то опасаясь, что может оказаться следующим. Однажды, зайдя к Саттри, сказал, что видел летучую мышь.

Дохлую?

Да прям вон там.

Сходи лучше подбери, сказал Саттри. Стоит доллар.

Сколько стоит?

Доллар. Ее надо отнести в Комиссию по здравоохранению. Так в газете писали.

Ты меня дуришь.

Нет, она стоит доллар.

Зачем кому-то давать доллар за старую дохлую мышь?

Они думают, у нее бешенство. Там говорится их не трогать, просто сгрести и положить в пакет.

Хэррогейт уже был в дверях.

Эй, Джин.

Ага.

Знаешь, куда нести?

Нет, куда идти?

В Общую больницу. На Центральной.

Ага. Я знаю, где она. Меня туда отвозили.

Оказалось, правда. Законное платежное средство для всех обязательств, государственных и частных. Купюру он обменял в «Комере», небрежным жестом выронив ее на стеклянный прилавок. Мелочь отнес вниз в «Хелму» и получил за нее доллар, а доллар разменял в «Гигиеничном обеде», только никто, похоже не заметил. В голову ему уже карабкались замыслы. Он купил шоколадное молоко, и сел, втиснувшись в ряд театральных сидений у «Комера» перед двухдолларовой партией, и размышлял, и потягивал молоко.

Ебаный крысиный яд, сказал он, вдруг через дым и гам поднявши взгляд на дальнюю стену и широко раскрыв глаза.

К нему повернулись люди. Нахал помедлил с ударом у стола, кий дрожал в его старых трясущихся руках. Хэррогейт встал и допил молоко из картонки, и бросил ее в плевательницу, и вышел вон.

Сам как крыса, тихонько в проходах грошовок. Коробочка пулек скользнула между самыми нижними пуговицами рубашки и пристроилась к коже. Есть дела. Капот от «форда», который он доволок на своих плечах по речной тропе, раньше укрывал кур. Он часто останавливался отдохнуть. Ночью прошел дождь, и одежда у него промокла от кустов.

Над домиком нависали алые трубы турецких бобов, и сквозь искореженные очертания стали расцветали полевые цветы, тем чудом, какое делало тавот и гарь плодородными, и пустырь старьевщика превратился в сад еще прелестнее из-за того фантазма, из какого произрос. Хэррогейт остановился у забора и прислонил к нему капот. Толкнул утяжеленную калитку, вспугнув колибри из цветов у дорожки. С рубероидных свесов еще капала дождевая вода и лежала яркими лужицами и взрезами на серых и парящих спинах машин там, где те вздымались над травой и вайями, словно кормящиеся быки. Он стукнул в незакрытую дверь. Тростник возле угла хижины мягко потрескивал на ветру. В этом причудливом садике у реки все лежало спокойно и испятнано солнцем.

Чем могу служить? спросил старьевщик.

Хэррогейт шагнул назад и поглядел. Старьевщик свешивался полупьяный из оконца.

Вы меня помните, правда? спросил Хэррогейт.

Нет.

Ну, послушайте. Мне нужен капот.

Минуточку.

Он возник в двери. Распяленными пальцами набрасываясь на материю, что окутывала паутиной его глаза.

Какого рода? спросил он.

От «форда».

Какого-то конкретного года?

Не знаю. У меня тут с собой есть, если б такой же подобрали.

Старьевщик сплюнул и посмотрел на него, и двинулся с порожка мимо.

Где? Он стоял во дворе, сложив ладони на копчике, щурясь вокруг.

Вон там, к забору прислонил.

Старьевщик проследил за указующим перстом. Надеюсь, не слишком сильно опирается, сказал он. Подошел к забору и поглядел сверху вниз. Пихнул капот, и тот повалился в пыль с печальным бомом. Старьевщик осмотрел его и глянул на Хэррогейта. Черт, сынок, произнес он. А с этим что не так?

Надеюсь, что с ним все так. Мне просто еще один нужен.

Старьевщик смотрел на него несколько минут, а потом двинулся обратно по своему дворику и снова зашел в хижину.

Когда Хэррогейт туда заглянул, он лежал на койке, накрыв одной рукой глаза.

Эй, сказал Хэррогейт.

Нет у меня времени с тобой возиться, проворчал старьевщик.

Послушайте, сказал Хэррогейт. Мне нужно два одинаковых, чтоб сделать из них лодку.

Старьевщик убрал руку от лица и уставился в потолок.

Я хотел, чтоб мне их сварили вместе и законопатили дырки, чтоб у меня своя лодка была.

Лодка?

Так точно.

Как только вы, сучьи дети, меня находите?

Тут больше никого, только я.

Все вы чокнутые сучьи дети. Поймать бы того, кто их сюда вечно подсылает.

Я просто сам пришел.

Ага. Ага.

У вас что, нету капота этому в пару?

Есть у меня сорок шестого, он такой же, только с хромом, можешь забирать за шесть долларов, если надо.

Ну, я как раз хотел об этом с вами поговорить.

Смахивал он на громадную черепаху, шедшую к реке, шатаясь под грузом сваренных вместе автомобильных капотов, кормовой тащился за ним, оставляя след в летней пыли. Он не отыскал способа прихватить с собой еще и банку дегтя, а потому привязал ее к одной лодыжке, и та скакала теперь следом за ним.

Вышел к воде он над упаковочным цехом, протащил лодку свою по траве и в береговой грязи. Втекавшая ручейком вода выглядела чернилами, сочившимися по просмоленному днищу. Он наклонился, и отвязал банку с дегтем, и поставил ее в лодку, а потом и сам осторожно шагнул. С тихим звуком мертвого прогиба сталь кое-где напряглась. Он схватился за борта, переползая на коленях. Задний конец поднялся из грязи, и он поплыл по реке.

Срать кирпичами, сказал Хэррогейт с осторожным воодушевлением. Стянул с себя рубашку и промокнул воду, чтоб лучше видеть, где течи. Проплывая мимо упаковочного цеха, мимо лесного склада.

Что это? крикнул сторож с берега.

Лодка, отозвался Хэррогейт.

Подплывая к мосту, он уже сидел посередине, вытянув ноги, впитывая солнце и наслаждаясь речным ветерком. Вошел в Гусиный ручей, загребая пальцами. Вверх по устьицу, под низким железнодорожным мостом, лежа на спине, над головой гнезда роющих ос, а мимо лица скользят ящерки в ботиночках-присосках, от стены он отталкивался одной рукой. И под Шотландской заставой, и выше по ручью, стоя на корме своей новой лодки и отталкиваясь дрыном, который нашел, а скругленный нос протыривался сквозь рябую слякоть, густо лежавшую на застойной воде.

Ночь он провел под лодкой, перевернув ее, как каноэ, и подперев колышками, перед ним костерок. Навестить его и позавидовать пришли мальчики-весталки. Одного из младших отрядили за курицей с материного двора, и они ее ощипали, и зажарили на проволоке, и передавали по кругу теплую «РК-колу»[20], и врали напропалую.

Наутро он вышел из ручья в реку, гребя доской и расколотым веслом в уключинах, смастыренных из собачьей цепи. Зловещее грохотливое привидение, гребущее сквозь туман. Уплыл недалеко, когда его чуть не протаранила драга гравийной компании, только что вышедшая ниже по реке. Высоко в гряде тумана миновало лицо, даже не взглянувшее вниз из плавучей рубки. Хэррогейт встал в лодке и вздел кулак, но первая же носовая волна чуть не скинула его в реку, и он быстро снова сел на днище и выкрикнул несколько крепких ругательств.

Он греб вверх по реке, спиной к восходящему солнцу, представляя себе особняк средь арок и пролетов моста, под которым проплывал, убираемый веревочный трап, лодка его на якоре у опоры, испуг восхищавшихся граждан. У Саттри он причалил и постучал костяшками пальцев в палубу из-под низу. Эй, Сат, позвал он.

Саттри поднялся со шконки и выглянул. Увидел руку из реки, держащуюся за палубу плавучего дома. Скатился, и подошел к двери, и обогнул, и встал в одних трусах, глядя сверху вниз на городскую крысу.

Целко, а? сказал Хэррогейт.

А ты плавать умеешь?

Завтра в это время ты будешь говорить с зажиточным человеком.

Или с утопленником. Ты где, к черту, эту штуку раздобыл?

Сам сделал. Мы со старой пьянью Харви.

Боже праведный, вымолвил Саттри.

Что думаешь?

Думаю, что ты, блядь, чокнутый.

Хочешь, прокачу?

Нет.

Да ладно, покатаю.

Джин, я б в эту штуковину не сел даже на суше.

Ну, мне пора дальше.

Хэррогейт оттолкнулся и подобрал тащившиеся по воде весла. У меня дел много, сказал он.

Саттри проводил его взглядом вверх по реке, маленькая приблуда без киля рыскала и дергалась себе по воде. Плыла она довольно ходко.

Хэррогейт свернул в Первый ручей, и прогреб под железнодорожной эстакадой, и плыл дальше, пока не добрался до теснины, состоявшей из брошенной техники и высоких многоярусных отвалов мусора. Лодку он привязал к деревцу и прошел спиной вверх по берегу, любуясь ею.

Попробовал вздремнуть, но в жаре под виадуком, когда над головой ездили машины, у него возникали такие фантазии об изобилии, что он непроизвольно сучил ногами, будто рысил куда-то. К исходу дня он уже встал и занялся делами, натянул на рогатку новые красные резинки и пульнул несколькими плоскими камешками сквозь осветительные провода, где они отскакивали и пели громкие лирные ноты в набухавшем спокойствии вечера. С черного склона прокукарекал попутавший петух. Он оглядел свои принадлежности и двинул в путь.

Из устья ручья он вынырнул мимо любопытных темных рыболовов, гребя медленно и присматриваясь к небу. Размашисто поплыл вверх по реке, мимо последних хижин, аж до мраморной компании. Сменив курс в безмятежном вечернем спокойствии и отпустив весла вдоль бортов, взялся за рогатку. Пальцами сощипнул кожу рогатки. Высыпал пульки. Одна улетела. И еще. Закружил и каркнул козодой. Он оттянул резинки рогатки чуть ли не до самого днища и отпустил. И еще раз. Вдоль южного берега в случайном порядке среди деревьев зажигались огни домов. Расцветали неоновые ночноочерки города, их копии в воде – словно обесцвеченные язвы. Поперек разбавленного неба крест-накрест летали мыши, замирали и взмывали. Пала темь, но и только. Его несло под мостом. Он отложил рогатку, и взялся за весла, и вернулся.

Жаркая ночь, тяжко и не подумаешь. Он валялся, упокоив руки на груди. За арочным лбом моста против ночи трепетали и гасли несомые светляки, а в ветре чуялся пьянящий аромат жимолости.

Со своей высокой кафедры отнюдь не недобро склонялся седовласый покровительственный аптекарь. Над головой шевелились громадные вентиляторы, колыхая вонь патентованных панацей и слабительных. За прилавком выстроились оплетенные бутыли, и аптечные банки, и сосуды из закаленного стекла с хлористым кальцием, и пузырьки, заткнутые ватой, холодные и набитые под горла своими разноцветными пилюлями. Подбородок Хэррогейта покоился прямо на прохладной каменной опоре, а глаза его впитывали всю эту алхимию с искрой старого знакомства, объяснить кое он не мог.

Чем могу служить? произнес ученый, ладони его держали друг дружку.

Мне нужно немного стрихнину, сказал Хэррогейт

Вам нужно немного чего?

Стрихнину. Вы же знаете, что это такое, верно?

Да, ответил провизор.

Надо мне добрую чашку его, прикидываю.

Вы намерены пить его здесь или заберете с собой?

Срань пламенная, не намерен я его пить вообще. Это ж адская отрава.

Он вашей бабушке.

Нет, ответил Хэррогейт, изогнув шею, как подозреваемый. Бабуля давно померла.

Провизор вырвал из блокнота листок и занес над ним ручку. Просто продиктуйте мне фамилию или фамилии тех, кого вы намерены отравить, проговорил он. От нас требуют вести учет.

Подозревая розыгрыш, Хэррогейт натужно ухмыльнулся. Слушайте, сказал он. Вы про этих тут летучих мышей знаете?

О, ну еще бы.

Ну так вот, это для них. Не хочу вам рассказывать, потому что никто другой до всего остального не допер, только я.

Уверен, что оно так и есть, сказал провизор.

Я ничего с собой не принес, чтоб его положить. У вас есть какая-нибудь банка?

Вам сколько лет? спросил провизор.

Мне двадцать один.

Нет, не двадцать один.

Зачем тогда спыршивали?

Провизор снял очки и прикрыл глаза, и ущипнул себя за переносицу большим и указательным пальцами. Снова нацепил очки и посмотрел на Хэррогейта сверху вниз. Тот все еще стоял. Я не могу продавать стрихнин несовершеннолетним, сказал он. Да и публике в ином уме, нежели здравый. Это противозаконно.

Что ж, сказал Хэррогейт. Дело ваше.

Да, ответил провизор.

Хэррогейт отступил бочком вдоль по бледному медицинскому коридору, мимо выровненных рядов канистр и банок. Роторы под потолком медленно и непрестанно вспарывали антисептический воздух. Одной рукою он толкнул дверь. Звякнул колокольчик. Из поршенька чвакнул тонкий стержень. Провизор не шелохнулся.

Ты просто старый пердун, крикнул Хэррогейт и побежал.

Саттри лишь покачал головой. Он сидел, закатав штанины, босые ноги свисали в реку.

Ладно тебе, Сат.

Джин.

Ага.

Не пойду я ни в какую проклятущую аптеку покупать стрихнин. Ни тебе. Ни кому другому.

Черт, Сат, ну тебе же продадут. А сходишь, если я тебе скажу, что я с ним делать хочу?

Нет.

Они посидели и посмотрели, как пальцы на ногах Саттри покоятся на реке.

Слышь, Сат…

Саттри заткнул уши указательными пальцами.

Хэррогейт придвинулся еще ближе. Слушай, сказал он.

Он ждал на мысу Вонючке, одним глазом измеряя спуск солнца, другой навострен на возвращение друга. У него была форма для пирога с куском подпорченной и червивой кабаньей печенки, и он карманным ножиком нареза́л ее на мелкие кусочки. Саттри пришел через бурьян, вспотев от жары, и присел на берегу на корточки, и вытащил из заднего кармана джинсов сверточек. На, чокнутый ты сукин сын, сказал он.

Черные крысиные глазки Хэррогейта остекленели от радости. Он развязал бечевку и вытащил из бумаги склянку и осмотрел ее. Бледная этикетка с зеленым черепом и костями. Дрищный мыш, сказал он. Спасибо, Сат. Я, бля, точно тебе благодарен.

Ты мне должен два доллара.

Старина, такие деньги сейчас – это плюнуть и растереть. Ты их получишь утром.

Саттри проводил его взглядом, пока он шел через бурьян к реке, где, привязанная куском проволоки к шлакоблоку, плавала его лодка. Он обернулся, и улыбнулся в ответ, и ловко ступил в лодку, держа пузырек в одной руке, жестянку с печенкой в другой. Аккуратно сел, и разложил все это перед собой, и слегка подался вперед, и вынул из кармана небольшую рогатку, которую смастерил из развилки веток. Открутив себя от суши, взялся за самодельные весла и мягко вплыл перышком в течение и прочь.

С палубы своего плавучего дома Саттри наблюдал за выкрутасами полутрехнутого подростка с легким омерзением. Стоя по миделю своей ракушки, Хэррогейт менял галсы туда и сюда. В спокойном вечере лицо реки остекленело. Саттри забормотал себе под нос. Побормотал он недолго, с неба как-то безумно наискось свинтилась летучая мышь, и плюхнулась на поверхность реки, и кратко потрепыхалась, и затихла. Саттри сел на складной стул. Повсюду с небес начали падать летучие мыши. Мелкие кожекрылые создания боролись в реке. Хэррогейт греб среди них. Одна с мягким всенощным блямом рухнула на жесть крыши Саттри. Другая поблизости в воду. Лежа на темном потоке, она казалась удивленной и жалкой.

Хэррогейт в своем жестяном коракле загребал их на борт самостоятельно измысленным сачком. Кривокрыло пал козодой. Вот стриж, вот ласточка. Вдоль тускнеющего берега сломанных заборов и щебня и над редкими колониями похожих на уборные обиталищ падало новое проклятье, чума летучих мышей, мелких василисков, курносых, с веконосовыми глазами и собачьими ушами торчком, заросшими шерстью, и с животами, полными му́ки. В дыму и бордовых сумерках они рябили лицо реки, как лемминги. Два маленьких черных мальчугана набили теми, каких нашли, полугаллонную банку из-под соленья и завинтили крышку, хранить, покуда не понадобятся. На дне Хэррогейтовой лодки рос бурый и мохнатый курган, странный груз, такие мелкие копии дьявольского с их бритвенными зубами, оскаленными в ухмылках извергов. К темноте у него скопилось уже пол-лодки, и при свете от склада он пристал к отвалу под самым ручьем и пришвартовался. Он сидел на берегу, и упивался вечерним спокойствием и винным духом жимолости, и ждал, когда умрет последняя из кишащей кучи летучих мышей. Когда оно случилось, он перегрузил их к себе в мешок и заковылял вверх по откосу и домой.

Наутро он с ними вышел. Легкое сердце и глубокая радость от удачливости всего предприятия облегчали груз, однако все равно там и сям на уличной обочине приходилось отдыхать. Такими этапами он одолел Центральный проспект, маленький, и скрюченный, и с виду дикий.

Что у тебя в мешке, сынок?

Он выглянул из-под груза на допросчика, раскинувшегося в открытом окне остановившейся синеглазки. Он чуть подбросил груз на плече. Мыши, ответил он.

Мыши.

Так точно, сэр.

Что, полевки?

Не, эти мелкие. Нетопыри.

С полицейского лица не сходил вид снисходительного интереса. Проставь мешок, сынок, и давай-ка поглядим, что у тебя там.

Хэррогейт скатил мешок с плеча, и опустил его на мостовую, и раздвинул большими пальцами завязки на горловине. Поднялся затхлый дух. Он слегка наклонил мешок в полицейскую сторону. Сотрудник сдвинул пальцем фуражку на затылок и нагнулся посмотреть. Прообраз преисподней. Удостоен виденья адского дна в джутовом мешке, глуби с мохнатыми про́клятыми, орущими немо и зубасто дальнему и не внемлющему им граду Божьему. Он поднял голову, и глянул на поджидавшего Хэррогейта, и посмотрел на яркое небо над Ноксвиллом, и повернулся к водителю.

Знаешь, что у него в этом мешке?

Что у него там?

Дохлые летучие мыши.

Дохлые летучие мыши.

Ну да.

Что ж.

Что скажешь?

Не знаю. Спроси у него, куда он с ними идет.

Куда ты с ними идешь?

Вон туда в больницу.

Подбородок у сотрудника покоился на плече. Лицо у него сделалось пустым. Бешенство, сказал он. Повернулся к водителю и что-то сказал, и они отъехали. Хэррогейт взвалил летучих мышей на плечо и снова двинулся дальше.

Он взобрался по мраморным ступеням и прошел мимо старых колонн портика и по коридору к прилавку. Здрасьте, сказал он.

Медсестра подняла голову.

У меня еще есть.

Что?

Еще. Мыши.

Я не понимаю, о чем вы.

Ну, мыши же. У меня целая чертова… у меня их целый мешок.

Она смотрела на него с опаской.

Гляньте сюда, сказал он, показывая.

Она встала и перегнулась, и посмотрела вниз. Хэррогейт завозился с мешком, стараясь увидеть ее сиськи. Она поднесла руку к ключице. Он расправил горловину, и она отпрянула.

Во свалка-то, а?

Уберите это отсюда, прошептала она.

Куда мне их нести?

Но она уже скрылась в глубине коридора на своих белых резиновых подошвах. Вернулась с мужчиной в белом кителе. Этот? спросил мужчина.

Хэррогейт не стронулся с места.

Покажите, что у вас там.

Он раздвинул горловину мешка.

Мужчина побледнел. Сделал жест сестре. Позвоните в клинику, сказал он. Скажите, что у нас тут около бушеля дохлых летучих мышей.

Она уже набирала номер.

Где вы их взяли? спросил человек.

Да то тут, то там, ответил Хэррогейт.

По коридору приближалась женщина. Мужчина подошел к ней и отвел обратно к двери.

Доктор Хаузер говорит, чтобы приносили, сказала сестра, прикрывая одной рукой телефонную трубку.

Скажите, что уже идем.

Наверно, вы тут не привыкли получать столько сразу, сказал Хэррогейт.

Его усадили в белой комнатке и дали коробку ванильного мороженого. Он наблюдал за солнечным светом на стенах с сонным довольством. Немного погодя нянечка принесла ему металлический подносик с горячим обедом.

Можете просто вычесть это из всего, что вы мне должны, сказал ей Хэррогейт.

День крепчал, и ему стало скучно. Он подошел к двери и выглянул. Пустой коридор. Он еще посидел. Потеплело. Полежал на кафельном полу, держа голову в пригоршне. Ум его бродил по магазинным витринам. Он уже видел, как взбирается по лестнице в «Комер» в отглаженном габардине и ботинках на молнии, тонкая сигара во рту, в одном кармане итальянский выкидной нож с накладками из черного дерева на рукояти с серебряной окантовкой, поперек брючных защипов сверху пущена золотая часовая цепочка. С ним все здороваются. Из кармана он вынимает скрутку купюр. Он опять спустился по лестнице и вновь поднялся, но уже в другом наряде, в трикотажной фуфайке, как у Физела. В темно-синей. С бледно-серыми брюками и синими замшевыми полуботинками. Ремень в тон. Дверь открылась. Он сел.

Мистер Хэррогейт.

Да, мэм.

Вас хотел бы видеть доктор Хаузер.

Они миновали три двери. Врач стоял у лабораторного стола с бутылками и банками. Сестра закрыла за ним дверь. Хэррогейт стоял, а руки у него висели в карманах его объемистых штанов. Врач повернулся и строго посмотрел на него через верхние ободья очков.

Мистер Хэррогейт?

Так точно.

Так. Вы б не могли пройти со мной на минуточку?

Хэррогейт проследовал за ним в крохотный кабинетик. Белая клетушка со стеклянными кирпичами в потолке. Время от времени над головой шли прохожие, приглушенные каблуки и солнечный свет. Трубы, свисавшие с потолка, были выкрашены белым. Он всё оглядел.

То было вполне внушительное собрание летучих мышей, сказал врач.

Их там сорок две.

Да. И ни у одной нет бешенства. Нам стало любопытно. Мы не смогли найти на них никаких отметин.

Хэррогейт ухмыльнулся. Я так и прикидывал, что вам может сдаться, что их подстрелили или как-то. Раз их так много.

Да, одну мы вскрыли.

Мм-гмм.

Стрихнин.

Лицо у Хэррогейта чудно́ дернулось. Что? спросил он.

Как вам это удалось?

Что удалось?

Как вы это сделали? Как отравили сорок две летучие мыши. Они питаются только на лету.

Ничего про это не знаю. Они дохлые были. Слушайте. Я раньше сюда одну приносил, и никто мне ничего не сказал. Мне не говорили, что есть ограничение, сколько их можно собрать.

Мистер Хэррогейт, город предлагает вознаграждение за любых дохлых летучих мышей, подобранных на улице. У нас здесь может развиться критическая ситуация с бешенством. В этом и состоит цель вознаграждения. Мы не авторизовали оптовую бойню летучих мышей.

Я получу деньги или нет?

Не получите.

Жопа.

Извините.

Что ж.

Мне бы хотелось знать, как вам удалось их отравить.

Хэррогейт цыкнул черным передним зубом. Что вы мне дадите? спросил он.

Врач откинулся в кресле и снова хорошенько его рассмотрел. Что ж, произнес он, проникшись духом предприятия, а что вы возьмете?

Возьму два доллара.

Это слишком высокая цена. Дам вам доллар.

Давайте доллар и квортер.

Договорились.

Включая обед и мороженое.

Ладно.

Я рогаткой.

Рогаткой?

Так точно.

Врач посмотрел в потолок. А, сказал он. Ясно. Что? Вы отравляли кусочки мяса, а потом стреляли ими в воздух?

Ага. Этим сукиным детям же нравится, чтоб у них ничего не падало.

Очень изобретательно. Дьявольски изобретательно.

Я могу что угодно сообразить.

Ну, мне жаль, что ваши усилия пропали за так.

Может, доллар с квортером для вас так, а для меня вот нет.

Зайдя к нему, Саттри увидел ссохшегося джинна, нахохлившегося над ящиком из-под яблок: он вел пожеванным карандашным огрызком по карте города, обводя маршрут под ним. Сцена сангвиной, при кровавом свете строительного фонаря. С приближением Саттри из-под лампы поднялась ярко-рыжая кошка и ушла в темень. Хэррогейт поднял голову, ноги подвернуты, и широкая улыбка, дьявольская фигура, которую пересек на лету мотылек и пролетел обратно, как знамение.

Как разжился?

Усаживайся, Сат. Нихера не выгорело.

Не захотели платить?

Не-а. Отдам должное. Не дураки они.

Что ж.

Я рад, что ты зашел. Глянь-ка вот на карту.

Саттри бросил на нее взгляд.

Тут показано, где стоят все здания, и можно измерять вот тут, видишь, по этой линейке?

Ага?

Ну бля же. В смысле, что там со всеми этими пещерами, там же оно пустое и все такое?

И?

Господи, Сат, да оно ж как на заказ пошито. Сами напрашиваются.

Саттри встал. Джин, сказал он, ты чокнутый.

Садись, Сат. Глянь-ка сюда. Чертов банк всего…

Я и глядеть не хочу. Я не хочу слышать.

Хэррогейт смотрел ему вслед, пока тот отступал от кровавого света во тьму.

Это ж намертво верняк, Сат, крикнул ему вслед он. Мне нужно, чтоб ты мне помог.

Позади во тьме по городку ехали поздние машины.

Сат?

С усыпанного хижинами склона за ручьем затявкала цепная собака.

Мне надо, чтоб ты мне помог, позвал он.

* * *

В ранние месяцы того лета на реке появился новый рыболов. Саттри увидел, как он горбится на веслах в плоскодонке, действительно собранной из плавника, старых ящиков, и дощечек с трафаретами, и деталей мебели, все залатано жестяными вывесками лавок и кусками брезента и обляпано кляксами вара. На чокнутой лоскутной лодке сквозь клочья тумана налегал на весла угрюмый гребец, не глядевший ни влево, ни вправо.

Стоя у ларька Тёрнера, Саттри глазел в длинные стеклянные дроги. По тяжелым скошенным панелям в их никелированных и фаянсовых пазах сбегали бусины воды. Внутри на подложке из толченого льда, тускло освещенного и слегка увешенного гирляндами веточек петрушки, лежал сом с девятидюймовой обеденной тарелкой во рту. Все время подбредали старики, заглянуть туда и что-нибудь сказать. У широкого желтого бока рыбины притулилась маленькая карточка. На ней говорилось: Пойман в реке Теннесси 9 июня 1952 года. Вес 87 фунтов.

Утро, Саттри, сказал рыботорговец.

Ты где, к черту, это раздобыл?

Сегодня утром какой-то индеец принес. Ну и рыбина, а?

Сома крупнее я никогда не видел.

Чуть раньше старый Берт Винсент подходил, сказал, что и лично он больше рыбины никогда не видал.

Полагаю, сегодня утром тебе больше рыбы не нужно.

Сегодня – нет.

Саттри прошел рыночное здание и со своей рыбой вынырнул к городку черномазых.

Вечером он смотрел, как индеец снова выплыл к своему единственному перемету под железнодорожной эстакадой. И обратно. Он подработал против волны в синей тени под откосом, и его унесло с глаз прочь. Восемьдесят семь фунтов, пробормотал Саттри.

На утреннем прогоне по течению он искал глазами плоскодонку индейца. Увидел, как она привольно болтается под отвесной скалой южного берега. В лозах по всему обрыву застрял мусор, а наверх углами серпантина шла тонкая трещина, пока не добиралась до обода пещеры в сотне футов над рекой. Оттуда сверху наблюдал рыболов. Саттри поднял руку. Фигура на утесе сделала ответный жест. Саттри опустил весла в воду и поплыл дальше.

Когда вновь поднялся по реке, индеец чистил рыбу на камне у подножия утеса. Увидев Саттри, встал и глянул вверх на пещеру, и вытер руки о джинсы.

Саттри подвел ялик к стороне скалы и потабанил внутренним веслом. Среди валунов там была мелкая заводь, и со дна сквозь заиленную воду бессчетные рыбьи головы пялились на полосатый солнечный свет мира, для них мертвого. Кольца кишок покачивались в сумраке, и злобно отсвечивало несколько жестянок. Здрасьте, сказал он.

Эй, ответил индеец.

Как идет?

Нормально.

Видел синего сомика у Тёрнера. Непонятно, как вам удалось втащить его в лодку.

Ага, ответил индеец.

Саттри окинул взглядом воду, а затем вновь поднял взгляд на индейца. Высокий чужак с охряной кожей, разбитые в хлам башмаки, жалкая одежка, трубы-колени и локти не заплатаны, а просто стянуты грубыми стежками. Приколотыми к рубашке и соединенными утяжеленной проволокой он носил пару фарфоровых глаз, какие некогда болтались в черепе куклы.

Я живу вон там выше по реке, сказал Саттри. Сразу над мостом в первом плавучем доме.

Индеец кивнул. Я тебя видел, сказал он. На солнце его самостриженные волосы выглядели синеватыми, а глаза были черны. Саттри не мог сказать, смотрит он на него или же на свои башмаки.

Я вот такой размер ловлю. Саттри приподнял самого маленького сомика в лодке.

Наживки хочешь?

Наживки?

Ну да.

А что у вас?

Погоди, я тебе принесу.

Саттри наблюдал за ним, подрабатывая веслом, чтоб не потерять течения. Тот взобрался по откосу, как козел.

Вернувшись, протянул вниз Саттри банку. Тот взял ее, и осмотрел, и повернул против солнца, и открутил крышку, и понюхал. Черт бы драл, сказал он.

Индеец присел на камень на корточки, чтобы присмотреться к нему, а теперь шлепнул себя по бедру и захохотал.

Обосраться, сказал Саттри. Он нахлобучил крышку обратно на пакость.

А ты не нюхай, ухмыляясь, сказал индеец.

Ты мне теперь это говоришь. Он отставил банку в вытянутой руке. А на крючке держаться будет?

Еще б.

Ну. Спасибо. Может, и я себе поймаю какого-нибудь здоровенного пропердола.

Еще б, сказал индеец.

Саттри поставил емкость на банку и оттолкнулся от камней. Еще раз спасибо, сказал он. Заглядывай.

Индеец встал, и сунул руки в карманы, и слегка дернул подбородком. Ладно, ответил он.

На следующей неделе Саттри его не видел. Чокнутая лодка пропала. Саттри попробовал наживку, но аромат ее, тошнотворная вонь блевотины, был выше его сил. Налепив ее на крючки, он вновь и вновь мыл руки. На третье утро поймал двух черепах, и отправил банку опускаться в мышиного цвета воду за последним растопырившимся переметом, и вернулся к свой прежней нарезке и тестяным шарикам.

Утром в понедельник кто-то постучал ему в дверь, и он, выйдя в рассветный озноб, обнаружил там индейца. На нем был тот же самый наряд, те же башмаки. К карману все так же пришпилен тандем глаз. Эй, сказал он.

Заходи, произнес Саттри.

Как тебе с наживкой?

Нормально. Все время черепахи клевали.

Эгей. Черепахи. Кусачки, э?

Ага. Головой не стукнись.

Индеец пригнулся, и вошел, и повернулся.

Садись. Саттри неопределенно показал в темный интерьер.

Их есть хорошо, сказал индеец. Лучше мяса не бывает.

Ну, да. Только стряпать хлопотно.

Приноси мне. Я покажу как.

Кофе хочешь?

Ну да.

Через минуту будет. Заходи, садись.

Индеец сел на шконку и скрестил ноги.

Я тебя пару дней не видел.

Да.

Саттри зачерпнул из ведерка в кофейник воды и зажег горелку. Отмерил кофе. Я раньше знал одного старика, тот стрелял черепах на реке. Но никогда не видел, чтоб мясо их продавалось.

Ага, ну. Я иногда продаю.

Саттри поставил кофейник на горелку, и закрыл крышкой, и подбавил пламени. Снял с полки запасную чашку. В ней съежился дохлый паук, и он вытряхнул паука в мусорку, и сполоснул обе чашки. Когда кофе взбух, налил обе чашки до краев, и повернулся, и протянул одну индейцу.

Тот сурово принял чашку и подул на нее. От него густо несло кислым духом древесного дыма, и тавота, и рыбы. Редкие усики на гладкой коже. Руки жилистые, с долгими мышцами, синими венами.

Я никогда такого не ел, сказал Саттри.

Такого какого?

Черепахи.

Заходи ко мне как-нибудь, я тебе сварганю.

Ладно, сказал Саттри.

Индеец присербывал кофе и рассматривал Саттри поверх обода чашки суровыми черными глазами. Меня в тюрьму загребли, сказал он.

Когда?

На прошлой неделе. Только вышел.

За что тебя так?

Босячество. Сам знаешь. Меня уже заметали.

Как откинулся?

Дали мне подмести. Дали прибраться, а потом выпустили. Я сегодня утром прихожу, а лодки нет.

Где ты ее оставлял?

Да прям тут. Небось какие-то мальчишки взяли.

Ты ее искал?

Ага.

Саттри наблюдал за ним. Что ж, сказал он. А давай-ка сядем в мою лодку и поглядим, не увидим ли где твою.

Я тебе заплачу.

Да ладно.

Он взял ботинки и носки. Эти речные крысы сопрут все, что не приколочено.

Могли и потопить.

А потонет?

Если камней навалить.

Саттри покачал головой.

Они спустились по реке, Саттри греб, а индеец вычерпывал, склоняясь друг к другу каждый за своей работой.

У них там был ух какой чертяка черномазый, сказал индеец.

Это где?

В тюрьме. Здоровенный такой. По всей каталажке сцепились с ним. Входят туда и давай по башке ему стучать палками своими. А он немного погодя в себя придет и давай их снова по маме крыть.

Саттри придержал весла.

Некоторым попкарям он точно шишек набил, сказал индеец.

А откинулся?

Ага. Кто-то вчера пришел и его вытащил.

Саттри погреб дальше.

Они миновали последний мост и поплыли по излучине. Следили за берегом.

Это же не она, да? спросил Саттри показывая.

Индеец прикрыл глаза козырьком ладони. Нет, ответил он. Просто какой-то мусор.

Саттри промокнул глаза о плечо, пожав им, и продолжал.

Хочешь, я немного погребу?

Не. Нормально.

Плоскодонку они нашли притопленной на мелководье у головы острова. Саттри подгреб к ней и потабанил. Индеец встал.

Пробита? спросил Саттри.

Нет. Кажется.

Должно быть, они все еще на острове.

Индеец обозрел парящие просторы камыша и ивы. Илистую отмель, как птичка в тире, переходил чибис. Саттри выбрался из лодки с концом в руке, и они вытянули ялик на сушу.

Вверх по острову через бурьян ползла тропинка. Они двинулись по ней осторожно. Кружили и кричали красноплечие трупиалы.

Выбрались на росчисть, где кострище отмечали обугленные палки и почернелые камни. Несколько пустых банок от фасоли. Они обошли поляну.

Похоже, сбежали, сказал Саттри.

Ага.

Далеко не могли уйти.

Пусть идут, сказал индеец.

Да?

Ну.

Ладно.

Они повернулись и гуськом ушли с поляны, Саттри вслед за индейцем. С верхушек камыша то и дело взмывали стрекозы, словно маленькие китайские воздушные змеи.

Имя твое какое? спросил Саттри.

Индеец обернулся и посмотрел. Майкл, ответил он.

Тебя так и зовут?

Он снова повернулся. Нет, ответил он. Зовут Тонто, или Дикарь, или Вождь. Но имя мое Майкл.

У меня имя Саттри.

Индеец улыбнулся. Саттри подумал было, что сейчас остановится и пожмет ему руку, но тот не стал.

Они вытащили плоскодонку и вычерпали из нее воду, и Саттри столкнул ее на бледно-бурые воды. Индеец взял весла и развернул ее носом вверх по течению. Что я тебе должен? спросил он.

Ничего.

Что ж. Заглядывай, я тебе черепаху сварганю.

Саттри поднял руку. Ладно, ответил он. Осторожней с легавыми.

Индеец макнул весла в реку и погреб прочь.

Саттри ступил в свой ялик, и дошел до кормы, и одним веслом оттолкнулся от низины. Лоскутная плоскодонка индейца вскоре оказалась уже сильно выше по реке, свет мигал на взмахах, где те прерывались, и собирался вновь на прибитых расплющенных жестянках. Саттри опустил свои весла в воду и двинулся вверх вдоль острова по протоке. Присматривался к следам воров по берегу, и увидел в ивняке нос мускусной крысы, и увидел выводок молодых цапель, разевавших рты из своего пухового гнезда в камышах, клювы-колоски и жилистые глотки, розовая плоть и перья-булавки, и бескостные ноги раскинуты во всю длину. Он взял ближе к берегу приглядеться получше. Такие любопытные узкие тварюки. Когда он с ними поравнялся, мимо его ушей пропел камень. Он пригнулся и глянул на береговой папоротник, но не успел прийти в себя, как другим камнем ему попало в лоб, и он упал навзничь в лодку. Небо покраснело и взмыло ввысь, и все пошло завитками, как подушечка очень большого пальца, а зубы его сзади онемели, и на них будто бы захрустел песок. Одно весло выскользнуло из уключины и уплыло.

Ялик дрейфовал мимо пристани и дальше, за конец острова. Саттри лежал, растянувшись на днище, а кровь затекала ему в глаза. Против неба поворачивалась древесная ветка. Он приподнялся, схватившись за борта ялика. В горле ощущался привкус тинктуры железа, и он сплюнул кровавой слизью в воду. Встал на колени и перегнулся через борт, зачерпнул воды и плеснул себе в лицо, и было оно скользким от крови, и кровь лежала в воде свернувшимися нитями. Он бережно коснулся шишки с яйцо. Весь череп его пульсировал, болели даже глаза. Глянул вверх по реке к острову и убийственно выматерился. Другое весло плыло в нескольких ярдах ниже по реке, и он погреб к нему. Со стремнины по-прежнему подмигивал свет, а кровь капала со лба, и было полутошно. Уплывшее весло он поймал и погреб обратно против течения по главному руслу. Не сводил взгляда с береговой линии острова, но ничего не увидел. Немного погодя голова перестала кровоточить.

У Ава к двери подошла Ляля и оглядела его с ног до головы. Хах, сказала она. Что это с тобой?

Какой-то сукин сын заехал мне камнем.

Мм-гммм, произнесла она, качая головой. Заходи.

Как Ав?

Она захлопнула за ним дверь.

Саттри повернулся в затхлой и затемненной комнате. Почему ты мне не сказала, что его ушатали?

Ничего с ним поделать не могу.

Где он, в задней?

Она показала одной рукой, и он откинул шторку. Поначалу не сумел его хорошенько разглядеть, но постепенно возникли полузакрытые и заплывшие глаза черного, его поблескивающее обезображенное лицо. Разбитый рот шевелился мучительно. Он произнес: Эй, Молодежь.

Саттри слышал, как в тишине втягивается его дыханье. Эй, Ав, сказал он. Ты как.

Я в норме. Просто вздремнуть прилег. А ты чего в такую жару? Поймал что-нибудь?

Говорить не о чем. У тебя врач был?

Гортанный смех сотряс обвисшие пружины. Он передвинул голову по подушкам, словно искал местечко потемнее, куда ее можно спрятать. Зачем это мне врач?

Мне кажется, тебе надо помочь.

Это возможно. Но латать меня и надо мной молитвы читать не надо.

Что тебе принести?

Ах, Молодежь. Ничего мне не нужно.

Кое-кто мне рассказал, что ты всем надрать в городской тюрьме пытался.

С этими трещотками ничего не сделаешь. Им парики надо затянуть чуть потуже.

Помню, последний раз, когда загребли Бёрда и Сэма Слассера, легавые по всему Ноксвиллу неделю хромали в бинтах и с фингалами.

Джоунз хмыкнул.

Сдается мне, если уж на то пошло, мы и на этой неделе такое увидим.

А, произнес Джоунз. Мне из них только одного подавай.

Это кого же, Куинна?

Джоунз не ответил. Как там твой дружочек? спросил он. Не потонул еще в своей лодчонке-то?

Пока нет.

Он тут как-то на днях заходил, пытался старухе впарить, как он их называет, каких-то сквобов.

Сквобов?

Так он их зовет. По мне, так это просто старые голуби. Они у него все разделаны были и прочая. У него там шарики за ролики заехали, нет?

Полоумный, как мышь в бидоне молока.

Джоунз хмыкнул.

Я в верхний город пошел. Тебе чего-нибудь принести?

Не-а.

Ты уверен, что в норме?

Он повернул свое избитое лицо. Сделай мне кое-что, Молодежь.

Говори.

Сходи повидай за меня Мисс Мать. Скажи ей, мне нужно ее повидать.

А Ляля сходить не может?

Ляля не хочет, чтоб я с ней якшался. А если та сама сюда придет, она ее не выгонит. Ты ей скажи.

Что еще?

Больше ничего. Буду тебе очень признателен.

Ладно. Бережней давай, после увидимся.

Ага, ответил черный.

Он пересек поля, и поднялся по Парадному проспекту, и свернул на крутую гаревую дорожку мимо стаи кур, спящей собаки. Тропинка вела через заросли белой акации, и громадные стручки висели повсюду на солнышке, испятнанные и скрытые с глаз нанесенными ветром бумажками, нанизанными на почернелые верхние ветви, под навесами газет и мусора, и остатков воздушных змеев, сплошь драных, и выщелоченных дождями, и насаженных на шипы акаций. Он перешел через железную канализационную трубу, наполовину выпиравшую из земли, и спустился в старую известняковую промоину, которую снова заполнили как городскую свалку, а много лет назад заровняли. Теперь это была небольшая поляна, и посередине на ней стояла сараюшка из неструганых досок. Саттри прошел по тропинке и миновал последние деревья. Пролетел сорокопут. С веточек нагнулось несколько аляповатых неместных птиц понаблюдать за ним, броская длиннохвостая дичь, он не знал, какого вида. Их слинявшие перья валялись в пыли двора. Он подошел к двери и постучал костяшками.

За дверью оказалась карлица, угольно-черная во вдовьем трауре, и на шее у нее висели на цепочке маленькие очки в оправе из золотой проволоки. Едва четыре фута росту было в ней, рука на дверной ручке была у нее на уровне уха, как у ребенка или дрессированной домашней обезьяны. Она взглянула снизу на Саттри и сказала: Ну, ты не за себя тут, кажись.

Нет, мэм, ответил он. Она повернула голову и слегка ее склонила. Он сказал: Я тут за Ава Джоунза. Он просил спросить, не могли б вы к нему зайти.

Входи сюда, сказала она, отступая.

Делая шаг внутрь, он заметил в себе диковинное почтение. Когда она захлопнула за ним дверь, они оказались почти в полной темноте. Она провела его по коридорчику и в дверной проем за шторкой. К оконным рамам были прикноплены черные драпировки. Удавалось различить стол и несколько стульев, а также крохотную кроватку.

Усядься, сказала она.

Он присел к столу и огляделся. Из комнаты она вышла. Из полутьмы начали прирастать странные явления, вроде фигур во сне. На столе располагался набор серебряных ваз и подсвечников, суповых чаш и мисок, все покрыты листами желтого целлофана. Имелся в комнате камин, в котором держали сломанную решетку для угля, прислоненную к кирпичам, а над каминной доской зеркало с фасками. На самой доске лампа, ваза, мраморные часы. Похоже, птичье чучело. В сумраке скрывались предметы помельче. Электрический вентилятор на столе непрестанно вращался из стороны в сторону и омывал его периодическими порывами зловонного воздуха. Голые доски хижины заклеили обоями в цветочек, стыки дали стрелки и разорвали бумагу. Повсюду висели портреты черных, странные семейные группы, где лица сурово наблюдали из своего бумажного прошлого. Висели в темноте, словно галереи приговоренных. Одежда пошита на дому.

Он услышал скрип двери из подвала. На очаге колыхнулись и задрожали в синем угольном ведерке срезанные цветы.

Он слышал, как она приближается снаружи, стук задвижки и шарканье ее мягкой обуви. Она вошла и закрыла за собой дверь. При свете ее закрытия он различил на стене вешалку, всю унизанную ярмарочными птичками, что покачивались от сквозняка или крутились на своих проволочках. Она подошла к нему, и взяла его за голову, и поднесла что-то маленькое, и странных очертаний, и завернутое в мысок старого носка. Саттри оттолкнул. Минуточку, сказал он. Что это?

Сиди тихо, ответила она.

От отстранился. В его руке ее предплечье ощущалось, как лучина для растопки.

До чего чудесны дураки, а? сказала она. Это лед, мальчик. Теперь сиди тихо.

Он обмяк на стуле, и она приложила холодную мокрую тряпку к шишке у него на лбу, и взяла его руку своей, маленькой худышкой, какую помнишь, если потрогаешь лапку обезьянки через решетку или у тебя был ручной енот. Она направила его руку ко льду, и он придержал его на лбу. По носу ему стекал ручеек. Голова начала приятно онемевать.

Лучше, если вы и Джоунзу такого же захватите, сказал он.

А ему зачем?

На прошлой неделе его в тюрьме довольно сильно отделали. Наверно, потому и хочет вас видеть.

Ему на это вообще наплевать. Он своих врагов поубивать хочет, вот чего.

Поубивать врагов? Саттри наклонил голову вперед, чтобы стекала вода.

Мм-гмм.

Каких еще врагов?

Стояла она у стула, на котором он сидел, и глаза ее были на одном уровне с его. Она посмотрела на него. Лицо, в котором лежало все и ничего. Личина, вытесанная из холодного черного воска. Она показала рукой, вытянувши ее и намекая этим жестом на весь мир, стоявший за тонкими дощатыми стенами и за лесом акаций, жестом и суровым, и изящным, признававшим существование бесчисленных армий несдвигаемой границы. Вот и все. Она сунула в рот палец поправить зубы.

Саттри встал и сказал, что ему пора.

Она отвела вбок шторку, и он прошел за нее, и добрался до двери. Там помедлил, положив ладонь на ручку. Что мне сказать Джоунзу? спросил он.

Не могу я туда к нему зайти.

Ему правда хочется, чтоб вы пришли.

Мм-гмм.

Ему нужно, чтоб вы пришли.

Я знаю.

Можно мне его сюда привести?

Он знает, где я.

Что ж.

Он открыл дверь. Белый солнечный свет ослепил его. Спасибо за лед, сказал он.

Мм-гмм, ответила она.

Когда он добрел до улицы, лед уже растаял, и он зашел к Хауарду Клевинджеру еще за куском. Приподнял ржавую крышку ящика с напитками и пошарил в холодной воде, нащупывая кус нужного размера, гладкие формы скользили среди бутылочных горлышек с клочками бумаги и чешуйками отслоившейся краски. Хайло наблюдал из кресла-качалки и, когда он выпрямился из-за крышки и приложил кусок льда ко лбу, рассмеялся и закашлялся, покачался сам и покачал головой.

Хо-хо, произнес Саттри.

Кто прошелся тебе по башке, детка?

Саттри откинулся назад. К картонному потолку прикнопили куски бумаги странных очертаний.

С кем это ты вразнос пошел, Сат?

С дверью столкнулся.

Хи-хи, хмыкнул Хайло.

Где сегодня все твои друзья из дурки?

В народ подались.

Хорошо, сказал Саттри. Придерживая лед у лба, он вышел. Клевинджер, обмякший в своем кресле, скрестивши руки, открыл один глаз, когда он проходил мимо прилавка, и закрыл его снова. Саттри двинулся вверх по склону к городку.

Вернулся он на исходе дня. Посидел на крыльце, посмотрел, как мимо течет река. Еще не пала темнота, а он поднялся и двинул вверх по реке к Аву Джоунзу.

В углу пили пиво двое белых, а Ляля жарила гамбургские котлеты на маленькой горелке на камбузе. Он пересек комнату и оттолкнул шторку. На кровати никого. Он отодвинул пластиковую душевую шторку на другой стороне. Джоунз стоял у писсуара, одной рукой держась за стену. На нем были трусы цвета хаки, и Саттри даже в тусклом свете от реки из оконца видел такие галактики шрамов и старых стянувшихся рубцов, лоснящихся и багровых швов, что поневоле ахнул. Выглядел тот словно какое-то смуглое чудовище из кино, сметанное из кладбищенских деталей и сшитое безразличной рукой. Саттри отпустил шторку.

Что сказала, Молодежь?

Чтоб ты сам туда шел.

Он смотрел в палубу, дожидаясь ответа. Джоунз не ответил.

Я ей сказал, что тебе нужно, чтоб она пришла, но она никак с этим связываться не хотела.

Что ж.

Хочешь, я еще разок попробую?

Не-а. Зайди туда возьми себе пива.

Ты как, сможешь сам добраться?

Схожу на днях.

Саттри снова вышел в переднюю комнату.

Гамбургер хочешь? спросила Ляля.

Саттри ответил, что не отказался б.

Из ле́дника он достал себе пиво, и перешел в дальний угол, и сел. Двое наблюдали за ним. Саттри сделал долгий глоток из бутылки и утвердил ее на мраморе у себя под локтем. Она подшаркала к нему в своих шлепанцах, и поставила перед ним толстую тарелку с гамбургером и какими-то пикулями, и ушла.

Эй, сказал один.

Саттри посмотрел на них.

Почему это ему вперед нас дали? Он после нас был.

Она взглянула из-за фанерной стойки. Один глаз ее моргнул. Выглядела она неимоверно усталой. Он тут работает, ответила она.

Они посмотрели на Саттри. Он поднял гамбургер и хорошенько от него откусил. Котлету обильно уснастили перцем. На тарелку капал густой жир с майонезом.

Эй, приятель, ты тут работаешь?

Саттри посмотрел на них. Вид они имели нехороший.

Как насчет нам еще пару пива принести, корешок.

Он показал на Лялю. Ей скажите, ответил он.

Черт, она сказала, ты тут работаешь. Ты что, не обслуживаешь столики?

Бля, паря, может, мы на чай хорошо даем, а ты и не в курсе.

Саттри поставил пиво и склонился вперед, не вставая со стула. Я вам кое-что скажу, мудачье веселое, произнес он. Если вы этого здоровенного сукина сына вынудите оттуда выйти, он, хоть и скверно себя чувствует, вас порешит, не сходя с места.

Они перевели взгляды в глубину помещения, куда он показывал. Один повернулся к другому. А он там? спросил он.

Бля, да откуда я знаю.

Я думал, он на киче парится.

Саттри посмотрел на Лялю. Она переворачивала котлеты, ее угрюмое лицо сияло от сала и пара.

Снаружи увидимся, мудень, сказал человек из-за столика.

Еще б, ответил Саттри. Доел гамбургер, и допил бутылку пива, и встал. Поставил тарелку и бутылку на стойку и вытер рот рукавом.

Сколько я должен?

Ничего ты не должен.

Спасибо, Ляля.

Только не приводи сюда эту ведьму.

Саттри ухмыльнулся. Она и не придет, сказал он.

Мм-гмм. Она вышла из-за стойки с тарелками, а Саттри направился к двери. Прислушался, не скажут ли чего за столиком, но там молчали.

В постель залез он, не зажигая лампы, а поднялся чуть свет и выехал проверять переметы.

Когда вернулся вверх по реке с уловом, к валунам под откосом была принайтовлена плоскодонка индейца, а сам он приветствовал его сверху пронзительным свистом.

Саттри помахал.

Индеец сложил ладони рупором и подозвал его, чтоб причаливал. Саттри повернул плашмя левое весло и подплыл под сень камней. Индеец пробирался вниз по тропе. Саттри потабанил и дождался.

Я нам черепаху добыл, сказал индеец. Склонился и посмотрел на Саттри. Что с тобой случилось?

Что?

Он показал Саттри на голову. Тот бережно поднес палец к ране. Вчера схлопотал. От твоих дружков.

Моих дружков?

Когда я возвращался после того, как мы с тобой разъехались, кто-то запустил в меня блинчик.

Чертовски меткий он.

Саттри поднял голову проверить, улыбается ли он, но тот не улыбался. Встал и спустился по валунам. Пошли, сказал он. Покажу тебе твой ужин.

Саттри вылез из ялика с концом в руках и привязался. Индеец взял линь откуда-то между камней и, перебирая руками, вытянул его. Там высилась и опадала громоздкая туша. Она проникла за линию тени в скальной заводи и медленно затонула среди колышущихся рыбьих голов. Саттри прикрыл глаза козырьком ладони. Она поднялась, подтянутая за голову, тень мшистого цвета, обретающая очертания, покрытый морщинистой кожей череп. Индеец уперся ногами и взметнул ее, каплющую, на камни, и она там раскорячилась, наблюдая за ними, ее злобные свиные глазки моргали. За верхнюю челюсть она была привязана отрезком проволоки, пропущенным через верхнюю челюсть, и индеец взялся за эту проволоку, и потянул на себя. Черепаха взъярилась и зашипела, челюсти раззявлены. Индеец уже вытащил карманный нож, а теперь раскрыл его и натянул непристойную шею черепахи потуже, а затем быстрым рывком вверх лезвие отсекло ей голову. Саттри невольно отпрянул. Черепашья заскорузлая голова покачивалась на проволоке, а между упертыми в землю передними лапами осталась черная и морщинистая собачья пизда, медленно толкавшая из себя выплески почти черной крови. Кровь стекала по камням и капала в воду, а черепаха медленно сместилась на камне и двинулась к реке.

Индеец отцепил проволоку и швырнул голову в реку, а черепаху схватил за хвост и махом подал ее, сочившуюся кровью, Саттри, чтоб тот взвесил.

Саттри дотянулся до одной задней лапы, чтобы взяться, но, едва коснулся ее, та спряталась под чешуйчатые свесы панциря.

Вот, можешь его за хвост брать.

Он взялся ниже индейцевой хватки и принял безголовую черепаху. Кровь капала и брызгала на камни.

Сколько, по-твоему, весит?

Не знаю, ответил Саттри. Крупный сукин сын. Фунтов тридцать, может?

Может. Положи его сюда, мы его разделаем.

Саттри положил черепаху на валун, а индеец пошарил вокруг, пока не нашел приличного размера камень.

Поберегись, сказал он.

Саттри отошел на шаг.

Индеец поднял камень и обрушил его на спину черепахе. Панцирь пробило с чвакающим хрустом.

Я никогда раньше не видел, как черепаху разделывают, сказал Саттри. Но индеец встал на колени и уже отреза́л карманным ножом сломанные пластины панциря и швырял их в реку. Черепашье мясо он поднял с пластрона и выдавил немногие кишки большим пальцем. Освежевал лапы. То, что теперь безглаво висело в его хватке, когда он это поднял в руке, было влажной серой зародышевой массой, смутным атавизмом, вялым и сочащимся.

Тут много мяса, сказал индеец. Он разложил его на камне, и нагнулся, и сполоснул лезвие ножа в реке.

Как его готовить, спросил Саттри.

Кладешь в кастрюлю и медленно тушишь. Много овощей. Много лука. У меня кое-что свое есть, я добавляю. Пойдем, покажу.

Мне в город надо с этой рыбой. Сколько она готовится?

Часа три-четыре.

Так давай я вечером вернусь? Ладно.

Саттри посмотрел на мешочек, получившийся из очищенной черепахи, капавший в руке у индейца.

Точно приходи, сказал индеец.

Буду точно.

Он оттолкнул ялик и взялся за весла. Индеец поднял черепаху и помахал ею перед собой, как кадилом.

Когда он выходил с рынка, стал накрапывать дождь. Показались купцы с шестами, крутили ими, спуская маркизы. Торговцы сновали между тележками, подталкивали товар поглубже в кузова, а спятивший пророк, засунутый сэндвичем меж двух библейских плакатов, проковылял мимо, мрачно бормоча что-то небесам. Саттри поднялся по переулку и вверх по задней лестнице к «Комеру».

За задним столом компания немых играла в обратный винт, и кое-кто поднял руки, приветствуя его. Саттри поднял свою в ответ, направляясь к умывальнику за бумажными полотенцами. Один немой засемафорил ему, вырезая слова правой рукой в дымном воздухе. Саттри вытирал лицо. Ему показалось, что смысл он уловил, и он кивнул и пальцами вылепил слова, озадачился, стер, начал сызнова. Они ободряюще кивнули. Он докончил им свою фразу, и они расхохотались, каркая, как это делают немые, и попихали друг друга локтями. Саттри ухмыльнулся и подошел к обеденной стойке.

В боковой комнате в бортовой пул играл Эдди Тейлор, одной рукой против чужака, с форой в два шара. Саттри присел у стойки и повернул табурет посмотреть. Шары летали по сукну и яростно лупили в лузы, Тейлор хохотал, шутил, натирал мелом кий. Нагибался, примеривался кием. Шар уделывал противника от короткого борта. Фигак.

Ноксвиллский Медведь, выкрикнул Хэрри-Конь по пути к кассе.

Жеребец протирал стойку у самого локтя Саттри. Тебе чего, Сат, сказал он.

Дай-ка мне шоколадного молока.

Корефан, сказал Джейк.

Эй, Джейк.

Джейк сплюнул в плевательницу из нержавейки и утер рот. Медведь сумеет выгулять шары до луз, правда ж.

Да, сумеет, ответил Саттри.

Пока он пил молоко, к нему подсел мелкий чеканушка Леонард и склонился присмотреться к игре за столом, а потом вновь откинулся назад. Эй, Сат?

Эй, Леонард.

Это что за хуйня такая – апаш?

Саттри посмотрел на Леонарда. Тебя кто так назвал?

Что это?

Ну, не знаю. Апаш – это… наверно, громила.

Громила, а?

Более или менее.

Ага. Ладно.

Я такого слова никогда не слыхал, разве что в этой чокнутой газете.

Ага, что ж. Леонард нервно огляделся и поднялся. Увидимся, Сат.

Саттри проводил его взглядом, пока он выходил через переднюю комнату и на лестницу. Жеребец, сказал он. Дай-ка мне вон ту газету.

Статью он нашел на второй странице. Апаши вчера ночью взошли на борт «Речной королевы», популярного ноксвиллского экскурсионного судна, очевидно, с целью ограбления, которое не увенчалось успехом. Он улыбнулся, и допил молоко, и положил на стойку дайм, и оттолкнул газету.

За передним столом в обратный винт играл Шкет-Рулет, и, когда Саттри сел на кособокое театральное сиденье в ряду, пацан бочком подобрался к нему и повернул ладонь чашкой, чтобы Саттри счел его пилюли. У него были один и двенадцать. Саттри отметил их с непроницаемой физиономией. Ты тут пуляешь с крупными псами, а? спросил он.

Это ж всего доллар. Шкет наблюдал за столом. Он разбил пирамиду, и двенадцатый завис у угловой лузы. Хлоп поставил тещу на сукно, и положил на нее кий, и погладил, и прицелился, гладко пильнув кием, держа тещу под своим пеньком. Восьмерку он запустил в боковую лузу, и биток поцеловался с шарами у бортика и вырвал единичку, и подтолкнул шар к двенадцатой. Двенадцатая свалилась в лузу.

Винт, объявил Рулет, вынимая пилюлю из своей лузы и загоняя ее под бортик в голове стола. Хлоп взглянул на него, и натер мелом кий, и отложил тещу, и установил кий на бортик, и принялся поглаживать кием взад-вперед и целиться. Рулет отвел взгляд и осмотрел зал. Джером Джерниген в отвращении закатил глаза. Хлоп мягко загнал единичку в угол.

Дуплет, сказал Рулет, швыряя на стол свою пилюлю.

Бля, сказал Хлоп.

Пирамиду, сказал Рулет.

Шкет-Рулет, произнес Джейк, вышелушивая шары из луз и собирая их в пирамиду.

Рулет кинул на стол квортер, и собрал свои доллары с других игроков, и ссыпал пилюли в кожаную бутыль, и встряхнул ее, и передал Саттри. Тот ее наклонил, и позволил двум пилюлям выпасть на ладонь, и передал бутыль Хлопу.

Везучее сукина сына мир не видывал, сказал Хлоп.

Рулет разбил шары на столе. Саттри перевернул пилюли и посмотрел. У него были единица и пятнадцать.

В какую сторону мне можно, Сат?

Саттри посмотрел на стол. Восьмерка была замкнута.

Да в какую хочешь.

Я даже не знаю, что у меня, сказал Рулет. Он пульнул пятнадцатым в угол и натер мелом кий.

Дуплет, сказал Саттри, вставая и кладя пятнадцатую пилюлю под борт.

Как этот четырнадцатый смотрится, Сат?

Слишком трудный удар, Рулет.

Рулет обошел стол, и нацелился на единичку, и дуплетом отправил ее через весь стол.

Триплет, сказал Саттри.

Без балды? спросил Рулет, выпрямляясь и щерясь.

Пирамиду, сказал Джером.

Хлоп покачал головой. Второй человек встал, и швырнул свои пилюли на стол, и взял бутылку, и высыпал пилюли на сукно. Пускай сам себе, блядь, горох сыплет, сказал он.

Да, сказал Рулет. Давно у меня не было восьмерки.

Эк оно сладко-то Шкет-Рулету, сказал Джейк, сгребая шары в пирамиду.

Чужак отсчитывал пилюли обратно в бутылку. Рулет ухмыльнулся и подмигнул Саттри. Кеннет Типтон мне сказал, что у него тут двойной винт был на прошлой неделе с четырьмя школьниками. Он тянул пилюли последним, и, когда подошел их тянуть, в кувшине только одна и осталась. Он ее поднял и спрашивает, можно ли у кого занять.

Саттри ухмыльнулся. Джимми Лонг тут как-то с шулером в двойной винт схлестнулся, бодались они где-то с час, наконец шулер этот говорит: Давай сыграем с левой на десятку. Старина Джейбон говорит, ладно, а шулер-то оказался левша.

Рулет расхохотался, и нагнулся, и разбил шары, и потянулся к бутылке с пилюлями. Саттри встал.

Ты куда это, Сат?

Надо идти.

Бля. Ну не уходи пока. Сходим пивка тут хлебнем через минуту.

Потом увидимся.

Рулет глядел на свои пилюли. Хлебанешь бражки, да ляпнешь херни в компашке, крикнул он ему вслед.

Саттри прошел мимо стойки. Эй, Фред, сказал он.

Корефан, отозвался Фред.

Он толкнул дверь, и кивнул часовому на верхней площадке, и спустился по лестничному колодцу на улицу.

Вечером он выгреб обратно через реку с шестью бутылками холодного пива под банкой. Тень откоса лежала глубоко и прохладно вдоль южного берега. Пристал к борту лоскутной плоскодонки индейца, и намотал конец, и сунул мешок с пивом себе подмышку, и пустился вверх по откосу.

Тропа вилась вверх круто и узко, а возле вершины подъема выходила на естественную террасу и к пещере в скале. Индейца, похоже, не было. На скальной полке в очаге пристроен мыловаренный котел, а серый слоистый пепел, когда он пошевелил его носком, распался и явил оранжевую сердцевину горящего дерева.

Эй, Майкл, окликнул он.

По каменному полу пробежала ящерица и скользнула в бурьян.

Саттри приподнял палкой краешек крышки котла. Наружу выскользнуло дуновенье ароматного пара. Рагу тихонько тушилось. Он отпустил крышку, и подошел к устью пещеры, и заглянул внутрь. Пол из красной глины лепился между скальных выступов. Справа располагался стол из доски, положенной на камни. Он поднырнул под низкую известняковую притолоку, и вошел, и поставил пиво. В самых последних отсветах дня различалась проножка старой железной кровати. В пещере стояла сырость и пахло землей и древесным дымом. Саттри вышел обратно. Опять позвал, но ответа не дождался. Он подошел к краю откоса и выглянул. Город лежал под вечерним солнцем спокойно и невинно. Сильно ниже по течению реку сужала даль, где бледными и дымчатыми лежали заплаты полей, а вода – безмятежна, совсем как в тех туманных пейзажах, куда Одюбон[21] помещал своих птиц. Он сел в драное садовое кресло и стал смотреть на движение по мосту внизу. Не доносилось ни звука, разве что птица выплетала запретные джунгли своим попурри ухов и карков. Саттри видел, как она отлетела от откоса и порскнула в воздух, а потом вернулась. Он откинул голову. Мимо проплыла поденка, нежная и бледно-зеленая. Потерявшаяся муха-однодневка, наверняка прибилась сюда от какой-то пасторали верховий. Со своего сучка на откосе слетел чекан и порхнул, схватил поденку и вернулся. Немного погодя запел снова. Пел он грок, уить, эрк. Саттри встал, и зашел в пещеру, и взял пиво. Вернулся к креслу, и сел, и вытер горлышко бутылки перепонкой большого пальца, и воздел ее, и немо поднял тост за город внизу, и выпил.

Индеец вернулся, когда почти совсем стемнело. Спустился по склону над пещерой, и спрыгнул на каменный пол, и подошел к сидевшему Саттри.

Эй, сказал Саттри.

Как поживаешь?

Нормально. Возьми вон себе пива. Их туда на стол поставил.

А тебе взять?

Ага.

Индеец прошел по терраске, и поднял крышку с котла, и понюхал. Как оно тут?

Нормально.

Он помешал варево обескоренной веточкой, и нахлобучил крышку обратно, и подбросил в огонь еще дров. Вернулся из пещеры с бутылками, и протянул одну Саттри, и присел на корточки у края откоса. Вниз по реке шел «Джон Эйджи», кормовые лопасти шлепали по бурым водам. Они потягивали пиво. За рекой начинали загораться городские огоньки. Помигали и включились фонари вдоль моста. На стене ночи расцветали загадочные очерки неонового газа, и город тянулся к свету светом через равнину, вечернюю землю, огоньками в их броском полусвете, подпиравшем тьму небес, звезды, вправленные в свои розетки. Из дымоходов и подвалов явились летучие мыши, трепетать над водой, словно грубые очерки из пепла, вываленного на ветер, а воздух был чист и свеж после дождя.

Ты ж не из Ноксвилла, сказал Саттри.

Нет.

Сколько ты тут?

Только это лето.

Саттри окинул взглядом огни города. Что зимой делать будешь?

Не знаю.

Тут ты себе жопу отморозишь.

А как холодно здесь бывает.

Прошлой зимой до нуля доходило.

Индеец повернул голову, и возложил нижнюю грань подбородка себе на плечо, и сплюнул, и повернулся обратно смотреть на реку.

Я чуть не замерз на той своей барже. С печкой и прочим.

Индеец кивнул.

Что они обозначают?

Индеец опустил взгляд. Коснулся кукольных глаз. Эти? Не знаю. Удачу.

Наверное, должны действовать. Судя по тому сому.

А у тебя что, ничего?

На удачу?

Ага.

Нет. Наверное, нету.

Индеец встал. Погоди минутку, сказал он. Я тебе кой-чего достану.

Вернувшись из пещеры, он протянул Саттри ромбик из пожелтелой кости. Саттри поднял его к глазам и осмотрел. В одном углу у него была просверлена дырочка, и он повернул ее в руке посмотреть, нет ли там какой-нибудь резьбы, но ничего не оказалось. Несколько трещин-волосинок. Зуб? Он потер его отполированную поверхность.

Что это?

Индеец пожал плечами.

Где взял?

Нашел.

Его надо на себя надевать или можно в кармане.

Можешь просто с собой носить, если хочешь.

Ладно.

Не забывай о нем.

Не забуду. Он поднял повыше.

Его нельзя просто положить куда-то и забыть, сказал индеец. Он допил бутылку, и поднялся, и перешел террасу к огню. Начерпал рагу в тяжелые миски из белого фаянса и подошел и протянул одну Саттри. Тот взял ее обеими руками, и устроил повернее, и помешал. Выловил ложкой кусок мяса и подержал во рту, чтобы остыло. Пожевал. Оно было сочным и плотным, а вкус не похож ни на что.

Индеец вышел из пещеры еще с двумя бутылками и зажженной лампой. Пиво поставил, а лампу утвердил на камне и присел, как божок, и принялся черпать рагу себе в рот. Саттри понаблюдал, как он ест, глаза в мягком оранжевом свете темные и самозабвенные, челюсти движутся медленными круговыми движеньями, взбухают вены на виске. Торжественно, немо, благопристойно. В грубой одежде, грубо залатанной, не только с этими нелепыми глазами, но и со свинцовыми медальончиками, на которых значились названия виски. Сидя торжественно, и непостижимо, и диковинно. Он протянул руку, и взял свое пиво, и выпил. Покачал бутылку и рассмотрел пену за бурым стеклом. Я нашел их в рыбе, сказал он.

Глаза?

Ага.

А мою штучку?

Она была вон там в пещере. Как тебе черепаха?

Чертовски хороша.

Индеец поставил бутылку и снова взялся за ложку. Сколько ты уже на реке? спросил он. Это мой второй год.

Индеец покачал головой. Не задержишься.

Может, и нет.

А чего за рыбалку взялся?

Кто ж знает. Мне переметы как бы по наследству достались, от другого мужика. Саттри дотянулся, и взял пиво, и отпил. Сухой бурьян на краю скалы тарахтел и шипел на ветру.

А с тем что стало?

Не знаю, ответил Саттри. Сказал только, чтоб его не искали.

* * *

В «Сутолоке» никого не было, кроме нескольких шлюх да зловещего Леонарда, бледного и прыщавого катамита на полставки. Они сидели за черным столом и пили пиво, и делились похабными байками, рассказываемыми часто и отчасти правдивыми, о лохах и разводках. Увидев Саттри у бара, он поднялся и подошел.

Эй, Леонард, сказал Саттри.

Слышь, Сат. Мне у тебя кой-чего спырсить надо.

Он огляделся. Пошли зайдем-ка на зады, сказал он. Пива тебе возьму. Мистер Шляпник, дайте-ка нам сюда аквариум.

Жирный город, сказал Саттри. Где наварился?

Сегодня утром насшибал себе немножко на карман у старого чеканушки Лэрри. Вот. Пошли на зады.

Они втиснулись в кабинку, и Саттри закинул ноги повыше, и отхлебнул пива, и оперся о спинку. Леонард проделал то же самое. Немного погодя Саттри произнес: Ну?

Ну.

Ну, выкладывай.

Ты первый свое спрашивай.

Ты же знаешь, что́ спрошу.

Нет, не знаю. Что.

Мне бы хотелось правдивую историю услышать. В газете говорится, что ты наконец прыгнул за борт.

Какого хуя, Сат. Ты о чем это?

О «Речной королеве».

Леонард огляделся. Геенна клятая, сипло прошептал он. Это не я был.

Тогда чего шепчешь?

Я этого не делал. Пусть меня господь покарает…

Саттри схватил его за вздетую руку. Только не при мне, я слишком близко сижу.

Леонард ухмыльнулся.

Тебе правда пришлось за ним плыть?

Я про это ничего не знаю, Сат. Говорю ж тебе.

Ладно. Так о чем ты у меня хотел спросить.

Ну.

Валяй.

Бля, даже не знаю, с чего начать.

Начни с начала.

Ну, ты же сам знаешь, старик уже давно болеет.

Так.

И знаешь, что старуха это пособие берет.

Ладно.

Ну, она столько за всех получает. В смысле, не дает Сью съехать из-за того, что это сумму подрежет, и на медицину старику получает, а он поверх всего этого еще и по безработице берет, так что она гребет хорошую деньгу.

Ладно.

Ну а если старику суждено было помереть, она б и половины не получила от того, что получает.

Саттри снова отхлебнул их своего аквариума и кивнул.

Ну…

Продолжай.

Ну, он взял и помер.

Саттри поднял взгляд. Мне жаль это слышать, сказал он. Когда?

Леонард провел торцом кулака по лбу и тревожно огляделся. Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

Ладно. Валяй.

Ну. Жопа.

Черт, Леонард, да говори же.

Ну. Помер он, вишь?

Да уж вижу.

И мама наверняка потеряет где-то половину своего чека.

Ну, на него не придется тратиться.

Она на него и не тратилась. Откладывала на что-нибудь нужное. Утюг вот паровой себе купила.

Ну, Леонард, он коли умер, так умер. Нельзя ж его держать в задней комнате и делать вид, будто…

Палец Леонарда водил по столешнице, по воде, натекшей с отпотевшей кружки. Взгляда он не подымал.

В смысле, он плохо сохранится, когда жара грянет. Саттри улыбался, но улыбка быстро гасла. Леонард метнул в него чудно́й взглядик и вернулся к рисованию водой по столу.

Леонард.

Ага.

Когда он умер?

Ну. Он выпрямился и повел плечами. Ну, умер он…

Ага, это ты уже сказал. Когда?

Прошлым декабрем.

Они посидели молча, глядя на свои кружки пива. Саттри провел ладонью по лицу. Немного погодя сказал: Ты ей вообще холодильник вернул?

Не-а. Она себе другой купила.

Что ты сделал, объяву в газету дал?

В смысле, про ее старый?

Про ее старый.

Не-а. Геенна клятая, Сат, я и не собирался его продавать. Меня тот старик на улице тормознул и спырсил, знаю ли я кого, у кого на продажу есть. Я ему говорю, нет, но все думал и думал про это, и стал виски пить с Бочонком и прочими, а потом виски у нас кончился, а я знал, где старик тот живет, и пошел туда, и потом мы в дом пришли, она ж на работе была как раз, и он мне предложил пятнадцать долларов за холодильник, а я говорю, двадцать, и он тогда, ладно. Не успел я сообразить, что происходит, как он его на тележку и за дверь, и погрузил, и был таков. Я б так нипочем не сделал, кабы не пил.

Леонард?

Ага?

Какого хуя ты собираешься делать со своим стариком?

Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Если б мы просто могли отсюда вывезти так, чтоб никто ни до чего не дотумкал, мы б по-прежнему могли за него получать.

Ты спятил.

Послушай, Сат. Нас же все равно в угол загнало. В смысле, что, если мы просто позвоним и скажем, что он помер? То есть, геенна клятая, этих парней же не одурачишь. Эти ребята, врачи. Они на него разок глянут и тут же скумекают, что он уж полгода как помер.

Как там пахнет?

Воняет там до охуения ужасно.

Леонард отнес пустой аквариум Саттри к бару и восполнил. А когда вернулся, они посидели молча, Леонард наблюдал за Саттри. Тот вздернул плечи. Ну, произнес он. Он не мог придумать, что бы сказать об этом еще.

Леонард подался вперед. Слушай, сказал он. Просто надо, чтобы мне кто-то с ним помог. Я могу машину раздобыть…

Саттри поднял взгляд и уставился на него холодными серыми глазами. Нет, ответил он.

Если б ты мне только помог его загрузить, Сат. Черт, да тебе ж никакого риска.

Саттри поглядел через стол на это искреннее личико, светлые волосы, прыщи, слишком близко посаженные глаза. В голове у него замелькали странные сцены ночной украдки и мумифицировавшиеся трупы при свете факелов, старые вырезки из фильмов ужасов. Послушай, Леонард, сказал он.

Слушаю.

Что обо всем этом думает твоя мать? В смысле, она же вряд ли согласится на всю эту чокнутую катавасию.

У нее нет выбора. Вишь, оно как вышло же, Сат, оно все от рук отбилось. Мы его там оставили только до конца недели. Сам понимаешь. Чтоб получить за него за полную неделю? Ну, неделя кончилась, и я говорю, черт, да вообще не повредит еще несколько дней продержаться. Сам знаешь. И за них тоже получить. Ну. С того все дальше и пошло.

А разве не так оно и бывает? сказал Саттри.

Тут же никто не виноват, Сат. Оно просто вразнос понеслось.

Саттри поднял пиво, и отпил, и поставил его снова, и посмотрел на Леонарда. Ты мне по ушам не ездишь, а? спросил он.

Насчет чего?

Насчет всего. Ты мне правду рассказываешь?

Черт бы драл, Сат. Думаешь, я бы стал шутить про такое? Черт, даже Лорина не знает, что он помер.

А что, по ее мнению, тогда происходит в задней спальне?

Она просто считает, что он болеет и ей нельзя его видеть. Вот и все.

Сколько ей лет?

Не знаю. Шесть, наверное. В школу в этом году пойдет. Может, семь. Слышь, Сат, мы его можем оттуда вытащить, пока она спит ночью. Старуха нам поможет. Мы его просто выволочем и положим в багажник. У меня кое-какие колесные ободья есть и цепи, пригодятся.

Что за хуйню ты несешь?

Ну, ободья и цепи. Утяжелить.

Его утяжелить?

Ага. Мы этого ебилу так нагрузим, что он даже на страшный суд не покажется.

Ты куда это, к черту, собираешься его поместить?

Леонард выпрямился и огляделся. Нам нужно его придержать, прошептал он.

Ладно.

Мы его вывалим, блядь, в реку, само собой. А у тебя есть мысль получше?

Конечно есть.

Ладно, давай-ка послушаем.

Забудь про этот свой дурацкий, к черту, план и просто позвони в полицию или куда там еще, и скажи, пусть приезжают и вывозят его вонючую жопу.

Леонард посмотрел на Саттри. Покачал головой. Ты не понимаешь, сказал он.

Я понимаю то, что я в такое не ввязываюсь.

Послушай…

Попроси помочь Хэррогейта. Психи должны вместе держаться.

У него лодки нет. Слушай, Сат…

Черта с два у него нет лодки.

Да ты надо мной смеешься, Сат. Я в эту его хуергу ни ногой.

Саттри допил кружку и встал. Мне надо идти, сказал он. Делай, что хочешь, но меня не впутывай.

В утренних прохладах он проверял переметы, выплыв на реку в тумане вместе с солнцем. Днями ходил в город, но держался в основном сам по себе. На Коптильню он наткнулся в верхнем городе, и старый оборванец облапал его и слезно попросил монетку. Одной рукой Саттри придерживал карман, пока лез в него в него другой, но потом посмотрел на Коптильню и отказал. Он прошел мимо старого калеки дальше, но обнаружил, что тот пристроился к его локтю, ковыляя на искореженных своих ногах, словно сломанный апостол. Эй, окликнул его Коптильня, хотя между ними и шага не было.

Сам ты эй, ответил Саттри.

Геенна клятая, дай же мне хоть чего-нибудь. Дайм. Черт бы тебя драл, Коря, у тебя ж дайм есть, правда?

Мне он больше нужен, ответил Саттри.

От такого старик опешил и остановился. Он провожал Саттри взглядом, пока тот шел вверх по Рыночной улице. Окликнул его снова, но Саттри не обернулся. Ну и пральна, крикнул оборванец. Так и надо со старым калекой, который тебе сплошь одни одолженья делал.

Он спустился по Лозовой среди попрошаек почернее, но серебро свое держал при себе, сколько б у него его там ни было. Старую негритянку в обносках вымыло на мостовую под «Компанией человеческой мебели», словно кусок темной и жуткой флоры, она вытянула истощенную ногу через всю пешеходную дорожку перед собой и приглашала кого ни попадя на нее наступить. Она там лежала, как обугленная древесная ветка. Кто бы блекло ни улыбнулся и ни отвернулся, она обрушивает на них темнейшие проклятья затурканного божества. Глаза ее красны от выпивки, ее география несдвигаема. В то время как проворные подвержены климатическим переменам разнообразных судеб и не ведают, где отыщет их новый день, она закреплена в бессрочности, устойчива, парадигма черной анафемы, насаженная на дно города, словно средневековая преступница.

Саттри прошел мимо, в эти дни он перемещался по улицам, как отвязавшаяся собака. Такое старье до странности новое, город видится незамыленным взором. Повторение собственных образов города его вымыло и выровняло, и Саттри видел доподлинно и суще на мертвых аллювиальных очерках помрачней тот город, какой он помнил, такой же призрак, что и он сам, сам он – очерк среди развалин, ворошит высохшие предметы, словно некий тупой палеоантроп средь костей падших поселений, где не осталось ни души подать голос тому, что миновало. Словоохотливый шимпанзюк жестами изображал, как он заправит сзади шедшей мимо по дорожке юной черной девушке, а та обратила к нему раскаленный взгляд, и он, хохоча, сбежал. Галерея праздных лоботрясов, украшавшая собой мусорные баки и обочины, тыкала пальцами и ржала. Маме своей заправишь, сказала она им, и черный гаер притворно подрочил на нее, держа двумя руками воображаемый фаллос размером с осветительный столб, а наблюдатели улюлюкали и хлопали себя по коленям. Саттри они казались зловещее, а действия их – противосолонной аллегорией гнева и отчаяния, тисков инквизиции и воя ругательств без покаянья у врат и призывов возместить их праведное проклятие к богу, пред которым нужно ходатайствовать жопой наперед или косвенно. Кто-то кивочно знал его, и ему кивали, но рука, кою подымал он, их ею приветствуя, подымалась, казалось, жестом ужаса. Он двигался дальше в свершившихся сумерках. Ночь застала его в «Б-и-Дж» с Черпаком и Джейбоном, и он танцевал с молоденькой девушкой, которая вокруг него бесстыже вилась. Черноволосая, испачканные сажей ноги полнобедры под тонким платьем, она двигалась с чем-то вроде лирической непристойности. Ей недоставало переднего зуба, и, когда улыбалась, в зазор она высовывала кончик языка. Когда заведение закрылось, они поехали по улицам на заднем сиденье такси, и он обхватил ее грудь чашкой своей ладони, а она сунула язык ему в рот. Рукою он расколол ей влажные и голые бедра, там в расщелине шелковой промежности, подвернутое ему под палец, пучилось влажное тепло. Сначала он отвез ее к Аву Джоунзу. Место для полуночников, сказал он ей. Он устроил так, что они выскочили из такси в виду его темного плавучего дома, на пустой речной набережной. Попили в уголке, и он привел ее к себе в хижину, и зажег лампу, и прикрутил пониже фитилек в стекле.

Она сидела на шконке в одних голубеньких трусиках, а он запускал свой язык ей в ухо. Она попивала пиво, слегка подрагивая. Горьковатый вкус серы и тяжесть ее пухлой юной сиськи, голой у него в ладони. Когда она откинулась на спину, он разглядел ее тупое недоразвитое кукольное личико и весь ее пресный вид за миг до того, как ее голова ушла под темноту стены. Он уснул, растянувшись впритирку к ней.

Спал он невесть сколько, когда где-то вспыхнул свет, и стыки в стене хижины зажглись, как бисерная занавеска. Он подумал, что это баржа махнула своим береговым прожектором, но услышал, что сразу за дверью работает мотор. Подумал о полиции. Мотор заглох, и свет пригас до ничто. Он услышал, как хлопнули дверцей. Сел на шконке.

Что такое? спросила она.

Не знаю.

Шаги по мосткам, стук в дверь.

Кто там? спросил Саттри.

Это я.

Кто?

Я. Леонард.

Матерь божья, произнес Саттри.

Кто это? спросила девушка.

Саттри встал со шконки и нашарил штаны. Натянул их, и подошел к столу, и открутил повыше фитиль под ламповым стеклом. Девушка села в постели, прикрыв руками грудь. Кто там? спросила она. Она натягивала на себя простыню.

Саттри открыл дверь. Леонард не соврал. Там и впрямь был он. Глаза огромные и искренние. Говорил он возбужденным шепотом. Он у меня, сказал он.

Что у тебя?

Он. В багажнике.

Саттри попробовал захлопнуть дверь.

Ты мне чертову ногу сломаешь, Сат.

Так убери ее из этой, блядь, двери.

Послушай, Сат…

Я же сказал, нет, черт бы тебя драл.

Слишком поздно, Сат. У меня он вон там, говорю ж тебе.

Ты чокнутый, Леонард. Слышишь меня?

Я тебе заплачу, Сат.

Пошел вон. Иди к своим педовым дружочкам, пускай они тебе помогают.

Да их, мудней, ничего делать не заставишь. Слушай, старуха мне сказала, чтоб я тебе передал, что она тебя за это никогда не забудет. Слышь…

Скажи ему, чтоб язык тут не распускал, крикнула девушка. Тут дамы, вдруг он не в курсе.

Это еще кто, нахуй? спросил Леонард.

Саттри обмяк у косяка. Лампа на столе чадила, и он отклеился от двери и поправил фитилек. Сукин ты сын, сказал он.

Леонард вошел, и захлопнул за собой дверь, и оперся на нее. От него чудно́ пахло. Фу, сказал он. Я боялся, тебя дома не застану.

Ей-богу, жаль, что застал, сказал Саттри. Он оттолкнул назад стул и устало рухнул на него у стола.

Почему ты не сказал мне, что тут еще кто-то? сказал Леонард. Он дружелюбно кивнул девушке на койке. Здаров, сказал он.

Чего б тебе просто не уйти, сказал Саттри.

Послушай. Выйдем наружу, где можно поговорить.

Нет.

Он нетерпеливо взглянул на девушку. Тут нам разговаривать нельзя, сипло прошептал он.

Я хочу домой, сказала девушка.

Саттри уткнулся головой в стол. Леонард подергал его за локоть. Сат? сказал он. Эй, Сат.

Он встал, и взял башмаки, и надел их. Натянул рубашку.

Ты куда это? пожелала узнать девушка.

Сейчас вернусь.

Я хочу домой.

Подожди минутку, хорошо?

Они спустились по сходням и вышли в бурьян, и Саттри сел. Ночь стояла теплая, и город за ними, нарисованный на тьме своей неоновой геометрией, казался отчего-то истинней, нежели то обличье, какое носил он днем. Огоньки на дальнем краю реки стояли перевоплощенными в воде, словно факелы, необъяснимо мерцающие под самой поверхностью.

Леонард.

Ага, Сат.

Сядь.

Тот сел. Нам лучше приступить, сказал он.

Леонард, у тебя правда в багажнике машины вон там твой отец?

Черт, Сат. Ты ж не думаешь, будто я шутки шутить про такое стану, правда?

Саттри печально покачал головой. Он пошарил вокруг, и вырвал горсть сорной травы, и снова выпустил ее из руки. Немного погодя спросил: Чья это машина?

Чья машина?

Да.

Не знаю. Черт, Сат, да никакой же разницы, чья это машина.

Машина в угоне.

Ну, бля. Я ж не продавать ее собираюсь или еще чего. Просто позаимствовал, вот и все. Черт, Сат, да они получат свою машину обратно. Никакого кипиша насчет этой ебаной машины не будет.

Ясно.

Не о чем волноваться.

Нет. Конечно не о чем.

Они посидели молча. Леонард тягостно поерзал. Немного погодя он спросил: Ты готов?

Я готов?

Ага.

Нет. Я не готов.

Ну послушай, Сат…

Я, блядь, еще как не готов.

Ну, раньше оно меж тем не становится.

Я никогда не буду готов.

Мы ж не можем бросить его в этой чертовой машине. Сам понимаешь, Сат.

Понимаю?

Ну какого черта.

Ты чокнутый ублюдок. Почему я?

У тебя…

Лодка. Я знаю. Матерь божья.

Геенна клятая, Сат, я уже все худшее сделал. Достал машину и цепи, и все это. Никакого времени не займет.

Но Саттри встал из бурьяна. Просто не говори больше ни слова, сказал он. Молчи, и все.

А с ней как?

Садись в машину и езжай вон за то дерево. Там пристань. Я подгоню лодку.

Когда он вернулся, она уже оделась. Хочу домой, сказала она, и я серьезно.

Саттри взял со стола лампу. Подожди меня или иди пешком, сказал он. Все зависит только от тебя.

Я не знаю, где я, капризно отозвалась она.

В этом я просто уверен, сказал Саттри. И ты не одна такая.

Ты же не бросишь меня тут в темноте, окликнула его она. Но Саттри уже ушел.

Сел в ялик, и догреб до пристани, и причалил к ней бортом. Когда они подняли крышку багажника, оттуда хлынула мерзкая вонь. Он отшагнул назад, давясь. Боже правый, сказал он.

Скверно, э?

Скверно? Саттри посмотрел на звезды. Жутче вони мне и нюхать не приходилось.

Это самая главная причина, почему нам нужно было его из дому убрать.

Господи, вот же ты больная сволочь.

Ну, подсоби мне с ним.

Минуточку.

Саттри стянул хлопчатобумажную майку, что на нем была, и обмотал ею нижнюю часть головы.

Ладно, сказал Леонард.

Отец Леонарда был обернут в те простыни, на которых и умер месяцами раньше. Леонард выкладывал колесные ободья и горку цепи. Он ухватил тело и частично выволок его из багажника. Саттри держал лампу.

Зацепи его там за ноги, Сат, а я за руки возьмусь.

Как ты его туда вообще засунул?

Что?

Саттри высвободил рот из-под майки. Как ты его туда засунул, говорю.

Это мы вместе со старухой сделали. Он не такой уж и тяжелый.

Саттри уцепился за конечности под простыней с тошнотным омерзением. Они вытащили тело, и оно шмякнулось наземь с отвратительной мягкостью. Отец Леонарда лежал, как мертвый клановец. При свете лампы на голой земле они видели странные бурые пятна, сочившиеся сквозь простыни. Саттри отвернулся и отошел немного посидеть на берегу.

Останки они стащили в ялик, и Саттри встал на транец и втащил все на борт, пучеголово под тонкой майкой, прижав это к голой груди. Леонард тянул сзади с лампой, цепи позвякивали.

Выгребли они ниже по реке, подальше. Леонард твердил: Черт, Сат, да любое место годится, а Саттри греб дальше. Выглядели они как старые браконьеры с «летучей мышью», лица – желтые маски в ночи. Труп размякше лежал на днище ялика. Лампа стояла на кормовом сиденье с ее тонким носиком насекомых, пойманных светом от нее, влажный взмах весел, бусины воды сбегают по нижним лопастям, словно жидкое стекло, и ямочки от ударов весел расходятся петлями сквозь городские огни там, где те лежат закрепленные среди теней звезд и галактик поглубже, прочно на безмолвной реке.

Спустившись сразу за железнодорожный мост, Саттри потабанил. Леонард принялся обертывать отца в цепи, закреплял их замками из грошовой лавки, пропускал цепи через центральные отверстия в ободьях. Одна стариковская нога вывернулась на днище ялика, и Саттри видел испачканную фланелевую пижаму, что на нем была.

Думаю, хватит, Сат, сказал Леонард.

Думаешь, хватит?

Ага. Бля, да это его жопу стащит на самое дно, как на ебаной ракете.

Ты что-нибудь говорить будешь?

Что буду?

Говорить. Хоть что-нибудь.

Леонард как-то нервно чуть ухмыльнулся. Что-нибудь говорить?

Что, нет? То есть ты ж не собираешься похоронить собственного отца вообще безо всего.

Я его не хороню.

Черта с два не хоронишь.

Я его просто в реку спускаю.

То же самое.

То же самое, что в море хоронить.

Ну черт бы драл, Саттри.

Ну?

Этот сукин сын в церковь ни разу в жизни не зашел.

Тем паче.

Ну я ж не знаю никакой чертовой службы или еще чего-то. Бля. Сам скажи.

Я только католические слова знаю.

Католические?

Католические.

Леонард осмотрел своего обернутого отца в цепях на днище ялика. Католиком он точно не был. А как насчет той части, что идет по долине смерти[22]. Ты оттуда что-нибудь знаешь?

Саттри встал в ялике. Река вокруг них была черна и спокойна, а мостовые огни жестки там, где лежали они выше по реке на воде.

Подсоби-ка мне с ним.

Леонард поднял взгляд, одна сторона его мягко освещалась лампой у локтя, тень его в ночи огромна. Он нагнулся и взялся за труп, и вместе они подняли его. Положили поперек банки, одна нога уже свисала за борт в реку, как будто старику не терпелось. Саттри уперся в эту штуку ногой и пихнул. Раздался тупой всплеск, и белые простыни вспыхнули при свете лампы, и все исчезло. Леонард снова сел на корму ялика. Фу, сказал он.

Саттри вымыл в реке руки, и вытер их о штаны, и вновь взялся за весла. Леонард пытался завязать с ним беседы на несколько тем, пока они плыли обратно вверх по реке, но Саттри на веслах не произнес ни слова.

* * *

Саттри пьяный с пьяной тщательностью преодолевал широкие каменные ступени Церкви Непорочного Зачатия. Достоинства безупречного рождения от него не ускользали, нет – от него-то уж точно. У са́мого шпиля в темноте плыл рог луны. На улице снаружи колыхался пьянчуга постарше, колотясь на ходу об стену, как механическая утка в ярмарочном тире. Саттри вошел на паперть и помедлил у бетонной морской раковины, полной священных вод. Постоял в открытых дверях. Вступил внутрь.

Прошел он по длинному проходу, застеленному линолеумом, причем с тщанием, ни разу не пошатнулся. В воздухе висело затхлое послевкусие благовоний. Тысячу часов или даже больше провел он в этой унылой часовне, вот что. Мнимый алтарник, нераскаявшийся мечтатель. Перед сей скинией, где лежит и спит в своей золотой чаше сам мудрый высший Господь.

Он протиснулся в самый первый ряд и сел на церковную скамью. У колена его на спинке латунный зажимчик на пружине для цеплянья шляпных полей. Карманчик с литературой в нем. Длинные обитые кожей лавки для коленопреклонений под ногами. Где по ночам собираются целые ряды геморроидальных карликов.

Он огляделся. За алтарными вратами три чрезмерно пестрых алтаря высились, будто готические свадебные торты из резного мрамора. С лиственными орнаментами и горгульями, шпили в глазури из восходящих рядов мраморных розеток. Вот болезненный гипсовый Христос. Мучается под своим колючим венцом. Пробитые ладони и расколотый живот, там под голыми ребрами ясногубая рана от копья. Его впавшие ляжки нетуго препоясаны, стопы скрещены и закреплены одним гвоздем. Слева его мать. Матерь-алхимия в небесно-синих одеяньях, она попирает змею щербатыми и голыми ногами. Пред нею на алтаре трепыхаются два язычка пламени в виноцветных лампионах. В искусстве скульптора всегда остается нечто недосказанное, нечто дожидается. Эта скульптура сгинет. Это царство страха и праха. Как дитя, сидевшее в этих, тех же самых, костях столько черных пятниц в страхе пред своими грехами. Кишащее пороками дитя, сердце гнилое от страха. Прислушиваясь к выстрелу скользящей шторки в исповедальне, дожидаясь своей очереди. Свет пронзен, свет падал от лоскутного и освинцованного стекла витражей в западной стене, свет без пылинок в нем и косой, винные цвета, розовый пурпур, выщелоченный кобальт, киноварь и нежный лимонный. Витражные святые лежали разломанные в своих панелях света среди рядов церковных скамей, и в послеполуденном покое лета запах старого лака и далекие крики детей на игровой площадке. Воспоминаниях о майских крестных ходах, священник в черной камилавке поднимается со складно́го кресла из резного дуба, дабы прошаркать тяжкими ногами по проходу в сопровожденье своих быдловатых и прыщавых сопляков. На цепях покачивается кадило, цокает взад и вперед, в вершине каждой дуги выкашливая быстрый клуб дыма. Священник макает кропило в золотое ведерко. Машет им влево и вправо, святой водой по прихожанам. Они выходят в дверь, где стоят, склонившись, две монашки-судомойки в замурзанных облачениях. Дальше следует отряд маленьких христиан в белых подогнанных рясах. Несут свечи. Поют. Корнелиус поджег волосы Дэнни Йика. Едкая вонь. Вокруг мальчуковой головы хлопочет руками монашка-дракула. У основания черепа лоскут почернелой щетины. Мальчишки хохочут. Девчонки в белых вуалях, белых лакированных туфлях с ремешочками. Прыскают в розы, которые держат стиснутыми в молитве руками. Маленькие призраки поддельного благочестия. У подножия лестницы падает в обморок бледное дитятко. Ее роза лежит, зачахшая, на камне. Кое-кто поймал подсказку, и падают теперь вокруг нее. Лежат на мостовой, словно клочья тающего снега. Вокруг этих траченных суетится публика, обмахивая их сложенными экземплярами «Воскресного вестника».

Или холодные утра на Рыночном Обеде, отслужив раннюю мессу с Джейбоном. Кофе у стойки. Густой дух жарящихся мозгов с яичницей. Старики в дымных пальто и разбитых сапогах сгорбились над тарелками. Под пластмассовым пирожным колпаком дохлый таракан. Запрещенные жизни и рок уготован, тень рока в дымном кадиле, слабый скрип дверцы скинии, безвкусный хлеб и в углу опустошенье последних капель вина из графинчика, и подсчет денег в кассе. Этот поход в мир людей, богатых жизненною силой, эти воцерковленные поневоле черпают сливки себе в чашки и смотрят на зарю в городе, наслаждаясь отдохновеньем от своих облаченных в черное смотрителей с их опрятными сапожками, их очками, смертесмрадом темного и полуопаленного муслина, в какой наряжены. Мрачных и неутомимых в своем ортопедическом морализаторстве. Сыплющих побасенками о грехе, и смертях без покаянья, и виденьях ада, и байках о левитации и одержимости, и догмах о проклятье семитам за то, что приколотили утешителя. Через восемь лет кое-кто из их подопечных смог худо-бедно читать и писать, и на этом всё.

Саттри взглянул на потолок, где на потрескавшейся штукатурке кренилось патриархальное божество в одеждах и при бороде. В сопровождении гроз, жирных младенцев с голубиными крылышками, растущими из их лопаточных костей. Он опустил голову на грудь. Заснул.

Его мягко потормошил священник. Он поднял взгляд на пресное надушенное лицо.

Вы ждали исповеди?

Нет.

Священник взглянул на него. Я вас знаю? спросил он.

Саттри положил руку на спинку скамьи перед собой. Вдоль алтарных перил шла старуха с тряпкой для пыли. Он с трудом поднялся на ноги. Нет, ответил он. Вы меня не знаете.

Священник отступил назад, оглядывая его одежду, его заляпанные рыбой башмаки.

Я просто уснул на минутку. Я отдыхал.

Священник чуть улыбнулся, легко тронутый неодобреньем, порицанье смягчено. Дом Божий не вполне предназначен для того, чтобы в нем подремать, сказал он.

Это не божий дом.

Прошу прощенья?

Это не божий дом.

Вот как?

Саттри неопределенно махнул рукой, и обогнул священника, и двинулся прочь по проходу. Священник проводил его взглядом. Он печально улыбнулся, но улыбнулся тем не менее.

* * *

Тряпичник, с трудом ворочавшийся под курганом смердящего постельного белья, в котором погреб себя для тепла, походил на растаявшую свечу. Он сел под клобуком, хмурясь наружу новому дню. Его шелковистые бакенбарды овевало стоялым сквозняком, и от него, как жар от летней дороги, исходили слабые миазмы.

Вот он заковылял в драном своем исподнем, подрагивая увядшими и рахитичными лядвиями, собирая в одну руку одежду и вороша кипы бумаги в поисках сухой, от которой можно развести огонь. Шум утренних машин по мосту бился в его пещере с тупыми отзвуками сна, и тряпичнику хотелось бы души помудрей, чем у него, чтобы читать в их нескончаемом накате предвестия того, что грядет, призрак механического всепроникновения и всемирной напасти. По речной тропе прошли два рыболова, туманные фигуры, перемещавшиеся безмолвно, если не считать хрупкого потрескивания их удочек, вскинули руки к нему туда, где стоял он, растопырив ладони над тонкой и безжарой струйкой дыма, тухлый земной запах голой грязи под мостом, насыщенной утренней влагой, река протекала дымно и безмолвно, а над головой в арках моста бессмысленный и случайный переполох голубей, вылетающих навстречу дню.

Он бурчал и разминал руки над огнем. Сходил с чайником к реке и зачерпнул воды, и с полным вернулся. Дымка сбегала с реки язычками и лакающими завихреньями, и где-то за восточной хмарью таилась надежда на солнечный свет.

С отчаяньем прошел он по садкам больного города, таща за собой свою тележку из дров с таким звуком, будто у тех бессветных коридоров урчало в кишках.

В брюхе железного мусорного бака, такого большого, что в нем бы могла разместиться компания за покерным столиком, он все утро разбирал сувениры. Гарантированно возмещаемые бутылки, выброшенные праздными богачами. Подлежат обмену по два цента штука. Газеты для пакетирования. Бесполезные кости. Дохлая крыса, сломанная метла, деталь чернильницы. Бок гангренозной грудинки, кишевший прыгунами. Обломки фруктового ящика, который его глаза рассматривали как растопку, подлежащую извлечению, продаже. Проехавший грузовик приглушил шаги кухонного помогайки из «Гигиеничного обеда». Старик ощутил, как дверца над ним затмилась, и взглянул наверх полными ужаса глазами, и узрел круглое устье опрокидываемого помойного ведра. От отскочил назад, маша руками, и его опрокинул сделавший оверкиль ящик. Полный подол латука да черствый хлеб, ничего хуже. Жестянка загрохотала и залязгала. Вдали ей ответил трамвай. Старик возник в дверце мусорного бака, словно некий чудной выходец с того света, что восстает в бездымной атанасии из отходов, дабы прокаркать волну горьких проклятий миру, но кухонный мальчишка даже не обернулся.

Я по этой реке спускался осенью девятьсот первого с ярмаркой, не спрашивай зачем. Два года с ними ездил. Видал, как уличные проповедники сходили с маршрута в начале лета и зазывали да заманивали так, что только держись, а осенью опять пускались проповедовать. Ехали мы в Тэллахэсси, Флорида. С реки в Чэттануге сошла шатия лесорубов, с нами зашли в городок и напились, нам их всем поездом ждать пришлось. Они взяли и примотали паровоз к рельсам чокерными цепями. Мы оттуда так и не уехали аж до пяти утра. Два товарных вагона ярмарочного барахла у нас было. Видали, как парня повесили в Риме, Джорджия, стоял он там на рессорном фургоне и говорил им, что пускай все к черту идут, не его это рук дело. А они фургон из-под него выкатили, он и почернел весь в лице, как негритос.

Саттри улыбнулся. Это там ты чревовещательству научился?

Где это?

На ярмарке.

Нет.

Ясно, сказал Саттри.

Повидал я всяких странностей в свое время. Видал тот цыкло́м, что через здешние места шел, а там, где спускался в реку, вымакивал ее досуха, видать было грязь и камни на дне голые, да рыба валялась. Подбирал дома у народа и снова их ставил там, где они и жить-то не собирались. Было так, что почтовые адреса ноксвиллские выпадали на улицы Рингголда, Джорджия. Видал я все, что хотел видать, и знаю все, что хотел знать. Я просто смерти дожидаюсь.

Она тебя может услышать, сказал Саттри.

Вот бы и услышала, сказал тряпичник. Зыркнул на ту сторону через реку покрасневшими глазами, на городок, в котором оседали сумерки. Как будто смерть могла прятаться в тех краях.

Никто не хочет умирать.

Жопа, произнес тряпичник. Вот он тот, кому жить уже тошно.

Ты б отдал все, что у тебя есть?

Тряпичник с подозрением воззрился на него, но не улыбнулся. Недолго уже, сказал он. Дни старика – часы.

И что тогда?

Когда?

После того, как помрешь.

Ничего не будет. Помер.

Ты же мне когда-то говорил, что в Бога веруешь.

Старик махнул рукой. Может быть, сказал он. У меня нет причин думать, будто он верит в меня. Ох, хотел бы я на него хоть одним глазком взглянуть, кабы смог.

Что б ты ему сказал?

Ну, я б ему, наверно, просто выложил. Я б сказал: Минуточку. Ты просто погоди минуточку, прежде чем мною займешься. Пока ты больше ничего не сказал, я бы хотел одно знать. И он бы мне ответил: И что это? И вот тогда я у него возьму и спыршу: Ты зачем меня вообще тут в эти кости играть втянул? Я ничего в них сообразить так и не смог.

Саттри улыбнулся. И что, по-твоему, он ответит?

Тряпичник сплюнул и вытер рот. Да не верю я, что он сможет ответить на такое, сказал он. Не верю я, что там вообще ответ есть.

* * *

Летом своего второго года в городе Хэррогейт принялся рыть тоннель к подземным склепам, где хранилось городское богатство. Днем в темноте каплющих пещер, в каменных кишках, на которых зиждился сам город, держа перед собой фонарь, троглодит кровавого окраса сутулился и бормотал по зловонным коридорам, прикидывая векторы по спертому скаутскому компасу, что бессмысленно вращался в сей нижней области, столь беременной пластом и жилой. Выходил после своих дневных трудов, весь намыленный серой пастой, коя при соприкосновении с наружным воздухом начинала вулканизироваться и отслаиваться, оставляя на коже его и одежде тусклый гипс глинистой пыли, так что выглядел он чем-то копченым, глаза оторочены манжетками сажи, красные ободки натерты, как раны.

Лето было в полном разгаре, а ночи стояли жаркие. В темноте под виадуком лежать было как в теплом сиропе, в неумолчном нытье комарни и ночной мошкары. Поднимаясь однажды утром по улице Хенли, он с изумленьем увидел грузовик, провалившийся сквозь мостовую. Осел на громадную пластину из потрескавшегося асфальта футах в пяти ниже уклона, а вокруг собралось кольцо зевак, и водитель выбирался из этой ямы, матерясь и хохоча.

Небось, как только парняга туда спустится, он может двинуть, куда ему ни взбредет, под землей, правда же?

Не знаю, Джин. Там внизу пещер много. За длинную веревку Саттри вытягивал со дна реки проволочный садок для мальков. Качнул его, каплющий, к поручням, и открыл верх, и вынул оттуда два пива, а потом опустил клетку обратно. Откупорил пива, и одно протянул Хэррогейту, и снова откинулся на переборку плавучего дома.

Чертов грузач, типа, рухнул так, что с глаз долой.

Я видел.

А если целый клятый дом возьмет и провалится?

А если два-три дома?

А если весь квартал? Хэррогейт размахивал бутылкой. Черт бы драл, сказал он. А кабы целый город, блядь, просел?

Вот это по-нашему, сказал Саттри.

Ночами он сидел при свете своих красных дорожных фонарей, а в ручейном овраге цвела жимолость. Корпел над устарелыми городскими планами, вырисовывал маршрут на бумаге, исчерченной непостижимыми рунами, странными знаками, на корточках, тролль вишневого цвета или бес-картограф в адском свете, наносящий на карту продвиженье душ в исподней тьме. Когда Саттри поднялся по тропке через бурьян, кошка городского мыша встала и потянулась, и ушла в другую сторону. Хэррогейт оторвался от работы.

Как движется? спросил Саттри.

Эй, Сат. Заходи.

Он подошел, не без некоторой опаски – здесь пышным цветом цвели бесчинства. Хэррогейт уже подтаскивал по глине старый стул и смахивал с него пыль, чтобы Саттри сел. Саттри склонился над планами, разложенными на яблочном ящике.

Как смотрится? спросил Хэррогейт.

Как что смотрится?

Мое тут предприятие. Одной рукой он обвел карты.

Саттри взглянул сверху на худое розовое лицо, зубы розовые и черные в красном свете. Покачал головой, и сел на стул, и закинул ногу на ногу. Хэррогейт взял со стола один план и рассматривал его. Мне никак не узнать, до какой глубины я спустился, сказал он.

Тебе никак не узнать, до чего ты чокнутый.

Мне помощь тут понадобится.

Тебе она точно не повредит.

Мне надо, чтобы кто-нибудь простукивал или как-то. Где, как они думают, я.

Где, как они думают, ты.

Ага.

Саттри прикрыл глаза. Сощипнул себе переносицу и медленно покачал головой. Хэррогейт снова склонился к работе. Пристраивает пластмассовый транспортир, язык высунут из уголка рта, заново изобретая планиметрию. Вскорости Саттри поймал себя на том, что заглядывает городскому мышу через плечо. Когда вернулась кошка, он уже и сам сидел на ящичке, вычерчивая углы, формулы, а личико уголовника-подмастерья кивало у его локтя.

В сырых и альвеолярных глубинах под городом он зондировал фонариком, который спер, визируя направления от камня к камню, по которым прикидывать путь, и при помощи своего сбрендившего компаса исправляя накопившиеся ошибки. По старым кавернам, где сверху сочилась вода графитного цвета или кисельные стоки канализации. Через область пробитых трубопроводов и старых глиняных стоков, и в темное каменное чрево, насаженное на составную сточную трубу. Повсюду капала жидкость, что-то пошло наперекосяк в земных органах, для которых это размеренное кровотеченье отмеряло постоянно избегаемый злой рок.

Однажды днем он вошел в обширный склеп, где от пола до купола и слегка кренясь стояла тонкая струя холодного белого света. Хэррогейт отпрянул. Над головой раздалось царапанье, вниз слетела грязь. Малый очерк света на каменном полу запятнала тень и сгинула. Он опасливо продвинулся вперед. Лучом фонарика рассек столбик и посмотрел, как тот снова сплетается воедино. То был всего лишь свет, прохладное дуло его стояло без единой пылинки в темноте, словно фосфоресцирующая веревка, натянутая в черноте морских глубин. Он покачал его на ладони. Сквозь дырочку в крыше ему было видно небо.

Хэррогейт поднялся по выбоинам и карнизам, фонарик в зубах. Цепляясь ногтями за шов в камне, повис и выглянул сторожким глазом. Против бездонной синевы шевелился набрызг сосновой хвои. Пробежала ящерка, птичка. Он прислушался. За гулом насекомых и шумом ветра ему показалось, что он слышит дальнее движение транспорта, но он не был уверен. Снова слез на пол склепа и присел там на корточки, постукивая пальцами по коленке, а столбик света завершался у него на макушке, не принося ни очевидной боли, ни силы вдохновения.

Он развернул из кармана отсыревшую и дочерна извозюканную пальцами карту города, на которую цветным карандашом бакалейщика наносил области, определенные счислением пути, исправлял уклоны, помечал расстояния. Свет он держал у себя над головой и пальцем прижал отметку.

Бля, без понятия, где я, сказал он молчанью.

Где я, отозвалось тихое каменное эхо.

Он сложил карту и встал. Рассмотрел бледный тонкий щуп из наружного мира и наконец взобрался наверх опять и заткнул дырку свернутой картой.

Снаружи он ее так и не нашел. Пробродив по окрестности несколько дней, вернулся и выдернул карту. С собой он принес промасленных тряпок, стащенных из бочки у заправки на улице Хенли, и поджег их в этой камере, а сам вышел. Весь день искал он по краю города, и у реки, и повсюду, где можно было увидеть, или понадеяться увидеть, сосну. Он уже начал подозревать какое-то смещенье измерения в этих спусках в преисподнюю, некое необъяснимое несоответствие между верхом и низом. Он уничтожил свои схемы и начал сызнова.

В тот год была саранча. Она выла в зеленых деревьях, как пантеры, барахталась падшими сотнями на лице реки.

Падала безжизненно и обессиленно от гистоплазмоза.

В бессветных глубях он боялся огромных крыс, скосозубых и голых хвостом, пауков волосатых, или нагих, или с легким пушком, или частично лысых, веревкообразных рептилий, их клыков, их языков-камертонов. Их бесчленной экономии замысла. Летучие мыши висели кистями, словно грозди темных и мохнатых плодов, а непрекращающаяся капель воды отдавалась повсюду сквозь пещерную тьму, как тусклые перезвоны. В лужицах лежали саламандры холодные, и простертые, и бездвижные, будто терракотовые статуэтки.

Спички, которыми он время от времени чиркал проверить воздух, горели ацетиленовой синевой, и он наблюдал, как пламя сползало по спичечному стебельку и гасло, и тьма обволакивала его своим капюшоном едва ль не слышимо. Сидел, держа большой палец на кнопке фонарика, и слушал, пока в горле у него не подымался ужас, и после этого он жал на кнопку и вновь создавал мерзостную базилику, в которой сидел, арки со сгустками летучих мышей, высокие бесформенные завитки известняка, откуда капала пакость. Серые стоки просачивались с испода города, и из какой-то мрачной слизи, тихонько сочившейся в темноте, образовывались натеки.

Хэррогейт шагал от лужи к луже синей слякоти в тоннеле, где свет его фонарика отыскивал следы человечьей работы. Несколько старых крепей, почернелых от гнили, бадья, кость. Он повертел кость в руке, осматривая крохотные фаски, оставленные мышиными зубками, червоточины резьбы, бурые и коралловые канавки кости, из которой вынут мозг. Внутри лежала гладкая многоножка. Со стуком он выронил кость на камень. Многоножка удрала, как поезд. Он вновь подобрал кость и оглядел ее, приложил к различным частям своего тела, прикидывая размер. Чтоб меня, тихонько произнес он. Тут кого-то убили.

Он загрузил ее в набедренный карман и двинулся дальше, свет в одной руке, а гвоздодер в другой, проход сужался, сворачивал. Область старых крепей, раскрыжованных мелом, досок, настеленных поверх влажной красной глины на полу пещеры.

Его остановила деревянная стена, против которой коридор заканчивался четко и глухо. Хэррогейт осмотрел эту баррикаду с фонариком и изучил влажный каменный потолок и стены. Гвоздодером подковырнул кус мяклой древесины, пока не удалось приподнять доску. Он взялся за нее обеими руками, выронив молоток, а фонарик держа подмышкой, тот освещал случайные места у него над головой. Доска подалась с постепенной упругостью и упала к его ногам. Он направил туда фонарик. За досками была стена сплошного бетона. Узловатая текстура и отметины циркулярной пилы на кладке. Вильчатый конец гвоздодера он подвел под следующую доску, и поддел ее, и отодрал. Молотком пошел простукивать эту преграду, прислушиваясь. Стук разнесся по камере и вернулся. Он сел на кучу шлака и поразмыслил, что делать. И замуровывали тут или замуровывались? Молотком он постукал по пустому резиновому носку своей громадной подкрадули. Немного погодя поднял голову. Динамит, сказал он.

В те разы, когда Саттри его теперь навещал, он оказывался все глубже в своих замыслах, хмурился над схемами, сочиняя кампании по поимке тех призраков, коими был одержим.

Как успехи? спросил он.

Нормально.

Ты уже вломился в банковское хранилище?

Не-а. Но подойди глянь.

Хэррогейт встал от стола и ушел вглубь к аркам потемнее, к своему маленькому бетонному бункеру. Поманил одним пальцем.

Что такое?

Иди глянь.

Саттри подошел и заглянул.

Глянь-ка сюда, сказал городской мыш.

Что это?

Саттри опустился на колени. Сунулся в темноту и нащупал там деревянный ящик, в котором лежали холодные навощенные штуковины, вроде свечей. Он поднял одну и повернул к свету.

Джин, ты спятил.

Это настоящая срань тут. Корешок мой, с этим выйдет так, как не выйдет с понюшкой «Брутона»[23].

Ты не сможешь это подорвать. У тебя нет детонатора.

Я могу это подорвать патроном от дробовика.

Сомневаюсь.

Держи ухо у земли.

Джин, ты с этой дрянью сам подорвешься.

Ты ж вроде сказал, что я не смогу это подорвать.

Саттри печально покачал головой.

Жаркие летние ночи вдоль реки, и пьянство, и байки о жестокостях. Шаги в глухой ночи, полые, как стук копыт по доскам крыльца хибары, в которой Саттри лежал молча, сопя в темноте. Он услышал, как произнесли его имя.

Он зажег лампу и поднял ее, чтобы разглядеть у окна старьевщика, как пьяного взломщика. Встал со шконки впустить его, провел его, когда тот шел по палубе качким шагом, – словно в каютке этой странный и полуночный урок танца.

Старьевщик сел, поднял взгляд. Ты спал?

Нет.

Он широченно кивнул, голова поднялась и упала на фут или даже больше. Так и думал, что нет. Я же знаю, ты ночная сова. Покурить есть, а? У меня кончились.

У меня нету.

Старьевщик обхлопывал себе карманы.

Ты ж не за сигаретой сюда столько шел, правда?

Нет.

А «Дымная гора» закрыта?

Не знаю. У тебя чутка выпить нигде не припрятано, а?

Может, где и есть пиво полутеплое. Хочешь такого?

Лучше, чем в глаз палкой тыкать.

Саттри встал, и вышел, и выудил садок, и достал из него пиво. Внес в каютку, и взял открывашку, и откупорил пиво, и протянул старьевщику. Харви подкрался к бутылке уваливающейся рукой и схватил ее, моргнул и выпил.

Ты где это в такую грязь влез?

Он взглянул на себя. Похоже, на нем были краги, все заляпанные грязью, как и он сам до колен. Я завяз, сказал он. Никогда ж не искал, где ты живешь, в таких потемках. Вот и грюкнулся в ебаную. Он умолк, чтобы рыгнуть. Ебаную реку.

Хочешь, я тебя назад на лодке отвезу?

Харви отхлебнул из бутылки и мутно воззрился на Саттри. Лицо у него было очень белое, а морщинистые мешки под глазами выглядели прозрачными. Иду Дубьюдэ повидать, сказал он. Никчемный он сукин сын.

Не надо его видать в такой час ночи. Давай-ка я тебя лучше домой отвезу.

Старьевщик сварливо затряс головой. Повидать моего никчемного братца-засранца.

Пойдешь по мосту, так тебя легавые заметут. Не замели ж, когда сюда шел.

Погодил бы до завтра.

Харви держал бутылку руками между колен. Я себе чертов пистолет раздобуду, сказал он, кивая.

Пистолет?

Ну да, к черту.

Хочешь в брата своего стрелять?

Блядь, нет. В это чертово ворье.

Что, у тебя на участке?

Ну да, к черту.

Эй, да это ж просто детвора.

Ебаное ворье они. Прут все, до чего дотянутся.

А чего ты их просто не отгонишь?

Да теперь-то уж и пристрелить можно. Пока не выросли.

Он отпил еще пива и вытер рот ладонью. Как девчонки совсем, сказал он. Вырастают, и как только тринадцать-четырнадцать им, так собираются всколькером и давай вдувать всем в городе. Вот тебе и бляди. Пускай и молоденькие совсем. Все блядво когда-то молодым бывало, как и все ворье. Не станешь же ждать, пока состаришься, чтоб жопой своей торговать направо и налево, да и чтобы красть. Срезать их. Он умолк. Срезать на корню.

А чего ты себе сторожевую собаку не заведешь?

У меня такая уже была.

Что же с ней стало?

Не знаю. Сперли, видать.

Давай-ка я тебя лучше через реку перевезу.

Можешь завезти меня вверх по Гусиному ручью, если так хочется. Он смотрел снизу вверх и оценивал Саттри в тусклом свете лампы, сощурив один глаз.

Тебе туда не надо.

Хуй там не надо.

Завтра с ним повидаешься.

Знаешь, что он у меня спырсил?

Что?

Спырсил, как это так бывает, что я всегда трезвый купить какую-нибудь развалюху, но слишком пьяный продать.

И?

Что и?

И какой ответ?

Старьевщик зыркнул миг на Саттри, а затем потряс пустой бутылкой. У тебя другой такой же не найдется, а? спросил он.

Боюсь, на этом всё.

Как тебе сдается, у старины Джоунза найдется выпить человеку в такой час?

Мне сдается, у старины Джоунза найдется шишка, которую можно набить человеку на костлявую голову, если тот постучится к нему в дверь после того, как свет погасят.

Кто-нибудь этого черномазого на днях точно порешит.

Порешат-порешат.

А у Джимми Смита как?

Джимми Смит тебя подстрелит.

Старьевщик печально покачал головой истинной правде этих слов. Шатко поднялся. Улыбнулся. Что ж, сказал он. Может, у старины Дубьидэ найдется немножко выпить.

Можешь тут остаться, если хочешь.

Старьевщик отмахнулся. Благодарю тебя, ответил он, но лучше схожу все-таки выпивку поищу. Убежден, что немного выпить сейчас мне будет полезней, чем примерно любое, что я ни удумай.

Саттри проводил его взглядом, пока он ковылял вниз по сходням в полосе желтого света. Его качнуло, он постоял на одной ноге, пошел дальше. Достигши берега, поднял руку.

Вернись, позвал его Саттри.

Старьевщик вновь поднял руку и двинулся дальше.

Аж две полных мили было по проспекту Блаунта до свалки его брата, и старьевщика несло дальше под светом фонарей сквозь плавучий мир жимолостного нектара и криков ночных птиц и дальних собак, тявкавших на свои швартовки.

Он перебрался через деревянный мостик и мимо смутных очерков машин, стоявших перед жилым прицепом.

Дубьядэ!

Воды Гусиного ручья журчали мимо автопокрышек и кузовных панелей в дальнейшей тьме свалки.

Выходи, старый пердун.

Он спотыкался между предметами их общей торговли. В этих сломанных повозках кровь черная и запекшаяся. Ботинок.

Дубьядэ! Выходи, черт бы тебя драл.

Он прекратил звать и уселся в грузовике, когда в прицепе зажегся свет. Открылась дверь, и свет пал на двор среди мешанины очертаний, и воздвигся, выглядывая наружу, Клиффорд. Тебе чего надо? спросил он.

Надо Дубьюдэ. Харви говорил сквозь спицы руля, на коем покоилась его голова.

Что? спросил Клиффорд

Он поднял голову. Клиффорд висел в белой паутине разбитого ветрового стекла. Надо Дубьюдэ, сказал он.

Его тут нет.

А где он?

Его тут нет. Он теперь тут не живет.

Это же просто старый пьянчуга дядя Харви, не?

Ты это сам сказал, не я.

Не, ты б так и не сказал. Самодовольный мешок говна.

Что?

Я сказал, ты самодовольный мешок говна.

Голова Клиффорда повернулась силуэтом в дверной раме, как будто он оборотился сплюнуть. Его тут нет, Харви. Иди домой.

Его тут нет, Харви. Иди домой, Харви. А где он теперь живет?

Ты туда не дойдешь. Слишком далеко.

Об этом мне судить. Где он живет?

Ты б зашел ко мне, я тебе чашку кофе налью.

Харви потряс головой. Ну ты и что-то с чем-то, сказал он.

Что?

Я сказал, ты что-то с чем-то. Клиффорд, корешок мой старинный. Ты точно что-то. Влить в него кофе. Клиффорд, ты своему старику благоволишь не самую малость, ты про это знал?

Если кофе хочешь, я тебе заварю. А то иду спать.

Господи боже, Клиффорд, я ж тебя от сна отрываю. Я б ни за что на свете не осмелился.

Фигура, упроченная в дверях, шевельнулась. Можешь в сарае заночевать, если хочешь. Я тебе ключ дам.

У тебя там выпить не найдется, а?

Нет.

Тогда у тебя там нет такого, чего мне охота.

Свет отступил по тропке. Затем исчез и в дверном оконце. Харви улыбнулся и откинулся назад в грузовике.

Клиффорд!

Собаки, до сих пор спавшие, проснулись с воем по всему ручью.

Клиффорд!

Свет вспыхнул снова. Открылась дверь.

Что еще, черт бы тебя драл?

Ты же не спал, а?

Мне завтра на работу, Харви. Некоторым из нас еще нужно себе на жизнь зарабатывать.

Он тебе нынче платит, Клиффорд? Или ты все еще за жилье вкалываешь?

Платит.

Такой большой мальчик.

Если тебе больше ничего не нужно, я пошел спать.

Я тебе скажу, сколько я зарабатываю, если ты мне скажешь, что ты такое.

Ты ничего не зарабатываешь, вот что ты зарабатываешь. Потому что ты не делаешь ничего, только валяешься пьяный.

Что ты такое, что ты такое, бесцельно произнес Харви.

Тебе этого знать не надо.

Знать не надо, знать не надо. У тебя точно там чутка выпить не найдется?

Я же тебе сказал, я б тебе кофе сварил, если хочешь.

Дай-ка я тебе скажу про твой кофе, Клиффорд. Хочешь послушать про свой кофе?

Клиффорд про кофе слушать не хотел. Он снова захлопнул дверь, и свет у него погас.

Как насчет твоего папаши, позвал Харви. Хочешь послушать про этого сукина вора? Хочешь послушать, как он собственного братца дочиста обобрал? Клиффорд?

Лежа на шконке спозаранку, Саттри в полудреме услышал тупое сотрясенье где-то в городе. Открыл глаза и выглянул в оконце на бледневшие звезды, на редкую электрическую ювелирку мостовых огоньков, висевшую над рекой. Быть может, землетрясение, швы сдвигаются глубоко в земле, песок сыплется на мили вниз по слепым разломам в вечной тьме. Больше не повторялось, и через некоторое время он опять заснул.

Возвращаясь вверх по реке жарким полднем, он держался южного берега, и проплыл под мостом, и миновал лесозаготовительную компанию и упаковочный цех, и привязал ялик у подножья тропы, что вела к участку старьевщика и дороге за ним. Утром кратко пролился летний дождик, и его запах в прибрежных лесках подымался густой и парной, словно воздух в теплице. На узкой тропе он повстречался с гроздью почтительных черных, те миновали его бочком, глаза бегали туда и сюда, будто у лошадей. Легкий перезвяк ведерок с наживкой, щетина удочек. Машины на участке у Харви лежали сгорбленные и черные на солнце, а от них в морщинистом воздухе поднимался зримый жар. Саттри прошел сквозь вонь молочая, и масла, и горячей жести к воротцам из кроватной рамы.

Он его нашел без чувств и полусвисающим с драной армейской раскладушки. В хибарке пахло тавотом, толем и мерзостью. Саттри взял старьевщика за руку и локоть и втащил обратно на койку, услужливо, однако несколько не желая касаться его лепрозного тряпья. Харви повел побелелым глазом, и бормотнул, и вновь откинулся навзничь. Саттри оглядел хижинку. Пол завален шестернями, полуосями, аккумуляторами. Кренятся колонны шин. Полный буфет колесных колпаков, словно причудливого столового серебра, все гнутые и битые, крашеные или отштампованные гербами хамского нового мира.

Он постоял в дверях и выглянул на участок старьевщика. Высокие шток-розы возле утяжеленной калитки, и цветущий щавель, и бегонии вдоль всех остатков забора. В углу участка купа подсолнухов, словно какая-то цветочная громадина в садике у ребенка. Саттри сел на шлакоблочные ступени. Цветы покачивались на ветру. Реки было не видать, но вверх по течению между деревьев шла баржа, словно громадный товарняк, беззвучно перемещавшийся по дну долины неведомым манером. На дальнем берегу отсыпь битого мрамора. Грубые очерки железа, ржавеющего на солнце. В сумраке хибары старьевщик застонал и перевернулся. Один из массы гнутых форм, выброшенных сюда рекой. Саттри повернулся и увидел, как рукой он отгоняет какого-то призрака, жестом ужаса навроде полоумной любезности, мука его ничуть не менее подлинна. Саттри встал и прошел в калитку, и калитка легонько лязгнула, закрываясь за ним.

Когда Хэррогейт дернул шнурок своего самодельного детонатора, одним пальцем он заткнул себе ухо. Взрывом его отнесло вверх по тоннелю на двадцать шагов и треснуло о стену, где он посидел в темноте, а повсюду вокруг него стучали каменные обломки, и глаза его были огромны супротив того невероятного шума, в каком он оказался. Затем его всосало обратно в тоннель в воющем нахлыве воздуха, одежда его счищалась, а шкура соскабливалась, пока он с визгом в ушах не оказался лежащим ниц в проходе. Не успел подняться, как оно вернулось, и вновь подхватило его, и рвануло обратно по полу в туче пыли, и пепла, и мусора, и бросило его истекать кровью и полуголого, и полупридушенного, а он шарил, за что б уцепиться. Больше не приходи, громко крикнул он в звенящий склеп, мне уже хватит. Далеко позади сквозь пробитую стену до него доносились отзвуки взрыва, смещавшиеся сквозь каверну ряд за рядом до полного ничто.

Он лежал очень тихо. Избит, и кровоточил, и весь онемел, и он заплакал. В голове у него звенело, и он полуоглох, однако слышал в жуткой тьме, как из обвони и щелочек возникают очертанья, черты заляпаны жженой костью, с челюстей каплет. Он слышал, как кровь бежит по его телу, и слышал, как работают органы, наполняются и сжимаются легкие. По перелазам солнечного света пошли скакать малютки-девочки в цветастых платьишках, и направлялись они во тьму, куда и всякая душа стремится. К нему приближалась мягкая, почти что беззвучная масса. Всасывала в себя камни. Выискивала его. Он приподнялся и прислушался. Приближается по тоннелю. Что-то близится в ночи. Медлительное чудовище, освобожденное от неведомо каких веков каменной твердыни под городом. Дыханье его омыло гнилостной вонью. Он попробовал ползти. Слепо возился среди камней в темноте. Начиная с ног его окутала медленно надвигавшаяся стена отходов, прилив лавы из жидкого говна, и мыльной гущи, и туалетной бумаги из пробитого канализационного коллектора.

Увидев в газете новость с заголовком: Землетрясение? – Саттри прочел и понял. Сложил газету, и встал, и вышел за дверь, и спустился по ступенькам.

У Хэррогейта никого дома не было, даже кошки. Он пошевелил остывший пепел в костровище, пошарил у городского крыса в пожитках.

Днем походил там, где крыса знали, но никто не ведал, где тот может быть.

Только вечером на Передней улице он наткнулся на Руфуса. Тот сидел в канаве света от фонаря, перед лавкой, как будто ждал, чтоб та открылась. Увидев, кто это, приподнялся. Эй, Сат, сказал он. Как оно все?

Скользит себе, ответил Саттри. Что делаешь?

Ай, да сижу просто. Большим пальцем он сдвинул назад кепку и почесал голову, и улыбнулся.

Саттри присел к нему на каменный поребрик.

Выпить хочешь? Он накренил бутылку, которую держал, набок, чтобы свет проследовал за этикеткой. Молча они вместе посмотрели на бутылку. Хлебни-ка. На вкус весьма недурно.

Саттри взял бутылку, и скрутил пластиковый колпачок с желобками, и опрокинул в себя хороший глоток.

Из ноздрей у него поднялся пар.

Агх-ги-ги, сказал он.

О да, сказал Руфус, глубокомысленно качая головой. Оно с тобой поговорит.

Боже правый.

Руфус нежно принял у него бутылку, и отхлебнул здоровенный хлебок, и поставил ее аккуратно на дорогу перед ними. Саттри вытер глаза подушечками пальцев. У него в мозгу, похоже, поднялись пары́. Выжгло даже запах жимолости, удушавший воздух своим жарким и пьянящим ароматом и воспоминаньями о летнем вечере. Он обратил к Руфусу намокшие глаза. Ты видел Хэррогейта? спросил он.

Хэррогейта? Руфус повернулся, и дернул головой назад, и нахмурился Саттри через плечо. Городского мыша? Не-а. Его тут в округе не было. А чегой-то тебе надо от него?

Думаю, ему где-то пиздец.

Ему пиздец, где б он ни был. Это не новость.

Ты слыхал землетрясение вчера ночью?

Слыхал. У меня стекла в рамах задрожали. Старуху мою разбудило. И ты слыхал?

Саттри кивнул.

На-ка хлебни чуток питья этого, Сат.

По-моему, я такого не перевариваю.

Чего так, это ж славный вискарик.

Вискарик стоял на дороге.

У меня старый пес застрял в помойном чане, сказал Руфус.

Саттри кивнул. Губы у него шевельнулись, как будто он повторял это самому себе.

Я к нему и близко подойти не могу, чтобы вытащить. Он все хочет меня укусить.

Как он вообще туда попал?

Свалился, кажись. Помои мои лакал. А я помои туда лью не для каких-то там бестолковых собак.

Точно.

Помню, еще мальчишкой в округе Лаудон, и у меня был такой дядька, он все время виски гнал. Однажды вечером мы к нему на винокурню пришли, а у него пять бочонков сусла на полу расставлено, и мы туда приходим, а там в каждом по старой псине. В этих бочонках с суслом застряли по самую шею, пьянючие уже и поют так, что куда там оркестру. Ничего приятнее и видеть не доводилось. Мы наземь уселись и как давай хохотать, а чем больше хохочем, тем громче они поют, а чем больше они поют, тем громче мы хохочем.

И как вы их вытащили?

Нарезали себе зеленого орешника да под ошейники им пропустили, взялись за оба конца и выволокли их оттудова потихоньку. Они многие так нализались, что и ходить толком уж не могли.

Так а этого ты чего так же из бака не вытащишь?

А на нем ошейника нету.

Ясно. Чего ж тогда мы на него веревку не накинем да не вытянем?

Попробовать можно. Вообще не хочу я туда идти.

Чего так?

Старуха на меня взъелась.

Ну, куда-то ж тебе надо идти.

Знаю. Только иногда вот просто беру и чисто терпеть не могу.

Ладно тебе. Нельзя тебе тут сидеть всю ночь.

Саттри встал, и Руфус поднялся, и отряхнул отвислый зад на штанах двумя взмахами руки, и нагнулся, покачнулся, выправился, схватил бутылку и воспрянул прямо. Ни с какой выпивкой не сравнишься, а? сказал он бутылке.

По серпантинной дорожке взобрались они сквозь заросли кудзу и вышли в темный переулочек. Ночь стояла ясная, и продвигались они медленно, и черный опять захотел помедлить, пока не достигли дома, чтоб хлебнуть еще разок, и вновь упрятал бутылку в карман объемистых брюк. Поверх жимолости Саттри чуял кислую вонь от свинарника, как будто несло блевотиной. Сквозь лозы стоял оконный свет. Руфус воздел один палец, и они приостановились и посовещались.

Дай я фонарь возьму.

Ладно.

Саттри пригнулся на дорожке. Услышал, как открылась и закрылась дверь, а миг спустя до него донесся пронзительный визг, как будто голос этот говорил на языке, ему неведомом. Дверь распахнулась, и от крыльца пришел Руфус с фонарем, на ходу поправляя фитиль.

Они миновали сарай, и Руфус вынул гвоздь из скобы засова на двери в коптильню, и вошел, и снова нарисовался с мотком грубой веревки. Они прошли дальше вдоль забора, сварганенного из обрезков доски и жести. Что-то возилось в бурьяне. В темноте хрюкал кабан. Руфус поднял фонарь повыше, и при свете его Саттри увидел песьи глаза.

Вон он.

Саттри взял фонарь и подошел к псу. Промокшая псина с размякшим хлебом, облепившим ей башку, застряла в помойном чане по самую шею. Передние лапы он положил на край чана и, когда Саттри подошел, оскалил в свете фонаря зубы.

Чего сам не выберется? сказал Саттри.

Похоже, не может. Я видал, как он раз-другой тужился, но в помоях этих разогнаться не может, чтобы прыгнуть.

Ну-ка дай мне эту веревку.

Смотри близко не подходи. Зарычит и цапнет.

Держи фонарь.

Смотри теперь за ним.

Саттри принес пустой бочонок, и поставил его дном вверх рядом с псом, и сам встал на него. Пес повернулся к нему. Он свернул из веревки петлю и накинул ее псу на голову, и зубы пса цапнули воздух с тупым влажным чваком. Почувствовав, как веревка стягивается у него на шее, он застонал.

Саттри намотал веревку на кулак и принялся тянуть пса. Глаза у того дико завращались, и он взялся царапать бочонок.

Боже милосердный, тяжелый он сукин сын.

Придушенный и мокрый, поднялся он из чана, и соскользнул через борт, и мерзкой влажной кучей рухнул наземь.

Они стояли и на него смотрели, Саттри на бочонке с фонарем. Пес лежал, сопя и смердя, и смахивал на какого-то странного средневекового зверя. Саттри спустил веревку с шеи псины, и немного погодя пес поднялся, встряхнулся и тяжко убрел, пошатываясь, куда-то через жимолость.

Саттри скрутил всю веревку, кроме испачканной петли, и, волоча ее за собой, они прошли по дорожке обратно и сели на крыльце. Руфус задул фонарь, и откинулся на столб, и закрыл глаза. Затем открыл их и похлопал себя по тому карману, в котором лежала бутылка, а потом закрыл их опять. Его света отсюда не видать, все так заросло, сказал он.

Чьего света?

Городского мыша. Когда все так зарастает, там ничего не видать. Не знаю, приходил он или нет.

Думаю, вчера ночью дома его не было.

Может, нажрался с Клео и прочими. Они его вискачом спаивают постоянно.

Саттри кивнул. За оврагом на ночь, шатаясь, улеглись городские огни. Ты здесь пещеры какие-нибудь знаешь? спросил он.

Руфус открыл глаза. Пещеры? переспросил он.

Знаешь какие-нибудь?

Есть большая пещера вон на той стороне реки. Еще чероцкая.

Я имею в виду, на этой.

Да под Ноксвиллом везде пещеры.

Знаешь, как туда попасть?

Не надо тебе ни в каких пещерах возиться. Зачем тебе вообще возиться где-то под землей?

Если не скажешь, как в эти пещеры попасть, я эту собаку опять поймаю и посажу обратно тебе в помои.

Руфус ухмыльнулся. Одну ногу он вытянул по крыльцу и полез в карман за бутылкой. Бля-а, произнес он.

Могу и двух собак.

Хэррогейт, раненный и весь в говне, нашарил в кармане грошовый коробок спичек и огарок и сделал себе свет. Тоненькое пламя клонилось и трепетало. Он стал нашаривать в стоках фонарик, туда и сюда по всему проходу. Когда нащупал, вытащил и подавил на кнопку взад-вперед, но фонарик не зажигался. Он встал на колени, озирая окружавшие его каменные стены. На руку ему сбежал горячий воск, и он рассеянно почесал ее. Начал пробираться обратно вверх по тоннелю, куда-нибудь повыше.

Он умылся в черном водоеме, пока свеча не присела. Проверил увечья. Разобрал и снова собрал фонарик, попробовал. Отвинтил безель, держащий линзу, вытащил лампочку и подержал ее перед пламенем свечи, но есть там волоски или нет, не увидел. Понаблюдал за свечкой. Похоже было, что ее всасывает камень.

Он оставил ее гореть, а сам дошел до края света, его маленькую тень наконец поглотило тьмою дальше, громаднее. Он повернулся и пришел назад. Присел на корточки и стал смотреть, как колеблется огонек. Промозглая каменная комната уменьшилась, стянулась вокруг него. Он съежился в малюсенькой чашке света, обхвативши огонек руками сзади, словно подгребал его к себе. По камням потекло горячее масло. Фитилек опрокинулся и упал с тонким шипеньем, и тьма сомкнулась над ним такая совершенная, что он сделался без предела себе самому, таким же обширным, как вселенная, и маленьким, как что ни на есть.

По колодезной веревке Саттри спустился в сухой кирпичный резервуар. Запах земли и мха, старый кирпич темен и крошится. Дно резервуара провалилось, и он сполз по осыпи битого камня и кирпичных обломков в дыру в земле. Зажег прихваченный с собой фонарик и шагнул во тьму.

Пошел по узкому проходу, где пол был грязью и усыпан старым бутылочным стеклом. Стены исписаны именами и датами, выцарапанными в мягком влажном камне. Коридор сузился и вывел в продуваемую сквозняком черноту, где свет его метался от стены к дальней стене, в громадную шлаковую супницу, пересекаемую трубами. Громадные сочлененные отрезки канализации и трубки кабелей, холодные и мокрые. Вступил он туда осторожно. Ни звука, кроме дальней вневременной капели. Он прислушивался хоть к какому-нибудь шуму движения на улицах над головой, но то, казалось, пропало совсем. Грот лежал, как морская пещера, гладкий и изогнутый, что-то вылепленное сдерживать ветер там, где никакого ветра нет. Он повернул, свет его двигался по стенам, по грязному натечному камню и высокому куполу сверху, откуда свисали каменные зубья и языки влажного черного шлака. Он пересек это помещение, на полу заплаты черной жижи, словно лужи дегтя. На дальней стороне в скалу уводил круглый тоннель, и Саттри, нагнувшись, двинулся по нему.

Он обшаривал подземелье, покуда, как он решил, не настал вечер, и, когда вновь вынырнул у подножья резервуара, удивился, что день истощился едва ли наполовину. Оглянулся на резервуар снова, но ему не хватило мужества спускаться туда опять.

В тот вечер он зашел к Хэррогейту на бивуак под мостом, но не обнаружил там ни единого признака, что тот был дома. Поутру перед рассветом он проверил переметы и снова отправился его искать.

Он заглядывал в узкие боковые проходы и присматривался к язычкам слякоти на каменных полах пещеры, не видно ли где следов, но тут, кажется, никто не путешествовал много лет. Имена и даты на камне состарились. Киммерийцы ушли, не оставив потомства. Какая-то нехватка авантюризма в душах публики поновее или недостаток любви к темноте. Его свет обегал потолки, килеватые купола, каменные гребешки и случайные висячие шпили. Ребристое нёбо каменного чудовища в коме, с громадной увулы каплет ржа. Лезвия ложного куспидина. Гематит густо-винного цвета с жилами железа, сгусток в форме каменного потроха. Или малахит в копролитовых испражнениях, каменные какашки, облепленные латунной прозеленью.

Он находил бледных тритонов с громадными глазами, и держал их, холодных и дрожащих от страха, у себя на ладони, и смотрел, как колотятся у них крохотные сердечки под голубыми и видимыми косточками их грудок с наперсток. Своими крохотными щупиками-лопаточками они, как дети, хватали его за палец.

В конце дня он набрел на куски света наверху стены тоннеля, и присел на корточки, и прислушался, и ему показалось, что слышит очень слабые и далекие крики детей. Он выключил свет и посидел в темноте. Сидел так сколько-то. Детские голоса удалились. Три фигуры света на полу грота начали взбираться на дальнюю стену. Немного погодя он встал и со своим собственным светом двинулся обратно, туда, откуда пришел.

На четвертый день на клочке серого суглинка он обнаружил отпечатки ног. Теннисок, и притом больших. Он поставил внутрь следа собственный башмак. Чуть дальше увидел свежую обертку от батончика. Прошел через обширную каверну, где весь свод выстилали летучие мыши, их кожистые локти топорщились во сне, неумолчный тонкий ропот их писка, словно бессчетные крики, что, должно быть, слышал епископ Гаттон в своей башне перед тем, как его пожрали мыши[24]. Саттри двигался дальше, по кариозным исподам города, через черные и слюнявые полости, где сочились мерзкие жидкости. Он и не знал, насколько город полый.

Воздух становился все более нечист, вздымавшаяся серная вонь стоков. Там, где вонь сгустилась больше всего, он и нашел съежившегося городского мыша. Тот опирался на стену и, повернув голову, смотрел вдоль тоннеля на приближавшийся луч света. Выглядел он как что-то такое, что может вскочить и удрать в нору. Саттри присел перед ним на корточки и оглядел его.

Как насчет мне в глаза не светить, сказал Хэррогейт.

Саттри опустил фонарик. Лица у них почернели, как у горняков или менестрелей, и на городском мыше были обрывки одежды, а весь он был в нечистотах. Истинная весть о человеке – тут, внизу. Он опустил взгляд на лужицу света.

Я думал, я умер. Думал, я тут умру.

Ты в норме?

Тут люди были.

Что?

Тут были люди.

Тебе померещилось.

Я с ними разговаривал.

Пошли.

Не хочу, чтоб меня таким видели.

Саттри покачал головой.

Я б дал десять долларов за стакан воды со льдом, сказал городской мыш. Наличкой.

* * *

Саттри порой видел ее на улице, в рассветные часы до того, как проснется мир. Крюкогорбая карга перемещалась мрачно и согбенно в бесформенном платье из мешковины, выкрашенном в смертельно-черный кампешевой щепой и протравленной фустиком. Паучьи руки ее стискивали плат из шерсти, снятой с мертвой овечки. Увечная матрона ковыляла сквозь сумрак с эдакой узловатой палкой все мимо, мимо. За мост в последние часы ночи собирать травы на откосе южного речного берега.

Джоунза он видал все эти летние вечера. Сидел с друзьями под ветродуем в клетке размером с самолетный пропеллер и в воющем сквозняке пил каплющие пива и наблюдал, как картежники во влажных рубашках бормочут, и курят, и сдают. Джоунз о ведьме больше не заговаривал. Затем однажды вечером подался к Саттри, сидевшему за мраморным столиком. Слышь, так она сюда не придет? сказал он.

Кто.

Он хлюпнул носом. Глаза его дернулись в сторону, но он, казалось, следит за карточным столом. Та старая черномазая ведьма, сказал он.

А, вымолвил Саттри. Она так и сказала.

Черный кивнул.

Сходил бы да поговорил с ней?

Он пожал плечами.

Она сказала, ты не насчет себя хотел ее увидеть.

Он посмотрел на Саттри и вновь перевел взгляд обратно на стол. А насчет кого, она сказала, я хочу ее увидеть.

Насчет твоих врагов.

А, произнес Джоунз.

Вечером они прошли сквозь белую акацию, саранча, в ней поселившаяся, орала в зелени, под громадными цветами газет, и в исходившую паром чашу.

Она возилась у себя в огороде, нагнулась с мотыгой, фигурка размером с ребенка. Самокрашенный черный ее наряда вылинял на спине и плечах от солнца. Увидев их, выпрямилась и ушла в дом. Они пересекли двор. Мимо рядков с помидорами и поздних турецких бобов. Саттри постучал в дверь, и они постояли, разглядывая лужок. Немного погодя постучал опять.

Вышла к двери она с непокрытой головой и в очках. Отступила вбок, чтоб они прошли, как будто их ждали.

Они двинулись за нею по коридорчику почти что в полной темноте к открытой двери, за которой стоял стол и горела лампа. Джоунз пригнулся, чтоб войти, Саттри следом. Они стояли в кухне. Саттри огляделся. Стены были увешаны фотоснимками, стекло все потускнело от жира. Он нагнулся рассмотреть клан черных, человек тридцать или больше, все выстроены по ранжиру, старые патриархи, мужчины и женщины, и детишки, постепенно исчерпываясь, а посередине сидела закутанная в платок словно бы вся обугленная макака-резус.

Она стояла на другом краю кухни, а свет там был скверный, и она не могла точно знать, на какую фотографию из многих он смотрел, однакоже сказала: Она родилась в тысяча семьсот восемьдесят седьмом.

Кто она?

Моя бабуля. Умерла в сто два года.

На снимке ей почти столько же.

На снимке она уже умерла.

Саттри посмотрел на нее. Свет зацепился за золотую оправу, круглые панельки стекла. Он нагнулся снова рассмотреть снимок. Кто-то на фотографии за спиной бабушки поддерживал ей голову, а глаза у нее были остекленелые и незрячие. Саттри не мог отвести взгляда от этой потрескавшейся и залакированной сцены из времен столь баснословных. Руки на шее существа, казалось, понуждали ее смотреть на что-то такое, чего она предпочитала б не видеть, и не сам ли это Саттри шестьдесят с лишним лет спустя?

А вы на снимке есть?

Нету меня там. Дело было в округе Файетт, в Кентаки. Ее в погребе держали, покуда не дождались человека, который смог приехать и сделать снимок. Там по ночам с ней дети ее сидели при свечах.

Это случилось до того, как вы родились?

Нет. Я уже была. Я на снимках никогда не получаюсь. Я была там, когда ее снимали, но я никогда не выхожу.

А где вы на фотографии?

А вон, в том мертвом пятне.

Он склонился разглядеть. На дальнем правом краю имелся засеренный лоскут, призрак на фотографии среди ее пеллагрических предшественников. Тут? спросил он.

Она кивнула, очочки подмигнули в свете лампы. Усаживайтесь, сказала она.

Саттри сел под фотографией. Джоунз еще стоял посреди комнатки и казался вдруг бессмысленным, громадный шаткий зомби, которого ей надо взять за локоть и подвести к столу, хоть он тут прежде и бывал. Она его зашила, как псину, ковровой нитью и с очень мелкими и яркими бусинами крови от пронзанья черной плоти, затыкая дырки поменьше примочками из паутины, перевязывая его постельным бельем. А он пьяный под дверью два дня спустя, требуя, чтоб она все распустила и зашила повольней, потому что он согнуться не может. Глаза охряные от крови, смердит самогонкой.

Он сел. В стекле сместился и преобразился венценосный зуб пламени. Ожерелье у нее подмигивало, жестяные амулеты, жабий камень, эбеновый идол, висящий на ожерелье, заплетенном из волоса. Она развела руки. Под черной и сумеречной кожей видно, как сработаны у нее шарниры пальцев, тощие и суставчатые костетрубки. Она сказала: Не знаю, какая из этих двух душ хуже мучается. Дай-ка на руку тебе гляну.

Джоунз выложил руку на стол. Пальцы, что старые бананы, такие же толстые, такие же бурые. Она медленно села, и взяла руку ладонью вверх в свои темные коготки, и закрыла глаза. Затем опустила на нее взгляд. Склонилась ниже. Что это? спросила она.

Джоунз глянул. Это ничего. Просто у какого-то дурня ножик отобрал.

Она прижала его изрубцованную ладонь кончиками пальцев. Откинулась назад. Саттри рассматривал фотографию над столом справа от себя. Черный мальчишка в мундире, наблюдавший за камерой с некоторым подозрением насчет собственной расходуемости. Старуха сказала: Он тебе тут нужен?

Молодежь? Молодежь может остаться.

Она склонилась вперед, и глаза у нее открылись, а рот издал легкий чпок, как у черепахи. Дай мне пять долларей, сказала она.

Джоунз приподнял одно бедро и залез себе в карман. Извлек крупную скатку купюр, скрепленную резинкой, и выложил пятерку на столешницу. Она взяла ее и сложила, и купюра исчезла где-то на ней, и она вновь взялась за его руку. Начала излагать ему какие-то аспекты его прошлого. Легенды о насилии, кипиши с полицией, кровотеченья в бетонных помещениях, и безымянный кашель, и стоны, и бред в темноте.

Джоунз поднял взгляд. Меня не это интересует, сказал он. Я просто не хочу оставлять тут Куинна, когда меня самого не станет.

Такого не купишь.

За пять долларей не куплю.

На ее иссиня-черном лице сквозануло нетерпение. Она изложила повесть о воздаянии, серебряным печатям таких могуществ не купить.

Просверлила она тайничок в древесном стволе, и спрятала в нем помет врага своего, и заткнула его наглухо дубовой затычкой. Склоняется к ним с ужасной доверительностью: Кишки у него распухнут, как у вздутой собаки. Никакого облегченья не найдет. Стул у него в горле комом встанет, пока он им не подавится, и почернеет он лицом, и кишки у него лопнут, и помрет он смертью жуткой, вопя и барахтаясь в своей же пакости.

Джоунз кивнул. Сказал, что такое прекрасно его устроит. Саттри улыбнулся в тыл своей кисти, но баба-яга перед ними обоими пальцем помахала. Встала и подошла к шкафчику над кухонной плитой, с удивительным проворством вскарабкалась со стула до верха плиты и дотянулась, и сняла маленькую и заплесневелую кожаную ладанку. Принесла ее с собой к столу и на голых досках расстелила черную камку, разглаживая морщины руками столь же черными, только с морщинами поглубже. Села, сложив руки вот эдак, и обратила замыленные старые глаза свои к ним. Взяла кисет и подержала его, и закрыла глаза. Пальцы ее распутали горловину мешочка, и, когда завязки вольно повисли, она стиснула эту шею так, будто то, что таилось внутри, могло иначе выбраться на волю. Принялась легонько покачиваться взад и вперед, а голову задрала и держала при этом очень напряженно, и что-то порою шевелилось в черных складках кожи у нее на шее, как будто она то и дело сглатывала. Вдруг открыла глаза и огляделась, и движеньем чуть ли не жестоким взметнула мешочек вверх и опрокинула его над столом. Наружу со стуком выпали жабьи и птичьи косточки, желтый зуб, хрупкие очерки слоновой кости, странные либо безымянные, черное сердечко, высохшее и твердое, как камень. Сустав из змеиного позвоночника, ребра загнуты, как когти. Череп летучей мыши с ухмыляющимися иголками зубов, птеродактильные косточки крыльев. Крохотные пестики из выглаженного речного камня. Все это легло, собравшись безмолвно, на черную камку, и темная провозвестница их созвездия, кто через считаные мгновенья сейчас утвердит отрицанье старой лжи, что зрящий и зримое суть вечно отнюдь не одно, эта сумеречная беглянка с погребального костра, с кем вели они торг, кратко осмотрела получившиеся фигуры и отвела взгляд прочь. Отвела прочь взгляд, позволила захлопнуться морщинистым дверям глаз своих. Они сидели молча.

Заговорил Джоунз. Он сказал: Что говорится?

Про тебя ничего.

Тогда про Куинна.

Не говорится. Ни про тебя, ни про Куинна. Про него.

Саттри почувствовал, как у него напучивается кожа на черепе.

Почему не про меня? спросил Джоунз.

Я не могу его заставить, если не говорится.

Еще раз сделай.

Нет.

Джоунз тяжко сморгнул.

Надо тебе одному прийти, сказала она. Глаза у нее все еще оставались закрыты, и Саттри подумал, что она разговаривает с Джоунзом, но, когда их открыла, она смотрела прямо на него.

Он не вернулся. Однажды вечером под конец лета миновал ее на улице, но она могла оказаться вообще любой черной каргой, согбенной, и в платке, и безмолвной, если не считать шарканья ног в канаве. Головы не подняла и не заговорила, и он сумел учуять ее запах в ночном ветерке, тощей хрычовки, стоялый плесневелый запах, пыльно сухой. Прошла она в легком скрипе костей, иссохшие луковицы скрипели в своих чашечках. Что еще страннее, в последний раз увидел он ее на улицах верхнего города при полном полуденном свете, и она на него взглянула. Саттри избег этих гадючьих глаз, в которых солнце лежало расколотым. Свой хабар сквозь кирпичные переулки и рубероидные проходы несла она в суме из кошачьей шкуры. Что-то шевельнуло ртом ее, очень похожее на улыбку. Древние зубы, как посевное зерно. Душок потревоженных могил. Ее мелкая тень пала супротив него, как птичка, и она его миновала. Он стоял и глядел ей вслед. Пять пальцев к пяти прижав, сотворил ощутимое оконное стекло меж кончиков своих пальцев. Затем повернулся и пошел дальше. Кончай, Карга, на дороге всадники с рогами огня, с ивовыми распятьями. Он пробежал в толпах, увертываясь и увиливая. Бой пяток его по мостовой то и дело останавливал вентиляторы, вращавшиеся над входами в лавки.

* * *

В конце октября Саттри вытянул переметы. В реку падали листья, а дни дождя с ветром и дровяного дыма отбрасывали его к другим временам больше, чем ему бы хотелось. Из старой мешковины смастерил себе котомку и свернул одеяло, и, прихватив немного риса, и сухофруктов, и леску, сел на автобус до Гэтлинбёрга.

Забрел он в горы. Пора уж отошла, некоторые деревья оголились, по-прежнему зеленым не оставалось ни одно. Заночевал он на карнизе над рекой и всю ночь слушал призраков лесовозных поездов, текучий перестук да долгие маневры на запасных путях и лязг, и жаргон старых проржавевших вагонных тележек на давно исчезнувших рельсах. От первых нескольких зорь его подташнивало, давненько не встречал он рассвет таким трезвым. Сидел в сером холодном свете и наблюдал, мумией закутавшись в одеяло. Дул ветерок. Летевшие облака, густо размазанные по востоку, полиловели и пожелтели, и сквозь них пробуровилось вставшее солнце. Его тронуло полнейшее безмолвие этого зрелища. Спиной он повернулся к теплу. По всему лесу падала желтая листва, и река полна была ею, метавшейся туда-сюда и мигавшей, золотая листва, несшаяся, как золотые монеты, высыпанные в нижний бьеф. Преходящая валюта, вечно возобновляемая. В старое дедово время тут бы обнаружилась баллада, некая любовь свернула б не туда, и девушка с собольими локонами утонула во льдисто-зеленом омуте, где ее потом бы и отыскали, волосы расплескались чернилами по холодному и каменистому речному дну. Покачивалась бы там внизу в своих свивальниках, томная, как морская греза. Глядела бы вверх глазами, что под водой кажутся громадными, на брюшки форели и колодец рябящего мира за ними.

Саттри лежал на теплом валуне над водой и наблюдал, как поверх холодных камней сносит увиливающую друг от дружки форель. Свой маленький крючок он наживил рисовыми зернышками. Форель стояла, или подбиралась бочком, или поворачивала средь льющейся листвы. Таймень с искаженными гоном рылами, бледная форель с бархатистыми плавниками. Клевать не желали.

Сначала ушел он от дорог, затем от троп. Мелкие ручейки, полупересохшие в эту позднюю пору, когда дожди прекратились. Пробираясь вверх по каменной горловине от омута к омуту, он видел, как по валунам хромает норка, черная и сугорбая. Мелкий помет с заостренными кончиками, исходящий паром на сланцевой грани, изобилующий косточками, чешуей, осколками панцирей. По ночам высоким холодным ветром сосало костерок, у которого он сидел на корточках в оке тьмы. Жидкий ветер, разреженный воздух, им трудно дышать, и он злюще холоден.

Утром, переворачивая камни в жилах изморози и ища под ними наживку, он обнаружил змею. Дремлющая гладкая гадюка с загнутыми по краям челюстями. Судьбой отягощенная змея – из всех камней в лесу выбрала для сна именно этот. Саттри не сумел определить, наблюдает она за ним или нет, сестрица-смерть с кварцевыми козьими глазами. Он осторожно опустил камень на место.

В тот день он перевалил за водораздел и принялся спускаться через темный ельник. Над высокой ширью летали во́роны, склоны отпадали прочь, все сплошь вереск и сношенная ненастьями древесина, в облака пониже. Под скальной полкой развел костер и стал смотреть, как долину внизу накрывает бурей, раскаленные провода молний сотрясались в сумерках, словно высокое напряжение в покоях какого-то безумного химика. Падал дождь, падала листва, косо и неостановимо, серебряная буря обдувала свесы мира. Он нашел несколько диких каштанов и смотрел, как они чернеют в углях. Разломил и остудил их. В них все, что содержится в дереве, и лист, и корень. Поел. Другой еды у него не было, он подумал, что голод не даст ему уснуть, но тот дал. До него доносилось долгое дикое сопенье ветра в высоком лесу, когда лежал он в своем одеяле, вперяясь в небеса. Холодная безразличная тьма, слепые звезды бусинами на путях своих, и соединенные «в ус» спутники, и сцепленные шестернями и связанные планеты, все качко неслось сквозь черноту пространства.

Поутру на возвышенья побольше лег снег, пыль сказочной страны на пиках. Он еще раньше обернул себе ноги джутом, а теперь просто закутал плечи в одеяло и пошел вниз по хребту, отшельническая фигура, уже изможденная с виду и со ввалившимися глазами, с недельной щетиной. Бредя в саване своего одеяла по лесу в вихрях холодной серой дымки, серая погода, холодный день, мох цвета камня. Ветер резок в сухих норах его ноздрей. Вниз сквозь бледные голые кости березняка, где в когтях листвы, по которой ступал он, держались крохотные папоротники льда.

Ниже него, как штуковины из проволоки и крепа, взмывали во́роны, невесомые в восходивших потоках воздуха. Их качало и кружило, и ускользали они через высокую громадную пустоту с потерянным карком, заглушаемым ветром.

Саттри в лесах с удивленьем все еще обнаружил мелкие цветочки. Он впал в безмолвные исследования тонкой ткацкой работы во мху. Кольчатые формы лишайников, пылко зеленых, какие расползались по камням, словно крохотные нефритовые вулканы. Фестончатый гриб, что по́лками опоясывал старые трухлявые коряги, фланцевые груди наростов с утробной густотой внутри и подъельниками – мясистыми кистями посреди сора гумуса и густого тлена, и грибов с зазубренными и пластинчатыми исподами, под которыми, считается, устраивают себе сиесту жабы. Или эльфы, сказал он. В штанцах из царского вельвет-корда, рубашки сметаны из шелковых лоскутков, ни один цвет не повторяется. В лесу лежал причудливый свет. Саттри сидел на корточках на густой и пасмурной земле, одеяло накинуто на плечи. Интересно, можно ли есть грибы, от этого умрешь, да какая разница. Он раскрошил один в руках, ломкий, лилово-бурый и цвета почки. Саттри и забыл, что проголодался.

Он спустился на старую дорогу с лесоповала мимо развалин лагеря ГКООС[25] и свернул через леса к каменному мосту за засохшими или голыми деревьями. Дорога пересекала выше. Речная тропа шла сквозь низкую каменную арку вдоль полосы наносов, где у бледных мокрых комьев подтирки лежали почернелые говехи.

Когда через горы прокладывали дорогу, сюда вдоль реки приехал всадник, гравий приперчивал воду за конскими копытами, а лошадь тянулась поджарая и плоская, а всадник, раскрыв глаза пошире, вцепившись в поводья. Двое мальчишек, удивших с моста, смотрели, как он процокал внизу и проехал под ними. Они перешли на другую сторону моста поглядеть, как он поедет дальше, но лошадь уже оказалась ниже по теченью, стремена привольно болтались, сама выбежала без всадника на галечную отмель и в реку, взорвавшись паром. Бледная ширь буланого бока повернулась в холодном зеленом омуте.

Всадник так и не возник. Его нашли, он висел черепом на стальном пруте, торчавшем из новой кладки, слегка покачиваясь, руки вдоль боков, а глаза слегка скошены, как будто желал разглядеть, какова же природа той штуки, какой ему пробило мозги.

Саттри поднялся по узкому распадку и углубился в горы. По старым сухим руслам обкатанных водой камней, лежавших на лесной подстилке. Борода у него отросла, а одежда спадала листвой. На таких высотах деревья были приземистым ельником, и темным, и гнутым, и ничего в нем не шевелилось, кроме него, и ветра, и воронов. Ели стояли темные и лишенные глубины в тени высоких расколотых лощин, против неба церемониального и монашеского, восходящего в сумерках.

Он пристрастился больше спать, а от ходьбы у него кружилась голова. Часами наблюдал он за костром, причудливым раскаленным миром оседающих угольев, оранжевых гротиков, и как дерево выглядело в нем расплавленным или полупрозрачным. У него теперь начало возникать сопровождение.

Сначала в снах, а потом и в полусне. Однажды при полном свете осеннего полудня увидел он, как из лесов возникает проказливое привидение и идет перед ним по тропе, полураззявив рот и со встревоженным видом. Саттри сел в мох и пребывал. Леса выглядели слишком уж зелеными для этой поры. Не прошло еще и двух дней, а он уже едва соображал, пригрезилось ему или нет. Лежа на гравийной косе, опустив кончики пальцев в ледяную воду, он видел свое лицо над песчаным дном ручья, изменчивое изображенье, жесткое рядом с собственной темной тенью. Потянулся, и склонил губы, и пососал из протекавшей воды. Вкус железа и мха, и шелковистая тяжесть на языке. Тритон, маленький, оливковый, спрыснутый краской, стрелой метнулся вниз вдоль валуна ко вскипевшей зелени омута поглубже. Вода пела у Саттри в голове, как вино. Он сел. Зеленая и качкая стена лавра, да возносятся голые деревья. Проговаривая в приподнятости лесного ветра некую азбуку древесного немого. Камни лучились булавками света, почти голубыми. Саттри ощущал, как по загривку его и лопаткам проволакивается глубокая и зябкая вялость. Он ссутулился и скрестил запястья у живота. Смотрел он на мир невероятной прелести. Кровь старой кельтской праматери в какой-то задней светелке его мозга подвигала его беседовать с березами, с дубами. В лесах все время вспыхивало прохладное зеленое пламя, и ему слышались шаги мертвых. Все от него отпало. Он едва ли умел определить, где заканчивается его существо или начинается мир, да и без разницы. Он лежал навзничь на гравии, земная сердцевина сосала ему кости, вертячее головокружение мгновенья с этой иллюзией, что падаешь наружу сквозь синее и ветреное пространство, через дальнюю сторону планеты, мчишь сквозь высокие перистые облака. Пальцы его вцеплялись во влажные горсти с отмели, обкатанные леденцы сланца, мелкие холодные лепешки гранитных слезинок. Он выпускал их из пальцев гладким перестуком. Чуял несмазываемое вращенье земли под собой, и чашка воды лежала у него в животе такой же холодной, как и тогда, когда он ее выпил.

Тем вечером он прошел через детское кладбище, вправленное в карниз на склоне и заброшенное всеми, если не считать бурьяна. Другой церкви, кроме каменных оснований церквушки поблизости, тут не было, и листья падали редкие и медленно, там и сям, а он читал имена, голые надгробья почти совсем сгинули в ненастьях прошедших пор, скрижали эти накренены или упали, права на клочочки земли против всех исков. Буря не отступала от него дни напролет. Он повернулся в пепельных сумерках, сей сад рано усопших пересекая по бурьяну, посеянному ветром. Бурый жасмин среди крапивы. Он видел, как фигурки, слепленные из праха и света, вращаются в отбитом конце бутылки, марионетки с паука ростом в некоем миниатюрном балете там, в пурпурном стекле, так легко подернутом прядями паутинных очесов. Пропела на камне дождевая капля. Колокол, громкий в первозданном безмолвии. Загнанный немо и протестующе через темневшие, продутые ветром поля, он увидел без удивленья, как идут мовеиновые монахи в паутинных клобуках и сандалиях, вырубленных из сношенных сапог, хлопая грубым шарканьем по булыжным тропкам в старый каменный городок. Темные и дребезжащие, вздергивались буревестники – и вырывались, как пепел, и мыши спускались по бороздам домой, словно хвостатая картечь.

В сумерках он пересек кромешно зеленый лесок, сумрачно заросший папоротниками, пышными и па́рившими растениями. Пролетела сова, гнутокрылая и беззвучная. Он наткнулся на лошажьи кости, отполированную реберную колыбель, стоящую средь папоротников бледно и зеленовато фосфоресцируя, и клиновидный череп, ухмылявшийся в траве. В этих безмолвных бессолнечных галереях он постепенно начал ощущать, что до него здесь прошел другой, и каждую росчисть, на которую выходил он, казалось, только что покинула фигура, тут сидевшая, и вставшая, и пошедшая дальше. Некий двойноход, некий иносаттри избегал его в этих лесах, и он боялся, а ну как фигура эта не встанет и не украдется прочь, и ему, стало быть, придется прийти к самому себе в этом неведомом глухом лесу, он будет ни залатан, ни исцелен, а скорее навеки выпущен безмысленно ковылять, пуская слюни, с призрачным дубликатом своим от солнца к солнцу по враждебному полушарию.

Той ночью он даже костра не стал разводить. Съежился, как обезьяна в темноте под свесами сланцевого откоса, и смотрел на молнии. Внизу в лесу бледно сияли березовые стволы, а в разъяренном небе сталкивались отряды призрачной кавалерии, старые неупокоенные привиденья, вооруженные заржавленными орудьями войны, наталкивались параллактически друг на друга, словно фигуры из братской могилы, выхваченные, и препоясанные, и наделенные наводящим жуть смыслом, по всей бряцающей ночи и вниз по более отдаленным склонам между темнотой и тьмою лишь грядущей. Виденье в молнии и дыму, какое ощутимей, нежели проволоченная кость, или латная пластина, или оплечье, простреленное гнилью.

Буря сдвинулась к северу. Саттри слышал хохот и карнавальный шум ярмарки. С ясностью безумца видел он тленность своей плоти. Наделенные скверным приданым блудницы звали с крылечек в ночи, в крикливом своем тряпье, словно куклы, украшенные в непристойной грезе. И по дорожкам в дожде и молнии явилась компания убогих гуляк, несших на шестах, водруженных на плечи, дракона в клетке и прочую алхимическую дичь, химер и какодемонов, насаженных на рогатины, и целую фармакопею адских приправ, украшающих козлы и влачимых троллями с бузинным гномом вместо унтер-офицера, кто извергал из ротового отверстия своего мерзкие проклятья, и дудочником, дудевшим в дудку из косточки ржанки, а на бедре держал стеклянную фляжку какой-то курящейся жидкости, рыскавшей внутри слипчиво, наподобие ртути. Выше за ними следовал мезозавр на веревочке, словно четвероногий сарган, надутый гелием. Драная хоругвь, расшитая звездами, уже исчезнувшими. Неморальные обитатели полумира, фигуры в шутовских нарядах паяцев, мерзкий и иссиня-черный зародыш, топающий в грубых башмаках и тоге. Служители прислуживают. Саттри наблюдал, как проходят эти плутовские гуляки, с полуулыбкой ехидного сомненья. Тьма сомкнулась над ним. Молния устранилась, и ему стало слышно, как на ветру преклоняет колена трава. Он подгреб к себе листву и пальцами негнущимися и копотливыми чиркнул спичкой. Листья затрещали по краям, и на ветру запели жаркие искорки. Попытался снова и бросил. Свернулся калачиком в одеяле прямо на высокой холодной земле и знал, что ему должно быть холодно, но так ему не было уже много дней.

В таком состоянии наутро он миновал охотничий лабаз, где скрючился человечек в робе и с самострелом. Саттри обратил на него не больше внимания, чем на любое другое привидение, и прошел бы мимо, однако человечек с ним заговорил. Эй, сказал он.

Эй, ответил Саттри.

Самострел охотника смотрел в сторону Саттри, и человечек склонил голову набок. Ты что такое? спросил он.

Саттри засмеялся. Одеяло с плеч у него спало, и он согнулся вдвое, хохоча.

Охотник смотрел на это тревожно. Тише, сказал он. А ну хватит.

Ладно.

Человечек сплюнул. Теперь-то уж никакой разницы, сказал он. От тебя все разбежалось.

Ты настоящий? спросил Саттри.

Не хотел тебя эдак оглоушивать, сказал самострельщик, опуская оружие. Он оглядел путника с ног до головы. Не то чтоб я не гордился тем, что при делах, да и такая чеканушка, как ты с виду, в лесах здешних бегает. Ты сколько так уже перебиваешься?

Не знаю.

Потерялся?

Кажется, я знаю, в каком я штате. Сомневаюсь, что ты меня можешь из него вывести.

Ты либо потерялся, либо псих, либо оба сразу.

Вполне себе.

Не настучишь на парня за то, что он себе немного оленины набраконьерит, а?

Я не столуюсь с королями, ответил Саттри.

Охотник сплюнул вбок и покачал Саттри головой. Сбрендил, как птичка-поганка, сказал он.

Я хотя б существую, сказал скиталец. Он колыхнул полой одеяла и показал ею на охотника. Изыди, сказал он.

Охотник отпрянул и снова поднял самострел.

Изыди, говорю, сказал Саттри, тряся ему драным одеялом.

Ах ты, дурында сраная, тут если кто и изыдет, так это ты со стрелой моей у тебя в костлявой заднице.

Саттри захлопал глазами. Так ты настоящий? спросил он.

Будь я проклят, если ты не свернул на чудно́й дороге куда-то не туда. Ты вообще откуль тут взялся?

Из-за горы.

Ты что, янки или что?

Я тебе скажу, что я не.

И что же?

Не морок. Я не морок.

Чего?

Морок. Екарный морок. Он промурлыкал зловещий смешок. Охотник пялился на него.

Что это у тебя? спросил Саттри.

Немножко тяму, для начала.

Это самострел?

Слыхал, что так его и называют.

Сколько самов ты им подстрелил?

Я им убил себе больше мяса, чем ты б сумел унести.

Пальни.

Зачем?

Хочу посмотреть. Давай стреляй.

Я уж лучше подержу его взведенным и наготове.

Саттри встал с того места, где присаживался. Через все поле его зрения валились бледные печеночные пятна. Лес потускнел.

Снег идет, сказал он.

На его испакощенном обшлаге угасало хрупкое воинство. Он запахнул одеяло потуже. Оглядел себя, свое джутовое тряпье, вязаные гетры, служившие ему носками, саржевые брюки, черные от древесной сажи, вздувшиеся зеленые колени их отвисали. Борода у него была в дюйм длиной, а волосы стояли дыбом и свалялись, с застрявшей в них листвой, а глаза, за которыми следил охотник, были черны, и чокнуты, и дымились.

Как мне отсюда выйти? спросил он.

А направляешься-то куда?

С этих гор.

Ну, до Чероки миль девять.

Куда?

А вон туда. Мили через две на дорогу выйдешь.

Спасибо.

У тебя обычай такой в этих лесах чокнутым бегать?

Нет, ответил Саттри. Я впервые.

На дорогу он так и не вышел. Спускаясь по каменистой лощине сквозь зеленые и, считай, бессветные гроты, где равно и валуны, и бурелом лежали безымянно под покрывалом мха, поперек лесистого распадка увидел он двух коневих фантомов, целенаправленно бледных: один, следующий, и пропали в темноте леса. Саттри вывалился из лесов на вьючную тропу. Слабый запах конюшен. В холоде гумусной земли курились разломанные зеленые конские яблоки. Он шел по тропе, пока та не начала забирать обратно к горам, а там вновь вступил в леса.

Да и не вышел из них к вечеру. Снег падать не перестал, и он сидел в пернатой тьме и слушал, как сеется тот сквозь леса с самомалейшим шепотком. Задремывал, и просыпался, и отключался снова. Интересно, замерзнет ли, сидя под бальзамником и наблюдая, как снег подбирается к пальцам у него на ногах. Густой запах ветвей и хвои, в которых он сидел, переносил его к старым Рождествам, в те печальные времена года. Ему снились грустные сны, и проснулся он обиженным и сокрушенным. Снег прекратился, и деревья стояли суровые против неба побледней. С первым светом он поднялся и двинулся дальше.

Весь день этот полубезумный изгой ковылял в снегу, и до чего же злобное сердце таил он в себе, и каким же дорогим оно ему было. Далеко за полдень наткнулся он на ручеек и свернул по теченью, дыханье султаном. Он чуял воду. Спускаясь в снегу там, где ледяные отростки свисали с сучьев над своими копиями в серо-зеленых заводях, как челюсти свирепых юрских хищников. Еще до скончанья дня он вышел из снега и двинулся по широкой пойме, где почва под низом была влажна и пориста. В потемнелом сердце его нижнее «я» хохлилось над пузырьками крысиного яда, под рукой осыпающийся старый гримуар, приведены в действие возмездья с захватом заложников, дабы исправить несправедливости мира. Саттри бормотал на ходу полубессмысленно, странствующий в ремесле дива шалопутный подмастерье.

Он бродил по болотистому лесу, в пейзаже камыша и ольхи, где вихрились серые вони. Сродственные очерки средь паров подстегивали его, и в этом печальном распадке под бледным солнцем он почувствовал, будто утратил всякую вероятность утешения, и он пустился бежать. Очертя голову сквозь орляк и шиповник, в чьем сокрушенном кильватере оставлял мелкие драные звездочки тряпья, что было на нем. Пока наконец его не вынесло на маленькую росчисть, и он не рухнул там на колени, ловя ртом воздух. Поперек вечернего неба отдаленно и бездвижно лежали тучи, словно молоки, омытые какой-то застойной водой планетных морей, и перед ним из папоротников восстал белый вальдшнеп и растворился в дыму.

Ради моего здравого рассудка в этом зеленом свете закачалась изогнутая пушинка. Нереальная и безмолвная птица пробелилась между солнцем и моим сломленным умом, исполать.

Проснулся он при полном свете дня на обочине дороги. Мимо проехал грузовик. Вокруг него шевелилась листва. Он с трудом поднялся. Одеяло его лежало в канаве. Голова была примечательно ясна.

Городок, куда пришел он, был Брайсоном-Сити, Северная Каролина. Он миновал захудалый туристский двор и в одеяле пошел по тротуару дальше, вглядываясь во внезапную крикливость, среди которой оказался. В путанице наемнической легенды городишки, лавочных пыльных витрин, стеклянная лампочка бензоколонки. Проезжая мимо, машины притормаживали. Он вошел в первое кафе, что ему попалось, и медленно уселся в кабинке. С блестящей черной формайки столешницы на него глянула какая-то суровая и еще более темная бородатая физиономия. Какой-то чужой Саттри среди вырезанных имен, и колец, и мазков чужих трапез.

Вам чего? спросила настороженная матрона.

Меню. У меня нет меню.

Глаза старой птицы, заточенные прошлыми несправедливостями до проблеска между подозрением и негодованием, обмахнули его и вперились в стену.

Вон там оно.

Саттри посмотрел. От руки мелом на грифеле. Сельский стейк, сказал он. Мятую картошку и фасоль. Кукурузный хлеб. И принесите мне чашку кофе.

Три овоща полагается.

Он снова посмотрел. Тогда яблоки, сказал он.

Она дописала и ушлепала на белых танкетках в глубину заведения. В камеральном захлопывании кухонной двери он увидел, как черная рука щупает седалище засаленных джинсов. Часы темного дерева над дверью сообщали время, два двадцать. Саттри ухватился за бокал с водой, который она оставила, и попил. Долгим холодным глотком, пропитанным хлоркой. В голове у него мутилось. В помещении висела пелена от жареного сала. Он встал из кабинки и подошел к стойке, взял газету и вернулся. Посмотрел в ее верхний угол, но даты там не было.

Где это видано, газета без даты, произнес он вслух, раздирая страницы. Вот. Третье декабря. Это сколько же прошло?

Он пусто пялился на безлюдную столовую. На доске над стойкой гнуто висела громадная и почернелая форель и ответа не знала. Да и голая кожаная белочка со стекловидными глазными яблоками. Тупое деревянное пощелкиванье, которое он считал некой долгой свернутой составной частью своей передней доли мозга вместе с блекнувшими цветными картинками и отступавшим присутствием жутей, плавно обернулось ссохшимся индейцем, проходившим снаружи поперек стекла витрины, и тупым тиканьем часового механизма из яблоневого дерева над дверью. Он обратился к газете. Сыпь невнятных событий. Он не мог разобрать ни единой ее части.

Кухонная дверь распахнулась наружу, и она вышла, неся кофе. Толстая окантованная кружка из сепийного фаянса. Бусины жира расплывались по вогнутому мениску чернильной жидкости, в ней содержавшейся. Из жестяного кувшинчика он обильно налил сливок, посыпал все сахаром и размешал. Мозг ему затопило запахом, а когда он отхлебнул, показалось, что пить такое странно. Он отхлебнул еще. Над ободом кружки воздвиглась официантка. Он откинулся назад. Перед ним пала тарелка кукурузных булочек. Небольшое продолговатое блюдо с густой мучной подливой, в которой лежал сляб жеваной говядины с овощами. Саттри едва мог поднять вилку. Он намазал булочку маслом и откусил. Рот его наполнился мягкими сухими опилками. Он попробовал жевать. Челюсти медленно обрабатывали массу. Попробовал выплюнуть и не смог. Залез в рот и выудил пальцами густые засоры пасты, которую счистил о край блюда. Вилкой отрезал сегмент стейка и просунул себе между зубов. Глаза его закрылись. Он не ощущал никакого вкуса. Гортань у него, похоже, сомкнулась.

Он мямлил кусок мяса деснами, как старик, сухое чмоканье. Официантка перемещалась по залу, наполняя солонки, глаз с него не спускала. Он перехватил ее взгляд, когда она за ним наблюдала от серванта. Сплюнул в тарелку.

Со мной что-то не так? с вызовом поинтересовался он.

Она отвела взгляд.

Что это за дрянь?

Другие едят, и ничего, ответила она.

Он ткнул вилкой в картошку. Имаго не питается, пробормотал он тарелке. Нахуй. Он выпустил вилку из руки и поднял взгляд на официантку.

Вы не уберете ли это и не принесете ли мне супу.

Вам за это придется платить.

Саттри смотрел на нее лихорадными глазами.

Если не хотели, не надо было и заказывать, сказала она.

Вы не будете добры принести мне чертова супа, как я вас попросил?

Она развернулась и ушагала в кухню. Он оттолкнул тарелку и лег головою на стол.

За локоть его потрясла рука. Саттри вскинулся.

Что тут такое? спросил мужчина в поварском белом. За ним маячила официантка.

В каком это смысле, что тут такое?

Ты ее ругал?

Нет.

Врет он, к черту. Еще как ругал.

Я ее попросил принести мне супу.

Ругал и меня, и обед, и все остальное.

Мы тут ругаться не позволяем и никаких неприятностей не допускаем. Теперь идите-ка.

Он отступил назад, чтобы Саттри мог подняться, пройти. Тот послушался. И сам, и одеяло его. Его трясло от ярости и разочарования.

Не заплатил он, сказала официантка.

Саттри злобно на нее глянул.

Пошел отсюдова, сказал мужчина. Не нужны мне твои деньги.

Он стоял на улице. По всей своей голове слышал он, как закрываются двери, словно в коридоре рушатся громадные костяшки домино. Он вскинул на плечи одеяло и двинулся дальше. Черный, которого миновал он, оглядел его и окликнул. Саттри повернулся.

Тебя тут привлекут за бродяжничество, сказал черный.

Саттри не ответил.

Я тебе просто сказал. Делай, что хочешь.

Он пропал с глаз. Несколько беспечный, без пальто на холоде. Саттри всмотрелся в солнце, холодное, сношенное и костяного цвета над промозглой пасмурью. Зашаркал дальше. Колени у него все время кузнечились и вбок, и куда не. Он прошел мимо витрины и сдал назад. Стекло было запечатано первыми тремя буквами алфавита, а в зале за ним располагалась длинная стойка, а за нею полки, заставленные бутылками.

Он вкатился в дверь, на ходу поправляя одеяло. Двое у стойки наблюдали, как он входит. Один повернулся и нашел, чем заняться, а другой приподнялся от локтей и стал за главного.

Не могу вас обслужить, сказал он.

Рот у Саттри все еще оставался открытым. Он его закрыл и снова открыл. Посмотрел на бутылки. Посмотрел на буфетчика.

Вам бы лучше идти дальше, сказал буфетчик.

Где автостанция, сказал Саттри.

Там, где вы ее оставили, прикидываю.

Саттри неожиданно заплакал. Он не знал, что такое случится, и ему стало стыдно. Буфетчик отвел взгляд. Саттри повернулся и вышел. На улице холодный ветер на его мокром лице вернул ему такие старые зимние горести, что он заплакал еще пуще. Идя по подлым этим уличкам в своей рванине, сотрясаясь от рыданий, полуослепнув от горя, которому не было ни имени, ни утешенья.

На автостанции он купил себе билет, разгладив на стойке смятую купюру, с валюты на него глянуло суровое лицо освободителя. На сдачу взял батончик и сел один на лавку в пустом зале ожидания, в одеяле своем, и съел батончик мышиными кусочками, читая «Книгу Мормона»[26] в ледериновом переплете, которую нашел в стойке для брошюр. Батончик ему удалось в себя втиснуть, а вот слова книги жутко сплывали со страницы, и ему казалось, что сказки страньше он не читал никогда.

Стрелки на лысом белом циферблате над билетной кассой шли рывками. Без десяти четыре он поднялся и вышел, книга в руке, а рука у груди, и одеяло на нем, словно странствующий святокупец. Носильщик настороженно поглядывал на шаркающий выход этого чокнутого последних дней.

Водитель в лоснящемся синем костюме оглядел его с головы до пят.

Это автобус до Ноксвилла? сказал Саттри.

Тот ответил, что да. Саттри протянул ему билет, и водитель вытащил из кобуры компостер, и пробил билет, и отдал его обратно, и Саттри взошел по ступенькам в автобус.

Все лица, которые он миновал, смотрели в окна, но, когда он проходил мимо, поворачивались и провожали его взглядом. Стайка старушек. Молодой человек в наглаженной сарже. В заднем конце автобуса Саттри резко оборотился, и все лица развернулись. Он лег на заднее сиденье.

Когда проснулся, они качались по горам, и его колыхало на сиденье туда-сюда, когда подкидывало зад автобуса. Он сел. Одеяло его упало на пол, и он его поднял и снова закутался. Автобус наполнился стоялым сигаретным дымом, окна потели. Несколько верхних лампочек освещали журналы в проходе. За ветровым стеклом прочь ускользнула пара хвостовых огней, и появилась вновь, и опять обмахнула перед автобуса. Саттри уснул, торчком покачиваясь на сиденье.

До Ноксвилла доехали в девять часов. Он слез на шатких ногах и вскарабкался по ступенькам в автовокзал. В мужском туалете рассмотрел себя. Из стекла на него в ответ уставился нестриженный призрак в черной бороде, с глазами, что как огневые трубы старых печей. Он стянул с плеч одеяло, и скатал его, и сунул себе подмышку. Куртка висела на нем лохмотьями. Он коснулся заострившихся костей у себя на лице. Пригладил волосы. Когда глянул на свою обувь, плитки пола, казалось, колыхались, словно чешуя какой-то холодной громадной рыбы. Из приоткрытой двери туалета поглядывал глаз. Саттри вывалился наружу. В пустой галерее ноги его не издавали ни звука, и казалось, что до уличных огней ему идти много миль.

Ночью в постели высоко в каркасном доме на Парадной он слушал, как во дворе включаются двигатели, долгую железную стычку сцеплений, выезжающих в темноте у складских стен, пока освещенная фонарями ночь не начинала отзвучивать их молотьбами, словно огромная кузня, где наперегонки с восходом ковали оружие для турнира исполинов, и от света проходящих локомотивов тени деревьев и столбов электропередачи мчались взапуски внутри взведенной скользящей рамы окна поперек облупленных стен в черноту. Он все спал и спал. Весь день дом был пуст. Она приходила в полдень и готовила ему суп и сэндвич, пока он не ощутил себя ребенком в какой-то зимней болезни. Снившееся ему в горах являлось вновь и уходило, и на вторую ночь он проснулся от тягостного сна и лежал в мире один. Некая темная рука выгребла дух из его груди, и в той полости кружил ветер. Он сел. Даже общество мертвых распалось до пепла, те очерки, катившие в земной коре сквозь безымянный эфир, люди не более, чем были ими развалины чего угодно другого некогда жившего. Саттри почувствовал, как поступает сквозь стены ужас. Его схватило то, чего он никогда не знал, внезапное пониманье математической несомненности смерти. Он ощутил, как сердце его качает кровь у него под ладонью. Кто сердцу это велит? Не мог ли целый человек создать собственную смерть мыслью? Заткнуть желудочек, как закрыть глаз?

Он встал, и подошел к окну, и выглянул. Дома стояли над сортировочной станцией с чем-то вроде обреченной суровости, сомкнутые грустным фризом против серого средизимнего неба. Из каждой трубы, словно трепанная тряпка, завивался язык печного дымка. За путями лежали рыночные склады, а за ними бесформенные садки Маканалли с его личным составом изгоев и нескончаемой нищетой.

В серости полудня побледнее он проснулся от того, что от двери к нему движется ощупью Слепой Ричард.

Коря? сказал он, стоя на половицах в голой комнате, как коверный у ярмарочных лекарей[27], рыская замерзшей на лице ухмылкой по мертвому воздуху.

Привет, Ричард.

Слепец сел на кровать, и закурил, и поиграл с пеплом кончиком мизинца. Ну, сказал он. Слыхал, ты болеешь.

Я в норме.

Что это у тебя было?

Саттри расслабился в закопченных простынях. Поди знай, ответил он. То или се.

Миссис Лонг за тобой хорошо смотрит?

О да. Она здоровская.

Такой хорошей женщины и по земле не ступало. Кого хочешь спырси. Не верь мне на слово.

Сам-то так?

Вот бы в Маканалли полно таких было, как она. Я как? Хвалиться особо нечем.

Ну.

Слепец огляделся. Темные глазницы, закупоренные голубоватой дрочкой. Вдоль его тонкого носа поднимался дым. Он сплел пожелтевшие пальцы, изображая жестом встревоженность, и подался к Саттри. У тебя тут нигде выпить не припрятано, а? спросил он.

Нет, не припрятано.

Не слишком-то и рассчитывал.

Саттри за ним наблюдал. Ты сколько уже слепой, Ричард?

Что?

Говорю, сколько ты уже слепой. Ты всегда слепым был?

Слепец застенчиво ухмыльнулся и потрогал пальцами подбородок. О, сказал он. Нет. Не помню. Забыл.

А шишка у тебя откуда?

Он коснулся бледно-желтой опухоли у себя над глазом. Это Рыжий, сказал он.

Рыжий поставил?

Ага. Приходит он, знаешь. В дом приходит. Все двери не до конца закрывает. А я спешил, иначе б и не врезался. Уж я-то его знаю.

Как там в «Сутолоке» всё?

Примерно так же, как и при тебе было.

Посидели молча на кровати. За оконным фонарем лежало смертельное и свинцовое небо. Рябое от заплывшего пылью стекла. Закрапал серенький дождик.

Ладно, сказал Ричард. Я лучше пойду.

Не спеши так.

Мне еще домой надо.

Приходи еще.

Ты давай поправляйся, сказал слепец. Делай, что тебе миссис Лонг велит.

Буду.

Он спустился по лестнице, держась за стену. Саттри услышал, как закрылась дверь. Несколько грустных птиц по проводам смотрели, как падает дождик. У одной была кривая лапка. С прогнившего отрезка водостока протекала серая вода. Пока он лежал, вода все больше бледнела, а дождь все падал, и вода сделалась вполне прозрачной, и та вода, что бусинами собиралась на лакированной листве старой магнолии во дворе, выглядела яркой и чистой.

* * *

Конец субботы и весь день в воскресенье пьяницы приходили и сидели на кровати, и тайком притаскивали ему виски. Никто не спрашивал, заразно ли то, что у него. Миссис Лонг в своих туфлях-уточках выходила на верхнюю площадку жаловаться своим пронзительным голосом, и осоловелые пьянчуги цеплялись на полпути вверх за балюстраду с веретенами балясин, а необитаемые верхние комнаты гниющего дома сотрясал похабный хохот.

Он спускался к ужину, добротная простая еда подавалась в развалинах сколоченной и залатанной мебели, уничтожавшейся много лет в пьяных буйствах. Еще неделя, и он снова оказался на улицах.

В первый свой день в верхнем городе он взвесился на бесплатных весах перед «Вудраффсом». Посмотрел на лицо в стекле.

Зашел в «Пристройку Миллера» к Джейбону.

На ногах, э? Тебя из дому прогнали?

Нет. Я потихоньку удрал, когда твоя мама на работу ушла.

Как ты себя чувствуешь?

Нормально чувствую. Мне вполне себе неплохо.

Где потом будешь?

Не знаю. Я к «Комеру» иду.

Как считаешь по самочувствию, пива выпить сможешь?

Самочувствие может поправиться.

Джейбон ухмыльнулся. Старина Саттри, сказал он. Сам черт, когда здоровьем тверд.

Ты во сколько заканчиваешь? Полшестого?

Ага.

Тогда и увидимся.

Ладно, Коря.

Когда он прошел в двери «Комера», Дик ему подмигнул и поднял руку. Эй, Кореш, сказал он. У меня тебе письмо.

Саттри оперся о стойку.

Вес чутка сбросил, нет?

Есть немного.

Где был-то?

Сколько-то пробыл в Северной Каролине.

Дик повертел в руке письмо, и посмотрел на него, и отдал. Оно тут две недели, сказал он.

Саттри пристукнул письмом по стойке. Спасибо, Дик, сказал он.

Он сел среди наблюдателей под стенкой и скрестил ноги так, как поступают старики, и вскрыл конверт. Штемпель стоял ноксвиллский, а внутри лежало письмо от его матери и чек от дяди Бена, недавно усопшего. Он взглянул на чек. Триста долларов. Держа чек, стукнул по нему и встал, сходил к охладителю попить и вернулся на место. Письмо скомкал и бросил в плевательницу.

Ты где был, Корешок? окликнул его Хэрри-Конь.

Эй, Хэрри, сказал Саттри.

Хэрри стоял весь бесформенный в рубашке и фартуке для мелочи за кассой. Билл Тилсон проделал несколько медленных выпадов дзюдо и возложил ребро ладони наискось на ухо Хэрри. А, сказал Хэрри. В кость попал.

В кость попал, одержимо возопил Тилсон, проходя дальше среди столов.

Саттри перевел взгляд с чека на киевницу вдоль стены, старые фотоснимки игроков. Тихая фигура во всем этом бедламе щелканья шаров, и выкриков, и телефонов, телеграфная лента разворачивает спортивные новости. Нахуй, сказал он. Поднялся и дошел до передней стойки.

Дик, ты можешь мне чек обналичить? спросил он.

Еще б, Коря. Он положил чек на порожек кассы и вызвонил выдвижной ящик. Прочел чек. Жирный город, сказал он. Тебе какими?

Пару сотен, остальное двадцатками.

Сложив деньги в нагрудный карман, он снова спустился по лестнице на улицу.

Зашел в «Миллер» и купил исподнего и носков, и прошел через «Пристройку», и напрямик через рынок. Старый Липпнер руки в боки у себя на бойне. У бокового выхода слепой Уолтер спал стоя со своим до́бром, и Саттри подергал его за рукав. Слепые глаза открылись и подвернулись. Саттри втиснул ему в ладонь сложенную купюру.

Я больше никого не видел, кто б мог спать стоя.

Возник громаднейший комплект зубов, и сильная черная рука схватила его за предплечье. Эй, рыбник. Не-а, ты не прав. Черный этому мула научил.

Считаешь, и я так смогу?

Может быть, если тебе нигде сесть не дадут.

Саттри улыбнулся. Еще увидимся.

Слепец сунул купюру в карман. Надеюсь, ты всю реку выловишь, сказал он.

Саттри перешел через дорогу в «Уотсонз». Там в цоколе нашел свой размер на вешалке спортивных курток и выбрал бледную из верблюжьей шерсти, и померял. Слабые линии грязи вдоль плечевых швов там, где висела. Он посмотрел на себя в зеркало. Вытащил из кармана расческу и причесался.

Нашел пару черных брюк из ангоры, у которых задний карман был чуть надорван треугольником. Если с курткой, то не видно. Штаны и куртка обошлись в тринадцать долларов и девяносто центов, и он заплатил и поднялся, и купил желтую габардиновую рубашку с воротничком ручной работы и карманами.

В окне над Рыночной улицей стоял и выглядывал через стекло с буквами старый портной, пыльные эли и рулоны ткани разматывались в окне, облегчая упокой дохлым мухам и тараканам. Саттри поднялся по темному и затхлому лестничному колодцу и со своим пакетом ввалился в дверь.

Хорошие они брюки, сказал старик, измерив шаг драной желтой лентой. Взялся за пояс и потянул. Обхватил талию Саттри руками и свел концы ленты у него на пупке. Старик едва доходил Саттри до плеча.

Седалище вам тоже прибрать.

Думаю, так будет хорошо, мистер Брэннам. Я немного сбросил.

Портной подергал за седалище новых брюк Саттри и зримо усомнился. Собираетесь обед свой тут носить? спросил он.

Саттри улыбнулся. Они по правде моего размера, сказал он. Я их снова заполню.

Сколько намерены заполнять?

Фунтов двадцать.

Портной опять потянул за талию Саттри и покачал головой.

Они нормальные. Давайте только манжеты сделаем.

Когда не растолстеете, приносите обратно, хорошо?

Хорошо. Там сзади еще немного порвано.

Я его вижу, сказал портной, отмечая место мелком.

Саттри подождал на деревянном складном стульчике, пока брюки ему подшивали, и заплатил старику и поблагодарил его, и снова спустился по лестнице.

В «Томе Макане» он купил себе пару ботинок, у которых сбоку имелись молнии, и были они цвета крови. Со свертками взобрался по лестнице в «Комер» и в глубине заведения разделся, и вымылся, и переоделся в новое. Старую свою одежду завернул в бумагу и оставил у Жеребца за буфетной стойкой. Жеребец взял сверток, и посмотрел на него в ответ, и присвистнул, а Джейк схватил его за плечо, и развернул, и оглядел всего, и понюхал ему щеку, и попробовал поцеловать.

Убери от меня свою жопу, сказал Саттри.

Обозреть его подошел Улисс со своей улыбочкой тихого циника. Что ж, сказал он. Смотришься тут довольно зажиточно, Коря. Большим и указательным пальцем пощупал рукав Саттри. Ой-вей, сказал он. Етто катшестфо.

Саттри перешел Веселую улицу в «Фаррагут» и спустился в цирюльню. Миновал поднимавшегося Тарзана Куинна – свеженапудренный, тот помахивал дубинкой туда-сюда, зажав ее в огромной ручище.

Пожилой черный принял у него новую куртку, и он забрался в кресло.

Да, сэр, сказал цирюльник, набрасывая на него тик передника.

Побрить, постричь, навести глянец… Маникюр делаете?

Нет, ответил цирюльник. Маникюрщика у нас нет.

Ладно. Тогда побрить, постричь и глянец. И не жалейте душистого.

Цирюльник принес распаренное полотенце и обернул им его лицо, и запрокинул его вместе с креслом. Саттри лежал в глубокой эйфории, ноги скрещены в лодыжках, новым ботинкам легко на никелированной решетке подножки. Он сонно слушал чпоканье бритвы о ремень.

В кресле он полузадремал, пока цирюльник тянул его лицо туда и сюда, бритва срезала ломтями горячую лавандовую пену. Сквозь кости Саттри сочился мир. Цирюльник приподнял его и взялся постригать ножницами волосы. У ног его со своим деревянным ящиком кремов устроился черный и принялся обрабатывать ему ботинки. Второй цирюльник читал газету. Никто не разговаривал. Темные локоны Саттри беззвучно падали на плитки. Нежный цирюльник. Он отплыл.

Цирюльник припудрил ему тальком загривок и сорвал передник, и отступил на шаг. Саттри открыл глаза. Приподнял сначала один ботинок, за ним другой и посмотрел на них. Слез с кресла и оглядел себя в зеркало.

Старый черный держал его куртку, пока он им платил, а затем помог с курткой и обмел ему плечи метелочкой. Саттри уронил полдоллара ему в ладонь, а старик как бы поклонился и сказал «спасибо, сэр», а цирюльник сказал «приходите еще».

На улицах ветер похолодней у него на бритом загривке. На углу с Черпаком и Бочонком, и еще с двумя мальчишками, которых он не знал, стоял Боббиджон. Все ухватились за него с великой радостью. Боббиджон предложил за куртку два доллара, стал деньгами размахивать.

Где твоя палка? спросил Бочонок. Нельзя в таком виде расхаживать – и без палки, какой от баб отбиваться.

Старина Саттри себе где-то чертовскую рыбку выловил.

С Джейбоном они поужинали в «Ригасе». Бобби, принеся им меню, улыбнулась.

На что метишь, Коря?

Думаю, возьму крупный стейк из филе.

А я, наверно, буду телячью отбивную.

Черт, да возьми стейк.

Отбивная хорошая, Коря.

Бери самый большой, блядь, стейк, что у них только есть.

Стейки принесли на железных тарелках, шипевшие в собственном соку, а еще там были исходившие паром печеные картофелины с мякоткой в сердцевине, на которой сливочное масло растапливать, а еще сметана с резанцом, и горячие булочки, и кофе. Саттри забросил кусок стейка себе в рот, и откинулся на спинку стула, и прикрыл глаза, жуя.

Хорошо, а, Коря?

Джейбон макнул булочку себе в тарелку, и поднял ее, каплющую темной подливой, и загрузил ее себе в челюсти. Господи боженька, проговорил он.

Куда мы сегодня?

Меня устраивает куда угодно. Как насчет клуба «Карнавал»?

А сегодня четверг?

Еще б, ответил Джейбон. Там все кишеть будет прелестными юными мандюшками.

Я за, сказал Саттри.

Проснулся он на «Лесной лужайке» среди менгиров усопших. Приподнялся на локте и обозрел упорядоченный пейзаж полированных надгробий, бледной зимней травы и черных деревьев. Стряхнул сор с рукава. Вверх по его белым носкам ползло пятно цвета бычьей крови от новых ботинок. Он шатко воздвигся на ноги, отряхиваясь. Брюки на коленках оказались заляпаны огромными кляксами грязи, и он промок и замерз. Вдруг он сунул оба кулака в карманы. Глаза его поблуждали в голове, пока он боролся с непроглядной историей предыдущей ночи. Тусклые воспоминания. Слезливый безумец, ковылявший среди камней в поисках давно покойного друга, который тут лежит. Из часового кармашка вытащил мокрую сложенную бумажку. Одна из сотенных купюр как-то прибереглась. Саттри пересек кладбищенскую траву в паутине инея к ограде и дороге.

Солнце было не так высоко, чтоб он не сумел взять по нему азимут, и Саттри направился туда, где, по его прикидкам, лежал городок. В синей вони дизельного выхлопа его миновал автобус, окна полны лиц. Он пригладил волосы и скорчил ездокам рожу. Вскинув костлявую руку, изобразил им вслед проклятие.

Полумилей дальше располагалась придорожная лавка. Саттри вынул из ящика с напитками оранжевую бутылку, открыл ее и выпил. Женщина, державшая лавку, наблюдала за ним из-под морщинистых век.

Я не из цирка сбежал, сказал он.

Что?

Говорю, аспирин у вас есть.

Она повернулась и достала жестяную коробочку пилюль с полки за прилавком. Саттри открыл ее, и высыпал содержимое в руку, и закинул все в рот, как орешки, и запил здоровущим глотком напитка.

Сколько я вам должен?

Пятнадцать центов, ответила она. Старые нервные глаза.

На его брюки налипла кладбищенская трава. Из кармана он вытащил сотенную купюру и расправил ее на прилавке. Она посмотрела на бумажку и посмотрела на него. Сказала: У меня столько сдачи не будет.

У меня больше нет.

Ну а у меня столько сдачи не наберется.

Ну, значит, останусь вам должен.

Он сгреб купюру и сунул обратно в карман.

Надо заплатить, сказала она. Я вас не знаю.

Выпишу вам чек.

Она стояла и всё.

У вас есть каунтер-чек?

Никаких чеков у меня нет.

У вас есть бумажный пакет?

Что есть?

Кулек.

Вам насколько большой надо? Она шарила под прилавком.

Любой сгодится, сказал Саттри.

Она выпрямилась с пакетом. Больше этого у меня нету.

Пойдет. А ручка есть?

Ручка у нее была.

Поперек пакета Саттри написал громадными буквами «Я ВАМ ДОЛЖЕН», и расписался, и повернул пакет к ней, чтобы сумела прочесть. Она вытащила из фартука очочки без оправы и склонилась над пакетом. Саттри положил ручку и вышел.

На большие дороги он не выходил, держался собачьих тропок сквозь бродяжьи биваки вдоль путей. Из фонарного окна теплушки за ним следил рабочий сортировки, в одной руке приподнят надкушенный сэндвич, челюсти движутся медленно. Вышел он у депо Л-и-Н и пошел вверх по вымощенной кирпичом улице мимо склада «Дома Хэссона» и через бетонный мостик с поручнями из водопроводных труб, под ладонью холодных и шероховатых. Мелкие воды завивались петлями далеко внизу вокруг ног ромбовидных опор виадука. Вдоль бетонной стены, заросшей ярко-зеленой шерстью. Саттри карабкался к разбавленному солнцу.

Он перешел под виадуком к Западному проспекту и поднялся по Парадной. Перед ним гнутой подмигивающей трусцой бежала собака. Он снял куртку, и встряхнул ее, и снова надел. На этих старых улицах ионический ордер представлен вовсю. Потрескавшиеся от ненастий колонны, гипсовые капители закрашены до бесформенности. Мертвый пустырь, заваленный кирпичным боем и почернелыми балками. Дорожки из выветрившегося мрамора, из кирпича в елочку. Дорожка у номера 1504, где на каждом кирпиче клеймо «Ноксвиллской кирпичной компании», давно уж не существующей. Саттри прошел под серой магнолией и вверх по ступенькам к крыльцу высокого серого здания, и внутрь.

Ночью он опирался в восьмигранном оконном фонаре и выглядывал на маневровый парк и склады, словно дитя на кафедре в пустой церкви. До него доносилось пение из Миссии на Парадном проспекте дальше по улице, где гуляки славили, быть может, извращенных и тайных божеств за их забитыми фанерой окнами.

Следующим вечером он съездил на автобусе по Магнолиевому проспекту и постоял перед старым кирпичным зданием, куда ходил в школу, лживое стекло с черными звездами, пробитыми камнями в рамах, и ветер, рассекающий с бритвенно-острым свистом, перемежающимся со скрежетом бурьянным в темноте пустыря. Он вошел через черный ход, где когда-то располагалась столовая. Под ногою скрипели половицы, барахтаясь, разбегалась мелкая жизнь. Положил руку на нижнюю стойку перил и поднялся по лестнице.

По старым классам, пыльная сутолока парт. На доске накарябаны непристойности. Заброшенная школа для похабников. Саттри немного посидел за своей старой партой, пока не заметил фигуру, стоявшую в дверях.

В этой старой спальне в его прежнем доме, где его учили какому-то христианскому ведовству, имелось две двери, и Саттри встал и вышел в другую. Он спустился по парадной лестнице и подошел к очагу, где приподнял железную маску и, опустившись на одно колено, сунул руку в глотку дымохода и вытащил маленького пеликена, вырезанного из какого-то мягкого дерева и раскрашенного детским восковым карандашом.

Когда он проходил мимо лестницы, священник воздвигся на первой площадке, как статуя. Оцепеневший шаман, не произнесший вообще ни единого слова. Саттри вышел тем же путем, каким и вошел, пересек траву к огням улицы. Когда оглянулся, увидел очерк священника в эркере – тот наблюдал, словно бумажный поп на кафедре или пророк, запечатанный в стекло.

* * *

Весной его третьего года на реке шли сильные дожди. Лило весь конец марта и начало апреля, и он поставил всего один перемет в поднявшейся реке, и каждый день проверял его с холодным отвращением, а дождь поливал его, мелкий и серый на много миль окрест. В хижине было холодно и сыро, и он поддерживал в печурке огонь все унылые дни, и сидел за столом у окна с зажженной лампой, глазея на вздувшуюся реку, накатывавшую с выпотрошенных верховий и скользившую мимо со льстивым бормотаньем и кипеньем.

Таща с собою мусор и сбившуюся в плоты дрянь, бутылки вяленого стекла, в которых лежат взорванные венчики лилового и золотого, апельсинные шкурки, объянтаренные возрастом. Дохлая свинья, розовая и вздутая, и банки, и ящики, и очертанья древесины, смытые в жесткие гомологии внутренностей, и пустые канистры, замкнутые в проушинах вогнутой слизи, где виновно подмигивают спектры.

Однажды мертвый младенец. Раздувшийся, мясистые выгнившие глаза в бугристом черепе и лоскутки плоти, тянущиеся за ним по воде, как туалетная бумага.

Легко выгребая под дождем среди курьезов, он ощущал себя немногим более еще одного артефакта, выщелоченного из земли и вымытого, стекающего из города, той холодной и зернистой глыбы за дождем, какую ни одному дождю уж больше не очистить. Саттри среди отбросов, словно соринка на дне мензурки, лето придет – крошка материи, огорошенная и высыхающая в вялящейся на солнце грязи, terra damnata[28] мертвой алхимии города. Рыба, которую он выуживал из половодья в тот сезон, сама выглядела огорошенной.

Он посильнее навалился на весла, чтобы выгрести против течения. Мимо мостовых волноломов, где о бетон разбивалась мелкая уродливая рябь, и напорная грань лодкой оседлала завивчивый вспененный гребень. Вдоль этого глинистого плеча, где река глодала и тянула своими кожистыми бурыми водами.

В желобчатых оврагах, где река отступала или вихрилась, кофейным цветом лежала пена, свернувшееся молоко, обволакивавшее собой разнообразный плавучий сор, застрявший и вращавшийся здесь, плавник, и бутылки, и поплавки, и белые брюшки дохлой рыбы, все они медленно кружили в речной ловушке, а сама река развертывалась мимо неостановимо, с пригашенным кипеньем таща в море свой ил, и свое движимое имущество, и своих мертвых.

Однажды утром, пока стоял на кормовом балконе в тусклом раннем свете, наблюдая за рекой, он увидел, как мимо плывет пустой ялик. Дальше в желтой дымке замаячила лоскутная хижина, состоявшая из старых реек, и толя, и жестяных вывесок нюхательного табака, все это было абы как водружено на покинутую баржу и вращалось без киля туда и сюда, словно пьяный медведь, доплыв по течению, оно громоздко стукнулось о пирс, накренилось и остановилось, пробралось мимо бочком и на ощупь, а следующая стена хижины надвинулась, и вдоль нее, словно гипсовые кариатиды, замерли в ошеломленном фризе над лакающей рекой, фигуры четырех женщин и двух мужчин, бледные, жесткие, бессмертные, медленно катили прочь под мостом и пропали в дымке.

Саттри без удивленья наблюдал проход этого туманного привидения. Через два дня, когда спустился ниже по реке, он увидел жилую баржу, причалившую под какие-то ивы на южном берегу под песочно-гравийной компанией. Там вывесили сушиться стирку, а маленький ялик мотало на чале ниже швартовки. К стене прибили несколько распяленных енотовых шкур, выгоревших до бледно-кремового цвета. Можно было б решить, что это товар, но шкуры были сухи и почти совсем облысели, казалось, о них вообще забыли.

Саттри прошел на веслах мимо грозди белых лиц, наблюдавших из окна. Когда он уже днем возвращался, на крыше хижины стояло кресло, а в нем спал мужчина. Стирку сняли, а из печной трубы, коленом выведенной сквозь одну стену, поднимался дым. Ялика тоже не было.

Проплывая под мостом, Саттри увидел, как ялик спускается по реке. Греб худой мальчишка. Саттри выпустил одно весло и приветственно поднял руку. Мальчишка ему кивнул, один глаз иссиня-черный и заплывший чуть ли не полностью, и плыл себе дальше.

Поутру он спустился рано и, проплывая мимо плавучего дома, увидел, как по верандочке вышла девушка и присела на корточки, подобрав под локти юбки. Сквозь туман Саттри предъявлен был костлявый острый огузок. Она громко пописала в реку и встала, и вновь ушла внутрь.

Он вернулся с уловом до полудня. Возвращался близко к берегу и обогнул плавучий дом. К нему оттуда присматривалась женщина, с каменной челюстью и, очевидно, беременная неряха, пузом своим она оперлась о край корыта и разглядывала его сквозь свалявшиеся лоскутья волос.

Здрасьте, сказал он.

Та кивнула.

Я видел утром на днях, как вы приплыли. Сам живу через реку. Он взял весло подмышку и показал.

Она сказала: угу.

Саттри улыбнулся. Произнес: Я тут прикинул, раз мы вроде как соседи, мне все равно надо зайти да поздороваться.

Она сунула руку в корыто и что-то извлекла со дна. Он спит, сказала она.

Мистер спит?

Ну.

Он подработал веслами, чтобы не снесло течением. Немаленькая у вас семья, а?

Она смотрела в корыто. Как ее лицо должно глядеть встречно из мертвого колодца синей воды от стирки, какими обликами качаться и лизаться. Четверо у нас, сказала она. Три девочки. Она помолчала и сунулась носом себе в руку, и хлюпнула им. И мальчик, сказала она.

Полагаю, я видел его как-то на днях.

Это не вы ему в глаз дали, нет?

Нет, мэм.

Кто-то глаз ему подбил, сказала она. Вальком из размягченной мылом деревяшки она притопила сероватое тряпье, мариновавшееся в чане. Вынула что-то оттуда, и выжала, и разложила на банке.

Вы откуда все будете?

Мы с возле Мэскота.

Понятно, сказал он.

Она бросила на него взгляд сверху и вернулась к стирке. Через минуту сказала: Похоже, у вас там рыбка есть.

Да, мэм. Вам сомик нравится?

Немного едим.

У меня тут навалом, если вам на ужин захочется.

Она глянула на дно ялика. Что возьмете за одного? спросила она.

Он принялся перебирать рыбу. Я вам одного просто так дам.

Ну. Я б вам лучше заплатила.

Вот. Он встал в ялике и протянул ей лоснящегося четырехфунтовика.

Она умело подхватила его под жабры и осмотрела. Сколько я вам должна? спросила она.

Нисколько не должны.

Не, дайте мне вам заплатить.

Да я за него ничего не хочу.

Что ж, сказала она.

Я там ниже всегда переметы ставлю.

Ну.

У меня много.

Ну, я его тогда лучше положу.

Он сел и навалился на весла, следя глазами, как она идет с сомиком. Не успел отгрести вверх по реке и нескольких ярдов, как она вышла снова. Он подумал, что опять займется стиркой, но она его позвала по-над водой. Эй, сказала она.

Да, мэм.

Он уже проснулся, если вы его увидать хотели.

Ну, не хочется его беспокоить.

Он велел сказать вам спасибо за сомика.

На здоровье. Передайте, я через день-другой опять загляну.

Ну, сказала она. Заглядывайте, когда сможете.

Назавтра никого не было, а через день мужчина снова сидел в кресле и читал газету. Подгребя к борту, Саттри приветствовал его, и человек сложил газету и прищурился на него сверху.

Эй, сказал он.

Как поживаете?

Да сносно. Это вы тот парняга, кто сома нам подогнал на днях?

У меня просто было больше, чем нужно.

Ну, я вам спасибо сказать хотел. Старуха моя его изжарила, и мы его на ужин съели, и уж верняк нам он понравился.

Хорошо, ответил Саттри.

Он повернул голову и произнес в трубу вентиляции, торчавшую на крыше. Эй, старуха, сказал он.

В ответ донеслось приглушенное рычание.

У тебя там кофеек готов?

Он начал было поворачиваться обратно к Саттри, и его лицо мигнуло легким раздражением. Он снова нагнулся поговорить по трубе. Так приготовь, сказал он. Затем перевел взгляд вниз, туда, где в ялике сидел Саттри. Подымайтесь, сказал он, да выпьете с нами кофе.

Не хочу вас затруднять.

Никаких хлопот. У нее готово. Привяжитесь вон там. Только линей вон берегитесь. Я там удочек закинул. Вот сюда подплывайте к нижнему краю. Ну-ка, кидайте мне конец.

Он слез с крыши и шел по мосткам, разговаривая и помахивая сложенной газетой. Саттри подвел ялик ближе и швырнул ему конец.

Заходите, сказал мужчина, когда Саттри взобрался на борт. Он отодвинул в сторону полог из бечевки с навязанными на ней узлами и с театральной экспансивностью ввел его внутрь.

Когда Саттри вошел, к дальней стене комнаты, блея козами, бросились три девчонки и повалились там на кровать хихикающей кучей. Саттри кивнул женщине, и та ответила ему тихим здрасьте и показала на стул. Он огляделся. Повдоль всей стены стояли кровати, а посреди комнаты стол, застеленный полинявшей клеенкой, с различным белым фаянсом, отделанным остатками завтрака.

Усаживайтесь, пригласил мужчина. Возьмите себе стул. Ух, погодите, пока не услышите, что с нами стряслось.

Это Саттри мог вообразить. Снова бросил он взгляд на кровать и углядел вспышку юных бедер и заношенные трусики. Девчонки втроем смотрели какой-то журнал и украдкой полубезумно поглядывали на него из-за его краев. Он уселся на низкий плетеный стул и наклонил его назад, уперев в шконку, и улыбнулся мужчине.

Дорена Локхарта знаете?

Нет.

Ну, это тот, у кого я выиграл сорок долларов в тун днем в воскресенье. Он тут якобы крупный игрок. Я-то знал, что он чокнутый. Разбил его в пух и прах. Он пытался денег себе добыть, чтобы в игру вернуться, но, когда ему это удалось, мы с Джином Эдмондзом уже все деньжата загребли и поминай как звали. С нами старина Джин был. Где этот твой кофе, женщина?

Не могу я его процеживать быстрей, чем процеживается.

В общем, мы вискарика выпили и все такое, и я спать лег. Во сколько я спать-то лег?

С минутку он подождал, а затем продолжил:

Часов в десять. Я, конечно, всегда крепко сплю.

Вспыхнул и погас девический хохоток.

А когда проснулся, дело шло к дневному свету, и мы мимо Островного Дома проходили. Я в окошко глянул, а там деревья мимо, я и говорю: Господи боже, да нас же тупо несет. Сосед, нас и впрямь несло. Я сам оттуда, и наружу вышел, и примерно тут на острове самолет взлетает, а я ниже по реке посмотрел, вижу, Ноксвилл, и сразу скумекал, где мы. Тот сукин сын ночью подкрался да нас отпилил.

Он подался вперед, уперев руки в колени, и посмотрел на Саттри, жестко прищурясь, словно стараясь разглядеть, на чьей стороне симпатии Саттри. Как вам такое? спросил он.

Ну, сказал Саттри.

Женщина поставила перед ним чашку кофе. С молоком и сахаром пьете?

Нет, мэм, так вполне сгодится.

Принеси-ка ему тех кексов.

А у вас есть способ туда вернуться? спросил Саттри.

Да нет же, черт. Буксировка денег стоит, даже если уговоришь кого. Что скажете про сукина сына, который такое учудил?

Саттри осмотрел его поверх обода чашки. Опустил ее и оставил в обеих руках. Ну, сказал он. Наверное, я б сказал, что он не умеет проигрывать.

Распродьявольски вы правы, не умеет, сказал мужчина, откидываясь назад.

И что метите делать?

Господи, даже не знаю. Подумывал себе тут работу подыскать. Не знаете, случаем, где тут найдется?

Не знаю. Может, что и отыщете. Если сходите на проспект Блаунта, там валяльная фабрика есть и завод удобрений. А прямо тут песочно-гравийная компания. Можно поспрашивать.

Очень вам обязан. Мне просто нужно по реке опять подняться, чтобы начать ракушничать, как лето настанет.

Женщина поставила на стол тарелку с печеньем.

Что начать? спросил Саттри.

Мужчина посмотрел на него. Посмотрел за него на женщину и в сторону девчонок на кровати. Потом снова подался к Саттри. Ракушничать, сказал он.

Ракушничать?

Ага.

Саттри посмотрел на него. Это что? сказал он.

Мужчина откинулся на спинку стула и скрестил лодыжки. Перловиц сгребать, сказал он. Когда река мелеет к середине и концу лета, мы выходим на Французскую Широкую и ставим там себе ракушечный лагерь. У меня все есть. У меня для него и лодка, и все.

Что вы с ними делаете?

Продаю раковины эти. Женщины их чистят, а мы с мальчишкой гребем.

А что с ними делают?

С раковинами?

Да.

Разное. Из них пуговицы делают, из самой большой части. А что-то, прикидываю, мелют на корм курям.

Сколько стоят?

Приносят они где-то сорок долларов за тонну.

Сорок за тонну?

Так точно.

Вроде не особо много.

Мужчина улыбнулся. Эта малышня тяжелее, чем можно подумать. А кроме того, деньги не только за это плотют.

Женщина налила ему полную чашку. Мужчина, казалось, не заметил, сидел и ждал, пока она не уберет локоть, чтоб не мешал. Когда закончила, он подался вперед. Там же не одни раковины, корешок. Он с хитрецой огляделся. А гораздо больше.

Саттри остался на ужин. К тому времени старик уже рассказал ему о жемчуге и даже кое-какой показал. Выудил из какого-то потайного места на себе кисетик, сшитый из мошонки серого лиса, и выложил жемчужины на клеенку. Саттри повертел одну в руке и подержал против света.

Будь у нас еще одна пар рук, мы б две лодки пускали, сказал старик.

А на этом можно деньги заработать?

Старик отвернулся с веселой насмешкой. Деньги? Бля, паря. Ну-у-у…

Саттри разглядывал жемчужины. Каютку наполнило густым паром стряпни. Звякали тарелки, и женщина со старшей девочкой шептались у печки.

Какая б вас доля устроила, если б заинтересовались? спросил старик.

Саттри поднял голову. Оглядел каюту. Доля? переспросил он.

Нас шестеро. Все работают.

Дай ей стол накрыть, Рис, произнесла женщина.

Рис приподнял локти. Глаз с Саттри он не сводил. Пятую возьмете? За стол с вас ничего не вычтем.

Саттри сгреб жемчуг в ладонь и воронкой высыпал обратно в кисет. Голос его звучал отдаленно. Я б на четвертую согласился, сказал он.

Поперек его загривка провели мягкой юной грудью. Девушка перегнулась и сдала с подноса старых и разрозненных столовых приборов.

Мужчина взял кисет и взвесил его на руке, и пристально поглядел на Саттри. Это тяжелая работа, сказал он.

Саттри кивнул.

Старик ухмыльнулся. От нее ночью хорошо спится.

Саттри начал было что-то спрашивать, но старик неожиданно метнул руку через стол. Напарник, сказал он. Ты в доле.

Когда сели ужинать, пришлось потесниться, и Саттри, оглядывая стол, не мог не улыбнуться. Пока рассаживались, вошел мальчишка с заплывшим глазом и без особого интереса воззрился на Саттри. Две девчонки помладше вообще не знали, куда глаза девать. Это придало храбрости самой старшей, и она расправила плечи, и откинула назад волосы, и передала Саттри тарелку с хлебцами. Сложена она была чрезвычайно хорошо, крупные темные глаза и волосы. Глава дома встал, чтоб лучше справиться со свиным окороком перед собой. Мальчишка нагребал себе на тарелку полные черпаки фасоли. Саттри намазал маслом легкий содовый хлебец и смотрел, как под ножом отпадают бледные ломтики свинины, мужчина поворачивал жареху и наконец схватил окорок руками, белая шишка кости, чвакнув, вывернулась из своего гнезда и прорвалась сквозь исходящее паром мясо, словно громадная жемчужина.

Вилкой распределил он сальные шматы мяса на те тарелки, до каких сумел дотянуться, а женщине на том конце стола велел передать. Саттри залил свою свинину и хлебец густой подливой и потянулся к перцу. Вниз по столу передали фасоль и толстые сладкие картошки, всем разлили кофе. Он схватил вилку в кулак, как того требовали лучше сельские манеры, и навалился.

Не робейте, призвал его старик. Ешьте от пуза.

Саттри кивнул и помахал вилкой.

Воскресным утром Хэррогейт увидел, как они идут по проспекту Блаунта. Все наряды их были скроены из одного отреза ткани, и в церковном ряду, стоя вшестером, выглядели они, словно рулон обоев кричащей расцветки нарезали на этих связанных гармошкой кукол, за изготовлением которых проводит время сбрендившая публика. От них взгляд не могли оторвать. Когда служба окончилась, проповедник даже поступился своим местом у дверей, и некому было жать руки этим новым и поразительным прихожанам. Мальчишья мелкота собралась снаружи дразниться, но появление этой маленькой компании застало их врасплох, бездеятельными. Вышли они гуськом, выстроившись по росту, отец первым наружу через облитые солнцем двери в секстете ситцевых изотропов и на улицу, старший с улыбкой, дальше через толпу и вниз по дороге к реке, по-прежнему гуськом и с невозмутимой благопристойностью оставив позади конгрегацию, онемевшую и изумленную.

Он погреб их проведать. Обогнув конец жилой баржи в своей сварной плоскодонке и нараспев окликнув женщину там, где сидела она на крылечке и лущила фасоль.

Здрасьте! позвал он.

Она подскочила, как раненый лось, и ударилась о леера в дальнем углу мостков, глаза выпучила, а отвисшая грудь ее вздымалась под тряпьем, что было на ней вместо рубашки. Он похоже, не заметил, сидя с обычной безучастной улыбкой посередине своей самоубийственной лодчонки, у которой поперек носа хромированными буквами значилось «dod», а самодельное весло лежало у него на коленях и капало. Мировецкий какой денек, а? сказал он.

Боже правый, ответила она, совсем было подумала, меня законники счас сцапают. Не смей ко мне больше никогда так подкрадываться, слышишь?

Так точно, мэм, сказал он, не лицо, а цветочек на теплом солнышке.

Она оглядела его сверху. Он просто сидел и улыбался. Она вновь уселась на ящик, с которого вскочила, и опять принялась за фасоль.

Я вон там через речку живу, сказал он. Видал вас всех в церкви в воскресенье.

Она кивнула.

Вот и подумал спуститься да поздоровкаться.

Она взглянула на него запавшими глазами.

Ну и вот, сказал он, возясь с веслом. Вот, здаров.

Здаров, ответила она.

А остальная семья ваша сегодня где?

В город пошли.

Вас сплошь в одиночестве оставили, а?

Она не ответила.

Он огляделся и прикинул, насколько высоко солнце. Похоже, еще теплеть будет, я бы сказал.

Возможно, она не расслышала.

А вы б? спросил он.

Она посмотрела на него сверху вниз. Раскраснелась, жидкие волосы слиплись на потном лице. Прикидываю так, сказала она.

Самое главное в этой вот лодке. Раскаляется, как двухерная… как что угодно, раскаляется. А еще в воде сидит, где вроде б должна остывать.

Да, ответила она.

Я в ней как-то раз чуть не утонул.

Угу.

Вообще на плаву не держится.

Он черпанул веслом, чтоб не снесло по течению.

Как прикидываете, когда вернутся?

Не знаю.

А парнишка ваш в школу ходит?

Иногда ходит. Сейчас нет.

А я вот школу просто презираю. А что это у вас за шкуры?

Енотовые. Или были енотовые.

Хэррогейт нагнулся и сплюнул в реку, и вновь выпрямился. А сколько вообще лет вашему парнишке?

Она посмотрела на него. Посмотрела на приблуду, в которой сидел. Сказала: Еще не настолько он вырос, чтобы в такой вот кататься.

Где, в этой вот? Ексель. Да ее и динамитом не потопишь.

Она высыпала газетку фасолевой лузги за борт. Хэррогейт посмотрел, как уплывают выпотрошенные стручки.

Старина Саттри мой друг. Вы ж его знаете, не?

Нет.

Он тут ел с вами как-то вечером. Переметы ставит. Говорил, что с вами знаком.

Она кивнула, и накренила фасоль в кастрюле, и встала, и вытрясла сор из складок своей юбки.

Он мой друг, сказал Хэррогейт.

Она наклонилась и подобрала кастрюлю очищенной фасоли, и отбросила с лица волосы.

Он в ней ездил, сказал Хэррогейт. В этой вот самой лодке. Саттри.

Они шли по путям, городской крыс у правого локтя Саттри, то и дело тяня шаг, чтобы перешагнуть через шпалу, руки засунуты в задние карманы и обхватывают каждая по тощей ягодице. Он смотрел под ноги и качал головой.

Что им говоришь?

Говоришь им?

Ага. Говоришь.

Черт, да что угодно говори. Не имеет значения, они не слушают.

Ну что-то же надо сказать. Что говорить?

Попробуй подойти в лоб.

Это как?

Ну вот как один мой дружбан. Подошел к этой девахе и говорит, мне б точно хотелось себе киску-малютку.

Без балды? И что она?

Говорит, мне тоже. У меня здоровенная, с твою шляпу.

Ай, бля, Сат. Ладно тебе, что им говоришь? Ух какие на ней дойки же здоровущие.

Это есть. Не думаешь, что она для тебя слишком старая?

Да ей столько же, сколько и мне.

Что ж.

Как так обустроить, чтоб они одежду стаскивали. Вот что мне, ей-богу, хотелось бы знать.

Берешь и стаскиваешь.

Да ладно? Ну а что она делает, пока стаскиваешь? В смысле, черт, она что, просто в окно смотрит или что-то? Я вообще всего этого не понимаю, Сат. Все это для меня как-то тягостно.

Они свернули с полосы отчуждения и пошли по собачьей тропке, Саттри ухмылялся. Скажи ей, что на ней ух какие дойки здоровущие, сказал он.

Жопа, произнес Хэррогейт. Да она тогда мне точно по мордасам надает.

Вверх по реке они вернулись, когда уже настала середина лета. Жилую баржу чокнутого вида бросили в Ноксвилле и поехали автобусом со своими постелями и домашней утварью в тюках. Саттри проводил их обещаньями, о которых долго жалел.

Неделю спустя его добуксировали до речных рукавов, и он погреб вверх по Французской Широкой. После девяти часов на веслах он втащился на берег и выполз со своим одеялом, и уснул мертвецким сном. У него была веская причина вспоминать Вилдада с Клинча, кто, бывало, притапливал свой ялик и спал в нем под водой, чтоб насекомые не докучали.

Проснувшись в дымной заре, он почувствовал себя чужим и замаранным, встал лагерем в этой глухомани вместе со своей запятнанной лодочкой и усталостью. Как будто город оставил на нем свой отпечаток. Чтоб никакой жуткий дух не поверял ему тайны в этом лесу. Он съел два сэндвича, которые брал с собой, и выпил виноградного напитка, сидя на том берегу и наблюдая, как по реке плывет каролинская утка, словно раскрашенная подсадная, скошенная к своему двойнику на оловянной глади.

Он греб вверх по реке, пока не добрался до пристани в ручье Бойда. Руки у него распухли и не разгибались, как когти, а ялик хотелось видеть на речном дне. Он вошел в лавку и выпил два холодных напитка, а третий взял с собой, хлебать по дороге. Выходя обратно на ярящийся солнечный свет, увидел, что в жестяную вывеску сиропа от кашля на фасаде лавки встроен градусник. Красная черта в стекле бежала снизу доверху и где-то там терялась. Налитыми кровью глазами он с ненавистью посмотрел на шкалу, повернулся и харкнул виноградным сгустком слизи в испекаемый мир. Ни одна муха не шевельнулась.

Наткнулся на них он вскоре после обеда. Миновал громадный и вонючий нанос ракушек на южном берегу и пробился еще выше по реке сквозь быстрину посильней, таща ялик за собой вверх по отмелям, перекинув конец через плечо, цепляясь и расталкивая заросли берегового орляка, вода очень холодная и чистая. Разбили лагерь они, как цыгане, под сланцевым обрывом, и среди деревьев поднимался дым. Ялик на берегу был весь в странных снастях из стоек и поперечин, и с перекладиной, откуда свисали лини и крючья. На пеньке на корточках сидел мальчишка и смотрел на него. Женщины кипятили стирку в оцинкованной лохани, а старик спал под деревом. Увидев, как Саттри привязывает лодку, женщина позвала: Рис, Рис. Две сухие фальшивые птичьи ноты, какие он слышал всю свою жизнь. Тот не шелохнулся.

Саттри подошел к ним по берегу. Здрасьте, сказал он.

Все кивнули. Их окутывал пар, и выглядели они вялыми и полуобморочными. Длинные белые козьи титьки старухи полувывалились и висели над ванной, а плоть у нее на плечах покачивалась, когда она отжимала пару джинсов. Девушка одарила его чем-то вроде побежденной улыбки.

Папа, позвала она.

Рис на пробу открыл один глаз из-под своего дерева. А вот и мой напарник, пропел он.

Эй, сказал Саттри.

Давай усаживайся. Уж как мы тут в них вгрызлись. Погляди-ка вон.

Саттри поглядел. Черный шлакоотвал расколотых ракушек лежал вдоль речного берега, дыша зеленоватым паром и мягко колышась от мух.

И сюда глянь.

Ракушколов вынул лисий кисетик и выкатил из него на ладонь единственную жемчужину.

Саттри взял ее и осмотрел. Выглядела немного бугристой. Сколько стоит? спросил он.

Не могу сказать. Они партиями меряют. Он взял ее и покатал в ладони, и снова выронил в кисетик. Никак не скажешь, сколько может стоить, сказал он.

Сколько уже нашли?

Ну. Эта одна по-настоящему хорошая. У меня и другие есть.

Саттри безрадостно посмотрел на ракушечную дамбу.

Но теперь-то мы по-настоящему в них вгрыземся, раз у нас две лодки и все такое.

Саттри повернулся и посмотрел на старика. Тот сидел на корточках, приподнявшись для приветствия лишь дотуда. Улыбался. Оптимист. Бледный и раздутый клещ свисал у него со скальпа, словно отвисший жировик.

Надо нам твою лодку оснастить. Я уже нашел шестов и прочего.

У тебя есть молоток и гвозди?

Гвозди из вон тех досок вытащим, как только я их жечь начну. Потом еще добудем. В куче старых досок тут гвозди есть.

Саттри разминал свои вздувшиеся ладони. А чем ты забивать их метишь, сказал он.

Да просто камнем, и все тут.

Саттри посмотрел на реку. Если просто забраться в лодку, там можно вытянуться и уснуть, и, если коряг не считать, проснешься немного погодя опять в Ноксвилле, как и не уплывал никуда.

Наверно, справимся, сказал он.

Да черт же, ну да, сказал старик.

Саттри убрел к ялику за одеялами и пожитками. Вытащил две банки пива, которые упрятал под сиденье на корме, и привязал к ним тросик, и опустил за борт.

У стены обрыва семейство построило грубый сарай. Старая жесть с крыш, и случайные доски, и фанерный щит с шоссе, гласивший «Тихий Ход Впереди Работы». Все выглядело так, словно это вымыло на берег половодьем. Под свесом обрыва лежали тонкие самосшитые наперники, и лоскутные покрывала, и армейские одеяла. Саттри подумал, что дожди пойдут еще не скоро, а потому со своими вещами прошел за лагерь, к бугорку, смотревшему на реку, где росло несколько сосенок и дул ветерок, отгонявший насекомых. Он разровнял на земле гладкое место, и нагреб хвои, и расстелил одеяло, и сел. Откинулся на спину и вытянулся. Река от известняковых отмелей ниже лагеря лопотала вопросительным лепетом. По слегка облачному летнему небу всё падали и падали деревья.

Рис его разбудил, пнув в ногу. Эй, сказал он.

Саттри перевернулся и затенил глаза.

Что делаешь?

Спал.

Старик присел на корточки и оглядел реку сквозь деревья. Можно сегодня днем тебе лодку оснастить, сказал он.

Саттри тяжко поднялся. Ему было жарко, потно и измотанно.

Собираешься спать тут?

Если дождь не пойдет.

Можешь в лагере с нами.

Я храплю, сказал Саттри.

Старик встал. Храпишь? переспросил он. Геенна клятая, сынок, да ты просто храпа не слыхал. Я старуху свою поставлю против трех человек или одного лося.

Саттри двинулся вверх по берегу.

Он осмотрел оснастку клячевки на стариковском ялике и ушел в лес поискать годные деревца, чтобы сделать из них стойки. Мальчишку зарядил выпрямлять гвозди, колотя по ним камнем. Старик куда-то убрел.

Он сел на корму ялика и укоротил деревца, которые срубил, обработал развилки, нижние концы состругал так плоско, чтоб их можно было прибить к бортам ялика. Белые восковатые стружки чисто скручивались из-под его ножа, и он смотрел, как те кружат по реке и их уносит течением. Кончиком ножа он просверлил лунки в плоских концах, чтоб дерево не треснуло, когда его станут прибивать. Старик уже вернулся вниз по берегу и сел на корточки перед работой Саттри, ободряюще с ним разговаривал. Он всегда ожидал, что кто-нибудь падет духом.

К вечеру оснастили ялик небрежной и варварской копией клячевки для ракушек. Саттри внес клячи на борт и уложил их в вилки опор, а Рис поглядел на солнце.

Хочешь, пробный заход вечером сделаем?

Думаю, нет.

Вы с мальчишкой просто можете ненадолго выйти и посмотреть, как пойдет.

Саттри встал в ялике и шагнул на берег. А можем и нет, сказал он.

Что ж. Тогда утром можно пораньше.

Саттри не ответил. Он пошел к лагерю, где от ужинного костра поднимался дым.

Здаров, с напускной дерзостью сказала девушка.

Эй, ответил Саттри. До локтей она была белой от муки, склонилась над хлебной доской и месила тесто для хлебцев. Две девчонки поменьше стояли у нее за спиной, а старуха копошилась у костра. Одна девчонка высунула голову из-за сестриной спины и что-то сказала, а та, что постарше, шлепнула ее, и они, визжа и хихикая, удрали.

Ох вы ж… Мама, пусть она хватит.

Вы все хватит, сказала женщина. Она ворошила огонь и поправляла лист жести, положенный на камни. Языки пламени лизали его из-под низу. На жести стояли чайник и железный котелок, и от их тяжести лист сильно прогибался.

Кофе есть? спросил Саттри.

Есть кофе, мама?

Сама же знаешь, нету.

Думаю, нет, ответила девушка.

Когда едим?

Где-то через час. Недолго уже.

Саттри почесал скулу и огляделся. Под сарайным навесом лежал старый матрас и стоял упаковочный ящик с масляной лампой на нем, а вдоль темной каменной стены сложили всякое барахло. Он вновь спустился к реке, и растянулся на прохладном валуне в тени, и стал смотреть в воду. На рябом заиленном дне крутня на неуверенных кривых лапах шевелилась черепашка. Илом зашерстило мелкие деревяшки, веточки, а протейчик лежал недвижно, распустив свои непристойные жабры, как яркий гриб. Лицо Саттри смещалось и ныряло. Поверхность пересекла серебрянка на суставчатых ногах-волосинках, и от реки шел прохладный металлический дух. Он сплюнул в свое дрожкое отражение и сел, и снял башмаки с носками, и опустил ноги в воду.

Ели они на том, что смахивало на дверь от хезника. Обветренные деревянные подмости, опертые на столбики. Саттри боялся на них облокачиваться. Сидели на досках и шлакоблоках, подбородок самой маленькой девчонки едва доходил до подмостей. У Саттри в голове ослабло от голода.

Вот вынесли железный котелок, и чайник, и сковородку хлебцев. В чайнике была какая-то грубая и волосатая зелень, такой раньше он ни разу не видал. В котелке белая фасоль. Он помешал, но ни следа жирного мяса не всплыло. Зыркнул на мальчишку за подмостями и начал есть быстрее.

После ужина сидели у костра, пока девчонки мыли посуду. Старик вынес из-под навеса мягкую и засаленную библию и раскрыл ее у себя на коленях. Когда посуду домыли, девчонки собрались вокруг, и старик принялся читать из нее вслух. Саттри сходил к реке и принес две банки пива. Открыл их на столе и перенес к огню, и протянул одну старику. При виде нее глаза у него вспыхнули в свете костра. Господи помилуй, да ты глянь, сказал он.

Саттри повел в воздухе банкой и отпил. Пиво было холодным, и горьковатым, и очень хорошим. Старик наклонил свою банку, чтоб тоже выпить.

Не смей читать писание и пить это, сказала женщина.

Что?

Ты меня слышал. Не смей читать писание и это пить.

Вот же геенна клятая, сказал Рис.

И не ругаться мне тут. Ты или это отложи, или пиво сперва допей.

Он огляделся посмотреть, не окажется ли кто за него. Саттри отошел к своему пригорку над рекой.

Уснули они, как собаки, свернувшись в своих постелях на земле, пока не осталась от них россыпь темных бесформенных курганов под обрывом. Костер умер. Саттри скинул башмаки и брюки и лежал под одеялом. Река всю ночь разговаривала на отмелях. Какие-то собаки в безымянном отдаленье за рекой устроили тарарам, но они были далеко, и гавканье их, глушимое рекой, ощущалось на его слух потерянным и приснившимся.

Наутро зашевелились и принялись завтракать едва ль не с первым светом. Тонкие лепешки жареного кукурузного теста с сахарным сиропом. Кофе по-прежнему не было.

Старик взял девушку и отчалил вверх по реке, а Саттри с мальчишкой оставил на произвол судьбы. Саттри вычерпал из ялика воду, и жестянку заложил обратно под банку, и посмотрел вниз по реке. На сером лице теченья стояла тысяча дымков. Немного погода из зарослей, застегивая штаны, выбрался мальчишка, и подошел по берегу, и забрался в ялик.

Ты готов? спросил он.

Саттри посмотрел на него. Он сидел в носу лодки, положив руки на колени.

Может, швартовы отдашь.

Сделаю что?

Отвяжешь нас.

Он выбрался и спустил конец с пенька, и швырнул его в ялик, и встал на носу на колени, и оттолкнул их от берега. Саттри опустил весла в реку.

Ялик толкнулся вниз по реке сквозь сваи пара. Из камыша, щелкая, взмыла цапелька. Мальчишка замахнулся на нее воображаемым ружьем. Бам, сказал он.

Я видел, как по реке утки подымаются, сказал Саттри.

Ух, вот будь у меня ружье, я б тут всех поубивал.

Он смотрел вниз по реке, рассеянно ковыряя желтый прыщ, какими ему обметало весь подбородок. Немного погодя спросил: А в работном доме ты за что сидел?

Саттри навалился на весла и оглянулся. Они вышли на быстрину, и там посреди реки были заросшие бурьяном островки. Я был с парнями, а их поймали за то, что в аптеку вломились.

А зачем туда вламываться?

Они хотели лекарств себе набрать. Пилюль. У них были сигареты и всякое. А я снаружи в машине сидел.

Наверно, мотор не выключал, на васаре и все такое.

Я пьяный был.

Мальчишка посмотрел на него, но Саттри отвернулся приглядеться к воде. За рекой на черных и залежных низинах пахал трактор, и над вспаханной землей лежал от кромки до кромки серпантин дымки теченьем и очерком самой реки, как будто призрачная река. Выйти солнце не спешило. В серо-зеленом свете кукуруза середины лета шевелилась от первого ветра, а окрестности смотрелись печально и безлюдно.

Ты в колледж ходил? спросил мальчишка.

А что?

Да ничего, просто спросил. Джин говорит, ты правда умный.

Кто, Хэррогейт?

Ага.

Ну. Некоторые поумнее других.

В смысле, Джин не умный?

Нет. Он сильно умный. Чтоб знать, кто умный, а кто нет, нужно самому быть умным.

Я б нипочем не прикинул, что ты особо умный.

Ну вот, пожалста, сказал Саттри.

Выглядел он озадаченным. Старина Джин приходил тут вынюхивать насчет Уонды, сказал он. Мама его прогнала. У тебя девушка есть?

Нет. Раньше была, но я забыл, куда ее положил.

С минуту мальчишка тупо смотрел на него, а потом хлопнул себя по колену и загреготал. Ух, сказал он, вот это хорошо сказанул.

Сколько нам еще плыть?

Сначала до Галопов, а потом дальше спустимся до Перекатов Дикого Быка.

Галопы?

Это следующая ближняя отмель. Недалеко. Говоришь, никогда раньше не ракушничал?

Нет.

Делать нечего. Вон ондатра.

Саттри обернулся. Зарю преодолевал вброд темный контур, черный нос в клине речной воды.

Как только мех созреет, я сюда вернусь с ловушками.

Саттри кивнул, легко продвигаясь, уключины поскрипывали, а лини клячевки болтались у мальчишки за головой, словно шторка из бус. Взошло солнце. Из деревьев оно выбурило зелено-золотой свет, и силуэт Саттри лег долгим и узким вдоль реки среди теней от клячевки, как гребущая марионетка.

Он повернул ялик сильнее к берегу. Мальчишка склонился, вглядываясь в воду. На ясных мелководьях чукучаны тянулись от камней вслед за своими ртами с белой каймой, будто трепетали мягкие вымпелы.

Мальчишка вытащил из заднего кармана пустой резиновый фонарик и, макнув линзу в воду, посмотрел сквозь выпотрошенный ствол на рыбий мир внизу.

Ракушек там видишь? спросил Саттри.

Мы до них еще не доплыли, ответил мальчишка. Бож-могущий, ну и сом там.

Глубоко?

Вон пошла иловая черепаха.

Саттри налег на весла. Может, дашь глянуть, сказал он.

Мальчишка поднял голову.

Дай глянуть, говорю.

Ну. А то.

Саттри потабанил, и взял у мальчишки трубку, и перегнулся с нею через борт. Мимо пронесло высокий крутой валун, обернутый в пузырьки. Вращаясь, крапчатые плиты опускались в глубины сумрачного нефрита, где над холодным сланцевым дном реки свивались тусклые стайки рыб. За кабелем в оплетке среди камней по реке тащились лохмотья мягкой зеленой слизи.

Не вижу никаких ракушек, сказал он.

Мальчишка глянул вдоль реки. Лучше смотри, ответил он. Сейчас начнутся.

Он снова нагнулся. На дне реки лежало целое дерево, глубоко в омуте, тусклый кряж, на котором покачивались волокна мха, а под ним выжидал черный окунь. Песчаное дно покато уходило прочь. Галанили толстые чукучаны. В стекле наверх вскатилась тучка пузырьков и расчистилась, и камни побледней обтекла холодная зеленая гладь, вокруг речных камней и сланцевых полок, мягко обточенных. Ниже лежал пласт черных ракушек.

Вот появились какие-то.

Он услышал, как за борт с плеском скинули кляч. Лодку качнуло, и она выправилась, когда мальчишка встал, и лицо Саттри макнулось в воду. Он поднял голову и вытряс воду из стекла, и снова нагнулся посмотреть. По течению раскачивались длинные зелено-бурые водоросли, и смутно сквозь движущуюся толщу воды он различал гряды ракушек, стройная их колония темнела и подрагивала среди камней своими бледными щелями, дыша, закрываясь, медленно складываясь веерами, створчатые сгустки плоти в их твердынях чашковидного перламутра. От тени ялика, словно от обмахивавшей их полости ночи, они закрывались.

Много там?

Сколько-то.

Дно отвалилось прочь в матовый зеленый сумрак. Лодка медленно вращалась.

Саттри выпрямился и взялся за весла, и выправил ялик.

Тут глубжеет, сказал мальчишка.

Ага.

Мы еще дальше пойдем.

Ладно.

Может, вернешь трубку-то?

Ладно.

Они спустились по реке еще на четверть мили, мальчишка осматривал дно, Саттри на веслах. Они выплыли на долгую тягучую глиссаду и, раскачиваясь, спустились по перекату в стремнину. Мальчишка поднял голову, с чубчика у него капало. Сейчас мы их зацепим, крикнул он.

Саттри веслами уравновесил лодку.

Когда выплыли на медленную воду в изножье прогона среди плавника и безмятежной накипи, мальчишка встал на транце и потащил кляч на борт, и развесил его, каплющий, на стойках с парой дюжин черных ракушек, уцепившихся за лини. Они покачивались, и вращались, и щелкали, и мальчишка вытащил громадную латунную поварскую ложку и принялся отколупывать их, поддевая. Через считаные минуты они лежали на днище ялика, как камни, а мальчишка снова скинул кляч за борт. Повернулся к Саттри, а тот табанил веслами, чтобы удержаться в течении. Лицо у него раскраснелось, дышал он прерывисто. Вот так мы это и делаем, просипел он.

Это хороший улов на проходку?

Не больше среднего. Я видал, как подымаются груженные сплошняком. У нас с папаней такие закидушки были, что мы их и поднять не могли.

А зачем другой кляч?

Меняешь. Полный кляч вешаешь, а другой закидываешь.

Что ж тогда ты второй не сбросил?

Мальчишка снова наблюдал за речным дном. Одной рукой он взмахнул в воздухе так, словно отмахивался от темы. Просто хотел тебе показать, как лини счищать, сказал он.

Саттри отвел лодку от рябой бочаги в реке, и они вновь пошли качаться на отмелях, солнце уже поднялось хорошенько, день теплел. Руки его на веслах ощущались клешнями.

Их вымыло на кроткую воду, где гравийная коса шла чуть ли не до середины реки, и мальчишка вытянул кляч снова и подвесил его, каплющий и щелкающий от ракушек, на рогатины. Они с Саттри взглянули друг на друга.

Тут шик-блеск есть, сказал мальчишка.

Саттри кивнул. Есть и размером с твою ладонь.

Давай развернемся и еще по этой грядке пройдем.

Саттри взглянул вверх по реке с сомнением.

Чем тут, лучше не найдешь.

Он развернул ялик, и уперся ногами покрепче, и вгрызся в реку. Поднимались они вдоль внутреннего откоса. Добравшись до верховья глиссады, он поставил лодку в течение и косо развернулся через пробег, пока мальчишка закидывал пустой кляч.

Как-то раз я так кинул, что крючок мне за ухо цепанул и меня чуть было с собой не уволок.

Далеко вниз зайдем? спросил Саттри.

В смысле сегодня вечером?

Да.

Дойдем до Дикого Быка. Как папаня сказал.

Кто, к черту, обратно грести будет?

Мальчишка сощурился ему на солнышке, ложка в руке занесена над ракушкой, ракушки на дне ялика сохнут на солнце до серого цвета сланца. Ты еще не выдохся же, правда? сказал он.

Я на этой чертяке уже два дня гребу. Как ты думаешь?

Ну, бля, я с тобой поменяюсь на обратном пути. Тут не так уж и далеко.

До отмелей они доплыли вскоре после полудня. Мальчишка завалил в лодку последний кляч с ракушками и счистил их с крючков, мокрые и постукивающие, поверх груды в ялике, а Саттри встал на одно весло, чтоб повернуть их к берегу. Лодка едва двигалась, так глубоко осела она в воду от своего груза.

Лопатка была всего одна, а у нее старый самодельный хвост где-то в фут длиной, но никакой другой рукоятки. Саттри поставил мальчишку выгребать ракушки из лодки на берег, а сам прошел через лесок, пока не отыскал хорошее тенистое дерево и не лег под него навзничь, а вскорости и уснул.

Разбудили его крики откуда-то от реки. Саттри пришло в голову, что они с мальчишкой даже не знали, как звать друг друга. Он встал и пошел через заросли.

Эй, кричал мальчишка.

Ладно, ладно.

Геенна клятая, куда ты запропастился? Не стану я тут один лопатой махать.

Саттри взял у него лопатку и шагнул в ялик.

Я думал, ты начисто сбежал, сказал мальчишка.

Меня Саттри звать.

Ага, я знаю.

А тебя как?

Уиллард.

Уиллард. Ладно, Уиллард.

Что ладно?

Саттри поднял лопатку ракушек и посмотрел на мальчишку. На солнце было жарко. Мальчишка, стоявший перед ним в смердевшей своей робе, выглядел бледным, и жалким, и слегка злонамеренным. Просто ладно, Уиллард, сказал он.

До лагеря они догребли в сумерках, сидя бок о бок на банке ялика каждый с веслом в обеих руках. Саттри проковылял вверх по берегу с концом, и привязался, и подошел к костру, и сел, уставился в него. Из-под навеса возник Рис в одном исподнем. Это вы, что ли? спросил он.

Ага.

Где были?

Саттри не ответил. Снизу пришел мальчишка и теперь озирался. Где вы это были? спросил у него мужчина.

Где все? спросил мальчишка.

Ушли на собрание. Вы где были?

Есть что пожрать? спросил Саттри.

Там вон белая фасоль и кукурузный хлеб на сковородке.

А лук есть? спросил мальчишка.

Нету, ответил Рис. Он подошел туда, где на доске, вытянув перед собой ноги, сидел Саттри. Есть хоть толк какой-нибудь? спросил он.

Его спроси, ответил Саттри.

Как у вас вообще успехи?

Нормально у нас. А молока нету?

Нету.

Бля, сказал мальчишка.

Что?

Я сказал, ля-ля.

Смотри у меня.

Вы как себе нагребли?

Сколько в лодку поместилось. А у вас как?

У нас нормально.

Саттри взял себе тарелку и ложкой накладывал в нее из котелка. А кофе есть? спросил он.

Нет, нету.

Он угрюмо уставился в огонь. Нет, нету, повторил он.

Он лежал в своих одеялах на бугорке, когда они вернулись. Прошли по зарослям у реки, помахивая фонарем и распевая гимны. Он лежал и слушал это надвигавшееся менестрельство, и наблюдал за тем, как из деревьев выезжает ввысь луна. Он проголодался, и у него ныли плечи. Веки у него были словно на пружинках, он не мог придавить их, чтоб закрылись. Немного погодя он встал.

Одна девчонка шла к реке, и он позвал ее. Эй, сказал он. Там есть что-нибудь поесть?

Миг все было тихо. Вновь раскочегарили костер, и пламя там под камнями вселяло какую-то надежду. Нет, нету, ответила она.

Наутро они встали в какой-то дымчатый час и принялись облачаться в чокнутые церковные ситцевые наряды. Его не разбудили. Он приподнял край одеяла и выглянул. Между досок освещенного сарая ему были видны тощие вспышки белой плоти, будто птички трепетали. Девчонки вышли в своих платьях, пошитых под копирку, а мальчишка вынырнул из зарослей неуклюже и выглядел при этом неприветливо, насупленно и странно, словно малолетний извращенец. Все двинулись вверх по реке через лес, и Саттри сел в своем одеяле, чтобы лучше разглядеть это зрелище.

Не было их весь день. Он забрался в сарай и поискал среди кухонных припасов, в мешанине пожитков, но ничего съестного не нашел, кроме кукурузной муки да горсти белой фасоли, оставленной размокать. Развел костер и поставил на него фасоль, и отошел к реке посмотреть на ялики. Присел на корточки и стал швыряться камешками в водяных пауков, рассекавших по рябой реке.

Днем он посидел в прохладе под откосом. С юга надвигались летние грозовые тучи. Он оперся спиной на скальный уступ. В суглинке, словно каменные инструменты, торчали зазубренные лезвия сланца и гравия. Следы мышей или бурундуков, несколько сухих и безмякотных ореховых скорлупок. Темный каменный диск. Он дотянулся и подобрал его. В руке его – резной горжет. Большим пальцем он соскреб глину с лицевой стороны и разглядел двух стоящих на дыбах богов спина к спине, с накрашенными глазами и в шлемах с плюмажами, ножные браслеты в блестках подняты в танце. Они держали скипетры с птичьими головами, каждый воздет.

Саттри поплевал на диск и вытер его о штанину джинсов, и вновь всмотрелся. Таинственный подарок от исчезнувшей расы. На хладный миг в дождливом воздухе шевельнулся дух порядка постарше. Веточкой он вычистил каждую линию и бороздку, а слюной и полой рубашки надраил камень, держа его, прохладную линзу, в чашке своего языка, тщательно его высушивая. Серый и чуждый камень, таких он и не видал никогда.

Он снял ремень и карманным ножом отрезал тонкую ленточку кожи, и продел ее в отверстие в горжете, и завязал узелок, и надел себе на шею. На груди его тот лег прохладно и гладко, артефакт зари, где по железному пейзажу влеклись сумерки.

Он сидел на бревне и вырезал из ивовой палочки свистульку, когда семейство вернулось со службы. Он смотрел, как подходят по зарослям все шестеро, индейским гуськом. Когда все прошли мимо и дальше к лагерю, он встал, сложил и убрал нож, и двинулся за ними.

Вон он идет, пропел Рис.

Ага, откликнулся Саттри.

Мы видели, что ты спал, когда уходили утром. Не хотели тебя тормошить.

Женщины ушли в сарай переодеваться из нарядного, а Рис уселся под своим деревом как был в костюме. Саттри припал перед ним на одно колено и пригвоздил голодным взглядом.

Слушай, сказал он, не хочу никого тут этим доставать, но когда, к черту, мы тут едим?

Я рад, что ты меня про это спырсил, ответил Рис. Кому-то надо сходить в магаз, и я тут как раз подумал, не мог бы ты взять мальчишку и туда сбегать.

Вы же все только что оттуда.

Это да. Но, чтоб мне растак, если не дошел я туда и не сообразил, что что денег-то с собой не взял. И подумал я про это в аккурат когда в церкву заходили. Я-то собирался…

Ладно, сказал Саттри. Он протянул ладонь. Давай денег возьму.

Рис чуть приподнялся и подался к нему от своего дерева. Заговорил очень тихо. Об этом я хотел с тобой поговорить, сказал он.

Саттри с минуту пялился на него, а потом поднялся и встал, глядя на какой-то пейзаж поярче за ними всеми. Слышь, говорил Рис. Он дергал Саттри за штанину. Саттри сделал шаг прочь.

Слышь. Тут вот оно что, у нас столько расходов было на обустройство лагеря и подготовку всего, знаешь. Мы тут две недели уже торчим, и ничего, кроме одних расходов, тут неизбежно поиздержишься чутка, а раз ты напарник, настоящий, знаешь, напарник, вот я и подумал, что мы б могли расходы немножко поделить, пока не продадим нам груз, и я б тогда с тобой рассчитался. Сам понимаешь.

А что бы, к черту, ты стал делать, если б я не появился, когда приплыл?

Так а что тут, наверняка бы что-нибудь спроворилось. Всегда так бывает. Слышь…

Саттри вывернул карманы и собрал все, что у него имелось. Пара долларов и немного мелочи. Скинул деньги на землю перед Рисом. Сколько, прикидываешь, на вот это нам можно будет питаться? спросил он.

Можно что-то раздобыть. Он посмотрел на валявшиеся смятые деньги. Потыкал в них, как будто там что-то сдохло. Тут же немного, а? сказал он.

Нет, ответил Саттри. Уж точно, к черту, немного.

И больше у тебя ничего нет? Рис прищурился, глядя на Саттри.

Это все.

Он почесал голову. Ну, сказал он. Слышь…

Слушаю.

А давайте вы с мальчишкой сгоняете туда и купите нам немного хлеба и чутка мясной нарезки. Тут есть кукурузная мука и немного фасоли. Спырси старуху, чего ей прям позарез надо. Возьми кварту молока, если сможешь. Сам знаешь.

Саттри убрел искать мальчишку.

Я ж только что оттуда, сказал мальчишка.

Ну так подымай свою жопу, потому что ты опять туда идешь.

И вовсе не надо ругаться, сказал мальчишка. Воскресенье же, и все такое.

Ушли вверх по тропе через заросли. Она ему составила список, убористые каракули на клочке бумажного пакета. Он скомкал его в кулаке и метнул в кусты.

Через заросли шли с полчаса и выбрели на старую макадамовую дорогу, полузаросшую клочками травы, деревцами. По ней и двинулись, по ее покосившимся плитам, через местность искажавшуюся и осоловелую в парной жаре. Миновали развалины старого мотеля, сломанная вывеска со стершейся краской, выводок крохотных хижин, тихонько ржавевших в купе сосен. Когда вышли на шоссе, Саттри разглядел на взгорке общинку на перекрестке. Горсть домов и оштукатуренную придорожную бакалею с заправочной колонкой.

Он пересек гравийную площадку перед входом и вошел в лавку. Старые знакомые запахи. Взял пинту шоколадного молока из охладителя и выпил.

Газировки нам возьмешь? спросил мальчишка.

Бери.

Давай еще пару кексов нам возьмем и ничего об этом не скажем.

Саттри посмотрел на него. Он шарил среди бутылок на стеллаже с напитками. Эта «РК» вот холодная? окликнул он. Саттри подошел к мясному прилавку.

Вам чего? спросил лавочник, появляясь за прилавком и снимая с гвоздя фартук.

Нарежьте мне пару фунтов вон той вареной колбасы, сказал Саттри.

Тот повесил фартук обратно.

И потоньше, сказал Саттри.

Он взял сыру и хлеба, жестянку овсяных хлопьев и две кварты молока, а еще луку. Когда лавочник подсчитал общую стоимость, осталось сорок центов. Саттри посмотрел на ряды кофе в мешочках у лавочника над головой. Тот повернулся посмотреть с ним вместе.

Какой у вас самый дешевый?

Ну-ка сейчас глянем. Самый дешевый у меня – «Поджарый Джим».

«Поджарый Джим»?

«Поджарый Джим».

Сколько?

Тридцать девять центов.

Давайте и его.

Торговец снял с полки мешок и поставил на прилавок. Тот был пылен, и он на него подул, и чуть обмахнул, прежде чем поднять и сунуть в бакалейный пакет.

Нормально, сказал Саттри. Сгреб пакет с прилавка и отдал его мальчишке, и они ушли.

Вернулись уже вечером. Саттри спустился и сидел в темноте у реки, пока не сготовился ужин, свет от кухонного костерка сочинял у него за спиной на откосе представление театра теней из первобытной жизни. Он кидал маленькие круглые голыши в реку, словно кормил ее.

Поели сэндвичей с жареной колбасой и белую фасоль. Саттри подошел к костру со своей кружкой и протянул ее. Старуха сняла с котелка крышку и понюхала. Саттри не сводил с нее глаз. Заплетенные перлини волос, стягивавшие ей тощий серый череп. Фартук она подхватила одной рукой, чтобы взяться за котелок и налить из него горячий черный кофе. Саттри вернулся к тому ящику, на котором сидел, и помешал кофе, и сунул ложку себе под манжету для сохранности, и поднес кружку ко рту, и отхлебнул.

Посидел очень спокойно, затем повернулся и выплюнул кофе наземь. Боже правый, сказал он.

Что такое? спросил Рис.

Что случилось с этим кофе?

Я его вообще не пил.

Саттри обмахнул носом обод кружки, а затем выплеснул из нее кофе и продолжал есть.

Рис вытер рот о колено и поднялся. Вернулся с кружкой кофе и встал над Саттри, дуя на нее, а потом отхлебнул.

Что это за срань? спросил он.

Черт его знает. «Поджарый Джим», вот как называется.

Рис сделал еще глоток, а затем вылил все наземь. Не знаю, что это, сказал он, но это не кофе.

Девушка сидела по другую сторону от костра. Откинула черные волосы. Что ты сделала с кофе, мама? крикнула она.

Рис вернулся к огню. Упаковку поднесли поближе, пытаясь прочесть, что там написано. Рис вылил весь кофе. Начали пререкаться.

Саттри, что это за срань?

Да не знаю я. Покупал как кофе.

От нее кофе даже не пахнет.

Они как пить дать высыпали кофе из мешка и набили его сухими листьями или еще чем, сказала женщина, кивая и озираясь.

Принеси-ка мне кружку, Уиллард, позвала девушка.

Рис бросил на нее косой взгляд. Может быть, отрава, сказал он.

Положи туда яичную скорлупу, мама, крикнула девушка. Станет лучше.

Где она скорлупу возьмет, тупица? Яиц-то нету.

Женщина дотянулась и отвесила мальчишке подзатыльник.

Ай, сказал мальчишка.

А ты за языком своим следи, когда с сестрой разговариваешь.

Его разбудило перед самым рассветом. В темноте что-то шевелилось. Он взял фонарик и направил его вдоль деревьев, пока луч не увалился призраком в темные поля ниже по реке. Он покачал им к зарослям и обратно. Наблюдала в ночи дюжина жарких глаз, попарно и случайно. Он подержал свет над головой, чтобы попытаться увидеть очертания за ними, но ничего не показывалось, кроме глаз. Моргали, открываясь и закрываясь, либо закатывались и возникали вновь, когда поворачивались головы. Все они были на разной высоте, и он напряг память, пытаясь вспомнить, что бывает таких случайных размеров. Затем одна пара глаз поднялась вертикально футов на пять, а другая медленно опустилась на землю. Там зловещие карлики с амавротическими глазными яблоками боком сидят на доске-качелях. Подниматься и опускаться начали и другие.

Коровы. Он сам с собой согласился: Это же коровы. Выключил фонарик и снова лег. Теперь он чуял их на прохладном ветерке от речных верховий, сладковатый запах травы и молока. Влажный воздух отягощался всякими ароматами. У пса это видно по глазам, когда он разбирается в таком, проверяя ветер, и Саттри пахло водой в реке, и росой в траве, и влажным глинистым сланцем обрыва. Небо затянуто, и никакие звезды не донимали Саттри своими таинствами пространства и времени. Он закрыл глаза.

Наутро отвезли женщин ниже по реке, чтоб те чистили там ракушки, девчонки хихикали, старуха нервно вцепилась в борта лодки и взирала, прикрыв глаза, на проплывавший мимо берег. Тем вечером после ужина он спустился к реке с куском мыла и сел голый в воду у гравийной косы. Постирал одежду и вымылся, и развесил одежду на дереве, и взял полотенце, и вытерся, и сел в одеялах. Немного погодя через заросли на цыпочках спустился Рис, тихонько зовя его.

Я тут, отозвался Саттри.

Тот присел перед ним. Оглянулся через плечо на лагерь.

Что такое? спросил Саттри.

Нам надо в город.

Ладно.

Я прикинул, что нам лучше просто двинуть утром и развязаться с этим.

Саттри кивнул.

Я было хотел маму с Уондой отпустить, но на женщин в делах полагаться нельзя. Как думаешь?

Меня до чертиков устраивает.

Рис перевел взгляд на костер, потом обратно. Меня тоже до чертиков устраивает, прошипел он. Если я не нажрусь, то в Техасе коровы не водятся. Ты в Ньюпорте бывал?

В последнее время нет.

Господи, да там повсюду дичайшие штучки бегают. На это стоит поглядеть.

Правда, что ли?

А то. Старик еще раз проверил, как там в лагере, и склонился к уху Саттри. Мы туда поедем, Сат, догоним там одну-другую и херов им посунем. Он размашисто подмигнул и поднес палец к губам.

Тронулись рано поутру два дня спустя. Всю ночь шел дождь, и машины двигались по длинной черной дороге, как моторные лодки, и миновали их, и удалялись в покровах пара. Немного погодя остановился старик в «модели А», и они доехали до Дэндриджа. Старик помалкивал. Втроем, нахохлившись на переднем сиденье, словно марионетки, они смотрели, как над плавными просторами разражается летнее утро.

Из Дэндриджа в Ньюпорт подъехали на грузовике. На платформе у него стоял трактор и все время сдвигался в своих цепях, поэтому, вдруг эта штука оторвется, путешественники отпрядывали к кольям боковин, а волосы им раздувало ветром. До Ньюпорта доехали к полудню и спустились на жаркую улицу, моргая и встрепанные.

Ювелир сидел в проволочной клетке в передней части своей лавки, и похоже было, что в глаз ему вкручена банка с понюшкой. Вдвоем они встали у окошка и подождали. Да, сказал ювелир. Головы не поднял.

Рис положил на прилавок жемчужину.

Ювелир поднял голову и шмыгнул носом, вынул стекло из глаза и нацепил очки. Протянул руку и подобрал жемчужину. Покатал ее между большим и указательным пальцами, и посмотрел на нее, и положил обратно. Снял очки и снова вставил в глаз стекло, и вновь склонился над работой. Не пригодится, сказал он.

Рис смущенно подмигнул Саттри. Извлек из своего кисета для мелочи еще одну драгоценность и положил возле первой. Крупнее и круглее. Эй, сказал он.

Ювелир отложил в сторону штычок, которым перебирал что-то в крышке коробки. Посмотрел на две жемчужины перед собой и перевел взгляд на Риса. Не пригодится.

Рис между тем выудил лучшую жемчужину и вот ее протянул, не выпуская из чумазой ладони. Эта, наверно, тоже не пригодится, торжествующе произнес он.

Ювелир извлек стекло и вновь пристроил на нос очки. К жемчужине он не потянулся. Казалось, он просто хочет получше рассмотреть этих двоих.

Валяйте, сказал Рис, ухмыляясь и покачивая жемчужиной.

Парни, сказал ювелир, эти штуки ничего не стоят.

Они жемчуг, сказал Саттри.

Теннессийский жемчуг.

Черт, но ведь должны же они что-то стоить.

Ну, как ни жаль мне это вам говорить, но они и никеля не стоят. О, ну, может, вы кого и найдете, кому занадобятся. Как сувенир или что-то. Я знал людей, плативших три-четыре доллара за очень славную, они ее хотели в булавку вставить или еще что-то, но у вас таких может целая обувная коробка быть, а я за них и дайма не дам.

Рис все еще протягивал жемчужину. Повернулся к Саттри. Он считает, что мы раньше никогда не торговали, кажись.

Ювелир снял очки и готовился снова глядеть в свое стекло.

Мы, может, и селяне с виду, но соображаем, сказал ему Рис.

Пойдем, Рис.

Приятнее этой вот вы и не видали.

Ювелир со своим моноклем снова склонился к работе.

Саттри взял старика за руку и вывел его за дверь. Рис рассматривал свою лучшую жемчужину, выискивая в ней хоть какой-нибудь незамеченный изъян. На улице Саттри развернул его и взял за плечо. Что это за чертовня? По-моему, ты говорил, что эта большая жемчужина стоит десять долларов?

Бля, Сат, не обращай на него внимания, он в этом вообще не разбирается.

Саттри показал на витринное стекло. Он ювелир, к черту. Ты что, вывеску не видишь? Что это за ахинея, он не разбирается?

Он просто сам себя перехитрил, вот что он сделал. Хочет, чтоб мы ему эти клятые жемчужины просто так отдали. Я и раньше уже торговался с этими хитрованами сукиными сынами, Сат. Я их знаю.

Дай-ка мне на них посмотреть.

Рис протянул ему жемчужины. Саттри оглядел их со всех сторон в жестком полуденном свете. Смотрелись они жемчугом. Сероватым, чуть бесформенным. Черт, должны же они что-то стоить, сказал он.

Рис забрал у него жемчуг. Конечно, стоят, сказал он. Думаешь, я ни черта не смыслю?

Ты сколько их уже продал?

Нормально так я их уже продал. Сколько-то.

Сколько?

Ну. Одну в прошлом году за четыре доллара.

Кому?

Просто кому-то.

Саттри стоял, глядел в землю и качал головой. Немного погодя поднял взгляд. Ну, давай попробуем где-нибудь еще, сказал он.

Они обошли троих ювелиров и два ломбарда и снова стояли на улице. На тротуар кренились тени, день стал прохладней.

Теперь что? спросил Саттри.

Дай-ка подумаю, ответил Рис.

Только это нам и надо.

Мы не пробовали бильярдную.

Бильярдную?

Ага.

Саттри повернулся и пошел прочь по улице. Рис догнал его и пристроился к локтю со своими планами и объяснениями.

Саттри оборотился. Сколько у тебя при себе денег?

Тот остановился.

Ладно тебе. Сколько?

Чего там, Сат, знаешь же, что нет у меня никаких денег.

Ни дайма?

Да нет же.

Ну, у меня осталось пятнадцать центов, и я иду вот сюда за кофе и пончиком. Можешь посидеть и посмотреть, если хочешь. А потом лучше выйти на чертову дорогу, пока не стемнело, и поймать себе попутку отсюда.

Черт, Сат, нельзя же возвращаться с пустыми руками.

Но Саттри уже шагнул на проезжую часть. Рис провожал его взглядом, пока он пересекал дорогу и входил в кафе на другой стороне.

Входя, Саттри одолжился газетой из стопки у кассы и сел у стойки. Толстяк спросил, чего ему.

Кофе.

Он написал на квитке.

Пончики у вас есть?

Простой или шоколадный?

Шоколадный.

Он и это записал. Саттри выгнул шею разглядеть цену.

Толстяк ушел вдоль стойки, и Саттри развернул газету.

Он выпил три чашки кофе и прочел газету от начала до конца. Наконец сложил ее и прошел к переду кафе и расплатился по счету, положил газету на место и вышел. Стоял на улице, ковыряя в зубах и глядя туда и сюда. Прождал добрую часть часа. Лавки закрывались. Он оглядел гаснувшее солнце. Вот сукин сын, сказал он.

Он проходил мимо маленького кафе, когда что-то в одной фигуре остановило его. Сделал шаг назад и вгляделся сквозь стекло. В кабинке столового зальчика сидел Рис. Намазывал маслом здоровенные куски кукурузного хлеба. Перед ним стояла тарелка со стейком с подливой, мятой картошкой и фасолью. По коридору к нему прошаркала официантка с высокой кружкой кофе. Рис поднял голову, чтобы сказать ей что-то приятное. Глаза его отвлеклись от нее на хмурую физиономию в окне, и он как бы чуть подскочил на сиденье, а потом ухмыльнулся и помахал.

Саттри распахнул дверь и прошагал по проходу.

Эй, Сат. Ты куда, к черту, запропастился? Я тебя везде искал.

Еще бы. Откуда у тебя деньги? Мне казалось, ты без гроша.

Усаживайся, усаживайся. Милочка? Он поднял руку. Показал на голову Саттри. Принеси ему чего захочет. Как же я рад, что нашел тебя. Вот, скажи ей, чего хочешь.

Я ничего, к черту, не хочу. Послушай.

И вовсе не надо тут ругаться, сказала официантка.

Саттри не обратил на нее внимания. Он нагнулся к Рису, который загружал себе в пасть полную вилку стейка. Ты меня с ума сводишь, сказал он.

Милочка, принеси ему чашку кофе.

Не хочу я никакой бляшки, чать, кофе. Слушай, Рис…

Тот опустил голову, и клоунски причудливо ему подмигнул, и кивнул. Продал, шепнул он. Гля сюда.

На что глядеть?

Сюда, вниз. Глянь.

Саттри пришлось отогнуться и заглянуть под стол, где этот ухмыляющийся дурень держал в кулаке двадцатку так, что видел был только уголок.

Ты ее зачем, к черту, прячешь? Подделка, что ли?

Тш-ш. Нет, сынок, к черту, годная, как золото.

Ты кого по башке пристукнул?

Корешила, мы это отнесем туда, где в тун играют, и вернемся кое с какими настоящими деньгами.

Лучше отволочь свои жопы на автостанцию, вот что нам надо сделать.

Милочка, принеси ему чашку кофе.

Он же сказал, что не хочет.

Саттри обмяк в кабинке.

Все равно неси, сказал Рис, помахивая куском кукурузного хлеба. Выпьет.

Они стояли на улице под фонариками. Городок обуяла смертельная тишь.

Вот бы не лето сейчас, можно было б на петушиные бои пойти, сказал Рис. Цыкнул зубами и оглядел улицу в оба конца. Надо нам чертово такси найти. Он похлопал себя по пузику, и рыгнул, и прищурился.

Дай мне никель, я зайду и вызову.

Рис легко выделил монету. У Саттри был вид холодного терпения. Он вошел и вызвал такси.

Когда приехало, Рис открыл переднюю дверцу и запрыгнул внутрь, и стал громко шептаться с таксистом. Саттри влез назад и захлопнул дверцу.

Давайте я вас, парни, отвезу в «Зеленую комнату», говорил таксист. Там можно добыть все, что хотите.

Что скажешь, Сат?

Саттри глянул в затылок Рису, а затем просто посмотрел в окно.

Конечно, можете поехать, куда желаете, сказал таксист.

Вот это, к дьяволу, точно, сказал Рис. Когда у тебя в придачу еще и деньги есть. Он повернулся и одарил Саттри пошлой ухмылкой.

А вам какого виски надо, ребятки? Марочного или настоящего годного самогона?

А он взаправду что надо годный?

Марочного, ответил сзади Саттри.

Поехали по узким задним улочкам впотьмах поры ужина в городке, мимо света в окнах за занавесками, где, собравшись, сидели семейства. Саттри откатил окошко и вдыхал воздух, весь полный цветений.

Таксист подвез их по гравийной дорожке к задам старого дома. С голой ночи над ними свисала горевшая желтым лампочка. Таксист выбрался, и от двери подошел человек, и они вдвоем пересекли двор и скрылись за гаражом. А когда вернулись, таксист держал у ляжки пинту виски.

Сел в машину и подсунул виски Рису. Тот подержал ее против света и профессионально изучил этикетку, отвинчивая колпачок. Покатились обратно по дорожке, а голова Риса оставалась запрокинута, а донышко бутылки стояло прямо торчком.

Хлебни-ка, просипел он, суя бутылку Саттри через спинку сиденья.

Саттри отпил и передал ее обратно.

Рис поднял бутылку и рассмотрел, и подсунул таксисту под самый подбородок. На-ка тоже хлебни, корефан, сказал он.

Таксист ответил, что на службе не пьет.

Они проехали по улочкам и выбрались на шоссе, Рис и Саттри передавали бутылку друг другу, а Рис излагал таксисту свою историю, ни единая часть которой даже смутно не была правдой.

Так говорите, никогда не бывали в «Зеленой комнате»? спросил таксист.

Мы давно тут не были, ответил Рис.

У них там старушонки счас есть, так все вам сделают. Глянуть на вас не успеют, а уже петушка сосут.

Рис с живостью пихал локтем темноту такси у себя за спиной. Слыхал, Сат? сказал он.

По шоссе проехали несколько миль и свернули на боковую дорогу, которая некогда тоже была шоссейкой. На горке виднелось приземистое здание из шлакоблоков, по крыше его шла неоновая окантовка. Окна закрашены черным, а одно стояло разбитым и заделанным привинченными деревянными брусками. На проезде торчал железный столб, и с салинга его свисала вывеска пива, а на гравии запарковалось с полсотни машин. Таксист включил потолочный свет и посмотрел на Риса.

Что мы тебе должны, корефан?

Давайте пятерку. Покроет и виски, и всё.

Рис расплатился, и они вышли на гравий. Такси развернулось в туче пыли и летящих камешков и возвратилось на шоссе. Рис заправил рубашку и поддернул штаны, и схватился за ручку, чтобы войти, но дверь была заперта.

Звонок нажми, посоветовал Саттри.

Тот нажал на кнопку, и дверь чуть ли не сразу открылась, и на них посмотрел человек, и сделал шаг назад, и они вошли.

Бетонный пол, бар подковой, обитый черным пластиком с подложкой, вырвиглазный музыкальный автомат, игравший кантри-музыку. Несколько волооких шлюх в сценическом гриме и невероятных костюмах, бальных платьях, купальниках, атласных пижамах. Они околачивались возле стойки, они сидели в кабинках у стены, они отплясывали с клоунами, переодетыми в фермеров, деревянные клоунские танцы в сменявшихся огоньках музыкального автомата. За дверями в глубине Саттри различал дым еще гуще и зеленую байку игральных столов.

Разрази меня боже, с почтением произнес Рис. Только глянь.

Саттри глядел. Он бывал в таких местах, но не совсем таких. Тут, казалось, искал выражения какой-то совершенно новый стиль. Подошли к бару, где их немедленно осадили шлюхи. Черноволосая девушка в шифоновом платье со шлейфом, тащившимся за нею по полу, сметая сигаретные окурки, взяла Саттри за локоть. Здаров, красавчик, сказала она. Чего б ты мне выпить не взял? Саттри заглянул сверху в пару громадных накрашенных глаз, с которых капала черная жижа. Пара совершенно круглых белых сисек перла из ее вечернего платья. С этим тебе придется обратиться вот к этому дяде, сказал он. Он последний из крупных мотов.

Она тотчас же отпустила Саттри и ухватилась за Рисову руку, хотя на нем уже висели две другие девушки. Здаров, красавчик, сказала она. Чего б ты мне выпить не взял?

Я вам всем выпить возьму, как только за туновым столом покончу, воскликнул Рис.

Буфетчик стоял наготове, и Саттри поднял руку и перехватил его взгляд. Тот дернул вверх подбородком, узнать, чего Сату.

Бурбон с имбирным пивом, сказал Саттри.

Вы это откуда, лапа? спросила блондинка, возникшая из дыма.

Саттри посмотрел на нее. С Кудыкиной горы.

Остряк-самоучка, значит, а?

Он наблюдал за Рисом за карточным столом, пока не надоело, а потом вернулся к бару. Но шлюхи там сгустились, и он взял себе выпить еще, и опять вернулся в игровой зал. Похоже, Рис выиграл каких-то денег, и Саттри постукал его по плечу, чтоб дал ему немного квортеров и даймов на игорные автоматы. Крупье приподнялся и пристально уставился на него, и велел отойти от стола, если не играет. Через плечо Рис вручил ему два доллара, и Саттри принял деньги и ушел в другой зал, и разменял их у дамы за карточным столиком у двери. Вдоль стен стояло восемь или десять автоматов, и несколько молодых людей в темных габардиновых рубашках, с чуть ли не наголо обритыми головами скармливали деньги шлюхам, а те кормили автоматы. Саттри выиграл долларов семь, и вернулся к бару, и заказал еще выпивки. Ему уже становилось немного пьяно. Он купил выпить черноволосой девушке, и та взяла его за руку, и они сели в кабинке у дальней стены, и она тут же заказала еще две выпивки у официантки, одетой в купальный костюм и черные чулки-сеточки. Черноволосая девушка положила руку на ногу Саттри, и взяла его за шею, и провела языком ему по горлу. Потом залезла языком ему в ухо и спросила, не хочет ли он уйти на зады.

Покачиваясь, из дыма и гама выбрался Рис с накрашенной шлюхой-малолеткой под ручку. У нее удалили глазной зуб, и улыбалась она с сигаретой во рту, чтобы прикрыть брешь.

Глянь-ка сюда, Сат.

Здаров.

Ну не смазливенькая ли штучка, а?

Саттри улыбнулся.

Рис держал ее за руку. Наклонился к Саттри. Слушай, сказал он, ты ж не настучишь на парнягу, а?

Может, и нет. Где виски?

На. Геенна клятая, возьми себе выпить. Из робы он извлек бутылку и передал.

Табак ты тоже выращиваешь? спросила девушка.

Еще б, ответил Саттри.

Рис корчил причудливые гримасы и дергал Саттри плечом. Саттри вновь навернул колпачок на бутылку и выскользнул из кабинки. Я на минуточку, надо с напарником тут побеседовать, сказал он девушке.

Совещались они в нескольких шагах от стола. Какие у нас скверные новости, сказал Саттри.

Хрен там скверные. Глянь сюда.

Он прикрывал устье своего кармана чашкой ладони, под которой, как ручная мышь, притаилась скатка купюр. Корефан, я им тама строго вставил, сказал он.

Висевшая на нем шлюха перегнулась через него, чтобы пошептать Саттри на ухо. Тебе с Дорин вон там бы замутить, сказала она, кивая в сторону пухлой блондинки у стойки бара. Она по-настоящему миленькая.

Нам себе надо еще бутылку виски добыть, сказал Рис. И он, и она теперь переключились на сиплый сценический шепот, и Саттри пришлось склонять вперед голову, чтобы вообще их расслышать из-под воя электрических гитар из музыкального автомата. Тут старик схватил его за голову и притянул ее поближе, и прохрипел ему в самое ухо: Валяй зацепи ее, Сат. Мы строго им херов посунем.

Когда он проснулся, в домике зажегся свет, и в дверях стояли мужчина и девушка. Эта чертова Дорин все время своих чертовых полюбовников в домиках бросает, сказала девушка. Саттри застонал и попробовал засунуть голову под подушку.

Эй, сказала девушка. Тебе тут нельзя остаться.

Голова его лежала на краю тощего матраса. Он взглянул вниз. Пол был розовым линолеумом с зелеными и желтыми цветами. На нем стояли стакан и полупинтовая бутылка с выпивкой на донышке. Он дотянулся и взял бутылку, и прижал ее к голой груди.

Эй, сказала девушка.

Ладно, ответил Саттри. Дайте одеться.

В темноте он убрел через заросли. На шоссе ныли и умирали вдали шины грузовиков. Он упал в овраг и выбрался, и снова пошел дальше.

Когда проснулся, уже стоял день, а сам он лежал в поле. Он поднялся и посмотрел вдаль за осоку. По грунтовке там шли две маленькие девочки и собака. За ними в тряский бесформенный ад прочь расплывался прибитый солнцем пейзаж. Низкий серый амбар, изгородь. В молочае стояла тележка. Вон он, городок. Саттри поднялся на ноги и встал, покачиваясь, великая боль в глазных его яблоках и по всему черепу, словно давленье морских глубин. Он заковылял через поля к придорожной таверне.

Рис нашелся в разбитой машине за хижинами, спал. Саттри бережно потряс его, чтоб тот проснулся в мире, которого не желал ни в малейшей его части. Старик упирался. Отталкивал его и прятал голову в сгибе руки на пыльном прохудившемся сиденье. Саттри не мог не ухмыльнуться, хоть голова у него и разламывалась.

Давай уже, сказал он. Пойдем.

Старик застонал.

Что? спросил Саттри.

Ты давай, а я потом, скажешь им.

Ладно. Тебе удобно?

Нормально мне.

Хочешь холодненького лимонаду глотнуть, пока я не ушел?

Открылся глаз. Затхлый выпотрошенный остов автомобиля вонял плесенью, по́том и дешевым виски. В голое заднее окно все время влетали осы и пропадали сквозь щель в плафоне над головой.

Что? спросил Рис.

Я говорю, холодного лимонаду глотнуть не хочешь?

Старик попробовал увидеть, не шевеля головой, но ничего не вышло. Жопа, сказал он. Никакого лимонада у тебя нет.

Саттри потянул его за одну руку. Пошли, сказал он. Вытаскивай оттуда свою задницу, и поехали.

Вспухшее лицо оборотилось. Ай господи. Оставь ты меня тут в покое подыхать.

Поехали, Рис.

Мы где?

Пошли.

Он с трудом приподнялся, озираясь.

Как ты себя чувствуешь, напарничек? спросил Саттри.

Рис взглянул снизу на ухмыляющуюся физиономию Саттри. Прикрыл глаза рукой. Где ты был? спросил он.

Пошли.

Рис качнул головой. Ух же мы оба хороши, а?

У тебя выпить нигде не припрятано?

Жопа.

На.

Он опустил руки. Саттри протягивал ему почти пустую бутылку. Ну черт же драл бы, Сат, сказал он. Потянулся к бутылке обеими руками и открутил колпачок, и выпил.

Оставь на донышке, сказал Саттри.

Рис закрыл глаза, весь сморщился и передернулся, и проглотил. Фукнул и поднял бутылку. Черт бы драл, сказал он. Я и не помню, чтоб вчера ночью это была такая гадость.

Саттри принял у него бутылку и дал стечь остатку в один уголок, а потом накренил бутылку и выпил, и метнул пустую тару через открытое окно в кусты. Что ж, сказал он. Как считаешь, теперь получится?

Попробуем.

Он мучительно выбрался из оставшейся без дверец машины и встал, щурясь на жару и мало довольный тем, что видел. Где у них, по-твоему, тут в воскресенье пиво продается?

Вероятно, прямо тут, сказал Саттри, поведя подбородком в сторону таверны.

Они прошли между хижин и проковыляли по пыльной пустоши гравия и мусора, вывалив языки, как собаки. Саттри постучал в дверь на задах заведения. Подождали.

Постучи опять, Сат.

Постучал.

В боку здания резко отодвинулась створка, и наружу выглянул человек. Вам чего, ребята? спросил он.

Холодное пиво есть?

Оно все холодное. Вам какого?

Нам какого? спросил Саттри.

Да любого, к черту, ответил Рис.

«Миллер» есть?

Сколько хотите, шестерик?

Саттри посмотрел на Риса. Тот смотрел на него едва ли не ласково. Саттри спросил: У тебя какие-нибудь деньги есть?

Нет. А у тебя что, нету?

Он ощупал себя весь. Ни дайма, блядь, сказал он.

Человек из шланбоя перевел взгляд с одного на другого.

Где эта жемчужина? спросил Саттри.

Старик поднял ногу и опять поставил ее наземь. Привалился к стене здания и поднял ногу, и сунул руку себе в носок. Извлек кисет.

Как так вышло, что они по-прежнему на тебе, сказал Саттри. Тебе что, вчера ночью перепихона не перепало?

Еще как, ей-кляту, перепало. Но ботинки-то я не сымал. Он распутал горловину кисета и выкатил наружу одну жемчужину. Глянь-ка сюда, сказал он.

А это еще что такое? спросил человек из шланбоя.

Жемчуг. Давай. Погляди хорошенько.

Сукины вы сыны, а ну пошли прочь отседа, сказал человек и захлопнул окошечко.

Они переглянулись, и Саттри присел на корточки в пыль среди сплющенных банок.

Жопа, сказал Рис.

Саттри обхватил ладонями колени и покачал головой. Торговцы мы просто остохренительные, сказал он.

Ух как я терпеть не могу такого вот сукина сына, кто ни шиша ни в какой ценности не смыслит.

Пошли отсюда к черту. Домой ехать долго.

Когда входили по мосту через Голубиную реку в Ньюпорт, их миновал полицейский крейсер. Старик увидел, как они подъезжали. Маши, как будто они тебя знают, сказал он.

Ну нахуй, ответил Саттри.

Крейсер проехал мимо, и Рис замахал им изо всех сил. Крейсер остановился на краю моста, и сдал назад, и поравнялся с ними. Их оглядел жирный помощник. Ты кому это, по-твоему, машешь, корешок?

Саттри застонал.

Рис улыбнулся. Мне показалось, вы один мой знакомый, ответил он.

Да ну? Может, вам бы в верхний город хотелось прокатиться и там познакомиться получше.

Он ничего под этим в виду не имел, офицер.

Помощник оглядел Саттри с ног до головы, маловато радости от такого зрелища. Об этом мне судить, сказал он. Вы куда это направляетесь оба?

Они прикинули, что еще один неверный ответ – это все, что им позволит закон. Переглянулись. Саттри слышал реку под ними. Увидел, как ныряет в нее ласточкой, опрометью, потерявшись. Под серые вихрящиеся воды. Он слышал, как грубо с его распредвалом вхолостую работает мотор крейсера. Домой, ответил он.

Человек за рулем что-то сказал помощнику. Тот снова их оглядел. Ну, сказал он, тогда вам бы лучше шевелиться поживей.

Так точно, сэр, ответил Саттри.

Премного, ваш офицер, сказал старик.

Те отъехали и в конце моста развернулись, и проехали мимо снова. Водитель глянул на них, проезжая, но оба смотрели в землю.

Сволочи, сказал Саттри. Я на минутку подумал, что нам конец.

Я ж знал, как с этим разобраться, сказал Рис.

Я говорил тебе, к черту, не махать. И что это за херня еще, «ваш офицер»?

Не знаю. Жопа. Башка раскалывается.

Он спотыкался дальше, держась обеими руками за макушку. Саттри взглянул на него с отвращением. Лучше нам отсюда, к черту, убираться, сказал он.

Через городок лучше не ходить.

Не волнуйся, ответил Саттри. И не пойдем.

Они свернули вдоль реки, и Саттри взял азимут по солнцу и проложил курс по местности, которому полагалось вывести их на шоссе по другую сторону городка. Они скорбно побрели по грунтовым проселкам и через поля. Прошли сквозь нахаловку, растянувшуюся вдоль края рукава, никакой травы и всякого растущего вокруг ручья и по берегу больше нет, лишь голая грубая глина, а не земля, усыпанная отбросами, где только куры да шелудивые собаки. За ними немо наблюдали мертвенные и темноглазые люди, украдчиво и неотчетливо определенные в своих дверных проемах. Такая убогая публика, что среди них даже бурьян не растет. Рис кивал и здоровался с ними, но те просто пялились.

Они пересекли пастбище, где граклы, синие с металлическим отливом на солнце, переворачивали высохшие коровьи лепешки, ища под ними червяков, и прошли мимо заднего края автомобильной свалки, а солнце жестко изнуряло, лупя по ним и рубероидной крыше сараюшки с запчастями и по нескончаемым бамперам и капотам раздолбанных машин, что валялись, коптя осиротелую краску, в жарких сорняковых вонях.

В итоге они потерялись на большом люцерновом поле. С трех сторон стояли леса, а с четвертой пришли они сами.

Куда теперь? спросил Рис.

Саттри присел на корточки и взялся за голову. Не скажет ли мне, пожалуйста, какой-нибудь сукин сын, что я тут делаю?

Мне нужно с этого солнца уйти, пока у меня старая башка совсем не треснула, сказал Рис. Он опустил взгляд. Саттри дал крен вперед, на колени. Выглядели они оба как выброшенные на берег. Не ложись, сказал Рис, а то никогда потом не встанешь.

Саттри посмотрел на него снизу. Ты и папу римского на дно утянешь как пить дать, сказал он.

Он небось вообще не пьет. Куда идти-то, по твоим прикидкам?

Саттри с трудом поднялся и огляделся, и зашагал снова.

Они вступили в густые заросли и принялись карабкаться. Землю наобум покрывал известняк, и там были карстовые ямы, куда можно было провалиться.

Ты ядовитый плющ переносишь, Сат?

Да. А ты?

И я. Слава богу. Кажись, тут его спецом выращивают.

Они шли дальше. Поднимаясь на гребень, отдыхали все больше и больше. Просто садились в кустарник, как обезьяны, таращась друг на друга почти без всякого ожидания чего бы то ни было и тяжело сопя. Когда выбрались на вершину, выглянули и под собой сумели различить между деревьев отрезок черного шоссе милях в двух.

Мне кажется, если воды не попью, я дальше идти не смогу, сказал Саттри.

Воды не пей, Сат. От нее только еще больше пить захочешь.

Саттри зыркнул на него.

Когда вышли на шоссе, ноги у них подгибались, выглядели они совсем полоумными. Куда ни глянь в обе стороны, нигде даже рекламного щита нет. Саттри сел на обочину, расставив ноги, и принялся перебирать гравий, соломинки и всякое.

Вон машина едет, Сат.

Тормози ее.

Так ты встань. Он не остановится, если кто-то сидит.

Вгляделись в глаза водителя. Тот смахивал на пугливую лошадь, когда обозрел их, а машина свернула, чтоб их объехать, словно он опасался, что на него бросятся эти придорожные хищники, которые, вероятно, питаются мясом автомобилистов в безлюдных местах.

Час спустя они стояли всё там же. Проехали три легковушки и один грузовик. Они оглядели друг друга и сами себя. Старик даже взялся приглаживать обеими пятернями себе волосы.

Лучше пойти, сказал Саттри.

Как прикидываешь, мы далеко от дома?

Не знаю. Двадцать миль. Может, тридцать. Глаза у Саттри казались выжженными, а губы ему облепило какой-то коростой.

Сколько сейчас, по-твоему?

Саттри взглянул на небо. Мягко подрагивало, словно чан расплавленного кобальта. За полдень. Может, часа два. Пошли зайдем за вот этот поворот. Может, там лавка или что-нибудь.

Старик прикрыл козырьком ладони глаза и взглянул вдоль по жаркой и дымящейся дороге туда, где та растворялась в дальней дымке. Весь дальнейший пейзаж, казалось, смещался и расползался в стороны так, что Рис хлопал глазами, а руками словно бы старался слепить его воедино вновь. Кажись, можно попробовать, сказал он.

Они двинулись, спотыкаясь по обочине, опустив глаза долу. Если сможешь удержаться и долго не поднимать взгляд, можно очень удивиться тому, насколько далеко зашел. Саттри пристрастился считать бутылочные крышечки в пыльном гравии на обочине. Потом начал их делить на те, что лежат верхом вверх, и те, что лежат вверх исподом. Не успели дойти до изгиба дороги, как он попросил остановиться.

Рис, когда он на него взглянул, казался чуть ли не в слезах. Мы почти на повороте, Сат, сказал он.

Я знаю. Я просто хотел минутку отдохнуть, чтоб, когда посмотрим на тот следующий отрезок дороги и там ничего не окажется, я б не грохнулся в обморок.

Сколько, по-твоему, парняге можно вот так потеть и не пить, чтоб совсем не пересохнуть?

Саттри не ответил. Он огляделся вверх по дороге, накопившаяся плоскость поверхности творила там миражи воды, стоящей на размытом жарою черном макадаме. К ним ехал грузовик. Призрачный грузовик, дополнявший сам себя из кипевшего жара частями и срезами, старый черный грузовик, выезжавший к ним из зеркала в комнате смеха, медленно сгустился чуть в отдалении и остановился рядом.

Срешь-мышь, вскрикнул Рис, ковыляя к грузовику.

Саттри подумал, что, если он дойдет до машины, она вновь растворится в пропекаемых долях его черепа, откуда и явилась. Но старик уже карабкался в кабину, бессмысленно треплясь с водителем. Саттри полез за ним. Потянул за собой дверцу, чтоб захлопнулась, но она вновь открылась.

Приподыми, сказал водитель.

Он приподнял, и она закрылась, и они тронулись. Как бы скверно ни выглядели они, как бы скверно ни пахли, этот святой, казалось, ничего не замечал.

Далеко едешь? спросил Саттри.

В Севиервилл. А вам куда?

Молодой парнишка, волосы почти белые, пушок на подбородке и скулах. Мы тогда с тобой, если не возражаешь, сказал Саттри.

Да на здоровье.

Ух, произнес Рис. Мы уже чуть было не сдались.

За поворотом дороги была лавка. Стояла покосившаяся оранжевая колонка. Саттри чуть было не каркнул, чтоб водитель ненадолго остановился, а Рис проводил здание еще более грустным взглядом.

Вы вообще откуда? спросил паренек.

Из Ноксвилла. Сам не оттуда?

Не, ответил парнишка. Я здешний, возле Севиервилла. Он оглядел их. А сюда приехал вчера вечером чутка победокурить, сказал он.

Они молча смотрели на дорогу. Рис глянул на парнишку. На нем были чистые штаны от рабочей робы, и он горбился над рулем и жевал табак. Ты там вон в «Зеленой комнате» когда бывал? спросил Рис.

Парнишка с хитрецой глянул на него искоса. Офигеть, сказал он. Местечко там хоть святых выноси, а?

Ты не там был вчера ночью?

Около трех утра сегодня туда приехали.

Рис снова посмотрел на него. Покачал головой. Ну, произнес он. Гордись, что не раньше. Первая смена там сущий ад. Разве нет, Сат?

Когда они ввалились обратно в лагерь на реке, четверо женщин и мальчишка ждали их с сурово сжатыми губами.

Ух, ну и хороши ж вы оба-два, сказала она. Где бакалея, которую ты грозился принести?

Я могу все объяснить, ответил Рис.

Где она? а? Ух, ну и хороши ж вы оба-два.

Рис повернулся к Саттри. Я тебе говорил, что она так и скажет. Что я тебе говорил?

Стоя перед ними, руки в боки, волосы эти ее жидкие, а лицо – маска огорчения, выглядела она пугающе, и Саттри отвернулся. Рис пытался задержать его, чтоб он подтвердил разнообразные враки, но он дошел до сараюшки и забрал свою постель, и с нею уплелся к реке. За спиною, слышал он, спор разгорался. Саттри тебе скажет. Спырси у него, ежли мне не веришь.

Он улегся в одеяла. Темнело, долгие поздние сумерки середины лета в лесах. Саттри хотелось спуститься к реке и помыться, но ему было слишком скверно. Он перевернулся и поглядел на клочок земли в изгибе своего локтя. Жизнь моя отвратительна, сообщил он траве.

Его разбудила девушка, тряся за плечо. Он услышал, как его зовут по имени, и поднялся, недоумевая. Из темноты ниже по реке брел мальчишка с охапкой бледного и искореженного плавника, словно отдраенных костей из могильника святого. Женщины сгибались и горбились у костра, и расставляли почернелые котелки, а старик сидел на корточках и сворачивал себе вялую влажную цигарку, и умело поджигал ее, и наблюдал за ними. Все это с чем-то вроде мрачной церемонности. Саттри подошел с девушкой к костру. Одна из девчонок помладше поднялась от реки с кофейником, с которого капала речная вода, и поставила его на камни. Медленно глянула на него искоса и с нарочитой домашностью поправила кофейник, отчего в этих нелепых декорациях Саттри не выдержал и улыбнулся.

Ели они почти что молча, слегка причмокивая, при свете фонаря глаза их бегали. Трапеза состояла из белой фасоли, и кукурузного хлеба, и вскипяченного кофе из цикория. Было в них что-то подавленное даже превыше их обычной сдержанности. Как будто им навязали порядок извне. Время от времени женщина удостаивала окружавшую их темноту мрачно опасливым взглядом, точно беглянка. Доев, Саттри сказал ей спасибо и встал от стола, а она кивнула, и он ушел к реке.

Один раз ночью он проснулся от голосов, слабого плача, что мог оказаться и воем собак под ветром, но для него, пока лежал он там и наблюдал за вереницей огоньков по трассе далеко за рекой, словно там шествие псаломщиков со свечами, это скорее слышалось жиденьким ором какого-то общества, перетекшим из сна, или умерших детей, шедших по дороге в темноте с лампадами и кричавших по пути прочь от мира.

От ядовитого плюща свалился мальчишка. Сперва между пальцами, затем вверх по рукам и на лицо. Он натирал себя жидкой грязью, чем угодно. Я видел, как собаки так делают, сказал старик. Никакого облегчения.

Глаза у него совсем заплыли, сказала наутро за завтраком женщина. Мальчишка пришел к костру словно сомнамбулик. Плечи у него раздулись свиномордыми змеями. Слегка склонил голову набок, чтоб удобнее было смотреть тем глазом, которым еще видел. Кожа на плечах у него потрескалась, и из тоненьких трещин сочилась прозрачная желтая жидкость.

Старик покачал в отвращении головой. Никогда не видал, чтоб человека так от сумаха разносило. Как прикидываешь, что с ним такое?

Вы его ко мне только не подпускайте, сказал Саттри.

Ты ж говорил, что ядовитый плющ вроде как переносишь, Сат.

Думаю, он какой-то новый тип отыскал.

Кыш, сказала Уонда. Фу какой.

Он направился к ней, жестко помавая руками, изображая какого-то изверга, и она с воплями убежала.

Ну, сказал старик. Ты от него не заразишься, если просто сядешь с ним в одну лодку.

Ни в какую лодку я не сяду, сказал мальчишка.

Не сядешь, значит, вот как?

Я руки согнуть не могу.

Рис взял в руки нож и ложку, держа их как свечи, дожидаясь еды. Мальчишка неколебимо стоял в конце стола. Чего? спросил Рис.

Руки не могу согнуть, надменно произнес мальчишка.

Старик спокойно отложил приборы. Ну адская же свистопляска, сказал он. Посмотрел на Саттри. Кажись, тебе с Уондой сегодня придется.

У меня есть мысль получше, ответил Саттри.

Какая же?

Ты с Уондой.

Ну, я думал вниз по течению сегодня в одиночку сгонять. Думал, вы с Уондой двинете вверх по реке, раз она там все знает.

Женщина с размаху поставила на стол ведерко овсянки, и старик схватился за черпак и нагрузил себе полную миску. Саттри посмотрел вдоль стола на мальчишку. Тот по-прежнему стоял, расставив руки в стороны. Уонда сидела за столом напротив него. Взгляда не поднимала. Казалось, она возносит благодарность. Саттри взял черпак и плюхнул овсянки. Рис на свою дул, держа миску обеими руками и наблюдая за Саттри поверх ее обода. Передай молоко, сказал Саттри.

Она сидела на корме, сдвинув колени и лицом к нему, пока он греб, руки в подоле, у нее за спиной со стоек раскачивались лини клячевки. Саттри видел новую местность и расспрашивал ее о том, что там на берегу, с какой стороны огибать остров. Она показывала, юные груди ее раскачивались под легкой тканью платья, поворачивалась в лодке, увлеченная воодушевлением, как ребенок, долгая вспышка белых бедер показывалась и снова пряталась. Босые ноги на заиленных досках днища ялика скрещивались одна поверх другой.

Она сказала: Крикнешь, когда устанешь, я тебя подменю.

Все в порядке.

Я папане все время гребла. Я хорошо умею.

Ладно.

Тебе нравится с Уиллардом работать?

Он нормальный.

А мне нет. Я с ним немного прошлым летом работала. Умник он.

Видать, ты с ним грести настропалилась.

Фигу. Да он же ничего делать не хочет. Знаешь, пытался меня убедить спрятать тот жемчуг, что мы нашли, когда ракушки чистили, а мы б потом удрали и продали его, а деньги себе оставили?

Саттри ухмыльнулся. Ну, сказал он. Наверное, старине Уилларду не очень везет с жемчужинами. Я б решил, что все остальные по пять их найдут против его одной.

Фигу, а спорим, он себе оставляет те хорошие, какие все-таки находит, и где-то их прячет. Глянь-ка, вон чертовка-змеюка.

Вверх по реке у береговых камышей елозил водяной ужик, зализанный подбородок плоско лежал на воде.

Просто презираю этих тварюк, сказала она.

Они тебе ничего плохого не сделают.

Фигу. А если укусит?

Они не кусаются. Все равно неядовитые.

Она не сводила глаз со змеи, кончик большого пальца между зубов.

Давай-ка подгребем туда и зацепим его, и я тебе покажу, сказал Саттри, резко принимая веслом по левому борту.

Она завизжала и вскочила, хватаясь за весла. Саттри сумел заглянуть ей в вырез платья аж до самого живота, кожа такая гладкая, соски такие круглые и вспухшие. Кореш! сказала она тонко и задышливо, и смеясь при этом. Она чуть ли не сидела у него на коленях. Держись подальше от этой тварюки.

Лодка закачалась. Она восстановила себе равновесие, схватившись рукой за его плечо, коснулась планширя и села, с робкой улыбкой. Посмотрели на берег, ища глазами змею, но той уже нигде не было. Солнце грело Саттри спину. Он выпустил одно весло, и зачерпнул горстью воды, и намочил себе загривок. Ты ужика спугнула, сказал он.

Ты меня напугал.

Может, еще одного увидим.

И близко к этим тварям не подплывай. А если какой в лодку заберется?

Тогда, думаю, ты из нее выберешься. Саттри вдруг заглянул за борт. Так вот же он, сказал он. Совсем рядом плывет.

Она завизжала и встала, сведя запястья перед собой, поднеся руки ко рту.

Саттри потряс весло и постучал им. По веслу забирается, сказал он.

Коря-а-а! взвыла она, забираясь с ногами на транец. Оттуда заглянула в воду. Где? спросила она.

Саттри отпустил весло и ржал, как дуралей.

А ну-ка хватит, сказала она. Слышишь меня? Кореш?

Да? ответил он.

Дай мне слово. Слышишь? Больше так не делай.

Ладно, сказал он. А ты лучше сядь, пока за борт не свалилась.

Она соступила с банки и села, держась за планширь по обе стороны, словно бы готовилась к сильному волнению. Он уперся ногами в укосины у бортов ялика и вывел их в течение.

Обедали они на травянистом бугорке над рекой. От воды дул прохладный ветерок, несший с собой запах влажного мха. Рис разжился в лавке кредитом, и у них с собой были сэндвичи с колбасой на белом хлебе и с майонезом, и маленькие овсяные лепешки. Она сидела, подоткнув под себя босые ноги, и вытаскивала все это из бакалейного бумажного мешка и раскладывала. Когда поели, он лег навзничь в траву, сцепив руки за головой. Наблюдал за облаками. Закрыл глаза.

Когда двинулись в обратную сторону, она взяла весла, а Саттри разбирался с брусьями клячевки. Она ему помогала втаскивать полные клячи, дыша мылом и по́том, тело, мягкое и голое под платьем, касалось его, с ракушек капало, и они раскачивались на линях и пощелкивали, как кастаньеты.

Груженой лодкой они проманеврировали по мелководьям, идя с нею рядом по гравийному дну реки. Саттри поднял ее перед за кольцо в носу и нагнал воды в корму, и нос ялика опер на валун. Они склонились затем над лодкой с обеих сторон, головы их чуть было не соприкасались, вычерпывая воду жестянками.

Пока дрейфовали вниз по течению в прелестных сумерках, река болботала в быстринах, а летучие мыши носились туда и назад над темневшей водой. Покачиваясь на черных скользах и разливах, а гравийные отмели проплывали мимо вместе с островками камня и пучков травы.

Когда доплыли до лагеря, в нем никого не оказалось. Саттри взял топор и пошел за дровами, а она вновь сложила костер.

Он притащил какие-то сухие пни и обнаружил, что она сидит перед огнем на брезенте, который там расстелила. Быстро взглянула на него снизу и улыбнулась. Он установил один пень посреди пламени. Взметнулись жаркие искры и поплыли по ветру в темноту. Где все? спросил он.

Кажись, в церкви.

Думаешь, Уиллард с ними пошел?

Его мама заставляет ходить. Она его в работу впрягает, если он пытается отлынивать.

Саттри сел на брезент с нею рядом.

До них доносилось, как в темноте бежит себе река. Он слышал, как она дышит с ним рядом, грудь ее поднималась и опадала, глаза следили за огнем. Саттри встал на колени и потянулся через пламя, и подпихнул пень вперед, в положение получше. Оглянулся на нее. Она подтянула колени, а руки сцепила на них. Ее полные бедра сияли в свете костра, клинышек розовой вискозы, охватывавший ей расщелинку. Он нагнулся к ней и взял ее лицо в ладони, и поцеловал ее, детское дыханье, аромат сырого молока. Она раскрыла рот. Он обхватил ее грудь ладонью, и глаза у нее затрепетали, и она обмякла к нему. Когда он просунул руку ей в платье, ноги ее бескостно раздвинулись.

Хлопот не оберемся, сказал он.

Мне все равно.

Платье у нее задралось на бедра. Невероятные количества плоти, обнаженные при свете костра. Она была теплой, и влажной, и мягонько пушистой. Казалась едва в сознании. У него зашумело в голове. Непристойный восторг, не без лишь чуточки сожаленья, когда он стащил с нее трусики. Сражаясь одной рукой с пуговицами. Все бедра ее смазаны слизью. Она обхватила его руками за шею. Изогнула спину и резко втянула воздух.

Повесть ее была историей взнузданной похоти. Он заставил ее рассказать все. Никогда ни единого мужчины. Когда он поднялся меж бедер ее, огонь умер чуть ли не до углей. Она села, и оправила на себе юбку, и пригладила волосы. Встала и подобрала разбросанное исподнее, и скрылась в сараюшке. Саттри увидел, как она с миской идет к реке, а когда вернулась, уже вымылась и переодела платье, он же починил костер, и она подсела к нему, и он взял ее за руку.

Опять она пришла к нему ночью туда, где спал он над рекой, разбудила руками на нем и своим теплым дыханьем. Она хотела с ним спать, но он услал ее прочь. Снова она вернулась под утро, и Саттри встретил день на подгибавшихся коленях. Он видел, как она шла от реки с ведром воды, улыбаясь. Приблизился к костру и застал там Риса, тот сидел перед ним на корточках, сложив руки поверх коленей.

Жаркие ночи, полные летнего грома. Зарницы далекие и тонкие, а полночное небо растрескивалось и вновь латалось. Саттри переместился на гравийную косу на реке, и расстелил там одеяло под марлей звездного полива, и лежал голый, вжимаясь спиной в кружащую землю. Река болтала и чмокала у него возле локтя. Он лежал без сна еще долго после того, как умирали последние тусклые очертания углей кухонного костра, и он заходил голый в прохладные и бархатистые воды, и погружался в них, как выдра, и выныривал, и отдувался, камешки гладкие, как мраморки, у него под скрюченными пальцами, а темная вода развертывалась мимо его глаз. Он ложился навзничь на отмели и в такие ночи, бывало, видел, как плывут своим ходом звезды поперек лика небесной тверди, и выпаливаются жаром, и умирают. Огромность Вселенной наполняла его странным сладким горем.

Она всегда его отыскивала. Выходила бледная и голая из деревьев в воду, словно некая мечта, которую лелеют старые узники или моряки в море. Или касалась его щеки там, где лежал он и спал, и называла его по имени. Держа руки на весу, словно дитя, чтоб он поднял над ними ночную сорочку, какая была на ней, а она б легла прохладно и голо ему под бок.

Она сидела в носу ялика, шедшего вверх по реке. Прохладными кончиками пальцев провела ему по загривку, и он повернулся и прищурился ей. Солнечный свет роился на воде. Гляди, нарвешься, сказал он. Встала на колени, и подалась вперед, и пробежала бархатистым язычком ему меж губ. От нее пахло мылом и древесным дымом. Привкус соли.

Он повернул ялик к берегу и разлатал ее голую в траве, ее мрачное и слегка улыбающееся лицо утопало в черных волосах, ее совершенные зубы, кожа полностью безупречная, ни одной родинки. Соски – как тюльпанчики и полные, пупок – лишь щелочка в ее плоском животике. Ее гладкие бедра, ее детское бесстыдство, ее ручки, вцепившиеся ему в ягодицы. И хнычет, будто щеночек.

Они поплавали в реке и поспали на солнышке. Проснулись жарким предполуденьем и посмеялись над спешкой, с которой работали. В темноте приплыл Рис, помог им пришвартовать груженый ялик и обмахнул лучом своего фонарика горы ракушек, и они втроем пошли сквозь деревья к костру.

Она сидела напротив, и наблюдала за ним, и приносила ему кофе, и толкала мягкой юной грудью его в ухо, когда забирала пустую тарелку.

Полагаю, девчоночка эта получше стряпуха, чем ейная матерь, сказал Рис. Что думаешь?

Саттри прекратил жевать и искоса взглянул на Риса, а потом принялся жевать снова.

Эта малышка у меня особая, сказал Рис. Она попросту мужскую работу сделает.

Саттри сплюнул нерастворимый ком хряща в темноту. Женщины с трудом поднимались по склону, неся между собой лохань с водой, девушка смеялась, вода плескалась за борта.

Кофе еще хочешь, Сат? Покричи ей там, пусть захватит кофейник.

А из-за костра ее жаркие глаза наблюдали за ним, и она, казалось, едва переводит дух во всем, что делает. Он с фонариком отошел вниз к реке, по тропинке, мигая светом в мертвую воду у берега, где на дне лежали чукучаны, старые бутылки, обросшие шерстью ила, бледный лунноглазый пузанок в кататонии. Он погасил свет, и сел в легкой тьме, и послушал плеск на какой-то каменистой отмели, нежный шепот в камышах, где бежала река. От костра спустилась фигурка, и присела в траве, и поднялась, и вернулась к огню. Ивы на дальнем берегу отрезали у ночи весь вид на далекие горы, темные против неба побледней. Пол-луны светилось в ее черной галактической замочной скважине, небеса на замке и кружат. Одинокая звезда к северу бледна и постоянна, бакен старого скитальца, горящий, как расплавленный штырь, что держал Малую Медведицу на крепкой привязи к вращавшейся тверди. Он закрыл глаза и открыл их, и вновь посмотрел. Его поразила верность этой земли, которую населял он, и он поднес ей внезапную любовь.

Наутро мальчишка помог им выгрузить ракушки, угрюмое лицо все в подозренье, возможный соглядатай. Женщина и девчонки помладше поднялись по речной тропе со своими инструментами для чистки, женщина с неизменным своим несгибаемым видом, а девчонки шагали в ногу за ней. За ужином в тот вечер Рис сказал, что, по его мнению, мальчишка уже вполне поправился для работы, и тот злобно глянул на Саттри через стол.

Два утра спустя он глядел на Уилларда в корме ялика. На мальчишке была темно-синяя шляпа, которую он где-то раздобыл, сделанная из поддельного фетра и, возможно, бумаги. Саттри греб, отвернув голову от него, наблюдая за берегом. Весь день они едва словом перемолвились. К тому времени, как выгрузили ракушки ниже по реке, уже вечерело.

У папани тут омут приманен, сказал мальчишка. Велел нам переметы его проверить.

Саттри навалился на лопатку. Сходи сам да проверь, сказал он.

Уиллард выбрался на берег и, насвистывая, скрылся с глаз вниз по речной тропе. Не было его добрую часть целого часа, а когда вернутся, тащил с собой изрядного веслоноса, реликта девонских морей, тварь без чешуи и кожистую, с утиным клювом и маленькими глазками, таившими эоны ночи. Саттри покачал головой. Какой-то дух сродства объединил зверя и поимщика. Ты глянь-ка, крикнул мальчишка. Саттри сидел в лодке, обхватив руками голову. На них навалилась темнота, не успели они и полпути до лагеря догрести.

Последний час гребли вверх по реке, мальчишка на носу промерял шестом глубину, переваливали через отмели, где весла скрежетали по гравийному дну, и камни волоклись по пайолам днища с медленным тупым душераздираньем, отбиваясь от древесных ветвей, что в темноте то и дело вторгались к ним на борт.

Она пришла к нему в какой-то час перед зарей и легла с ним. Положила голову ему на грудь.

Нам нужно прекратить, сказал он.

Почему.

Нас поймают.

Мне все равно.

Забеременеешь.

Она не ответила. Немного погодя сказала: Мы б могли поосторожней.

В нас нет ничего осторожного.

Что же будем делать?

Саттри лежал, глядя сквозь деревья в ночное небо.

Ты не хочешь, чтоб я больше приходила?

Он не ответил.

Кореш?

Нет, сказал он. Голос его звучал странно.

Лежала она долго. Они не разговаривали. Потом встала и поднялась обратно в горку.

Он думал, что она все равно придет на следующую ночь, но не пришла. Разок он проснулся и услышал шорох, ночной ветер, собака в темноте. Одна из девчонок спустилась к реке и вернулась. Он встал и прошел по тропе, и забрел в воду и присел там, глядя через темное теченье на еще более темные очерки деревьев на дальнем берегу и призрачные отмели ды́мки.

На третью неделю августа зарядил дождь. Они с мальчишкой были на реке, когда началось, а дождь был очень холодный, и они вбирали головы в плечи от него, и стали держать к берегу. Не капли, а целые глицериновые сгустки воды падали в реку, вздымая громадные волдыри, что сменялись постоянными шипящими чпоками. Шляпа у мальчишки медленно и темно оползла ему на лицо, словно цветок в бутылке чернил, пока он не стал выглядывать из нее, как из-под промокшего клобука, спина сгорблена, а глаза скоблят все вокруг в глубоком подозрении. Саттри на веслах ухмылялся. Мальчишка полуухмыльнулся в ответ. Вся голова у него поголубела от шляпной краски. Никогда не видал дождя сильней, а ты? сказал он.

Что?

Я говорю, а ты?

Нет.

Они ткнулись бортом в берег, и Саттри убрал весла, и взял в руку швартовый конец, и прыгнул к берегу. Рухнул он ласточкой и скользнул ногами вперед в реку, а руки его притащили громадные горсти грязи. Когда он поднялся, воды ему было по грудь. Первым делом он увидел, как мальчишка одержимо покатывается со смеху. Он подшлепал к лодке и уцепился за борт локтями. Ты какого хуя ржешь, сказал он.

Фу, фыркнул мальчишка. Ты как будто здоровенная саламандра в реку шлепнулась.

Говнюк ты дурковатый. Взял бы весло да втолкнул нас.

Мальчишка шатко поднялся, все еще качая головой, и взялся за весло. Их снесло под какие-то ивы, и Саттри одним локтем держался за лодку и тянул их дальше. Дождь шел уже такой сильный, что больно. Он привязал ялик и прополз через ивы и вверх по берегу. Чуть выше по реке стояли густые заросли кедров, и он направился туда. Заползши под деревья, прогнал вон в ненастье каких-то пташек. В рощице этой день казался еще темней, но толстый бурый компост под ним был почти что сух, и он разулся и выбил из башмаков воду, и вытащил из их носов скомкавшиеся носки, и выжал их. Снял рубашку и выкрутил из нее воду, и снова надел. Слышал, как от реки его зовут по имени. Слышал, как по имени зовут его в зарослях. Вода капала сквозь кедры, и капли ее падали повсюду вокруг него. Он раздвинул ветки и увидел, что мальчишка идет вверх по речной тропе, а шляпа обвисла у него на ушах, и лицо в синих пятнах, а руки болтаются, как у идиота, забредшего сюда из чумного барака.

Лило три дня, а они тем временем сидели на узкой полоске сухой земли под обрывом и играли в карты, и тем временем штопали одежду, а Рис сначала выстрогал дудочку из речного тростника, а потом змейку с глазами из жемчужного песка и, наконец, медведя из липы, которого выкрасил ваксой для самой младшей девчонки.

На четвертый день немного растянуло, и они попробовали пустить лодки в рычащий желтый паводок, но с радостью от этого замысла отказались. Вечером дождь пошел опять и уже не прекращался. Они залегли в лагере на две недели и смотрели, как реку раздувает, как вспухает она, пока уже не вопила в деревьях под обрывом, а поля за ней не залило, сколько хватало глаз.

В первый из тех дней Рис ставил сторожа выходить на ялике, вдруг мимо поплывет что-нибудь ценное, но вскоре воды сделались слишком уж коварными для такого предприятия. Они накопили странное собрание добра, которое он разбирал и распределял среди них согласно непостижимым правилам равенства. Сидел, бывало, на корточках часами и смотрел, как течет река, грустно показывая на ценности, несшиеся мимо со скоростью поезда. Когда возвращался, с него текло в три ручья, он садился у огня и тряс головой.

Три дня они перекидывали лопатами ракушки выше по реке, где течением усасывало край их груды и отбирало у них добычу. Когда же спустились ниже посмотреть, что там и как, обнаружилось, что часть берега подмыло и от их запасов откусило полумесяцем здоровенный шмат.

По ночам она за ним наблюдала глазами, полными вопросов. Дождем всех собрало в такую тесную и постоянную общность, что конфигурация семьи, казалось, изменилась. В эти последние дни проявился хрупко обустроенный матриархат, и Саттри сдавалось, что так оно было тут всегда. Съежившись под тем карнизом с подветренной стороны, пока пламя костерка отхлестывалось от темноты, а вокруг везде и непрерывно в лесу падал дождь, они могли б запросто быть эдаким племенем каменного века, выплеснутым сюда из атавистического сна.

В конторе старого мотеля на дорожной заставе Саттри нашел стопку плесневевших книжек и прочел их все одну за другой, особо не разбираясь. Укрывшись одеялом вместо пледа, опираясь на камни. Он прочел «Тома Суифта и его мотоцикл» и «Черное братство», прочел «Милдред дома»[29]. Там было с дюжину книг, и когда он прочел их все, начал сызнова. Она прочитала «Милдред дома» и историю про медсестер. Сказала, что ей бы хотелось стать медсестрой. Он посмотрел на нее. Она скупо улыбнулась.

Когда все уснули по своим местам, она встала, сложив вокруг себя одеяло, и вышла из сарайчика, и спустилась по откосу к зарослям. Саттри наблюдал. Когда скрылась с глаз, он приподнялся и огляделся. Потом столкнул с себя одеяло и пошел за ней.

Догнал он ее сразу за краем деревьев. Она вся на него набросилась. Слегка лило, и оба были мокрые. Под одеялом она была голая. Оно спало к ее ногам темной лужицей. В которую он и встал на колени, дождь капал с ее сосков, тонко стекал ручейками по ее бледному животу. Прижав ухо к чреву этого чада, он слышал шипенье метеоритов сквозь слепые звездные глубины. Она застонала и встала на цыпочки, руки ее прижимали к ней его голову.

Любовники эти смято лежали в каплющем лесу и слушали, как сердце к сердцу падает дождь. Ее мокрые волосы разметались у него на лице, словно черные водоросли. Она его назвала по имени. Он подвинулся, словно бы встать, но она его удержала.

Ты простудишься, сказал он.

Мне все равно.

В последнюю неделю на реке на их лагерь набрели два охотника на опоссумов. Прежде услышали, как по хребтине за ними бегают собаки, а из темноты перед тем, как появиться, перекликаются охотники. Из ночи, волоча ноги, выбрели две фигуры, словно скверные новости, таща за длинную дужку зажженный фонарь, дробовик перемотан монтажной лентой. Присели бок о бок на корточки, как стервятники, и всем вокруг разулыбались. Саттри на них посмотрел. Сначала на одного, потом на второго. Похожи друг на друга вплоть до кривых зубов в бурых пятнах. Морщинки вокруг глаз, сшивки сухих птичьих шей. Сидели, и покачивали головами, и улыбались, и сплевывали в огонь, и говорили здрасьте-здрасьте.

Присаживайтесь греться, сказал Рис. Эй, старуха. Надо тут кофейных кружек.

Здрасьте-здрасьте, сказали охотники на опоссумов.

Мы ваших собачек сколько-то назад слышали. На дерево никого не загнали?

Не-е. У Фернона тут сучка молоденькая, так она летяг все только загоняет. Он и пинал ее, пока на одну сторону не завалилась, так она бросать это дело все одно не хотит.

Я как только увижу, какого подстрелить, так повяжу его ей на шею, пускай носит, пока тот не сгниет. Это их каждый раз приучает. А вы своих собак выпустили?

Да не. Мы тут лагерем стоим просто, ракушки собираем. Дуй мне в рот, если вы, ребятки, друг на друга не смахиваете, как я прям не знаю что.

Охотники переглянулись и фыркнули. Подбородки у них дернулись вперед, словно вместе были привязаны к проволоке, и они сплюнули в огонь. Мы близнята, сказал один.

Я так и прикидывал.

Большинство народу нас не различает.

Ух какие корки можно с народом отмачивать, коли так похожи, как мы тут с Верноном.

Рис взял у женщины кружки и поставил их на плоский камень у костра, и подобрал старый синий эмалированный кофейник. Поглядел на охотников, с одного на другого. А имя у вас не одно на двоих, нет? спросил он.

Охотники фыркнули, и тот, что с дробовиком, ткнул второго локтем в бок. Не-а, ответил он. Я Вернон, а вот этот вот Фернон.

Рис ухмыльнулся. Саттри опирался спиной о сланец откоса, наблюдая за ними. Они были тощи и долгокостны, и сидели на корточках так, что колени им чуть ли не до ушей доставали, а руки лежали ладонями вверх на земле перед ними на манер обезьян.

Много народу думает, что у нас одно имя, сказал тот, что с фонарем. Раз они так похожи. Ну как же кофе у вас хорошо пахнет, а.

А вы пейте, сколько захотите, сказал Рис, аккуратно наливая.

Они свесили свои сухощавые лица в кружки и поглядывали поверх краев. Риса переполняло восхищенье, и он то и дело посматривал с одного на другого и качал головой, и глядел на различных членов своего семейства, проверяя, что они себе думают.

На самом деле мы никак не знаем, кто из нас кто, сказал тот, что с дробовиком. Мама нас никогда не умела различать. Как бы наугад говорили. Покуда не сравнялось нам годков четыре или пять, и мы не смогли сами себя по именам звать. А до того никак было не определить, сколько раз могли поменяться.

У нас браслетки раньше были с именами, но мы их первым делом поскидали. Терпеть не могу носить чего-то такого, да и Вернон вот не любит. А часы наручные просто презираю.

Разок было дело, когда нам по восемь исполнилось, так я с дерева грохнулся и руку себе поломал, а Вернон был как раз у дедули. А меня из дому не выпускали за то, что я там что-то натворил. Я и грохнулся с черного ореха на заднем дворе и лежу ору, пока за мной мама не пришла. Ну, она выскочила на дорогу да машину остановила, и меня в нее погрузили и отвезли к доктору Хэррисону, и мы поднялись по ступенькам туда, где у него кабинет, а там уже Вернон сидит, и у него самого рука сломана.

Тот, что с дробовиком, ухмыльнулся и кивнул. Мы оба с черных орехов грохнулись в одну и ту же самую минуту, только в восьми милях друг от друга. Я себе правую руку сломал, а Фернон левую, а он левша, а я правша.

Тьфу ты, произнес Рис.

И не надо у нас спаршивать. В газетах про это писали. Можете сами сходить да почитать.

У нас эта статья из газеты давно лежит.

Можем сказать, что другой думает, сказал тот, что с дробовиком. Кивнул на брата. Мы с ним так умеем.

Рис взглянул сперва на него, а потом на того, что с фонарем.

Он может слово придумать, а я скажу какое. Или наоборот, по-любому.

Я так не умею, сказал Рис.

Охотники переглянулись и ухмыльнулись.

Что на это поставите?

Ничего я ставить не хочу. Но хотел бы поглядеть, как это делается.

Они снова посмотрели друг на друга. Умели они причудливо этак головы поворачивать друг к другу, словно механические куклы. Подь туда вон, Фернон, а я спиной оборочусь.

Тот, что с дробовиком, отвернулся изящным крутящим разворотом. Увидел, как Саттри опирается на камни, и подмигнул ему, и руками уши себе закрыл, и нагнул голову. Второй поднялся и подошел к Рису, и присел рядом с ним на корточки и склонился к его уху. Скажи мне слово, сказал он.

Какое такое слово?

Да просто слово. Любое. Тише. Шепотом мне на ухо.

Рис подался к нему и прикрыл чашкой ладони ухо охотника, а потом сел обратно. Охотник одними губами повторил слово сам себе, глаза горе́. Откуда-то ниже по реке донесся тонкий вой собак, а из-за вдали затопленных полей затявкала дворовая собака.

Тот, что с дробовиком, поднял голову и убрал руки от ушей. К костру подошел мальчишка и присел возле Риса, а старуха и девчонки смотрели во все глаза на охотника с дробовиком. Есть, Фернон? крикнул он.

Ага, ответил Фернон.

Охотник открыл глаза. Он сидел на корточках без движения. Его сложенная тень, насаженная на дробовик, наискось тянулась по сланцу. Посмотрел на Саттри. Брат, сказал он.

Саттри встал. Охотник развернулся лицом к своему невооруженному отражению за костром, к своему зловещему изомеру в кости и во плоти. Оба заулюлюкали, как мандрилы, и противоположными руками показали на Риса. Тот отпрянул, поднеся руки к горлу. Саттри подобрал свою скатанную постель и спустился по откосу за круг света от костра и через заросли к реке.

Наутро он вышел под дождем к шоссе и поглядел вдоль по длинной черной прямизне. Ночью дул сильный ветер, и мокрый макадам был весь эмалирован листвой. Он бы просто мог уйти по дороге.

Старуха и девчонки пришли часов около четырех с яйцами и кое-чем прочим с фермы выше по реке, где поменялись, и старуха осматривалась за работой угрюмыми своими глазами, замешивая галеты и ставя их в жаровню, и тщательно накладывая угли на крышку. Уже стемнело, когда вернулись Рис с мальчишкой. Поужинали молча. Дождь, падавший все утро так немного и мелко, прекратился, и Саттри снес постель свою к реке и лег там, упокоив руки на груди. Глядя вверх в беззвездную темь. При зарнице смутно вздымались очертания деревьев. Дальний раскат грома. Шумит река. Всякий порыв ветра стряхивал с деревьев дождевую воду, и она легонько брызгала в листве и ему на лицо. Хватит с него уже дождя. Костер погас, он стал проваливаться в сон. В следующий же миг все это изменилось навсегда.

Саттри вскочил. Стена сланца над лагерем обрушилась во тьме, целые зазубренные карнизы рухнули, громадные пластины камня отсоединились по швам с сухими визгами и, ревя, грянулись оземь под собой, тупой грохот этот отзвуками разнесся по реке и обратно, а потом лишь сеянье камешков поменьше, тонкие пластинки сланца ссыпались с перестуком в темноте. Саттри влез в брюки и побежал вверх сквозь деревья. Он слышал, как кричит мать. О боже, кричала она. Саттри услышал с тошнотою в сердце, зов этот. Она хотела, чтоб боже ей ответил.

Рис! крикнул он. Света не было. Он едва не споткнулся о горсть фигур на земле. Рыданье в темноте. На них падал дождь. В грубой лужице молнии образ барочной пьеты, женщина лепечет и стоит на коленях под дождем, цепляясь за срезанные конечности и лоскутья мяса среди слябов камня. Одна девчонка помладше тянула ее. Подошел мальчишка с фонариком.

Не надо, сказал Саттри.

Боже всемогущий, сказал мальчишка.

Он схватил мальчишку за руку. Убери с нее этот чертов свет.

Мама, мама.

О боже, сказал Рис.

Саттри повернулся и увидел, как тот к ним ковыляет, хватаясь за колено. Опустился на колени возле женщины. Где этот свет, сказал он. Я же знаю, что видел тут свет.

Саттри стоял на коленях подле Риса. Загадочная молния проявила на земле строгое и голубое лицо в вуали дождя. Он взялся за бледную руку нащупать пульс. Рука была вялой и повернутой в его хватке не в ту сторону, и в ней не было пульса. Рис царапал камни, а женщина стонала и лупила по ним рукой, будто они были чем-то тупым и их можно прогнать. Саттри взял у мальчишки свет и посветил вокруг. Мешанина старых смятых вывесок и деревях. Котелок, расплющенный фонарь. На дальней стороне оползня под дождем немо и окровавленно сидела самая юная девчонка и наблюдала за ними. Он протянул руки и взялся за самую верхнюю пластину, и поднял ее, и скользом отодвинул назад.

Работали они, не говоря ничего, а когда все камни переместили, старик немного приподнял сломанное тело девушки на руках и заковылял с нею прочь. Фонарик наискось валялся на земле, и его луч под углом уходил к непроглядной ночи, а дождь падал мелко и косо. Казалось, он с нею направляется к реке, но в рыхлом песке ему не было опоры, и они упали, и он стоял там на коленях под дождем над нею и прижимал два своих кулака к груди и кричал тьме над ними всеми. О господи, я так больше не могу. Прошу тебя, сними с меня эту ношу, потому что я не могу ее нести.

Вниз по реке отплыл он затемно, весла убраны, медленно поворачиваясь в течении, переталкиваясь через отмели. Мимо проплывали тополя, будто ряды костей. С рассветом его уже проносило сквозь мирные угодья по воде высокой и грязной. Он проплывал мимо пасшихся коров, их чавканье травой доносилось громче звяканья их колокольцев. С удивлением поднимали они головы и взирали на него. Поля заляпало наносами ила, а на прибрежных кустах среди веток повсюду красовались деревяшки и бумажные лохмотья. Он проплыл под бетонным мостом, и мальчишки-рыболовы его позвали, но он смотреть вверх не стал. Сидел в ялике и держал руки на коленях, а на перевернутых ладонях его запеклась темная кровь. Глаза его озирали местность, сквозь которую проплывал, но он не отмечал ее. У этого человека не было планов ни возвращаться туда, откуда прибыл, ни рассказывать вообще какой-либо живой душе о том, что он там видел.

* * *

Дни пролежал он на шконке, никто не пришел. Бочки под одним углом погнуло, и домишко лежал в воде с креном, так что ему пришлось подпирать ножки шконки с одной стороны кирпичами. Переметы он заново не ставил. Окна в хибарке были по большей части разбиты, но он не стал выходить их заделывать. Река наполнилась листвой. Долгие дни осени. Индейское лето. Однажды вечером он забрел вверх на горку поискать Хэррогейта, но не нашел. Затхлая крепость под арками виадука лишилась разнообразных пожитков городского крыса, и там валялась давно сдохшая собака, чьи желтые ребра скалились, как зубы, сквозь заплесневелый коврик шкуры.

Он перебрался через реку по железному мосту, и спустился по крутому откосу на дальней стороне, и вышел на железную дорогу. Сухой бурьян между шпал, мертвые скорлупки молочая, сумах и мимоза. Кудзу полупоглотила старый паровоз, и громадные ящерицы грелись на солнышке, валяясь на просмоленных крышах вагонов.

Он миновал высокие железные колеса с перепонками, заевшие ступицы, и поршни, и толстые свернутые рессоры, и тендер, и гниющий сидячий вагон с его облупившейся на солнце краской и подъемными рамами без стекол к теплушке.

Там никого не было. Взобрался по лесенке и толкнул настежь дверь. Все внутри замусорено, а железную печурку тормозного кондуктора опрокинули пинком, и она лежала с заржавленными секциями дымохода на конусе пепла и золы. На столе в причудливом маленьком эркере расплылась пломба желтого свечного воска и валялись две горелые спички. Стариковский матрас полусъехал с койки, и вообще осталось мало следов того, что когда-либо тот здесь жил. Саттри попинал мусор, банки, и газеты, и тряпье, и вышел опять. Прошел по старым путям вниз по реке, пока не поравнялся с мостом, а там позвал тряпичника.

Кто тут?

Саттри.

Заходи.

Выходи.

Старик выглянул из своего громадного склепа. Выбрался с неохотой. Сели наземь, и тряпичник поглядел на него тускневшими глазами. Замурзанный магнат, ни пошлин не берет он, ни сборов. Где был? спросил он.

Сколько-то пробыл на Французской Широкой. Что с Папашей Уотсоном сталось?

Не знаю. Я его не видал.

Ну, там он больше не живет. Ты что ж, ничего про него не знаешь?

Тряпичник потряс головой. Нынче здесь, а завтра след простыл. Он неопределенно показал в землю, как будто бы на ней лежала ответственность.

Он умер?

Не знаю. Думаю, за ним пришли и забрали.

Кто пришел и забрал?

Не знаю.

Бля, сказал Саттри.

Бля – это запросто, ответил тряпичник. Я никогда не считал, что он подымется.

Это полиция была?

Мог кто угодно быть. Кажись, я стану следующим. Никакой тебе надежности.

С этим соглашусь.

А что с твоей жилой лодчонкой сталось?

Течь открылась.

Я видел, как она там на днях заваливалась. Прикидывал, совсем под воду уйдет.

У него родня была?

У кого родня была.

У Папаши.

Не знаю. Кто признался б, кабы и была? Может, и у меня есть, да только не увидишь, что она бегает туда-сюда и орет об этом.

Нет.

Да и твоя, может, тоже.

Саттри улыбнулся.

Не так, что ли?

Так, так.

Тряпичник кивнул.

Ты всегда прав.

Бывал и нет.

Как там с Харви. Жив еще?

Да его и палкой не убьешь.

Харви тоже ничего.

Пьяный сукин сын.

Ты не один такой, все правильно.

Тряпичник сторожко поднял взгляд.

Нам всем еще ничего, сказал Саттри.

Нам всем пиздец, сказал тряпичник.

Бурной ночью прошел он сквозь тьму яблоневых садов ниже по реке, пока налетала гроза, а его вместе с пустым мешком выхватывала молния. Вокруг деревья повсюду вставали на дыбы на ветру, как лошади, а плоды жестко бились оземь, словно беспорядочный хлоп копыт.

Саттри стоял меж вопящей листвы и призывал молнию. Та трещала и громыхала вокруг, а он привлекал ее внимание к потемнелому сердцу в себе и взывал к свету. Если и есть какое-то искусство в погодах сей земли. Или опали́ эти кости до угольев. Если можешь, если можешь. Почернелая ветошь под дождем.

Он сел, опершись спиной на ствол, и смотрел, как на город надвигается буря. Чудовище ль я, есть ли во мне чудовища?

Он пристрастился бесцельно скитаться по городу. Ел у «Комера» горячие тарелки ростбифа или свинины с овощами и подливой и круги жареного кукурузного хлеба, Жеребец записывал каждый день новый счет и ни разу не спрашивал ни дайма.

На улицах однажды он столкнулся с оборванным господином, проходившим мимо с занятым видом. Улицы полнились ранним зимним солнышком. При виде него Саттри улыбнулся и откозырял, поднеся руку к воображаемой шляпе. Утро, доктор Нил, сказал он.

Старый потрепанный поверенный остановился как вкопанный и вгляделся в Саттри из-под вздетых дугами бровей. Кто раньше консультировал Скоупса, дружил с Дэрроу и Менкеном[30] и был пожизненным другом обреченных подзащитных, проигранных дел, одинокий и бездругий в сотне судов. Он потянул себя за бесформенный нос и погрозил пальцем. Саттри, сказал он.

Корнелиус. Вы были знакомы с моим отцом.

Много лет, вполне большая честь. И с его отцом до него. Как он?

Он хорошо. Я редко его вижу.

Разумеется. И каков сейчас у вас самого род занятий?

Я рыболов.

Коммерческой ловлей занимаетесь, так?

Так точно, сэр.

А вот это уже интересно. Еще как интересно. Я бы сказал, что парнишке с вашей головой на плечах полагается так обустроить это дело, чтоб оно приносило выгоду.

Оно вполне получается, сказал Саттри. Он помаленьку огибал смердевшую фигуру, с которой столкнулся, чтоб оказаться с наветренной стороны. Изучая узоры подливы и пищи на рубашке и галстуке старого юриста, его пояс из упаковочной веревки. Которая как-то раз порвалась в очереди в кафетерии «Ш-и-У», и он остался стоять с подносом в руках, ноги спутаны старыми штанами, тощие стариковские лядвия такие же грязно-белые, как и его рубашка, и такие же морщинистые.

Сердцем сам я всегда был расположен к жизни на природе, сказал он. Все малоподвижные таковы, полагаю. Частенько жалел, что не ушел в море. У меня брат на флоте служит, живет на Филиппинах. Он пошкрябал небритую щеку и посмотрел на Саттри. Не изменяйте себе, сказал он. Следуйте тому ремеслу, какое предпочитаете, и в старости у вас не будет сожаления.

Саттри стало интересно, что это за сожаления у старого юриста, но он не спросил.

Свернул он через депо. Ему пришло в голову посмотреть на станцию с каминами и цитатами из Бёрнза на каминных досках, вспоминая, как на перрон среди тачек и в пару́ спускался его дедушка, а черный носильщик в красной шапке улыбался. Щеки старика свежевыбриты, тоненькие красные вены – словно линии на банкнотной бумаге. Шляпа его. Недорогая сигарка. Когда же Саттри дошел до станции, та оказалась закрыта, и притом уже давно. В благородных залах ожидания громоздились ящики и коробки, громадные упаковочные клети на складском хранении. Несколько брошенных пассажирских вагонов и один спальный стояли на ветке, да на доске объявлений висели старые рекламные листки, выцветшие и едва ли не бессловные. Вся сортировка подальше была запружена холодильниками и платформами, тарированными вагонетками, романтические трафареты разламывались на щелястых боковинах вагонов для скота, «Лакауанна», «Долина Лихай», «Балтимор и Огайо», «Трасса вождей»[31]. Он свернул вдоль по путям к Маканалли.

Где он однажды беседовал с каким-то стариком в кресле-качалке. Тот присматривал со своего проседавшего крыльца за всем Парадным проспектом, принимал солнечные ванны, на коленях песик. Если не примечать, что был он худ, а песик толст, выглядели они очень похоже. Был пес уныло бур, цвета говна, и казалось, что его надули насосом для шин. Глаза у него пучились, и он скалил зубы. Старик держал песика и покачивался. Утверждал, будто тот его спас от смертельной астмы. Саттри с сомнением оглядел песика.

Я б военную пенсию не получал из-за этого пса, сказал старик.

Песик искоса глянул через плечо и зарычал на Саттри.

Когда помру, он со мной уснет. Нас должны вместе похоронить. Все уже обустроено.

Вот как.

Я его хочу прям так вот. Старик поднял песика на руках.

А если песик первым помрет?

Что?

Говорю, если песик помрет раньше?

Старик настороженно воззрился на него.

В смысле, если песик умрет первым, вас тоже усыпят?

Чего это, черт, нет, это сумасшедшая мысль.

Наверное, тогда вам можно будет его просто заморозить. Чтоб сохранился, пока время не настанет.

Старик прижал к себе эту тварь безумного вида. Конечно, можно, ответил он.

Слепец в сочившихся сумерках держался поближе к локтю Саттри, семеня, как обычно ходят слепые, а руки его плели в воздухе образы, дабы подтвердить то, что он говорит. Они спустились по крутым улочкам и двинулись по тропе, протоптанной через зимние поля. Слепец, чтобы считывать себе путь сквозь тонкие подошвы своих стариковских шевровых бот, средь заваленных гравием шпал и вниз по невысокой насыпи шагал цаплею.

В хибарке у Джоунза он кивал и улыбался в мягком архаичном свете лампы и дыму. Сцена из какого-то старого кабачка на речном берегу, где глаза головорезов покачивались в сумраке, как бы взывая из собственной греховности. Ричард деревянно пошатывался в этом странном окруженье, руки его простерты. Ляля закрыла за ними дверь, и посмотрела на слепца, и ушаркала прочь. Саттри проводил его до стула, и подошел к охладителю, и поднял крышку, и выудил из воды две бутылки, и открыл их, и вернулся к столику. Глаза игроков блеснули, кто-то сурово кивнул. Лягух-Мореход сдал последнюю карту и потуже собрал колоду в руке, и выложил ее на столик, и посмотрел в его сторону, и подмигнул. В желтой лужице света от лампы над головой мятые купюры пали, словно листва.

Когда об изгвазданный камень лязгнули бутылки, Ричард поднял взгляд, и улыбнулся, и протянул руку, и захватил свое пиво с великой точностью. Саттри опустился на складной деревянный стул, лак вздулся мелкими черненькими волдырями по спинке там, где его спасли из приречного евангелического шатра, сгоревшего много лет назад. Солнце лежало на воде за ними, и тоненькие лезвия света играли сквозь щели на дальней стене, вспарывая дым, отбрасывая покерный столик за хрупкие и светящиеся прутья. Ричард чувствовал, как хибарка кренится на реке, и так и сказал. Пощупал носом воздух, как кролик. Проходя вглубь заведения с пустыми бутылками, зажатыми в руках, Коптильня назвал его по имени, и Ричард улыбнулся, и поднял свою бутылку, и отпил из нее.

Поглядим, сумеешь ли ты расшифровать имена под столом, Ричард.

Ричард посмотрел на Саттри, или почти на него. Имена? переспросил он.

Под столом. Он постукал костяшкой.

Ричард провел желтой рукой под мраморной плитой, среди брусьев два-на-четыре, на которых та лежала. Это могильная плита, сказал он.

Что там говорится?

Ричард нервно улыбнулся, бледно-голубые мидии в его глазницах шевельнулись под бесполезными веками, уши навострены, как у лисы, к миру так, как он его слышит. Он скользнул ладонью под стол и выудил сигарету из кармана рубашки другой рукой. Тысяча восемьсот сорок восьмой, сказал он. Тысяча девятьсот седьмой.

Два картежника подняли приспущенные взгляды поглядеть на слепца, но тот не возражал. Уильямз, сказал он.

Не говорится, Уильямз кто?

Нет, Сат, не говорится.

И больше ничего не сказано?

Ричард ощупал всю исподку стола. Это все, сказал он. Закурил сигарету и выдул два беззвучных султана дыма из ноздрей.

Давай перейдем к другому столику.

Они поднялись, и на ощупь добрались до следующего стола, и снова сели, Саттри правил между стульев, поддерживая его под локоток.

Кто они? спросил Ричард.

Они просто камни. Они с острова ниже по реке, до того, как его затопило.

Ричард покачал головой. Тут не говорится кто.

Должно же что-то говориться.

Он вновь прочел камень, покачал головой. Стесало все, сказал он. Почти наголо. Лицо у него сморщилось.

Что такое?

Клятая жвачка.

Давай другой попробуем.

Не надо б нам так поступать. Пить с людских надгробий.

Чего ж нет?

Не знаю.

Тебе б не все равно было?

Если б то моя родня была – нет.

А если б ты сам?

Я ж не помер.

А если б помер. И мы с Кэллахэном с него пили. С твоего камня.

Не знаю. Я б уже помер. С Билли-Реева я б пил.

Да и я б, сказал Саттри.

Да я б через минуту с него уже пил.

Саттри ухмыльнулся.

Конечно, может, будь ты мертвый, ты б иначе думал. В смысле, если помер и все такое, чего ради мне ожидать от тебя какой-то набожности.

Мы б за тебя выпили. Отдохнули б на славу.

Ричард вяло улыбнулся. Ну, сказал он. Я тоже отдохнуть на славу люблю, не меньше всякого.

Я нам еще пива принесу.

Но Ричард уже шарил в карманах и рукой остановил Саттри. Дай мне взять, Коря, сказал он. Сколько они тут за пиво берут?

Тридцать пять.

Ричард нахмурился. Высоковато у него, нет? Прикидываю, это все из-за игры.

У него нет лицензии.

На игру?

Ни на что нет. На жизнь.

Я его в верхнем городе никогда не вижу, он не здоровкается, сказал Ричард. Белей и не делают.

Он отсчитал мелочь в ладонь Саттри, и тот подошел к ящику и вытащил еще два пива, и вернулся за новый столик. Взял слепца за руку и подвел его к нему. Ляля приподняла один свой глаз оттуда, где спала в бесформенном своем кресле, тяжкие ручищи сложены на бюсте. Один игрок в покер дернул стулом назад и потянулся к печной дверце, и открыл ее, и заглянул внутрь, и она тяжело поднялась и дошла через все помещение до ведерка с углем. А когда вернулась, подбросив угля в печурку, вытерла столики, которые они читали, и с любопытством поглядела на них. Глаза у Ричарда были закрыты, и дым от его сигареты поднимался ему вдоль тонкого носа. Что-то проплыло по реке, и в зыби хибарка вскинулась и осела. Ричард вдруг плоско выложил руки на стол. Затем вновь их поднял, словно столик был горяч. Взялся за пиво обеими руками и так его и держал. Больше читать не стану, сказал он.

Что такое? спросил Саттри.

Слепец затянулся сигаретой и покачал головой. На шее у него задрожали тощие серые складки.

Что такое? повторил Саттри.

На стене над столиком в рожке была масляная лампа, и слепец сидел под нею ясно освещенный. Саттри взглянул в его мертвые глаза, но туда было никак не заглянуть. Что такое? спросил он еще раз.

Ты знал же, что такое, разве нет?

Нет. Я ничего не знаю.

Ты не из подлости так поступил?

Клянусь тебе, я не знаю, что там сказано. Он поводил под столом рукой, но прочесть камень не мог.

При себе держать будешь? спросил Ричард.

Да. Что там говорится?

Между нами?

Да.

Там говорится «Уильям Кэллахэн».

Проснулся он рано от холода и сел на шконке, скрестив ноги, закутавшись в одеяло и выглядывая в окошко. Солнцем дымку разожгло до сценического задника лососевого цвета, против которого хрупкие деревья стояли как жженые кружева. Обугленные с виду воробьи трунили и щебетали на поручне. Саттри раздвинул дерюжные занавески, чтоб лучше видеть вниз по реке, и птички упорхнули. Он так и сидел, когда кто-то зашел на борт и постучался к нему в дверь. Он нагнулся и подцепил с пола рубашку. Постучали опять, кто-то тихонько звал его по имени, словно он болел.

Когда он подошел к двери, за нею стоял Рис. В руках у него была новая кепка, и он скупо улыбался.

Заходи, сказал Саттри.

Я всего на минутку. Пришел отдать тебе твою долю.

Заходи.

Он стоял в комнатенке, мня кепку в руках, одна нога в сторону против крена в полу. Саттри поискал под койкой башмаки и вступил в них без носков, и повернулся, и сел на шконку. Садись, Рис, сказал он. Садись.

Рис уселся за столик и из нагрудника робы вытащил бумажник и раскрыл его. Из него вытянул ворох купюр, стянутых грязной бечевкой, и поместил их на столик, и сложил бумажник, и снова его убрал.

Что это? спросил Саттри.

Это твои доли. Мы все распродали только на прошлой неделе. У нас до ужаса много хлопот было.

Мне их не надо, сказал Саттри. Убирай их обратно к себе в карман.

Рис сжал губы и покачал головой. Они твои, сказал он.

Так давай я тебе их верну.

Нет.

Саттри посмотрел на деньги и покачал головой. Где вы теперь живете? сказал он.

Вернулись в округ Джефферсон. Уиллард сбежал.

Сам-то как?

У меня порядок. Я этого мальчишку никогда понять не мог. Просто никогда не доходил до туда, где можно с ним поговорить, как он взбрыкивал и пакость какую-нибудь устраивал, и ни грана пользы миру от нее.

Саттри запустил руку себе в волосы. Сидя перед ним, старик казался мельче и еще старше.

Я никогда тебя не винил за то, что сбежал. С невезухой, как у нас, тебе, кажись, лучше б вообще с нами не связываться. Ты знал кого-нибудь, кому б так не везло?

Саттри ответил, что знал. Сказал, что все наверняка станет лучше.

Старик с сомненьем покачал головой, перебирая ленту кепки в пальцах. Я уже доволен, что хуже стать не может, сказал он.

Но в горести людской нет абсолютов, и все может всегда стать еще хуже, только Саттри этого не сказал.

В середине дня он отправился в верхний город. Купил в «Бауэрзе» толстый армейский свитер, и уплатил Жеребцу двадцать долларов за свой обеденный кредит, и сходил в «Ригас», и поужинал там стейком. Когда вернулся домой, у него еще оставалось сорок долларов. Пока открывал дверь и входил к себе, показалось, будто где-то его зовут по имени, как те голоса без источника, что обращаются у нас во снах. Он вошел и захлопнул за собой дверь, и зажег лампу, и сел на шконку. А когда снимал башмаки, услышал снова. Тонкий и далекий, где-то в ночи. Он сидел с ботинком в одной руке и прислушивался.

Надел ботинок снова и вышел наружу. С моста его выкликал слепой Ричард.

Что такое? крикнул ему рыболов.

Слепец на мосту задрал тощую руку к фонарному свету, будто молебщик к потиру ярких милостей божьих. Пал призрак голоса.

Саттри не мог расслышать, что говорилось, но приложил ладони чашкой ко рту. Нет, крикнул он.

Имя его спорхнуло со стального пролета, подвешенного в ночи.

Иди домой, Ричард. Уже поздно.

Слепец позвал еще, но спуска к реке отыскать он не мог, а Саттри повернулся спиной к нему и его крикам, и вошел внутрь, и захлопнул дверь.

* * *

Какое-то время Билли Рей Кэллахэн клал плитку, но его уволили за пьянство. Он возвращался после обеденного перерыва, а бригадир остановил его и заговорил.

Пить на работе и при этом дневную норму выполнять не выйдет. Если хочешь пить, можешь в свое собственное время это делать.

Фамилия бригадира была Хикс. Кэллахэн ему ухмыльнулся. Да ладно, Хикс, сказал он, на твоем месте я б и не попадался никому без того, чтоб от меня вискарем не пахло.

Хикс с подозрением глянул на него. Ты это о чем? спросил он.

Так это чтоб люди думали, что я пьяный, а не такой, к черту, дремучий.

Он съездил в Атланту поискать работы, но ничего не нашел. Подрался с двумя пацанами из Стюбенвилла, Огайо, в переулке за автостанцией и одного оставил без чувств в колодце подвального окна, а сам зашел в мужской туалет и вымыл себе распухший кулак холодной водой, и прошел через всю станцию к воротам и сел на автобус обратно в Ноксвилл.

Где трудился он, какие работы мог отыскать, таща по ночам свою изобару насилия сквозь улицы и таверны. Саттри видел, как он излупцевал мальчишку из Вестала по имени Джордж Хоумз, дылду, которому нравилось стрелять в людей. Вдоль всей стены в «Б-и-Дж» в опасной близости друг к другу стояла публика из Маканалли и Вестала, и Саттри видел, как в карманах и вне их стискиваются пистолеты. Кэллахэн ударил Хоумза дважды, и тот рухнул. Он бы так это дело и оставил, но толпа требовала большего.

Растопчи его, Рыжий. Растопчи ему жопу.

Он отвесил Хоумзу несколько пинков, но тот лишь скрючился на мостовой. Когда из-за угла вырулил полицейский крейсер и въехал на горку, Кэллахэн усвистал вверх по Торговой и залег на стоянке под машиной Малого Лонга. Крейсер спустился с горки снова, Хоумз на заднем его сиденье плакал и матерился, а толпа уже начала расходиться. Незадолго до этого Хоумз застрелил стоматолога в Вестале, а вскоре после наповал пристрелил человека напротив за карточным столом у Эйба Фрэнклина, и его отправили в исправиловку. Много лет спустя он вышел и вернулся к Фрэнклину, и самого его застрелили намертво за тем же самым столом.

Последней работой у Кэллахэна было править самогонным заведением у человека по имени Хло́пок пониже проспекта Эйлора. Саттри видел его у «Комера», и выглядел он подавленным.

Я тя видал на днях, а ты мя не признал, сказал он.

Херня, ответил Саттри. Я тебя не видел. Где?

Кэллахэн обхватил Саттри за плечо и похлопал его по животу. Эти клятые летние кролики, сказал он. На них навалишься, а они даже не пикнут.

На складе пиломатериалов в Маканалли они купили виски и выкатились бессветно с дальнего конца переулка, передавая друг другу бутылку в кульке из бурой бумаги. Проехали вверх по Веселой, где уже закрывался «Комер», а по всей лестнице стояли мазурики, Кэллахэн высовывался из окна машины, чтоб им поулюлюкать, и проезжали мимо кафешек и ресторанчиков, где в тусклом свете в глубинах прибирались судомои, и проезжали мимо выходившей с последнего сеанса в кино публики, казавшейся слетевшей с катушек от того, что видели или видят.

В «Западном трактире» Кэллахэн изгнал из помещения шайку каких-то чужаков. Там, откуда вы, что, пивных нету? И на выходе глядите, чтоб дверь вам по жопе не стукнула. Саттри в умывальнике стоял чуточку пьяный и читал надписи на слезившейся стене. Ему сообщали, что он ссыт себе на ботинки. Неправда. Желаем обмен; две слепые мандавошки на одну беззубую. Он глянул на засиженную лампочку над головой. Застегнулся, и толкнул фанерную дверь, и вышел наружу.

Закончилось все на трассе Клинтона в столовке «Лунный свет», Билли Рей улыбался и ходил среди столиков, а оркестрик играл кантри. Руки он держал в карманах, когда буфетчик ему сделал предъяву. Мелкий, злобный, спокойный. Он сказал: Рыжий, ты у девчонок из сумочек деньги крадешь.

Кэллахэн покачался на пятках с этой своей хулиганской усмешечкой и поглядел сверху вниз на своего обвинителя. Карманы у него полнились помянутой краденой мелочью, он пил их выпивку. Ты клятый врун, сказал он добродушно. В деянье человек внутренний вступает в союз с человеком зримым. Когда в него выстрелили, руки у него по-прежнему были в карманах. Последнее слово у него вышло ложью. Рев пистолета ему в лицо отсек его, и ширь молчанья, за этим последовавшего, была неохватна. Билли Рей стоял с выцветшей дырочкой рядом с его загубленным носом. По его лицу потекла струйка жиденькой крови. Оркестрик доиграл отделение, и люди, расходившиеся по своим столикам, приостанавливались и поглядывали на бар, где над косматой головой Билли Рея витала тучка бледного дыма. Видели, как он покачнулся и рухнул.

Любопытны мелкие и еще мельче судьбы, что сливаются воедино и приводят человека вот к такому. Тысяча драк и сломанных челюстей, ударов дубинками и битых бутылок, и ножиков, возникших из ниоткуда. Для него, быть может, все это свершилось в безмолвии, или как бы он звучал, выстрел тот, выпустивший пулю, что уже залегла у него в мозгу? Эти малые загадки времени, и пространства, и смерти.

Он лежал навзничь, подогнув под себя ногу. Кровь текла у него из ушей, и из носу, и из дыры в лице, и дышал он глубоко и мерно, и смотрел в потолок. Убийца сунул пистолет обратно в карман и остался стоять там и смотреть, как любой другой зевака. Сколько-то людей уже двинулось к выходу, и, когда Саттри подошел, Гэри уже присел на корточки, глядя на Билли Рея, как будто не знал, чего это он вот так разлегся.

О боже мой, произнес Саттри. Глаза Кэллахэна медленно закрывались. Все лицо у него посинело, и он закрыл глаза, чтоб не видно стало, как в них возникает смерть, точно лицо в окне. Саттри протолкался сквозь людей и подбежал к телефону на задней стене.

Его накрыли одеялом, но Саттри стянул его с лица.

Накройте его, сказал санитар неотложки.

Он не умер.

На Саттри посмотрели так, будто пожали плечами, и подняли носилки в заднюю дверцу неотложки, и Саттри тоже влез туда и сел сбоку на лавочку, и дверца за ним закрылась.

Провизжав по улочкам Ноксвилла, красная мигалка на крыше обмахивала ближайшие стены в узких горловинах, окна, лица в машинах. Билли Рей разок повернул голову и выгнул шею. Тампон под ним почернел от крови. По всему городку нынче ночью народ мрет. Сирены в городе – что визг шакальих птиц.

Через двери приемного покоя травмпункта его вкатили в белую комнатку. Там в потолке была стальная лампа, а под нею стальной стол и вдоль одной стены стальные шкафчики. Санитары подняли Кэллахэна на стол и снова выкатили тележку. Медсестра поглядела, как он лежит, грудь подымается и опускается. Кто-то наложил ему на дыру в голове марлевую повязку, а кровь вокруг ушей у него почернела и засохла. Громадный недалекий вахлачина лежит, а тяжелые руки его пристроены вдоль. Она покачала головой и закрыла дверь.

Позже зашел санитар и посмотрел на него, и снова вышел. Вернулся с врачом. Врач нес под мышкой планшет с прищепкой, и вошел он в комнатку, и стащил марлю с Кэллахэнова лица, и посмотрел на дырку. Приоткрыл ему веки и заглянул в глаза, и поднял ему косматую голову и снова ее опустил. Санитар наблюдал за врачом. Врач сжал губы и одной рукой изобразил что-то небрежное. Пощупал пульс Билли Рею и посмотрел на часы, и поднял брови. Сказал что-то санитару, а потом вышел, санитар за ним, при этом санитар закрыл дверь.

Саттри и старший брат Кэллахэна Чарли встали со стульев.

Мы ничего не можем сделать для этого человека, произнес врач.

Он не умер, сказал Саттри.

Нет, подтвердил врач. Не умер.

Последним посетителем был старый черный санитар, мягкий человек, обмывавший увечных и мертвых. Он отогнул марлю и отвинтил колпачок с бутылки спирта, и медленно налил его в дырку Билли Рею прямо в мозг.

Прожил он еще пять часов и умер где-то перед рассветом без всякого ухода. С него даже ботинки не сняли. Чарли уехал домой, а Саттри с матерью сидели в небольшой ожидальне. Когда врач вышел и сказал им, что он умер, мать Билли Рея очень тихонько заплакала. Сидела, и подбородок у нее трясся, и она медленно качала головой из стороны в сторону над павшим своим воином. Саттри дотронулся ей до плеча, но она от него отмахнулась и взгляда на него не подымала.

Он вышел из больницы и по мокрой траве направился к дороге. Очень медленно гасли городские огни, рекламные щиты, уличные фонари. Реку пересек он по высокому железному мосту, мимо садов в темноте, огни в воде выше по реке и небо бледнели, и ночь с ее епитимьями ссачивалась прочь, оставляя нагие деревья черными, как железо, а бумажный город вздымался на заре. Пала громадная тишь. Он шел сквозь мертвые серые улицы. На углу вскрывал свою кипу газет торговец новостями. Уже прошли подметальщики, и в черной воде канав огни фонарей на столбах лежали, словно жестяные формы для пирогов среди потеков неона потемней.

Он оперся на перила виадука. Онемело сплюнул на пути где-то внизу. На грезы, подразумеваемые в их нескончаемых стальных Ученьях. Укладчики пути брели, ссутулясь, работать в маневровый парк. Человек «Уоткинза» толкал по мосту свою колесную тачку панацей, горбясь между оглобель в чахлом рассвете. Саттри спустился по узкой задней тропке в конце моста. Прошел под домом психа, но того на посту в такой час не было. Саттри нагнулся, и сгреб полгорсти кирпичных обломков, и шарахнул ими об загибавшиеся клепки высоко под свесами. У стекла вспузырилось обезумевшее лицо из шпаклевки, там наставлен дикий глаз. Саттри повернулся и двинулся вниз по тропке дальше к реке.

* * *

Дни он проводил в городских районах победнее, выискивал какое-нибудь место с паровым отоплением, где можно задешево перезимовать. Пора настала холодная и бессолнечная, и по улицам дул мерзкий ветер. Наконец он нашел комнатку в глубинах Маканалли. Сквозь сетчатую дверь на него кисло воззрилась серая с виду женщина.

Я пришел насчет комнаты, сказал он.

Из комков ткани в кармане фартука она выпутала ключ, и отодвинула щеколду на сетчатой двери, и протянула его.

На задах, сказала она.

Сколько?

Пять долларов в неделю.

Он поблагодарил ее и обошел дом по вымощенной кирпичом дорожке мимо старых серых кустов, набитых листвой, и вниз по ступенькам в немощеный переулок. Дверь оказалась открыта, и он вошел и встал в сумеречном и затхлом подвале. Печь с возносившимися воздуховодами, словно жирная и ржавая Медуза, мертвая железная ухмылка в колосниковой решетке. Он прошел к крашенной синим двери и заглянул. Комнатушка с бетонным полом, железная койка. Вновь выглянул в котельную. Из сумрака поглубже проступила железная лесенка, и он дошел до нее и поднялся к двери наверху. Давно забита. На засиженном мухами шнуре висела мертвая лампочка. Он повернулся в темноте площадки и спустился обратно. На истрепанном и гниющем лестничном ковре цвели пятна бледно-голубой плесени.

В углу подвала стояла оцинкованная мойка для стирки. Он попробовал краны. В мойку плюнуло бурой жидкостью, которая осталась в ней лежать. Он вернулся в комнату. В колодцах высоко по одной стене были устроены два окошечка, все стекла в песке, нанесенном дождем, и затянуты паутиной. Саттри выглянул на колючий испод живой ограды, какая-то трава с белыми стеблями, может, дикий лук. В колодцах сухая листва и бумажки. Облезлая деревянная пожарная машина.

Он посидел на койке и огляделся, но смотреть там было особо не на что, и немного погодя он снова вышел и обогнул дом опять к передней двери.

Она стояла, затененная сеткой, протягивая руку за ключом.

Беру, сказал он.

Один жить будете?

Да, мэм.

Это будет пять долларов.

Он извлек деньги. Жухлой зеленью те перекрестили изборожденную ладонь.

Там больше ничего нет? В смысле, может, у вас найдется лишний коврик или еще что?

Посмотрю, что найду. Она сложила купюру в карман фартука и померкла в бессветном коридоре.

Он перенес свои одеяла и принадлежности для кофе. Долго лежал в комнатушке в темноте, прислушиваясь к шумам, и просыпался всю ночь от машин, проезжавших по улице. На серой заре почувствовал себя чужим и отнюдь не несчастным, и лежал, пялясь вверх на трубы на их подвесках в потолке, обернутые в мешковину или холст, и протекающие капоком или белым веществом, похожим на гипс. Разбудил его лязг железа из наружного помещения, и когда он подошел к двери и высунулся, там обнаружился маленький черный горбун с громадными оранжевыми зубами, сверкавшими в свете из печной дверцы.

Эй, сказал Саттри.

Увидев его, черный завертелся и принялся кланяться, и улыбаться, и шаркать ногами, и пустился в ужимки, пока Саттри не решил, что имеет дело с забредшим сюда дебилом.

Ты истопник?

Дасёр дасёр дасёр, произнес черный, стаскивая с головы кучерскую шляпу с лакированным черным плетеньем для проветривания.

Бля, сказал Саттри.

Дасёр.

Сколько времени? Тебя как зовут?

Из кармана штанов истопник выматывал громадные часы. Десять часов Нелсон, ответил он, поворачивая часы циферблатом к Саттри, вдруг у него возникнет сомнение.

Ладно, Нелсон, спасибо.

Дасёр дасёр, ответил Нелсон.

Саттри толчком закрыл дверь. Поднес руку к вентиляции над головой. Оттуда слабое дуновенье. Он зажег керосинку и понес чайник к раковине. Нелсон грузил совки угля через железную дверцу в печь, где клубился сернистый дым. Повернулся и преподнес свою обезьянью гримасу, сплошь зубы, а глаза туго прижмурены, и Саттри кивнул ему и повернул кран. Вода кашлянула, и брызнула в раковину сгустками железных чешуек, и наконец очистилась до илистого мышастого оттенка, не вполне отличного от речного цвета, и Саттри наполнил чайник и по шероховатому бетонному полу прохлопал в башмаках без носков обратно к себе в комнату.

Единственным предметом мебели в ней, кроме койки, был столик с ручками из катушек от ниток у единственного ящика. Выкрашен в синий, а в ящике лежали прошлогодние когдатошние новости, уже в лисьих пятнах и пожелтевшие. Разбежалось несколько мокриц. Саттри поставил маленькую горелку на стол, а сам сел на кровать и, пока закипала вода, почитал ажурный обрывок газеты. Темно было так, что хотелось какого-то света, но лампочки на потолке не было. Он услышал, как истопник клацнул дверцей, закрывая ее, и ушел, и налил себе кофе и подмешал туда молока из банки, и отхлебнул, и подул, и стал читать из-за края чашки о дикости и насилии. Как тогда было, так и сейчас, и будет так вечно. К одиннадцати часам оделся и вышел, чувствуя себя вполне городским жителем, отчего не смог не улыбнуться, как это сделал бы Хэррогейт. О ком текли его мысли этим бодрящим ноябрьским утром.

Чистящий порошок, и мыло, и щетки он понатаскал из мужских туалетов ресторанов. Веник и швабру – с заднего крыльца. И ведро раздобыл. Он подметал и оттирал, и после обеда отправился в город и купил в грошовой лавке дешевого муслину на занавески и стенную лампу.

Тем вечером он перенес все из хижины, втащив коробки в автобус на проспекте Эвклида и запинав их в пустое пространство за водительским сиденьем, пока нашаривал по карманам дайм. И прошел фигурой средь фигур сквозь зябкий и битый фонарный свет по старым улицам, по проспекту Эйлора до бакалеи «Живи и жить не мешай», где купил яиц, и колбасы, и хлеба себе на ночной поздний завтрак.

Кто б ни видел, пока длилось то предзимье, как он ходит по тем пределам города, что погрустней, могли законно поинтересоваться, чем это он таким занимается, этот беженец, получивший передышку от реки и ее рыб. Призрачно обитая на улицах в бушлате с чужого плеча. Среди стариков в закутках столовок, где обсуждались тяготы жизни, где все никогда уже не будет таким, как прежде. На Рыночной улице исчезли цветы, а колокола звонили холодно и одиноко, и старые торговцы кивали и поддакивали, что радость, похоже, пропала из нынешних дней невесть куда. На лицах у них оставила свой росчерк отстраненность души. Саттри ощущал их маячивший рок, гул в проводах, лучшая весть – никаких вестей.

Старые знакомые на улицах, кого встречал, кое-кто откинулся только что, кто-то взялся за ум. Эрл Соломон учится на слесаря по паровому отоплению, сам так сказал. Они проглядывали его книжки и учебники прямо на холодном ветру, и Эрл казался неуверенным, печально всему этому улыбаясь.

Он садился на переднюю скамью в «Комере» и через окно наблюдал за сношеньями на улице внизу, дождливым вечером двигались к кассе театра парочки, огни на козырьке смазаны и пылают в мокрой улице.

Ему пришло письмо, марка погашена злобным росчерком птичьего помета. Он прочел несколько строк задом наперед против света в окошке, как перед свечкой, и скомкал его, и бросил в мусор.

Однажды, идя вверх по Рыночной, он углядел людское сборище, в котором электрически из углеродистого тумана возник безумнейший человек, которого только видел бог. Был он высотой в две трети человека, и коренаст, и весь красен, проповедник этот. На затылке лысевшей и вскипяченной на вид головы росли у него рыжие кучерявые волосы, а вся кожа была бледно-красной и заляпана громадными кроваво-красными веснушками, и слово излагал он в такой манере, что даже старейшим хрычам на этой улице, давно пресыщенным на корню сбрендившим проповедничеством, едва удавалось поверить. Разносчики бросали свои тележки и фургончики без присмотра. Торговец карандашами, скорчившийся у себя в углу, подполз, ворча, сквозь толпу. Его рыжее преподобие только-только приступил. Он вырвался из пальто своего и закатал рукава.

Это вот ни шиша не получит, сказал он. Нет. Широким жестом он обвел Рыночную и показал в сторону здания рынка. Нет. Это вот просто ни шиша не получит. Друзья, не то оно, что надо.

По Союзной проехала поливальная машина, и по канаве хлынул, курчавясь, ручей, черный и забитый нечистотами. Проповедник выхватил из потопа подскакивавшую там репу и воздел ее повыше. Он подаст, сказал он. Встал на колени, не обращая ни на что внимания, делая это свое подношенье репой, а вода бурлила вокруг его бедер и усасывалась в решетку стока. Он сполоснул репу, как енот, и откусил побольше. Вот где тут все, сказал он, выплевывая репную жвачку. Вы на коленях посреди улицы. Вот где оно.

Старик, спятивший, опустился рядом на колени. Проповедник передал ему репу. Он раздает хлеба и рыб, взвыл он. А потому не спаршивайте, во что облачусь я.

Репа переходила из рук в руки в поисках причастников. Старик вполз в затопленную канаву среди отходов и требовал крещенья. Но проповедник поднялся, соединив красные руки в одержимую мудру над пылающим черепом, и пустился в танец изгнания бесов. На рыночной площади, завопил он. Но не эта купля и продажа. Он завращал вытянутыми руками, а ножки его семенили, словно он, вращаясь, изображал распятие. Глаза у него закатились, а губы лихорадочно шевелились. Двигался он все быстрей. Старик, с которого текло, поднялся из канавы и попробовал подражать этому новому ржавчинному пророку, но накренился и рухнул, а пророк принялся вертеться с такой быстротой, что толпа расступилась, и кое-кто чуть было не захлопал в ладоши.

Саттри шел дальше. Немой и бесформенный отверженный пожелал остановить его вспухшею рукою, вытянутой из пещеры рукава армейской шинели. Выписанное синилью бледнеющее сердце, что несет в себе имя, полустертое сажей. Саттри заглянул в обрушенные глаза, туда, где пылали они в своих тоннелях бедствия. Нижняя часть лица свисала обмякавшими бородавками, словно громадная мошонка. Пробормотал какие-то слова нищенства. Чтоб сердцу твоему стало пустынней[32].

Вечерами он, бывало, переходил горку Лозового проспекта по пути домой, мимо старой школы, куда ходил в раннем детстве, похожей на морг с ее архивами обид, мимо церкви с ее шарами молочного стекла, как у закладной лавки, каждый воздушно повязан салфеточкой угольной копоти, и мимо старых кирпичных квартир, где в верхних оконных углах белая рука могла протереть стекло, и накрашенное лицо, остекленелое в подъемной раме, могло возникнуть, какая-нибудь морщинистая блядина, поднимешься ль, осмелишься? Он бы ни за что. Может, единожды. Переходя по виадуку Западного проспекта, останавливался и опирался на бетонную балюстраду, где в трещинах залегали полированные речные голыши, и взирал вниз на ширь путей на сортировке и на просмоленные крыши вагонов, одинокая фигура в раме на фоне серых бледнот городских краев, где против убогого зимнего неба вздымались дымовые трубы, словно в готическом орга́не, а ветру противостояли черные и безгласные вымпелы копоти.

Однажды вечером он наткнулся на горящий дом и сел посмотреть так, чтоб не достало. Люди выбегали к парадному выходу, как муравьишки из горящего полена. Таща свои пожитки. Один сражался со стариком в ночном колпаке, кто, казалось, намеревался сгореть, топтался да извергал невнятные проклятья судьбам, знакомым столь издавна.

По всей улице зажглись огни. Вывалили поглядеть соседи во фланелевых халатах. Одно верхнее окно просело и выпятилось, и рухнуло. По клепке взбежали полотна пламени, и та покрывалась волдырями и скрючивалась от жара. Сквозь оранжевый дым потрескивал жаркий голубой свет.

Как все началось-то?

Саттри опустил голову. К нему с вопросом подавался человечек.

Не знаю, ответил Саттри. Как оно все начинается.

Он поднялся и пошел дальше.

Полицейскому крейсеру обязательно спросить у него имя, куда идет. Саттри пристоен и учтив, обуздывая злобу в сердце. Проходим не задерживаемся. По переулкам, где совокупляются кошки, где ряды мусорных баков да темные низкие двери. Эта вот грань пыльной ночи.

Саттри стоял в кухне среди беглецов и неправедно осужденных. Грузная женщина раздавала пиво из охладителя и отсчитывала сдачу из фартучного кармана, где висели очертания автоматического пистолетика. Когда вошел, на него воззрилась изнуренная шлюха, жилистая черноглазая манда со вставными зубами и тазом как бритва под тоненьким платьицем, что на ней было. В одном углу, прикрыв глаза, стоял Уоллес Хамфри, руки у него болтались. В старомодном костюме своем смахивал он на кого-то из тех гадов из вестернов, что свисали с амбарных ворот или выставлялись подпертыми в витринах, все в дырах.

Мне «Красную крышечку», сказал Саттри.

Она протянула ему бутылку и подставила влажную красную руку. Саттри положил в нее полдоллара и получил сдачу, и прошел мимо шлюхи к гостиной.

Эй, милашка, произнесла она.

Эй, ответил Саттри.

В дыму он среди питухов увидел знакомых и направился к ним.

А вот и старина Саттри, провозгласил Бочонок.

Добро пожаловать в «Бизоний зал», сказал Черпак.

Где старина Джейбон, Сат?

Еще в Кливленде.

Когда возвращается?

Не знаю. Мне от него письмо пришло, говорит, сборщиком работает. Говорит, каждое утро собирает свою жопу в угол и восемь часов смотрит на происходящее.

Старина Ричард Харпер из Чикаго вернулся, с Меньшим на пару. Думали, Харпер поможет им там колышки вбить, да Меньшой говорит, выглядело это так, будто это в них колышки вбили.

Меньшой сказал, что ветреный город к Харперу не готов. Сказал, ветродуев там и так хватает.

Бери себе тут выпить, Сат.

Черпак вытащил из-за спины пинтовую бутылку и протянул ее Саттри, и тот отвинтил крышечку и хлебнул.

Тут недавно старый чокнутый дядюшка Боббиджона заходил, Коря, так он все талдычил про то, как виски таскал еще в сухой закон. Рассказывал, они с грузом приезжают как-то в Ноксвилл рано поутру, не рассвело еще. Старый Кончик кемарил, говорит, на переднем сиденье, а там машина выхлопом пальнула, так он поднялся и застрелил какую-то тетку, что автобуса ждала. Говорил, видел, как у нее ноги из живой изгороди торчат.

Саттри ухмыльнулся и отхлебнул пива. В дыму призраками горбились фигуры, и по всей комнате витало эдакое зловещее почтение, какое ощущается в местах, где совершались великие преступления. Он засиделся до последней выпитой чашки. Опираясь о дверной косяк где-то перед рассветом, наблюдая, как толстая шлюха пежит на постели, где остались черные следы ботинок многих странников. Отплывши потом с последними завсегдатаями по переулку к улице. Хиханьки да мяв кошачий. Во млечно-голубом свете уличных фонарей пластмассовые сумочки шлюх рассекали вырвиглазными кривыми. Разломаны в выбоинах тарелки белого льда. С осветительного столба выпустил руладу сычик угольного цвета, и Саттри поднял голову и увидел, как топорщит он перья против неба. Вот позвал снова, тихонько позвал. Саттри сел на старый каменный поребрик, опершись спиною о столб, безмолвный насельник в поющем дереве. Выступали сквозь сумрак мальчишки-газетчики с тележками, старые одичалые отцы брели в прибое зорь, что еще старше, дабы запустить свои просмоленные лодки на какой-нибудь темной зыбучей отмели.

С легким жестяным бряцаньем перед рассветным ветром прокатилась по улице пустая пивная банка. Ветер холодил ему ноздри. Он наблюдал посерение востока, замызганную аврору. Знаменитые выступы города вздымались в дымке.

Воскресным утром Саттри прошаркал вниз по тусклой лестнице в том, в чем спал ночь. Через дорогу высокое и темное под легким дождиком стояло рыночное здание. Нахохлившись перед гостиницей в жутковатом безмолвии, он цыкал зубами с налетом. Кузова грузовиков и ручные тележки накрывались старыми маркизами. Слышно было, как удаляется по улицам мелкий перестук каблучков праздной шлюхи. Монастырский пейзаж лиц зданий аж до самого неба. Каблучки поют с жалящим звуком. Саттри посмотрел наверх. Барочный фасад гостиницы с облупленной краской цвета зеленого горошка. Бьют церковные часы. В перезвоне курантов кружат и хлопают крыльями голуби. В выпотрошенных комнатах проступает для грустных тряских пьянчуг задача воскресной утренней выпивки.

Дождь, казалось, шел всю ту зиму. Немногие снегопады вскорости обратились в серую слякоть, но краткое белое отишие средь рождественских гирлянд и мягко освещенных магазинных витрин казалось детской мечтой об этой поре года, и снег в его мягком паденье, ссеиваясь вниз, вызывал в городе утоленье чуть ли не безмолвное. Молчали несколько заблудших в «Сутолоку», счищая с плеч и вычесывая из волос ночное благословенье этой зимы, Саттри наблюдал у окна сквозь обмороженное стекло. Как падал снег, вишнево-красный в мягкой неоновой вспышке пивной вывески, словно медленные капли крови. Конторщиков и любознательных сегодня вечером нет. Слепой Ричард сидит со своей женой. Старьевщик пьян, рот его немо работает, а шея набекрень, словно у повешенного. Один в углу плачет молодой гомосексуалист. Печальные дети судеб, Саттри среди них же, кому дом весь мир, все здесь собрались ненадолго предупредить уход туда.

Много времени проводил он в библиотеке, читая журналы. В верхний читальный зал, бывало, частил ассортимент дикошарых чудил, украдкой озирались они, хуи свисали из штанов под столами, пялились на школьничков. Однажды вечером, выходя из кафе Мэй и направляясь к «Б-и-Дж», он миновал двух женщин, плывших в обратную сторону. Повернул назад и зашел вслед за ними. Говорили они как янки, на каком-то джазовом жаргоне, который он решил послушать, и сел в кабинку за ними, и заказал себе пива. Не успел и отхлебнуть, как одна повернулась и всего его смерила взглядом дерзкой оценки. Что происходит в этом городке? спросила она.

Саттри свесил руку со спинки кабинки и посмотрел на них. Мало что, ответил он. А вы это откуда?

Чикаго.

Сколько вы уже тут?

Пару месяцев наездами.

Наездами это ты хорошо сказала, милочка, произнесла та, что постарше. Другая улыбнулась Саттри. Мы прошмандовки, сказала она. Но вас шмандовать не станем.

Саттри она понравилась.

Ну, сказал он. Обычно что-то происходит в «Индейской скале».

Хотите туда с нами сходить?

Он потер подбородок. Часы, свисавшие с потолка, повернулись на своей золоченой цепи. 11:20.

Я Джойс, а это Марджи, сказала приятная.

Привет, Джойс. Привет, Марджи.

Что скажете?

Ладно, ответил он. Чего б не сходить.

Поехали они в такси, все втроем на заднем сиденье, он в середине. Все были пьяноваты.

Она вытащила горсть денег расплатиться с таксистом, но он отвел ее руку и заплатил сам. Таксист прошипел ему, чтоб нагнулся и выслушал.

Эти девахи прошмандовки.

Саттри потрепал его по руке.

Когда он с ней танцевал, она вжала бедро ему между ног и задышала ему в шею. Жесткий нажим ее лонной кости. Пахло от нее очень хорошо. Та, что постарше, то и дело к ним лезла, и Саттри приходилось танцевать и с нею. Никого из знакомых там не увидел, за исключением барабанщика Рупа, который беспрестанно подмигивал ему по-крупному, как домовой.

Ты так и не сказал мне, как тебя зовут, произнесла она.

Коря.

Коря.

Ага.

Ладно, Коря.

Пили они виски, и пол он счел немножко неуправляемым, но она, казалось, не замечала. Поджатыми губами покусывала ему яремную жилу. Ты мне нравишься, Коря, сказала она.

Откуда ты знаешь.

Могу определить.

Ты это чувствуешь мозгом костей?

Не вполне этим местом.

Сколько вы тут еще пробудете?

Не знаю. Сколько-то. Обратно в Чикаго мне нельзя.

Чего так.

Небольшое обвинение.

А.

Я путешествую. То в Ноксвилл, то из него.

Туда-сюда и наездами.

Она укусила его в шею.

Еще выпить хочешь?

Еще как. Давай возьму.

Сам возьму.

Он отвел ее обратно к столику и подозвал официантку.

Девушка, что тут была, велела вам передать, что ей пора, сказала официантка.

Они посмотрели друг на дружку. Саттри заказал лед и напитки, и официантка отошла, записывая себе в блокнотик, шевеля губами.

Ты ей ничего не сказала, правда же? спросил Саттри.

Нет. Сам же знаешь, что не говорила.

Они посмотрели друг на дружку поверх полупустых стаканов. Захихикали.

Когда они подъехали в устье переулка, она положила руку ему на ногу, робко, как юная девушка.

Все в порядке, сказал он.

Тут что?

Я тут живу.

Свет не горит.

Это нормально.

Почему не поехать ко мне в гостиницу?

Саттри уже вышел. Одну руку он протянул помочь выйти ей, а другая лежала на холодном стальном верхе такси. Он взглянул на тусклый и полночный теневой мир очертаний над Маканалли, на темный ночной пейзаж проводов освещения и колпаков над печными трубами. Склонился и взял ее за руку. Послушай, сказал он. Я не Джек Потрошитель. Я просто здесь живу. Не особо что, но там чисто, и у меня есть кой-чего выпить, про пару пив я точно знаю, и еще немного на донышке бутылки виски, мне кажется. Пойдем.

Она с опаской выбралась из такси, и Саттри держал ее за руку, пока расплачивался с таксистом. Потом хлопнул дверцей, закрывая, и такси отъехало, а он провел ее по шлаковой дорожке переулочка и, вынимая из кармана ключ, показывал ей дорогу.

Он открыл дверь и зажег свет. Она стояла в погребе. В щелястой пасти печи виднелся огонь, а по всему потолку разворачивалась дикая мешанина труб, их собственные тени ныряли в легком покачивании лампочки на шнуре. Густой затхлый дух. Она повернулась и посмотрела на него. Должно быть, я спятила, сказала она. Кто-нибудь мне скажет, что я тут делаю?

Он дошел до двери в свою комнату.

Что это, угольный ларь?

Он зажег свет у себя в закутке и ввел ее внутрь. Она оперлась о косяк, положив руку ему на плечо. Так, сказала она.

Заходи.

Он закрыл дверь. Они сели на койку и поцеловались. Повозились друг с дружкой. Ммм, произнесла она. Она к нему приникла, и лизнула его в ухо, и пошептала в него. То, что сделаешь не так, сказала она, придется переделывать. Зимний солнечный свет, отброшенный от верхней стены, падал, окутывая их, из высокого окна. Он лежал без сна на узкой койке, одна рука свисала на пол. Повернулся посмотреть на нее. Сдвинул эти покрывала у нее с подбородка. Противна ли она? ужасна ль? Стара ли?

Она лежала, раззявив во сне рот, и отнюдь не страшненькая. Он приложился лицом к ее полным грудям и заснул опять.

Когда проснулся, она сидела на краю койки в одной из его рубашек, улыбаясь ему, пепельно-светлые волосы всклокочены вокруг лица. Протягивала ему чашку кофе.

Привет, сказал он.

Здравствуй, любовничек. Готов к жидкостям?

Мггх.

Да, я знаю. Просто привстань немного. Одной рукой она взбила подушку, а потом поднесла чашку к его губам.

Сколько времени?

Полдень.

Тебе нужно идти?

Да. Она смахнула ему волосы со лба.

Он выпил кофе.

Я стырила у тебя одну рубашку.

Ты на ней бугров не оставишь, а?

Нет, ответила она, забирая у него чашку. Она склонилась над ним. Я ничего тут не перебаламучу и нигде не наслежу, кроме тебя. Она его поцеловала. Вкус у нее был мятный. Провела рукой ему по животу. Ничего себе, сказала она.

Ты чего хочешь? ухмыльнувшись, спросил Саттри.

Когда он проснулся вновь, она уже оделась и сидела за столом, причесываясь. Понаблюдал за ней. Она положила расческу в сумочку и щелкнула, закрыв ее, и повернулась, и подошла к койке.

Мне пора идти, детка.

Что ж.

Ты вот в этой лохани моешься?

Да. Какая уж есть.

Я там разделась и письку себе мыла, а тут какой-то черномазый заходит. Старик. Чуть в обморок не упал.

Великолепно, произнес Саттри. Что сказал?

Ну, на нем была такая чокнутая шляпа, и он ее снял и давай кланяться и пятиться в дверь, а сам все твердил: Извинить, мэм, извинить, мэм.

Боже ему помоги. Он станет чуднее некуда.

Она откинула волосы ему со лба. Когда я тебя увижу?

Не знаю.

Что ты сегодня вечером делаешь?

Ничего. Ты на свидание набиваешься?

А ты против?

Нет.

Можно мне с тобой увидеться вечером?

Должно быть где-нибудь подешевле.

У меня есть какие-то деньги. Детка, не надо. Мне правда пора. Детка.

Она ушла в середине дня. Он лежал в постели опустошенным порфироносцем. Ему было очень хорошо.

Белесое солнце середины зимы висело низко и продолговато под подветренными рыбовидными тучами. Солнце жаркощекое и приземистое в сочащихся лавандовых сумерках. Вдоль по этой узкой улочке, где зеленым тлеет китайская вывеска. Она ждет, задвинувшись в буфет одной из высоких кабинок. Дружелюбная азиатка, чтоб пожелать доброго вечера. Саттри увидел, как она улыбается из дальнего угла.

Нет. С юной дамой вон там.

Официантка улыбнулась.

Привет, детка.

Привет.

Он скользнул на сиденье напротив, но она взяла его за руку. Садись лучше ко мне.

Он снова встал. Пересядь сюда, сказал он. Чтоб мы не стукались локтями.

Ты левша.

Да.

Она протерлась мимо него. Мило, сказала она.

На ней было бледно-желтое вязаное платье, облегавшее ее повсюду, и смотрелась она очень хорошо. Посидели и посмотрели друг на дружку, и она подалась к нему и поцеловала.

Ты уже сколько тут? спросил он.

Не знаю. Полчасика.

Я не знал, что так опаздываю.

Мне все равно. Я не против тебя ждать, если ты придешь.

Намокла?

Нет. Я взяла такси. Снаружи еще льет?

Нет. Что будем есть?

Хочешь, чтоб я предложила? Она улыбалась ему и взяла его обеими руками за локоть.

Нет, сказал он.

Вместе посидели в кабинке, проглядывая меню размерами с газету.

Креветки-бабочки неплохо.

Тогда заказывай за обоих.

Ладно. Как насчет общей тарелки.

Это хорошо. А там будет кисло-сладкая свинина?

Да. И давай возьмем яичный рулет.

С острой горчицей.

Тебе нравится острая?

Да. А тебе?

Обожаю. У них тут такая, что синусы напрочь отобьет.

Ништяк.

В ресторанчике больше никого не было. За окном стемнело, и она держала его за руку, и они прихлебывали чай и ждали, когда принесут еду.

Пошли в кино. Он улыбался от пробужденных воспоминаний. Сидеть одеревенело и испуганно рядом с какой-нибудь девчоночкой, стараясь собраться с духом и взять ее за руку.

Вдвоем они нашептывали на ухо друг дружке скабрезности про актеров, стремясь поподробней описать самые несусветные извращения. Выпили кофе в кофейне «Фэррагут», и прошли по улицам под мелким дождиком и пригашенными огнями, и заглядывали в магазинные витрины, закутавшись и нахохлившись, сбиваясь друг к дружке поближе, и запах ее славных духов и волос ее. И она, не прекращая улыбаться, как счастливая кошечка, весь вечер напролет держала его под руку по всей Веселой улице к ее гостинице, и сквозь запотевшие стеклянные двери в вестибюль, старый кафель и растения в кадушках, и надраенная латунь. Она прошагала к стойке и получила ключ, и вернулась, и взяла его под руку, и они пошли к лифту с маленьким загорелым коридорным, который читал газету за столиком в вестибюле.

Старый латунный трельяж двери щелкнул, закрываясь, и они принялись подниматься. Тусклый гул механизмов, кабели, скользившие в отвесном кирпичном колодце.

Тебе этой белой киски перепадает, Джеймз? спросила она.

Джеймз покачал головой, мол, не перепадает.

Она держала Саттри под руку. Вышли на пятом этаже и двинулись по длинному коридору, черный резиновый ковер. Мимо одной двери за другой, все одинаковы, с металлическими номерами, прибитыми к ним гвоздиками, или отсутствующими, или покосившимися. Она вставила ключ в свою дверь и открыла ее, и протянула ему руку, чтобы входил.

Сперва ты, сказал он.

Вошел за нею следом, и она захлопнула дверь, и сняла пальто, и повесила его на дверь изнутри, и повернулась к нему, и взялась расстегивать на нем бушлат. В номере было чисто и опрятно, по туалетному столику и крышке бюро разложено прилично косметики, и переносной фен и бигуди, и какая-то дорогая с виду одежда свисала со стен. На кровати сидела огромная набивная обезьяна с длинными руками и оранжевой шевелюрой.

Это Ог, сказала она.

Кто его так назвал, ты?

Подружка моя. Это она его мне подарила.

Марджи?

Нет, Цыпа в Чикаго. Господи, да эта штука тонну весит.

Давай я уберу.

Я сама. Ты не промок, нет? У тебя голова влажная.

Все в порядке.

Она взяла полотенце и ерошила им ему волосы. Ты на мальчишку маленького похож. Вот. Садись. Ну-ка, не передают ли музыку по радио.

Саттри расстегнул молнии на ботинках и скинул их, и проерзал назад по кровати, и скрестил ноги, и приподнял одну обезьянью руку, и отпустил ее.

Тебе вахлацкие нравятся?

Что угодно.

А я раньше терпеть не могла.

Найди что-нибудь еще.

В дверь постучали, и она подошла открыть. Обнаружился лифтер с жестяным ведерком льда и пинтой виски в бумажном кульке.

Детка, сказала она, ты хочешь «Коку» или чего-нибудь? Я что-то не подумала спросить.

Мне ничего не нужно.

Она заплатила невозмутимому желтому Джеймзу и впихнула ему в руку сдачу, и локтем захлопнула дверь. Ведерко и пакет с виски поставила на тумбочку у кровати, и с полки над раковиной сняла два стаканчика, и поднесла их, и положила в них лед. Села на край кровати и принялась счищать запечатку с бутылки, пока Саттри не взял ее у нее и не свернул колпачок зубами. Разлил им, и они сели на кровати друг напротив дружки, и отхлебывали, и смотрели друг на дружку, и улыбались.

Вот интересно, я опять уже проголодалась, или тут что-то другое, сказала она.

Говорят, в этом беда с китайскими девушками.

В чем?

Час спустя опять на передок неймется.

Она улыбнулась и отпила из стаканчика. Было ее, сидевшей с ним, в целом чересчур много, простор бедра, окутанный незначительным чулком, и пажи с напученной бледной плотью, и ее полные груди, и сажисто-черная окантовка на веках, крикливый скос металлической пыли в прусской лазури, где от какого-то диковинного сна женщину эту пробудили своим трепыханьем небесно-голубые мотыльки, Саттри постепенно омывался чистейшим неистовым чувствованием ее. Стаканчики их звякнули на столешнице. Ее жаркий пряный язык толсто проник ему в рот, а руки обшаривали его всего сразу, точно сама ведьма ебли.

Позже он проснулся среди ночи один на кровати. Она сидела за туалетным столиком, занимаясь алхимическими ритуалами с кремами и лосьонами, расчесывала себе волосы. В темном окне и отчасти занавешенное старыми кружевными шторами расцветало и угасало красное биенье разбавленного света, и от шума дождя и машин на мокрых улицах ему захотелось с удовольствием раскинуться в простынях. Она за ним наблюдала в зеркале. Подмигнула ему. Привет, любовничек, сказала она.

Здравствуй, детка. Сколько времени?

Она нагнулась посмотреть на часы. Без четверти час, ответила она. Хорошо вздремнул?

Ммм.

Выпить хочешь?

Да. Могу сам взять.

Нет.

Она встала и подошла к кровати. На ней было бледно-голубое неглиже, легонько развевавшее следом. Подошла, и нагнулась, и поцеловала его, а он погладил ей груди, и она подперла его обеими подушками, и смешала выпить, и присела ненадолго на кровати.

Что это за тарарам тут был недавно?

Сюда поднялся чертов Ралф, пытался деньги за номер забрать. Просто невероятно. Сказал, что ты должен быть в комнате свиданий.

Ты научила его уму-разуму?

Она улыбнулась. Я ему сказала, что мы с тобой, к черту, не на свидании. Кажется, я назвала его черножопым хуесосом.

Как он это принял?

Не сказал. У этого ебаного Джеймза тоже язык без костей.

Это Марджи тут была?

Ага. Ревнует.

Кого, тебя или меня?

Дурашка. Ее старик, кажется, дал ей отставку. Ревнует она меня, еще бы, но этой цыпе уже под пятьдесят, христаради.

Не понимаю я, как ей удается.

Эта девочка берет по сотне долларов за ночь.

Она?

Ну да. Ей всего-то и надо, что полсотни клиентов. Подло, а?

Что вас сюда привело?

Деньги, что ж еще. Я все равно еще сколько-то не смогу вернуться в Чикаго.

Ты говорила про обвинение. В чем?

Писькой своей торговала.

Ее проказливая ухмылка. Наблюдает за ним. Он прихлебывал виски. Где Ог? спросил он.

О, вот тут он, на полу. У него, кажется, и нос набекрень. Она подоткнула простыни Саттри поверх голой груди и вернулась к своим вещам на туалетном столике. Он допил и едва опять не отплыл ко сну, полусидя на прогибавшейся кровати, когда она выключила свет и забралась к нему в постель, ее теплое мягкое надушенное тело бок о бок с его телом по всей длине, и дыханье у него в ухе, шепчет непристойные нежности.

Глухой ночью его разбудил грохот по трубам парового отопления, и он лежал в чужой комнате с красной неонкой гостиничной вывески, безмолвно мерцавшей в окне. На улицах тишь. Она раскинулась, как дитя, одна рука вяло присогнута подле ее спящего лица.

Наутро дождь все еще шел или же пошел снова. Один в номере, запутавшись на мягкой кровати с продавленными пружинами, он слушал машины под окном, пригашенная шинковка шинами по мокрому. Глядя вверх на потолок, свисают лепестки обоев, старый и вычурный газовый рожок с латунными херувимами. Он приподнялся. Мимо окна клонился серый дождь. С трубами горячей воды происходила какая-то чудовищная литейная работа, и маленький вентильный клапан на батарее шипел чайником. Поджав пальцы на ногах, он прошел по холодному вздыбившемуся линолеуму, и голый встал у окна, и принялся смотреть на утреннее понедельничное движение машин по улицам внизу. Тут жизнь под иным уклоном. На мокром гудроне крыш валялись старые бутылки из-под виски с их выцветшими этикетками. Стеклянный световой люк, затянутый сеткой. Повсюду на город падал холодный зимний дождь.

Он натянул на себя одежду и прошел по коридору в уборную. Дверь с натрафареченным поперек МУЖЧИНЫ. Высокий узкий зал, а не комната, с плиточным домино. Желтая ванна на львиных лапах, раковина и туалет. Саттри ссал долго и громко, выглядывая в узорчатое оконное стекло на зимний день.

Когда вернулся в номер, там по-прежнему было пусто. Он взял полотенце и брусок мыла, и вернулся по коридору, и принял горячую ванну. Снова дойдя до комнаты, попробовал побриться ее электробритвой. Пошарил у нее в вещах, стараясь оставлять все так, как лежало. Случайный набор безделушек, изящные вместе с дешевкой. Он позаимствовал у нее зубную пасту и пальцами почистил зубы.

Вошла она, улыбаясь, со свертками, и пахла духами и дождем. Сняла целлофановую косынку, что была на ней, и растрясла волосы, и подошла к нему, расстегивая плащ с поясом, похожая на шлюху из кино. Поцеловала его и поздоровалась.

Ты не ел? Я принесла тебе кофе и газету.

Который час?

Около одиннадцати. Чего б нам в «Ригас» не сходить да не пообедать.

Ладно.

Я проголодалась, а ты?

Сейчас в обморок упаду. Ты во сколько сегодня утром шевелиться начала?

Не знаю. В девять. На. Осторожнее, горячий.

Спасибо.

Она сняла плащ и встряхнула его, и разложила на кровати, и подошла к туалетному столику поправить раскраску. В этих туфлях на шпильках и твидовом костюме она казалась дамственной и деловитой. Саттри сидел на кровати, и прихлебывал кофе, и смотрел на газету. Она же наблюдала за ним в зеркало. Подмигнула ему широко и очень соблазнительно.

Они спустились на лифте с молодым черным, который отводил взгляд, а она подавала непристойные сигналы над затылком у него за опрятной головенкой. Рука об руку прошли по вестибюлю, словно парочка в медовый месяц, и она бодро заговорила с вальяжно ленившимся носильщиком, и подняла воротник, и они пересекли мокрую улицу и нырнули в «Ригас».

Назавтра их вышвырнули из гостиницы. Саттри не возвращался к себе в комнату в Маканалли, и они купили ему новую одежду, и она выбрала для него бритвенный прибор в сумочке из свиной кожи, и набила его всевозможным всяким, что он вообще едва знал, зачем нужно, пудрами и одеколонами, лосьонами и хромированными инструментиками для ухода за ногтями. Упаковали все свои вещи и сели в такси, и отправились на другой конец Веселой улицы, где она разговаривала с черным старшим коридорным и размахивала руками у стойки, а он сидел в такси на заднем сиденье, полупогребенный под платьями и коробками.

Она вам машет, чтобы шли, сказал таксист.

Саттри выбрался из машины и вступил в запущенный вестибюльчик, мимо которого проходил раз сто или больше. Трупно-бледный держатель этого места знал Саттри по «Сутолоке» через дорогу. Саттри кивнул ему и подошел к старшему коридорному.

Коря, это Джесси, сказала она.

Здрасьте, Джесси.

Голова Джесси двинулась очень слегка.

Слушай, детка, хочешь тут остаться?

В смысле?

В смысле перебраться из этого своего подвала сюда. Послушай, Джесси – старый друг. Он меня знает и знает, что я не заинтересована водить клиентов за пятерку вместе с этими шлюхами-развалинами, которыми он тут заправляет. У него на верхнем этаже есть комнатка, которая может стать нашей, если хочешь. Думаю, завтра съезжу в Афины.

Афины?

Ага. Я сегодня утром там с одним парнем поговорила. Он сказал, я могу приехать по крайней мере на две недели. Детка, я оттуда могу со штукарем вернуться, если бы кто-то за ним присмотрел.

Саттри, кто вовсе не был уверен, о чем она толкует, ответил, что мог бы.

Вела себя она очень по-деловому. Дала ему пять долларов, и он вышел, и они с таксистом внесли все их вещи и сложили их на стульях и на конторском столе, а одежду развесили по лестничным перилам. Таксист пошарил по карманам сдачу, но она от него отмахнулась, и они поднялись по лестнице с полными охапками разнообразных нарядов.

Да тут настоящий крысиный капкан, сказала она, отдуваясь ему сверху, с третьей площадки. Но тебя никто не достает.

Саттри пробормотал что-то в курган надушенных облачений. Они поднимались мимо зиявших дыр, оставленных в лестничных стенах кулаками, и тех участков, где перила выдрали и отремонтировали необструганными брусками два-на-четыре. Вдоль по узкому, скверно освещенному коридору к двери, где она оперлась и протянула ему ключ, чтобы взял.

Вроде той комнаты, из которой они выехали, чуть поменьше, чуть позанюханней. Они свалили все на кровать и спустились за остальным. Через угол протянули веревку, на которую вешать одежду, один конец привязали к дверной петле, а другой к кронштейну для шторы над окном. Саттри выглянул на улицу под ними.

Она разбудила его в холодной тьме утра среди лязга труб и пронзительности шлюх, проходивших по коридору пьяными, – похныкивала от испуга. Он погладил ее по голой спине, пока она выдыхала свой дурной сон в темноте. Мы были в машине, и тебя из нее вытаскивали, тебя куда-то забирали, ужас какой-то.

У тебя нет никаких дружочков, о которых мне нужно знать, а?

Она погладила его по лицу. Это просто приснилось, детка.

Поутру он посадил ее в автобус, поцеловал там на ступеньках, где водитель стоял со своими билетами и компостером, а дизельный дым курчавился на холоде, Саттри улыбался себе в этом подражанье эдакой семейной передряге или возлюбленным, разлучаемым судьбою, и встретятся ль они снова? Она прошла по проходу с дорожной сумкой и села у окна, и принялась показывать ему через стекло сложные жесты завлеченья, словно шлюха глухонемая или в таком чужеземном порту, что христианам невдомек ни единое слово речи. Пока он не послал ей воздушный поцелуй и не ссутулился, показывая, что холодно, и не поднялся по ступенькам.

Теперь каждый полдень он просыпается под серый свет, втекающий мимо серого тряпья кружев на окне, и звуки кантри, сочащиеся сквозь стены в цветочек и в пятнах от воды. Стены, украшенные случайными расплющенными тараканами в венчиках масляных пятен, некоторые обрамлены отпечатком обувной подошвы. В номерах немногие жильцы жмутся к батареям, побивая их ручками от швабр, половниками. Те немо шипят. В окно лижется холод. В халате и тапочках, которые она ему купила, и прихватив бритвенную сумочку свиной кожи, он идет по коридору, как призрак сквозь развалины, временами кивая случайным деревенщинам или старым затворникам с настороженными глазами, выходившим со своих тайных встреч в номерах, которые он минует. К уборной в конце коридора, которой никто, кроме него, не пользовался, пожелтевшая раковина запаучена трещинками, ванна в пятнах краски, ромбы оконной рамы смотрят на карниз, где под ветром нахохлились в своих перышках голуби. Гравийная крыша, на которой гниет резиновый мяч. Город – коллаж угрюмых кубов под небом цвета влажной стали зимним полуднем.

Вниз по полуразрушенной лестнице в вестибюль, где брал со стеллажа утреннюю газету и кивал дневному портье, и, подняв воротник бушлата, делал шаг в оживленную улицу с ветром, прохладным у него на бритой щеке, и вниз к «Кафе Теннесси», где за тридцать центов можно получить стопку горячих оладий и чашку за чашкой кофе.

Джейбон все еще в Кливленде. Другие из Маканалли уехали на север, на заводы. Старых друзей разметало, быть может, никто больше не вернется, или немногие, да и те изменились. Теннессийская лимита, кочующая на север в гнутых и дымящихся машинах, в стремлении к постоянному заработку. Доходили слухи из Детройта. Чикаго. За некоторые работы там платили по два двадцать в час.

Неоновые снасти ставились рано, чахлые узоры, украшавшие унылый конец дня. Из гостиничного окна он наблюдал за едущими машинами, и сквозь разбомбленную кирпичную кладку гостиницы «Камберленд», полуснесенной напротив, ему был виден дождь, падавший на тусклые джунгли хижин черного поселения вдоль Первого ручья. Фабричные гудки в долгом мертвом исходе дня казались такими печальными, что и не описать словами. Саттри, сиделец в окнах, лицо неверное за бельмастым стеклом, засиженным тенью пылинок или крапинок сажи, глаза пусты. Наблюдая за этим неясным и призматическим городом, поедаемым темнотою до бледной электрической надстройки, пути и виадуки, и мосты переобозначены из сумрака внезапными фонарями, их длина и лучи фар проезжают сквозь отвесный нерасщепленный дождь и ночь.

Вернуться полупьяным в поздний час из «Сутолоки» или еще какого места похуже и лежать подвешенным на кровати в этом доме беспризорных наслаждений, где половину ночи сквозь все картонные покои обменивались друг с дружкой двери, и в безрадостной тьме истрачивались краткие течки, и единственные вообще звуки желанья – порой крики взнузданных трибадий в часы ближе к рассвету, когда все дела обстряпаны.

Посреди недели Дик вручил ему конверт со штемпелем Афин, а в нем любовное письмо от нее и две голые стодолларовые купюры внутри. Из-за кассы он достал отрезок рукояти от метлы, к которой был привязан ключ, и пошел в туалет, и вытащил деньги, и посмотрел на них, такая экзотическая валюта с ценностью, пропечатанной жирно и зелено. Он их сложил и сунул в карман. Во вторник она прислала еще три. Он выкладывал пять купюр на кровать и вместе с набивной обезьяной смотрел на них, по-настоящему не понимая их вообще.

Приехала она в темноте раннего воскресного утра на такси, которое взяла из Афин, и на ней была фланелевая пижама и плащ, а при ней пластмассовая дорожная сумка, полная денег. Она была слегка пьяна. Толкнула дверь, и встала в раме на фоне оранжевого и выжженного с виду коридора в классической позе проститутки, и сказала: Эй, парниша. Саттри перекатился по кровати посмотреть, что происходит, и она произнесла: Как бы тебе понравилось выебаться?

Не сегодня, милая. Я жду ее возвращения.

Она прошла по номеру, на ходу сбрасывая плащ. Сукин ты сын, смеясь, сказала она.

Осторожней, столб от палатки погнешь.

Посмотрим на этот столб, когда я с тобой разберусь.

Девушка, держите себя в руках.

Привет, детка.

Здоро́во.

Проговорили они все утро. Она ему все рассказала. Сама из Кентаки, и это его удивило. А вот то, что ей нравились девушки, – нет. И про все городки и затрапезные гостиницы, и пару каталажек, и несколько садистов-шмаровозов, и клиентов, и легавых, и тюрьмы, и черномазых коридорных, меж тем как заря отпирала город за окном бледневшими приращениями серого.

Вышли позавтракать, не успел еще день толком начаться, поднялись до угла в тумане, и угольном дыму, и запахе жарящегося кофе остановить такси, Саттри, отдраенный и ароматный, и приятно уставший, и голодный, а она держала его под руку.

Что мне делать со всеми этими деньгами? спросил он.

Ну. Можешь взять мне завтрак.

Серьезно. У меня ощущение, что за мной наблюдают все городские разводилы до единого.

Сколько у тебя?

Пять купюр, что ты прислала.

Я не имела в виду, чтоб ты ничего из них не тратил.

У меня были кое-какие деньги.

Ну, положи в банк. У меня еще три с чем-то. Я думала, может, не знаю… найти квартиру. Как считаешь?

Тебе решать.

Нет, не мне.

Ну.

Они взяли такси в Гатлинбёрг и остановились на станции техобслуживания надеть цепи на колеса. Саттри взял два картонных стаканчика льда и высыпал из них лед в стаканы, которые она прихватила с собой, и полил этот лед виски, и они устроились, укрыв колени одеялом, и поехали в зимние горы.

Молчаливый таксист провез их сквозь белый безмолвный лес мимо пещер в придорожных откосах, всех зубастых ото льда, и единственный звук – утомленный хруст скованных шин по сухому снегу на дороге. Саттри угнездился со своей девахой и своим грогом, она детскими глазами взирала на эту страну чудес. Это, блядь, прекрасно, сказала она.

Остановились набрать сосулек остудить выпивку. Саттри перелез через низкую каменную стенку и провалился в снег поглубже. Вниз по склону ели стояли черные и колючие в белых своих саванах, и тонкую дымку снега сдувало со слабым шипеньем, как песок. Он нассал в пейзаже слякотный желтый цветок, стоя с выпивкой в одной руке, выглядывая на дикий белый мир нагорья, такой же старый, как что угодно существовавшее, и похожим он мог выглядеть миллион лет назад. Как раз когда он сказал бы, что на этих мерзлых высотах ничто не живет, пролетели две серенькие птички. Вылетели из купы сломанного снегом вереска ниже и пересекли склон в гарцующем полете, словно ярмарочные птицы на проволоке, и скрылись в лесу.

Он прошел по дороге, ботинки хрустели по утоптанному снегу. Под свесами оледенелой скалы, где отвесные частоколы матовых кристаллов огораживали черные леса наверху, и он слышал, как в деревьях сосет и стонет ветер. Он тянулся сорвать маленькие сосульки со скал, пока не наполнил ими свой стакан.

Снова в такси она его накрыла одеялом и растерла ему руки. Ты заледенел, сказала она.

На Новонайденном перевале были лыжники, яркая компания, топорщившаяся палками и лыжами вокруг стоявших машин. Подъехали на них посмотреть, на очкатых безумцев в тучах пудры, что падали сквозь ельник на головокружительной скорости. Она вцепилась в его руку, они стояли с выпивкой, и дыханье их вихрилось на холоде.

Обратно тронулись в ранних синих сумерках, призрачно катя с горы, и кадры оснеженных лесных массивов выписывали поперек стекла вывернутые виражи. Под одеялами на заднем сиденье занялись любовью, как школьники, а потом она села, и заговорила на ухо с безмолвным таксистом, и заставила его пообещать никому не рассказывать, чем они тут занимались, и он дал слово, что не будет.

Наутро она взяла его за покупками. Саттри в примеряемом сером твиде.

Обожаю, сказала она.

Что, ходить по магазинам?

За мужскими вещами. Это соблазнительно.

Они выбирали рубашки, и галстуки, и запонки. Изучали ботинки в стеклянной витрине. Зализанный приказчик увивался.

В полдень среды он заявился в «Комер» в ботинках крокодиловой кожи и пальто из верблюжьей шерсти. Пара габардиновых штанов без ремня, с маленькими молниями по бокам, и виноцветная рубашка с хитрой планкой, которой не требовались пуговицы.

Саттри, блядь, Скуиза Грина ограбил, сказал Джейк.

Жеребец ухмыльнулся и протер перед ним стойку. Что будешь, Сат?

Думаю, соглашусь на стейк с подливой.

Улисс перегнулся через стойку и вгляделся в него. Взял Саттри за лацкан большим и указательным пальцами и развел полы пальто прочесть ярлык, проницательно кивая, во рту зубочистка. Рыболовство немного пошло в гору, а? спросил он.

Скорее уж рыбка в мутной воде, сказал Могильщик, приосанившись под своим портретом на стене в летном облачении, постукивая себе по бедру деревянным треугольником и глядя вдаль по залу.

Дай-ка мне шоколадного молока, сказал Саттри.

На десять дней она уехала в Эшервилл. У него в номере теперь было радио и коврик на полу у кровати, на который становиться. После обеда он обходил газетные объявления о сдаче квартир, неохотно крался по холодным и голым коридорам, вполуха слушая болтовню седеющего домохозяина в тапках и с тяжелым кольцом ключей, словно у какого-то тюремщика последних дней: ля ля ля ля ля. Когда она вернулась, он еще жил в гостинице.

Он показал ей свою сберегательную книжку. Выписали на ее имя, и на счету было одиннадцать сотен долларов. Она вернула ему ее, и улыбнулась, и толканула его в нос.

Он смотрел, как она сидит перед зеркалом и сушит, и укладывает волосы, сам поглощен эдаким утробным слабосильем на той продавленной кровати, смотрел, как она зачерпывает громадные плюхи крема из склянки и мажет им себе руки и груди, глаза ее обращены к его глазам в зеркале, там, где он лежит и прихлебывает выпивку. Она мазала себе лицо тягучей конопаткой, которая застывала клоунской алебастровой маской, мягко осыпаясь крошками по линиям ее улыбки, белая пудра спархивала из морщинок. В этом театральном гриме она подошла к кровати и села лотосом в одних трусиках, и обработала себе пятки пемзой, полное бедро изогнуто, сама сосредоточенно склонилась.

Он вымылся, и надел новый костюм и ботинки, и повязал аккуратно сложенный шелковый галстук, и Саттри со своей нечистой голубкой спустились по запущенной лестнице и сели в такси у бордюра, чтоб оно отвезло их на ужин. Затем вышли в «Американский легион», и она выиграла за игорным столом больше ста долларов, и сунула их себе в чулок сверху, размашисто по-блядски ему подмигнув, покуда завсегдатаи пялились на эту возмутительную ширь плоти. Она немножко напилась, и они танцевали, и она ему сказала, что хочет заняться любовью прямо там на пятаке, шепча об этом ему на ухо и трясь своей пиздой о его бедро, покуда ему не пришлось отвезти ее домой.

Наутро она поднялась с газетами, все еще в ночнушке под дождевиком, с кувшином холодного апельсинового сока и пузырьком аспирина. Вместе посидели на кровати и почитали газету, и с карандашом просмотрели объявления о сдаче. Переехали в тот же день.

Таская пожитки из такси и вверх по холодной высокой лестнице в квартиру на втором этаже, Саттри пошарил в кухне, сунул нос в пустой холодильник, в буфеты. Сидя в просторной передней комнате над Лавровым проспектом и пялясь в пространство, отвлеченная, перемещенная душа размышляет над зияньем между собой и тем Саттри, что движется сквозь эти странные пределы.

Таксист стоял, поглаживая латунную защелку на кожаном кошеле для сдачи у себя на поясе. Саттри поднял взгляд.

Еще не все?

Надеюсь, что все.

Что ж.

Сколько я вам должен?

Два сорок.

Саттри дал ему три доллара и услал вниз по лестнице. Она развешивала в чулане пожитки. Он стоял в дверях и наблюдал за нею.

Вообрази, чулан, сказала она.

Воображаю.

Из холодильника он достал лед, и сделал им выпивки, и вошел с нею в спальню.

Пять уже есть? спросила она.

Конечно, ответил Саттри, чокаясь стаканами.

Она зашла в ванную, а он встал у окна, выглядывая наружу, с выпивкой в руке. Ему было видно, как у раковины моется старик, бледные руки и брюшко, отвисшее в майке. Саттри поднял в его честь немой тост, пожатье плеч стаканом, жест безразличный и почти циничный, от которого, когда он его проделал, ему стало как-то стыдновато.

К середине февраля остро похолодало. Она уехала в Чикаго, и от нее не было вестей десять дней, он решил уже, что она вернулась к своей подруге. Трубы перемерзли. Долгие часы он проводил в постели, голова свисала за край покрывал, наблюдая, как по грубому ковру с истертым ворсом голова к хвосту тянется кайма из скорпионов. Синяя и сумеречная роза, потускневшая от грязи, узор посередке загадочен и невнятен. После химического сна, или сушеной рукой какого-то восточного приверженца.

Однажды утром в «Эллисе и Эрнесте», прискорбно неуместный среди начисто отскобленных деток из колледжа, сидя у длинной стойки из розового мрамора, он заказал кофе и, шелестнув, развернул газету. Там был портрет Бочонка. Он умер. Бочонок в газете умер.

Саттри отложил газету и уставился на машины, проезжавшие тем холодным унылым предполуденьем по Камберлендскому проспекту. Немного погодя прочел заметку. Звали его Джеймз Хенри. На старом школьном снимке он смотрелся по-детски и проказливо, сочетание точек черных, белых и серых. До чего похож на себя. Его застрелили в голову из пистолета.32-го калибра, и ему навеки остался двадцать один год.

Той ночью шел снег. Хлопья мягко сдувало в холодном голубом свете фонарей. По всему Лесному проспекту снег лежал бледным боа вдоль черных древесных сучьев, и снег на улице нес на себе ленты веток и веточек, темные надломы, какие снегом на наполнялись. Он трюхал домой в легком тумане спиртного. Зазвонил тонкий и дальний колокол, и он остановился послушать. Что-то пролетело. Безымянная птица. Саттри обратил лицо к ночи. Из черноты за фонарями, увертываясь, налетали снежинки и садились ему на ресницы. Снег падал на Ноксвилл, сеясь над Маканалли, скрывая прорехи в крышах, обволакивая подъемные рамы, прихватывая инеем угольные кучи в угрюмых придверных двориках. Он покрыл кровь и грязь, и слипшуюся слякоть в канавах, и наложил белое кружево на сточные решетки. И снег сотворил прохладные беседки из почернелой жимолости, и спрятал упаковочные ящики в лагерях сезонников, и сработал там из покрышек грузовиков огромные кольца выпечки. Где ручей протухает себе на бегу, давясь отбросами. На чью поверхность снежинки вторгаются мягко и вот уже пропали, Саттри подымает воротник. На сортировке работает маневровый, и белый свет его головной фары высверливает ряды железных серых складов синюшным фосфористым тоннелем, сквозь который снег падает невинно и неопаленно.

Подержанные башмаки Индейца поскрипывали в сухом снегу, как по мелу. На плечах он носил замасленный брезент, стыренный с лебедки на стройке, и кожа у него посерела от холода. Снег, что он перестал сбивать с ног, отпал двумя сломанными отливками на пол коридора с нетронутым отпечатком его каблуков и дыр на подметках. Выщелоченные линии соли окантовывали им верха, как ползучий иней. Он поддернул брезент на плечах и двинулся вверх по тусклой лестнице, тень, как у летучей мыши, на стене в цветочек, приглушенное кряхтенье и крик поступи, тонкий лязг зубов. У двери подышал на костяшки и постучал, и пригнулся послушать. Постучал еще.

Саттри? произнес он.

Но голос его был робок, а спящий внутри спал глубоко, и он немного погодя спустился по лестнице и ушел в зимнюю ночь.

Весна в тот год выдалась ранняя. Были солнечные утра, когда сидели в кухоньке, пили кофе и читали газеты. Были цветы во дворе, желтые жонкили, шатко пробивавшиеся сквозь шлак и суглинок. В начале мае ее арестовали в Нью-Орлинзе, и ему пришлось отправлять ей телеграфный перевод на пятьсот долларов. Вернулась растолстевшая и невразумленная. Сказала, что, если когда и решит поработать где-то крупнее Ноксвилла, пусть он, пожалуйста, надает ей по жопе, и, как ни мало ему нравилось что бы то ни было обещать, он ответил, что так и поступит.

Он просыпался в свете различных часов и обнаруживал, что ее нет, или она уходит, или только что вернулась. Разметалась в жаре, распялив тяжкие ляжки, и пот легкими капельками у нее на лбу, словно роса лихорадочных снов. Легкие трассы старых бритвенных шрамов изнутри у нее на запястьях. Ее исшрамленное пузико и пушнинка курчавой черной козленочьей шерстки. Он взвешивал на ладони тяжесть ее мягко увенчанной розовым бутоном титьки, и она, млея, ерзала, одна нога запуталась в перевязке простыни.

Лежа на спине, он наблюдал, как как в комнате удлинялись тени дня, жалюзи опущены, приглушенное недоуменье движения по улице внизу медленно гаснет. Он вставал с кровати и садился у окна, как беглец, и сквозь пыльные щели смотрел, как углубляется вечер и, как по мановенью волшебной палочки, загораются разноцветные огоньки. Он брился, и одевался, и спускался за газетой, прогуляться по улицам. Вернуться и лечь на кровать, потому что в этой комнате прохладнее. Безмысленно читая газету и слушая радио с его порожними объявлениями. Казалось, она вечно таскает повсюду свою спринцовку с непристойно подрагивающим носиком, а груша у нее болтается, как громадный мочевой пузырь. Ее омовенья были нескончаемы. В ярких металлических бигуди она смотрелась как подопытная в каких-то причудливых экспериментах над человеческим мозгом. И все больше жирела. Она спросила: Как бы тебе понравилось жить в борделе? Ты б тоже ел.

Он уходил гулять, не возвращался часами, возвращался к глазам громадным и в слезах или крапленых яростью.

Последовали ныне дни пьянства и мелкой драмы, дешевых слез и упреков, и не вполне чистосердечно возобновленных признаний в любви.

В почти что лучших ресторанах маленькой метрополии и пивных тавернах, полутемных и прокислых, как погреба пивоварен. Где остальные держали язык за зубами, и разве что общий разгром мог вызвать поднятую бровь.

Он осмотрел лицо в зеркале, нижнюю челюсть отвесил, глаза пустые. Как он станет выглядеть по смерти? Ибо то были дни, когда человек этот так желал какого-нибудь конца всему, что предпочел бы членство средь мертвых, всех душ, что были когда-либо, взоры в узах ночи.

Взбираясь опять по тем ступеням с их прибитыми потертыми ковровыми дорожками, на стенах темные лакированные панели с тонкими жилками, как на старым картинах, цветастые обои, свет на потолке в тридцати футах над головой, словно некая тусклая туманность, рассматриваемая из ямы. Неизъяснимая картина в позолоченной яме, две птицы, составленные из настоящих перьев, причудливо раскрашенных, как шляпы, и бросающие вечный вызов предписаньям таксономии. Вдоль по коридору к двери без имени на ней, за которой жил.

Машину он миновал почти каждый день, идя в город и из города. Она стояла в переднем ряду стоянки Бена Кларка и выглядела злобной, и варварской, и кошкой, припавшей на лапы среди семейных седанов. В эти теплые дни верх ей опустили, и, облокотившись на деревянный подоконник, можно было свесить голову над рубкой управления и впивать головокружительный запах богатой кожи, и любоваться гроздью черных циферблатов в приборной доске, как у самолета, и красивым красным ковром в тон обивке сидений, и надраенным ореховым капом, и серебристой головой ягуара, рычащей из середины руля.

Давайте я вам ее сегодня спроворю, сказал улыбчивый торговец.

Саттри выпрямился и отошел на шаг, и обежал взглядом зализанный кремовый лак на боку этой штуки. Какого она года? спросил он.

Девятьсот пятидесятого. На ней всего двадцать две тысячи. Запаска земли и не касалась.

Саттри чувствовал, как его медленно анестезирует. Колеса с серебристой сеткой поблескивали на добром весеннем солнце.

Вы гляньте сюда, сказал торговец, поднимая крышку багажника.

Внутри девственная шина, как и обещано. И инструментики в ящичке с углублениями.

Дальше ему подняли длинный капот, и они обошли его вокруг, заглядываясь на крышки распредвала из начищенного алюминия и аккуратные горшочки, где размещались гасители карбюратора.

Заводите, пригласил торговец, придерживая открытую дверцу.

Саттри в глубине обитой кожей рубки повернул ключ, бензонасос затикал. Он перевел рычаг переключения передач на нейтраль и потянул за стартер. Звучала она, как моторная лодка.

Он поднял взгляд. Что вы за нее хотите?

Машинка пойдет за два куска, ответил торговец, уверенно облокачиваясь на дверцу.

Саттри пару раз подергал дроссель и заглушил мотор. Торговец выпрямился. Съездите прокатитесь, если хотите, сказал он. Но Саттри уже выбирался из нее. Захлопнул дверцу и повернулся, и заглянул в машину снова.

Верх идеальный, говорил торговец, отстегивая холщовый чехол, прикрывавший его.

Все в порядке. Не беспокойтесь. Я свою старушку приведу на нее посмотреть.

Долго она тут не простоит, друг мой.

Возможно, вы правы, ответил Саттри.

Когда она вернулась из Хантсвилла, при ней было шестьсот долларов. Он посадил ее в такси, и они отправились в город. Я хочу тебе кое-что показать, сказал он.

Она обошла ее, и посмотрела на нее, и подняла взгляд на Саттри. Ну, сказала она. Красивая.

У нас на нее достаточно денег.

Херня.

Я серьезно.

Она посмотрела на него и на машину, и снова на него. Ну, сказала она. Тогда давай купим эту хуйню.

Пока она ее осматривала, он отыскал торговца. Нашел его в деревянном ящичке конторы, где вентилятор колыхал сырой воздух. Тот шелестел бумажками и разговаривал по телефону. Кивнул Саттри и поднял палец. Саттри оперся о дверной косяк.

Ладно, сказал торговец, кладя трубку. Хорошо. Готовы забрать машинку сегодня?

Саттри опустился на стул. Послушайте, произнес он, у меня чуть больше тысячи восьмисот долларов. Можем сторговаться?

Насколько больше?

Может, восемнадцать сотен с половиной.

Восемнадцать с половиной.

Да.

Вы хотите машину?

Да.

Друг мой, машинка ваша.

Они доехали до Эшвилла, Северная Кэролайна, и четыре дня провели на постоялом дворе «Тенистый парк», в прохладной комнате на верхотуре старой грубой груды камней, и каждый полдень обедали на солнечной кафельной террасе, смотревшей на площадку для гольфа и горы за нею, хребет за хребтом синевы в дымке. По участку передвигались праздно, эти самозванцы-новички, или сидели у пруда, пока она рассказывала возмутительные враки другим гостям. Прохладными вечерами разъезжали в родстере по горам и возвращались выпить в салоне, где оркестрик играл музыку другой эпохи, а пары постарше тихонько танцевали тустеп по тускло освещенному пятачку.

Лето прошло однообразно, дни перетекали друг в друга. В квартире было жарко и непроветриваемо. Лежа среди влажных простыней, когда пот хладно стекал в складки его насытившейся кожи, он пал жертвой обширной вялости. Она проходила голой по комнате, неся стаканы чая со льдом, и они сидели в загороженном и тепловатом сумраке за задвинутыми жалюзи, и прихлебывали, и прикладывали холодные стаканы к своим лицам. Она лежала бледная и исполосованная по́том, с видом сонной кошки, одна нога непристойно присогнута, темный лиственный орнамент волос внизу ее живота спутан, там угнездились росинки. Возлагала прохладную руку ему на загривок. На улице внизу завелась и отъехала машина. Где-то вдали радио. Лежали они, как падшие статуи. Саттри держал кусочек льда на языке, пока тот не онемел от холода, а потом перегнулся и лизнул ее в сосок.

Сукин ты сын, сказала она, улыбаясь ему сверху.

В воскресенье съездили в Конкорд, погуляли у озера, позапускали блинчиков по бурой воде. Наткнулись на рыболова, который показал им свой уловчик судака. Воду перед ним там, куда он сплевывал, затянуло бесформенными кляксами амбры. Поговорили о рыбе и погоде, и старик оглядел их и лукаво извлек склянку виски, и предложил им. Саттри обтер обод манжетой и отпил. Рыболов посмотрел на нее и легонько повел в ее сторону склянкой, но она улыбнулась, мол, нет. Он серьезно кивнул, сплюнул, и переместил во рту жвачку, и отпил сам, и опять спрятал склянку себе под дождевик.

Нравится мне выпить, сказал он, я не пьяница.

Саттри кивнул.

Женат был на такой, кто донышко из банки высосет. Гляньте-ка сюда.

Он показал им дряблую фотографию бюро в дешевой комнатке, на котором стояли пять пустых пятериков из-под виски. Каждый день с собой ношу, сказал он. Как ни захочется ее вернуть, вытаскиваю и смотрю. Поразительно, по чему можно научиться тосковать.

Он повернулся к своим ле́скам и больше не говорил. Поплавки безмятежно лежали в собственных полутенях. По озеру летела скопа. Они пожелали старику удачи.

Он ей показал кремниевые ядрища, торчавшие из грязи, и нашел ей наконечник стрелы, вытесанный из того же черного камня, и подарил. На глиняной косе белые чайки. Немые пенечки на гнутых ножках, где берег вымыло из-под их корней, темно бороздчатые, тесанные водой, шишкастые от грубых узлов. Их нелепые тени длинно падали на заиленную воду бухты, и вдоль по пляжу каждый валун и галька лежали в собственном темном языке тени, поэтому вся прибрежная полоса выглядела так, будто на нее плеснули чернилами.

Никогда такого раньше не видала, сказала она, вертя наконечник в руке.

Они тут повсюду. Зимой, когда вода спадает, можно найти.

В последний день вышли на песчаную косу, обувь проваливалась в сухой суглинок. Из наносов и плавника костяной белизны он выудил громадную голубую двустворчатую ракушку, истертую до бумажной толщины. Она ее несла бережно, сложив внутрь наконечник и гальку со странными прожилками, которую нашла сама, с виду черную, как глаз. Поодиночке, попарно поднимались чайки, все летели, прорываясь вверх и кружа над головой, а солнце белело на их подкрылках, сложенных чашечкой, и перышки топорщились на ветерке, что нес их. Летели вдоль по озеру, уравновешиваясь на нырких крыльях, шеи вытянуты.

Саттри встал на колени в песок и пустил блинчик. Изогнутый след расходящихся колец. Дальний берег лежал глубоко в тени. Наносные банки изящно прострочены следами пасюков. Она опустилась на колени с ним рядом и куснула его за ухо. Ее мягкая грудь ткнулась ему в плечо. С чего тогда это одиночество?

На холме Симма постояли, глядя сверху на огни города. Пока звезды сметало, а в темноте вокруг них повсюду терзалась осока. Подмигивал над черными и спавшими холмами скаредный маячок. Вдали огни ярмарки, и колесо обозрения вращалось, словно крохотная часовая шестеренка. Саттри стало любопытно, была ли она, еще деткой, когда-нибудь на ярмарке, ошеломленная созвездьем света, и шарманочной музыкой карусели, и хриплыми криками зазывал. Кто узрел во всем этом затрапезном мире виденье, ведомое лишь милости дитя, а не скверные зубы и безымянные пятна в опилках, мух да застоявшийся бред и пустой взгляд одиночек, бродящих средь этих крикливых владений в поисках того, чего не могут и поименовать.

В полночь вспыхнул фейерверк. Взрывались стеклянные цветы. Медленный след красок по небу, кляксами распускавшиеся в море, раскаленные полипы, гасимые в глубинах. Когда все закончилось, он у нее спросил, готова ли она уйти. Он чувствовал, как она дышит под свитером, который был на ней, и подумал, что ей холодно. Она повернулась и уткнулась лицом ему в грудь, и он ее обнял. Она плакала, он не знал почему. Там внизу город, казалось, застыл в синей пустоте. Бессмысленные узоры, будто следы простейших на предметном стекле. Немного погодя она ответила да, и взяла его за руку, и они снова стали спускаться в Ноксвилл.

Всему этому настал конец, не успели начаться холода. Она не выезжала из города два месяца, затем три. Цифры на сберкнижке начали откручиваться в обратную сторону. Она заговорила о том, чтобы поискать работу. Она пила. Они ссорились.

Одним пьяным воскресным утром у Флойда Фокса, в самогонной хижине на пустынном отрезке Краснобутонного проезда ее обуяло нечто вроде припадка. Она полувменяемо орала на него и зловеще размахивала руками, то угрожающе, то нелепо. Он попытался увести ее в машину. До этого шел дождь, и они скользили и делали ложные выпады в скользкой красной глине, а питухи из Маканалли или Вестала сидели на ящиках или ржавых металлических стульях и наблюдали.

Я и не знал, что тут в Краснобутонной зале есть танцы, выкрикнул из толпы один остроумец.

Он усадил ее в машину, ноги облеплены комьями грязи. Их мотнуло с подъездной дорожки сквозь глубокие ленты грязи и на заляпанный грязью асфальт дороги. Она сидела молча и угрюмо, по губам ее изредка пробегала зловещая улыбочка.

Ехали по платной Островного Дома к городку, когда она схватилась за рычаг и попыталась дать задний ход. Мотор взвыл, с тонким вяком расцепились шестерни. Саттри схватил ее запястье и придержал, а она задрала ногу и пнула ручки радиоприемника.

Чокнутая сука, сказал он.

Но теперь она обмякла на сиденье, чтоб удобнее было бить, и пнула уже двумя ногами. Ветровое стекло по правую руку сделалось слепо белым. Она пнула еще, и оно выпало на капот и соскользнуло на проезжую часть.

Он вырулил на обочину. Она орала на него что-то бессмысленное.

Шалая ты пизда, сказал он.

Она взглянула на него почти что трезво. Это просто машина, сказала она. Ее можно починить.

Через дорогу наблюдали старые лица в окнах. Саттри уставился на дворник, повисший внутри поперек торпеды. Погнутые пеньки ручек радио. Посмотрел на нее. От тебя сплошной геморрой, сказал он.

Она задрала ногу, громадное капризное дитя, и, пнув, сшибла набекрень зеркальце заднего вида.

Он схватил ее за лодыжку. Прекращай, сказал он.

Она пьяно всхлипывала. Сукин ты сын, сказала она. Не мог сказать: Все в порядке, милая, или сказать, или сказать… Наверно, ты, блядь, такое совершенство, будь ты все равно проклят.

Без единого звука подъехала полицейская машина. Вышли два патрульных, по одному с каждой стороны.

Что тут у вас такое, промолвил сам себе Саттри, пока они приближались, желая, чтобы под ними разверзлась пропасть и поглотила их.

Полицейские посмотрели сверху вниз на Саттри и его шлюху.

Что тут у вас такое?

Саттри беспомощно пожал плечами. Да вот она рассвирепела и вышибла ветровое стекло, ответил он.

Один патрульный облокачивался на крышу, Саттри виден был очерк локтя в брезенте всего в нескольких дюймах над головой. Второй стоял, сложа руки. Ничего не говорили. Саттри тоже. Все, казалось, ждали приезда еще кого-то.

Наконец патрульный, облокачивавшийся на крышу, произнес: У вас документики на эту машину имеются?

Саттри дотянулся и открыл деревянную дверцу бардачка. Порылся там среди бумажек и вручил купчую полицейскому. Тот сказал: Давайте и ваши права посмотрим.

Он достал бумажник и протянул наверх карточку. Полицейский осмотрел документы, и вернул их, и выпрямился. Это ваше там ветровое стекло?

Саттри высунул из окна голову. Так точно, сэр, ответил он.

Так заберите его с дороги. А потом лучше убирайтесь с дороги сами.

Так точно, сэр. Уберусь.

Они снова взглянули на машину, и покачали головами, и сели в свой крейсер, и отъехали. Саттри прошел вверх по дороге и принес стекло оттуда, где оно лежало в канаве вялое и все треснувшее, и вернулся с ним, и положил его в багажник, и завел двигатель, и тронулся с места. Они выезжали на Камберленд, когда она принялась рвать деньги. Он услышал, как рвется целая их горсть, и успел увидеть, как отрывным течением от машины уносит вихрем зеленые конфетти.

Жопа, произнес он. Резко крутнул руль и скользом заехал на заправку. Там в скуке воскресного утра старики выглядывали в витринное окно, чтобы что-нибудь произошло. И вот вплывает экзотический автомобиль, из окна выдувает рваную зелень и разносит по всей улице, целыми горстями, кто знает, каких номиналов.

Она сидела и рвала, и плакала, и твердила, что от денег этих никогда никому никакого проку. Старые лица вжались в стекло, плоские бескровные носы. Через дорогу опрометью бросились два маленьких мальчишки. Саттри выскочил и собирал с мостовой клочья десяток и двадцаток. Она тоже выбралась из машины и встала с растрепанными волосами, чуть покачиваясь, улыбаясь. Мальчишки возились в канаве и не спускали с него глаз, как кошаки. Саттри обошел машину и вытащил из зажигания ключи, и принялся закрывать дверцу, а потом прекратил и вставил ключи на место, и по асфальту пошел к дороге. Она орала ему какие-то полупьяные проклятья, разобрать он мог лишь свое имя. Кажется, все это он уже слышал, а потому шел себе дальше.

Утро все еще было ранним, когда он спустился по крутой тропке у развалин старой стены. Тут зарос какой-то древний город. В ношенной одежде увядшего поля, что ветер сдирал клочьями с креста, увенчанного шляпой. Там внизу побережье камней, замаранных илом, старые плиты мостовой да куски бетона с торчащей порослью ржавых железных прутьев. Он даже видел в бурьяне старые слябы каменной кладки, оштукатуренные с ракушками. Спускаясь по бетонным ступеням с искореженными железными поручнями и мимо старых кирпичных цистерн, наполненных бутом. Мимо каменного берегового устоя моста на реке, что был тут раньше, и последнего обветшалого домишки, и бурых бордюров, которые некогда шли вдоль главной улицы, и старых булыжников и брусчатки, и почернелых балок с их стесанными плоскостями и пазами, все эти обломки соскользнули сюда с города на горке.

Он миновал дом безумца, даже не глянув, а старик, должно быть, ослабил свою бдительность, потому что он уже почти дошел до улицы, когда услышал, как тот орет.

Ах, вернулся он, господи помилуй его почернелую душу, еще один герой пришел домой от блядей. Явился остудить пятки в реке вместе с остальными стоками. Воскресенье для него пустой звук. Безбожник. Рыбку опять ловить пришел, а? Да сам Господь слишком уж не приглядывается к тому, что валяется на том речном дне. Таким, как ты-то, сойдет. Да-с. Знает небось, что воскресенье сегодня, ибо пьяней обыкновенного. Тут не отделаешься тем, чтоб слепых старичков через дорогу-то переводить, эдак не спасешься от ада, в каком скоро окажешься. Саттри шел дальше к улице, заткнув себе уши пальцами.

При его появлении в магазине Хауард Клевинджер воздел бровь. Думал, ты из города уехал, сказал он.

Вернулся.

В тафтяном шепоте на плечо Саттри опустилась худая и ароматная рука, запонка, вычеканенная из велосипедного отражателя. Африканская маска в показной арлекинаде и зубы слоновой кости, одержимые золотом. Эй, детка, где тебя так долго носило?

Привет, Джон. Да тут неподалеку.

Я и сам уезжал.

И где был?

Так в Лексингтоне ж. Видал Джеймза Херндона. Сладкий Вечерний Ветерок. Она просто красотка – для ее возраста.

Кто самый старший?

Самый старший что?

Ты или она. Он. Оно.

Тш-ш. Этой штучке шестьдесят.

А тебе сколько, Джон?

Перепляс-по-Росе вопросом пренебрег. Он сказал: Знаешь, что в газетах напишут, когда она помрет? Здоровенными заголовками.

Что же.

У них это уже все готово. Сладкий Вечерний Ветерок Больше Не Вдует.

Саттри ухмыльнулся. Извращенец согнулся пополам, держась за животик, лицо сморщилось. Он ржал, как кобыла.

А про тебя что скажут, Джон?

Бля-а. Да я-то не помру.

Может, и не помрешь, сказал Саттри.

Плавучий дом полупритоп одним своим углом, а окна выбили камнями, и передней двери не осталось вообще. Он вступил на сцену старых воспоминаний и новых опустошений. Рваные игральные карты и полупинтовые бутылки из-под виски, разбитые на полу, печурка, по самую пасть забитая мусором. Он прошел по накрененной палубе и поставил прямо рундучок для продуктов, валявшийся ниц среди битого стекла и тряпья.

К разгару дня он там все вымел и вытащил матрас на крышу проветривать, а сам со стеклорезом сел на солнышке на веранду и приспособил старые оконные стекла, умыкнутые из пустого склада, и застеклил ими пустые подъемные рамы у себя в доме. В следующие дни просмолил стыки в крыше, и на собственном горбу притащил дверь с развалин за Первым ручьем, и отпилил, сколько нужно, чтобы встала, и навесил.

Наконец, стоя в ялике теплым октябрьским утром, оттолкнулся от отвесного борта драги и сунул в воду багор, который ему дали. Бочки, когда он их пробил, наполнились, и засипели, и зафыркали, и медленно скрылись из виду в реке. Он подтолкнул новые на место и окликнул рубку. Заскрипела лебедка, и угол плавучего дома встал на место. Саттри отцепил тросы, как только возник достаточный люфт, и те закачались к палубе.

Что я вам должен? окликнул он, передавая багор.

Капитан сплюнул. Не знаю, ответил он. А сколько оно стоит?

Не знаю. Не хочу вас злить.

Ну, скажем, пять долларов.

Я бы сказал, это честно.

Он передал деньги палубному матросу. Драга стала сдавать назад. Забурлили и распались громадные чирьи грязной воды. Саттри поднял руку, и старый штурман лязгнул маленькой рындой. Плоты соломы поднялись и опали, и крысиные норы в бережке всосали воду и чпокнули, и драга отошла, палубный матрос облокотился на поручень, куря сигарету и посматривая на берег.

Он купил три пятисотъярдовые катушки нейлоновой лески и два дня потратил на то, чтобы смастерить из них переметы с грузилами и крючками. На третий день вывез и поставил, и в тот вечер у себя в хижине сидел на стуле, зажегши масляную лампу и поужинав, слушал реку, газета разложена на коленях, и его окутало каким-то тягостным покоем, странной разновидностью довольства. Перед ним горячий конус стекла облетали мелкие, серые с виду мотыльки. Он отставил тарелку с приборами из грошовки и сложил руки на столе. В ветровое стекло все время врезался жук и падал на палубу, а там жужжал, и подымался, и врезался вновь.

Ясная ночь над южным Ноксвиллом. Огни на мосту подпрыгивали в реке среди маленьких и темно сварганенных изомеров дальних созвездий. Откинувшись назад вместе со стулом, он намечал вопросы, какие б ему мог задать тряский овоид света лампы на потолке:

Допустим, какая-нибудь душа выслушала б, а ты бы взял и помер сегодня ввечеру?

Смерть мою и услышат.

Никакого последнего слова?

Последние слова всего лишь слова.

Мне-то, парадигме твоего собственного зловещего бытия, воссозданной пламенем в стеклянном колпаке, можешь поведать.

Я бы сказал, я не был несчастлив.

У тебя ничего нет.

Возможно, последние станут первыми.

Ты в это веришь?

Нет.

А во что ты веришь?

Я верю, что последние и первые страдают равно. Pari passu[33].

Равно?

Все души – одна душа не в одиночестве в темноте смерти.

В чем каяться будешь?

Ни в чем.

Ни в чем?

В одном. Я с горечью отзывался о своей жизни и говорил, что сыграю собственную свою роль против клеветы забвенья и против чудовищной ее безликости и что воздвигну камень в само́й пустоте, где все прочтут мое имя. Из этого тщеславья раскаиваюсь я во всех.

Лик Саттри в гемме черного стекла наблюдал за ним из-за освещенного лампой плеча. Он нагнулся и сдул прочь пламя, своего двойника, образ над головой. Мимо темно и безмолвно разматывалась река. На мосту зудел грузовик.

Всю ту пору на реке у него в трудах ремесла своего имелся ордер на воспоминанья о прежних днях дождя в окно и тепла постели с ее телом, и как у нее закатывались глаза, словно у турецкого побирушки, и только голубоватые белки сияли под щелочками между веками, и язык у нее высовывался, пока она хватала себя за колени, и вскрикивала, и падала навзничь. Лежала на тех вымокших простынях, словно самоубийца. Пока не вострепещет обратно к жизни и не примется невнятно и мило лгать ему на ухо или определять позвонки у него в спине такими прохладными пальцами.

В трудах оргазма – говорила она, говорила – ее, случалось, заливало теплым зеленым морем, сквозь которое, притупленная сумраком его, проходит череда солнышек, будто огни рампы на вращающейся сцене, электрическая карусель, кружащая в зеленом эфире. Цвет зависти есть цвет ее услажденья, а каков цвет у горя? Черный ли, как говорят? А гнев, он всегда красный? Цвет того печального оттенка тоски, называемой зеленой, зелен ли, но зеленый он не как у травы или моря, это горький зеленый, с оттенком горести, обесцвеченный по краям. Цвет полудня у слепца белый, а ночь у него тоже такова? И чувствует ли он его своей кожей, как рыба? Бывает ли у него синяя хандра, подвенечна и безмятежна ль она, или желтая, солнцеподобная или уринозная, помнит ли он? Невральные краски, как мимолетные тона грез. Цвет этой жизни – вода.

Наутро он пустился вниз по реке проверять переметы. Прохладное утро, все еще поднимается дымка. За рекой крики хряков в лотках на бойне, словно плач прокаженных не при входе в ворота[34]. Он сидел в корме ялика и медленно греб одним веслом под мост. Оказавшись под пролетом, задрал голову и взвыл в высокий черный неф, и голуби развернулись веером из-под арок, и загромыхали к солнцу.

* * *

Пора смерти и эпидемии насилия. Клэренса Рэби полиция застрелила на газоне суда, а Лонас Рей Корн пролежал три дня и три ночи на крыше окружной тюрьмы среди гравия, и вара, и старых козодоевых гнезд, пока поисковики не решили, что он сбежал из города. Что за сны ему снились о леди Катерине? Однажды вечером Саттри увидел ее в «Сутолоке» с Червяком Хейзлвудом. Ей-то не нужно ездить по стране и людей грабить. И новости в газетах. Труп юной девушки погребен под мусором у Первого ручья. В убийстве обвиняется Росток Янг, Папаша-Гремучка.

Саттри находил под открытым небом таких людей, кто предпочел бы оставаться в четырех стенах. В темноте совершенно молча среди своих пожитков сидело семейство пожилых черных. Фигуры закутаны от холода в старые одеяла, а сигарета у старика поднималась и падала медленными красными дугами. Когда он проходил там поутру, их уже не оказалось, ушли искать помощь все, кроме старухи, оставшейся сидеть в кресле посреди груды закопченного хозяйства. Она смотрела на уличных прохожих, но в ответ никто на нее не глядел. На старый желтый ле́дник присел скворец, и она с трудом сдвинулась его отогнать.

Старьевщик лежал среди спавших забулдыг на бродяжьей стоянке и не шевельнулся, когда среди них прошел вор, свалившийся из темноты в дверях товарного вагона. Гоминид, состоявший из дыма, высасывал карманы, те повисали, как носки, присваивал россыпь мелочи и полупустые пачки сигарет. По темным тропам под ветками в жимолости, где призраками таились газетные листы, а ханыги валялись такие бухие, что мухи срали яйцами им в уши. Тут остановился снять кой-какие башмаки. Вынырнув со стоянки и снова исчезнув во тьму вагона, а поезд дернулся и двинулся вновь, как будто его поджидал. Пути перебежала собака, и помедлила принюхаться к стариковским ногам, и побежала дальше.

А на заре дурочка просыпается голая после того, как ее выебли всей кодлой на заднем сиденье брошенной машины у реки. Шевелится, сладкий день уже забрезжил. Воняя стоялым пивом и высохшей спермой, глаза закисли, с ручек на торпеде бессмысленно болтаются использованные резинки. На полу затоптали ее одежду. На ней сапожные отпечатки грязи и собачьего говна, а пизда у нее выглядит как комок волос, выуженный из сифона под раковиной. Видит, как приподнимаются два черных мальчишки, сидевшие на корточках на крыльях машины, словно гиббоны, стыренные с архитравов собора в старом мире. Складывает руки на груди, и они спрыгивают наземь и улепетывают, улюлюкая, сквозь бурьян. Вдали несутся по трассе автомашины. Со стоном нагибается она порыться в своей одежде.

Однажды вечером в верхнем городе Саттри в «Сутолоке» обнаружил Леонарда, только что из работного дома. Работал Леонард судомоем, и у него была гонорея толстой кишки, а во всем прочем был весь в чирьях. Он подковылял к столику Саттри и смущенно присел. Рассказал, что видел, как враки льются с языка стряпчего. Смутные, но плотные, сбегают они мышами и с миг озираются, а потом прыскают в стороны. Нагнувшись над Леонардом и грозя длинным пальцем, и неправда ль разве это, что ты старался скрыть кончину своего отца с целью незаконно вымогать денюжки у государства? В глазу дичинка, суя свою потную физию Леонарду в его лицо помельче и вперяясь в него неприкрытым веками взглядом торжества, покуда Леонард не полупривстал со стула, не схватил холодную черепушку стряпчего двумя своими руками, и не пригнул лицо его книзу, и не раздвинул тонкие те губы дымящимся поцелуем.

Восстанет он, Сат. Таща с собою все свои цепи.

Отцы так и поступают, сказал Саттри.

Я повсюду тебя выискивал.

Саттри не спросил зачем.

Катамит подвинул стул поближе и подался вперед, поверяясь. Мне у тебя надо кой-чего спырсить, Сат.

Ладно.

Если чего-нибудь покупаешь и не платишь за это, у тебя могут отнять?

Само собой. Конечно, могут.

В смысле, чем бы оно ни было?

Ну. Не знаю. Наверно, бывает и такое, что будет трудно изъять за неплатеж. А что это?

Ну, на дом этот парень приходит…

Так.

В общем. Знаешь, после того, как они про старика узнали, и у нас были все эти хлопоты с законом.

Так.

Ну, старуха пошла и купила этот участок на «Лесной лужайке», чтоб они его не хоронили тут где ни попадя, и купила при этом все чохом, этот парень в дом приходит, а это он ей все чохом продал, этот участок и еще один с ним рядом для нее, и там этот бес, бес…

Бессрочный уход.

Срочный уход, и он ее заставил за все это расписаться, и ей сразу ничего не надо было платить, да и в первые шестьдесят дней, кажется, там было, а теперь она на три месяца отстает с платежами, и она им должна шестьдесят два пятьдесят…

Леонард.

Ага.

Ты пытаешься мне сказать, что они изымут за неуплату могильный участок твоего старика?

А могут, Сат?

Не знаю.

Ну, я как-то раз знал одного парня, так к нему пришли и зубы вытащили, за которые он так и не заплатил.

Я проверю и тебе скажу. Они по правде говорили, что изымут его за неуплату?

Мне, Сат, сказали только, что, если она не заплатит к десятому, он придет.

Саттри посмотрел на искреннее сморщенное лицо. Изумленно покачал головой.

Времена нынче жестче старого початка, сказал Леонард. У нас-то дома точно.

А что стало с Хэррогейтом? спросил Саттри.

Леонард ухмыльнулся. Фиг знает. Я его в верхнем городе видел где-то с месяц назад, с ним под ручку была какая-то сельская деваха примерно на голову выше. Я ему поорал, перепадает ли ему с этой старой доброй длины, но он меня и знать не знал.

Может, то была его сестра.

Может. Миловалась с ним.

Саттри прикрыл глаза так, словно пытался представить себе такую личность. Открыл их и увидел, что Леонард за ним наблюдает. Огляделся, как будто не мог сообразить, как тут оказался.

И то был Хэррогейт. Стоял в дверях хижины Саттри с сигарой в зубах. Черный зуб выкрасил, тот стал белым, как мел, и Хэррогейт отрастил жиденькие усики. На нем была вельветовая шляпа на лишку больше размера его головы, и черная габардиновая рубашка со штанами в пару. Ботинки у него черные и остроносые, носки желтые. Саттри в одних трусах опирался о дверь и рассматривал гостя с тем, что городской крыс принял за бессловесное восхищение.

Что скажешь, Сат. Как ты тут в крысиной жопке?

Был в норме. Заходи.

Хэррогейт ухватил шляпу за тулью и смахнул ее к груди, и вошел, слегка поднырнув под притолоку, хотя дверной рамы у него над головой было еще фута два. Шляпу положил на стол, и подсмыкнул брюки, и тонкими своими руками заправил рубашку, и попыхтел сигарой, и ухмыльнулся, и огляделся. Боже правый, сказал Саттри.

Я старого Руфуса видал, он сказал, ты сюда вернулся.

Саттри захлопнул дверь. Садись, сказал он.

Я тебя в «Комере» выискивал. Там сказали, что ты как сыр в масле.

Ага. Ну, рынок просел. Садись, садись.

Хэррогейт сдвинул шляпу вбок, чтоб расчистить место для локтя, и сел. Опять рыбалишь? спросил он.

На шконке Саттри откинулся на переборку. Опять рыбалю, ответил он.

А я думал, уже бросишь.

Бросал, было дело.

Я раз-другой заходил. Твой старый плавучий дом чуть было весь не затонул.

Что поделываешь, Джин?

Хмм?

Говорю, что поделываешь.

Хэррогейт ухмыльнулся. У меня тут несколько маршрутцев срослось, ответил он. Повертел сигару в зубах и глянул на Саттри с хитрой чудинкой. Несколько маршрутцев тут у меня.

Саттри подождал. Вытягивать из него все нужно старательно. Штука в том, что у него завелся телефонный маршрут. С маленькими такими губками из грошовки, сквозь которые он продел проволочные петли. Маршруты свои он обходит с особым крючком, привязанным к указательному пальцу, отгибает стопоры внутри возврата монет у телефонов-автоматов, несколько никелей лязгает в лоток, губка вытаскивается назад.

Не понимаю я, как это слишком много выручки приносит, сказал Саттри.

Хэррогейт лукаво ухмыльнулся.

У тебя сколько телефонов?

Он вытащил из зубов сигару. Двести восемьсят шесть, ответил он.

Что?

В субботу у меня было двадцать шесть долларов. Едва ходить мог, столько, блядь, никелей в карманах.

Боже правый, произнес Саттри. Да у тебя половина ноксвиллских телефонов перекрыта.

Хэррогейт ощерился. Чтоб все обойти, целый день нужен. Я каждый день несколько новых добавляю. Как из верхнего города уйдешь, там между телефонами много жесткого тротуара становится. Я уж две пары новехоньких «Том-МакЭнов» стоптал.

Саттри покачал головой.

Хэррогейт сбил пепел с сигары себе в ладонь и поднял голову. Слушай, сказал он. Если у тебя когда телефон деньги съест, дай мне знать. Я их тебе верну. Слышь меня?

Ладно, ответил Саттри.

Или у кого знакомого. Просто скажи мне, и все.

Хорошо.

Ты единственный другой сукин сын на свете, кому я бы сказал. В смысле, любой другой мог бы встать на мой маршрут и обходить его, узнай они про такое. Мне никак от них не уберечься.

Нет.

Я и другие кое-какие дельца себе задумал. И тебе перепадет, Сат, ежли только захочешь. Ты ж со мной себя только достойно держал. А я не прочь по пути наверх кореша с собой прихватить.

Джин.

Ага.

Ты на пути в исправительное заведение, вот на пути куда ты.

Обосраться, сказал Хэррогейт. Выпади мне еще один такой день, как в субботу, и я это чертово исправительное заведение себе куплю.

Это не работный дом. Там у них угольные копи для тебя будут, чтоб в них вкалывать.

Хэррогейт улыбнулся и покачал головой. Саттри наблюдал за ним. Улыбаясь печальней.

Я как-то на днях Леонарда видел, и он говорил, что видал тебя в верхнем городе с какой-то девахой под ручку.

Обосраться, легко ответил Хэррогейт. Вот заведутся деньжата у дяди, так на него киски накидываются, хоть палкой отгоняй.

* * *

Саттри постучался в дверь ночлежки. Смотритель прошаркал по коридору, и отпер задвижку, и выглянул. Прижмурил один глаз, покачал головой. Никакого тряпичника тут нету. Саттри поблагодарил и снова спустился на улицу.

Когда он протиснулся вниз по узкой тропке на южном конце моста и пробрался по камням к жилью тряпичника, холодный серый дождь все еще шел. Стоило обойти береговой устой и вступить в сумрак под мостом, с дальней стороны порскнули трое мальчишек, и перебрались через валуны, и скрылись в зарослях у реки. Саттри вошел в тусклый склеп под арками. С керамической плитки стока текла вода и сбегала в каменную канаву. По ближайшей стене из прорванной трубы хлестало, и с темных пределов над головой тоже капало и брызгало повсюду.

Привет, окликнул Саттри. В пустоте отозвались отзвуки. Он прикрыл ладонью глаза, чтоб увидеть. Эй, позвал он. В прохладной сырости удалось различить очертания стариковой постели.

Он постоял в изножье тряпичникова матраса и посмотрел на него сверху вниз. Старик лежал, зажмурив глаза и стиснув рот, руки сжаты в кулаки по обоим бокам. С таким видом, будто вынудил себя к смерти. Саттри оглядел курганы плесневелого тряпья, и штабеля сложенных дров, и полки бутылок и банок, и корыта безымянного мусора, сломанной кухонной утвари или ламп, тысяча домов, разделившихся на ся[35], драные пожитки от жизней брошенных, как и его собственная.

Саттри шагнул вдоль края постели. Старик лежал в ботинках, он увидел их очертания под покрывалами. Придвинул поближе стул и сел, и стал на него смотреть. Провел рукою по лицу и подался вперед, держась за костяшки. Что ж, промолвил он. Теперь-то что себе думаешь? Господи, ну ты и жалкий. Ты это знал? Жалкий?

Саттри огляделся.

Мальчишки те рылись в твоих вещах. Наверное, про бензин-то ты и забыл. Так и не собрался раздобыть. Ты меня-то хоть помнил на самом деле? Я не мог вспомнить, как звали моего медведя. У него были вельветовые ноги. Мать, бывало, его штопала. Давала тебе сэндвичи и яблоки. К дверям тогда подходили цыгане. Мы их боялись. Медведей моих сестер звали Мишка и Косолапый. А как звали моего, не помню. Пытался, но не могу.

Старик на латунной своей кровати лежал тусклый и затуманенный. Саттри откинулся на стуле и придавил себе глаза тылом ладони. День перерос в сумерки, дождь ослаб. Над головой хлопали крыльями голуби, и охорашивались, и курлыкали. Хранитель этой краткой всенощной сказал, что догадывался о чем-то в устройстве за кулисами, веревки и мешки с песком, и переключатели освещения в зале. Смутно услышал шорох и покашливание за раскрашенным задником мира.

А ты спросил? Об игре в кости? Что это ты делаешь в постели обутый?

Он провел рукою себе по волосам, и нагнулся вперед, и посмотрел на старика. Нет у тебя права так представлять собою людей, сказал он. Человек – это все люди. У тебя нет права на свое убожество.

Он вытер глаза пяткой ладони.

Не у кого там спрашивать, а? Нет никакого… Он взирал на тряпичника и поднял руку, и дал снова ей упасть, и встал, и вышел мимо старикова раскрашенного валуна под дождь.

* * *

Она развинтила половинки деревянного штопального яйца с резьбой и достала изнутри единственный кусочек бледно-бурой кости. Рука сомкнулась вокруг нее, словно обожженный паук, и она медленно повернулась к Саттри, сидевшему за столом. Призрак вещей поет в собственном пепле. У кого есть уши это слышать? Она позволила своим векам-скорлупкам схлопнуться. Каплями стекала и плевалась пара толстых черных свечей, воск – серое сало, застывавшее в блюдцах, где они стояли. Ее крохотные ручки с желтыми ногтями походили на мумифицированные руки, сложенные на груди мертвого раба, которого он видел в изборожденном червями могильнике позади магазина подержанной мебели. Перед ней лежала почернелая от времени шкатулка из кожи дощатой жесткости, и вот она ее открыла и принялась раскладывать свое имущество. Совсем почти как священник со своим набором для смертного одра. Пламена свечей дрыгались в тени ее движений, и их собственные тени кратко выписывали кренделя по стене.

Мерселин Эссари, про кого мужчины, которые врачи, говорили, что никогда больше не пойдет она по этой земле, пришла под меня и заходила у меня через три дня. Первоначально умерла она в октябре прошлого года, и до самого тогда ходила сама.

Ходить я умею, сказал Саттри.

Ходить-то умеешь, ответила она. Да только не видишь, куда идешь.

А ты?

Знать, что будет, – то же самое, что и претворить это.

Саттри улыбнулся. Где-то в доме щелкали часовые шестеренки.

Из шкурной шкатулки она вынула чугунную баночку и поставила ее на стол, на подставочку. Вынула маленькую спиртовую горелку, и наполнила ее из бутылки, и зажгла ее, и поставила под котелок. Развернула и расстелила черную ткань, и поставила на нее всякое, и, казалось, задумалась о том, что это такое. Кровавый агат с просверленной в нем дырочкой, треснутый и желтый зуб, который мог быть кабаньим клыком, жестяная коробочка, слишком маленькая, чтобы держать в ней что-либо христиански полезное. Каждого предмета она коснулась по очереди. Посмотрела на Саттри. Обмякнув, тот сидел на стуле, упокоив руки у себя на бедрах изнутри. Он чувствовал, как у него в позвоночнике оседает легкий покой. Рассматривая этот расклад, ища воздействий скрытых в нем систем, он ждал, чтоб она достала свой кисет костей, поглядеть, что за конструкция из них ему выпадет, их роршахов текст, узор на ковре. Фигура, поднятая с пола пещеры, на котором анахронистично сопоставленными валялись старые окаменелости, таксонные нелепости и враги порядка. Но извлекла она старый пузырек, выдутый вручную, в котором содержалась маслянистая мазь, и, похоже, переключилась теперь на снадобья: накладывала ложечкой какой-то мрачный порошок из жестянки в горшочек, где масло начало дымиться и плеваться, воняя жареным навозом.

Саттри вроде бы не встревожился. Она раскрыла ладонь, в которой держала кусок кости, и положила кость себе под язык, а крохотную ладошку поместила Саттри на глаза, поверх одного, другого. Он ощутил легкое покалывание у себя в загривке, глаза расфокусировались. В расслабленности своей откинулся назад и наблюдал за очертаньями свечных пламен на потолке. Она занялась своими растирками. Вычерпывая насмерть с подноса ложечкой крапчатого слизня, раскрашенного, как оцелот, тягучего и липкого. Беловатую пасту. Мурлыча тихонькую тренодию своему хитрому ремеслу. Сказала: никакому обычному огню не умучить протейку. Доставая дымящуюся пакость из горелки, она помешала ее ложечкой и задула синий огонек, и снова поставила котелок на подставку. Рукам ее нет дела до жара. Ее движенья скоры и уверенны. Сплюнула сквозь кольцевую жабку в стеклышко от часов, и пальцем смешала пасту из чего-то унылого, и нагнулась помазать большим пальцем ему веки. Затем снова встряхнула котелок и ложкой нагребла из него пакость, и с размаху поднесла ему.

Рот открой, сказала она.

Горячо.

Под пальцами у него рука, которую он остановил, была все равно что кусок черной морской пенки. Анероидные кости, птичьи полые. Читать перемены погоды у тебя в сердце.

Посмотри на меня сюда, велела она.

Холодные шары с кровавыми перепонками. Темные и отягощенные веки обвешаны жировиками.

Открой рот.

Он открыл. Она сунула ложку ему к задней стенке горла и опрокинула ее груз ему в утробу. Безвкусная жижа, утрамбованная с жестким песком. Он проглотил. Она села и откинулась наблюдать. Кивая при этом. Саттри почувствовал, как его начало подташнивать. Он следил за ее глазами и ртом, но слова казались отделенными. Говорила она о котяре, сплошь черном. Найди кость, что не сгорит. Саттри уже почти забыл о пасте у себя на веках и потянулся к глазам, недоумевая, что это их застит, но она остановила его руку. Он содрогнулся от цепкости кашицы. Скорпионова пыль, лягушачья пудра в чушкином молоке. Срать будешь сквозь игольное ушко с тридцати шагов. На задах его мозга раскручивались отрывки грезы. Он подтянулся и посмотрел на старуху. Та за ним наблюдала, как будто он был чем-то в склянке.

Что? спросил он.

Она не сказала, да и вообще никаких вестей не было в тех вылинявших глазах.

Что мне делать?

Ничего тебе не делать. Тебе скажут.

Ты мне скажешь?

Нет.

По нему прокатился вал тошноты. Он вознамерился что-то сказать об этом, но все прошло. А затем накатил еще один. Скрутило его до дрожи, и желудок подскочил вплоть до диафрагмы.

Нехорошо мне, сказал он.

Не смей блевать.

Кажется, придется.

Она взяла его запястье паучьей рукой и нацелила на него взгляд. Не смей блевать, повторила она.

Мне нужно прилечь.

Она оттолкнула стул, ничего не сказав, и поднялась, и взяла его за плечо. Он осоловело встал. Его могуче тянуло блевать.

Она перевела его через комнату к коечке. Выглядел он словно какой-то средневековый герой, которого ведет черный гномик. Сел на койку и откинулся на спину, ноги на полу. Она сняла лампу и зажгла ее, и вернула на место стекло, и повернулась смотреть на него. На полке над очагом маленькая латунная амфора содержала в себе розу из черного крепа, а еще там стоял на подставке скворец с тусклыми стеклянными глазами, и другие мелкие предметы, шкатулка, подушечка для иголок. При свете лампы стекло зеркала, в котором все это лежало удвоенным, было цвета рейнвейна и все исполосовано мовеином и металлической синевой, с лепестками шелушащихся спектров. Она сделала шаг от очага, и перешла через всю комнату, и вышла. В углу стояла вешалка, вся увешанная целлулоидными птичками, зелеными и желтыми, и, когда дверь закрылась, те безмолвно повернулись от сквозняка, и темные цветы в старом угольном ведерке покачнулись, словно бумажные кобры. Саттри таращился на огонь в железных зубах решетки. Не было ее долго. Вернувшись, она нагнулась взглянуть на него. Он лежал, как и прежде. Тошнота миновала, и он себя чувствовал все более и более отдельным от всего. Он сказал: Мне домой надо идти?

Никакой разницы нет, куда пойдешь.

Он собрался с силами и приподнялся на койке, но, когда уже полусидел, уверенность в том, следует ли ему ходить, покинула его. Казалось, в этом нет никакого смысла. Он снова лег. Немного погодя поднял и ноги на койку, и вытянулся полностью. Смещенье пламен в угольной решетке расцвело на стене, словно биенье далекой молнии. Вдруг показалось, что огонь где-то очень далеко, а сам он в другой комнате. Казалось, он где-то еще. Взглянул на черную старуху. Глаза у нее были закрыты, но, когда он на нее посмотрел, открылись. Она еле слышно шептала что-то сама себе, словно бы молилась, но то не было молитвой.

Что это за дрянь?

Она не ответила. Лицо свое обратила к нему профилем, черный андрогинный силуэт.

Внутри он почувствовал себя полым, и сквозь него, похоже, дул прохладный ветер, как по улице. Дверь ко всему, чем он был раньше, закрылась. Посмотри на меня, произнес он.

Тише, мальчик. Незачем мне на тебя смотреть.

Он вдруг осознал, что сцена эта была прошлым, а он смотрел на ее таявшую действительность, словно наблюдатель из другой комнаты. Затем наблюдал за наблюдателем. Он сознавал свет в комнате и свои руки на железе койки у себя под бедрами, но не мог определить, где он. А потом уже оказался где-то еще.

Задвигался. Он катил обширным бурым кругом, и двигался по спирали наружу, и каждые несколько минут сызнова проезжал то место, где был. Форма огня за решеткой прокатывалась мимо, и сдвоенные чашки света от черных свечей на столе в углу, и увядшее и ссохшееся лицо старой карги. И миновали снова.

Ощутил наложение рук, сухие когти раздевали его. Сердце ему забил собой липкий страх. Неведомо, видели или не видели его глаза. Казалось, у них нет век, и, открытые или закрытые, они все равно созерцали всякое. Его собственная рука, вытянутая его спасти, казалось, утопла в безымянной склизи, и он лежал, как мотылек в тенетах. С нее спадала пыль, глаза ее в красном зареве от очага влажно вращались. Высохшая черная и безволосая фигура поднялась из ее опадшего тряпья, черные и сморщенные кожистые титьки болтались, как пустые кисеты, тонкий и бритвенно-острый палисад ребер, за которым висело сердце еще темнее, пергамент, прилипший к костям, худосочные ноги и бугристые в суставах. Черная преступница, привратница адских врат. Готова пуще некуда. Ее долгие плоские соски раскачивались над ним. Черная и морщинистая кожа шеи, ее докучливый рот на его губах. На свету промелькнул серый и сшитый вручную шрам. Где она выжила в каком-то убийстве. Жестяные фигурки, жабий камень тащились ему по груди там, где свисали у нее с шеи на сплетенных прядях конского волоса. Во дворе услышал он, как вопит птица. Не грачи это в тех обсидиановых зимних деревьях, а птица постраннее, бледные, тощие и саламандровые птицы, что перемещаются ночью, неопаленные, сквозь голубой тигель луны. Саттри изогнул шею подышать. Мертвая вонь постаревшей женской плоти, стоялая сухость. Сухие бородавчатые срамные губы свисали сбоку из ее драных, запятнанных штанишек. Бедра ее раздвинулись с треском раздираемых связок, сухие кости потащились в гнездах своих. Ее ссохшаяся пизда напучилась, открываясь, словно раззявленный рот. Он бескостно забился в хватке мертвенного черного суккуба, заорал сухим и беззвучным воплем. В бледном разливе света пламени на потолке к щелям в высоких углах комнаты опрометью удирали пауки, и позвоночник его высосало из плоти его, и упал он, полязгивая, на пол, словно суставчатая фарфоровая змея.

Огонь в комнате умер, свечи догорели в своих блюдечках до лужиц сала. С совершенной ясностью Саттри видел парад, на который раньше смотрел сквозь ноги толпы как на то, что проходит в лесу, платформы с разноцветным крепом и оркестр с его барабаном и трубами, и с глянцевым винным сукном, и с золотыми позументами, и с мажордомом в запятнанном кивере, размахивающим жезлом своим, и гарцующим, и пердящим, словно лошадь с пивоварни. Он видел то, что было, как вереница машин с вымпелами вилась под дождем темным днем, и как Клейтон в вельветовых панталончиках и шлеме авиатора маршировал со своими сестрами в комнате с высоким потолком, где задернули панельные двери, а нянечка в белом мундирчике объявила строевую подготовку и выстукивала ритм тростью, и он еще помнил, до чего прохладны и металличны вытисненные латунные виноградины стойки для зонтиков у него под языком, и знал, что в том доме лежала и умирала какая-то душа.

Он увидел лужицу масла на стальной крышке от бочки, что лежала, гофрированная от боя машинерии. Увидел кровь у себя в веках, где лежал он на поле в летний полдень, и увидел юных мальчиков в пруду, бледные ягодицы и лысые стручочки, съежившиеся от холода, и увидел во дворе идиота в кожаной упряжи, прицепленного к бельевой веревке, и гнулся он и покачивался, пуская слюну и выглядывая в переулок глазами, питавшими самый рудиментарный мозг, однако, казалось, владевшими известиями во Вселенной, которой отказано в верных проявленьях, наподобие, быть может, глаз кальмара, чьи обезьяньи глубины, похоже, таят в себе некую ужасающую разумность. Повдоль всех живых изгородей, болбоча и воя хриплым лягушачьим голосом, слово, быть может, о том, что постигнуто в первозданности своей, не вылепленным построеньями ума, одержимого формой.

Он видел, как белые лебеди пролетают над домом, который он знал в детстве, громадные фигуры, с усилием продвигающиеся над колпаками печных труб, словно живность с фермы, летящая во сне, призраки такой изящной легкости квартируют на зимнем ветру с их долгими шеями, выгнутыми к морю, раздвигая плечами разреженный и злой воздух. И механическую «виктролу», и горький вкус потрескавшегося лака, и тусклые маленькие плитки в викторианской ванной, и ногастые чугунные опоры ванны с лапами, и запах зубной пасты, и экскрементов, и вялая янтарная водоросль, что вздымалась и опадала в накатах холодного серого моря.

И видел он то, что так и было, как лилии склонились в высокой траве и дверь закрылась, и свечные пламена задрожали и выправились вновь, и он уловил лилии и еще какой-то затхлый запах, и чувствовал он, как проволочный плюш покалывает изнутри ему ноги в коротких штанишках там, где сидел он в кресле, а локти его вздернуты до ушей, чтобы покоиться на подлокотниках из темного дуба. Он видел на школьном дворе маленького мальчика со сломанной рукой, он вопил, и как дети смотрели, словно животные.

Он видел моллюсков, облепивших сваи деревянного моста, и соленую реку, текшую в обе стороны. Бакенные колокола на рифе, где мелкий прибой ломался о кости шхуны при отливе, и шум гибельного и марморированного моря, и бурленье накипи, и долгий перестук гальки в пене. Он видел приотворенно в саду с мышьими косточками, и катышками пыли, и старыми грузилами от подъемных рам, сложенными в стопу, как слитки, под дровяным сараем, и соединенную врубкой форму фургонной втулки, без спиц, обесцвеченной непогодью, дубовой, тайноведческой. Видел он дохлого пуделя на улице, словно игрушечную собачку с ее красным ошейником и фланелевым языком.

Видел он то, что так и было, как сестры его спустились в черных лакированных туфлях по ступеням, а он ехал в машине, рот на молдинге в заднем окне, и у холодного металла был вкус соли, и он гудел у него на губах, и он вспомнил розовое масло и свечной воск, и грани стеклянной дверной ручки, холодные и гладкие на языке его.

И увидел он старые бутылки и банки в ряду на доске, подпертой кирпичами, посреди поля осоки, и смеси грязи и резаного бурьяна внутри и вокруг белой гальки, в которой лежали выводимые василиски, и тайные тропы сквозь осоку, и полянку с битыми кирпичами, старый творильный ящик весь в извести, сухие белые собачьи какашки. Увидел он «лунного тельца», дохлого на мокрой дороге, сквозь него видно, можно углядеть его кости, где лежал он бледный, и синенький, и голый, с глазами пустыми, как лампочки.

И увидел он то, что так и было, как та престарелая дама, сидевшая на заляпанной и треснувшей фотографии, словно лютая птица, лежала холодная в гробу, белый атлас подоткнут или простеган, и пересохшие когти, выступавшие из черной материи ее погребального платья, скрещенные у нее на горле, выглядели как костлявые ручки какого-то существа помрачней. Черные лакированные дроги стояли на козлах в продуваемой сквозняками зале, и как дождь слетал с полей шляп у гробоносцев.

Угли в решетке умерли до слабейшего трепета, а он лежал, пялясь в потолок в почти что полной тьме. Прислушивался хоть к какому-нибудь звуку в доме, но ни одного не доносилось. До него долетала откуда-то органная музыка, выпрастывавшаяся со старой черной пластинки на граммофоне, да медленное шарканье ног по надраенным полам, и он видел, как ветер из открытой двери подымает в коридоре дорожку с фигурами, и вскидывают его отцовы руки – посмотреть, до чего тихо лежат мертвые. Вдруг Саттри сел. В маленьком алькове среди цветов увидел он спящую куклу, белая шляпка, кружево, свечной свет. Наткнулся на нее в их скитаньях по громадной похоронной зале. И маленькая девочка взяла эту штуку из ее колыбельки, и прижала к себе, и баюкала ее, и Клейтон сказал, ты ее лучше поставь. Она понесла ее по залам, мурлыча ей колыбельную, длинное кружевное похоронное платье волоклось за ней до пола, и Саттри шел следом, и женщина увидела, как проходят они по зале, и тихонько позвала господа прежде, чем выбежать вон, и кто-то выкрикнул: Тащи эту штуку сюда. И они побежали по зале, и маленькая девочка упала с той штукой, и штука покатилась по полу, и вышел мужчина и забрал ее, а девочка плакала и сказала, что эта штука просто лежала там сама по себе, а маленький мальчик очень сильно боялся.

Саттри встал с койки и вывалился из комнаты. По коридору прошел в темноте и откинул щеколду на двери в его конце, и сделал шаг наружу. Кожура луны лежала в небе набекрень, и мир выглядел холодным и синим. Он видел стебли щавеля на дворе, а за ними голые и тлетворные заросли белой акации, и бумажный мусор, и газеты в сучьях, словно разнообразные птицы, искореженные, бледные и неугомонные на ветру. Он скитался по этому лесу, как будто намеревался прочесть старые выцветшие новости, наколотые там, безыскусные преступные деянья, убийство на улицах. Язык его лежал во рту распухшим, а мозг стискивало черепом. Он видел, как по лесу движутся зеленые светящиеся фигуры. Ему показалось, что слышно пение, и он долго стоял в темноте, прислушиваясь, но не раздавалось ни звука, даже собака не лаяла. Пробирался он сквозь мир нереальный, по мостовым в потемнелом городке, на востоке шевелился серый свет, мимо темных кирпичных стен и окон, хранимых стальными решетками, стекла их мутны от копоти. Скитался в ночном сумраке у реки, в холодной сырости мертвого бурьяна, свет на дальнем берегу размечал порядки, каких он прежде никогда не видел.

В постели своей он лежал, полупроснувшись. Он знал, что станется так, что скрипач Малыш Роберт убьет Тарзана Куинна. По реке прошла баржа. Он лежал, сведя ноги вместе, руки по бокам, словно мертвый король на алтаре. Его покачивало накатом, он плыл, как первый микроб жизни по остывающим морям Земли, бесформенное пятно плазмы, пойманное в капле пара, и все творенье только еще предстоит.

* * *

В дурдоме стены смердят вонью грязи и смертельных болезней, какую впитали в себя за эти сотню лет. Пятна от проржавевших труб, навоза, швыряемого разгневанными имбецилами. Все это постоянно просачивается обратно, перебивая запах обеззараживающих чистящих жидкостей.

Холодный и хрупкий день. Железные ворота открыты, и деревья, как голые черные окаменелости, встают из мертвой листвы на лужайке. На подходе по длинной дорожке высятся сурово против зимнего неба темные кирпичные здания на горке.

Старые исцарапанные мраморные полы в холодном белом коридоре. Комната, где безумцы сидят за своей работой. Саттри они казались фигурами из сна, чем-то из прошлого, старые слюнявые отверженные, согбенные над своими корзинами, пальцевыми раскрасками или вязаньем. Он никогда раньше не бывал среди тех, у кого справка, и теперь с удивлением обнаружил, что они облечены некой странной вескостью, словно та публика, что как-то соотнеслась со смертью и вернулась, что-то в них от выживших в царстве, которое рано или поздно принять в расчет придется всем.

Посередине комнаты за столом сидела медсестра. Читала утреннюю газету, где новости были еще безумней.

Маккеллар, произнес Саттри.

Она сняла очки и потерла глаза, и оттолкнула от себя газету. Открыла регистрационный журнал и вознесла над ним карандаш. Ваша фамилия, сказала она.

Саттри. Корнелиус Саттри.

Вы… Что?

Прошу прощения?

Сестра взглянула на него. Что, повторила она. Племянник?

Да. Племянник.

Значит, уже здесь бывали.

В последние годы нет.

Она вновь надела очки, и отложила карандаш, и повернулась на стуле. Вон она с другой дамой сидит у дальней стены. Две сами по себе.

Спасибо.

Глаза следили за ним, пока он шел через комнату. Одинокий шатун в странной вязаной шапочке приостановился и воздел упреждающий палец. Саттри кивнул, и без того соглашаясь, что нужно быть осторожней. Старушки сидели, как нищенки на полу в своих некрашеных плащах. Он опустился перед ними на колени, и они кротко на него взглянули. Подумал, что как-то ее опознает, но возраст и безумие превзошли всю работу подобия, какая там была раньше, и угадать он не сумел. Тетя Элис? произнес он.

Дама постарше кивнула. Сделала небольшое движение, словно собирала подол халата, и посмотрела на него с тем же самым выражением лица. Да, сказала она.

Я Кореш.

О да. Как твои дела?

Вы меня знаете?

Ты же Кореш?

Да.

Сын Милы.

Саттри улыбнулся, сын Милости. Я не думал, что вы меня знаете.

Она потянулась к нему и взяла его запястье. Рука у нее прохладная и твердая. Он прикрыл ее ладонь своею. Глаза она устремила на него и не желала смотреть больше никуда. Были они чистого серого цвета, и что-то в них дикое, но злобы там не было. Он опустил взгляд на их руки. У нее дрожали, едва-едва. Старушка, сидевшая подле нее, тоже дотянулась и положила свою руку на их руки, и важно кивнула. Они втроем сидели на корточках на полу, словно заговорщики, давая друг дружке обет.

Как у вас дела, тетя Элис?

Полый карк голоса в продуваемой сквозняками комнате. Он прокашлялся. Повернулся посмотреть, не привлек ли внимания. Наблюдал старик в кресле-каталке, съежившийся у стены. Напевая самому себе некое безмолвное славословие.

Я прекрасно, ответила старушка.

К вам тут хорошо относятся?

О, жаловаться никому не след.

Мать приходит?

Чего это, она ж умерла в двадцать седьмом.

А Мила вас навещает? Или Хелен?

Ох, ну. Она покачала головой и улыбнулась. Нет. Слишком уж не частят.

А Марта?

Нет. Джон приходит, как любой другой. Вывозил меня. Катал на своей автомашине.

Старушка, сидевшая с ними, кивнула. Катал, сказала она. Ее Джон катал. Приехал на машине и забрал ее.

Тетушка доверительно подалась к Саттри. Он пил немного. Но пусть уж лучше выпимши приезжает, чем никто не приедет трезвый.

Саттри улыбнулся. Говорили они приглушенно, как люди в церкви. В комнате стояла громадная тишина. До него доносилось натужное дыхание, среди корзинщиков потрескивали лозы. Где-то в коридоре лязгнуло выносимое ведро. Он оглядел всю старую комнату, бледный свет середины зимы, от которого окна становились выше, и падал он наискось на противоположную стену и штукатурку, стянутую костями дранки.

Я никогда не думала, что жизнь свою закончу в таком вот месте, сказала она. Будь Аллен жив, он бы такого нипочем не допустил. Он так хорошо всегда ко мне относился. Я почти как его маленькая девочка была. Я же была совсем маленькая, когда папа умер.

Как его звали? Вашего отца. Мне никогда его имени не говорили.

Джеффри его звали. Мой брат Джеффри был Джеффри-младшим. Папа старый был, когда я родилась. Я знаю, что он был слишком старый и на войне между штатами не служил. Он… Дикий он. Довольно дикий. Так про него, во всяком случае, говорили. В него стреляли в какой-то потасовке. Задолго до того, как женился. Чуть не умер. И вот мне всегда интересно про это было, умри он тогда, нас бы никого вообще не возникло, и я б никогда не смогла… Ну, вот смешно об этом думать. Может, мы просто оказались бы кем-то другими. Но говорили, что он – что у него были хлопоты, я не знаю. Похоже, так оно и было, и похоже, Джеффри за ним, должно быть, присматривал. Джеффри-то я так и не узнала. Совсем крошкой была, когда… Когда он умер.

Его повесили в округе Роккасл, Кентаки, 18 июля 1884 года.

Она не ответила. Сказала: Аллен всегда говорил, что Роберт держал его в любимцах. Но конечно, Роберт так с войны и не вернулся. Господи, ему же всего восемнадцать и сравнялось-то, бедному малышу. Аллен этого так и не пережил. Говорит, от рака умер, и оно, может, и так, но он же ни дня хорошего не видал после того, как Роберта домой принесли. Я уверена, это его и убило не меньше прочего. Нас было девятеро, знаешь. Мы с Элизабет пережили всех мальчиков, и ее теперь вот тоже уже нет, а я в сумасшедшем доме. Иногда прямо не знаю, зачем люди живут. Она посмотрела на Саттри. Глаза ее скользнули, и она улыбнулась.

Папа лавку держал, знаешь, и у нас жил тот конь, его звали Капитан, он, бывало, фургон вез, доставлял бакалею, и он у меня был любимец. За мною ходил повсюду, просто ходил, как собачка. Мы в Суитуотере тогда жили. И тогда настали трудные времена, поэтому нам лавку продать пришлось, а папе пришлось продать Капитана. А меня услали к няньке, потому что за ним человек должен был прийти, забрать его, понимаешь. Я тогда совсем крошка была. Много лет спустя, когда стала молоденькой девчонкой, как-то в субботу оказалась я в Ноксвилле и вижу, конь стоит, впряженный в тележку, перед магазином фуража, и то был Капитан. Я к нему побежала, и обняла его всего, и целовала его, и все небось решили, что я с ума сошла, вся ж взрослая из себя, стою там на улице да со старой лошадью обнимаюсь, а сама реву так, что оркестра не слышно.

Она сильно прижала ладонь к щеке. Подняла взгляд на Саттри и улыбнулась, и посмотрела на ту женщину, что рядом с нею сидела, та теперь плакала, и мощно пихнула ее локтем в бок. Боже милостивый, сказала она. Вот же ты у нас тут глупенькая.

Женщина покачала головой и шмыгнула носом, а тетушка Саттри ему улыбнулась. Погляди вот только на эту полоумную старуху, сказала она. Она же вообще даже не соображает, с какой стати ревет.

А вот и соображаю, сказала женщина.

То не было первым словом, что она сказала, но его первым Саттри услышал. Руку она поднесла ко лбу и терла его так, словно хотела стереть кожу. У нее слабо пробивались усики, а седые волосы стояли на голове дыбом, как наэлектризованные. Тетя Элис поглядывала на нее свысока с легким изумленьем. Она снова обмахнула себе щеки и повернулась к Саттри. Глаз ее был ярок, а в лице много нахальства. Симпатяга ты у нас, сказала она. Полагаю, ты Э-Ка благоволишь. А автомашины у тебя нету?

Саттри ответил, что нету. Он чувствовал, будто его втягивают в такие дебри, к которым у него никогда не было ни склонности, ни воли. Обе они за ним наблюдали. Слезы уже высохли. Глаза их, казалось, наполнились ожиданьем, а ему нечего было им дать. Он сам пришел брать. Он отстранился от них, а они потянулись к нему своими венозными старыми руками, нащупывая ими пустоту. Он встал. Окинул взором эти развалины. Что за извращенный инстинкт заставил публику собирать безумных вместе? Столько их тут. Он в комнате был единственным, кто стоял, и теперь все смотрели на него, глаза пусты или востры от подозрения или подспудной ненависти. Или глаза, лишенные какого бы то ни было пыла. Дух возможного неповиновения в комнате, хотелось лишь знака, чтоб эти несчастные кинулись на своих смотрителей. Он посмотрел на старушек у своих ног. Руки они поднесли ко ртам в одинаковом порыве. Мне пора идти, сказал он. Не могу остаться. Он оторвал взгляд от их взглядов и выкатился из комнаты. Старик в полосатом картузе машиниста держал в руке громадные часы и провожал Саттри глазами, как будто отмерял ему время. Взгляды их встретились через всю дневную комнату, и от лица Саттри отхлынула кровь, когда он увидел там старика, и он чуть было не назвал его по имени, но не назвал и вскоре уже был за дверью.

* * *

Он ходил от телефона к телефону в кабинках банка «Национальный парк» и насвистывал себе под нос, когда на плечо ему пала тяжелая рука. Он остановился и посмотрел вниз, определяя место ближайшего черного брога. Подпрыгнул и обрушился пяткой на ботинок, колено напряжено. Под кожей хрустнули мелкие косточки. Рука убралась. Человека Хэррогейт даже не увидел. Веселую улицу он преодолел в полуденном потоке по самым капотам и багажникам машин на холостом ходу, лица белые за стеклом, гремит прогибающийся листовой метал.

Саттри выискал его под виадуком среди обломков. Джин? позвал он. Костра не было, ни признака того, что его даже разводили. Вдали над головой урчали машины. Эй, Джин.

Хэррогейт выполз из бетонного дота и сел в грязи на корточках. Вид у него был оборванный, и его трясло от холода, а усы свои он сбрил.

Саттри присел с ним рядом. Ну, сказал он. Каковы твои планы?

Городской крыс нахохлился сильней. Выглядел он хрупким и измотанным неудачей.

Тебе тут нельзя оставаться, замерзнешь.

Он медленно покачал головой из стороны в сторону, вперившись в голую землю. Не знаю, ответил он. Я тут весь день уже. Прикидывал, законники б меня уже сцапали.

Саттри поворошил пыль указательным пальцем. И сцапают, сказал он. Тут не спрячешься.

Я знаю. Как ты меня нашел?

У меня других мест для поисков не было. Мне Руфус сказал, что ты там был.

Ага. На черномазого ни в чем нельзя положиться. Я не знал, куда еще пойти. Все они сучьи дети. Столько раз виски с ними пил. А меня и знать не знают.

Саттри улыбнулся. Жизнь у беглеца трудная, сказал он. Что стало с твоими усами?

Хэррогейт потер губу. Сбрил, ответил он. Может, меня без них не опознают. Не знаю. Жопа.

Ну и что собираешься делать дальше?

Фиг знает. К тебе идти мне было стыдно.

Может, стоит ненадолго из города уехать.

Куда?

Куда угодно. Из города.

Хэррогейт неопределенно посмотрел на него. Из города? переспросил он.

Если ты здесь останешься, тебя за жопу возьмут.

Черт, Сат. Я ж никогда не был за городом. Я даже не знаю, куда податься можно. Даже не знаю, с чего начать.

Просто садишься в автобус и поехал. Какая разница? Ты три года в этом городке прозябаешь, черт, мог бы и где-нибудь еще попробовать.

Где-нибудь еще у меня нет друзей.

У тебя и здесь их нет.

Хэррогейт покачал головой. Жопа, сказал он. Автобус? Я никогда не ездил проклятущим автобусом.

Тебе только нужно взять билет и сесть.

Ну да, ну да, конечно-конечно, я сяду не на тот чертов автобус или как-то.

Не тех автобусов не бывает. Для тебя, во всяком случае.

Ну а как мне, к черту, знать, где сходить? И где я окажусь, когда сойду?

Тебе скажут.

Он уставился в землю. Не, произнес он. У меня нипочем не получится. Потеряюсь и никогда больше не вернусь домой. Он потряс головой. Не знаю, Сат. Кажется, будто все, за что ни возьмусь. Чем бы ни занялся, без разницы. Просто все, к чему прикасаюсь, превращается в дерьмо.

У тебя какие-нибудь деньги есть?

Ни дайма ломаного.

Куда ж ты дел те, которые нагреб?

Потратил, само собой.

Можно на поезд сесть.

А они что, денег не берут?

Можно зайцем. Залезаешь в пустой вагон на сортировке. Могу тебе несколько долларов дать.

Поезд, сказал Хэррогейт, переводя взгляд вдаль на ручей.

Зимовать можно уехать на юг. Куда-нибудь, где не такой блядский холод. Черт, Джин. Надо же что-то делать. Нельзя тут просто сидеть.

Городской крыс чуть-чуть вздрогнул и поджал ноги, но не ответил.

Кто тебя сцапал?

Хуй его знает.

Детектив? В штатском?

Да фиг знает, Сат. Я ж у него только ноги и видел. Кажись, телефонная болонь это была. Мне говорили, когда эти сукины дети тебе на хвост садятся, тебе настает полный пиздец. Не остановятся, пока не сцапают.

Телефонная болонь?

Хэррогейт осторожно поднял взгляд. Блядь, еще б, сказал он. Сволочь эта на свой счет все принимает. Он опять уставился в землю. Я так и знал, сказал он. Так и знал, но все равно взялся.

На ручей опадала темнота, и в сухом бурьяне шевелился холодный ветер. На горке где-то среди хижин залаяла собака. Они сидели тихонько под виадуком в сгущавшемся ознобе. Немного погодя Хэррогейт сказал: Там же не будет ни одной знакомой души. На что спорим.

Где?

В работном доме.

В последний раз там у тебя тоже никаких знакомых не было.

Ага.

Ты все равно еще не там.

Мы со старым чокнутым Бодином, бывало, отлично развлекались, когда в кухне пускали наперегонки скорпионов. Это уж после того, как ты вышел.

Скорпионов?

Вы их, наверно, ящерками зовете.

Ящерками?

Ага. Мы рабочего склада просили их нам ловить. Гоняли их наперегонки по полу на кухне. Ставку делаешь. Обосраться. У меня один был по кличке Ногастый Даймонд[36], так этот сукин сын на этих своих ногах клятых вставал во весь рост и как давай месить, да так быстро, будто у него там сцепление, и нет его уже, как обезьяны с полосатой жопой. Передними ногами пола даже не касался.

Городской мыш покачал головой, погрузившись глубоко в нежность этих воспоминаний, будто странный старичок в тех синих зимних сумерках под мостом. Припоминая солнечный свет на глянцевом полу и выложенных ручках метел и меловые отметины. Лежали они, как дети, на прохладном полу с их хрупкими рептилиями, сердечки стучат в ладонях. Держали их за крохотные бьющиеся талии и по сигналу выпускали. Ящерки вставали на задние лапы, а ноги их скользили по гладкому навощенному бетону, странные маленькие звероящеры. Хэррогейт задние пальчики своей мазал сиропом, и она неслась сквозь полосчатый свет к беззвучной победе.

После этого в кухне работал старый чокнутый Лейтал Кинг. Он, по-моему, был самым большим опездалом во всем работном доме. Жопа. Я устал за него все делать, такой он был тупой. Я с ним, бывало, ящерок наперегонки пускал, давал ему выбирать, у нас в чайнике их с полдюжины было. У меня в руке немножко перца чили, так я, когда свою ящерку брал, втирал ей немножко в жопку. Она неслась поэтому, как подпаленная. Старина Лейтал их брал и не знал, как их держать, ничего не соображал, через раз хвосты им отрывал. Одну пустил разок, так тот сукин сын встал во весь рост да как завалится на спину, ноги так и месят.

Они сидели в черноте. За выемкой загорались огни, расцветали среди голых лоз, как зимние светляки.

Пошли, сказал Саттри. Можешь у меня пожить, пока не разберешься, что тебе делать.

Не хочу я никого стеснять.

Забей. Пойдем.

Он неохотно встал.

Что с твой кошкой случилось? спросил Саттри.

Хрен ее знает. Такое чувство, что, когда говно летит на лопасти, они линяют. Даже клятые кошки.

Саттри никогда не запирал дверь, и городской мыш приходил и уходил в любое время, когда ему с его непонятными целями было удобно. По пустошам он скитался, как шакал в темноте, в цитадели стен старого склада и тиши выпотрошенных зданий. Он был влюблен в ночь и те тихие исподы городских краев, на которых жить слишком гнусно. По переулкам дымоходно-черного кирпича. Сквозь какую-нибудь снятую с петель калитку в сад сумрака.

На заре, когда кашляют остывшие грузовики и переваливаются по брусчатке, и черные мужчины в обтерханных и частично изъеденных шинелях службы своей стране стоят вкруг костров в пустых мусорных бочках, и плюют, и рассуждают, и кивают, средь них отыщется плечо отщепенца побледней, кто тянет ручки свои к пламени без единого слова.

Порой ночами сидел он у полосы отчуждения, где пути столь хирургически точно уходят в вялый глянец четверти луны. Изгибаясь прочь к некой лучшей земле, где чужаки посиживают привольно и им не задают вопросов. Среди чуждых очертаний в жимолости, наблюдая, как, пыхтя и лязгая, по выемке между высоких откосов проходит поезд, оставляя в дыму и вихре листвы такое полнейшее одиночество, что он, вышедший из укрытия проводить его, склонял, всхлипывая, колени на шпалах посреди легко нашептанных столкновений листвы, с жаркой и соленой горечью в горле, руки болтаются, замурзанное лицо уныло, наблюдая, как амбарно-красный последний вагон мягко елозит, скрываясь прочь с глаз за изгибом пути.

Его поймали на первом же ограблении. Белые огни пересекли бакалейную лавчонку и обратно, как мечи в сражении, его фигурка, мучимая там, корчилась и моргала, как будто его жгли заживо. Головой вперед он нырнул в витринное стекло и оказался, оглушенный и весь в крови, у ног полицейского, стоявшего со взведенным револьвером у его головы со словами: Надеюсь, ты побежишь. Вот бы ты побежал.

Со скованными руками его отвезли по зимнему пейзажу в Нэшвилл. Это правда, что мир широк. Там открытые концы рядов на кукурузном поле прокатывают мимо, как турникет. Темная земля между мертвыми будыльями. Рельсы на переезде сходятся текучим столкновеньем и вновь безмолвно разметываются долгими углами. Лбом к холодному стеклу, наблюдая.

Проехали по долгим послеполуденным сумеркам, и старый вагон покачивается и звякает, и дождь, который надуло с севера, взрезает долгие прорехи в пыли на окнах. Голые поля отпадают прочь опустошенные, а стайки безымянных птичек взмывают над землею и против темнеющего неба, словно морские веера, оттиснутые с черного листового железа, очертанья зимних деревьев на фоне зимнего неба.

Проехали какой-то дом, и женщина вышла из двери, и выплеснула воду из тазика во двор, и вытерла руку о фартук. Он прижался лицом к окну, глядя, как она спокойно отступает себе в сумрак. Поезд гуднул на переезде, и они проехали лавчонку, присевшую в коксе и пыли за станционным парком, и миновали ряд пустых пассажирских вагонов, мертвые окна отщелкивают мимо и нарезают квадратиками пейзаж вдали, и долгий вой паровоза висит над местностью, как нечто проклятое и лишенное всякого избавленья. Хэррогейт поправил стальной браслет на запястье и упер голову в жесткий ворс сиденья, и уснул.

Проснулся ночью, когда поезд сбрасывал ход. Стоялый запах дыма и древней затхлости от старой деревянной облицовки вагона. Человек, к которому он был прикован, спал, раззявив рот. Он выглянул в окно. Долгий ряд освещенных курятников на горке проскользнул мимо, сам как проходящий поезд, ряд за рядом желтых окон, отступая от ночи и втягиваясь в темноту. Проехали городок в горах, полночное кафе, пустые табуреты, мертвые часы на стене. Когда снова выбрались на простор, и окна сделались черными зеркалами, городской крыс увидел, как его сморщенное лицо смотрит на него в ответ из холодного стекла, мчится где-то там среди проводов и горьких деревьев, и закрыл глаза.

* * *

Дремлющий город, холодный и унылый под дождем, огни кровят на улицы. Рассекая по переулку за Торговой, он увидел, что среди мусора кто-то съежился, и опустился на колени убедиться, все ли в порядке. Запрокинулось лицо и закрытые глаза. Намасленная маска в черном против кирпича.

Саттри взял его за одну руку. Ав, сказал он.

Ты меня домой можешь отвести? Голос из пустоты, мертвый и плоский, и лишенный всякой суетности. Саттри поднял одну его громадную руку и взвалил себе на плечо, и уперся покрепче ногами, чтобы встать. На лбу его выступил пот. Ав, сказал он. Пойдем.

Тот открыл глаза и огляделся. Они за мной охотятся? спросил он.

Не знаю. Пошли.

Он качнулся и встал, и стоял, покачиваясь, пока Саттри поддерживал его за одну руку. Тени их от фонаря в конце переулка падали во тьму долго и узко. Пока шатко выбирались из устья переулка, их миновала патрульная синеглазка. Ав обмяк, мотнулся назад и врезался в здание.

Ну черт возьми, Ав. Держись прямее. Ав.

Крейсер остановился и стал медленно сдавать назад. Зажегся прожектор, и покромсал все вокруг, и пришпилил их к стене.

Иди, Молодежь.

Нет.

Я никуда не пойду.

Через минуту с тобой все будет в норме.

С ними я никуда не пойду. Иди.

Нет же, черт. Ав. Я с ними поговорю.

Но черный уже начал распрямляться с силой и изяществом, измышленными из совершенного ничто, и Саттри сказал: Ав, – а черный ответил: Иди.

Ладно, сказал полицейский. Что это тут?

Я просто веду его домой, сказал Саттри. С ним все в порядке.

Да ну? По мне, не так уж и в порядке. Ты что с ним делаешь? Он тебе папаня?

Пошел нахуй, произнес Ав.

Что?

Теперь их стало двое. Саттри слышал ровное урчанье крейсерского выхлопа на пустой улице.

Что? повторил полицейский.

Черный повернулся к Саттри. Иди давай, сказал он. Иди, пока можно.

Офицер, этот человек болен, сказал Саттри.

Он сильнее заболеет, ответил лягаш. Показал своей ночной дубинкой. Тащи его жопу сюда.

Херня получится, сказал другой. Давай я фургон вызову. Это ж тот здоровенный сукин сын…

Джоунз шатнулся на волю и завернул за угол переулка, опрометью бросившись наутек. Двое полицейских рванули мимо Саттри и скрылись с глаз вслед за ним. Плоский шлеп их подметок затих в переулке чередой удалявшихся выстрелов, а потом остался лишь грубый гул крейсера на холостом ходу у обочины. Саттри сделал шаг к машине, опустился за руль и захлопнул дверцу. Мгновенье посидел так, затем переключил передачу и тронулся.

Поехал он на Веселую улицу и свернул к югу и на мост. Затрещало радио, и голос произнес: Машина Семь. За мостом он свернул налево, мимо заброшенного роликового катка, гниющей деревянной арены, покосившейся, как старый элеватор. Проехал по платной Островного Дома к реке. Радио шипело и потрескивало. Вызываем любую машину в зоне Б. Зона Б. Отвечайте.

У нас сообщение о каком-то нарушении на перекрестке Торговой и Рыночной.

Саттри проехал по освещенной фонарями улице. Больше никто здесь не ездил. По левую руку от него зажглись огоньки у «Розы» и огни упаковочной компании. Радио произнесло: Машина Девять. Машина Девять. Саттри свернул на старую паромную дорогу, ехал медленно, машина тряслась и переваливалась по земле, выехала на поле, фары высветили пару кроликов, замерших, как пластмассовые статуэтки с газона. Мертвая и слегка свивавшаяся спина реки шевелилась за травой. Выше скупо освещенный очерк города. Лучи фар иссякали где-то над водой марлевым мазком. Он остановил машину, и переключил на нейтраль, и вышел в мокрую траву. Потянул защелку капота под приборной доской, и обошел машину спереди, и поднял капот. Затем вернулся в машину, и присел на сиденье, и вытащил у себя обувной шнурок. Выглянул на реку и на город. Один кролик медленно поскакал в легком наземной тумане к темноте деревьев.

Треснуло радио. Уэгнер? Что там у тебя такое?

Саттри вышел и снова подошел к машине спереди, и нагнулся в отсек двигателя, и отогнул назад дроссельную тягу. Мотор взвыл, и он привязал тягу шнурком, прикрепив ее к топливопроводу там, где тот входит в насос. С конца выхлопной трубы слизывались язычки пламени. Он влез в машину, и прижал сцепление к полу, а рычаг жестко поднял до второй передачи так, что вякнули зубцы шестерни. Обоих кроликов уже не стало. Он откинул подальше сиденье и встал одной ногой на земле, а другой на сцеплении. После чего отскочил назад и захлопнул дверцу.

Мгновение она не двигалась. Шины вопили в траве, а сквозь тьму летели дымящиеся комья. Затем машина слегка осела вбок, снова подалась назад и в ливне грязи и травы тронулась по полю. Ехала низко и быстро, лучи фар жестки и кренились. Она пронеслась по полю, и прорвалась сквозь ивы на краю реки, и спланировала над водой в два громадных крыла брызг, показавшихся чисто белыми и взметнувшихся на двадцать футов в воздух. Когда машина замерла, она уже была далеко в реке. Лучи фар закрутились вниз по течению. Затем погасли. Сколько-то он еще видел ее темный горб на реке, а потом тот медленно погрузился и пропал. Он посидел на корточках в мокрой траве и посмотрел на реку. Нигде на ней не раздавалось ни звука. Немного погодя встал и двинулся домой.

Джоунза загнали в угол, спиной к кирпичной стене, он стоял, широко расставив ноги и ловя ртом воздух, пока сотрудники приближались. Кровавая мимодрама, и вслух ни слова. Первый полицейский замахнулся на него дубинкой, и Джоунз шлепнул по ней, мертвый шмяк мяса у него в ладони. Тот размахнулся снова, и на сей раз рука черного сжалась на дубинке. У полицейского вокруг запястья был обернут кожаный темляк, и Джоунз мотнул его вбок и шарахнул о кирпич. Затем вздернул на колени и уже душил его, когда на него навалился второй сотрудник и вынудил прекратить. Джоунз отпихнул обоих ногами, и первый сотрудник дошатался до середины переулка и, стоня, рухнул на колени. По улицам приближался вой сирен. Невредимый сотрудник встревоженно шагнул назад, но Джоунз его схватил, словно какой-то громадный черный извращенец. Сцепившись с ним, потянулся к его револьверу. По переулку в слепящем разбрызге огней уже приближалась патрульная машина. Схваченный сотрудник прекратил попытки высвободить оружие и колотил своей дубинкой по остриженному черепу над собой, и кисть его и рука уже были липкими от крови.

По переулку бежали люди. Джоунз повернулся и заковылял прочь, неуклюжий и громадный в их свете, как чудовище из кино. Револьверы в этом узком пространстве треснули минометами, и пули заметались рикошетами, и заныли, и помчались. Но не успели они поточнее прицелиться, как колени под ним подломились, и он рухнул, взмахнув руками, среди мусорных баков в устье переулка.

Сотрудник, распахнувший заднюю дверцу арестантского фургона, лишь закрыл глаза. У него не было времени ни защищаться, ни прятаться. Сапог Джоунза попал ему в горло, и он рухнул на мостовую, даже не вскрикнув. Другие сотрудники приняли его колотушками и палками, глаза у него огромны и бешены, а куртка стала губкой с кровью, он бросался на них, эдакий дикарь, сбросивший оковы, и валил их с собой наземь.

Всего в крови и бесчувственного его проволокли по коридору в обезьянник, ноги волочились, царапая пол. У самих его несунов текла кровь, у драных, и они проклинали каждый сделанный ими шаг. Его втащили в пустую железную клетку и лицом вниз бросили на бетон. Из рабочей комнаты заключенных вышел Тарзан Куинн с чашкой кофе в одной руке. Тюремщик запирал коридорную дверь, огромное кольцо с ключами пристегнуто к нему цепочкой.

Уть, сказал Тарзан.

Тюремщик повернулся. Ага, ответил он.

Дай мне знать, как этот сукин сын придет в себя.

Конечно, дам, Тарзан.

Тарзан кивнул и отхлебнул кофе. Разжал и сжал правый кулак и вытер ладонь о боковину штанов.

Не подходила она долго, но, когда увидела его, открыла дверь и головой показала, чтобы входил. В руке у нее лампа, а на ней самой старый шенильный халат, а на голове что-то вроде ночного чепца, который выглядел смутно ортопедически. Она устало дошаркала до кресла и прикрыла лицо рукой.

Он закрыл дверь и прислонился к ней, наблюдая. Немного погодя она подняла голову и вытерла себе глаз и рот. Она смотрела на пламя в лампе.

Не умер, правда? сказала она.

Нет. Я думал, сбежит, но он, должно быть, в тюрьме.

Что ж.

Что хочешь делать?

Тут нечего. До утра идти туда никакого смысла.

Наверно, нет.

Она покачала головой. Деваться некуда, сказала она. Просто некуда деваться.

У тебя деньги есть?

Немного есть. Не знаю. Поручители эти всё забирают, мне надо будет глянуть да посмотреть.

У меня где-то долларов тридцать, если тебе надо.

Этого даже для начала не хватит.

Что ему будут предъявлять?

Чего только не будут. Два года назад ему пытались вкатить покушение на убийство. Мне это стоило четырнадцать сотен долларов.

Я туда с тобой не смогу пойти.

Тебе и не надо туда ходить.

Может, меня тоже ищут.

Не давай им на себе навалиться, сказала она. Они потом никогда не слезут.

Сквозь поддувало в печной дверце виднелся тусклый жар углей, но в комнате было холодно. Должно быть, она проследила за его мыслью. Подходи поближе к печке, согреешься, сказала она. Пива хочешь?

Нет. Мне идти надо. Прикидывать, что дальше делать.

Она покачала головой и подняла взгляд. Черное лоснящееся лицо, эти полукружья плоти, бугрящие кожу, и один складчатый и моргающий глаз.

Ему пятьдесят шесть, сказала она. Знаешь?

Я представлял, что где-то столько.

Ему так нельзя дальше. Они его убьют. А поди втолкуй ему.

Саттри посмотрел в пол.

Ну, сказала она. Спасибо, что зашел.

Хочешь, могу попробовать найти Лягуха-Морехода?

Нет. Сама с ним повидаюсь.

Ладно. Завтра еще загляну.

Она встала со стула и положила обе руки на стол. Потом опять села. Саттри открыл дверь и вышел.

Он прошел по холодному белому кафелю в вестибюле и оперся о конторский стол. Там никого не было. Он прижал ладонью звонок. Латунная кнопка в никелированной пластинке. Немного погодя из глубины появился Джесси и кивнул с тем выражением сдержанного презрения, с каким взирал на все формы жизни неполночного цвета.

Через минуту выйдет.

Явился портье, и прошел в калитку, и встал лицом к Саттри.

Комната есть? спросил тот.

Он дотянулся и вынул карточку из щели, и двинул ее по мраморной стойке, и положил поперек нее ручку.

Саттри написал имя и толкнул карточку обратно. Портье на нее не взглянул. Один будете? спросил он.

Один буду.

Сколько?

Не знаю. Пару недель.

Он выложил ключ на брелоке из фиброкартона. Двенадцать дубов, сказал он.

За неделю?

Точно.

Я за двойной номер платил всего четырнадцать. Последний раз, когда тут жил.

Стоит двенадцать дубов.

Саттри отсчитал деньги и взял ключ, и двинулся по вестибюлю к лестнице, и поднялся по ней в сумрак. Нашел комнату и подошел к двери вставить ключ в замок, но та была уже приотворена. Он распахнул ее. Задвижка оказалась выбита, сломанные железки свисали на винтах. Треснула вся дверь и болезненно покачивалась, когда он толкнул ее, чтоб закрылась. Он снова спустился по лестнице и блямкнул в звонок.

Портье дал ему другой номер, и он поднялся снова. Комната смотрела в переулок на задах гостиницы. В стенах были пробиты громадные дыры и залатаны картоном и малярной лентой. Железная кроватка. Комод, облицованный дубовым шпоном, на высоких ножках с роликами. Он лег в гамак мягкого матраса и уставился в потолок. Чуть погодя встал и выключил свет, и скинул ботинки, и опять вытянулся на кровати. По улице внизу проезжали машины. В восточных окнах уже залегал слабый серый свет от наступавшего дня. Он уснул.

Проснулся на исходе дня. Прошаркал по коридору в ванную. Никого нигде, казалось, не было. Он спустился и взял в вестибюле газету, и перешел через дорогу, и поднялся в аптечную лавку, где сел в заднюю кабинку и выпил кофе с пончиками. Обшарил всю газету в поисках известий о предыдущей ночи, но там ни слова.

С темнотой дошел до конца улицы и к реке. У Ляли света не было, и никто не ответил, когда он постучал в дверь. С крыши спустилась кошка Ава и потерлась об его ногу, но ему было нечего ей дать.

На реке стемнело, и не слышалось ничего, кроме капель с весел и легкого скрежета уключин. Он задержался среди прибрежной поросли с фонариком и наконец засек тот кол, к которому был принайтовлен его перемет, и продел линь в уключину на транце, и снова взялся за весла, фонарик оперт о банку, и линь выходил из черной воды очень белым. Он обдирал наживку с крючков, когда те возникали, а когда достиг дальнего берега, обрезал линь. Тот отстрельнул в реку с тонким чваком и канул. Затем он погреб ниже и проверил другой перемет, и тоже срезал линь. Когда вернулся выше по реке со своим уловом на дне ялика, уже перевалило за полночь. Он зажег лампу и сел за стол, и почистил рыбу, время от времени прерываясь согреть испачканные руки над стеклом лампы. Рыбу он завернул в газету и сложил в ящик, а потом спустился и выволок ялик на берег, и перевернул его. Затем вошел и собрал одежду и малость личных вещей, что у него были, и задул лампу, и перешел поля к городку со всеми этими пожитками, сложенными стопкой поверх рыбного ящика, который нес перед собой.

Заходил он каждый вечер, но никого не было дома. Днем старался по улицам не болтаться. В газетах ничего не появлялось. Он спросил о ней у Хауарда Клевинджера, но никто не знал, где она. Уже повернувшись уходить, он увидел, как по улице идет Лягух-Мореход.

Эй, детка, сказал лягух.

Что происходит, сказал Саттри. Где Ав.

Дядя в больнице.

Плохо дело?

Фиг знает. Я не был.

А Ляля где?

Она с ним. Фрейзер поднял воротник и посмотрел вдоль улицы. Вновь повернулся к Саттри. Пойдешь туда? спросил он.

Не знаю.

У них там под дверью легавый.

А, произнес Саттри.

Лягух-Мореход прищурился ему и улыбнулся. Снова подергал себя за воротник и сделал шаг назад перед тем, как пуститься дальше вверх по улице. Думал, тебе не повредит это знать, сказал он.

Ты ко мне заходил?

Они там побывали, детка. Отвисай дальше.

Он двинулся вверх по улице своей беспечной походкой, а Саттри посмотрел на реку и носом втянул, пробуя, воздух, жестом какого-то предшественника попроще, однако что ветер, что пейзаж оставались прохладными и не шевелились.

Ночью он, бывало, выходил на конец моста и опирался там на железо, и смотрел на реку и убожество жизни внизу. С верхнего этажа старого каркасного дома, которым Кэрролл Кинг заправлял как ночным клубом, до него доносилась музыка, Пол Джоунз за пианино, налившись джином и полный старых выцветших песен. Черная девушка по имени Присцилла, днем работавшая в прачечной.

Несколько ночей спустя он увидел слабейший отблеск света, упавший на реку с тыла Джоунзова жилища, и спустился по тропке в темноте.

Какое-то время думал, что к двери она не подойдет. Уже изготовился уходить, когда дверь распахнулась.

Волосы ее лежали на голове сальными черными комками, как будто ее осадили пиявки, а глаз ее был ярок и воспален, и безмолвно вертанулся вверх увидеть его. Она скрестила руки и обхватила себя за плечи, и дыханье у нее дымилось на холоде.

Как он? спросил Саттри. Он тут?

Она покачала головой.

Из больницы выписался?

Да. Выписался. Господь его выписал. Она заплакала, стоя перед ним в домашнем халате и шлепанцах, держа себя за плечи. Слезы, сбегавшие по рябым щекам, походили на чернила. Глаз она прижмурила, но веко, покрывавшее голую глазницу, уже не действовало как следует, и проминалось в полость, и с трудом поднималось снова, и та грубая дыра, казалось, наблюдала за ним с какой-то жуткой невозмутимостью, око для иного сорта зрения, словно теменной глаз у атавистических рептилий, наблюдающий сквозь время, сквозь сопряженья пространства и материи глядящий в тот неподвижный центр, где живое и мертвое едино.

* * *

Той весной он на реку не ходил. В тенях зданий по-прежнему таился серый озноб, а солнце куксилось, закопченное и злобное, где-то над городом, и на редко заросших бурьяном пустошах, чахнувших вдоль городского периметра, пьяно прорывались через стекло и шлак первые цветы и медленно принимались расцветать. Дни теплели, и вернулись скворцы, орды синих жестяных птичек, отягощавших собою визжавшие деревья. Тельца, сохраненные холодом, размягчались от гнили, лысевшая кошкина шкура, что натягивалась и сохла, прилипнув к безмясым ребрам, запрокинутая глазница, полная дождевой воды и всепогодная эта безгубая ухмылка, эти выбеленные зубы.

Он выходил все реже, деньги его утекали струйкой. Дни удлинились, и он часами валялся на койке. Приходил портье, стучал в дверь и уходил опять. Однажды принесли извещение о выселении.

Потом он заболел. Сначала из носа пошла кровь, да и остановить ее он не мог. Пол весь завалило комками влажной туалетной бумаги, заляпанной разбавленной кровью. Портье пришел и постучал опять. Тень его ботинок в свете на порожке. И ушел. Все стало делаться чудне́й. Зернистое подводное пенье у него в голове. Он лежал на койке и рассматривал голое плетенье лоз из трещин на потолке. У окна вздымалось старое тряпье кружев. Крики детворы в полдень на участке школы Колокольня. Саттри лежал голый в лихорадке. Даже глазам его было жарко. Часть дня спал, просыпался от сна, всего пропитанного запахом давно забытого одеяла, чья атласная кромка несла на себе синих уточек. Кровать кренилась от тяжести его отца, как ты себя чувствуешь, сын, мне что-то не слишком-то хорошо. Под скошенным потолком, близко к свесам.

Он открыл глаза. У комнаты был какой-то искаженный вид. Он посмотрел, как из грубой штукатурки развертываются петлями непостижимые таинства. Что-то незримое владело рукой штукатура. Очертания в лунном пейзаже из известкового раствора корчили рожи. Летопись, оставшаяся от старого каменщика, давно покойного, быть может. Он снова закрыл глаза. Над его распухшими веками навис громадный и трепетавший завиток большого пальца. Одной рукой он удержался за стену, как пьяный.

В розовом и пепельном свете выдохся день. Остывали в комнате синие сумерки.

Он лежал в темноте.

Миновало много времени, и он доковылял до стены и перекинул выключатель. Под голой лампочкой нащупал полотенце обернуть себе чресла, и вывалился наружу, и прошел по коридору до уборной. Там встал на колени на холодный белый кафель и сблевал кровью в унитаз. Вернувшись в номер, сел на койку и посмотрел на пальцы у себя на ногах.

Что ж, произнес он. Ты заболел.

Вскоре после полуночи его нашел торговец обувью по имени Томас Э. Уоррен. Решил, что пьяный. Встав на колени, колыхнул его за плечо. Эй, Коря, сказал он.

Саттри лежал голый на полу уборной, куда пришел за прохладой. Уоррен поднял его на ноги, и Саттри уставился на него в ответ, не понимая, не ожидая никого из мира проворных. Вниз по дальней стенке его дымящегося мозга удалялись кошмарные гости. Он отцепился от хватки живого Томаса, и доковылял до унитаза, и сел.

Ты в норме, дядя?

Да, ответил Саттри.

Он был один в узкой комнатке. По черной трубе мимо его уха протекала вода. Голова его поникла вперед, и он держался за живот. Срал жидко и кроваво.

У мойки он облил себе голову холодной водой. Ахх, сказал сточной дыре.

Я знаю, что ты там, произнес портье из-за двери.

Саттри открыл глаза. Он лежал у себя на койке, и был день. Стук в дверь угас. Шаги в коридоре. Он глянул в сторону окна. Это что там, парады на улице? Что это за рев? Кто этот ктотодругой? Никакой я не ктотодругой.

Он сел. Комната закружилась. Он упал обратно и хохотнул в затхлую постель.

Весь день пролежал он в причудливо лихорадочном мире, в комнате ничего, только солнце и он, сооружающий, что может, из звуков, какие доносились до него, грохот молотка кровельщика, долгий пердеж пневматических тормозов грузовика где-то на улицах, хлопают сетчатые двери, зовут дети. Глухая стена, на которой детально разыгрывать его пантомимы. Умом его начал завладевать менее остервенелый извод угрюмства, и в начале полудня случилось такое время, когда у него возникла надежда на собственное исцеление. Но те звуки, что он слышал, начинали сгущаться и накатывать, и он уже не знал, грезит он или бодрствует.

Долгим днем становился он жертвой странных поползновений плоти. Из вертушки бурых ирисок манила его Медуза. Отвратительная плясунья с землистым сморщенным животом, руки прикрывают чашечкой наружные половые органы, заросшие мшисто-зеленой волосней, изумрудным лобковым париком, из-под которого улыбались ее влажные лиловые лепестки и оскаливали, являя, рядки резиновых зубок, словно стиснутые челюсти рапанов.

Саттри стонал во сне. Лежал он в половом кошмаре, на голову ему медленно опускалась громадная плетеная твердь, в середине ее ссохшийся бурый свиной глаз, напрочь заплывший коростой и увешанный пухлыми синими и распухшими долями. Вздымалась белая кашица. Он прижимался лицом к прохладной стене. И что это за мистер Костяк подымается, увенчанный бледным и сине-зеленым газом? Он является, пошатываясь и деревянно, как манекен на рельсе, и минует с легкой улыбочкой и поклоном. Огоньки бегают по его влажным с виду костям, и лапки мелких грызунов цепляются изнутри за выемки его глазниц, а в его бледно-голубые зубы вбиты сердцевины из почернелого серебра. С лязгом и грохотом колесиков и шкивов Отец Костяк высыпается за двери салуна и нет его, старого лакированного скелета из комнаты смеха. Саттри у себя во сне улыбнулся таким детским фантазиям. В уголках его рта разломилась серая корочка. Глаза распахнулись. Он сел и потянулся к полотенцу. Оно от него отпало, и он вышел и двинулся вдоль по коридору голым.

В туалетной раковине воду пятнали гнойные сгустки. Розовые, пурпурные, бордовые.

Он вытянулся на кафеле. Слабый запах мочи. На забеленном оконном стекле тени птиц. В раковину капала вода. Я видел ее во сне постарше, во время постарше, она двигалась, окутанная мускусным запахом, дыханьем стоялых роз, ее истомленные руки покачивались, словно бледные птицы, а лицо у нее мелово и губы розовы, а ее чуть ли не синие волосы подобраны черепаховыми гребнями, выходит из своих покоев в моей неизлеченной памяти, одетая в дым.

Эй, Коря. Эй.

Это мой старый Джейбон и никто другой.

Ты какого хуя тут делаешь?

Я бо-бо, Джеймз.

Ты это что, к черту, с собой тут сделал? Встать можешь?

Мне пиздец, Джеймз.

Это я вижу. Что с тобой?

Дорогой друг, время выписки.

Джейбон похлопал его по плечу. Погодь-ка минутку. Счас приду.

Саттри открыл глаза. Через минуту попью водички. Он облизнул губы.

Джейбон пришел с толстым таксистом. За руки они подтянули Саттри и принялись натягивать на него рубашку.

Я б ему просто дал это заспать, сказал таксист.

Не могу его оставить тут валяться.

Руки у Саттри упала, его костяшки стукнулись о пол.

Он же не болеет, а?

Подержи-ка его минутку, пока я вот это ему застегну. Ему просто нужно просохнуть.

Уймитесь, офицер. Я сам мирно пойду.

Лучше, если не больной. Слышь меня?

Я видал его в состоянии и похуже. Теперь опусти его обратно.

Что это?

Что?

Черт, у него из жопы кровь идет.

Может, у него геморрой.

Геморрой черта с два. Ты вот на это посмотри.

Вокруг бледных и голых ляжек Саттри расплывалось кармазинное пятно. Он лежал застегнутый в рубашку, а брюки его скатались у колен. Таксист попятился к двери. Джейбон, стоявший на коленях, смахивал на наемного убийцу. Таксер повернулся и удрал прочь по коридору.

Ну и вали, сукин ты сын, крикнул Джейбон.

Сукин сын, отозвался с пола Саттри.

Джейбон приподнял его вбок из лужи крови и принялся натягивать на него брюки. Принес его ботинки и надел. Поднял его за подмышки, и вытащил наружу, и по коридору, и встал на койку Саттри, и втащил его на нее.

Воды, Джим. Попить немножко.

Джейбон вернулся через десять минут с другим таксистом.

Идти может?

Нет. Подсоби-ка мне с ним.

Черт бы драл, да ему тут такой пиздец, что хлеще я и не видел.

С ним бывает.

Носки ботинок у Саттри оставляли слабые борозды в парше ковровых вздутий в коридоре. Ботинки его скатились по лестнице, как игрушки. Он смотрел, как всходит по лестнице жесткий солнечный свет. Голова его обо что-то ударилась.

Ты же с ним поедешь, нет?

Да, я тут сзади сяду. Езжай давай.

Пьяней человека я сроду не видал, сказал водитель.

Чей это дом? спросил Саттри.

Давай полегче, Коря.

Да чего, я в норме.

Они с ним поборолись. У меня все в порядке было, сказал он.

Едкая вонь щелочи и лекарств. Стоя в белой комнате. Он доверительно нагнулся к уху. Со мной теперь все в норме, соврал он. Кто-то спер шпунты из его коленных петель. Он тяжко оперся о стальной стол. На плакате на стене перечислялись правила. Посреди комнаты туго натянутая белая скатерть стола скорой помощи. Санитар открыл дверь и взглянул на него.

Пожелать возлечь тут значит поддаться иллюзии, что цари способны поклоняться, сказал Саттри.

Санитар закрыл дверь.

Закрылась другая дверь, закрылась дверь, дверь тихонько закрылась у него в черепе. Расцвел свет розовым, лаймово-зеленым. Он выходил длинным тоннелем в сопровождении гаснувших голосов и зернистого гула, и двигался все быстрее и мимо серых образов, расщелкнувшихся в зазубренные куски головоломки. Вдоль по коридору, что постоянно открывался перед ним и растворялся за ним в железной тьме. А мертвые меж тем катили мимо на платформах увядших и поблекших цветочных венков с маленькими карточками, на которых чернила имен потекли от дождя. Кэллахэн и Бочонок скалились своими чокнутыми зубами, и пульки-пробки затыкали дырки у них в черепах, и Бобби Дейвис на колоде с торсом, уделанном мелкой дробью, словно жертва оспы, и Джимми Смит со сломанной шеей, и тетя Беатрис, сдержанная и спокойная в серо-черном гинеме, со свечно-белыми руками, охватывающими розу, проплывающая в стеклянном гробу. Она приоткрыла один напудренный глаз, размашисто подмигнула и пропала. Саттри сказал, я выхожу из мира, долгий безмолвный визг по рельсам вниз по темному нижнему склону полушария, который есть прелюдия к смерти. Прислуживаемый вескими и переменчивыми фигурами, состоявшими из разноцветного газа и медленно выворачивавшимися друг прочь от дружки, бледно-зеленые, светло-вишневые и бутылочно-синие бутил-каучуковочелюстные дурни, что мягко галопировали и восклицали Бааам и Ууух, ликующе бросаясь на прорыв с бескостными мультяшными напученными ртами и в обшмыганных кожаных гамашах, вечно тащились к краю всего.

Лунная четверть цвета сломанного напильника лежала далеко внизу пустоты. Пересекали ее сходно окрашенные фигуры. Ему было уже безразлично, что он умирает. Его сводила на нет громаднейшая пизда печеночного окраса с хватательными губами, что мягко всасывали, словно некая левантийская двустворка. В хладное измерение без времени, без пространства и где все было движеньем.

Медсестра смерила Саттри температуру.

Благодарю вас, сестра. Да, прекрасно.

А вы, мужчины, можете обогнуть вот здесь на другую сторону. Да. Освободите там проход. Спасибо.

Саттри открыл глаза. У его кровати стояли серьезные молодые люди в хирургических робах и наблюдали. Он упал со смехом на спину и снова пропал. Вниз по циклоиде в мотоциклетной коляске, сглаженная сновидческая поездка сквозь глазок отравленного калейдоскопа, прорезая завитой в спираль курс и зияя вверх по стене на таких скоростях, от которых с лица его все сливалось, и мча сквозь жаркое смещенье эфира, где пело у него в ушах. Присутствующие члены возникали вновь и вновь, лицо и фигура, хрычовка с бурым пламенем вместо волос пронеслась мимо, возникла вновь, циклическая процессия, проникнутая насмешливыми газовыми мозаиками, и снова, слега мутировав, медленно видоизменившись, пока не свернулась постепенно до отвлеченностей цвета и формы, что отсеклись гибким параллаксом, словно призраки от клише для цветной печати, и расстались навсегда. А при этом возникли новые очертанья и прокатились все и дальше, добрая карусель полоумных. Из своего галактического стока, куда его усасывало, Саттри наблюдал эти явления с кротким интересом. Его поле зрения пересек огромный белый врач и отпрянул, быстро уменьшаясь к маленькому концу подзорной трубы. Саттри понял, что у него открыты глаза. Со своих невероятных высот он с печальной веселостью наблюдал за этими лысыми двуногими мутантами, как они с трудом пробираются по оголенной и багровой кромке сознания. Астрономическое искажение закинуло его за красное смещение, и он недоумевал насчет географии этих краев или как мир сцепляется с миром за пределами мира? Закрылась дверь. Его покачивало обратным приливом, катило, он втянул дыханье и снова пропал.

Черный циклоцефал поднял его рычагом и убрал миску крови, натекшей из его нутра, и унес ее, покрытую тряпицей.

На резиновых шинах вкатилась медицинская тележка, вонь серы и спирта. В ягодицу ему вонзилась игла. Он откатился обратно. Ему показалось, будто видит он древесные ветви во дворе под окном. Заполненном фигурками, поджидающими его. Сморщенные и съежившиеся, брадатые и кошкоглазые гномы с гульфиками алого пюса. Кто смог бы их различить? Следующим на кровати лежал старик, седой человек, немощно всасывавший воздух вялым серым голым ртом. Как я как я. Распяли ль они мои кости на дыбе холодного каменного сляба и правят ли лезвьица свои на мое расчлененье?

Сипящие резиноватые олухи с отвислыми чревами все тащились вниз по склону один за другим в плывшем испаренье. Всяк продолжался.

Когда Саттри начали обкладывать льдом, он ощутил громадную печаль, тронутую сожаленьем. Он услышал, как кто-то говорит время, но не сумел понять. Отплыл в морфийном сне.

Вдоль мокрой улицы, освеженный ветер с плевками дождя в нем. Грубый мускусный запах пешеходных дорожек. У него какие-то неприятности. Часовая лавка. Четырехногие часы под стеклянным колпаком, задержанный тройной крючок, на который наживлены золотые шарики, они медленно вращаются. Замедляются до полного покоя. Часовые стрелки тоже. Он посмотрел на свое лицо в стекле. На стене дальше останавливаются другие часы. Я? Лавка закрыта. Мысль спросить. Однако он не станет спрашивать. Часы нужно заводить, и нужны люди, которые их заводят. Кому-то следует сообщить.

Обвиняемый, пожалуйста, встаньте.

Вы слышали выдвинутые против вас обвинения.

Да.

Так точно, сэр. Вхожу около восьми, как делаю это обычно. Видел, как парняга этот в окошко заглядывал, да и не подумал ничего такого. Ну, я зашел, в общем, на часы гляжу и вижу, что-то не то, и подошел им правильное время выставить, а они не идут. Заведены, а не идут. Тут я начинаю озираться, а там творятся всякие странности.

И вы не могли б нам описать все это вкратце.

Так точно, сэр. Ну, мне б любезно весьма не хотелось…

Можете говорить свободно. Обвиняемый надежно закован. Закован ли обвиняемый? Да, закован.

Так точно, сэр. Ну, я принялся оглядываться и тут же вижу, что ни одни часы там не знают, который час дня стоит. И тут увидел, что Щебетушечка помер.

Вы увидели, что Щебетушечка скончалась. Скончался.

Так точно, сэр.

Давайте запишем, что Щебетушечка мертв.

От рук неизвестного лица или лиц.

Это он его прикончил, что сидит там закованный.

Вы не могли бы опознать эти останки.

О господи ж боже мой, нет, не могу я этого вынести, до того меня горем раздирает.

Ваша птица, сэр?

Она самая.

Давайте запишем, что птица – та самая птица.

Конечно же, птица – та самая птица, зовется Саттри, лежит худой, белый, мягкий в лотке со льдом, причудливое четырехногое остывает.

Мистер Саттри, в каком году скончался ваш двоюродный дедушка Джеффри?

Это случилось в 1884-м.

Умер ли он от естественных причин?

Никак нет, сэр.

И каковы были обстоятельства, окружавшие его кончину.

Он принимал участие в общественном мероприятии, и помост не выдержал.

По нашим сведениям, его повесили за убийство.

Так точно, сэр.

Вы отдаете себе отчет в том, какое наказание полагается по обвинению в ликантропии?

Саттри застонал во льду. Это вообще не я был, воззвал он.

Кто плавно и изящно втек, точно угорь, из канцлерского суда на лесную тропу, мимо темных ледниковых озер в глубокой чаще, где никакого солнца не сияло, а камыши росли черные, и рыба слепа. Пока не остановил его торговец черепахами, несший мешок черепах, и нарезное ружье. Облачен в мешковину и небрит был он, и в грубых башмаках, стесанных в пальцах, а погода-то холодная.

Чу, незнакомец, вскричал человек. Черепаху тебе в суп.

Чужак, позволь пройти мне, ибо я устал.

Пятьдесят центов, и выбирайте лучшее, дешевле нигде не купите.

Прочь ухожу я, где не потребен никакой товар мне.

Едва ль за чем еще привело тебя сюда.

Не сам я тропу эту избрал.

Да и не я.

Сдай под ветер и дай слабину, ночь настает.

Торговец черепахами протянул мешок. Прекрасные чирьпахи, жирные чирьпахи. Чирьпахи на рагу.

Сновидец отказался бы, но он позволил пасть долгому темному сиреневому железу ствола своего ружья, дабы преградить путь. Изгойский сборщик пошлины, от кого смердело древесным дымом и болотной гнилью, и желал взыскать он денег за проезд через лес, больше, нежели могла стоить тропа столь темная. Или вообще какая угодно тропа.

Это особые чирьпахи будут. Не проходи дальше, не поразмыслив над ними.

На сие путник и впрямь согласился. Лицо торговца сделалось лукавым. Влажный мешок обмяк, постукивая, наземь. Он отгибает его устье.

То не черепахи. О господи, они не черепахи.

Саттри полувздыбился на кровати, распухший язык придушил его вопли. Он снова упал навзничь. За стеной говорили голоса. С ледяным предзнанием увидел он пред дверью похоронные дроги, входили с лежанкой челядинцы, дабы уволочь прочь скулящее тело его, и уж точно вонь неисповедавшегося мертвяка есть жестокий смердеж, вздымающийся оскорбить собою ноздри Бога. Нераскаявшиеся, выхваченные из самой середки их лепрозных проказ, жесткое правосудье. Саттри увидел, как по верху своей угольной вагонетки проходит Генерал, конь побледней в упряжке. Он поднял руку. У перчатки, что носил он, никаких пальцев, тележка его не издала ни звука. Они удалились в пары́, пока не остался лишь оранжевый свет от фонаря там, где раскачивался он на дужке своей с заднего откидного борта.

Вниз по Передней улице фонари отмечали путь размеренными кольцами хромово-синего цвета. Крепко спавшие халупы лежали, гния, смуглые спящие лежали внутри. Дворовые придверные цветы полупроснулись от света фонарей, и на ночи возникали неоновые созвездия города, пастельный альпийский отблеск, в котором вздымалась от развалин гостиницы «Камберленд», «Лирического театра» пыль разрушенья.

В дверях «Сутолоки» собралась публика от ткацких станов Маканалли. Первый средь них безбородый кельт с испятнанной кожей и стертыми зубами. Три глаза в голове у него, и весь он покрыт оранжевой волосней, как будто катайская обезьяна. У локтя его юнец с мелким и лисьим личиком, опущенным в нижнюю часть луковичного его черепа. Волосы у него цвета пакли, подстрижены и торчат вздыбленными проволоками, а если смотреть сзади, он больше всего похож на огромный одуван. Саттри улыбается, видя таких друзей. Убитые обнимают его первыми. Тяжкая ручища Кэллахэна у него на плече, перемалывает его лопаточные кости. Через раздувающиеся сопатки бескостного носа говорит он с сребровласым и сенатороподобным буфетчиком.

Эй, Шляпник. Скажи Бочонку, и Доналду, и Бёрду, и Бобби, и Хью, и Конраду, и всем остальным, что им сюда есть ход.

Они умерли.

Гиканье и гогот средь наблюдателей у двери.

Ну, ты б не стал запрещать покойнику приходить сюда, а?

Кабатчик сложил полотенце и вытер длинную стойку красного дерева. Сказал, что не стал бы. Саттри среди швали вошел внутрь. Снаружи старьевщик остался один.

Чистая монета, чистая монета, пробормотал мистер Шляпник, от подвижных, как ртуть, кровевзыскателей не обезумевший.

Монета, крикнул Большой Трах. Имеешь при себе, торгаш жестянкой?

Харви шоркает вперед, подергивая себя за кисет с мелочью. Несколько кусков денверского серебра. Клянясь в слепой вере в глухие божества. Занимает табурет у стойки. Аквариум. Он заказывает.

Большой Трах толкает старьевщика локтем и подается к нему, громадно подмигнув. И рыбы давай поменьше.

Слепой Ричард у стойки бара, глазами хлопает в пивном свете, и свернувшаяся материя у него в глазницах сияет голубоватым отливом, он подается вперед и ухватывает кружку обеими руками. Уши его замечают голоса в его безбрежной пустоте. Элис озирает помещение с презреньем. Когда луна осветит мой Уобаш, тогда свой дом признаешь в Индиане[37]. Шлюхи за овальным столом подымают пивные кружки. Имена тысячи лиходеев и мехлюдий врезаны в черную формайку. Фэй в подвязке своей носит стеклянный шприц. Я б и хряку жопку отсосала, лишь бы улететь, говорит она. И отсасывала, говорит Шёрли. На камеру, говорит Роузи.

Педики в угловой кабинке поворачиваются один к другому в потрясенном изумленье. Очки их подмигивают семафорчиками. Над ними в выпотрошенной клетке электрического вентилятора и уловленный в искаженье выдолбленного дымом света засел поноситель, и слюни у него текут, и он поворачивается туда и сюда.

Я этого не делал, они только сказали, что это я. То жидок-докторишко пришел среди ночи с портновскими ножницами.

Ох да нишкни ты, произносит томный педрила, взглядывая вверх.

Мерзкие извращенцы все как один. Шелками разубранные письколизы. Бродят себе по миру. Утоляют свои отвратительные обжорства молофьей. О пусть не противно мне будет сказать. Разглашу все их племя высшему всемогущему Богу, кто записывает деянья наши в журнал учета в кожаном переплете. С форзацами под мрамор, как мне говорили.

Хэррогейт в визитке стоит непринужденно на убранной и украшенной флагдуком барной стойке. У него в петлице флажок. Друзья, говорит он. Вышел я из скромных обстоятельств и поднялся в мире своими собственными усильями. И если мне суждено оставить отпечатки своих ног в песках времени, пусть будут они от пары рабочих башмаков.

Кто-то дергал Саттри за рукав. Маленькая монашка с искусанным лицом, запахом опаленного черного муслина, и ее мертвые груди взяты на гитовы вязаным жилетом, что на ней был. Дергала она коготочками землеройки за кости его локтя.

Корнелиус, отойди отсюда немедля.

Мистер Саттри, мы понимаем, что в комендантский час, небезосновательно установленный законом, и в тот час, когда ночь доходит до своего должного завершенья, и начинается новый день, и вопреки поведению, подобающему персоне вашего звания, вы отправились в различные низкие места в пределах графства Маканалли и там растранжирили несколько последовавших лет в обществе воров, отщепенцев, негодяев, парий, боягузов, бездельников, грубиянов, пентюхов, убийц, игроков, сводниц, блядей, прошмандовок, башибузуков, бухариков, забулдыг, кирюх и архикирюх, олухов, шмаровозов, переметчиков, повес и прочих разнообразных и злонамеренных пакостников.

Я был пьян, вскричал Саттри. Захваченный виденьем самого́ архетипического патриарха, кто громадными ключами отпирает врата Аида. В мир выливается вал вопящих извергов и наемных убийц, воров и волосатых уранистов, слегка накреняя его на его галактических осях. По пустоте скатываются звезды, словно раскаленные докрасна мраморки. Эти шипящие на огне грешники в их дымящихся плащах несут сам Логос от скинии и влекут его по улицам, между тем как абсолютное доварварское счисленье западного мира воем сбивает их с ног и окутывает их драные библейские силуэты забвеньем.

Санитар проходил вдоль дальней стены со шваброй и ведром. Погодил, пока не пройдут ноги. Цокая вдоль по коридору. Голоса. А за этими звуками вроде болтовни и лепета про́клятых приглушенный бедлам голосов, что голосами правильными не были. Руки Саттри стискивали затрафареченные простыни.

Ты его слышал не так давно?

Тш-ш. Я никогда такой белиберды не слышал.

Он совсем не в себе.

Не в тебе, отозвался Саттри из глубин.

Господи, он пришел в себя?

Нет. Помоги мне его перевернуть, надо смерить ему температуру.

Из-под нижнего угла его правого глаза стремглав выскочила сепиевая карга и загоготала, и нырнула обратно. Саттри улыбнулся. Не пакуйте меня, дамы. Со мной еще не кончено.

Волосатый какой, а?

Ох тише ты, Уонита. Я б постеснялась.

Киска, произнес Саттри из нового места. Мылая киська. Последовало милое хихиканье. Пенис его поднялся громадою из его межножья, восхитительная судорога, и там развернулся с конца его цветной флажок на деревянном стерженьке, кто знает, какой страны?

Слегка подцвеченный, в комнате лежал вкус солнечного света. В раковину капала вода. До него доносилось, как за стеной во дворе, в другом каком-то царстве, плоско детонируют по мостовой подошвы теннисок.

Под самый конец дня он поднялся и прошатался по палате на голых костлявых ногах, грубая хлопковая сорочка едва прикрывала ему ляжки, болталась какая-то завязка. В углу палаты нашел умывальник и повис у кранов, опустив лицо в мойку, а холодная вода бежала по его дымившемуся черепу. Везде в нем насквозь колотилась кровь, неся скверные вести. Он выпрямился, капая, и мучительно помочился несколькими каплями в раковину. Оглядел палату. Еще две кровати, обе пустые. Стальная тележка с эмалированными подкладными суднами. Он приподнял на себе ночнушку и ладонью плескал водой себе на впавшее брюхо, когда в палату вошла сестра. Он повернулся. Они двинулись друг к дружке, качаясь по всему полу с распростертыми руками.

Я вас поймал, сказал Саттри.

Что вы делали?

Пузо студил. Мы с вами знакомы?

Будьте осторожней.

Послушайте, сказал Саттри. Нам никогда не обещали, что плоть наша, что наша плоть…

Ну-ка тише. Пойдемте.

Мне вам нужно кое-что сказать. Я знаю, что все души суть одна и все души одиноки.

Ну вот и дошли.

Он помедлил, уперев одно колено в железную койку. Взглянул вверх, в неуверенное лицо. Оно серо крошилось прочь, маска пыльной ведьмы. Он откинулся на спину. Простыни клейкие от соленой влаги. Липли к нему, словно пелены. Она ему натягивала постель, а он обмахивал себе живот подолом сорочки.

Ну-ка перестаньте, сказала она.

А вот и не перестану, ответил он.

Она его накрыла и ушла. Он лежал, полубодрствуя в жару, паря, как обширная медуза в тропических морях, а у своего уха слышал порой причудливые заклинанья, сопутствующие его положенью, двести миллиграмм, прилично жидкости в плевре…

Сны его были о домах, их подвалах и чердаках. В конечном счете – об этом городе в море.

В каком-то восточном море, тяжко лежавшем на заре. Там на его дальнем ободе стоял шпиль дыма, сопровождаемый и увенчанный плутоническим светом, где разверзлись воды. Исторгая горячие сгустки лавы и гигантские вздыбленные слябы земли, и дождь камешков, что шипел в море на много миль окрест. У нас на глазах из дымящегося рассола восстал город из старой кости, выкашлянный со дна морского, из бледной аттической кости, нежной, как раковина, и полутающей, намелованные развалины, из кораллов выросшие, что развернулись в очертания храма, колонна, плинт и карниз, а поперек всего фриз с лучником и воином, и с мраморногрудой девой, все кренятся к западу и медленно движут своими каменными членами. Покуда фигуры эти принялись остывать и напитываться жизнью, Саттри среди наблюдателей сказал, что на сей раз есть свидетели, ибо жизнь не приходит медленно. Она вздымается одной внушительной мутацией, и все меняется полностью и навсегда. Мы сегодня стали свидетелями этому, что предваряет на все времена то, как сменяются исторические порядки. И кое-кто утверждал, будто девушка, купавшая распухший живот свой в каменной купели в саду вчера вечером, и была родительницей сего чуда, кое наблюдали они. И служанка, несшая воду в мраморном кувшине, спустилась с ожившего фриза к сновидцу, глаза в сердцевине – обновленной черноты, а радужка ярко накрашена аттическим синим, и двигалась она к нему с улыбкою.

Саттри всплыл из этих лихорадочных глубин, чтобы услышать, как у его ложа плаксивый голос нараспев читает по-латыни, что за средневековый призрак явился узурпировать его падшую телесность. Намасленная подушечка большого пальца, благоухающая лаймом и шалфеем, задержалась на его схлопнутых веках.

Miserere mei, Deus…[38]

Уши ему помазали, губы… omnis maligna discordia…[39] Захристосанный надушенными маслами, лежал он, бескостный, в холодной эйфории. Яфет, когда покинул ты дом отца твоего, птицы улетели[40]. Не готов ты был к таким ненастьям. Слишком легко отзывался ты о зиме в сердце отца твоего. Мы видели тебя на улицах. Грустно.

Над ним склонилось загорелое от лампады и угловатое лицо священника. Палату освещали свечи и пряно сдабривал дым. Он закрыл глаза. Прохладный большой палец перекрестил ему подошвы елеем. Лежал он соборованный. Словно жертва изнасилования.

Я знаком с погребальными обрядами безымянных и невостребованных.

Что это? спросил священник.

Ну и пускай интересуется, претор педерастическому божеству.

Священник вытер пальцы кусочками хлеба и поднялся. При свечном свете убрал все свои причиндалы в ящичек с выемками и ушел, унося свечу, сопровождаемый монашкой, и Саттри один в темноте со своей смертью, и кто придет оплакивать могилу имярека? Или возложит хоть один цветочек.

Приснился ему народ на полюсах, ездивший на нартах из моржовой шкуры и подбиравший рог и слоновую кость, все их тянули собаки, и топорщились они копьями и гарпунными острогами, охотники окутаны мехом, медленные караваны супротив зимнего заката поздним днем, против обода мира, шепчущиеся над голубым снегом со своими санными грузами нагроможденного мяса, и шкур, и потрохов. Заляпанных кровью охотничков сносит, как споры, над мерзлой хлористой пустотой, от цветка к цветку ярко киноварной запекшейся крови поперек обширной бореальной равнины.

Вниз по ночному миру его изголодавшегося ума веером прохладные шали рыб, просеивая выброс соли, что вздымался столбом к прорехам во льду над головой. Утопая в холодном нефритовом море, где пузырьки метались к полярному солнцу. Косяки гольца отплывали лентами прочь, и океанская зыбь вздымалась от вращенья мира, и видно ему было, как солнце за выметенными ветрами оконными листами льда помрачается и тускнеет. Под пустошью немее лунного лика, где алебастровые полярные медведи обходят дозором соленые и льдисто-зеленые глубины.

Когда он проснулся, в палате раздавались шаги. Между светом и его тонкими веками наискось проскользили какие-то фигуры. Он снова выходил в коридор через комнаты, что никак не прекращались, мимо бесформенных стен, ничем не украшенных, и влажноватых, и теплых, и сквозь мягкие двери со створчатыми и каплющими архитравами и областями влажными и синеватыми, словно нутряные части какого-то громадного живого существа. Уходит мелкая душа. Под свет юпитеров сквозь ренальные области вселенной. Сверху наносит бледные фагоциты, тени и очерки по трубкам, словно смесь в капле воды. Око на конце окуляра будет Божьим.

Саттри видел, как склонялись лица живущих. Он закрыл глаза. Серые геометрические ящеры лежали в яме, щелкая челюстями. Вдали стояла золотая пагода с маленькой флюгаркой, вращавшейся на ветру. Он знал, что идет не туда. Не спал он много дней. Никто не знал. Он коснулся руки, ухаживавшей за ним, и улыбнулся тому, что она отвелась. Уродцы и фантомы крадучись убрались за холодную белую штукатурку потолка. Тантрическая кошка, что вечно прохлаждалась в коридоре дома хи-хи. Он вновь увидит их в день своей смерти.

Однажды утром пришел священник. Кровать накренилась. Тело Саттри бежало по ней мешком и беспозвоночно, его сцеженные члены остывали на простынях.

Вы бы желали исповедоваться? произнес священник.

Я уже, ответил Саттри.

Быстрая улыбка.

Мне б вина хотелось.

Ох, а вина вам никакого нельзя, проговорил медсестрин голос.

Священник нагнулся и раскрыл кожаный чемоданчик, и вынул из него потирную чашу. Вы были на волосок.

Всю мою жизнь. Так и есть.

Он наклонил птичий язычок рыльца, и винные капли выкатились Саттри в горло. Саттри закрыл глаза насладиться ими.

У вас еще есть?

Всего лишь капелька. Не слишком много, думаю.

Годится, сказал Саттри.

Вам лучше?

Да.

Должно быть, Бог за вами приглядывает. Вы чуть не умерли.

Вы не поверите, что́ приглядывает.

Вот как?

Он не что-то. Ничто никогда не перестает двигаться.

Вы это постигли?

Я постиг то, что есть один и только один Саттри.

Ясно, сказал священник.

Саттри покачал головой. Нет, сказал он. Вам – нет.

Дни были длинны и одиноки, никто не приходил.

Он смотрел, как прилетают и улетают птицы на дереве за окном, словно воспоминание о какой-то сцене из детства, смутной в смысле своем.

Еды ему не давали. Только поили странным кислым снадобьем. Медсестра приходила вводить ему катетер. Часами лежал он, свесив хер в холодную глотку битого жестяного кувшина.

Катетерина, сказал он.

Меня зовут Кейти.

Нам нужно прекратить встречаться вот так.

Тише, а? Можете поднять немножко? Поднимите немножко.

Старайтесь держать себя в руках. Черт.

У вас даже температуры нет, так что я знаю, что все это понарошку.

Я слышу, как бежит водичка.

Тш-ш.

Никогда не видел попки прелестней.

Никогда не встречала таких, кто возбуждается от того, что ему ставят катетер.

Выйдете за меня?

Еще бы.

Однажды ночью, пока лежал там, ему почуялось, что он вдруг достаточно крепок и может встать. Ему помстилось, что ему и приснилось, как встает. Он спустил ноги за край койки и встал. Шатко проковылял по палате и отдохнул у стены, и вернулся. И еще раз. У него кружилась голова.

Следующей ночью он прошел по коридору. Я себя чувствую ангелом, сообщил он старухе с ведром, которую миновал. Вокруг никого. За своей конторкой дремал дежурный. Саттри вышел за дверь.

Вдоль по улице в ночнушке, пока не дошел до телефонной будки. Там не застряло никаких монет. У него к переду была приколота табличка с фамилией Джонсон, и он снял ее и положил на металлическую полочку под телефоном, и разогнул булавку, и снял трубку с крючка. Проковырял булавкой изоляцию шнура и заземлил ее острие на металл щели для монет. После нескольких попыток добился зуммера ответа и набрал 21505.

Фигуру эту в ночном одеянье, скрючившуюся в своей стеклянной уборной, омыли лучи света. Он припал к полу будки. Воняет стоялой мочой. Телефон на том конце звонил. Саттри стало интересно, сколько сейчас времени. Еще немного позвонил.

Алло.

Джейбон.

Коря? Это ты?

Можешь за мной приехать?

Когда они спускались в Маканалли, Саттри дал голове своей упасть назад, на затхлый плюш старого автомобильного сиденья.

Виски хочешь, Коря? Можем добыть.

Нет, спасибо.

Ты в норме?

Ага. Мне бы просто хотелось, может, водички.

Мистер Джонсон типа нас покинуть хотел, не так ли, мистер Джонсон?

Говорят, да. Кто на меня попа натравил?

Говорили, ты помираешь. Я приходил на прошлой неделе, и ты вообще ни шиша не соображал. Я еще и немножко выпить заначил.

Саттри потрепал Джейбона по колену, глаза его закрыты. Старина Джейбон, сказал он.

Считаю, что ты настоящий подонок и сукин сын, раз не принес нам одну такую, сказал Меньшой.

Он открыл один глаз. Одну какую?

Из тех клевеньких ночнушек.

Хрен тебе.

Старина Саттри худее Свалки, сказал Джейбон.

Все у старины Саттри в порядке, сказал Саттри.

Ехали, казалось, долго. Вниз по выщербленным и выпотрошенным улицам под случайными лужицами фонарного света, синими зазубренными мисками, куда надуло мотыльков, порхавших вдоль верхнего обреза окна мимо тусклых натянутых проводов освещения. Прочь уносило бледные бетонные сваи, голые колонны какого-то четвертого порядка с нахлобученным на них красным стальным фризом. Через Маканалли прокладывали новые дороги, прямо по развалинам, разбомбленным фасадам и стенам, стоявшим в ополоумевших очертаньях, болтались искореженные железные пожарные лестницы, дома располовинены, разломлены напоказ всеми миру. Эта голая несущая стена неким манером держится чисто на обоях и громоздится вверх, дабы завершиться пустотой и ночью, как сооружения в Вавилоне.

Всё сносят, сказал Саттри.

Ага. Скоростная трасса.

На зольных лужайках стояла печальная движимость, в тусклом сиреневом свете. Старые диваны, вздувшиеся от дождя, тихонько взрывались, скукоженные столики сбрасывали свои бумажистые отделки. На фоне продутого нагаром неба вздымался задник из железных грейдеров.

Через Маканалли новые дороги, произнес Джейбон.

Саттри кивнул, глаза его зажмурены. Он знал другое Маканалли, способное выстоять тысячу лет. Там не будет новых дорог.

Ночью на железной койке высоко в старом доме на Парадной он лежал без сна и слышал сирены, одинокий звук в городе, на пустых улицах. Лежал он в своей куколке сумрака и не производил ни звука, доля за долей деля свою боль с теми, кто лежал в их крови у обочин шоссе, или на полах усыпанных стеклом таверн, или закованными в тюрьме. Он говорил, что даже у про́клятых в аду есть общность их страдания, и он считал, что сходным же манером догадался для живых о номинальной скорби как о житнице, с которой бедствие и упадок соразмеряются законами справедливости, чересчур изощренными, и не прозришь их.

Оказалось, что разрушение Квартир Маканалли его заинтересовало. Худая, изможденная фигура, он пробирался мимо сцен оптового стирания с лица земли, целые кварталы ряд за рядом ровнялись до пыли и щебня. Над пейзажем стонали желтые механизмы, земля вставала дыбом, несколько старых задушенных углем деревьев перевернуты вверх тормашками, а под их гидрами проржавевших трубопроводов и пепельных полей, выбритых и выровненных, и с мертвецами, вывернутыми из их могил, расселись кучи шлака и подвальные ямы с печами под котлы.

Он наблюдал за безликим работником в будке управления подъемным краном, тот переключал рычаги. Долгая баба на привязи пролетела сквозь стену, и пацанята хлопали в ладоши. Кирпичная кладка из кровяного жмыха во фламандской перевязке крошилась в туче пыли и раствора. Стены мрачные от парши, безымянного налета. На свет выступали бледные губкообразные наросты, что держались гроздьями вдоль пределов повлажней, и весь день перепачканные сажей сборщики стесывали топориками мертвый раствор с наваленного кучами черного кирпича. Рабочие-гностики, кто завалил бы эту неряшливую мишуру, что скрывает под собою высший мир форм. И вечерней порой оставили эти макетные возвышенности, загончики, глядящие в пространство, железную раму кровати, свободно стоящую лестницу в никуда. Старые готические своды, подвешенные на варе и ветшающих чешуйках краски. Трепаные кошки пробирались по стеклу, а собаки черномазых в придверных двориках за железнодорожной веткой подергивались во сне. Пока не останется стоять ничего, кроме рядов дверей, на некоторых номера, все прибиты. За ними простирались поля щебня, искореженной стали, и труб, и старых водопроводов, дыбившихся из земли пучками агонизирующих ганглий среди разломанных слябов кладки. Где мелкие черные гоминиды суетились по отходам, и газетные листы восставали на ветру и снова умирали.

Когда однажды утром он отправился к реке, дверь плавучего дома оказалась приотворена, а на его шконке кто-то спал. Он вошел в туман разложения. Жаркая и хмельная вонь под тряской жестью. Такое теплое предполуденье. Он преградил себе ноздри рукавом.

Саттри потыкал в спящего носком башмака, но спавший спал. Из постели выбрались две крысы, как огромные волосатые жуки, и быстро, без пауз или усилий, взбежали по стене и сквозь недостающее стекло в окошке, беззвучно, как дым.

Он вышел снова и сел на поручни. Посмотрел на реку и посмотрел, как подмигивают в солнечном свете на мысу камыши-рыболовы. Прутики ныряют и поднимаются, старая рыбная церемония, которую он знал и сам. Под арками моста прилетали и улетали голуби, и к нему приносило трескучее нытье ленточной пилы у Роуз за рекой. Выше по течению у Ава Джоунза ни признака жизни, он посмотрел. Немного погодя вдохнул поглубже и снова вошел в каюту. Спихнул ногой одеяла. Поднялся рычащий рой мух. Саттри на шаг отступил. Ввалившаяся щека и желтая ухмылка. Мерзкая мертвая голова, лысая с гнильцой, засиженная мухами и безглазая.

Он простоял у стены столько, сколько сумел не дышать. Лежа в одном ухе, трудилась масса желтых личинок, и несколько мух дребезжали в плоти и не подпускали его, словно кошки. Он повернулся и вышел.

По полям к его плавучему дому стоически трюхала какая-то женщина. Нырнула в дренажную канаву на дальней стороне путей и снова поднялась, перешла через рельсы и спустилась по голой тропе к реке. Была она круглоплеча и сутула, и шла с каким-то бессмысленным упорством, словно цирковой медведь. Саттри подождал ее, прикрыв у себя за спиной дверь.

Дойдя до реки, она посмотрела снизу на него и прикрыла глаза козырьком ладони. Мистер Саттри? спросила она.

Да.

Она с сомнением взглянула на сходни, затем снова пришла в движение и неуклюже взобралась на палубу. Она вспотела, и сдувала с глаз волосы, и вытирала глаза о плечи, один, другой, как будто привыкла всегда держать что-то в руках и подзабыла, как ими пользоваться.

Я вас в лавке видала, произнесла она. Там сказали, что вы сюда ходите. Я уж совсем собралась было рукой на вас махнуть.

Вы кто? спросил Саттри.

Джози Хэррогейт. Хотела вас повидать насчет Джина.

Саттри посмотрел на нее. Крупная широкая в кости женщина, волосы слиплись на лице. Подмышки ее хлопкового домашнего платья почернели от пота. Вы сестра Джина?

Да, сэр. Он мне сводный брат, вот что.

Понятно.

Мой папаня умер, Джин еще не родился.

Саттри провел рукой по волосам. Вы приезжали с ним повидаться? спросил он.

Нет. Я прикидывала, может, вы знаете, где он.

А сами вы нет?

Нет, сэр.

Саттри отвел взгляд и посмотрел вдоль реки.

Мама умерла еще зимой, он про это небось даже не знает.

Что ж. Очень не хочется мне вам об этом сообщать. Он в исправдоме.

Да, сэр. А где?

В Петросе.

Губы ее вылепили слово, но ничего не вышло. Как, еще раз?

Петрос. Там исправительное учреждение штата. Называется «Косматая гора».

«Косматая гора». А это где?

Ну. Это к западу отсюда. Миль пятьдесят, думаю. Туда, наверно, автобус ходит. Это вам на автостанции скажут.

За что он там?

Ограбление.

Она пристально уставилась ему в глаза, чтоб не дать соврать или понять, не врет ли, и сказала: Они там не метят его электрицировать, часом?

Нет. Ему впаяли от трех до пяти. Может выйти и через полтора года.

А сколько он уже там?

Пару-тройку месяцев.

Ну, произнесла она. Большое вам спасибо. Я же знала, что вы Джину друг.

Джин хороший мальчишка, сказал Саттри.

Она не ответила. Повернулась уходить, но остановилась у поручней. Как, еще раз, это называется?

«Косматая гора»?

Нет. Другое, что вы сказали.

Петрос.

Петрос, повторила она. Произнесла еще раз, пусто уставившись вверх. А затем пошла вниз по сходням. В них, должно быть, где-то была незакрепленная планка, потому что, спускаясь, она упала. Ноги под нею подломились, и она села. Сходни глубоко прогнулись под ней и выпрямились, подбросив ее бившую руками фигуру. Ей удалось зацепиться и вернуть себе равновесие, и она осторожно встала и двинулась дальше, шатко, покуда не добралась до берега.

У вас порядок? окликнул ее Саттри.

Она не оглянулась. Подняла одну руку и помахала, и топала себе дальше, сутулая, тяжко ступая, через поля и пути к городу.

Саттри прошел вверх по реке через цветущий щавель и дикий лук к старой плавучей таверне и постучал один последний печальный раз в зеленую дверь. Подождал, опираясь на перила, и постучал еще, но никто не вышел. Немного погодя спустился по сходням и пересек поля и пути к лавке.

Она выехала, сказал Хауард Клевинджер.

Да, ответил Саттри.

У нее брат был в Мэскоте, думаю, она поехала жить с ними. Та женщина нашла тебя – которая искала?

Нашла.

Я тебя там видал.

Саттри опять вышел, и срезал напрямки до реки, и сел на камень, и долго смотрел, как мимо протекает вода.

То просто были сумерки. В более темной стене склона холма среди кудзу и пыльных лоз повисло несколько бледных оконных огоньков. Крыльцо у Джимми Смита, желтый свет и полузатененные питухи над балюстрадой с перилами из реек. Сломанная галерея, чуть похожая на снесенные развалины в Маканалли, вот только вся заляпана этими мелкими полоумными личиками, какие оттуда выглядывают. Над заброшенной прибрежной полосой, забитой отбросами рекой и обширнейшей пустотой того мира, что за ней. Приближалась аляповатая фигура, разбитная деваха, что шествовала и перепархивала сквозь единственный по всей Передней улице конус неотмененного света фонарей. Перепляс-по-Росе в арлекинском вечернем одеянье. Они, приглядываясь, обогнули друг друга полукругом.

Ну, вижу, ты все равно еще тут, сказал Саттри.

Миленький, я всегда тут. Им без меня никак. Он улыбнулся, поджатогубо и жеманно.

А шляпка твоя сегодня где?

Ой, миленький, шляпки уже не носят. Вот просто не носят, и все. Я-то все равно всегда считал их вульгарными. Кроме, разумеется, моей. Он сплел руки и повел плечами, и среди сереньких халуп и вдоль по тихой сумеречной набережной реки юркнуло ржанье его девического хохотка. Он вдруг протрезвел и вскинул голову. Ты где был? спросил он.

В больнице. Тифом болел.

Божечки, миленький, то-то я думаю, ты с виду так осунулся. Дай-ка на тебя посмотрю. Он повернул Саттри к уличному фонарю и вгляделся ему в глаза с непритворной заботой.

Я в норме, сказал Саттри.

Голуба, да от тебя одни кожа да кости остались.

Сбросил фунтов двадцать. Кое-что уже обратно наел.

Тебе б лучше отдохнуть да о себе хорошенько позаботиться. Слышишь меня?

Саттри протянул ему руку. Попрощайся со мной, сказал он.

Куда это ты?

Не знаю. Уезжаю из Ноксвилла.

Блин. Он шлепнул по раскрытой ладони Саттри. Никуда ты не едешь. Когда? Когда уезжаешь?

Прямо сейчас. Меня тут уже нет.

Черный печально потянулся к нему, лицо у него сморщилось. Они постояли, держась за руки, посреди улочки. Когда вернешься?

Да я, наверно, и не вернусь.

Не говори мне такого.

Ну. Может, когда-нибудь. Держись давай.

Голубчик, ты хоть пиши и дай мне знать, как ты там.

Ну.

Хотя б открыточку.

Ладно.

Тебе деньги нужны?

Нет. У меня есть.

Уверен?

Порядок.

Перепляс-по-Росе сжал ему руку, и отступил назад на шаг, и эдак сумасбродно легонько ему козырнул. Лучшей удачи тебе на свете, детка, сказал он.

Спасибо, Джон. Тебе тоже.

Он поднял руку и повернулся, и двинулся дальше. Божочка в плащике и прочих своих амулетов лишился он в том месте, где их за всю его жизнь не найти, а талисманом прихватил с собой простое человеческое сердце внутри. Проходя по улочке в последний раз, почувствовал, как все от него отваливается. Пока не осталось в нем уже ничего такого, что можно было б сбросить. Все пропало. Ни тропы, ни отпечатка. След стерся где-то на Передней улице, где то, чем был он, валялось бумажными тенями, несколько тут, редеют. А после этого – ничего. Малость слухов. Праздное слово на ветру. Старые вести, дошедшие лишь через много лет, им и доверять-то нельзя.

Он срезал путь по тропе за домами, избегая любых возможностей встретить на улице кого-то еще. Старый сломленный Терсит[41] окликнул бы его из своего высокого окна, но ему в эти последние дни не моглось. Высохшая желчь свисала остекленевшими соплями с куста у стены дома, и Саттри даже показалось, что он слышит в верхней комнате приглушенное брюзжанье. Он скосил один глаз вверх по высокой стене из покореженной обшивочной доски на покои, в коих обитал этот тролль, голова набекрень, но в ответ за ним никто не наблюдал. Евнух спал у себя в кресле, и шевельнулся, и порывисто забормотал, как будто удалявшиеся шаги рыболова истощили сны его, но не проснулся.

Городская неотложка свернула с Передней улицы и пошла подскакивать по земле и через железнодорожные пути, и вверх по речной тропе, пока не доехала до плавучего дома. Выстроившись вдоль крылец, наблюдали люди, и были там такие, кто стояли перед лавкой и тоже наблюдали с суровыми лицами. С брезентовыми носилками и одеялом вошли двое, и вышли через несколько минут с телом, и быстро всунули его в тыл неотложки. Когда сдавали задним ходом, неотложка у них завязла в грязи. Из-под одного колеса в реку пуляло накипью подагрической топи. Люди вылезли и посмотрели. Один стал толкать. Неотложка увязла так, что уже легла на картер дифференциала.

Немного погодя подошли три высоких цветных парня в шиповках и вытолкали неотложку.

Кто заболел? спросил один.

Там дядька какой-то помер, ответил водитель.

Они переглянулись. И сколько он уже мертвый?

Пару недель.

Блин, сказал один, морща широкий нос. Так вот что это было.

Вы не знаете, кто это, а?

Нет, сэр.

Не знаете, кто тут жил?

Нет, сэр.

Пошли, Рэмзи, нам пора.

Я тебя слышу, чувак.

Водитель закрыл дверцу и показал рукой, и неотложка отъехала. Жопа, произнес один. Старина Саттри не помер.

У него был картонный чемоданчик, и он вышел из бурьяна и поставил его на край дороги, и выпрямился, и стал причесываться. Оглядел всю свою наружность, оперев одну ногу на чемоданчик, нагнулся и принялся счищать ногтем с брюк ежовую липучку. Новые брюки из рыжевато-бурого твила. Новая рубашка расстегнута на вороте. Лицо и руки у него загорели, а волосы грубо острижены, и на ногах новые ботинки из коричневой кожи, чьи носки он вытер от пыли, один за другим, о штанины с тыла. Походил он на того, кто только что из армии или тюрьмы. По шоссе приблизилась машина, и он показал ей большим пальцем, а она поехала дальше.

Движение по дороге было вялым, и простоял он долго. Было очень жарко. Сквозь новую рубашку просвечивала его кожа. Через дорогу работала бригада, и он за ними наблюдал. Скрепер с «копай-ногой» рыл траншею, а бульдозер ползал по насыпи с курганами бледной глины, налипшими на его скошенное лезвие. Плотники сколачивали опалубки, а цементовоз их ждал, и барабан его медленно полязгивал. Саттри наблюдал, как осуществляется в жарком дне все это предприятие. Вдоль зеленеющей придорожной листвы сеяло по ветру легкой охряной пылью, и в тихом послеполуденье над одинокой местностью разносился зов долгого печального паровозного гудка.

Вдоль стройки шел мальчишка с ведром и склонялся к каждому, черпая воду латунным ковшиком. Саттри видел, как из-за края ямы в пересохшем моленье к нему поднимаются руки. Обойдя там всех, мальчишка прошел по краю траншеи и протянул ковшик скреперисту. Саттри увидел, как тот его принял и запрокинул голову, и выпил, и смахнул последние капельки наземь, и высунулся вниз, и вернул ковшик водоносу. Они друг другу кивнули, и мальчишка повернулся и посмотрел на дорогу. Затем двинулся по глине и через колдобины, и по рубчатым следам от техники. Его пыльные сапоги оставляли отпечатки на черном макадаме, и он подошел к Саттри, где стоял тот у обочины, и размашисто повернул ведерко, и поднял ковшик, весь яркий и каплющий водой, и предложил его. Саттри видел, как на жести холодно собирается бусинами вода и стекает крохотными ручейками и каплями, что испарялись на дороге там, куда падали. Ему были видны бледно-золотые волоски, лежавшие по загорелым рукам водоноса, словно молодая пшеница, и узрел он себя в колодцах дымящегося кобальта, сдвоенного и темного, и глубокого в глазах этого ребенка, в синих глазах, у которых, как у моря, не было дна. Он принял ковшик и попил, и вернул его. Мальчишка уронил ковшик в ведро. Саттри утер рот тылом руки. Спасибо, сказал он.

Мальчишка улыбнулся и отступил. Ради Саттри остановилась машина, руки он и не поднял.

Поехали, произнес водитель.

Здрасьте, сказал Саттри, забираясь внутрь, захлопывая дверцу, поставив чемоданчик между колен. И они тронулись. За простором земли тянулись осветительные провода и железнодорожные пути, и телефонные линии с голосами, носившимися по ним туда-сюда, как души. За ним дымился лежавший город, прискорбные окрестности мертвых, замурованных вместе с костями друзей и предков. По правую сторону на солнце поблескивал белый бетон автомагистрали, где изгибом в пустой воздух уходила рампа въезда и висела там со срезанным концом, из которого средь векторов в никуда щетинились железные прутья. Когда он оглянулся, мальчишки-водоноса уже не было. С луга у реки вышла громадная тощая охотничья собака, словно пес из глубин, и теперь обнюхивала то место, где стоял Саттри.

Где-то в сером лесу у реки охотник, и в размочаленной кукурузе, и в зубчатом натиске больших городов. Работа его лежит повсюду, а гончие его неустанны. Я видел их во сне, истекающих слюной и диких, а потом глаза их стекленели от жадности до душ в этом мире. Беги от них.

Примечания

1

Большая клоака (лат.) – часть системы канализации в Древнем Риме, впадающая в реку Тибр около большого цирка, длина канала около 800 м. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Св. Фиакр из Брёя (ок. 600–670) – ирландский отшельник во Франции и настоятель аббатства, знаменитый своими целительскими способностями. Покровитель садовников, извозчиков и жертв геморроя и свищей (среди прочего).

3

Полностью – «11 29 23», тюремный срок в 11 месяцев, 29 дней и 23 часа, на один час меньше, чем годовой срок, ведший в некоторых штатах к потере гражданства.

4

Луисвиллская и Нэшвиллская железная дорога – грузопассажирская железная дорога на юго-востоке США, действовала в 1850–1982 гг.

5

Имеется в виду патриотическая песня Зика Клементса и Эрла Нанна «Smoke On the Water» (1944), ставшая популярной в исполнении кантри-певца Клайда Джулиана («Рыжего») Фоули. В ней предрекается полный разгром сил Оси союзниками на море и на суше.

6

Скорее всего речь о танковом (т. е. без тендера) паровозе «Класса 78» «Прашн Т18», разработанном для Прусских железных дорог, выпускались в 1912–1927 гг.

7

«Red Top Brewing Company» – пивоварня в Цинциннати, Огайо, существовавшая с 1904 по 1957 г.

8

Отсылка к некоторым обстоятельствам болезни немецкого философа Фридриха Ницще.

9

Отсылка к городам в мифологии афроамериканцев, где всегда изобилие еды и не нужно работать. Самый известный из них фигурирует в песне Уилли Диксона и Бо Диддли «Дидди-Уа-Дидди» (1956).

10

«Означивающая обезьяна» – персонаж фольклора афроамериканцев, трикстер-подстрекатель.

11

Джон Лоренс Салливэн (1858–1918) – американский боксер в тяжелом весе.

12

Хосе Итурби Багуэна (1895–1980) – испанский пианист и дирижер.

13

Притч. 4: 20.

14

Джейкоб Баззел Малл (1914–2006) – христианский священник и радиопроповедник в Восточном Теннесси, вел программы вместе со своей женой Элизабет.

15

Стояла мать скорбящая (лат.). Инципит католической секвенции XIII в.

16

Обиходное название барбитуратов, продававшихся в красных капсулах.

17

Пенсильванская железная дорога – американская железная дорога первого класса со штаб-квартирой в Филадельфии, действовала в 1846–1968 гг.

18

Ин. 11: 35.

19

Ис. 4: 1.

20

«Royal Crown Cola» – американская марка газированного напитка, производящаяся с 1905 г.

21

Джон Джеймс Одюбон (Жан-Жак Рабен, 1785–1851) – американский натуралист французского происхождения, орнитолог и художник-самоучка.

22

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня (Пс. 22: 4).

23

«Bruton» – марка нюхательного табака, производящегося «U. S. Smokeless Tobacco Company» (с 1822).

24

Гаттон II (ум. 970) – раннесредневековый церковный и политический деятель, архиепископ Майнца (968–970), по преданию, его съели мыши за то, что он приказал во время голода сжечь окрестных бедняков.

25

Гражданский корпус охраны окружающей среды – программа государственного трудоустройства безработных в рамках «Нового курса» Ф. Д. Рузвельта, действовавшая в 1933–1942 гг. и направленная в основном на сохранение природных ресурсов.

26

«Книга Мормона» – священный текст движения Святых последних дней, согласно их вероучению, содержит писания древних пророков, живших на Американском континенте приблизительно с 2200 г. до н. э. по 421 г. н. э. Впервые опубликована в марте 1830 г. Джозефом Смитом-младшим под названием «Книга Мормона: Слова, написанные рукой Мормона на листах, взяты из листов Нефия».

27

Странствующие лекари – ярмарочно-цирковая антреприза, крайне распространенная во второй половине XIX и начале XX в. на американском Диком Западе: путешествующие в конных фургонах с труппой ярмарочных артистов дельцы, выдававшие себя за знаменитых врачей и предлагавшие покупать у них разнообразные настойки, тоники, бальзамы, эликсиры и прочие продукты, якобы обладающие удивительными целебными свойствами.

28

Про́клятая земля (лат.).

29

«Tom Swift and His Motor Cycle, or, Fun and Adventure on the Road» (1910) – первый роман в серии подростковой литературы о Томе Суифте (1910–1941) издательства «Гроссет-энд-Даплэп», написанный под коллективным псевдонимом «Виктор Эпплтон». «The Black Brotherhood and Some Of Its Sisters: A Story of Home and School» (1912) – подростковый роман о католической школе валлийского священника и детского писателя преп. Р. П. Гэрролда. «Mildred at Home: With Something about her Relatives and Friends» (1884) – пятый роман в подростковой серии о Милдред Кит (1876–1894) американской учительницы и детской писательницы Марты Финли (1828–1909).

30

Джон Томас Скоупс (1900–1970) – школьный учитель из Дейтона, Теннесси, в 1925 г. осужденный за нарушение Акта Батлера, по котором в школах штата запрещалось рассказывать об эволюции и происхождении человека. Клэренс Сьюард Дэрроу (1857–1938) – американский юрист и один из руководителей Американского союза гражданских свобод, представлял Скоупса в т. н. «Обезьяньем процессе». Хенри Луис Менкен (1880–1956) – американский журналист, эссеист, сатирик, критик культуры и языковед.

31

Делавэрская, Лакауаннаская и Западная железная дорога – железная дорога первого класса, действовавшая на северо-востоке США в 1851–1960 гг. Железная дорога долины Лихай – преимущественно грузовая железная дорога, по которой перевозили уголь из Пенсильвании, действовала в 1846–1976 гг. Балтиморско-Охайоская железная дорога – старейший общественный перевозчик на северо-востоке США, действовала в 1830–1987 гг. Атчисонская, Топикская и Санта-Феская железная дорога – одна из крупнейших железных дорог первого класса в США, по которой в 1926–1968 гг. между Чикаго и Лос-Анжелесом ходили «Вожди» – фирменные поезда дальнего следования, действовала в 1859–1996 гг.

32

Отсылка к Иер. 12: 11.

33

Наравне (лат.).

34

Отсылка к 4 Цар. 7: 3.

35

Мф. 12: 25.

36

Джек или Джон Томас Даймонд по кличке Ногастый (1897–1931) – американский гангстер и бутлегер ирландского происхождения.

37

Парафраз строки из песни Джеймса Ф. Хэнли и Балларда Макдоналда «Back Home Again in Indiana» (1917), которая считается самой известной песней об этом штате.

38

Помилуй мя, Боже (лат.). Инципит 50-го (в западном каноне 51-го) псалма, среди прочего используется при соборовании.

39

Всякий зловредный раздор (лат.).

40

Яфет (Иафет) – один из трех сыновей Ноя, спасшийся вместе с ним во время Всемирного потопа, считается родоначальником европейских народов человечества.

41

Терсит – персонаж греческой мифологии, в «Илиаде» конфликтующий с Одиссеем, олицетворение уродства, пустословия и бессмысленной активности, символ «празднословного карканья» (см. Песнь вторую, строки 215–222, перевод Н. Гнедича).

Content

Кормак Маккарти
Саттри

Примечания