Фелипе Фернандес-Арместо

Колумб. Неизведанные земли

Вы, те, кто появляется на свет,

чтоб новую открыть эпоху,

благословить, запутать, ужаснуть.

Приходите вы в череде времен

Стихийно, как мельчайшие букашки

На самых незаметных из листочков.

Но открываете дорогу несчастьям и расколам мира.

Томас Гарди. Династы

Они все смеялись над Христофором Колумбом,

Когда он говорил, что Земля круглая.

Ха-ха-ха! – и кто теперь смеется последним?

Джером Керн. Роберта

Капая достаточно часто, капля воды может продолбить камень.

Колумб. История третьего путешествия

Felipe Fernández-Armesto

COLUMBUS

Опубликовано с согласия David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC

© Felipe Fernández-Armesto, 1991

© Льоренте К. Р., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

«Хорошо документированная, научная краткая биография. Фернандес пробирается через все легенды и предположения, которые сложились о Колумбе, к неприукрашенным фактам об этом неуловимом человеке, в контексте мира XV века. Он восстанавливает историю исследователя, изучая его характер, используя в качестве основы повествования слова самого мореплавателя. Читатели будут восхищаться развитием его географических идей, удивляться описаниями его путешествий и сочувствовать его катастрофической карьере администратора»

Долорес М. Штайнхауэр, Научно-технический институт Томаса Джефферсона

«Фернандес-Арместо создает портрет Колумба, показывая его сильные и слабые стороны, его цели и достижения. В книге рассказывается о человеке, на которого повлияли его время и идеи эпохи, и о том, как с этими идеями он отправился на поиски Индии».

Anthony Bosnick

«По сути, это неизвестная история, поскольку то, чему нас учат в школе, почти полностью состоит из лжи и мифов, например, что королева продала драгоценности, чтобы оплатить первое путешествие, или что все во времена Колумба верили, что Земля плоская <…> Жизнь Колумба, очень хорошо описанная Фернандесом-Арместо, представляет собой великолепную, трагическую и невероятную эпопею, читающуюся как лучшие приключенческие романы».

Guillermo Maynez

Хронология

1429 – Будущий отец Колумба, Доменико Коломбо, учится на ткача.

ок. 1445 – Доменико Коломбо женится на Сусанне Фонтанароссе.

ок. 1451 – Рождение Колумба в Генуе или близ нее.

1472 – Колумб вместе с отцом занимается семейным ткацким бизнесом.

ок. 1476 – Колумб переезжает в Лиссабон.

ок. 1477 – Совершает путешествие в Исландию, возможно с посещением Англии и Ирландии.

1478 – Поездка с целью закупки сахара от фирмы Чентурионе, зарегистрированной на Мадейре.

ок. 1479 – Женитьба на Филипе Монис де Перестрелло.

1480 – Рождение старшего сына, Диего.

ок. 1482–1485 – Поездка(и?) в Сан-Жоржи-да-Мину.

ок. 1484 – Впервые обращается к королю Португалии Жуану II с проектом пересечения Атлантики.

ок. 1485 – Ищет покровителя в Кастилии.

1486 – Май: аудиенция у Фердинанда и Изабеллы в Кордове

1488 – Ноябрь: у Беатрис Энрикес родился сын Колумба Фернандо.

Декабрь: Колумб, вероятно, снова в Лиссабоне.

ок. 1489–1490 – Брат Колумба Бартоломе предлагает проект во Франции и Англии.

1489 – Май: Колумба принимают при дворе Фердинанда и Изабеллы.

1492 – Январь: финансовый консорциум под руководством Луиса де Сантанхеля решает поддержать Колумба.

17 апреля: Колумб заключает контракт с испанскими монархами на поиск «островов и материков в Океанеморе».

23 июня: Колумб получает корабли и набирает людей в Палосе.

3 августа: отплывает из Палоса с целью пересечь Атлантику.

12 августа: прибывает на Канарские острова для переоборудования и ремонта судов.

6 сентября: отправляется из Сан-Себастьяна-де-ла-Гомеры.

12 октября: прибывает на один из Багамских островов.

28 октября: открытие острова Куба.

6 декабря: открытие острова Эспаньола[1].

24 декабря: флагманский корабль «Санта-Мария» садится на мель, и команда сходит на берег.

25 декабря: основан форт Навидад на Эспаньоле.

1493 – 16 января: Колумб покидает Эспаньолу.

14 февраля: Колумб впервые слышит «небесный голос» и отмечает это в своих записях.

17 февраля: Колумб появляется вблизи Азорских островов, куда моряки высаживаются 18 февраля.

4 марта: Колумб прибывает в Лиссабон; отбывает 11 марта.

15 марта: Колумб прибывает в Палос.

Апрель: Колумб лично предстает перед Фердинандом и Изабеллой в Барселоне с отчетом о своих открытиях.

3–4 мая: папа Александр VI издает буллы Inter Caetera[2], предоставляющие Кастилии суверенитет над открытиями Колумба.

25 сентября: Колумб отправляется в свое второе путешествие через Атлантический океан.

13 октября: покидает Йерро и пересекает Атлантику.

3 ноября: высаживается на острове Доминика.

18 ноября: после серии открытий Малых Антильских островов Колумб открывает остров Пуэрто-Рико.

23 ноября: прибывает на Эспаньолу.

28 ноября: прибывает в форт Навидад и обнаруживает, что весь гарнизон уничтожен.

1494 – 24 апреля – 29 сентября: Колумб покидает Эспаньолу для исследования Кубы и Ямайки.

28 сентября: Колумб воссоединяется со своим братом Бартоломе на Эспаньоле.

1495 – Март: Колумб начинает серию сражений, длившихся более года, с целью покорения внутренних районов Эспаньолы.

Октябрь: Хуан Агуадо прибывает для проведения судебного расследования в связи с исполнением Колумбом обязанностей губернатора.

1496 – 10 марта: Колумб отплывает с Эспаньолы, направляясь в Испанию через Мари-Галант и Гваделупу; прибывает в Кадис 11 июня.

1497 – 23 апреля: Фердинанд и Изабелла дают первые инструкции Колумбу для его третьего путешествия.

Лето: Колумб проводит некоторое время в монастыре Ла-Мехорада.

1498 30 мая: Колумб отправляется из Санлукар-де-Баррамеды в третье путешествие через Атлантику, через острова Зеленого Мыса.

1 июля: прибывает в Сантьяго; отплывает 4 июля.

31 июля: открытие острова Тринидад.

2–13 августа: исследует побережье материковой Америки вдоль полуострова Пария.

14–15 августа: записывает догадку о том, что он открыл «очень большой континент, который до сегодняшнего дня был неизвестен».

19 августа: прибывает на Эспаньолу, где обнаруживает, что восстание Ролдана в разгаре.

1499 – Сентябрь: конец восстания Ролдана. Алонсо де Охеда[3] высаживается на Эспаньоле.

25 декабря: Колумб снова слышит «небесный голос».

1500 – Июнь: Висенте Яньес Пинсон прибывает на Эспаньолу.

Август: Колумб подавляет очередное восстание под руководством Адриана де Мухики; Франсиско де Бобадилья[4] прибывает для проведения судебного расследования.

Сентябрь: Колумб арестован.

Октябрь: Колумба отправляют в Испанию в цепях.

16 декабря: Колумб предстает перед Фердинандом и Изабеллой и удостоен хорошего приема.

1501 – Февраль: начало сохранившейся переписки Колумба с Гаспаром де Горрисио[5]; возможно, он работает над «Книгой пророчеств».

13 сентября: Николас де Овандо назначен губернатором Эспаньолы.

1502 – 13 февраля: Николас де Овандо отбывает на Эспаньолу.

13 марта: Фердинанд и Изабелла дают Колумбу разрешение совершить четвертое путешествие.

3 апреля: Колумб отправляется из Севильи в свое четвертое и последнее путешествие; задержавшись из-за непогоды, он покидает Кадис 11 мая.

20 мая: Колумб прибывает на остров Гран-Канария; отплывает 25 мая.

15 июня: прибывает на остров Мартиника.

29 июня: прибывает на Эспаньолу, где, в соответствии с приказом монархов, ему отказывают в убежище в Санто-Доминго от приближающегося шторма.

30 июня: шторм пощадил флот Колумба и его сокровища, но большая часть возвращавшегося домой флота была уничтожена, а Франсиско де Бобадилья погиб.

14 июля: покидает Якимо (южное побережье Эспаньолы).

30 июля: прибывает на остров Бонакка; начинает путешествие вдоль Центральноамериканского перешейка.

20 октября: обнаруживает богатую золотом провинцию Верагуа.

2 ноября: обнаруживает гавань Порто-Белло.

5 ноября: вынужден вернуться в Верагуа из-за плохой погоды.

10 ноября: обнаруживает залив Номбре-де-Диос.

1503 – 6 января: становится на якорь на реке Рио-Белен.

5 апреля: Колумб слышит «небесный голос».

16 апреля: уходит из почти блокированного устья реки Рио-Белен с потерей одного корабля; следует вдоль побережья на сильно поврежденных морским червем кораблях в надежде достичь Эспаньолы.

1 мая: направляется к северу в открытое море; после того как его относит ветром на Кубу, достигает Ямайки 23 июня.

25 июня: высаживается в заливе Святой Анны на Ямайке.

Июль – август: во время пребывания отряда Колумба на Ямайке Диего Мендес добирается до Санто-Доминго на каноэ и по суше, чтобы обратиться за помощью, которую губернатор Овандо отказывается предоставить. Мятеж братьев Поррас.

1504 – 29 февраля: предсказав затмение, Колумб запугивает туземцев Ямайки, чтобы те обеспечили его отряд продовольствием.

Март: Диего де Эскобар возвращается в лагерь Колумба с Эспаньолы.

19 мая: мятеж братьев Поррас подавлен.

Июнь: спасательный корабль, посланный Диего Мендесом, забирает Колумба и его людей; они прибывают в Якимо 3 августа.

12 сентября: Колумб отплывает в Испанию.

7 ноября: Колумб прибывает в Санлукар-де-Баррамеду.

26 ноября: смерть королевы Изабеллы.

Декабрь: король Фердинанд принимает Диего и Бартоломе Колонов.

1505 – Май: Колумб, немного оправившись от крайне плохого самочувствия, отправляется ко двору. Начало лета: неудачная аудиенция у короля Фердинанда в Сеговии.

25 августа: Колумб добавляет распоряжение к своему завещанию.

1506 – Апрель: новые монархи, король Филипп и королева Хуана, прибывают в Испанию. Колумб пишет им свое последнее известное письмо.

20 мая: Христофор Колумб скончался в Вальядолиде.

Предисловие

Существует мнение, что Колумб был чудаком и сумасбродом. Такую репутацию он заработал еще при жизни. Его планы вызывали у покровителей снисходительную усмешку, а придворные относились к ним как к шутке[6]. Во время первого путешествия через Атлантику мятежники замышляли сбросить его за борт прямо во время непонятных манипуляций с новомодными громоздкими навигационными приборами[7]. Он утверждал, что слышит небесные голоса[8]. Он раздражал испанских монархов и их придворных, появляясь на публике в вызывающих нарядах – один раз в цепях и регулярно в одеянии францисканца[9].

Эти эксцентричные выходки легко оправдать и даже приветствовать, поскольку бесы часто посещают гениев. Но у них было одно прискорбное последствие. Колумб притягивал таких же чудаков и сумасбродов, и, если бы один из многочисленных комитетов, созванных в честь пятисотлетия открытия Америки, предложил приз за самые глупые домыслы о нем, конкуренция была бы острейшей. Читатель, желающий узнать что-то о Колумбе, может быть основательно введен в заблуждение множеством дилетантов, исполненных благих намерений и взявшихся писать о жизни Колумба как несомненно значительной личности. Большинство книг о Колумбе были биографиями, в которых в лучшем случае давался абрис героя в исторической декорации. И основным их результатом стало создание популярных версий Колумба, «опередившего свое время», то есть Колумба, недоступного воображению, крепко спеленутого уважением к историческим источникам и массе сведений о том времени.

Если научные биографии до сих пор, за редким исключением, не дали более убедительного образа Колумба, вероятно, виной тому дезориентирующее влияние писателей XVI века, условно принятых в качестве первоисточников[10]. В течение 500 лет историография Колумба, образно выражаясь, плыла по воле ветра, хотя она давно нуждается в длительной стоянке в сухом доке, где ее, как плотно обросшее ракушками дно корабля, необходимо энергично очистить от клейкого налета ошибок и ложных представлений. А по возвращении на морской простор ей необходимо умелое управление, помогающее избегать вычурных теорий и невероятных домыслов. Как известно, в темном море голоса сирен раздаются со всех сторон.

Эта книга писалась в расчете на то, что читателям нужны по возможности точные и неприукрашенные факты о Колумбе. Я старался не писать ничего, что нельзя было бы проверить авторитетными источниками или сделать обоснованные предположения на их основе. Повествования XVI века не использовались, за исключением случаев, когда в них цитировались или пересказывались утраченные источники или содержались сведения, которые кажутся мне полезными и которые четко обозначены с предупреждением для читателя в тексте или концевых сносках. Даже заметки, написанные вскоре после смерти Колумба привилегированными наблюдателями, использовались редко и при условии подтверждения содержащихся в них сведений. Собственные рассказы Колумба, от которых вряд ли можно так же легко отмахнуться, были тщательно обработаны и изучены, чтобы выявить намерения «протолкнуть» какую-то идею или в чем-то оправдаться, что присутствует почти во всех мыслях, доверенных Колумбом бумаге, и искажает их. Одним из результатов обращения к трудам Колумба и моего скептического отношения к ним является то, что бо́льшая часть этой книги посвящена не столько тому, что случалось с Колумбом, сколько тому, что происходило в его голове, что, как ни удивительно, легче понять.

Появившийся в результате всех этих трудов образ Колумба, возможно, не более объективен, чем любой другой, поскольку он находится между сетчаткой глаза читателя и моей собственной. Этот образ, каким я его вижу, – амбициозный, но социально неуклюжий выскочка; отважный самоучка, которого тем не менее можно запугать; ожесточившийся беглец от тягостных реалий; авантюрист, сдерживаемый страхом неудачи, – согласуется с имеющимися свидетельствами, хотя на их основе, без сомнения, можно было бы сконструировать и любой другой. Иные исследователи представляли Колумба то практичным мореплавателем, то суровым материалистом, то мистическим провидцем, то воплощением буржуазного капитализма. Источники его мотивации усматривались в миссионерском порыве, общем религиозном убеждении, крестоносном энтузиазме, научном любопытстве, эзотерическом или даже «тайном» знании. А то и просто в жадности. Я нахожу все эти версии неубедительными, однако написал эту книгу не для того, чтобы предложить свою точку зрения как единственно верную, но чтобы дать читателям возможность сделать собственный выбор из целого ряда возможных вариантов.

Однако в историографии Колумба есть три традиции, которые я решительно отвергаю. Первая – традиция мистифицировать образ Колумба, отмеченная стремлением выявить некие тайные истины, которые не могут быть раскрыты на основании поверхностных свидетельств. В подобных сочинениях утверждается, что либо Колумб был не тем, кем казался, либо его план пересечь Атлантику имел какую-то секретную цель. Например, неопровержимые доказательства генуэзского происхождения Колумба не мешают мистификаторам приписывать ему в качестве места рождения Португалию, Кастилию, Каталонию, Майорку или Ибицу, иногда с помощью поддельных документов[11]. Здесь же можно упомянуть еще одну устойчивую мистификацию – традиционное утверждение о еврейском происхождении Колумба. Хотя его собственное отношение к евреям было двойственным: с одной стороны, он относился к ним с уважением и, например, заявлял, что, подобно маврам и язычникам, они могут быть доступны влиянию Святого Духа. В то же время он разделял типичные предрассудки своего времени, осуждая евреев как нечестивых еретиков и обвиняя своих врагов в запятнанности еврейским происхождением[12]. Так что теорию о том, что он сам был иудейского вероисповедания или происхождения, можно отстаивать только ex silentio[13], при отсутствии доказательств, а то и вопреки им[14].

Верящие в «тайные цели» Колумба игнорируют отсутствие доказательств, потому что любая иррациональная вера в них не нуждается. Так, например, некоторые достаточно авторитетные ученые утверждают, что все свидетельства того, что Колумб в 1492 году отправился в плавание с намерением открыть другой путь в Азию, должны быть «дешифрованы», чтобы продемонстрировать обратное. Утверждается также, что его план может быть объяснен или доступом к тайному предвидению, переданному ему «неизвестным кормчим», или предшествующим случайным открытием Америки самим Колумбом, или даже результатом его случайной встречи с американскими индейцами[15]. Читатели данной книги могут рассчитывать на то, что будут избавлены от подобных маловразумительных гипотез.

Вызывает возражения также вторая традиция – рассматривать недостаток доказательств как предлог для интуитивных догадок. Произвольные реконструкции того, что Колумб «должен» был думать или делать в те моменты, о которых нет сведений в источниках, становятся основой для необоснованных заключений. На основании подобных досужих размышлений Колумбу приписывают бурные любовные похождения, мистическое видение им Америки из Исландии или Порто-Санто, ничем не документированные посещения его некими «голосами» и стремление скрыть свое предполагаемое еврейское происхождение[16]. Иногда защитники этого метода выказывают откровенное презрение к основам исторических исследований, призывая «оставить пыльные документы на полке и вернуться к плоти и духу» или прибегая к домыслам на том основании, что «нет никаких документов, только реальная жизнь мужчин и женщин, в жилах которых текла такая же кровь, как у нас»[17]. Тем не менее, даже если кто-то склонен признать эти явно ошибочные доводы, предпосылки, на которых они основаны, ложны. У нас невероятно много информации о Колумбе. Ни один его современник такого же скромного происхождения и ни один мореплаватель не оставил столько следов в чужих записях и столько собственноручно написанных документов.

Последняя опасность, которой я пытался избежать, – это довериться легенде, созданной самим Колумбом. Полагаю, традиционная картина, рисующая невероятно целеустремленную личность, неверна. Хотя Колумб и являлся одержимым упрямцем, его представление о себе, как я пытаюсь показать в этой книге, было омрачено сомнениями. Его идея о божественном предназначении возникла не сразу, она рождалась и развивалась в испытаниях. Его географические понятия формировались медленно и на ранних стадиях были весьма изменчивы. Его представления о мире развивались неравномерно, можно сказать, что его тянуло в разные стороны. Противоположная точка зрения – что его идеи пришли к нему внезапно, как бы в результате откровения или некоего «тайного» открытия, или что он следовал им неуклонно и целеустремленно, вопреки насмешкам современников – восходит к «рекламному» образу, который Колумб создавал в своих трудах на склоне лет. Его целью было не только драматизировать историю собственной жизни и подчеркнуть неоспоримое основание для притязаний на материальное вознаграждение, но и поддержать более широкое представление о себе как о посланце Провидения. Он утверждал, что был избран для выполнения Господней воли – распространять божественное слово в языческих уголках земли. Эта тенденциозная интерпретация собственной жизни была принята авторами XVI века, которые создали пространные труды, повлиявшие на всех последующих писателей. Бартоломе де Лас Касас[18], чья работа сделалась основополагающей для всех современных исследований жизни Колумба, усвоил эту самооценку мореплавателя как божественного посланника, потому что разделял провиденциальный взгляд на историю, оправдывая и прославляя апостольскую миссию для индейцев, в которой лично сыграл немалую роль. Следующее весьма авторитетное повествование, Historie dell’Ammiraglio[19], отражает во многом ту же точку зрения либо потому, что оно было заимствовано из работы Бартоломе де Лас Касаса, либо, возможно, потому, что оно не без оснований приписывается сыну Колумба[20]. Хотя сейчас мало найдется историков, признающих провиденциальную концепцию истории, почти все приняли «мирскую» версию этой легенды, как правило с вводящими в заблуждение результатами. Некоторые некорректные выводы основаны, например, на мифе об «уверенности» Колумба, который восходит к образу, живо нарисованному Бартоломе де Лас Касасом: «Он был так уверен в том, что именно он откроет, как если бы он хранил это в комнате, запертой собственным ключом»[21].

Колумба легче всего понять в контексте исторических реалий: Генуя и генуэзский мир конца XV века; затем генуэзское окружение в Лиссабоне и Андалусии, куда он переехал в критический момент карьеры; двор испанских монархов, который фактически стал местом его деятельности во второй половине жизни; картографирование и исследование Атлантики того времени; мир географических споров, в которые он активно вовлекался; и, в более общем ракурсе, постепенное смещение центра западной цивилизации из Средиземноморья в Атлантику, в которое он внес столь важный вклад. Я попытался вкратце обрисовать картину. Историки в наши дни должны стремиться не отнимать слишком много времени у читателей, и самая важная цель этой книги – рассказать о главном достоверно, но с подобающей краткостью.

Почти все, что я знаю о Колумбе, изучено за десять лет преподавания и послужило для написания статей, частично основанных на его трудах, на факультете древней и современной истории и факультете средневековых и современных языков Оксфордского университета. Среди коллег и учеников я особенно обязан Роджеру Хайфилду, Пенри Уильямсу, Джону Хоупвеллу и Алине Грушке. Мои ошибки, как и ошибки Колумба, проистекают из нежелания прислушиваться к советам[22].

Фелипе Фернандес-Арместо

Партни-Хаус, Линкольншир

июль 1990 г.

Мартин Бехайм. Представление об Атлантике

Колумб в Старом Свете

Маршруты Колумба через Атлантику

Колумб в Вест-Индии

Путешествие Колумба из Гондураса в Дарьен, 1502–1503 гг.

1

Человек почти ниоткуда

От Генуи до Атлантики

Ок. 1450–1480 гг.

Колумб начал свои путешествия с появления на свет в патриархальной семье и небогатом доме. Дошедшие до нас сведения позволяют с большой долей уверенности утверждать, что Кристобаль Колон, пересекший Атлантический океан в 1492 году, был тем самым Кристофоро Коломбо, родившимся в Генуе или поблизости от нее в семье ткача по имени Доменико, вероятно, немногим более 40 лет назад до этой даты. Доказательства заключаются не только в частых и, по-видимому, искренних уверениях самого Колумба о своем генуэзском происхождении, но и в несомненно подлинном документе, в котором некоторые из его генуэзских родственников заявляют о намерении отправиться в Испанию после того, как он прославился, чтобы искать его покровительства[23]. Этот факт дает представление о социальной траектории жизни Колумба: ограниченное окружение, в котором он родился, с кучей близких и дальних родственников, стремление к мирскому успеху, толпа сородичей вокруг удачливого карьериста и роль кормильца семьи, на которую он был обречен своим нелегко завоеванным местом в мире. На закате жизни Колумб раздавал почетные титулы и богатства (в основном воображаемые) своим братьям и их наследникам. Невольно вспоминается Наполеон – еще один возникший почти из ниоткуда персонаж с ярко выраженными родственными чувствами, благодаря итальянскому происхождению превративший своих обедневших братьев и сестер в европейских монархов.

Хотя о ранних семейных обстоятельствах Колумба известно немногое, очевидно, что он стыдился их. Он уклончиво рассказывал о своем происхождении. В одной из первых биографий, приписываемой его младшему сыну, высказано предположение, что всему виной скромность Колумба. Как утверждает его биограф, он предпочитал возвышаться благодаря заслугам, а не знаменитому происхождению, дабы утвердить свое место в мире[24]. Аргумент, типичный для философии нравственности в эпоху Возрождения: благородство заключается не в древнем происхождении, а в личной добродетели. Однако эту концепцию, как и многие другие концепции века, Колумб разделял далеко не полностью. Он был бы не прочь похвастаться древним происхождением, если бы имел таковое. Мечта о прославленных предках прослеживается в его туманных намеках, что он «не первый адмирал в роду». Но он был более откровенен, когда признался, что его покровители подняли его из ничтожества[25].

Говоря о предке-адмирале, он одновременно скрывал любые упоминания о своем отце-ткаче. Такое же молчание окружало его мать Сусанну, дочь ткача, а также его сестру Бьянкинетту, вышедшую замуж за сыровара. Однако к братьям, дожившим до зрелого возраста, Бартоломео и Джакомо, известным в соответствии с испанской орфографией как Бартоломе и Диего, Колумб проявлял должные семейные чувства: «узы крови и великой любви», как он говорил[26]. Бартоломе был его спутником и доверенным лицом в течение долгих лет, проведенных в попытках обрести покровительство при западных дворах латинского христианского мира, и правой рукой в его стараниях основать колонию в Новом Свете. Диего сопровождал Колумба во втором путешествии через Атлантику и всегда пользовался его любовью и покровительством. «У меня никогда не было лучших друзей, – вспоминал Колумб в конце своей жизни, – и в плохую, и в хорошую погоду, чем мои братья». И это, пожалуй, не выглядит преувеличением в устах человека, которого в ненастье бросили многие друзья, приобретенные в хорошую погоду. Взаимная преданность Колумба и его братьев во время пребывания на испанской службе давала ему ощущение надежности и семейной солидарности на чужбине и во враждебном окружении, но вызывала негодование со стороны отстраненных подчиненных во время путешествий и управления колониями. Двоюродные братья Джованни Антонио и Андреа были с Колумбом во время третьего и четвертого путешествий соответственно и тоже вызывали у многих такие же неприязненные чувства, которые некоторые последователи Колумба испытывали ко всему семейству[27].

Доменико Коломбо был, возможно, не тем отцом, которым можно было гордиться. По-видимому, его вполне можно отождествить с тем ткачом, который, судя по документам, одновременно был хозяином таверны в Савоне и стремился улучшить свое положение, но в 1473 году серьезно нуждался в деньгах, ликвидировал движимое имущество, а десять лет спустя кредиторы вынудили его продать свой дом. Менее определенно его можно отождествить с Доменико Коломбо, стражем городских ворот в 1447 и 1450 годах. Даже эта скромная и неприбыльная должность не могла быть получена без покровительства одной из фракций, активно участвовавших в бурной генуэзской политической деятельности, но данное направление расследования, хотя и интригующее, сталкивается со множеством неясностей и вряд ли приведет к успеху[28]. «Нищий Колумб» (как назвал его один из ранних комментаторов[29]) не стал бы скрывать упоминание о таких ничем не примечательных родителях из соображений скромности. Его скрытность скорее объясняется неясностью происхождения. Да Колумб и не был человеком, совершающим что-либо из соображений скромности. Та скромность, которую он демонстрировал в дальнейшей жизни, когда ходил в грубой одежде[30], была откровенной работой на публику. Он утверждал, что вдохновлен Богом, что, как известно, иногда является формой уничижения паче гордости. Роль великого дворянина и великого капитана-завоевателя, которую он придумал для себя в последние годы своей жизни, была для необразованного человека отлично прописана и не менее отлично выучена[31].

Можно сказать, что единственной последовательно осуществляемой целью, которой была посвящена его жизнь, являлось желание стать родоначальником благородной фамилии. А заявленные им самим первоочередные задачи – служение Богу и монархам Испании, развитие науки – кажутся по сравнению с ними второстепенными или вспомогательными: это всего лишь вышивка на мантии самовозвеличивания, скроенной бывшим ткачом по своему вкусу. Его спутники во время первого путешествия через Атлантику не ошибались, когда ворчали, что всё, чего он хочет, – это «стать большим сеньором», ради чего готов рисковать своей и чужой жизнью[32]. В своем последнем плавании он отрицал любое стремление к «статусу и богатству», признавая косвенно, что до тех пор именно таковое служило ему целью[33].

Церковь и война были основными «социальными лифтами» во времена Колумба. Его младший брат Диего, возможно, решил, в какой-то момент до 1498 года, продолжить карьеру священника[34], но что касается Колумба, то, хотя в конце жизни он и стал в высшей степени религиозным, неизвестно, были ли у него подобные устремления в молодости. В последнее десятилетие своей жизни он стал представлять себя почти священнослужителем, облаченным во францисканское одеяние и несущим свет Евангелия язычникам. И при этом примерно в то же время у него появилось какое-то солдатское самоощущение «капитана, посланного из Испании покорить многочисленный и воинственный народ»[35]. Однако обе эти претенциозные позы стали поздними дополнениями к его самоощущению. Религиозность, как мы увидим, использовалась как убежище от невзгод, а роль воина-служаки, как говорили в период опалы Колумба в 1500 году, просто маскировала его недостатки администратора. В письме, написанном в 1495 году, он намекал, почти наверняка с целью ввести в заблуждение, что в юности участвовал в качестве независимого капитана корабля в войнах между Анжуйской и Арагонской династиями за контроль над Неаполитанским королевством[36]. За этим исключением, нет даже намеков на то, что у Колумба когда-либо был шанс построить военную карьеру.

Но XV век также предлагал амбициозным людям «морской» путь наверх, причем вехами на таком пути обычно бывали острова. Одной из самых популярных книг в эпоху правления Фердинанда и Изабеллы в Испании был «Тирант Белый»[37] Жуанота Мартуреля (упомянутый в «Дон Кихоте» как лучший в мире рыцарский роман), в котором один из персонажей, «король Канарских островов», вторгается в Европу, что автор описывает с определенной долей иронии. Создание островного королевства – обычная развязка в произведениях этого жанра: в «Дон Кихоте» традиция поддержана стремлением Санчо Пансы править островом. Когда Фердинанд и Изабелла добавили «король и королева Канарских островов» к перечню титулов на своих письмах, они превратили художественный вымысел, романтику в реальность, а Колумб воспользовался той же традицией, когда обратился к ним как к «королю и королеве островов Океана».

Подобная алхимия в начале века превращала выскочек из низов в знатных людей и губернаторов. Один из головорезов шайки «рыцарей и оруженосцев» Генриха Мореплавателя стал «Тристрамом с острова» благодаря службе на Мадейре. Нормандский авантюрист Жан де Бетанкур провозгласил себя в Севилье королем Канарских островов. Одним из тех, кто поднялся наверх благодаря островным приключениям в Океане-море (как тогда называлась Атлантика), был Бартоломео Перестрелло, посланный из окружения Генриха Мореплавателя обосноваться на острове Порто-Санто и управлять им. Женитьба на его дочери где-то между 1477 и 1480 годами (точная дата неизвестна) должна была стать первым большим шагом Колумба к повышению социального статуса[38].

Мир морских приключений, к которому приобщился Колумб, пожалуй, лучше всего был представлен фигурой графа Перо Ниньо, чья хроника, написанная его знаменосцем во второй четверти XV века, представляет собой рыцарский трактат и одновременно рассказ о разного рода битвах в жизни. Хроника El victorial[39] прославляет рыцаря, который никогда не был побежден ни на рыцарском турнире, ни на войне, ни в любви, чьи величайшие сражения происходили на море и для которого выиграть битву – «величайшее благо и величайшая слава в жизни». Когда автор рассуждает о непостоянстве жизни, его собеседниками являются Фортуна и Ветер, рожденные морем, «моим главным обиталищем». Младший современник Колумба, португальский поэт Жил Висенте, смог, благодаря рыцарским ассоциациям с морем, сравнить прекрасную женщину с кораблем и боевым конем, не вызывая при этом у читателя ощущения несоответствия. Как будто романтику можно было найти среди корабельных крыс, осточертевших сухарей на обед и волн, на которых судно мотало, как всадника при скачке на лошади. Нет никаких свидетельств того, что Колумб когда-либо читал рыцарскую литературу о море, но он жил в мире, пропитанном этими чувствами. Его жизнь была, в некотором смысле, воплощением всего этого, а острова, украшавшие герб, который он завоевал для себя, служили отражением его великой мечты[40].

Для малообразованного генуэзского мальчика скромного происхождения профессия моряка являлась совершенно естественным выбором. Колумб был откровенен по поводу отсутствия у него школьного образования и наиболее красноречиво написал об этом в 1501 году, когда кульминация его карьеры была уже позади, состояния он не нажил, а здоровье было подорвано:

«Я плавал на всех известных морях. Я беседовал и обменивался идеями с учеными мужами, церковниками и мирянами, латинянами и греками, евреями и маврами, и многими другими представителями иных религий. Я обнаружил, что к этому моему желанию наш Господь был очень благосклонен, и за это Он даровал мне дух понимания. Он щедро одарил меня искусством мореплавания, дал мне достаточно знаний в астрологии, геометрии и арифметике, а также ум и мастерство, чтобы создавать изображения земного шара и рисовать на них города, реки и горы, острова и гавани, и все на надлежащих местах. На протяжении всего этого времени я читал книги любого рода и изучал географию, историю, хроники, философию и другие искусства, благодаря которым наш Господь Своей рукой открыл моему пониманию тот факт, что отсюда можно было доплыть до Индии»[41].

Хотя это написано с целью объяснить происхождение его проекта пересечения Атлантики, создается впечатление, что Колумб описывает долгий и медленный процесс самообразования. Подобно другим религиозным людям в аналогичном положении, Колумб приписывал Богу то, что было им приобретено благодаря собственным усилиям – сочетание книжной учености и практической проницательности, отличавшее его в зрелом возрасте. Но свидетельство Колумба явно говорит о том, что в детстве из всего перечисленного он приобрел очень мало или вообще ничего. Он, конечно, никогда не учился в университете: его предполагаемое место среди выпускников университета в Павии было выдумкой одного из ранних биографов[42]. Оценка Колумба как человека «большого ума, но малого образования»[43], сделанная его другом Андресом Бернальдесом, священником и летописцем того времени, была точной. Колумба отличали характерные интеллектуальные изъяны самоучки. Его разум страдал от недостатков, вызванных беспорядочным усвоением случайных знаний, подобно кораблю, плывущему в беззвездном океане. Он читал внимательно, но не критически. За долгое время он усвоил массу информации, но так и не смог распорядиться ею наилучшим образом. Он мог имитировать различные стили на нескольких языках, но часто допускал глупые или смехотворные ошибки. В своих попытках рассуждать он приходил иногда к причудливым выводам, основанным на самых неубедительных доказательствах, которых он, возможно, научился бы избегать при нормальном академическом обучении. Он предвзято подбирал литературу для чтения, предпочитая то, что подтверждало его теории, и отвергая или искажая то, что в них не укладывалось.

В любом случае, по его признанию, юношеские путешествия предшествовали самообразованию. «С самого раннего возраста, – писал он в 1501 году, – я ходил под парусом по морю, само это занятие побуждает всех, кто им занимается, желать познать тайны мира»[44]. Его мореходный опыт влек его, словно подхваченного ветрами и течениями, в океан географических предположений и догадок. Стремление к славе, скорее всего, пришло к Колумбу постепенно, по мере того как увеличивался его опыт мореплавания. Было бы опрометчиво предполагать, что он начинал свою морскую карьеру с какими-либо конкретными амбициями. Помимо генуэзского происхождения, единственным другим заслуживающим доверия утверждением Колумба о его молодости было заявление, что он вышел в море «в очень раннем возрасте». Дата этого события неизвестна. В биографии, приписываемой его сыну, сказано, что это произошло, когда будущему первооткрывателю было 14 лет. В 1492 году Колумб датировал то же событие 23 годами ранее (если можно доверять расшифровке документа)[45]. В 1472 году Колумб все еще занимался, по крайней мере частично, семейным ткацким делом, хотя это не исключало морских путешествий, совершаемых, например, с целью покупки шерсти или продажи готовой ткани»[46].

Можно с уверенностью сказать, что его плавания с начала 1470-х до середины 1480-х годов могут быть реконструированы по более или менее случайно сохранившимся источникам (см. карту 1). На первый взгляд кажется, что они охватывают огромный диапазон, приводя нашего героя не только в родные воды Генуи в Лигурийском и Тирренском морях[47], но и на восток к границам Средиземного моря на остров Хиос[48], и на запад к самым отдаленным точкам судоходства в Атлантике: в Исландию на севере, Азорские острова в центре и Гвинейский залив на юге[49]. К этому впечатляющему свидетельству об обучении морскому делу следует относиться с осторожностью, поскольку оно почти полностью основано на свидетельстве самого Колумба. Однако оно имеет смысл при внимательном рассмотрении ситуации в Генуе того времени и может восполнить недостаток наших знаний о раннем периоде жизни Колумба, представив нам атмосферу того мира, в котором он жил.

В своей «Космографии» середины XVI века Себастьян Мюнстер[50] решил представить Геную фигурой Януса с большим ключом[51]. Более популярная средневековая легенда выводит название города от предполагаемого основателя Трои Януса, но идея Мюнстера лучше отражает характер Генуи в том виде, в каком он стал определяться в позднем Средневековье: Янус, обращенный на восток и запад, с одной стороны к Леванту, Черному морю и Востоку, с другой – к Западному Средиземноморью, Магрибу и Иберийскому полуострову[52]. С конца XIII века, когда многие генуэзские корабли начали преодолевать неблагоприятное течение, не пропускавшее средиземноморские суда дальше Геркулесовых столбов, взгляд генуэзцев на запад все больше обращался в сторону просторов Атлантики. Несмотря на то что Генуя в шутку считалась «дверью» (лат. ianua) в Италию на пути вдоль Лигурийского побережья, она никогда не контролировала доступ по суше к Альпам или через них. Однако ее растущая морская мощь, ее обширная «империя» торговых колоний вдоль Иберийского и Магрибского морских путей к Атлантике и чрезвычайно большая доля в средиземноморско-атлантической торговле обеспечили ей привилегированное положение в позднесредневековом освоении Атлантики. Ключ, который держит Янус на рисунке Мюнстера, открывает «дверь» не старой римской дороги из Галлии в Италию вдоль побережья, а Геркулесовых столбов.

Генуэзская сеть центров производства и торговли являлась империей лишь в самой малой степени. Во-первых, ей не хватало центрального руководства со стороны государственных учреждений. Во-вторых, она содержала несколько независимых колоний. В-третьих, из-за двойственного поведения генуэзских торговцев, чей успех во многом был обусловлен их взаимной солидарностью, но еще больше их умением приспосабливаться и служить частным или семейным интересам, а не интересам своей нации. Более того, генуэзская политика носила черты «рака-отшельника», довольствовавшегося, по возможности, деятельностью внутри других государств или рядом с ними. От Византии и ханства Золотой Орды на востоке до Португалии и Кастилии на западе генуэзцы принимали покровительство иностранных властителей, результатом чего стала форма скрытого колониализма или суррогатного имперского строительства, при котором, например, большая часть прибыли от испанской заморской экспансии попадала в кошельки генуэзцев. Еще одним результатом данной политики стала идеальная среда для Колумба, который мог опираться на дружбу соотечественников, находясь на службе у иностранных монархов. Несомненно, здесь должны были соединиться выгоды от обоих факторов. Расселение генуэзцев по Средиземноморью, образовавшее целую сеть, почти империю, являлось не осознанной имперской политикой Генуэзского государства, а проявлением некоего неявно выраженного чувства национальной солидарности, подкрепленного семейными узами, а зачастую и превосходящего их. В разной степени это характерно и для других средиземноморских торговых сообществ. Ярким примером являются евреи, которые не имели собственного государства, но с легкостью переходили из порта в порт или с рынка на рынок среди своих единоверцев и осуществляли инвестиции по рекомендациям родных и двоюродных братьев. Даже в Венеции, где коммерческое право к XIII веку стало уже весьма изощренным и где люди, не связанные родственными узами и даже незнакомые друг с другом, могли создавать совместные предприятия или участвовать в акционерных компаниях, большинство успешных торговых предприятий имели семейную основу. При этом быть генуэзцем означало принадлежать к сообществу с характерными чертами и неоспоримыми преимуществами. Генуэзская многосторонняя приспособляемость не исключала ностальгии по родине. Торговцам удавалось успешно адаптироваться к любой экономической среде и любому политическому климату, но при том они неизменно ощущали себя генуэзцами и умели постоянно использовать генуэзские связи. Названия улиц Кафы XIV века – независимой черноморской колонии Генуи – напоминали названия улиц дома. Поэт, известный как Аноним из Генуи, связывал приспособляемость соотечественников с их способностью воспроизводить атмосферу своего родного города:

Так много везде генуэзцев,

Толпятся они повсюду,

Приходят в любое место,

Куда им заблагорассудится,

И воссоздают там свой город[53].

Эта ностальгия, возможно, создавала чувство национального единения «экспатов», которому суждено было сыграть жизненно важную роль в карьере Колумба. Генуэзцы за границей, естественно, радушно принимали своих. Колумб был, пожалуй, самой известной личностью, на которую распространились их благодеяния. Сначала генуэзцы помогли ему в Лиссабоне, когда он переехал туда в 1476 или 1477 году, а затем в Севилье, когда использовали свое влияние при испанском дворе на пользу Колумбу и собирали деньги для его предприятий. Разумеется, иногда коммерческие соображения могли перевесить обязательства, связанные с национальной общностью: в качестве примера можно привести смертельную конкуренцию генуэзских семей Чентурионе и Ломеллини, живших, соответственно, в Кастилии и Португалии, за долю в торговле золотом с 1440-х годов[54]. Только родственные связи были достаточно прочными, чтобы обеспечить нерушимую связь и поддержку.

Одни и те же фамилии неоднократно встречаются по всему генуэзскому миру, от Черного моря в XIII веке до Карибского бассейна в XVI веке. Например, носители фамилии Каттанео, одной из первых знатных семей, открывших филиал в Кафе, оказались также среди первых итальянских торговцев, обосновавшихся в греческой Митилене; их родственники в Севилье стали сотрудниками Колумба, и они также сделались первой генуэзской фирмой, открывшей филиал в Санто-Доминго. Передаваемые акционерные компании, такие как Маона[55] (которая обладала монополией на эксплуатацию острова Хиос), встречались реже, чем семейные фирмы, и даже Маона приняла для своих членов общую фамилию и некоторые характеристики семьи. Каждый генуэзский бизнес позднего Средневековья, который был детально изучен, оказался в некотором смысле семейным предприятием[56]. Таким образом, для Колумба, который не являлся членом купеческого клана, служба в торговом доме была важным, но ограниченным источником возможностей. Например, работа в фирме Чентурионе в конце 1470-х годов дала ему независимость от собственной семьи и старт в атлантическом торговом мире; но вряд ли это привело бы его к тому богатству и славе, к которым он стремился, и, хотя он был благодарен Чентурионе за хороший старт, о чем упомянул в своем завещании, он ушел от них, как только представилась возможность. Однако эти связи оказались и далее чрезвычайно ценными, поскольку Чентурионе выступил в качестве банкира, финансировавшего третье путешествие Колумба в 1498 году, и продолжал вести банковские дела наследников Колумба[57].

Разносторонние таланты генуэзских торговцев позволяли им приспосабливаться не только к разным условиям, но и к разнообразным видам торговли. В XII и XIII веках они прибыли в Восточное Средиземноморье в поисках специй как наиболее выгодного товара. Однако в течение XIV века генуэзцы переключили бо́льшую часть своих усилий (значительно бо́льшую часть в натуральном выражении и, возможно, чуть более 50 % в стоимостном выражении) на местные продукты Северо-Восточного Средиземноморского бассейна, более громоздкие при перевозке, но надежные в поставках: это были в основном хиосская мастика, фокейские квасцы, дунайские и другие северные лесные продукты, зерно с Кипра, из Дунайского и Черноморского бассейнов, а также рабы из стран Причерноморья. Специи, как правило, поставлялись через Бейрут и Александрию, где царили венецианцы. Генуэзские галеры к концу XIV века почти полностью сменились грузовыми кораблями. Примерно в то же время китайские шелка, являвшиеся ценным предметом торговли генуэзцев в Романии в начале XIV века, стали дефицитными из-за нарушения Монгольского пути в Китай[58].

Чтобы восполнить дефицит, пока под эгидой генуэзцев Сицилия и Алгарве не начали производить в промышленных объемах высококачественный сахар и шелк, Генуя нашла место для производства шелка и сахара недалеко от дома, на западной оконечности Средиземного моря, в Гранадском эмирате испанских мавров. Хотя сахар являлся скорее левантийским, чем полностью восточным товаром, он вместе с перцем, корицей, мускатным орехом, мускатным цветом и гвоздикой считался экзотической приправой. Примерно к той же категории принадлежали шафран, сушеные и засахаренные фрукты из Гранады. Производители сахара в Гранаде имели собственный порт в Альмерии, где обосновались представители большинства генуэзских торговцев в эмирате, но главным перевалочным пунктом служила Малага, превосходная гавань на морском пути из Средиземного моря в Атлантику, с выходом во внутренние районы Гранадского эмирата, являвшегося источником экзотических товаров.

Более того, будучи как бы восточным государством в Европе, Гранадский эмират пользовался привилегированным доступом к исламскому Магрибу и, следовательно, к золоту Сахары, всегдашнему полюсу притяжения европейского интереса к Африке в целом и в особенности к ее Атлантическому побережью в позднем Средневековье. В XV веке Малага обычно занимала третье или четвертое место среди иберийских портов, осуществлявших прямые поставки магрибского золота в Геную. Другими центрами служили Севилья, Кадис и Валенсия. Но все эти цифровые данные не раскрывают первостепенную важность Гранады в торговле золотом. Золото, попав на корабли, перемещалось далее сложными путями. Генуэзцы, по-видимому, посчитали, что удобнее покупать золото в Кастилии и Валенсии, где цена на серебро была относительно низкой. И хотя большая часть этого золота, особенно в Валенсии, являлась результатом прямой торговли с берберскими странами, одним из основных источников дохода Кастилии была дань, уплачиваемая Гранадой (что, должно быть, происходило практически на глазах у генуэзцев Малаги), которая затем попадала в руки их братьев, кузенов, партнеров и хозяев в Кадисе и Севилье[59]. На протяжении всего времени обращения Колумба за покровительством к испанским монархам те вели войну с целью завоевать Гранаду. Малага перешла к ним через год после первого появления Колумба при дворе, а последний оплот мавров, сама Гранада, пала почти в тот же день, когда они решили дать Колумбу так называемое «королевское поручение». На этом фоне становится понятно то значение, которое Колумб придавал упоминаниям о торговле золотом в своей переписке с монархами[60].

Все отрасли, обслуживаемые генуэзской торговлей, имели географическую специализацию, которая, в свою очередь, подразумевала торговлю на большие расстояния. Текстильная промышленность зависела от завоза шерсти и красителей в центры производства, а пищевая – от поставок соли для засолки свежих продуктов. Генуэзские предприятия по производству золотых изделий (монет, сусального золота и золотых нитей) зависели от поставок африканского золота. Судостроению требовалось наличие технических специалистов и сырья – дерева, железа, парусины и смолы. Таким образом, необходимость генуэзского проникновения в Атлантику отчасти обуславливалась коммерческими потребностями и возможностями, создаваемыми присутствием генуэзцев в Восточном Средиземноморье. И когда в XV веке генуэзцы начали вести серьезную колониальную деятельность на атлантических островах, особенно на Мадейре и Канарах, Восточное Средиземноморье предоставляло жизнеспособные экономические модели и новые производства, изменившие природную среду этих островов и легшие в основу атлантической экономики на раннем этапе.

Главным был сахар – единственный из экзотических продуктов, излюбленных гурманами в латинском христианском мире, который можно производить в Средиземноморье. Первые генуэзские плантации сахарного тростника, имевшие коммерческое значение, по-видимому, находились на Сицилии, откуда в XV веке урожай вывозился сначала в Алгарве, затем на Атлантические острова – Мадейру, Западные Канары, острова Зеленого Мыса и Гвинейского залива, и к концу столетия сахар сделался основой их экономики[61]. К тому времени, когда сахарный тростник пересек Атлантику и был посажен Колумбом на Эспаньоле, эффективная модель производства сахара, как обычно считается, находилась уже не в Восточном Средиземноморье, а на Канарских островах. Тем не менее стоит помнить, что ранний этап карьеры Колумба охватывал весь генуэзский торговый мир, от Хиоса на востоке до атлантических архипелагов на западе, и что он хранил в своем сознании образы Средиземноморья. Он утверждал, например, что на Эспаньоле собирают мастику – должно быть, он думал об этом острове как о потенциальном Хиосе, где, как он помнил, торговля мастикой приносила 50 000 дукатов в год[62].

Основные опорные пункты деятельности генуэзцев в Атлантике находились в Западном Средиземноморье, особенно в испанской провинции Андалусия, с ее центрами торговли африканским золотом и с глубоководными гаванями для атлантического мореходства. Характер генуэзской атлантической колонизации соответствовал той меркантильной, мелкомасштабной, семейственной, двойственной и «безгосударственной» традиции, которая в целом отличала деятельность генуэзцев, использовавших опыт торговли в Западном Средиземноморье. Точно так же, как в XIV веке центр генуэзской торговли переместился из Египта и Леванта на север, в Дунайские провинции Византийской и Османской империй и к Черному морю, отступая от области, где господствовали венецианцы, в XV веке постепенное перемещение генуэзцев на запад было вызвано возвышением османов, алчных завоевателей и ненадежных партнеров в торговле. К концу столетия Хиос являлся единственным сохранившимся независимым владением генуэзцев на востоке, превратившимся в перевалочный пункт для сбыта атлантического сахара. Некоторые искатели приключений среди генуэзцев, торговавших на востоке, поддались искушению отправиться за пределы досягаемости для турок – в Персидскую империю, Индию и даже Абиссинию. Но там они действовали без связи с родиной. Основное направление деятельности генуэзцев повернулось к родным водам Генуи и близлежащим окрестностям, а следовательно, и к Атлантике. Генуя находилась в таком же географическом отношении к Атлантике, как Венеция к Востоку. Генуэзцы, казалось, проникли повсюду: на Азовском море и на Канарах были места, названные в честь генуэзских авантюристов. Но Атлантика служила их сферой деятельности.

Однако, когда появилась возможность идти дальше в океан, Генуе не хватило ресурсов, особенно рабочей силы, чтобы использовать шанс в полной мере. Генуэзская экспансия, несмотря на ее необычайную способность к расширению, все-таки не была бесконечно гибкой. Отчасти из-за истощения колониальных ресурсов или просто потому, что в Генуе, печально известной перенаселенностью, больше не было места для строительства, ее рост, похоже, приостановился. Исходя из физических размеров города и количества зданий, французский историк Жак Эрс подсчитал, что в середине XV века население составляло более 100 000 человек, однако его оценки плотности населения, количества членов домохозяйства и количества домохозяйств в здании представляются завышенными. Данные переписи населения XVI века свидетельствуют о том, что предложенную Эрсом цифру можно уменьшить почти вдвое. Следовательно, численность населения Генуи сравнима скорее с Валенсией или Барселоной, чем с Венецией или Севильей[63]. Город, когда-то покинутый Колумбом, не был затронут эпохой Возрождения, не отличался значительным развитием, не был украшен разбогатевшими «за морем» купцами и перестал быть «владычицей морей», прославлявшейся в пору расцвета. В атлантической торговле XVI века генуэзцы больше не фигурировали ни в качестве первопроходцев, ни даже, в какой-либо значительной степени, в качестве участников. Они были удостоены второстепенной роли, и их в основном заместили испанцы. Колумб стал практически последним мореплавателем-первопроходцем из генуэзцев, а его генуэзские покровители являлись представителями новой породы, предпочитавшей толстый кошелек наполненному ветром парусу. Их преимущества и ограничения – талант совершать экспансии в интересах других, сильно ограниченное количество мест базирования, традиция коммерческих завоеваний и создания несуверенных поселений – помогают объяснить, почему Генуя внесла жизненно важный вклад в исследование и колонизацию Атлантики, не создав при этом собственной Атлантической империи.

Что касается будущего Генуи в атлантической торговле, то самые важные из ее торговых поселений находились в Кастилии и, особенно, в Андалусии. По техническим и географическим причинам Кадис и Севилья служили наиболее значительными базами генуэзских купцов в Испании. Технические причины были связаны с судами и грузами. Еще в 1216 году Яков Витрийский восхвалял большие круглые корабли Генуи, которые могли плавать зимой и «сохранять свежесть пищи и воды», то есть расходовать корабельные припасы медленнее, чем галеры с большим количеством людей. Таким образом, генуэзцы располагали большими парусными судами, а также галерами, способными бороздить Атлантику, уже в конце XIII века. Коммерческие галеры исчезли у Генуи в течение следующих 100 лет[64]. Можно с уверенностью предположить, что впервые круглые суда появились на атлантических маршрутах, где условия наименее благоприятствовали галерам. Однако причиной их использования являлось не только и даже не главным образом облегчение условий мореплавания. Венецианцы регулярно плавали в Англию и Фландрию на галерах, и, когда в XV веке Флоренция начала атлантическую торговлю, она также велась исключительно на галерах, которые были вполне пригодны для этой цели, и так продолжалось до появления Непобедимой армады. Предпочтение генуэзцами более экономичных морских перевозок оказалось результатом их зависимости от не слишком прибыльной оптовой торговли. В результате короткий рейс, прямо от выхода из Средиземного моря до Ла-Манша, стал не только возможным, но и жизненно необходимым, поскольку, используя мореходные преимущества круглых судов для уменьшения количества заходов в порты по пути следования и сокращения продолжительности рейса, торговцы могли обеспечить себе более высокую доходность. Не было особого смысла в том, чтобы продавать небольшие партии товаров, которые везли генуэзцы, их лучше было везти на крупные северные рынки, где можно было в обмен закупить шерсть и ткани. Наконец, генуэзским кораблям требовались большие глубоководные порты, подобные портам Кадиса и устья Гвадалквивира. Поэтому для генуэзских судов, направляющихся на север, стало обычным делом обходить Португалию, Кантабрийское море и Атлантическое побережье Франции.

Таким образом, для Генуи Андалусия стала такой же «пограничной» землей, как и для Кастилии. Генуэзская колонизация, начавшаяся еще до кастильского завоевания Андалусии, чрезвычайно усилилась в XIV веке, как только Генуя развернула северную торговлю, и снова в XV, когда сократилась торговля с востоком. Представление о масштабах и характере проникновения генуэзцев в Андалусию можно получить, взглянув на регион Кадиса и Хереса в XV веке[65]. Прежде всего, очевидны растущие темпы генуэзского проникновения и его все более меркантильный характер. Например, первыми генуэзцами, поселившимися в Хересе в XIII веке, были Бенедетто Заккария, знаменитый флотоводец, и Гаспаро ди Спинола, посол в отставке. Заккария, по-видимому, отказался от торговли во время своего пребывания в Кастилии, и для ранних генуэзских колонистов, особенно в таких центрах, как Херес и Кордова, во внутренних районах крупных портов, было обычным делом жениться на местных аристократках и становиться рантье, а не торговцами. В Севилье и Кадисе наблюдался обратный процесс, там генуэзцы смогли вовлечь аристократию в коммерцию за более чем два столетия растущего проникновения в местное сообщество и смешанных браков. Новая волна генуэзских иммигрантов в конце XV века состояла уже исключительно из торговцев и ремесленников. К XVI веку три четверти севильской знати носили генуэзские фамилии, а местный философ Якопо Адорно был всегда готов обосновать совместимость коммерции и дворянской чести. По мере роста темпов иммиграции увеличивался и размер общины. Большинство генуэзских пришельцев XV века, как правило, становились «гражданами» (vecinos), а также «временными жителями» (estantes), причем последние преобладали. Это определило относительную оседлость генуэзской общины Кастилии в XVI веке, когда жители принимали участие в строительстве испанской империи посредством банковского дела и инвестиций, вместо того чтобы продолжать осваивать новые рубежи[66].

В то же время эти все более оседлые общины служили в XV веке опорными пунктами для дальнейшего генуэзского проникновения на запад в Португалию, Африку и, прежде всего, на острова Атлантического океана. Семейные дома генуэзцев в Андалусии работали портами захода для родственников из Генуи, направлявшихся на запад или обратно. Например, Антонио Усодимаре, после службы в Португалии по исследованию западного побережья Африки, поселился у своего брата Франческо в Кадисе в 1462 году. Семья Франки ди Луззардо отправила сыновей на Тенерифе и берберийское побережье, Асканио – на Гран-Канарию, Нигро – в Португалию и на Мадейру. Ничто так хорошо не иллюстрирует гибкость генуэзской семьи как инструмента колонизации, как способность демонстрировать одновременно и мобильность, и сохранение корней.

Наконец, генуэзцы Андалусии проявили типичную для двуликого бога Януса приспособляемость. Они смогли замаскироваться в местном обществе с помощью смешанных браков, официальной натурализации, двуязычия, служения сообществу и короне и даже изменения орфографии своих имен. В то же время они смогли сохранить в таких крупных центрах, как Севилья и Кадис, свою «другую Геную». Помимо экзогамных привычек, их назначение на высокие должности является лучшим показателем успешного признания генуэзцев местными сообществами. Финансовые покровители Колумба, например Франческо да Ривароло и Франческо Пинелли, служили советниками в Севилье и близкими доверенными лицами короны, Франческо Адорно заседал в городском совете Хереса, а Джанбаттиста ди Асканио и Кристофоро Маруффо – в городском совете Кадиса. На более скромном уровне Агостино Асилио являлся казначеем своего прихода в Эль-Пуэрто-де-Санта-Марте. Тем не менее эти ответственные должности в испанском обществе, как правило, завоевывались без ущерба для генуэзской идентичности, особенно в Севилье и Кадисе, где генуэзские колонии пользовались древними привилегиями, имели собственные консульства и владели причалами. Было обычным делом иметь дом в Генуе, возможно в качестве убежища, – наличие такого дома у Ривароло приводилось в качестве доказательства недействительности его натурализации. Даже легендарная бережливость генуэзцев являлась частью их приспособляемости: нотариальные записи Кадиса показывают, что, не экономя на своей торговой деятельности, они экономили на драгоценностях, коврах и других предметах роскоши. В 1480-х годах в Кадисе существовало особое генуэзское религиозное братство со своей часовней в соборе, и подобные организации, возможно, существовали и в других местах. Например, братство во имя Иисуса в Хересе было основано генуэзскими портными. В Севилье генуэзская община вплоть до XVI века сохраняла обычай совместных обращений к монархам. Такая двойственность однажды была ярко выражена самим Колумбом. Как он сам писал директорам генуэзского государственного банка Сан-Джорджо в то время, когда, нужно признать, несколько разочаровался в Испании: «Господа, хотя мое тело скитается здесь, мое сердце всегда в Генуе». Такая же двойственность отражена в испанских стихах одного из ведущих поэтов Севильи XV века, известного как Франсиско Империал, которого всегда описывали как «уроженца Генуи, жителя благороднейшего города Севильи». Он любил принявший его город, «самый лучший в королевстве», восхвалял красоту его женщин и справедливость его королей, увещевал его, в явно дантовском стиле, очиститься от ереси и пороков, но также никогда не забывал своей родины и не забывал конца Януса из Трои[67].

Таким образом, генуэзские реалии очень важны для понимания жизненного пути Колумба – от Генуи, где тот начался, до Андалусии, где закончился. Они помогают объяснить, как и почему он добрался до берегов Атлантики и что там с ним приключилось. Опыт Колумба в качестве мореплавателя по всему генуэзскому морскому миру того века и смещение его деятельности на запад описаны в отчете о пяти плаваниях, четыре из которых упоминаются лишь в письме, написанном Колумбом в январе 1495 года, спустя долгое время после упомянутых событий, очевидно, с конкретной целью убедить своих корреспондентов, испанских монархов, в широте его практических познаний в мореплавании. Тем не менее все утверждения, изложенные в письме, по своей сути правдоподобны. Самое раннее путешествие – если оно вообще имело место – должно было состояться в начале 1472 года. Согласно рассказу Колумба, все началось в Марселе с заказа анжуйского претендента на неаполитанский престол захватить арагонский корабль в гавани Туниса. Как утверждал Колумб, «люди, бывшие со мной, взбунтовались и решили вернуться в Марсель», после чего «понимая, что не смогу принудить их силой, только переубедить с помощью некоторой хитрости, я согласился на их требования и, подменив показания компаса, поднял паруса, когда стемнело. А на следующий день, когда взошло солнце, мы были за мысом Карфаген, в то время как все они были уверены, что мы направляемся в Марсель»[68].

Этот эпизод вряд ли был чистым вымыслом, поскольку рассказ о выступлении на стороне анжуйцев не мог быть рассчитан на то, чтобы расположить к себе Фердинанда и Изабеллу, унаследовавших притязания Арагона на неаполитанский престол. Действие рассказа происходит в заливе Льва и Тирренском море, родных водах Генуи, в которых он так много плавал в юности, что до последних дней своей жизни помнил в деталях маршруты плаваний[69].

История об обмане мятежников имеет привкус назидания, призванного намекнуть на некие моральные принципы, но она типична для Колумба, которому нравилось видеть самого себя именно таким. Он рассказывал похожие истории о том, как обманул команду во время своего первого трансатлантического плавания, подделав запись в бортовом журнале, и о том, как запугал туземцев Ямайки во время своего последнего плавания, предсказав затмение[70]. Независимо от того, правдива эта история или нет, ее следует рассматривать как правдивую конкретно для него и как отражение притязаний Колумба на природную проницательность и умение справляться и с командой, и с кораблем, что компенсировало отсутствие формального образования.

Рассказ о путешествии в Тунис дает представление о первом решающем повороте в жизни Колумба: из ткацкой мастерской на борт корабля. О втором таком переходе, из Средиземного моря в Атлантику, свидетельствуют сохранившиеся доказательства его ранних плаваний. Дату уже нельзя определить с точностью, но должно быть, это произошло примерно в середине 1470-х годов и не позднее 1477 года. Традиционное повествование о его спасении от пиратов и во время кораблекрушения коммерческого судна, направляющегося из Генуи на север, слишком романтично и драматично, чтобы безоговорочно принимать его: образ Колумба, представленный авторами того времени как избранного Провидением для великих деяний героя, подозрительно хорошо соответствует сюжету. Но то ли благодаря божественному вмешательству, то ли каким-то более прозаическим и неизвестным нам обстоятельствам к 1477 году Колумб, несомненно, перебрался из Генуи в Лиссабон, где у него начался длительный период постоянного или с перерывами проживания в Португалии и уже пожизненной привязки к Атлантике. Не стоит призывать на помощь магию, чтобы объяснить то, что в обстоятельствах жизни Колумба было совершенно логичным шагом. В его плаваниях между Средиземным морем и Атлантикой, с постепенным полным переключением на Атлантику и расширением горизонтов, отражалось общее направление деятельности генуэзцев в торговле и колонизации новых земель.

Переместившись к Атлантике, Колумб получил больше чем практическое ознакомление с навигационными проблемами, с которыми ему пришлось бы столкнуться при попытке пересечь океан. Наряду с принятием «атлантической судьбы» он получил и невесту из этого мира, вероятно в Лиссабоне (но возможно, на Мадейре или Порту-Санту). Точная дата неизвестна, но вероятнее всего, свадьба состоялась в 1478 или 1479 году. Этот брак был самым большим шагом Колумба на пути к социальной респектабельности, к которой он стремился. Хотя по некоторым меркам этот шаг и был достаточно скромным. Донья Филипа принадлежала к дворянству, происходила по материнской линии из семьи, издавна служившей монархам, была дочерью сеньора, обладавшего отличительной чертой феодальной знати: правом повелевать вассалами. Ее отец, Бартоломео Перестрелло, при жизни правил одним из самых маленьких, бедных и отдаленных владений португальской монархии – островом Порту-Санту. Тем не менее для сына генуэзского ткача это был не просто шаг, а огромный скачок. Вступив в брак, Колумб почувствовал вкус к той форме величия, которой мог бы достичь собственными деяниями: морское владение, приобретенное отчаянной храбростью предков. Хотя отец его жены представлял собой весьма скромный пример облагораживающего влияния морских приключений и не менее скромный образец воздействия средневековой рыцарской литературы. Если верить ранней биографической традиции, брак также дал Колумбу доступ к бумагам покойного отца его невесты, что, согласно той же традиции, стимулировало интерес Колумба к португальским рассказам об освоении Атлантики[71]. Донья Филипа оказала своему мужу еще две услуги: подарила ему единственного законнорожденного сына Диего, на котором сосредоточились его династические амбиции и в котором они в конце концов воплотились; и рано умерла, оставив Колумба свободным и, похоже, не обремененным сентиментальными воспоминаниями. Его единственное нежное упоминание о жене встречается в кратком описании его службы испанским монархам, в котором он говорит о необходимости «оставить жену и детей», чтобы предстать перед ними[72]. Но если это подразумевает действительные чувства, а не является простой формой эмоциональной риторики, то следует признать, что речь может идти о периоде после смерти доньи Филипы и что «жена», о которой идет речь, была связана с Колумбом менее официальными узами. Его брак обеспечил ему еще один потенциально полезный известный нам контакт: родственники его жены – сестра Виоланта и шурин Мигель Мулиарт – жили в Уэльве, в двух шагах от будущей точки отправления Колумба в Новый Свет. Он посетил их в 1491 году, в то время, когда налаживал связи с сообществом моряков в соседнем Палосе. Было бы заманчиво, но необоснованно сделать вывод о какой-то связи между этими двумя событиями. Более вероятно, что семейная связь пошла на пользу Мулиартам, которые заняли деньги у своего удачливого родственника, когда Колумб разбогател[73]. События его жизни в конце 1470-х годов, в период первых плаваний в Атлантике, зафиксированы генуэзским документом 1479 года, где отмечено плавание Колумба на Мадейру в предыдущем году для покупки сахара в рамках сделки, заключенной фирмой Чентурионе[74].

Организатор сделки Луиджи Чентурионе и посредник Паоло ди Нигро были упомянуты в последнем дополнении к завещанию Колумба много лет спустя вместе с некоторыми жителями Лиссабона, включая еще одного члена клана Чентурионе[75]. Работа в качестве закупщика сахара на атлантических островах в интересах семьи Чентурионе также послужила бы объяснением случившихся предположительно в тот же период плаваний между Лиссабоном и Порту-Санту, Колумб вспоминал о них в своем письме от 1495 года[76], а также посещений Канарских и Азорских островов, которые не зафиксированы ни в одном документе, но о них можно с уверенностью судить по примерам очевидного знакомства Колумба с обоими архипелагами, подтверждаемого, в случае с Азорскими островами, заявлениями ранних биографов о том, что он собирал свидетельства возможности мореплавания в тех областях Атлантики[77].

Эти три архипелага – Мадейра, Канарские и Азорские острова – были связаны системой ветров и торговыми путями с более широким кругом атлантического судоходства, который простирался на юг до Гвинейского залива и на север до Англии и за ее пределы. В своих воспоминаниях от 1495 года и в рукописных заметках на полях прочитанных им книг[78] Колумб описал плавания до этих крайних пунктов. Он утверждал, что в феврале 1477 года (дата не может считаться надежной из-за давности воспоминаний) отплыл из Бристоля «на 100 лиг дальше»[79] Исландии, как следует из контекста. А в 1482 году или позже, согласно тем же источникам, он отправился на юг из Лиссабона в новую португальскую крепость Сан-Жоржи-да-Мина, недалеко от устья Вольты, где была сосредоточена португальская торговля золотом с внутренними центрами золотодобычи. По первому из этих маршрутов средиземноморские купцы обычно добирались до Англии, где Колумб вполне мог присоединиться к плаванию из Бристоля в Исландию. В его утверждении нет ничего изначально неправдоподобного, и его участие в таком путешествии также объяснило бы заход в Голуэй в Ирландии, о котором он упомянул в другой записи на полях. Подлинность его путешествия на Золотой берег убедительно подтверждается знанием Экваториальной Африки, обнаруживавшимся в различных местах его сохранившихся сочинений[80].

Таким образом, к середине 1480-х годов Колумб почти оправдал свое более позднее хвастливое утверждение о том, что он плавал «на всех известных морях». В частности, он следовал за генуэзской торговой экспансией от Средиземного моря до Атлантики, охватив почти весь генуэзский морской мир от Хиоса до Канарских островов, и проник в самые отдаленные уголки Атлантики, известные в его время.

Атлантика – Океан-море – служила заманчивым миром возможностей для современников Колумба. Отражением восторженных домыслов, вызванных не имеющими четких границ просторами неисследованного океана, могут служить карты того времени, на которых видно, каким стимулом для воображения являлось исследование Атлантики и как росло осознание потенциально пригодного для освоения атлантического пространства за столетие до путешествий Колумба. К мифическим островам, обычно имеющим воображаемое расположение на картах XIV века – островам Святого Брендана, Святой Урсулы и Бразилии, – венецианская карта 1424 года добавила большие заманчивые острова, в том числе «Антилию», отождествляемую с островом «Семи городов», на котором, согласно легенде, мало отличающейся от легенды о святой Урсуле, португальские беженцы от мавров поселились в VIII веке. Эти острова традиционно обозначались на последующих картах, вдохновляя исследователей на поиск. Колумб также разыскивал их. Открытые им острова были единодушно названы Антильскими островами, а один архипелаг он назвал в честь «девственниц» святой Урсулы. Еще в 1514 году в португальских официальных инструкциях по плаванию указывались маршруты к «еще не открытым островам», и одной из самых забавных подделок XVI века является испанская «хроника» завоевания острова Святого Брендана[81].

Хотя предпринимались попытки соотнести эти умозрительные догадки с реальными находками, обычно в связи с теориями доколумбовых открытий Америки, единственное возможное новое открытие начала XV века – это открытие Саргассова моря. Но если оценить подлинный ажиотаж, вызванный в XV веке неограниченными возможностями, поджидающими в Атлантике, то уже не удивляет многочисленность этих догадок. Непосредственным стимулом послужили новые открытия: картографы Майорки, впервые разместившие Азорские острова в почти правильном месте на картах 1430-х годов, также способствовали тому, чтобы упоминания о новых гипотетических островах сделались традиционными. Андреа Бьянко из Генуи интересовался последними непроверенными новинками, как показывает его карта 1448 года, но еще на своей карте 1436 года он разбросал по океану горсть воображаемых островов и даже на карте 1448 года обозначил несколько традиционных, заверив при этом, что «настоящий остров» находится в 2400 километрах в Экваториальной Атлантике[82].

Путешествия, вдохновленные такими догадками, в свою очередь, иногда приносили настоящие открытия, которые подпитывали процесс. Колумб рос в то время, когда Атлантика была просто усеяна новыми ориентирами и получала все новые границы на картах. В 1452 году, примерно во время его вероятного рождения, открыли два самых отдаленных острова Азорских островов. В период между серединой 1450-х и серединой 1460-х годов исследовали архипелаг Зеленого Мыса. В 1470-х к ним добавились острова Гвинейского залива. А в 1480-х, когда Колумб стремился совершить собственное путешествие по Атлантике с целью новых открытий, Диого Кан и Бартоломеу Диаш прошли вдоль всего западноафриканского побережья до его самой южной границы. Экспедиции отправлялись из Бристоля в поисках новых островов в 1480 и 1487 годах и, возможно, регулярно в 1490-х. Значительное увеличение импорта североатлантических товаров в Бристоль в 1480-х годах свидетельствует об увеличении торговли с Исландией благодаря таким путешествиям, причем это были целенаправленные исследовательские плавания, предназначенные для того, чтобы «искать и найти»[83]. Бристольцы называли цель своих поисков «Бразилией». Для португальцев и фламандцев с Азорских островов такой целью служила «Антилия» – такое название они дали возможным новым открытиям. Сохранилось по меньшей мере восемь португальских «поручений» на открытие новых атлантических островов, относящихся к 1462–1487 годам. В некоторых есть конкретные ссылки на свидетельства морских карт. Наиболее общие положения содержатся в «поручении», выданном Фемону Телешу (1474 год), об «острове Семи городов или о любых островах, которые он найдет»[84]. Несмотря на минимальные результаты, путешествия бристольских и азорских мореплавателей все равно продолжались. Атлантика неудержимо влекла к себе, оставаясь дразнящим вакуумом, который просто необходимо заполнить.

Темпы изменений в общепринятой картине мира, по-видимому, заставили Андреа Бьянко почувствовать, что от древних географических понятий необходимо отказаться. То же самое несколько лет спустя высказал признанный мастер венецианской картографической школы Фра Мауро, который признался в примечании к своей карте, самой полной на тот момент, что очертания мира, должно быть, несовершенны, поскольку его протяженность неизвестна. Космографы XV века напоминают военнопленных из рассказа Марселя Эме, которые, не имея возможности видеть стены своей камеры при свете сальной свечи, могли вообразить себя свободными. Благодатное невежество позднего Средневековья обеспечивало сходное ощущение безграничности. Колумб, несмотря на свое величайшее уважение к избранным письменным источникам, всегда выказывал по-детски непосредственный восторг, когда ему удавалось, исходя из собственного опыта, оспорить общепринятую мудрость. Ему сослужило хорошую службу доверие к некоторым географам-теоретикам того времени, осознававшим значение прогресса в исследованиях. Он отметил, например, аргументы папы Пия II в пользу плаваний по всем океанам и доступности всех земель и заявил, что португальские исследования вдоль побережья Африки опровергли древние представления о непроницаемости этой «раскаленной» области мира.

По своим амбициям и призванию исследователя, как и в большинстве других отношений, Колумб был типичным представителем своего времени. Образ одинокого избранника судьбы, борющегося против господствующих догм, чтобы осуществить мечту, опередившую свое время, проистекает из созданного им самим образа аутсайдера, которого осмеивало и неохотно принимало как научное сообщество, так и истеблишмент. Чтобы объяснить его уникальное достижение – открытие Америки, нет необходимости предполагать, что началом послужил уникальный план, или уникальное видение, или уникальный предыдущий опыт. Замысел Колумба о новом путешествии в Атлантике прекрасно вписывается в контекст эпохи интенсивных размышлений о тайнах Океана-моря. Почти каждый элемент допущений и догадок, лежавших в основе его замысла, являлся предметом общепринятых географических дебатов его времени.

2

«Тайны мира»

Планы и представления

Ок. 1480–1492 гг.

Фернандо Колон, младший и незаконнорожденный сын Колумба, унаследовал толику авантюрного духа отца и большую часть его книжных вкусов. Его огромная библиотека, насчитывавшая, по общему мнению, более 15 000 томов (около 4000 из которых были тщательно каталогизированы с подробным описанием их содержания), являлась одним из выдающихся собраний научной литературы своего времени, особенно в области навигации и математики. Но после смерти Фернандо в 1539 году библиотека перешла в руки его племянника-расточителя дона Луиса и оказалась постепенно расхищена. В 1551 году кафедральный капитул Севильи добился возвращения библиотеки в соответствии с пунктом завещания Фернандо на случай небрежного хранения библиотеки наследниками. Новые хранители позаботились о ней немногим больше, но среди остатков, доживших до наших дней в одной из комнат кафедрального собора, рядом с Апельсиновым двориком, сохранилось несколько книг, принадлежавших Колумбу, и в четырех из них есть заметки, сделанные его рукой на полях. Крохи его размышлений лежат недалеко от того, что считается местом упокоения его останков, в трансепте того же собора. Эти заметки предлагают нелегкую, но неотразимо притягательную возможность проникнуть в процесс самообразования Колумба и формирования его проекта пересечения Атлантики. Сообщаемая ими информация может быть дополнена ссылками на прочитанное Колумбом как в его трудах, так и в рассказах современников, и тем не менее она остается интригующе фрагментарной и чрезвычайно трудной для интерпретации. Несмотря на то что заметки Колумба исследовались для подтверждения источников его космографии, на самом деле, как мы увидим, они раскрывают больше информации о его личных ценностях и вкусах.

Опасность данных источников заключается в том, что они заставляют нас видеть в Колумбе интеллектуала (которым он был в малой степени, будучи гораздо больше человеком действия) и рассматривать формирование его проектов как некую академическую штудию. Колумб был гораздо бо́льшим непоседой, чем принято считать, и одно из убеждений, которого он придерживался с абсолютной последовательностью, касалось эмпирической теории познания. Он утверждал, что человек учится прежде всего на собственном опыте, или, как он однажды выразился, процитировав пословицу: «По дороге пойдешь и знания найдешь»[85]. Он чувствовал, что его практика мореплавания и космографические познания взаимозависимы. Сама профессия моряка способствовала тому, чтобы «стремиться познать секреты этого мира»[86], и давала возможность применить книжные знания на практике. Колумб, например, утверждал, что Карибское море непроходимо для мореплавателей, которые не владеют эзотерическим искусством астрономии[87]. Надеюсь, я смогу показать в этой книге, как опыт плавания к Новому Свету повлиял на идеи Колумба, который даже изменил свои географические воззрения после 1492 года. Хорошо известно, что до этой даты Колумб подкреплял свой Атлантический проект как доказательствами, почерпнутыми из его личных знаний об океане, так и ссылками на письменные источники. Нельзя изучать то, что можно назвать литературными источниками планов Колумба, если не помнить о его богатом опыте плавания по Атлантике, которого одного могло быть достаточно, чтобы внушить желание пересечь океан.

В большинстве исследований о Колумбе принимаются на веру утверждения его панегиристов XVI века, считавших, что сложные обоснования замысла, которые он писал начиная с 1498 года, были разработаны еще до первого пересечения океана Колумбом, с использованием всех античных, апокрифических, святоотеческих и средневековых источников. Он определенно начал осваивать литературную культуру задолго до 1492 года: временной сменой профессии моряка на книготорговца (точная дата не установлена, в начале второй половины 1480-х годов) он обязан той же алхимии, которая превратила Колумба – торгового агента в Колумба – ученого-географа[88]. Независимо от того, способствовало ли чтение формированию его планов или нет, оно, безусловно, способствовало изложению: согласно более поздним воспоминаниям самого Колумба, он представлял свои идеи испанским монархам с помощью карт и книг[89].

Однако предположение о том, что знания, к которым Колумб обращался с 1498 года, были уже полностью известны до 1492-го, крайне опрометчиво. Например, теория, приписываемая Птолемеем Марину Тирскому, о том, что евразийская суша простирается более чем на 225° по поверхности земного шара, обычно считалась частью первоначального интеллектуального багажа Колумба. Было бы удобнее думать так, потому что это помогло бы объяснить, почему Колумб, по всей видимости, считал, что размеры Атлантического океана невелики, но он никогда не упоминал Марина Тирского[90] до тех пор, пока не провел серию соответствующих экспериментов, начиная с Западной Эспаньолы в 1494 году, в попытке вычислить размер океана в градусах[91]. У него наличествовала в библиотеке Historia Naturalis Плиния[92], довольно сильно испещренная замечаниями, на которую он ссылался в связи с идентификацией мастикового дерева в 1492 году. Но заметка на полях этой книги по поводу Эспаньолы показывает, что он продолжал обращаться к ней и после той даты, и в 1498 году Плиний еще раз был упомянут Колумбом в ходе изложения космографической теории. И снова поводом послужила необходимость рассмотрения эмпирических данных, которые, по мнению Колумба, ставили под сомнение взгляды Плиния на шарообразность Земли[93]. Из сохранившихся сведений мы знаем, что Колумб продолжал приобретать книги по крайней мере до 1496 года, когда были изданы приобретенные им Philosophia Naturalis Альберта Великого[94] и Almanach Perpetuum Авраама Закуто[95]. В том же году он послал в Англию за книгой Марко Поло[96]. Основная литература, ссылки на которую можно найти в его трудах, могла быть прочитана им во время вынужденного безделья в Испании в 1496–1498 и 1500–1502 годах, что ясно видно в работах, относящихся к этим периодам или сразу после них. Почти на каждом заметном этапе его жизненного пути, начиная с 1480-х годов, практический опыт и изучение письменных источников знаний, по-видимому, благотворно влияли друг на друга, но нельзя сказать, что какое-то одно из них было главным для его интеллектуального развития. Мы также не можем утверждать, что он обращался к письменным источникам, чтобы подтвердить идеи, подсказанные опытом, или что его успехи в области навигации в Атлантике были достигнуты благодаря применению научных теорий. Доля истины, вероятно, заключается в каждой из этих точек зрения.

Для приобретения практического опыта требуется много времени, эрудиция не приобретается самоучкой легко и быстро. Время меняет «береговую линию» любой совокупности идей, вызывая эрозию в одних областях и накопление почвы в других. Не стоит обманываться репутацией Колумба как упрямца с непоколебимой верой в себя и считать, что он был неспособен изменить свое мнение. Он мог уточнять и даже менять свои идеи, и не следует забывать, что в течение шести или семи лет при испанском дворе он фактически занимал должность профессионального лоббиста, которому необходимо менять изложение своих взглядов при обращении к различным возможным покровителям или посредникам. Сам Колумб не осознавал свою изменчивость: избирательная память и тенденциозное изложение помогали ему представлять собственное интеллектуальное становление быстрым и удачным процессом. Он позаимствовал эту модель из житийной литературы, в соответствии с которой, «несомненно рукой Господа»[97], ему явилась ранее бывшая туманной истина, и впоследствии Колумб никогда не переставал отстаивать этот образ. И все же – если заменить житийный образ классическим – такой замысел, как у Колумба, обычно не исходит из головы во всеоружии, как Афина из головы Зевса. Основной проект пересечения Атлантики и географические идеи, лежащие в его основе, скорее всего, возникали медленно и созревали постепенно. Трансатлантический проект мог быть представлен различными способами – как поиск новых островов, плавание в Азию, открытие нового континента – и быть связан с множеством возможных целей. К этому можно было бы добавить более отдаленный «великий замысел» – зайти в тыл исламу и отвоевать Иерусалим, замысел, который Колумб начал отстаивать еще до 1492 года и к которому периодически возвращался, развивая его с течением времени во все более эсхатологических[98] терминах, что придавало проекту все более утопический характер[99]. Не оценив потенциала изменений и развития, заложенного в идеях Колумба, невозможно правильно рассказать о них. Их также нельзя понять, приняв его представление о себе как об исключительной фигуре, уникально одаренной божественными прозрениями. Его географические представления не являлись неизменными, это полностью соответствовало духу времени. Прежде чем подробно рассматривать интеллектуальные влияния, которым он подвергался, будет полезно обрисовать основные представления об Атлантике, разделяемые картографами, космографами и исследователями латинского христианского мира XV века. На этом фоне план Колумба о пересечении океана кажется вполне понятным, чуть ли не предсказуемым.

В тот период просторы Атлантики оказывали сильное воздействие на воображение латинского христианского мира. Картографы дополнили свои представления об Атлантическом океане предполагаемыми землями и, начиная с 1424 года, оставляли пустые места для новых открытий. По мере того как рос интерес к этому пространству, росло и осознание перспективности его использования. Первые постоянные колонии были основаны на Канарских островах в 1402 году, а на Азорских островах в 1439-м. Темпы освоения ускорились во второй половине столетия. Был завоеван остров Гомера, а острова Флорес и Корво, острова Зеленого Мыса и Гвинейского залива были исследованы после 1450 года. Картографы, отстающие от новых открытий, не включили их в карты, а, по сути, просто не очертили ранее известные острова с идеальной точностью до 1480-х годов. Тем не менее, хотя карты медленно отражали открытия, они безусловно стимулировали их поиск: это хорошо демонстрируют как путешествия, предпринятые из Бристоля в последние годы столетия, чтобы найти некий остров «Бразилия» картографов, так и плавания португальцев на Азорские острова на поиск аналогичного изобретения, известного как «Антилия», а также те поиски, что предпринимал сам Колумб, который частично руководствовался картой с гипотетическими землями. Завоевателей Канарских островов в 1402 году заманил в океан домысел картографа о «Золотой реке». Даже на картах мира, составители которых получают желанную возможность строить догадки о Востоке, наибольшее количество новинок после тех, что были получены от Птолемея, приходится на Атлантику. Масштабы предположений, догадок и домыслов об Атлантическом океане – одна из замечательных особенностей картографии того времени. До тех пор пока путешествия Колумба не определили пределы океана, возможности открытий в Атлантике были поистине безграничны[100].

Помимо распространенного мнения, что за ней скрываются еще неоткрытые земли, две умозрительные теории об Атлантике, распространенные в то время, имели прямое отношение к проекту Колумба: теория существования Антиподов и теория узкой Атлантики. Хотя у каждой из них была длинная родословная, в обеих чувствовался авангардный дух. Обе имели отношение к одной и той же основной проблеме – размер земного шара, и обе были разработаны в ответ на нее. Величина окружности земного шара постоянно недооценивалась со времен Античности, хотя наилучшее из доступных вычислений было сделано Эратосфеном Александрийским[101] с точностью до 5 %, возможно, до 2 %, если присвоить единицам измерения космографа наиболее благоприятные значения. Эратосфен использовал теоретически надежный метод, вычислив с помощью тригонометрии угол, приложенный к центру земли измеренной линией между двумя точками на одном и том же меридиане. Однако на практике этот метод допускал значительную погрешность: расстояние между выбранными точками было трудно измерить точно, и почти неизбежно должна была существовать некоторая разница, пусть и незначительная, между их истинными соответствующими меридианами[102]. Таким образом, в то время как метод александрийца вызывал восхищение, его результаты вызывали сомнения.

Даже распространенная недооценка размеров мира подразумевала наличие огромной неизвестной части, pars inferior, скрытой от пристального внимания, подобно темной стороне Луны. Поскольку образ orbis terrarium – единого массива суши, включающего в себя весь известный мир, прочно запечатлелся в сознании каждого образованного человека, общепринятой непреложной истиной было также то, что неизведанную часть занимает неизвестный океан. Смелая мысль о том, что посреди океана, «напротив» привычного мира, может существовать вторая суша, согласовалась с ренессансным стремлением к симметрии и, в более общем плане, со средневековым предпочтением упорядоченного и гармоничного творения, но это нарушало два самых важных принципа: что все люди произошли от Адама и что апостолы проповедовали «по всему миру»[103]. Веру в Антиподы в позднем Средневековье можно смело сравнить с сегодняшней верой в существование обитаемых миров в космическом пространстве: эти миры рисовало горячее воображение, но скептицизм отвергал их.

Тем не менее возможность существования Антиподов обсуждалась все более широко. В начале XV века Пьер д’Альи[104], кардинал-реформатор Турени, упомянул об этом в Imago Mundi[105], одном из самых влиятельных космографических трудов того времени, и в двух трактатах, написанных несколькими годами позже под влиянием Птолемея. В своей Historia Rerum Ubique Gestarum[106] середины XV века Эней Сильвиус Пикколомини (будущий папа Пий II) безоговорочно одобрил эту теорию, но затем благочестиво отверг ее, напомнив, что христианин должен отдавать предпочтение традиционной точке зрения (очевидно, такое опровержение не должно восприниматься всерьез). Обе книги сохранились в библиотеке Колумба, и на них видны следы тщательного прочтения. В его время существование Антиподов широко обсуждалось, и в некоторых кругах, особенно в Италии и среди гуманистов, всерьез ожидали их обнаружения. На картах они фигурировали под названием «Геспериды»[107].

Домыслы о существовании земли Антиподов, возможно, были вызваны изучением «Географии» Страбона[108] на Западе. Текст этого труда появился в Италии в 1423 году, и некоторые идеи Страбона широко распространились со времен Флорентийского собора 1439 года, что дало повод для обмена космографическими новостями и для богословских экклесиологических дебатов. Полный перевод «Географии», сделанный Гуарино да Вероной[109], был доступен в рукописи с 1458 года и опубликован в 1469 году. Его особая важность заключалась в том, что в нем неизвестный континент помещался примерно в том месте, где Колумб или кто-либо другой из атлантических мореплавателей XV века мог ожидать его найти: «Возможно, что в этой же умеренной зоне на самом деле есть два обитаемых мира или даже больше, в частности, в непосредственной близости от параллели, проходящей через Афины и пересекающей Атлантическое море». В контексте размышлений Страбона в целом возможно, что это замечание сделано иронически, но ирония, как известно, трудно воспринимается в текстах иной культуры, и современники Колумба восприняли данный отрывок буквально – поразительный факт в свете защиты Страбоном гомеровской картины мира и опровержения космографии Эратосфена. В частности, со стороны Страбона это был вызов мнению Эратосфена о том, что «если бы необъятность Атлантического моря не препятствовала этому, мы могли бы проплыть из Иберии в Индию вдоль той же параллели». Сейчас невозможно доказать, что Колумб читал Страбона, но на картуше карты, приписываемой его брату Бартоломе и известной писателям XVI века, Страбон упоминается наравне с Птолемеем, Плинием и Исидором[110][111].

О том, что сам Колумб рассматривал Антиподы как возможную цель планируемого им исследования Атлантики, свидетельствует вывод одного из комитетов, изучавших его планы: «Святой Августин сомневается в этом». Это намек на сомнение Аврелия Августина в существовании земли Антиподов. Когда Колумб вернулся из своего первого путешествия, то, несмотря на его энергичные заявления о том, что он побывал в Азии, большинство итальянских комментаторов предположили, что он побывал у Антиподов, и готовность принять эту теорию во многих источниках показывает, что она могла быть распространена еще до отплытия Колумба. Очевидно, привлекательность данной идеи для гуманистов была особенно сильной, возможно, потому, что она пользовалась поддержкой авторитетов, широко почитаемых за их место в классической традиции, таких как De Nuptiis Philologiae et Mercurii Марциана Капеллы[112] или комментарии к Цицерону Макробия[113], чья картина мира, по-видимому, в значительной степени основывалась на Эратосфене и прочих авторах, принадлежавших к совершенно иной школе, чем Страбон. Макробий также предположил, хотя и более уклончиво, чем Страбон, что Антиподы как часть суши могли существовать как в Северном, так и в Южном полушарии[114].

Вторая великая теория заключалась в том, что пространство Атлантики занимает обширная территория суши, оставляя относительно меньшую часть поверхности земного шара для промежуточного океана. Птолемей пренебрежительно упомянул расчеты своего коллеги-космографа Марина Тирского, стремившегося расширить границы Азии на восток за пределы, приемлемые для Птолемея. Исходя из этого, Пьер д’Альи предположил, что Антиподы могут быть не отдельным континентом, а прилегать к известной части суши. Д’Альи использовал ряд авторитетных источников, собранных Роджером Бэконом (1214–1292)[115], возможно, с некоторым искажением первоначальных намерений авторов, чтобы предположить, что бо́льшая часть поверхности земного шара покрыта сушей. Таким образом, неизбежным выводом, сделанным некоторыми читателями д’Альи, в том числе и Колумбом, оказалась «узкая Атлантика». Приписывая Аристотелю мнение о том, что «море невелико между западной оконечностью Испании и восточной частью Индии», д’Альи больше опирался на интерпретацию Бэкона, чем на самого Аристотеля, чей текст в данном вопросе двусмыслен и неясен. Но такой авторитет, однажды присвоенный или приписываемый определенной точке зрения, имел огромный вес. Во время своего третьего путешествия Колумб неоднократно цитировал этот текст в подтверждение того, что достиг Азии или вплотную приблизился к ней[116].

Теория узкой Атлантики культивировалась в кругу флорентийского космографа Паоло дель Поццо Тосканелли, чьи взгляды были выражены в письме от июня 1474 года, адресованном через лиссабонского каноника португальскому королю, а затем повторно изложены (хотя достоверность изложения сомнительна[117]) в письме, переданном Колумбу. Тосканелли оценил расстояние от Канарских островов до «Катая» примерно в 9000 километров. По его мнению, такое путешествие, хотя и не слишком благоприятное с точки зрения судоходства по меркам того времени, могло бы закончиться на Антилии (мифическом острове в португальской традиции) или в Японии, которая, по свидетельству Марко Поло, находилась на огромном расстоянии от Китая. Поскольку сохранились копии переписки Тосканелли, написанные рукой Колумба и вложенные в форзац одной из его книг, не может быть никаких разумных сомнений в его осведомленности об этих взглядах. Однако дата, когда они стали ему доступны, является спорной. То, что он получил их до 1492 года, можно считать вероятным, но не бесспорным. По крайней мере, они показывают, какие проекты витали в воздухе до отплытия Колумба, а также разнообразие взглядов на природу атлантического пространства[118]. Изображение Атлантики Тосканелли или его очень похожая версия вскоре стали достоянием космографов в Нюрнберге. Оно, лишь с небольшими изменениями, представлено на глобусе, изготовленном в этом городе Мартином Бехаймом[119] в 1492 году (см. карту 2). В следующем году Иеронимус Мюнцер написал королю Португалии, призывая исследовать западный путь в Азию[120]. К тому времени, по-видимому без ведома Мюнцера, попытка уже была предпринята.

Даже Атлантический океан Тосканелли был, с практической точки зрения, слишком широк для кораблей того времени. Колумб, однако, предложил теоретически уменьшить его, утверждая, что «этот мир мал». В сохранившихся трудах Колумба нет конкретных упоминаний о размерах земного шара до самого последнего времени. Впервые его видение этой проблемы записано в августе 1498 года[121]. Однако, исходя из массы косвенных свидетельств, справедливо предположить, что с гораздо более раннего времени он разделял склонность своих современников недооценивать размеры земного шара, а то и превосходил их в этом. Материалы, на которых основывались его расчеты, почти все были взяты из работы Imago Mundi Пьера д’Альи, которую он, вероятно, впервые прочитал в 1488 году – это самая ранняя из надежно датируемых заметок на полях, которую он или его брат сделали в тексте[122]. Когда он начал подробно излагать свои взгляды, то поддержал заниженную оценку, более грубо искаженную, чем любая из когда-либо зафиксированных: на 25 % ниже истинного размера и по меньшей мере на 8 % ниже даже самой низкой оценки, известной в его время. Общепризнанная основа для этого расчета была явно ошибочной: в недатированном примечании на полях книги Пьера д’Альи Колумб утверждал, что собственные сравнения наблюдаемых широт и зарегистрированных расстояний во время плавания в Гвинейский залив убедили его в том, что измерения «подтверждают мнение Альфрагануса: то есть что одному градусу соответствует 56 2/3 мили[123]. <…> Следовательно, мы можем сказать, что периметр Земли на экваторе составляет 20 400 миль[124]». Далее он утверждал, что его расчеты были подтверждены португальскими экспертами, в том числе известным космографом Жозе Визиньо[125].

Это последнее утверждение не совпадает с другими свидетельствами о мнении Визиньо, а остальная часть заметки вводит в заблуждение еще больше. «Мнение Альфрагануса», арабского космографа X века Аль-Фергани, было выражено в милях, намного бо́льших, чем у греческих и римских авторов. Колумб, получивший информацию из вторых рук от Пьера д’Альи, не предпринял элементарных мер по стандартизации единиц измерения. И даже если бы его цифры были верны, их нельзя было бы проверить так, как утверждал Колумб, то есть с помощью «квадранта и других инструментов». Недостатки данного метода определения широты в море так и не были устранены в XV веке, поэтому расчеты расстояний моряками выполнялись чрезвычайно приблизительно. Например, оценки кормчих Колумба во время его первого трансатлантического путешествия варьировались в пределах 10 %; и в любом случае Колумб не мог быть уверен, что его путь в Гвинею пролегал по большому кругу[126][127].

Поэтому было бы необоснованным предполагать, что Колумб сформировал свое представление о малости мира уже во время плавания в Гвинею, состоявшегося между 1482 и 1485 годами, причем скорее всего в последний год[128]. На его воспоминание об этом путешествии могли повлиять более поздние события, соответствующим образом его изменив. Например, было бы логично представить, что Колумб внимательно перечитывал Пьера д’Альи примерно в 1498 году, когда готовил подробное обоснование своего заявления об открытии короткого пути в Азию. Тогда он мог бы отнести ко времени путешествия в Гвинею зарождение взглядов, которых на самом деле придерживались позже. Тем не менее к 1492 году он, несомненно, уже ознакомился с какой-то теорией о «малости мира» или, по крайней мере, с теорией об узкой Атлантике (возможно, принадлежавшей Тосканелли) или сформулировал ее для себя. В противном случае его неоднократное отстаивание в трудах, которые могут быть датированы этим годом, близости Азии к Европе при путешествии на запад необъяснимо[129].

Очевидно, размышляя о путешествиях в Азию и к Антиподам, Колумб также имел в виду третью возможную цель. По крайней мере, по словам одного из первых и привилегированных биографов, он надеялся пополнить растущий список недавно открытых атлантических островов. Большая часть собранных им эмпирических данных о потенциале отдаленной Атлантики относилась только к неоткрытым новым землям. Хотя, например, потерпевшие кораблекрушение люди с плоскими лицами, которых, по его утверждению, он видел в Ирландии, должны были, по его мнению, прибыть непосредственно из «Катая», а различные обломки и коряги, выброшенные на берег Атлантики, ни о чем не говорили: они могли происходить из любой земли, лежащей к западу. Еще сильнее питали надежды на новые открытия, которые только предстоит сделать, собранные им сообщения о виденных моряками исчезающих островах (вероятно, то были просто облачные гряды) за пределами известных атлантических архипелагов. Работа картографом позволила ему досконально ознакомиться со сказочным путеводителем по Атлантике его коллег, так что при первом пересечении океана у него была с собой «карта островов», и он относился к ней с уважением, как к надежному источнику[130].

Таким образом, когда Колумб разрабатывал Атлантический проект и искал покровителей в 1480-х и начале 1490-х годов, он мог иметь в виду три возможных пункта назначения: Азию, Антиподы и еще не открытые острова. Историки и биографы, как правило, стремились приписать ему приверженность только к одному из направлений, следуя традиции, заложенной самим Колумбом, который, по-видимому, рассматривал постоянство как свидетельство богоизбранности. Однако объективные данные свидетельствуют о том, что он рассматривал все три направления в разное время, а иногда и одновременно, и отстаивал их по отдельности, обращаясь к разным аудиториям. В условиях королевского поручения, которое он, наконец, получил в Испании, в качестве его цели упоминаются «острова и материки», то есть охвачены все возможности; «Сомнение святого Августина» указывает на проект по открытию Антиподов, а традиционное утверждение, согласно которому его предложению в Португалии не хватило достоверности отчасти из-за «его фантазий об острове Чипангу», предполагает (если оно достоверно), что на самом раннем этапе поисков покровительства он рассматривал азиатское направление[131]. Вспомним, что Колумб мог заниматься исследованиями не ради них самих, а как средством личного продвижения по социальной лестнице – и сразу отпадает необходимость видеть его «непоколебимую» последовательность в отношении конкретных проектов. Его «уверенность» исчезает. Он был полон решимости отправиться в путешествие, но при этом в самых разных направлениях.

Ментальная картина мира Колумба, его географические идеи в целом сформировались между началом его самообразования в области космографии, вероятно в 1480-х годах, и периодом систематических работ в этой области, начиная с 1498 года. Если точнее, начало процесса приходится на время до 1484 года, когда он, как традиционно предполагается, впервые подал прошение португальской короне. А завершение процесса можно условно отнести к периоду до 1495 года, когда у него уже была репутация знатока космографии среди современников[132]. В любом случае лучше отбросить агиографическую традицию, согласно которой его идеи полностью сформировались до первого пересечения Атлантики, и оставить в стороне равную по интенсивности позицию недоброжелателей, полагающих, что Колумб, очевидно, получил готовую картину мира от какого-то неизвестного составителя. Тогда становится ясно, что процесс интеллектуального становления был долгим, охватывающим весь жизненный путь мореплавателя, и подпитывался опытом и наблюдениями, а также чтением. Как и религия, ученость была чем-то, что со временем становилось для него все более важным. На его отношение к прочитанному влияли собственные победы и огорчения. В результате географические идеи постоянно эволюционировали и иногда могли быть кардинально пересмотрены. Образ непреклонного Колумба, унаследованный нами от биографической традиции, нуждается в серьезном очищении. Несомненно, он был по темпераменту упрям и одержим, но мог с одинаковым упорством придерживаться разных идей.

Тем не менее, вероятно, можно считать 1480-е годы решающим десятилетием в формировании мировоззрения Колумба, когда он стал географом, а также практическим мореплавателем и когда он приобрел достаточно знаний, чтобы иметь возможность подкреплять проекты путешествий аргументами, почерпнутыми из письменных источников. По крайней мере, в тот период Колумб на какое-то время отказался от своей купеческой деятельности, занявшись торговлей книгами и составлением карт. Доказательством тому являются подтвержденные свидетельства Андреса Бернальдеса, хорошо его знавшего, и Бартоломе де Лас Касаса, имевшего доступ к его бумагам. Что касается карт, то сам Колумб хвастался, что Бог научил его искусству картографа и что он демонстрировал карты своим покровителям, когда молил их о поддержке[133]. Если эти свидетельства достоверны, то к этому времени Колумб приобрел определенную «книжную ученость», что, судя по заявлениям Бернальдеса и Лас Касаса, должно было произойти в начале второй половины 1480-х годов. С самого начала своей карьеры он имел привилегированный доступ к книгам. Предание о том, что его брат Бартоломео (Бартоломе Колон в испанском написании) присоединился к нему в Лиссабоне, где научился составлять карты, помогает объяснить смену профессии Колумбом и предположить, что начало их совместных занятий в области образования может быть датировано еще более ранним периодом, поскольку постоянное проживание Колумба в Лиссабоне закончилось после 1485 года.

В немногих сохранившихся книгах братьев заметки, нацарапанные на полях корявым и почти неразличимым почерком, являются нашим единственным свидетельством о формировании мировоззрения Колумба из первых рук. В последние годы они были тщательно проанализированы учеными[134]. Трудность датировки книг, которые, возможно, были читаны и перечитаны много раз в течение длительного периода, повышает опасность того, что мы отнесем к раннему периоду жизни Колумба убеждения и интересы, сформировавшиеся гораздо позже.

Некоторые из обнаруженных в них приоритетных интересов трудно вписать в убедительную картину развития мировоззрения Колумба. Например, его интерес к вопросам гидрографии очевиден, но, по-видимому, имеет отношение только к его деятельности картографа, а не исследователя. Он был явно одержим легендой об амазонках, принимая к сведению каждое упоминание о них. Более того, дважды во время своих исследований в Новом Свете ему казалось, что он столкнулся с такими существами или разминулся с ними. Но были ли поиски амазонок частью его «великого замысла»? Возможно, он интересовался ими просто как декоративным элементом для своих будущих карт? Или как источником лестных образов, приложимых к испанской королеве, считавшей себя сильной женщиной? Эти заметки также свидетельствуют о его интересе, почти наверняка сформировавшемся до 1492 года, к вычислениям возраста мира и, как следствие, к вычислениям даты наступления Тысячелетнего царства. С конца 1490-х годов милленаризм[135] стал одной из самых заметных навязчивых идей Колумба, а завоевание Иерусалима, которое, как утверждал, он предложил испанским монархам в качестве будущего проекта перед своим отъездом в Новый Свет, в его поздних трудах трактовалось как эсхатологический символ. Но означает ли это, что Колумб еще до 1492 года являлся фантазером-милленарием, вынашивавшим соответствующий «тайный план»? Разумно предположить лишь то, что ранние заметки указывают на тенденции в мышлении Колумба, которые, возможно, зародились рано и созрели поздно.

Из полудюжины книг, которые он прочитал наиболее внимательно и которые, возможно, оказали на него какое-то влияние, по крайней мере четыре должны были попасть ему в руки до 1492 года. Однако только в конце 1490-х годов Колумб начал (в сохранившихся трудах) объединять всю информацию в то, что можно было бы назвать систематической космографией. Было бы опрометчиво предполагать, что Колумб, например, в 1498 году просто суммировал идеи, которые последовательно развивал до 1492 года. Тем не менее книги, о которых идет речь, остаются бесценным путеводителем по широкому спектру идей, которыми располагал Колумб при разработке своего проекта. Они, по всей вероятности, легли в основу письменного сочинения в его поддержку, которое, как позже вспоминал Колумб, он представлял во время поисков покровительства:

«В нем цитировались труды многих заслуживающих доверия авторитетов, написавших исторические сочинения, в которых рассказывалось об огромных богатствах в этих частях света. И точно так же было необходимо присовокупить к этому высказывания и взгляды тех, кто письменно описал географию мира. И наконец, Ваши Высочества решили, что это должно быть осуществлено»[136].

Из этих основных текстов ни один не был более важен для Колумба и вообще для географии его времени, чем «География» Птолемея[137]. Заново открытый западными учеными в начале XV века, этот александрийский сборник II века объединил многие знания и идеи Античности. В Италии и Португалии, где Птолемей пользовался самой долгой и широкой популярностью, авторитет «Географии» был выше авторитета всех других текстов. Опираясь на Птолемея, Колумб узнал или подтвердил некоторые сведения, имеющие фундаментальное значение для разработки планов пересечения Атлантики. Во-первых, то, что мир представляет собой идеальную сферу, – наблюдение неточное, но в то время бывшее общепризнанной истиной, которое служило целям исследователя до тех пор, пока, как мы увидим, он не отказался от нее на основании собственных наблюдений в 1498 году. Во-вторых, Птолемей учил, что известный мир простирается полосой суши от западных оконечностей Европы до самых восточных пределов Азии и что между этими двумя точками лежит промежуточный океан. Это являлось общим местом в средневековой картине мира еще до нахождения труда Птолемея, но он авторитетно подтвердил, что теоретически возможно пройти из Европы в Азию через Атлантический океан. Последним пунктом, в котором сведения Птолемея совпадали с планами Колумба, было то, что к югу от известного мира существовали неизвестные земли: в зависимости от широты, которую он бы выбрал для путешествия, это давало возможность совершить новые открытия. Более того, Птолемей, в представлении большинства читателей, перекрыл восточный путь в Индию гипотетическими землями, окружающими Индийский океан. Нет никаких свидетельств того, что Колумб разделял эту точку зрения, но в то время к ней относились серьезно: в 1490 году Португалия отправила шпионскую миссию в Индийский океан именно для проверки гипотезы. Если бы маршрут вокруг Африки оказался недоступен, это стало бы дополнительной причиной для попытки прямого перехода через Атлантику.

Птолемей оказал поддержку Колумбу и как картографу, и как исследователю. Колумб перенял александрийский принцип построения карт на градусной сетке и фиксации расположения мест по координатам долготы и широты. Обещанная покровителям карта, на которой запечатлены его открытия в Атлантике, была задумана по принципам Птолемея, и попытки – всегда крайне безуспешные – определить долготу и широту различных мест сопровождают его рассказы о путешествиях. Поскольку не сохранилось ни одной достоверно подлинной карты, начерченной рукой Колумба, невозможно быть уверенным, насколько он на практике следовал принципам Птолемея. История создания его карты Нового Света представлена только нетерпеливыми требованиями испанских монархов довести работу до конца, что, скорее всего, означает, что она так и осталась незавершенной. Утверждалось, что карта, которая, вероятно, была создана по результатам работы Колумба, – турецкая карта 1513 года, составленная на основе захваченных испанских документов, – действительно имеет признаки копирования с карты, нанесенной на градусную сетку[138]. Однако поскольку Колумб плохо ориентировался в широтах и, подобно всем его современникам и последователям в течение более чем ста лет, никогда даже отдаленно не приближался к решению проблемы определения долготы, любые усилия, которые он мог предпринять, в лучшем случае предварительны.

В других отношениях принципы Птолемея были менее полезны для Колумба. По мнению Птолемея, которое разделяло большинство современников мореплавателя, известный мир занимал ровно половину окружности земного шара. Хотя Птолемей допускал, что неизведанный Восток может простираться и за этот предел, пересечение Атлантики потребовало бы плавания через половину земного шара – расстояние, наверняка недоступное ни одному судну того времени, особенно в относительно южных широтах, выбранных Колумбом. Более того, расчет Птолемеем длины земной окружности был, по мнению Колумба, слишком щедрым – примерно на 8 % больше той цифры, которой придерживался он сам. Тогда Колумб отказался от Птолемея и занялся поиском других авторитетов, обещавших более короткое путешествие. Сам Птолемей познакомил его с первым из них, Марином Тирским, превысившим оценку Птолемеевой протяженности известной в мире суши на 45°. Эта цифра сохранилась только благодаря тому, что Птолемей отказался от нее. Ближе к концу своей жизни Колумб утверждал, что доказал правоту Марина и неправоту Птолемея[139].

Отношение Колумба к Птолемею является любопытным свидетельством его умственных исканий и проблем научных исследований в то время, когда эксперимент начинал соперничать с традицией как источником научного авторитета. Колумб испытывал глубокое уважение к текстам и, вероятно, даже определенный трепет, что естественно для самоучки. Но знал, что они не способны удовлетворить его страстное желание познать «тайны этого мира», и позже, исходя уже из опыта, всякий раз, когда ему удавалось опровергнуть что-то из сказанного Птолемеем, откровенно ликовал. Он гордился тем, что, вопреки александрийскому мудрецу, смог засвидетельствовать во время путешествия к Золотому берегу, что тропические области пригодны для жизни (хотя, как и со многими наблюдениями Колумба, здесь не обошлось без ошибки: в то время он полагал, что находится на экваторе, тогда как на самом деле находился в пяти градусах к северу от него)[140]. Однако изучение и знание текстов, а также признание авторитета Птолемея, когда это соответствовало целям Колумба, оказали плодотворное влияние на зарождение его идей. Поскольку заметки Колумба о «Географии» Птолемея не сохранились, их нельзя использовать, как и заметки в других книгах, для получения четкого представления о ценностях и приоритетах Колумба, а также о его умственной работе. Однако будет справедливо отвести книгам и чтению первостепенное место в формировании его географических представлений.

Частичные коррективы в труд Птолемея можно было внести на основе путешествия к границам Азии, описанного в «Книге Марко Поло». Принадлежащее Колумбу издание этой книги 1485 года почти наверняка не было приобретено для его библиотеки до 1496 года, но его труды показывают, что к 1492 году он вполне познакомился с восточными топонимами в интерпретации Марко Поло. Текст путешественника был очень старым и тщательно изученным во времена Колумба, но его авторитет вызывал споры. Венецианцу особенно доверяли ученые Италии и Южной Германии, но в других странах и в среде более традиционных ученых к его книге отнеслись скептически. В Испании о книге, по-видимому, было мало известно. Средневековые люди наслушались слишком много басен о несметных богатствах и невиданных чудесах Востока, чтобы с готовностью поверить в истории, столь полные чудес, как рассказы Марко Поло. Расхожее название его книги Il Milione[141] воспринималось как ироничный намек на ненадежные россказни шарлатана. Текст не имел того авторитета, на который Колумб мог бы ссылаться при обосновании достоинств своего плана; но он не обладал критичностью к подбору доказательств и находил Марко Поло особенно полезным в трех отношениях.

Прежде всего, Колумб предположил, что путешествия венецианца по Азии, должно быть, завели его далеко за границы того, что Птолемей считал самым дальним пределом суши. Это само по себе уменьшило бы слишком большой, недоступный для плавания океан Птолемея. Более того, Колумб особо отметил сообщение Марко Поло, что у берегов Азии находится не менее 1378 островов. Это было равносильно обещанию высадиться на сушу еще до появления материка. Наконец, Марко Поло сообщил, что в 2400 километрах от Китая находится весь позолоченный, покрытый садами и обильными водоемами остров Чипангу. Это было первое и на удивление достоверное сообщение о существовании Японии, дошедшее до Европы, но поскольку оно ничем не подтверждалось, то вызывало сомнения. Марко Поло неправильно оценил расстояние до Китая и не дал приемлемых указаний на его местонахождение. Тем не менее Колумб ухватился за Чипангу, как за золотую соломинку посреди океана. Во время своего первого пересечения Атлантики, хотя изначально и не направлялся к этому острову, он изменил курс в надежде найти его. Находясь на Карибах, он часто искал остров и иногда думал, что нашел. Традиционное мнение, что его проект был отклонен португальским двором из-за того, что подкреплялся «фантазиями о воображаемом острове Чипангу», отражает тот факт, что в то время ссылка на Марко Поло портила репутацию мореплавателя[142].

Интерес Колумба к венецианскому путешественнику был, в лучшем случае, далек от научного. Его привлекали экзотические чудеса Востока. По собственноручным заметкам на полях книги Марко Поло можно сказать, что Колумб не проявлял никакого интереса к географии или этнографии и даже к богатству восточных царств. Скорее по ним можно судить о литературных вкусах исследователя, чем о его географических теориях. Марко Поло был по рождению купцом, случайно попавшим на службу. Описанные им путешествия были предприняты на службе у Хубилай-хана[143], который приказал ему предоставлять занимательные отчеты о своих наблюдениях, подобно Шахерезаде, только в мужском воплощении. Венецианец преуспел именно как рассказчик, умеющий развлечь аудиторию. Можно придумать и другие причины, помимо простого любопытства, для его описаний тибетского сексуального «гостеприимства» или воспоминаний об искусных приемах китайских проституток. Его искренние заверения о существовании людей с хвостами, людей с песьими головами и отдельных островов для мужчин и женщин, которые периодически встречаются для размножения, подтверждали репутацию обычного бродяги – рассказчика басен. Но, по крайней мере, Марко Поло действительно путешествовал по некоторым землям, которые так сенсационно описал. А вот другим писателем-путешественником, покорившим воображение Колумба, был печально известный Джон Мандевиль, который предавался еще более богатым фантазиям, чем у Марко Поло, не путешествуя при этом дальше ближайшего книжного шкафа. Что особенно привлекало Колумба помимо удивительных историй, так это списки редких товаров, отмеченных им на полях своего экземпляра книги: «специи, жемчуг, драгоценные камни, золотые ткани, мрамор», а также имбирь, сахар, шелка, копи серебра и ляпис-лазури, дома, утопающие в золоте, изобилие продовольствия и богатых товаров[144].

На первый взгляд, можно было бы надеяться получить больше информации об источниках влияния на географические представления Колумба из его экземпляра книги Пьера д’Альи Imago Mundi. Д’Альи был самым читаемым автором в его библиотеке. Отрывки из его книги и двух связанных с ней космографических и астрологических трактатов были вырваны из контекста, заучены наизусть, соединены в поразительные схемы и использованы в поддержку некоторых из наиболее спорных, даже причудливых, более поздних теорий Колумба. Например, начиная с 1492 года он утверждал, что открыл короткий путь в Азию, в 1498 году – что обнаружил земной рай, а примерно с 1500 года – что его открытия были предопределены Богом как предвестники наступления Тысячелетнего царства. Со страниц д’Альи Колумб почерпнул некоторые из своих предположений о существовании Антиподов и большинство аргументов в пользу малости мира и узости Атлантики, а также вычисление длины градуса Аль-Фергани. К этому же источнику относятся его заметки, которые свидетельствуют об интересе к методам предсказания даты наступления «Тысячелетнего царства». Кроме того, оттуда же он скопировал таблицу продолжительности солнечного дня в день солнцестояния по широте, которую, как увидим далее, использовал во время первого трансатлантического путешествия в качестве базы, пытаясь вычислять широту во время плавания[145]. Влияние д’Альи на Колумба настолько велико, что представляется особенно важным установить время, когда оно было оказано. Книга д’Альи у Колумба не датирована, но известно, что она была издана в 1480 или 1483 году. Хотя эта дата не может считаться окончательной, поскольку Колумб, возможно, имел доступ к более раннему тексту. Одна из заметок на полях относится к 1481 году и написана как будто в настоящем времени, но она может быть цитатой. Неоспоримым свидетельством первого прочтения книги Колумбом служит другая заметка, в которой говорится о событии «этого 1488 года». По крайней мере, примечание в том месте одного из приложенных трактатов, где д’Альи обсуждает астрологические методы предсказания даты конца света, было написано так, как будто 1489 год все еще был будущим. В следующем примечании упоминается «нынешний 1491 год» и март 1491 года рассматривается как будущий[146]. Но, поскольку эта работа, возможно, перечитывалась много раз в течение жизни Колумба, когда он просматривал ее в поисках новых «тайн этого мира», новых ключей к природе своих открытий и новых аргументов в пользу своих утверждений, – невозможно сделать какие-либо достоверные выводы о точной хронологии эволюции идей Колумба. То, что в 1480-х годах он с интересом размышлял о перспективе конца света, не означает, что он уже представлял себе ту роль, которую позже приписывал себе в ускорении данного долгожданного события. В этом отношении заметки на полях книги д’Альи дают возможность не столько проследить эволюцию мыслей Колумба, сколько очертить круг его приоритетов. Самое яркое общее впечатление от его заметок и примечаний – то, что в основе интереса к географическим проблемам, атлантическим проектам и астрологическим прогнозам лежит безграничная любовь к экзотике.

Наиболее испещренная заметками часть книги полна изображений чудес Востока и богатств Индии – золота и серебра, жемчуга и драгоценных камней, реальных животных и сказочных зверей. Тот же образ Колумба, привлеченного экзотикой и возбужденного картинами богатств Востока, возникает при чтении его заметок к географической книге папы Пия II Historia Rerum ubique Gestarum. Издание 1477 года, имевшееся у Колумба, было почти так же густо исписано замечаниями, как и книга д’Альи Imago Mundi (861 пометка у Пия II против 898 у д’Альи). Поля обеих работ испещрены рисунками маленьких кулачков с вытянутыми указательными пальцами, отмечающими места, которые представляют особый интерес или курьез. Они отмечают множество тем, но в подавляющем большинстве в той или иной форме связаны с богатством и разнообразием Востока. Помимо гидрографии, амазонок и экзотики, больше всего привлекали внимание Колумба судоходство на всех океанах, условия обитания во всех климатических областях[147] и вопрос о существовании Антиподов. Обсуждая первый из этих вопросов, Пий II продемонстрировал безоговорочную веру – или решимость верить – в судоходный маршрут между Азией и Европой через Атлантику.

Колумб отметил, например, его историю об индийских купцах, которые, по некоторым сообщениям, высадились на берег в Германии в XII веке. У папы-гуманиста была привычка сопоставлять текстовые данные с эмпирическими, то есть использовать практические результаты описанных плаваний и наблюдаемые свидетельства реальных путешествий, чтобы подтвердить или опровергнуть общепринятые утверждения. Колумб, не имевший образования, но претендовавший на огромный практический опыт мореплавания, порой бросал вызов научным авторитетам, исходя из накопленных знаний в этой области, хотя с течением времени все чаще прибегал к авторитетным письменным свидетельствам в качестве вспомогательных доводов. Возможно, в этом ему примером служил Пий II, или он просто использовал этот метод за неимением лучшего. Это придает его трудам некоторое наукообразие, совмещенное с частыми обращениями к практическому опыту. Можно сказать, Пий II побудил его воспринимать географию как захватывающую область новых открытий, в которой лишь немногие части имеющейся картины не вызывают нареканий, а весь мир открыт для исследований.

Дату прочтения Колумбом книги Пия II нельзя назвать с большей уверенностью, чем в случае с Imago Mundi. Его замечание к сообщению об измерениях широты, выполненных Жозе Визиньо во время плавания вдоль западноафриканского побережья, должно датироваться временем после 1485 года, а другой комментарий, содержащий дополнительную ссылку на первооткрывателя мыса Доброй Надежды Бартоломеу Диаша, – по меньшей мере 1488 годом. Кажущиеся убедительными упоминания о замечаниях, сделанных Пием II в так называемом дневнике Колумба о первом трансатлантическом путешествии, позволяют почти с уверенностью утверждать, что его книга была уже хорошо известна Колумбу до 1492 года. По крайней мере, некоторые ее части были свежи в его памяти, когда он совершал последнее путешествие в 1502–1504 годах[148]. Другие сохранившиеся книги с заметками на полях из библиотеки Колумба – «Естественная история» Плиния и «Жизнеописания» Плутарха. Это поздние издания, 1489 и 1491 годов соответственно, но они были доступны Колумбу до того, как он пересек Атлантику. Их влияние на планы Колумба кажется незначительным. Хотя авторы XVI века традиционно отводили Плинию ведущую роль в разработке планов Колумба, есть лишь одно, причем незначительное упоминание о нем в теоретическом плане, и почти все 24 заметки на полях представляют собой попытки перевести итальянский текст на испанский язык. Один комментарий, в котором упоминается Эспаньола, должен был быть написан после 1492 года. Если Колумб самостоятельно проявил интерес к средствам от глазных болезней, то по крайней мере одну заметку можно датировать периодом после 1494 года, когда у него во время исследования Кубы впервые появилось хроническое болезненное состояние глаз. Помимо лекарств, главным образом от камней в желчном пузыре, интересы Колумба в основном обращены на тот же круг предметов, отмеченных им в книге Марко Поло: золото, серебро, жемчуг, янтарь и «многочисленные диковины»[149].

В книге Плутарха, снабженной подробными комментариями, можно выделить больше навязчивых идей, постоянно занимавших Колумба. Из 437 заметок 99 посвящены предсказаниям, предзнаменованиям, а иногда и более мудреным формам гадания, таким как «заклинание демонов» Нумы Помпилия[150]. В данной области Колумб проявляет особый интерес к видениям и обращает особое внимание на «голоса в воздухе». Нетрудно обнаружить здесь свидетельство интереса, который, возможно, был вызван беседами со своими «голосами». Проявив невиданную широту взглядов, Колумб также отметил доводы Диона Кассия[151] против веры в видения. Следующая наиболее ярко представленная тема – обман как инструмент политики: Колумб отмечал каждый случай уловки политика или стратагемы полководца. Капитан, испортивший компас и подделавший вахтенный журнал, мог найти утешение в подобных примерах. Колумб также проявлял исключительный интерес к случаям крайней флегматичности и хладнокровия, особенно к таким героям, как Брут и Манлий Торкват, которые предали смерти своих сыновей, когда того требовал долг. Колумб никогда не проводил явной параллели с ними, но когда на Эспаньоле в 1500 году был вынужден казнить мятежника, он, оправдывая самосуд, заявил, что без колебаний поступил бы так же с собственным сыном в аналогичных обстоятельствах. Он восхищался бесстрастием Перикла, которого ничто не могло довести до слез, кроме страданий его сына. Колумб мог посочувствовать афинянину, потому что тот переживал за своих сыновей, особенно во время возвращения из первого путешествия через Атлантику, когда думал, что никогда их больше не увидит, и во время своего последнего плавания, когда видел страдания и стойкость младшего сына, который сопровождал его. Его заметки также посвящены видам «хорошей смерти» и вообще тому, как умирали герои древности. Некоторые из его навязчивых идей представлены странными заметками: упоминание жены Манлия как пример сильной женщины, постоянный интерес к местонахождению амазонок. Замечания к анекдотам и нравоучительным историям раскрывают некоторые литературные вкусы Колумба: например, ему понравилась история о краже львенка, который съел своего похитителя, или о двух римлянках, которые умерли от удовольствия, или о любви Нумы Помпилия к орлам, или об удивительном хамелеоне, который может принимать любой цвет, кроме белого. Скрупулезность, с которой он отмечал героев, подверженных «невообразимой похоти», заставляет удивляться, что никто до сих пор не написал книгу, утверждающую, что Колумб был геем[152].

Таким образом, хотя трудно, а то и невозможно составить связное представление о познаниях Колумба в географии на основе его круга чтения, можно получить некоторое представление о его вкусах – любитель книг, но не ученый, скорее читатель, причем с невзыскательным вкусом. Ему нравились и сенсационные, и банальные вещи, нравоучительные и непристойные истории. Он выделял примеры, которые перекликались с его опытом или связывались с собственными амбициями. В его заметках эти амбиции проявляются как материальные, по крайней мере в той же степени, что и научные: он интересовался Азией из-за ее «диковин» и богатства, с помощью которого можно продвинуться вверх по социальной лестнице. Его отношение к научным авторитетам представляет собой любопытную смесь раболепия и отрицания. Он собирал орешки полезной информации, как белка, и разгрызал их, как критик. На основании немногочисленных сохранившихся свидетельств возникает соблазн увидеть, как рос его интерес к научным достижениям с течением времени, и предположить, что его чтение сделалось более целенаправленным с 1498 года, когда он стал систематически обращаться к книгам в поисках аргументов для защиты своей карьеры. Но это не обязательно означает, что он не пытался научно обосновать изложение своих идей до 1492 года.

Действительно, к 1492 году Колумб приобрел достаточно книжных знаний, чтобы добавить качества географа-любителя к достижениям опытного мореплавателя. Однако неразрешимые проблемы хронологии не позволяют нам с уверенностью говорить о географических теориях, которые он отстаивал, и об основанном на них проекте. Заметки на полях в книгах – единственное имеющееся у нас свидетельство эволюции идей Колумба до 1492 года, при этом многие, а то и большинство из них, возможно, были написаны позже. Эти заметки подтверждают то, что он планировал плавание через Атлантику, есть также предположение, что он интересовался Азией, но из того, что сообщают нам эти источники, невозможно сказать, когда проект пересечения Атлантики стал соединяться в его голове с поисками Азии. До 1492 года он также подумывал о поисках таинственных Антиподов, а исходя из некоторых свидетельств, он мог бы довольствоваться просто открытием новых островов. Поскольку он колебался с выбором из трех возможных целей, казалось, что его не слишком занимает вопрос, что именно он хочет найти, скорее он полон решимости обнаружить что-то новое, неважно где. С учетом того, что высокое, возможно, даже первоочередное место на шкале амбиций Колумба отводилось повышению социального статуса, легко понять природу колебаний между географическими целями. Возможно, его меньше заботило, куда именно он направляется, чем то, что он получит от этого в социальном плане.

До 1492 года он все еще не посвятил себя чему-то большему, чем поиск «островов и материков», но именно в течение того года сосредоточился, судя по источникам, на надежде найти короткий путь к вожделенному Востоку. Это вытекало как из приготовлений, которые предпринял Колумб (он взял с собой переводчика, знающего восточные языки, и грамоты, явно адресованные правителю Китая, а также заверил своих покровителей, что «отправляется на восток через запад»), так и из рассказа о первом пересечении Атлантики, в котором он постоянно и очень убедительно настаивает на предпочтении азиатского направления. С момента отплытия Колумб никогда не упоминал о каком-либо другом возможном пункте назначения, а по возвращении, хотя не было недостатка в ученых мужах, которые объявляли, что он открыл Антиподы или просто ранее неизвестные острова, Колумб тщательно исключил из своих описаний все, кроме азиатских реалий, как он представил их себе. Если свидетельства эволюции его идей не помогут выяснить, когда и как произошло сужение фокуса, возможно, будет полезно обратиться за помощью к другому процессу, которым Колумб занимался в те же годы, – поиску покровителя.

3

«Перст Божий»

Поиск покровительства

Ок. 1484–1492 гг.

В двух эпизодах легенды о Колумбе сравнивается нищета одинокого путешественника, прибывшего в Испанию без гроша в кармане, с его кульминационным триумфом в 1492 году, «шесть или семь лет спустя»[153], когда, по словам самого Колумба:

«На второй день января месяца я увидел королевское знамя Ваших Высочеств поднятым силой оружия на башнях Альгамбры, которая является крепостью упомянутого города, и видел, как мавританский король подошел к воротам сего города и поцеловал царственные руки Ваших Высочеств и моего господина инфанта… и после этого, в том же месяце… Ваши Высочества, как христиане-католики и как принцы, любящие святую христианскую веру, а также как ее приверженцы и враги секты Мухаммеда и всех идолопоклонств и ересей, надумали отправить меня, Христофора Колумба, в регионы Индии… и Ваши Высочества приказали, чтобы я отправился не по суше на восток, как это принято, а скорее на запад, куда по сей день, насколько мы можем знать наверняка, еще ни один человек не отправлялся»[154].

Возможно, в данном случае легенда не слишком соответствует действительности, но проблема, представленная тут, достаточно реальна: как Колумб, который, по его признанию, ничего не мог предложить, кроме обещаний, которые «не были ни малочисленными, ни тщетными»[155], получил королевскую поддержку, положившую начало его великому делу и карьере?

Исследователи XV века, как мы знаем, не отправлялись в неизвестность без разрешения и поддержки какого-нибудь могущественного правителя. Колумб достаточно ясно указал причину: частное лицо могло совершить открытие, но не могло претендовать на владение им. Он не смог бы без королевской защиты сохранить свои завоевания от посягательства соплеменников или нападения со стороны какого-нибудь иностранного правителя. Когда в конце 1490-х годов Колумба обвинили в заговоре с целью отчуждения его открытий от испанской короны, его не слишком удачная защита заключалась в том, что он не мог обойтись без покровителя. Только государство имело право узаконить его приобретения и отпугивать желающих отобрать их. Будучи генуэзцем, Колумб был волен искать государственного покровительства повсюду, поэтому он, по-видимому, в разное время рассматривал свою родную Геную, папу римского и монархов Португалии, Испании, Франции и Англии в качестве потенциальных покровителей. На склоне лет ему уже стало казаться, что он отбился от энергичных соперников, претендовавших на его место, и что Господь отдал его проект Испании просто «чудом», совершенным «несомненно Божьей рукой», вопреки притязаниям англичан, французов и португальцев[156]. На самом деле проект Колумба вызвал лишь кратковременный интерес за пределами Испании, а покровительство Фердинанда и Изабеллы было завоевано благодаря долгим и неустанным усилиям.

Традиционное предание о том, что поиск спонсоров начался в Португалии в 1484 году, можно считать условно достоверным, хотя стоит иметь в виду, что не сохранилось прямых свидетельств обращения Колумба к португальскому двору до 1488 года, когда он уже перебрался в Испанию[157]. Португалия, безусловно, была подходящей страной для первоначального продвижения проекта. Все известные новые открытия в Атлантике с середины века были сделаны под эгидой Португалии, а опыт войны Португалии с Испанией на море в 1474–1479 годах в целом показал, что король Португалии мог преподнести исследователю самый лучший подарок: обеспечить защиту его открытий от притязаний соперников. Более того, король Жуан II был лично привержен развитию португальских исследований и расширению границ своего королевства вдоль предполагаемого маршрута к Индийскому океану, то есть вдоль западного побережья Африки. Он стремился поднять престиж африканского предприятия на родине и принял титул «господин Гвинеи». Он подчеркнул притязания Португалии на владения в Африке – несомненно, настороженно косясь на завистников-испанцев – и принял на себя миссию обращения африканцев в христианство, которая, как считалось, узаконивала такие притязания. Он руководил бесконечной круговертью первых и повторных крещений темнокожих вождей. Он построил впечатляющую крепость Сан-Жоржи-да-Мина недалеко от устья Вольты, чтобы стимулировать торговлю золотом, и централизовал торговлю с Африкой в Лиссабоне, в Каса-да-Мина, под королевским дворцом, где должны были регистрироваться все рейсы и складироваться все грузы. У Колумба вошло в привычку «подкалывать» испанских монархов намеками на энергию и целеустремленность этого короля[158].

Принимая все это во внимание, если Колумб действительно искал в Португалии в 1484 году поддержку Трансатлантическому проекту, можно только удивляться, что он был отклонен. Всего три года спустя фламандский авантюрист Фердинанд ван Олмен получил заказ из Португалии на осуществление весьма похожего проекта по поиску «островов и материков» в Атлантическом океане[159]. Судя по частоте, с которой подобные документы встречаются в португальских архивах, найти такие письменные поручения было несложно: сохранилось восемь документов, датированных периодом между 1462 и 1487 годами[160]. Однако, согласно традиционному мнению, на которое мы вынуждены полагаться, ходатайство Колумба провалилось по двум причинам. Комитет профессиональных ученых, выносивший суждение о его проектах, отклонил их, потому что не верил в существование острова Чипангу. Кроме того, Колумб требовал чрезмерного вознаграждения в случае успеха[161]. Оба объяснения заслуживают доверия: попытки Колумба заручиться поддержкой короля Жуана с равным успехом могли быть сведены на нет невероятностью планов или чрезмерностью требований. Другие возможные причины заключаются в том, что Колумб не смог привлечь частный капитал для своего предприятия или что отбытие с Канарских островов служило важной частью его плана, поскольку Канарские острова являлись сферой испанской экспансии, в которую португальцы, несмотря на неоднократные усилия, так и не смогли прорваться. Объяснение Колумба, выдвинутое позже, – с учетом преимуществ ретроспективных воспоминаний и возвеличивания божественного замысла – состояло в том, что Господь закрыл королю Португалии глаза, чтобы оставить славу открытия за Испанией[162].

Божественные планы созревают медленно. В данном случае Господь, похоже, никуда не торопился. Когда после разочарования в Португалии Колумб перенес свои чаяния в Испанию, ему все еще пришлось ждать долгих шесть или семь лет, перемежавшихся моментами отчаяния, прежде чем он наконец получил королевское поручение. Испания имела длинную, но прерывистую и непоследовательную историю открытий в Атлантике. Она отставала от Португалии в борьбе за заморские территории не из-за недостатка воли, а из-за недостатка средств. Испанские короли оспаривали притязания Португалии на Африку и атлантические острова с 1345 года, когда обе короны заявили о праве на завоевание Канарских островов при дворе папы Климента VI. Тогда папа римский упредил обоих соперников, сам раздав привилегии. С начала XV века испанские юристы развивали аргументацию, которая отдавала права на завоевания в Африке испанскому монарху в силу предполагаемого перехода королевской власти вестготских правителей всей Испании (вместе с их правами в борьбе против мавров) к монархам Кастилии. Практически ничего не было достигнуто, за исключением завоевания четырех Канарских островов. Однако ко времени прибытия Колумба темпы участия Испании в гонке за открытиями новых земель ускорились.

Вмешательство испанцев в африканскую торговлю вызывало жалобы португальцев с 1440-х годов, но катализатором активности испанцев послужила война 1474–1479 годов, в ходе которой Португалия бросила вызов Фердинанду и его жене Изабелле, предъявив притязания на корону Испании. Монархи охотно выдавали патенты на пиратство и перевозку контрабанды. Генуэзцы Севильи и Кадиса так же охотно вкладывались в эти предприятия, а андалузские мореплаватели, в том числе многие из тех, кто плавал с Колумбом или совершал трансатлантические путешествия после него, хорошо знали особенности мореплавания в Атлантике. Основные военные операции происходили на суше в Северной Кастилии, но сопровождались «малой войной» на море на широте Канарских островов. Испанские каперы[163] получили патент на то, чтобы силой разрушить монополию Португалии на торговлю с Гвинеей. Генуэзский губернатор португальских островов Зеленого Мыса Антонио да Ноли перешел на сторону Испании. Португальские корабли совершали многочисленные нападения на испанских поселенцев на острове Лансароте. На первый план вышло значение непокоренных островов архипелага, особенно самых богатых (Гран-Канарии, Пальмы и Тенерифе), которые все еще находились в руках коренных жителей, а также непрочность испанской власти на других землях. Когда Фердинанд и Изабелла послали войска для возобновления завоевания Канарских островов в 1478 году, португальская эскадра уже была на пути туда.

Тем временем другие, давно назревшие причины вынудили испанских монархов активно заняться атлантической политикой. Португальцы были не единственными их соперниками за обладание Канарскими островами. Титул правителя островов перешел к Диего де Эррере, мелкому севильскому дворянину, воображавшему себя конкистадором[164]. Он был типичным представителем тех свирепых рыцарей, чья власть в периферийном регионе служила вызовом королевской власти. Воспользовавшись местным восстанием против сеньориальной власти на Лансароте в 1475–1476 годах – одним из серии подобных восстаний, – монархи решили усилить там сюзеренитет[165]. В ноябре 1476 года они инициировали расследование юридических основ управления на Канарских островах. Выводы расследования были воплощены в соглашении между сеньором и сюзеренами в октябре 1477 года: права Диего де Эрреры признавались неоспоримыми при сохранении высшей власти короны, но «по определенным справедливым и разумным причинам», которые никогда не были указаны, право завоевания вернулось к короне. Между 1480 и 1483 годами Гран-Канария была с трудом завоевана в борьбе с коренными жителями, которые, вооруженные лишь палками и камнями, использовали преимущества знания суровой местности для неоднократных побед над технически превосходящим их противником. Тем временем повторяющиеся мятежи коренных жителей Гомеры вынудили власти перебросить туда королевские войска с Гран-Канарии. В 1488 и 1489 годах в жестоких схватках повстанцы были побеждены и практически незаконно массово обращены в рабство как «мятежники против своих естественных владык». Окончательное завоевание Гомеры, помимо прочего, предоставило в распоряжение Колумба глубоководную гавань у города Сан-Себастьян, расположенную на западной окраине христианского мира[166].

За Канарскими островами испанских монархов манили более отдаленные атлантические призы. Как всегда, толчком для активизации участия латинского мира в освоении Атлантического побережья Африки послужило золото. По словам высокопоставленного наблюдателя, интерес короля Фердинанда к Канарским островам был вызван желанием наладить сообщение с «рудниками Эфиопии»[167]. Завершение португальской войны фактически лишило испанских монархов доступа к новым прибыльным источникам золота, разработанным Португалией на нижней части Африканского выступа, вокруг устья Вольты, в 1480-х годах. Это, очевидно, стимулировало поиск альтернативных источников золота и помогает объяснить, например, внимание к вопросу о золоте в дневниках Колумба. В 1482 году испанские монархи приступили к завоеванию Гранады, последнего уцелевшего мавританского государства на Пиренейском полуострове, что, однако, не означало, что они потеряли интерес к Атлантике. Пока тылы обеспечивались миром с Португалией, они могли продолжать политику экспансии на других фронтах. Покорение Канарских островов продвигалось, хотя и медленными темпами. Завоевание Гранады стимулировало интерес к дальнейшим исследованиям, поскольку надо было срочно искать новые источники золота. В Испании издержки войны и принесение в жертву традиционной дани от Гранады в сочетании с потерей испанских перспектив в Африке придавали предложениям Колумба растущую привлекательность в 1480-х и начале 1490-х годов.

Начиная с объединения Арагона и Кастилии в единое королевство в 1479 году к стремлению Кастилии к расширению добавились традиционная обеспокоенность Арагона угрозой из Восточного Средиземноморья и безопасностью торговых путей на восток. Ощущение надвигающейся борьбы с исламом, который все больше набирал силу на протяжении века, было особенно сильно в Испании, стране векового конфликта с маврами и недавно начавшегося участия в борьбе с турками. Живая традиция, долго сохранявшаяся у правителей Арагона, соединяла милленаризм с амбициями править в Иерусалиме, чтобы воплотить в реальность титул короля и королевы Иерусалима, который унаследовали Фердинанд и Изабелла. На рубеже XIII и XIV веков в пророческих писаниях испанского врача и алхимика Арнау де Вилановы арагонским королям отводилась эсхатологическая роль, включая обновление церкви, завоевание Иерусалима и создание единой мировой империи[168]. Эта «программа» была заимствована из библейских предсказаний XII века аббата Иоахима Флорского, одного из самых влиятельных источников традиционных хилиастических воззрений позднего Средневековья. Иоахимизм был широко распространен среди францисканцев[169], ставших одними из ближайших друзей Колумба в Испании и, возможно, содействовавших возникновению некоторых его глубоких убеждений. В более поздних трудах Колумб цитировал Иоахима, хотя и не по первоисточникам, и демонстрировал некоторую осведомленность о трудах Арнау де Вилановы. В окружении Фердинанда, по-видимому, началось возрождение традиций милленаризма, когда Колумб появился при дворе в середине 1480-х годов. Некоторые почитатели рассматривали короля как возможного «Последнего императора мира», который выполнит некоторые предварительные условия Иоахима, включая завоевание Иерусалима, для наступления конца света[170].

Для большинства сторонников такой идеи она, возможно, была просто пропагандистским приемом, но пропаганда должна вызывать доверие, чтобы быть эффективной. Во время пребывания при дворе Колумб мог подвергнуться достаточному количеству такой пропаганды, чтобы убедиться хотя бы в том, что монархи серьезно относятся к иерусалимским амбициям. Он мог услышать музыкальное оформление пророчества о том, что Фердинанд и Изабелла завоюют Иерусалим, и песню Хуана де Анчиеты, в которой «Священному Писанию и святым» приписывается видение монархов, увенчанных папой римским перед Гробом Господним короной правителей Иерусалима. В 1489 году он мог быть свидетелем приема группы францисканцев – хранителей места погребения Христа[171]. Согласно более поздним воспоминаниям, Колумб предлагал в обращениях к монархам о покровительстве для атлантического путешествия, чтобы прибыль была направлена на организацию крестового похода на Иерусалим. На протяжении всего дальнейшего жизненного пути мысль о Иерусалиме никогда не покидала его, и он часто вспоминал о нем, как мы увидим, особенно в моменты сильного душевного напряжения. Если, как кажется вероятным из заметок на полях, его интерес к вычислению времени наступления Тысячелетнего царства пробудился уже в 1480-х годах и название «Иерусалим» уже имело для него особое значение, легко понять, почему для него двор «Короля и Королевы Иерусалима» показался особенно благоприятным и вдохновляющим местом.

Спустившись на более обыденный уровень, нужно отметить, что испанская промышленность, торговля и судоходство переживали период процветания, здесь имелись средства для вложений, что создавало дополнительную необходимость поиска торговых путей и экзотических рынков. Конкуренция на всех уровнях между Испанией и Португалией редко была более напряженной, чем на тот момент. В договоре, положившем конец войне 1479 года, два королевства разделили сферы будущей экспансии: Канарские острова, включая все еще не открытые, с частью африканского побережья напротив них, должны были принадлежать Испании, а остальная часть материковой Африки оставалась исключительной добычей Португалии. Однако никакое соглашение не могло быть окончательным в царившей тогда нестабильной обстановке, и к 1482 году, во время переговоров о браке между двумя династиями, все эти условия снова пошли в переплавку[172].

Поэтому было естественно, что в 1480-х годах Колумб в поисках покровителя колебался между Португалией и Испанией. Более того, Фердинанд и Изабелла – не единственные покровители, которых могла предложить Испания; если верить традиции, определяющей 1485 год датой переезда Колумба в Испанию, он, похоже, провел там больше года, завязывая несколько более скромные связи. Заморская экспансия не была в Испании, как в Португалии, давно устоявшейся вотчиной «государственного сектора», жестко контролируемой, а в некоторых сферах строго монополизированной короной. В Испании эта область была открыта для любого испанского подданного, у которого имелись средства и намерения направить несколько кораблей на захват рабов, завоевать берберский город, незаконно торговать в Португальской Гвинее, захватить какой-нибудь из Канарских островов или вторгнуться в королевство Гранада – а то и попытаться переплыть Атлантику, если очень захочется. Предприятия, подобные предложенному Колумбом, добавляли блеск славы к надежде на коммерческую выгоду, и ни то ни другое не было ниже достоинства знатного человека в Испании того времени. В частности, граф Мединасели вложил значительные средства в коммерческие морские предприятия и имел традиционные семейные связи с участниками испанской экспансии на Канарских островах, а герцог Медина-Сидония занимался мореплаванием, поставками продовольствия и торговлей сахаром и был заинтересован в участии в завоевании Канарских островов.

Так что Колумб сначала искал покровительства у этих потенциальных спонсоров. Согласно воспоминаниям Мединасели, он предложил путешествие «в Индии». Обращаясь к этому «мещанину во дворянстве», Колумб, по-видимому, делал акцент на самом блестящем призе, а не на открытии неведомых Антиподов или новых островов. Ему требовалось всего лишь «три или четыре каравеллы, потому что большего он не просил». Его план был воспринят положительно, и Мединасели позже утверждал, что поддерживал его в течение некоторого времени, но потом, похоже, посчитал, что проект такого масштаба требовал королевского одобрения. Путешествие в Индии обязательно означало бы нечто гораздо большее, чем чисто коммерческий проект, включая вопрос о принадлежности посещаемых земель, переговоры с Португалией и, без сомнения, обращение к папе римскому. Отправляя Колумба к королевскому двору, Мединасели, возможно, также учитывал его угрозы предложить свой проект во Франции. Поскольку то была форма шантажа, к которой Колумб часто прибегал в своих более поздних отношениях со своими покровителями, ссылка Мединасели на данное обстоятельство вполне правдоподобна[173].

В начальный период жизни в Испании (если верна столь ранняя дата знакомства Колумба с Мединасели) Колумб вступил в интимную связь с Беатрис Энрикес из Кордовы. Она была дочерью крестьян и воспитанницей своего дяди Родриго Энрикеса де Араны, который стал более-менее состоятельным человеком. Но ее семейные связи, включавшие таких скромных ремесленников, как плотники и мясники, были не тем, что Колумбу требовалось от потенциальной жены. По всеобщему мнению, Колумб не был склонен к сексуальным приключениям. Ему вменялась только еще одна любовная связь вне брака. Его реакция была заметно ханжеской, когда его попутчики вступали в сожительство или беспорядочные половые связи с местными женщинами в Новом Свете. Позже в жизни он усвоил привычки монаха, живущего в обители, носил соответствующую одежду и, как правило, предпочитал общество монахов обществу женщин. Однако неопровержимым доказательством его склонности к Беатрис стало рождение их сына Фернандо в ноябре 1488 года. Фернандо оказался в высшей степени способным мальчиком, которого Колумб признал с гордостью. Он сопровождал своего отца в последнем плавании в Новый Свет, написал о нем воспоминания и стал одним из самых известных литераторов своего времени. Колумб официально усыновил его и недвусмысленно рекомендовал своему законному старшему сыну: «Давай советы своему брату, как старший сын должен советовать младшему. Он – единственный брат, который у тебя есть, и да будет хвала нашему Господу за то, что он именно такой, какой тебе нужен, ибо он оказался очень образованным человеком»[174].

Положение его матери так и не было узаконено: брак с женщиной столь скромного происхождения поставил бы под угрозу с таким трудом завоеванный статус Колумба. Однако Колумб относился к ней, по-видимому, ответственно и даже нежно. В одном из своих поздних писем старшему сыну он напомнил ему: «Возьми Беатрис Энрикес под свою опеку из любви ко мне так же внимательно, как ты заботился бы о собственной матери. Проследи, чтобы она получала 10 000 мараведи в год сверх ее дохода от мясного предприятия в Кордове». В последнем дополнении к завещанию он заявил, что его забота вызвана «очень большими обязательствами» перед ней и призвана «успокоить мою совесть, ибо это тяжким грузом лежит на моей душе». «Причина этого не может быть законно записана», – добавил он с очевидным намеком на незаконность их отношений и столь же очевидным оттенком раскаяния[175].

Вполне вероятно, что Беатрис Энрикес была у него не единственной любимой женщиной в Кордове, поскольку он, возможно, также встретил там даму, с которой не было подтвержденного романа, но была связь, о которой ходило много слухов. Беатрис де Бобадилья слыла одной из самых жестоких и красивых женщин Испании. После романа с самим королем она отправилась на Канарские острова в 1481 году в качестве жены конкистадора Эрнана Перасы Младшего. Когда тот был убит восставшими местными жителями в 1488 году, ей суждено было стать полноправной хозяйкой острова, жестоко подавив восстание и обратив в рабство многих островитян. Она сочетала в себе качества сильной и роковой женщины и давала столько поводов для скандальных пересудов, что любой рассказ о ней неизбежно будет воспринят скептически. Более того, источником истории, связавшей ее с Колумбом, был известный своими сексуальными похождениями Микеле де Кунео из Савоны, сопровождавший Колумба при втором пересечении Атлантики (другие его байки на эту тему включают весьма красочный рассказ о соблазнении местной девушки с помощью веревки). Однако Кунео упоминает о романе Колумба настолько небрежно, между делом, что все это звучит не слишком убедительно. Повествует он об остановке экспедиции в Гомере следующим образом: «Если бы мне пришлось рассказать вам, сколько празднеств и салютов мы устроили там, это заняло бы слишком много времени, и все это ради тамошней хозяйки, в которую в давние времена наш адмирал был влюблен без памяти»[176].

С мая 1486 года по сентябрь 1487 года Колумб, вероятно, бо́льшую часть времени пребывал при испанском дворе, получая содержание от монархов. Именно в этот период, возможно, в конце 1486 – начале 1487 года, если судить по наличию специально приглашенных экспертов, его Атлантический проект был представлен на рассмотрение комиссии «мудрецов, ученых чиновников и мореплавателей», которой монархи поручили оценить его[177]. Это событие породило огромное количество домыслов и множество невероятных легенд, включая печально известную утку о том, что эти «эксперты» считали мир плоским[178]. Однако поддающихся проверке фактов очень мало. Только два члена комиссии известны по именам: ее председатель брат Эрнандо де Талавера (исповедник монархов из ордена иеронимитов, впоследствии ставший архиепископом Гранады) и Родриго Мальдонадо де Талавера, бывший профессор Университета Саламанки, присоединившийся к Королевскому совету в качестве штатного администратора в 1480 году. В своих воспоминаниях Мальдонадо описал итоговое заключение комиссии: «Все согласились с тем, что то, что говорил адмирал, никак не могло быть правдой, но вопреки их мнению адмирал решил отправиться в это путешествие»[179]. Традиционно считалось, согласно описанию Бартоломе де Лас Касаса, что речь шла не о коротком пути в Азию или не только о нем, а о подтверждении существования Антиподов. Моряки, которые позже давали показания на судебном процессе между семьей Колумба и короной, вспомнили о том, что, возможно, вызвало еще одно сомнение у комиссии: португальцы не обнаружили новых земель в Западном океане[180]. Никакие другие свидетельства не находятся достаточно близко к событию, чтобы их стоило рассматривать.

Исход встречи с экспертами вряд ли мог обнадежить Колумба, что объясняет, почему он на некоторое время возобновил усилия найти покровительство в Португалии в 1488 году[181]. Однако это ни в коем случае не было окончательной неудачей. Наше представление о нем как о герое закреплено в исторической традиции, которая всегда была готова использовать романтические аспекты истории Колумба, однако оно может быть обманчивым. Весьма заманчиво принять самооценку Колумба как отчаявшегося изгоя, осыпаемого насмешками, но возможно, было бы лучше подчеркнуть положительные аспекты затруднительного положения Колумба, которые способствовали выходу из кризиса, вызванного выводами комиссии, и в конце концов привели к успеху. Ему суждено было стать автором собственной легенды, в которой он вел одинокую, долгую и решительную борьбу в самых неблагоприятных обстоятельствах, чтобы одержать окончательную победу, несмотря ни на что. Тем не менее объективный наблюдатель при испанском дворе в конце 1480-х годов увидит Колумба в окружении друзей и помощников. Правда, его специфическая космография пользовалась уважением немногих экспертов, но они редко принимают решения, и успех его поисков покровительства зависел именно от политической и финансовой поддержки, а не от просвещенного мнения специалистов. Постепенно, между 1486 и 1492 годами, по-видимому начиная с 1489-го, Колумб постепенно увеличивал число сторонников, которые в конце концов стали непреодолимой силой. Он нашел лоббистов, занимавших высокие посты, и влиятельных лиц, чей политический авторитет был более чем достаточным противовесом скептицизму ученых, но гораздо большего труда стоило ему приобретение сподвижников из числа потенциальных «финансовых ангелов», чья готовность вложиться в предприятие имела решающее значение.

Конечному успеху способствовали многие элементы.

Колумб упорно добивался поддержки своего проекта, будучи способен «уболтать» тех, кого не смог убедить. Он получил материальную помощь благодаря известности и сочувствию со стороны соотечественников-генуэзцев и группы флорентийцев. Рост доверия к целеустремленному политическому руководству в лице католических монархов и их окружения стимулировал создание экспансионистских проектов и инвестиции в них. Соперничество между Испанией и Португалией обострило интерес Испании к заморским завоеваниям и к торговле с Востоком. В некотором отношении война против Гранады, которую Фердинанд и Изабелла начали в 1482 году, также благоприятствовала замыслу Колумба, потому что, хотя отвлекала монархов и поглощала часть их энергии, она создала острую потребность в новых источниках золота взамен утраченных из-за потери гранадской дани. Стимулом, связавшим все эти элементы, стало завоевание Канарских островов, объединившее группу администраторов и финансистов, которым предстояло стать ядром сторонников Колумба.

Мозговым центром испанцев на Канарских островах, сколачивавшим военные группировки, собиравшим группы инвесторов и разрабатывавшим финансовые комбинации, был Алонсо де Кинтанилья, чиновник казначейства, один из самых влиятельных политических деятелей в царствование Фердинанда и Изабеллы. По-видимому, на него была возложена ответственность за организацию завоевания Канарских островов с 1480 года, когда сокращение доходов от продажи индульгенций вызвало финансовый кризис. Он ввел целый ряд мер, включая заклад королевской добычи и обращение за помощью к итальянскому, главным образом генуэзскому, капиталу. Таким образом, он наметил контуры схемы, которая позже станет работать на финансирование путешествия Колумба. Сам Кинтанилья сыграл важную роль в организации такой же поддержки «индийского предприятия» Колумба, как и в случае завоевания Канар. В обоих ситуациях его поддерживали ключевые фигуры – генуэзские купцы из Севильи Франческо Пинелли и Франческо да Ривароло. Пинелли занимался финансами Канарских островов столько же времени, сколько и Кинтанилья, поскольку с марта 1480 года он распоряжался поступлениями от продажи индульгенций для финансирования войны. Первая личная субсидия Кинтанильи подобного рода была выделена в апреле того же года. Пинелли приобрел первую сахарную фабрику на Гран-Канарии и предоставлял займы завоевателям других Канарских островов. Как сторонника Колумба, монархи сделали Пинелли одним из первых администраторов торговли в Новом Свете, когда оформили ее в виде королевской монополии в 1497 году. Франческо да Ривароло, возможно, добился еще большего успеха. Нет никаких свидетельств того, что он внес личные средства в завоевание Гран-Канарии, но его зять был одним из крупнейших инвесторов, семья Ривароло представляла собой сплоченное деловое партнерство, умело управляемое патриархальным главой семьи Франческо. Он сам принимал участие в финансировании завоевания островов Пальма и Тенерифе и стал самым богатым торговцем на архипелаге, чьи интересы в основном сосредотачивались на сахаре и красителях. Он служил опорой Колумбу, помогал финансировать четвертое плавание и управлять его судоходными интересами в последние годы жизни. Некоторые деятели вне круга генуэзцев из Севильи также приложили руку к финансированию завоевания Канарских островов: герцог Медина-Сидония, которого Колумб (согласно традиционному мнению авторов XVI века) рассматривал как возможного покровителя; флорентиец Джанотто Берарди, который, вероятно, оплатил часть личного вклада Колумба в первое трансатлантическое путешествие. Этих совпадений достаточно, чтобы завоевание Канарских островов и открытие Америки можно было в какой-то степени рассматривать как деятельность одной и той же группы людей[182].

Другим источником поддержки Колумба при дворе служило окружение наследника престола, инфанта дона Хуана. Тот был кумиром своего необычного маленького двора в королевском доме. Его окружение официально не выделялось в отдельный двор до 1486 года, но слуги, управляющие и компаньоны инфанта составляли отдельную группу с самого его младенчества в конце 1470-х годов. Все вместе это представляло собой странное зрелище: вялый, слабый мальчик, окруженный самыми выдающимися и могущественными мужчинами и женщинами Испании, а также изысканными ритуалами. Атмосфера, сложившаяся возле принца, передана в описании, оставленном одним из его приближенных, Гонсало Фернандесом де Овьедо, будущим историком Вест-Индии[183]. Свиту инфанта составляли люди поистине блестящие, служба при нем поднимала по служебной лестнице к власти и влиянию при дворе и в королевстве. Среди административного персонала были некоторые полезные люди, такие как Гонсало де Баэса, казначей двора инфанта, позже назначенный на соответствующую должность при дворе королевы; Хуан Веласкес де Куэльяр, хранитель счетов, впоследствии занимавший такую же должность при дворе короля; и Хуан де Кабреро, камергер инфанта, которого повысили, чтобы он служил в том же качестве королю. Знакомство с ними могло принести пользу Колумбу в будущем. То были не простые чиновники, а могущественные люди, ключевые звенья в цепи покровительства, с помощью которой монархи стремились увеличить свою власть. Возможности для получения протекции при дворе инфанта были ограничены, поскольку его свите платил непосредственно королевский секретарь. Тем не менее, как заметил Овьедо, «казначеи могут приносить выгоду в силу своих обязанностей», через них получали прямой доступ к королю и королеве, расширявшийся по мере продвижения их карьеры.

Наряду с чиновниками имелись еще «компаньоны» инфанта: его ровесники, занятые в качестве товарищей и участников развлечений, к ним присоединился и сын Колумба Диего в 1492 году[184], а также группа пожилых людей, опекающих инфанта и занимающихся его развитием. В младшую группу входил Антонио де Торрес, будущий губернатор Гран-Канарии и товарищ Колумба, а в старшую – Николас де Овандо, будущий губернатор Эспаньолы. Роль постоянного опекуна инфанта выполнял брат Диего Деса из ордена доминиканцев, воспитавший своего подопечного, по словам Овьедо, «отлично обученным всему, что подобало королевской особе; в особенности принц был убежденным католиком и изрядным христианином». Однако ум инфанта был поверхностным и негибким, и религиозные штудии – единственное, к чему он проявлял наибольшее пристрастие. Подобному воспитанию способствовала вся атмосфера двора дона Хуана:

«Во времена инфанта, моего господина, за его столом, в его уборной, на его кухне, за чашкой, или в буфете, или в любом другом занятии где бы то ни было во дворце от самого его порога не было места ни для одного человека, который не был бы человеком благородного происхождения, дворянином чистой и несмешанной крови или, по крайней мере, происходившим из семьи, которая всегда была христианской, за исключением двух или трех человек, которых я предпочитаю не называть и которых назначила королева еще до того, как у инфанта появились собственный двор и финансы; и они, как было хорошо известно, были чужды инфанту и лишены его милости и благоволения»[185].

Овьедо также утверждал, хотя и менее безапелляционно, что Хуан стал «хорошим латинистом», но по правде говоря, инфант неспособен был говорить на латыни или заниматься какой-либо другой интеллектуальной деятельностью. Он свободней чувствовал себя, рискуя мелкими ставками в азартных играх или пересказывая шутки своего парикмахера, чем за серьезной учебой. Тем не менее в его уборной имелся столик для шахмат, и можно предположить, что он понемногу тренировал свой ум, опорожняя кишечник. Он оставался инфантильным, даже выйдя из отрочества: такое поведение отвечало потребности в безопасности при дворе, где от принца ждали ответственности и величия, намного превосходившего его скромные возможности. Он никогда не спал без света ночника. Он был ненасытным сладкоежкой. Его буфет постоянно полнился сладостями, которыми он мог лакомиться, особенно фруктовым вареньем, густым айвовым желе из Валенсии, воздушными смесями из яичного желтка с сахаром и анисовых шариков. Отчасти это могло быть унаследованным вкусом, – известно, что его родители объедались сластями по крайней мере во время одного королевского визита в Валенсию. Все дети монархов, по-видимому, воспитывались на сиропе из розовых лепестков, что отмечено в хозяйственных отчетах Изабеллы: инфант мог за год выпить сиропа на такую сумму, которой хватило бы, чтобы в течение года содержать вооруженного солдата. Ненормальная жадность Хуана к кондитерским изделиям дополняет другие его инфантильные черты. Можно также предположить, что проблемы принца усугублялись тем, что королевские обязанности Изабеллы лишали мальчика материнской любви. Также этим можно объяснить его преувеличенную привязанность к своей няне, доверенному лицу Колумба Хуане де Торрес-и-Авиле. «Я больше, чем кто-либо другой, должен быть твоим мужем» – вот типичный пример письменного обращения Хуана к ней[186].

Вялый мальчик был окружен изысканными придворными ритуалами. Его обычный день начинался с того, что приходили трое слуг, чтобы помочь ему одеться и умыться в двух серебряных тазах. Оруженосец пристегивал полагающийся инфанту меч и кинжал. Являлись парикмахер и сапожник, которые «выдумывали всякие нелепости». Хуан совершал утреннюю молитву, слушал мессу и садился за уроки с Диего Десой. Когда не было придворных мероприятий или охоты, он развлекался за игорным столом со скромными ставками или раздачей милостыни нищим и просителям, а также чаевых торговцам и прислуге. Больше всего тратилось на одежду. Во время вечернего туалета, когда он мыл руки, воду на них выливал Хуан де Кабреро, или его преемник Хуан де Калатаюд, или, в случае нахождения в это время при дворе инфанта, один из грандов Кастилии в неизменном порядке старшинства: коннетабль Кастилии; адмирал Кастилии; герцог Медина-Сидония; герцог Инфантадо, маркиз Вильена, граф Бенавенте. Наконец, раздеваясь, инфант разбирался с прошениями и памятными записками, накопившимися за день.

Неясно, что особенно расположило членов королевского двора к Колумбу. В отличие от лиц, финансировавших завоевание Канарских островов, у них не было очевидного интереса к Атлантическому проекту, и можно предположить, что за этим скрывались какие-то неизвестные личные связи. Однако несомненно, что в окружении инфанта нашлось несколько преданных друзей Колумба. Самым выдающимся среди них был брат Диего Деса, наставник инфанта, с которым, как явствует из более поздних писем Колумба, он долгое время был в исключительно близких отношениях. В последние годы жизни Колумб с ностальгией вспоминал время, проведенное в доме Диего Десы, упоминал о «братской любви», которую они питали друг к другу, и уверял своего сына, что между ними существует взаимное доверие. Сохранившееся письмо Колумба Диего Десе свидетельствует, насколько полной была эта уверенность, поскольку Колумб позволил себе прямую критику короля, которого он недвусмысленно обвинил в вероломном нарушении обязательств и противодействовать которому, как он жаловался, означало бы «бороться с ветром». Такое опасное обвинение, доверяемое исключительно по секрету, возможно только при наличии особых отношений между кающимся и исповедником. Дружба с Десой оказала огромную помощь Колумбу, когда доминиканец поднялся на службе церкви и государству: наставник инфанта в 1486 году; епископ Саморы в 1494 году, а затем Паленсии, Саламанки и Хаэна; Великий инквизитор в 1499 году; архиепископ Севильи в 1505 году. Именно Диего Десе Колумб приписывал заслугу того, что его открытия были сделаны на службе Испании. «Он был причиной того, что Их Высочества дали разрешение на путешествие в Индию, и я остался в Кастилии, когда уже собирался покинуть страну»[187].

Другие члены окружения инфанта использовались Колумбом в качестве привилегированных каналов доступа к королю и королеве: няня инфанта Хуана де Торрес-и-Авила служила доверенным лицом, с которым Колумб, судя по сохранившемуся письму к ней, написанному в 1500 году, мог откровенничать почти так же свободно, как с Диего Десой. В своем письме он обращается с ней как с посвященной в его отношения с королевой. Ее брат Антонио де Торрес, хотя и не обладал сравнимым влиянием, оказался посланником Колумба к монархам в 1494 году, отправленным обратно с Эспаньолы после того, как сопровождал Колумба во втором путешествии через Атлантику, чтобы выступить в защиту Колумба от его недоброжелателей. Хуану де Кабрере, который был переведен от двора инфанта на должность камергера двора короля Фердинанда, традиционно (с начала XVI века) приписывалась критически важная роль в получении королевской санкции на планы Колумба. Что именно он, предположительно, сделал, неясно, но у него имелась непревзойденная возможность оказывать влияние во время ежедневных встреч с королем для процедуры одевания или их послеобеденных бесед, когда, по словам другого придворного инфанта, последовавшего за Колумбом в Вест-Индию, «король приказывал принести для него небольшое кресло, на которое тот садился и сердечно обсуждал дела с королем, как с человеком, которого любит». Глава двора инфанта Гутьерре де Карденас, зять адмирала Кастилии и обладатель некоторых высших придворных и государственных должностей, традиционно считается другом и сторонником Колумба. Хотя его репутация не подтверждается сохранившимися документами, это мнение, по-видимому, заслуживает доверия, учитывая роль двора инфанта как оплота сторонников Колумба. Деловые интересы Карденаса в торговле канарскими красителями, по-видимому, привели его к тесному контакту с некоторыми финансистами из окружения Кинтанильи[188].

Третья группа, чьей поддержкой заручился Колумб, была связана с морским портом Палос, материально-технической базой его предприятия, включавшей корабли и матросов. Основной фигурой в этой группе, вероятно, был францисканец Антонио де Марчена, единственный придворный астроном, поверивший географическим выкладкам Колумба. Позже Колумб отдал должное исключительной роли Марчены в письме монархам: «Ваши Высочества уже знают, как я семь лет обретался при их дворе, умоляя о согласии на этот проект… и ни разу за все это время не было кормчего, моряка, философа или другого эксперта, который бы не высказался о ложности моего предложения, и мне никто не помогал, кроме брата Антонио де Марчены». Монархи даже предложили Марчене последовать за Колумбом в путешествие через Атлантику, «потому что он хороший астроном, и нам всегда казалось, что он согласен с вашим мнением»[189]. Марчена являлся главой францисканцев провинции Андалусия и одно время служил настоятелем францисканского монастыря Ла-Рабида в Палосе, расположенного с видом на то место, где Гвадалквивир впадает в Атлантический океан. То было суровое и закрытое сообщество, но Марчена – не единственная связь монастыря с суетой двора. Другой настоятель, брат Хуан Перес, был одним из духовников королевы. Колумб посетил Ла-Рабиду летом 1491 года: в легенде, согласно которой он впервые случайно зашел в монастырь шестью годами ранее, выпрашивая по бедности еду для своего заболевшего сына, вероятно, смешались бестолковые показания забывчивых свидетелей и некое романтическое представление о жизни Колумба в то время[190]. Однако визит 1491 года имел решающее значение для продвижения планов Колумба. Он сделался поводом для консультаций с местным врачом и астрономом по имени Гарсиа Фернандес, с судовладельцем Мартином Алонсо Пинсоном, который должен был обеспечить Колумба кораблями для путешествия, и, возможно, с моряком, обычно именуемым Педро Васкесом, который был источником рассказов о мимолетных высадках далеко в Атлантике и мог бы, как кормчий первооткрывателей островов Флорес и Корву, располагать более полезными сведениями, чем среднестатистический древний мореплаватель[191]. Затем брат Хуан Перес связался с двором, возможно, отправившись туда лично, чтобы представить новые замечания по поводу проекта. Последствия его вмешательства были значительными: королева прислала деньги, чтобы Колумб мог одеться подобающим образом для новой аудиенции, и разрешила ему нанять мула, чтобы он приехал верхом. То была серьезная привилегия, предоставленная только потому, что стесненные обстоятельства Колумба сказались на его здоровье, – монархи вели военные действия и насаждали строгую экономию, так что использование мулов было ограничено.

Были и другие лица, о чьей поддержке Колумба нельзя сказать с уверенностью. Во всех ранних вторичных источниках примасу[192] Кастилии, архиепископу Педро Гонсалесу де Мендосе, приписывается поддержка Колумба, но неясно, почему и на каком основании. Королевский духовник, брат Эрнандо де Талавера, фактически возглавлявший комиссию экспертов, отвергшую план Колумба, был тем не менее расценен Пьетро Мартире д’Ангиерой, итальянским гуманистом, нанятым Фердинандом и Изабеллой, как способствовавший успеху Колумба, а Бартоломе де Лас Касас считал его «полезным». Известно, что единственная помощь, которую он оказал, заключалась в том, что он передал часть денег, собранных для первого путешествия, на хранение Колумбу[193]. Колумбу нравилось, возможно из самообольщения, включать и саму королеву в число своих давних друзей при дворе. «Все остальные не верили, но королеве, моей госпоже, Бог даровал дух понимания… и великую силу и сделал ее наследницей всего, как дорогую и горячо любимую дочь». Если учесть всех одиночек, которых Колумб, как предполагается, считал прародителями своего успеха, получилась бы значительная шеренга: Диего Деса, неназванные «два монаха» (одним из которых большинство комментаторов считают Хуана Переса), Антонио де Марчена, Хуан де Кабреро, казначей короны Арагона (к которому мы еще вернемся) и сама королева. Не все из них могли быть однозначно полезны делу Колумба, и мы явно имеем здесь дело с риторическим приемом. Колумб часто говорил о том, что он в особом долгу перед королевой, чтобы по контрасту выставить роль короля в менее выгодном свете. Однако объективные свидетельства показывают, что король был столь же щедр к семье Колумба после смерти королевы, как и они вдвоем при ее жизни[194].

Елейные утверждения Колумба о благосклонности королевы оказали глубокое влияние на историческую традицию, но к ним следует относиться как к непроверенным. Он был мастер галантно изъясняться, и это нравилось королеве. «Ключи от моих желаний я отдал Вам в Барселоне. Если Вы попробуете мою добрую волю на вкус, то обнаружите, что с тех пор ее аромат и пикантность только усилились… Я всецело посвятил себя Вашему Высочеству в Барселоне, ничего не утаив для себя, и это касалось как моего духа, так и моих чести и достояния». Такой тон соответствует фривольной атмосфере двора, где, как и при дворе Елизаветы I Английской, непогрешимая репутация целомудренной королевы позволяла проявлять словесную галантность. Колумб обращался к королеве в прозе в выражениях, очень похожих на те, которые выбрал, например, Хуан Альварес Гато в стихах:

Моя душа постится. К вам взываю

О помощи, поскольку умираю.

Все знают – потерял я благодать,

И вы одна лишь можете меня уврачевать.

Или же:

Ты несравненна в красоте своей,

Я ж никому не уступлю в любви.

Но ты царишь, как первая из жен,

Я ж в величайшее несчастье погружен.

Таким образом, Колумб, по-видимому, знал, как привлечь внимание Изабеллы, но вряд ли можно доверять его рассказам или прославляющим Колумба свидетельствам об отношении королевы к таким панегирикам[195].

Можно четко выделить еще одну группу сторонников Колумба, центром которой являлись чиновник казначейства короны Арагона Луис де Сантанхель и, вероятно, его коллега Габриэль Санчес[196]. Сантанхель приобрел некоторые финансовые полномочия в Кастильском королевстве, особенно в управлении делами местных ополчений и в связи с продажей индульгенций. Его близкими соратниками по выполнению этих обязанностей были Алонсо де Кинтанилья и Франческо Пинелли. Важность Сантанхеля для Колумба, по-видимому, заключалась в его роли финансового посредника, объединившего источники инвестиций и средства сбора денег, что в конечном итоге сделало возможным предполагаемое путешествие. Искомая сумма не была запредельной: два миллиона мараведи – это примерно годовой доход провинциального аристократа средней руки, но предприятие было рискованным, ученые мужи относились к нему с насмешкой, а во время войны средств всегда не хватает. Деньги должны были быть собраны воедино, а крупные суммы застрахованы.

Колумб всегда жаловался, что монархи «не готовы выложить больше миллиона». Но это было далеко не так. Общий взнос «государственного сектора» составил 1 140 000 мараведи, включая 140 000, предназначенных для платы Колумбу. Вся сумма была авансирована Сантанхелем и Пинелли в расчете на поступления от продажи индульгенций, и фактически она была полностью возмещена в надлежащее время благодаря выручке от их продаж в бедной епархии Эстремадуры. Часть средств была предоставлена натурой Мартином Алонсо Пинсоном и его сотрудниками в Палосе: город задолжал короне за использование двух каравелл в качестве штрафа. Остальная сумма, включая 500 000 мараведи, номинальным совладельцем которой являлся сам Колумб, была предоставлена синдикатом Кинтанильи. По крайней мере часть из них поступила от Джанотто Берарди, поскольку в завещании, датированном тремя годами позже, был зафиксирован непогашенный долг Колумба в размере 180 000 мараведи. Берарди, однако, вел большую часть дел Колумба во время его отсутствия, и было бы опрометчиво относить эту сумму к расходам Колумба на первое путешествие. Стало быть, королеве не пришлось «закладывать свои драгоценности», чтобы оплатить путешествие Колумба: учитывая бремя, взваленное на плечи обедневших кающихся грешников Эстремадуры, эта легенда кажется особенно нечестивым вымыслом. Монархам также не нужно было изыскивать наличные деньги. К январю 1492 года исчезли финансовые препятствия для отплытия Колумба, которые в конечном счете являлись единственными препятствиями, имевшими значение[197].

К 1492 году или в течение того года масштаб Трансатлантического проекта сузился. Антиподы и неизвестные острова перестали рекламироваться в качестве целей плавания. Короткий маршрут в Азию стал в дальнейшем единственной достойной упоминания целью. Сосредоточенность на азиатском направлении и долгожданный успех в поисках покровительства в итоге оказались связаны между собой. Можно с уверенностью предположить, что практически никто при дворе Фердинанда и Изабеллы в 1492 году не стремился к открытию новых атлантических островов. Последние из Канарских островов, Тенерифе и Пальма, упрямо противились завоеванию. Трудности, с которыми столкнулись португальцы на островах Зеленого Мыса и отдаленных Азорских островах, наводили на мысль, что в дальнейшем открытые земли будет нелегко колонизовать, если только они не явятся исключительно привлекательными приобретениями. И в любом случае первоочередной задачей рассматривалось заселение испанскими поселенцами недавно завоеванной территории Гранадского королевства.

Открытие Антиподов, даже для тех, кто верил в их существование, невозможно было представить обещающим какую-либо конкретную перспективу получения прибыли. Неизвестная земля по определению представляла собой неизвестный риск. Только Восток, сразу вызывавший в воображении золото и специи, был достаточно притягателен для инвесторов. Фердинанд и Изабелла, несшие большие расходы на войну с Гранадой и завидовавшие прибылям, получаемым португальцами в Гвинее, были более склонны поддержать предприятие, обещавшее, пусть и не очень надежно, щедрую прибыль и возможность опередить соперников, нежели проявлять интерес к заведомо невыгодным поискам. В составленном в 1492 году прошении, на котором основывались условия назначения Колумба монархами, он оставил место назначения неопределенным. В своих переговорах с правящей четой он не упускал возможности подчеркнуть свою приверженность поискам пути в Азию. Самое простое объяснение сужения планов заключается в том, что это было сделано в угоду покровителям.

Процесс увеличения числа сторонников Колумба в основном изучен, и его компоненты проанализированы, но вопрос о том, как он развивался, остается нерешенным. Очевидно, дело двигалось медленно, Колумб время от времени впадал в отчаяние. В 1488 году он вернулся на некоторое время в Португалию, чтобы предложить там свой проект, а примерно в 1489 году отправил своего брата Бартоломе в Англию и Францию с той же целью, но столь же безуспешно. По крайней мере однажды, если можно доверять его поздним воспоминаниям, он был полон решимости покинуть Испанию, но его отговорил Диего Деса.

Однако эффективна именно та мельница, которая мелет медленно. Сторонники Колумба создали обширную сеть, разраставшуюся за счет личных контактов, знакомств и дел, основанных на дружбе и общих интересах. Источники его поддержки – генуэзские и флорентийские купцы Севильи, монахи Ла-Рабиды, придворные, спонсоры завоевания Канарских островов, придворные инфанта дона Хуана, казначейство короны Арагона – накладывались друг на друга и образовывали постоянно укрепляющееся плетение. Моральная поддержка постепенно переросла в политическое влияние и в конечном итоге привела к финансовой помощи.

Однако невозможно представить Колумба игрушкой, которой манипулируют богатые инвесторы и влиятельные политики. Следует принимать во внимание его исключительные личные качества – творческое воображение, умение убеждать, харизматичность – при рассмотрении того, как ему удалось воплотить свой проект. Любой, кто читает труды Колумба, может разделить впечатление, производимое им на современников: он предстает как человек, наделенный природным даром риторики и неутомимым красноречием (или, по крайней мере, неутомимой велеречивостью). Все его ошибки, заблуждения и догматы веры излагались с неустрашимой убежденностью. Он обладал силой самоутверждения, которую не могли оспорить никакие насмешки и погасить никакие неудачи.

Его внешность – высокий рост, хороший цвет лица и светлые глаза – обращала на него внимание. Он сделался узнаваемой фигурой при дворе католических монархов, а также в Севилье и Кордове, где жил, стараясь всегда находиться поблизости от королевского лагеря. Колумб был из тех, кто вызывает уважение при знакомстве – к его убеждениям, опыту и, по крайней мере, к настойчивости. Годы поисков покровительства в Испании были, как он позже утверждал, не одинокой борьбой с трудностями, а постепенным наращиванием поддержки во все более благоприятных условиях. Тем не менее то была история личного триумфа, достигнутого отчасти благодаря его усилиям и заслугам.

Завершает тот период жизни Колумба невероятная история, достойная пера романиста. По его возвращении ко двору был приглашен еще ряд экспертов, чтобы снова выслушать его доводы, причем в весьма драматичных обстоятельствах – в королевском лагере во время последней осады Гранады. На этом впечатляющем фоне разыгрывается почти театральная сцена. Еще одна перипетия омрачает судьбу Колумба: ученые в очередной раз высказываются против него. На второй день нового 1492 года Фердинанд и Изабелла въезжают в Гранаду как завоеватели. Только Колумб, один из всех, кому выпала честь помогать им в этом событии, не может разделить общую радость. Он поворачивается спиной к триумфальному празднованию и, безутешный, едет в Ла-Рабиду, зная, что его дело окончательно проиграно. И тут история приобретает явно романтическую окраску: после целого дня в дороге его настигает королевский гонец, требующий немедленного возвращения в лагерь монархов. Перемена настроений при дворе произошла внезапно и вопреки ожиданиям, как случаются все чудеса. Колумб одолевает первую ступень в атлантическом путешествии – он возвращается на муле в Гранаду.

4

Завоевание невозможного

Первое путешествие через Атлантику

Август 1492 г. – Март 1493 г.

Примерно через 17 лет после последнего плавания Колумба через Атлантику молодой испанец, благородный как по натуре, так и по крови, успешно обосновавшийся в Новом Свете, открытом Колумбом, слушал горячую проповедь монаха-доминиканца в городе Санто-Доминго, основанном Колумбом как столица испанского Нового Света того времени. Бартоломе де Лас Касас, согласно его воспоминаниям об этом событии, испытал во время речи доминиканца внезапное откровение. Он обнаружил, что разделяет возмущение монахов по поводу развращенной жизни колонистов и их безжалостной эксплуатации несчастных коренных жителей. Он проникся убеждением, что Бог предназначил открытие новой земли только для того, чтобы индейцы могли услышать слово Божье. Бартоломе де Лас Касас посвятил остаток своей активной жизни тщетным попыткам распространить свои убеждения, став при дворе защитником прав индейцев и время от времени не самым успешным пастырем в Новом Свете, борющимся за спасение душ и освобождение индейцев, уже находящихся под властью Испании, и за содействие обращению в христианство остальных.

Среди многих книг, написанных им с этой целью, была краткая «История Индий»[198], которую он написал, правда, с некоторой предвзятостью, но с кропотливой верностью источникам, причем наиболее усердно он ограбил труды самого Колумба. Лас Касас отводил Колумбу особое место в истории как инструменту, с помощью которого стало возможным распространение христианства в Новом Свете. Самоощущение Колумба как исполнителя божественной миссии привлекло Лас Касаса и вызвало его симпатию. Поэтому он читал, отмечал и во многих случаях копировал выдержки из всех трудов Колумба, какие сумел найти. За исключением нескольких фрагментов, сохранившихся в других источниках, обширные отчеты Колумба о его путешествиях, сделанные на борту корабля для коронованных покровителей, сохранились только благодаря кратким изложениям, копиям и пересказам, сделанным Бартоломе де Лас Касасом. Его благочестивым стараниям мы обязаны большей частью того, что знаем о плаваниях Колумба.

Нам особенно повезло в том, что касается первого плавания Колумба, потому что Лас Касас сохранил для своей «Истории Индий» основные идеи рукописи под названием Libro de la primera navegación[199], которая была либо копией корабельных записок Колумба, либо их отредактированной версией, возможно подготовленной для публикации. Книга так и не была издана, а рукопись исчезла или погибла, но сокращенный вариант Лас Касаса, который он назвал El primer viaje[200], содержит больше сведений о первом путешествии Колумба, чем сохранилось о любом последующем путешествии. В нем можно различить четыре отчетливых голоса. Лас Касас вставляет свои заметки в скобках или на полях, и иногда их трудно отличить от основного текста, но они обычно отличаются назидательным тоном: он, например, удивляется нечувствительности своего героя к порокам рабства или восхваляет его непоколебимую веру в Бога. Есть фрагменты пересказа Лас Касаса, в которых невозможно отличить его текст от оригинала: маршруты плавания, как правило, описаны настолько кратко, что их очень трудно реконструировать. Другие отрывки содержат косвенную речь, часто с заметными отголосками прямой речи Колумба. Наконец, есть многочисленные прямые цитаты, почти все об индейцах, которые явно были выбраны для того, чтобы отразить главные идеи самого редактора, а не автора, и в целом подтверждают представление Лас Касаса об индейцах как о неиспорченных, мирных и невинных обитателях лесов, добрых от природы и бессознательно зависящих в своей беззащитной наготе от милосердия Бога. Несмотря на эти текстуальные проблемы и неизбежные искажения, вносимые в повествование, явно основанное на копии, El primer viaje остается удивительно ярким и захватывающим документом, который подкрепляется, а иногда и дополняется отрывками, включенными в «Историю Индий» или в другие работы того времени, основанные на материалах, идентичных или аналогичных тем, что находились в распоряжении Лас Касаса. Одного этого достаточно, чтобы рекомендовать Колумба как незаурядную личность с исключительными дарованиями. Его донесения Фердинанду и Изабелле уникальны среди морских хроник: ни один капитан никогда не составлял столь подробного судового журнала, ни один руководитель не писал столь многословных отчетов и ни один мореплаватель той эпохи – за исключением, возможно, будущего соперника Колумба Америго Веспуччи – не проявлял такого таланта наблюдательности, такой чувствительности к стихиям и такого восхищения природой. Ни один моряк никогда так не раскрывался в рассказе. Колумб был «бедным иностранцем», который, как жаловался Лас Касас, так и не овладел в совершенстве письменным испанским языком, – самоучкой, которого никогда не учили искусству письма. Однако он сочетал естественное красноречие с восприимчивостью к новым впечатлениям, и ему было что рассказать.

El primer viaje начинается с «Пролога», адресованного Фердинанду и Изабелле и описывающего его чувства при отправлении в плавание и непосредственно перед ним[201]. На самом деле пролог, скорее всего, составлен из двух или трех документов, сильно отличающихся по времени написания и назначению. Однако в нем точно отражено понимание Колумбом целей путешествия. На первый план выдвигается цель достичь «земель Индии и принца по имени Великий хан» не «по суше на восток, что является обычным маршрутом, а через запад, каковым маршрутом по сей день, насколько нам доподлинно известно, никто еще не пользовался». На более глубоком уровне это предприятие оправдано с религиозной точки зрения, в расчете на то, чтобы представить его монархам, как часть христианской и даже крестоносной миссии, унаследованной от прошлого. То, что мы видим здесь подлинный текст Колумба, в котором отражены его потаенные желания, выдает отрывок, где мореплаватель излагает условия королевского поручения – монархи обещали ему в случае успеха благородный статус, которого он добивался:

«И с этой целью Ваши Высочества оказали мне великие милости и возвысили меня, так что отныне я имею право именоваться Доном и должен быть навечно верховным адмиралом Океана-моря, Вице-королем и Губернатором всех островов и материков, которые я мог бы открыть и завоевать или которые впоследствии могли бы быть открыты и обретены в Океане-море, и мой старший сын должен наследовать мне, и его наследники также отныне, из поколения в поколение, во веки веков».

Выражаясь сегодняшним языком, Колумб писал все это, чтобы подтвердить условия своего контракта. Он был больше озабочен утверждением своих титулов, чем значительными экономическими выгодами, которые ему были обещаны в случае успеха. Условия королевского поручения зафиксированы в сохраненной им копии, и их можно сравнить с его выпиской. В то время как Колумб претендовал на немедленное и безоговорочное использование обещанных титулов, монархи намеревались удовлетворить его стремление «во дворянство», только если путешествие окажется прибыльным. Должность адмирала предполагала юрисдикцию над Океаном-морем на тех же условиях, которыми пользовались наследственные адмиралы Кастилии. Необычайная привилегия, которую сын ткача мог разделить с главой одной из благороднейших семей королевства, и, как ни удивительно, недвусмысленное самонадеянное допущение Колумба о том, что этот титул должен быть наследственным, по-видимому, было оправданно. Использование в королевском поручении титула вице-короля, ранее не существовавшего в Испании, заставляет думать, что королевская канцелярия приняла проект, представленный Колумбом, без детального редактирования и даже, возможно, без особого раздумья или тщательной проверки. Только этим можно объяснить неуверенность, проявленную Колумбом при написании собственного краткого отчета в прологе к El primer viaje.

Более того, он, возможно, реагировал на первую попытку канцелярии отменить то, что было ему предоставлено, когда контракт был переоформлен в виде письма о наделении привилегией (королевского гранта, который мог быть отозван) от 30 апреля 1492 года. Только после его возвращения из путешествия, в мае 1493 года, в королевском письме было четко указано на расширение его полномочий на земле помимо «островов в открытом море» в пределах его адмиралтейства, и, наконец, только в 1497 году был получен майорат, то есть право передавать по наследству все свое имущество назначаемому бенефициару, подтверждавшее наследственный характер статуса и состояния и защищавшее их от раздела или отзыва[202].

Тем не менее экономические и юридические права, которые Колумб не потрудился указать в прологе, потенциально были огромны. Пожалования имелись двух видов: денежные льготы, с одной стороны, и политические привилегии с отчетливо феодальной окраской – с другой. С экономической точки зрения Колумб должен был получать десятую часть прибыли от адмиралтейства сверх других доходов, связанных с должностью адмирала, хотя на практике никогда не получал всего этого полностью. Что касается его официальных феодальных полномочий, то источник могущества Колумба заключался в соединении должностей адмирала, вице-короля и губернатора, а также в их нераздельности и возможности передать их по наследству. Можно предположить, что в результате этого Океан-море и все прилежащие земли должны были превратиться в феодальную сеньорию, от которой было всего несколько шагов до превращения в княжество. Сначала Колумб должен был в своей области получить все юрисдикции адмиралов Испании, состоящие в отправлении высшей формы правосудия и назначении смертной казни, хотя за произвольное осуществление последнего права полагалось наказание. Он также обладал правом помилования и мог рассматривать дела, возникающие в Испании в связи с морской торговлей. Колумб не пользовался в полной мере выдвижением подчиненных должностных лиц и слуг правосудия, а мог лишь представить монархам краткий список. Однако вызывает сомнения, применялось ли это новшество на практике и производились ли прямые назначения и Колумбом, и короной. Организацию флотов Колумб должен был разделить с королевскими представителями, но, как показали дальнейшие события, большая степень свободы мореплавателя была неизбежна в первые годы после открытия новых земель. Будучи вице-королем и губернатором, Колумб мог бы пользоваться аналогичными юрисдикциями и правами покровительства и, теоретически, мог бы добиться повиновения, подобающего монархам. Статус вице-короля, будучи наследственным и неотделимым от других его обязанностей, был выше, чем у арагонских вице-королей, возможно послуживших образцом для его титула.

Похоже, Колумб гораздо больше задумывался о последствиях этих льгот, чем сами монархи. Позже, когда стали известны огромные масштабы его открытий, Фердинанд и Изабелла были вынуждены игнорировать многие из его должностных прав и полномочий или отменить их. Теоретически единственным доступным им средством приструнить его было судебное расследование поведения губернатора или обвинение в должностных преступлениях, которым он подвергался дважды в течение своего срока полномочий. До того времени он являлся единственным официальным представителем испанской короны, не считая Алонсо де Луго на Тенерифе, прошедшего подобный судебный процесс во время пребывания на своем посту. Те же средства использовались для того, чтобы держать в узде его сына и преемника Диего Колона. Колумб так и не смог управлять своими владениями в условиях полной независимости, которой пользовались некоторые конкистадоры в прошлом и впоследствии, отчасти потому, что возглавлял слаборазвитую и неуправляемую колонию, где его местные противники умело использовали возможности обращаться к монархам или предвзятым королевским чиновникам, чтобы нарушать приказы Колумба. У него было много соблазнов превзойти полномочия, но мало шансов использовать их. Более того, он стал жертвой собственного успеха в навязывании монархам в 1492 году столь щедрых условий, что заставил их насторожиться и осознать необходимость ограничения его полномочий. Но больше всего, как мы увидим, его ограничивала некомпетентность в делах управления, и вместо того, чтобы укреплять свою власть, он предпочитал уклоняться от обязанностей, предпринимая новые исследования или возвращаясь в Испанию. Таким образом, монархи все чаще получали возможность толковать условия своих пожалований самым неблагоприятным для Колумба образом, лишая его привилегий и нарушая исключительные права на титулы и должности. После выматывающей судебной тяжбы семейство Колон наконец уступило свои притязания на привилегии Колумба в 1556 году, когда их суть уже давно была утрачена – это был драматический эпизод триумфа централизующей королевской власти над феодальными тенденциями на краю империи.

Такого развития событий, однако, еще никто не мог предвидеть, когда Колумб покинул двор, направился к побережью с королевским поручением в кармане и поднял паруса, выйдя из порта Палос-де-ла-Фронтера в районе Сальтес 3 августа 1492 года. То, что от этой экспедиции многого не ожидали, показывает ее масштаб: три небольших судна, экипаж около 88 человек, судя по самой надежной записи. Монархи приказали городу Палос-де-ла-Фронтера предоставить две каравеллы в качестве уплаты штрафа, который муниципалитет задолжал королевской казне. Одной из них была «Пинта» с четырехугольными парусами, названная так, возможно, в честь братьев Пинсон, а другой была «Нинья», принадлежавшая Хуану Ниньо, который также должен был отправиться на ней в плавание по океану. Внешний вид судов неизвестен, все реконструкции вымышлены[203]. «Нинья» была быстрым, ладно скроенным судном средних размеров с треугольными парусами. «Пинта» имела примерно те же размеры, но меньшую скорость. Самым большим кораблем, хотя и ненамного бо́льшим, являлся злополучный флагман «Санта-Мария» с округлым корпусом и тяжелым ходом, а также монограммами Фердинанда и Изабеллы на гроте – единственный корабль, известный нам под своим настоящим именем. Его прозвище «Галисийка», вероятно, отражает не принадлежность, а то, что судно построили в галисийском порту. Экипажи включали в себя басков, в основном были набраны в Палос-де-ла-Фронтере и Севилье, вероятно Мартином Пинсоном, который являлся капитаном «Пинты» и, как глава клана Пинсонов, обладал достаточным авторитетом в Палосе, чтобы уговорить новобранцев, опасавшихся путешествия в неизвестность. Задача вербовки облегчалась королевским помилованием для любого осужденного, отправлявшегося в плавание, но на практике к такому сомнительному источнику рабочей силы прибегали редко. Роль Пинсона была жизненно важной, и можно заключить, что, какие бы разногласия ни возникали между ним и Колумбом в ходе путешествия, они стартовали на условиях взаимного доверия. Впрочем, вследствие вербовки, осуществленной Пинсоном, на всех кораблях имелись его люди, так что, когда они с Колумбом поссорились, командир был напуган, беззащитен и практически изолирован.

Маленькую флотилию не сопровождали ни солдаты, ни поселенцы, поскольку экспедиция носила исследовательский характер. Перед отплытием Колумб взял с собой большой груз, который надеялся обменять на специи и золото. Правда, соколиные колокольчики, бусы и стеклянные безделушки, которые он вез, были больше приспособлены к торговле португальцев в Западной Африке, чем к потребностям изысканных восточных рынков, на которых он надеялся торговать. Хотя Колумб рассчитывал пополнить запасы продовольствия на Канарских островах, он взял соленую рыбу, солонину, сухари, муку, вино, воду и оливковое масло – обычное питание средиземноморских моряков.

Маршрут через Канарские острова оказался удачным маневром в путешествии. Прежде чем Колумб смог открыть Америку, ему нужно было совершить то, что в некотором смысле являлось гораздо более выдающимся открытием: проложить маршрут через Атлантику (см. карту 3). Отправная точка, расположенная дальше к северу, не позволила бы ему поймать попутный ветер. Выбрав Канары, он сразу создал свой шанс на успех. Вероятно, справедливым будет сказать, что во всей истории исследований большинство плаваний совершалось «против ветра», за исключением областей с муссонным климатом, потому что для исследователя так же важно найти маршрут домой, как и выбрать новый пункт назначения. Именно отплытие против ветра делает столь дерзкими и героическими некоторые из самых заметных путешествий в истории – викингов на крайнем севере Атлантики, испанцев XVI века через Тихий океан и Колумба в Новый Свет. Помимо плаваний Колумба, попытки дальнейшего исследования Атлантики в XV веке, о которых мы знаем, предпринимались с Азорских островов или из Бристоля в пояс западных ветров, и поэтому большинство из них потерпели неудачу. Курс Колумба, напротив, был рассчитан почти идеально в обоих направлениях. Он отправился из точки вблизи 28-й параллели, где мог быть почти уверен, что северо-восточные пассаты останутся позади, а по возвращении начал с того, что направился на север, ловя западные ветры, которые привели бы его домой, и быстро их нашел. За исключением его неудачи в исследовании Гольфстрима, открытого европейскими мореплавателями только в 1513 году, ко времени своего второго путешествия в 1493 году (когда усовершенствовал свой первоначальный курс, пересекая океан по чуть более наклонному курсу) он почти точно предвосхитил стандартный оптимальный маршрут галеонов до конца эпохи парусов.

Эта сверхъестественная удача навела некоторых историков на мысль, что он, должно быть, обладал тайным предвидением маршрута, переданным ему «неизвестным кормчим» или выбранным во время какого-то его неизвестного предыдущего путешествия. Прибегать к надуманным объяснениям нет необходимости, хотя некоторые другие обычно приводимые причины столь же несостоятельны. Например, он выбрал Канарские острова не потому, что ожидал найти остров Чипангу на той же широте: из его бортового журнала ясно, что он полагал, что Чипангу лежит южнее выбранного им курса[204]. И он выбрал Канары не просто потому, что там была подходящая гавань, расположенная относительно на западе. Азорские острова и острова Зеленого Мыса лежат гораздо дальше на западе, а Азорские острова, поскольку расположены значительно севернее, обещают более короткий северный путь вдоль уменьшающейся кривизны Земли, чем относительно южные Канарские острова. Достаточно привести два возможных объяснения маршрута Колумба, и каждый может выбрать между ними, если пожелает, в соответствии со своими философскими склонностями. Индивидуалисты будут ссылаться на проницательность Колумба, хорошо осведомленного о морских путях в Атлантике и имевшего возможность в конце 1470-х и начале 1480-х годов наблюдать зачатки создания системы ветров. Детерминисты возразят, что у Колумба не было выбора: как только он связал свою судьбу с Испанией, ему пришлось отплывать из испанского порта, а Канарские острова являлись единственным испанским владением в Атлантике.

Переход на Канары был быстрым и без происшествий. На протяжении большей части перехода Колумб занимался переоснащением «Ниньи», подняв на ней четырехугольные паруса, чтобы поймать попутный ветер, – еще одно свидетельство того, что он знал, каких ветров ожидать. Путь через острова казался затянутым, но было важно привести суда в порядок перед тем, что обещало стать самым продолжительным из известных к тому времени плаваний в открытом море. В дополнение к текущему обслуживанию и переоснастке «Ниньи» необходимо было заменить руль на «Пинте». Нужно было погрузить больше припасов, в том числе обязательно несколько кругов сыра с Гомеры, особенно подходившего для использования в качестве корабельной провизии. И еще пришлось терпеливо ждать благоприятного ветра. Когда в четверг, 6 сентября 1492 года, поднялся восточный ветер, экспедиция покинула Сан-Себастьян-де-ла-Гомеру под мощно надувшимися четырехугольными парусами и, оставив остров Йерро по левому борту, попрощалась с известным миром[205].

Колумб взял курс строго на запад. Его намерение, хотя и не осуществившееся в данном случае, состояло в том, чтобы придерживаться того же курса до достижения суши. Такой план не представлял никаких серьезных навигационных сложностей. Чтобы плыть прямым курсом, требовалось только знание, приобретенное опытом: нужно было наблюдать и учитывать влияние ветра и течений с помощью компаса, имевшегося на всех кораблях того времени. Тем не менее методы навигации Колумба обладали некоторыми любопытными особенностями. Его обычно характеризуют как простого капитана, который использует навигационное счисление пути: то есть следит за своим курсом по компасу, записывает время, пройденное в любом направлении, и оценивает скорость корабля для расчета времени до пункта назначения[206]. Даже этот довольно простой метод требует значительного мастерства, если нужно получить достоверное счисление пути в открытом море. Помимо наблюдения за небом, единственным инструментом учета времени на борту корабля служили песочные часы, которые с получасовыми интервалами переворачивали корабельные юнги, чья небрежность или чрезмерное усердие могли испортить расчеты. Оценить скорость даже с самой приблизительной точностью было в высшей степени эзотерическим искусством в открытом море, где не было неподвижных ориентиров и даже, на большей части пути, обломков. Примечательно, что в ранние века эры парусов навигационное счисление давало такие точные результаты, иначе моряки не могли бы следовать уже известным курсом или попасть в ранее посещенный пункт назначения.

Даже без использования специальных приборов или карт навигационное счисление могло быть дополнено или заменено тем, что морские историки называют «примитивной навигацией по звездам»[207]. В Северном полушарии, ориентируясь по Полярной звезде, это относительно простое умение (хотя сегодня безвозвратно утраченное) культивировалось поколениями и совершенствовалось с практикой мореплавателями позднего Средневековья в католическом мире. Его потенциал продемонстрирован в наше время, в Южном полушарии, где звездное небо гораздо труднее читать, полинезийскими мореплавателями, которые могут прокладывать и запоминать курс через тысячи километров открытого океана, используя только свою мысленную звездную карту и тонкие, едва уловимые особенности ветров и моря, чтобы держать направление. Жители Маршалловых островов хранят сделанные из тростника морские карты, в которых соотнесены друг с другом острова, отмечены характер волн и судоходные маршруты, однако местные мореплаватели Тихого океана могут плавать и без таких вспомогательных средств или навигационных приборов. В ходе эксперимента мореплаватель Пиайлуг с микронезийского атолла Сатавал безошибочно проплыл на гавайском двухместном каноэ от Гавайев, преодолев около 6500 километров открытого моря, до Таити, между островами и через неизвестные ему моря. Единственной информацией, которой он располагал, являлось взаимное расположение звезд[208].

Задача Колумба по удержанию прямого курса могла быть легко выполнена невооруженным глазом опытного навигатора по звездам: необходимо было только постоянно держать угловую высоту Солнца днем и Полярной звезды ночью. Морские карты позднего Средневековья ясно демонстрируют, что мореплаватели той эпохи были вполне способны определять относительные широты невооруженным глазом с допустимой погрешностью. Сам Колумб утверждал, что именно так и поступил на обратном пути 3 февраля 1493 года[209]. Однако то ли из-за недостаточного умения использовать эти примитивные методы, то ли из научного любопытства, Колумб решил выйти за рамки навигационного счисления и примитивной навигации по звездам тремя способами: с помощью карты, попыток получить точные астрономические показания широты и путем ее проверки по времени продолжительности солнечного дня.

Можно было бы предположить, что от карт мало проку в водных пространствах, не нанесенных ни на какие карты. И все же у Колумба имелась карта, сконструированная на основе, как можно предположить, теории малого мира и существования острова Чипангу. Если она напоминала карту, на которую Колумб позже ссылался в переписке с неким английским информатором, сообщившим ему об открытиях Джона Кэбота, то на ней должен был быть изображен остров Антилия, также называемый Остров семи городов, мифический остров, впервые появившийся на карте 1424 года и расположенный посреди океана. Лас Касас убежден, что карта Колумба была составлена Тосканелли. В таком случае она должна была быть построена на сетке долгот и широт, призванных дать хорошее представление о расстояниях, в отличие от обычных морских карт позднего Средневековья, которые показывали только направления в виде локсодромий[210], ведущих от роз ветров в стратегических точках. Эффект заключался в создании тонких, пересекающихся, похожих на паутину линий, но, несмотря на свою эстетическую привлекательность, на картах этого типа почти не учитывались соображения расстояний. Карта Колумба вселила в него какую-то необычную и неуместную уверенность. Время от времени в ходе путешествия он советовался над ней с Мартином Пинсоном, а однажды, в один из решающих моментов, фактически осуществил изменение курса на ее основе, по-видимому сделав вывод о близости суши. Однако не следует переоценивать это событие: Колумб, возможно, неверно интерпретировал обычную морскую карту или просто использовал карту для обоснования собственных расчетов, базировавшихся на теории малого мира и понимании того, как далеко он добрался[211].

Использование адмиралом навигационных приборов отражено в отрывке, предположительно взятом из «Дневника первого путешествия», но опущенном в «Первом путешествии» и сохранившемся только в пересказе, относящемся к 24 сентября 1492 года, когда после серии ложных появлений земли на горизонте опасения Колумба по поводу мятежа на кораблях достигли кульминации. Согласно живописному повествованию Лас Касаса, заговорщики шептались, что «было великим безумием и самоубийством рисковать своей жизнью ради осуществления сумасшедших планов иностранца, который готов умереть в надежде сделаться большим вельможей». Некоторые из них утверждали, что «лучше всего было бы однажды ночью выбросить его за борт и заявить, что он упал, пытаясь определить положение Полярной звезды с помощью квадранта или астролябии»[212].

Обвинение, якобы сочиненное мятежниками, полнится неотразимым мрачным юмором. Оно блестяще воссоздает образ заморского растяпы-ученого, который неуклюже пытается применить свои новомодные методы, в одиночку сражаясь на качающейся палубе с неуправляемым инструментом. Образ, который так раздражал заговорщиков, содержит большую долю правды.

Колумб, несмотря на гордость за свои навигационные приборы, так и не смог воспользоваться ими должным образом, потерпев поражение из-за качки корабля. Измерения, которые Колумб, по его собственным утверждениям, сделал с помощью астролябии, на самом деле были выполнены менее эффектным способом. Он рассчитывал продолжительность дня в пересчете на количество солнечных часов и определял широту по таблице, которую скопировал из Imago Mundi Пьера д’Альи[213]. Допущенные им ошибки в точности соответствуют опечаткам в таблице[214]. Он, по понятным причинам, уклонялся от признания, что обращался к шпаргалке, но недвусмысленно рассказал о своих способах отсчета времени. Если юнгам нельзя было доверить песочные часы, то небесные тела всегда в этом отношении надежны. Каждые 24 часа Стражи в созвездии Малой Медведицы описывают полный оборот вокруг Полярной звезды. Невооруженным глазом можно приблизительно определить, как далеко они продвинулись на своем пути во время наблюдения. Для удобства запоминания и измерения средневековые мореплаватели делили окружность на восемь равных частей, обычно названных в честь частей тела или точек компаса. Таким образом, деление «северо-восток» на 45° называлось «правое плечо» или «над правой рукой», «восточное» деление – «правая рука»; «юго-восточное» – «под правой рукой» и т. д. Наблюдая за передвижением Стражей, Колумб мог рассчитать продолжительность ночи и, вычтя ее из 24 часов, продолжительность светового дня. Например, 30 сентября Колумб наблюдал Стражей в трех делениях, установив продолжительность ночи в 9 часов и дня – в 15[215]. Его одержимость часами светового дня понятна, поскольку он был озабочен вычислением широты – возможно, то была озабоченность картографа, обещавшего королям нанести на карту свои открытия.

Он также внимательно наблюдал за Полярной звездой и в результате наткнулся на одно из самых важных космографических открытий своего времени. Как описано в «Первом путешествии», Колумб осуществил серию наблюдений за изменением магнитного поля: разницей между направлением, указанным стрелкой компаса (магнитный север), и «истинным севером», обозначенным положением Полярной звезды. В Восточном полушарии отклонение к востоку было привычным явлением. Наблюдения Колумба – первые известные зарегистрированные наблюдения изменений в Западном полушарии. 13 сентября он зафиксировал небольшое отклонение в обоих направлениях, возможно, потому что проходил между зонами. Начиная с 17 сентября он отмечал сильное и все увеличивающееся отклонение к западу. Возникает вопрос: определил ли он это явление тем, чем оно на самом деле являлось? Тот же вопрос звучит в более широком контексте его открытия Америки, и полезно увидеть, как разум Колумба борется с концептуальными и классификационными проблемами вписывания нового наблюдения в рамки существующих знаний. Его первая гипотеза, по-видимому, продиктована прагматичностью: он должен был гарантировать уверенность своей команды в надежности компасов и поэтому стремился свести проблему к минимуму, производя наблюдения в наиболее благоприятное время суток, когда Полярная звезда, скорее всего, находилась в самом западном положении. Наряду с постоянным интересом Колумба к осуществлению измерений и записи результатов, это наводит на мысль, что он, по крайней мере, рассматривал возможность того, что кажущиеся колебания были подлинными. К 30 сентября он, похоже, решил проблему для себя, объяснив это явным следствием нестабильности Полярной звезды: «Полярная звезда движется, как и другие звезды, в то время как стрелка компаса всегда указывает в одном и том же направлении». Судя по формулировке, то было объяснение, в которое он верил, а не просто обман, придуманный для матросов[216].

Но довольно о звездах. Что происходило на поверхности океана во время плавания? В рассказе Колумба преобладают четыре повторяющиеся темы: ложные оповещения о появлении земли на горизонте, подрывавшие моральный дух моряков; опасения, что, поскольку ветры быстро уносили их на запад, они никогда не найдут попутного ветра, который доставит домой; растущее напряжение между Колумбом и Пинсоном, а также между командиром и экипажем; и незаметные для других, но подлинные сомнения, которые все больше одолевали Колумба по мере того, как экспедиция удалялась все дальше от суши. Путешественники быстро преодолели опасности, связанные с посланной им на перехват португальской эскадрой и с открытием таинственного Саргассова моря, о котором до этого не знали ничего, что могло бы развеять их страхи, хотя не меньшим было изумление перед этим явлением. Тем не менее коварный элемент неуверенности в конечной цели и в благоразумии их путешествия превратил плавание в сущую муку. В середине сентября поиски Колумбом признаков суши в виде кружащихся в небе певчих птиц, по-видимому, подстегнули его воображение, наведя на мысль о Ноевом ковчеге:

«Четверг, 20 сентября. В этот день он взял курс вест-тень-норд[217] и плыл на половине площади парусов, потому что на смену штилю пришли противоречивые ветры. Они должны были пройти семь или восемь лиг[218]. К флагманскому кораблю подплыли две цапли, а затем еще одна, что было признаком близости суши. Они взяли в руки птицу, которая была речной птицей, а не морской, хотя ноги у нее были как у чайки. На рассвете к кораблю прилетели две или три певчие сухопутные птицы, а позже, перед рассветом, они улетели».

Возможно, тут, в неявном сравнении себя с ветхозаветным патриархом, проявились первые проблески растущей убежденности Колумба, впервые выразившейся во время его обратного путешествия в 1493 году, что у него имелся своего рода личный договор с Богом. 23 сентября он сообщил об «открытом море, подобного которому никто никогда раньше не видел, за исключением евреев, когда они бежали из Египта вслед за Моисеем»[219].

Ощущение опасности, по-видимому, только обострило чувствительность Колумба. Его самый восторженный отзыв об окружающей среде содержится в записи от 16 сентября, кратко изложенной Лас Касасом: «Он сказал, что аромат раннего утра доставляет истинное наслаждение, и единственное, чего хотелось бы, – это услыхать пение соловья». Читатель, внимающий чувственным похвалам Колумба прелестям Атлантики, может задаться вопросом, следует ли их отнести к влиянию на Колумба францисканцев с их почитанием творения или к эстетике Ренессанса, связанной с интересом к реалистичному изображению окружающей природы. Однако слишком часто попытки Колумба воспеть красоту природы могут казаться безвкусными (как здесь, где соловей банально ассоциируется с утром) или плохо выраженными. В частности, его описания ландшафта и растительного мира Карибских островов больше всего напоминают рай Мильтона[220]. Следует помнить, что Колумб писал все это с рекламными целями, чтобы создать более привлекательный имидж Атлантики и тем самым привлечь дополнительные инвестиции и королевскую благосклонность к своему предприятию. Он был заинтересован в том, чтобы подчеркнуть благоприятные и целительные свойства окружающей среды, потому что это помогло бы сделать его маршрут пригодным для эксплуатации. Это отнюдь не значит, что он лично не был убежден в правдивости своих описаний. Например, он настолько часто и настойчиво высказывался о том, что воздух и климат заметно улучшились в 500 километрах к западу от Азорских островов во время плавания, что трудно было поддаться скептицизму, хотя это было скорее плодом его воображения, чем каким-либо реальным эффектом[221].

Вскоре Колумб наполовину признался самому себе в сомнениях относительно расстояния до Индии и с 10 сентября начал фальсифицировать судовой журнал, занижая количество пройденных миль в сообщениях экипажу. При этом он наслаждался ролью манипулятора-одиночки с явным удовольствием и притворной неловкостью. Ему определенно нравилась механика обмана: его самодовольное воспоминание о команде, которую он в молодости обманул, заставив принять Тунис за Марсель, тоже связано с подделанным бортовым журналом. Эти эпизоды напоминают читателю, насколько наши знания о том, что происходило во время путешествия, зависят от источников, непосредственно вдохновленных самим Колумбом. Образы одинокого и уязвимого человека являются проекциями его восприятия самого себя. Да и история заговора против него могла быть плодом параноидального воображения. Доказательства его углубляющегося расхождения с Мартином Пинсоном, которые полностью исключены из «Первого путешествия» и должны теперь собираться по кусочкам из других источников, включая независимые свидетельские показания гораздо более позднего времени, могли возникнуть в первую очередь из-за его недоверчивого характера и нелюбви к сотрудничеству[222].

На самом деле, поскольку приблизительные оценки расстояния Колумбом всегда завышены, фальсифицированный журнал был более точным, чем тот, который он вел лично для себя. У него имелась слабость принимать желаемое за действительное и абсурдная вера в свою «карту островов», что постоянно возбуждало ожидание «увидеть землю» и, следовательно, косвенно неоднократно разрушало надежды. Он приветствовал малейшее указание на близость суши – случайный ливень, пролетающую птицу, предполагаемого речного краба. 25 сентября он заявил, что убежден в том, что его корабли проходят между островами. Он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы свернуть в сторону и поискать их, хотя и рискнул, с одобрения Мартина Пинсона, занести их на свою карту. 22 сентября он был настолько встревожен беспокойством и недовольством команды, что обрадовался встречному ветру. «Мне нужен был такой ветер, – писал он, – потому что команда теперь поверила, что в этих морях есть ветры, с помощью которых мы могли бы добраться до Испании»[223].

К концу первой недели октября, когда терпение, должно быть, было уже на исходе на всех кораблях, Колумб и Пинсон встретились, чтобы разругаться. До сих пор, с незначительными поправками на смещение курса из-за неблагоприятного ветра, они двигались в западном направлении, туда, где, согласно расчетам Колумба и его драгоценной карте, должны были найти сушу. Пинсон потребовал изменить курс на юго-запад «к острову Чипангу», возможно, потому что именно там он был отмечен на карте. Это наводит на мысль, что Пинсон посчитал оценку Колумбом пройденного ими расстояния преувеличенной. Колумб отказался подчиниться на том основании, что «лучше бы сначала добраться до материка». Возможно, он упорно настаивал на почти неизмененном западном курсе, потому что новые открытия на широте Канарских островов принадлежали, по договору с Португалией, испанской короне: по возвращении его открытия были названы в некоторых документах «новыми Канарскими островами». Однако общепризнанной причиной считается, что он чувствовал – прямой курс будет самым быстрым и поэтому «было бы лучше сначала достичь материка»[224].

В любом случае сопротивление Колумба оказалось недолгим. 7 октября, убежденный, возможно, направлением полета стаи птиц, но скорее мятежными настроениями в команде, он изменил курс на юго-запад. К 10 октября, судя по пересказам, которые, конечно, могли быть приукрашены задним числом, люди уже «больше не могли терпеть». В ту же ночь кризис миновал. На следующий день количество обломков в море увеличилось, и с наступлением ночи все, похоже, с волнением ожидали появления земли на горизонте. В течение ночи поступило несколько заявлений о замеченных огнях на берегу, самое раннее из которых Колумб приписал себе. В пересказе Лас Касаса это звучит так: «Адмирал был уверен, что они находятся рядом с сушей. Он сказал, что подарит шелковый плащ, не считая других наград, обещанных королем и королевой, первому человеку, сообщившему, что увидел землю». В ту ночь Колумбу показалось, что он различил свет на горизонте. В два часа ночи в пятницу, 12 октября, моряк из Севильи, возможно из Трианы, перегнувшись через борт «Пинты», закричал ¡Tierra, tierra![225], а потом ¡Albricias![226]. Прозвучал выстрел из маленькой пушки (условный сигнал к высадке), и на всех трех кораблях вознесли благодарность Богу за то, что их молитвы услышаны. Колумб присвоил себе монаршую награду на том основании, что он видел землю предыдущей ночью, – к никем не отмеченному, но весьма вероятному огорчению наблюдателя из Трианы[227].

Масса времени и усилий была потрачена впустую на попытки определить остров, на котором Колумб совершил свою первую высадку. Топонимика островов, которые он посетил во время этого первого путешествия, очень сильно изменилась, а их описания, за исключением Кубы и Эспаньолы, слишком расплывчаты, неточны и противоречивы. Кроме того, маршруты плавания изрядно искажены в описаниях, чтобы с уверенностью реконструировать маршрут вокруг этих островов. Первый остров, который коренные жители называли Гуанахани, а Колумб – Сан-Сальвадор, был равнинным, плодородным, населенным, усеянным водоемами и хорошо защищенным рифами. Колумб по-разному описывал его то маленьким, то довольно большим, и с тем, что называл лагуной, в центре, а в восточной части у него была небольшая коса или полуостров и пригодная для использования естественная гавань.

За исключением лагуны, непонятно что собой представлявшей, ни одно из определений не может служить отличительной чертой этого острова. Поскольку Колумб шел к нему на широте Гомеры, направляясь на юго-запад (если можно полагаться на то, что написано в его судовом журнале), он мог высадиться практически на любом из Багамских островов или на островах Теркс и Кайкос, которые закрывают Кубу и Ямайку от такого подхода. Чего бы ни стоили испанские карты начала XVI века (возможно, не очень много), но по ним можно предположить, что картографическая традиция отождествляет остров, на котором впервые высадился Колумб, с тем, что сегодня называется Сан-Сальвадор (бывший остров Уотлинг)[228].

Две вещи особенно поразили Колумба, когда тот высадился на берег, чтобы осмотреть остров при утреннем свете. Остров показался ему приятным местом, с обилием воды и фруктовых деревьев. Разумеется, он смотрел на него хозяйским и даже почти отеческим взглядом. Но прежде чем сказать что-либо о природе острова (если можно доверять пересказу Лас Касаса), Колумб описал, как европейцы впервые увидели местных жителей, которых он назвал «голыми людьми». Это было не просто описание, а классификация. Читатель конца XV века сразу понял бы, что Колумб увидел так называемых «естественных людей», а не граждан организованного общества, обладающих законными политическими учреждениями. Установление этого факта, таким образом, подготовило почву для следующего шага – ритуала присвоения суверенитета над данными землями кастильским монархам, осуществленного писцом посредством записи акта о владении под развевающимся королевским знаменем. Одежда служила тем отличительным знаком, по которому судили об уровне цивилизации людей в средневековом латинском христианском мире. На ранних этапах истории Нового Света испанские правители были просто одержимы идеей убедить коренных жителей носить европейскую одежду, – точно так же, как испанцам у себя на родине стоило больших трудов и затрат убедить покоренных мавров «одеваться по-христиански», – они были серьезно обеспокоены наготой местного населения Канарских островов. На более глубоком уровне, с точки зрения двух великих традиций мышления, наследниками которых являлись Колумб и его современники, – классической Античности и средневекового христианства, – социальная нагота может дать основание для любого из двух выводов. Во-первых, она может свидетельствовать о некой природной простоте, которую воспевали античные поэты, а гуманисты ассоциировали с золотым веком. Во-вторых, это могло указывать на состояние принадлежности Господу, которое так ярко и символически выразил святой Франциск Ассизский, когда сорвал с себя одежду на городской площади. Колумб, друзьями которого были как гуманисты, так и францисканцы, явно не применял ни одну из этих парадигм к жителям Карибских островов, но развил выводы, вытекающие из упомянутых положений: местные представляли собой, благодаря невинности, уникальную возможность для распространения христианства; благодаря простоте у них был несравненный шанс получить несомненные блага латинской цивилизации; а из-за своей беззащитности они могли служить объектом беспрепятственной эксплуатации[229].

На островах Колумбу предстояло познакомиться с различными культурами коренных народов, от «отсталого», по его мнению, мира Лукайи до материально богатого и технически впечатляющего мира народов таино на Эспаньоле. Но, хотя он был внимателен к признакам растущей «цивилизованности» на пути к манящим восточным землям, он смотрел на все одними и теми же глазами, и все темы, вокруг которых он выстраивал свои отчеты, уже присутствовали в его отчете о первом контакте 12 октября 1492 года. Во-первых, он постоянно явно или неявно сравнивает коренных жителей с населением Канарских островов, с темнокожими людьми и даже с некими чудовищными гуманоидными расами, которые, согласно народным представлениям, населяют неизведанные уголки земли. Цель сравнений состояла не столько в том, чтобы дать истинное представление об островитянах, сколько в установлении догматических отправных точек: эти люди сопоставимы с другими людьми, населявшими сходные широты, в соответствии с учением Аристотеля; кроме того, они были физически нормальными, а не чудовищными, и поэтому, согласно привычной средневековой психологии, полностью человеческими и разумными. Таким образом, они вполне подходили для того, чтобы обращать их в христианство, что было заявленной целью королевских покровителей Колумба.

Во-вторых, Колумб стремился приписать местным жителям природную доброту. Он изображал их безобидными, невоинственными людьми, не только не испорченными жадностью к материальному, но, более того, улучшенными бедностью. Он приписывал им что-то вроде естественной религии, не направленной на то, что считалось неестественным, например идолопоклонство. Подразумевалось, что они могли быть нравственным примером для христиан. Эта картина сильно напоминает давнюю традицию отношения к язычникам в позднем Средневековье, особенно у францисканских писателей и гуманистов. Факты, увиденные глазами Колумба, были в его сознании отфильтрованы ожиданиями, вытекающими из традиций.

В-третьих, Колумб искал способы использовать местных жителей с целью получения прибыли. На первый взгляд, это расходится с похвалой их моральным качествам, но многие из его наблюдений противоречат друг другу. Неумение коренного населения вести войну укрепило их репутацию невинных людей, но также сделало их «легкими для завоевания». Их нагота напоминала об идиллии на лоне природы или об идеальной покорности Богу, но также наводила на мысль о сходстве со зверями. Их неопытность в торговле, заставившая Колумба восхищаться тем, как они обменивали сокровища на пустяки, доказывала их нравственную неиспорченность и одновременно то, что их легко одурачить. Их умственные способности не оставляли сомнений, что это люди, однако, по мнению европейцев, пригодные только для эксплуатации в качестве рабов. Позиция Колумба была не столько двуличной, сколько двусмысленной: он искренне разрывался между противоречивыми подходами к определению индейцев. Пользуясь научными категориями своего времени, он при этом часто переходил на язык позднесредневековых сказок о феях и русалках или вымыслов путешественников. Он выделял всё, что казалось ему странным, забавным, причудливым или живописным. О каннибалах он отзывался скептически, рассказам об амазонках доверял. На протяжении всех своих путешествий по Новому Свету он колебался между противоположными представлениями о местных народах – как о потенциальных христианах, примерах языческой добродетели, пригодном для эксплуатации имуществе, объектах насмешки. Ни в одном из своих первоначальных впечатлений о Новом Свете – ни о земле, ни о ее жителях – он не утверждал, что обнаружил какие-либо свидетельства того, что он был в Азии. Его восприятие открытия скорее было связано с опытом, который он приобрел во время путешествия по Западной Африке. Например, он называл каноэ алмадиас (almadias) и копья азагайас (azagayas) – два португальских названия, используемые в Западной Африке[230]. Затем он как будто внезапно пришел в себя и вспомнил о поставленной задаче. Поиски золота и азиатских земель начались на следующий день после его прибытия с расспросами об острове Чипангу.

С 15 по 23 октября он исследовал три небольших острова, которые назвал Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, Фернандина и Изабелла. Таким образом, он почтил Господа нашего (в Сан-Сальвадоре) и Богоматерь, а также короля и королеву Испании – именно в таком порядке. В сохранившихся версиях его рассказа недостаточно достоверной информации об островах или об их взаимосвязи друг с другом, чтобы можно было надежно определить какой-либо, хотя, вероятно, одним из них был современный Крукед-Айленд, учитывая его размер и местоположение, другим, возможно, являлся современный Лонг-Айленд. Из-за неточностей в оригинале или ошибок транскрипции во многих из его заметок о плавании трудно или невозможно отыскать какой-то смысл, а сохранившиеся источники служат бесполезным руководством по его маршруту через острова.

Однако он чувствовал или, по крайней мере, хотел создать впечатление, что все идет как надо. Коренные жители, несмотря на сходство друг с другом, постепенно становились, в глазах Колумба, одни более «цивилизованными», другие более хитроумными. В одном месте они умели заключать выгодные сделки; в другом женщины были одеты более чем скудно; в третьем дома содержались в чистоте и порядке. Понятые с пятого на десятое с помощью языка жестов или истолкованные наугад из высказываний местных жителей, множились свидетельства близости настоящих государств, возглавляемых «королями». Хотя мы сейчас не знаем точно, куда поместить эти острова на карте Карибского бассейна, они занимали важное положение на карте в воображении Колумба: они постепенно вели к неизвестной «земле, обещающей прибыль». В воображении Колумба первый большой кусок золота, о котором ему сообщили 17 октября, стал образцом чеканки монет какого-то великого правителя. Так каниба, или карибы, сделались для него народом Великого хана.

В течение трех месяцев Колумб плавал по Карибскому морю, раздавая новые названия островам и безделушки местным жителям, «узнавая» упоминания о Великом хане или острове Чипангу в каждой плохо понятой местной легенде или плохо произнесенном названии, которое он услышал, и всегда надеясь, что следующим островом в морской дали может оказаться Чипангу. Прибыв на Кубу 24 октября, он заявил: «Я верю, что это остров Чипангу, о котором рассказывают удивительные вещи. На глобусах и нарисованных планисферах, виденных мною, он расположен в этом районе». Похоже, он очень скоро понял, что это иллюзия, но отказался от нее в пользу еще более смелого предположения, что Куба может быть частью материкового Китая. Это предположение поставило его перед дилеммой: продолжать поиски Чипангу в море или направиться ко двору Великого хана во внутренних районах Кубы. Какое-то время он склонялся ко второму варианту, даже отправил посольство со своим «по-халдейски говорящим» переводчиком навести справки внутри страны, «но, не обнаружив никаких признаков организованного правления, они решили вернуться»[231].

Постепенно, в течение всего периода пребывания на Кубе, Колумб начал все больше подчеркивать особые достоинства этой земли, ценные сами по себе. Темы восхваления местной природы и наслаждения ее красотой, которые затрагивались ранее в его повествовании, теперь сделались доминирующими. Он готовил монархов (возможно, убеждая при этом самого себя) к необходимости колонизации и прямой эксплуатации открытых им земель для получения местной продукции, независимо от той ценности, которую они могли бы иметь в качестве перевалочных пунктов для предполагаемых выгод восточной торговли. Куба представлялась в его высокопарных речах не реальным, а литературным «идеальным островом», она не нуждалась в подробном описании, здесь все было чудесным и прекрасным, и человек жил в единении и гармонии с природой. В общем, самая изумительная страна из тех, что «ни в сказке сказать, ни пером описать». Как правило, Колумб признавался в своей неспособности точно определить «плоды земли» какой-либо местности. Например, он ошибался, когда думал, что узнал мастиковое дерево. Однако он предположил, что столь изобильная растительность должна давать много продуктов, пригодных для торговли.

Его отношение к коренным жителям тоже претерпело изменения, по крайней мере, на первый план вышла одна из привычных тем, потеснив другие. По мере того как уменьшались перспективы выгодной эксплуатации жителей, увеличивалась надежда Колумба на их обращение в христианство. Он создал себе образ облагороженной католической церкви, возведенной во владениях монархов из чистого материала, который Бог предоставил им в открытых землях и который сохранился бы не запятнанным никакими загрязняющими влияниями. «И, Ваши Высочества, когда их дни завершатся – ибо все мы смертны, – они покинут свои царства мирно, свободные от ереси и злобы, и будут хорошо приняты у трона вечного Творца». Проект идеальной апостольской общины в Новом Свете, к которому Колумб часто возвращался, напоминал ту мощную францисканскую идею, которая обусловила активную миссионерскую деятельность ордена в следующем столетии. Эта миссия возрастала в сознании Колумба на протяжении всей его дальнейшей жизни, пока, судя по всему, не сделалась доминирующим элементом в восприятии открытий и не принесла ему ощущение особого достоинства в роли исполнителя ниспосланного свыше замысла[232].

Тем временем некоторые из его спутников по путешествию теряли терпение из-за скудных материальных результатов открытий, невзирая на великие замыслы Колумба в области духовной. 20 ноября Мартин Пинсон без разрешения отправился на поиски золота по островам, либо пресытившись красотами Кубы, либо раздосадованный ее бедностью. После этого раскола в рядах, названного Колумбом «предательством», другие исследователи вряд ли смогли бы долго оставаться на Кубе, и 23 ноября Колумб начал искать попутный ветер, который унес бы его оттуда. Когда наконец Колумб поймал его 5 декабря, случайно, из-за внезапной смены направления, то оказался на самом важном острове, который ему когда-либо доводилось открыть. Самоназвание острова было Гаити, но Колумб, уже использовавший имена членов испанской королевской семьи и, что более важно, святого семейства, почтил нацию, поддержавшую его предприятие, назвав его La Isla Española[233] (или Hispaniola, как ее называют на английских картах). Эспаньола была важной находкой по двум причинам. Во-первых, хотя и оказалось, что это не Чипангу, здесь нашлось изрядное количество золота, а в том и была суть миссии Колумба; без этого он почти наверняка вернулся бы домой, подвергнувшись насмешкам и оставшись в безвестности. Во-вторых, культура коренных народов, процветавшая здесь, обладала достаточными богатствами и мастерством, чтобы произвести впечатление на испанцев. С некоторыми из местных жителей Колумб смог установить, как он думал, дружеские отношения, и он обосновался на их территории как на предполагаемом месте будущей колонии. В том, что сохранилось от его описания, Колумб не упоминает о высоком уровне материальной культуры острова: об искусной каменной и деревянной отделке церемониальных помещений, напоминающих мезоамериканские площадки для игры в мяч; каменных ожерельях, подвесках и стилизованных статуях; богато украшенных резьбой деревянных табуретах (duhos); антропоморфных или зооморфных личных украшениях из золота (çemis). Тем не менее он отчетливо осознавал, что Эспаньола – его лучшая на данный момент находка, с самой многообещающей природой и самыми искусными жителями.

После тщательной разведки северного побережья Колумб установил свой первый контакт с местным государством на Эспаньоле недалеко от современного порта Пор-де-Пе. Он оказал касику, местному вождю, должные почести и рассказал ему, что

«прибыл от монархов Кастилии, величайших властителей в мире. Но… касик скорее поверил бы, что испанцы пришли с неба и что владения Кастилии находятся там же… Все острова настолько полностью находятся в распоряжении Ваших Высочеств, что остается только установить испанское присутствие и приказать им выполнять Вашу волю. Ибо я мог бы пройти все эти острова огнем и мечом, не встречая сопротивления… так что они в Вашем распоряжении, и Вы можете заставить их работать, сеять семена и делать все необходимое, и построить город, и научить их носить одежду, и перенять наши обычаи»[234].

Изменения в восприятии Колумба сделанных им открытий предвосхищают все несчастья двойственной политики Испании в Новом Свете. Быстрая нажива, к которой он стремился вначале (экзотические продукты, коммерческая прибыль), была вытеснена образом безмятежного мира, который виделся цельным, с обходительными жителями и всеми домашними удобствами. Но эта неравноправная Аркадия[235] могла быть создана только при наличии социальной и моральной ответственности: индейцы должны были быть «цивилизованы» по образу и подобию метрополии, а колонисты были бы не только хозяевами, но и учителями. Для будущих завоеваний существовало три различных проекта: быстрая и безответственная миграция; долгое построение колониальной утопии; «цивилизаторская» миссия. Испанцы могли присасываться, как пиявки, строить, как пчелы, или раскидывать всеобъемлющую паутину, как пауки. Ни Колумб, ни его преемники так и не разрешили этих противоречий.

Он принялся закладывать основы колониальной империи, когда установил прочную личную связь, сдобренную подарками и укрепленную впечатлением, производимым изрыгающим огонь стальным оружием, с самым важным касиком, которого он смог найти, по имени Гуаканагари, вождем, как полагал Колумб, северной части острова. По договоренности с Гуаканагари он сделал первый шаг к установлению испанского «присутствия», воздвигнув на северном побережье небольшую крепость в Пуэрто-Навидад и разместив там гарнизон из 39 человек, которые должны были остаться собирать золото и ждать новой экспедиции из Кастилии.

Создание укрепленной фортеции являлось действительно новым шагом: оно не противоречило миссии Колумба, но было признаком политики, ранее не предусмотренной. Это можно понять как развитие событий, возникшее в результате появления новых возможностей и разочарования в прежних ожиданиях, с чем столкнулся и что отметил Колумб. Но в тот момент, когда решение было принято, Колумб предпочел (что отныне станет характерно для него) представить это как результат внезапного откровения, как нечто ниспосланное свыше. Произошло все, по его словам, примерно так. В полночь в канун Рождества «Санта-Мария» безнадежно села на мель. Поначалу (если возможно так совместить два взаимоисключающих объяснения данной катастрофы) Колумб был склонен винить ленивого моряка, вопреки приказу оставившего за штурвалом юнгу. Поразмыслив, на следующий день он увидел причину несколько иначе, как результат предательства «людей из Палоса», которые сначала предоставили негодный корабль, а потом не смогли снять его со скал. Он снова искал убежища в уже знакомом читателю изображении себя одиночкой в беде и жертвой заговора. Универсальная парадигма предательства – поцелуй Иуды – демонстрирует, однако, любому христианину, что даже предательству находится место, причем одно из ключевых мест, в гармонии мира. Для Колумба злонравие матросов было предопределено Провидением так же верно, как и подлость Иуды. «Было великим благословением, – писал он, – и явным намерением Бога, чтобы мой корабль сел на мель, чтобы я оставил часть своих людей». То, что явилось результатом предательства, служило, по словам Лас Касаса, несомненным доказательством для Колумба прикосновения длани Божьей. Из этой протянутой руки Колумб теперь, словно чудом, получил «доски для постройки форта, запасы хлеба и вина более чем на год, семена для посева, корабельную шлюпку, конопатчика, пушкаря, плотника и бондаря». Обломки корабля и пожитки экипажа удовлетворили потребности момента. Колумб, очевидно, решил, что хочет оставить там гарнизон. Таким образом, он переложил ответственность за принятое решение на Бога[236].

Потеря «Санта-Марии» обратила мысли Колумба к дому. Он утверждал, что хочет продолжить экспедицию, а его задержка, скорее всего, была вызвана озабоченностью, заметной в пересказах Лас Касаса: добыть как можно больше золота. Начиная с 12 декабря Колумб понемногу собирал золото путем обмена, но поначалу не был склонен верить, что оно добыто на острове. Однако многочисленные подарки в виде золотых изделий в последние две недели декабря, похоже, убедили его в том, что источник золота где-то рядом, и в первые дни января количество свидетельств существования неуловимой «шахты» обнадеживающе возросло. 6 января Мартин Пинсон присоединился к экспедиции с еще большим количеством золота, которое, как он утверждал, получено путем торговли. Он представил оправдания своему поведению, которые Колумб в глубине души отверг как ложь, призванную скрыть алчность, гордыню и даже растрату, но адмирал воздержался от прямого осуждения, «чтобы не дать волю злым деяниям Сатаны, который, как никогда, желал воспрепятствовать этому путешествию»[237].

Ни одного исследователя не убедят лицемерные утверждения Колумба, и он не увидит в траектории его отношений с Мартином Пинсоном ничего, кроме очередной типичной для генуэзца истории дружбы. Колумб был неспособен к умеренности в личных отношениях, и неоднократно его злоба и презрение выплескивались на бывших закадычных друзей. Это не значит, что только Колумб был виноват в том, что нажил соперников и врагов среди близких соратников: Мартин Пинсон, Америго Веспуччи и, как мы увидим, Хуан де ла Коса, Франсиско Ролдан, Перо Ниньо, Алонсо де Охеда. Скорее всего, его любовь и привязанность, часто легко даримые, легко и исчезали; его доверие отдавалось полностью, а любое уменьшение доверия означало его полное разрушение.

Несмотря на недовольство Пинсоном, Колумб, похоже, был искренне удовлетворен результатами своего путешествия. Хотя у него имелись опасения по поводу того, что не обнаружено никаких следов Китая или Чипангу, он был убежден, что Эспаньола представляла собой вполне пригодный для использования актив. Колумб утверждал, что остров больше Испании, и восторженно писал монархам о природных достоинствах «лучшей земли в мире». Последующие события доказали его неправоту. Климат, который он восхвалял, оказался смертельным для испанцев. Коренные жители, которых он характеризовал как миролюбивых и обходительных, показали себя изворотливыми и опасными. Но, исходя из того, что он видел до своего отъезда, оценка Колумба, если принять во внимание преувеличения коммивояжера, получающего комиссионные, вполне оправданна.

Он взял с собой изрядное количество золотых изделий, стручков острого перца чили, немного не очень качественной корицы (возможно, в надежде на обнаружение в будущем более ценных пряностей) и слухи о жемчуге, а также похитил нескольких местных жителей, чтобы похвастаться ими при дворе. Он открыл для Европы ананас, табак – «листья, которые высоко ценятся индейцами», – хотя он еще не знал, для чего они нужны, а также каноэ и гамак – чисто карибская технология, подарок остальному миру, много сделавший впоследствии для улучшения сна моряков. Колумб отплыл 16 января 1493 года, спустя чуть больше года после того, как он впервые получил королевское поручение, пребывая в оптимистичном настроении, размышляя о том, что если Эспаньола и не являлась Чипангу, то, по крайней мере, была «чудом», похожим на страну царицы Савской или страну, из которой волхвы принесли свои дары Христу[238].

Поначалу все шло хорошо. Вопреки опасениям экипажа, Колумб направился на север, ища западные ветры, и обнаружил их 5 февраля. Но и до того стояла довольно хорошая погода, и он почти каждый день мог немного отклоняться на восток. Однако оставшаяся часть путешествия выдалась столь же насыщенной бедами и триумфами, как и любой другой сопоставимый период в жизни Колумба. Важно попытаться представить себе его душевное состояние.

Он получил необыкновенный опыт, который почти неизбежно должен был изменить его или, по крайней мере, усилить некоторые уже существующие черты личности. В том, что он написал по дороге домой, есть безошибочные признаки того, что представление Колумба о реальности и понимание пределов возможного были глубоко поколеблены его встречей с Новым Светом. Когда, например, он впервые услышал о каннибалах, то отверг их как миф, возможно, потому что отнес к обычным порождениям богатого воображения авторов средневековой литературы о путешествиях. Но когда он увидел чудеса Нового Света, то изменил свое мнение и был склонен уже поверить подобным историям. Рассказы, возможно выдуманные Мартином Пинсоном, об островах амазонок и лысых мужчин, больше не вызывали у него скептицизма. Его склонность приписывать перемены в судьбе вмешательству сверхъестественных сил почти полностью вытеснила возможность их рационального объяснения. Эти перемены можно объяснить тем, что вся окружающая среда, в которой Колумб делал открытия, бросала вызов его пониманию мира, представляя взору не поддающуюся классификации растительность, опровергая ожидания, вызванные морской картой, окружая лепетом бестолковых проводников.

Добавим сюда влияние душевного одиночества, в котором он оказался. Частично из его рассказа можно понять, что чувство коллективного одиночества разделялось всеми членами экспедиции, которые сомневались, вернутся ли они когда-нибудь в Испанию. А вот чувство личного одиночества Колумба усугублялось его несговорчивым характером и необычными обстоятельствами. Он страдал прежде всего как единовластный руководитель экспедиции. Он был «иностранцем», чьи привычки и интересы не только оставляли его в одиночестве, но и отдаляли от команды как чужака. Он не принадлежал ни к одной из этнических групп, из которых состояли экипажи: басков, которые дружно бунтовали, жителей Палоса и Могера, которые являлись друзьями и сотрудниками Пинсона. Он испытывал постоянный страх мятежа или вероломства – а страх всегда реален для боящихся, даже если основания для него ложные.

Неудивительно, что в этом состоянии нарочитой и шаткой уверенности в себе, в настроении экзальтации, вызванном раскрытием стольких «тайн бренного мира», Колумб неизбежно должен был обратиться к Богу. Религия всегда была первым его прибежищем в трудную минуту. Благочестие «Первого путешествия» может ввести в заблуждение: редакторская рука Лас Касаса, разумеется, подчеркивает каждое упоминание о Боге, но в готовности, с которой Колумб обращается к утешениям веры, действительно есть безошибочная закономерность. Когда в середине сентября 1492 года впервые нависла угроза катастрофы, он ответил ей сравнением себя с Ноем и Моисеем. В начале ноября, когда начал отчаиваться найти что-либо коммерчески полезное, он превозносил перспективы получения духовного утешения. Когда «Санта-Марию» вынесло на берег, Колумб приписал это чуду. Когда поссорился с Пинсоном, то сослался на козни дьявола. На обратном пути в Испанию он был готов к самому острому и глубокому религиозному переживанию, которое когда-либо описывал: первому из серии мистических переживаний, которые должны были ознаменовать длительный, а иногда и стремительный духовный прогресс на пути к глубокой религиозности в его дальнейшей жизни.

Когда это произошло 14 февраля 1493 года, он растерялся. Он думал, что находится значительно южнее своего истинного местоположения – ближе к Канарам, чем к Азорским островам, причем его неуверенность разделяли профессиональные кормчие на борту, заявившие о своем бессилии. К неуверенности добавилась опасность, когда они попали в ужасный шторм, разметавший корабли, – люди на борту опасались за свою жизнь. Мысли Колумба во время шторма запечатлены во фрагменте его письма, приведенном поздним источником с искажениями, но заслуживающим доверия:

«Я мог бы вынести это бушующее море с меньшими страданиями, если бы единственно моя личность была в опасности, ибо я знал, что моя жизнь в распоряжении Того, Кто создал меня, и я так часто был близок к смерти, и настолько близок, что казалось, что лучшим шагом, который мог предпринять, был тот, который отделял меня от этого. Невыносимо болезненным на сей раз все делала мысль о том, что после того, как нашему Господу было угодно воспламенить меня верой и упованием на это предприятие и увенчать его победой, чтобы мои враги были унижены, а я служил Вашим Высочествам к чести и приумножению Вашего высокого положения, Всевышний теперь решил поставить все это под угрозу моей смертью. Я мог бы с радостью погибнуть, если бы не опасность для жизни людей, которых взял с собой, пообещав им благополучный исход. В своем ужасном отчаянии они проклинали свой труд и сожалели, что позволили мне уговорить или принудить их плыть дальше, когда они так часто хотели повернуть назад.

Мое страдание удвоилось, когда перед моими глазами явилось видение двух моих мальчиков в школе в Кордове, брошенных без помощи на чужбине, прежде чем я оказал бы Вашим Высочествам услугу, которая могла бы побудить Вас вспомнить о них с благосклонностью, или, во всяком случае, до того, как я поставил бы Вас в известность об этом. И я пытался утешить себя мыслью, что наш Господь не позволил бы остаться незавершенным такому предприятию, которое так много значило для возвеличивания Его Церкви и которое я осуществил с таким трудом перед лицом такой враждебности, и Он не захотел бы уничтожить меня; и все же я осознал, что Он, возможно, решит смирить меня за мои грехи, лишив меня славы этого мира»[239].

Данный впечатляющий текст содержит в себе немало демагогии: Колумб не преуспел в своей миссии, которая состояла в том, чтобы найти путь в Азию, хотя ему можно простить это заблуждение. Его забота о команде, которая предполагается у любого ответственного морского капитана, никогда не проявлялась при меньших невзгодах и противоречит его предыдущим обвинениям их в предательстве. Путешествие Колумба также не было предпринято в интересах церкви: этот мотив впервые возник как уловка королевской пропаганды и позже был развит Колумбом, чтобы компенсировать низкую отдачу от предприятия в других отношениях. И все же слова Колумба звучат как исповедь на смертном одре, и было бы опрометчиво отвергать их как неискренние.

В тот момент, когда у него уже было одно «видение перед глазами», Колумб, по-видимому, имел еще одно видение в виде голоса, явно небесного происхождения, изливающего ему в ухо религиозное утешение – первый, но не последний раз, когда голос нисходил, дабы утешить его в печали. Слова, сохранившиеся только в передаче Лас Касаса, в данном случае не приписываются голосу напрямую, но их содержание узнаваемо по его более поздним появлениям. Он кратко изложил Колумбу милости, которые Бог излил на него; провел скрытое и нелестное сравнение между Божественной щедростью и королевской скупостью; подтвердил презрение Колумба к тем, кто выступал против его проекта; напомнил о его «испытаниях и невзгодах» и заверил его, что всё то были испытания веры, не имеющие большого значения по сравнению с «великими чудесами, которые Бог совершил в нем и через него в ходе этого путешествия»[240].

В письме, по-видимому написанном на борту корабля на следующий день, но, возможно, подправленном редактором для публикации, Колумб подвел итоги своим достижениям, воздав должное «нашему Господу Богу вечному, Который дает тем, кто идет по Его пути, победу над тем, что кажется невозможным. И это, очевидно, было именно таким завоеванием, ибо, хотя об этих землях, возможно, предполагали и писали, до сих пор все это было умозрительно, без подтверждения видевшими их, без полного понимания, настолько, что большинство из тех, кто слышал о них, слушали и считали их более легендарными, чем что-либо другое».

Подавив свой обычный эгоизм, Колумб в письме приписывает громко провозглашенное открытие королям Кастилии, предположительно сделав попытку превентивно заявить претензии на суверенитет:

«Итак, наш Искупитель даровал нашим достославным Королю и Королеве и их знаменитым королевствам столь высокое достижение, которому весь христианский мир должен радоваться и праздновать великие торжества и воздавать торжественную благодарность Святой Троице, со многими торжественными молитвами, за возвышение церкви, которое будет обретено от обращения стольких народов в нашу святую веру, а также за материальные блага, которые принесут новые товары и прибыль»[241].

Даже небесные голоса никогда не могли отвлечь Колумба от прибыли.

«Нинья» благополучно справилась со штормом и бросила якорь в гавани Санта-Мария на Азорских островах 18 февраля 1493 года. «Пинта» исчезла. Переход через Атлантический океан почти завершился. Португальские власти на острове не приветствовали Колумба и его спутников не потому, что завидовали расширению испанской власти, которое только что осуществил Колумб, – поскольку они, вероятно, ничего об этом не знали и не поверили бы, если бы им сказали, – а скорее потому, что отношения между Испанией и Португалией в целом были плохими, и испанские суда в португальских водах автоматически подозревались в пиратстве. Десять мужчин, сошедших на берег, чтобы вознести молитвы местной Богородице за спасение от шторма, были закованы в кандалы, и Колумб с трудом смог их освободить. Ему предстоял еще долгий путь домой. Похоже, он потерял «Пинту» в море так же, как «Санта-Марию» на Эспаньоле. Погода стояла по-прежнему шквалистая и опасная.

Сильный ветер теперь пронес его с Азорских островов в Лиссабон через новые штормы. Его давний корреспондент, король Жуан II, был не так прост, как чиновники на Азорских островах. Он знал, что делает Колумб в Океане-море, и был недоволен тем, что путешествие, которое отказался спонсировать, оказалось многообещающим под эгидой его соперников. Поэтому Колумб, возможно, с некоторым трепетом высадился в португальской столице – а что было делать, учитывая состояние его корабля и команды после столь тяжелого путешествия. Мало того что он был задержан королем Жуаном, причем его шансы на освобождение были сомнительны, он также попал под подозрение в Кастилии за это неожиданное, хотя, вероятно, и невольное сношение с врагом. Колумб был бы не прочь пригрозить передать свои услуги, тем более что пример его соотечественника-генуэзца Антонио да Ноли, сменившего во время войны 1474–1479 годов верность Кастилии на верность Португалии, создал его соотечественникам плохую репутацию в смысле лояльности. Трудно, однако, представить, что Колумб мог бы выиграть от предательства в тот момент, если только его уверенность в своих открытиях не была фиктивной – что, несомненно, является маловероятным даже для человека с таким талантом притворства, как Колумб.

Король Жуан, похоже, уже обдумывал дипломатическую договоренность, которая включала бы уступки Кастилии в Океане-море в обмен на неоспоримую португальскую зону вокруг юга Африки. Колумб был освобожден, и в середине апреля 1493 года «Дон Кристобаль Колон, адмирал Океана-моря, вице-король и губернатор островов, которые он открыл в Индиях» – как его теперь заслуженно, хотя и ошибочно именовали, – мог похвастаться привезенными золотыми изделиями и выставить напоказ своих пернатых индейцев перед восхищенным двором Фердинанда и Изабеллы в Барселоне.

Но прежде чем он это сделал, у него случилась еще одна необыкновенная удача. «Пинта» с Пинсоном на борту избежала февральского шторма, хотя и отделилась от «Ниньи», и вошла в северный испанский порт Байона еще до прибытия Колумба. У Мартина Пинсона были все основания и причины оспорить заявления Колумба. Позже, во время долгой тяжбы между короной и семьей Колумба, друзья семьи Пинсон создали легенду вокруг памяти Пинсона, приписывая ему главную роль в великом открытии. Если бы Пинсон поднес монархам свой отчет о событиях, Колумб попал бы в нелегкое положение, славу пришлось бы разделить и его карьере был бы нанесен удар. Но случилось так, что, кроме пленных индейцев, делить сцену с Колумбом в Барселоне было некому. Ибо, измученный бессонными неделями в штормовом море, Мартин Пинсон умер вскоре после того, как вошел в испанский порт, не успев поведать свою историю.

5

«Скорее божественный, нежели человеческий замысел»

Второе путешествие

Март 1493 г. – Июнь 1496 г.

«Воспряньте духом! – писал Пьетро Мартире д’Ангиера[242], передавая весть Колумба своим корреспондентам. – О, счастливое деяние, когда под покровительством моих короля и королевы начало раскрываться то, что было сокрыто от сотворения мира!» Средства, с помощью которых Колумб пересек океан, показались одному уважаемому космографу «скорее божественными, нежели человеческими»[243]. То, как сам Колумб и принесенные им новости были восприняты на родине, непосредственно связано с вопросом, с которым нам вскоре придется столкнуться: можно ли сказать, что Колумб «открыл» Америку, и в каком смысле. Первоначальная эйфория замаскировала пытливые вопросы о природе его находок и статусе его обещаний.

Сам Колумб был твердо убежден, что открытые им земли были азиатскими, однако он достаточно уклончиво также называл их «неизвестными». Он был способен признать другие возможности перед самим собой и монархами, и однажды, гораздо позже, как мы увидим, он так и сделал. Но перед лицом возражений со стороны других он никогда не колебался в своем утверждении, что его обещание найти западный путь в Азию выполнено. Почти с момента его возвращения из своего первого путешествия он неустанно повторял: «Я нашел и продолжаю находить не что иное, как то, о чем я писал, говорил и что подтверждал Их Высочествам в былые дни»[244].

Эта характерная формулировка раскрывает мотив его упрямства – оппоненты утверждали, что его открытия не могут считаться выполнением договоренности с покровителями. Он нашел путь не в Азию, а к группе островов, похожих на уже известные, или, возможно, расположенных поблизости от земли Антиподов. Благополучное и удивительное возвращение Колумба, письма, которые он отправлял корреспондентам при дворе и в Кордове, его впечатляющая презентация в Барселоне с показом индейцев и дегустацией пикантных приправ, а также быстрое распространение его печатного отчета, первое издание которого вышло в Барселоне еще до прибытия туда Колумба, – все эти захватывающие события, интригующие, будоражащие и разум, и чувства, немедленно разделили всех на сторонников трех возможных теорий насчет природы вновь открытых земель: тех, кто соглашался с Колумбом; тех, кто считал, что он открыл Антиподы; и тех, кто рассматривал открытое просто как еще несколько островов, аналогичных уже известным.

С точки зрения Колумба, было важно, чтобы мнение Фердинанда и Изабеллы совпадало с его. Первой реакцией монархов было признать подлинность его заявлений, но они не настолько были уверены в нем, чтобы взять на себя бесповоротные обязательства. Колумб был вызван во дворец и удостоен всех титулов, обещанных ему в случае успешного завершения его предприятия, но земли, на которых происходили его недавние приключения, были лишь смутно обозначены как «острова, открытые им в Индиях». В августе 1494 года монархи уверились более основательно. «Вероятно, – писали они Колумбу, – все, что, по вашим словам, с самого начала могло быть достигнуто, по большей части [sic] оказалось правдой, как будто вы видели все это до того, как заговорили об этом». Королевские расспросы о том, совпадают ли времена года в новых землях с временами года на родине, напоминают некоторые замечания об Антиподах, приписываемые Посидонию[245], но вопрос в целом оставался неясен, и другие авторы связывали сезонные колебания с восточным климатом[246].

На переговорах, которые вскоре были начаты с Португалией для подтверждения суверенитета Кастилии в данных областях, монаршие чиновники использовали еще более неточные формулировки. Во всяком случае, королевская и папская канцелярии во время составления буллы Inter Caetera[247], опубликованной вскоре после возвращения Колумба, склонялись к мнению, что он обнаружил континент-Антипод. Фраза «материки и острова, отдаленные и неизвестные», которую они применили к открытиям, исключала Азию, которая не была «неизвестной» в том смысле, которого придерживались в кругах, знакомых с классическим образованием, а просто долгое время не посещалась. Название «Антиподы» действительно было присвоено островам Колумба в одном из первых сообщений, отправленных после его прибытия к испанскому двору. Его написал Пьетро Мартире для осведомления друзей в Италии: «От западных Антиподов вернулся некто Христофор Колумб из Лигурии, который с трудом получил три корабля от моих государей для путешествия, поскольку они сочли сказанное им невероятным». Другим корреспондентам Пьетро Мартире заявил, что открытия Колумба ранее были неизвестны – под этим он опять-таки подразумевал, что это была не Азия. Используя названия «Антиподы» и «Новый Свет» или «Новая Сфера», он всегда был уклончив или откровенно враждебен, когда передавал мнение Колумба о том, что тот плавал в места, расположенные вблизи Индии. Мнение Пьетро Мартире, по-видимому, доминировало среди итальянских гуманистов. В проповеди в Риме в 1497 году один из них описал, как Колумб присвоил имя Христа Антиподам, «о существовании которых раньше мы даже не подозревали», а вскоре после этого другой ученый во Флоренции назвал открытие Колумба «другим миром, противоположным нашему»[248].

Были распространены и иные противоречивые мнения. Сразу же по прибытии Колумба в Лиссабон поползли слухи о том, что он нашел мифическую затерянную землю Антилию, и если это правда, то она должна принадлежать Португалии, поскольку легенда приписывает Антилию португальским отцам-основателям. В некоторых ранних сообщениях из Италии и Кастилии находки небезосновательно характеризовались как новые Канарские острова, поскольку находились примерно на одной широте и, казалось, демонстрировали некоторое культурное сходство. Поскольку Канарские острова были гарантированы Кастилии договором, это было такое же политически ангажированное отождествление, как и Антилия. Оба слуха связывали исследования Колумба с областями, которые не были ни азиатскими, ни антиподскими по своему характеру. В большинстве отчетов открытия обозначались как «острова» без каких-либо более подробных деталей[249].

Несмотря на подобные слухи и мнения Пьетро Мартире и его друзей, многие ученые воздерживались от суждений, однако были и сторонники убеждения Колумба в том, что новые земли являлись частью Азии. Такое впечатление помогла создать очевидная уверенность самого исследователя, которая приобрела определенный вес после благополучного возвращения и привезенного им золота. Герцог (ранее граф) Мединасели попросил у монархов Испании разрешение воспользоваться удачей своего бывшего протеже, который «нашел все, что искал», отправив каравеллы для закупки специй. Многие итальянцы, иногда черпавшие информацию непосредственно из напечатанного повествования Колумба, сообщали домой о том же. Но их мнение не имело такого веса, как мнение Пьетро Мартире, хотя герцог Феррарский согласился с ними и предположил, что теории Тосканелли, должно быть, имели некоторое отношение к успеху Колумба. Ученые в целом продолжали придерживаться традиционных оценок размеров земного шара и поэтому не могли согласиться с тем, что Колумбу удалось достичь Азии. Пьетро Мартире полагал, что размеры мира исключают такую возможность. Жауме Феррер, космограф с Майорки, понял, что Колумб занизил размеры мира. Как откровенно сказал ему друг исследователя Андрес Бернальдес, он мог бы «проплыть еще 1200 лиг[250]» и все равно не добраться туда, хотя и признавал, что «земля продолжалась непрерывно дальше» от открытий Колумба на запад через остров или землю. Если бы в Италии, где экономическая жизнь так сильно зависела от устоявшихся моделей торговли с дальними странами, действительно сочли возможным западный маршрут в Азию, произошел бы переворот на рынках и сейсмический всплеск дипломатической активности. Однако верно и то, что при следующем папе Юлии II папская канцелярия (вероятно, как обычно, просто перенимая язык заявителя) создала впечатление, что открытия Колумба лежали на Востоке, поскольку в булле 1504 года неуказанные завоевания монархов Испании помещены «в части Азии» и высказано пожелание основать три новые епархии на острове Эспаньола. Исследователи Нового Света в начале XVI века, включая Америго Веспуччи и Висенте Яньеса Пинсона, совершали свои путешествия, исходя из предположения, что Колумб был в целом прав и что его маршрут вел в Азию или недалеко от нее. Вопрос был до конца неясен. Тем не менее очевидно, что после первого путешествия Колумба люди в Старом Свете смогли быстро адаптироваться к идее о существовании некоего континента, нового света, отличного от известной суши, и уже ожидали его открытия под названием «Антиподы»[251].

Не беря на себя обязательства подтвердить, что Колумб посетил Азию, Фердинанд и Изабелла были в достаточной степени очарованы привезенными образцами золота и описаниями индейцев, чтобы считать его открытие имеющим серьезное значение. Доказательством являются почести, оказанные Колумбу, – они позволили ему сидеть в их присутствии и ехать рядом с ними на церемониях или в процессиях – а также их стремление вложить средства в дальнейшие исследования в той части океана. Колумб вступил в новую фазу карьеры: годы признания, в течение которых его недоброжелатели были вынуждены выжидать, в то время как поклонники превозносили его. Для Пьетро Мартире он был одним из тех героев, из которых древние делали богов. Для Жауме Феррера он был подобен апостолу, свершившему для Запада то, что святой Фома сотворил для Востока[252]. Таким образом, беглец из мастерской ткача в Генуе и таверны в Савоне был возведен в высшие ранги как языческого, так и христианского культа героя. Роль, без сомнения, приятная, но Колумб был плохо подготовлен к тому, чтобы играть ее долго, особенно потому, что это принесло новые обязанности, выходящие далеко за рамки его компетенции, в качестве космографического советника короны, дипломатического консультанта на переговорах с Португалией и колониального администратора в империи, которую он начал основывать.

Международные переговоры являлись самой деликатной частью подготовки к следующему этапу открытия и эксплуатации Вест-Индии. Целью испанцев было согласовать демаркационную линию в Океане-море, за которой все новые земли были бы закреплены за Кастилией. Португальцы, двигаясь на восток от такой линии, могли забрать себе все земли, найденные ими во время движения к востоку вокруг Африки, пока не встретили бы кастильцев, двигавшихся с запада. Результатом этого, по мнению испанцев, было бы обеспечение себе всего Востока: португальцы только через четыре года справились со сложностями маршрута в Азию вокруг мыса Доброй Надежды. В так называемой Memoria de la Mejorada[253] – памятной записке на эту тему, адресованной Фердинанду и Изабелле и недавно не очень обоснованно приписанной Колумбу, – предполагается, что мыс Доброй Надежды следует рассматривать как дополнительную демаркационную линию, отделяющую кастильские земли от португальских на востоке, и перечисляются Индия, Персия, Аравия и Восточная Африка в качестве завоеваний, которые будут отнесены к Испании[254]. В течение 1493 года, по-видимому, поднимался только вопрос о западной границе.

Пока Колумб участвовал в переговорах, его желанием было последовать вдоль линии, проходящей с севера на юг в 500 километрах к западу от Азорских островов, где во время путешествия ему показалось, что климат стал более мягким и приятным. Испанцы получили папское согласие и подтверждающую буллу перед отправлением Колумба во второе плавание. Однако португальцы не желали ограничивать свои плавания на запад столь строгими рамками, и в последующие годы их корабли заходили далеко в Атлантику, чтобы воспользоваться северо-восточными пассатами в попытке отклониться к югу в достаточной мере, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды. Положение дел к моменту отплытия Колумба в сентябре 1493 года было описано в письме королевы Изабеллы, оно также раскрывает отношения, еще существовавшие между Колумбом и его правителями в то время:

«Дон Кристобаль Колон, мой адмирал Океана-моря, вице-король и губернатор недавно открытых островов в Индиях. С этим посыльным я отправляю вам копию книги, оставленной вами здесь, что долго откладывалось, потому что все было сделано тайно, чтобы ни португальские эмиссары здесь не узнали о ней, ни кто-либо другой; и по той же причине она была написана двумя почерками, как вы увидите, ради скорости. Конечно, согласно тому, что было сказано и увидено в ходе нынешних переговоров, мы день ото дня все больше осознаем важность, величие и содержательный характер этого дела, и то, что вы хорошо послужили нам в нем; и мы очень полагаемся на вас и надеемся на Бога, что помимо того, что мы обещали вам и что будет наиболее полно выполнено и соблюдено, вы получите от нас гораздо больше почестей, милостей и средств, как будет правильно и как того заслуживают ваши услуги и заслуги. Морскую карту, которую вам предстоит составить, вы пришлете мне, когда она будет закончена; и, чтобы услужить мне, вы отправитесь очень быстро, чтобы, если наш Господь будет милостив, к составлению карты можно было приступить без промедления, ибо вы должны понимать, насколько это важно для продвижения переговоров. И обо всем, что произойдет там, куда вы прибудете, вы будете писать и всегда давать нам знать. В ходе португальских переговоров с находящимися здесь посланниками ничего не было решено, хотя я верю, что их король вразумится в этом вопросе. Я бы хотела, чтобы вы думали так же, чтобы вы не откладывали, а сразу приступили к выполнению поставленной задачи, чтобы избежать любой возможности возникновения ложных надежд»[255].

Можно с уверенностью предположить, что беспокойство королевы по поводу «карты» отражает трудность установления того, где на практике могла пройти какая-либо демаркационная линия. Обещание Колумба составить сетчатую карту маршрута и открытий с указанием координат, если бы оно было выполнено, решило бы проблему, но он этого не сделал и не мог сделать, потому что это было за пределами технических возможностей его времени. Теория долготы, то есть то, что ее можно определить, вычислив разницу во времени предсказуемого небесного явления между выбранным местом и стандартным меридианом, была хорошо известна. Но не было никаких известных подходящих явлений, кроме затмений, пока в следующем столетии не были открыты с помощью телескопа спутники Юпитера, и к тому же не имелось средств для определения времени с достаточной точностью. Более поздние попытки Колумба использовать затмения давали крайне неточные результаты. Во время переговоров с Португалией монархи проконсультировались по этому вопросу с Жауме Феррером. Он неуверенно предположил, что расстояние нужно будет измерить традиционными методами мореплавателей, которые, по общему признанию, тоже давали неточные результаты, и направил своих корреспондентов к Колумбу[256].

О ходе переговоров в последующие месяцы рассказывает следующее послание Изабеллы Колумбу, написанное в августе 1494 года, когда адресат вернулся на Эспаньолу:

«Поскольку вопросы с Португалией теперь согласованы, корабли могут приходить и уходить в полной безопасности. С моими послами была достигнута договоренность, но мы хотели бы, чтобы вы, если возможно, приняли участие в переговорах по вопросу о демаркационной линии или границе, которую еще предстоит определить, поскольку это кажется нам очень сложной проблемой. Посмотрите, сможет ли ваш брат [Бартоломе] или кто-нибудь еще из близких вам людей справиться с этой задачей. Проинформируйте их очень подробно устно и письменно и, возможно, с картой… и отправьте обратно к нам со следующим флотом»[257].

Соглашение, на которое ссылалась Изабелла, – Тордесильясский договор от июня 1494 года, по которому португальцы в принципе согласились на демаркационную линию и установили западную границу в точке, находящейся в 1800 километрах за островами Зеленого Мыса. Это решение было более выгодно для них, чем принятое папой римским, и оно в конечном итоге обеспечило Португалии гораздо бо́льшую площадь территории Бразилии. Предстояло установить пределы на востоке, ведь вопрос остался нерешенным. Возможно, это оказалось настоящей проблемой на столь раннем этапе исключительно благодаря недооценке Колумбом размеров земного шара, поскольку на самом деле восточные границы испанской и португальской экспансии на практике оставались разделенными огромными расстояниями почти до последней четверти XVI века.

24 мая 1493 года совместно с Хуаном де Фонсекой, архидиаконом Севильи, который позже стал главным смотрителем испанских колоний в Америке, Колумб был назначен подготовить флот в Севилье, Кадисе и других портах. Новая экспедиция ожидалась намного грандиознее первой, с более обширными целями, включая колонизацию и исследования. По возвращении из первого путешествия Колумб спланировал то, что, по сути, должно было стать торговой колонией в генуэзских традициях, регулирующей предполагаемую торговлю хлопком и мастикой на Эспаньоле, добычу золота, а также порабощение и вывоз местных жителей с других островов. Тем временем араваки[258] Эспаньолы должны были быть обращены в христианство, и для этой цели туда отправили группу монахов. К несчастью, записи Колумба о тесной симпатии и взаимопонимании с францисканцами, такими как Хуан Перес и Антонио де Марчена, не были подтверждены его францисканскими коллегами на местах.

Колумб, по-видимому, не намеревался навсегда поселять испанцев в Вест-Индии, хотя и отдавал предпочтение (не оправдавшее, правда, надежд) семейным мужчинам, которые вели бы себя ответственно и обеспечивали стабильность общества. Он хотел, но в силу обстоятельств не смог заполучить умелых ремесленников и трудолюбивых старателей, которые остались бы там и занимались своим делом на протяжении нескольких лет, налаживая стабильность производства и поставок, открывая и развивая новые источники торговли, поддерживая силой оружия, при необходимости, дальнейшие завоевания и расширение испанского владычества. Постепенно естественный процесс текучести рабочей силы приводил бы к обновлению персонала, участвующего в деловой жизни. То, как это намерение выразилось в его действиях и политике, но в итоге не осуществилось на практике, станет главной темой жизни Колумба и истории его несчастливой колонии в течение последующих шести лет. Помимо колонизаторских целей, с которыми он в некотором роде находился в конфликте, поскольку они требовали его присутствия и отнимали время, ему также предстояло выполнить важную исследовательскую работу, включая разведку других островов, о которых он до сих пор знал только по отчетам, и, главное, попытку подтвердить свое убеждение в том, что Куба являлась оконечностью Китая.

Почти столь же несчастливая судьба, как и его колонизаторские устремления, постигла исследования, которые Колумб осуществлял во время управления Вест-Индией. И все же они начинались под эгидой успеха и были озарены лучами надежды. Для этого путешествия он собрал впечатляющий флот из 17 судов, включая верную «Нинью», которая на этот раз должна была находиться под его личным командованием. К нему присоединился его младший брат Джакомо, на испанский манер называвший себя Диего Колон, которого известность Колумба привела из Генуи в Испанию. Общий личный состав насчитывал, вероятно, более 1300 человек, включая более 200 добровольцев, единственных, кто не получал жалованья от монархов, и 20 кавалеристов, чье надменное поведение и плохие лошади выводили Колумба из себя. Размер и грандиозность экспедиции были более чем убедительным доказательством доверия его покровителей и одобрения всего мира. Отплытие праздновалось пышно, с таким громом музыки и пушечными салютами, по словам одного участника, что «нереиды и даже сирены были ошеломлены»[259].

На этот раз курс флотилии от Гомеры резко отклонился к югу от прежнего маршрута Колумба, так что 3 ноября 1493 года они впервые высадились на острове Доминика Малых Антильских островов. Только со второй попытки Колумб нашел самый короткий и быстрый маршрут через Атлантику. Тут не было намерения продемонстрировать чудеса навигации: Колумб двигался к цели, оставшейся нереализованной в конце его первого путешествия, – последовать указаниям индейцев насчет пути к якобы богатым островам к юго-востоку от Эспаньолы. Цепь новых островов была открыта, когда он повернул на север и направился к Эспаньоле по маршруту, приведшему его в Пуэрто-Рико, или Сан-Хуан-Баутиста, как он его назвал, через глубины страны индейцев. Первые крупные исследования на берегу были проведены на острове Гваделупе (ныне Гваделупа), названном так в честь величайшей святыни Эстремадуры, которую Колумб посетил незадолго до своего отплытия из Испании.

Если Колумб когда-то сомневался в реальности каннибализма, то теперь он столкнулся с тем, что его спутники, по крайней мере, посчитали неопровержимым доказательством. Врач экспедиции Диего Альварес Чанка, который присоединился к экспедиции, очевидно, потому что недооценил ее тяготы и переоценил выгоды[260], описал это в письме городскому совету Севильи:

«Мы спросили женщин, которые были пленницами местных жителей, что за народ эти островитяне, и они ответили, что это “карибы”. Как только они узнали, что мы испытываем отвращение к таким людям из-за их ужасного обычая поедать человеческое мясо, они пришли в восторг. Они рассказали нам, что карибские мужчины обращаются с ними с такой жестокостью, что в это трудно поверить, что они едят детей, которых они им вынашивают, воспитывая только тех, кто рожден от их местных жен. Врагов-мужчин, взятых в плен, они приводят в свои дома, чтобы устроить из них пир, а убитых в бою они съедают после окончания сражения. Мужчины говорят, что человеческое мясо настолько вкусно, что ничто в мире не может сравниться с ним, и это совершенно очевидно, ибо с человеческих костей, которые мы находили в домах, было обглодано все, что можно было обглодать, так что не осталось ничего, кроме того, что было слишком твердым для употребления в пищу. В одном из домов мы нашли мужскую шею, варящуюся в горшке. В своих войнах с жителями соседних островов эти люди захватывают в плен столько женщин, сколько могут, особенно молодых и красивых, и держат их в качестве прислуги и наложниц; и так много они уводят, что в пятидесяти домах, куда мы вошли, не было ни одного мужчины, были одни женщины. Из этого большого числа пленных женщин более двадцати красавиц добровольно ушли с нами. Когда карибы забирают мальчиков в качестве военнопленных, они удаляют у них гениталии, откармливают их до тех пор, пока они не вырастут, а затем, когда хотят устроить большой пир, они убивают и едят их, потому что говорят, что мясо женщин и подростков невкусное. Трое изуродованных таким образом мальчиков прибежали к нам, когда мы осматривали дома»[261].

Помимо этих диких привычек, воинственность карибов и их свирепая храбрость являлись источниками беспокойства для Колумба, который начал понимать, что завоевание открытых им земель будет не таким легким делом, как предполагалось вначале. Однако доказательство существования каннибализма в Карибском бассейне подтверждало истории, рассказанные древними и средневековыми авторами об антропофагах на крайнем Востоке: это был ошибочный знак того, что Колумб приближался к своей цели. Более того, такой безнадежно неисправимый народ, как карибы, мог быть порабощен без возражений со стороны моралистов в Испании: их преступления против естественного права исключали возможность их защиты[262].

Полные скверных предчувствий, вызванных встречей с каннибалами, испанцы прошли мимо Пуэрто-Рико, жители которого, согласно неожиданному утверждению доктора Диего Чанки, были несведущи в искусстве мореплавания. Наконец, на сей раз без колебаний и ошибок со стороны Колумба, они прибыли на Эспаньолу 22 ноября – еще одно доказательство морского мастерства Колумба, приведшее в изумление его друга и спутника в этом плавании Микеле де Кунео. «По моему мнению, – писал он, – с тех пор, как Генуя стала Генуей, никогда не рождался человек, столь умелый и сведущий в искусстве навигации, как упомянутый господин адмирал». Далее он рассказал о том мастерстве Колумба, доказательств которому было много в дальнейшей карьере мореплавателя: «Ему достаточно было увидеть облако или звезду ночью, чтобы предсказать погоду»[263]. Возможно, это еще один пример того, что ощущения, часто подводившие его в отношениях с людьми, хорошо откликались на знаки природы. Хотя, возможно, не стоит приписывать безошибочный курс от Доминики до Эспаньолы исключительно интуиции Колумба. С ним были проводники-индейцы, знавшие эти воды благодаря путешествиям на каноэ.

Они прибыли к незнакомой части побережья Эспаньолы и, не теряя времени, направились на север, к форту Навидад, который уже более десяти месяцев оставался без помощи, за исключением, как надеялся Колумб, помощи от вождя Гуаканагари и дружелюбных местных жителей. Через неделю флотилия бросила якоря у форта Навидад, приветствуя группу коренных жителей, посланных Гуаканагари на каноэ встретить их. Первые знаки несчастья появились, когда посланники упомянули о войне на острове. Гуаканагари получил ранение в битве с соперничающим вождем, а все христиане из гарнизона форта Навидад были убиты. Колумб отнесся к новости с недоверием, но она с безжалостностью подтвердилась доказательствами, открывшимися при свете следующего утра. Форт Навидад был сожжен дотла, 39 остававшихся там испанцев стали первыми жертвами в длинной череде колониальных войн в Новом Свете. Страх индейцев перед обвинениями в убийствах заставил их разбежаться и спрятаться, что только усилило естественную подозрительность испанцев по отношению к ним. Колумб был склонен признать их правоту, возможно, приписав резню действиям карибов или приняв рассказ Гуаканагари о нападении вождя с востока Гаити в отместку за жестокости христиан на этой земле.

Ранение Гуаканагари сказалось на дипломатии, и среди исследователей разгорелся спор. Фракцию, требовавшую мести, возглавил лидер миссионеров брат Бернардо Бойл, чье евангельское милосердие иногда самым неподобающим образом омрачалось натуральной злобой. Лас Касас обобщает утраченный источник, вышедший из-под руки самого Колумба:

«Этот отец Бойл и все остальные хотели взять Гуаканагари в плен, но адмирал не стал того делать, хотя это было в его силах, полагая, что, поскольку христиане уже мертвы, захват Гуаканагари не мог ни вернуть их к жизни, ни отправить в рай, если они уже находились там, и он считал, что вождь должен быть подобен королям среди христиан, у которых в родстве есть другие монархи, их такой захват оскорбил бы»[264].

Из этого фрагмента видно, что у Колумба был избирательно просвещенный взгляд на индейских вождей, которого в целом придерживались как он, так и другие подданные испанской короны, готовые приписывать местным племенам сходство, хотя и не полное, с христианскими государствами. Это также показывает, что именно заставило его отказаться от первоначального впечатления о народе Эспаньолы как о покорном и легко поддающемся подчинению. Напротив, теперь он, несомненно, опасался объединения индейцев против испанцев, увидев разрушения, произведенные в форте Навидад.

Вскоре стало ясно, что убитых испанцев преследовали не только местные жители, но и их грехи, поскольку своими бесчинствами они предвосхитили поведение многих будущих колонистов. Колумб действительно предвидел эту опасность, но его надежда на то, что гарнизон не пострадает, подкреплялась уверенностью в том, что, даже если жители островов проявят враждебность, они ничего не смогут сделать[265]. Теперь было бесполезно вспоминать об этом слабом предупреждении, ведь оно создало ложное чувство безопасности. Индейцы жаловались, что солдаты гарнизона перессорились между собой и занялись похищением женщин и кражей золота по всему острову. А вскоре уже Колумб пытался удержать участников новой экспедиции от таких же грабежей. И что было еще хуже, семена преступления, наиболее ненавистного монархам Испании, преступления ереси, были посеяны на Эспаньоле еще до того, как здесь стало проповедоваться христианство, поскольку один воин из гарнизона форта Навидад научил Гуаканагари «некоторым вещам, наносящим вред и уничижающим нашу святую религию». Колумбу пришлось «поправить его в этом и заставить носить на шее серебряное изображение Богоматери». Сообщая Фердинанду и Изабелле такие подробности, Колумб явно надеялся смягчить удар, который должны были нанести известия о резне, и отвлечь своих покровителей от мыслей о том, что его прежние утверждения о пассивности индейцев не соответствуют истине[266].

Колумб успокоил опасения Гуаканагари и восстановил добрые отношения между испанцами и местными жителями, преподнеся вождю большой подарок, состоящий из стеклянных бус, ножей, ножниц, оловянных колокольчиков, булавок, иголок и шпор, стоимостью всего в четыре или пять реалов (136–170 мараведи), «и Гуаканагари поверил, что стал очень богатым»[267]. Ближайшей задачей было выбрать место для постоянного поселения (одним из судов пожертвовали для получения дерева и гвоздей) и провести разведку в глубине страны, одновременно наказав индейцев, которых считали ответственными за резню в форте Навидад. Уже разочарованный в своих ожиданиях от местных жителей, Колумб так же быстро разочаровался в климате и почве – его люди страдали от незнакомых условий среды обитания и продуктов питания, а домашний скот, который он привез из Испании, плохо приспосабливался к местным условиям. Выбирая место для поселения, он колебался между двумя насущными требованиями – нужно было строить быстро и в благоприятном месте, и остановился на неудачном и почти безводном месте просто потому, что оно было поблизости[268]. Второго января 1494 года, всего через два года после начала всего предприятия, был торжественно заложен город Ла-Исабела, первый и самый злополучный населенный пункт европейцев в Новом Свете.

При разведке и размещении гарнизонов на острове Колумб в значительной степени полагался на двух своих подчиненных, Алонсо де Охеду (человека герцога Мединасели и будущего компаньона Веспуччи) и Педро Маргарита, которые, вызвав у Колумба обычные проявления дружбы и вражды, вскоре по приезде в Испанию подали жалобы на адмирала. Ни тот ни другой, по-видимому, не разделяли искреннего энтузиазма Колумба по отношению к его Индиям и не вдохновлялись какими-либо научными или христианскими идеями. Как и большинство их сотоварищей, они были заинтересованы в наживе и отправились на Эспаньолу ради золота, а не ради ее народа или земли. Колумб поставил Педро Маргарита руководить крепостью на берегу реки в глубине страны, чтобы вербовать индейцев для поиска и добычи золота в русле реки, в то время как Охеда рыскал по острову в поисках полезных ископаемых и виновников резни в форте Навидад. Их жестокое обращение с жителями достигло апогея в казни местного вождя за кражу, совершенную членами его общины, – «убийство по суду», которому способствовал сам Колумб, отчасти из ложного понимания справедливости, отчасти из-за давления подчиненных, а частью из-за его неуверенности в том, как нужно обращаться с индейцами. Местные жители проявили себя потенциальной угрозой, они не реагировали на обращение в христианство так, как надеялся Колумб, и оказались неэффективной рабочей силой. Они не вели себя так, как предсказывал Колумб, и тем самым подрывали его авторитет для покровителей и среди подчиненных. Поэтому в сложившихся обстоятельствах Колумб захотел дать им урок – еще один серьезный просчет. Кровопролитие усилило воинственность «движения сопротивления». В то время как уступчивый Гуаканагари оставался спокойным, вождь Каонабу, обвиненный в резне в форте Навидад, находился в шаге от того, что испанцы называли «восстанием». Малочисленные группы испанцев подвергались постоянной опасности.

Массовое порабощение и вывоз местных жителей, имевшие место еще при завоевании Канарских островов, было единственным, что смог придумать Колумб, и в начале 1494 года он принялся за отправку индейцев в Старый Свет. Колумб спокойно относился к противоречивости своей политики – ведь теперь он предлагал экспортировать ту самую рабочую силу, на которую ранее планировал положиться. Он также нарушал четкие инструкции монархов о добром обращении с индейцами и начинал действовать методами, которые церковное право осуждало за пагубное воздействие на христианизацию народов. Однако политические соображения, касающиеся обстановки внутри колонии, а также экономические трудности – поскольку Эспаньола по-прежнему не приносила прибыли, а добытого золота было очень мало – вынудили его использовать единственный продукт, который у него был под рукой для продажи на экспорт. По мере того как обострялась проблема с индейцами, а колонисты волновались из-за нездоровой окружающей среды и обманутых надежд на плодородие и золотоносность местной почвы, Колумб все больше стремился покинуть Эспаньолу и возобновить морские исследования. Действительно, жизнь в Ла-Исабеле становилась невыносимой. По признанию Колумба, лишь немногие мужчины были здоровы, а многие, если верить их жалобам, находились на грани голодной смерти. Были сообщения, возможно впоследствии приукрашенные, о вое привидений по ночам и призрачных процессиях обезглавленных людей, мрачно приветствующих голодающих колонистов на улицах[269].

Душевное состояние Колумба и его опасения по поводу только что созданной колонии можно увидеть в единственном документе того периода, сохранившемся в первозданном виде и написанном собственноручно. Это информационная записка, написанная в конце января 1494 года, с изложением реальной ситуации, которая должна была быть передана Фердинанду и Изабелле гонцом, направляющимся в Испанию[270]. Это была попытка спасти свою репутацию после крушения всех надежд. Структура документа весьма показательна. Он начинается с каскада заверений и похвал достоинствам Эспаньолы, которыми Колумб хотел укрепить королевскую уверенность в его уже дискредитированном суждении об этих достоинствах. Далее следуют обличительные признания, с болью исторгнутые Колумбом из глубин души. Опровергаются одно за другим все прежние ложные предсказания Колумба о золоте, климате, индейцах, и обнажается ужасная реальность жизни на неизведанной земле. Колумб переплетает оправдания с признаниями, причем о некоторых бедствиях, например, о самом страшном из них – массовой резне, сообщается косвенно и уклончиво. Каонабу упоминается только как «очень плохой и, более того, очень дерзкий человек». Колумб быстро переходит к видению будущего этого острова, которому он уделяет много места и подробностей. Несмотря на то что оно описано с энтузиазмом и настойчивостью, как оправдание сегодняшних неудач, это видение во многих отношениях безрадостно. Острова должны быть превращены в ухудшенное подобие Старого Света, засажены пшеницей, виноградной лозой и сахарным тростником, а на пастбищах будет пастись испанский скот. Местные жители должны быть покорены и обращены в христианство, насильно приучены к европейскому образу жизни или вывезены в качестве рабов. Привезенные поселенцы будут заниматься кустарным производством и торговлей или участвовать в военной оккупации территории, но они должны состоять из более сговорчивых людей, чем те, что были в распоряжении Колумба. Он считал, что там нужны люди, заинтересованные в долгосрочном успехе, а не только в краткосрочной эксплуатации колонии. Этот призыв часто повторялся в истории испанского Нового Света. В конце письма Колумб вернулся к постоянной заботе о собственной доле в прибыли, которую должны были принести его открытия.

Он все еще надеялся подтвердить одну из своих иллюзорных идей, доказав предполагаемую континентальную природу острова Куба. Колумб оставил Педро Маргарита править на Эспаньоле (номинально и неэффективно, подчиняясь приказам Диего Колона), снабдив его уже совсем неуместным напоминанием о гуманном обращении с местными. Он отплыл из Ла-Исабелы с частью флота 24 апреля 1494 года (см. карту 4). Прервав исследование побережья Кубы ради бесплодных поисков золота на Ямайке, он всерьез приступил к работе в последнюю неделю мая. Помимо душевного напряжения, вызванного разочарованиями, с которыми он столкнулся на Эспаньоле, адмирал теперь был физически истощен после нескольких недель изнурительного плавания среди мелей и рифов, подстерегающих моряков между Кубой и Ямайкой. Всякий раз, когда он вспоминал этот период до конца своей жизни, боль возвращалась к бессонным глазам, которые «наливались кровью», измученные постоянным бдением[271]. По мере того как проходили дни, почти без отдыха, и все меньше оставалось свидетельств того, что они находятся недалеко от Азии, неудачи начали плохо сказываться на уравновешенности Колумба и его способности трезво рассуждать.

Он укрывался от реальности в двух типичных ментальных убежищах: хилиастической фантазии и настойчивом убеждении, что он все же был прав. Он хватался за любые, самые неправдоподобные доказательства того, что Куба является частью континентальной Азии. Какие-то доказательства он просто выдумывал, другие же находил, истолковывая некоторые местные слова как искаженные варианты географических названий, упомянутых Марко Поло. Он утверждал, что следы крупных животных, включая грифонов, указывают на азиатскую природу открытых им земель. Это не было столь голословным утверждением, каким кажется на первый взгляд, поскольку, например, Пьетро Мартире и другие ученые действительно считали, что крупные животные встречаются только на континентах. Тем не менее на Кубе никогда не было крупных четвероногих, и видения Колумба о мифических грифонах могли быть лишь плодом воображения, выдающего желаемое за действительное, от разочарования, бессонницы и переутомления. Заявление одного из членов его команды о том, что он видел на острове человека в белом, побудило Колумба вытянуть из местных жителей легенду о «невероятно богатом святом короле, владевшем бескрайними землями и носившем белую одежду». Похоже, Колумб приписывал индейцам знание о пресвитере Иоанне, мифическом правителе христианского царства, которое одни находили в Африке, а другие в глубинах Востока[272]. Именно в это время португальский эмиссар Перу да Ковильян приветствовал негуса[273] Абиссинии под тем же именем и в том же стиле.

Наконец, все больше стал проявляться уже знакомый элемент синдрома Колумба – его одержимость Иерусалимом, когда он стал говорить своим людям о том, что нужно покинуть острова, совершить кругосветное плавание и вернуться домой в Испанию через Каликут[274] и землю Гроба Господня. Нам известно, что последний раз Колумб возвращался к своему Иерусалимскому проекту в конце первого путешествия, когда с тревогой размышлял о последствиях утраты «Санта-Марии» и выражал надежду, что гарнизон Эспаньолы соберет столько золота, «что в течение трех лет монархи смогли бы подготовиться к походу на завоевание Дома Господня». «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука, пусть язык мой прилипнет к нёбу…» Для Колумба мысль о Иерусалиме, похоже, была своего рода епитимьей, когда совесть была неспокойна, а уверенность сильно снижалась[275].

После более трех недель опасного плавания вдоль побережья Кубы, снедаемый разочарованием и питаемый фантазиями, Колумб решил отказаться от исследования Кубы. Он убедил себя, что исследовал 1800 километров побережья (сильно завышенная оценка) и утверждал, что ни один остров не может быть таким большим. Исходя из этого, он обратился к корабельному писцу, который совмещал функции писца и государственного нотариуса, с просьбой записать клятву почти каждого человека на флоте в том, что Куба является материком и что остров такого размера никогда не был известен. Заявление было ложным по обоим пунктам, но Колумб был настолько измучен тяжелым опытом этого плавания, что оставался недоступен доводам рассудка, и практически никто не пытался спорить с ним. Члены команд также поклялись, что если бы поплыли дальше, то столкнулись бы с китайцами. Это было уже очень опрометчивое заявление, чтобы делать его под присягой, но они пообещали твердо придерживаться мнения, в отношении которого поклялись, под страхом штрафа в 10 000 мараведи и угрозы отрезания языка[276]. Требование подобной клятвы и угроза столь жестокого наказания не могли исходить от человека, обладающего разумным самоконтролем. В защиту Колумба, не считая смягчающих обстоятельств, можно сказать только то, что он, возможно, стал жертвой собственной ошибки в вычислениях. Находясь на западной части Эспаньолы, он воспользовался солнечным затмением, чтобы попытаться вычислить долготу. Он установил разницу во времени с Кадисом, где, вероятно, была составлена имевшаяся у него таблица предсказанного времени затмений, в 10 часов, что соответствует 150° долготы и что, по мнению Колумба как теоретика «малого мира», могло означать соседство с Китаем. Колумба подвело известное проклятие студента на экзамене: метод применен правильный, но ответ абсолютно неверный[277].

Более того, Колумб, похоже, в глубине души понимал, что лжет. Его друг из Савоны, Микеле де Кунео, был освобожден от присяги, а пункт о наказании показывает, насколько Колумб не был уверен в поддержке своих людей. Бо́льшая часть экипажа, вероятно, принесла клятву просто для того, чтобы успокоить адмирала, или из страха, что он может попытаться привести в исполнение свою угрозу совершить кругосветное плавание с заходом в Иерусалим. В самой Испании, похоже, никто долгое время не воспринимал всерьез миф о континентальной Кубе, хотя загадочный мыс, изображенный на карте, сделанной в самой ранней картографической традиции Нового Света (на карте Кантино 1502 года), может представлять собой попытку показать как островную, так и материковую Кубу[278].

На Эспаньоле Колумба ожидало некоторое утешение в его бедственном положении. Когда он прибыл туда в конце июня, его встретил младший брат Бартоломе Колон, который наконец вернулся после пяти или шести лет, проведенных во Франции и Англии. Для Колумба было утешением увидеть Бартоломе, которого он сделал своим заместителем с титулом Adelantado[279], но в новостях, которые тот привез, не было ничего утешительного. Жалобы на действия Колумба на начальном этапе правления на Эспаньоле уже достигли ушей монарха. В частности, брат Бойл так и не примирился с адмиралом после их первых разногласий по поводу судьбы Гуаканагари и вернулся в Кастилию, чтобы оспорить действия Колумба. Никто из колонистов не был удовлетворен положением дел на Эспаньоле, и многие воспользовались возможностью передать свои жалобы направлявшейся домой флотилии, которая отбыла в феврале предыдущего года. Некоторые обвинения против Колумба можно понять по сохранившимся источникам: например, со следующей флотилией Колумбу пришлось отправить документы, снимающие с него обвинение в хищении королевского золота[280]. В анонимной записке 1496 года, написанной человеком, который, очевидно, знал Эспаньолу не понаслышке, указывалось, что там мало золота в сравнении с обещаниями Колумба, что индейцы неспособны поставлять требуемые от них количества, что так называемые специи Эспаньолы ничего не стоят, а также о том, что самым многообещающим из потенциальных источников торговли является хлопок[281]. Можно предположить, что монахи выступали против политики незаконного порабощения индейцев, поскольку жаловались на то, что поведение Колумба мешает обращению местного населения в христианство. Так что Фердинанд и Изабелла посчитали действия Колумба одновременно преступлением и ошибкой. Их претензии были отчасти юридическими, поскольку они сомневались в правомерности порабощения потенциальных христиан, и отчасти религиозными, поскольку обычно считалось, что новообращенных нужно завоевывать «любовью». Но на них влияли и политические соображения: пока индейцы оставались свободными, они находились непосредственно под властью короны, в то время как порабощение перевело бы их под контроль частных собственников. Торговля рабами в любом случае была и неэффективной, и незаконной, поскольку рабы массово гибли во время путешествия в Испанию или умирали без акклиматизации по прибытии. Индейцы, незаконно обращенные Колумбом в рабство, были освобождены в Испании после судебного пересмотра, и было приказано отправить их домой[282].

Основные претензии к правлению адмирала можно понять из писем Колумба с их защитным пафосом и из обвинений со стороны некоторых его друзей. Он нарушил доверие сторонников, введя их в заблуждение относительно достоинств острова, и косвенно стал причиной болезней, а в некоторых случаях и смерти, на которую их обрекло враждебное окружение. Его усилия отвести эти обвинения не выглядели убедительными. Возможно, он был прав, приписав преобладающую болезнь «воздуху и воде» их нового дома, а не сифилису, о котором писали более поздние авторы. Его слова подтвердил диагноз доктора Чанки, в котором также указана бедная калориями диета с дефицитом красного мяса и вина[283]. И все же в этих оправданиях была упущена суть. Главной причиной бедствия была сделанная Колумбом и оказавшаяся ложной реклама идеального острова и благоприятного климата.

Если новости из дома были плохими, то ситуация в Ла-Исабеле и на всей Эспаньоле по возвращении Колумба оказалась еще хуже. Колонисты открыто враждовали с коренными жителями. Среди озлобленных подчиненных Колумба назревало восстание, поскольку сельскохозяйственные культуры, привезенные из Европы, плохо приживались на незнакомой почве, а запасы из Испании исчерпались к весне 1494 года. Поступление золота сократилось, когда у местных жителей закончились кустарные золотые изделия, а добыча все еще оставалась на скромном уровне, да и велась она дилетантски.

Колумб, который на Кубе, казалось, был на грани нервного срыва, отреагировал на эти проблемы с той стойкостью и энергией, которые часто проявлял в кризисных ситуациях. Его главной целью было заставить замолчать своих недоброжелателей и остановить поток клеветы и жалоб, которые могли бы уничтожить драгоценную благосклонность к нему монархов и поставить под угрозу все, чего он достиг. Результатом стало то, что краткосрочные меры заняли место долгосрочного планирования, а интересы индейцев были забыты в безнадежной попытке умиротворить колонистов. Помимо продолжения пагубной политики порабощения местных жителей, Колумб применил два метода решения проблем с ними: жесткие карательные меры и взимание дани. Было также начато строительство цепочки фортов. Эта политика обрекла индейцев, которые никогда раньше не сталкивались ни с тяжелой работой, ни с высокими налогами, на лишения, отчаяние и во многих случаях раннюю смерть от перенапряжения.

Колумб, который не мог предвидеть последствий «культурного шока» от навязывания Америке ценностей Старого Света, был виновен скорее в непонимании реальности, чем в злонамеренности, и ситуация усугублялась тем, что сбор дани в лучшем случае мог быть эффективным лишь в качестве краткосрочной меры. Местных жителей можно было заставить отдать золотые безделушки, которые они накопили за многие годы неспешной добычи неочищенной руды в труднодоступных местах, но пока на острове не была налажена систематическая добыча золота, не было никакой перспективы обеспечить его приток в руки испанцев. В любом случае, как только давние запасы индейцев иссякли, заменить их оказалось нечем. А хлопок, которым Колумб предлагал восполнить нехватку ресурсов в случае отсутствия золота, в качестве заменителя не мог удовлетворить никого. В защиту этой политики следует сказать, что определенная дань должна была взиматься в качестве подтверждения вассальной зависимости от испанских монархов, которой индейцы теперь подлежали по приказу папы римского, а поскольку колония являлась дорогостоящим предприятием для короны, было важно обеспечить некоторую быструю отдачу от нее.

Карательные меры, предпринятые Колумбом, были достаточно энергичными и широкомасштабными, чтобы подтвердить его последующее хвастовство, что он «покорил» Эспаньолу. Во время серии кампаний, начиная с конца 1494 года, он сам, Охеда и Бартоломе Колон побывали почти во всех уголках острова. Колумб ожидал решительного перелома в военных действиях от захвата Каонабу, которого Охеда добился хитростью на фиктивных переговорах, якобы убедив вождя надеть «браслеты», оказавшиеся на самом деле кандалами. Однако это не сказалось на непокорности и сопротивлении индейцев, которые, возможно, даже возросли. «Обильная жатва», как Лас Касас иронически называл войну, привела лишь к срыву производства и истощению рабочей силы. Утверждение Лас Касаса, что в этом противостоянии было уничтожено две трети населения, без сомнения, недостоверно, но реальность должна была быть достаточно ужасной, чтобы приобрести такой масштаб в легенде. Пьетро Мартире, чей взгляд на индейцев был более беспристрастным, чем у Лас Касаса, считал, что число погибших составило 50 000, при этом виня во всем голод, вызванный тактикой выжженной земли, примененной местными жителями. Даже историк Гонсало Фернандес де Овьедо, который разделял предубеждения большинства поселенцев против индейцев и приписывал вспышку насилия их нежеланию сотрудничать с захватчиками, говорил о бесчисленных жертвах[284].

На кого бы ни возлагали вину за начало кровопролития – на индейцев или на подчиненных Колумба, особенно на Алонсо де Охеду, – как правило, в тех же источниках XVI века Колумбу приписывали прекращение кровопролития. В конце марта 1495 года он повел внушительную колонну вглубь острова, и 200 испанских пехотинцев, 20 лошадей и 20 собак, с отрядом местных вспомогательных войск под командованием Гуаканагари, рассеяли повстанцев «как стаю птиц». В центре Эспаньолы Колумб построил новый форт Консепсьон-де-ла-Вега и получил обещания покорности и уплаты дани от «многих вождей». Согласно легенде о Колумбе, в результате на острове воцарился «такой мир и безопасность, что христианин мог без опаски отправиться куда угодно в одиночку, а индейцы несли его, куда бы он ни пожелал, на своих плечах, как вьючные лошади». Во времена Овьедо в Консепсьоне находилось святилище, где у подножия креста, установленного Колумбом, совершались чудеса[285]. На самом деле мир был иллюзией. Большая часть дани так и не была выплачена, и Бартоломе Колону пришлось предпринять еще одну кровавую кампанию в следующем году. Тем не менее стоит отметить, что Колумб всегда с гордостью оглядывался на свои достижения в Консепсьоне. В своем последнем завещании он выразил желание внести вклад в часовню на помин своей души и душ членов своей семьи на Эспаньоле, «которую Бог даровал мне чудесным образом, и мне было бы приятно, если бы меня поминали в том месте, где я призывал Его, оно называется Консепсьон-де-ла-Вега»[286].

В 1495 году Фердинанд и Изабелла провели первое судебное расследование исполнения Колумбом своих обязанностей отнюдь не для того, чтобы улучшить положение индейцев, а скорее в ответ на жалобы колонистов. Обычная процедура, странным было в ней только то, что она проходила во время пребывания в должности того лица, против которого расследование и велось[287]. Инспектор Хуан Агуадо прибыл на Эспаньолу в октябре 1495 года. Они с Колумбом хорошо знали друг друга, то был еще один пример неспособности Колумба сохранить коллегу в качестве друга. Как участник второго пересечения Атлантики, он получил благодарность командира за то, что «служил хорошо и преданно». Но какое-то неведомое неприятие дела Колумба заставило его вернуться в Испанию, возможно с Бернардо Бойлом и Педро Маргаритом. Таким образом, в глазах Колумба он был, несомненно, замаран принадлежностью к вражеской фракции. Что он раскопал теперь против своего бывшего командира, когда вернулся, имея все возможности досадить ему, неизвестно. Последующие упоминания самого Колумба об этом эпизоде свидетельствуют о его удовлетворенности исходом дела. Данный опыт, по-видимому, убедил Колумба в том, что борьбу за власть в колонии можно выиграть только при дворе, и он подготовился к отъезду в Испанию, возможно, специально для того, чтобы выступить с заявлением в связи с отчетом Агуадо, в начале 1496 года. С одной стороны, его уход выглядит как бегство от неразрешимых проблем и неприятных обстоятельств. С другой – он все же оправился от худшего кризиса в своей жизни: восстановил пусть и непрочный мир в колонии; продал индейцев и подкупил колонистов; вернулся на прежнее место пребывания после провала Кубинского проекта. Он вышел непобежденным из расследования Агуадо. Он мог бы передать свои полномочия Бартоломе и уйти с некоторой надеждой на успех в будущем. Благополучное возвращение на «Нинье» в Испанию в марте 1496 года, возможно, помогло ему привести в порядок мысли, хотя он все еще не оставлял идею найти амазонок. Но восстановление здоровья Колумба, как и улучшение его положения, было лишь временным. В течение следующих двух лет он получал инструкции от Фердинанда и Изабеллы по будущему управлению колонией, планировал свое возвращение, защищался от клеветников и вынашивал новые исследовательские проекты – и все это время находился в опасном неведении о худших испытаниях и еще более сокрушительных неудачах, ожидавших его впереди.

6

«В вашей воле продолжить это дело»

Июнь 1496 Г. – Август 1498 г. и третье путешествие через Атлантику

Хотя репутация и не пострадала от расследования Агуадо, прием Колумба на родине после его второго путешествия не сопровождался ни обнадеживающими пирушками, ни курением фимиама, которыми он наслаждался в 1493 году. Недовольство колонистов и отдаление поисков Азии придали смелости его критикам и встревожили покровителей. Следующие два года жизни Колумба, прежде чем ему был предоставлен отпуск для третьего пересечения океана, прошли во власти беспокойства по поводу уступок, которых он с трудом добился от монархов. Он сам так подытожил ожесточенные дебаты, в которые оказался вовлечен:

«В Испании начали ругать меня и принижать значение начатого там дела, потому что я не сразу отправил корабли, груженные золотом, причем не учитывалась ни краткость отпущенного на это времени, ни все, что я говорил о многочисленных проблемах. И в этом деле, как я думаю, из-за моих грехов или ради моего спасения, ко мне относились неприязненно и воздвигали препятствия всему, что я говорил или просил. Поэтому я решил предстать перед Вашими Высочествами, и выразить свое недоверие ко всему этому, и показать вам, насколько я был прав во всем. И я рассказывал Вам о людях, которых видел, чьи многочисленные души – немногие или все – могли быть спасены. И я привез Вам приношения от жителей острова Эспаньола… и достаточное количество золота… и много разных пряностей… и еще бесконечное множество других вещей. Не все это нравилось некоторым людям, которым взбрело в голову плохо отзываться о моем деле. Бесполезно также указывать на то, что обычно делали великие правители мира сего, чтобы приумножить свою славу, например Соломон, пославший корабли из Иерусалима на край Востока, чтобы увидеть гору Офир, где его корабли задержались на три года и которой Ваши Высочества теперь владеют на острове Эспаньола; или Александр, отправивший экспедицию познакомиться с правителями Тапробаны в Индии; или император Нерон, пославший людей к истокам Нила. Бесполезно также говорить, что я никогда не читал о том, что правители Кастилии когда-либо прежде завоевывали территории за пределами Испании и что такие земли – совсем другой мир, который римляне, Александр и греки стремились завоевать великой силой оружия. Не хочу также указывать на нынешние достижения королей Португалии, у которых хватило мужества упорно добиваться своих целей во время открытия Гвинеи и впоследствии. Чем больше я говорил, тем больше увеличивалась та клевета, которую они произносили, и выказывалась неприязнь ко мне. Ваши Высочества ответили мне, улыбнувшись, что мне не следует ни о чем беспокоиться, поскольку Вы не обратили внимания и не поверили тем, кто плохо отзывался об этом деле»[288].

Уверенность Колумба в своих покровителях звучит как бравада. Было бы простительно, если бы он думал, что монархи держат его в вынужденном бездействии, откладывая его возвращение в Новый Свет или отказывая ему в нем. По всем признакам, он усиленно размышлял о своих открытиях: до того, как должен был снова уехать, весной 1498 года, Колумб, очевидно, провел много времени, выискивая сообщения в античных и библейских источниках, предположительно имевшие отношение к его открытиям, на которые он опирался в защите перед монархами. Он пришел к выводу, что Бог «так ясно говорил об этих землях устами Своего пророка Исаии во многих местах Своего Священного Писания, возвещая, что Его святое имя будет распространено в мир из Испании»[289]. Эта замечательная догадка, возможно, была основана на Книге пророка Исаии 60:9, которая в иерусалимской версии гласит: «Так, Меня ждут острова и впереди их – корабли Фарсисские, чтобы перевезти сынов твоих издалека и с ними серебро их и золото их, во имя Господа Бога твоего».

Фарсис (Таршиш, Тартесс) обычно (и справедливо) отождествлялся с Испанией. Лас Касас поддержал мнение Колумба о том, что Исаия предсказал, «что из Испании придут первые люди, чтобы обратить эти народы», но счел самонадеянным пытаться выделить какие-то конкретные тексты[290]. Выискивание библейских пророчеств, касающихся его действий, стало сначала привычкой, а затем, после третьего путешествия Колумба, навязчивой идеей, которая подпитывала провиденциальные и мессианские заблуждения, овладевшие им в дальнейшей жизни.

В течение 1496 и 1497 годов он находил некоторое отвлечение в том, чтобы представлять монархам записки об управлении Вест-Индией: о количестве колонистов на Эспаньоле, размещении поселений, управлении муниципалитетами, обеспечении церковного служения, лицензировании добычи полезных ископаемых, поощрении сельского хозяйства, наблюдении за торговлей и распоряжении имуществом умерших колонистов. Он вложил некоторые средства в доставку продовольствия в колонию и начал переговоры с генуэзскими банкирами в Севилье о привлечении капитала для третьего путешествия через Атлантику[291]. Летом 1497 года он провел некоторое время в уединении во францисканской обители Ла-Мехорада, где, как он позже вспоминал, написал предложения о крестовом походе против Мекки и путешествии за пряностями в Каликут – оба, предположительно, через запад[292]. Каликут являлся пунктом назначения великого путешествия Васко да Гамы, которое в то время готовилось в Португалии, и мысли Колумба, возможно, были продиктованы духом соперничества.

Сомнения, омрачавшие мнение монархов об их первооткрывателе, были рассеяны или, по крайней мере, временно сняты к началу 1498 года. К февралю того же года он активно готовился к отъезду в экспедицию, которая должна была расширить колонизацию Эспаньолы и географию исследования Вест-Индии. На первый взгляд он вновь завоевал полное доверие монархов, но в свете безжалостной реальности их благосклонность теперь была временной и зависела от какого-нибудь солидного успеха. Самым любопытным из документов, которые он оформил перед отъездом, является завещание на имущество, составленное в Севилье 22 февраля 1498 года[293]. Готовность монархов позволить ему оформить завещание служила очень заметным знаком их возобновленной благосклонности. Как правило, они удостаивали им только аристократические семьи, которым особенно благоволили и чье богатство хотели бы видеть сохраненным по династической линии. Этим отметилось утверждение Колумба в новой роли – испанского дворянина, которой он наслаждался. Такие документы обычно составлялись нотариусами в соответствии с принятыми формулировками. Однако завещание Колумба, хотя и составленное не без профессиональной помощи, носит отличительные признаки его личного литературного творчества. Действительно, судя по некоторым лингвистическим ошибкам, оно было продиктовано нотариусу. Некоторые из его положений довольно странны, а большая часть формулировок непрофессиональна. Текст документа многословный и повторяющийся, даже по стандартам испанского юридического языка того времени. Тем не менее, как и многое из написанного Колумбом, завещание отражает природную силу его духа и носит отпечаток яркой личности. Более или менее отчетливо выделяются семь тем.

Первое и самое главное – это одержимость родословной. Акт оформления завещания являлся для Колумба актом основания аристократической династии. В обычных обстоятельствах наследование было бы ограничено ближайшим законным наследником мужского пола и теми, кто «называет себя и всегда будет называть себя» именем Колон. Колумб подчеркнул, что предписанные им процедуры обычны «для титулованных лиц». Он неоднократно предусматривал установление майоратного наследования «навечно» и «из поколения в поколение» и недвусмысленно сравнивал себя с наследственным адмиралом Кастилии. Запредельные социальные амбиции, мощная движущая сила его жизни, оторвали его от ткацкого станка и продолжали определять виды на будущее.

Вторая тема – ссылки Колумба на условия его сделки с монархами. Очевидно, это в высшей степени соответствовало его целям, поскольку являлось основой его притязаний на наследуемые дворянские титулы и материальные вознаграждения, на которых он надеялся утвердить величие рода. Однако настойчивость Колумба, по-видимому, вышла за рамки того, что требовалось в данном случае, и выдавала его озабоченность по поводу перспектив неукоснительного выполнения договора с монархами. Возможно, здесь кроется причина его зацикленности на масштабах открытий, свидетельствующих о том, что он выполнил свою часть сделки с покровителями, и постоянных намеков на божественную волю в его заявлении об открытии Вест-Индии – «так было угодно нашему Господу Всемогущему. Наш Господь даровал мне победу… Святая Троица вложила в мой разум мысль, которая позже стала совершенным знанием, что я мог бы отплыть в Индию из Испании, пересекая Океан-море на запад». Перспективы Колумба получить вознаграждение, на которое он претендовал, стали еще более туманными из-за его невероятно щедрой оценки причитающейся доли: 25 % от всего дохода, полученного в Новом Свете. Тогда как Фердинанд и Изабелла никогда не признали бы, что они могут уступить более десятой части своей доли из одной пятой всего, что могло быть получено и подлежало обложению королевским сбором.

Хотя одного этого было достаточно, чтобы обогатить любого человека или семью – суммы денег, которыми Колумб жонглировал в своем воображении, поистине фантастичны. Нереалистичные денежные амбиции – третья важная тема документа. Колумб предусматривал, что побочные ветви его семьи сколотят многомиллионные состояния, обеспечат средствами бедных родственников, будут щедро жертвовать на благотворительность и копить деньги на давно обещанную кампанию по освобождению Иерусалима. Эту эзотерическую отсылку к тысячелетнему городу, возможно, следует рассматривать в сочетании с четвертой темой – загадочной подписью Колумба, которую было приказано использовать всем его прямым наследникам. Впервые она появилась в документе 1494 года и постепенно вытеснила другие формы автографа. Она составлена в три столбца и три строки: первая строка в центральной колонке содержала заглавную букву S, окруженную точками по бокам; во второй строке были буквы S, A и S, разделенные точками, по одной в каждой колонке; в третьей строке были буквы X, M и греческая буква Y, распределенные аналогично, но без точек. Под всем этим его наследники должны были писать el Almirante (адмирал), без дальнейших пояснений. Значение странной подписи остается совершенно непонятным. Исследователь Ален Милу недавно предположил, что расположение символов должно соответствовать изображениям в традиционной иконографии коронования Богоматери, где три буквы S представляют три лица Святой Троицы («Sanctus, Sanctus, Sanctus» в литургической традиции), помещенные вокруг короны Богоматери. X и Y означают святого Христофора и святого Иоанна Крестителя соответственно, они вместе с Девой Марией – «носители» Христа для всего мира или за него. Христофор, покровитель самого Колумба, носил Христа на своих плечах, Мария носила Его в своем чреве, а Креститель носил Его в форме Божественного Логоса в своих устах, в словах, которые он произносил, чтобы подготовить Его путь. Последняя роль была аналогична той, которую позже Колумб приписывал себе как «посланнику новых небес» и провозвестнику Евангелия в новом мире[294]. Колумб, каламбуря со своим христианским именем, обычно называл себя Christo ferens – «носитель Христа», ему не чуждо было воображать себя в обществе святых. Если такая интерпретация верна, она не обязательно исключает другие возможные прочтения подписи, которая вполне могла быть разработана таким образом, чтобы быть понятной на различных уровнях[295]. Колумб посвятил путешествие, которое ему предстояло совершить в мае 1498 года, Святой Троице. Вместе с жестким и даже агрессивным поведением, которое он усвоил в то время, стремление Колумба увековечить использование мистической подписи служит убедительным свидетельством растущего отвращения, вызванного разочарованием, к мирским показателям успеха. Его интересы смещались в сторону возможности христианизации новых людей, появившейся благодаря открытиям, а также в сторону потенциального возвышения его роли, как назначенного Провидением исполнителя пророчества.

Однако это размышление должно быть сопоставлено с ограниченным видением будущего Вест-Индии, изложенным в завещании. Конечно, это был неподходящий контекст для подробного изложения планов Колумба относительно основанной им колонии. Примечательно, что в документе были предусмотрены только три небольших религиозных фонда, при этом они включали существенное материальное обеспечение для членов фамилии Колумба, но очень скромные ассигнования на то, чтобы поставить христианизацию Нового Света на прочную доктринальную основу. Общие ассигнования были скудными по сравнению с суммами, завещанными для прославления потомков Колумба, а одной из главных целей, которой должно было быть посвящено предполагаемое основание Колумбом церкви Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, была демонстрация условий завещания в качестве вечного памятника и, как следствие, вечного предостережения его наследникам. Более того, документ предусматривал направление десятой части на обогащение брата Колумба, Бартоломе, и его наследников до накопления значительного состояния. Благочестие Колумба, если и ощущалось в его сердце, очевидно, не должно было сказываться на кармане. Этот парадокс никогда не был замечен и, может быть, никогда не будет разрешен. Возможно, практическая благотворительность и возведение церквей легко забываются или упускаются из виду теми, чья религиозность имеет выраженный мистический привкус.

Наконец, в завещании затрагиваются две темы, которые, возможно, были связаны в сознании Колумба: гордость за свое генуэзское происхождение и скрытое недовольство своими испанскими сюзеренами. О первом свидетельствуют неоднократные заявления Колумба о своем происхождении, его похвалы Генуе и генуэзскому государственному банку, а также желание навсегда сохранить дом в Генуе как наследственное имущество. Заявленное Колумбом ожидание того, что Генуя поможет его фамилии в будущем, возможно, было рассчитано на то, чтобы вызвать у монархов диссонанс с его заверениями в том, что он прибыл из Генуи, чтобы служить им. Подразумевалось, что все может повернуться по-другому и его услуги, если они будут неадекватно оценены в Испании, могут быть предложены родному городу.

Упрек адмирала монархам за то, что они медлили с принятием его планов, раскрывает нотку горечи, впоследствии совершенно отчетливую в его отношении к покровителям: «Клянусь всемогущим Богом, именно Их Высочества дали мне средства и право завоевать это майоратное имение, хотя, когда я прибыл в королевства и предложил им это предприятие, они долгое время не давали мне средств для его осуществления». Его настойчивые заявления, что «они продолжали оказывать мне милости и значительно увеличили их», явно неискренни: Колумб не благодарит за оказанные милости, а добивается большего. Попытки посыпать головы монархов библейскими «горящими угольями», то есть устыдить их, благодаря за невыполненные обещания, станут основной формой обращений Колумба к Фердинанду и Изабелле.

Два года, проведенные Колумбом в Испании, также дали ему время улучшить знания в космографии и узнать о последних достижениях в ней. Он послал в Англию за информацией о пересечении Северной Атлантики Джоном Кэботом в 1496 году, а также за книгами и картами, чтобы пополнить знания[296]. Он, похоже, также вернулся к давним любимцам, включая Пьера д’Альи, Плиния, Пия II и Марко Поло: его заметки на их трудах с того времени стали увереннее, резче и систематизированнее, чем раньше, хотя в целом не более убедительны. Необходимость защищать, вопреки аргументам ученых, свои теории о малости мира и доступности Азии продолжала поглощать много энергии. Похоже, он усовершенствовал свои аргументы и собрал в их поддержку обширный, хотя и плохо систематизированный массив данных. Документ в свою защиту, который он написал в конце 1498 года, когда вернулся на Эспаньолу, демонстрирует как возросший авторитет, так и сохраняющуюся ограниченность его эрудиции как географа. Непроверенные ссылки на д’Альи продолжают служить основой его аргументации; разные авторитеты свалены в кучу без сортировки, как спрессованный мусор; богословы XIII века теснят античных и арабских философов; Отцам Церкви придается равный вес с римским драматургом и апокрифическим пророком. Высказывания авторитетов искажаются при цитировании из разных источников. Например, мнение, приписываемое д’Альи Аристотелю и усвоенное Колумбом, о том, что «море невелико между западной оконечностью Испании и восточной частью Индии», не подтверждается ни в одном подлинном сохранившемся тексте Аристотеля, чья известная точка зрения скорее предполагает обратное[297]. Приведем ниже некоторые восхитительные несообразности, чтобы наглядно продемонстрировать такой вид учености:

«Плиний пишет, что все море и суша вместе образуют сферу, и он утверждает, что этот Океан-море представляет собой основной водоем и что он обращен к небесам, а суша находится под ним и поддерживает его и что оба они сочетаются, как мякоть грецкого ореха с толстым покрытием, которое его окружает»[298].

Был ли сам Колумб убежден в том, что, при всем уважении к его стараниям, было скорее проявлением дилетантизма? Его способность спокойно принимать научную критику, по-видимому, не увеличилась со временем, судя по резкости, с которой он осуждал ученых. Даже засыпая своих читателей обильными ссылками на общепринятую традицию, он продолжал подчеркивать, что его притязания на высшую мудрость основаны на опыте, а не на книжных знаниях. Решающим аргументом в пользу малого мира, по его словам, было то, что это подтверждено эмпирически, им самим. Он даже прибегнул к пословице, чтобы донести свою мысль до читателя: «что касается размера земли, то опытным путем доказано: реальность очень далека от того, что обычно предполагается. В этом нет ничего удивительного, ибо “знания растут по мере того, как человек идет вперед”»[299].

Колумб отплыл в последнюю неделю мая 1498 года, предположительно направляясь на срочную встречу на Эспаньоле с Бартоломе Колоном. С острова продолжали поступать плохие новости. Несговорчивые индейцы, непокорные колонисты, неумолимые москиты, вредные для здоровья воздух и вода – все, что Колумб оставил позади, отправляясь в Испанию, продолжало терзать колонию. Письмо, написанное Колумбом своему брату примерно за три месяца до отплытия, показывает, что он хорошо представлял себе затруднительное положение Бартоломе. Посетовав на проблемы с отчетностью по поставкам золота, адмирал разразился пронзительным криком души:

«Один Господь знает, сколько беспокойства я перенес, гадая, как ты там справляешься. Что ж, эти неприятности – хотя и может показаться, что я придаю им слишком большое значение, – на деле гораздо хуже, настолько, что заставили меня пасть духом из-за того, что вы, как я знал, должны были оказаться в большой беде, я разделяю ее с вами, и вы должны знать об этом. Потому что, хотя я уехал и был далеко от вас, мое сердце осталось с вами, я не думаю ни о чем другом, наш Господь этому свидетель; и я не верю, что в вашем сердце возникнет какое-либо сомнение в том. Ибо, помимо наших кровных уз и великой любви, влияние фортуны и природа опасностей и лишений в дальних краях ободряют и обязывают человеческий дух и здравый смысл переносить любые неприятности, которые только можно вообразить, там или в любом другом месте. Было бы большим утешением, если бы эти страдания претерпевались ради дела, способствующего служению Господу нашему, для которого мы должны трудиться с радостным настроем. И это было бы не чем иным, как напоминанием о том, что ни одно великое деяние не может быть совершено иначе, как через боль и страдание. И тут некоторым утешением является вера в то, что все, что достигается кропотливым трудом, ценится и почитается нами за лучшее. Многое можно было бы сказать по этому поводу, но поскольку это не первая причина, по которой вы пострадали или которая мне известна, я подожду, чтобы рассказать об этом, когда у меня будет больше свободного времени и возможность говорить из уст в уста»[300].

Можно ли читать эти строки, не допуская предположения и даже убеждения насчет искренности пишущего? Или усомниться в том, что он поплывет прямо на помощь своему брату при первой же возможности? И все же Колумб отправился в свое третье путешествие через океан, решив отложить возвращение на Эспаньолу. В этом видно то же отторжение, что вынудило его преждевременно покинуть остров в 1494 году, и то же предпочтение исследований собственно управлению, которое фатально подорвало его шансы на успех в качестве вице-короля хлипкого царства.

Колумб разделил свой флот на два отряда. Один, состоящий из пяти кораблей[301] и предназначенный для помощи колонии, должен был плыть непосредственно по маршруту, который он установил во время своего второго перехода. Другой, под его командованием, резко изменил направление, чтобы исследовать неизвестный район Атлантики (см. карту 3). Колумб рассчитывал повысить шансы на успех в поиске ценных товаров, взяв сильно южнее, чем во время своих предыдущих плаваний. В то время бытовало мнение, что в землях, расположенных на одной широте, должны обнаруживаться схожие продукты. Считалось также, что широтные зоны, или «климаты», становились богаче ресурсами по мере продвижения на юг. Таков был совет, полученный адмиралом от Жауме Феррера[302], и Колумб решил спуститься к параллели, на которой находится Сьерра-Леоне, где португальцы обнаружили золото в стране темнокожих, и оттуда направиться на запад. Со слов Феррера он знал, что «повернув к экватору… где местные жители темнокожие или смуглые», обязательно найдет множество ценных товаров. Хорошие отношения, существовавшие тогда между Кастилией и Португалией, впервые позволили ему часто бывать в безопасных широтах, где господствовали португальцы.

Вероятно, было еще одно соображение, повлиявшее на выбор маршрута. Согласно его отчету о путешествии, Колумб хотел проверить теорию, которую приписывал королю Португалии Жуану II: что неизвестный континент существует где-то «на юге»[303]. Никакой более подробной информации о мнении португальского монарха, чем то, что сообщает Колумб, не существует. Неясно, каковы были источники или происхождение этой теории, и даже точно неизвестно, где должна была находиться эта земля. Возможно, все это было отголоском слухов о южном континенте Макробия; или переосмыслением легенды об Антилии; или теорией, подобной той, которой придерживался Пьетро Мартире, о природе открытий, уже сделанных Колумбом; или версией легенды о земле-Антиподе, известной как Геспериды, которая изображена на некоторых картах XV века[304]. Возможно, это было связано со слухами, распространявшимися по меньшей мере с 1448 года, о том, что дальше в океан к западу от группы островов Зеленого Мыса замечена новая земля[305]. А возможно, это была преднамеренная выдумка, разнесенная коварным королем Жуаном, как ветер разносит зов сирены, чтобы сбить Колумба с курса. Но с тех пор легенда вошла в традицию, и «Неизвестная земля на Юге» украшала бесчисленные карты и вдохновляла на бесчисленные путешествия, пока капитан Кук не доказал, наконец, что если она вообще существует, то удалена на такое расстояние, которое делает ее бесполезной.

По мнению Колумба, именно слухи, распространяемые португальцами, ответственны за гипотезу, что неизвестный континент может лежать по курсу в средних широтах Атлантики. Во время третьего путешествия это усилило постоянные сомнения Колумба в том, что в регионе, где располагались его открытия, может находиться такая земля: скорее антиподная, чем азиатская, и скорее южная, чем восточная. Его ссылки на теорию короля Жуана важны для понимания проблемы осознания Колумбом природы его открытий, поскольку они доказывают, что он предвидел встречу именно с таким новым континентом, каким оказалась Америка. Настроение Колумба, предвкушавшего новые открытия с тем же волнением, что и свое первое плавание, отражено в инструкциях, оставленных им для судов с припасами, отправленных на Эспаньолу: «Пусть наш Господь направит меня и приведет к чему-то, что может сослужить службу Ему и Королю и Королеве, нашему господину и госпоже, к чести Христианского мира. Ибо я верю, что этот путь еще никто не торил, и это море совершенно неизвестно»[306].

Поначалу эксперимент обещал успех. Запасшись, как обычно, провизией на Канарских островах, Колумб благополучно добрался до нового пункта отправления – островов Зеленого Мыса. Здесь христианский мир граничил с еще более неизведанным миром, чем на самой Эспаньоле. Образ жизни в тех местах можно понять из завещания Альваро да Каминьи, генерал-капитана и основателя колонии на островах, написанного через несколько месяцев после визита Колумба. В нем он распределяет медную посуду, рабов и контракты на закупку сахара, составлявшие его богатство, и выражает беспокойство по поводу скудости и нищеты колонии, безразличия метрополии к жизни колонистов, угрозы от беглых рабов. Его племянник и преемник Педро Альварес мечтал построить город, «который после завершения строительства станет одним из самых великолепных в мире». Однако это была пустая мечта: постоянных колонистов насчитывалось всего 50 человек и почти все они являлись ссыльными преступниками, а нехватка продовольствия не позволяла принять большего числа людей. То была «коварная» земля, там не было товаров, которые можно было бы обменять на богатства материка. Последние имелись только в Сантьяго. Большинство островов пустовали, если не считать прокаженных, ищущих якобы целебную черепашью кровь, испанцев, собирающих красители, торговцев раковинами, которые можно было продать на Африканском материке. На острове Боа-Вишта Колумб питался мясом одичавших коз, брошенных несостоявшимися колонистами. Впечатление от навевающих тоску первозданно пустых островов испортило настроение Колумбу: возможно, у него появились настойчивые мысли о том, во что может превратиться Эспаньола. По его словам, даже название архипелага вводит в заблуждение: острова «настолько безводные, что я не видел ничего зеленого. Поскольку все мои люди болели, я не стал медлить»[307].

Через несколько дней после отплытия из Сантьяго он попал в штилевую полосу – безветренное морское пространство между зонами северо-восточного и юго-восточного пассатов – и в середине июля оказался в штиле под палящим солнцем. От жары корабельное вино превратилось в уксус, вода в пар, а пшено в труху; солонина запеклась или протухла. «И вдруг все пришло в беспорядок, потому что не было ни одного человека, который осмелился бы спуститься под палубу, чтобы починить бочки или позаботиться о припасах»[308]. Если бы им на помощь не пришло небо, пасмурное в течение большей части тех восьми дней, что они провели в штиле, они бы не выжили. Рассказ Колумба об их спасении из штилевой полосы довольно путаный. С одной стороны, он утверждает, что достиг намеченной цели – широты Сьерра-Леоне, с другой – ясно дает понять, что пошел бы дальше на юг, если бы ему благоприятствовал ветер. Как бы то ни было, самой неотложной задачей было избежать удушливой жары.

«Я вспомнил, как во время плавания в Индии обнаружил, что каждый раз, когда проплывал 100 лиг[309] к западу от Азорских островов, погода и местность менялись к лучшему повсюду, как в более северных, так и в более южных широтах. И я решил, что, если нашему Господу будет угодно даровать мне ветер и хорошую погоду, чтобы я мог уйти оттуда, где находился, я больше не буду пытаться плыть дальше на юг или поворачивать назад, а буду плыть на запад, пока не достигну этой линии, в надежде найти там то же самое облегчение условий, с которым я столкнулся, проплывая вдоль параллели Гран-Канарии; и что, если это подтвердится, я смогу отправиться дальше на юг»[310].

Эта стратегия могла обернуться катастрофой, так как обрекала экспедицию на то, чтобы держаться в полосе штиля. Но удачно случившийся юго-восточный ветер, необычный в то время года, спас флот от сурового испытания и понес его на запад. К концу июля Колумб заподозрил, что приближается к меридиану Эспаньолы, но еще не заметил никаких признаков новой земли. Он находился далеко от демаркационной линии, разделявшей зоны кастильской и португальской экспансии, и удовлетворился хотя бы тем, что на пройденной параллели не было ничего, что лежало бы на португальской стороне. Южный континент, если он и существовал, по-видимому, ускользал от него. Теперь он принял нехарактерное для себя малодушное решение: пока ветер все еще был попутным, запастись провизией и водой на Малых Антильских островах, которые посетил во время своего предыдущего путешествия и которые, как он верно определил, находились к северу от его местоположения. Изменив курс на север, Колумб не знал, что Американский континент находится всего в нескольких километрах к западу, примерно в той точке к югу от дельты Ориноко, где побережье Венесуэлы поворачивает на юг, к Бразилии.

Так случилось, что судьба не обделила его самым впечатляющим открытием, поскольку несколькими днями позже он достиг материка Нового Света. Однако изменение курса снизило ожидание найти новый континент, не дававшее ему покоя в начале путешествия, и обратило мысли к островам, которые он ожидал увидеть на новом маршруте. Таким образом, когда он наткнулся на Америку, замешательство по ее поводу – остров или континент? – оказалось еще большим.

В том путешествии Колумб переживал эпизод особенно сильного преклонения перед Святой Троицей, которую призывал при каждом удобном случае и которой специально посвятил третье пересечение океана. Когда в последний день июля он впервые в этом путешествии увидел сушу в виде трех невысоких, но четко выделяющихся холмов на северо-западе, то был поражен силой такого совпадения, в знак которого «мы возгласили “Храни нас Господь!” и другие песнопения, и все мы вознесли великую благодарность Господу». Он дал этому острову название Тринидад[311]:

«И Господу нашему было угодно, что благодаря Его божественному велению впервые были замечены три холма, или, я бы сказал, три горы, все сразу, с первого взгляда. Ибо несомненно, что открытие этой земли во время этого путешествия было великим чудом, таким же, как и сделанное открытие в первом рейсе»[312].

Троица холмов, раскрывающаяся первому же взгляду, – прекрасно рассчитанный прием теологической семиотики. Остров был плодороден, и воды на нем оказалось достаточно, чтобы компенсировать потерю припасов из-за жаркой погоды во время путешествия. В Колумбе это также пробудило надежду на то, что он находится на Востоке: местные жители не были похожи ни на темнокожих, живших на той же широте по другую сторону океана, ни на карибов и араваков, живших на островах дальше к северу. Скорее они выглядели «как мавры», носили «тюрбаны» и проявляли коммерческую смекалку. Однако, как обычно, первое впечатление Колумба вышло обманчивым: тюрбаны были просто цветными хлопчатобумажными повязками, а коммерческая смекалка – прелюдией к враждебности.

Когда он осматривал побережье, необычное состояние моря больше всего поразило и даже напугало его, приблизившегося к проливу между Тринидадом и материком – Tierra de Gracia[313], как назвал ее Колумб, – где река Ориноко впадает в море. Он вспоминал об этом два или три месяца спустя:

«Когда я прибыл в Пунта-дель-Ареналь, то заметил, что остров Тринидад образует большую бухту шириной в две лиги[314] с запада на восток с землей, которую я назвал Благословенной, и что для того, чтобы попасть в нее и обогнуть остров с севера, следовало принять во внимание некоторые течения, пересекавшие бухту и производившие ужасный грохот, похожий на шум от волны, которая набегает и разбивается о скалы. Я бросил якорь у вышеупомянутого Пунта-дель-Ареналь, за пределами упомянутой бухты, и обнаружил, что течение проходит с востока на запад со всей яростью Гвадалквивира во время наводнения. И это продолжалось непрерывно, днем и ночью, так что я думал, что или не смогу вернуться назад из-за течения, или не сумею пройти вперед из-за рифов. И ночью, когда было уже очень поздно, и я находился на палубе своего корабля, я услышал ужасный рев, приближавшийся к кораблю с юга, и остановился, чтобы посмотреть, что это, и увидел, как море поднялось с запада на восток, подобно широкому холму высотой с корабль. И оно все приближалось ко мне, и поверх него я мог видеть направление течения, а оно накатывалось с могучим грохотом, похожим на ярость прочих разбивающихся течений, которые, как я уже сказал, казались мне похожими на морские волны, бьющиеся о скалы. И по сей день я чувствую страх в своем теле, который испытывал, опасаясь, что оно опрокинет корабль, когда окажется под ним. Но оно прошло мимо и достигло устья бухты, где как будто долго волновалось»[315].

Ни один европеец прежде не наблюдал устья, подобного устью Ориноко, выбрасывающего столь огромное количество воды с такой яростной силой, и Колумб долгое время в недоумении размышлял о том, что же это было. В конце первой недели августа «проворная каравелла», которую он отправил в бухту на разведку, подтвердила наличие большой реки, «и повсюду вода, которая была такой сладкой, и ее было так много, что я никогда не видел ничего подобного». Он наконец объединил эти наблюдения и размышления: «И тогда я предположил, что видимые линии течения и те стены воды, которые поднимались и опускались в заливе с таким грохотом, должно быть, были результатом столкновения пресной воды с соленой»[316].

Данное открытие дополнило растущее число свидетельств того, что Колумб огибал огромный материк. Он еще не забыл о перспективе найти южный континент. На одном этапе путешествия он предался размышлениям, напоминающим предположение Пьера д’Альи о том, что люди-антиподы могли обитать в самой отдаленной части Евразийского континента, или, как выразился Колумб, говоря о своих открытиях: «Эти земли – другой мир, и римляне, Александр и греки прикладывали огромные усилия, чтобы завоевать его»[317], то есть земли азиатские и одновременно «другие». Вероятно, именно об этой небывальщине, чуде, рожденном где-то на небесах, он думал, когда писал в своем дневнике у берегов Венесуэлы: «Ваши Высочества завоюют эти земли, которые представляют собой другой мир»[318]. Свидетельства, подталкивавшие его к признанию континентальных размеров находки, также заставили его переосмыслить отношение оной к Азии. Ему было совершенно необязательно пересматривать свою оценку размеров земного шара или свою убежденность в том, что он близок к границам Востока. Колумб знал, что традиционная космография не дает возможности расширить евразийскую сушу в его нынешнем местоположении. Новый континент, каким бы близким он ни был к Азии, должен отличаться от нее.

Эти соображения подталкивали его к истинному пониманию природы Америки, когда пришло убеждение, что огромная масса пресной воды, которую он наблюдал, предполагает большую протяженность суши, по которой она должна была протекать. Колумб был осторожен, делая неизбежный вывод, но он действительно размышлял над утверждениями о существовании большого континента на юге, о котором (теперь он заявлял, что помнил об этом) индейцы Малых Антильских островов говорили во время его второго путешествия. Наконец, 13 августа, находясь рядом с островом Маргарита, он записал в своем дневнике одно из самых важных заявлений в истории исследований: «Я считаю, что это очень большой континент, который до сих пор оставался неизвестным»[319]. Это не мимолетное озарение: Колумб придерживался того же мнения, когда вернулся на Эспаньолу, сообщив монархам о своем открытии «огромной земли, находящейся на юге, о которой до настоящего времени ничего не было известно»[320].

Таким образом, в течение нескольких дней после того, как Колумб обнаружил материковую часть Америки, он правильно оценил ее природу. Хотя он явно недооценивал (причем сильно) ее удаленность от Азии, но недвусмысленно определил различие между Азией и обнаруженной землей. Он, конечно, не доказал, что эта земля была «новой»: таких доказательств не будет еще долго, до открытия Берингова пролива более 200 лет спустя. Впрочем, репутация Колумба как первооткрывателя Америки опиралась на прочную основу: он не только был первым, кто обнаружил этот континент в ходе сознательного исследования и зафиксировал открытие, но и оценил свое достижение и сообщил об этом во всеуслышание. Было бы ошибкой считать открытие Колумба случайным или приписывать заслугу в понимании сущности открытия какому-либо более позднему исследователю. В некотором смысле Колумба опередили в правильных выводах о его находках такие ученые, как Пьетро Мартире, который с самого начала классифицировал их как «антиподные земли»; но то были теоретические предположения, основанные на реалистичных расчетах размеров земного шара. Обнаружив материк и представив доказательства того, что Новый Свет включал в себя неизвестный континент, Колумб превратил предположения в эмпирически проверяемые факты. Научный прорыв Колумба – не будет преувеличением назвать его так – был признан в его время и цитировался ранними биографами. Хотя в течение следующих десяти лет Веспуччи, Вальдземюллер и другие приняли этот факт, пришли к нему более или менее независимо и помогли сделать общеизвестным и общепринятым, Колумб, несомненно, оставался первооткрывателем.

Он хотел задержаться для исследования побережья Благословенной земли и той земли, которую коренные жители научили его называть «Пария». Однако вернулась мучительная болезнь глаз, которой он страдал на Кубе четыре года назад. К тому же он мог сознавать, что пренебрегает обязанностями, ожидающими его на Эспаньоле. Полагаясь на возможность позже вернуться сюда для исследований, он повернул на север и удалился от побережья 15 августа[321].

Страдая от боли в глазах и стараясь тем не менее писать депеши монархам, он вернулся к своему обычному настроению в этом путешествии – задумчивости и горечи. Он оставался столь же самоуверенным, как и всегда, и превосходные степени в его письмах лились так же свободно. Но в то же время он включал в них воспоминания о достижениях Португалии в Африке в явной попытке упрекнуть своих покровителей, чтобы пробудить в них чувство долга. Воспоминания об обращении с ним при дворе выплеснулись наружу, возможно непроизвольно, глубоко прочувствованными. Он проникся жалостью к себе и нарочитым раскаянием: трудно удержаться от впечатления, что размышления о превосходстве духовных целей были актом покаяния за его жадность к материальным благам. «Я переношу тяготы, – восклицал он с преувеличенным возмущением, – не для того, чтобы собирать сокровища или находить богатства для себя, ибо, конечно, я знаю, что все суетно, свершаемое в мире, кроме того, что служит чести и служению Богу и не предназначено для накопления богатства, или для потакания тщеславию, или для многих других вещей, которыми мы пользуемся в этом мире и к которым мы относимся лучше, чем к тому, что служит спасению души»[322]. Во всех заметках, написанных на борту корабля или вскоре после высадки, Колумб, цепляясь за прежние надежды, тем не менее, почти перестал полагаться на покровительство монархов и стал больше надеяться на Бога – благословенное состояние, примером которого служили францисканцы, которыми он так восхищался, и индейцы Эспаньолы, когда он впервые увидел их через призму своей наивности и простодушия.

В этом эмоционально нестабильном настрое он рассматривал, без всякого анализа или критики, наблюдения, сделанные им во время путешествия. Он был не в том состоянии, чтобы рационально обрабатывать информацию. Сначала он вспомнил об изменении климата, которое, как утверждал, наблюдалось во время его первого путешествия примерно в 500 километрах к западу от Азорских островов. Он вспомнил сладкую воду и хороший воздух залива в Парии, которые в ретроспективе казались просто неестественно идеальными. Он вспомнил, что устьев рек там было четыре, как в библейском раю. Наконец, он привел записи своих астрономических наблюдений, которые редко были достаточно точными, чтобы стать источником полезных идей. Похоже, он усердно работал над совершенствованием своих талантов наблюдателя за звездами со времени первых двух путешествий, когда его предполагаемые показания широты обычно были неверны на 100 %, а попытка определить долготу по затмению привела к несусветной ошибке. Во время третьего путешествия он провел многочисленные измерения положения Полярной звезды и подтвердил свое открытие: она имеет тенденцию отклоняться от фиксированного положения, традиционно приписываемого ей. Теперь он действительно верил, что может измерить движение Полярной звезды в небе, хотя в этом он был чересчур оптимистичен. Колумб поставил себе задачу получить показания с точностью, недостижимой с помощью простого квадранта или астролябии на борту движущегося корабля. Его открытие, состоявшее в том, что угол возвышения постепенно уменьшается независимо от широты, очевидно, было заблуждением. Вместо того чтобы винить в имеющихся отклонениях несовершенство методов наблюдения и приборов, Колумб, как убежденный эмпирик, принял эти данные и постарался придумать им объяснение. Он пришел к выводу, что корабль, должно быть, плыл в гору:

«Теперь я наблюдал очень большое отклонение, которое я описал, и из-за этого начал размышлять над вопросом о форме мира. И я пришел к выводу, что Земля не круглая, как говорят, а имеет такую же форму, что и груша, которая может быть очень круглой со всех сторон, но не в той части, где находится плодоножка, которая торчит вверх. Это как если бы у вас был очень круглый шар, и в каком-то месте на его поверхности было бы так, как если бы там находился женский сосок, и эта похожая на сосок часть была бы самой выпуклой и ближайшей к небу».

Так что предполагаемое изменение климата к западу от Азорских островов следовало объяснить тем, что корабли там «начали постепенно подниматься к небу»[323].

Возможно, этот вывод не был столь странным или столь наивно эмпирическим, как может показаться на первый взгляд. Колумб мог здесь апеллировать к сильно искаженному прочтению космографической традиции относительно нерешенной проблемы ориентации мира в пространстве и к вопросу о том, находятся ли Северный и Южный полюса на «вершинах». Предполагаемая ссылка на Аристотеля была в очередной раз взята у д’Альи:

«Я утверждаю, что мир не сферичен, но имеет ту модификацию, которую я объяснил и которую можно найти в этом полушарии, где живут индейцы, и в Океане-море. И самая высокая его часть находится на экваторе. И это в значительной степени приводит к тому выводу, что солнце, когда наш Господь сотворил его, располагалось над самой восточной точкой мира, в том самом месте, где находится точка выпуклости мира. И хотя Аристотель придерживался мнения, что Южный полюс или, скорее, земля на Южном полюсе является самой возвышенной частью мира и ближайшей к небесам, есть другие авторитеты, которые не согласны с этим, заявляя, что это Северный полюс. Поэтому кажется, что должна быть какая-то часть мира, которая выше и ближе к небесам, чем остальные. Но они не учли того факта, что это было на экваторе и в том виде, который я описал. И их неудаче не следует удивляться, потому что у них не было твердого знания о существовании этого полушария, за исключением смутных предположений, основанных только на умозаключениях, потому что никто здесь не был и не посылал никого на поиски до тех пор, когда Ваши Высочества приказали искать и исследовать и море, и сушу»[324].

Пьер д’Альи в отрывке, который, очевидно, был известен Колумбу, высказал предположение о наличии выпуклости, нарушающей сферичность Земли[325]. Но Колумб на этом не остановился. Он пошел в своих размышлениях еще дальше. Расположение и доступность открытой им дельты с четырьмя реками на «краю Востока» подтолкнули Колумба к еще более рискованному выводу:

«Я верю, что если бы отправился за пределы экватора, то обнаружил бы еще большую умеренность в климате и разнообразие в звездах, хотя я не думаю, что возможно ориентироваться там, где находится самое высокое место в мире, и ни один человек не смог бы приблизиться к нему, ибо я верю, что земной рай находится там, куда ни один человек не может попасть иначе, как по милости Божьей»[326].

Теперь Колумб вышел уже далеко за рамки «доказанного» им. К мнимой груди мира он добавил воображаемый сосок и поместил на его вершине Эдемский сад. Учитывая тот факт, что Эдем традиционно помещали на крайнем востоке, он допустил две ошибки: предположил, что сам действительно находится на окраине Востока, и сделал вывод из своих ложных астрономических ориентиров, что приблизился к «плодоножке» мира. Будущие исследователи Америки будут искать цели не менее химерические, а иногда и менее заслуживающие доверия, чем земной рай, включая Атлантиду, страну амазонок и источник вечной молодости. Но ни новая теория Колумба о форме планеты, ни его вклад в определение местонахождения рая не оказали никакого влияния на его современников.

Тем не менее следует сказать, что даже ошибки Колумба несли в себе зерно истины, поскольку мир не является идеальной сферой и действительно расширяется к экватору, хотя и не совсем так, как он утверждал. Точно так же, как его наблюдения за изменением магнитного поля, какими бы неумелыми они ни были и как бы неопределенно ни интерпретировались, раскрыли великую научную истину, и так же, как неверная теория о малости мира вдохновила его на великое открытие, так и поиски земного рая, подвергшие сомнению господствующее мнение о том, что мир идеально сферичен, открыли возможность нового и более реалистичного восприятия формы планеты. Предположение, что Эдем может быть обнаружен эмпирическим путем, не было таким уж несуразным – в каком-то смысле это был великий научный прорыв, смелое вторжение науки в область веры. Местоположение рая в прошлом было объектом вполне респектабельных размышлений, и Колумб мог рассматривать это как подходящую тему для того вклада, который он чувствовал себя способным внести. Было что-то героическое в убежденности, с которой Колумб верил, что благодаря сочетанию божественного руководства и научных наблюдений он сокрушил «Птолемея и других мудрецов, писавших об этом мире»[327].

В целом из двух новых гипотез, сформулированных Колумбом во время этого путешествия, – о континентальной природе Америки и о местонахождении Эдема – первую следует признать более многообещающей. Трагедия заключалась в том, что ее заслонила вторая. Поскольку земного рая следовало ожидать на востоке, первая гипотеза стала зависеть от все более отчаянных доводов Колумба в пользу предположения, что найденные им земли были азиатскими. В недатированном письме, написанном, вероятно, в конце 1499 или начале 1500 года, он отказался от самого многообещающего из своих утверждений – об открытии неизвестного континента:

«Земля, которую Бог недавно даровал Вашим Высочествам в этом путешествии, должна считаться континентальной по протяженности, и Ваши Высочества должны испытывать великую радость и воздавать Ему бесконечную благодарность и презирать тех, кто говорит, что Вам не следует тратить деньги на это предприятие, поскольку они не являются друзьями чести Вашего высокого положения, не говоря уже о всех душах, на спасение которых мы можем надеяться благодаря Вашим Высочествам, что является нашим главным приобретением. И я хочу побороться с мирским тщеславием, с которым должно быть покончено, потому что наш могущественный Бог ненавидит его. И пусть они ответят мне, те, кто читал историю греков и римлян, расширили ли они свои империи с такими же небольшими усилиями, как Ваше Высочество [sic] совершили с Эспаньолой, Индиями и еще с одним островом, протяженностью более 700 лиг[328], и с Ямайкой, и с еще 700 островами, и с такой большой частью материка, которая была очень хорошо известна древним, а не неизвестна, как любят притворно говорить завистливые или невежественные люди»[329].

То, что это была именно «неизвестная» земля, являлось прозрением самого Колумба, и его отказ от нее представляет собой печальное событие по сравнению с ее триумфальным открытием в августе 1498 года.

7

«Дьявол за работой»

Колония на Эспаньоле

1496–1499 гг.

Полная мера неудачи Колумба как колонизатора еще не была очевидна, когда он вернулся в Испанию в 1496 году. Однако после шести или семи лет его губернаторства, когда цели его, испанских монархов и поселенцев все еще оставались недостижимыми, а на Эспаньоле не прекращались восстания не только индейцев, но и колонистов, Колумб был смещен, опозорен и отправлен в Испанию в цепях. Он приписывал свою неудачу вмешательству дьявола, но тут скорее можно усмотреть влияние человеческих ошибок, большинство из которых были именно его, а также непреодолимых обстоятельств.

Возможно, главной причиной несчастий на Эспаньоле во время его правления оказался конфликт целей Колумба и его людей. Он чувствовал личную причастность к своим открытиям. Он хотел видеть там людей, которые разделяли бы его любовь к этой земле. Он обижался на любого, кто не разделял его веры в достоинства этой земли или не желал прилагать столько же усилий, сколько он, ради нее. Вскоре после прибытия на Эспаньолу в 1498 году, обнаружив, что все управление в беспорядке, а большая часть колонистов взбунтовалась, он понял, что большинство испанцев, приехавших с ним в Новый Свет, не разделяли его представлений об идеальной жизни поселенца и были заинтересованы только в выгодах «лучшей в мире земли для бездельников». Он писал Фердинанду и Изабелле:

«Здешний народ таков, что нет ни хорошего, ни плохого человека, у которого не было бы двух-трех индейцев, которые служили бы ему, и собак, которые охотились бы с ним, и, хотя, возможно, лучше было бы не упоминать об этом, женщин настолько красивых, что этому приходится только удивляться. Последним я крайне недоволен, поскольку это не кажется мне угодным Богу, но я ничего не могу с этим поделать, равно как и с их привычкой есть мясо в субботу [sic, вместо пятницы] и с другими порочными привычками, которые не для добрых христиан. Поэтому было бы большим преимуществом увидеть здесь несколько благочестивых монахов, скорее для того, чтобы поддерживать веру в нас, христианах, чем передавать ее индейцам. И я никогда не смогу вершить справедливые наказания, если сюда из Кастилии не будут присылать 50 или 60 человек с каждым флотом, а я отсылал бы отсюда столько же из числа ленивых и непокорных, как направляю сейчас с флотом, и это было бы самым подходящим и наилучшим наказанием и наименее обременительным для моей совести из всего, что я могу сделать»[330].

Более наглядного доказательства разрыва в восприятии острова между Колумбом и поселенцами и представить невозможно. Любопытная ирония заключалась в предложении Колумба депортировать домой преступников, некоторые из которых уже были изгнаны из Испании за свои преступления. Для большинства колонистов это стало бы скорее стимулом, чем наказанием. Как только прибывшие колонисты обнаруживали, насколько далеки реалии жизни на Эспаньоле от обещаний Колумба, их самым большим желанием становилось уехать, причем иногда даже раньше, чем они могли накопить богатство, о котором мечтали. «Пусть Бог заберет меня в Кастилию!» служило любимой клятвой жителей острова, и первым требованием повстанцев была бесплатная отправка их домой[331].

В некотором смысле вина лежала на самом Колумбе. Картина, которую он рисовал – услужливые индейцы собирают много золота, причем в благоприятном климате да с плодородной землей, – воспринималась его слушателями буквально и привлекала бездельников и праздношатающихся гуляк. Разочарование вспыхивало неизбежно, когда поселенцы обнаруживали, насколько враждебной на самом деле была окружающая среда и какого большого труда она требовала. Колумб фактически признал все это в мрачной эпистоле, которую отправил домой в мае 1499 года:

«Никто из поселенцев не приезжал сюда иначе, как с верой в то, что золото и пряности можно грести лопатой, и они не задумывались о том, что, хотя золото здесь есть, оно скрыто в копях, а пряности растут на верхушках деревьев и что золото нужно будет добывать, а пряности собирать на деревьях и обрабатывать, и обо всем этом я говорил, когда был в Севилье, потому что желающих приехать было очень много. И я знал, чего они хотят, и поэтому говорил им обо всей той работе, которую должны будут выполнять люди, впервые отправляющиеся заселять далекие земли, и все они отвечали, что именно для выполнения такой работы они и едут»[332].

Судя по тону сохранившихся сочинений Колумба об Эспаньоле, его предостережения были крайне недостаточны и тонули в потоке его же похвал счастливой и манящей Аркадии. Обычным для разочарованных колонистов, возвращавшихся с Эспаньолы, стало скандалить перед монархами на публичных аудиенциях, обвиняя Колумба и его «землю тщеславия и обмана», которые они высмеивали весьма остроумно[333]. Большая группа колонистов, которую Колумб набрал в третье плавание и на помощь которой он, очевидно, рассчитывал, надеясь укрепить свои позиции, только способствовала ухудшению ситуации, увеличив нагрузку на скудные ресурсы колонии.

Планы Колумба относительно колонии расходились не только с планами его людей, они также не полностью совпадали с целями покровителей. Сейчас трудно судить о намерениях Колумба, но, похоже, он, продолжая настаивать на стабильном сообществе, предвидел, что оно будет весьма непостоянным. По-видимому, главной моделью в его представлении была не аграрная колония, занимающаяся обработкой земли и населенная колонистами всех социальных уровней, как это было на Канарах, Мадейре и Азорских островах, а торговое учреждение типа генуэзской компании или португальской компании в Сан-Жоржи-да-Мина на западном побережье Африки, которая занималась перспективным обменом дорогостоящими товарами, получая хорошую прибыль для вложений в метрополии. Поселенцы должны были заниматься внедрением и выращиванием европейских культур, а также разведением крупного рогатого скота, чтобы обеспечить себя питанием, но основные усилия должны были быть направлены на добычу золота для отправки домой, а также хлопка, красителей и любых доступных специй, которые можно было найти на месте или завезти, и все это, разумеется, с использованием рабов. Он явно предполагал, что рабочая сила будет предоставляться индейцами, которых он, по-видимому, сильно переоценил как в отношении численности, так и в отношении приспособляемости к труду. Он относился к ним так, словно и то и другое будет постоянно расти. Он не прилагал особых усилий для завоза рабочей силы, отбирая скорее людей с профессиональными навыками – солдат, моряков, ремесленников, чиновников, квалифицированных шахтеров и специалистов по сельскому хозяйству. Среди 300 представителей различных профессий, которых он взял с собой в свой третий переход, было всего 50 чернорабочих, и их сопровождало всего 30 женщин[334].

Однако Фердинанд и Изабелла не могли удовлетвориться простой торговой компанией. Они хотели, чтобы новые земли были «заселены», то есть колонизированы на всех уровнях подданными, чтобы прочно подчинить их политическому владычеству Кастилии. Они разослали муниципалитетам своего королевства послание в поддержку третьего путешествия Колумба: «Мы приказали дону Кристобалю Колону вернуться на остров Эспаньола и другие острова и материк, которые находятся в упомянутых Индиях, и наблюдать за их сохранением и заселением, поскольку таким образом мы служим нашему Господу Богу, Его Святая вера распространяется, и наши владения увеличиваются»[335].

Монархи особенно желали, чтобы земля острова была разделена между колонистами и были введены новые агрономические методы, какие внедрялись в то же время под их присмотром на Канарских островах. Прежде всего, они хотели стимулировать производство сахара, на который в Европе существовал относительно новый и все еще неудовлетворенный массовый спрос. Они надеялись заманить колонистов на Эспаньолу, предоставляя земельные наделы и налоговые льготы, которые привлекали поселенцев в предыдущие годы. Наконец, элементы новой агрономии не должны были вводиться в ущерб скотоводству, которое монархи были полны решимости поддерживать как в новых, так и в старых владениях. Они не упускали из виду главную цель всех этих усилий – расширение власти, поэтому сохранили за собой месторождения металлов и добычу древесины на Эспаньоле и особенно настаивали на том, чтобы при разделе земли Колумб не выводил ее из-под юрисдикции Короны, но сохранял все законные источники власти в руках монархов. Эти цели прослеживаются в инструкциях, данных Колумбу перед его отправлением в третье плавание:

«Все лица, которые желают бесплатно отправиться жить на указанный остров Эспаньола, могут и должны отправляться туда свободно и оставаться там свободными, и не должны платить никаких налогов, и должны иметь во владении для себя, своих родственников и наследников дома, которые они возводят, и земли, которые они обрабатывают, и наследственное имущество, которое они приобретут на землях и в местах, которые будут отведены им там, на указанном острове, лицами, которые через тебя [Колумба] будут отвечать за это»[336].

Считается, что целью разрешения Колумбу разделить землю было поощрение выращивания зерна, хлопка, льна, виноградной лозы, деревьев и сахарного тростника, а также постройки домов и мельниц. Тем не менее, хотя за годы своего правления Колумб действительно получил в свое распоряжение много земельных наделов, работа по выращиванию культур, желаемых монархами, продвигалась медленно. Сахарный тростник был дикорастущим и не одомашнивался в коммерческих целях до 1503 года. Результаты оказались прямо противоположными тем, что ожидали Фердинанд и Изабелла, особенно в отношении индейцев.

Отношения с монархами и колонистами были лишь второстепенными элементами в работе Колумба, как он понимал ее, по сравнению с проблемами, связанными с индейцами. Предписания монархов относительно обращения с ними были изложены в первом пункте их инструкций Колумбу:

«Когда вы окажетесь в упомянутых Индиях, с Божьей помощью, вы постараетесь со всем усердием вдохновить уроженцев упомянутых Индий и привлечь их к мирному образу жизни и внушить им, что они должны служить и быть под нашим владычеством и милостивым подчинением, и, прежде всего, что они должны быть обращены в нашу святую католическую веру, и чтобы им и тем, кто уезжает жить в упомянутые Индии, священнослужители и монахи, которые там находятся или туда прибудут, совершали Святые Таинства»[337].

Описание подобной политики было важным не только потому, что подтверждало общепризнанное желание монархов добиться обращения индейцев в христианство и то, что они не потерпят никакой промежуточной власти, навязанной путем работорговли или узурпированной юрисдикции, между ними и их новоприобретенными подданными, но и потому, что оно, по-видимому, решало проблему, которая действительно еще некоторое время будет омрачать историю Нового Света, – вопрос о том, являются ли индейцы достаточно разумными существами, чтобы извлекать пользу из Святых Таинств. Просьбы Колумба об отправке монахов на Эспаньолу для нужд колонистов, а не местных жителей были сознательно ироничными: он использовал простого язычника в его традиционной роли в качестве банального объекта нравоучительной литературы, призванного выявить моральные недостатки христиан. Вне всякого сомнения, он с таким же энтузиазмом относился к обращению коренного населения в свою веру, как и его королевские спонсоры.

В деятельности по христианизации населения был также политический мотив. Булла 1496 года, в которой папа Александр VI установил юридическую основу испанского присутствия в Вест-Индии, привела к тому, что права Кастилии основывались на обязанности обратить индейцев в христианство, которую он возложил на испанских монархов. Фактически это условие можно было бы игнорировать, как это сделали португальцы, которые действовали в Африке на том же условии, на которое они редко обращали внимание. Но Колумб, как и его монархи, всем сердцем воспринял эту задачу еще до того, как папа объявил об этом сразу после открытия новых земель. В конце 1470-х годов, в ходе юридических споров с папским нунцием[338] и перед лицом некоторых неблагоприятных мнений знатоков церковного права, Фердинанд и Изабелла заняли позицию, согласно которой обращение в христианство и завоевание были неразделимыми процессами, когда речь шла о языческих народах. Разрешение спора, возникшего в связи с жителями Канарских островов, в пользу монархов привело их политические интересы и христианские цели в совершенную гармонию. Однако это не давало им свободы распоряжаться коренными жителями Нового Света по своему усмотрению. Напротив, они были связаны давней церковной традицией, а также собственными убеждениями не позволять, чтобы жестокое обращение или тотальное порабощение препятствовало христианизации. Действия, которые могли бы быть коммерчески выгодными, такие как порабощение местных жителей или передача их испанцам в качестве рабочей силы в феодальное подчинение, были отвергнуты политической необходимостью сохранения индейцев под непосредственным управлением монархов. В частности, было совершенно ясно, что ни один коренной житель по закону не может быть обращен в рабство, если только он не захвачен в ходе законной войны или не окажется вне сферы защиты естественного права в результате таких преступлений против этого права, как каннибализм[339].

Именно в этом пункте Колумб был несогласен с политикой монархов. Насколько он понимал их основные цели, свидетельствуют его инструкции Педро Маргариту, когда Колумб оставил того во главе Эспаньолы во время исследования Кубы в 1494 году. «Главное, что вы должны делать, – писал Колумб, – это внимательно следить за индейцами и не допускать, чтобы им причиняли зло или вред или отнимали у них что-то против их воли, но скорее их следует уважать и соблюдать их безопасность, чтобы они не взбунтовались»[340]. Однако чего Колумб не смог понять, так это ограничений, налагаемых законом и монаршей волей на экономическую эксплуатацию местных жителей. Еще в 1493 году, когда он предложил порабощение индейцев в своем отчете, подготовленном к публикации, чья-то явно редакторская рука внесла поправки в это предложение, уточнив, что рабы должны быть «из числа идолопоклонников»[341], то есть как раз той категории, существование которой Колумб отрицал. Предполагаемый эффект поправки состоял в том, чтобы сделать предложение юридически обоснованным, поскольку в некоторых кругах идолопоклонство считалось преступлением против естественного права. Даже после того, как он дважды вернулся в Испанию и получил подробные инструкции от монархов, Колумб все еще был неспособен уловить такие различия. В октябре 1498 года он сообщил Фердинанду и Изабелле, что «столько рабов, сколько можно продать», может быть отправлено с Эспаньолы «во имя Святой Троицы», и, если по подсчетам Колумба найдется рынок для примерно 4000 из них, они принесут 20 миллионов мараведи «по самой скромной цене». Он продолжал: «Хотя в настоящее время они умирают при перевозке, так будет не всегда, поскольку темнокожие и жители Канарских островов поначалу реагировали так же»[342]. Так или иначе, отношение Колумба к индейцам было религиозным, но не гуманным. Временами торговец в нем противодействовал христианину и визионеру.

Порабощение и вывоз, даже в тех масштабах, к которым призывал Колумб, касались лишь небольшой части жителей Эспаньолы. Большинство из них должны были обеспечивать колонию рабочей силой. И снова Колумб лучше всего выразил свою политику в записке, которую адресовал королю Фердинанду после того, как с него сняли всякую ответственность за деятельность на открытых им землях: «Индейцы были и остаются богатством острова Эспаньола, потому что именно они добывают руду и производят хлеб и всю остальную христианскую пищу, добывают золото из рудников и выполняют все другие обязанности и труды людей и вьючных животных»[343]. Как только это было признано, проблема заключалась в том, чтобы организовать жизнь индейцев наилучшим образом и, по возможности, в соответствии с монаршей политикой милосердного обращения с ними. Введение дани золотом, которую Колумб, вероятно, всегда рассматривал как временную меру, было явно неадекватным ответом на эту потребность из-за скудости запасов золота у индейцев и трудностей, с которыми они сталкивались. Когда в 1498 году Колумб снова стал управлять колонией, он попытался организовать некоторых местных жителей в рабочие группы для добычи золота под наблюдением испанцев и для обработки земель, которые распределил между колонистами в соответствии с полномочиями по разделу земли, предоставленными ему монархами. Отчасти в результате этих мер для Нового Света была определена новая политика, в соответствии с которой теперь группы индейцев стали связаны не с конкретными задачами, такими как добыча золота или обработка земли, а с испанцами, которые осуществляли над ними права, не являвшиеся суверенными, сеньориальными или имущественными, но которые тем не менее были личными. Это оказалось настолько верным, что губернаторы, последовавшие за Колумбом, обычно не наделяли колонистов землями, а назначали группы индейцев для их обслуживания.

В первые годы существования этого института, известного как энкомьенда, колонист пользовался неограниченными личными услугами своих индейцев, хотя по закону эти права неоднократно отменялись короной и заменялись делегированием прав на долю в дани, причитающейся суверену. Со времен Колумба, по крайней мере до 1530-х годов, энкомьенда доминировала в колониальном обществе Нового Света. Люди стремились получить энкомьенду для своих нужд, но ее деятельность как института была также востребована государством. Лас Касас приравнивал жажду энкомьенды к жажде золота. «Золото, за которым они пришли, – жаловался он, – состояло в наделении их индейцами». Большинство индейцев завоеванных территорий, похоже, были включены в систему, которая некоторое время пользовалась чем-то вроде институциональной монополии в области политики в отношении индейцев. За исключением правительства в Санто-Доминго на Эспаньоле, местных вождей (большинство из которых так или иначе входили в состав энкомьенд) и муниципальных советов, на завоеванных землях не было другого инструмента социального, экономического и политического регулирования. Энкомьенда охватывала все аспекты колониальной жизни. Все военные учреждения зависели от обязанности владельца энкомьенды служить. На нее также возлагались надежды на успешную христианизацию. Торговля, добыча полезных ископаемых и промышленность – все было связано с системой энкомьенды (хотя с течением времени в меньшей степени), а связь с сельским хозяйством была еще крепче.

В связи с этим важно рассмотреть, насколько историки были правы, приписывая введение энкомьенды Колумбу. Когда испанцы пришли в Новый Свет, в их истории не было известно ничего, что по-настоящему напоминало бы энкомьенду. Предоставление земли, власти, легальных прав и дани – все это имело место в предыдущем опыте колонизации, но никогда прежде личные услуги не предоставлялись таким образом. Это более чем очевидное доказательство, позволяющее представить распределение индейцев среди колонистов как делегирование или отчуждение суверенных прав. Порабощение индейцев можно описать в таких терминах, поскольку оно привело к изменению статуса местного населения с королевских подданных на личное имущество. Но в сохранившихся текстах ранних пожалований энкомьенд нет ничего, что было бы несовместимо с королевским вассалитетом. Действительно, до прихода монахов-доминиканцев на Эспаньолу нет никаких свидетельств того, что кто-либо вообще рассматривал эти пожалования с юридической точки зрения. Такие акты всего лишь определяли группы индейцев, чьими личными услугами мог воспользоваться бенефициар, причем на него возлагались и военные обязанности, и обязанность по обращению индейцев в христианство. Вопрос о праве не поднимался: единственный намек на это содержался в положении о том, что получатель энкомьенды должен обучать коренных жителей законам веры, поскольку именно на этом принципе, закрепленном в булле 1496 года, была основана легитимность испанского завоевания. Действительно, эпоха Колумба была одержима вопросами прав и законности, но далеко не так сильно, как некоторые более поздние историки. Еще один элемент делает институт энкомьенды отличным от всего, что было известно ранее: фактически не упоминались пределы предоставляемых услуг. Почти всегда часть индейцев (самых молодых и самых старых) освобождалась от службы, и обычно оговаривалось, что местные жители должны были работать на «сельскохозяйственных землях и в поместьях», а также в копях, если таковые имелись. Другими словами, услуга должна была распространяться на все виды деятельности, для которых она требовалась испанцам, и никаких практических ограничений на это не существовало.

Откуда взялась идея этого уникального в свое время учреждения, если она не была разработана и применена Колумбом? Записи об управлении Эспаньолой адмиралом утеряны, они утонули вместе с обреченным флотом в 1502 году. Теория о том, что энкомьенда была еще одним творением его изобретательного ума, основывается на утверждениях историков, писавших позднее, в XVI веке, прежде всего на свидетельстве Антонио де Эрреры, выдающегося антиквара времен правления Филиппа II, что «адмирал раздавал в наследство сельскохозяйственные угодья, откуда произошли все энкомьенды индейцев»[344]. Первая часть этого заявления содержит факты, вторая – выводы Эрреры, но одно не обязательно вытекает из другого.

Скорее всего, в первом случае Колумб распределял не индейцев, а землю, которую индейцы были обязаны обрабатывать, причем размер земельного участка был указан, и, следовательно, объем работ ограничен. Другими словами, он предоставлял права на землю с подразумеваемым ограниченным правом использования рабочей силы, а не энкомьенду с ее отсутствием каких-либо прав на землю и каких-либо ограничений на услуги индейцев. Лас Касас, похоже, придерживается той же точки зрения, когда говорит, что Колумб распределил земли Эспаньолы и позволил испанцам заставлять индейских вождей предоставлять людей, чтобы обрабатывать поля[345].

Гранты такого типа были вполне уместны в данных обстоятельствах. Подобные примеры зафиксированы еще в 1508 году на Эспаньоле. Стоит напомнить, что с 1497 года Колумб был прямо и недвусмысленно уполномочен выдавать земельные наделы. Нет никаких свидетельств, что он когда-либо выдавал или распределял что-нибудь другое. Напротив, есть веские основания полагать, что он как раз не вводил энкомьенду. Во-первых, такая деятельность не имела прецедента, тогда как предоставление земельных участков соответствовало почти всему предыдущему опыту колонизации. Во-вторых, трудно понять, как энкомьенда или что-либо подобное могло вписаться в планы Колумба по созданию торгового предприятия с постоянно обновляемым населением: в этом случае энкомьенда была неуместна, разве что нашлись бы колонисты, которые решили (что они делали, но редко) устроить свою жизнь на новых землях или, по крайней мере, остаться там надолго. Тем не менее, со слов спутника Колумба, Микеле де Кунео, мы знаем, что большинство его людей намеревались вернуться в Испанию при первой же возможности[346]. Их потребность в рабочей силе лучше всего была бы удовлетворена за счет организации индейцев в группы, не закрепленные за отдельными испанцами лично, подобные созданным Колумбом для добычи золота.

Наконец, следует принять во внимание позицию Лас Касаса. Его знания об адмирале были почти непревзойденными в свое время. Он приехал жить на Эспаньолу вскоре после окончания правления Колумба и мог получать информацию о его учреждениях из первых рук. Он был самым ярым критиком системы энкомьенды, поскольку считал ее непреодолимым препятствием на пути обращения индейцев в христианство и преступлением против естественного права. Хотя Колумб был его героем, Лас Касас всегда осуждал бесчинства, совершенные им в отношении индейцев, особенно злоупотребление их порабощением и разрушительные последствия карательных кампаний в 1494–1496 годах. Если бы Колумб был признан ответственным за введение энкомьенды, трудно понять, как Лас Касас мог не заметить этого факта или, зная об этом, воздержаться от комментариев. Тем не менее в «Истории Индий» дни Колумба предстают как золотой век, испорченный только бесчинствами его подчиненных, до того, как началась систематическая эксплуатация индейцев. В представлении Лас Касаса Колумб дает право на существующие злоупотребления, причем неохотно и в качестве временной меры, а не инициирует введение системы.

Чтобы согласовать мнение Лас Касаса с другими письменными свидетельствами, не нужно приписывать последующим губернаторам оригинальность, которую мы не хотим подозревать у Колумба. Остается вероятность того, что отношения между индейцами и испанцами, закрепленные в энкомьенде, уже сложились сами собой во времена правления Колумба и что первые разрешения на энкомьенду, выданные последующими губернаторами, просто оформили существующую практику. Пример Парагвая (если можно привести отдаленный, но в чем-то схожий пример) наводит на мысль, что это вполне возможно: там испанские колонисты приобретали личные услуги почти случайно – или, скорее, местные жители предоставляли услуги добровольно, когда испанцы брали их дочерей в жены или сожительницы[347]. У Лас Касаса есть неоднозначный, но наводящий на размышления отрывок, который дает возможность предположить, что ситуация в Парагвае была аналогична ситуации на Эспаньоле:

«Триста испанцев, которые были здесь [в 1502 году]… использовали обольщение или силу, чтобы брать главных женщин деревень или их дочерей в любовницы или служанки, как они их называли, и жить с ними во грехе. Их родственники или вассалы верили, что они были взяты в качестве законных жен, и с этим убеждением они были отданы испанцам, которые стали объектами всеобщего обожания»[348].

Возможно, именно здесь, в случайных результатах «братания» с местными, а не в предполагаемом осуществлении некой правовой идеи с помощью законодательства, о чем нет никаких свидетельств, кроются истоки энкомьенды. Этот вывод важен в качестве примера того, как институты испанской империи в Америке формировались не «действиями государства», как утверждали некоторые историки, а факторами жизни в Новом Свете. Колумб, скорее всего, не вводил энкомьенду, но беспомощно наблюдал, как социальные условия, созданные испанским присутствием на Эспаньоле, во взаимодействии с местными обычаями неизбежно вели к установлению этой формы на земельных наделах, которые он выделял, и местным рабочим группам, которые он создавал.

Энкомьенда оказалась в лучшем случае экономически неэффективной, а в худшем разрушительной. Уже во времена Колумба началось катастрофическое сокращение населения Эспаньолы, вызванное распространением европейских болезней среди индейцев и предполагаемым падением рождаемости. Вскоре это распространилось и на другие испанские колонии в Новом Свете. Многие современники, и Лас Касас не в последнюю очередь среди них, считали, что энкомьенда с ее деморализующими последствиями и удручающе негуманным (на самом деле часто жестоким) применением была главной причиной демографической катастрофы. Она была непродуктивна, и управленцы империи в следующем столетии посвятили много времени и изобретательности разработке альтернатив, ни одна из которых не оказалась полностью удовлетворительной. Роль Колумба как колониального администратора с самого начала страдала всеми типичными недостатками. Проблемы настолько превосходили его возможности, что он почти не пытался навязать свою волю событиям, пассивным наблюдателем которых часто являлся. Например, он пошел навстречу мятежникам, согласившись с их требованиями, а когда действительно предпринял жесткие действия, например, стал поощрять работорговлю, это произошло потому, что он признал отсутствие альтернативы. Он ссылался перед монархами на нехватку всего – людей, материалов, компетентности.

Жестокое обращение с индейцами могло быть средством умиротворения колонистов, но умиротворение питает жадность, и на Эспаньоле образовалась группа, которую провоцировало любое ограничение и разжигала каждая уступка. Когда Колумб вернулся в августе 1498 года, восстание, угроза которого уже имелась во время его последнего пребывания на острове, вспыхнуло и разрослось до такой степени, что на юге острова вырос соперничающий лагерь – почти конкурирующее государство, бросившее вызов власти губернатора. Задержка Колумба с возвращением оказалась фатальной; он поддался обычному искушению и сделал крюк, чтобы исследовать окрестности, вместо того чтобы направиться прямо к месту назначения. В результате часть подкреплений, которые он отправил вперед, присоединилась к повстанцам, что усугубило кризис.

Лидер повстанцев Франсиско Ролдан утверждал, что восстание началось из-за того, что некоторые колонисты были вынуждены вопреки приказу разойтись в поисках пропитания. Массовую резню, которую они признали, оправдывали тем, что голод вынудил их спровоцировать стычку с индейцами, а потом они уже сражались с нападавшими в целях самообороны. Однако из писем Ролдана, написанных с целью самооправдания, явно следует, что основным мотивом было недовольство правлением братьев Колумба и условиями жизни на острове, насчет которых они чувствовали себя обманутыми[349]. По возвращении Колумб ответил на все их жалобы, хотя и не очень эффективно[350]. Во-первых, они отвергли участок, на который Бартоломе перенес поселение: «они сказали, что это худшее место для жизни, притом что это еще из лучших». На самом деле Санто-Доминго намного превосходил Ла-Исабелу и существует по сей день, что в общем оправдывает выбор братьев, но для вновь прибывших проблема акклиматизации все равно оставалась тяжелой. Колумб по возвращении обнаружил, что треть людей лежат больными. Во-вторых, были жалобы на «голод»: на это Колумб указал, что Ролдану не составляло труда содержать толпу из 120 повстанцев и более 500 слуг-индейцев, но он смог сделать это именно потому, что покинул город и жил на подножном корму из местных ресурсов, вдали от основных испанских сил. Население бездельничающих колонистов в столице было гораздо труднее прокормить, разве что за счет импорта из Испании или за счет усилий наладить производство сельскохозяйственной продукции, чего ни испанцы, ни индейцы не могли или не хотели делать. Предложение Колумба испанцам отказаться от пшеничного хлеба в пользу местного хлеба из маниоки раскрывает, по сути, ключевые культурные проблемы, возникшие во время колонизации. В рационе местных жителей было мало белка по сравнению с испанской едой. Чтобы утолить голод местной пищей, испанцам приходилось есть ее в огромных количествах, которые не соответствовали возможностям местной экономики, ориентированной на обеспечение минимальных средств существования или очень небольшие излишки.

Наконец, повстанцев возмутили весьма произвольные полномочия, которыми Колумб обладал лично и которые во время своего отсутствия делегировал губернатору острова. Испания конца XV века была страной сурового правосудия, редко приводимого в исполнение. Законы были громоздкими и, за исключением весьма популярных новых трибуналов инквизиции, защищали права обвиняемых. Кроме того, они применялись конкурирующими органами и разными уровнями власти, которые перекрывали, проверяли и уравновешивали друг друга. В маленьком мирке Санто-Доминго, далеком от влияния какого-либо высокопоставленного чиновника, авторитет Колумба или его заместителя был неоспорим. Требуя права по всем делам апеллировать к короне и приостанавливать судебные решения, повстанцы тем самым поднимали проблему огромной важности в стране, где монархия внезапно стала недоступной для постоянной связи и практически недоступной для ее традиционных институтов. Конкретные случаи, приведшие к разладу в колонии, кажутся банальными: Колумб конфисковал несколько свиней для разведения, чтобы владельцы не убивали их, а Бартоломе правил, по словам Ролдана, «с такой строгостью и вселил в людей такой страх, который лишил его их любви». Ролдан не обвинял Бартоломе в каких-либо кровопролитных действиях или произвольном лишении свободы. Однако он затронул явно больную тему своей жалобой на то, что Бартоломе пытался лишить его должности. Можно подозревать, что в основе обид и недовольства лежали и личностные особенности. Случай с Ролданом – еще одна характерная история о неспособности Колумба сохранить коллегу в качестве друга. Как и все другие спутники Колумба, потерявшие его расположение, Ролдан стал воплощением неблагодарности («этот неблагодарный Ролдан, ничтожество, которого я пригрел в своем доме») и даже проводником потусторонней злой воли в мире, где «поработал дьявол»[351].

Первой реакцией Колумба, когда он лицезрел беспорядки, охватившие колонию в его отсутствие, была попытка успокоить Ролдана. Он следовал тому же курсу, что и во время предыдущего визита, когда начал с примирения с индейцами, а закончил хладнокровным кровопролитием. В конце октября он написал Ролдану как «моему очень дорогому другу», вежливо предположив, что тот «с нетерпением ждет моего возвращения, как будто от этого зависит здоровье его души», и удовлетворил первое требование повстанцев: свободный отъезд домой[352]. Позже Колумб утверждал, что его согласие являлось продуманным и оправданным притворством, направленным на то, чтобы заманить Ролдана под стражу. Однако с тем же успехом могло быть так, что он искренне не хотел меряться силой с повстанцами, разграбившими склад оружия в колонии и усиленными «лучшей частью» вновь прибывших. Колумб предпочитал видеть их в Кастилии, где они пополнят растущий хор его клеветников, а не на Эспаньоле, где уничтожат плоды его трудов. В любом случае эта стратегия провалилась. Ролдан проигнорировал возможность отплытия домой, которое было специально отложено и ради которого Колумб разыскивал его, и вместо этого продолжал «изводить меня своими набегами». Даже полная капитуляция перед требованиями Ролдана и восстановление его в должности и в сомнительном доверии не смогли искоренить причины мятежа, и после почетного возвращения Ролдана в лагерь адмирала в августе 1499 года отряды мятежников не сложили оружия.

Кризис внезапно обострился в сентябре 1499 года, с прибытием в Харагуа старого товарища Колумба по оружию Алонсо де Охеды. Вместе с другими бывшими друзьями адмирала, в том числе Хуаном де ла Косой, который по крайней мере однажды пересек Атлантику вместе с Колумбом, и Америго Веспуччи, который, будучи деловым партнером Джанотто Берарди, вероятно, был посвящен в некоторые планы Колумба, он предпринял первую из многих экспедиций из Андалусии, которые должны были нарушить драгоценную монополию адмирала на трансатлантическое судоходство. Плохие новости с Эспаньолы и атмосфера предубеждения против Колумба, созданная растущими толпами клеветников, заполнивших двор, позволили ему в мае 1499 года получить лицензию на поиски жемчуга, о котором Колумб сообщил во время своего третьего путешествия, у северного побережья Южноамериканского материка. Охеда проследовал маршрутом Колумба, «убивая, грабя и сражаясь» по пути, но не нашел жемчуга и собрал скудную добычу. Затем он повернул на север, к Эспаньоле, и высадился недалеко от лагеря повстанцев, очевидно решив извлечь хоть какую-то выгоду из этого крайне неудачного путешествия. Он возглавил повстанцев, вызвал новое восстание индейцев и, утверждая, что Колумб лишился поста как превысивший свои полномочия, пригрозил сместить и заменить его. Колумб, «поставив браконьера на место егеря», послал против него Ролдана или, скорее, предоставил Ролдану самому разбираться с ним, поскольку ценой верности Ролдана была практически полная свобода действий на юге[353].

Взаимное противостояние мятежников продолжалось до марта 1500 года, когда Ролдану удалось откупиться от незваного гостя. Семена восстания продолжали прорастать и после этого. Когда новое восстание индейцев в Харагуа было спровоцировано попыткой одного испанца похитить дочь вождя для сожительства, Ролдан попытался покончить с беспорядками, изгнав злоумышленника. Но коренные жители продолжали выказывать неповиновение, которое испанцы не могли подавить в течение почти четырех лет, а произвол Ролдана послужил предлогом для нового восстания против власти, на этот раз во главе с Адрианом де Мухикой, родственником изгнанника. В июне 1500 года ситуация усугубилась прибытием к берегам острова другого незваного гостя: Висенте Яньеса Пинсона, брата Мартина Алонсо и спутника Колумба по первому путешествию. Опасения, что он вмешается в дела повстанцев, оказались беспочвенными, и вскоре после этого Колумб захватил и казнил Адриана де Мухику. Однако эта тревожная цепочка инцидентов продемонстрировала постоянную готовность к неповиновению как среди индейцев, так и среди испанцев.

Тем временем у Колумба почти иссякли терпение и энергия. На Рождество 1499 года он был близок к отчаянию и отреагировал на это характерным образом. Подобно другим земным невзгодам, разорение его колонии и неискоренимое проклятие мятежа обратили его мысли к утешению религией. В очень кратком, но важном фрагменте, сохранившемся в биографии, приписываемой его сыну, Колумб описал еще одно явление или непосредственное присутствие «гласа небесного». Понятно, это произвело на него глубокое впечатление, что подтверждается почти точно таким же рассказом, повторенным в письме несколькими месяцами позже[354]. В этот раз ощущение личного контакта с Богом было более отчетливым, чем при первом подобном явлении по возвращении из первого путешествия[355], и гораздо менее отчетливым, чем в последний раз, в худший момент его последнего пересечения океана[356]. Контекст при этом всегда был одним и тем же: Колумб изолирован и одинок духовно и даже физически, у него нет друзей, и он отчаянно жалеет себя. У него наступил кризис, он ждал неминуемой смерти. Он раскаивался, отрекаясь от мирского стяжания в пользу благ загробного мира. Он остро ощущал недоброжелательность своих врагов – придворных, ученых, индейцев, мятежников и бунтовщиков, причем все они, казалось, составляли единый дьявольский континуум. В этих обстоятельствах им овладело убеждение, что он проходит испытание веры, и в приливе веры, который проистекал из этого чувства, он ощутил присутствие небесных сил и услышал голос. На протяжении всего третьего путешествия приоритеты Колумба смещались в сторону духовности. 26 декабря 1499 года стало кульминационным моментом:

«Когда все покинули меня, на меня напали индейцы и нечестивые христиане. Я оказался в таком затруднении, что в попытке избежать смерти отправился в море на маленькой каравелле. Тогда Господь пришел на помощь, сказав: “О маловерный, не бойся, Я с тобой”. И он рассеял моих врагов и указал мне путь к исполнению моих обещаний. Какой же я жалкий грешник, что полностью доверился суете этого мира!»

Переживания Колумба в Новом Свете не только возносили его все выше в отдаленные области мистического спасения, но и меняли самовосприятие. Его неудача как правителя была очевидна даже ему самому, но он получал удовлетворение от превращения в солдата, побеждая плохо вооруженных индейцев или осажденные банды повстанцев. В Испании всегда считалось, что «оружие и грамота» – это разные, а то и несовместимые таланты, но они оба необходимы для выполнения государственных обязанностей. Дон Кихот кратко изложил эту традицию в своем совете Санчо Пансе: «Ты, Санчо, должен одеться в нечто среднее между мантией выпускника и доспехами капитана, ибо на острове, который я передам тебе в управление, оружие потребуется так же, как грамотность, а грамотность так же, как оружие»[357]. В письмах Колумба домой в 1498 году неоднократно содержались просьбы о помощи или даже его замене «хорошо образованным человеком, подготовленным к судебному производству»[358]. Будучи выскочкой-парвеню от рождения, теперь он начинал видеть себя аристократом, чьим величайшим достоинством была его доблесть и чье благородство не пострадало от несоответствия бюрократической роли. С этого времени он все чаще называл себя «капитаном», имея в виду армейское, а не морское звание, а свои открытия «завоеваниями». Его неудача в деле управления была скорее доказательством его благородства, чем пятном на его компетентности. «Обо мне должны судить как о капитане, – просил он, – кавалере, завоевателе и тому подобном, а не как об ученом»[359].

Его просьба о назначении «образованного» чиновника, возможно, лишь предвосхитила неизбежное развитие событий. На протяжении всего периода нахождения у власти политика Фердинанда и Изабеллы заключалась в том, чтобы внедрять подготовленных в университетах администраторов, непосредственно зависящих от них самих, во властные структуры местных иерархий. Уже в мае 1493 года они назначили Хуана де Фонсеку руководить подготовкой флотов и личного состава для плавания в Вест-Индию совместно с Колумбом, и во время отсутствия последнего на Эспаньоле Фонсека взял на себя единоличное руководство операцией. В результате в последний год губернаторства Колумба в Вест-Индии его монополия на мореплавание была бесцеремонно нарушена, и вслед за Колумбом началась серия так называемых «андалузских» путешествий, основанных на его опыте, с королевского разрешения, для распространения испанского присутствия и суверенитета за пределы земель, открытых Колумбом. Даже сверхчеловеческие усилия Колумба в области исследований, которые отвлекали его от других обязанностей и подорвали его здоровье, не могли предотвратить это неизбежное развитие событий: только путем выдачи разрешений на деятельность исследователей испанская монархия могла подтвердить и расширить свою власть над Новым Светом, который в противном случае стал бы привлекательным для иностранных захватчиков.

Однако роль Фонсеки была отчасти сознательно задумана как противовес возможному расширению власти Колумба. Туманно намекая на деятельность епископа (каким теперь был Фонсека), адмирал просил монархов назначать на влиятельные посты только тех, кто испытывал симпатию к его предприятию, а не тех, кто делал все возможное, чтобы мешать ему и благоволить его соперникам.

Когда он наконец получил профессионального судью, о котором просил, это конкретное условие осталось явно невыполненным. «Назначенный человек, – жаловался Колумб, – является полной противоположностью тому, чего требует характер работы»[360]. Монархи решили назначить Франсиско де Бобадилью, который сочетал преимущества респектабельного происхождения и учености (и того и другого не хватало Колумбу) с судебными полномочиями, необходимыми для борьбы с мятежниками и расследования обид, накопившихся у колонистов против адмирала. Он видел свою обязанность в первую очередь в том, чтобы помешать Колумбу нанести еще больший ущерб.

К тому времени, когда Бобадилья прибыл на Эспаньолу в августе 1500 года, Колумб уже потерял терпение по отношению к андалузским путешественникам, которые, как ему казалось, осквернили его открытия, вторгаясь без его разрешения, отталкивая индейцев, незаконно занимаясь работорговлей, а иногда высаживаясь на Эспаньолу для разжигания бунтов. Позже он признался, что сначала подумал, что и Бобадилья был таким же, как они[361]. Вероятно, поэтому он не смог принять его с тем смирением и расположением, о которых заявлял в своих обращениях к монархам. Бобадилья, со своей стороны, тоже не был расположен к Колумбу. Он только что выслушал обвинения недоброжелателей Колумба в атмосфере двора, который осаждали толпы просителей, вернувшихся с Эспаньолы с требованиями жалованья и жалобами на адмирала. Столь же пагубными для интересов Колумба были ксенофобные настроения, царившие тогда при дворе, где иностранцев, особенно генуэзцев, делали козлами отпущения за проблемы в других колониях Кастилии. В конце 1490-х годов генуэзцев увольняли с занимаемых должностей, они проигрывали судебные процессы в коллегии королевского правосудия и неоднократно сталкивались с законами, ограничивающими их имущественные права и отбирающими излишки[362]. Обращаясь с просьбой о присылке в помощь «образованного» человека, Колумб уже предвидел эту подоплеку возражений против своего правления. «В моей колонизаторской деятельности, как и во многих других вопросах, меня обвиняли как бедного, всеми ненавидимого иностранца»[363], – жаловался он, но сейчас был неподходящий момент для обращения в кастильский суд с требованием о возмещении этого ущерба. По словам друга Колумба Андреса де Бернальдеса, обвинения против него заключались в том, «что он скрывал золото и хотел сделать себя и других сообщников владыками острова и отдать его генуэзцам»[364]. Попытки Колумба высмеять такие обвинения и указать, что это равносильно предположению, что он намерен «стащить Индии с алтаря святого Петра» и «отдать их маврам», похоже, не вызвали особого веселья при дворе[365]. Монахи, чьей конкретной задачей было пастырство индейцев, также не находили правление Колумба удовлетворительным. Их подробные жалобы не сохранились, но краткое изложение позволяет предположить, что они обвиняли Колумба в бесчинствах, совершенных по отношению к индейцам: «Он отнял у них женщин и забрал все их имущество»[366].

Бобадилья был уполномочен взять управление Эспаньолой в свои руки, если обнаружит, что адмирал должен ответить за неправомерную деятельность. Сразу по прибытии, на фоне нового восстания, которое Колумб пытался подавить, он продвинул по службе противников адмирала, заковал Колумба и его братьев в кандалы и отправил их в Испанию для судебного разбирательства по выдвинутым против них обвинениям. «Найдется ли где-нибудь кто-нибудь, – возразил на это Колумб, – кто когда-нибудь посчитал бы такое справедливым?»

По дороге домой Колумб отказался, чтобы с него сняли кандалы, но носил их в знак притворного смирения и уничижения паче гордости, и ему удалось смутить монархов, волоча закованные ноги на аудиенции. Путешествие дало ему достаточно времени для размышлений. В письмах, которые он написал во время плавания, Колумб принял новый образ себя как человека, олицетворяющего терпение в страданиях, Иова, образца несокрушимой веры. Он снова вернулся, как и в другие кризисные моменты, к мечте об Иерусалимском крестовом походе. «Поскольку я надеюсь на небеса, то клянусь, что все, чего я достиг, даже во время моего первого путешествия, с помощью нашего Господа, будет предложено ему в равной мере для экспедиции в Плодородную Аравию, даже в Мекку»[367]. Как всегда в моменты стресса, усилилось его ощущение провиденциальной миссии, и он приступил к проекту, который должен был занимать бо́льшую часть его вынужденного досуга дома: поиск библейских пророчеств о его открытиях. «О Новом Небе и Новой Земле, о которых наш Господь говорил через святого Иоанна в Откровениях, – не слишком убедительно заверил он няню инфанта, – Он сделал меня Своим Посланником и открыл мне эти места»[368].

У него также были новые и более практические соображения. Он признал, что превысил пределы своих полномочий и закона, пытаясь подавить восстание 1500 года на Эспаньоле, прибегнув к казням без суда и следствия. Его самозащита в этом вопросе была реалистичной: он писал, что жизнь на жестокой границе не могла регулироваться с соблюдением всех правил, подобающих европейским владениям монархов. Это признание вынудило его предложить совершенно новую оценку индейцев, причем разочарование в них отражается в описании необузданного и воинственного народа – «это свирепые народы, которые воинственны и живут на горных хребтах и в лесах»[369]. Это резко отличается от привлекательных, даже симпатичных образов мирных индейцев, добрых от природы, порожденных его первой встречей с ними. Похоже, теперь даже Колумб поддался разочарованию, которое проявляли прежде его подчиненные.

Карьера Колумба теперь достигла дна, но обстоятельства сложились не так плохо, как могло показаться на первый взгляд. Временное тюремное заключение было чем-то вроде профессионального риска при исполнении служебных обязанностей в Испании времен Колумба, и, хотя он никогда больше не насладится счастливыми днями 1493 года, в Кастилии его ожидало определенное возмещение ущерба. Он потерпел неудачу в роли восточного сатрапа (каким себя воображал), но теперь создавал новую, более славную житийную роль героя, слуги Божьего замысла, предсказанного в Священном Писании. Он сохранил все свои звучные титулы адмирала, вице-короля и губернатора, а также перспективу значительного обогащения, даже с учетом невыполнения многих обещаний монархов, за счет своей доли доходов от Вест-Индии. Его сыновья воспитывались при дворе, а законнорожденный Диего, по крайней мере, мог рассчитывать на выгодный брак, и члены его семьи теперь носили титул донов Кастилии.

Конечно, он вряд ли смог бы вернуть себе что-то равноценное губернаторской власти на Эспаньоле. Одним из самых горьких обстоятельств его опалы было единодушие, с которым самые беспристрастные наблюдатели – монахи миссии на Эспаньоле, с которыми Колумб поддерживал особые отношения, – предостерегали монархов никогда не допускать адмирала обратно ради спокойствия колонии[370]. Впрочем, хотя он постоянно подавал иски о возмещении ущерба при королевском дворе, механика власти никогда не привлекала его так сильно, как слава, знатность, богатство и волнение от открытий. Как мы уже видели, он стремился разделить бремя правления в своей колонии с кем-то, более подходящим для этой роли. Возможно, он куда глубже переживал оставление своей работы исследователя и разочарование в постоянном стремлении добраться до легендарного Востока. Вмешательство дьявола в развитие его карьеры произошло в тот момент, когда Колумб довел исследования до апогея, поскольку на завершающем этапе третьего путешествия он стал первым европейцем со времен случайных плаваний викингов, увидевшим Америку и первым осознавшим ее континентальную природу. Вслед за этим открытием он подверг себя самому тщательному анализу и более полно, чем прежде, выразил сомнение в своих географических теориях. Сначала проблемы колонии на Эспаньоле, а затем прибытие Бобадильи помешали ему продолжить исследования и проверить как новые, так и старые предположения на этот счет. Теперь его вывезли из Вест-Индии и насильно вернули в Кастилию, в то время как идеи, над которыми он так долго размышлял, были заново погружены в раскаленное горнило его разума. Он размышлял почти до бессвязности и предавался раздумьям едва ли не на грани помешательства. Он нашел убежище в мистическом бегстве и параноидальных нападках на туманные фигуры врагов. Самооправдание заняло место самовосхваления. Все эти симптомы должны были стать более выраженными по мере того, как Колумб сталкивался с новыми испытаниями и переживал новые катастрофы, кульминацией которых стало его последнее трансатлантическое путешествие.

8

Море крови

1500–1504 гг. и последнее путешествие

13 марта 1500 года великолепный флот из 13 кораблей спустился по устью реки Тежу[371] в направлении Белена. Прошел почти ровно год с тех пор, как известие об открытии Васко да Гамой пути в Индию достигло португальского двора. Теперь Педро Альварес Кабрал[372] возглавлял флот, на который не пожалели средств, чтобы ослепить великолепием раджей и купцов Востока. Успех португальцев был широко разрекламирован по возвращении да Гамы. Были отчеканены памятные золотые монеты, возле устья Тежу в Лиссабоне возводилась огромная церковь в знак благодарности Провидению, а монархи Европы получали завидные отчеты об открытых великих городах и реках, пряностях, драгоценных камнях и золотых копях. К тому времени, когда закованный Колумб вернулся домой с Эспаньолы, Кабрал находился на аудиенции у властителя индийского княжества Каликут. Португальцы выиграли гонку в Индию. Надежды, которые возлагал Колумб, скрылись за дальним горизонтом, и его карьера села на мель, не достигнув близкого берега.

Колумб посвятил время нежеланной отставки двум проектам: настойчивой пропаганде своей старой кампании крестового похода на Иерусалим и созданию собственной легенды. Впервые он призвал к освобождению Дома Господня перед своим первым пересечением Атлантики. С тех пор он много раз возвращался к этой идее в моменты стресса или теперешних неприятностей, словно возводя взор от земного к небесному. В 1497 году он подготовил для Фердинанда и Изабеллы ныне утраченную записку по этому поводу, в которой, по-видимому, ратовал за наступление через Океан-море, заходя исламу в тыл. Возвращаясь в цепях в 1500 году, он вновь обратился к этой идее и продолжил свою кампанию дома, вероятно, учитывая обстоятельства, из двойственных побуждений: покаяния и политики. Отвоевание Иерусалима должно было стать отчасти личной жертвой и послужило бы, в случае успеха, средством восстановления утраченного престижа. Монархи, очевидно, отнеслись к этому предложению холодно: в личном письме королеве, без даты, возможно, написанном где-то между 1500 и 1502 годами, которое является откровенной просьбой о крохе благосклонности, Колумб умоляет Изабеллу «не относиться легкомысленно к вопросу о Иерусалиме и не верить, что я говорю об этом с какой-то скрытой целью»[373]. Однако его попросили более подробно обосновать этот план, и к концу 1500 года он представил в ответ записку «Причина, по которой я верю в возвращение Дома Господня Святой Церкви Воинствующей»[374]. Это поразительный документ, в котором не упоминается никакая стратегия, не затрагиваются никакие практические соображения, не предлагается никаких средств или мер. Его единственная забота, высказанная среди множества автобиографических отступлений и жалоб на то, как с ним обращались, состоит в том, чтобы показать, что Божья воля, проявляющаяся в библейских пророчествах, в звездах и в «нисхождении» Святого Духа, требует, чтобы Иерусалим был возвращен церкви с помощью кампании, начатой из Испании. Действительно, он прямо отрицает практические аргументы:

«Я оставляю в стороне весь мой мореходный опыт, полученный с раннего детства, и все диспуты, которые вел со многими людьми во многих странах, принадлежавшими ко многим религиозным традициям; и я оставляю в стороне все многочисленные произведения искусства и письменные труды, на которые ссылался. Я полностью полагаюсь на Священное Писание и некоторые пророческие тексты святых личностей, которым по божественному откровению было что сказать по этому вопросу».

Помимо этой методологической декларации, у Колумба, по-видимому, были три основные «причины», которые он мог привести в пользу экспедиции в Иерусалим. Прежде всего идея исходила от Святого Духа. В качестве доказательства этого невероятного предположения он привел примеры предыдущих вмешательств Святого Духа в его жизнь: предоставление ему образования в неблагоприятных обстоятельствах; вдохновение на осуществление трансатлантического замысла; оказание влияния на Фердинанда и Изабеллу, чтобы они согласились на это. При этом он представлял себя подходящим сосудом для излияний Святого Духа на том основании, что он, по сути, являлся необразованным человеком, как и сами евангелисты, как дети и невинные люди, которых Бог обычно избирал Своими глашатаями. Акцент на неуместности эрудиции, возможно, связан с влиянием францисканской традиции, которая высоко ценила святую простоту и с недоверием относилась к тщеславию ненужной учености. Это также явно соответствовало главной теме длительной войны Колумба с придворными учеными, в борьбе с которыми он столько раз превозносил свою практическую мудрость и указывал достоинством свою необразованность. В обращении к монархам он, казалось, колебался между двумя взаимоисключающими самооценками: сперва повторил свои часто заявляемые притязания на авторитет, обусловленный практическим опытом, но вскоре перешел к описанию себя как невежды, не обремененного какой-либо мирской ученостью и полностью зависящего от Бога:

«Может случиться так, что Ваши Высочества и все другие, кто меня знает и кому этот документ будет показан, публично или в частном порядке сделают мне выговор с различными упреками: как человеку, не одаренному ученостью, как моряку-непрофессионалу, как земному практичному человеку и т. д. Я отвечаю словами святого Матфея: “О Господь, Кто скрывает эти вещи от умных и образованных и открывает их малым и невинным!”».

Его второй аргумент, сжатый до краткого намека, заключался в том, что успех сопутствовал бы экспедиции в Иерусалим, если бы монархи (и их подданные, которым предстояло обеспечить средства) обладали достаточной верой: «Ибо в этом предприятии, если есть вера, Вы одержите самую настоящую победу. Ни в чем не будет недостатка из того, что в силах дать Ваш народ». Третий аргумент заключался в том, что успех был предсказан двумя непогрешимыми пророчествами: одним – основанным на Священном Писании и другим – основанным на астрологии, «по знакам на небесах». Убежденностью в совместимости Священного Писания и астрологии, священной традиции и языческой науки, Колумб был в значительной степени обязан (как и космографией) Пьеру д’Альи, чьему выбору авторитетных астрологов он полностью доверял. В своей записке для монархов он не стал цитировать места в Священном Писании, предсказывающие возвращение Иерусалима: тексты из Книги пророка Исаии, на которые он ссылался, по-видимому, были прочитаны им как пророчества об открытии Вест-Индии. Однако достаточно ясно, что в пророчествах, которыми он в основном интересовался на момент написания этой книги, предсказывался конец света.

Нельзя сказать, что это не имело никакого отношения к его цели. Колумб полагал возвращение Иерусалима необходимым предварительным условием этого страстно желаемого завершения. Основание Иерусалима как резиденции последнего мирового императора и космическая борьба этого героя с Антихристом рассматривались в пророческой традиции, восходящей к Иоахиму Флорскому, как предшествующие последним дням мира[375]. Следовательно, для целей Колумба было вполне уместно утверждать, как он это и сделал, что расчет возраста мира, сделанный святым Августином, предполагает, что до конца мира осталось всего 155 лет; что открытие Нового Света было частью божественного ускорения истории, которое должно предшествовать концу; что Великую перемену, включая некоторые из ожидаемых предпосылок конца света, можно предвидеть на основе астрологических данных и что сам Иоахим – ибо его цитируют по имени – связал возвращение Иерусалима с испанской инициативой: «тот, кто восстановит Дом на горе Сион, обязательно будет родом из Испании».

Следует сказать, что Колумб оказался невнимательным читателем как пророческой, так и географической литературы. Например, цикл из 10 оборотов Сатурна, описанный Пьером д’Альи, подошел к концу в 1489 году: следовательно, это могло бы, с небольшим усилием воображения, считаться предзнаменованием открытия Америки, но никак не могло иметь отношения к предполагаемому завоеванию Иерусалима[376]. Колумбу не удалось использовать тексты д’Альи о соединениях планет, которые можно было бы привести в поддержку аргументов. Его ссылки на цитаты д’Альи об Антихристе, которые как раз совпадали с взглядами Колумба, были неясными и в результате остались неиспользованными. Также Колумб, по-видимому, не осознавал, что в этих отрывках кардинал сообщает о Роджере Бэконе. Текст, который он приписал Иоахиму, вероятней всего, являлся собственным измышлением или, возможно, ошибочной традицией того времени[377].

Иерусалимский проект был тесно связан со второй главной заботой того периода жизни Колумба: его усилиями по созданию определенного образа самого себя. Реклама не обязательно бывает неискренней, и вполне возможно признать за Колумбом глубокую приверженность ощущению божественного предназначения, которое он провозгласил миру. Он видел себя, подобно другому своему герою, Иоанну Крестителю, «человеком, посланным Богом» – без сомнения, тщеславие или, в лучшем случае, ложная скромность, однако подобный вид тщеславия понятен у того, кто достиг столь многого, но остался так мало удовлетворен. Это ощущение питалось чувствами, проходящими по самым глубоким и забитым каналам в душе Колумба: гневом, обидой, гордостью и амбициями, разрушаемыми слишком легко. Сын ткача, все еще тоскующий после того, как стал вице-королем, исследователь, все еще неугомонный после открытия Америки: эти образы могут вызвать сочувствие, но только у впечатлительных зрителей, потому что даже самым отзывчивым трудно полностью понять их. Колумба и самого воодушевляла героическая роль, в которой его видели поклонники. Когда тебя провозглашает новым апостолом Жауме Феррер или Пьетро Мартире предлагает канонизировать – это вполне может оказывать отравляющее действие на рассудок[378]. Все эти влияния, внутренние и внешние, неуклонно приводили Колумба к убеждению в своей провиденциальной роли.

Однако если и было какое-то одно, решающее влияние, то его следует искать в склонности Колумба использовать религию в качестве убежища. Он устремлялся в гавань религиозного опыта всякий раз, когда ему угрожали жизненные бури. Отношения с Богом стали для него заменой неудовлетворительных человеческих взаимоотношений. Его путь к небу был проложен среди обломков многочисленных разрушенных дружеских связей. Разглагольствуя о любви к Богу, он почти никогда не упоминал о своей жене или любовнице. Его вера в Бога контрастировала с подозрительностью и страхом, внушаемыми его вездесущими врагами в человеческом обличье. Небесное общение было осознанным прибежищем одиночки. Во времена кризиса у него имелся «глас неба», с которым можно поговорить, но не друг из плоти и крови.

В конце 1500 года и на протяжении большей части 1501 года усилия Колумба по самооправданию сосредоточены на сборе библейских и античных текстов, подкрепленных астрологическими наблюдениями, предположительно пророческими в отношении собственных достижений. Очевидно, он усердно работал над этими текстами, когда писал записку о Иерусалимском проекте: отсюда непонятно как попавшие туда тексты Исаии, которые не имели никакого отношения к Иерусалиму, но находились на первом плане в сознании Колумба, потому что он рассматривал их как имеющие отношение к нему. Он получил некоторую помощь от картезианца Гаспара де Горрисо, одного из самых плодовитых корреспондентов в то время, – он был для Колумба источником библиографических советов и хранителем его трудов. Возможно, он временно отошел от некоторых друзей-францисканцев из-за негативной критики от миссионеров Эспаньолы, и Горрисио до конца дней Колумба приобрел своего рода совмещенную роль духовного отца и делового агента, которую прежде выполнял и до сих пор периодически продолжал выполнять францисканец Хуан Перес.

Сохранившиеся тексты пророчеств, собранные Колумбом, носят следы влияния его самого. Более приглаженная версия, отредактированная Горрисио, возможно, существовала или, по крайней мере, была задумана, но сейчас мы имеем всего лишь беспорядочную массу почти случайных заметок, собранных в течение длительного времени и включающих материалы, добавленные, вероятно, до 1504 года. Сборник под несколько вводящим в заблуждение названием Book or Manual of Authorities, Sayings, Pronouncements and Prophecies Concerning the Matter of the Recovery of the Holy City and of Zion, the Mount of God, and Concerning the Discovery and Conversion of the Islands of India and of All their Peoples and Nations for our Spanish Monarchs[379] содержит более 100 записей, размещенных на 84 листах[380]. Большинство из них – библейские и святоотеческие тексты об Офире, Фарсисе и других местах, имеющих особое значение для Колумба, или просто об островах. Существует фрагмент, содержащий, по-видимому, копию записи о затмениях, наблюдавшихся Колумбом, с соответствующими вычислениями долготы, запутанными и противоречивыми. Есть пояснение к отрывку из «Медеи» Сенеки (взятому из фолианта, сохранившегося среди книг Колумба), который впоследствии процитировал Колумб, предлагая мысленно сравнить его самого с кормчим Ясона, Тифисом, «который откроет новый мир, и тогда Туле больше не будет самой отдаленной землей». Существует любопытный фрагмент письма, якобы адресованного генуэзским послом католическим монархам, в котором Иоахиму Флорскому приписывается предсказание о том, что «из Испании придет человек, который вернет Ковчег Завета». Наконец, помимо каракулей и случайных набросков, через определенные промежутки времени на протяжении всего сборника появляются три стихотворных фрагмента. Строфа из восьми строк посвящена празднику Иоанна Крестителя, к которому Колумб, как мы видели, питал особую приверженность. Есть восемь строк о том, как следует выполнять свои обещания, которые, по мнению Колумба, могли иметь отношение к искам, с которыми он обращался к монархам. Последнее стихотворение, более длинное и покаянное по характеру, было набросано на полях последнего листа и поэтому, вероятно, может быть с уверенностью отнесено к позднему периоду. Его интровертный тон и акцент на неизбежности смерти подтверждают это, а намеки на «счеты с Цезарем», на «злостных врагов» и на «боль и мучения», перенесенные истинными слугами Христа, отражают состояние отвращения к миру, о котором Колумб собрал эти пророчества[381].

Проект крестового похода и сборник пророческих высказываний были задуманы отчасти для того, чтобы повлиять на отношения Колумба с монархами в то время, когда считалось, что он «находится в опале, не пользуется благосклонностью монархов и имеет мало денег». Оценка Колумбом своего состояния подтвердила это мнение. Он писал, что «лишен чести и имущества без причины». «Сейчас я не слишком востребован, – писал он Горрисио в мае 1501 года, – и мое предприятие не слишком процветает»[382]. Упоминания о прикованности к постели наводят на мысль, что его здоровье также ухудшилось. Как и в прошлый период вынужденного бездействия в Испании, он засыпал монархов советами не только по проблемам Эспаньолы и мореплавания в Вест-Индию, но и по всем вопросам, в которых мог претендовать на опыт и знания, включая маршрут путешествия инфанты Хуаны к ее мужу-бургундцу, перевозку товаров во Фландрию и каботажные плавания в Западном Средиземноморье. Наибольшую практическую пользу его таланты приносили в постоянной борьбе за защиту своих прав и доходов от произвола бюрократии и угрозы конфискации со стороны короны. В этой кампании Горрисио, вероятно, служил его посредником, храня копии записок, в которых адмирал подробно перечислял свои права и конкретизировал претензии. Он жаловался главным образом на то, что из-за своего увольнения потерял выгоду от отправления правосудия, что было его привилегией; что его доля в доходах монархов от Эспаньолы рассчитывалась после вычета королевских выплат третьим лицам; что ему было отказано в праве осуществлять назначения на должности и увольнения на Эспаньоле, что входило в число его привилегий; что его монополия на мореплавание была нарушена; что его расходы не были возмещены и, проще говоря, согласно ходатайству 1500 года, что «он подвергал риску себя и своих братьев, и приехал издалека, чтобы служить Их Высочествам, и потратил на это 17 лет, лучшие годы своей жизни, оставшись без какой-либо компенсации»[383].

В конце 1501 или начале 1502 года появились признаки того, что удача поворачивается к Колумбу лицом. Он смог привлечь капитал у генуэзских банкиров в Севилье, чтобы воспользоваться правом инвестировать в плавания к открытым им землям («моя восьмая доля в плаваниях купцов, которые отправляются к Индиям»)[384]. Добыча золота на Эспаньоле достигла такого уровня, что его ожидала довольно круглая сумма. Более того, ему начинало казаться, что монархи все еще нуждаются в нем. Их политика, столь ненавистная Колумбу, по выдаче разрешений «чужакам» на исследовательские путешествия через Атлантику к концу 1501 года принесла удручающе мало результатов. Выгоды от плана Охеды отнять у Колумба жемчужные промыслы Маргариты пожинали братья Герра из Трианы, поставщики морских сухарей и галет для флотов Вест-Индии, имевшие возможность широко финансировать экспедицию. Активным партнером в этом предприятии был Перо Алонсо Ниньо, товарищ Колумба по первому плаванию, руководивший ловлей жемчуга в 1499 году; однако эта экспедиция практически ничего не внесла в исследования. Более авантюрным, но менее прибыльным оказалось путешествие под руководством Родриго де Бастидаса в январе 1500 года – он достиг предела плаваний Охеды и исследовал залив Ураба, прежде чем был вынужден бежать на Эспаньолу от нашествия термитов. Гораздо большего удалось добиться благодаря попыткам исследовать бразильское побережье в южном направлении. Бразилия была открыта Висенте Яньесом Пинсоном в январе 1500 года, а путешествие следующего года, также частично финансируемое братьями Герра, под руководством авантюриста и искателя приключений Луиса Велеса де Мендосы[385] расширило знания о побережье, вероятно, до Рио-де-Сан-Франциско[386]. Однако считалось, что большая часть этого региона находится по Тордесильясскому договору на португальской стороне, и португальские мореплаватели вовсю закладывали здесь фундамент будущего освоения[387]. Было очевидно, что любые новые преимущества для Кастилии придется искать дальше на запад и север, за пределами того, что уже открыл Колумб. Отсутствие успеха у его соперников стало весомой причиной для того, чтобы предоставить Колумбу возможность продолжить исследования.

Более того, казалось, теперь Колумба можно смело отправлять в другую экспедицию. В сентябре 1501 года правящая чета закрыла вакансию в правительстве Эспаньолы, образовавшуюся в результате опалы Колумба, назначив туда дона Николаса де Овандо. Его престиж, обеспеченный безупречным аристократизмом, сочетался с компетентностью, которую вскоре подтвердило процветание Эспаньолы под его управлением. Бывший придворный инфанта, он следил за поведением подчиненных, и можно было ожидать, что он будет знать, как обращаться с Колумбом. Если бы адмиралу разрешили вернуться в Вест-Индию, ему бы запретили появляться на Эспаньоле, но при Овандо можно было не опасаться непопулярности или некомпетентности Колумба. Больше года, прошедшего с момента возвращения Колумба в цепях, монархи терпели его косвенные упреки, завуалированные угрозы и фантастические предложения. Хотя его письменные труды того периода кажутся любопытными, для Фердинанда и Изабеллы они, скорее всего, были неприятны и просто скучны. Зануда обычно последним замечает, что досаждает всем, но к февралю 1502 года даже Колумб уже знал об этом. «Я предпочел бы быть для Ваших Высочеств источником удовольствия и услады, вместо того чтобы раздражать и надоедать», – протестовал он[388]. К началу 1502 года и он, и его покровители, похоже, утомились друг другом. В феврале Колумб попросил и получил разрешение совершить еще одно путешествие через океан.

Перед отъездом Колумб разослал множество деловых писем, а также написал то, что можно было бы назвать общим отчетом о карьере, адресованным папе римскому, содержащим просьбу назначить членов религиозных орденов для проповеди христианства на новых землях, которые будут открыты. В этих письмах безошибочно чувствуется возбуждение, как если бы старый адмирал уже ощущал вкус приключений, возрождающий его надежды и вновь поднимающий самооценку. С плохо скрываемым волнением он повествовал корреспондентам о предстоящем плавании. «Еще одно путешествие во имя Святой Троицы, – писал он папе, – совершено будет во славу вас и в честь святой христианской веры». «Я возвращаюсь в Индии во имя Святой Троицы», – объявил он управляющим Государственным банком Генуи. Новое поручение прервало работу Колумба над историей его путешествий «в стиле Записок [о Галльской войне. – Ред. ] Цезаря». Он говорил со всей возможной уверенностью о возобновлении королевской благосклонности: «Мой господин король и госпожа королева желают оказать мне честь больше, чем когда-либо»[389].

И все же невозможно обмануться этими доказательствами энтузиазма: они перекрывают, но не снимают тревоги Колумба. Письмо папе римскому, в частности, содержало некоторую озабоченность, встречавшуюся еще в горьких жалобах 1500 и 1501 годов: открытие местонахождения земного рая, планируемое отвоевание Иерусалима, утверждение о библейской географии Нового Света, происки Сатаны с целью разрушить замысел Колумба. Все эти темы повторялись с характерной для адмирала настойчивостью. Открытия были описаны с некоторыми преувеличениями; хотя привычные экспансивные эпитеты опущены, на читателя обрушивается впечатляющий шквал фантастических статистических данных: 1400 островов, 1600 километров азиатского побережья, 3800 километров побережья Эспаньолы. «Это остров Таршиш. Это он. Это Офир, Офаз и Чипангу, и мы назвали его Эспаньола».

Из писем Колумба в Рим и Геную создается впечатление, что он готовил обращение через головы монархов к потенциальному покровителю или, по крайней мере, искал убежище на случай дальнейшей опалы. Для подданного Фердинанда и Изабеллы обращение к папе с просьбой назначить духовенство напрямую, без оглядки на монархов, являлось незаконным, а то и предательским действием. Более того, адмирал обещал озвучить свои жалобы на монархов святому отцу в частном порядке. Неясно, было ли когда-либо закончено и отправлено письмо папе римскому, но обращение Колумба к Генуе вызывает аналогичное предположение. Изложив сдержанную жалобу по поводу увольнения с поста губернатора и заверив корреспондентов в своих неизменных сыновних чувствах по отношению к родному городу, Колумб, по крайней мере, обозначил основания для возможной смены покровителя. Его обещание направить часть своих доходов на облегчение налогообложения в Генуе, очевидно сделанное для того, чтобы завоевать расположение отцов города, похоже, возымело действие. Ответ директоров Государственного банка включал в себя одни из самых неумеренных похвал, которые Колумб когда-либо получал, за то, что «благодаря вашему трудолюбию, энергии и предусмотрительности вы открыли столь обширную часть суши на другом конце света, которая оставалась неизвестной на протяжении всех предыдущих веков людям, живущим в нашем полушарии»[390]. К несчастью, Колумб не получил этого обнадеживающего послания до возвращения из последнего и самого катастрофического путешествия.

Когда Овандо отплыл в Вест-Индию в феврале 1502 года, его флот насчитывал 30 судов. Когда Колумб последовал за ним в мае, у него было четыре каравеллы. С ним находились его братья, хотя Бартоломе, по его словам, неохотно согласился на путешествие[391], а также умница Фернандо, сын адмирала, которому было всего 13 лет. Колумбу было поручено провести разведку – более подходящее задание, чем смешанный груз обязанностей, которые он исполнял во время своих последних двух путешествий. Его целью было «отправиться на разведку в страну Парию», то есть возобновить исследования, прерванные во время третьего путешествия. Однако он планировал не повторять бесплодных плаваний вдоль побережья – андалузские нарушители появлялись там с 1499 года, – а расширить обследование побережья от Парии далеко на север, чтобы проверить протяженность материка в северном направлении и все-таки разведать желанный маршрут в Азию. К тому времени уже стало известно, что континентальная часть Нового Света, открытая Колумбом в 1498 году, занимала значительную часть Южной Атлантики. Колумб предполагал, что можно будет проплыть через промежуток между островами, которые он обнаружил во время своих предыдущих путешествий, и этим новым континентом, пересекая западную часть того, что сейчас называется Карибским морем. Таким образом он достигнет неуловимой страны золота и пряностей. В то же время Васко да Гама совершал второе путешествие в Индию по своему проверенному маршруту на восток. Если предположения Колумба были верны, то два исследователя могли бы встретиться на Востоке, пройдя с двух сторон всю окружность земного шара. Колумб предложил это монархам, которые с энтузиазмом ответили:

«И что касается того, что вы говорите о Португалии, мы написали соответствующее письмо королю Португалии, нашему зятю, и направляем вам настоящим письмо, адресованное его капитану, как вы просили, в котором уведомляем его о вашем отъезде на запад и сообщаем, что узнали о его отъезде на восток, и что, если вы встретитесь в пути, то должны относиться друг к другу как к друзьям, как подобает военачальникам и подданным монархов, между которыми так много любви и дружбы и так много кровных уз, передав ему, что мы приказали вам сделать то же самое. И мы попросим нашего зятя, короля Португалии, написать своему капитану то же самое»[392].

Колумб надеялся, что данное путешествие приведет к реализации несбывшихся амбиций, исправлению неудач, подтверждению его притязаний и в результате увенчается успехом. С тех пор как впал в немилость, его поддерживали моменты периодической экзальтации, надежда, за которую он цеплялся и которую подпитывали причудливое самовосприятие и недостижимый проект никому не нужного крестового похода. Теперь он находился во власти прежнего возбуждения и был морально плохо подготовлен к ожидавшим его разочарованиям, так как путешествие, в которое он вложил столько оптимистичных надежд, должно было стать самой очевидной неудачей его жизни. Оно закончилось не в Азии, а в бездне нищеты и почти отчаяния. Сбитый с пути ураганом, измученный невыносимыми встречными ветрами, ослабленный малярией, атакованный враждебными индейцами на панамском побережье, заброшенный в конце концов на Ямайку, где им всем угрожала голодная смерть, и покинутый многими из его людей, Колумб был вынужден на склоне лет искать убежище в мистицизме, фантазиях и стремлении выдавать желаемое за действительное.

Переход был самым быстрым в его жизни – 21 день пути от Гран-Канарии. Но на этом обычное плавание закончилось. На протяжении всего оставшегося пути он почти не встречал попутного ветра или течения. Монархи предупредили его со всей серьезностью, чтобы он не прерывал путешествия ради остановки на Эспаньоле и не нарушал приказа Овандо. В конце концов, они были предупреждены францисканскими миссионерами, пользующимися безусловным авторитетом, что появление Колумба в колонии было бы смертельно опасно для мира на острове. Приказ был сформулирован тактично: «Потому что нельзя, чтобы это путешествие было отложено», и ему было дано разрешение: «Когда вернетесь, с Божьей помощью, если сочтете это необходимым, можете сделать там короткую остановку на обратном пути»[393].

Это были не те инструкции, которым Колумб был готов подчиниться. Он был оскорблен тем, что его отстранили от губернаторства на Эспаньоле. Его юридическая петиция раскрыла, под безразличной интонацией речи от третьего лица, причиненную ему боль:

«Понятно, что именно он должен править указанными островами и землями в качестве адмирала, вице-короля и губернатора, а не другое лицо… ибо помимо того, что оно оговорено в контракте, это то, что он должен сделать из-за той роли, которую сыграл в том деле, и того факта, что он не взялся бы за то предприятие, если бы не понимал, что будет править, потому что в таком случае не мог бы надеяться на какое-либо вознаграждение, и никто бы не подвергся таким страданиям и не рисковал собой, чтобы довести дело до конца, как это сделал он»[394].

Это не означает, что Колумб на самом деле хотел вернуться к обязанностям губернатора: напротив, он предпочитал заниматься исследованиями, но, находясь в Испании, боялся, что «все там идет к катастрофе»[395], – у него было собственническое отношение к острову, и он хотел посмотреть, как идут дела в колонии. Он также хотел юридически защитить свою значительную денежную долю и, предположительно, удостовериться в доходах от добычи золота, которые было необходимо собрать и передать Испании от его имени.

К тому же Санто-Доминго был единственным постоянным портом в этой части Атлантики. Это была разумная предосторожность, и одновременно им овладело непреодолимое искушение заглянуть туда, прежде чем продолжить исследования. Когда он прибыл к Эспаньоле 29 июня, возникла острая необходимость в поиске убежища. Бушевал ураган, и Колумб, который знал эти воды лучше, чем кто-либо другой, безошибочно прочитал знаки. Он послал весточку Овандо, прося впустить его в гавань и предупреждая о надвигающемся шторме. Губернатор проигнорировал его просьбу и пренебрег предупреждением. «Родился ли когда-нибудь человек, – воскликнул Колумб, – который, за исключением самого Иова, не умер бы от отчаяния, получив отказ в убежище, рискуя жизнью и душой, своей и своего сына, братьев и товарищей, в той самой земле и гаванях, которые, по воле Божьей, проливая кровь, я добыл для Испании?»[396] Часть флота, доставившего Овандо из Испании, отправилась в путь, ничего не подозревая, перед лицом урагана, в то время как суда Колумба искали убежища в небольшой естественной гавани, которую он знал поблизости.

В ту ночь его флагманский корабль держался стойко, но другие каравеллы потеряли снасти и спаслись только благодаря удаче и смелости мореплавателей. Судьба уходящего флота подтвердила предостережение Колумба. Было потеряно 19 кораблей и более 500 человек. Среди погибших были Франсиско де Бобадилья, заковавший Колумба в цепи, и его старый враг Ролдан[397]. Также пропала самая крупная партия золота, когда-либо отправленная в Испанию. Единственным кораблем, достигшим Кастилии, был тот, на котором находилась часть доходов самого Колумба.

Борясь с южными ветрами, Колумб не мог непосредственно возобновить свое исследование побережья Парии. У него не было иного выбора, кроме как направиться на запад, пока к концу июля 1502 года он не наткнулся на побережье Белиза, недалеко от Бонакки на восточной оконечности островов залива. Заслуженно прославившийся пересечением Атлантики Колумб теперь совершил второе транснавигационное плавание, по Карибскому морю, которое было менее впечатляющим, но по-своему не менее примечательным. Если учесть задержки, вызванные штормом и неблагоприятными ветрами, то на этот переход ушло почти в два раза больше времени, чем на пересечение всего океана. Сложные течения, переменные ветры, опасные рифы и мели, а также штормовая погода делают Карибское море опасным даже для тех, кто хорошо его знает, а Колумб отправился туда без подготовки и, по-видимому, без местных проводников на борту. Он был настолько впечатлен достижением, что, оглядываясь назад, чувствовал, что им руководило божественное вдохновение – «своего рода пророчество», доступное только посвященным в астрономию, – и что ни один из его профессиональных кормчих не смог бы снова найти дорогу[398].

Побережье Гондураса было континентальным по внешнему виду, с очевидными внутренними районами высоких гор. Это подтвердили местные жители, которые произвели на Колумба впечатление более «цивилизованных», чем островитяне, поскольку были лучше одеты, занимались дальней торговлей и были искусны в обработке меди. Побережье тянулось с востока на запад. Вопрос заключался в том, была ли эта земля соединена с континентом, открытым Колумбом в Парии. Если так, то это соответствовало бы планам Колумба продолжить свой путь на запад и искать Индию в данном направлении. Однако он решил повернуть на восток и плыть против ветра в направлении своего прежнего открытия (см. карту 5).

Колумб заявил об обязательстве перед монархами выполнить свое обещание вернуться к «народу бразильского леса». Однако может статься, объяснение его поведения кроется скорее в неверной информации, полученной от индейцев. Он понимал, что на выбранном им курсе лежит пролив, ведущий через перешеек к большому океану. Он, по крайней мере мысленно, отождествил этот пролив с Малаккским проливом, через который Марко Поло прошел у подножия «Золотого Херсонеса»[399] (или Малайского полуострова, как его теперь более прозаично называют). Если бы это было так, то Индия должна была находиться за его пределами. Колумб действительно плыл вдоль побережья перешейка, и океан, омывавший его с запада, был Тихим. Но пролива не было, и, даже если бы он существовал, «Золотой Херсонес» все равно находился бы в трех-четырех месяцах плавания за его пределами. У Колумба еще не было надежного переводчика. Он захватил в плен индейца, которого окрестили, дав ему имя Хуан Перес, и готовил его к этой работе, но пока что общение с местными жителями осуществлялось с помощью знаков. В биографии, авторство которой приписывают его сыну (она претендует на особую авторитетность в отношении путешествия, в котором участвовал юный Фернандо), говорится: путаница возникла из-за того, что местные информаторы назвали проливом узкую полоску суши, Панамский перешеек, а Колумб принял его за водный пролив «в его обычном значении, согласно его великому желанию»[400]. Не в первый и не в последний раз Колумб был введен в заблуждение тем, что принимал желаемое за действительное.

В течение почти четырех месяцев адмирал и его люди терпели лишения в погоне за химерическим проливом, сначала в изнурительной борьбе с ветром, а позже, когда побережье повернуло на юг у мыса Грасьяс-а-Дьос, к этому добавились малярия, ужасная погода и проливной дождь. Корабли были повреждены, а люди болели. Брат Колумба Бартоломе пострадал сильней прочих. В районе Кариари около 10-й параллели на побережье современной Коста-Рики Колумбу рассказали об освоенных и богатых золотом землях, находившихся, по-видимому, на противоположной стороне перешейка. Но в конце сентября Колумб был уже сам «близок к смерти». Раздумья, охватившие его при виде сына во власти болезни, обернулись воспоминаниями о доме и жалостью к себе:

«Болезнь сына, бывшего со мной, разрывала мою душу, тем более из-за того, что я видел его в столь нежном возрасте – тринадцати лет – в таких испытаниях, и он так хорошо держался. И еще другое горе вырывало сердце из груди – дон Диего, мой сын, оставленный в Испании без надлежащей заботы, лишенный права наследовать мое имя и состояние, хотя я твердо верил, что Ваши Высочества, как справедливые и благодарные монархи, вернут ему все сторицей»[401].

После еще нескольких недель бесплодного и вредного для здоровья плавания вдоль побережья, к концу октября 1502 года Колумб действительно оказался в золотоносной стране, провинции Верагуа, недалеко от современной границы Коста-Рики и Панамы. Наличие золота на время остановило поиски пролива. Колумб, как всегда, выдающий желаемое за действительное, понадеялся на то, что это будет его самым прибыльным открытием на тот момент, путешествием, которое обогатит его правителей и заставит замолчать недоброжелателей, и что «трудное и хлопотное путешествие еще может оказаться самым успешным»[402]. Но неблагоприятная погода не позволила ему так легко совершить столь великое завоевание. Его и многих его людей, страдающих от лихорадки, гнали шторма и мучили дожди по мере продвижения дальше вдоль негостеприимного побережья до устья реки Кулебра:

«Я боролся там, постоянно подвергаясь опасностям и бедствиям, до полного истощения возможностей как собственных, так и кораблей и людей. Я пробыл там 15 дней, ибо такова была воля жестокой погоды. Там я передумал возвращаться на рудники и решил что-нибудь предпринять в ожидании погоды, подходящей для возобновления морского путешествия. И когда я прошел четыре лиги[403], буря вернулась. И это настолько измотало меня, что я едва был в сознании. Теперь моя старая морская рана снова начала беспокоить меня. Девять дней я блуждал без всякой надежды выбраться оттуда живым. Доселе глаза человека не видели столь бурного, безобразного, пенящегося моря. Ветер не понес нас туда, куда мы хотели, и не дал нам шанса дойти до какой-либо суши. Там я и остался, на этом море крови, кипевшем, как котел на огромном костре. Такого страшного неба не доводилось видеть никому. Однажды оно горело всю ночь, как огонь в печке, и бросало такое пламя в виде вспышек молний, что мне каждую минуту приходилось проверять, целы ли мачты или паруса. Молнии мелькали столь быстро и яростно, что мы все думали, что корабли тут же на месте пойдут ко дну. За все это время хляби небесные не переставали разверзаться над нами. Это нельзя было даже назвать ливнем, скорее приближением второго Великого потопа. К этому времени экипажи были настолько измотаны, что жаждали смерти как избавления от страданий. К этому времени корабли очень быстро лишились шлюпок, якорей и канатов. Все корабли имели течи и потеряли паруса»[404].

Колумб, без сомнения, преувеличил свои беды или изобразил их чересчур ярко под влиянием лихорадки и продолжающихся невзгод, но только в конце ноября он смог начать возвращение в Верагуа. Это наводит на мысль, что, возможно, он был неискренен, утверждая, что чувствовал себя обязанным вернуться туда из-за погоды: только соблазн найти золото мог оправдать описанные подвиги и выносливость. Даже сейчас неблагоприятные ветры и непогода продолжали мешать ему, так что только на праздник Богоявления в 1503 году маленькая флотилия прибыла в устье реки, которую Колумб назвал Белен (Вифлеем) в честь этого дня. Верагуа оказался жалкой наградой таким страданиям. Поначалу обстоятельства благоприятствовали. Индейцы гуайми казались дружелюбными и готовыми к торговле. Экспедиция под командованием Бартоломе Колона обнаружила богатые залежи золота вверх по реке. Золота действительно было в изобилии, но из-за крутизны склонов и обилия дождей добраться до него было невозможно. Испанцы вскоре почувствовали серьезные препятствия в виде потоков воды, которые каскадом низвергались по склонам гор, смывая все инструменты и даже обрушиваясь в море и разбиваясь об испанские корабли с такой силой, что канаты натягивались и рвались.

Более того, отношения с индейцами быстро ухудшились, как всегда случалось, когда проявлялись алчность и ненасытность рядовых исследователей. Колумб намеревался оставить брата и гарнизон на укрепленном посту на берегах реки Белен, чтобы открыть торговлю и подготовить крупномасштабную добычу золота, в то время как он с остатком флотилии доставит новости на Эспаньолу и организует доставку инструментов и припасов оттуда. Но индейцы стали вести себя угрожающе, а низкая вода загнала корабли в устье реки. Не было ни убежища на берегу, ни спасения на море. После долгого пребывания в тропиках корабли были изъедены термитами. Никто не знал, как долго они будут оставаться пригодными к плаванию. В апреле, в самый мрачный момент долгого испытания, сложились идеальные условия – душевное одиночество, отчаяние, лихорадка – для того, чтобы Колумб вновь ощутил присутствие Бога.

«К апрелю все мои корабли были изъедены червями[405] и едва держались на плаву. Примерно в то же время на реке открылся проход к морю, и ценой неимоверных усилий удалось спустить на воду три корабля без припасов. Корабельные шлюпки вернулись, чтобы загрузить соль и воду. Море поднялось настолько, что они не смогли выбраться обратно. Появились индейцы и атаковали шлюпки, но были убиты. Мой брат и остальные были на борту корабля, все еще находившегося в устье реки, а я остался совершенно один на диком берегу, с сильной лихорадкой. Я был полностью опустошен, у меня не осталось даже надежды на спасение. В таком состоянии я дотащил себя по снастям до “вороньего гнезда”[406]. Я громко кричал от страха, отчаянно умоляя капитанов военных кораблей Ваших Высочеств со всех сторон света прийти мне на помощь. Но ответа так и не последовало. Продолжая стонать, я потерял сознание. И тут я услышал глас, говоривший: “О, глупый и ленивый слуга своему Богу, Богу всего сущего! Разве Он сделал больше для Моисея и его слуги Давида? С самого твоего рождения Он всегда проявлял особую заботу о тебе. И когда увидел, что ты в том возрасте, который Ему угоден, Он заставил твое имя зазвучать по всей земле. Индии, которые являются такой богатой частью мира, Он отдал тебе как твою собственность. Ты жаловал земли по своему усмотрению, и Он дал тебе право делать это. От уз Океана-моря, скованного столь могучими цепями, Он отдал ключи тебе. И ты был владыкой многих земель, и твоя честь была велика среди христиан. Разве Он больше совершил для народа Израиля, когда вывел его из Египта? Или для Давида, когда Он из пастуха сделал его царем Иудеи? Повернись к Нему и признай свою вину. Его милость вечна. Старость не делает для тебя невозможными великие дела. Многообразно и велико наследие в Его даре. Аврааму исполнилось сто лет, когда он родил Исаака. Сара тоже не была молодой женщиной. Ты призываешь Бога помочь тебе: подумай в своем невежестве, кто причинял тебе так часто и так жестоко страдания – Бог или мир? Привилегии и обещания, которые дарует Бог, Он не разрушает. Также Он не говорит, после того как Ему оказали услугу, что Он не это имел в виду и что Его слова следует понимать иначе. Он также не дарует участь мученика, чтобы замаскировать принуждение. Он придерживается буквального смысла Своих слов. Все, что Он обещает, Он дарует с приумножением. Таков Его путь. Как я уже говорил тебе, так поступил с тобой твой создатель, и таким образом Он поступает со всеми людьми. А теперь, – сказал мне голос, – покажи Ему решимость, которую ты проявлял во всех своих начинаниях на службе другим”. И я, полумертвый, слушал все это, но не знал, как ответить на правдивые слова, кроме как оплакать мои грехи. Кто бы ни был этот говоривший, он закончил словами: “Не бойся, но имей мужество. Все твои невзгоды высечены на мраморе, и у них у всех есть цель”»[407].

Это самый длинный и подробный отчет Колумба о его контактах с небесным голосом, либо потому, что в данном случае голос имел сказать больше обычного, либо потому, что в данном случае обстоятельства были наиболее тяжелы, а голос наиболее утешителен. Голос здесь приобрел новую тональность союзника в рассказе Колумба о самом себе и выразителя некоторых из его самых горьких жалоб на Фердинанда и Изабеллу. Например, Вест-Индия и океан были изображены как дарованные Богом непосредственно Колумбу лично, как владения, которые Колумб, наделенный божественной властью, передал монархам. Это было не только искажением фактов, поскольку Колумб получил свою власть с позволения монархов, это был чрезвычайно подрывной постулат: легитимность средневекового правления зиждилась на предположении, что власть имущие предопределены Богом и что именно божественное избрание возвышает монарха над всеми подданными. Для кого угодно, кроме короля, заявлять, что его честь дарована ему непосредственно от Бога, было во времена Колумба – хотя и были прежде такие случаи – невообразимым вызовом королевской власти. На протяжении большей части своей речи глас насыщен библейскими и литургическими аллюзиями. Его идентичность подтверждена такими расхожими фразами, как «Не бойся, но имей мужество» и «Повернись к нему и признай свою вину». В частности, голос заимствовал кое-что из книг Иова и Иеремии, – тексты которых, по мнению Колумба, в некотором смысле применимы к нему самому, – и из эсхатологического дискурса Христа, который, возможно, был прилежно изучен таким читателем, как Колумб, который надеялся сыграть свою роль во взятии Иерусалима и радостно предвкушал конец света. Голос отобрал в качестве образцов для Колумба впечатляющий список библейских персонажей, традиционно считающихся прообразами Христа. Однако в середине его речи есть два предложения, в которых послание лишено библейских одежд – как раз после того, как упоминание об Аврааме дало голосу повод к введению концепции Завета. «Привилегии и обещания, которые дарует Бог, Он не разрушает», кажется, перекликается с «Господь дал клятву, которую он не изменит», хотя термин «привилегии» обновляет посыл и косвенно намекает на тот самый спорный момент между Колумбом и его покровителями. Затем следуют два контрольных предложения. «Также Он не говорит, после того как Ему оказали услугу, что Он не это имел в виду и что Его слова следует понимать иначе» – это уже прямой упрек Фердинанду и Изабелле. К счастью для Колумба, голос избавил его от необходимости многословно обвинять их в недобросовестности. Одна и та же жалоба лежала в основе всех прошений, с которыми Колумб обращался к короне в последние годы жизни: он не получил вознаграждений, которые монархи обязались выдать ему в 1492 году. Следующая фраза голоса не очень понятна, но, по-видимому, ее смысл заключается в том, что Бог принимает только добровольное мученичество, в то время как Колумбу таковое навязали жестокие монархи.

Голос столь точно выражает мысли Колумба исключительно походящим для его целей образом, что критически настроенный читатель почти неизбежно задастся вопросом, не было ли все это обманом, намеренно придуманным для передачи закодированного и рискованного «подтекста». Критику, как известно, труднее всего оценить искренность, но есть несколько причин полагать, что Колумб искренне верил в небесный голос. В конце концов, то было третье явление, а вот единичный случай точно вызвал бы подозрения. Часто повторяющиеся явления вызывают недоверие, как все чрезмерное, но три случая – это не слишком мало и не слишком много, чтобы можно было легко поверить. С каждым разом описания Колумба становятся все более четкими и подробными, и одним из объяснений этого может быть растущая уверенность в присутствии тревожного явления, которое постепенно становилось привычным. Каждый раз обстоятельства были схожими и способствовали мистическому переживанию у человека, чьи чувства соответствующим образом настроены: в этом последнем случае Колумб особо упомянул, что его на самом деле лихорадило и что он был одинок и в отчаянии, когда услыхал глас. Наконец, различного рода явления – обычно физические знаки появления Девы Марии, а также «голоса» и видимое нисхождение других небесных существ – являлись частью распространенного религиозного опыта во времена Колумба. Это не обычное явление, но и не эксцентричное, и в целом оно все еще приветствовалось и даже активно пропагандировалось церковью. Официальные взгляды изменились в Испании со второго десятилетия XVI века, когда провидцы-визионеры сделались объектами скептицизма и даже подозрений[408]. И хотя начало этих перемен уже можно обнаружить во времена Колумба, тем не менее исследователь жил в мире, где вмешательство высших сил вызывало всеобщее уважение. Те, кто обычно скептически относится к явлениям подобного рода, возможно, захотят признать, что способность Колумба к самообману была настолько велика, а мистический опыт, с его мессианскими рассуждениями и возмутительным эгоизмом, настолько характерен, что во всем этом эпизоде есть доля правды.

Когда Колумб пришел в себя, ему удалось вызволить своего брата и недолго просуществовавший гарнизон до того, как индейцы смогли расправиться с ними. Как и во время своего второго путешествия, он пережил крушение надежд, что привело его к состоянию, напоминающему временное помешательство, но от которого он оправился, чтобы сплотить своих людей и избежать непосредственной опасности. Однако изъеденные червями корпуса кораблей сделали побег чреватым новой опасностью. Казалось, единственная надежда состояла в том, чтобы как можно быстрее добраться до Эспаньолы. Откачивая и вычерпывая воду, исследователи продвигались вдоль побережья на восток. Хотя его космографические выкладки были всегда очень неточными, навигационное чутье Колумба не пострадало. Он понял, что им необходимо еще больше отклониться на восток, прежде чем они смогут оказаться с подветренной стороны от Эспаньолы. Однако его авторитет на флоте был не очень высок, и он признавался в разногласиях со своими кормчими. Все сходились во мнении, что они находятся гораздо дальше к востоку, чем он предполагал, и что им следует как можно скорее убраться с материка. Матросы наверняка боялись оказаться брошенными на южноамериканском побережье, а при таких обстоятельствах хитроумные вычисления адмирала не могли внушать полного доверия. Его можно было заподозрить, например, в попытке продолжить исследования на побережье Парии или в том, что он все еще пытается найти пролив в Индию. Фактически к тому времени, когда покинули побережье полуострова Дарьен 1 мая 1503 года, они провели разведку почти до известной ранее северной оконечности Южноамериканского континента. Колумб доказал, что материк действительно продолжается непрерывно от Гондураса до Бразилии. Это было последнее достижение в самом впечатляющем списке открытий для любого исследователя.

Его описание кошмарного бегства на север, пожалуй, слишком драматично, чтобы в него можно было поверить. У него осталось только два полуразрушенных корабля, «продырявленные больше, чем пчелиные соты, с экипажами, пребывающими в панике и отчаянии». Их первая попытка уйти от побережья была сорвана штормами, и они вернулись обратно под спущенными парусами. На флагманском корабле утратили три якоря: «в полночь, когда весь мир вокруг меня находился в состоянии постоянного непокоя», якорные цепи оборвались на судне-компаньоне, и возникла угроза его столкновения с флагманом. «Каким-то чудом мы не оказались разбиты вдребезги». Вторая попытка была не более успешной, хотя на этот раз их отбросило назад на безопасную якорную стоянку. После еще одной восьмидневной задержки они наконец отошли от побережья, «по-прежнему при встречном ветре и в худшем состоянии, чем когда-либо». Чтобы удержаться на плаву, команда беспрерывно откачивала и вычерпывала воду насосами, ведрами и кастрюлями с камбуза[409]. Размышления об этом пробудили в Колумбе презрение к кабинетным мореплавателям, с которыми ему приходилось бороться дома:

«Давайте послушаем сейчас их комментарии, тех, кто всегда готов к обвинениям и быстро находит недостатки, восклицая из безопасной Испании: “Почему вы не сделали того или сего, когда были там?” Я бы хотел увидеть таких, как они, в этом плавании. Истинно верю, что им предстоит совершить еще одно путешествие, совершенно иного порядка, или вся наша вера тщетна»[410].

Как и предсказывал Колумб, они повернули на север слишком рано: курс привел их к побережью Кубы. Последняя отчаянная попытка добраться до Эспаньолы до того, как продырявленные суда пойдут ко дну, не увенчалась успехом, поскольку ветер был против них, и пришлось высадиться на побережье Ямайки, в современной бухте Святой Анны[411]. По сути, они потерпели кораблекрушение, поскольку их корабли были непригодны для плавания, а ближайшее испанское поселение находилось более чем в 720 километрах отсюда, включая более 160 километров открытого моря, – в Санто-Доминго. Расстояние было легко преодолимо на каноэ, но любопытной особенностью испанских исследований Карибского бассейна является то, что они мало чем были обязаны местным знаниям; культуру коренных народов недооценивали, а местным ремеслам не доверяли. Позже, в XVI веке, каноэ сделались основным средством осуществления испанской торговли, и именно с помощью каноэ в итоге Колумб был спасен с Эспаньолы. Однако поначалу идея прибегнуть к столь простому и эффективному виду транспорта, по-видимому, не приходила в голову потерпевшим кораблекрушение. Их первоочередной задачей было выживание. Снабжение зависело от того, что можно получить от индейцев по обмену, и им пришлось довольствоваться неаппетитной диетой из мяса грызунов и маниоки. Испанцам в Новом Свете не удавалось поддерживать дружеские отношения с местными. Они слишком много требовали, а товаров для обмена недоставало, и вскоре потерпевшие кораблекрушение остались голодными и оттолкнули коренных жителей. Колумб проявил всю свою былую находчивость и изобретательность во время кризиса. Затмение должно было произойти 29 февраля, и он, естественно, практически предвкушал его в надежде определить время и предполагаемую долготу[412]. Предсказав затмение, он предвосхитил одного из персонажей Райдера Хаггарда[413] и запугал индейцев, заставив их возобновить поставки продуктов.

Те же способности пригодились во время восстания среди группы его людей. Братья Поррас, Франсиско и Диего, были назначены командующими экспедицией королевским казначеем Алонсо де Моралесом. Колумб взял их неохотно, и они так и не поладили. Братья Поррас задумали вернуться на Эспаньолу на каноэ вместе с другими недовольными. У Колумба не было иного выбора, кроме как отпустить их, но они потерпели неудачу и были вынуждены вернуться, чтобы жить, терроризируя индейцев. В распоряжении адмирала было мало средств принуждения, за исключением силовых. Но порох и дробь были уже израсходованы, а моральный дух его верной команды явно подорван. Он попытался поступить с братьями так же, как поступил с Ролданом, то есть прибегнуть к уговорам и умиротворению, но они отвергли все его попытки. Их недисциплинированность поставила под угрозу всю экспедицию, угрожая нарушить хрупкое перемирие в отношениях Колумба с местными жителями. Колумб приписал начало военных действий мятежникам:

«Братья Поррас вернулись на Ямайку и послали ко мне с требованием, чтобы я отдал им все свои припасы, иначе они придут и заберут их, и это дорого обойдется мне, моему сыну, братьям и всем остальным мужчинам, что были со мной. И поскольку я не принял это требование, они, к своей погибели, привели в исполнение свою угрозу. Было достаточно убитых и раненых, и в конце концов наш Господь, который ненавидит гордыню и неблагодарность, передал всю их свору в наши руки»[414].

Нельзя было рисковать еще одним случаем самовольной «борьбы за справедливость» – ловушкой, в какую попал Колумб в истории с Адрианом де Мухикой. Так что Колумб отпустил мятежных братьев. Позже губернатор Эспаньолы не пожелал наказать их, и они смогли присоединиться к хору недоброжелателей Колумба в Испании. «Преступники явились ко двору с наглыми лицами», – возмущался Колумб в письме своему сыну. «О такой наглости, о таком гнусном предательстве никто прежде не слышал»[415]. Тем временем Колумб предпринял шаги для спасения экспедиции. Его верный подчиненный Диего Мендес де Сальседо был одним из самых смелых участников экспедиции. Он сослужил хорошую службу в переговорах и боевых действиях с индейцами на материке и на Ямайке. По его признанию, некоторые недовольные жаловались, что он был любимцем Колумба, которому адмирал доверял «все почетные должности». Его новая задача состояла в том, чтобы добраться до Эспаньолы на каноэ с индейскими гребцами в сопровождении второго каноэ с генуэзским офицером Бартоломео Фиески на борту. Расстояние было ничтожным, если судить по современным стандартам мореходства и жизнеобеспечения на малых судах, но Мендес высказал мысли всех, когда ответил, что это невозможно. Он принял это предложение, выказав явное нежелание и только после того, как призыв добровольцев не увенчался успехом.

«Тогда я встал [как он вспоминал позднее] и сказал: “Мой господин, у меня есть одна жизнь, и не больше. Я готов пойти на это ради служения Вашей светлости и благополучия присутствующих, потому что я надеюсь на Господа нашего Бога, что, видя добрые намерения, с которыми я это сделаю, Он избавит меня, как Он делал это много раз прежде”. Когда адмирал услышал мое решение, он встал, обнял меня и поцеловал в щеку, сказав: “Я хорошо знал, что никто, кроме тебя, не нашел бы смелости взяться за это”»[416].

Под слоем драматизации видна неподдельная гордость за то, что было потом воспринято как героический поступок, который он отметил в завещании и велел указать в надписи на своей могиле. Обстоятельства путешествия почти оправдали его опасения: каноэ с трудом выгребали против течения, пресная вода закончилась, гребцы начали умирать от жажды, а сам Мендес заболел. Наконец, после пятидневной работы веслами, оба каноэ благополучно достигли Эспаньолы, хотя и в точке, расположенной далеко от Санто-Доминго.

Свободное время, которое выпадало Колумбу на Ямайке в промежутках между борьбой за выживание, войной с мятежниками, попыткой послать за помощью и общением с индейцами, было посвящено размышлениям на географические темы и утешительному планированию будущего. Понятно, что, находясь в отчаянных обстоятельствах и под впечатлением от рухнувших надежд, он, скорее всего, не мог подчинять эти размышления строгому контролю и дисциплине. Он погрузился в неразумную жалость к себе, усугубляемую чувством неподдельной опасности:

«Мое положение именно таково, как я его описал. До сих пор я плакал своими слезами. Теперь пусть небеса пожалеют меня, а земля поплачет обо мне! Из мирских благ у меня нет ни крошки для пожертвования. Лишенный духовного утешения, я нахожусь здесь, в Индиях, как уже было сказано. Я брошен в моем ужасном несчастье, болен, каждый день ожидаю смерти, окружен миллионом дикарей, которые кипят жестокостью и враждебностью по отношению к нам, и я настолько отрезан от таинств святой Церкви, что моя душа будет забыта, если покинет мое тело в этом месте. Я умоляю оплакивать меня всех, кто любит милосердие, истину и справедливость»[417].

Как всегда в трудную минуту, остатки прежних помыслов и иллюзий затопили обезумевший мозг Колумба, на этот раз смешавшись со страхом старости. По его словам, он побывал на расстоянии десяти дней пути от реки Ганг; он видел коней массагетов с золотыми уздечками, которые живут рядом с амазонками; он едва избежал воздействия колдовства их шаманов; в Верагуа он обнаружил копи царя Соломона; а теперь он отправится дальше, не только для того, чтобы вернуть Иерусалим, но и для того, чтобы обратить китайского императора в христианство. Он повторил свое заявление о том, что открыл земной рай[418]. Наиболее тревожной особенностью психического состояния Колумба в это время являлось то, что он пытался обойти факт своей неудачи в поисках пути в Азию, бессмысленно утверждая, что он преуспел в этом. Вспоминая все ошибки, которые допустил, и даже те, от которых отказался, он теперь настойчиво утверждал, что был прав с самого начала. Его великое достижение в признании истинной природы Американского континента и исследовании его протяженности на север вплоть до Гондураса было скрыто под ложными утверждениями о том, что Куба является частью Китая, что все открытые им земли были азиатскими и что все элементы его оригинальной теории о пересечении Атлантики, вплоть до ложного значения длины градуса, были правильными. «Этот мир тесен, – заявлял он. – <…> Теперь опыт доказал это. <…> Мир, говорю я, не так велик, как говорят обычные люди»[419]. Когда удача делала его прозорливым, Колумб способен был преодолеть последствия ошибок и продемонстрировать гений мореплавателя и заслуги первооткрывателя. Но его письма с Ямайки с их упрямым возвращением к ложным утверждениям знаменуют фактический конец его интеллектуального развития, триумф одержимости под зловещей звездой.

Он писал их, не будучи уверенным в том, что выживет, а письма будут прочитаны. Тянулись месяцы, а от Диего Мендеса не было никаких вестей, и перспективы потерпевших кораблекрушение выглядели безрадостными. Мендес с трудом добрался до Санто-Доминго, но обнаружил, что губернатор Овандо отнюдь не сочувствует бедственному положению Колумба. Он отказался выделить корабли для его немедленного спасения и обязал Мендеса дождаться следующей флотилии из Испании и нанять суда за свой счет. Только после семи месяцев проволочек Овандо отправил Диего де Эскобара удостовериться в бедственном положении Колумба – неблагоприятный выбор эмиссара, поскольку Эскобар являлся ветераном мятежа, присоединившимся к восстанию Ролдана на Эспаньоле в 1499 году. Однако к тому времени, когда он прибыл, Колумб был рад даже виду врага, поскольку это показывало, что Мендес со всем справился и что помощь в конечном итоге придет.

Письма, которые Колумб отправил Овандо в ответ, были, в данных обстоятельствах, образцами такта: он написал о своей благодарности и уверенности в добрых услугах Овандо, поздравил губернатора с его назначением на должность великого командора ордена Алькантары[420] и благоразумно подавил искушение пожаловаться на отсрочку его спасения.

«Если я когда-либо говорил правду, то вот что я собираюсь сказать: с того момента, как я встретил вас, мое сердце всегда было довольно всем, что вы для меня сделали. У меня нет ни умения, ни сил выразить, насколько я убежден в этом. Позвольте мне только сказать, мой господин, я надеялся и надеюсь на то, что вы не замедлите спасти меня, я уверен в этом, ибо так подсказывают мне все мои чувства»[421].

Лас Касас высоко оценил эти слова как свидетельство искренности письма и бесхитростности натуры Колумба[422]. На самом деле они кажутся надуманными и совершенно неискренними.

Спасательное судно прибыло в июне 1504 года. Потерпевшие кораблекрушение томились на Ямайке почти год. Они избежали гибели при кораблекрушении, смерти от голода, враждебных индейцев и воинственных мятежников. Пьетро Мартире сравнил их ситуацию с положением Ахеменида среди циклопов[423][424]. В официальном отчете об их подвигах королевскому совету Испании, составленном Диего де Поррасом в качестве писца, говорилось просто: «Мы были на Ямайке, не выполняя никакой службы. Никто не знает, по какой причине мы отправились на Ямайку, кроме чистого каприза»[425].

9

Вестник нового неба

Закат, смерть и репутация

Пока Колумб томился на Ямайке, здоровье королевы Изабеллы заметно ухудшилось. Временами она не видела, и потому не могла писать, иногда была слишком слаба, чтобы ходить. Она постепенно отстранялась от государственных дел, по мере того как силы покидали ее, а ее имя все реже упоминалось в надписях на королевских документах. Никто не осмеливался предсказать ее смерть, но все знали, что она неминуема. Напряжение и тревога, всегда возникающие при кончине монарха, начали охватывать Кастилию, и знатные люди «точили клыки, как дикие кабаны, в ожидании великих перемен в государстве»[426]. К тому времени, когда первооткрыватель Америки вернулся домой, Изабелла уже умирала. 12 октября 1504 года она составила завещание, мысленно возвращаясь к клятвам, которые нарушила, чтобы получить трон, и законам, которые нарушила, чтобы сохранить его. 26 ноября она умерла в Медина-дель-Кампо, и ее незабальзамированный труп отправился в долгое путешествие под проливным дождем и почерневшим небом к мавзолею в Гранаде.

Колумб остро ощущал, что потерял покровительницу, но все же поначалу, казалось, не опасался иметь дело с королем один на один. Как только он услышал известие о смерти Изабеллы, то написал в подходящих выражениях своему сыну Диего, который находился при дворе, пытаясь организовать кампанию по реабилитации и вознаграждению отца. Первым наставлением Колумба для своего сына было «искренне и набожно молиться за душу нашей госпожи королевы».

«Ее жизнь всегда была истинно католической и святой, и она была требовательна во всем, что касалось священного служения Богу. Поэтому мы можем быть уверены, что, умерев, она освободилась от всех забот этого сурового и изнурительного мира. Теперь нам всем нужно быть бдительными и усердными, во всем и для всех, на службе нашему господину королю и стремиться избавить его от невзгод. Его Высочество – глава христианского мира. Вы знаете старую поговорку: когда болит голова, болеют и все части тела. Вот почему все добрые христиане должны молиться за его жизнь и здоровье, а те из нас, кто предан его служению, должны вносить свой вклад со всем усердием и рвением»[427].

Колумб все еще лелеял надежду на царственного вдовца. Выбор слов, в которых он называет его «главой христианского мира», – стиль, повторенный в очень похожих выражениях в другом письме примерно того же периода, – может даже свидетельствовать о том, что проект завоевания Иерусалима снова занимал мысли Колумба, поскольку таким стилем писали тогда о «Последнем императоре мира» после конца времен в пророческой традиции. Колумб с уверенностью говорил о том, что его отправят обратно на Эспаньолу в качестве губернатора, и снабдил свои письма ко двору подробными рекомендациями для колонии.

Однако в течение следующих нескольких месяцев его настроение изменилось, самоуверенность исчезла, а доверие к королю ослабло. Он наслаждался непривычным материальным благополучием благодаря денежным поступлениям с Эспаньолы от его вложений в добычу золота, но внешне все больше и больше походил на сломленного человека. Его здоровье пошатнулось. Во время последнего путешествия он постоянно говорил о себе как о старике, у которого «на теле нет ни единого не седого волоса» и «подорвано здоровье». К тому времени, когда Колумб вернулся в Испанию, он мог передвигаться только с чужой помощью; путешествие из Севильи ко двору приходилось неоднократно откладывать, ожидая благоприятной погоды, «ибо моя болезнь настолько мучительна, а холод настолько усугубляет ее, что я вряд ли смогу избежать того, чтобы закончить путь в какой-нибудь гостинице»[428]. Последнее замечание отнюдь не было шутливым: Колумб имел в виду, что может умереть в пути. В его отсутствие при дворе его делами занимались Диего, которого с декабря 1504 года поддерживали Бартоломе Колон и юный Фернандо, а также Диего Деса, ставший архиепископом Севильи в январе 1505 года. Правда, их совместные усилия принесли мало, а то и никаких результатов. Обсуждались, как всегда, привилегии Колумба: покровительство и доходы, которые монархи не желали признавать, и должности, которые Колумб был некомпетентен занимать. В начале 1505 года Колумб с шокирующей откровенностью выразил свое отчаяние в письме Диего Десе, обвиняя короля:

«И поскольку, похоже, Его Высочество не желает выполнять то, что он пообещал на словах и на письме совместно с королевой – упокой, Господи, ее душу, – я чувствую, что для такого простого пахаря, как я, продолжать сражаться с ним было бы все равно что бороться с ветром. И это к лучшему. Ибо я сделал все, что мог, остальное в воле Господа, Бога нашего, которого я всегда считал благосклонным и истинным помощником в беде»[429].

Если верить Лас Касасу, Колумб, похоже, пришел к выводу не только о том, что король настроен враждебно по отношению к нему, но и о том, что он намеревается лишить Диего его наследства[430]. Если мы правы, полагая, что династические амбиции служили движущей силой жизни Колумба, то понятно, что тревоги подобного рода преследовали умирающего адмирала, отказавшегося от стольких триумфов. Однако его опасения, скорее всего, были беспочвенны. Хотя король не спешил удовлетворять требования Колумба, это было вызвано не столько личной неприязнью, сколько тем, что промедление являлось стандартным методом монархов в общении с просителями. На самом деле Фердинанд проявлял удивительную заботу об интересах семьи Колумба. Например, он позаботился о том, чтобы Диего получал пенсию в размере 50 000 мараведи в год; он использовал королевское влияние на брачном рынке, чтобы обеспечить мальчику блестящую партию с доньей Марией де Толедо, племянницей герцога Альбы и внучкой наследственного адмирала Кастилии; наконец, он по прошествии нескольких лет восстановил Диего на посту губернатора Эспаньолы, осуществив одну из последних надежд старого адмирала. Благодаря сватовству короля Колумб посмертно стал прародителем рода герцогов, а дом адмирала Океана-моря вступил в союз с домом адмирала Кастилии. Однако в вопросе о денежном вознаграждении Колумба король был непреклонен. Лас Касас нарисовал сцену королевской аудиенции в начале лета 1505 года, когда Колумб, едва поправив здоровье, появился при дворе, совершив мучительную поездку на мулах, и предстал перед королем в Сеговии. Он язвительно заметил, что вернет свои грамоты о привилегиях и удалится в какое-нибудь уединенное место, где мог бы отдохнуть. Король ответил своими обычными заверениями: он воздаст Колумбу по заслугам и даже больше, что было пустым обещанием, поскольку они разошлись во мнениях именно в вопросе определения того, что причитается адмиралу. Затем Колумб удалился, несколько утешенный, объяснив себе, что король не смог окончательно уладить это дело, пока в королевство не прибыли наследники престола Кастилии, дон Филипп и донья Хуана[431]. О том, что могло произойти между собеседниками в подобном случае, свидетельствует отрывок из письма Колумба Фердинанду, вероятно датированный примерно этим временем[432]. Она начинается с уже знакомого утверждения Колумба о том, что «Господь Бог послал меня сюда чудом, чтобы я служил Вашему Высочеству». Далее следует неблагоприятное сравнение короля Фердинанда с королем Португалии Жуаном II, который «взял на себя личную ответственность за вопросы, связанные с исследованиями, вместо того чтобы делегировать их кому-то еще». Неявная клевета была высказана в адрес епископа Хуана де Фонсеки, чье вмешательство никогда не было по душе Колумбу. Адмирал продолжил бестактным напоминанием о своих предполагаемых возможностях службы у других покровителей, прежде чем вернуться к настойчивым заявлениям о том, что «мое дело… как будет доказано, является тем, на что я всегда претендовал». Дальше в основном повторяются претензии Колумба к конкретному выполнению всех предполагаемых обещаний своих покровителей. Заканчивает письмо следующая фраза:

«И если ко мне вернется Ваша благосклонность, Вы можете быть уверены, что я стану служить Вам эти несколько оставшихся дней, которые наш Господь дарует мне прожить, и что я надеюсь на Него, поскольку чувствую в своем сердце и, кажется, знаю наверняка, что то служение, которое я должен совершить, прославится в сто раз больше, чем то, что я совершил до сих пор».

Конфронтация с медленно угасающим Колумбом – больным, умирающим, назойливым, одновременно докучливым и тщеславным – вряд ли была приятна королю. Настойчивая уверенность Колумба в его избрании свыше могла раздражать, его воспоминания о возможности работать на других монархов могли быть истолкованы как скрытая угроза, его обещание оказать более славную службу в будущем вряд ли заслуживало доверия. Эти темы в последних обращениях адмирала к своему покровителю, вместе с новым заявлением о его убежденности в том, что он с самого начала был прав в отношении своих открытий, дают представление о том ментальном убежище, куда удалился Колумб: неисправимо самодовольный, непримиримо дерзкий, недоступный разуму.

В то же время, сознавая приближение смерти, он смирился. На полях заключительной страницы своего сборника пророчеств он написал, вероятно в последние месяцы своей жизни, длинное стихотворение, относящееся к самому себе. Он так и не закончил переписывать его набело[433]. Написанное в форме баллады и нравоучительное по содержанию, стихотворение напоминает популярный при дворе Фердинанда и Изабеллы жанр нравственной философии в стихах, на котором специализировались писатели из числа францисканцев[434]. Его квиетизм[435], стремление к достижению божественного спокойствия нарушается некоторыми излюбленными навязчивыми идеями Колумба – злобой его врагов, сведением счетов с «Кесарем»[436]. Каждый стих начинается с латинского термина; прочитанные последовательно, они составляют предложение: Memorare novissima tua et in aeternum non peccabis. В Средние века это изречение связывалось с образом святого Иеронима и понималось как призыв к покаянию: его можно перевести как «Во всех делах помни о конце твоем, и ты никогда не согрешишь». Для Колумба эта фраза в контексте несет иной, торжествующий и самодовольный смысл, который я попытался донести в переводе того, что фактически является эпитафией самого Колумба. Термины, первоначально написанные на латыни, пишутся с заглавной буквы. Они образуют то, что для автора было изречением, относящимся непосредственно к нему самому. Все стихотворение выражает настроение, с каким Колумб приближался к своему концу:

ПОМНИ, Человек, во время

Испытаний, кто б ты ни был,

Будь тверд перед Богом

Без отречения,

Если ты захотел быть в свое время

Вместе с Ним в бессмертии.

Мы все увидим наш конец в смерти,

Подумай, как подготовить все, что

Нужно для выполнения последней

Задачи, когда придет время

Плыть по этому морю.

НЕСЛЫХАННЫЕ ДЕЯНИЯ

Совершались святыми угодниками

Снова и снова,

Теми, кто бежал от мира,

Отвергнув мирские пути,

И на служение Христу решился.

Измученные страданиями, терпя боль,

Они отвергли требования и

Переживания плоти,

Которые все суть суета.

Так и ты в своем смирении

Теперь должен обуздать безумие

Своих страстей.

ТВОИ СОБСТВЕННЫЕ деяния

Ты должен все скорее обдумать,

Когда твои заблуждения быстро

Приведут тебя к последнему месту

Назначения нечестивых людей

Или в то радостное место,

Достигаемое праведными людьми,

Которые отдали Богу и Кесарю

Свои последние мысли,

Должным образом взвешенные.

И отныне ты должен поднимать

Возвышенные мысли к небесам,

Бежать от тупой развращенности

Грубого мира,

В мудрости ища убежища славы,

Решаясь уничтожить порочные грехи,

Которые могли бы поработить тебя.

Следуй совету, который спасет тебя,

И научись избегать других.

ВЕЧНО заснут радостным сном,

Кто принял добро без примеси,

И всегда будут плакать те,

Кто питает собой адский огонь.

Потому что в своей жизни они

Злонамеренно использовали

Мирские удовольствия и алчность

И наслаждались ими.

Навеки утрачено их наслаждение

Богатством, которое никогда

Не должно было им надоесть.

БУДЬТЕ БЕЗГРЕШНЫ и созерцайте

Муки тех, кто умирает,

Какое горе и страшный удел ожидают

Грешников в их жалком состоянии.

Подумай хорошо, сколько в тебе

Заложено праведного,

Наконец-то освобожденного от

Страданий, перенесенных в прошлом,

Оно уйдет в вечный свет.

В августе 1505 года, вскоре после своего последнего зафиксированного разговора с королем, Колумб, который часто утверждал, что видит приближение смерти, снова почувствовал ее неотвратимость, только теперь с новой остротой. 25 августа он поспешно написал дополнение к завещанию[437]. Как обычно, когда садился писать для потомков, он позволял мыслям вернуться к своему жизненному пути, и, как обычно, он стремился изменить исторические записи в соответствии с собственным взглядом на вещи. В видении, которое было у него в 1503 году, небесный голос поощрил его думать об открытиях как о прямом личном даре Бога, которым он мог распоряжаться по своему усмотрению. Теперь это убеждение вернулось к нему.

«Я служил королю и королеве, нашим господину и госпоже [он писал] в Индиях – я говорю “служил”, но кажется, что по воле Божьей я отдал их Им, как свое имущество, потому что мне пришлось докучать Их Высочествам насчет них, ибо они были никому не известны, и способ их найти был скрыт от всех, кого о них спрашивали».

Он воспользовался возможностью, чтобы заплатить некоторые долги совести – кредиторам, Беатрис Энрикес, матери его сына Фернандо, и памяти своих отца, матери и жены, по которым вместе с его душой «и душами всех усопших верующих» должны были быть отслужены мессы его сыном Диего, «когда у него будет достаточный доход от упомянутого состояния и наследства», предпочтительно на Эспаньоле, «которую Бог даровал мне чудом». Однако это все же не было полностью альтруистическим завещанием – ни одного пожертвования на церковь, которое не имело бы целью самовосхваление, ни одного вклада в благотворительность, который не был бы направлен в первую очередь на благо наследников Колумба. В другом дополнении, добавленном позже, Колумб напомнил об обязательствах, взятых им во время пребывания в Лиссабоне в конце 1470-х и начале 1480-х годов, перед теми, кто подружился с ним или перед кем у него были долги: за исключением одного неназванного еврея, «который жил у ворот еврейского квартала», все они члены семей генуэзских купцов и банкиров[438]. Вполне уместно для умирающего человека, чья память избирательно возвращается к жизненным неудачам и триумфам, когда он пытается успокоить совесть.

Однако было бы неверно полагать, что Колумб в последние дни своей жизни размышлял исключительно о прошлом. На смертном одре жалость к себе и беспокойство по поводу условий своих «договоров» смешивались у него с мечтами о грядущей славе. После смерти королевы Изабеллы ей наследовали ее дочь и зять, Хуана и Филипп, в то время как Фердинанд остался в Кастилии в качестве регента. Королевская чета находилась в своих бургундских владениях и, как ожидалось, должна была отплыть из Нидерландов[439] в Испанию. По словам Лас Касаса, Колумб находил некоторое утешение в надежде на их прибытие, возможно, потому что был недоволен позицией Фердинанда, а может быть, чувствовал, что удовлетворительный исход его дела неизбежно будет отложен на время отсутствия наследников. К тому времени, когда они прибыли, 26 апреля 1506 года, он уже находился при смерти. Последнее сохранившееся письмо, написанное его рукой, адресовано им:

«Светлейшие, высокие и могущественные принцы, наш господин Король и госпожа Королева, я надеюсь, что Ваши Высочества поверят мне, когда я скажу, что никогда так искренне не надеялся на здоровье своего тела, как когда услышал, что Ваши Высочества должны прибыть сюда через море, чтобы я смог приехать к Вам и предоставить себя к Вашим услугам, чтобы Вы увидели, какими знаниями и опытом я обладаю в области мореходства. Но наш Господь распорядился иначе. Поэтому смиренно умоляю Ваши Высочества причислить меня к числу королевских вассалов и слуг и считать несомненным, что, хотя болезнь сейчас безжалостно мучает меня, я все же смогу сослужить Вам такую службу, какой еще никто никогда не видел. Неблагоприятные обстоятельства, в которые я попал вопреки всем разумным ожиданиям, и другие невзгоды поставили меня в крайне затруднительное положение. По этой причине я не приехал, чтобы встретить Ваши Высочества, как и мой сын. Я смиренно умоляю Вас принять мои намерения вместо моего присутствия, как от человека, который надеется на восстановление своей чести и состояния, как то было обещано в письменной форме в условиях моих поручений. Пусть Святая Троица сохранит и приумножит высокое и царственное положение Ваших Высочеств»[440].

Вероятно, Колумб скончался примерно через три недели после этого письма, почти наверняка 20 мая 1506 года.

Даже тогда он не прекратил путешествовать. После смерти его тело пересекало взад и вперед Карибское море почти столько же раз, сколько при жизни. Сначала он был захоронен во францисканском монастыре в Вальядолиде, затем перенесен в 1509 году в семейный мавзолей, построенный его сыном в Севилье. Затем дон Диего изменил свое намерение, и после его смерти останки отца и сына были захоронены в алтарной части собора Санто-Доминго. В 1795 году, когда Санто-Доминго сделался французским, останки Колумба снова перевезли на благословенную испанскую землю в Гавану. После «освобождения» Кубы в войне 1898 года[441] было сочтено целесообразным отправить их обратно в Испанию, где они были похоронены под помпезным памятником в Севильском соборе. С каждым перемещением увеличивалась вероятность какой-либо ошибки, и жители Санто-Доминго, в частности, по-прежнему убеждены, что там сохранились истинные останки Колумба[442]. Любителям иронии нравится верить шуткам гидов, что Колумб находится «под бильярдными столами» Кафе дель Норте в Вальядолиде[443]. Но если его прах и не находится в Севильском соборе, то там, несомненно, остался абрис его личности в виде сохранившихся книг из его библиотеки и заметок, которые он нацарапал на полях. Нигде больше путешественники, восприимчивые к магии реликвий, не столкнутся с большей вероятностью с духом Колумба.

Конечно, то, что сын ткача умер титулованным адмиралом, вице-королем и губернатором, что он стал основателем аристократической династии и заявил о своих притязаниях на славу, сделавшую его имя знакомым каждому образованному человеку в западном мире, – достижения, достойные внимания любого наблюдателя и уважения большинства. Но можно справедливо возразить, что о заслугах Колумба следует судить по его вкладу в развитие человечества, а не по тому, чего он добился лично для себя. Его современники по-разному оценивали этот вклад. Новый Свет не засиял для всех в мире тем блеском, который отражался во взгляде Колумба. Для любого, кто действительно хотел попасть в Азию, это была полоса препятствий, оставшаяся от каменного века. После открытия в XVI веке Новый Свет стал постепенно отдаляться от Старого Света, развивая внутренние экономические системы, креольскую идентичность и, наконец, независимые государства. Когда Руссо подсчитал преимущества и недостатки, которые принесло человечеству открытие Америки, он пришел к выводу, что было бы лучше, если бы Колумб проявил больше сдержанности. С ним соглашались столь разные современники, как аббат Рейналь[444] и Сэмюэл Джонсон[445]. С тех пор судьба Америки, в определенной традиции, представляется символом разграбления природы и развращения естественного человека. И если влияние Старого Света на Новый нельзя назвать благотворным, то влияние Нового Света на Старый проявлялось медленно. Только с улучшением коммуникаций и массовой миграцией в XIX веке или, скорее, с возникновением трансатлантического партнерства во время мировых войн XX века вес Америки сместил центр тяжести западной цивилизации из ее европейского сердца. Даже сегодня потенциал большей части континента остается нереализованным. Спустя 500 лет после открытия час Америки все еще не настал.

Тем не менее огромные размеры новых земель по ту сторону Атлантики и большое количество новых народов, о которых услышал Божий мир, почти не оставляли сомнений у поколения Лас Касаса и Фернандо Колона в потенциальной важности событий, связанных с жизнью Колумба. В 1552 году историк Франсиско Лопес де Гомара[446] уже охарактеризовал открытие Нового Света как величайшее событие со времен вочеловечения Христа. Однако тот же автор отрицал, что Колумб действительно был первооткрывателем этих земель[447], – и это типичное мнение в то время. Колумб еще при жизни жаловался на то, что его «лишили чести его открытия», и, хотя он имел в виду ограниченность своего признания, а не возвышение притязаний соперников, репутация адмирала неоднократно страдала от попыток приписать открытие нового мира кому-то другому.

В ранней истории споров доминировали юридические пререкания между наследниками Колумба и монархами Испании по поводу невыполнения королевских обещаний 1492 года. В атмосфере предвзятости первой половины XVI века приветствовался любой источник сомнений, которые могли быть брошены на утверждение Колумба о том, что он выполнил свою часть сделки. Говорили, например, что Новый Свет был частью владений царя Геспера, или что заслуга в открытии принадлежала Мартину Пинсону, или что оно принадлежит «неизвестному кормчему», который случайно прибыл в Новый Свет раньше Колумба и перед смертью поделился своими знаниями с генуэзцем. Именно эту последнюю историю повторил Лопес де Гомара, причем Лас Касас слышал, что к ней относились как к общеизвестной, когда он был молодым человеком на Эспаньоле до 1516 года. В 1535 году Гонсало Фернандес де Овьедо отверг ее как вульгарный слух, но она повторяется до сих пор[448].

Были даже получены свидетельские показания, почти наверняка не без умышленного лжесвидетельства, чтобы опровергнуть полностью подтвержденный факт, что Колумб ступал на материковую Америку во время своего третьего путешествия в 1498 году. Сыновья первооткрывателя, Диего и Фернандо, энергично возражали против этих заявлений. У Диего сохранились показания многочисленных добросовестных свидетелей со стороны его отца, а Фернандо много писал в защиту его притязаний. Надо сказать, что, какой бы ни была роль Мартина Пинсона в первом трансатлантическом путешествии, о котором мы никогда не узнаем всей правды, он присоединился к нему лишь на поздней стадии, когда планы Колумба уже продвинулись дальше.

Хотя Колумб был знаком со многими рассказами мореплавателей о неизвестных землях на западе и записал некоторые из них вместе с другими свидетельствами в поддержку своих теорий, история неизвестного кормчего неприемлема в ее нынешнем виде: она исходит из предвзятых источников, не подтверждается никакими современными авторитетами и опирается на предположение о случайном пересечении, нигде иным образом не зафиксированное, на широте, по которой плыл Колумб (хотя случайные пересечения происходили и южнее, на маршрутах, которые, как известно, не посещались до Колумба)[449]. Аргумент о том, что неизвестный кормчий должен был существовать, потому что иначе Колумб не знал бы, куда плыть, напоминает иронический довод Вольтера в пользу Бога: если бы Он не существовал, Его необходимо было бы выдумать. Неизвестный кормчий не требуется даже в качестве утешительной выдумки. Колумб собрал достаточное количество сведений о землях на западе, согласно своим правилам и путем исследований, не прибегая к секретным источникам. По его признанию, собранные им материалы включали рассказы моряков об атлантических землях, которые составляли лишь одну тонкую ниточку в паутине свидетельств. «Уверенность», которую, как предполагается, он проявил и которая, как утверждают некоторые, может объясняться только каким-то предыдущим открытием Америки, является, как мы видели, еще одним мифом. Предполагаемый мореплаватель вряд ли мог сильно помочь, поскольку его информации было недостаточно, чтобы лишить Колумба уверенности в том, что он нашел Азию. Сомнения адмирала на сей счет, когда они возникли, были явно вызваны его наблюдениями.

Соперников Колумба вскоре сделалось еще больше, когда стали известны рассказы Веспуччи о его путешествиях. Нет никаких сомнений в том, что утверждение Веспуччи (справедливости ради следует сказать, что оно скорее выдвинуто от имени Веспуччи) о посещении континентальной части Нового Света до Колумба является ложным. Оно основано на предшествующем рассказе о его приключениях с Алонсо де Охедой в заливе Пария. Колумб появился в тех краях на год раньше них, и отчет Колумба почти наверняка послужил непосредственным источником для попытки, сделанной Охедой. Современные поклонники Веспуччи делают больший акцент на утверждении, что флорентиец был первым, кто осознал истинную природу Америки как континента, отдельного от евразийской суши. Но, как мы уже говорили, у Колумба есть преимущественные права и в этом отношении, и если мнение Колумба колебалось, то мнение Веспуччи не было более однозначным или неизменным. Он недвусмысленно поддержал веру Колумба в близость Нового Света к Азии. Всего через год после смерти Колумба Мартин Вальдземюллер предложил назвать новый континент в честь Америго Веспуччи, которого он провозгласил географом, равным Птолемею, но шесть лет спустя он отказался от этого предложения и восстановил честь открытия Колумба. Тем временем новое название начало приживаться. Бессмысленно говорить о неверном названии, но важно понимать, что оно может быть оправдано хотя бы успехом Веспуччи как публициста, если не первооткрывателя.

Ирония заключается в том, что слава Веспуччи пришла поздно, после смерти Колумба, и не повлияла на близкие личные отношения между двумя исследователями. Веспуччи было разрешено пользоваться книгами Колумба, он был свидетелем при составлении предварительного завещания Колумба, и он жил в доме Колумба в последние месяцы его пребывания в Севилье. В то время суждение Колумба о нем было вполне оправданным. «Фортуна, – писал он, – отнеслась к нему так же неблагоприятно, как ко многим другим. Его труды не принесли ему той пользы, которой они заслуживают». Образ двух недооцененных мореплавателей, утешающих друг друга в Севилье, вызывает симпатию. Это подтверждается и другими источниками: в 1502 году Пьетро Рондинелли сообщил ту же версию положения Веспуччи, вознагражденного далеко не по заслугам. Колумб был настолько расположен к нему, что пригласил его присоединиться к своему лобби при дворе и был явно удовлетворен результатом. Таким образом, два великих соперника за лавры первооткрывателя Америки обменивались соболезнованиями и рекомендациями[450].

Более поздние авторы добавили к соперникам Колумба скандинавов из протоисторических саг или даже валлийцев и ирландцев из еще более отдаленных и туманных мифов. Открытие валлийцев, наряду с открытиями шотландцев, поляков, венецианцев и прочих в том же роде, можно отнести к области фантастики. Об ирландском открытии невозможно сказать что-то больше того, что оно технически осуществимо. Америка могла быть достигнута благодаря плаваниям отшельников, которые с VI по VIII век искали пустынные острова в Северной Атлантике по религиозным соображениям. Письменный источник в виде истории о поисках святым Бренданом земного рая настолько необычен по меркам агиографической литературы того времени, что возникает соблазн прочитать его как рассказ о реальном путешествии. Но все, что есть в тексте, можно объяснить, не прибегая к утверждению о высадке Брендана в Новом Свете. Бритва Оккама[451] вычеркивает Америку из списка[452].

От викингов невозможно так просто отмахнуться: то, что они могли добраться до Америки из своих поселений в Гренландии, само по себе вполне возможно, хотя большинство археологических «свидетельств», приводимых в поддержку этой теории, совсем не впечатляют. Однако, найденные в Л’Анс-о-Медоуз близ пролива Белл-Айл в Ньюфаундленде, они более или менее убедительны. История, рассказанная в сагах, изобилует противоречиями, но ее можно довольно связно обобщить. В 987 году Бьярни Херьольфссон попытался отплыть из Исландии в Гренландию маршрутом, не знакомым никому из его команды, заблудился и увидел ранее неизвестную землю. Спустя 15 лет Лейф Эйрикссон, сын Эрика Рыжего, основателя скандинавской колонии в Гренландии, последовал за находкой Бьярни и проплыл вдоль длинного побережья, частям которого он дал названия Хеллуланд, Маркланд и Винланд. Описание последнего в саге во всех отношениях соответствует Северному Ньюфаундленду. Последовала колонизаторская миссия под руководством Торфинна Карлсефни, торговца, вдохновленного историей Лейфа, но скандинавы столкнулись с «отвратительными» местными, которых они называли скрелингами, и были вынуждены отказаться от нее в неизвестное время в начале XI века[453].

И все-таки не следует отрицать скандинавское открытие Америки. Возможно, оно началось случайно, но было продолжено в духе подлинных исследователей. Исландцы оставили запись об этом в традиции своего времени, и она сохранялась по крайней мере до 1347 года, когда в исландских анналах было упомянуто последнее торговое путешествие в Маркланд. Теперь, когда карта Винланда из библиотеки Йельского университета, некогда преждевременно провозглашенная подтверждением саг, оказалась подделкой, нельзя сказать, что традиция упоминать Винланд продолжалась впоследствии или передавалась с помощью изображений на картах до тех пор, пока ее не возродили антиквары XVI века. Предположение о том, что Колумб мог обнаружить соответствующую информацию во время своего путешествия в Исландию в 1477 году, выдвинутое некоторыми учеными почти без колебаний[454], крайне опрометчиво. То, что сделал Колумб, совершенно не похоже на достижения скандинавских мореплавателей и по любым разумным меркам неизмеримо более значительно. Во-первых, если не принимать во внимание предположение о том, что он что-то нашел в Исландии, эти путешествия были полностью независимы друг от друга. Во-вторых, маршрут норманнов через Атлантику пролегал по ледяным вехам: фактически он связывал Исландию и Гренландию с Маркландом, а Америку со Скандинавией лишь косвенным и в лучшем случае очень прерывистым образом, в то время как Колумб открыл прямой и легкодоступный маршрут. Это, конечно, не умаляет доблести исландских мореплавателей, которые проделали столь долгий путь в неблагоприятных условиях, но это различие важное. В-третьих, исландцы были хранителями впечатляющего, но периферийного форпоста Северной Европы, которая в то время только-только становилась младшим партнером латинского христианского мира. Их контакты со скрелингами не имели никакого культурного значения, в то время как Колумб действительно помог «закольцевать» мир: он открыл два новых маршрута – трансатлантический и транскарибский, – установивших связь между большими, ранее разделенными цивилизациями Мезоамерики и Средиземноморья. Он также открыл пассатный маршрут, который провел его преемников по великой магистрали между Южной Атлантикой и Европой в XVI веке к остальной части мира[455]. Наконец, Колумб был первым в непрерывной традиции трансатлантического мореплавания, которая продолжается и в наше время, следовательно, именно он является нашим первооткрывателем Америки. Исландские путешествия умаляют эту роль не больше, чем предполагаемые китайские путешествия к Тихоокеанскому побережью Америки или открытие, сделанное первыми обитателями этого континента, когда они пересекли скованный льдами Берингов пролив более 20 000 лет назад.

Альтернативный аргумент, все еще связанный с викингами, но чаще озвучиваемый поклонниками Веспуччи, заключается в том, что открытие Америки Колумбом было ничем не лучше открытия исландцев, поскольку он наткнулся на Новый Свет совершенно случайно и не смог правильно его распознать; нельзя сказать, что человек что-то «открыл», если он не определит правильно сущность своего открытия. Также говорилось, что ни Колумб, ни кто-либо другой до него не предполагал существования еще одного континента и поэтому некорректно говорить об «открытии» того, к чему европейцы теоретически не были подготовлены. Скорее всего, открытие Америки происходило постепенно, по мере накопления информации и того, как под влиянием дальнейших исследований предположения адаптировались в соответствии с фактами. Сейчас общее мнение таково: можно сказать, что человек открыл что-либо, только если он осознает истинную сущность своего открытия. В противном случае это событие является простой случайностью, которая пройдет незамеченной, если только кто-нибудь другой не предложит объяснение, которое нашедший не смог предоставить. Пенициллин просто останется в колбе до тех пор, пока ее не вымоют, а комета скроется из глаз незамеченной. Однако все было по-другому, когда Колумб буквально наткнулся на Америку.

Прежде всего, возможность именно такого открытия, какое сделал Колумб, – открытия континента, отдельного от Евразийского материка, – служила предметом серьезных обсуждений и активных споров и даже ожидалась с волнением некоторыми учеными еще до отплытия Колумба. Как только он вернулся со своим сообщением, значительное число ученых комментаторов поспешили сделать вывод, что он обнаружил тот самый, ожидаемый мир Антиподов. Сам Колумб во время третьего путешествия верно отождествил материк, на который впервые ступил, с ожидаемым всеми неизвестным континентом. Впоследствии, в период практически помешательства, вызванного перенесенными страданиями, он отказался от этой идеи; а когда он все еще придерживался ее, его мнение о близости открытой им земли к Азии было сильно преувеличено. Однако Америку не нужно было «изобретать»[456], поскольку в дискурсе того времени имелись подходящие термины для ее описания и классификации, и Колумб был одним из первых, кто ими воспользовался.

Разумеется, открытие Америки было процессом, который начался с Колумба, но продолжался и после него, причем с перерывами, и этот процесс не был полностью завершен до нашего времени. В конце концов, в Америке еще многое предстояло найти. Описание очертаний берегов Южной Америки не было полностью закончено примерно до 1540 года. И хотя к тому времени очертания Атлантического и Тихоокеанского побережий Северной Америки были примерно известны, северное побережье оставалось скрытым подо льдом до тех пор, пока Руаль Амундсен[457] не проложил себе путь через него в 1905 году. По главному спорному вопросу между Колумбом и последующими исследователями – об отношении Америки к Азии – Фернандес де Овьедо указал в 1530-х годах, что отнюдь не вся истина еще известна, и так оставалось до начала XVIII века, когда был исследован Берингов пролив. Многие важные физические особенности внутренних районов были все еще неизвестны в конце XVIII и не нанесены на карту до начала XIX века. Только появление аэрофотосъемки в нынешнем столетии позволило охватить последние районы, которые не поддавались исследованию до 1970-х годов, и раскрыть последние секреты Южной Америки. Каким бы долгим ни был этот процесс, Колумб сохраняет за собой первостепенное значение как его инициатор. Надо сказать, что он поразительно далеко продвинулся за свою короткую карьеру на фоне процесса в целом: высадившись на некоторых островах Багамского архипелага, он исследовал бо́льшую часть побережья Кубы, Эспаньолы, Ямайки, Пуэрто-Рико, Малых Антильских островов вплоть до Доминики, Тринидада и побережья материка от устья Ориноко до Гондурасского залива.

Последний аргумент против приписывания открытия Колумбу поднимает еще одну концептуальную проблему. Говорят, что только с крайне европоцентристской точки зрения можно было говорить об «открытии» земли, которая была хорошо известна ее коренным народам на протяжении тысячелетий. Один весьма уважаемый ученый даже утверждал, с легкой иронией, что американское открытие Европы предшествовало европейскому открытию Америки, когда одно карибское каноэ сбилось с пути и пересекло Атлантику, и что знание этого было якобы секретом Колумба[458]. Если принять такой довод всерьез, то будет трудно отрицать, что в таком случае приоритет открытия Америки принадлежит самим американцам. Но такой научный аргумент сделал бы любое «открытие» бесполезным термином, ограничив его необитаемыми землями. При этом упускается из виду, что открытие – это не вопрос пребывания в каком-то месте, оно предполагает нахождение путей и установление маршрутов доступа к нему извне. Поэтому первичное заселение Нового Света, за которым последовала изоляция от остального мира, явно не было открытием в этом смысле.

Столь большое полушарие, разумеется, предоставляло простор для обширных внутренних исследований. Можно говорить об исследованиях, зафиксированных на картах эскимосами, североамериканскими индейцами и мезоамериканскими народами, а также инками, причем в последнем случае информация фиксировалась особым мнемоническим способом (кипу), который мы до сих пор не полностью понимаем[459]. То, что ранние испанские и португальские исследователи полагались на местных проводников, причем в некоторых случаях в путешествиях на большие расстояния, наводит на мысль, что в Новом Свете имелась своя история внутренних исследований, о которой можно только догадываться. Но и это не делает прокладывание маршрутов, о которых раньше никто не знал, таких как пересечение Колумбом Атлантики, менее важным открытием.

Несмотря почти на 500 лет старательного умаления заслуг Колумба, роль в открытии Америки составляет основу его репутации как исследователя. Но следует вспомнить и другие его заслуги: расшифровку системы ветров Атлантики, открытие магнитных колебаний в Западном полушарии, вклад в картографирование Атлантики и Нового Света, эпическое пересечение Карибского бассейна, демонстрацию континентальной природы некоторых частей Южной и Центральной Америки, наблюдение о несовершенной сферичности земного шара, наконец, его поразительные интуитивные способности в навигации. Любая из них принесла бы исследователю непреходящую славу, а вместе они составляют непревзойденный список достижений.

Колумб был необразованным человеком, знавшим о своем невежестве, но бросившим вызов общепринятой мудрости своего времени. Преклонение перед старыми текстами не мешало ему испытывать восторг всякий раз, когда удавалось скорректировать их на основе опыта. Это делает его одним из последних светочей средневековой космографии, стоявших на плечах своих предшественников, и одним из первых маяков Научной революции, основанной на предпочтении эксперимента авторитету. Такие же парадоксы наблюдались во всех чертах его характера. Склонность к фантазиям и принятию желаемого за действительное плохо уживалась в его голове с усвоенными с детства соображениями торговли и прибыли. В отношениях с монархами и заботе о своей семье мистицизм сочетался с материализмом, лишь чуть менее интенсивным – как у богатых гуру, которые сегодня одинаково хорошо известны в духовных обителях и деловых кругах. Хотя религия оказывала на него мощное влияние, оно тем не менее было странным образом ограничено в реальной жизни: его пожертвования на религиозные цели немногочисленны, а благотворительность распространялась главным образом на семью. К индейцам, которых он обнаружил на новой земле, он относился с прозелитским рвением и грубым пренебрежением. Он был отъявленным обманщиком и вечной жертвой самообмана, но при этом редко сознательно лгал. В общении с подчиненными он был попеременно расчетлив и простодушен. Он хотел иметь почитателей, но не умел сохранять друзей. Жажда возвышения, осознанное стремление к «статусу и богатству» не мешали ему в то же время в определенной степени гордиться своим скромным происхождением и сравнивать адмирала-ткача с королем-пастухом. Он любил приключения, но плохо выносил связанные с ними невзгоды. Самым парадоксальным из всего этого является то, что помимо исследований островов и материков в океане Колумб невольно исследовал пограничные области между гениальностью и безумием в себе самом. Периоды стресса выводили его из себя, иногда, возможно, даже сводили с ума, и во время последнего из таких болезненных состояний он одержимо хоронил свои самые светлые идеи и так и не воскресил их.

Вероятно, это помогало ему быть провидцем со вкусом к фантастическому и достичь того, чего он достиг. Задача, которую он поставил перед собой, – пересечь океан напрямую из Европы в Азию, – была на самом деле не под силу ни одному судну его времени. Возможно, поэтому цель, которую он достиг, – проплыть из Европы в Новый Свет, – была за пределами понимания многих его современников. Колумбу было недостаточно совершить в высшей степени невероятное – он хотел «покорить то, что казалось невозможным». Он умер великолепным неудачником, потому что не добрался до желанного Востока. Но его неудача принесла то, что в долгосрочной перспективе оказалось гораздо бо́льшим успехом: открытие Америки.

Нельзя отдать ему должное, не сделав скидку на слабость, которая делала его беспомощным перед лицом несчастий. Он слишком боялся неудачи, чтобы встретиться лицом к лицу с неблагоприятной реальностью, возможно, потому что слишком многое зависело от успеха: не только его личная гордость, но и притязания на материальное вознаграждение, на котором основывались его надежды для себя и своих наследников. Трудно поверить, например, что его настойчивость в отношении континентального характера Кубы была чем-то иным, кроме извращенной самоподдержки внутренней убежденности. Также трудно полагать, что он действительно чувствовал в отношении своих неверных и противоречивых расчетов долготы ту уверенность, на которую претендовал. Честолюбие, двигавшее им, было фатальным для личного счастья. Кто угодно остался бы доволен такой славой, таким богатством, таким количеством открытий, таким потрясающим социальным возвышением, но не Колумб. Его взгляд был всегда прикован к несделанным открытиям, незавершенным инициативам, несовершенным достижениям и неудачным крестовым походам. Вместо того чтобы быть довольным своими достижениями, он был возмущен своими ошибками, не успокоенный всеобщим признанием, озлобленный клеветой. Непримиримый характер заставил его жить в напряжении и умереть в тоске. С иным складом натуры он, возможно, ничего бы не добился, но из-за него же он никогда не мог почивать на лаврах и наслаждаться успехом. Для него было типично отречься от своего достижения в открытии нового континента, потому что он не мог смириться с неудачей в попытке достичь старой цели. Он любил хвастливо повторять: «Когда я взялся за это дело, все они говорили, что это невозможно», не признавая, что «они» все-таки были правы.

Общество Оксфордского союза однажды пригласило американского посла для обсуждения следующего утверждения: «Мы считаем, что Колумб зашел слишком далеко». Споры XVIII века о моральных выгодах открытия Америки больше не вызывают особого интереса, но мы все еще можем задать менее серьезный вопрос: «А что это изменило?» Шумиха, вызванная празднованием пятого столетия открытия Америки, создает впечатление всеобщего и бездумного признания того факта, что Колумб был главным героем важного события, однако все же стоит спросить, что именно делает это событие важным и что может быть оправданием всей этой суеты.

Одним из наиболее заметных изменений, произошедших в ходе истории с цивилизацией, в которой мы живем (обычно называемой западной цивилизацией или западным обществом), стало смещение центра тяжести на запад, как главной оси коммуникаций. Средиземноморский «лягушачий пруд» (по определению Сократа) сменился атлантическим «озером», через которое мы переправляем товары и идеи и вокруг которого группируемся для самозащиты. Путь Колумба, начавшийся в Средиземном море и впервые проведший средиземноморских мореплавателей и колонистов через Атлантику, по-видимому, олицетворяет собой те самые перемены, которые, можно сказать, были инициированы им. В настоящее время – и до тех пор, пока длится эйфория пятисотлетнего юбилея, – адмирал Океана-моря неизбежно будет казаться нам важной и значительной фигурой. Историки и журналисты безоговорочно согласятся, что он внес такой личный вклад в историю, который неохотно признают за отдельными людьми, осознавая решающее значение длительных и мучительных экономических изменений. Однако исторические суждения, как известно, непостоянны и зависят от точки зрения времени, в которое они выносятся. Возможно, пройдет совсем немного времени до того, как «западная цивилизация» будет считаться окончательно ликвидированной – не взорванной катастрофическим образом, как предсказывают некоторые наши напуганные роковой неизбежностью оракулы, а просто вписавшейся в новую «глобальную цивилизацию», которая, будучи многим обязана западному миру, обладает самобытной идентичностью и формируется вокруг нас. В то же время двигатели мировой экономики перемещаются или уже переместились в Японию и Калифорнию. Тихий океан, вероятно, сыграет в истории «глобальной цивилизации» такую же объединяющую роль, какую Атлантика сыграла в истории Запада. В 2020 году, когда мы будем отмечать пятисотлетие пересечения Тихого океана Магелланом, те из нас, кто доживет до этой даты, могут ностальгически оглянуться на 1992 год с чувством дежавю и непреодолимыми опасениями по поводу очередной грандиозной шумихи.

Иллюстрации

Впервые напечатанный в Барселоне в апреле 1493 года, предполагаемый первый отчет об открытии Колумба был настолько популярен, что вслед за ним тут же последовали иллюстрированные издания, напечатанные в Базеле. Представления художника, хотя и весьма причудливые, основаны на внимательном прочтении текста. Здесь первые четыре упомянутых острова имеют сказочные холмы, леса и «великие города», приписываемые им Колумбом. Даже одинокая фигура, работающая с такелажем (если она представляет Колумба), отражает элемент его самооценки. Впечатляющий городской пейзаж внизу слева, возможно, был вдохновлен утверждением в «Письме Колумба» о том, что он захватил большой город, «и там построил большую крепость». Особое внимание, уделенное островам Фернандина и Изабелла (на карте Fernada и Ysabella), названным в честь короля и королевы, иллюстрирует тему королевской пропаганды в сочинении Колумба – упреждающее утверждение кастильских притязаний на суверенитет над открытыми землями.

Гравюра на дереве с изображением корабля у берегов островов Сан-Сальвадор, Изабелла, Фернандина и Санта-Мария-де-ла-Консепсьон из раннего (Базель) издания так называемого «Письма Колумба» (Carta de Colon). Hulton-Deutsch.

Хотя ни одна галера не смогла бы пересечь Атлантику, художник данной гравюры из Базельского издания «Письма Колумба» выбрал образ, намекающий на прибыльную торговлю, которую, как утверждалось в произведении, можно обрести в новых землях: «на этой Эспаньоле, самом подходящем и наилучшем месте для золотых шахт и торговли, как с материком по эту сторону океана, так и с тем, что на противоположной стороне, принадлежащей Великому хану, торговля принесет хорошую прибыль». Подчеркивалась возможность эксплуатации коренного населения: «Что бы у них ни было, если вы попросите отдать вам, они никогда не ответят отказом». Художник также запечатлел настойчивые утверждения Колумба о «невероятной» и «неисправимой» робости местных. Фигуры в восточных головных уборах на гравюре изображают купцов из предполагаемой близлежащей азиатской страны, возможно, подданных самого Великого хана. Деревья – изображения упомянутых в книге «чудесных сосен». В фантастических скалах на заднем плане есть некий романтический оттенок, напоминающий фламандскую пейзажную живопись того времени.

Гравюра на дереве, изображающая галеру у острова Эспаньола со сценой торговли, из того же издания. Hulton-Deutsch.

На этом изображении видна самая ранняя известная попытка изобразить Колумба в виде статуи на носу корабля. Сцена на острове точно иллюстрирует текст: «Жители [Эспаньолы]… все ходят обнаженными… хотя некоторые женщины прикрывают себя только в одном месте листком травы или кусочком хлопка. У них нет никакого оружия, кроме посохов. Много раз мне случалось посылать двух или трех человек в какую-нибудь деревню, и навстречу выходила бесчисленная орда жителей, и все убегали». «Дивные на вид» пальмы тоже присутствуют в тексте. На заднем плане, не связанные с текстом, изображения местных хижин (bohios) близки к ранним рисункам с натуры. Они контрастируют с более сложными зданиями на ранних гравюрах. Величественный король Фердинанд демонстрирует роль «Письма Колумба» в продвижении политических притязаний Кастилии.

Гравюра на дереве, изображающая Колумба, приближающегося к берегам Эспаньолы, на переднем плане король Кастилии и Арагона Фердинанд, из одного из последующих изданий «Письма Колумба». Hulton-Deutsch.

Изготовленный в Нюрнберге в 1492 году, глобус Мартина Бехайма является старейшим сохранившимся глобусом в мире. Через несколько месяцев после возвращения Колумба из Нового Света Бехайм прибыл в Лиссабон с письмом от своего соотечественника Иеронима Мюнцера, в котором предлагалась трансатлантическая экспедиция в поисках короткого пути в Азию. «И какую славу вы обретете, если сделаете обитаемый восток известным западу и подчините себе эти восточные острова!» По глобусу видно, что Бехайм был теоретиком малого мира. Подобно Колумбу, он уменьшил протяженность океана до судоходных размеров, использовал идеи Марко Поло и Джона Мандевиля и выделил остров Чипангу, восхваляемый как «самый благородный и богатый остров Востока, полный пряностей и драгоценных камней», а также золота. Ментальная карта Колумба слегка отличалась, делая мир еще меньше по размерам и помещая Чипангу дальше на юг.

Глобус Мартина Бехайма из Нюрнберга, 1492 г. Германский национальный музей, Нюрнберг.

На этой карте мира, приобретенной Альберто Кантино, агентом герцога Феррар-ского в Лиссабоне, до ноября 1502 года, главной целью было изобразить «острова, недавно открытые в областях Индий». Линия, проведенная по Тордесильясскому договору 1494 года между зонами кастильской и португальской экспансии, образует толстое ребро с севера на юг, причем Бразилия по отношению к нему расположена почти правильно. Карибы отмечены надписью: «Антильские острова короля Кастилии, открытые Колумбом, адмиралом, каковым он и является, упомянутых островов, по приказу высочайшего и могущественного принца, короля Фердинанда, короля Кастилии». Изображение Малых Антильских островов, Эспаньолы и Ямайки сделано по сообщениям Колумба. Куба показана дважды, как остров и континент (если только не предполагается, что полуостров слева был обнаружен благодаря незарегистрированному открытию Флориды или Юкатана). Изображено больше Багамских островов, чем Колумб знал из опыта.

Деталь планисферы, приобретенной Альберто Кантино в Лиссабоне в 1502 г., первой достоверно датированной карты, отражающей открытия Колумба. Библиотека Эстенсе, Модена.

Аналогично карте Пири Рейса, эта карта, подписанная Хуаном де ла Косой, показывает Новый Свет как сплошной массив суши, на котором скрыт перешеек, где Колумб искал пролив во время своего последнего путешествия. Также есть большое изображение, слишком потрепанное для воспроизведения здесь, святого Христофора, несущего младенца Христа на спине, возможно, намек самопровозглашенную роль Колумба – Christo Ferens[460]. Хотя по карте разбросаны разные розы ветров, роза Девы является самой большой и заметной, расположенной поперек тропика Рака в центральном положении. Стиль изображения на карте напоминает гравюру на дереве, с которой, предположительно, Дева была скопирована. Хотя она изображена с младенцем Христом в окружении ангелов, а не в короне и без сопровождения Троицей, изображение напоминает запрестольные образы, которые, предположительно, отмечены мистической подписью Колумба.

Деталь карты мира, подписанной Хуаном де ла Косой, на которой указан 1500 г., но обычно относимой ко второй половине первого десятилетия XVI в. Военно-морской музей, Мадрид.

Когда Мартин Вальдземюллер опубликовал свою большую карту мира для иллюстрации нового издания Птолемея в Страсбурге в 1507 году, он отвел Веспуччи почетное место, изобразив его руководителем экспедиции и первооткрывателем Нового Света, на месте и в позе, соответствующих самому Птолемею. В карте Tabula Terre Nove[461], опубликованной в 1513 году, эта несправедливость исправлена путем добавления надписи (слева): «Эта земля с прилегающими островами была открыта генуэзцем Колумбом по приказу короля Кастилии».

В отличие от карт Кантино, Хуана де ла Косы и Пири Рейса, она не имеет ничего общего с обычной морской картой. Вместо тонкой паутины локсодромии, предназначенной для того, чтобы моряки могли определять направления от точки к точке, на этой карте используется «научный» метод расположения, основанный на сетке координат, предложенной Птолемеем.

Карта Tabula Terre Nove Мартина Вальдземюллера, напечатанная в Страсбурге в 1513 г. в качестве иллюстрации к дополнительному тому из 20 карт новых открытий в издании Вальдземюллера «Географии» Птолемея. Британская библиотека.

Реакция Османской империи на открытия Колумба отражена на карте Пири Рейса 1513 года. Он утверждал, что среди ее источников были карты, составленные самим Колумбом и захваченные в море Кемалем Рейсом[462] в 1501 году. Длинная надпись на пергамене слева кратко описывает первое пересечение Колумбом океана. Изображение Малых Антильских островов напоминает о втором путешествии Колумба и похоже на карту Хуана де ла Косы, составленную несколькими годами ранее. Пири Рейс удивил своих соотечественников, скопировав картографические и изобразительные условные знаки современников-христиан. Изображение отдыхающих на спине кита иллюстрирует эпизод из легенды о святом Брендане.

Сохранившаяся часть карты мира Пири Рейса, 1513 г. Дворец-музей Топкапы, Стамбул.

Сокращения, используемые в примечаниях

Bernaldez Bernaldez A., Memorias del reinado de los Reyes Catolicos. Ed. J. de Mata Carriazo (Madrid, 1962).

Buron Ymago Mundi de Pierre d’Ailly. Ed. E. Buron, 3 vols. (Paris, 1930).

Cartas Cartas de particulares de Colon y relaciones coetaneas. Ed. J. Gil and C. Varela (Madrid, 1984).

Décadas Martir de Angleria P., Decadas. Ed. E. O’Gorman, 2 vols. (Mexico City, 1964). (Поскольку существует множество переводов и изданий этой работы, но ни одно из них нельзя назвать выдающимся, я цитирую ее, указывая номера десятилетий, книг и глав.)

Epistolario Martir de Angleria P. Epistolario. Ed. J. Lopez de Toro, 2 vols. (Madrid, 1953) (Documentos ineditos para la historia de Espana, 11–12).

Historie Le Historie della vita e dei fatti di Cristoforo Colombo per D. Fernando Colombo suo fi glio. Ed. R. Caddeo, 2 vols. (Milan, 1958).

Las Casas De Las Casas. B. Historia de las Indias. Ed. A. Millares Carlo, 3 vols. (Mexico City – Buenos Aires, 1951).

Morison Morison S. E., Admiral of the Ocean Sea, 2 vols. (Boston, Mass., 1942).

Navarrete Obras de Martin Fernandez de Navarrete. Ed. C. Seco Serrano, i-ii (Madrid, 1954–1955). (Я использовал это издание, поскольку оно было под рукой, но лучше использовать оригинальное издание: Coleccion de los viages y descubrimientos que hicieron los espanoles por mar desde fi nes del siglo XV, 5 vols. (Madrid, 1825–1837), i-iii.)

Oviedo Fernandez de Oviedo y Valdes G., Historia general y natural de las Indias. Ed. J. Perez de Tudela Bueso, 5 vols. (Madrid, 1959), i.

Pleitos Pleitos colombinos. Ed. A. Muro Orejon et al. (Seville, 1964), i-iv (1964–1989), viii (1964).

Raccolta Raccolta di documenti e studi pubblicati della Reale Commissione Colombiana, 6 parts in 14 vols., ed. C. de Lollis et al. (Rome, 1892–1896). Части и тома указаны малыми заглавными и строчными римскими цифрами.

Textos Cristobal Colon: Textos y documentos completos. Ed. C. Varela (Mad rid, 1984). Труды Колумба обычно цитируются по этой работе, если только не будет найдено издание с более удачным текстом.

Thacher Thacher J. B., Christopher Columbus: His Life, Work and Remains, 3 vols. (New York, 1903–1904).

Примечания

1

Современное название – Гаити. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

2

«Среди прочих [деяний]» (лат.).

3

Де Охеда Алонсо, Пинсон Висенте Яньес – испанские мореплаватели, участники экспедиций Колумба.

4

Де Бобадилья Франсиско – испанский дворянин, губернатор Вест-Индии.

5

Де Горрисио Гаспар – монах-картезианец (учение, сформулированное Рене Декартом).

6

Textos, 101.

7

Las Casas, i. 189; эта виньетка убедительна, но не поддается проверке.

8

Textos, 268.

9

См. примечание 8 к первой главе.

10

Из современных работ только у J. Heers, Christophe Colomb (Paris, 1981) по-настоящему твердое мнение об эвгемеризме произведений XVI века, но, как и в других крупных научных биографических исследованиях, таких как S. E. Morison, Admiral of the Ocean Sea, и C. Verlinden, Cristóbal Colón y el descubrimiento de America (Madrid, 1967), как ни странно, нет особого интереса к изображению того, каким был Колумб. См. защиту Морисоном доверия к тем, кого он называет «современниками», i. 67–68. Монография, в которой ярко отражены некоторые из сокровенных забот Колумба: A. Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica en el ambiente franciscanista español (Valladolid, 1983). Можно рекомендовать также C. de Lollis, Cristoforo Colombo nella legenda e nella storia (Rome, 1892) и J. B. Thacher, Christopher Columbus: His Life, Work and Remains, 3 vols. (New York, 1903–1904).

11

В работе A. Ballesteros y Berett, Cristóbal Colón y el descubrimiento de América, 2 vols. (Barcelona, 1945), i. 90–130 рассматриваются все эти теории, кроме одной, причем в более ранних, что простительно, поскольку они предшествовали окончательному доказательству генуэзского происхождения Колумба, его описывают как грека, корсиканца, англичанина, француза или швейцарца. E. Bayerri y Bertomeu, Colón tal cual fue (Barcelona, 1961), 451–481, тратит много ненужной изобретательности на реконструкцию Колумба-каталонца с «острова Генуя» в Тортосе, но эту теорию не стоит даже опровергать. То же самое можно сказать и об относительно недавней неизобретательной попытке Л. Саладини воскресить Колумба-корсиканца (Les Origines de Christophe Colomb, Bastia, 1983). Есть и Колумб – уроженец Ибицы – это относительно новое изобретение местного журналиста, который заручился поспешным одобрением нынешнего главы семьи Колон, герцога Верагуа.

12

Textos, 203, 258; Raccolta, I. ii. 366.

13

Доказательство, выводимое из умалчивания (лат.).

14

Наиболее убедительные разъяснения по этому поводу принадлежат S. de Madariaga, Christopher Columbus (London, 1949), esp. 50–65, и S. Wiesenthal, The Secret Mission of Christopher Columbus (New York, 1979).

15

E. Vignaud, Histoire critique de la grande entreprise de Christophe Colomb, 2 vols. (Paris, 1911), Le Vrai Christophe Colomb et la légende (Paris, 1921); J. Manzano y Manzano, Colón y su secreto: El predescubrimiento (Madrid, 1982); L. Ulloa, El predescubrimiento hispano-catalán de América (Paris, 1928); J. Pérez de Tudela y Bueso, Mirabilis in Altis: Estudio critico sobre el origen y significado del proyecto descubridor de Cristóbal Colón (Madrid, 1983).

16

G. Granzotto, Christopher Columbus: The Dream and the Obsession (London, 1986), esp. 121; P. E. Taviani, Christopher Columbus: The Grand Design (London, 1986), esp. 86, 109; Madariaga, Christopher Columbus, 55, 69.

17

Madariaga, Christopher Columbus, 36; Granzotto, Christopher Columbus, 121; даже Морисон поддается этому искушению, представляя, например, беседы Колумба со своей женой: i. 161; ср. i. 135.

18

Де лас Касас Бартоломе – испанский священник-доминиканец; выступал против геноцида коренного населения Америки европейскими колонизаторами.

19

«История адмирала» (исп.).

20

Его публикация в 1571 году в любом случае была направлена на то, чтобы служить интересам семьи Колон. См. A. Cioranescu, La primera biografia de Cristóbal Colón (Santa Cruz de Tenerife, 1960) и A. Rumeu de Armas, Hernando Colón: Historiador del descubrimiento de América (Madrid, 1973).

21

J. Lamer, “The Certainty of Columbus”, History, 73 (1988), 3–23; Las Casas, i. 72.

22

Пока шла работа над этой книгой, профессор А. Румеу де Армас привлек мое внимание к недавно обнаруженной рукописи, не имеющей какой-либо убедительной истории или происхождения, которая предположительно является копией некоторых документов Колумба XVIII века, включая ряд неизвестных текстов из других источников. Я испытываю глубочайшее уважение к суждению профессора Румеу, но счел своим долгом не принимать во внимание эту рукопись и в свое время перейду к ее подробной критике. Существует ее факсимильное издание: Libro copiador de Don Cristóbal Colón (Madrid, 1990).

23

Raccolta, II. i. 16; Cristoforo Colombo: Documenti e prove della sua appartenenza a Genova (Genoa, 1931), 116–117.

24

Historie, i. 43–55.

25

Ibid. 55.

26

Textos, 189.

27

Cartas, 289, 319; Las Casas, i. 497; Textos, 339, 351.

28

Raccolta, II. i. 84–160.

29

Thacher, i. 190; ср. акцент ранних генуэзских просопографов на его скромном происхождении: ibid. 196–207.

30

Las Casas, i. 409; Bernáldez, 333.

31

Textos, 269, 272.

32

Las Casas, i. 189.

33

Textos, 329, 361.

34

Ibid. 191.

35

См. примечание 9 выше.

36

Textos, 166–167.

37

Первый рыцарский роман, написанный на каталанском (валенсийском) языке.

38

F. Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest (Oxford, 1982), 136–140; Monumenta henricina, 15 vols. (Coimbra, 1960), ix. 55, 129; xi. 110, 142; P. Margry, La Conquête et les conquérants des îles Canaries (Paris, 1886), 253; Fontes Rerum Canariarum (La Laguna, 1933), ix. 31, 33; xi. 107, 215; Historie, i. 61–62.

39

«Победитель» (исп.).

40

G. Diez de Games, El vitorial, ed. J. de Mata Carriazo (Madrid, 1940), 40–47, 86–96, 201, 256–261, 300; G. Vicente, Obras completas, ed. A. J. da Costa Pimpão (Barcelos, 1956), 55.

41

Textos, 277.

42

Historie, i. 56; Las Casas, i. 31; Raccolta, II. iii. 29.

43

Bernáldez, 269–270.

44

Textos, 277.

45

Ibid. 89.

46

Cristoforo Colombo: Documenti e prove, 187.

47

Textos, 306.

48

Ibid. 55, 78.

49

Ibid. 167; Raccolta, I. ii. 291, 364–369, 375, 390, 406–407; Historie, i. 64–67, косвенно подтверждено в Textos, 19.

50

Мюнстер Себастьян – немецкий ученый, францисканский монах, сторонник Реформации.

51

S. Münster, Cosmographia (Basle, 1554), 139, 178; (1572), 178, 248.

52

Другое название – Пиренейский полуостров. – Прим. пер.

53

Poesie, ed. L. Cocito (Rome, 1970), 566.

54

J. Heers, “Portugais et génois au XVe siècle: La Rivalité AtlantiqueMéditerrannée”, Actas do III colóquio international de estudos luso-brasileiros, ii (Lisbon, 1960), 141–147.

55

Маона – средневековая итальянская ассоциация инвесторов. – Прим. пер.

56

J. Heers, Gênes au XVe siècle (Paris, 1961), 200–204, 544–549; M. Balard, La Romanie génoise, 2 vols. (Genoa, 1978), ii. 522–531.

57

Textos, 188, 363; R. Pike, Enterprise and Adventure (New York, 1966), 99, 186, 192–193. Колумб заявлял о родстве с Фиески (Textos, 332), которые были родственниками Центуриона, но до сих пор не обнаружено подтверждающих документов.

58

M. Lombard, “Kaffa et la fin du route mongole”, Annales, 5 (1950), 100–103.

59

A. Boscolo, “Gli Insediamenti genovesi nel sud della Spagna all’epoca di Cristoforo Colombo”, Saggi di storia mediterranea tra il XIV e XV scoli (Rome, 1981), 174–177; F. Melis, “Málaga nel sistema economico del XIV e XV secoli”, Economia e storia, 3 (1956), 19–59, 139–163; J. Heers, “Le Royaume de Grenade et la politique marchande de Gênes en Occident”, Le Moyen Âge, 63 (1957), 87–121.

60

См. с. 84, 86–89, 106–108. [страницы оригинала]

61

C. Verlinden, Les Origines de la civilisation atlantique (Paris, 1966), 167–170.

62

Textos, 56.

63

Heers, Gênes au XVe siècle, 35–46.

64

Ibid. 271–279.

65

H. Sancho de Sopranis, Los genoveses en Cádiz antes de 1600 (Larache, 1939); “Los genoveses en la región gaditano-xericense de 1460 à 1800 [sic for 1500]”, Hispania, 8 (1948), 355–402.

66

M. Ladero Quesada, “Los genoveses en Sevilla y su región (siglos XIII–XVI): elementos de permanencia y arraigo”, Los mudéjares de Castilla y otros estudios de historia medieval andaluza (Granada, 1989), 283–312; Pike, Enterprise and Adventure, 1–19, 37–39.

67

Textos, 314; Cancionero de Juan Alfonso de Baena, ed. J. M. de Azaceta, 3 vols. (Madrid, 1956), ii. 497–514; iii. 1105.

68

Textos, 167.

69

Ibid. 306.

70

См. с. 79, 172. [страницы оригинала]

71

Historie, i. 61.

72

Textos, 272.

73

Cartas, 205; Pleitos, iv. 245.

74

Cristoforo Colombo: Documenti e prove, 137.

75

Textos, 363.

76

Ibid. 167.

77

Historie, i. 64–67, 74–78; Las Casas, i. 66–69.

78

Textos, 1–2, 167; Buron, i. 345, ii. 531.

79

Около 480 км.

80

J. Gil, “La visión de las Indias”, in Textos, p. xxxvi-xl.

81

A. de Cortesão, “The North Atlantic Nautical Chart of 1424”, Imago Mundi, 10 (1953), 1–13; J. de Lisboa, Livro da marinharia, ed. B. Rebelo (Lisbon, 1903), 121–122; E. Benito Ruano, San Borondón, octava isla canaria (Valladolid, 1978).

82

H. Yule Oldham, “A Pre-Columbian Discovery of America”, Geographical Journal, 5 (1895), 221–239.

83

J. A. Williamson, The Cabot Voyages (Cambridge, 1962), 197–203.

84

S. E. Morison, The Portuguese Voyages to America (Cambridge, Mass., 1940), 32; J. Martins da Silva Marques, Descobrimentos portugueses, 3 vols. (Coimbra, 1940–1971), iii. 124, 130, 278, 317, 320–332, 552.

85

“Andando más, más se sabe”. Textos, 218.

86

Ibid. 277.

87

Ibid. 325.

88

См. примечание 30 ниже.

89

Textos, 203.

90

Марин Тирский – древнегреческий географ, основатель математической картографии.

91

C. Varela in Textos, 287 n. 1.

92

«Естественная история» (лат.). Плиний Старший – древнеримский писатель, энциклопедист.

93

Textos, 217.

94

«Философия природы» (лат.). Альберт Великий – средневековый немецкий философ, богослов, один из учителей Церкви, наставник Фомы Аквинского; доминиканец. Один из виднейших комментаторов Аристотеля в Средние века.

95

«Постоянный Альманах» (лат.). Закуто Авраам – испанский астроном еврейского происхождения, создатель металлической астролябии.

96

Cartas, 267.

97

Textos, 277.

98

Эсхатология – богословское учение о конце света и загробной жизни.

99

Ibid. 101, 197, 303; Raccolta, I. ii. 75–160; Navarrete, i. 222.

100

F. Fernández-Armesto, “Atlantic Exploration before Columbus: The Evidence of Maps”, Renaissance and Modern Studies, 30 (1986), 12–34.

101

Эратосфен Киренский (Александрийский) – древнегреческий математик и астроном, возглавлял Александрийскую библиотеку около 235–194 гг. до н. э.

102

E. H. Bunbury, A History of Ancient Geography, 2 vols. (London, 1879), i. 620–666. Колумб знал, но проигнорировал, Eratosthenes. Buron, i. 189.

103

См. W. G. L. Randles, “Le Nouveau Monde, l’autre monde et la pluralité des mondes”, Actas do III colóquio internacional de estudos luso-brasileiros, iv (Lisbon, 1961), 347–382; Buron, i. 199.

104

Д’Альи Пьер – французский схоласт, номиналист, последователь английского францисканского монаха Уильяма Оккама.

105

«Образ Мира» (лат.).

106

«История деяний, совершенных повсюду» (лат.).

107

D. Bennett Durand, The Vienna-Klosterneuburg Map Corpus of the Fifteenth Century (Leiden, 1952), pls. XIII, XV, XVI; J. Parker, “A Fragment of a Fifteenth-century Planisphere in the James Ford Bell Collection”, Imago Mundi, 19 (1965), 106–107.

108

Страбон – древнегреческий историк и географ.

109

Да Верона Гуарино – итальянский гуманист, поэт, переводчик античных авторов.

110

Исидор Севильский – энциклопедист, богослов, один из Отцов Церкви.

111

H. L. Jones (ed.), The Geography of Strabo, i. 243 (I. iv. 6); A. Diller, The Textual Tradition of Strabo’s Geography (Amsterdam, 1975), 97–134; Historie, i. 88; Las Casas, i. 154.

112

«О бракосочетании Филологии и Меркурия» (лат.). Марциан Капелла – древнеримский энциклопедист и философ.

113

Амвросий Феодосий Макробий – древнеримский филолог и философ.

114

St Augustine, De Civitate Dei, 16. 9; Macrobius, Commentaria in Somnium Scipionis, ed. F. Eyssenhardt (Leipzig, 1893), 614–616 (ii. 8); J. K. Wright, The Geographical Lore of the Time of the Crusades (New York, 1925) 11, 159–161.

115

Бэкон Роджер – английский монах-францисканец, богослов и натур-философ.

116

Raccolta, I. ii. 366–406; Buron, i. 207–215, 235, ii. 427; Aristotle, De Caelo, ed. W. H. K. Guthrie (London, 1939), 253.

117

Подробное исследование H. Vignaud, Toscanelli and Columbus (London, 1902) неоднократно подвергалось критике, наиболее подробно в D. L. Molinari, “La empresa colombina y el descubrimiento”, в R. Levene (ed.), Historia de la nación argentina, ii (Buenos Aires, 1939), 286–337, но сомнения вновь возникли у A. Cioranescu, “Portugal y las cartas de Toscanelli”, Estudios americanos, 14 (1957), 1–17. Поскольку все аргументы против подлинности писем влекут за собой невероятные последствия, возникает соблазн просто воспользоваться бритвой Оккама в их защиту. Главное возражение – то, что Колумб никогда не упоминал Тосканелли в числе своих авторитетов, – вызывает преодолимое недоумение: привычка ссылаться на авторитеты появилась у него только с 1498 года, к тому времени у него было множество более уважаемых источников – античных, библейских или апокрифических, а также святоотеческих. Наилучшим доводом в пользу подлинности писем пока может служить Rumeu de Armas, Hernando Colón, 257–288.

118

Raccolta, I. ii. 364; I. iii. 67; V. i. 554–588; Historie, i. 55–63; Las Casas, i. 62–66.

119

Бехайм Мартин – немецкий ученый и мореплаватель; его глобус – старейший из дошедших до нашего времени.

120

Molinari, “La empresa colombina”, 320–337.

121

Textos, 217.

122

Проблема объяснения небольших различий в почерках, которыми были написаны заметки на полях, так и не была удовлетворительно решена. Многие ученые довольствовались тем, что приписывали Колумбу все заметки, помеченные крестиком. Лас Касас был убежден, что Бартоломе написал многие заметки, включая ту, о которой идет речь здесь (i. 146), но в Лиссабоне в соответствующее время скорее находился Колумб, а не его брат. Некоторые палеографы предполагали обнаружить более двух почерков: например, Фернандо Колон добавил заметки в отцовский экземпляр Марко Поло (J. Gil, El libro de Marco Polo anotado por Cristóbal Colón, Madrid, 1987, p. ix), а другие расхождения могут быть объяснены вмешательством четвертой руки, такой как рука брата Гаспара де Горрисио, хранителя бумаг Колумба (см. выше, с. 157–159) [страницы оригинала], или, что более убедительно во многих случаях, изменением почерков братьев с течением времени. Доводы в пользу того, чтобы рассматривать все примечания к д’Альи и, как следствие, к Пию II как авторские, превосходно изложены Дж. Гилем в его вкладе во введение к Textos, p. lvi-lxii. Заметка, о которой здесь идет речь (Buron, i. 207), факсимильно воспроизведена в Raccolta, I. iii. no. 23.

123

Около 90 км.

124

Около 33 000 км.

125

Raccolta, I. ii. 407 (no. 490); Buron, ii. 530.

126

То есть по экватору. – Прим. пер.

127

Buron, i. 159, 223, 225–227; ii. 522; A. de Altolaguirre y Duvale, Cristóbal Colón y Pablo del Pozzo Toscanelli (Madrid, 1903), 42–43, 375; G. E. Nunn, Geographical Conceptions of Columbus (New York, 1924), 1–30; Morison, i. 54–55.

128

Аргумент в пользу 1485 года основывается на предположении, что Колумб лично сопровождал экспедицию Жозе Визиньо в том году, о чем не очень убедительно упоминается в одной из его заметок. Raccolta, I. ii, no. 860.

129

Textos, 15, 22, 27, 32, 42–45, 48–49, 55, 58, 65, 73–75, 78, 95, 99, 132, 142, 144.

130

Ibid. 24.

131

Las Casas, i. 150.

132

Epistolario, i. 307; Navarrete, i. 360–362.

133

Las Casas, i. 155; Bernáldez, 269.

134

В особенности у Pérez de Tudela y Bueso, Mirabilis in Altis; P. Moffitt Watts, “Prophecy and Discovery: On the Spiritual Origins of Christopher Columbus’s Enterprise of the Indies”, American Historical Review, 90 (1985), 73–102; и у J. Gil, El Libro de Marco Polo (Madrid, 1986), но не в работе 1987 года под тем же названием. Заметки собраны и факсимильно воспроизведены в Raccolta. I, ii. 289–525; I. iii (1892) и I. iii (Supplemento) (1894). Издания, включающие тексты, указаны у Pierre d’Ailly в Buron (но не полностью) и в фотокопиях в Imago Mundi by Petrus de Aliaco (Pierre d’Ailly) with annotations by Christopher Columbus (Boston, 1927) и о Марко Поло у Gil, El libro de Marco Polo. Я не видел издания L. Giovanni, Il Milione con le postille di Cristoforo Colombo (Rome, 1985). Заметки к Пию II рассматриваются в неопубликованной магистерской (M. Phil.) диссертации из Лондонского университета A. Phillimore, “The Postille of Christopher Columbus to the Historia Rerum Ubique Gestarum of Pius II” (1988). Я благодарен леди Филлимор за то, что она предоставила мне экземпляр этой работы.

135

Милленаризм, или хилиазм – богословская теория, согласно которой после тысячелетия христианства (Тысячелетнего царства) наступит Страшный суд.

136

Textos, 203.

137

Издание, известное Колумбу, доступно в факсимильном виде с предисловием R. A. Skelton (Amsterdam, 1966). Единственное хорошее современное издание Ptolemaei Geographia, ed. C. F. A. Nobbe (Leipzig, 1843–1845). Есть хороший перевод Geography of Claudius Ptolemy, tr. and ed. E. L. Stevenson (New York, 1932).

138

C. H. Hapgood, Maps of the Ancient Sea-Kings (London, 1979), 4–30. Автор развивает весьма причудливые теории, но замечание о сетке кажется возможным.

139

Textos, 319–320.

140

Morison, i. 54–55.

141

«Миллион» (итал.).

142

Las Casas, i. 150.

143

Хубилай – внук Чингисхана; монгольский хан, затем – первый император Китая.

144

M. Polo, The Description of the World, ed. A. C. Moule and P. Pelliott (London, 1938), i. 86, 270–271, 328–329, 376, 378, 424; Mandeville’s Travels, ed. S. M. Letts, 2 vols. (London, 1953), i. p. xxii-xxv; Mandeville’s Travels, ed. M. C. Seymour (Oxford, 1967), p. xiv; Gil, El libro de Marco Polo, 30.

145

Buron, i. 144, 159–163 and pl. V opp. p. 272; R. Laguarda Trias, El enigma de las latitudes de Colón (Valladolid, 1974), 9–10, 16.

146

G. Caraci, “Quando cominciò Colombo a scrivere le sue postille?” in Scritti geografici in onore di Carmelo Colamonico (Naples, 1963), 61–96; Raccolta, I. ii. 291, 376–377 (nos. 23, 621, 753); Buron, i. 206–209, iii. 737. Imago Mundi by Petrus de Aliaco, 60.

147

В Historie утверждается, что у Колумба была книга De Locis Habitabilibus, приписываемая Юлию Капитолину, которая, если она действительно существовала, по-видимому, была связана с той же темой (Historie, i. 67). Bernáldez, возможно, думал о восьмой главе Imago Mundi, “De quantitate terrae habitabilis”, в которой было особенно много заметок Колумба, или об утерянном труде Юлия Гонория. Все сохранившиеся работы опубликованы в A. Riese, Geographi Latini Minores (Heilbron, 1870), 15–55.

148

Caraci, Scritti geografici; Textos, 115, 325; Raccolta, I. ii. nos. 6, 858, 860.

149

Raccolta, I. iii. pl. CI.

150

Нума Помпилий – древнеримский царь; на основе его реформы календаря впоследствии был создан юлианский календарь.

151

Дион Кассий – древнеримский консул и историк.

152

Raccolta, I. iii. Supplemento, passim, esp. nos. 6, 13, 18, 28, 47, 57, 66, 75, 88, 92, 112, 243, 329.

153

Textos, 203.

154

Ibid. 15–16.

155

Ibid. 272.

156

Ibid. 268, 277, 329, 357.

157

Cartas, 142–143.

158

Textos, 219, 357.

159

C. Verlinden, “A Precursor of Columbus: The Fleming Ferdinand van Olmen (1487)”, The Beginnings of Modern Colonization (Ithaca, NY, 1966), 181–195; Morison, Portuguese Voyages in America before 1500, 44–45.

160

Martins da Silva Marques, Descobrimentos portugueses, iii. 124, 130, 278, 317, 320–332, 552.

161

Las Casas, i. 149–150.

162

Textos, 357.

163

Королевская власть разрешала частным лицам использовать вооруженные суда для захвата торговых кораблей противника. Каперами называли сами корабли и судовой экипаж.

164

Конкиста – испанская колонизация Америки; конкистадор – ее участник, от исп. завоеватель.

165

Сюзеренитет – в средневековой Европе система феодально-вассальных отношений (сюзерен – феодальный правитель). В данном контексте речь идет о королевской власти.

166

E. Aznar Vallejo, La integracion de las islas Canarias en la corona de Castilla (Seville—La Laguna, 1984), 23–87; Documentos canarias en el Registro del Sello (La Laguna, 1981), 1–30; G. Chil y Naranjo, Estudios históricos de las islas Canarias, 3 vols. (Las Palmas, 1876–1891), ii. 632–634; A. Rumeu de Armas, “La reivindicación por la corona de Castilla del derecho sobre las Canarias mayors”, Hidalguia, 32 (1959), II; “Cristobal Colón y Doña Beatriz de Bobadilla”, El Museo Canario, 20 (1960), part II, 263–267.

167

J. López de Toro, “La conquista de Gran Canaria en la Cuarta Década de Alonso de Palencia”, Anuario de estudios atlanticos, 16 (1970), 332.

168

A. Rubió i Lluch, Documents per l’història de cultura catalana mig-eval, i (Barcelona, 1908), 52–54; M. Menéndez y Pelayo, Historia de los heterodoxos españoles, 7 (1948), 232 ff.; J. Carreras Artau, Relaciones de Arnau de Vilanova con los reyes de la casa de Aragón (Barcelona, 1955), 43–50.

169

Францисканцы – нищенствующий монашеский орден, основан святым Франциском Ассизским в XIII в.; францисканцы проповедовали аскетизм и боролись с обмирщением церкви, как и другие монашеские ордена.

170

Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 361–400.

171

Ibid. 391–393; J. Manzano y Manzano, Cristóbal Colón: Siete años decisivos de su vida (Madrid, 1964), 198–200.

172

J. M. Cordeiro Sousa, “La boda de Isabel de Castilla”, Revista de archivos, bibliotecas y museos, 60 (1954), 35.

173

Cartas, 144–145; обращение к Медине-Сидонии подтверждается только традицией, которая также отвечает за хронологию, которой я здесь придерживаюсь. Период покровительства герцога может быть точно так же перенесен на время после 1488 года. Доказательства собраны и проанализированы со смесью доверия и проницательности в Manzano, Cristóbal Colón, 163–225. Участие Медины-Сидонии, возможно, было вызвано путаницей с его ролью крупного инвестора во втором пересечении Колумбом Атлантики (Navarrete, i. 352).

174

Textos, 339, 344.

175

Ibid. 309, 362.

176

Cartas, 239–240; Rumeu de Armas “Colon y Doña Beatriz”, 259–272.

177

Pleitos, iii. 390.

178

См. Morison, i. 117.

179

Pleitos, iii. 390.

180

Manzano, Cristóbal Colón, 97–99.

181

Cartas, 142–143; эта поездка в Португалию не может считаться абсолютно доказанной, но это согласуется со многими косвенными доказательствами: см. Manzano, Cristóbal Colón, 148–162.

182

F. Fernández-Armesto, “La financiación de la conquista de las islas Canarias durante el reinado de los Reyes Católicos”, Anuario de estudios atlánticos, 28 (1982), 343–378; Pike, Enterprise and Adventure, 99. Можно предположить, что Берарди внес определенный вклад в силу своего членства в синдикате Кинтанильи, но его конкретная роль, возможно, была преувеличена некоторыми историками, которые делают рискованные выводы из долга Колумба, упомянутого в завещании Берарди. См. Manzano, Cristóbal Colón, 321–328; C. Varela, Cristóbal Colón y los florentinos (1988), 49–51.

183

G. Fernández de Oviedo, Libro de cámara del principe Don Juan (Madrid, 1870).

184

Navarrete, i. 309.

185

Fernández de Oviedo, Libro de cámara, 38.

186

G. Maura, El principe que murio de amor (Madrid, 1953), 48; A. and E. A. de la Torre (eds.), Cuentas de Gonzalo de Baeza (Madrid, 1955), 208.

187

Textos, 345, 352, 358.

188

Manzano, Cristóbal Colón, 267–268; Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest, 22, 72; M. Serrano y Sanz, Origenes de la dominación española en América (Madrid, 1918), p. ccxviii-ccxxxi.

189

Textos, 243; Navarrete, i. 364.

190

A. Rumeu de Armas, La rábida y el descubrimiento de América (Madrid, 1968), 33–41. Визит остается возможным, но нет веских оснований верить в это.

191

Pleitos, iii. 353; iv. 244–246; viii. 258, 300–1, 339–342; Rumeu de Armas, La Rábida, 67–84; Historie, i. 76–77; Las Casas, i. 68–69.

192

Примас – почетный титул в Римско-католической и англиканской церкви.

193

Epistolario, i. 242; Las Casas, i. 168. Об их роли говорилось на судебном процессе семьи Колон с короной в 1515 году: Pleitos, ii. 55.

194

См. с. 179. [страница оригинала]

195

Textos, 264, 303; R. O. Jones, “Isabel la Católica y el amor cortés”, Revista de literatura, 21 (1962); F. Marquez Villanueva, “Investigaciones sobre Juan Álvarez Gato”, Anales de la Universidad Hispalense, 17 (1956).

196

Serrano y Sanz, Origenes, p. xcvii-clxxii.

197

Textos, 299, 361; E. Jos, El plan y la génesis del descubrimiento colombino (Val- ladolid, 1980), 27; M. Andrés Martin, El dinero de los Reyes Católicos para el descubrimiento de America, financiado por la diócesis de Badajoz (Madrid, 1987); Duquesa de Berwick y Alba (ed.), Nuevos autógrafos de Colón y relaciones de ultramar (Madrid, 1902), 7; ср. Las Casas, i. 171 о происхождении мифа о драгоценностях.

198

Индиями называли испанские владения на Американском континенте и островах Карибского моря, поскольку мореплаватели полагали, что достигли восточной части Индии. Отсюда же пошло название, данное европейцами американским коренным народам, – индейцы. Сейчас территории бывших колоний известны под названием Вест-Индия.

199

«Дневник первого путешествия» (исп.).

200

«Первое путешествие» (исп.).

201

Textos, 15.

202

Navarrete, ii. 302–304, 332–336, 433.

203

J. Martinez-Hidalgo, Las naves de Colón (Barcelona, 1969), сведения обновлены по результатам археологических исследований предполагаемого места крушения «Санта-Марии», приведенных в работе A bordo de la “Santa Maria” (Barcelona, 1976), в которой сужается круг возможностей и вносятся разумные предположения.

204

Textos, 27.

205

Ibid. 17–19.

206

Morison, i. 240–263.

207

P. Adam, “Navigation primitive et navigation astronomique”, VIe colloque internationale d’histoire maritime (1966), 91–110.

208

См. B. Finney, Hokule’a: The Way to Tahiti (New York, 1979).

209

Textos, 123.

210

Локсодромии – линии, пересекающие все меридианы земного шара под одинаковым углом.

211

Ibid. 21, 24, 26, 27; Las Casas, i. 191; Cartas, 267; Raccolta, v. i. 577–580. Убедительные аргументы, выдвинутые против признания карты Тосканелли завершенной (напр. S. Crinò, Come fu scoperta l’America, Milan, 1943, 59–162), игнорируют простой и очевидный смысл описания Тосканелли: Cartas, 137–138.

212

Las Casas, i. 189.

213

См. с. 139. [страница оригинала]

214

R. Laguarda Trias, El enigma de las latitudes de Colón (Valladolid, 1974), 13–17, 27–28; Buron, i. 144–145, 159–163, pl. v., opp. p. 272.

215

Textos, 26.

216

A. Magnaghi, “Incertezze e contrasti delle fonti tradizionale sulle osservazioni attribute a Cristoforo Colombo intorno ai fenomeni della declinazione magnetica”, Bolettino della Società Geografica ltaliana, 69 (1937), 595–641; Laguarda, El enigma, 24–27.

217

Вест-тень-норд – название одного из румбов, составляет азимут 281,25°.

218

Около 35 км.

219

Textos, 23–24. Что касается моего перевода “Alcatraz” как «цапля», смотрите обоснование в моей книге Columbus on Himself (London, 1992).

220

Мильтон Джон – английский поэт XVII в., автор поэм «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

221

Textos, 21, 206, 211–212. Я полагаюсь на предположение, что попытки Кастилии определить демаркационную линию между кастильской и португальской зонами судоходства в 500 километрах к западу от Азорских островов отражают точку зрения Колумба: Navarrete, i. 317.

222

Textos, 20; Pleitos, iv. 242–248. См. F. Morales Padrón, “Las relaciones entre Colón y Martin Alonso Pinzón”, Revista de lndias, 21 (1961), 95–105.

223

Textos, 23–24.

224

Ibid. 22, 27; C. Sanz, El gran secreto de la Carta de Colón (Madrid, 1959), 367; M. Giménez Fernández, “América, ‘Ysla de Canaria por ganar’”, Anuario de estudios atlánticos, I (1955), 309–336; Raccolta, III. ii. 3.

225

«Земля, земля!» (исп.). – Прим. пер.

226

«Подарок за добрую весть!» (исп.). – Прим. пер.

227

Textos, 27–30; Navarrete, i. 326.

228

Утомительная дискуссия рассматривается в L. De Vorsey and J. Parker, In the Wake of Columbus (Detroit, 1985). Широко разрекламированная статья J. Judge, “Where Columbus Found the New World”, National Geographic, 170 (1986), 562–599, его не разрешает. О картографических данных см. K. D. Gainer, “The Cartographic Evidence for the Columbus Landfall”, Terrae incognitae, 20 (1988), 43–68.

229

Textos, 30–43, 46–118; F. Fernández-Armesto, Before Columbus (London, 1987), 223–245; Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 102–111.

230

J. Gil в Textos, p. xxxvi-xxxviii.

231

Textos, 33–44, 50, 53.

232

Ibid. 54; Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 145–153.

233

Остров Эспаньола (исп.).

234

Textos, 83–84.

235

Аркадия – европейская метафора для обозначения утопичного гармоничного мира, в котором люди живут в согласии с природой; название произошло от исторической области Древней Греции.

236

Ibid. 97–101; Historie, i. 136–137; Las Casas, i. 270–285.

237

Textos, 109.

238

Ibid. 118–119, 141; Cartas, 260.

239

Historie, i. 146–147.

240

Las Casas, i. 313.

241

Textos, 145–146.

242

Д’Ангиера Пьетро Мартире – итало-испанский гуманист, историк, дипломат.

243

Epistolario, i. 242, 244; Navarrete, i. 362.

244

Textos, 148.

245

Посидоний – древнегреческий философ-стоик, астроном.

246

Navarrete, i. 311, 393; Pliny, Historia Naturalis, 2. 189–190.

247

«Среди прочих [деяний]» (лат.).

248

Navarrete, i. 313; Epistolario, i. 236–237, 242–246; Raccolta, III. ii. 110.

249

См. гл. 4, примечание 19; Raccolta, III. i. 143, 146–147; 165–166, 169, 193, 196; ii. 1–6.

250

Около 5800 км.

251

Cartas, 145; Rumeu de Armas, Hernando Colón, 271–272; Epistolario, i. 245; Navarrete, i. 361; Bernáldez, 308–310; Raccolta, III. i. 142, 145, 167; D. Ramos, Las élites andaluzas ante el descubrimiento colombino (Granada, 1983), 16–63, показывают разнообразие откликов в испанских источниках, утверждая при этом, что в Андалусии открытые Колумбом земли в основном воспринимались как азиатские вплоть до конца 1496 или начала 1497 года.

252

Décadas, i. I. I; ср. генуэзского просопографа 1516 года в Thacher, i. 96; Navarrete, i. 361–362.

253

Улучшенная память (исп.).

254

Textos, 170–176; A. Rumeu de Armas, Un escrito desconocido de Cristóbal Colón: el memorial de La Mejorada (Madrid, 1972).

255

Navarrete, i. 363–364.

256

Ibid. 360.

257

Ibid. 394.

258

Араваки – название группы индейских народов, проживающих в Южной Америке и на островах Карибского моря.

259

Cartas, 183.

260

См. A. Tio, El doctor Diego Álvarez Chanca (Barcelona, 1966) и его характеристику в Décadas, iii. 6. 4.

261

Cartas, 159–160.

262

Textos, 154. См., например, среди источников, к которым Колумб имел доступ, Pliny, Historia Naturalis, 3. 21–26 и Mandeville’s Travels, ed. Seymour, 132, 205, также о законах, регулирующих порабощение неизвестных народов в основном A. Rumeu de Armas, La politica indigenista de Isabel la Católica (Valladolid, 1969) и J. Muldoon, Popes, Lawyers and Infidels (Liverpool, 1979), с некоторыми исправлениями в Fernández-Armesto, Before Columbus, 232–233.

263

Cartas, 259.

264

Las Casas, i. 358–359.

265

Textos, 144; Bernáldez, 295.

266

Las Casas, i. 358–359.

267

Ibid. 358; Textos, 150.

268

C. O. Sauer, The Early Spanish Main (Berkeley, 1966), 72–75.

269

Las Casas, i. 378.

270

Textos, 147–162.

271

Ibid. 238.

272

Bernáldez, 322; Epistolario, i. 307–308, 318.

273

Негус – царский (но не императорский) титул в Эфиопии.

274

Город в Индии, современное название – Кожикоде.

275

Bernáldez, 309; Textos, 101.

276

Cartas, 217–223.

277

Las Casas, i. 390; Raccolta, III. ii. 190–191, fo. 59v; Textos, 311, 319–320.

278

Las Casas, i. 389; Сомнения Пьетро Мартире возникли из сравнения Epistolario, 318 с Décadas, iii. 12.

279

Первопроходец (исп.). Титул конкистадора в испанских колониях; в данном случае речь идет о роли губернатора Вест-Индии.

280

Cartas, 224.

281

Ibid. 264–265.

282

Cartas, 258; Textos, 224.

283

Cartas, 172; Textos, 150; Oviedo, 11, 13.

284

Décadas, iv. 4; Las Casas, i. 416–420.

285

Oviedo, 64–65.

286

Historie, 205–206; Textos, 362.

287

Колумб пережил это дважды. См. с. 148–150. [страницы оригинала]

288

Textos, 204.

289

Ibid. 203.

290

Las Casas, i. 486.

291

Textos, 179–188.

292

Navarrete, i. 222.

293

Textos, 190–199.

294

Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 69.

295

F. Streicher, например, предложил полностью светское прочтение: Subscripsi Xpophorus Almirante Mayor de las Yndias («Подписался Христофор Колумбус, Верховный Адмирал Индий»). Цитируется по R. Caddeo, в Historie, ii. 206; P. E. Taviani, Cristoforo Colombo: La genesi della grande scoperta (Novara, 1982), 231. Это прочтение не лучше, чем многочисленные расшифровки. Madariaga, Christopher Columbus, 403–404, 409, 476–477.

296

Cartas, 267–269.

297

Buron, i. 208–215; Aristotle, De Caelo, ed. Guthrie, 253.

298

Pliny, Historia Naturalis, 2. 66–67; Textos, 217.

299

Textos, 218.

300

Ibid. 189.

301

J. Gil в Cartas, 96–97 nn. 147–148.

302

Navarrete, i. 362.

303

Textos, 223; Las Casas, i. 500.

304

См., например, J. Parker, “A Fragment of a Fifteenth-century Planisphere in the James Ford Bell Collection”, Imago Mundi, 19 (1965), 106–107.

305

H. Yule Oldham, “A Pre-Columbian Discovery of America”, Geographical Journal, 5 (1895), 221–239.

306

Textos, 221; Las Casas, i. 498.

307

J. Martins da Silva Marques, Descobrimentos portugueses, iii. 56, 69, 243–244, 500–511, 546–548, 615, 654–655; Textos, 222; Las Casas, i. 498.

308

Textos, 224–225; Las Casas, ii. 7–9.

309

Около 480 км.

310

Textos, 206.

311

Троица (исп.). – Прим. пер.

312

Las Casas, ii. 9.

313

Благословенная земля (исп.). – Прим. пер.

314

Около 10 км.

315

Textos, 208.

316

Ibid. 211.

317

Ibid. 205.

318

Las Casas, ii. 26. Я перевел «завоюют» [ganarán], а не «завоевали» [ganaron].

319

Ibid. 238.

320

Ibid. 218.

321

Las Casas, ii. 61–63.

322

Ibid. 63.

323

Textos, 212–214.

324

Ibid. 214.

325

Buron, i. 197; Raccolta, I. ii. 375; теорию о выпуклости на экваторе Страбон приписывает Посидонию (The Fragments, ed. L. Edelstein and I. G. Kidd, Cambridge, 1972, 69), но Колумб, очевидно, этого не знал.

326

Textos, 216.

327

Ibid. 213.

328

Около 3400 км.

329

Ibid. 245.

330

Textos, 244.

331

Las Casas, ii. 69; Cartas, 273.

332

Textos, 256.

333

Las Casas, ii. 257.

334

Navarrete, i. 423. Бесценный труд о роли Колумба как колонизатора, J. Pérez de Tudela Bueso, Las armadas de Indias y los origenes de la politica de colonización (Madrid, 1956). S. B. Schwartz, The Iberian Mediterranean and Atlantic Traditions in the Formation of Columbus as a Colonizer (Minnesota, 1986) – краткое изложение, которое помещает Колумба в соответствующий контекст.

335

Navarrete, i. 428.

336

Ibid. 415.

337

Ibid. 406.

338

Нунций – дипломатический представитель папы римского в католических странах.

339

См. гл. 5, примечание 15.

340

Textos, 163.

341

Ibid. 145.

342

Ibid. 243–244.

343

Ibid. 358.

344

A. de Herrera, Historia general de los hechos de los castellanos en las islas y tierrafirme del mar océano, ed. A. Ballesteros y Beretta and A. Altolaguirre y Duvale (Madrid, 1934), ii.

345

Textos, 253; Navarrete, i. 430; Las Casas, ii. 86–90.

346

Cartas, 257.

347

E. R. Service, “The Encomienda in Paraguay”, Hispanic American Historical Review, 21 (1951), 230–252.

348

Las Casas, ii. 249.

349

Cartas, 271–280.

350

Textos, 255–259.

351

Ibid. 245, 256.

352

Ibid. 247–249.

353

Cartas, 280–281; Navarrete, ii. 17–20, 60.

354

Textos, 263, 270; Historie, ii. 71.

355

См. с. 91–92. [страницы оригинала]

356

См. с. 167–170. [страницы оригинала]

357

Don Quixote, ii. 52.

358

Textos, 244, 265.

359

Ibid. 270, 272.

360

Ibid. 265.

361

Ibid. 266.

362

Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest, 23–30.

363

Ibid. 245.

364

Bernáldez, 335.

365

Textos, 264.

366

Cartas, 286–290; M. Krása, J. Polišenský, and P. Ratkoš (eds.), The Voyages of Discovery in the Bratislava Manuscript Lyc. 515/8 (Prague, 1986), III.

367

Navarrete, i. 222.

368

Textos, 264.

369

Ibid. 272.

370

Cartas, 288–289.

371

Португальское название реки, в Испании она известна как Тахо.

372

Кабрал Педро Альварес – португальский мореплаватель, открыл для европейцев Бразилию.

373

Textos, 303.

374

Ibid. 277.

375

См. с. 50. [страница оригинала]

376

Raccolta, I. ii. 434; Buron, iii. 737.

377

Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 349–400; A. Cioranescu, Œuvres de Christophe Colomb (Paris, 1961), 495 n. 14; Колумб приписывал ту же доктрину генуэзскому посланнику при испанском дворе: Raccolta, II. ii. 148, 202.

378

См. с. 95. [страница оригинала]

379

«Книга или пособие, содержащая высказывания, изречения и пророчества, касающиеся возвращения Святого города и Сиона и Горы Господней и также касающиеся открытия и обращения островов Индии и всех их народов и наций для наших испанских монархов» (англ.).

380

Raccolta, I, ii. 75–160; iii. pls. XXXIV–CLVIIII.

381

См. с. 181. [страница оригинала]

382

Textos, 272, 283.

383

Ibid. 295–301, 305–310.

384

Ibid. 310.

385

Де Мендоса Луис Велес – испанский мореплаватель, участник первого кругосветного плавания.

386

Река в Бразилии, сейчас – Сан-Франсиску.

387

Именно поэтому принято считать, что Бразилию для европейцев открыл португалец Педро Альварес Кабрал в апреле 1500 г.

388

Ibid. 305.

389

Ibid. 308–315.

390

Cartas, 298–299.

391

Textos, 318.

392

Navarrete, i. 223–225.

393

Ibid. 224.

394

Textos, 298.

395

Ibid. 303.

396

Ibid. 317.

397

Oviedo, i. 72. Это традиционное мнение подтверждается свидетельствами о смерти Ролдана до августа 1504 года, раскрытыми Cioranescu, Œuvres de Colomb, 473 n. 10.

398

Textos, 324–325.

399

Ibid. 319. Судя по его переписке с Пьетро Мартире, Колумб ожидал найти «Золотой Херсонес» после своей попытки измерить долготу Эспаньолы во время своего второго путешествия: Epistolario, i. 261, 307. Однако формулировки отчета Колумба о его четвертом путешествии в этом отношении осторожны и оставляют открытой возможность того, что до того, как был достигнут Херсонес, пришлось вести переговоры о другом полуострове.

400

Historie, ii. 93.

401

Textos, 318.

402

Ibid. 320.

403

Около 20 км.

404

Ibid. 320–321.

405

Океанских (морских) термитов часто называют «корабельными червями».

406

«Воронье гнездо» – морской термин, означающий наблюдательную площадку в открытой бочке, расположенной на мачте.

407

Ibid. 322–323.

408

W. Christian, Apparitions in Late Medieval and Renaissance Spain (Princeton, 1981), 150–187.

409

Камбуз – кухня на корабле.

410

Textos, 323–324.

411

Morison, ii. 386–387.

412

См. с. 100, 110. [страницы оригинала]

413

Хаггард Генри Райдер – английский писатель второй половины XIX – первой четверти XX в., автор приключенческой литературы. Здесь речь идет об эпизоде из его романа «Копи царя Соломона» (1885).

414

Textos, 332.

415

Ibid. 336.

416

Cartas, 340.

417

Textos, 329.

418

Ibid. 320, 327; практически такие же выражения он использовал в письме папе римскому перед отъездом: ibid. 311.

419

Ibid. 319–320.

420

Алькантара – рыцарский орден Испании, созданный в XII в. и существующий по сей день.

421

Ibid. 331.

422

Las Casas, ii. 316.

423

Речь идет о сюжете из «Энеиды» Вергилия.

424

Décadas, iii. 4, 16.

425

Cartas, 305.

426

Epistolario, ii. 88.

427

Textos, 341.

428

Ibid. 329, 337, 339, 350.

429

Ibid. 358.

430

Las Casas, ii. 324–327.

431

Ibid. 326.

432

Textos, 357.

433

Raccolta, I. iii. 159; Textos, 289–291.

434

A. Deyennond, A Literary History of Spain: The Middle Ages (London, 1971), 195–200.

435

Квиетизм – мистическое движение европейских католиков Нового времени.

436

Ср. с Textos, 329, где Колумб адресует себе тот же намек.

437

Ibid. 360–362.

438

Ibid. 363. Только одно завещательное распоряжение в этом дополнении, адресованное Джеронимо дель Пуэрто из Генуи, может относиться к контексту, не имеющему отношения к Лиссабону Колумба.

439

Термин Low Countries – Нижние Земли, – который использует автор в оригинале, относится к области, которая включала в себя территории не только современных Нидерландов, но и Бельгии, Люксембурга и севера Франции.

440

Ibid. 358.

441

После революции и испано-американской войны Куба действительно перестала быть колонией Испании, а в 1902 г. обрела статус республики. Однако фактически она еще долгое время оставалась политически и экономически зависима от США.

442

Описано Thacher, iii. 506–513 и A. Pedroso, Cristobal Colón (Havana, 1944), 451–471. Ответ от имени Севильи, которая не всегда оправдывает свое звание, см. B. Cuartero y Huerta, La prueba plene (Madrid, 1963).

443

Granzotto, Christopher Columbus, 283–285.

444

Рейналь Гийом Тома – французский историк эпохи Просвещения.

445

Джонсон Сэмюэл – английский литературовед XVIII в.

446

Де Гомара Франсиско Лопес – испанский священник, хронист Конкисты и духовник Фернандо Кортеса.

447

F. López de Gómara, Historia general de las Indias, ed. P. Guibelalde and E. M. Aguilera (Barcelona, 1965), 5, 29.

448

Las Casas, i. 70–71; Oviedo, 15–21; См. предисловие, примечание 9.

449

J. Cortesão, Los portugueses (Barcelona, 1947), 588–594.

450

Textos, 353; Varela, Colón y los florentinos, 66–68.

451

Бритва Оккама – методологический принцип, сформулированный английским монахом-францисканцем Уильямом Оккамом, согласно которому из вероятных решений следует выбирать наиболее простое.

452

S. E. Morison, The European Discovery of America: The Northern Voyages (New York, 1971), 13–31, 81–92; G. A. Williams, Madoc: The Making of a Myth (Oxford, 1987) содержит замечательный рассказ об «открытии» Америки валлийцами.

453

Morison, European Discovery, 32–60; G. Jones, A History of the Vikings (London, 1968), 295–306.

454

Taviani, Christopher Columbus, 93, 352. Как и у предшественников, которых он цитирует, у Тавиани нет доказательств, только «убежденность» в том, что «должно было» произойти.

455

F. Fernández-Annesto (ed.), The Times Atlas of World Exploration (London, 1992), гл. 12.

456

E. O’Gorman, The Invention of America (Bloomington, 1961).

457

Амундсен Руаль – норвежский путешественник, первым побывавший на Южном полюсе и один из первых, кто побывал на обоих полюсах планеты. Он также проложил кругосветный морской путь за полярным кругом.

458

Pérez de Tudela y Bueso, Mirabilis in Altis.

459

R. Tom Zuidema, “Bureaucracy and Systematic Knowledge in Andean Civilization”, in G. Collier, R. I. Rosaldo, and J. D. Wirth (eds.), The Inca and Aztec States (New York, 1982), 419–458.

460

Несущий Христа (лат.).

461

Карта новых земель (лат.).

462

Османский мореплаватель, дядя картографа Пири Рейса.

Content

Фелипе Фернандес-Арместо
Колумб. Неизведанные земли

Хронология

Предисловие

1 Человек почти ниоткуда От Генуи до Атлантики Ок. 1450–1480 гг.

2 «Тайны мира» Планы и представления Ок. 1480–1492 гг.

3 «Перст Божий» Поиск покровительства Ок. 1484–1492 гг.

4 Завоевание невозможного Первое путешествие через Атлантику Август 1492 г. – Март 1493 г.

5 «Скорее божественный, нежели человеческий замысел» Второе путешествие Март 1493 г. – Июнь 1496 г.

6 «В вашей воле продолжить это дело» Июнь 1496 Г. – Август 1498 г. и третье путешествие через Атлантику

7 «Дьявол за работой» Колония на Эспаньоле 1496–1499 гг.

8 Море крови 1500–1504 гг. и последнее путешествие

9 Вестник нового неба Закат, смерть и репутация

Иллюстрации

Сокращения, используемые в примечаниях

Примечания