Л. Константин

С. Александр

Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Штурм Бахмута, позывной «Констебль»: повесть

Константин Л., Александр С.

Умирать не больно…

Город Бахмут (Артемовен). Пересечение улиц Садовая, 41 и Бахмутская, 39.

На улице быстро темнело, как это бывает на Донбассе: вот только было светло, и, буквально через полчаса, хоть глаз выколи.

Я и боец с позывным «Малой» сидели внутри дома — по бокам от входа — на «фишке».

После обхода позиций, которые занимала моя группа, я вернулся в нашу «располагу» и сел перекурить рядом с «Малым». Двери дома, несмотря на их внушительность, при штурме вынесло взрывом. С этого места хорошо просматривался весь сектор: двор и часть улицы, за которой начиналась территория четвертого взвода.

«Малому» было двадцать пять лет и родом он был из Иркутска. Пять месяцев назад он завербовался в «Вагнер» из зоны, и уже успел повоевать в другом отряде. В наш взвод он поступил с недавним пополнением, после ранения. Из разговоров с ним я узнал, что отбывал он по «народной» 228-й статье — за преступления, связанные с наркотиками. Я сидел и думал, куда нас пошлют после падения Бахмута: «Харьков, Славянск? Или под Запорожье?» — мысли скакали и пытались проникнуть в будущее.

— Ты только не вздумай тут употреблять, если найдешь что-то у украинцев в трофеях. Понял? — решил я переключиться на «Малого».

— Да, не… Не переживай, командир. Я до дома потерплю. Там оторвусь уже по полной.

— И опять сядешь! Тебе жизнь шанс дала, а ты его просрать хочешь.

Он замолчал, не зная, что ответить. Беседа затухла, не успев начаться. Говорить об этом было бессмысленно — домой еще нужно было вернуться.

Наш третий взвод занимал позиции от въезда в Бахмут со стороны Опытного до улицы Мариупольской и Садовой.

Под моим командованием находилось сорок бойцов моего отделения, которые были распределены по соседним домам. Нашей задачей была защита флангов на случай попытки прорыва ВСУ. Несмотря на то, что я заранее заминировал возможные направления, откуда могли пойти враги, было тревожно. После двухнедельной «оттяжки» в Клиновом нужно было время, чтобы адаптироваться к реальности городских боев. Половина из моих бойцов были молодые «пополняхи» и доверия к ним у меня не было.

Я услышал шум бегущих со стороны «Четверки» людей и надрывный крик.

— Мне нужны американцы! У меня есть важная информация!

— Стой, сука! Стой, кому говорю! Стрелять буду! — закричали в ответ.

Я осторожно выглянул из двери и увидел солдата в одной футболке цвета «мультикам», который перебегал дорогу держа руки за головой. Он был без броника и каски. У дома через дорогу, в кустах, сидели два бойца из «Четверки» и старались остановить его криками. Он не реагировал на них и продолжал орать и звать американцев. Было видно, что он не в себе. «Наш, сдающийся в плен, или заблудившийся ВСУшник? — успел подумать я — Нужно брать в плен, чтобы узнать зачем ему американцы?».

Пригнувшись, я выдвинулся ему навстречу: выйдя из-за угла, направил ему в живот ствол автомата. До него было не больше пяти метров.

— Иди сюда, — поманил я его пальцем.

— Мне нужны американцы, — уставился он на меня пустыми глазами.

«Ты «убитый» что ли, дебил?., нужно стрелять по ногам!» — скакали мысли, как разлетающиеся осколки.

Я хотел взять его в плен, рассчитывал на то, что меня внешне нельзя отличить от солдата противника. На мне был тактический безухий шлем, «Укртаковский» украинский «броник», их же поясная разгрузка, и пиксельная форма украинского образца. Обычный для ВСУ автомат Калашникова укороченного образца с пламегасителем. Опознавательных знаков не было.

— Мне нужны американцы, — повторял он заученную мантру.

За ним на линии огня постоянно мелькали два тела из «Четверки», и я боялся, что попаду по ним, если открою огонь. Луч подствольного фонаря, высвечивал у него ровный белый кружок в районе солнечного сплетения.

«Одно нажатие на курок, и он трупп, — думал я, глядя в лицо. — Может он правда что-то знает? Нужно брать живым!».

— Иди сюда! — сказал я жестче.

Широкое славянское лицо. Бесцветные глаза с расширенными зрачками и русые волосы. Он перестал орать и смотрел на меня взглядом измученной коровы, которую привели на бойню. Бледные потрескавшиеся губы беззвучно шевелились. Он, как зомби, пошел прямо на меня.

— Я американец. Сюда иди, — сказал я и сделал два шага назад.

— Граната! — заорали на той стороне.

Одновременно со звуком разрыва я почувствовал резкую, режущую боль в спине, заднице и ляжках. Боль обожгла, выгнула меня дугой и подбросила вверх. Палец нажал на курок и пули выбили пыль из битых кирпичей под его ногами.

— Вали суку! — услышал я свой голос.

Прозвучала короткая автоматная очередь, бросившая его тело на меня. Он упал под мои ноги, немного вытянулся и обмяк. Пули пробили его насквозь. Его футболка стала быстро намокать от крови. Пятно расширялось, делая футболку черной. Стало невыносимо больно. Мир приобрел какую-то неестественную четкость. Я видел, как бойцы из «Четверки» подбежали к нему и стали обыскивать.

«Нужно срочно к своим в дом!». На адреналине я доковылял до входа и упал на руки к «Малому».

— Пацаны! «Констебль» ранен!

«Жгут нужно наложить на обе ноги» — подумал я, чувствуя, как по ним течет кровь.

Штанины намокли и липли к коже. Я оперся рукой на «Малого», сбросил с себя разгрузку, и поковылял по заваленным мусором и битым кирпичом ступенькам. Из дома выбежали еще два человека. Они подхватили меня и затащили внутрь. Сознание постепенно начало отключаться.

Как в немом кино я видел, как мне резали штаны и жгутами перетягивали обе ноги.

— Пацаны, там в рюкзаке гемостатик. Нужно раны им заткнуть, чтобы я не вытек. В рюкзаке «Нифопам» трофейный. Нужно уколоть срочно, чтобы я в себя пришел, — отдавал я приказы слабеющим голосом.

В дом забежал «Каркас». С ним был еще один пацаненок, который был с нами в доме, когда мы бились с украинскими пограничниками. «Он с него ботинки себе снял… Как же твой позывной? Я же помнил… Точно помнил…»

— Костян, держись! — «Каркас» стал бить меня по щекам. — И не вздумай спать! На меня смотри!

В тот момент я понял, что умирать не больно. Когда из тебя вместе с кровью вытекает жизнь, ты просто засыпаешь и все.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОДГОТОВКА

…Мне думается, это скорее что-то вроде лихорадки. Никто как будто бы и не хочет, а смотришь, — она уж тут как тут.

Мы войны не хотим, другие утверждают то же самое, и все-таки чуть не весь мир в нее впутался…

Э. М. Ремарк «На западном фронте без перемен»

Все шло не по плану

Мозг человека — самая невероятная и удивительная часть нашего организма. Хотя и остальные части, и сама жизнь не менее удивительны. Страшно подумать, сколько необходимо усилий и удивительных совпадений, чтобы на свет появилось одно единственное человеческое существо. И не просто появилось, а смогло развиться и выжить. Могло думать, осознавать мир и себя. Общаться с другими людьми. Радоваться, любить, грустить, печалиться, бояться и ненавидеть. Мозг — это великий фокусник, создающий из кусочков разрозненной информации картины снов, фантазий и планов, воплощающихся в реальность.

Казалось бы, что может связать такие вещи, как выступление Президента по телевизору, встречу со старым знакомым во Владивостоке, торговлю икрой в Сочи, продажи мотоциклов в Москве и мою службу в армии в разведке ГРУ во время второй чеченской компании? Мозг сложил эти разрозненные паззлы в общую картину и я принял для себя очень важное решение.

С момента выступления Президента о начале СВО я активно следил за новостями. Военный конфликт на Донбассе, начавшийся в 2014, вошел в новую активную фазу. Многие убеждены, что все началось 24 февраля 2022 года, или в 2014. К сожалению, история этого конфликта уходит корнями в глубь веков. Память человеческая коротка и каждому поколению кажется, что разногласия начались совершенно недавно, но, как сказал Соломон: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

С момента распада СССР, запустился процесс болезненного отделения его республик от Российской Федерации, который сопровождался дипломатическими и военными противостояниями. Процесс развала Империи, создававшейся сотни лет катком истории проехался по судьбам сотен тысяч обычных граждан. В отличие от жизни обывателей, геополитические процессы идут медленно. Для них не важна эмоциональная составляющая рядового гражданина, с его переживаниями, радостями и бедами. Перед лицом этих процессов человек незначительно мал. За тридцать лет в бывших республиках СССР выросло новое поколение с совершенно другими ценностями и идеологией. Со многими республиками нас и тогда мало, что объединяло, а с распадом Союза эта трещина превратилась в непреодолимую пропасть.

«Но, все сложилось так, как сложилось» — подумал я.

Благодаря интернету можно было получать информацию с обеих сторон. Так, половина жителей как России, так и Украины превратилась в блогеров, а остальная часть активно использовала социальные сети, регулярно сливая туда множество реальных съемок. Дела, судя по всему, шли не так гладко, как предполагалось в начале. С утра в новостях прошла информация, что перед нами выступит президент.

Я предполагал, что речь пойдет о «консолидации усилий народа и власти», о том, что «Родина нуждается в защите от сил зла». В общем, о мобилизации мужчин с боевым опытом, или имеющих военные специальности после прохождения воинской службы в армии.

Начиная с 1991 года, Россия непрерывно вела мелкие и большие военные операции по сохранению своего суверенитета и целостности. Мужчин, которые принимали участие в боевых действиях, в нашей стране набралось не мало.

К этому моменту стало понятно, что «блицкрига» точно не получилось. Минские соглашения дали возможность Украине накопить военный потенциал. После начала СВО — специальной военной операции, в Украину пошла западная техника и поехали наемники со всего света. Украинцы оправились от первого шока, мобилизовались и стали грамотно запускать в эфир красивый видеоконтент про «Перемогу». Политтехнологии, умноженные на Голливуд и специфику предыдущей работы их президента, перекрывали наших пиарщиков по всем параметрам. О чем говорить, если на Украине благодаря сериалу «Слуга народа», смогли протолкнуть на пост главы государства стенд-ап комика? Это безусловно уровень! При этом, конечно, он обещал разобраться мирным путем с ситуацией на Востоке страны. Но после избрания риторика изменилась. Конфликт назревал, и гражданская война между республиками Донбасса и остальной частью Украины стала из тлеющей превращаться в пылающую.

Что значила мобилизация для меня, как гражданина Российской Федерации? Повестка о мобилизации придет мне, как ветерану, в первую очередь. Неожиданно в памяти всплыло довольное лицо моего друга детства — он звал меня служить в случае моего желания!

Я встретил его пару лет назад во Владивостоке, когда пытался открыть там с партнерами большой проект, связанный с туристическими потоками из Китая и Южной Кореи.

Но из Китая, вместо потоков, пришел COVID. Он-то и похоронил так и не начавшийся бизнес и инвестиции. Все попали на деньги. Эти перипетии совпали с окончательным расставанием с девушкой, с которой я жил последние семь лет. Было грустно и одиноко. Я попытался устроить другой бизнес и переехал в Сочи, чтобы наладить продажи высококачественных морепродуктов Дальнего Востока жителям этого расслабленного курорта. Но жители и гости Сочи, почему-то упорно не хотели есть дорогую и качественную красную рыбу и крабов, а предпочитали их более дешевые аналоги. Денежная подушка таяла. Красивая приморская осень сменилась серой зимой у страдающего бурями Черного моря. Смысла дельнейшего пребывания на излюбленном россиянами курорте не осталось совсем. Мне сильно стала нужна моральная поддержка и я поехал туда, где она была. Вернувшись в Москву, я, как в юности, занялся продажей мотоциклов и психологическим консультированием.

В отличии от моего друга, которого я вспомнил, в последние годы все складывалось не очень.

«Нужно связаться с ним и спросить, как называется подразделение, про которое он мне рассказывал?».

Встреча с другом произошла случайно — буквально за пару лет до начала СВО. У одного из кафе в центре Владивостока я увидел его в красивой спортивной тачке. Леха с детства любил спорткары. Он был из состоятельной семьи и мог себе позволить жить красиво, особо не напрягаясь. Но, как это было ни парадоксально, Леха посвятил свою жизнь риску и кровавой романтике войны. Когда закончилась моя первая командировка в Чечню в 2001 году, и наш отряд выводили оттуда, нас менял отряд, с которым он туда заходил. С 2001 года Леха так и продолжал воевать в разных местах во благо Родины.

— Здорово, Леха!

— Привет, Костян! — он, как пружина, выскочил из машины мне навстречу. Было видно, что он в отличной спортивной форме. Мы обнялись.

— Не ожидал тебя встретить… Я думал, ты все еще там.

— Пока тут. Я тебя тоже рад видеть живым и здоровым. Говорили, что ты в столице.

— Да, пока в Москве осел. Не надоело еще воевать? Почти двадцать лет катаешься.

— Нет. Это же «лучшая работа в мире»! Может и ты со мной?

— Нет. Мне одного раза хватило. Я человек гражданский, и свое отвоевал еще тогда. Но истории военные я послушать люблю. Расскажешь, как там и чем от Чечни отличается?

— Без базара. Пошли в рестике посидим, раз встретились!

Мы огляделись и выбрали заведение неподалеку. Он рассказывал про дела на Донбассе и в Сирии, я ему — про свои дела в коммерции. В каком подразделение он воюет спрашивать было бестактно. Но было понятно, что подразделение не простое, а ЧВК — Частная Военная Компания, которую он просто называл «Контора». На слуху был «Вагнер», и я решил, что Леха был в его составе.

Рассказы его наполнили меня адреналином — от них веяло духом экзотики и славы. Одновременно я испытывал и тревогу. Откуда-то полезли старые чеченские воспоминания: о боях, товарищах, потерях и невероятном везении в паре эпизодов. Тогда мне было восемнадцать, и война казалась простой и романтичной. Сейчас, когда я жил как гражданский человек, война пугала.

Романтика романтикой, но бегать по полям с автоматом не хотелось. В моей семье не было военных и из всех родственников, как и у многих в нашей стране, воевал только дед. Дед родился и призвался с Украины. Отвоевав всю войну в составе пехотных подразделений, он вернулся назад в Кировоград, где и прожил остаток своей жизни. У деда было две дочки, которые родились еще до войны, а мой отец родился уже после ее окончания. Часть моих родственников и сейчас проживали, где-то там, на Украине.

Отец, познакомились с мамой в Москве, в студенческие годы. Там же родился мой старший брат. Я родился позже, когда они переехали на БАМ. Батя всю жизнь, не изменяя себе, трудился в геологии. Во Владивосток меня привезли в 1983 году, когда мне был год. Отцу хотелось экзотики и моря. Тут я и вырос. Еще подростком стал заниматься перепродажей мотоциклов из Японии и организовал свой первый бизнес.

Отец, как и дед, был крепким и немногословным мужиком. Всякий раз, когда я вспоминал его открытое лицо и коренастую фигуру, мне становилось тепло и уютно. С мамой была другая история. С мамой мы были похожи по характеру и поэтому часто конфликтовали.

— Такие дела, братан, — сказал Леха, и я вынырнул из своих воспоминаний. — Ресурсов у России много, а, значит, и желающих их прикарманить тоже. Так что выбирай профессию солдата — не прогадаешь!

Леха был уверен, что конфликты с «западными партнерами», как называл страны НАТО наш Министр иностранных дел, будут продолжаться еще долго. В конце встречи мы обнялись, обменялись телефонами и разошлись.

Квест «Попасть в Вагнер»

Когда началось обращение Владимира Владимировича к гражданам России, я сидел на балконе и курил. После слов о начале мобилизация у меня не было сомнений, что меня призовут и само собой возникло простое решение — нужно идти в «Вагнер». Интуитивная мысль всплыла как подводная лодка из глубин моего бессознательного и тут же оккупировала все пространство. На тот момент я совсем ничего не знал про «Контору». Мне казалось, что меня могут не взять из-за возраста. Мне было сорок, и я был уверен, что туда берут до тридцати пяти. Я представлял, что это элитное подразделение — спецназ, собранный из отборных бойцов.

«Если воевать, то в составе профессионалов» — убеждал я себя.

Я попробовал набрать Лехе, но его телефон был вне зоны доступа. Я стал самостоятельно искать контакты и это оказалось достаточно простым делом. Найдя их, я написал им в телеграмме. Мне тут же ответил куратор с позывным «Берлинец». Я отправил ему фотографии своего военника с отметками об участии в Чеченской компании. В моем во-еннике было написано, что я заместитель командира разведгруппы частей спецназа, старший сержант. Начинал я как штатный пулеметчик, а потом поднялся по служебной лестнице. Сделал себе мини-карьеру в рамках срочной службы. Повысили за смелость в бою и быстроту реакции в кризисных ситуациях. Тогда мне, как заместителю командира, выдали личный пистолет «Стечкин», чем я очень гордился в свои девятнадцать лет.

— Возьмут ли?.. — переживал я.

В «телеге» засветилось сообщение — стараясь сохранять равнодушие, скрывающее волнение, я прочитал его:

— Подходишь. Вот перечень документов и требований к кандидату. Высылай фото.

Я пробежался глазами по требованиям. Запрет на алкоголь, наркотики и требования к дисциплине меня очень порадовали. Я не люблю алкоголь по многим причинам. Употребление алкоголя — это детский и разрушительный способ справляться со стрессом. Не хотелось оказаться в боевых условиях в коллективе с психически нестабильными людьми. На войне пить нельзя категорически. Во время Великой Отечественной опытные красноармейцы отказывались от положенных ста граммов, которые выдавали перед боем, потому что алкоголь дает человеку ложное ощущение собственной силы и притупляет инстинкт самосохранения.

Так я прошел первый этап квеста «Попади в Вагнер», и это меня воодушевило.

В 1999 году, когда боевики зашли в Дагестан и началась вторая чеченская кампания, мне приснилось, что я воюю в специальном подразделении. Тогда я даже не подозревал, что пойду в армию. Но, когда меня отчислили из института и мне пришла повестка, я решил, что раз уж так случилось, надо послужить в нормальной части. На тот момент у меня был разряд по Самбо и Дзюдо. Когда на призывном пункте я увидел ребят в голубых беретах, я понял, что они десантники и без смущения подошел к ним. На тот момент я уже был распределен в ракетные войска (РВСН) куда-то в Иркутскую область. Ребят в голубых беретах возглавлял полковник с усами, как у Чапаева. Он был уверен в себе и вальяжно-расслаблен. Взгляд, и вся его спортивная коренастая фигура как бы говорили: «Ребята, если вы пойдете со мной, то вы, как минимум, попадете на первую страницу журнала, — а то и в главные герои киноленты». Я подошел прямо к нему.

— Как я могу попасть в десантуру?

— Мы не обычные десантники. Мы из структуры Главного Разведывательного Управления. К нам попасть можно, только проявив смекалку и мужество, — склонив на бок голову и прищурившись ответил полковник. — В Чечню поехать готов?

— Да! — на автомате ответил я.

— Тогда проходи вон туда. Нужно пройти интеллектуальные и физические испытания: заполнить тесты, отжаться пятьдесят раз и подтянуться двадцать. Потянешь?

— Легко!

В моей голове появилась картинка киностудии «Уорнер Бразерс». Пошли титры, в которых было мое имя. На сцену вышли невозмутимые «командос» в наикрутейшем камуфляже, который я видел во всех боевиках. В их рядах я с гордостью видел и себя… На сковородке зашипела яичница, и я вернулся в реальность из своих путешествий в прошлое.

Утром следующего дня я наметил себе план необходимых дел. Нужно было оповестить о своем решении родных, завершить дела с близкими людьми и партнерами по бизнесу.

Звонить родным было непросто. Я понимал, что им второй раз придется пережить ожидание сына с войны. Первым я решил набрать тому, кто понимал меня лучше всех. Когда отец поднял трубку, я набрал в легкие воздух и стал говорить.

— Привет, батя.

— Здорово. Как ты?

— Нормально… В общем, буду краток. Про мобилизацию слышал?

— Да… Читал уже.

— Я принял решение ехать на Украину. В частную военную компанию.

— Ясно. А почему не подождать повестки?

— Хочу воевать в лучшем подразделении. Знакомый воевал там, в Сирии.

— Ясно, — повисла небольшая пауза. — Давай, может, матери не будем говорить пока про это?

— Хорошо. Давай, бать, еще напишу, что и как.

— Хорошо, сын.

Я нажал кнопку завершения звонка. К горлу подкатил комок. Пора было включать режим «Вояка». Этому я научился еще на прошлой войне. Там я постоянно тосковал по девушке, которая осталась меня ждать. И это очень мешало. Переживания и фантазии о будущем лишали сил, и уже там я научился подавлять лишние эмоции благодаря жесткости по отношению к себе и окружающим.

«На войне нужно заниматься войной. Выполнять боевую задачу и выживать», — вспомнил я любимую фразу своего командира.

Разговор со старшим братом прошел легче. Брат меня выслушал и сказал, что «примет любое мое решение». Но мне хотелось какой-то опоры и поддержки. Я стал звонить пацанам из четырнадцатой бригады, с которыми я служил в Чечне, и предлагать им поехать вместе. Я приводил им ту же аргументацию, что и себе: «Все равно придет повестка. Поехали вместе?». Они слушали меня, соглашались про повестку, но ехать отказывались. После четвертого звонка я успокоился и перестал заниматься ерундой.

Я сел, помолился и составил список того, что мне необходимо. «Берлинец» написал, что «Контора» обеспечит меня всем необходимым, но я решил, что лучше купить все самому.

С тринадцати лет, как только я стал зарабатывать свои деньги, я все покупал сам. Я был воспитан улицей, а не компьютерными играми и тревожными мамочками. По своему предыдущему опыту я знал, что мне пригодится. Посчитал сумму, прикинул, сколько нужно оставить денег здесь, и расслабился. Денег хватало на все.

Несколько дней пролетело, как во сне. Я просыпался, делал необходимые дела и ездил на встречи. Чтобы не объяснять всем причины, по которым я решил поехать на Донбасс, я придумал универсальную историю, которая все объясняла.

— Идет мобилизация. Я играю на опережение. И так как все равно призовут, то я лучше пойду в «Вагнер».

Это была мантра не только для остальных, но и для себя самого. Повторяя ее раз за разом, я параллельно убеждал себя в том, что это единственно правильное решение. В конце концов у меня появилось стойкое ощущение, что это неминуемо. Как говорил, отец лжи и пропаганды: «Если ложь повторить сто раз, в нее начинаешь верить».

Я смотрел ролики в новостях про тех, кто бежал от войны в Казахстан, Грузию и Армению. Оставляя жен, детей, животных и бизнес. Я понимал, что этим гражданским людям просто было страшно. И четко осознавал, что для меня это не вариант. Это полностью противоречит моим ценностям и убеждениям. Одно дело мечтать уехать, когда все в порядке — но убежать со своего корабля, когда он в опасности, я не мог. Пару раз мне предлагали варианты, как можно откосить и слиться. Я на минуту представил, что будет дальше, если я так поступлю — чувство вины и стыда не дадут мне жить спокойно никогда.

Эти варианты отпали в ту же секунду. Мне хотелось поехать на Украину и увидеть правду собственными глазами.

Сборы

Вечером я встречался с друзьями из нашей компании. Нужно было как-то всем сообщить о том, что я принял это решение. Я боялся сказать это излишне пафосно. Боялся, что меня неправильно поймут. Что кто-нибудь начнет меня отговаривать, или причитать. В общем, в голове поселился Федор Михайлович Достоевский заодно с Антоном Павловичем Чеховым.

Когда я приехал в клуб, ребята уже играли в «Мафию» и беспечно болтали о разном.

— Город засыпает и просыпается мафия. Мафия убивает мирных.

Мне было грустно. Я смотрел и думал, что я уже не с ними. Решение идти воевать было принято, и я уже какой-то частью себя был не тут. Я слушал их, и прозрачная стена, между нами, постепенно становилась все толще. Молчать больше не было смысла.

— Ребята… Мне нужно вам сказать, что я принял решение не ждать повестки и, естественно, не уезжать из страны. Короче, я на этой неделе уезжаю на Донбасс.

В воздухе повисла тишина, и Маринка, с которой у меня сложились хорошие и теплые платонические отношения, неожиданно заплакала.

— Ну вот. Началось то, чего я и боялся, — подумал я и стал ее успокаивать, положив руку на плечо. — Ты чего? Все юже нормально. Ты же всегда такая сильная, независимая, самодостаточная.

Она посмотрела на меня заплаканными глазами, вытирая кончиками ухоженных пальцев слезы:

— Это все серьезно Костя. Это не прогулка. Там же жесть…

— Шанс вернуться у меня есть, — продолжил я смягчать ситуацию.

— Давай по-честному, — серьезно проговорила Маринка. — Твой шанс один к девяти.

— Возможно, — ответил я.

Она порывисто потянулась ко мне, и мы обнялись. И в этом объятии был немой призыв не уходить — остаться тут в этой мирной жизни. В Москве. С ее привычной рутиной и суетой.

С кафешками и мирно гуляющими мамочкам с колясками.

В обычной, вызывающей иногда раздражение и скуку, повседневности. Пауза затягивалась. Я оторвался от Маринки. Мы еще секунду смотрели друг на друга, запоминая лица друг друга, стараясь навсегда оставить в памяти это мгновение. Для меня было важно, что она по-настоящему очень сильно переживает за мою жизнь. Ребята несколько неуклюже стали говорить о понимании моего выбора и по-деловому спрашивать, какая мне нужна помощь. Затем мы все вместе утешали девчонок, пили чай и разговаривали о разном. Стена из холодного стекла не исчезла, но стала очень тонкой и прозрачной. Под конец один из моих друзей пожал мне молча руку, и я понял, что он прощается. Внутри было пусто и одиноко. Да, я физически был с моими друзьями, но фактически я остался один на один с собой и неизвестностью будущего. К концу встречи одна из девочек, перед прощанием, предложила сделать мне подарок, если я все же вернусь живым и способным на что-то мужчиной.

— А давайте, девчонки, если Костя вернется, мы все вместе ему дадим?

Все засмеялись. Я тоже смущенно посмеялся, но запомнил это.

— Я буду за тебя молиться, — сказал Олег. Крепкий здоровый парень с либеральными взглядами. Это совсем не укладывалось в выстроенную мной схему: «свой — чужой». Я почувствовал искренность в его словах, и мне стало безразлично, каких он придерживается взглядов.

Пока я ехал домой, мне на карточку стали приходить деньги. Сердце защемило от стеснения и большой благодарности к ребятам. Было такое приятное чувство, что они таким образом говорят мне о своей любви и небезразличии. Этими деньгами они дали мне возможность почувствовать поддержку и напомнили, что я не один в этом мире. Важны были не деньги, а их отношение ко мне. Хотя и деньги были не лишними. Я ехал в такси, смотрел на ночную Москву и слезы текли по щекам.

«Просто видеоклип Киркорова какой-то, — думал я. — Да, и похеру!».

На следующий день мне звонило множество людей, и продолжали приходить переводы на покупку амуниции. Раздался звонок, и я увидел, что звонил Слава. Я взял трубку, заранее готовясь отшучиваться. Было такое же чувство, как в день рождения, когда с утра тебе все начинают искренне звонить и поздравлять, желать всего наилучшего. А ты не можешь ответить им такой же искренней взаимностью в чувствах и просто говоришь нужные в этом случае слова.

— Привет, Костян.

— Привет.

— Мы тут решили «Мавик» тебе купить. Выучишься там на оператора БПЛА и станешь ценным разведчиком.

Я понимал, что они таким образом хотят уберечь меня от войны на передовой и предлагают быть немного позади с квадрокоптером.

— Спасибо вам, друзья. С удовольствием приму этот подарок — сказал я, понимая, что не буду учиться на оператора.

— Давай, подгребай в офис — заодно дела по бизнесу обсудим.

Через час я приехал в офис к Пете. Техники в мотосалоне стояло много, так как недавно пришел полный контейнер новых мотоциклов. Мы поздоровались. Он ничего не спрашивал, а я ничего не хотел объяснять. В автоматическом режиме я написал ему цены на мотоциклы. Мы пытались говорить о делах, но это получалось коряво. Я объяснил ему все бизнес цепочки и оставил контакты брата, чтобы у них продолжалась работа. Было такое ощущение, что я пишу завещание.

— В общем, созвонитесь с ним, если со мной что-то произойдет, мои деньги отправите ему.

— Без базара, — он протянул мне руку, и мы скрепили нашу договоренность рукопожатием.

— Мне сказали, что Юра в Казахстан уехал? — зло спросил я. Ему же сорок пять лет. Чего он так пересрал?

— Не знаю. Просто не выдержал. Сейчас многие на изжоге и в панике. Кто-то бухает, кто-то уезжает… Атмосфера нервная. И с продажами жопа.

В офис зашли Рома с Славой. Мы обнялись. Слава протянул мне коробку с «Мавиком» и телефон к нему:

— Держи, Кость.

— Спасибо, — успокаиваясь сказал я, и хотел добавить, что-то важное и проникновенное про дружбу и свою благодарность, так как умел говорить много и складно — но в тот момент я побоялся быть излишне сентиментальным и пустить слезу. — Мне очень приятно, что вы так заботитесь обо мне друзья.

— Это тебе от нас с Данилой.

Данила был другом Ромы и Славы. Я видел этого человека всего один раз в жизни. Я помог ему, обеспечил безопасность в паре сделок. Узнав, что я уезжаю, он просто скинул парням деньги и мне купили коптер с телефоном. Я испытывал очень большое стеснение из-за такой повышенной заботы к себе со стороны моих друзей. Когда просто живешь, общаешься, ходишь вместе в баню, играешь в футбол, то перестаешь замечать теплое отношение к своей персоне. Все замыливается и становится обычным. С этими эмоциями было очень трудно справиться, и я делал вид, что все идет как нужно. Я вышел из офиса и осознал, что тянуть со звонком матери не было смысла. Я набрал номер и услышал в трубке ее голос.

— Привет, сынок — в ее голосе я сразу почувствовал нежность и любовь.

— Привет, мам… Ты уже знаешь?

— Да. Отец сказал. Не выдержал. Когда едешь?

— Куплю все, что нужно, завершу дела и поеду. У тебя как здоровье? — у матери был рак в ремиссии, и я переживал, как эта новость повлияет на нее.

— Все хорошо. Ты просто знай, что я тебя люблю. И любой твой выбор приму. Вот… Хоть мне это и тяжело. Ты же знаешь, что и отцу вся эта история тяжело дается. Он и так все время смотрит новости про Украину.

— Знаю, мам. Берегите себя, — я глубоко вдохнул воздух, — все будет хорошо.

— Звони только почаще.

— Как смогу. Пока, мам. Отцу привет, — зарождающиеся мысли о том, как им тяжело, я пресек.

Через час мне пришло сообщение от куратора из «Конторы» с расписанием автобусов, которые возили добровольцев из Москвы к месту обучения в Краснодарском крае.

Я ответил ему, что решил ехать своим ходом. Решил я так, чтобы ни от кого не зависеть и заодно встретится с друзьями в Краснодаре, которых не видел много лет.

В первую очередь я завершил все свои отношения с клиентами по психотерапии. Оставалась только программа для родственников, где я читал лекции. Сообщить о том, что я больше не смогу это делать, я попросил руководителя программы, после моего отъезда. На прощание с мамами, которым я читал лекции, после звонка матери, моральных сил не было.

Когда я уезжал в Чечню, я чувствовал двойственность в отношении к себе со стороны родных и знакомых. Окружающие прощаются с тобой и желали, чтобы я вернулся живым и здоровым, но при этом всем было ясно, что вероятность твоего возвращения равна пятидесяти процентам. Возникла вынужденная условность в реакциях. Хотелось плакать и горевать от неопределенности, но было необходимо внушать всем надежду на лучшее. Тогда, в 2001 году, когда я простился с родителями на КПП и, стал уходить, чувствуя спиной взгляд плачущей матери. Мне очень хотелось повернуться, подбежать и обнять ее напоследок. Сказать, что я ее люблю. И ее, и отца. Но я не стал этого делать. Я просто шел вперед, пока не зашел на территорию части. Еще тогда я усвоил этот урок, который прекрасно выразил Уинстон Черчилль: «Когда ты идешь через ад, тебе не нужно оглядываться».

Оставалось пристроить кошку. Животных я люблю с детства, и у меня всегда были кошки и собаки. Животные более беззащитны по сравнению с людьми, поэтому и ответственность перед ними всегда больше. Это простая и понятная для меня формула: «Чем менее живое существо защищено, тем больше у тебя перед ним ответственности». Дети, старики и животные. Детей в этой стране у меня нет. Ребенок живет со своей мамой за границей. С папой и мамой находится мой старший брат. А вот кошка была полностью на мне. Я набрал Наде, с которой два года назад окончательно расстался и разъехался, и попросил присмотреть за кошкой. Заводили мы кошку вместе, и я знал, что она любит ее не меньше моего, и поэтому она была единственной, кому я мог ее доверить.

— Значит, решил ехать? Я, конечно, надеялась… Но не удивлена. Будешь стрелять в земляков, значит?

— Так это же война. Все по-честному. Либо ты их, либо они тебя.

Надя, по-видимому, не хотела говорить, что думала на самом деле по поводу моего решения. Взглядов она была либеральных. Мы и раньше с ней часто ругались из-за политики. Она просто промолчала и перевела тему.

— Я сама не смогу за ней присмотреть. Я уезжаю из страны… Но я могу отвезти ее в Саратов к родителям. Она будет ждать тебя там.

— Спасибо тебе большое.

Мы договорились, что завтра я ей привезу кошку, и попрощались.

Эмоциональное напряжение, состоящее из гаммы различных чувств, добавляло нервозности и заставляло действовать быстрее. Напряжение — это бензин. Именно оно толкает к действиям. Да, есть чувства, которые переживать неприятно, но они не менее важны, чем чувства радости, удовлетворения и счастья. Большинство людей, конечно, не понимают ни значения, ни функции чувств. Именно на этом и строят свой нехитрый бизнес модные инфоцыга-не — на психологической тотальной безграмотности среднестатистического гражданина. Но я благодаря личной психотерапии и годам обучения и работы большую часть времени был в контакте с собой. Стресс… А, вернее, позитивный эуростресс, был для меня понятен и являлся неприятной, но полезной мотивацией шевелиться и двигаться вперед. Конечно, за это приходилось расплачиваться гиперчувствительностью, но способность воспринимать мир цветным, а не черно-белым, того стоила.

На следующее утро за мной заехал мой приятель и тезка — Костя. Я ориентировался на свой старый опыт и информацию от военных блогеров с «Grey Zone» и «Разведоса» — поехал закупаться. Военная мода стала другой с тех пор, как я последний раз одевался в камуфляж. Пора было догонять ее.

У меня был список необходимых вещей для выживания на «передке» в условиях зимы, осени и лета. Бывало, в Чечне нас забрасывали в горы, в глубокий тыл, и говорили, что операция продлиться два-три дня, а забирали дней через десять. Приходилось и поголодать, и перебиваться, как оленям, подножным кормом. Мы катались с Костей в поисках необходимого с утра до вечера. Основная проблема была в том, что все стало ужасно дефицитным. Мы два дня подряд ездили по Москве в попытках купить все необходимое.

— Есть у вас ботинки? — спрашивал я, дозвонившись до магазина.

— Есть! Приезжайте.

Мы приезжали и вместо ботинок видели много народу и пустые полки. К середине второго дня приехали в очередной магазин на Автозаводской — «Горка». Я зашел внутрь и оторопел. Как-то я до этого не обращал внимания на то, что все мужики были с мамами или женами.

— Вот каблуки, — подумал я. — Даже на войну без женщины уйти не могут. Писец, конечно, до чего все докатилось!

— Ты чего напрягся? — спросил меня Костя, видя мое недовольное лицо.

Я с возмущением и осуждением стал говорить ему про этих вояк, которые без бабы и одежду уже не могут себе купить.

— Так они просто хотят вместе побыть подольше, брат. Им осталось рядом быть не так долго. И никто из них не знает, увидятся ли они еще когда-нибудь, или нет… Понимаешь?

Они просто хотят надышаться друг другом… Смотри, как вон на того мужика жена смотрит.

— С нежностью… Ты прав, — мне стало неловко от моей резкости.

После слов Кости я увидел все в другом свете. То, чего не замечал до этого ослепленный своим раздражением. Было такое ощущение, что вместо яркого, раздражающего и режущего света в комнате включили домашний уютный абажур с бахромой и вязанными рюшечками. Жены, дочери, матери проявляли свою последнюю заботу о дорогих и любимых мужьях и сыновьях. Они с трепетом выбирали им вещи и даже если спорили о чем-то, то в этом было больше тепла, чем злости. Подавляя свои сентиментальные чувства, мой «Вояка» стал требовать этого от окружающих: «Какие жены? Все силы должны быть направленны на выполнение боевой задачи!».

Магазин оказался отличным. В нем я купил основную часть экипировки. Качество вещей и цены были вполне приемлемые. Пока мерил ботинки познакомился с одним чуваком, который мне рассказал, что «Газпром» набирает свое ЧВК. Зарплата большая и условия классные.

— Засланный какой-то казачок, — подумал я про себя. — Как вербовщик меня уговаривает. Да я вроде и не только за деньги, Какая-то компания новая. Платят больше, чем в «Вагнере», но я про эту ЧВК ничего не знаю.

— Спасибо за информацию друг, но мне это не интересно.

Купив большую часть экипировки, я решил, что остальное добью за счет «Конторы», поблагодарил Костю за помощь и поехал домой. Остаток вечера ушел на укладку рюкзака.

Дорога в Молькино

На следующее утро я сел в поезд «Москва — Краснодар» со своим восьмидесятилитровым тактическим рюкзаком. Поезд тронулся, я помахал рукой провожавшим меня ребятам и поехал. Это было совсем не похоже на кадры из фильмов про Великую Отечественную войну, в которых солдаты ехали на фронт в дощатых нетопленных вагонах. Война стала другая. Я очень сильно эмоционально вымотался за эту неделю и просто хотел побыть сам с собой — а лучше поспать. Я залез на верхнюю полку купе, выдохнул, выключил звук в телефоне и уснул.

В Краснодаре на ЖД вокзале, меня встретил Андрюха «Валерия» и Димка — два моих старинных кореша. По дороге на тренировочную базу мы заехали поесть на придорожную автозаправку. За стойкой стояли милые и дородные кубанские продавщицы. Я невольно залюбовался ими, пока ожидал свой заказ. Я ел и думал, что это, возможно, моя последняя нормальная еда в ближайшие месяцы.

— Что? Двигаем дальше? — спросил меня «Валерия».

Я кивнул ему и вспомнил, что забыл удалить социальные сети, как мне написал «Берлинец». Достал телефон и удалился из всех своих аккаунтов. Прошлого больше не существовало. «Интересное время, — подумал я, — если тебя нет в социальных сетях, значит ты перестал существовать для современного общества».

Осень постепенно начинала входить в свои права. На улице было прохладно. Листья красиво опадали с деревьев, которые ровными шеренгами стояли по обеим сторонам дороги.

Мы ехали по степям, разделенным лесопосадками. Местность и ландшафт были примерно такие же, как я видел в роликах про Украину. Я ехал и думал о том, что скоро мне придется бегать в таких же посадках, а не по горам, как двадцать лет назад. По дороге мы говорили на отстраненные темы. Я видел, что ребята проявляли деликатность и не лезли мне в душу. Это, конечно, создавало незначительное напряжение, но разряжать его разговорами о неопределенном будущем не хотелось. Они довезли меня до КПП, мы обнялись, и они уехали.

По прибытии я доложил «Берлинцу», что добрался.

Он предложил компенсировать проезд. Подход мне понравился, но я не хотел связываться с бухгалтерией. Я пришел в местный «штаб», доложил о прибытии, показал военный билет и был распределен в подразделение под номером «семь». Что это значило, было не ясно. Хотелось, конечно, попасть к своим, в разведку. Вновь прибывших поселили в большом помещении призывного пункта. До вечера мы проходили различные процедуры: медицинскую комиссию, собеседование. Кого-то дергали в службу внутренней безопасности, чтобы проверить на детекторе лжи. Эта рутина дала возможность переключиться и успокоится.

Так, я добрался в Молькино и преодолел второй уровень квеста «Попасть в Вагнер».

Старшина позвал меня в комнату и предложил выбрать позывной.

— Я хочу позывной «Терапевт»!

— Занят, — коротко ответил человек за компьютером, посмотрев списки.

— А «Психолог»?

— Тоже занят.

— Ну, бля… Хорошо. — я подумал и сказал. — Тогда я буду «Психом».

— Тоже занят, — посмотрел он на меня с улыбкой.

Мне всегда говорили, что я или мент, или вояка. Потому что я всегда был за жесткую дисциплину. И меня один товарищ стал называть «Констебль». Ну типа и мент, и с именем Костя соотносится. Он понимал, что, если бы называл меня «Мусором», я бы набил ему морду. А так, вроде, и звучит неплохо, и необидно.

— Посмотри «Констебль»?

— Свободен. Записываю. Твой жетон номер В-1049.

После этих процедур нас распределили по комнатам и разрешили сходить в местную лавку. На солдатском сленге — ЧПОК. У меня еще оставалась с собой приличная сумма денег. Я купил сладкого и кофе. Сигарет с собой у меня было два блока, но они не соответствовали образу настоящего вояки. Это были тонкие, «дамские» сигареты. Я купил себе более мужественные сигареты и уверенно пошел в курилку.

Перекур — это не просто пристрастие, это ритуал социального взаимодействия. Оказавшись в курилке, я закуривал и старался внимательно рассматривать людей, оказавшихся со мной в лагере подготовки. Легкая тревога появилась от того, что я не видел накаченных и бравых ребят. Кто-то подходил и просил огня или сигарету. Происходил понятный ни к чему не обязывающей первый контакт. В курилке всегда находился тот, кто первым начинал беседу на нейтральные темы. Тут же, стоящие рядом откликались на это и высказывали свое мнение на этот счет. Кто-то многозначительно кашлял, выражая свои эмоции по этому поводу без слов. И вот, зацепившись языками, мы начинаем говорить. Даже молчуны вставляли свои пять копеек в общую беседу — желая блеснуть мыслью или замечанием. Люди, которых ты знать не знал, пять минут назад, в дыму курилки казались роднее и ближе. Хотелось узнать их получше, и им открыться чуть больше.

Набирая обороты, беседа достигала высоты, выдыхалась и гасла.

В дыму повисала напряженная и густая пауза. Некоторое время, пуская клубы дыма все стояли и думали о своем.

— А я вот что думаю, — начинает кто-то, — и, все начинается по новой…

Одни уходили из курилки, и на их место приходили другие, продолжая подбрасывать дровишки в общий костер разглагольствований о мирском и вечном. Этот круговорот повторялся десятки раз за день. Основное развлечение для солдата, в условиях ограниченных возможностей, это общение с другими. Первые знакомства стали завязываться именно тут.

Я присматривался к людям и не спешил первым идти на контакт. Сначала я смотрел человеку в глаза и по его мимике пытался понять, насколько он глубок и интеллектуально развит. Я смотрел на окружающих и все больше недоумевал: «А где спецназовцы с волевыми лицами?».

Первыми с кем я познакомился в курилки были отец и сын, которые записались «Вагнер» вместе.

— Сын первым захотел поехать, — не спеша рассказывал отец, поглядывая по сторонам. — А мать ему сказала, что поедет он суда только, если вместе с ним поеду я. Так и решили на семейном совете.

Сын в этот же вечер дал заднюю, а его батя хотел остаться. Я слышал, как он советовался с женой по телефону.

— Что делать? Раз уж начали, то как-то бросать неправильно, что ли… А этот как обычно… — пытался уговорить он свою жену. — Хорошо. Как скажешь, — видимо жена отговорила его, и они тем же вечером ушли.

Первую ночь мы ночевали в транзитной зоне. И хотя я был уставший после поезда, сон был нервный и поверхностный. Я лежал, ворочался и думал. В голове был винегрет из размышлений о том, как так получилось с этой Украиной. Воспоминания о прошлом перемешивались с мыслями о родителях и тревогой о будущем. С нами вместе были дембеля, которые ночью убывали в Луганскую область. Они кучковались, собирали вещи и слонялись туда-сюда, не особо горя желанием вступать в контакт с новичками. Я забрался на верхнюю койку, думая, что там будет поспокойнее, но это не помогло. Волнение и невроз, связанные с их отправкой, передавались и нам.

Я опять пошел в курилку и познакомился там с Лехой, которому тоже не спалось. Леха был простым мужиком лет сорока. На лице его был свежий отпечаток дружбы с алкоголем. Он был крепко сложен для своего роста и выражался рубленными незамысловатыми фразами. Он сразу понравился мне своими простыми и честными разговорами. Позывной у Лехи был — «Магазин», но я не стал узнавать, почему он его выбрал. У Лехи был боевой опыт. Он, как и я, воевал в чеченскую компанию.

— Про «вагнеров» я первый раз услышал еще в лагере. — стал рассказывать он о своем попадании в контору — Приезжали к нам ребята. Говорят, мы типа из передачи: «Алло, мы ищем таланты»! В принципе нормально зачесали про свои дела. Только я решил уже вольным к ним прийти. Чтобы с нормальным отношением. Месяц, после того как откинулся, побухал, и приехал.

Контракт и лагерь

На следующий день мы подписывали контракт. Я взял его в руки и сел читать. В нем была описана философия и идея компании. Это напомнило мне присягу, которую я давал в армии. Все четко, торжественно и понятно. Помимо философии ЧВК «Вагнер» в контракте были требованию к поведению. Употребление алкоголя, наркотиков, мародерство, насильственные действия в отношении мирных граждан автоматически рассматривалось как тяжкое преступление. Это было справедливо и понятно. Армия без жесткой дисциплины, это просто толпа людей. Страх за свою жизнь преодолевается только еще большим страхом, или великой сверхидеей, которой ты становишься одержим до такой степени, что перестаешь думать о себе и начинаешь думать о человечестве.

В числе прочего был запрет на отступление. Отступления были разрешены, когда у противника превосходящие силы — очень разумно отступить, чтобы перегруппироваться и снова пойти вперед. Но бегство с поля боя без объективных причин, как и дезертирство, карались жестко. Пока я читал эту часть контракта, я невольно кивал головой в знак согласия. Меня наполняла ясная уверенность в правильности написанного. Дальше следовала строчка, которая стала красной чертой, за которой заканчивались шутки и начиналась настоящая жизнь во время боевых действий. Контракт подразумевал написание завещания, в котором мне нужно было указать людей, которых контора должна оповестить о моей смерти, указанием места, где бы я хотел быть похороненным и указание, кому я завещаю причитающиеся мне выплаты. Эта часть в контракте была, как паутина в лесу, которая внезапно налипла на лицо и заставила остановиться. Я невольно завис и стал думать, кому я действительно, по-настоящему нужен. Ребенок живет за границей, ни в чем не нуждается. Есть племянница — но у брата тоже все отлично с деньгами.

— По правде сказать, какое мне дело кому достанутся деньги, когда я погибну, — подумал я и вписал имя отца. — Вот сейчас я поставлю под этим контрактом галочку, и все. Это последний шанс отказаться, — я прижал ручку к бумаге и поставил свою подпись.

С утра нас заселили в огромные палатки, в которых проживало по пятьдесят человек. В палатках рядами стояли двухэтажные нары. Слева от входа располагалась буржуйка для обогрева и были натянуты веревки для сушки вещей. С первой минуты нас стали готовить к полевым условиям и полному отсутствию каких-либо удобств. Слава Богу, что в Краснодарском крае было тепло. После уютной квартиры в Москве с белыми простынями пришлось быстро перестраивать свое мышление на спальный мешок и запахи мужского общежития. Мой внутренний вояка снисходительно похлопал по плечу моего гражданского.

— Не ссы, самому страшно.

— Может…

— Нет! — резко оборвал его вояка. — Привыкай боец.

В тот же день я познакомился с Темой из Питера. В сорок лет он выглядел как спокойный и добрый тюлень — метр девяносто ростом и сто двадцать килограмм веса. Он и лагерь подготовки «вагнеровцев» в моем представлении не могли существовать в одной вселенной. Он тоже воевал во вторую чеченскую компанию и служил в ВДВ. Мы разместились с ним в одном кубрике и договорились держаться вместе. Позывной у него был «Вындин». Это само по себе характеризовало Артема. Он не стал заморачиваться, взял свою фамилию и сделал ее позывным.

Возле палатки стояли биотуалеты и пластиковые душевые кабинки. Напор воды был настолько маленький, что мыться нужно было долго, обмывая себя частями. Это было одновременно и мытье, и закаливание. Поймать горячую воду было задачей для исключительных героев. Контрастный душ, к которому я давно привык на гражданке, был для меня обычной утренней процедурой. Другие страдали от этого больше.

С организацией питания и качеством еды тоже были проблемы. В лагере было полторы тысячи человек, и чтобы попасть на обед, необходимо было проявлять мужество и терпение баобаба. Очередь за едой могла длиться час. Приходилось вставать пораньше и проделывать множество ненужных движений. Это вызывало много раздражения и досады. Меня спасало то, что я мог занять отстраненную позицию и наблюдать за собой с точки зрения психологии адаптации.

Психологические защиты, которые есть у каждого человека — рационализация, вытеснение, юмор, интеллектуализация — начали делать свое дело и запустили механизмы принятия ситуации. Я постоянно повторял волшебную мантру, которая помогала принять реальность: «Ты уже не однажды проходил это. Ничего смертельного не происходит. Скоро ты привыкнешь и забудешь, как было раньше». Знания и предыдущий опыт помогали быстрее перестроиться с модели «московский мажор, избалованный белым бельем и кафе» на «разведчик в дзене, принимающий трудности как норму».

— Местная еда — это просто бензин для солдата, — говорил я, когда мы получали свою пайку и садились есть. — И даже эта перловка с мощами курицы, погибшей от голода, это просто строительный материал, а не развлечение или наслаждение!

И пусть этот бензин не совсем того качества, которое мы ожидаем, нам необходимо заливать его в наши баки.

Мы старались воспринимать все с юмором, чтобы примириться с действительностью. Благо был ЧПОК, в котором мы могли покупать дополнительные блага цивилизации. Тут продавали бургеры, вкусняшки и напитки. Всякий раз покупая их, я с благодарностью вспоминал ребят, которые переводили мне деньги на карту. Первый глоток дешевого токсичного энергетика я всегда пил в их честь.

По мере формирования коллектива единомышленников, мы начали скидываться на общак и брать дополнительный «бензин» на всех. Начался великий процесс групповой динамики — превращение отдельных особей в команду. В лагере происходило воинское слаживание, а психологическое было пущено на самотек. Во времена СССР были политруки и замполиты, которые следили за психологическим состоянием воинского подразделения. В «Вагнере» эту роль выполнял имидж особенного подразделения. Дух профессиональных воинов, который был в полисе Спарта. Дух и достоинство воинского сословия рыцарей. Равноправие флибустьеров, каперов и пиратов. Свободолюбивость казачества — русского воинского сословия, которое сотни лет укрепляло границы государства Российского. Мужество краповых беретов, ВДВ, морской пехоты. Дух, который позволил формированиям донбасских ополченцев из подразделений «Восток», «Спарта» и «Сомали», эффективно противостоять регулярным частям ВСУ.

— «Если это грамотно проводить в соответствии со знаниями психологии, то можно на порядок повысить уровень боевой подготовки подразделения», — думал я, наблюдая за происходящим.

«Вагнеру» удалось создать это ощущение избранности у своих сотрудников. Именно это и привлекло меня сюда.

У «Вагнера», как и у других особенных подразделений, есть «ген победителя». Не смотря на все свои сомнения по поводу людей, окружающих меня, я постепенно стал чувствовать себя частью крутой команды. На тот момент я знал о множестве успешных операций, в которых участвовала «Контора» и уже успел посмотреть художественные фильмы, которые были сняты про их работу.

Присоединившись к подразделению, я автоматически сливался с «духом предшественников». История советских дивизий вела свое начало со времен гражданской войны. История русских полков начиналась еще во времена Петра I — реорганизовавшего армию. Даже невоенный человек, попадающий в такое подразделение, заражается этим духом. Постепенно у нас начала формироваться небольшая группа, которая подобралась по критериям необходимым для выживания в последующих боевых действиях. И пусть часть ее не имела боевого опыта, но качества людей обогащали команду.

Вагнеровцы

В начале, когда я стал больше общаться с людьми из моей палатки, я с удивлением понял, что большая часть из них вообще никогда не служила.

«Правильно ли я сделал, что пошел именно сюда?

Как я пойду с ними в бой? Кто мне прикроет спину?» — сомневался я.

Пару раз я думал дать заднюю, потому что всё здесь было не так, как в моих голливудских фантазиях про специальное подразделение, состоящее из высококвалифицированных «коммандос». Но постепенно, поближе познакомившись с ними, я успокоился и решил доверить себя тем, кто волею судеб оказался рядом, и тем, кто тренировал нас. Я легко мог поговорить с каждым из них на «пацанские» темы: машины, война, мотоциклы, женщины, но это быстро надоедало. Мне очень не хватало общения с думающими людьми.

Однажды я увидел, что Женя, который жил у нас в палатке, разгадывает кроссворды. Женя качественно отличался от других пацанов. Опрятный, городской интеллигент, в очках, с аккуратно постриженной бородой. Я предполагал, что он из хорошей семьи и, скорее всего, из какого-то крупного города. Он стал для меня интеллектуальной отдушиной, благодаря которой я мог напрягать и поддерживать мозг в форме.

Он много знал и имел свое отдельное мнение по всем вопросам. При этом он был объективен и, если он не разбирался в вопросе, так и говорил: «По этому поводу не могу ничего особенного сказать, так как не обладаю достаточными знаниями и фактами». Вечерами мы вместе разгадывали кроссворды и разговаривали про историю, философию, фильмы и книги.

Я смотрел на него и думал: «Зачем ты пошел на войну»? И тут же спрашивал самого себя: «А ты сам зачем сюда пошел»?

В «Вагнере» выработалось негласное правило не говорить о том, что тебя привело в это место. Потому что причины, по которым человек пошел на войну, были его личным делом. Инструктора называли нас «грязными наемниками», а тем, кто говорил: «деньги для меня не важны», сразу же предлагали оформить доверенность на инструктора. На моей памяти никто не согласился это сделать. Деньги имели значение, но для многих они были второстепенны. Большинство хотели поддержать честь своей страны и возродить былое величие Родины. Для людей, выросших в СССР, это было достаточным основанием, чтобы идти воевать с украинцами, которые предали нашу общую память. Более того, как я выяснил, у сорока процентов находящихся здесь людей были украинские корни со стороны отца или матери, но это не вызывало несогласия с целями и задачами СВО. Болезненный разрыв отношений по идеологическим вопросам подготовил и запустил этот конфликт. Война между двумя странами, по своей сути была гражданской.

Постепенно я понял, в чём заключалась политика «Вагнера» по отношению к личному составу, — человек мог не знать ничего про боевые действия, но этому его можно было научить. От человека требовалось одно — быть мужественным. Он должен был уметь преодолевать инстинкт самосохранения и страх. Быть отважным, гибким и уметь быстро ориентироваться и предпринимать неординарные решения на поле боя; брать на себя инициативу и выполнять поставленные задачи любыми способами; быть умным и учиться новому. Так, естественным способом, на должность командиров выдвигались толковые люди.

В один из перекуров я близко познакомился с двумя ребятами из СОБРа. После к нам присоединился парень из ДНР с позывным «Топор», который уже воевал некоторое время на Донбассе. Постепенно у нас образовалась такая группа «ветеранов» и мне стало поспокойнее. Чуть позднее к нашей компании незаметно присоединилось еще несколько человек. Одним из них был «Сиделец», которого мы называли «Смотрящим за палаткой». Лет с четырнадцати он сидел по зонам и тюрьмам. Разговаривал он исключительно на уголовном жаргоне — «фене» — и постоянно намекал, что он авторитет. По сути, он был прикольным болтуном и очень коммуникабельным человеком. Был еще «Старый» — молчаливый и скрытный пятидесятилетний мужик. Он любил забраться на верхний ярус нар и наблюдать оттуда за жизнью внизу.

— Чего ты, старый, прячешься там? Сползай к пацанам нормальным. Поговорим, перекусим.

«Старый» старался делать вид, что это его не задевает, но мимика говорила, что он сдерживает сильное раздражение. Хотелось доставать его, чтобы спровоцировать на злость и встретиться с его настоящей сутью, а не с маской, которую он нам предъявлял. Но «Старый» был тертым калачом и продолжал гнуть свою политику неприсоединения.

Быт в Молькино был максимально отягощен для того, чтобы все плюшевые романтики и случайные туристы отсеялись еще на этом этапе. Помимо этого, с первого дня на нас стали оказывать психологическое воздействие, проверяя на стрессоустойчивость и способность проживать жесткие обломы. Утром в палатку приходил «Командир дня», рассказывал какую-нибудь страшную историю про тех, кто недавно уехал «за ленточку», на передовую.

— Новость слышали? Те, кто перед вами уехали, побили рекорд по выживаемости в бою. Прожили целых пятнадцать минут. Только приехали и их всех «Градом» накрыло. Почти все «двести». Вы следующие. Надеюсь, вам повезет чуть побольше!

После этого он ходил по рядам, вместе с парой инструкторов, общался и, перед выходом из палатки, громко спрашивал:

— Ну что «пятисотые» есть? Лучше обоссаться здесь, чем обосраться там. Тем, кто не готов подыхать, лучше ехать домой.

«Пятисотыми» называли тех, кто хотел уклониться от боевых действий или дезертировать. «Двухсотыми» называли тех, кто погиб. Еще были «трехсотые», то есть раненные. Они были «легкими» и «тяжёлыми» — в зависимости от степени ранения.

Шло методичное давление на неокрепшую психику «ура-патриотов» и людей, попавших сюда случайно. Мы с пацанами понимали это и наблюдали за тем, как часть новобранцев постепенно стала «пятисотиться». У всех есть выбор, и лучше честно признаться, что ты не готов, чем корчить из себя героя и в бою, подставить товарищей. Тех, кто передумал, сначала просто отпускали, а затем ввели новое правило. Тех, кто передумал, перед тем как отпустить домой, стали ставить в наряд по кухне и на другие хозяйственные работы. «Пятисотые» мыли бачки, убирали на территории и только по прошествии двух недель могли свободно покинуть лагерь. В трудные минуты я представлял себя на их месте и понимал, что такого унижения я себе позволить не могу.

Каждое утро перед построением я мысленно делал ставки, вычисляя тех, кто «запятисотится». Обычно тех, кто хотел уехать, можно было вычислить по взгляду и отстраненности от процесса. Человек замыкался и переставал общаться. Фразы становились сухими и односложными. К некоторым приходилось обращаться по нескольку раз, прежде чем он откликался. Все силы души и психики уходили на подавление эмоций и внутреннюю борьбу с самим собой и своими страхами. Это происходило с каждым. Принять решение, от которого зависит, будешь ты жив, или нет, было не просто.

Мне нравился «командир дня», который нагонял нам жути. Он был коренастым и крепким мужиком с юмором.

— Как думаешь, Костя, сколько ему лет? — спросил у меня Леха, когда мы его обсуждали.

— Лет тридцать пять. Я думаю, у него за плечами лет десять войны или службы в армии. Наколку на ребре ладони «За ВДВ» видел?

— Наш человек! Десант! — подтвердил «Магазин».

С «Командиром дня» у меня сложились хорошие отношения. Из-за того, что я воевал в Чечне и с уважением отзывался о воевавших с нами боевиках, он называл меня «исламистом». Он не был карикатурным прапорщиком. По тем саркастическим шуткам, которые он периодически отпускал в наш адрес и в адрес инструкторов, было видно, что с интеллектом у него все в порядке.

Подготовка

Мы не теряли времени даром. С самого первого дня у нас началась физическая и военная подготовка. Нам, «ветеранам», было намного проще, чем тем, кто не служил в армии и не воевал.

— Ты же согласен, Артём, что, в идеале, хорошая подготовка — это советская классическая учебка? Полгода постоянных занятий. Убираем подшивание воротничков, муштру на плацу, изучение устава ВС РФ.

— Остается минимум три месяца. Дневные и ночные тактико-специальные подготовки, — подхватывал Артём, — физическая подготовка.

— Умение ходить с пятки на носок, — перечислял я важные навыки.

— Контроль оружия, чтобы оно как продолжение тебя было, — добавлял Леха. — Это все очень важно! А тут всего две недели.

— Тут необходимость и политика. Не получилось зайти на Украину как хотели и пришлось импровизировать, — продолжал я.

— «Вагнер», я слышал, вызвали из Африки и самые лучшие и боеспособные подразделения сразу же ушли на передовую. Участвовали с другими подразделениями во взятии Попасной, — подхватывал наш разговор «Топор».

— В Соледаре «рубятся». И, видимо, будут брать Бахмут.

— Говорят, там много наемников иностранных.

— Я туда хочу попроситься. Чтобы посмотреть, что они из себя представляют. И эти хваленые нацики.

Вне зависимости от уровня подготовки после двухнедельного обучения все уезжали на «передок». За две недели ты брал столько, сколько мог. Были люди, которые впитывали знания, записывали и задавали множество вопросов на занятиях. Таким был мой приятель-кроссвордист Женя, который ночами учил математические формулы и премудрости расчетов для стрельбы из АТС. Я сочувствовал ему и расстраивался, потому что больше не с кем было разгадывать кроссворды. У него порой даже не было времени попить с нами чай. Были и те, кто откровенно спал на занятиях. Те же, кто понимал, что война — это не кино, готовились тщательно.

Нас разбили на три отделения. Я решил, что не буду командиром отделения, тем более в этой учебке. Меня пугала лишняя ответственность за этих слабо организованных людей.

«Какой смысл?» — задавал я себе вопрос, и не находил, причин для положительного ответа. — «Буду спокойно учиться, не умничая. Уберу гордыню подальше и буду стараться получать больше полезной информации от каждого человека», — окончательно решил я.

Буквально на втором занятии я стал спорить с инструктором, который начал обесценивать наш опыт участия в чеченской компании — хотя он был еще ребёнком, когда она шла.

— Это совсем другая война! Украина это вам не операция в Чечне. Тут все серьезно! — заявил нам инструктор с позывным «Блендер».

— Откуда ты знаешь? Ты был в Чечне? Ты вообще знаешь, что это такое? — удивлялся я его заявлениям. — Нас в составе разведгруппы выкидывали в горах, и мы неделю там лазили. Ходишь вокруг сел у духов под боком. Вступил в бой — значит, задача не выполнена. А если ты там «триста», то ты вытечешь по-любому. Тебя не эвакуируют по щелчку. Погода меняется три раза в день. Один раз нас не могли эвакуировать неделю. Жрали жаб, черемшу, готовы были кору с деревьев жрать — лишь бы в желудок что-то попадало. И противостояли нам, девятнадцатилетним пацанам, бородатые мужики и наемники.

История с обесценкой Чечни сильно напрягала и, вопреки зарокам, я регулярно закусывался с инструкторами. Но с некоторыми из инструкторов у меня сложились хорошие отношения. Одним из них был спокойный и интеллигентный ветеран, который рассказывал нам о тактике и стратегии боя. Он говорил четко и с уважением относился ко всем нам. Остальные инструкторы, видимо, пересмотрели американских фильмов про учебку и пытались корчить из себя сержантов морской пехоты Соединённых Штатов Америки. Тактика морального давления была понятна — все то же отсеивание психопатов и психологически слабых личностей. Несмотря на то, что я с ними периодически вступал в конфронтацию, они чувствовали красную черту и не заходили за нее в наших перепалках.

Больше всех от инструкторов страдал «Калф». Он туго воспринимал любую информацию и был медлителен и неповоротлив. Инструкторы называли его долбоебом. Он никак на это не реагировал и позволял им это делать. Несмотря на свой огромный рост и физическую подготовку, он искренне считал, что такое обращение нормально. Внешне он очень соответствовал моему стереотипу «спеца», но полное отсутствие самозащиты бесило ещё больше.

— Сколько ты будешь терпеть такое отношение? — спросил я его.

— А чо такого? Поорут и заткнуться. Мне чо драться с ними?

— Ну-ну… Терпи дальше. Кстати, ты зря в пулеметчики просишься. Пулемет — это, конечно, красиво, но это первая цель в любом бою. Говорю тебе как бывший пулемётчик. Сто десять килограмм мышц, «Калф», это не главное.

Для пулеметчика главное — интеллект: умение быстро ориентироваться в бою и занимать нужные позиции, чтобы прикрыть товарищей. Убьют тебя… — сказал я ему напоследок, стараясь задеть его.

«Калф» промолчал. А мне хотелось, чтобы он стал отстаивать себя, а не терпел к себе такое обращение.

Вторым толковым мужиком, который вызывал у меня уважение был рыжий инструктор по инженерной подготовке. Несмотря на то, что он носил очки, от общения с ним оставалось ощущение, что ты только что встретился с хищной акулой войны. Его лицо и руки были в мелких оспинах и шрамах от осколков. Солдафонский юмор без калибровки — про оторванные руки и ноги — не вызывал ужаса. Наоборот. Его циничный сарказм вызывал живой интерес к предмету минирования и помогал осваивать различные уловки, которыми можно было пользоваться на практике.

— Русский солдат, дорвавшись до халявы, теряет рассудок. Не забывайте, что тут мы воюем с самими собой. Украинцы — это тот же самый хер, только в профиль. Наши деды вместе били фрицев, и поэтому мы устроены одинаково. Мы учились в одних и тех же учебных заведениях. Они не меньше нашего любят халяву и знают, что и мы ее любим! Что это значит с практической точки зрения?

Мы молчали и старались понять, куда он ведет свой монолог.

— Что ты делаешь, когда заходишь в квартиру или дом? — обратился он к Теме, видимо, выбрав его из-за веса. — Ты голодный! Устал уже жрать эти пайки деревянные. Тебе хочется вкусной домашней жратвы.

— Ну, наверное, полезу в кладовку, или холодильник…

— Правильно! Открываешь кладовку и хуяк! Взрыв! И ручки твои жадные полетели нахуй в окно! Ясно?

— Да! — хором отвечали мы.

— Есть у вас запасные руки и ноги? Или, вы, сука, как ящерицы можете их отращивать?

— Никак нет!

— Вот и заебись. Все ловушки в минировании рассчитаны на человеческие страсти и невнимательность. Повышенные потребности рождают алчность и жадность и ведут к неосторожности. В первую очередь на войне погибают тупые долбоебы, падкие на сувениры!

Мы завороженно слушали этого прямого и безапелляционного «профес-сора». Он косвенно уделял внимание тактико-техническим характеристикам взрывных устройств, но больше рассказывал практические вещи, о которых, на самом деле, и будет зависеть наша жизнь. Я слушал его и вспоминал инструктора по минно-подрывному делу, который учил нас в далеком двухтысячном году в городе Уссурийске в 14-й бригаде ГРУ. На слаживании перед отправкой в Чечню он положил мне под нос двухсотграммовую тротиловую шашку с тлеющим фитилем и заставил отжиматься, глядя на нее.

— Упор лежа принять! Пятьдесят отжиманий! Погнал!

Мне, восемнадцатилетнему пацану, было и страшно, и смешно от этого риска. Я «толкал планету» в полной экипировке. Температура минус сорок. Я смотрю, как тлеет фитиль. На счете «пятьдесят» вскакиваю и бегу, а сзади раздается взрыв, и земля салютом сыплется мне на голову.

— Заебись! — орет подрывник. — Молодчина, молодой! Повезло тебе в этот раз, балбесу!

Так и хотелось спросить у рыжего фразой из фильма «Брат-2»:

— А у вас, случайно, брата или отца в Уссурийске нет?

Но вместо этого я внимательно продолжаю слушать его толковые советы, благодаря которым я смогу выжить и вернуться домой.

Инструктор щедро делиться хитростями из своего багажа:

— Еще можно сделать запал и убрать замедлитель на три секунды. Вот идете вы по городу, а перед вами труп врага в охуенной экипировке! Ну и что будет делать дебил-новичок? — задавал «Профессор» вопрос с подвохом и сам же на него отвечал:

— Долбоеб побежит снимать с него трофеи! Сдвинет это тело и граната, которую он прижимал своим телом, оторвет ему яйца и тупую башку.

— То есть трупы не трогать? — выкрикнул сзади меня «Смотрящий».

— Не мытыми руками! Для трупов у нас есть кошки с веревкой. Цепляем за труп кошку, отбегаем метров на десять и сдергиваем его с места. Если не взлетел на воздух — можете брать у него все, что считаете нужным. Он ваша законная добыча.

— Хитро.

— Ещё рыболовные крючки. Все идут и смотрят под ноги, чтобы не напороться на растяжку. А мы берем и делаем растяжку на уровне головы и навешиваем рыболовные снасти.

Ты идешь, у тебя капюшон, панамка, каска или кепка — все что угодно. А на высоте ростовой фигуры висят рыболовные крючки. Ты смотришь прямо и под ноги, а крючки цепляются за одежду. В итоге ты срываешь растяжки. Если это МОН-50 или, не дай Бог, МОН-90 — кишки ваших товарищей будут висеть гирляндами на ветках.

— В Чечне мы в основном использовали МОН-50 и ПОМ-2Р при отступлении и для засады, — чтобы показать свою компетентность, сказал я. — Чеку срываешь, кидаешь, и она четыре растяжки в сторону выпускает.

— Хорошая тактика и отличная мина, — подтвердил «Профессор».

Он не терпел на занятиях тех, кто спал. Крыл их трехэтажным матом, тем самым возвращая их в реальность. Мы были уверены, что он несколько раз сильно контужен.

— Если в небе есть луна, нужно просто покачать головой из стороны в сторону, глядя перед собой. Зрение фокусируется, как фотоаппарат, и ты четко видишь блеск от лески, — объяснял он, как увидеть растяжки.

Дальше шли занятия по тактике боев в полях и в городе. Прикрытие, продвижение по окопам, штурм зданий и прочие хитрости городских боев. Я помнил, как воевать в лесах, но этих навыков я не имел. Первый месяц в Грозном по ночам мы лазили по частному сектору и многоэтажкам, делая там засады. Но штурмовать здания мне не приходилось ни разу.

— Что значит «нарезать углы»? — спрашивал нас инструктор, показывая, как это делается. — Ты подходишь к углу здания. Ты не знаешь, есть там противник, или нет. Твоя задача: так посмотреть, чтобы все увидеть и остаться в живых. Опорная нога должна стоять вне зоны огневого поражения. Это на тот случай, если тебя в плечо ранило, чтобы ты смог завалиться назад к товарищам. Нарезать угол можно с колена или лежа. Главное — обезопасить себя. Потому что воин может приносить пользу только живым.

Занятия по штурму окопов вел «командир дня» — «Ветеран».

— А можно я буду кидать гранаты с «отстрелом», — спросил я.

— Не взорвешь нас?

— Нет.

— Кидай — сказал он и зашел за меня.

Мы выразили глазами друг другу уважение, которое протянулось через все наше знакомство. Так бросать гранаты важно, чтобы противник не мог ее отбросить обратно. У тебя есть ровно три секунды, чтобы ее бросить. Снимаешь чеку, считаешь до двух и бросаешь.

Часть инструкторов были из теоретиков. Они прошли обучение в лагере и их оставляли как особо отличившихся, так как много реальных инструкторов уехало на Донбасс. Скорее всего этот паренек хорошо знал теоретическую часть, но в условиях боевых действий не был. Поэтому практически не владел таким прекрасным предметом, как ручной противотанковый гранатомет (РПГ-7). Кодовое название: «Шайтан-труба». Незаменимый и самый популярный инструмент подавления противника в условиях городского боя.

После слов «нельзя стрелять из РПГ, находясь в закрытом помещении» я начал раздражаться и троллить инструктора:

— А вот если в доме нет ни дверей, ни окон… Тоже нельзя?

Инструктор стал напрягаться, понимая, что попал впросак и стал бормотать что-то невнятное себе под нос. Вмешался «Ветеран» и, спасая инструктора, дал понять, кто здесь главный. Он рассказал о всех возможностях РПГ и привел несколько случаев из своей практики по применению «трубы». Давя своими знаниями и опытом, он вываливал свой хер на стол и говорил: «У меня в три раза больше, чем у вас всех».

— А ты, — улыбаясь, показал он на меня пальцем, — сильно не умничай. Понял?

— Так точно! — с такой же улыбкой ответил я.

Шли дни и занятия по теории сменяли занятия по тактике. На тактических занятиях труднее всего было Теме и «Старому». Тема быстро сбросил пару десятков килограмм и набрал форму, а «Старый» в силу своих пятидесяти двух лет страдал от «физухи». Но мы старались его таскать и помогали ему, чем могли.

Ещё с первой командировки я отлично умел ориентироваться по бумажным картам. Высокие технологии опередили мой опыт ориентирования, как «Айфон» опередил телефонный аппарат за две копейки, из моего детства. Нам предстояло овладеть планшетом с отбиванием точек в программе корректировки артиллерии.

— Грубо говоря, умение воевать в планшете стало неотъемлемой частью военной профессии. В наше время высоких технологий, необходимо быть не просто горой мышц, но еще больше необходимо соображать головой. В первую очередь погибают глупые, интеллектуально неразвитые люди, — спокойным голосом разъяснял нам инструктор. — Понимаете?

«Все то же самое, как двадцать два года назад, на КСП, перед «срочкой». Только морды окружающих постарели»:

— Все ясно, но неясно, как все тут устроено?

Инструктор терпеливо, по нескольку раз, объяснял нам необходимое:

— С первого раза это может показаться сложным, но вы постепенно разберетесь с этой простой наукой. Это все равно что купить новый телефон или компьютер. Сначала все неясно, а после делаешь все на автомате. Он терпеливо показывал операции еще раз.

— Угу, — говорил я, и мне казалось, что было слышно, как скрипят ржавые извилины в моей голове.

— Смотрите. Сама программа — это система координат и набор цифр. Они у всех одинаковые. Я сообщаю координаты, а артиллерия на удалении работает по этой цели. Ты даешь корректировку по сторонам света: запад — 50, север — 30.

Были занятия по тактической медицине, на которых я узнал о новых типах ремней, о гемостатической губке, которая способна остановить кровь, и о современных обезболах. Инструктор показывал страшные картинки из реальных случаев с бойцами и подробно объяснял специфику накладывания жгута при разных типах ранения. Основная масса людей в современной войне имела осколочные ранения. Пулевых ранений, которые бывают при прямом огневом стрелковом контакте с противником, было в разы меньше. За эти два дня отвалились еще несколько человек и их перевели на кухню.

По окончании подготовки у нас были экзамены и ночные тактические занятия. Наше подразделение в основной массе показало хороший результат. Мы познакомились, сработались и привыкли называть друг друга не по именам, а по позывному. В последний день перед отправкой по традиции были шашлыки. Мы скинулись и купили в ЧПОКе дополнительные припасы в дорогу. На шашлыках мы поблагодарили наших инструкторов и, в знак благодарности, я подарил тактическую майку своему любимому инструктору.

— Спасибо за выдержку и профессионализм, — пожав ему руку протянул я подарок.

— На здоровье. Береги себя и делись знаниями с товарищами, — спокойно ответил он.

Прощальные шашлыки прошли тихо и напряженно.

Мы знали, что начались бои под Бахмутом, и нам, видимо, предстоит попасть именно туда. Мы разошлись довольно рано и полночи ворочались на своих шконках не в силах заснуть от адреналина.

Дорога к «передку»

С утра мы получили оружие и амуницию. Каски и броники были надежные, но очень громоздкие и неудобные. Помимо обмундирования нам выдали «разгрузки» и по несколько магазинов к ним. Все стали примерять и подгонять экипировку под себя. Выглядели мы нелепо, но по-боевому. Громоздкий комплект снежного человека, состоящий из армейского ватника и штанов, я оставил в лагере. У меня с собой было два рюкзака: один — мой, с которым я приехал, а второй — местный, полученный вместе с экипировкой. Распихав по ним вещи, я погрузился в автобус.

— Смотрите, какие додики. Как мы две недели назад, — глядя на новичков, которых вчера привезли в лагерь, засмеялся «Смотрящий».

— Впереди у них много интересного, — заметил «Старый».

— Нужно будет добыть себе в бою экипировку получше, — сказал я Лехе. — У украинцев всё НАТОвского образца.

— Обязательно добудем, когда приедем, — поддержал идею «Топор». — Мы так и делали всегда.

После того как мы получили оружие, нам выдали телефоны и дали позвонить. Я включил свой и увидел там сотни сообщений. Когда я ехал в лагерь подготовки, я думал, что мой телефон будет при мне, но тут на этот счет были строгие правила, и телефон пришлось сдать старшине. По рукам, конечно, гуляли левые телефоны, и те, кто хотел звонить, это делали.

Но я изначально решил, что не буду нарушать правила и отвлекаться на гражданские переживания и две недели был вне зоны доступа.

Телефон выдавали всего на пять минут. Нужно было быстр решить, на кого потратить это время. Я выбрал отца, зная, что он расскажет всем остальным, что со мной всё в порядке.

Я не хотел будить ненужные переживания. На войне чувства, которые расслабляют, опасны для жизни. На войне нужны те чувства, которые помогают тебе вернуться домой живым. Если, убивая врага, ты будешь думать, что это тоже человек, что у него есть мать, жена, дети — ты сойдешь с ума от сожаления и вины. Задача солдата на поле боя — выполнить боевую задачу и выжить.

— Алло. Привет пап.

— Привет Костя. Как дела?

— Все в порядке, па. Времени на разговоры мало. Мы ночью уже уезжаем. Запомни приложение, в котором у нас будет связь. Запомнил?

— Да.

— Когда будет возможность, я буду звонить.

Я отлично понимал, что у родителей было сильное напряжение, но не хотел открывать этот ящик Пандоры, который будет трудно закрыть после. Как только в разговоре подошел момент прощаться и говорить «мам, пап, я вас люблю!» — я просто сказал «пока», параллельно думая: «Вдруг меня убьют, а я им не сказал на прощание всего самого важного».

Я выписал и спрятал во внутренний карман несколько важных телефонов и отдал телефон старшине отряда. Все мои вещи и документы вместе с прошлым остались ждать меня в Молькино. А моё тело должно было следовать дальше — в неопределённое будущее.

Вечером мы погрузились в автобусы без номеров, и через Ростов-на-Дону, поехали в Луганскую область.

Несмотря на ночь, на всех блокпостах нас пропускали по «зеленой» без лишних проверок. Пока мы ехали, я находился в тревожном состоянии полудремы: когда одна часть мозга спит, а вторая продолжает напряженно думать.

Перед командировкой я ежедневно смотрел украинские публикации в интернете. Часть из них была пропагандой, но часть показывала отлично подготовленные подразделения. В Киеве было лучшее ГРУшное училище в Советском Союзе. Старые офицеры в бригаде ГРУ, в которой я служил, оканчивали Киевское училище по подготовке командиров разведгрупп и были достойными офицерами. Огромное количество боевых воинских частей осталось в Украине при распаде Союза. Я знал что боевые действия идут серьезные, и ВСУ дают нам достойный отпор.

Множество ребят в лагере были «ура-патриотами» и занимали позицию — «сейчас мы приедем и по-быстрому их всех нагнем! А Новый год будем встречать в Киеве!». Я был уверен, что такие настроения им помогают не чувствовать сильный страх перед предстоящими боями. Они хотели убедить себя, что все не так страшно. Стоит нам только появиться в поле зрения ВСУ, и они массово будут складывать оружие. Так было, когда начиналась Первая Мировая и Великая Отечественная войны. Ни к чему хорошему это не приводило. Всякий раз, когда в курилке кто-то начинал заниматься «шапкозакидательством», я не мог сдержаться:

— Да откуда ты знаешь, как это на самом деле выглядит? Нам там будут давать сдачи. Там такой же «русский» солдат, прошедший советскую школу. Плюс добавь к этому НАТОвские технологии. Лучше переоценить противника, чем недооценить его. Я точно знаю, что легкой прогулки не будет.

Уважение к противнику дает возможность адекватного и максимально объективного взгляда на ситуацию. Уменьшает количество ошибок и увеличивает шанс на победу и выживаемость. Тем более что противник — это такие же, как и мы солдаты. Как говорил в одном из репортажей командир подразделения «Восток»: «В этой войне, мы воюем с самими собой.

С нашим зеркальным отражением».

Красногоровка

Из донбасского мрака, подсвеченные электрическим светом, стали появляться черно-серые дома частного сектора: «промки» и еле различимые в полумраке силуэты многоэтажек. Мы въехали в город Луганск, и нас привезли на место, где происходило разделение общей массы прибывших новобранцев по подразделениям. Вокруг стояли какие-то закрытые ларьки с выцветшими, незатейливыми баннерами. Я понял, что это заброшенный рынок и окунулся в «девяностые». В те времена я еще совсем молодым пацаном постоянно «терся» на авторынке Владивостока, куда в огромных количествах стали привозить японские б/у машины и мотоциклы. Свобода только пришла к нам в страну, и времена пахли морем и долларами. Это место, в отличии от рынка Владивостока, пахло сыростью подвала.

Мы выгрузились из автобусов и выстроились перед ними нестройными рядами. Мозг сопротивлялся пробуждению.

К нам подошли представители подразделений, в которые мы должны быть распределены — «покупашки». Тот, который забирал нас, был крепкий, коренастый и бородатый «Лесоруб» в хорошо подогнанной форме. Из-за бороды было сложно сказать, сколько ему лет. На нем была незнакомая мне стильная экипировка. По тому, как на нем сидели удобный бронежилет, поясная «разгрузка» и безухая каска, было ясно, что в деле он давно. Автомат был обвешен различными примочками и выглядел впечатляюще.

— Привет, мужики, — поздоровался он.

— Здражела, — полусонно, нестройными хором поздоровалась мы в ответ.

За спиной нашего нового командира, в свете фонаря, я увидел свору бездомных собак. Они внимательно смотрели на происходящее. Обычные дворовые собаки, которые были хозяевами этого места. Они, не спеша передвигались в темноте, периодически останавливаясь, и поглядывали на нас. Самый крупный пес, заросший и грязный, сидел на задних лапах и внимательно смотрел на наш строй. Жаль, что у меня ничего не было с собой, чтобы порадовать их едой.

Бородач заговорил спокойным и уверенным тоном. Слова ложились один к одному, как патроны в магазин автомата.

— Те, кто приписан к седьмому отряду, идут за мной и грузятся вон в тот «Урал», — он четко указал рукой. — Забираем вещи из автобуса и поехали.

Я хотел по армейской привычке спросить, можно ли отойти отлить, и вдруг вспомнил, что я не в армии. Поэтому просто отошел на десять метров, быстро сделал свои дела, забрал вещи и запрыгнул в кузов «Урала».

Мы тронулись и покатились, подпрыгивая на своих деревянных лавках в кузове. Я сидел с краю и рассматривал город Луганск через щель в брезенте — пытался сориентироваться и запомнить дорогу. Это было многолетней привычкой, которой я пользовался со времен армии. Однажды, когда я пришел в кабинет нашего преподавателя клинической психологии, он спросил меня: «Вы случайно в спецвойсках не служили?». Тогда я удивленно посмотрел на него и ответил: «Служил.

А как вы догадались?». «Вы, после того как вошли, внимательно и быстро огляделись и выбрали самое безопасное место, с которого просматривается весь кабинет, и есть возможность выскочить в дверь».

За бортом светало и все отчетливее было видно летнюю пыль, превратившуюся в осеннюю грязь. Дождя не было, но небо было плотно затянуто серыми тяжелыми тучами. Было влажно и холодно одновременно. Я попытался закрыть глаза и подремать. Через какое-то время «Урал» съехал с дороги и остановился.

— Кто хочет в магазин? Последняя возможность. Дальше цивилизация заканчивается, — услышал я голос «Лесоруба».

Деньги были только у меня. Пацаны попросили купить им сигарет. Я спрыгнул и зашел в маленький придорожный магазин, находившийся в будке с надписью «У Даши». Внутри был СССР: старинные железно-стеклянные прилавки, заваленные стандартным набором еды, и две уставшие за ночь продавщицы в белых фартуках и чепчиках. Обычные женщины, такие же как в Орле, Хабаровске или любом другом российском городе, — только настороженные. Несмотря на то, что я был в полной экипировке и с автоматом, выражение их лиц не изменилось. Люди в форме для них были обычными посетителями. Тут десятый год шла война. Я хотел пошутить или быть игривым, но, глядя на их уставшие лица, передумал. Быстро купив на все деньги еды и сигарет, я вернулся в кузов, и мы двинулись дальше.

Майями

Нас привезли в место с пафосным названием «Майами». Если это и был Майами, штат Флорида, то, по-видимому, прошла ядерная война. «Лесоруб» выгрузил нас у ворот с фигурой обшарпанного грязного гипсового пионера, который держал в руках горн. Второй руки у него не было. Помимо пионера у ворот стояло несколько военных в полной экипировке. Один из них кивнул «Лесорубу», осмотрел нас и грустно улыбнулся. Мы зашли в просторный холл, заставленный столами на тонких железных ножках. В дальнем углу кучковались изнуренные жизнью люди в камуфляже. Дорога, осень, пасмурное небо и это давно не ремонтированное здание и его обстановка лишали наш крестовый поход последнего романтизма. Нас завели в палаты и предложили располагаться. Мы сняли свои доспехи и пошли на разведку. По периметру здания шел балкон, с видом на желто-серые поля и посадки из чахлых деревьев с остатками листвы. Мы достали сигареты и закурили.

— Как думаешь, Леха, что это за место?

— Хрен поймешь. Передержка какая-то, или госпиталь.

На балконе стояла группа местных жителей. Выглядели они зачуханными. Помятые и небритые лица, не сильно новая форма свисала с них, как опавшие паруса. Большинство было с повязками на разных частях тела. Они повернулись нам навстречу и осмотрели снизу доверху.

— Привет, мужики — первым заговорил с ними «Напор».

Он был местным и поэтому чувствовал себя тут как дома. Он родился и вырос на Донбассе. Когда начались военные действия, ему не было и восемнадцати. Воевать он пошел почти с самого начала и периодически уходил из армии ДНР, чтобы снова вернуться. Есть такие люди среди военных, кого война засасывает и больше не отпускает. Как моего друга из Владивостока.

— Привет, — нехотя ответил местный. — Зак-кур-урить, есть что н-ни-будь путевое?

— Что за располага? — спросил «Напор» протягивая им сигареты. Несколько рук потянулось к его пачке.

— Б-б-больничка. Мы тут на от-т-тяжке. П-п-осле ранений.

— Контузия?

— Д-да, — ответил боец.

— Ждем, пока заживет, и обратно на «передок», — прикуривая от сигареты «Напора» подхватил седой мужчина с лицом похожим на изюм.

— Вы тоже из «Вагнера»? — спросил Леха.

— Угу, только мы «Кашники», — посмотрел он на нас. — Из проекта «К».

— Братан, да они не догоняют, — вмешался третий, чуть моложе и с перевязанной рукой. — Зеки. Нас Дядя Женя из зоны дернул Родину защищать.

— Зеки? — повторил за ним я.

— Мы уже несколько месяцев воюем. За свободу и полную амнистию!

Внизу началось движение, и зеки сказали нам, что настало время обеда. Мы вместе с ними спустились вниз, и нас накормили вполне сносной едой. За столом сидело около ста человек. Двадцать пять были наши, а остальные присутствующие были из бывших заключенных. На тот момент я слышал от «Магазина», что в «Вагнере» воюют заключенные, но не знал о реальном масштабе этой инициативы.

В завершении нам выдали «вагнеровские» пайки. В картонной коробке была банка тушенки, отличного качества, фасоль с мясом, банка печеночного паштета, три пачки галет, шоколадка, чай, кофе и сахар. И, естественно, набор одноразовых приборов.

После обеда я решил пройтись и посмотреть, что тут происходит. Неизвестность рождала напряжение и вопросы: «Куда мы поедем, и что нас там ждет?».

Лучше всего отвлечься от напряжения мне помогала прогулка. Я обошел вокруг здания и вернулся в холл. Несколько наших ребят сидели с местными и внимательно их слушали.

Я решил тоже послушать рассказы бывалых воинов, получивших ранения в бою. Я подошел и молча присоединился к их тусовке, сидящей за несколькими сдвинутыми столами. Наши распотрошили свои пайки и угощали местных. По кругу ходила кружка с чифирем. Какой-то боец задрал штанину и показывал следы от осколочных ранений двум парням из нашей группы:

— Там пиздец, братва! Жопа! Хер голову из окопа высунешь! со мной из отряда записалось сто человек. Месяц, и половина — «двести». В Соледаре почти весь взвод стерся, — взахлеб рассказывал зек с выпученными глазами.

К нам подошел доктор в белом халате. Рассказчик, увидев его, замолчал.

— Бля! Я же вам сказал тут не устраивать «блат-комитет»! Нахуя вы тут лапшу этим на уши вешаете? Не слушайте их. Эти уебаны вам еще не такое расскажут, — не стесняясь в выражениях стал орать он.

— Доктор, что ты кричишь? Мы ребятам рассказываем о том, как дела обстоят, а ты орешь, как подорванный.

— Предупреждаю в последний раз, — строго и по слогам сказал доктор, — ещё раз вас тут застану — выпишу! Поедете обратно недолеченными.

— Ясно, ясно… — раненые стали собирать еду и пошли на улицу.

Доктор повернулся к нам:

— Все, что они говорят, можно поделить на сто двадцать пять. Они тут гасятся, чтобы время контракта шло быстрее. Раны свои расковыривают.

— Каким образом? — удивился я.

— Это не самострелы. Они не дебилы, чтобы стрелять в себя и подставляться под «вышку». Как бы вам объяснить? Допустим, идет обстрел. Он руку из окопа вытаскивает и ему осколками попадает по руке. И все! Он «трех-сотый». Идет на эвакуацию. Их задача пропетлять тут полгода. На фене это называется «замастыриться» и «съехать на больничку».

Я испытывал смешанные чувства по отношению к происходящему. Бойцы из моей группы тоже смотрели на доктора с выпученными глазами. С одной стороны, не было повода не верить доктору, но это звучало неправдоподобно и дико.

Я впервые столкнулся с бойцами ЧВК, которые были привлечены к боевым действиям из мест лишения свободы. Мои фантазии об элитном подразделении подверглись очередному штурму суровой реальности. Доктор попрощался с нами, пожелал всего хорошего и ушел.

— «Констебль», как думаешь, кому из них можно верить? — спросил у меня «Роджер» — парень, приехавший вместе со мной.

— Себе. Попадем туда и все узнаем. По моему опыту, всегда находятся «герои». Те, кто любит рассказывать красивые байки о войне. Люди, которые реально были в аду и реально воевали, чаще всего скромно молчат или рассказывают без лишнего пафоса и драматизма. Слова «пафос» и «драматизм» тебе понятны? — уточнил я раздраженно.

— Да, понятны.

Я понимал, что мужики не виноваты. Им просто было страшно, и они хотели знать, как там всё устроено. Я и сам хотел это знать и надеялся, что это моя первая и последняя встреча с зеками.

— Но одно я знаю точно. Тех, кто нагоняет жути, то есть драматизирует события, слушать не нужно. Ясно же, что этот тип — пиздобол, и просто хотел схавать ваши пайки. А вы и уши развесили.

Наступил вечер. Спать не хотелось. Послонявшись по зданию, я решил пройтись по территории базы. Обойдя основное здание, я увидел водоем. На берегу горел костер, у которого сидело человек десять воинов. Половина были из нашего подразделения. Среди них я увидел «Старого». Я не хотел идти туда, боясь опять столкнуться с «героями», но «Старый» стал мне махать рукой и звать к костру. Отказаться было неудобно, да и делать мне было особо нечего, и я пошёл к ним. Оказавшись у костра, я был приятно удивлен тому, что эти ребята рассказывали вполне адекватные вещи.

— Бои идут тяжелые, потому что украинцы воюют хорошо. Вооружения у них много. Экипировка отличная. Мы чисто на «духовке» их гасим, — рассказывал молодой пацан с забинтованной рукой. — Но воевать можно. Главное не ждать чего-то сверхъестественного. Так не объяснить. Одно скажу. В городе легче воевать, чем в полях. Но тут уж, куда пошлют.

Эти ребята мне понравились больше. Несмотря на ощущение всеобщей жалости к себе, тут чувствовался дух мужества и преобладание уверенности над страхом.

«Страх и тревога — неприятные эмоции, но именно они сохраняют нашу жизнь. Это те чувства, благодаря которым наши далекие предки смогли выжить и придумать огромное количество стратегий выживания. При возникновении опасности или угрозы в кровь поступает огромное количество адреналина и сахара, который мобилизует ресурсы организма и запускает реакции «беги!», «замри!» или «бей!». Чтобы переработать выброс адреналина и убрать напряжение в мышцах, человек вынужден начать действовать: убегать или защищаться. Хуже всего, когда его парализует, и энергия стресса застывает и не перерабатывается. Человек старается подавить ее, и она уходит в тело. Так формируется ПТСР — посттравматическая стрессовая реакция. В зависимости от выработанной с детства схемы, запускается одно их трех типов поведений. Помимо этого, тревога помогает зафиксировать опыт опасности и ее преодоления» — я с удивлением отметил, что хорошо помню материал курса о помощи в кризисных ситуациях, который десятки раз читал пациентам и продолжил вспоминать лекцию про важность и необходимость тревоги. Понимания того, что наличие страха не делает меня трусом успокаивало.

В нашей подготовке сильно не хватало психологического образования. Вы можете выучить человека всем приемам тактического боя, объяснить ему, как устроено оружие, но, если он не понимает, как устроена психика, эти знания окажутся бессмысленными, когда первый снаряд разорвется рядом и его парализует ужас.

— А вы тоже из зеков?

— Да, мы «Кашники». У нас жетоны с буквой «К», — он вытащил свой жетон и показал его нам. — А у вас с «В», наверное?

Мы инстинктивно стали доставать свои жетоны и рассматривать буквы, выбитые на них:

— Действительно.

— Мы с лета тут воюем. Контракт полгода и полная амнистия.

— А откуда?

— Самарские. Мы с одного лагеря. Приехали ребята из «Вагнера» и сказали, что они «военное ОПГ», — с ироничной улыбкой добавил он. — И те, кто хочет получить полную амнистию с зачисткой личного дела, могут поехать с ними и смыть кровью вину перед обществом. В основном брали, кто по сто пятой статье: убийство. И по сто одиннадцатой: тяжкие телесные повреждения. Остальных смотрели отдельно.

Мы поприветствовали друг друга. Посидев еще пять минут у костра и докурив сигарету, я попрощался и пошел к зданию.

«Когда мы уже поедем отсюда?» — хотелось, чтобы началось что-то настоящее. Вид раненых и общее непонимание, с кем и где я буду воевать угнетали.

Я — «комод»

Вечером приехал высокий и крепкий военный с правильными чертами лица. По его армейской выправке было видно, что он служил в армии. Мы построились, и он толкнул речь.

В лексике, которую он использовал при выступлении, сквозили образованность и харизма.

— Привет, пацаны. Я начальник штаба отряда, позывной — «Берег». Спасибо, что присоединились к прославленному ЧВК «Вагнер»! Мы — это лучшая военная компания в мире! Мы работаем на благо России! Где бы мы ни воевали, нам важно помнить, что мы русские солдаты. Что бы мы ни делали, нас будут воспринимать и помнить, как русских солдат! Именно поэтому мы идем вперед и побеждаем. Сейчас мы создаем новое подразделение. И вы будете его частью. Вашим командиром будет «Крапива».

«Крапива» сделал шаг вперед и бегло осмотрел строй нашей шеренги колючим взглядом. Наш новый командир был крепким высоким и лысым. Из-под сдвинутых бровей на нас смотрели злые глаза, которые казались черными. Он был подозрительно загорелым для осени.

«Видимо, долго был на юге», — подумал я.

— У нас в отряде есть своя артиллерия и свои современные танки Т-90 «Прорыв», — продолжил «Берег». — С снабжением и боеприпасами проблем не будет. Вам предоставят все, что будет необходимо! — он уверенно и четко резал воздух фразами, как саблей. — Все вопросы с этой минуты решаете через своего командира «Крапиву».

Командир вышел на шаг вперед и сухо сказал:

— Для меня в первую очередь важен порядок. За него я привык спрашивать строго. Есть среди вас, кто учился на командиров в учебке?

— Я! — из строя вышел «Птица».

С «Птицей» мы познакомились еще в Молькино, и я знал, что он учился в ГРУшном учебном заведении на факультете военной разведки. С третьего курса он ушел оттуда и пошел работать в полицию опером.

— Хорошо. Позывной?

— «Птица».

— Нужно назначить еще двоих командиров отделений — «комодов». Разделиться на три отделения и готовиться к отправке. В шесть утра выступаем. Разойдись.

Не успел я отойти и пяти метров, как меня догнал «Птица».

— Я вижу, ты человек серьезный, «Констебль». Ты говорил, что был в разведке ГРУ, как и я. Комодом будешь?

— Так-то я не собирался в командиры, но эту должность потяну. Три высших образования есть. Последние двадцать лет занимал руководящие должности. Знаний и жесткости для того чтобы организовывать и руководить людьми, хватит.

— Тогда будешь командиром третьего взвода.

— А вторым кто будет командовать?

— Миша «Антиген». Я его знаю.

Через час мы погрузились в машины и выдвинулись дальше. На ярко-кровавом горизонте заходило солнце, отбрасывая свои блики на поля озеро.

«И две тысячи лет война / Война без особых причин / Война дело молодых / Лекарство против морщин / Красная, красная кровь / Через час уже просто земля / Через два — на ней цветы и трава / Через три — она снова жива / И согрета лучами / Звезды по имени Солнце» — вспомнились мне слова из песни Цоя.

К утру мы приехали на новую дислокацию, к бетонно-кирпичным постройкам времен СССР. Мы быстро выгрузились и построились. «Крапива» вышел перед нами и поставил задачу:

— Занимайте вот этот дом, — показал он рукой на бетонную двухэтажную коробку без окон и дверей. — Это «Скат», мой заместитель. Знакомьтесь, — кивнул командир на загорелого и бодрого молодого человека.

«Скат», как и все загорелые люди, приехавшие с «Вагнером» с юга, был крепким и мускулистым. На открытом славянском лице выделялись умные глаза с хитроватым добрым прищуром. Было видно, что ему нравится его жизнь, полная игры и неопределенности.

— Здорово, мужики — протянул он руку и стал здороваться с каждым по очереди. — Ну что… Повоюем?

— Обязательно повоюем, — ответил за нас «Крапива». — Занимайте дом. Завтра будем знакомиться с пополнением.

Во дворе, с торца здания, висел выцветший огромный плакат в стиле тридцатых годов, на котором рукой великого художника Остапа Бендера был нарисован человек в черной робе. Текст из красных облупленных букв гласил: «Помни сам! Скажи другому: Честный труд — дорога к дому»! При сильных порывах ветра плакат отделялся от дома, желая вырваться и улететь отсюда, но с громким стуком бился о здание и оставался на месте.

Мы быстро и без проволочек разделили бойцов на три отделения по списку. Мое отделение восприняло мое назначение, как должное.

Первым делом нам нужно было наладить быт. В ускоренном темпе каждое отделение занялось благоустройством помещений. Разбившись на пятёрки, мы стали обустраивать комнаты. Чтобы не было холодно, заложили окна кирпичом и заткнули тряпками щели. Вычистив комнаты от щебня и мусора, мы устроили подобие спальных мест из поддонов, досок и кирпичей. Потом получили буржуйки и к обеду затопили печки, насобирав дрова в округе.

Самые важные навыки на войне — личная ответственность и инициатива. Тут нет ни мам, ни жен, ни плохих начальников, ни тех, кто будет подтирать вам сопли. Любые попытки ныть и требовать идеальных условий должны пресекаться на корню. Война — это другой мир. И если ты хочешь провести ночь в тепле — именно тебе нужно добиться этого. На войне эти простые правила становятся предельно ясными. Война — это мерило личной ответственности и адаптивности. Либо ты умеешь бороться за свою жизнь, применяя все навыки, которые успел накопить за предыдущее время, либо учись у тех, кто умеет и более приспособлен.

— Как вы, мужики? — спросил «Скат», зайдя в командирскую комнату.

— Обустраиваемся.

— Не жарко тут, — улыбнулся он. — Мне после Африки трудно привыкнуть. Там, конечно, полно своих прелестей и гемора, но намного теплее.

— Давно ты в компании? — спросил я.

— Третий контракт. Я идейный солдат. Воевать я умею лучше, чем всё остальное. Мне нравится.

— Ясно… — хотелось расспросить его побольше про Африку, про Сирию и про другие компании, но разговаривать и обустраиваться было неудобно.

Вечером первое отделение на сутки заступило в караул.

Мы выставили посты по периметру и стали жить по законам войны. До «ленточки» оставалось сорок пять километров.

Вечером к нам пришел «Крапива» со «Скатом» и рассказал о планах на будущее.

— Короче, тема такая… Нам повезло. К вашим двум неделям обучения в лагере добавляются еще две недели обучения здесь. И это отличная новость. Мы здесь сформируем новый третий взвод. Мы и будем костяком этого взвода, — он убедительно посмотрел на нас. — Завтра в семь мы с вами пойдем и доберем сто шестьдесят бойцов к нашим имеющимся сорока. Проведем с ними слаживание и выдвинемся, куда прикажут. «Скат» будет вам помогать как мой зам, а я займусь комплектацией всего, что нам понадобиться.

Мы молча слушали и кивали в знак согласия с командиром.

— Вопросы?

— Откуда бойцы? — недоброе предчувствие закралось в мою душу.

— Зеки, — «Крапива» внимательно посмотрел на нас. — Для меня это тоже новый опыт. Но я уверен, что мы справимся.

«Мне бы твою уверенность», — подумал я.

Выходя «Скат» ободряюще хлопнул меня по плечу и улыбнулся:

— Ты бы видел, кого нам давали для обучения в Африке. Зеки — это просто подарок по сравнению с аборигенами.

Не ссы, «Констебль».

Я лежал в спальнике и опять не мог уснуть. Ворочаться в нем было не очень удобно и поэтому я смотрел в потолок и думал.

«Как же так получается, что меня преследуют эти аморальные люди? Это какая-то карма!».

Пятнадцать лет я провозился с алкоголиками и наркоманами. Теперь зеки. Хотя я и работал психологом в одной из зон города Ангарска, перспектива идти в бой с вчерашними заключенными меня пугала. Это был стресс. Я стал вспоминать Ангарскую зону и свою работу с заключенными-наркоманами. Там был прекрасный проект по возвращению сидящих по статье 228 в нормальную жизнь.

Заключенных, имеющих опыт злоупотребления психоактивных веществ, переводили в реабилитационную «локалку», где они проходили восстановление. Цикл лекций о химической зависимости, групповая и индивидуальная психотерапия, работа по программе «Двенадцать шагов» и участие в группах самопомощи.

«Ничего, получалось же», — вспоминал я.

Когда пять лет назад я продал свою долю в клинике реабилитации зависимых, я ожил! Казалось, вот она, свобода! Нахер этих недисциплинированных, вечно моросящих инфантильных и зачастую просто не сильно интеллектуально развитых пациентов! «Больше никогда в жизни я не буду заниматься социальными проектами!».

— Никогда такого не было. И, вот опять! — вспомнил я Черномырдина.

В голову лез фильм «Джентльмены удачи». Я представлял себя на месте «Доцента», который делает козу-дерезу головорезам:

— Пасть порву! Моргала выколю! Уууу… Навуходоносор!

Проворочавшись еще час, я уснул тревожным сном.

Проект «К»

В семь утра, когда все было окутано марлей тумана, мы выдвинулись к огромному зданию в глубине расположения.

На плацу перед зданием мы встретились с инструкторами, которые обучали бойцов, набранных в зонах. Они передали нам списки с позывными и номерами жетонов. Нам нужно было добрать бойцов в свои отделения. Отделениями мы называли наши отряды для удобства — чтобы обозначать группу бойцов в понятных для солдата терминах. Наши отделения могли насчитывать до пятидесяти бойцов, а взвод по численности мог доходить и до двухсот.

— Давно они тут? — спросил «Крапива» у инструктора.

— Десять дней. Мы их немного погоняли уже. В основной массе это просто тела. Но есть толковые бойцы с боевым опытом и опытом службы.

— Откуда?

— Из брянских и смоленских зон.

— Статьи?

— Да, как обычно. В основном убийцы и хулиганы. Есть немного наркоманов, но их совсем мало.

— Ясно, — «Крапива» посмотрел на нас. — Разбирайте.

— Как будем делить? — спросил «Антиген».

— По моему опыту общения с зеками они лучше вас знают, с кем им лучше. Они из одной зоны и давно сплотились в отдельные группы.

— со своими «авторитетами», — добавил инструктор.

— Ок, — кивнул «Крапива», — пусть поделятся сами.

Перед нами в полумгле тумана стояла шеренга одетых в камуфляж людей. Выглядели они так же угловато, как и мы в своих новых бушлатах и армейских берцах.

Их инструкторы объявили им, что нужно разделиться на три отделения по пятьдесят человек. Общий строй в ту же секунду пришел в движение. На первый взгляд двигались они хаотично, но в этом просматривалась своя структура. Люди сбивались в пары, перемешивались и кучковались по одним им известным признакам. Вскоре перед нами стояло три отдельных квадрата. Было видно, что построение для них не в новинку. Я оглядел свой отряд и решил сразу познакомиться с ними поближе.

— Слушай мою команду. Десять шагов вправо принять, — отряд нестройно сдвинулся на десять шагов и замер. — Мой позывной — «Констебль». Я ваш новый командир. Много говорить не буду. У нас есть две задачи: обустроиться с бытом, чем мы с вами и займемся в ближайшее время, и ежедневная боевая подготовка в течение двух недель.

— Не переживай, командир. Все будет по красоте. Командуй, — заявил от коллектива крепкий, коренастый боец с азиатской внешностью.

— Гавары, что делат — будем делат, — сказал взрослый дядька лет пятидесяти.

— Ты не менжуйся, командир. Бобо правильно все сказал. Мы тут все добровольно. Правильно, братва? — опять высказался за всех первый.

Они единодушно закивали в знак согласия.

«Видимо, местный авторитет», — подумал я, рассматривая говорящего.

— Два шага из строя, боец — он нехотя вышел с ухмылкой на лице.

Но в ухмылке не было дерзости или зла. Для него это была новая игра с новым «дубаком», за которого они меня принимали.

— Я смотрю, ты тут самый дерзкий — значит, будешь моим заместителем и гранатометчиком. Гранатометчик — самый важный человек в отделении! И первая цель для противника.

— Как скажешь, командир, — уверенно ответил он.

— Дисциплину в подразделении я буду спрашивать с тебя, — подвел я итог нашего знакомства.

— А почему я главный? — все с той же ухмылкой спросил он.

— Потому, что дерзкий. Дерзкий — значит, не ссыкло! — он улыбнулся, как довольный ребенок, которого только что похвалили. — Как тебя зовут?

— Адик. Позывной — «Сезам».

— Адик, ваша задача наладить быт. Чтобы пацаны после занятий были накормлены и спали в тепле, — он кивнул, как бы подтверждая, что это не проблема. — И вот еще что… конфликты должны решаться без рукоприкладства. Если нужно, зови меня.

— Все будет в лучшем виде, командир!

«Бля, как с вами общаться-то правильно? — подумал я. — Наверное, как в клинике с наркоманами. Самораскрытие и четкие личностные границы».

— Я, как и вы, попал в ЧВК «Вагнер» недавно. Я имею боевой опыт. Воевал во вторую чеченскую компанию. После работал психологом. Нам с вами предстоит создать наше подразделение практически с нуля. Надеюсь на ваше понимание и благоразумие. Именно от того, насколько мы словимся, будет зависеть выживем мы, или нет. Вернетесь вы домой или останетесь тут грузом «двести» зависит от слаженности подразделения! — двинул я свою первую речь перед бойцами — со мной можно по-простому. Задаем любые вопросы. Единственное, с чем будет строго, — это дисциплина. Если я приказываю, вы делаете. Вопросы есть?

Вопросов не было. Ребята были понятливые и не шутили, когда это было неуместно. Мы повели свои отряды к месту дислокации. У здания к нам присоединился «Скат» и предложил отобрать из числа бойцов самых активных и тех, кто имеет боевой опыт, чтобы сделать из них отделение разведки:

— Вам нужно опросить их и найти «спецов». Может кто-то знает минное дело или работал врачом. В общем, нам нужны обученные люди, а не просто штурмовики.

«Обращение к ЧВК»

Лет десять пьем мы чифирь вместо водки.

За Родину — душа, как есть — болит!

С братвой решили на последней сходке,

В «Оркестр» ваш лично нанести визит.

Мы этой темой «заморочились» с братвою.

Под чай кипел мыслительный процесс.

Если обучите, то мы готовы к бою!

Созрел у нас к вам обоюдный интерес.

Спасибо вам за ваше приглашение.

Мы вас послушали и подвели итог…

Сидеть у многих тут закончилось терпение.

Мы лучше с пользой отвоюем этот срок.

Мы по статьям сидим тяжелым — народ разный.

Тут за свободу не уместен с смертью торг.

К «хохлам» мы ровно. И без неприязни.

Хотим стране мы выплатить свой долг.

Под Бахмутом «забьем» мы с ними «стрелку».

Они в натуре, по понятиям не правы!

Лег под пендосов, так не строй из себя целку!

Как говорил Князь Святослав: «Иду на вы»!

Себя отлично видим в этой роли.

Бойцовский есть у каждого талант.

С программой «Вагнера» поедем на гастроли.

По духу каждый здесь: поэт и «Музыкант»!

Мы знаем… Будут «200-ти»… Или «300-то»…

Но мы рискнем. Свалив с постылых нар.

Свободными покинув эту пристань,

Уйдем под музыку! О чем ваще «базар»?!

И «пятисотиться» для нас ваще «не катит»!

Готовы бить врагов — спасать страну.

С крестами танки жечь хотим в «штрафбате»!

Чужою кровью, — смыть свою вину.

Припев:

Дело совсем не в красивых словах,

Порой все решает мгновенье.

Я снова штурмую окопы во снах,

В надежде на искупление.

Дело не в славе и орденах,

Война, — это трудные роды.

Мы победили — убив в себе страх,

Вернув себе слово — свобода.

Адик «Сезам» — потомок Чингиз-хана

Выслушав его и перекинувшись парой слов с остальными комодами, я вернулся к своим бойцам и нашел своего нового заместителя — «Сезама».

— Пошли, — сказал я ему, и мы поднялись на третий этаж.

— Тут нужно обустроить жилье. Все необходимое можно брать у местного старшины. Буржуйки и другие стройматериалы у него есть. Нужно все организовать и подготовить к вечеру.

— Сделаем.

Чтобы понимать, с кем я имею дело, я стал собирать информацию — как привык это делать в своей работе психологом. Когда слушаешь человека, важно наблюдать, как и что он про себя рассказывает. Какие факты упоминает и на чем делает акцент. Это может подсказать, что для него важно и ценно, а что неприемлемо.

Я вспомнил фильм «Семнадцать мгновений весны» и мысленно составил его портрет в стиле полковника Исаева:

«Адик. Позывной “Сезам”. Характер дерзкий и хитрый. Пользуется авторитетом у других заключенных. Говорит быстро, что свидетельствует о сообразительности, наличии интеллекта и нетерпеливости. Держится уверенно. Внешне спокоен и саркастичен».

— Как ты сюда попал?

— Так еще когда сидел на «централе» на «котловой хате».

— Где? — не понял я его фени.

— Такая «хата», которая смотрит за корпусом. «Греет» его по нуждам: носки, трусы, мыльно-рыльные, зубную пасту, щетку там, сигареты. Все в этой хате собирается и раздается, чтобы всем поровну.

«Хата» — это камера. Это понятно. А «греть» — это дарить, или раздавать, — переводил я его рассказ с русского блатного на русский литературный.

— И?

«Сезам» улыбнулся. Видимо, разговор со мной ему тоже был интересен.

— Я подумал про себя: «Да у тебя без пяти минут “особый”, — продолжил Адик, — тебе минимум на старте пятнадцать лет дадут. Лучше на войну пойти». Я прям мечтал об этом. И получается, когда в лагерь приехал этот режимный, то уже был готов.

«Особый» режим. Такое дают только за серьезные преступления. Но спрашивать «Сезама», за что он сидел, я не стал.

— По тюрьме уже «прогон» был, что «Вагнер» ездит? — вставил я слово на фене.

— О! Командир, ты что по фене ботаешь? — засмеялся он.

— Чтобы ты не думал, что я вас не пойму, — улыбнулся я. — Рассказывай.

— Так вот. Привезли к нам в зону ребят с Тулы. Карантин и пандемия закончились и этап разрешили. И они приезжают и на следующий день звонят в тульскую зону, общаются, и им говорят: «Там какой-то “Вагнер” приехал и на войну забирают». Я говорю: «Да, ладно?». Нахожу в «телеге» номер «Берлинца». Отписываюсь ему. А он мне в ответ: «Из колоний не берем».

А в конце дает намек, что этим занимается другая спецгруппа. И все! Мы уже начали кубатурить между собой, кто, чего.

В итоге реально к нам через два месяца приезжают.

— Тем же, кто по «понятиям» живет, вроде нельзя на государство работать? — решил уточнить я скользкий идеологический момент.

— Ну да. По идеологии воровской запрещено быть «рожей автоматной». А, с другой стороны, если расставить приоритеты, то тут вопрос спорный. Потому что в основном-то цепляются за слова, чтобы бабки вытащить. Ну и все — пошла возня и терки за понятия. Ну просто у кого-то не хватает речитатива отстаивать свое. А у кого-то просто духа не хватает отстреляться. Ну вот, элементарно. Ко мне — когда заход был. А у нас на тот момент уже положенец заехал. И возня пошла. Качели пошли.

— То есть, ты можешь объяснять и отстаивать свою позицию?

Довольный «Сезам» утвердительно и как бы нехотя кивнул.

— Я говорю, слышишь, я на Бутырке не с такими раскачался. И здесь не жевану! Ну и вопрос пошел.

«Сезам» стал очень энергично объяснять мне суть жеванины:

— Я ему говорю: «Хорошо. Дети есть? Ну давай или ты пойдешь, или твой сын пойдет. Вопрос ребром! Давай. Ты или дети»? Там все близкое, важное и родное подчеркивается. Одной чертой: все, что не чуждо, — людское. Двумя чертами: все родное. Тремя: все, что связано с Богом. И я говорю: «Значит, получается лицемерие. Значит, вы противоречите сами себе. Это ж родные. Чем моих родных въебут, я лучше сам пойду!».

Он смотрел на меня, как бы требуя, чтобы и я признал его правоту.

— Ну вот такие качели: «Если ты готов отказаться от своих родных — базара нет. Я тебя пойму. Если не готов — нахер ты мне рассказываешь»?

— В общем, рассказал ты им политику партии.

— Кто смог, тот смог, — подтвердил он. — А, в итоге, когда «Вагнер» приехал, там тоже пиздоболов хватало, которые на публику играли. Нас записалось двести с чем-то, а уехало пятьдесят девять.

— То есть часть струсило? И тут только те, кто действительно очень замотивирован?

— Угу. — кивнул он — А как было? Там нас построили на плацу, когда «Вагнер» приехал. «Все, здорова, пацаны, — говорят. — Это легальное ОПГ. Нам нужны убийцы, разбойники, бродяги, грабители». В цвет прям преподнесли все. Было видно, что они знали, на что давить. Тоже сидельцы. Типа: «Добро пожаловать. Вам здесь понравится». И рассказали, что вот у нас четыре столпа, за что идет наказание. Он говорит: «Назад дал — санкции. Любой секс с флорой и фауной — санкции. Алкоголь и наркотики — санкции. Мародерка — санкции». Ну все по-людски, в общем. Ничего лишнего.

— То есть с «понятиями» расхождения нет?

— Никакого. Ясность полная. Вечерняя проверка закончилась, а наш отряд первый заходил с вахты. Я вижу, «локалка» открыта, я к отряднику поворачиваюсь и говорю: «Сергеич. Слышь, я пошел». Он говорит: «Не надо!». А я пошел. Я знаю, у нас в отряде, наверное, человек двадцать пять собиралось идти. Ну я вышел, получается, первым с лагеря и пошел. Пообщался. Мне говорят: «Готов?». Нутам еще пару вопросов.

Я говорю: «Готов, конечно!». Смотрели в основном на внешний вид сперва и на физику. Приседать заставляли, отжиматься.

И все, выхожу и понимаю, что все, кто собирался, — зассали. Говорили, а внутри душка нету. «Парфен» и другие — вот эта чепуха вся. Залетаю и у меня реакция такая: «Ты раз сказал, соответствуй своим словам, ты же мужик!». Локалку открываю, говорю: «Ну все, молитесь Богу! К утру я вас всех в гарем загоню!». Ну я так, чисто шугнуть — и спать лег. А они всю ночь, бедолаги, не спали. В итоге набралось нас двести человек.

А на следующий день, как «Вагнер» уехал, все эти шавки побежали отказную писать. Они вроде как рисанулись, а потом, видать, с этой мыслью переночевали и понеслась. Все на вахту ломятся — просто пачками — «отказуху» писать. У меня там мама, у меня там сразу сердце заболело, ноги заболели. Короче, в итоге нас поехало пятьдесят девять человек с лагеря.

— В среднем тридцать процентов из общего числа согласившихся.

— Потом. В итоге две недели этой возни было. Я уже решился, а родным-то еще нельзя говорить. Я за три дня до отправки сестре пишу: «Вот такая ситуация». Она говорит: «Братишка, ты балбес. Маме только не говори!». Я говорю: «Хорошо. Но даже не отговаривай». Сестра у меня, бедная, поседела, пока я уехал.

— Ясно. — подвел я итог разговора — Давайте.

Вечером в гости к вам приду. Знакомиться будем. Ты кто по национальности?

— Кыргыз я. Потомок Чингиз-хана, в общем.

— Откуда так хорошо знаешь русский?

— В Москве управлял одной известной сетью восточных ресторанов.

«Круто! После расспрошу за что он сел».

Буквально через полчаса началась движуха. Наша разрушенная трехэтажка стала напоминать муравейник. Притащили генератор и провода с лампами, и через пару часов у нас был свет. Взяли у старшины буржуйки и обложили их камнями. Где-то раздобыли глину, и те, кому не хватило буржуек, сложили себе печки из кирпичей. По сравнению с нами — домашними, избалованными людьми — они действовали как единый организм. Пацаны были более практичны и неприхотливы, что сильно повышало адаптивность в тяжелых условиях. Жизненный опыт, умноженный на умение выживать в агрессивной среде тюрьмы и зоны, давали им преимущество в умении приспосабливаться. Это была слаженная команда с четко распределенными ролями, быстро выполняющая поставленные задачи. Я наблюдал за ними и чувствовал восторг и восхищение в связи с их поведением. Ничего не нужно было повторять по два раза. Да и команд им не требовалось. Они знали, что делать и делали это. Официально назначив «Сезама» своим заместителем, я ничего не поменял в их иерархии — он и так пользовался среди них авторитетом.

«Не все потеряно», — думал я.

Это были первые позитивные эмоции за последнее время.

Совет в Филях и знакомство с бойцами

Мы собрались впятером в нашей командирской комнате и стали обсуждать структуру и логистику нашего взвода. «Антиген», «Магазин», «Серебруха», «Птица» и я создали «штатку» — штатное расписание подразделения. Мы вписали туда позывной, воинскую специальность, день рождения, номера жетона и оружия, которое получил боец. Еще до нашей встречи бойцы получили автоматы Калашникова и полный комплект обмундирования.

— Нам нужны штурмовики. Несколько групп. Которые будут работать на передке, — начал я наше совещание.

— Давай ты их и возглавишь, — предложил «Птица». — Будешь командиром штурмовиков?

Все присутствующие обернулись на меня. Я понимал, что это самая тяжелая часть работы, но я именно за этим сюда и ехал. Ехал по-настоящему поучаствовать в боях на передовой. Мозг и его префронтальная часть больших полушарий, отвечающая за логику и рациональное мышление, попробовали побороть этот эмоциональный порыв. Но я кивнул. А после включать заднюю было уже стремно. Так моя система спонтанного принятия решения, опередила здравомыслие и определила мою судьбу в предстоящих боях.

— Ок. Давай так. Но нам нужен крепкий тыл. Поднос БК — боекомплекта, провизии, вынос раненых и «двухсотых». Чтобы передок работал, нужен крепкий тыл и логистика, как во всяком бизнесе.

— Давай, я возьму это на себя, — предложил «Антиген».

Ставка в Филях продолжалась, но пока было не ясно, кто из нас Кутузов.

— «Серебруха» берет на себя разведчиков и отбирает себе отдельную штурмовую группу, — продолжил «Птица».

«Серебруха» сел ровнее и расправил плечи, ощущая свою значимость и ответственность за миссию. Мы заметили это и заулыбались. Он смутился.

— Тогда я буду отбирать арту, — сказал «Магазин». — Поищу тех, кто хоть в теории знает работу СПГ и остальной механики.

Мы кивнули Лехе в знак согласия.

— Нам нужны медики, саперы со знанием минно-подрывного дела, — начал перечислять я тех специалистов, без которых мы не сможем эффективно воевать, — БПЛАшник нужен хороший — кто умеет управлять коп-тером. Я свой коптер готов отдать на общак. Ты же в Молькино вроде тренировался на БПЛА летать? — спросил я «Серебруху».

— Да. Но раз я теперь командир разведки, то найду себе замену.

— Снайпер нужен и гранатометчики, — продолжил «Птица». — Нужно, в общем, опросить личный состав — кто из них что умеет. Есть среди ваших те, кто был в армии?

— Пойду сегодня знакомиться.

— Я тоже спрошу и доложу тебе. — сказал «Антиген», глядя на «Птицу».

«Птица» был единственным из нас, кто еще в Молькино учился на «комода» и имел офицерское звание. Он считал себя по определению старшим среди нас. «Антиген», с которым он жил в одной палатке, целиком и полностью разделял это мнение. Так как это он предложил нам должности командиров отделений, мы стали младшими по званию — хотя должности у нас были одинаковые.

Вечером, я, как обещал, пришел на третий этаж и стал общаться с бойцами из своего отделения. Принес им конфет и попросил напоить чаем. Я пытался разговорить их, но они отмалчивались и больше слушали, что я рассказывал про себя. Золотое правило в равном консультировании: хочешь открытости от клиента — используй навык избирательного самораскрытия. Рассказывай о себе избирательные и уместные факты и задавай открытые наводящие вопросы.

— Вы, наверное, меня считаете типа такой «дубак зоновский» или «товарищ начальник»? Я не про это. Мне важно, чтобы у нас получилось слаживание. И не только в тактике боя, но и психологическое. А для этого мне нужно вас понимать. Именно поэтому я здесь. Мне тоже, как и вам, страшно. И для меня это хоть и не первая война, но тут все будет не так, как в прошлый раз.

В прошлый раз я бегал по горам и иногда участвовал в засадах.

— Давно ты в «вагнерах»?

— Пару недель.

Они удивленно посмотрели на меня, видимо ожидая, что ими будет руководить более опытный командир.

— «Крапива» и «Скат» у нас опытные, — поспешил я их успокоить. — Я не стал ждать мобилизации, а сработал на опережение, чтобы не попасть непонятно куда. В общем, я ценю свободу и люблю сам руководить своей жизнью и поэтому самостоятельно выбрал куда пойду.

Мимика и выражение лиц, слушающих говорили о разных чувствах, которые я у них вызывал. Мы сидели, пили чай и присматривались друг к другу. Я отметил для себя, что первичный контакт состоялся.

— Вот ты для чего здесь? — спросил я парня, который сидел напротив.

— Я? Сидеть мне было еще четырнадцать лет, а я хотел домой, к сыну, — неожиданно спокойно, размеренным голосом диктора телевидения, стал говорить он. — Примерно за месяц до того, как к нам приехали из «Вагнера», я услышал, что берут на войну. Я решил, поеду, чтобы освободиться быстрее и пользу Родине принести. Может сделаю что-то такое, что многие будут помнить. И меня и мой подвиг.

А если повезет, то вернусь быстрее к своим родным и близким. И вот с таким решением, когда приехали, я записался к «вагнерам».

— А родные знают? — вырвалось у меня.

— Друг должен был сказать после моего отъезда. Наверное, сказал. Сам бы я не смог. Стали бы отговаривать и не отпустили бы на войну точно. Мама бы плакала.

Я удивленно посмотрел на него и протянул руку:

— Костя.

— Рома. Позывной «Абакан», — пожимая мне руку ответил он.

— Ну, будем считать, что познакомились, — сказал я и улыбнулся. — Есть какие-то провокационные вопросы ко мне?

— Да какие вопросы? Ты человек. Мы люди. Сработаемся! — за всех ответил «Сезам».

— Как устроились?

— Да нормально. Все по комнатам распределились кучками. Как обычно: кто кого знает. Один только потерялся, но я его пристроил.

— Потерялся? — запереживал я.

— Я час назад, часов в восемь, выхожу в коридор — вижу картину маслом: человек в углу, какие-то шкуры таскает.

«Ты кто и откуда?» — спрашиваю у него. «“Зэф”, — говорит. — Со Смоленска». Он просто этот — гепатитчик. И его бояться из-за этого. Я дальше к нему: «А че ты здесь?». А он мне:

«А где? Мест-то нет».

— Как это? — удивился я.

— У нас реально мест нет. Я в каждую хату зашел! «Возьмите, — говорю, — хер ли он в коридоре?». Все молчат. Говорят типа: «Не, у нас и так мест нет. Жопа к жопе». Я зашел к своим. А у нас «Айболит», «Эрик», «Рыба», «Цистит», «Моряк», я и этот белорус — «Маслен». Ну я и говорю им: «Слышь, пацаны, меня вообще не трахает: людское — в первую очередь. Давай, сморщились. Пусть человек с нами ляжет». Вот так, короче, и заселили его.

— Распределили быстро обязанности между собой, — продолжал «Сезам» — «Эрик» отвечал за обмундирование: подшить там или новое найти. «Зэф» отвечал за топливо — за солярку. «Рыба» за печкой следит. В общем, чтобы при деле каждый. У нас хата людская. И разгон есть. Я делю поровну. Чтоб все по-людски было. По-человечьи.

Позже я узнал, что «Зэф» не простой человек: он был из Смоленской колонии и большое количество времени провел в БУРе за то, что «шатал режим».

— Ну и отлично, — похвалил я «Сезама». — Скоро поедем на полигон. Перед этим получите боевые патроны и гранаты. Будем учиться работать в парах, тройках и группами по двенадцать человек. Из гранатомета стрелять будем учиться. Военные специалисты есть? — без всякой надежды спросил я.

— У нас «Бобо» есть, — встрепенулся «Сезам». — Самый главный военный человек! Он вскочил и закричал в коридор: «Эй! «Бобо»! Иди быстрей сюда! Командир зовет!».

В комнату зашел тот самый коренастый мужчина в возрасте. Этакий заросший черно-белыми волосами гном из фильма «Властелин колец» — метр шестьдесят в высоту и метр сорок в ширину.

— «Лайкмут» мой пазывной, — сказал он тихим басом.

«Сезам» приобнял его и стал расхваливать, как на восточном базаре, предлагая посмотреть этот штучный удивительный товар:

— Вот! Большой специалист. Служил в Таджикистане в специальных войсках. Охранял их Президента. Все взрывал!

Расспрашивая «Бобо», я выяснил, что он действительно служил в специальном подразделении типа нашего ФСО — Федеральной Службе Охраны Президента. Их подразделение занималось осмотром и охраной мест, в которые приезжал их «Основоположник мира и национального единства — Лидер нации» Эмомали Рахмон. Когда приехали представители ЧВК «Вагнер», ему сказали, что он не подходит по возрасту, но если он отожмется пятьдесят два раза, то его возьмут. Он отжался по тридцать раз на каждой руке и его взяли. Он не сильно хорошо говорил на русском и поэтому был немногословен.

— В минах разбираешься? Минировать, разминировать? Фугасы ставить?

— Да.

— С этого момента ты будешь у нас главным по минно-подрывному делу. Завтра посмотрим с тобой, что у нас есть на складе. Будешь учить всех остальных вместе со мной ставить мины и растяжки. Это должен уметь делать любой боец. Если вы хотите спать спокойно, чтобы вас ночью не вырезали диверсанты врага, вам всем нужно уметь минировать. Ну и, конечно, уметь не наступать на чужие мины, чтобы ваши ноги остались при вас, — попытался я пошутить в стиле рыжего инструктора.

Вторым опытным бойцом, которого я обнаружил путем опроса личного состава, был Саня «Банур». Он был военным и имел за плечами шесть командировок в Чечню в составе «Аксайской бригады специального назначения». В нем удивительным образом сочеталась доброта и жесткость. Заключенные слушались его беспрекословно, но он этой властью пользовался разумно. Сел он за непреднамеренное причинение тяжких телесных повреждений, понесших за собой смерть жертвы. Мы с ним переговорили по-армейски, и я быстро понял, что он профессионал, на которого я могу положиться в подготовке личного состава. В тот же вечер я назначил его своим помощником по тактической подготовке. «Банур» сказал, что тут есть еще один боец из его бригады, но он больше занимается связью.

Я спустился вниз и поделился с «Птицей» и «Антигеном», что нашел отличного сапера и опытного бойца. «Антиген» стал рассказывать, что подобрал команду из крепких зеков, которая будет заниматься доставкой боекомплекта, подносом провизии и выносом раненых.

— Нам бы еще медика и снайпера, — сказал «Птица». Видимо, придется просто назначать хоть кого-то.

— Медика точно нужно, а снайпер, по моему опыту, — это как аппендикс. Он вроде и с вами, а вроде сам по себе. Как у нас было в горах: у нас был якут, он ходил с СВД, но она была неэффективна, потому что в густой растительности он все равно ничего не видел. Да и громоздкая она и длинная очень. Короче, нефункционально.

— По штатке положено, — сказал «Птица». — Нужно чтобы был.

— Ну, хер с ним. Хотя я скептически отношусь. Я акцент на снайпера вообще бы не делал. Вот те, кто к нам приходили, это да. Снайпера-профессионалы, которые не в структуре подразделения, а работают чисто по своим секторам. Они прикольно работали, и с результатом.

Я посмотрел на «Птицу» и замолчал.

— Ну, если по штатке положено, то найдем.

В результате, боец с позывным «Сверкай» сам изъявил желание быть снайпером, и мы вручили ему СВД — снайперскую винтовку Драгунова. Остальных приходилось назначать на должности методом тыка.

У меня в отделении был «конторский» парень из Вэшников с позывным «Грязныш». Свой позывной он заслужил не просто так. Пару раз, еще в Молькино, приходилось его заставлять мыться. Воняло от него, как от козла. Невзрачный и без переднего «частокола» во рту. С редкими слипшимися волосами. С мясистым угреватым носом и хитрыми, бегающими глазками. Практически любые разговоры в курилке он сводил к теме пьянства и своих похождений «по бабцам».

— «Грязныш», назначаю тебя гранатометчиком, — сообщил я ему.

— «Констебль», ну, какой я гранатометчик? Ты посмотри на меня. Я же не смогу его таскать, — стал давить на жалость «Грязныш». — Ты лучше вон того здорового назначь. А я неспособный до этого, — продолжал он переводить стрелки.

— Короче, — стал раздражаться я, — ты в армии. Тут приказы не обсуждаются. Я твой командир. Приказали тебе — молча взял и сделал. И не нужно мне указывать, кому и что делать.

Без тебя разберусь. Ясно?

— Да, — надувшись промямлил он.

Больше всего меня раздражали в жизни нытики. «Ты если родился мужиком, то веди себя согласно твоему полу. Особенно здесь». Я требовал это от себя, и это давало мне право требовать это и от подчиненных.

Слаживание

Следующее утро, как и положено, началось с построения. После него «Крапива» позвал нас к себе и поставил боевую задачу — получить БК и приступить к боевому слаживанию на полигоне.

Мы как будто вернулись в Молькино, только теперь были в роли инструкторов. Я старался не делать тех ошибок, которые делали инструкторы в лагере: не орал без необходимости и подробно разъяснял, что нужно делать и чем это поможет в бою. Мне была понятна основная разница между теми инструкторами и нами. Инструкторы в Молькино тебя потренировали, дали что могли и отправили на передок. А мне приходилось учить бойцов, с которыми я завтра должен сам идти в бой. И моя и их жизни зависели от того, насколько хорошо мы их обучим. Мотивация лучше некуда. Хорошо, что со мной были мои новые приятели, которые помогали в обучении отделения: Леха «Магазин», Тема «Вындин» и пацаны из «Кашников» — Адик и Саня.

Каждый день мы получали БК и ездили на полигоны. Каждый день были стрельбы, занятия по тактике и работа в группах. В обучение также входили: захват зданий и окопов, освоение минно-подрывного дела, стрельба из гранатомета, первая помощь при ранениях и слаживание групп. Параллельно я учился и совершенствовался в руководстве артой. Дни летели, как облака при ускоренной съемке.

«Крапива» был отличным командиром. Говорил он мало — просто наблюдал и вмешивался только по делу. У нас была абсолютная свобода в управлении подразделением. Он давал каждому из нас производить слаживание со своими бойцами на свой вкус. Ни на одну секунду у меня не возникало ощущения, что я на ручном управлении. Вечером мы проводили планерку и отчитывались о проделанной работе с подразделением. Он иногда вставлял свои замечания и корректировал наши действия, как командиров, но не более. Обратная связь от него была лаконична. Критика без криков и унижения. И сухая похвала за достижения. Также радовало полное отсутствие бумажной волокиты и формализма. Ему был нужен результат, а как мы его добьемся от своих бойцов, было нашим делом.

Для нас это было доверием с его стороны, и оно вдохновляло.

Все оставшиеся двенадцать дней с утра до ночи у нас продолжались теоретические и практические тренировки. Я видел, как они двигаются, как прикрывают друг друга и понимал, что это слаженный коллектив. Это было правильное решение: не разделять тех, кто вместе сидел и уже знал друг друга.

В «Вагнер» брали людей примерно одного социального уровня. Мужиков, сидевших по «правильным» статьям. Это снижало уровень внутреннего напряжения и позволяло использовать годами сложившиеся отношения в условиях военного конфликта. Такую же тактику использовали финны во времена Северной войны: когда одно подразделение набиралось из односельчан — людей, знавших друг друга с детства — это значительно повышало боевой дух и сплоченность.

Я видел, что бойцы неприхотливы и активны. Бывшие заключенные качественно отличались от людей, которых я видел в Молькино. Мы перемешали «Вэшников» и «Кашников», и раствор стал крепче. Мои страхи по поводу бывших заключенных постепенно таяли.

— Короче смотри: берешь гранату, заворачиваешь запал, выдергиваешь чеку, считаешь «раз, два» и кидаешь с отстрелом.

Я кинул гранату, и она взорвалась в двадцати метрах от нас. Я показывал им все на собственном примере.

— Понял, как?

— Да. — «Зеф» взял гранату, выдернул чеку и, стараясь не показывать страха, стал быстро считать, — раз-два!

Граната вылетела из его руки, как из катапульты, и взорвалась с оглушительным хлопком.

— Отлично, — похвалил я его и хлопнул по плечу. — Вот так в бою и кидай гранаты, чтобы противник тебе ее обратно не прислал.

— Первоочередная задача в бою — подавление противника огнем, — объяснял я бойцам, стоящим передо мной в строю. — Когда над противником свистят пули, он будет бояться, как любой нормальный человек. Поэтому стреляйте навскидку и не жалейте патронов. Это даст вам преимущество в первую секунду. Дальше уже воля случая и сноровки. Если вам повезет, то попадете, не повезет — не попадете.

— А со скольких метров стрелять?

— Задача штурмовика, — как мантру повторял я раз за разом, — подавлять волю противника и максимально сближаться с ним, чтобы забросать его гранатами. Ясно?

— Так точно.

— Тогда делимся на тройки и отрабатываем штурм окопов. Рассредоточиться. И еще, мужики. Я хочу, чтобы наше отделение было лучшим! Сможете?

Я хотел привнести в тренировки спортивный дух соревнования, как в фильме «9 рота»

— Не вопрос, командир. Сделаем.

Меня очень веселило, как они коммуницируют между собой во время тренировок. Они могли орать друг на друга и материться, используя невероятные обороты богатого русского языка и не менее богатой блатной фени, но я не слышал, чтобы в их голосе было высокомерие. Это была дружеская и беззлобная перепалка родных и близких по духу людей.

Основная проблема была с гранатометчиками. Отсутствие навыков и страх перед «шайтан-трубой» были бедой.

— Это лучшее и самое эффективное оружие, которое работает на подавление, — пытался я замотивировать своих бойцов. — Им можно уничтожить пулемет или поджечь дом, в котором сконцентрировался противник. Пробить стену, за которой прячется враг.

— А уши не закладывает?

— Закладывает конечно — если стрелять неграмотно.

Но гранатометчик — это большая ответственность. Во-первых, ты должен быстро принимать решения. Ты должен быстро менять позиции. Ты должен уметь стрелять навскидку — иначе тебя могут очень быстро «задвухсотить».

Никто из нас не говорил слова «смерть» или «погибнуть». На войне не принято произносить это. Они заменяются другими: «обнулиться», «вытечь», «забараниться». Эти слова — своеобразные магические заклинания, которые не дают прийти смерти, а создают иллюзию, что ее нет.

— «Грязныш»? Двигай сюда! Сейчас группа будет штурмовать окоп, а ты будешь продвигаться за ними и в нужный момент подавишь пулемет вон в том окопе. Ясно?

— Хорошо.

Он трусцой подбежал ко мне с РПГ.

Группа состояла из четырех троек, в каждой из которых два человека двигались вперед, а третий обеспечивал защитой их движение. Так, прикрывая друг друга, они двигались в шахматном порядке вперед, сближаясь с окопом. Группа стала разворачиваться в «подкову». Я шел рядом и поправлял их действия комментариями.

— «Матрос», снизь силуэт! Давай! Давай! Пошел… «Цистит»! «Цистит», бля, не зевай!

— Крою!

Он встал на колено и выпустил короткую очередь в сторону окопа.

— Пошел, следующий!

Цель слаживания группы — добиться синхронности в передвижении и прикрытии друг друга, чтобы бойцы передвигалась как единый организм не по команде, а самостоятельно и на автомате.

Группа максимально сблизилась с окопом и тут за моей спиной прозвучал выстрел из гранатомета. Метрах в пяти от группы в воздух взлетел столб огня и земли. Все попадали на землю.

«Задвухсотил» пацанов!» — подумал я и подбежал к бойцам, которые лежали на земле с выпученными глазами и ощупывали себя руками.

— Убитые или раненые есть? — обратился я к бойцам, осматривал их.

Ни тех, ни других, к счастью, не оказалось. Я очень сильно испугался в тот момент. Я стоял и смотрел на сжавшегося в комок «Грязныша» и думал: «Ну зачем он приперся на войну? Зачем я навязал ему эту должность? Больше он стрелять из гранатомета не будет!».

Вечером бойцы привели к нам таджика с позывным «Талса», который имел образование медбрата. У нас появился первый медик, который мог показывать другим бойцам, как правильно затягивать жгут и перебинтовываться. Бригада у нас складывалась интернациональная. В нашем отделении были украинцы, русские, белорусы, таджики, узбеки, армяне и люди других национальностей. Потомки Паниковского — человека без паспорта. Ребята, которые записались добровольцами и не имели российского гражданства, в случае удачного окончания контракта должны были получить паспорт гражданина Российской Федерации.

Вечером, перечитывая и сверяя штатку, я увидел, что у одного из «Кашников» скоро будет день рождения. Мне в голову пришла идея праздновать дни рождения каждого бойца, в моем подразделения. Мне было неприятно разделение людей на касты и подгруппы. Я хотел как можно скорее уничтожить это деление между «Вэшниками» и «Кашниками». Воевать нам предстоит вместе и на одинаковых условиях, а для пули или мины нет разницы, «Вэшник» ты, или «Кашник».

А для врага — тем более. Смерть уровняет всех. Так пусть это произойдет еще при жизни.

Помощник пулеметчика «Цистит»

На следующий день ко мне с серьезным видом подошел таджик Джура с позывным «Цистит». Мудрый талантливый мужик с веселым нравом. Он был небольшого роста и среднего телосложения. Он сидел за убийство на почве обостренного чувства несправедливости. Мошенник-прораб хотел кинуть его и бригаду, которой он руководил, на деньги. В процессе выяснения отношений прораба настигла немедленная карма, и Джура убил его голыми руками. Ему дали пятнадцать лет, из которых он отсидел шесть. ЧВК «Вагнер» стал для него шансом скостить оставшиеся девять и вернуться к жене и детям.

— Командир, — сказал он, смотря мне в глаза, — я хочу пулеметчиком быть. Или хотя бы помощником пулеметчика.

— Ты в своем уме, Джура? Тебе придется таскать свой автомат, разгрузку и еще БК для пулемета. Это тысяча патронов. Примерно тридцать пять килограмм, — он внимательно слушал и понимающе кивал головой. — На тебе одновременно будет шестьдесят килограмм. Ты умрешь, братан!

— Я все обдумал и решил, командир. Хочу быть помощником пулеметчика.

— Окей! Вот пулеметчик, «Калф». Судя по телосложению, он весит примерно килограмм сто десять, — я повернулся и крикнул «Калфу», чтобы он подошел к нам. — Калф «триста», твои действия?

Джура удивленно посмотрел на меня.

— Чего ты смотришь на меня глазами побитой собаки? Твой товарищ ранен! До зоны эвакуации сто метров. Вытащишь его с оружием — будешь помощником пулеметчика, — сказал я с ухмылкой, заранее торжествуя провал «Цистита».

В ту же секунду, Джура взвалил себе на плечи тушу «Калфа», взял пулемет с коробкой на двести патронов и довольный побежал вперед.

— Не потянет «Цистит», — сказал кто-то сзади меня.

— Джура в зоне и не такое в цехе тягал, — заметил другой.

— И я не сильно большой, а «Сверкана» постоянно таскаю. — добавил «Эрик». — А «Сверкай» не меньше «Калфа».

Я с удивлением смотрел, как «Цистит» удаляется от нас и считал до ста. Примерно в ста метрах от нас он бодро развернулся и понесся назад. Опустив возле меня пулеметчика, он, тяжело дыша, победно улыбнулся.

— Записывай меня, командир!

— Мужчина! — с выражением уважения произнес я и крепко пожал его руку. — Горжусь, что знаю тебя, Джура.

Джура показывал потрясающую прилежность и талант во всем. Он серьезно и ответственно подходил к процессу обучения. Всегда был в первых рядах на полигоне.

За что бы он ни брался, все у него получалось наилучшим образом. После каждых стрельб он садился и с любовью чистил свой автомат. Было такое ощущение, что он разговаривает с ним, как с ребенком, и любит его, как своего внука. Бывало, он засыпал на занятиях, за что безропотно приседал пятьдесят раз. После очередных приседаний я решил его немного поддержать шуткой и стал стебаться над его позывным.

— «Цистит»! — протяжно произнес я. — Кто вам, сука, такие позывные придумал?

— Компьютер, — просто ответил он.

— Это, наверное, какой-то айтишник несостоявшийся от злобы или отсутствия мозгов придумал эту программу, которая лепит вам позывные.

— Хорошо, что не «Геморрой», или «Сифилис», — ответил Джура улыбаясь. — Представь, командир: пойдем мы в атаку, а украинцы услышат по рации: «“Геморрой”, “Геморрой”, атакуй пидоров! “Сифилис”, заходи справа!». Они же сразу сдадутся, командир, — с серьезным видом говорил он. Своими манерами он очень напоминал мне героя которого играл Шукшин из фильма «Они сражались за Родину».

Шутил Джура постоянно. И, это был не тупой юмор, а очень тонкий и интеллектуальный сарказм, наполненный красочными образами и подмечающий особенности поведения человека. Джура был настоящим Ходжой Насреддином — героем восточных анекдотов, которые я читал в детстве. Человек-камеди, который фонтанировал остроумием и жизнерадостностью. В нем было смешно абсолютно все: несуразная фигура, напоминающая восточного Чарли Чаплина, богатейшая подвижная мимика, которая не раз вызывала приступы смеха у окружающих. И еще он постоянно «закидывался» насваем.

— Где ты его берешь? — недоумевал я.

— Восточная хитрость!

Он улыбался, удерживая насвай за губой.

— Так то мне похер. Главное, чтобы вы выполнили задачу и выжили.

— Командир, ты ставь задачу. Мы все сделаем в лучшем виде.

Другие бойцы относились к Джуре с уважением, как к умудренному опытом мужчине. Земляки-таджики уважали его за возраст и дух, и за смелость и способность постоять за себя. Его шутки снимали напряжение и делали суровую действительность детским цирком.

— Я когда услышал про тебя, командир, — не обижайся — подумал: «Вот какие мы важные! Мало нам наших ментов, так специально к нам из Англии констебля прислали. Вот это уважение!».

— Джура, когда мы вернемся в Москву, я буду твоим продюсером. Мы с тобой порвем сцену и все стендаперы уволятся с ТНТ! Будешь в «Камеди клаб. Душанбе стайл»!

Помимо артистизма он обладал талантом повара.

Из простых солдатских пайков он мог сделать кулинарный шедевр, достойный всех звезд Мишлена. Я не знаю, как он это делал, но это было божественно вкусно. Сказать, что он вкусно готовит, это значит ничего не сказать. Готовил он божественно!

Полигон

Готовились мы с утра и до ночи. Чтобы поддержать бойцов и зафиксировать у них новый опыт я концентрировал внимание бойцов не только на ошибках, но и на положительных изменениях. Человек, несмотря на всю его сложность, — существо простое и поддающееся дрессировке. Старые добрые «кнут и пряник» — создание негативного и позитивного подкрепления — помогали формировать новое поведение. Поэтому я хвалил бойцов, когда видел, что у них что-то получается хорошо. Однако для выработки автоматических реакций в поведении в среднем необходимо от двух до восьми месяцев работы. К сожалению, у нас их не было. Тем не менее они показывали отличные результаты.

— Сегодня нам предстоит отработать важную задачу — захватить украинский блиндаж, в котором засел противник. Что мы должны сделать в первую очередь? — спросил я, держа в руках «Мавик-3».

— Провести разведку, — почти хором ответили бойцы.

— Правильно, — ответил я, отдавая БПЛА ответственному за него бойцу с позывным «Пегас».

Он поднял БПЛА и стал докладывать по рации обстановку на позиции противника. Было важно синхронизировать все наши действия и до автоматизма отработать связь нашей артиллерией, расчетами гранатомета «АГС-17» и командой крупнокалиберных пулемета «Корд».

— «Констебль» — «Пегасу». Наблюдаю на севере блиндаж противника. Вижу семь солдат, которые рассредоточены по траншее. Посередине траншеи установлен пулемет.

— Тяжелая техника есть?

— Не наблюдаю.

— Принято.

Я выключил рацию и отдал приказ:

— Штурмовой группе выдвинуться в район блиндажа и захватить его.

Я стал наблюдать, как группа развернулась в боевой порядок — «подкову». Расстояние между бойцами было примерно семь-десять метров, чтобы при минометном обстреле минимизировать потери. Первым выдвинулся дозор из трех бойцов. Я дал команду арте работать по врагу, чтобы дать возможность штурмовикам максимально сблизиться с врагом на бросок гранаты. Они сблизились и передали, что закрепились и работают на подавление. Их задача: не дать поднять противнику голову. За ними к блиндажу подтянулась остальная группа. По мере продвижения группы я постоянно стрелял поверх голов, чтобы создать условия похожие на боевые. Тыловой дозор, состоящий из трех бойцов, прикрывал тыл и фланги. Перед ними стояла задача: не пропустить заходы врагов с флангов и в наш тыл.

Штурм отрабатывался в тройках, шестерках, девятках, а затем в полном составе. Постепенно задача усложнялась, и я вводил новые вводные.

— Левая тройка попала под минометный обстрел! Два «триста», один «двести»! Перетягиваемся! Оказываем друг другу помощь!

Пускаю поверх бойцов короткую очередь. Они суетливо ищут жгут, пытаясь оказать друг другу первую помощь. Один из бойцов пытается действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Короткими перебежками он бросается вперед и отбивается от группы.

— Стоять! «Зеф»! Ты куда рванул?

Он замирает, падает и, спрятавшись за бугорок, начинает стрелять в сторону блиндажа. Я возвращаю его обратно.

— Ты зачем опять на себя тянешь одеяло? Мы же с тобой договаривались, что ты работаешь синхронно со всеми, — стал я в очередной раз вбивать «Зефу» представления о дисциплине. — Ты с чего взял, что ты тут самый главный и сам себе командир?

— Да в натуре пока они ползать будут, нас всех положат.

Я, «Констебль», с этими… Погибать не хочу.

«Зеф» был единственным персонажем, который меня выводил из себя своим тотальным своеволием. Навыки работы в группе у него отсутствовали напрочь. Он привык надеяться только на самого себя и демонстрировал свою особую позицию повсеместно.

— «Зеф», когда ты уже выключишь свою уркаганскую манеру? Тут тебе не БУР и не зона. А я не мент, чтобы тебя перевоспитывать. В армии — а особенно в бою — важны слаженность и дисциплина! Без нее ты и сам погибнешь, и остальных подставишь.

— Да… я хотел… в натуре! — сбивался и нервничал «Зеф».

Он надулся и покраснел от злости, как накосячивший подросток.

— Просто делай то, что тебе говорят. Понимаешь? Ты же не тупой. По глазам вижу, что не тупой.

Остальная группа лежа молча слушала, как я воспитываю закоренелого отрицалу, который пошел в «музыканты», чтобы уйти от пресса, который ему устроили в зоне. Там бы он точно не протянул оставшиеся девять лет срока — или раскрутился бы еще лет на десять.

«Зеф» смотрел на меня исподлобья и скрипел зубами.

На его лице отражалась борьба неспособности подчиняться каким-либо общественным правилам и необходимости делать то, что я требую. Я физически ощущал, как злость на меня, весь этот мир сталкивалась с жесткой необходимостью воспринимать и подчиняться командам. Он подчинялся, но с таким видом, будто посылал меня на хер. Все его «правильное» и блатное нутро выворачивалось мехом наружу, но он собирал себя в кулак и делал то, что я приказывал.

Смоленские, в отличии от брянских, в основной своей массе были рецидивистами — люди, которые десятилетиями совершали преступления, жили «понятиями», освобождались и садились вновь. Я понимал, что им было нелегко. В эти моменты я вспоминал сериал «Штрафбат» и командира из этого фильма. Но с каждым днем мне, и им становилось легче.

На тринадцатый день была назначена генеральная репетиция. Каждый командир отделения по очереди показывал перед «Крапивой» работу своих групп. Нужно было имитировать бой, используя разведданные с БПЛА, координируя работу АТС и докладывая о ходе операции «Крапиве». Он внимательно смотрел на нашу работу и сухо вмешивался в ход событий. Давал новые вводные и наблюдал, как быстро группа отреагирует на внезапно возникшие обстоятельства.

— Обратил внимание, как двигается «Сезам»? — спросил командир. — Точно в спецназе служил.

— Да, толковый.

— Необходимо сделать акцент на работу пулеметчика, — продолжал он свои замечания. — Этот тормоз «Калф» меня задолбал. Лежит как мешок с говном. Позицию менять забывает.

Не выдержав, он крикнул ему:

— «Калф», баран! Отстрелял очередь и меняй позицию!

Ты бы уже пять раз был трупом!

«Калф» действительно был нерасторопным. От пулеметчика в нем была только выносливость. Но этого было мало. Пулеметчик нуждается в мозгах и быстроте реакции. Без этого он как метеор в небе — вспыхнул и погас навеки.

Я видел, что командир доволен работой моих групп, но из-за своей манеры говорить сухо и без эмоций он больше обращал внимания не на то, что у нас получается хорошо, а на косяки. Это было для меня объяснимо и понятно: когда ты привыкаешь на войне к сухости и отсутствию эмоций — похвала становится роскошью. Максимум, что я услышал от командира в наш адрес: «Хорошо».

Похвала подталкивала запоминать бойца и выделять его из безликой толпы. Сегодня ты похвалил бойца. Завтра ты запомнил, как его зовут. А через час он «двести». И тебе больно и нужно привыкать к тому, что его больше нет. Но, в целом, нам удалось с достоинством пройти этот экзамен.

Степи, еще при Иване Грозном захваченные у степняков, просторно раскинулись во все стороны. Обычно мы возвращались с полигона одним и тем же маршрутом. Дорога шла по полям мимо посадок, состоящих из невысоких кряжистых акаций. Земля в октябре представляла собой замерзший и раскатанный гусеницами и колесами чернозем. Дорога сначала шла проселком и в один момент переходила в плохой асфальт, не менявшийся со времен Советского Союза. Он был потрескавшимся, как дно пересохшего африканского водоема. Машина на такой дороге превращалась в дикого мустанга, который так и норовит сбросить тебя со своей спины. Мы чувствовали себя ковбоями на родео, силящимися лишнюю секунду усидеть в седле. Дорога проходила через небольшие села с одноэтажной застройкой. Белые дома с черепичной крышей, дома из серых шлакоблоков и красного кирпича были спрятаны в глубине дворов за железными или деревянными заборами.

Утром, когда мы ехали на полигон, нас встречали дети лет пяти-шести. Девчонки махали нам руками, а парни важно отдавали честь. Накатывала нежность и умиление, и я торжественно отдавал им честь в ответ. Периодически я видел и взрослых, с грустными лицами. Вечером, когда мы возвращались обратно, улицы были пусты, а окна домов светились тусклым светом.

«Как они тут живут? — думал я. — В кромешной темноте, без электричества и интернета. Так же, наверное, как жили наши предки тысячи лет. Глушь, в которой рождаются и взрослеют дети, погруженные в простую жизнь. Глушь, которой неважно, что там за власть в Киеве или Москве. Именно это место и есть их Родина! Их родная земля, где они выросли и, возможно, будут похоронены».

Если бы я был из украинской разведки, я бы постарался завербовать как можно больше людей из этой глуши. Есть много способов чиповать простых граждан: манипуляции, угрозы, взятки и другие рычаги давления на простого человека. Возможно, именно сейчас, пока мы едем в наш лагерь, кто-то из этих мирных жителей передает врагу информацию о наших расположении и численности. Постепенно моя тревога усиливалась и превращалась в уверенность.

Хаймерсы

Бывает на войне состояние «чуйки» или, говоря психологическим языком, — обострение интуиции. Мозг — великая кладовка, в которой скапливаются незаметно для нас факты предыдущей жизни. Накапливая детали, он постепенно систематизирует их и собирает в цепочки, которые создают предположения и картины предполагаемых вариантов будущего. И если потянуть за одну ниточку, которая вам бросилась в глаза и стала навязчивой мыслью, тут же за ней потянется и вся остальная цепочка. Чуйка вызывает тревогу, а тревога заставляет вас быть осторожным. Конечно, предчувствие не работает как бабушка Ванга, или Вольфганг Мессинг, но игнорировать его я считаю безрассудством. Моя чуйка спасала меня не один раз, но и подводила не меньше. Предчувствие опасности и стойкое ощущение, что на нашу базу может «прилететь», возникло у меня из совокупности моих размышлений о местных жителях, сведений от ребят, которые ночью слышали и видели копте-ры с ночниками, и логики разведчика-диверсанта. Если моя интуиция начинает интеллигентно стучаться в дверь, я понимаю, что лучше не ждать, когда она начнет вышибать эту дверь с ноги, а концентрироваться и готовиться к худшему.

Прошло семнадцать дней с момента нашего приезда на эту базу. Мы должны были уехать отсюда еще два дня назад. Во время перекура на занятиях по штурму зданий я аккуратно поделился своими мыслями с парнями. Я боялся, что если буду говорить про это с командирами, то услышу в свой адрес диагноз «параноик», и поэтому решил высказать свое предположение тем, с кем я уже сдружился.

— Чует моя жопа, что прилетит к нам подарочек. Как-то тревожно в последнее время, — зашел я издалека.

— Ну, хер знает, — сказал Тема. — На все воля Аллаха!

— Да, кому мы нужны? — стал успокаивать меня «Сезам», — тратить на нас ракеты.

— Ну, да… — не стал я нагнетать обстановку. — Поживем — увидим.

В основном здании, которое находилось в метрах трехстах от нашего муравейника, жило человек триста новобранцев и группа инструкторов. Они давали им первичные знания о поведении в бою: как снижать силуэт, ходить с пятки на носок, держать автомат, перезаряжаться — и другие базовые премудрости. После набора первой группы мы еще пару раз ходили туда и отбирали самых лучших. Я, «Серебруха», или «Птица» выходили перед строем и произносили пафосную речь.

— Мы формируем новый взвод под спецпроект — для выполнения особенных задач! Нам нужны самые крепкие! Те, кто пройдет специальный отбор, будут служить в специальном подразделении — «Семерке»!

Правда заключалась в том, что мы сами не знали, какие задачи нас ждут, но так у нас было больше шансов выбрать бойцов, которые хоть что-то умели. Мы добрали свои подразделения и полностью укомплектовали штат.

В ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября, я проснулся от того, что на меня посыпались кирпичи и доски.

На улице раздавались звуки от взрыва кассетного боеприпаса: «Бах! Бах! Бах!». И через несколько секунд — глухой звук взрыва, не похожий ни на один другой из тех, что я слышал.

— Прилет! — закричал из темноты и пыли «Крапива». — Быстро собирайтесь и отбегайте от здания!

В темноте я нашарил руками станцию и связался с «Сезамом».

— «Констебль» — «Сезаму». Доложи обстановку.

— На связи! Все целы. Камни вылетели из проемов, но раненых нет.

— Собирай всех и быстро на улицу. Брать только самое необходимое!

Когда мы вышли, то увидели, что прилетело две ракеты. Одна попала в основное здание и сложила тот подъезд, где жили инструкторы и часть проектантов. Вместо части здания дымилась куча битого бетона и кирпича.

— Как думаешь, там кто-то выжил? — испуганно спросил «Антиген».

— Не знаю.

Второй прилет был в метрах пятидесяти от нашего общежития. На месте взрыва дымилась огромная воронка. Как злой волк из сказки «Три поросенка», взрывная волна сдула наши хлипкие сооружения. Нам нужно было искать новое убежище.

— Я связался со штабом: по радиоперехватам по нам могут прилететь грады со шрапнелью. «Нам нужно срочно уезжать», — сказал подошедший к нам «Крапива».

«Жаль пацанов», — подумал я, разглядывая развалины.

— Прилетело в то крыло, где жили эти говоруны. Я их предупреждал, чтобы не пользовались телефонами. Но, видимо, они проигнорировали мои замечания, — сказал «Крапива».

«Дебилы! Это же война, — сменилась моя жалость на злость и досаду, — что за отношение такое безалаберное?».

В критической ситуации, когда существовала опасность для жизни, характерная для меня рассудительность выключалась, и на сцену выходил «Вояка», которому было глубоко похеру на все эти психологические штучки. Солдафон не хотел понимать, что людям трудно перестраиваться с модели мирной жизни на жизнь в джунглях — на реальность, в которой ты уже стал законной мишенью для врагов, и где они стараются убить тебя любыми доступными способами.

Стало страшно, что в любой момент, ты можешь оказаться не в том месте и получить свою порцию железа. Самое страшное на современной войне то, что ты не можешь ничего контролировать на сто процентов. Это нужно принять как факт и делать все возможное, чтобы снизить риск гибели.

— Быстро грузимся по машинам и едем в эту точку, — «Крапива» показал нам место в планшете, — выдвигаемся немедленно. Разгребать завалы будут позже. Для этих ребят боевые действия закончились.

К счастью, у нас никто не погиб и даже не был серьезно ранен. Некоторых ушибло кирпичами, но ранения были незначительными. Впервые с момента выезда из Москвы я вспомнил про Господа Бога и помолился:

«Боже. Дай мне сил… Просто сил… Спасибо тебе, Господи, что уберег меня и ребят!».

Когда я дочитал молитву, нахлынули противоречивые чувства: сожаление, что погибли ребята, и облегчения, что погиб не ты. В эту ночь украинцы произвели несколько таких обстрелов. Современная война, с ее техническими возможностями и новыми технологиями, больше не дает шанса и право надеяться на русский «авось»! Глупость, безответственность, разгильдяйство и нежелание относиться к противнику серьезно убивают больший объем личного состава. Это были первые бессмысленные жертвы, с которыми я столкнулся на этой войне.

В итоге, мы быстро погрузились в машины и выехали в сторону станции Попасной.

Попасная

Пока мы ехали, я вместе со своим отделением сидел в кузове и по привычке смотрел в щель между бортом и брезентом. Осенью на Донбассе практически не бывает снега. Грязь и пыль смешались с осенними дождями и застыли корявыми комьями, на которых прыгали машины. Бескрайние сельскохозяйственные поля с неубранным урожаем подсолнуха и чахлыми линиями посадок не создавали никаких препятствий для промозглого, пронизывающего до костей ветра. Ветер, как вражеский коптер, залетал в кузов и обдавал нас колючими осколками холода. Скрючившись и шмыгая носами, мы вновь тряслись на колдобинах, прижимаясь друг к другу, как пингвины которых одели в военную форму. Я смотрел на бойцов и видел на их лицах отрешенность от происходящего, которая позволяла спрятаться в потаенных уголках своего сознания, улететь из этой машины в свой, придуманный и безопасный мир. В отличии от них, я взял на себя ответственность быть командиром, а это значило, что я больше не могу себе позволить думать только о себе. В любых обстоятельствах мне необходимо было в первую очередь думать о подразделении и быть примером жизнестойкости. Периодически машина резко тормозила объезжая препятствия и двигалась дальше. Скрипела коробка передач и угарный газ из выхлопной трубы, забрасывало порывами предательского ветра внутрь. Было раннее утро, когда мы въехали в город. Внезапно машина сделал крутой поворот и остановилась.

— Выходим. Приехали, — командовал «Крапива».

Я откинул брезент и выпрыгнул на землю. Помог бойцу, выпрыгнувшему за мной, открыть борт, и мы стали помогать выгружаться остальным. Оглядеться я смог только через минут десять, когда уже немного рассвело. Как позднее выяснилось, привезли нас на северо-восточную окраину Попаски.

Я увидел двор, который окружали полуразрушенные и обгоревшие бетонные коробки пятиэтажных хрущевок. Голые деревья с отрубленными и оторванными, будто ампутированными, ветками дополняли постапокалиптический пейзаж. Правее находился остов перевернутого жигуленка.

«Где-то я это видел, — стал вспоминать я. — В каком-то ролике… Точно! Я видел это в «Тик-Токе»! Бойцы «Ахмата» выкладывали этот двор!».

Было удивительно и одновременно весело переместится из зрительного зала внутрь этого страшного кино. В Попасной находилось много подразделений, которые участвовали в ее штурме. К «Крапиве» пришел командир из штаба «Вагнера» и показал нам пятиэтажку, в которой нам нужно было расположиться. Дом был похож на типичную заброшку. Часть квартир выгорело во время боев. Повсюду в стенах были видны дыры от попадания в них снарядов разного калибра. Именно в таких домах мы в детстве играли в войнушку. Рядом с домом, лежали кучи мусора, состоящего из битого кирпича, поломанной мебели и утвари, выброшенной из квартир, в которых еще полгода назад жили местные гражданские. Попасную взяли в марте. Именно тут начинался славный путь «музыкантов», которые прилетели из Африки. Бои за нее шли два месяца. В результате, сильно потрепав украинцев, союзные войска взяли станцию и стали отсюда наступать дальше. Попасная была логистическим узлом и имела важное военно-стратегическое значение, в связи с тем, что находилась на возвышенности.

У пятиэтажки было четыре подъезда, а у нас было четыре отделения. Каждое заселилось в свой подъезд. Бойцы быстро распределили квартиры между собой и так же по-деловому, как и в прошлый раз, стали их обустраивать. История арестантов и специфики их быта уходит корнями в наше общее далекое прошлое. Каторга, тюрьмы, ссылки издревле были присущи Российской Империи. Там формировалось свое отдельное государство: со своими законами — «понятиями», — иерархией и социальными группами — «мастями», — своим языком — блатной феней — и даже со своей почтой — «малявами» и «воровскими прогонами». Была и «армия», поддерживающая эту систему.

Я обожал читать Гиляровского, который описывал мир московской Хитровки, с ее трактирами и ночлежками, полными воровской публики разных мастей. С приходом коммунистов к власти реальный и теневой мир претерпел огромные изменения. С появлением ГУЛАГа и массовых репрессий политических противников криминальный мир пополнился «политиками» и «укропами помидоровичами». Они, конечно, сидели и при Царе-батюшке, как все те, кто пришел к власти во время революции, но таких масштабов тюрьмы и лагеря еще не знали.

Затем пришла Великая Отечественная Война, и часть заключенных ушла на фронт — искупать кровью свою вину перед Родиной. После войны, когда вчерашние зеки, овеянные славой, стали возвращаться в лагеря, блатной мир не принял их, как людей, предавших воровские законы и сотрудничавших с властью. Началась «Сучья война», которая великолепно описана в книге Владимира Семеновича Высоцкого и Леонида Васильевича Мончинского «Черная свеча». Криминальный мир менялся в соответствии с ситуацией в стране. После были похороны товарища Сталина и Бериевская амнистия 1953 года, относительный застой во времена Хрущева и Брежнева, сменился «Перестройкой» Михаила Горбачева и «лихими девяностыми».

В которых появились новые, современные представители криминального мира — спортсмены и рэкетиры.

Находясь столетиями в условиях ограниченных ресурсов каторги, тюрем, пересылок, лагерей и зон, люди приспосабливались и выживали за счет снижения уровня потребностей и повышения смекалки. Заключенные могли добыть необходимое в условиях вакуума. «Закатать вату» и добыть огонь. Собрать из минимального набора предметов кипятильник, сделать карты из газеты и шахматы из хлеба. Поставить брагу из подручных продуктов и перепилить ниткой железную решетку. Не говоря уже о сложной системе перемещения грузов при помощи «коней» и «кабур». Бойцы, находившиеся в моем отряде, обладали невероятной живучестью и умением приспосабливаться к самым примитивным условиям. Они были неприхотливы, как уличные коты, и изобретательны, как Илон Маек.

Я с несколькими бойцами поселился на первом этаже. Помимо «Сезама» и Сани «Банура» с нами поселились «Матрос» и «Десант». «Матрос» был сорокалетним коренастым мужчиной с суровыми и грубыми чертами лица, как будто вырезанным из камня начинающим художником. Но когда он надевал свои очки, он превращался в рецидивиста-интеллигента, которому хотелось верить. Человек он был немногословный, но несмотря на это, пользовался среди брянских авторитетом. За что он отбывал наказание и сколько у него было ходок я не интересовался. По душам он разговаривать желанием не горел, а лезть ему под шкуру не было повода. Он был закрытым и умел подавлять и контролировать свои чувства, но едва заметная суетливость выдавала его внутреннее напряжение и беспокойство. «Десант», напротив, был подвижным и говорливым. Позывной он свой получил в связи с тем, что служил в армии в «Войсках Дяди Васи» — ВДВ. Он весь был как на шарнирах и постоянно что-то мутил. Его внутренне напряжение, в отличие от «Матроса», выражалось не в замкнутости, а в гиперактивности. Говорил он и действовал быстро и, порой, не до конца обдуманно.

Большая часть моего отделения разместилась в подвале и разделилась на кружки по интересам. Я не люблю подвалы из-за отсутствия маневра в случае экстренной ситуации. Глубина подвала, конечно, дает ощущение защиты, но маневр могут дать только двери и окна, выходящие на обе стороны дома.

Мы разместили наш БК в укромном, защищенном месте, а все остальное я отдал на откуп бойцам, которые лучше меня разбирались в устройстве быта. Квартира, в которую мы заселились была с хорошим ремонтом. Не лакше-ри, конечно, но все в ней было сделано красиво и добротно. По большому количеству мелких деталей в интерьере, чувствовалось, что обустройством занималась женщина. По всей видимости, люди, жившие здесь, все делали с душой. До того, как в Попасную пришла война, тут было уютно. Повсюду были разбросаны забытые хозяевами вещи, битые стекла, растрепанные книжки и бумаги. Видимо, когда хозяева уходили, забирали только необходимое.

Я открыл встроенный шкаф и увидел много-много женских вещей, аккуратно развешенных на плечиках. Такие же вещи весели у нас в шкафу, когда мы жили с Надей. Я снял перчатку и стряхнул пыль с одного из платьев и закрыл этот шкаф. Было ощущение, что мы вторгаемся в интимное пространство других людей — мерзкое неприятное ощущение подглядывания из-за плеча в чужую почту.

Вторая комната была детской. Там стояла двухъярусная кровать, а обои были с розовыми единорогами, скачущими по радуге. Я поставил свой рюкзак у кровати и сел на нее.

Из выбитого окна сильно дуло. Вдалеке еле слышно громыхала канонада. Мой взгляд блуждал по комнате, пока не уперся в оловянного солдатика.

«Интересно, кто здесь жил и из чего состояла их жизнь? Где они работали?.. Зачем тебе это знать?!» — пытался остановить я назойливые мысли.

На войне есть три типа людей. Первый и второй — это противники: солдаты противоборствующих сторон, для которых этот дом и эта квартира — просто огневая точка, которую нужно либо удержать, либо захватить. И есть третья, самая страдающая сторона — мирняк. Те, для кого этот двор и этот дом — Родина. То место, с которым связаны воспоминания детства и все самое теплое и дорогое. Таким людям достаточно одного взгляда на этот двор, чтобы память выдала им целый фильм, наполненный не только рядом картинок, но и связанными с ними переживаниями.

Я посмотрел в разбитое окно, выходящее во двор, и представил, о чем бы мог думать человек выросший здесь: «Вот там, где валяется перевернутый жигуленок, отец впервые посадил меня на велосипед. Вот моя школа, в которую, когда-то давно моя мать отвела меня за руку с букетом цветов. Сейчас половина ее разобрана танком, а оставшаяся — усеяна отметинами от пуль и зарядов гранатомета. Вот там, где сейчас воронка от сто двадцатимиллиметровой мины, я дрался с Вовкой из третьего «Б» класса. А вот на той лавке, где на земле видна бурая лужа высохшей крови, я первый раз поцеловался с Наташкой… — продолжал фантазировать я — Возможно люди, которые жили в этой квартире копили на нее долгое время…».

Из окна, прямо в мое лицо, дунул злой порыв ветра и бросил мне в лицо песок.

«Все, завязывай! Это временное место дислокации и сейчас важно проследить, чтобы бойцы устроились получше. Может, это вообще последнее обустроенное хоть какими-то удобствами жилище», — я выключил режим поэта и вернулся в реальность.

Ответственность командира помогала мне не погружаться в эти сентиментальные мысли: «Я на работе. У меня есть контракт!».

Я встал и вышел из детской комнаты во взрослый мир.

— «Сезам»?

— Да, командир, — отвечая тут же возник в проеме двери Адик.

— Нужно выставить фишкарей у подъезда и с обратной стороны дома. Пусть за небом смотрят. Я позвал с собой командиров групп, и мы стали спускаться вниз — осматривать квартиры и расположение нашего отделения. Бойцы быстро нашли все, что необходимо, чтобы утеплить и замаскировать окна. Попасная находилась в непосредственной близости от ЛБС — линии боевого соприкосновения, и дальнобойная арта украинцев могла, хоть и с натяжкой, достать сюда. Не говоря уже о разного рода коптерах и БПЛА.

— Бойцы. Слушаем сюда… — я дал вводные, где мы сделаем гальюн и где будем получать пайки и готовить.

Двух солдат во главе с расторопным «Десантом» я отправил искать место, где можно помыться. В Попасной был большой частный сектор, и я надеялся, что там найдется баня. Не может такого быть, чтобы русский человек не мылся в бане. Троих бойцов мы отдали в расположение «Цистита» на кухню. Они сразу пошли собирать дрова и обустраивать печку в укромном месте. Остальные занимались обустройством своих временных располаг.

— Смотри, командир.

«Матрос» протянул мне два дембельских альбома с фотографиями. Один был за 1990–1992 года. Мужик служил еще во времена СССР.

— Прикольно получается: ушел, когда еще был Союз, а вернулся уже в «незалэжную» Украину. А второй альбом чей?

— Сына его, наверное. Этот уже тут служил. «И вот еще», — «Матрос» протянул мне удостоверение участника АТО.

— Женщина?

— А вот награды и книжки за подписью бывшего Президента Украины.

— Тридцать лет и в головах у людей полностью все изменилось, — рассуждал я вслух. — Всего тридцать лет и как будто не было никакой Украинской ССР, братства народов. Хотя такой пример в истории нашего государства уже был. До Первой мировой войны в России проживало огромное количество наших немцев. Саратов был столицей немецкой автономии. Немцы жили по всей Российской Империи со времен Екатерины II, которая была чистокровной немкой. В Первую мировую даже в газетах писали не немцы, а германцы, чтобы не обижать наших немцев. И так постепенно образ немца-врага вытеснил образ нашего родного немца. Великая Отечественная вбила осиновый кол в понятие «наши немцы», и теперь они были наделены исключительно негативным смысловым восприятием. Даже здесь, украинских военных называли немцами, из-за немецких крестов на их технике.

— Интересно ты рассказываешь, «Констебль». Откуда ты все это знаешь?

— Книга — друг пионера! — съязвил я. — Дебил этот «Порох» и этот гондон, который до него был… «Кровавый Пастор». Это же он приказал ударить артой по мирняку и начать обстрелы Луганска и Донецка. Вот этих в первую очередь нужно ловить, судить и вешать.

Я разозлился и протянул альбомы и награды «Матросу».

— Положи на место. Вдруг вернутся.

Когда происходит ужасное и необъяснимое, разум начинает искать способ как-то уложить это в рамки доступного понимания. Ему нужно точно знать, кто отвечает за весь этот ужас. Поиск и обретение виновного расставляет все по местам и успокаивает. И сразу становится понятно, что это не мир такой непредсказуемый и полный хаоса, а просто есть козлы, которые безопасный и упорядоченный, спокойный мир портят своими дебильными поступками! Мешают жить нам, нормальным людям. Со времен иудейского царства, а может и ранее, людям требуется козел отпущения — тот, на кого могут быть возложены все грехи человеческие, и кто действительно виновен в наших бедах. Поэтому люди всегда готовы найти виноватого вместо того, чтобы понять, что жизнь «темна и полна ужасов».

«Свобода выбора подразумевает ответственность, а ответственность подразумевает авторство. И только тот, кто готов признать авторство в своей жизни, а не перекладывать ответственность на некие внешние силы и обстоятельства, является истинно свободным», — вспомнился мне один из постулатов экзистенциальной психотерапии. Много было спутанных мыслей в моей покрытой бронированным шлемом голове в это ничем не примечательное утро в городе Попасная Донецкой области.

— «Констебль» — «Десанту»? — заговорила моя рация.

«Десант» вышел на связь и доложил, что задание выполнено, и мы можем помыться. Я приказал ему затопить баню и ждать там.

В одной из квартир, видимо, жила пожилая пара, или бабушка. Угол одной из небольших комнат был густо увешан иконами. Их было не меньше двадцати. На нас смотрели суровые и радостные лики. Рука на автомате дернулась, и я троекратно перекрестился. Под иконами висела лампадка.

— Это, — указал я на иконы бойцам, обосновавшимся здесь, — не трогать ни в коем случае! Лично мне отвечаете за это.

— Да понятно, командир. Мы же не твари.

Во многих квартирах еще оставался неуловимый дух прежних хозяев. Особенные маленькие вещи, которые были им дороги, так и стояли в трюмо на поверхности комодов или были разбросаны по полу. С фотографий смотрели незнакомые люди. Там, в своем прошлом, они были счастливы. Мы обошли все квартиры и спустились на улицу.

В Попасной, как я узнал впоследствии, до сих пор проживало шестьсот человек — из двадцати тысяч живших здесь ранее. Они не уехали ни в Украину, ни в Россию и остались выживать в своих домах и полуразрушенных квартирах. Местные военные и волонтеры из Луганска регулярно помогали им, привозя еду и воду.

Я взял с собой на осмотр бани «Банура», а остальных отпустил обустраиваться в нашей квартире. По дороге нам встретилась огромная труба местной ТЭЦ, на которой было написано: «Владивосток».

— О! Родной город! — вырвалось у меня. — Видимо кто-то из морпехов, которые брали этот город, оставил нам послание.

Рядом на здании была другая надпись: «Ахмат — сила!».

— А про «Вагнер» на этих стенах написано пулями, — сказал: «Банур», широким жестом показывая вокруг.

— Да ты поэт! — удивился я, и мы оба заржали.

Баню оборудовали метрах в пятистах от нашей пяти-хатки — в частном секторе на территории одного из домов.

Во дворе был колодец, и поэтому проблем с водой тоже не было. Мы организовали там практически круглосуточную помывочную, и по десять человек ходили мыться и стирать вещи. Прачечная и баня не менее важны на войне, чем пища и боекомплект.

Спали мы не раздеваясь. У каждого был комплект термобелья и спальник. Приходилось надевать несколько пар носок и практически полностью заматываться в спальник. Тепло собственного тела служило нам вместо обогревателя. А душу грели мечты и надежды о хорошем будущем.

— Газовое отопление, — шутил «Цистит». — Лежи да пукай.

На второй день он наладил товарообмен с подразделением спецназа «Ахмат», которое стояло в доме неподалеку. Наши вагнеровские пайки порядком уже надоели своим однообразием. «Джура» менял их на «Доширак», рис, морковку и подсолнечное масло. Неизвестно, где он раздобыл огромный казан и на костре делал настоящий плов с тушенкой.

— Джура, ты просто ангел, посланный нам Богом!

— Аллах велик! Да продлит Он твои дни и дни твоих родных, командир, — отвечал он на это с восточной учтивостью. — Но, если честно, то это не я. Это наш инструктор-пулеметчик «Бренди». У него там друг какой-то есть, и вся движуха туда-сюда через него идет. Кстати, благодаря ему нам ахматовцы подарили несколько «дефисит», — копируя Райкина пошутил Джура, — пулеметные короба на сто патронов! Очень удобная вещь.

— И тут ты справился. Тебя бы министром поставить каким-нибудь. Или президентом… Но Таджикистана!

— Нет. Спасибо. Тяжелая работа. «Джура» лучше будет собой.

Знакомство с ребятами из «Ахмата» у нас было коротким и достаточно поверхностным. У меня в Москве остался хороший приятель — чеченский амнистированный боевик.

В последнее время мы с ним очень плотно работали по бизнесу. Прекрасный человек. Чеченцами у «Ахмата» были только командиры. Остальные были добровольцами из разных регионов России возрастом от тридцати до сорока пяти.

«Вот прошло двадцать лет, и наши бывшие враги, с которыми мы сражались в Чечне и Дагестане, теперь бьются с нами бок о бок, — думал я, глядя на командиров из “Ахмата”. — Может так будет в будущем и с украинцами? Кто его знает».

Один из моих бойцов был наполовину чеченцем. Отец-чеченец, когда ему было десять лет, ушел из семьи и уехал на Родину. «Аглох» остался в России с матерью, но продолжал поддерживать отношения с отцом. Он был высоким и красивым парнем двадцати пяти лет. Смесь славянских и чеченских генов сделали его крепким и симпатичным. В нем были и брутальность и красота. Бурная черная растительность покрывала его голову, лицо и тело. Сидел он по статье 228, часть 4. Срок за такую статью обычно давали от десяти лет, из которых он отсидел только три.

Вечерами, чтобы отвлечься, мы любили поиграть в карты и поболтать о делах насущных. Мы собирались для приятного времяпровождения за игрой, распитием «коня» — смеси чифира, сгущенного молока и кофе — и беседовали обо всем на свете. С детства я помнил, как мужики, которые жили в нашем доме, собирались в беседке, которая стояла посреди двора и «забивали козла» в домино. Позже отец стал брать меня в гаражи, где тоже собирались мужики, чтобы «накатить по сто пятьдесят» после работы и поговорить за жизнь.

— Как думаешь, Констебль, почему за чеченцев русские в «Ахмате» воюют? — спрашивал меня «Магазин», который зашел к нам в гости поиграть в «Секу» на спички.

Он тоже воевал во вторую компанию и его цепляло, что русские не с нами, а в «Ахмате».

— Почему за чеченцев?! — удивлялся я, — Они за Россию воюют. У них там отличные лагеря подготовки. Грех их не использовать. Ходи давай!

— Так, а сами они почему своих не присылают? — включился «Матрос».

— Бито! — покрыл я его карты. — Думаю, в начале СВО, когда все ехали быстро победить и летом праздновать победу в Киеве, очень много погибло людей у них. В Мариуполе, я знаю от друга, много их погибло. Две чеченские войны: часть хороших бойцов и мужчин погибло. Воевали все — ты же помнишь? От тринадцати до древних дедов, — обратился я к «Магазину».

Он утвердительно качнул головой.

— Часть уехала и сейчас воюет на той стороне. Думаю, они просто берегут генофонд. Кадыров правильно делает. Это разумно.

— Наверное, разумно. А у русских и бурятов, татар народа много?

— Хожу, — я зашел с нескольких карт. — Какая у нас тут политинформация завязывается. Как сказал Евгений Викторович: «Если не хотите, чтобы воевали зеки, посылайте своих детей».

Мы здесь, ребята, за всех. Мы, и мобилизованные нашего поколения. Это война мужиков, от тридцати и выше. — сказал я и убедительно посмотрел на них.

— Да ладно. Это у нас мужики, а у ВСУ и нацбатов один молодняк.

— Вот увидите, скоро у них воевать будут мужики. Когда весь молодняк, всех этих понторезов нациков «задвухсотят». Мариуполь сдали? Сдали! — зло сказал я.

Игра подходила к концу. «Сезам» убил карты наших противников и довольный забрал все спички.

— Ладно. Пора нам выдвигаться на планерку. Пошли, «Магазин». «Сезам» за старшего.

— Слушаю! — он улыбнулся Лехе — «Магазин», ты продул весь ваш общак. С тебя спросят!

Ожидание и новые командиры

Каждый вечер мы продолжали проводить плановые планерки с командиром, который собирал нас для координации действий и порядка. Он приезжал из штаба от своего командира, «Хозяина», и мы с замиранием ждали, что он войдет и скажет: «На сборы один час! Выдвигаемся на позиции». Но вместо этого каждый вечер слышали другой расклад.

— Пока тут! — отвечал он и, встречаясь с нашими разочарованными взглядами, добавлял: — Пацаны, я правда сам не знаю когда. Работайте пока с личным составом. Будет очень жестко все, судя по тому, что я слышу «там», — командир поднимал вверх палец, намекая на руководство компании.

На четвертый день бойцы, не выдерживая напряжения ожидания, начинали подходить ко мне с вопросами.

— Когда уже мы выдвигаемся? Куда нас пошлют?

— Не знаю. Как будет команда, так и пошлют. Набираемся сил пока и наслаждаемся моментом, — отвечал я.

А вечером задавал такие же вопросы командиру. Естественно, в ответ получая такие же ответы, как я давал бойцам.

— Приказа пока нет. Поступит — выдвинемся. Смотрите, чтобы бойцы не расслаблялись. Алкоголь, наркотики, мародерство жестко пресекать!

Через четыре дня у меня забрали «Сезама». Командир назначил его старшиной отряда. Адик стал практически министром народного хозяйства по меркам правительства страны. Видимо узнав, что он руководил огромным хозяйством на гражданке и был топ-менеджером, ему решили доверить поступление и распределение всего необходимого, чтобы война шла своим чередом. Он стал сердцем, перекачивающим кровь войны. Все питательные вещества: оружие и провизия, амуниция и медикаменты проходило через него. Ему предстояло наладить эту работу, чтобы мы могли спокойно воевать, зная, что никто из нас не останется в нужный момент без еды, воды и боекомплекта.

— Прощай, «Сезам». — пожал я ему руку.

— Зачем прощай? — в шутку оскорбился он. — Я же с вами. Просто меня оставят на складе. Прием, распределение, «дебет-кредит». Раньше за продуктами смотрел, а теперь и на войне пригодились мои навыки. Что баклажаны, что мины, что лимоны, что гранаты… одним словом — продукты.

Было грустно. Я прикипел к Адику. Он помогал мне выстраивать отношения с заключенными от всего сердца. Мне было неважно, что он сделал в прошлом. Я смотрел на него и восхищался его юмором, организаторскими способностями и колоссальной отдачей. Да, он любил внимание, но за внимание он платил дружбой.

Для меня его назначение говорило о двух вещах. Первое — мы скоро будем выдвигаться. Второе — я потерял командира группы. Мне нужно было на ходу вносить коррективы в руководство своим отделением. Из своих бойцов я выбрал еще двух ребята, которые были в тени. Они гасились, но, наблюдая за ними, я понял, что они могут быть руководителями.

Оба были физически крепкие и сообразительными. Женя — «Айболит» и Рома — «Абакан». Женя был большим русским мужиком с рыжей бородой, за которой он трепетно ухаживал.

В зоне он, как и Адик с «Бануром» пользовался авторитетом и поэтому по праву мог стать командиром. Рома мне понравился с первого момента, когда мы с ним познакомились, тем, что задавал много интересных вопросов. Он был физически крепким бывшим хоккеистом ста восьмидесяти сантиметров росту. Сидел он по 105-й статье — за убийство. На момент подписания контракта отсидел он шесть лет из двадцати.

Я смотрел на них и стал понимать, что Адик был настолько яркой фигурой, что остальные перспективные бойцы были в его тяни. А мне нужно было, чтобы они раскрывались и помогали мне управлять процессом. То, что Адик будет отвечать за тыл, для нашего отряда было большим подарком.

«Быстрый, честный, ответственный человек. Сделает все в лучшем виде», — так я говорил себе, ему и вновь испеченным командирам.

Помня свой опыт работы в разведке, я принял решение сделать не две, а три группы. Я дал им возможность самим разделиться на группы, и они с этой задачей справились лучше меня. Отдавая им в руки ответственность, я даже не вспомнил, что еще месяц назад эти ребята отбывали наказание и считались антисоциальными элементами нашего общества.

— Пацаны, минимум бюрократии! Максимум инициативы и пользы для дела, и личного состава! У нас с вами две цели: выполнить боевую задачу и сохранить личный состав! — доносил я им свои идеи. — Классическая эффективная малая группа в психотерапии — это группа, состоящая из десяти участников. Именно в такой группе возникает динамика — естественное распределение функций и ролей, которое приводит к сплоченности.

Они слушали мою лекцию и кивали с серьезными «заточками».

Вечером я построил отделение и представил их личному составу.

— Командир, а давай введем новые звания, — выкрикнул Джура из строя.

— Какие? — не понял я, совсем забыв, что Джура — юморист.

— Для командиров групп пусть будет «микроконстебль».

— Тогда, тебя я повышаю до звания «оберконстебль»!

Чем ближе мы были к передовой, тем больше каждый из нас погружался в себя. Мне свойственно рефлексировать, и в этой обстановке я стал наблюдать за собой и за тем, как я справляюсь с тревогой и страхом.

Говорят, что на войне не бывает атеистов. Когда наступает время испытаний, и обычные способы и средства не помогают справиться с постоянной тревогой, ты волей-неволей ищешь ресурс, который будет под держивать и давать силу. В чем суть веры и религии? Любая религия дает тебе смысл. И не просто смысл, а смысл, который преодолевает черту физической смерти. Я стал замечать, что чем ближе мы подъезжали к линии боевого соприкосновения, тем чаще я стал молиться, препоручая себя Богу. «Пусть будет, как Ты решишь…» — это давало утешение и мужество.

А еще я вспоминал деда. Мой дед провоевал четыре тяжелых года Великой Отечественной войны простым пехотинцем. Его рассказы я помню до сих пор. За время войны он несколько раз был ранен. Однажды, когда его раненого эвакуировали из Крыма, на них налетели «Мессершмиты» и чуть не потопили их санитарный теплоход.

«Дед, тебе же сто процентов тоже было страшно. Но ты смог выжить и вернулся на Украину и создал семью. Я тоже сейчас воюю с ребятами, у которых на технике такие же кресты, как и у тех нацистских «мессеров». Я твой внук! И тебя не подведу», — поддерживал я с ним внутренний диалог.

Только тут я стал понимать, что это значит: каждый день проживать боевые будни. Когда мне было восемнадцать, и я был в Чечне, это было какое-то приключение. Недаром говорят, что у молодых снижена критика, и благодаря этому они считают себя бессмертными. С годами приходит понимание хрупкости жизни. То, что в молодости воспринималось как данность, тут воспринималось, как великий дар. Мое отношение к деду и его подвигу изменилось.

Год назад, когда началась СВО, я увидел украинский ролик: как один из украинских солдат показывал журналистам фото своего деда, которое он взял с собой, чтобы доказать ему, что он воин. На фото был красноармеец. Удивительная метаморфоза, которая может произойти с мозгами. Хотя у многих украинцев предки служили в Красной Армии, они не стеснялись рисовать на танках кресты, называть улицы в честь нацистов и чтить память предков, которые воевали против нацизма в Советской Армии. Воистину мозг — невероятная система, которая способна совместить несовместимое.

Каждый вечер наш командир ездил в штаб. Я с нетерпением ждал его возвращения, чтобы узнать на планерке, что мы выдвигаемся. Пока мы его ждали, я представлял, как это будет. Некоторые отряды уже вели бои вокруг Бахмута, заходили в Опытное и Иванград. Я узнал, что с Востока заходила «Десятка». С севера — другие отряды. Очень хотелось узнать, куда поставят нас и что мы будем штурмовать. Самое непереносимое для меня, как и для многих людей, — неизвестность и неопределенность. Когда нет четкой и ясной информации, мозг мечется в ее поисках и, если не находит реальные факты, информационная пустота начинает заполнятся фантазиями и мистикой. Погружение в армейскую рутину позволяло отвлечься и не рефлексировать о будущем и происходящем на руинах Российской Империи и Советского Союза.

На низком старте

В процессе слаживания на полигонах я понял, что работа большими группами не сильно эффективна и подумал предложить работу в пятерках. На одной из планерок я проинформировал о своем замысле командира, расставил на столе построение используя подручные средства.

— Командир, я решил, что мое отделение будет работать не десятками, а пятерками. Три человека впереди и два сзади.

— Чем это лучше? — серьезно спросил командир.

— Пятерка более мобильна и скрытна. Ей проще управлять. И, самое главное, мы минимизируем количество потерь. Десять человек — это достаточно большое скопление людей и удобная цель для украинской арты. Вероятность поражения и потерь при работе десятками значительно возрастает.

— Не возражаю. Пробуй, — подумав несколько секунд ответил командир.

Назад с этой планерки, мы шли с «Бануром» и я видел, что ему грустно. Вся его скукоженная фигура — оплывшие черты лица и глаза, прикрытые воспаленными от недосыпа веками — вызывали беспокойство.

— Санек, ты заболел что ли?

Он как будто проснулся от моего вопроса и посмотрел на меня.

— Нет… просто… Бывает накатывает страх. Это же моя седьмая командировка. И в последнее время мне все кажется, что я играю в русскую рулетку: с каждой командировкой, как с каждым холостым выстрелом, шансов, что выживешь все меньше, — он посмотрел на меня в ожидании поддержки.

— Не думаю, что тут есть какая-то закономерность Саня. Шансы у всех равны. И они пятьдесят на пятьдесят. — я понимал его, как солдат солдата — Приходи к нам вечером в карты играть? Мы там с Адиком соседнее отделение на спички обыгрываем. Посидим, чаю попьем, за жизнь потрещим. Давай, приходи, — как бы уговаривая его, хлопнул я его по плечу. — Мне тоже страшно, но это нормально. Ненормально, когда ты перестаешь бояться.

— Спасибо, — пожал он мою руку.

Днем кипела жизнь и мысли растворялись в ее суматохе: нужно было поесть, почистить оружие, распределить караул, проверить наличие боеприпасов, получить необходимое, поговорить с подчиненными. А вечером, когда я оставался один, проскакивала мысль о будущем: «Останусь я живой, или нет?». Азарт и юмор помогали забыться, переключить внимание и сбросить напряжение. Мы не просто смеялись, а порой ржали истерическим смехом, и вместе с ним уходили мандраж и напряжение. После игры в карты, я обходил фишки и укладывался спать.

Каждый из нас по-своему справлялся со страхом и близостью предстоящих боев. Кто-то уходил в перешивку одежды и амуниции. Кто-то занимал себя делами. Некоторые не находили себе ни места, ни дела.

Выяснилось, что у нас нет маленьких тактических рюкзаков, и я дал задание «родить» каждому по рюкзаку. Бойцы быстро нашли в брошенных домах школьные и спортивные ранцы и стали их усиливать для ношения необходимых на передовой вещей — минимального запаса еды и максимального запаса патронов и гранат. В итоге, некоторые из них имели розовые рюкзаки с единорогами и японскими покемонами.

По роликам из Мариуполя, я запомнил командира морпехов с позывным «Струна», который все время бегал с красным рюкзаком. Спасибо военкорам, и особенно военкору Филатову, за честное освещение событий на передке.

«Петр, конечно, был глыбой! Не брезгуя европейским опытом и привлекая специалистов из-за границы, он полностью перестроил допотопную и устаревшую русскую армию, превратив ее в результате Северной войны со шведами в современную и победоносную силу. Его новые военачальники — «птенцы гнезда Петрова» — в большинстве своем, были простыми людьми, выбившимися в офицеры за счет своих личных качеств. Этим «Вагнер» был схож с российской армией того времени. Войны подобной этой не было семьдесят лет», — размышляя о глобальных исторических процессах, я стал думать о своем подразделении и событиях, происходящих в нем. В моем подразделении было несколько слабых бойцов, но в основной массе люди были «заряженные».

Больше всех меня беспокоил «Грязныш». Беззубый и вечно не бритый, — он напоминал мне газету, которую прочитали, скомкали и засунули в задний карман до лучших времен.

— Где «Грязныш»? — спросил я у бойцов, когда понял, что давно его не видел.

— Спит, наверное, в подвале.

Я спустился в подвал, в котором он себе оборудовал койко-место и действительно нашел его там. При виде меня он выполз из спального мешка и, встав по стойке смирно, зачем-то отдал мне честь.

— Нихера ты тут забаррикадировался!

Я смотрел в его часто моргающие глаза и мне было и грустно, и весело одновременно.

— Ты же вылитый, Йозеф Швейк из 91-го полка, — сказал я с жалостью и умилением, — скажи честно, ты взятку дал, чтобы тебя в «Вагнер» взяли? Как у тебя с гранатометом дела? Как с БК к нему? — пытался я вытащить его из его мирка, в котором он прятался от реальности.

Я понимал, что на нем огромная ответственность как на гранатометчике, и он ее не тащит. Поменять его было нельзя, да и не на кого. Он хотя бы стрелял из него, в отличии от остальных. Я очень хотел его слить после случая на полигоне.

«Балласт», — подумал я, глядя на него, и вспомнил, что у меня просили найти старшину — завхоза, который будет сидеть на каком-то складе.

— Грязныш, есть маза проебаться. У меня есть такое ощущение, что ты не хочешь воевать, и тебе просто стыдно или страшно сказать про это.

Его глаза широко открылись, и я уже было обрадовался, что он схватится за свой шанс.

— Да не, «Констебль». Я с вами, — грустным голосом ответил он.

— Ок. Давай ты день подумаешь и решишь.

— Не. Я не буду думать. Я все решил. Я с вами.

— Принял, — обреченно сказал я и пошел к лестнице, которая вела из могилы подвала к свету.

Когда я поднимался по лестнице, то обернулся и увидел, что «Грязныш» вновь полез в свой мешок.

«Хозяин»

В этот момент неожиданно заговорила станция, которая висела у меня на бронике, и командир отряда — «Хозяин» — вызвал «Крапиву» и нас, пятерых комодов, в штаб.

Мы собирались и прибыли на аудиенцию. «Хозяин» встретил нас тепло. Он был крепким и коренастым, как все командиры в «Вагнере», и полностью соответствовал своему позывному. Он вел себя как настоящий русский барин: спокойно и вальяжно, но с большим уважением к нам. Волосы были по-армейски коротко острижены, а на поясе висела кобура с пистолетом. Он радушно рассадил нас вокруг стола с картой и стал угощать чаем с вареньем.

— Ну что я вам, мужчины, могу сказать? Война тяжелая. Врать не буду. Мы впервые с таким столкнулись. Но я уверен, что мы справимся, — спокойно сказал он. — Кто-нибудь есть с боевым опытом?

Я выждал пару секунд и, увидев, что никто не говорит, сказал:

— Я. Есть опыт боевых действий в Чечне.

— В какие годы ты там был?

— Двухтысячный — две тысячи первый.

— Да, тогда еще были, более-менее замесы. Потом уже не то пальто было. Я сам там был контрабасом, — усмехнулся он, — а после еще в Сирии. Хорошие были времена… — вспоминая что-то свое, опять заулыбался он. — Так вот. Война страшная! Такой полномасштабной войны еще не было со времен Второй Мировой: с линией фронта, с танками и артиллерией. Будет пиздец как страшно, пацаны. Но это нужно преодолеть. Нет выбора.

Мы молча и внимательно слушали. Целью нашего визита к нему оказалась постановка боевой задачи. Мы определили порядок выдвижения в Клиновое, которое находилось в десяти километрах от Бахмута.

— Заходить будете ночью, так как туда регулярно «насыпают» наши украинские друзья. Дальше «Крапива» вам все расскажет. Вот в принципе и все. Пора! — попрощался с нами «Хозяин».

Перед выходом, он пожал каждому руку, и мы выдвинулись обратно. По возвращении я собрал свой личный состав и объявил, что завтра мы выдвигаемся третьими по очереди.

— Все, пацаны, детские игры закончились. Начинаем работать. Собираем все, что необходимо. Еще раз проверяем оружие и боекомплект.

Передо мной стоял все тот же строй, который я впервые увидел всего двадцать дней назад. Все те же бойцы — вчерашние зеки. Но сейчас они были роднее. Всего двадцать дней, и у нашего взвода начала появляться история. Большую часть из них я знал по именам и позывным.

— Помимо того, что у вас должно быть по десять полных магазинов, с собой еще должна быть тысяча патронов как неприкосновенный запас. Триста патронов заряжено и еще тысячу с собой. Нам это нужно, чтобы в случае ЧП мы могли продержаться и вести бой. У каждого должно быть с собой по шесть или восемь гранат. Пулеметчики, помимо этого, берут свой боекомплект, как и гранатометчики. Командирам групп проверить и доложить.

— Шлем застегивать нельзя. Почему? — спросил я голосом экзаменатора.

— Потому что если он будет застегнут и в него попадет пуля, то ударной волной нам может сломать шею, — ответил кто-то из заднего ряда.

— Правильно! Броник. Разгрузка. В разгрузке восемь магазинов. Но туда можно засунуть и девятый! Вот так, — я показал, как это делается. — И еще один магазин у вас в автомате. Гранаты в подсумке на разгрузке. Разгрузки у нас сирийские, но третий сорт не брак. Зато у нас есть мотивация добыть себе трофеи в бою. Что нам обещал Евгений Викторович?

— Все добытое нами в бою считается нашей законной добычей.

— Правильно! И еще сбросник. Важная вещь, чтобы сбрасывать в него по-быстрому магазины. За личное оружие спрос будет по полной. Оружие не терять! «Бобо», — заметил я нашего минера в строю, — что у нас с минами?

— Все карашо, камандыр, — спокойно сказал он.

Мне очень нравился его подход к делу. Он выбрал себе помощника из молодых таджиков и постоянно его учил каким-то премудростям. Он нашел в доме много рыболовных снастей — леску, крючки, магниты и приспособления неизвестного мне назначения — которые собирался использовать для растяжек и минных ловушек. Он знал свое дело и не нуждался в присмотре или проверках. «Бобо» был самостоятельной боевой единицей.

Мы мало общались, но с ним было просто: я говорил — он делал. Не всегда так, как я говорил, но претензий у меня к нему не было.

— Все, урки, расходимся и делаем последние приготовления. Мирная жизнь закончилась. Теперь вы грязные наемники!

Произнеся это, я вспомнил самое древнее произведение про наемников, которое читал в своей жизни — «Анабасис Кира». Автобиографическое произведение греческого наемника Ксенофонта, который с десятью тысячами таких же, как и он, гоплитов целый год пробирался из Персии на родину в Грецию. Это был славный поход!

История наемничества, как профессиональных воинов, уходит корнями в Античность. Война — это одна из форм разрешения конфликтов. А если война существовала столько, сколько человечество, то всегда были те, кто делал из нее профессию. И всегда были те, кто писал о наемниках. Бертольд Брехт с его «Мамашей Кураж», Вальтер Скотт с его «Квентином Дорвардом», Рафаэль Сабатини — «Под знаменем быка». Или знаменитые заметки немецкого наемника времен «Тридцатилетней войны» Петера Хагендорфа, участника конфликта в составе армии Готфрида Паппенгейма. Ландскнехт, прошедший более 22 000 км с 1625 года до самого конца войны, оставил труд в 192 страницы, где простым языком, без словесных излишеств, написано обо всем, с чем он столкнулся, будучи рядовым ландскнехтом.

«Возможно, и о нас, кто-то напишет книгу», — подумал я.

Если ты командир, то ты не должен показывать, что боишься. Как ребенку нужны стабильные и сильные родители, которые дают ему базовое ощущение защищенности, так и подразделению необходим командир, который знает, что ему нужно делать. Им нужен командир, который всем своим видом показывает, что все под контролем. Я предположил, что «Крапиве» тоже сейчас не по себе: на нем была огромная ответственность за нас всех. Он, как и я, впервые оказался в ситуации, когда необходимо было вести в бой бывших заключенных и людей, не имеющих военной подготовки.

Месяц, который нам был послан Всевышним, был просто подарком. «Пересидки» из моего отделения уже приноровились где-то брать хороший чай и мастерски заваривать его со сгущенным молоком.

Я пришел к «Крапиве» и позвал к нам в комнату. Он не отказался. Мне было нестыдно пригласить его к нам — быт был налажен по высшему разряду: окна плотно заделаны, топились две печки-буржуйки, стоял стол с полным комплектом стульев. И, что самое главное, благодаря «Циститу» мы ели настоящий плов! Примерно через полчаса, после того как уехало второе отделение, он зашел к нам.

— Хорошо тут у вас, — сухо, по-солдатски похвалил он наш быт.

Во время еды мы пытались шутить и перекидываться ничего не значащими фразами, но всеобщее напряжение выливалось в неловкие паузы, которые ватой повисали в воздухе. Посидев с нами еще час, он стал прощаться.

— Пацаны. У нас не простое направление. Лесопосадка и поля. Будет сложно. В общем, я на вас надеюсь.

— Мы справимся, командир, не переживай, — спокойно ответили ему «Банур» и Женя.

Отказавшись от третьей кружки чая, командир попрощался и ушел к себе. Ночью мы погрузились на «Уралы», которые отвезли первые два отделения и выдвинулись в Клиновое.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В ПОЛЯХ ПОД БАХМУТОМ

…Посмеете ль сказать, скорбя о жертвах сами: Бог отомщен, их смерть предрешена грехами?..

Вольтер «Падение Лиссабона»

Клиновое

Пока добирались до Клинового мы проехали несколько полуразрушенных сел со следами недавних боев. Стандартные украинские села, состоящее из частных хозяйств. Дома, чаще, одноэтажной застройки с шиферной крышей с гаражом и подвалом. В подвал вела крутая лестница, спустившись по которой ты попадаешь в хорошо защищенное помещение, которое можно считать естественным бомбоубежищем. Дома, в большинстве своем были полностью разрушены. За домами располагался большой огород, на котором высаживались плодовые деревья и сезонные культуры.

В центре села располагался «Сельсовет», в котором заседало правление и «Голова». В каждом селе присутствовали обязательные: школа с футбольным полем, магазин и почта. На окраинах находились промышленные и сельскохозяйственные предприятия: коровники, ремонтно-технические базы для сельхозмашин, склады, элеватор и мелкие вспомогательные организации. За все время пути, мы не встретили ни одной целого поселения: все было разрушено, перепахано воронками от взрывов и частично сровнено с землей.

Вся Украина — величайшая аграрная Республика времен СССР со второй по мощности экономикой — была покрыта сетью таких сел. Система полей и разделявших их посадок складывалась веками, а при Советском Союзе, с его пятилетками и плановым хозяйством, была системно использована и работала, как единый организм.

Пока мы ехали, я нашел себе новое развлечение — считал разбитые машины, которые стояли на обочинах и валялись в кюветах. Четыре внедорожника, из тех машин что я разглядел, были с польскими номерами. На перекрестках были оборудованы блиндажи, вокруг которых валялось множество гильз и мусора. Все говорило о масштабных боях за каждый метр луганской земли. Именно в этом ландшафте нам и придется воевать в ближайшее время. Бегать по таким же домикам и рыть землю в этих полях. Мозг, перегруженный адреналином, сделал мыслительный процесс кристально прозрачным и ясным. Внутренние ресурсы выживания в стрессовой ситуации включились и запустили процесс ускоренного обучения и адаптации. Выключить поток сознания было невозможно. Внимание выхватывало отдельные куски пейзажа и тут же прикидывало, как можно устроить засаду или выгодно занять оборону.

В Клиновое мы приехали поздно вечером и еле успели выгрузиться до темноты. Нас встретил местный «РВшник» из разведвзвода и отвел к помещению, где мы должны были ночевать.

— Короче, — показывал он рукой на здание, — вот, что есть. Тут ночь перекантуетесь. А утром двинем вас дальше.

— А вы где, если что?

— У нас в подвале оттяжка и перевалочный пункт.

Я оглядел здание с огромными проемами от выбитых окон.

Пока мы ехали, небо затянуло тучами и пошел снег: сверху падали большие комья мокрых снежинок, прилипая к одежде, которая впитывала в себя холодную воду и тяжелела.

Мы зашли в помещение и стали устраиваться среди мусора из кирпичей и переломанной мебели. Огонь разводить было опасно, но в пайках имелось сухое горючее, на котором можно было вскипятить воду чтобы попить горячего. В помещении было холодно, как на улице, потому что заделать проемы в окнах не было возможности, и из них сильно задувало. Мы оттянулись в глубь помещения, но ветер продувал его насквозь, не давая расслабиться и заснуть ни на минуту. От холода не спасали даже спальники. Бойцы, как немцы во время битвы под Москвой, натянули на себя все, что было с собой, но это не помогало. Помаявшись час, я нашел дом, где базировались «РВ», спустился в подвал и нашел старшину их взвода. «РВшники» были здесь давно. Они взяли завод «Рехау» и закрепились на окраинах Опытного, который прилегал к Бахмуту. Этот поселок вытянулся прямоугольником между Артемовским шоссе и рекой Бахмуткой. Сразу за рекой находился еще один поселок — с названием Иванград.

— Друг, мои бойцы при таком раскладе не доживут до передовой. Может мы к вам?

Я оглядел их помещение и прикинул, что если здесь разместиться жопа к жопе, то мы поместимся.

— Может пустите? Как разведчик разведчика прошу. Я тоже служил в ГРУ, — достал я «джокера» из рукава.

— У меня тут раненные, — начал было старшина, но я посмотрел на него глазами кота из мультфильма «Шрек», протянул ему открытую пачку блатных сигарет, которые остались в запасе, и он, скромно взяв две сигареты, ответил: — Давай попробуем.

— Мы с вами теперь соседи! Выручи по-братски. А я, жив буду, в долгу не останусь, — стал развивать я захваченную инициативу. — Мои тут уместятся! Я уже визуально прикинул.

— Быстрый ты. Давай, веди своих бойцов.

Разместив сильно обрадованных солдат вповалку на полу, я наконец-то смог расслабиться, но уснуть так и не смог.

Меня пустили, как комода, в узел связи разведчиков, и я слышал все переговоры с группой, которая вела бой в Опытном. Впервые я услышал настоящую войну — по рации. Командир взвода разведчиков взаимодействовал с группой так же, как мы учились на полигоне. Только тут были реальные «двухсотые» и «трехсотые». Слушая переговоры, я чувствовал себя желторотым юнцом по сравнению с крутыми ребятами, которые уже побывали в переделках. В тот момент началась перестройка восприятия: с мирной жизни на близость смерти и необходимость предельной концентрации всех сил организма.

— «Конг» — «Цимле».

— На приеме!

— Командир, не можем пробиться к пятиэтажке. Там три пулеметных расчета! Не пробраться.

— Ладно. Пока закрепитесь, пацаны! Вы герои! Я вами и так горжусь, — сказал командир «РВэшников».

Я вспомнил это теплое чувство боевого братства: когда кругом опасность и надежда есть только на тех, кто прикрывает тебя в бою. Я стал схватывать манеру и особенности переговоров. Слушал, смотрел и запоминал, как докладывать и зажимать «танкетку» — клавишу на рации. Как выдерживать паузы и сообщать о происходящем вышестоящему начальству. Рация, в условиях современного боя и передающий сведения, — это глаза и руки командира. Старший штурмовой группы по рации докладывает свои действия комоду. Комод при помощи БПЛА, корректирует действия группы и подсказывает, где сидит враг, что он делает и куда нужно выдвигаться. Параллельно по второй рации он должен поддерживать связь с артиллерией и корректировать ее. А также докладывать о происходящем командиру взвода и принимать от него указания и передавать их по цепочке дальше.

Комод — это основная боевая единица в «Вагнере». Именно вменяемость и адекватность среднего руководящего состава решает исход войны на передке. Как сказал нам «Хозяин» — командир нашего отряда — цитируя слова величайшего полководца Георгия Жукова: «Войну выиграл я и сержанты!». Жуков и сам был простым солдатом в Первую Мировую войну. Он не понаслышке знал, что происходит в окопах. Командир, который никогда не был на передке и не имеющий реального боевого опыта не может эффективно руководить процессом боя. Да и не имеет права требовать от бойцов делать то, что не готов сделать сам. В «Оркестре», ты не мог стать командиром, если сам не ходил в штурм и не был под пулями. Все командиры нашего отряда периодически выезжали на передок, чтобы тряхнуть стариной. Помимо этого, каждый из них имел боевые награды. И, порой, не две и не три.

В ту ночь разведчики штурмовали торговый центр в поселке Опытное. Я слушал и пытался представить, каково им там. Одно из наших отделений, приехавшее первым, было передано разведчикам для поддержки, и я слышал о первых потерях. «Антиген» засел в подвал на заводе «Рехау» и оттуда координировал движение своей штурмовой группы, которой руководил «Трофим». Я вслушивался в доносившиеся из рации слова и смотрел на ребят — разведчиков, которые были одеты в трофейную пиксельную натовскую форму и иностранные бронежилеты — и думал: «Вот они профессионалы! Не то что мои гопники».

— Ого! Не наша, — удивился я, увидев штурмовую винтовку М-4 рядом с одним из связистов. Но попросить разрешения посмотреть ее не решился.

Если бы там было зеркало, я бы увидел очень серьезного командира отделения «Констебля» с плотно сжатыми губами и сдвинутыми бровями, отрешенно смотрящего перед собой.

И только расширенные зрачки говорили бы о том, что я чрезвычайно перевозбужден и взвинчен. Мочилово, которое я слышал по рации, было настоящим. Оно было близко. И те, с кем я был в Молькино, на полигоне и в Попасной, уже стреляли во врагов и получали достойную ответку от оборонявшихся в торговом центре украинских десантников, которые не собирались отступать и сдаваться. «Все-таки отголоски и нрав десантных войск, сформированных в СССР, не совсем выветрилась из украинских бойцов». — думал я и внезапно вспомнил, как читал про их возмущение, когда в украинской армии убрали голубые береты и тельняшки и заменили их на форму западного образца.

Периодически я выходил в большую комнату, в которой спали бойцы моего отделения. От мысли, что я, как командир, смог позаботиться о них, становилось теплее. Я всматривался в их лица и пытался представить будущее. Вот в позе эмбриона, зажав руки между коленок, лежит «Моряк». А вот приоткрыв рот, спокойный, как удав, похрапывает командир штурмовой группы Женя «Айболит». В углу свернулся калачиком «Лайкмут».

А за ним спали вповалку: «Сабля», «Ворд» и «Пискун». Остальных разглядеть я не мог: они сливались в темно-зеленое поле, из которого торчали руки и ноги.

Сон на войне — это как отпуск, или маленькая передышка.

Во сне военный человек может отдохнуть и улететь из реальности. Я смотрел на них и думал:

«Вы тут как в типичном российском СИЗО — в понятной и привычной атмосфере. Отдыхайте братва».

Я вернулся в радиорубку и вырубился от усталости.

Через полтора часа я проснулся от суеты вокруг: пришел наш главный оружейник «Люгер» и притащил две красивые коробки. Он больше был похож на молодого семинариста, чем на оружейника. Я знал, что на гражданке он работал с оружием и поэтому хорошо в нем разбирался. Именно над ним в Молькино посмеивались инструкторы и обещали ему, что его убьют свои, чтобы завладеть его красивой модной экипировкой.

— Что это? — поинтересовался я, любуясь коробками.

— Натовские патроны для пулемета бельгийского производства, — он вскрыл короб и достал оттуда изящную одноразовую ленту. — Все как в универсаме. Наши ленты приходиться самому набивать патронами, а эти как елочные гирлянды — вставил и работай. В ленте двести патронов.

— Красиво…

Я залюбовался военным произведением искусства.

— Вот так. Чи-и-ик!

Он вскрыл следующий короб и достал ленту.

— Я, когда жил в Японии, тоже удивлялся функциональности их вещей. Все для людей. Все продумано до мелочей. Как у автомата Калашникова.

— Калаш — штука прекрасная, — сказал он и погладил свой АКСУ.

В этот момент я понял, что мне нужен именно такой же автомат — «складной, укороченный». С таким было бы удобно работать в условиях городских боев: «Обязательно добуду себе такой!».

У нас был целый день, чтобы приготовиться к выдвижению на передок. Забота о бойцах позволяла переключаться со своей личности на нужды отделения — это помогало справляться с тревогой. Ответственность за бойцов становилась сверхценной идеей, которой подчинялась вся остальная жизнь.

Моя голова стала напоминать узловую станцию на железной дороге с огромным количеством путей, которые переплетались и переходили один в другой. Где-то сидел сумасшедший стрелочник и хаотично переключал движение составов. В одну сторону шли товарняки, груженные тяжелыми мыслями о будущем, в другую — летели электрички, полные воспоминаниями о прошлом. Военные эшелоны, набитые бравыми солдатами мыслей о войне, пропускали мирные поезда с гражданскими воспоминаниями. Этот китайский базар в моей голове можно было остановить, лишь переключившись на заботы о снаряжении и амуниции бойцов.

Эту ночь перед выходом я практически не спал. Находясь в полудреме, которая возникает от сильной усталости и большого стресса, я погрузился в состояние гипноза. Это было забытье, в котором рождались, всплывая из глубин бессознательного, воспоминания и образы — и так же благополучно исчезали в его туманной глубине. Из этого марева на свет вышел один из инструкторов который с нами общался в Молькино и сказал: «На командирах большая ответственность. Им нужно посылать солдат на смерть». Он был с Донбасса и говорил с местным акцентом, немного в нос. Воевал он с четырнадцатого года и, видимо, много чего прошел. Таких как он я называл про себя «вояка» — человек, который из-за длительного пребывания в зоне боевых действий вряд ли уже сможет вернуться к мирной жизни; его точка невозврата давно была пройдена. «Вагнер» состоял именно из таких людей. Именно они прилетели из Африки и стали наступать на Донбассе.

На «передок»

Для передвижения разведчики использовали легкий тягач без оружия — МТЛБ, в простонародье называемый «моталыга». Он, как и многие простые и хорошо работающие устройства, достался Российской Федерации от СССР. Вместительный тягач был на гусеничном ходу и мог возить различные грузы и личный состав: живых, раненых и мертвых. Мы загрузили все свои пожитки внутрь, расселись, кто где смог, и выдвинулись к Зайцево.

Я по своей привычке сел на броню спереди. На ней сидеть было безопаснее, чем внутри: если в моталыгу прилетит ракета или снаряд, можно легко сгореть заживо, или получить серьезные осколочные ранения. А с брони тебя просто стряхнет взрывом и есть вероятность, что ты выживешь. На мне были модные тактические очки, каку горнолыжников, которые я купил в Москве.

Дорога становилась все грязнее и хуже. Механик-водитель проявлял чудеса маневрирования, и я понимал, что он знает эту дорогу и ведет вездеход наощупь. До Зайцево было всего двенадцать километров. За два часа мы преодолели их, форсируя колдобины, наезженные техникой колеи и другие препятствия. По мере приближения к Зайцево я покрывался слоем грязи и коркой льда.

«Ничего, — думал я. — Дед и не такое на войне терпел! Правда, дед?» — задавал я вопрос и инстинктивно поднимал голову к небу. Дед молчал. Его война давно закончилась.

Мы приехали в Зайцево, которое находилось в пяти километрах от переднего края. Там был оборудован штаб нашего взвода и временные расположения для прибывающих подразделений. Я расселил ребят в подвалах полуразрушенных домов и пошел туда.

— Значит так… — было начал говорить командир, но внимательно посмотрев на меня своими колючими глазами и спросил: — Как вообще настроение?

— Пойдет.

— Значит, задача такая, — он показал мне карту в планшете. — На рассвете выдвигаетесь сюда и занимаете вот эти позиции. Смените группу разведчиков «Серебрухи». Понял?

— Да.

— Как там твои бойцы?

Командиру, как и мне было понятно, что у нас молодое, необстрелянное подразделение, у которого пока нет ни опыта, ни побед.

— Не жалуются. Тупят иногда, но в целом норм.

Командир молча кивнул мне и стал заниматься своими делами. Я повернулся и вернулся к своим бойцам. Собрав их вместе, я стал давать им последние указания перед выходом.

— Каждому из вас выдали рейдовые рюкзаки. Огромные, неподъемные баулы, набитые ватниками, фуфайками и прочим барахлом, которое вам прямо сейчас не пригодиться. Лучше их оставить здесь.

Я увидел, как недоверчиво скорчили рожи «пересидки».

Я прямо представил, как они сейчас думают: «Чтобы я оставил свой законный ватник и фуфайку и голым пошел на войну? Чего захотел!».

— Если вы сейчас натянете это на себя, а сверху нахлобучите бронежилет и разгрузку с боекомплектом, вы мигом вспотеете и устанете. Иногда от усталости приходит такое состояние, что хочется, чтобы прилетела мина, и все это быстро закончилось. Вы можете меня послушать и сделать, как я говорю, а можете затупить и сделать по-своему. Но лучше меня послушать! Вам нужно взять с собой минимальное количество вещей и продуктов. Нам нужно передвигаться налегке, — я внимательно вглядывался в лица каждого. — Важно прийти на позиции, закрепиться там и уже после этого думать обо все остальном. Мертвым еда не нужна! Лучше избавиться от лишнего в пользу боекомплекта. Вам понятно?

Я видел, что половина из них, потянет свое барахло на передок, и решил, что им нужно получить свой уникальный опыт.

— Понятно, понятно… — нестройно ответили мне бойцы.

Я с удовольствием отметил, что некоторые из них имели маленькие рюкзаки, в которых носили все необходимое. Интеллект стал делить их на живых и мертвых. У более сообразительных бойцов шансы выжить в этой ситуации были выше.

Мы вышли на рассвете, в пять часов утра. Я выстроил группу в боевой порядок. Первой шла группа Жени «Айболита», второй — группа Сани «Банура», а третьей — группа Ромы «Абакана». Треть подразделения несла с собой свои несоразмерно огромные баулы.

«Дебилы», — коротко, как Лавров, охарактеризовал я этих людей.

По пути я перемещался от начала до хвоста колонны, чтобы контролировать дистанцию между бойцами. Страх стал уходить. По мере приближения к передку он превратился в азарт и злость. Я понимал, что Бахмут — это политическая операция. Там будет мясорубка, потому что стратегически этот небольшой город размером с район Москвы ничего из себя не представлял.

— Враг рядом, и мы идем на врага! Скоро мы встретимся с этими крутыми ребятами из «Тик-Тока», одетыми в четкую экипировку. Возможно, с наемниками из Польши, или даже из США!

Зайцево и передок

Нам дали двух проводников из разведки, и мы выдвинулись на точку встречи с группой «Протопа». По экипировке было видно, что проводники воюют давно: они были полностью в трофейной форме, разгрузки и броники пообтерлись и сидели на них естественно и удобно — видно было, что они не стесняют их движение, и им в них комфортно. Это были те самые «профи» из моих фантазий. Когда я воевал в Чечне, у нас не было такого обмундирования. В ГРУ приоритет отдавался маневренности, автономности и способности взять с собой как можно больше БК. Все остальное отваливалось за ненадобностью. Там мы двигались налегке, без бронежилетов и касок. Мы построились и стали внимательно слушать инструктаж проводников.

— Слушаем внимательно и не говорим, что не слышали, — пошутил один из них. — Вам необходимо идти цепочкой с интервалом пять-семь метров. Не кучкуемся! Идем молча! Время игрушек прошло. Тут прилетают «птицы» и срут вам на головы ВОГами.

— Не разговариваем. Общаемся только жестами.

Он стал демонстрировать основные команды: «Остановились», «Присели», «Продолжаем движение».

— Если кто-то из вас заметил, что-то подозрительное, тут же передаете это командиру. Лучше перебздеть, чем уехать домой в пакете.

Я вместе с ними стал выпускать бойцов по одному, с положенным интервалом. Путь лежал через огороды и выходил на центральную дорогу, которая шла вдоль лесополосы. Мы старались максимально прижиматься к деревьям, чтобы враг нас не срисовал с коптера.

Мы должны были дойти до реки, пересечь ее и выйти к Артемовскому шоссе. Повернув ровно на девяносто градусов направо, нам нужно было двигаться по шоссе до завода пластиковых изделий «Рехау», который располагался правее. Пройти его и занять захваченные соседним подразделением укреп на ближайшем перекрестке. От этого перекрестка справа, через дорогу, была окраина поселка Опытное, в котором работали РВшники, зашедшие в него с восточного фланга.

Слева от нас, строго на запад, в полях работал пятый штурмовой отряд — «Пятерка». Наш штурмовой отряд вклинивался между ними, чтобы дать им возможность не растягивать свою линию фронта и продолжать концентрированное наступление по своим направлениям. Справа в Опытном фронт уже продвинулся чуть дальше этой позиции, и нашей тактической задачей стало выравнивание его с соседями. Впереди были стела, стоявшая на въезде в Бахмут, и автозаправка «Параллель». Справа было Опытное, а слева — поля и посадки с разветвленной системой обороны, созданной ВСУ в ожидании штурма. Впереди, в двух километрах по прямой, находилась «фортеция Бахмут», как ее называли пропагандисты украинских СМИ.

До этого момента я всегда был в чьем-то подчинении.

В Чечне я был заместителем командира диверсионной группы численностью в пятнадцать человек. Рядом всегда находился тот, на ком лежал основной груз ответственности. Тут мне не на кого было перевести стрелки. Это был мой дебют в качестве командира группы в сорок бойцов. Никакие психологические навыки, которые я пытался применять чтобы успокоиться, не работали. Кровь бурлила и посылала миллионы ватт энергии в каждый уголок моего тела. Я старался концентрироваться на «здесь и сейчас» и сохранял, насколько это было возможно, внешнее спокойствие.

Эти двадцать лет между войной в Чечне и СВО я занимался психотерапией. У меня очень хорошо были прокачаны интуиция, рефлексия и эмпатия. Я годами оттачивал контакт с собой и своими переживаниями. Я не умел не чувствовать и не понимать, что со мной происходит в данный момент. Это давало определенные преимущества, но в то же время делало меня психологически уязвимее. Если бы я был менее осознан и более примитивен, было бы намного легче. Чувства еще не успели притупиться, как у «вояк», которые давно похоронили их под курганами травм и потерь.

«Вдруг я погибну, даже не дойдя до позиции? — переживал я. — Боже, дай возможность прожить хотя бы один день. Прошу тебя!».

Разведчики довели нас до «Шкеры» — первой точки в логистической цепочке «Зайцево — Передок». Нас передали следующей смене проводников, и мы пошли дальше. Дойдя до речки Бахмутки, мы стали перебираться через нее по одному. Бетонный мост с разрушенными опорами и провалившимися пролетами выглядел эпично. Под ним маслянисто текла река, с темной холодной водой. Ее берега обросли ледяной коркой и белели в темноте. Кое-где виднелись желтая поблекшая растительность и шаткие мостки из подручного материала — набухших и обледенелых досок, скрепленными гвоздями. В общем, переправа, на которой ты превращался в акробата, стремящегося побыстрее проскочить на другой берег. Это было полным погружением в компьютерную игру «Сталкер».

Слаженность бойцов, которую я видел на полигоне, исчезла. Инстинкт самосохранения превращал едва сбитую команду в группу индивидуалистов, которые пытались справляться с трудностями. Мне приходилось идти в конце и подгонять отстающих, с их баулами. Хотелось орать матом на этих дебилов, которые не понимали примитивных вещей.

— «Констебль» — «Крапиве», — заговорила рация.

— На связи, — шепотом ответил я.

— Вы где? Давайте быстрее двигайтесь, там вас заждались уже. Разведчикам пора идти дальше.

— Принято, — ответил я и подумал: «Мы и так идем настолько быстро, насколько могут эти солдаты».

Я вышел из-за поворота и увидел разбитый микроавтобус «Фолксваген» и труп украинского солдата. Он лежал на спине, вытянувшись вдоль дороги. В глаза бросалось почерневшее лицо и большое раздутое пузо. Одет он был в классическую пиксельную куртку ВСУ натовского образца, носки и кальсоны. Проходившие мимо бойцы, впервые увидев «двухсотого», внимательно рассматривали его. Это был мертвый человек, до которого никому не было дела.

Нужно было привыкать к отсутствию привычных норм морали. Мысль о том, что где-то его ждет семья, была подавлена, не успев родиться.

В семь тридцать утра мы пришли на точку встречи, где я попытался связаться с группой нашей разведки, которой командовал «Серебруха». Они ушли раньше нас, и должны были продвигаться в сторону Бахмута по противотанковому рву, который пролегал параллельно Артемовскому шоссе — с юга на север. Связи с ними не было. Мои бойцы растянулись вдоль посадки метров на триста. Через каждые десять бойцов я назначил «смотрящих за небом», чтобы они отслеживали дроны и предупреждали нас об этом.

— Воздух! — закричал один из них. Я поднял голову и увидел над нами три «птицы» противника. Они зависли метрах в двадцати над отрядом и стали по одному скидывать ВОГи — выстрелы осколочные гранатометные. Практически одновременно погремело два взрыва. Один из них недалеко от моего бойца. Все завертелось, как в ускоренной съемке.

— Огонь на поражение! — закричал я.

Саня «Банур» открыл огонь первым. Началась хаотичная стрельба по коптерам. Две «птицы» стали падать, но одна успела отстегнуть ВОГ. ВОГ взорвался рядом с Ромой «Абаканом» и «Бобо». Третья птица улетела куда-то в сторону. Рома, возле которого взорвался ВОГ, стоял и ощупывал себя.

— Ты как? — спросил я его.

— со мной все в порядке, — ошалело ответил он. — Ни одной царапины.

— Хорошо.

Я сильно растерялся и стал твердить про себя одну и ту же фразу: «Главное, сохранить личный состав… Главное, сохранить личный состав…».

Я стоял и смотрел вдоль дороги и видел своих бойцов, которые сидели цепью по краю лесопосадки с бледными лицами и ждали моей команды.

«Что бы я делал, если бы был командиром украинцев? Закидал бы нас минами!» — быстро сообразил я.

— Слушай мою команду! Быстро отходим назад, на сто метров!

Мне не пришлось повторять дважды. Отделение старта-нуло и понеслось трусцой, как стая кабанчиков на сто метров назад. Не успели мы добежать до поворота, как туда, где мы сидели минуту назад, стали прилетать 120-е мины. Когда они отстрелялись, я понял, что у нас есть пару минут, пока они будут прицеливаться.

— Отходим еще на двести метров!

Как только мы сменили позицию, по месту предыдущей дислокации прилетела партия мин. Работало два миномета: «стодвадцатка» и «восьмидесятка».

— Вперед на сто пятьдесят!

Я решил изменить направление движения, чтобы сбить противника с толку. Отделение побежало, но уже с меньшим темпом. Пробегая вперед, я увидел пару баулов, которые бойцы бросили в кусты.

«Говорил я вам, долбоебы!» — со злостью подумал я.

Мы кочевали с места на место и слышали, что впереди идет бой. Были слышны автоматная стрелкотня и работа крупнокалиберного пулемета.

— Камандыр, мы с автаматам будем с ракетой воеват? — спросил «Бобо».

— Не знаю. Беги пока не начались прилеты!

Он потрусил за остальными.

— «Констебль». Я из группы «Серебрухи», — внезапно ожила рация. — Он «триста». Тяжелый.

— Где вы? Прием.

— Впереди, во рву. Мы попали в засаду. По нам работает пулемет. Много «триста».

Нужно было выводить их и брать командование на себя. Суета с непониманием, где мы и куда нам выдвигаться, не давали мне сосредоточится. Украинские БПЛА улетел на перезарядку батареи. Благодаря маневрам и перемещению мне удалось спасти отделение от минометов. Нужно было спасать группу «Серебрухи», и я позвал Женю «Айболита».

Женя служил срочку в спецназе внутренних войск. По возвращении из армии он в пьяной драке убил человека. Ему дали восемнадцать лет, из которых он отсидел шестнадцать. Сидеть ему оставалось меньше двух лет, но он выбрал пойти в «Вагнер». Он никогда не спорил со мной, но, если ему было что предложить, озвучивал это спокойным и твердым голосом. Если я принимал противоположное решение, то кивал головой и уходил делать.

— «Айболит», бери группу и выдвигайтесь вот сюда, — я показал ему место на карте в планшете. — Заберете тут остатки группы разведки. Их там размотали из пулеметов.

Он кивнул и увел свою группу на север вдоль посадки.

Я смотрел им вслед и понимал, что уходят мои самые лучшие и дисциплинированные бойцы. Посадка была шириной метров тридцать. За ней находился огромный противотанковый ров, который уходил в обе стороны, насколько хватало взгляда. Украинцы готовились защищать Бахмут и подготовили оборону по всем правилам военного искусства. Мы прождали их возвращения час.

— «Серебруха» «двести», — коротко ответил Женя, когда вернулся.

Пуля от крупнокалиберного пулемета попала ему в плечо, вырвав кусок кости вместе с сосудами. Женя привел остатки отделения нашей разведки, в котором было много раненых. Одного — с ранением в живот — они тащили на спальнике.

«Серебрухе» было двадцать пять лет. Здоровый парень, который непонятно зачем пошел в штурмовики, хотя учился на вертолетчика.

— Что случилось? — спросил я «Гуся», бойца отделения «Серебрухи».

— Мы шли по этому рву. Нам была поставлена задача незаметно зайти и штурмануть укреп. Прилетела «птица» и срисовала нас. По нам с двух сторон стали работать пулеметы, арта и минометы, — он немного закатывал глаза вверх, когда вспоминал события и пересказывал их. — Сразу было несколько «двести» и «триста». «Серебруха» попер дальше и стал гнать нас вперед, орал: «Ты что не хочешь умереть с командиром?!». Он был как сумасшедший, — «Гусь» испуганно посмотрел на меня. — И тут в него попала пуля и вырвала кусок. В общем, кровищи было много. Прямо вот так хлестало, — стал показывать руками «Гусь». — Мы попробовали заткнуть ему рану, но что тут заткнешь — там кулак всунуть можно было.

Его руки и бронежилет были залиты свежей кровью, которая пропитала рукава и бушлат.

— Сам цел?

— Немного зацепило, — показывал он перетянутую жгутом руку.

Я смотрел на черный спальник, в который был завернут Серебруха, и пытался вспомнить, каким он был. Из-за разницы в возрасте близких отношений у нас не сложились. Говорить нам было не о чем, да он особо и не открывался. Единственное, что нас объединяло, это любовь к сладкому. Я постоянно менял у него шоколадки «Аленка» из своего пайка на печенье.

Женя повел «трехсотых» к «Трубам» — точке, от которой можно было добраться к заводу «Рехау». В его подвале был оборудован первый перевязочный пункт.

— «Констебль» — «Крапиве», — услышал я командира.

— На связи.

— Какого хера вы там топчитесь? Давай двигай быстрее вперед, — стал орать он. — Полдня вы там булки свои морщите. Когда ты будешь на точке?

— Командир, «Серебруха» «двести». Полгруппы его «размотало», — докладывал я, думая: «Ты же не видишь в реальности, что происходит!».

— Занимаюсь эвакуацией группы, — продолжал я доклад. — Дорога, по которой мы двигаемся, простреливается противником из пулеметов. С запада и северо-запада идет непрерывный огонь из крупного калибра.

— Ясно. Остатки группы забирай себе. И давай шустрее двигайся. Тебе нужно продвинуться вперед вдоль посадки строго на север. Там на перекрестке позиции, которые захватили наши соседи. Нужно их сменить. Доложишь о выполнении.

— Принято.

«Если тупо выполнять приказание и в ускоренном темпе вести отделение по открытой местности, нас срисует «птичка», и я потеряю половину людей. Нужно выполнить поставленную задачу и сохранить отделение!» — приказал я сам себе.

Короткими перебежками, чтобы не попасть под минометы, мы преодолели расстояние, не потеряв ни одного бойца. Нас встретила группа РВшников, которые брали этот укреп под руководством «Потопа».

Укреп «Перекресток»

— Привет, мужики. Долго вы… — сказал их командир и скептически оглядел меня и продолжил. — Мы выдвигаемся вперед на двести метров.

— Удачи!

Я чувствовал себя как мальчик, для которого взрослые мужчины захватили позицию, которую нужно посторожить.

Они выпрыгнули из окопа и растворились в сумерках. По их спокойствию и легкому пренебрежению к опасности было видно, что они, в отличие от нас, воюют давно.

Огромный центральный блиндаж был соединен системой траншей с шестью блиндажами поменьше. Они были накрыты в три наката отборными бревнами и оборудованы внутри нарами, столами и лавками. В траншеях располагались пулеметные гнезда, в одном из которых стоял аналог нашего «Утеса» — трофейный крупнокалиберный пулемет «Браунинг». За девять лет противостояния и гражданской войны на востоке Украины города, находящиеся на линии боевого соприкосновения, были превращены в опорные точки с разветвленной системой хорошо продуманных укреплений. Этот укреп находился на перекрестке и из него можно было легко контролировать северное и северо-западное направление.

Я назначил наблюдательные посты, которые были выдвинуты перед основной линией обороны. Прошелся по всем траншеям и расселил бойцов. Дал задания командирам групп и скоординировал свои действия с соседями и «Крапивой». Впереди была первая ночь на передке. Несмотря на то, что можно было немного выдохнуть, адреналин не давал этого сделать.

Мы даже не подозреваем порой своих потенциальных возможностей по вывозу стресса. Спасибо бесчисленным поколениям наших предков, для которых жизнь была сплошным выживанием. Именно тогда и сформировался человек, способный при помощи инстинктов и интеллекта преодолевать опасности. Я был уверен, что, набегавшись по посадке и наигравшись в игру обгони мину, мои бойцы вырубятся и будут спать, но никто не смог уснул.

В темноте каждый шорох казался подозрительным. Любое дуновение ветра, раскачивающего ветки на деревьях, тревожило и заставляло воображение рисовать картины приближения к нашим позициям врага. Мне не нравилась северо-западная часть нашего расположения — очень близко от нас были кусты, которые граничили с садом, и это была идеальная точка для атаки на наши позиции.

— «Бобо»? — позвал я старого душмана и показал ему кусты на карте. — Поставишь там мину направленного действия МОН-50 в управляемом варианте и по сторонам три растяжки из гранат Ф-1 с сюрпризом!

— Карашо, командир!

На его лице появилась довольная улыбка десятилетнего хулигана.

— Может поспишь, «Констебль»? — спросил Рома, который был со мной в одном блиндаже. — А я на рации побуду.

— Хорошо бы, но я подожду, когда рассветет, — ответил я, уставившись в планшет, чтобы сориентироваться, где противник, и понять, что делать дальше.

Ночь разорвала автоматная очередь. Судя по звукам огонь велся с запада, где находился соседний взвод «Пятерка». Я добежал до крайнего окопа и наткнулся на «Зефа» и «Мухомора», которые сидели на фишке.

— Что тут?

— Да хер просышь, епта, оттуда стреляют. — недоумевал «Мухомор», указывая рукой в сторону «Пятерки».

Я вызвал командира и доложил обстановку. Командир не поверил мне и приказал наблюдать дальше за ситуацией.

Я решил остаться на этой позиции и, чтобы скоротать вечер, стал шепотом разговаривать с «Зефом».

— Ты как?

— Набегался. В натуре я по-другому себе представлял все…

Он выглядел усталым и ошарашенным.

— Я, когда думал, идти или не идти в «Вагнер», стал смотреть ролики военспецов, как воевать: как дома брать, передвигаться. Но как гаситься от коптеров никто не говорил.

— Меня тоже не учили. Но вот видишь, все живы.

«Зеф» молчал.

— Ты как сюда попал? Рассказывай. Ты же идейный урка.

Что тебя понесло? Сидел бы да сидел.

— Как сказать… С самого начала рассказывать? — спросил он.

— Как удобно. Мне все интересно. Ты же идейный и «пер по жизни», — «Зеф» улыбнулся, почувствовав мое признание его особенности.

— Ну смотри, командир. Сроку у меня было, как у дурака махорки. Десять я отсидел и одиннадцать оставалось. В 2022 я находился на раскрутке, по 321-й статье — дезорганизация. Когда началась военная операция как-то это у меня в голове вспыхнуло, что будут набирать заключенных.

Я протянул ему сигарету, он взял ее и спрятал, не став курить сразу.

— После раскрутки мне добавили еще год сроку, и я приехал на строгий режим. Там уже стала молва ходить, что ЧВК «Вагнер» будет набирать людей на войну. Ну, предварительно, там уже какие-то слухи были, что тем, кто впишется, будет полная амнистия. Вот я был в большом раздумье. Взвешивал и предполагал, что нас могут запустить как пушечное мясо, — он остановился и внимательно посмотрел на меня, показывая мне, что решение пойти в «Вагнер» далось ему не легко, и продолжил: — Когда приехали сотрудники ЧВК, нас вывели на стадион. Они сказали: «Мы вас приглашаем в легальную ОПГ защищать интересы Российской Федерации». Гарантировали, что к нам будут относиться как к людям, а не как к пушечному мясу. С первой секунды нашего контракта мы станем свободными людьми, но связанными обязательствами с ЧВК. После окончания контракта мы будем полностью свободны и с чистой совестью уйдем на свободу.

Он на секунду задумался.

— Короче, я принял решение, что пойду. Сообщил близким, родным и поехал защищать интересы Российской Федерации.

«Зеф» был интересен тем, что, несмотря на свои воровские замашки, он был человеком дела. Я понимал, что даже пройдя серьезный пресс со стороны сотрудников он смог не расстаться со своими убеждениями.

— А остальные как в вашей зоне приняли это? — я намеренно спрашивал про смоленских, потому что брянские были другой категории.

— Про заключенных я могу сказать только одно — у каждого свое. Кто-то шел за тщеславием, то есть подняться высокомерием. Кто-то шел освободиться быстрее. Ну большинство, конечно, шли за наградами, за победами.

— А ты? — задал я ему тот же вопрос, что нам задавали наши инструктора в Молькино.

— Мой интерес заключался в том, что мне оставалось сидеть одиннадцать лет. Когда бы я освободился, мне было бы сорок восемь. Если бы мне дали освободиться. Потому что у меня шли раскрутки за раскруткой. И всякое другое, прочее, — «Зеф» непроизвольно улыбнулся. — Ну и, соответственно, хотелось родителей повидать, и семью создать. И много что. Пришлось ставить многое на кон, — он сделал паузу и продолжил: — Пришлось на кон поставить все. Все что у меня было. Жизнь, которую я очень ценю и которой дорожу.

— Не разочаровался еще?

Черное небо на несколько секунд озарило вспышкой, и где-то далеко в Бахмуте прогремел взрыв. Мы оба повернулись в ту сторону, вжав головы в плечи. Зарево погасло, и «Зеф» продолжил.

— Скажу сначала так. Немножко вернусь назад. Когда я еще решение не принимал. Я для себя решил, что пойду и потихоньку готовился уже в колонии. Затянул себе телефон и начал в интернете изучать тактику городского боя, тактику полевого боя. Начал потихоньку готовиться. Ну и фактически я на зоне всю дорогу прозанимался спортом — физически я был подготовлен. Потом уже когда начали набирать списки, тогда я уже всем сказал, что я иду. Многие из заключенных обрадовались — ну все одобряли мое решение, потому что это было самое правильное решение, которое было. Даже родные меня не отговаривали, потому что прекрасно понимали, что может быть. Что меня могут не дождаться пока закончится мой срок.

Я слушал «Зефа» и был за него рад. Что его ждало в колонии? Даже если бы ему повезло — после двадцати лет зоны адаптироваться на свободе ему было бы не просто.

— Что дальше?

— Нас забирали с двух областей: Смоленской и Брянской. Мы прилетели в Ростов, и нас привезли в учебный центр. Группы начинали складываться уже в лагерях: брянские с брянскими, смоленские со смоленскими. То есть уже тогда началось объединение. Разговоров очень много ходило там всяких разных. Тщеславие всякое прыгало. Я на это внимание не обращал никогда. Старался тщеславие свое не показывать. Такое одно из правил — мое лично. У нас в зоне был такой Илья. Он до сих пор сидит. У него было 25 сроку, а сел он в 25 лет. Он очень мудрый человек. Он сказал: «Артем, если ты идешь с чистыми намерениями, то ты придешь живой». Поэтому я пошел с чистыми намерениями сюда. Ну и когда нас привезли уже в учебку, начались учения.

Он на мгновение остановился, видимо вспоминая ситуации.

— Инструктора к нам относились очень добродушно.

Они понимали прекрасно, откуда мы и кто мы такие. Я относился ко всем тренировкам именно со всей душой. То есть я выкладывался на полную, потому что знал, что, если я сейчас выложусь на полную, дальше мне будет легче. Я понимал суть того, что мы будем там делать. Мы не будем сидеть где-то в окопах — мы будем именно воевать, будем именно защищать интересы. Что нас не просто так оттуда забрали и отдали нам свободу. Потому что свобода стоит дорого, учитывая нарушения закона. Чтоб нас выпустить, чтоб нам дать чистую биографию, мы должны постараться.

— Я вижу, что в основном брали тех, кто за убийство и насилие? — уточнил я у него.

— «Вагнер» не набирал насильников. Насильники — это те, кто сидит за изнасилование, — стал пояснять «Зеф». — Ты просто немного не то говоришь, командир. Сотрудники «Вагнера» так и сказали, когда нас собрали: «Нам нужны убийцы. Нам нужны разбойники. Нам нужны ОПГшники. Все, кто связан с изнасилованием, с торговлей наркотиками, и маньяки — нас не интересуют. Можете уходить». То есть на войну собиралась именно элита преступного мира. Как говорится: «Большая сходка».

Я улыбнулся, думая о том, что ему было не все равно кто будет рядом.

— Это одно из главных, что еще тоже интриговало и спод-вигло пойти сюда. Идти с «людьми», с достойными преступниками, которые, то есть, не лезли в душу человека. Да грабили, да убивали, но это преступность. Где сейчас только не убивают и за что только не грабят, но здесь шли именно правильные убийцы. Кто-то не хотел — убил. Кто-то защищал свои интересы. А кто-то убил из-за того, что это была конкуренция тех же преступников. То есть вот так вот.

«Я опять вспомнил сериал “Штрафбат” с Серебряковым. История повторяется. В Великую Отечественную войну, когда людей не хватало, товарищ Сталин, каким бы он не был тираном, решился на то, чтобы отправить на фронт заключенных.

И они показали себя с прекрасной стороны. В фильме «Место встречи изменить нельзя» Шарапов как раз был командиром заключенных из штрафбата. И его друг Левченко, за которого он так переживал, был из вчерашних заключенных. И вот теперь я такой же Шарапов: сижу в окопе с таким же Левченко и слушаю его простую и правдивую историю».

— В самой учебке мы тренировались плотно. То есть проявляли себя. Инструктора относились вежливо. Кормили нас очень хорошо. Они приходили и говорили: «Что вы хотите? Какие сигареты хотите? Что хотите покушать? Какие-то, может, ништяки там, вкусняшки, конфеты, чай, кофе там?». Ну, то есть, в пределах разумного. Да, бывало, что где-то там и подзатыльники получаешь, потому что работаешь с оружием. Бывали даже такие случаи, что человек забывал выполнить какую-то инструкцию из «золотого правила», нажимал на курок и стрелял под ноги инструктору. И кто-то мог гранату не докинуть. То есть инструктора, работая с нами, рисковали своей жизнью просто при обучении. Потому что нас именно готовили воевать. Из нас делали воинов.

— «Констебль» — «Крапиве».

— На связи!

У меня все быстрее стало получатся отвечать по рации.

— Отдохнули? Значит пора работать. Выдвигаешь группу в точку X…

Командир подробно мне объяснил, что там по данным разведки нас может ждать и приказал захватить этот укреп:

— Лучше работать ночью, пока украинцы не очухались.

— Принято.

Я смотрел на «Зефа», а он смотрел на меня и понимал, что сейчас, возможно, ему придется идти на штурм.

Я видел, как группа «Айболита» грамотно отработала и вытащила группу «Серебрухи» и решил послать их. Я вызвал Женю к себе и поставил перед ним задачу.

— Будете работать первыми. Пойдете по траншее на запад и попробуете занять вот эту точку, — я показал ему место на карте. — Для усиления возьмете пулеметчика и снайпера.

Оставишь их тут, — указал я точку в планшете, — а сами выдвинетесь дальше.

Женя молча слушал и кивал. Никаких переживаний не отражалось на его овальном лице, заросшем бородой с маленькими прикрытыми глазками.

— Мы идем по этому рву на запад, куда не дошла группа «Серебрухи»?

— Да, нам нужен блиндаж, где пулемет. Нам нужно прикрыть фланг.

Он кивнул.

— Держи рацию и будь на связи. Доклад каждые десять минут.

Он нажал танкетку рации:

— «Айболит» — «Констеблю». Прием?

Штурм

Штурм начался в районе часа ночи. Группа «Айболита» выдвинулись по траншее на запад и через минут тридцать начался бой.

— Командир, у нас контакт, — доложил Женя голосом Оптимуса Прайма. — С северо-запада и с северо-востока по нам идет интенсивный огонь. Такое ощущение, что они с середины поля ебашат.

Я смотрел в планшет и пытался визуализировать расположение пулеметов противника. В современной войне, с ее технологиями, все становилось намного проще. Я — обычный полевой командир — мог занести расположение противника в программу на планшете, и тут же мой начальник и начальник моего начальника вместе с артиллерией получали доступ к этой информации. Женя вел бой и, одновременно, разведку, помогая вычислять огневые точки.

— Камандыр! Камандыр! — услышал я взволнованный голос «Бобо».

«Бобо» и «Ворд» внесли в блиндаж «Цистита» с окровавленной повязкой на шее. Следом за ними зашли возбужденные «Калф» и «Сверкай».

— Нас расхуярили! — быстро, глотая окончания тараторил «Калф».

— Ты чего? — не понимал я. — Кого расхуярили?

— Нас всех! Всех убили!

— Там «полька»… «полька» долбила по нам, — начал поддакивать ему «Сверкай».

Их глаза были расширены, и казалось, что зрачки занимали всю радужную оболочку глаза. «Калф» был как загипнотизированный — повторял одно и то же: «Все погибли! Все погибли!».

Я со всего размаха ударил его ладонью по щеке. Голова «Калфа» дернулась, он попятился, зацепился ногой за край нары и упал на спину.

— Что ты несешь? — заорал я. — Оружие твое где?

— Не знаю… — промямлил он.

— Мне «Айболит» только что доложил, что они сблизились с украинцами, и по ним идет плотный огонь, — я поднял его за бронежилет и заорал. — Иди ищи свой пулемет и без него не возвращайся!

Рядом «Бобо», аккуратно разжимал пальцы на руке «Сверкана», в которой он сжимал гранату без чеки.

— Тыхо, дарагой. Стой на мэсте.

Он вытащил гранату и вставил чеку на место.

— Встать оба!

Они медленно поднялись.

— Вы оба трусы! Пошли и нашли свое оружие! Без него лучше сюда не возвращайтесь! — жестко крикнул я.

Все напряжение, которое скопилось у меня за это время, выплеснулось на них. «Сверкай» покраснел и потянул «Калфа» к выходу. Он служил в 2004-м в Чечне, в ГРУшной бригаде.

Я был уверен, что он опытный боец, на которого я могу положиться. Но страх победил их в первом же бою.

— Прости командир, — раздался слабый голос «Цистита». — Я не мог… ранило.

— Все хорошо. Лежи спокойно.

Вид «Цистита» погасил часть моего гнева:

— Сейчас все сделаем и поедешь на эвакуацию.

Он закрыл глаза. «Бобо» что-то говорил ему на таджикском, и он кивал головой. Я осмотрел окровавленную повязку. Ему не вставили в рану гемостатический бинт, и кровь продолжала течь из раны. Мы разрезали старую повязку и осмотрели ее. Рваные края раны и сочащаяся оттуда кровь не давали разглядеть повреждение. Джура был не сильно большого роста, а сейчас он совсем скукожился и стал похож на подростка. Я напихал в рану как можно больше гемостатического бинта и туго забинтовал ему шею. Пока мы оказывали первую помощь, он бледнел и все меньше реагировал на происходящее. Кровь залила мне все руки, намочила рукава куртки и бронежилет.

— Джура? Джура!

Я тряс я его, но он еле слышно стонал и, в итоге, отключился.

— Тащите его к медикам!

«Цистит», который был выносливее мула, умирал на моих глазах. И у меня не было возможности спасти его.

«Зачем я вообще разрешил ему быть пулеметчиком? Такие люди не должны воевать и умирать! — мысли скакали в голове и натыкались на неизбежную правду войны: «Здесь все равны и нет любимчиков. Война — это хаос и никто, ни от чего не застрахован».

Я сидел на рации и каждые пять минут разговаривал с Женей, координируя их действия.

— Кофе будешь, «Констебль»? — спросил меня «Абакан».

Он нашел воду, вскипятил ее в кружке и засыпал туда несколько пачек растворимого кофе. Я пил его и курил сигарету за сигаретой. Мне казалось, что у Жени и его группы ничего не получится. Я слышал по рации очень интенсивный огонь со стороны противника.

В итоге, он с бойцами откатился назад, перегруппировался, и они разделилась по трое. Первая тройка, пользуясь темнотой, тихо поползла вперед. Две остальные прикрывали их огнем, создавая впечатление позиционного боя. Периодически один из бойцов отрабатывал по украинцам из гранатомета. В ответ ВСУшники стреляли из пулемета.

— Сдавайтесь, пидоры! — кричали украинцы.

— Сами вы пидоры! — кричали в ответ наши и продолжали стрелять, отвлекая противника.

В кромешной тьме Женя и три его бойца потихоньку подползли к окопам противника, максимально сблизившись с ними. Ему, как командиру, приходилось подгонять застывающих и перепуганных бойцов, которые впервые в своей жизни участвовали в настоящем бое, под шквальным огнем. И хотя Женины бойцы были простыми ребятами, закаленными жесткими условиями российских тюрем и зон, в критической ситуации решающее значение имели характер и способность пересилить страх — дух идти до победного конца. Побеждал тот, кто передавливал противника духом.

— «Констебль» — «Айболиту».

— На связи «Констебль»… — с волнением в голосе ответил я Жене, ожидая плохих новостей.

— Позиция наша. У нас один «трехсотый». У противника — четыре «двести». Держим оборону. Нужен боекомплект.

— Молодцы! — вырвалось у меня. — БК поднесем. Зачищайте траншею в обе стороны и минируй подходы.

Я связался с командиром и доложил ему о захвате позиции. Он сухо поблагодарил меня, но в его голосе чувствовалась радость.

Бойцы выволокли из окопов тела погибших украинцев, чтобы не мешали, и положили их у траншеи. Было холодно и мы не боялись, что они начнут разлагаться. Женя занял блиндаж, который, как мы выяснили по документам, изъятым у погибших ВСУшников, принадлежал их командиру. Внутри сооружение было обшито коврами и со вкусом обставлено домашней мебелью. Их командир — капитан по званию — знал толк в уюте и удобствах.

Через час от Жени пришло три бойца, доставив два рюкзака трофеев с медициной и оружием иностранного производства. Там же было несколько украинских пайков, полностью состоящих из иностранных продуктов. На одном из бойцов были одеты прекрасные ботинки «LOWA». На втором я заметил трофейную поясную разгрузку. Она помогала равномерно распределяется по всему телу вес от боеприпасов, параллельно защищая зад бойца. Мои «штрафники» стали переодеваться в законно добытые трофеи. Один из бойцов был ранен и ушел на эвакуацию.

— О! Мародеры пришли, — подшутил я над ними. — Где документы?

Они отдали мне паспорта, военные билеты и гаджеты убитых украинцев.

— Отличная работа, парни.

Одним из бойцов, который принес трофеи, был «Пруток», про которого мне рассказывал Саня «Банур». Они вместе служили в Чечне в одной бригаде. Мне было интересно услышать рассказ о первом штурме из уст очевидцев, и я стал расспрашивать их о подробностях этого боя. Они уже собирались уходить, когда я попросил рассказать их коротко о том, что там было.

— Да, как получилось. Нас же «Айболит» с «Бануром» собрали из двух групп и еще из группы «Серебрухи». Пошли либо те, кто по желанию, либо те, у кого опыт был. Я был третьим… нет, четвертым с головы, получается, — стал рассказывать «Пруток». — Сложная была позиция. Хотя тяжкость занятия была в том, что у них были тепловизоры, а у нас их не было.

И они ночью трассерами, получается, стреляли, чтобы видеть нас в тепловизоры, а нам приходилось вести огонь вслепую — то есть видя откуда они стреляют… потому что они стреляют трассерами, — он на секунду задумался и продолжил: — Вот эти моменты. У меня единственного в группе был подстволь-ник на оружии. Это было самое тяжелое оружие, что мы взяли с собой. И я вел огонь. То есть, во время атаки, просил ребят, которые находились сзади меня, чтобы начали огонь. Они отвлекали огонь на себя — я вставал и начинал огонь проводить по украинцам с подствольника, видя откуда они стреляют.

Окоп был маленький. Было мокро и грязно. Поэтому приходилось стрелять с колена. Вот таким макаром. А впереди нас ребята, когда мы шли в атаку, кидали перед собой каждые три-пять метров гранату, чтобы не попасть на растяжки, установленные перед входом в блиндаж, и все остальное. И вот каждые пять метров мы ползли, проводя такой огонь, потому что по нам вели огонь как с севера, так и с востока. То есть с трех сторон. Приходилось нет-нет да откатываться, чтобы перезарядиться. У ребят, которые шли вперед, по-моему, четыре автомата заклинило, потому что в них попадала жидкая глина и забивала их. У меня заклинил автомат во время атаки — я его два раза тоже перебирал во время боя. Вот как-то такие моменты. Ну и, в итоге, видишь, взяли их. Несмотря на минометы, на пулеметы. Продавили, значит. Всего один раненый.

Передовая группа сблизилась с окопом противника на расстоянии пятнадцати метров и стала синхронно закидывать его гранатами. После трех серий по четыре гранаты ребята запрыгнули в окоп и захватили блиндаж. Четыре вражеских солдата были убиты, а остальные отступили. К ним присоединились две оставшиеся группы и зачистили траншеи в обе стороны на пятьдесят метров. Заминировав позиции слева и справа, группа Жени заняла круговую оборону. Мощная сеть окопов и блиндажей простиралась на полтора километра в длину, вдоль посадки. Блиндажи были соединены между собой винтажными полевыми телефонами 1953 года с надписью «Made in England». Они были громоздкими и бесполезными. Под видом военной и гуманитарной помощи Украине сливали весь шлак с натовских складов.

Когда они общались после этого с другими бойцами, те смотрели на них, как на профессионалов, которые уже побывали в деле. Взяв с собой патроны, гранаты и «морковки» для гранатомета, они собрались уходить. От наших обычных пайков они отказались и взяли с собой только воду.

— Командир, там целый склад этой украинской хавки. Китай можно прокормить! Все иностранное — как будто у украинцев своего ничего нет.

— Молодцы они. Нашли лохов и доят Европу и Штаты, как коров, — стал шутить боец.

— Тут еще не ясно, кто кого доит. Они им сейчас сольют хавку просроченную и устаревшее оружие, как бусы папуасам. Расскажут о свободе и райских кущах. А после оберут до нитки, как это делали англосаксы во все времена во всех уголках мира: от Австралии до обеих Америк, от Африки до Океании. Одни маори новозеландские оказались умными, а всех остальных раздели и обобрали до нитки, — провел я им небольшую политинформацию о колониальной политике европейцев и американцев.

— Ну, да. Раньше, когда старые урки в побег шли, то «консерву» с собой брали: выбирали из заключенных бычка побольше и помясистее и рассказывали ему гладко про свободу и воровские понятия. А он и рад в побег дернуть, — вмешался один из смоленских в разговор. — А после его резали и кушали в дороге, чтобы с голодухи не помереть. Вот и Украина эта типа «консервы».

— Тут еще слышь, командир, мысль есть одна, как базар шифрануть, чтобы в эфире не палиться.

— Какая?

Когда-то в Российской Империи, в славном городе Одессе, среди криминального элемента появился специфический засекреченный воровской жаргон — феня. Этот язык, наполовину состоящий из слов на идише и иврите, помогал местным бандитам, ворам и налетчикам свободно переговариваться и не палиться перед невхожими в криминальный мир людьми и полицией. Это шифрование посланий помогало планировать и осуществлять криминальную деятельность, не боясь «шухера» и «кипиша». Язык благодаря огромному количеству отсидевших в тюрьмах и лагерях во время сталинских репрессий граждан плотно вошел в повседневный обиход и лексику русского языка. Большинство моих бойцов, выросших в обычных рабочих районах и прошедших тюремную школу, свободно «ботали по фене». Они предложили шифровать информацию и использовать закодированный язык. С той поры мы стали называть наши эфиры по рации: «Прогноз погоды». «Погодой» мы называли обстановку. А «Осадками» стали называть контакт с противником.

Все трофеи — гаджеты погибших украинских бойцов, документы, оружие и медицину — я аккуратно упаковал и отправил в штаб. В штабе был отдел внутренней разведки и службы безопасности, который занимался сбором и обработкой всех поступающих разведданных от штурмовых подразделений. Здесь велся учет того, с кем мы воюем, какого рода оружие они используют — и многих других деталей, из которых могла сложиться общая картина, которая помогла бы нам выиграть и снизить потери.

— Командир, там «Калф» и «Сверкай» вернулись, — доложил мне Рома.

Я кивнул ему, чтобы он завел их в блиндаж. «Калф» выглядел испуганным и растерянным, а «Сверкай» не смотрел мне в глаза.

— Оружие нашли?

— Там пизда, командир… — «Калф» опять заладил свою песню, — Там пизда, командир…

«Сверкай» посмотрел на меня и пожал плечами.

— Что с тобой? — спросил я.

«Калф» смотрел на меня взглядом, который бывает у солдат, получивших сильную психологическую травму.

— Давно он так?

«Сверкай» кивнул, подтверждая, что «Калиф» съехал с катушек. Я вызвал командира и доложил, что боец нуждается в помощи психиатра. Командир разрешил отправить его в тыл, чтобы решить, что с ним делать.

Психика некоторых людей не выдерживает ежесекундной смертельной опасности на передке. Человек может быть наделен огромной физической силой, иметь прекрасную подготовку в лучших воинских подразделениях, но, попав в первый бой, получает сильнейший травматический шок.

Его парализует от ощущения беспомощности и от отсутствия контроля над своей жизнью. Психика включает примитивную защиту вытеснения и превращает бойца в мишень и обузу для подразделения.

— Ты как, «Сверкай»? Тоже того?

— Отпустило. Прости, «Констебль». Стыдно.

Он посмотрел мне в глаза.

— Бывает. Мне и самому страшно, — поддержал я его. — Отведешь «Калфа» в ангар на заводе «Рехау» и возвращайся.

— Есть! — по-армейски четко ответил мне «Сверкай».

В нем проснулся солдат, привыкший выполнять приказы.

— Вернешься — пойдешь искать его пулемет и свою винтовку.

Он кивнул и ушел вместе с «Калфом».

Меня стали вызывать по рации, и я включился в работу.

У меня еще не выработалась автоматическая привычка корректировать работу групп и общаться с командиром. Я только начал постигать науку командира боя на передовой.

— Командир, — шепотом сказал Рома. — Давай там поешь что-нибудь или хоть чаю с печеньями попей.

Я кивал ему «давай», так как не мог ответить.

«Крапива» вышел на связь и сказал, что я был прав. Ребята нашего расчета АГС убили трех украинских диверсантов, которые засели между нами и «Пятеркой» и стреляли в обе стороны.

Пришли ребята, которые отводили раненых на завод, где у нас был организован первичный военно-полевой госпиталь.

— Что там с «Циститом»?

— Узбек такой? — спросил меня боец группы эвакуации. — Так он умер. Его к нам принесли: его перевязали и отправили дальше. А до Зайцево он не доехал.

— Он был таджиком, — еще не совсем понимая, что мне говорит этот боец, поправил его я. — Джура умер?

— Ну да.

Комок подкатил к горлу и захотелось заплакать от бессилия. В моей голове возникло лицо «Цистита» на фоне надписи: «Камеди. Душанбе стайл»:

— Все хорошо, командир. Я теперь с Аллахом на небе. Смотрю на тебя и радуюсь. Береги себя, командир — сказал с широкой улыбкой Джура.

Сказав это, он развернулся и спокойно и уверенно ушел в белый и мягкий обволакивающий туман…

Я сел, закурил и сделал первую запись в «Журнале учета личного состава». Написал позывные, номера жетонов и личного оружия тех бойцов, кто получил ранение и ушел на эвакуацию. Последней я сделал запись о потере: Джура, «Цистит». Погиб смертью храбрых. № жетона: К-ххххх. № автомата: хххххх.

День второй. 28.11.22

В районе семи утра на меня вышел командир и сказал, что нужно работать дальше на север, в направлении стелы на въезде в Бахмут. Там находился большой украинский блиндаж, который нужно взять, — заодно разведав позиции. Я поручил это группе под командованием «Банура» и «Викинга».

«Викинг» был конторский и имел, как и «Банур», опыт боевых действий. Он возглавил остатки отделения разведки после смерти «Серебрухи». Они взяли «трал» — самодельный якорь с веревкой, которым можно было вручную снимать растяжки и мины, расставленные врагом — и выдвинулись на триста метров вперед. Растяжка — это самая простая ловушка, которая может встретиться на пути штурмовой группы. Чтобы не попасть в этот капкан, впереди группы шел человек и, бросая перед собой кошку, собирал все невидимые лески, который вели к минам.

Я сидел на рации и пытался представить укрепления, которые предстояло штурмовать группе «Банура». Благодаря регулярным докладам Сани и своему богатому воображению я представлял, как они идут по великолепно укрепленным позициям с разветвленной сетью бетонных дотов и укрытий. В моей голове разворачивалась игра «Call of Duty: War in the Bakhmut».

— Нет тут никаких бетонных сооружений. Просто траншея, обшитая калиброванными бревнами, и все, — докладывал мне Саня. — Навесы в три наката. Ничего особенного.

Мне очень хотелось воевать против иностранных наемников, и я представлял, как мы будем рубиться с такими опытными рейнджерами и профессионалами со всего мира в самом лучшем обвесе. Самым распиаренным подразделением в армии противника были подразделения западных наемников и националистические батальоны. То, что они там есть, я знал наверняка.

— Украинцы отступили. Блиндаж наш. Потерь нет. Закрепляемся, — вышел на связь «Банур».

— Отлично!

Едва успел я ответить, как услышал в рации разрыв мины. Следом последовал еще один разрыв, но уже дальше.

— Нас, походу, срисовали с «Мавика» и накрывают из восьмидесятого миномета с севера, — доложил Саня. — Удаление: метров триста. В общем, начались осадки.

Я принял его доклад, вышел на командира и доложил о захвате блиндажа и обстреле.

Параллельно с группой «Банура» на запад пошла работать группа Жени. Он оставил в первом блиндаже четырех человек, а остальных повел дальше. В современной войне «мясные» штурмы — когда рота встает в полный рост и с криками атакует позиции противника, теряя при этом до тридцати процентов личного состава — стали неэффективны. Современная война требует слаженных действий артиллерии, для создания огневого вала перед штурмующими, и продавливание обороны маленькими штурмовыми группами. К сожалению, кроме АГС и гранатометов на тот момент у нас ничего не было.

Мне приходилось принимать доклады от двух групп, тут же докладывать информацию командиру и, параллельно, решать постоянно возникающие «домашние» вопросы с ситуацией на местах — принимать информацию сверху и доводить ее до своих командиров. Я был подобен многорукому богу, который заменяет старинный коммутатор связи.

«Алло! Алло! Девушка? Соедините меня со Смольным! Алло? Смольный? Как «колбасный завод»?! Мне нужен Смольный!» — я крутился как белье в стиральной машине, пытаясь, при этом, питаться и удовлетворять свои потребности. Было постоянное ощущение, что я хомяк, который вращает колесо в обе стороны.

— Вижу танк и пехоту противника. Накапливаются недалеко от посадки. Удаление: четыреста метров, — сообщим мне «Айболит».

Я отметил точку на карте и передал координаты расчетам АТС, которые могут стрелять одиночными гранатами и лупить очередями по площади. Гранаты, которые используются для стрельбы, — ВОГи взрывались от соприкосновения с поверхностью и поражали противника разлетающимися железными осколками. Одним из расчетов АТС командовал мой старый друг по Молькино — Женька, с которым мы разгадывали вечерами кроссворды. АТС дали несколько пристрелочных выстрелов. Украинская пехота рассредоточилась и залегла.

Мы скорректировали огонь, накрыв танк и пехоту несколькими очередями.

Танк — грозное оружие. Шанс подбить его подручными средствами минимален. Чтобы поразить его, нужно стрелять или в зад, где у него броня намного меньше, чем на лбу, или в бок — между колес. В основном, мы стреляли в целях профилактики, чтобы спугнуть накопление пехоты.

— Вижу дым, который идет из танка! — передал мне Женя.

— Танк? Подбили ВОГами? — не поверил ему я. — Доложи точнее!

— Сзади танка пошел дым. Может, граната попала в воздуховод в районе моторного отсека? Не знаю. В общем, он дымит, и они откатываются, — Женя был спокоен, как удав: ни эйфории, ни ощутимого волнения или восторга в голосе.

Таким как он, флегматикам, простым и безэмоциональным, на войне намного легче. Там, где другой мог известись от нахлынувших чувств, «Айболит» оставался спокоен.

«А горы все выше! А горы все круче! А горы уходят под самые тучи! Но лезет вперед Айболит! И одно только слово твердит: Лимпопо. Лимпопо! Лимпопо!».

— Остановились. Экипаж вылезает. Пусть подкинут им пару очередей «осадков», — попросил Женя.

— Как обстановка? — спросил я после двух очередей из АТС.

— Один «двести». Они его бросили. Сели обратно в танк и поехали. Из танка идет сизый дым.

Командир тоже, как и я, не поверил в поражение танка.

Он поднял «Орлан» — большой беспилотник — но танка не обнаружил. А раз нет танка, то нет и наград. На этом история с танком и закончилась.

— Плюс один к тем четверым, — кратко подвел итог боя Женя.

Этот эпизод показал, что «Айболит» отлично усвоил мои уроки по работе с наводкой артиллерии. Не важно, подбили мы танк или не подбили — важно, что Женя точно навел АТС! Пусть командование не оценило его действий — для себя я мысленно поздравил нас с победой.

Они прошли еще метров двести и наткнулись на следующий блиндаж с украинцами, которые открыли по ним огонь из стрелкового оружия и крупного калибра. Группа выполнила задачу и выяснила расположение огневой точки противника: укреп находился на западе, на стыке лесополосы и асфальтной дороги. Штурмовать его команды не поступало. Я приказал им откатываться обратно.

Через час к нам на позицию пришел «Зеф». Он привел первого пленного, которого они взяли при возращении с штурма.

— Давай пиздуй быстрее, — подгонял его «Зеф». — Смотри, командир! — «Зеф» радовался этому пленному, как игрушке.

— Сам взял пленного? — с улыбкой спросил я «Зефа».

— Ну! Иду там… Первым, а тут смотрю выходит этот фраер! Я ему автомат в пузо — хуяк! Он и дернуться не успел. Реакция сработала, — затараторил «Зеф», кивая на пленного.

Пленный стоял и внимательно слушал то, что говорил Артем. Его внимательные глаза бегали от меня к «Зефу», и обратно. Во взгляде были одновременно и испуг, и сосредоточенность. Это был коренастый мужчина лет сорока пяти, с славянским открытым лицом, короткой стрижкой тронутых сединой волос и зелеными глазами. Он имел широкую грудную клетку и мускулистые руки. Одет он был в отличную форму с наколенниками и налокотниками, явно приспособленную для работы в полевых условиях. «Зеф» притащил его автомат с пламегасителем.

— Ты откуда? Имя? Часть? Звание? — спросил я у него.

— В асы ль… — начал он на украинском, но быстро переключился на хороший русский: — Василий Глушко. 17-й Отдельный Стрелковый Батальон. Солдат. Мобилизованной, — выпалил он, как на докладе.

Я взял у «Зефа» автомат украинца и внимательно стал его рассматривать. Это был хороший АКС-74, с тактической ручкой и пламегасителем.

— Как ты оказался один вдали от своих позиций? — глядя в его настороженные глаза спросил я.

— Заблудился. Я только три дня, как «на нули». Я трактористом работал… Забрали и привезли.

— Не пизди. У тракториста такой формы и такого автомата быть не может. Шевроны какие у него были? — повернулся я к «Зефу».

— Никаких не было. Думал на сувениры забрать. А у него голяк.

— Замотайте ему глаза и отведи на завод. А пока этот тракторист пусть сидит вон там, — указал я, куда посадить пленного. — Сдается, «Зеф», ты поймал важную птицу!

Я протянул ему руку и с удовольствием пожал ее:

— За проявленную смекалку и личную храбрость тебе присваивается внеочередное звание — «Штурмовик в законе»! Можешь обменяться с ним одеждой. Форма, ботинки и остальное теперь по праву принадлежат тебе!

— Служу России! — осознавая всю серьезность момента ответил «Зеф».

Он переоделся и вернулся к своей группе, а пленного я передал дальше по цепочке и доложил командиру свои размышления по его поводу.

— Судя по комплекции и экипировке, это один из ССОшников, которые стреляли по нам с флангов с целью спровоцировать дружественный огонь между нами и «Пятеркой».

— Разберемся. Передам его нашим из разведки, — коротко ответил командир. — Группа «Айболита» — молодцы! Так им и передай!

Логистика

Всю свою жизнь, начиная с тринадцати лет, у меня был свой бизнес. В моем подчинение порой находилось несколько десятков человек. В первую очередь я налаживал логистику поставок и продаж. Сращивал и договаривался. Искал новых партнеров и более выгодные варианты. Здесь я начал выстраивать такие же схемы, как в бизнесе. Для того, чтобы все работало, как единый механизм, командир подразделения должен быть не просто воином, но и хорошим менеджером. А также, по совместительству, — отделом кадров, подбирающим бойцов по личностным качествам. «Антиген» сидел на заводе в «Подвале» и руководил оттуда группами эвакуации. Через него шли продукты и боекомплект. Его ребята доставляли все необходимое на передок и уносили обратно раненных для оказания им первичной медицинской помощи. «Птица» стал заместителем командира и помогал ему в штабе, а я оказался на передовой. Отделение разведчиков «стерлось», и его остатки растворились в моем отделении. Оставался еще Леха «Магазин», который тоже занимался логистикой на дальних подступах.

У нас теперь было несколько позиций, и нам в первую очередь нужно было наладить бесперебойную поставку: от «Подвала» на заводе «Рехау» до всех точек, где закрепились бойцы. Этот путь необходимо было разбить на отдельные отрезки, чтобы сделать подвоз и вывоз более быстрыми и менее затратными для бойцов. Этим начали заниматься резервная группа «Абакана» и группа эвакуации «Антигена». Они прокладывали новую ветку метро: Зайцево — «Шкера» — «Трубы» — «Подвал» — Передок.

«Подвал» украинская артиллерия стала методично разбирать с первого дня: со снарядами у них было все в порядке, и туда ежедневно прилетали разные калибры — от ВОГов с беспилотников до сто двадцатых мин.

Под вечер черно-серое донбасское небо стало по-зимнему неласковым. Воздух был наполнен тоскливым холодом и колючей тревогой. Наша основная позиция, на которой я находился, была на перекрестке между заводом «Рехау» и стелой при въезде в Бахмут. Знаменитая стела стояла метрах в четырехстах перед моей позиции. Чуть правее от нее, в самом начале поселка Опытное, работали группы «Прокопа» и «Утяка», которые оставили нам наш укреп с блиндажами. Группа под командованием Сани «Банура» и «Викинга» заняла новый блиндаж. Женя был с запада и ждал дальнейших указаний.

И без того тусклое и бледное солнце стало клониться к горизонту. День заканчивался. Я закурил сигарету и осторожно выглянул из траншеи за бруствер. Прямо на север от нашей позиции, в сторону Бахмута, уходило Артемовского шоссе. Дорога была разбита, покрыта трещинами, грязью и выбоинами. По всей поверхности асфальта были видны ямы, наполненные грязной, мутной водой. По обеим сторонам шоссе росли деревья и густые кустарники. Листья от них бурым неряшливым ковром устилали землю. Голые растения, раскорячив свои черные ветки во все стороны как инопланетная плесень, ограничивали видимость до тридцати метров. Земля, за которую пришли умирать солдаты, выглядела убого.

Из-за постоянных минометных обстрелов и огневого контакта с противником у нас пошли потери «трехсотыми».

Я начал пополнять группы бойцами из резерва, и нам удавалось справляться со всеми задачами, но они стали усложняться. Новый уровень требовал все больших навыков и усилий. Я приноравливался сидеть на рации и корректировать работу своих групп, держать связь с командиром и другими точками.

Я вернулся в блиндаж и продолжил жить в режиме «берсерк»: работа на станции с постоянными докладами от командиров групп, доклады наверх — командиру; кофе, шоколад и сигареты одна за другой. Ссать приходилось в банку из-за невозможности отлучиться даже на несколько минут.

То я сидел на рации в блиндаже, то выходил в траншею, чтобы хоть как-то сменить обстановку и вылить мочу за бруствер.

Стоя в траншее, я посмотрел налево и увидел «Моряка». Он, потеряв всякий страх, прогуливался по траншее в полный рост. Вдруг, совсем обнаглев, он запрыгнул на бруствер и стал всматриваться в даль.

— «Моряк»? — он уставился на меня непонимающим взглядом. — Ты что железный дровосек? Снизь силуэт.

Я показывал ему рукой, чтобы он присел.

«Матрос» спрыгнул обратно в траншею и нехотя пригнулся, спрятав голову за бруствер. Я недовольно покачал головой. Люди из части моего отделения как будто не понимали, где они находятся. Они не понимали, что здесь другой мир: что на той стороне сидят солдаты противника и снайперы, которые только и ждут, чтобы ты подставил свою голову. Один выстрел, и пуля, попавшая в голову, разрывала ее с неприятным треском. Череп буквально взрывался и разлетелся на части, раскидывая в стороны куски мяса, брызги крови и мозгов. В лучшем случае смерть была мгновенной и легкой. В худшем — человеку вырывало часть лица или шеи, и он еще какое-то время продолжал жить, заливаясь кровью и тараща на мир непонимающие глаза. «Матрос» пока так и не понял, где он.

Начало «наката»

— Констебль — РВ, — вышли на меня наши соседи по рации.

— На связи!

— Наблюдаем с нашей «птицы» движение противника в вашу сторону. На вас из Бахмута движется два хаммера» с «Браунингами», при поддержке пехоты. Готовьтесь принять гостей. Как принял?

— Понял хорошо. Спасибо.

Я выключил рацию.

Одновременно с севера и запада раздались разрывы крупного калибра и свист пуль. Несмотря на дальность, огонь был настолько плотный, что некоторые пули долетали и до нас.

Я инстинктивно пригнулся в траншее и вздрогнул от крика, доносившегося из рации.

— Констебль, по нам работают крупным калибром! — орал «Викинг».

— Не ори! — остановил я его. — Доложи обстановку.

Что видишь?

— На нас идет «накат». Метрах в ста от нас вижу технику с крупнокалиберными пулеметами, и пехоту. У нас много «трехсотых» и «двухсотых». «Хисман» пробовал долбить по ним из пулемета, но у нас нет бронебойных патронов.

Что нам делать?

— Держать позиции! Свяжусь с командиром и вызову. Будь на связи.

Я понимал, что без поддержки артиллерии им позиции не удержать. Следующие на пути наката позиции Жени и наши. И если ВСУшники не затормозят, то, выбив передовую группу, они попрут дальше. Рядом, при попадании по веткам, взрывались разрывные патроны калибра 12,7 мм. Плотность огня нарастала. Я крикнул Роме, чтобы он пробежался по всем траншеям, которые мы занимали, и привел всех в боевую готовность.

— «Констебль», нас окружают, — спокойно доложил Женя. — Они пытаются нас отрезать. Что делаем?

— Занимай круговую оборону, — серьезно сказал я. — Отступать нельзя. Сейчас надо держаться, парни, во что бы то ни стало.

— Принял, «Констебль». Будем держатся. Боекомплект полный.

Я вышел на командира и доложил обстановку. «Крапива», недолго думая трезво оценил обстановку и вышел на связь.

— Передай всем, чтобы откатывались и держали перекресток. Разведчики говорят, что со стороны «Айболита» работает танк. Они там в одиннадцать человек позицию не удержат. Только людей зря положим.

— Мы удержимся! — неожиданно влез в эфир Женя. — Мы тут хорошо окопались, и БК украинского полно! Гранаты! Патроны! РПГ! Плюс трофейные гранатометы — «Энлавы» одноразовые! Мы уже научились долбить из них. Бросать жалко.

— «Айболит», приказываю отойти, — четко и спокойно поставил точку «Крапива». — Без артиллерии вы там не продержитесь. Отходите и держите укреп на перекрестке.

Я связался с «Викингом» и «Бануром» и приказал им выводить людей к нашей позиции. Предупредил, что будем прикрывать их отход из АГСа, и попросил корректировать огонь. Начало быстро темнеть. Перекидывая наши отступающие группы и создавая шквал огня, «тяжи» — тяжелая артиллерия — очередями выпустили тридцать гранат. У меня был свой автомат с подствольным гранатометом и коробка ВОГов. Я стал накидывать их в эти сектора, выпуская один за другим. В Чечне у нас был безлимит по ВОГам, и я отлично научился стрелять ими навскидку. В бою нет времени выставлять прицельную планку. Когда долго стреляешь, формируется автоматическое поведение: рука набивается, и, если тебе нужно стрельнуть на триста метров, ты интуитивно стреляешь под определенным углом. Я продолжал накидывать гранаты, пока они не закончились. Украинские десантники сбавили темп, давая возможность отступить нашим группам.

Вокруг началась стройка века. Минометы методично забивали сваи в землю. Кругом летело, гремело и стучало. Какофония ударных и жужжащих звуков впивалась в уши и сверлила череп изнутри. Сначала было страшно. Потом пришли усталость и безразличие к звукам. Время стало растягиваться, а внимание стало мозаичным и избирательным. Из общего хаоса происходящего мозг выхватывал отдельные, не связанные между собой события и концентрировался на них. Со своего места, у выхода из блиндажа, я увидел бойца с позывным «Болеет» — зека лет сорока пяти, который в общей сложности провел в зоне больше, чем за ее пределами. Он ходил в женской шапочке с бубенчиком и стразами, которую нашел в Попасной. Он говорил, что в ней «было тепленько». На моих глазах, под этим огнем, «Болеет» достал и вскрыл банку тушенки и стал есть. Он сидел и тупым, ничего не видящим взглядом смотрел перед собой и ел холодную, жирную тушенку. Челюсть его медленно пережевывала куски мяса с холодным жиром. Губы и язык постоянно двигались, помогая заглатывать еду. Не знаю почему, но зрелище жрущего холодную тушенку «Болеста» завораживало. Видимо, еда была единственной ценностью, в которую он верил в этом хаотичном мире. Еда была его молитвой и, одновременно, ответом на нее. Я смотрел до тех пор, пока он не доел и не вытер землей ложку от жира. После этого он сжался в зеленый комок, спрятал лицо в бушлат и задремал. «Болеет» был счастлив.

Огонь на время прекратился, а моя работа сразу на двух рациях — нет. Блиндаж на перекрестке стал местом притяжения не только моих отступающих бойцов, но и групп соседей. Первыми в наш окоп «упали» три бойца, прибежавшие от стелы. Два бойца притащили «трехсотого» который стонал.

— Что там происходит? — спросил я у одного из них.

— «Укры» наступают, — выпучив глаза, говорил боец. — Их много!

Второй боец, помогал по новой перетянуть жгут раненому, который протяжно выл, закусив нижнюю губу.

— Пацаны, я умру? — жалобно спрашивал он, переставая выть.

— Не умрешь! Тебя оттащат назад. Все будет хорошо, — успокаивал я его.

— Хорошо бы…

Он часто моргал глазами, как испуганный ребенок, которого незаслуженно обидели.

В детстве я много раз видел войну в художественных фильмах о Великой Отечественной. В них под огнем красиво бегали солдаты и падали, сраженные пулями. Они героически умирали за Родину, и, если в них попадала пуля или осколок, это выглядело эстетично. Но в реальности все было прозаичнее и грязнее. Пацаны прибегали и приползали на нашу позицию поодиночке и группами.

Фото боец «Бас»

Среди них я заметил «Баса» и «Макса» — двух бойцов из группы эвакуации, которые принесли «трехсотого». «Бас» был из проектантов, а «Макс» был со мной в Молькино.

Они удивительным образом спелись, когда происходило слаживание на полигоне, и с тех пор работали вместе.

— Вы откуда тут? И почему не на «Подвале»?

— Да… — замялся «Бас», — послал нас «друг» один… в кавычках. Его одного хотел, — кивнул он на «Макса», — а я с ним увязался. Вышел у нас с этим другом спор небольшой по поводу личного примера командира для бойцов.

Он нас и переделал в штурмовиков. Сказал: «Ваш звездный час настал!».

— «Антиген»? Ко мне послал? — удивился я.

— Нет, — покачал головой «Макс». — За эти сутки, где только ни были.

— Сначала пошли вперед, — «Бас» показал рукой в направлении стелы. — Приходим туда, а там — чудеса. Я такое первый раз в жизни видел! Окопы какие-то выкопаны такие, как ямки. Люди в ямках в этих лежат. Я глянул, думаю: «Е-мае, блин, во вы даете!», — «Бас» искренне удивлялся.

Его лицо с хорошо развитой мимикой раскрашивало рассказ эмоциями:

— Принесли им поесть и воды. Ну, в общем, из еды: один паек на двоих.

— И бутылка воды на двоих, — добавил «Макс»

— Особо там не до еды было. Но я им там объяснил, что в пайке самое важное — сахар. Он как углевод быстрый.

В случае чего — с водой его пить. Ну и присыпать рану сахаром можно. Он идет как гемостатик: кровь останавливает.

В общем, кое-что порассказал им, — посмеивался «Бас», вспоминая неопытных бойцов, которых встретил у стелы.

«Бас» был взрослым, коренастым мужчиной спортивного телосложения. Несмотря на возраст, он был физически сильнее многих молодых бойцов. Я слушал его и понимал, что он начитан и способен принимать самостоятельные решения. Судя по умным глазам, он отличался от основного контингента, который попал к нам в отряд. Сидел он за убийство.

— Так вот, — продолжил он рассказ, — глаза выпучили на меня, спрашивают: «Откуда знаешь?». Я говорю:

«Да неважно». Мы, значит, в этом окопе заночевали. Там мины эти летят. Тоже они все этим минам кланяются, — он опять заулыбался, видимо, вспоминая как при звуке «выхода» — вылета мины — неопытные бойцы мигом бросались на землю. — Я говорю: «Господа, успокойтесь. Посчитайте выход, посчитайте приход — и все будет понятно». Как бы такие моменты.

— А тут вы как оказались? Откатились со всеми?

— Не совсем… Не успели мы заночевать там, как начался накат. Наши стали отстреливаться. Но стрелки из них, я так скажу, так себе. В итоге из всех только мы с «Максом» и стреляли.

— ВСУшники, главное, неясно, откуда стреляют. Автоматы все с пламя гасителями: ни огня, ни выстрелов не видно, — влез с комментарием «Макс». — На слух стреляли.

— Но факт: ночь нормально выдержали. Утром пошли на другой окоп. Удачно все произошло. Но, как пришли, я удивился. Трупы еще не остыли, а наши уже потрошат эти пайки украинские. Рюкзаки себе набивают. Вот аж взбесили паскуды!

Я, с интересом слушал рассказ «Баса» о его ночных приключениях. Он был естественен в своих возмущениях глупостью людей, которые, пренебрегая опасностью, старались набить рюкзаки добром.

— Вафлю раззявили свою и мародерку делят. Двух хохлов завалили и стоят там: кто ботинки меряет, кто че…

— Конченные, — резюмировал «Макс».

— Пришли мы, значит, стоим, разговариваем. А уже чуть стемнело. А балбесы эти стоят там трындят в стороне. То есть ни фишка не стоит — вообще ничего! — «Бас» выдержал паузу. — И «привет»: первый прилет РПГ — сразу три тяжелых «триста» и дымы пошли. Пошли хохлы в накат. Началось самое такое веселье. Был бы хоть бой стрелковый, можно было хоть что-то там. Но стрелкотни особо не было. Нас просто раскатывали, и летело в нас все, что только могло стрелять. Три тяжелых «триста». Одному ранение в голову, одному ногу перебило, а третьего тоже зацепило. Значит, хватаем с «Протопом» раненного в голову, перевязываем и потащили. «Макс» тоже зацепил одного и поволок. Оттащили, и обратно за вторым. Подбегаю, а у него граната в руке. Чека выдернута как бы, а он лежит.

Я говорю: «Дай-ка сюда гранату — мы ее используем». Ну я ее в сторону хохлов закинул. Потащили его сюда, в вашу сторону. Вылетает, короче, броневик! Я таких броневиков не видел раньше… Не знаю, что это.

— МРАП, наверное, американский, — предположил «Макс».

— Здоровенный такой на колесах на этих. Начинает стрелять с «Браунинга». Я «трехсотого» кое-как затянул за дерево, блин. А там такой был овражек и получился как бруствер. Как естественная защита, в общем. Смотрю: «Протоп» упал и лежит землю зубами рыть начинает. А он конкретно по нему огонь ведет. Если бы водила был поумнее, он бы мог вперед чуть продвинутся и все! Достал бы. Я понимаю, что его как-то отвлечь от «Протопа» нужно. А у меня кроме автомата вообще ничего нету. Ну гранаты там, понятно. Но на сорок метров гранату не добросить. Да и толку — там ветки, деревья. Я вот хорошо его запомнил. Колпак такой, кресты бундесве-ровские белые на дверях. Еще у меня мысль такая: «Дед мне рассказывал, как воевал. Как он танки жег эти с крестами, а я тут, в XXI веке, с крестами с этими столкнулся!». У него колпак такой стеклянный, ну я ж не идиот, я четко понимаю, что я колпак этот не пробью. Ну это вот откуда пулеметчик стреляет сверху: наполовину металлический, наполовину стеклянный! Ну, думаю, хоть как-то «Протопу» дать возможность уйти. Я ППшками — патронами повышенной пробиваемости стреляю по этому колпаку. Пули эти отлетают — только искры сыплются от этого колпака. Он разворачивает пулемет и по мне, — «Бас» с азартом рассказывал о смертельной опасности, как о забавном приключении. — Я упал за этот бруствер на «трехсотого»: лежи говорю, паскуда! А он стреляет и пробивает насквозь вал этот земляной. Я и говорю, вот если б чуть-чуть, то все. Чисто мозгов не хватило у водилы, а может «на изжоге». Я вот тогда очень сильно пожалел, что у меня там ни «Мухи» нет, ни РПГ. Я бы хоть каток ему отстрелил. Ну, вот такой вот момент. Все, вроде первый оттянулся, я выдохнул. Тут второй заезжает. Думаю: «Вообще капец! Надо лежать тихо». Броневик уже стрелял не по нам, а вдоль посадки — уже по вашим позициям, куда люди отходили. Я, значит, этого типа тяну. Он говорит: «Нога, нога…».

Я говорю: «Слушай, ну нога, а что делать?! Надо терпеть. По-другому никак». В общем, я уже весь в мыле. Я весь мокрый, как мышь. Благо, там прибежали двое пацанов, забрали его и утащили. Я, получается, последний вообще остался. Не потому, что я там герой — отход прикрывать — а просто я устал. Начинаю отходить потихоньку, слышу: «Пацаны, помогите!». Поворачиваюсь: стоит тип возле дерева, нога перевязана жгутом. Я говорю: «Иди сюда!». Он говорит: «Я не могу.

Я теку — у меня жгут соскочил». Жгут достаю свой, начинаю его перетягивать. У него бедро пробито: перчатки скользят, все в крови. Перетянул его кое-как. Начали оттягиваться, и в метрах семи от меня выскочил хохол. Первый был, короче, который лег. Я с него шевроны все поснимал.

«Бас» достал из кармана шевроны с именем «Химик» и показал мне.

— Разгрузку вот с него сдернул, — похлопал он себя по красивой разгрузке. — Такие дела.

— Ты красавец, «Бас»! — искренне восхитился я его рассказом.

Тут, не потеряв ни одного бойца, в полном составе, прибыла группа Жени. Они ворчали, что им не дали дать отпор и повоевать как следует. Они уходили налегке и успели взять из трофеев только то, что смоги унести. Женя смотрелся лучше всех из нас: в своей новой каске и удобном украинском бронежилете.

Через сорок минут на нашей позиции образовался «бангладеш»: бойцы практически сидели друг у друга на коленках, как люди в метро в час пик. Но этот вагон вез их не домой, а в неизвестность ночи. Я заметил «Прутка», который был в группе «Банура».

— Привет, «Пруток». Вы выбрались?

— Да, — ответил он устало.

За двое суток вся одежда бойцов была испачкана глиной и кровью раненых. Они уже не походили на необстрелянных новобранцев и выглядели, будто провели тут год.

— Что там с вами приключилось?

— Да, что? — задумался он. — Мы пошли под командованием «Банура», куда приказали — где нашли блиндажи укропов с брошенными ящиками боеприпасов, с сухпаями, одеждой и всем остальным, — стал четко по-солдатски докладывать «Пруток». — Они уходили, видать, в спешке и все побросали и оставили нам. Были найдены блиндажи под танк, под БМП и скорей всего, как я понял, именно под тот танк, который выезжал на нас раньше. Это было метрах в пятистах от блиндажа, занятого первым.

— Это мне «Банур» и «Викинг» докладывали. А бой как завязался?

— Началось с обстрела минометами рядом с нами; «птички» с ВОГами. Сначала мы держали оборону. А когда уже поджимались очень сильно другие ребята, которые восточнее держали оборону, и нас стали брать в подкову, ничего не оставалось, как откатиться для помощи. Нам бегом через поле пришлось группой — через такую молодую посадку — прорываться к ним. Ребята, которые шли параллельно на восток и которые держали большой бой, где они потеряли половину «двухсотыми» и «трехсотыми», — когда мы пришли — по ним серьезно работали АТС и пулеметы. Укропы стали нас зажимать. Уже темнеть начинало. Получается, вести бой они практически не могли, потому что группа разведывательная и малочисленная, к тому же вымотанная, в небольшом бардаке. Атака уже шла по нам и по этой группе. И получилось так, что били с трех сторон. От вашего этого блиндажа велся огонь — через посадку — по прямой через нас из гранатометов. Мы думали, что украинцы тут тоже, — он путался и повторялся, неосознанно передавая суматоху и неразбериху боя. — В такой спешке, в небольшом количестве, много растерянности. «Банур», получил приказ оттягиваться к вам в блиндаж. Мы, видно, не поняли тогда. Я и еще четыре человека остались: это пулеметчик один, автоматчики-пацаны. Мы приняли бой в суматохе. Все были растеряны — пришлось на месте предпринимать действия. Сказал ребятам занимать оборону круговую. И мы тогда, честно говоря, растерялись, потому что не понимали с какой стороны наши? Где не наши? Мы уже думали, что нас плотно зажали. Боеприпасов оставалось мало и нас со всех сторон: и с гранатомета, с крупнокалиберного — со всего — с миномета. Всем крыло. Я заметил людей и стал кричать пароль, и оказалось, что это наши, которые своих тянут, раненных. По перекличке мы поняли друг друга и, соответственно, я пошел к ним на помощь. Там оказалась, слава богу, рация, которую мы никогда не бросаем. Ихний командир был то ли уже «двухсотый» на тот момент, либо «трехсотый» — не хочу врать. Я попросил связаться по рации и спросил: «Наши действия?». На что был получен приказ оттягиваться назад, к тебе, занимать оборону и, соответственно, переносить «трехсотых» на пункт оказания медицинской помощи. Схватили всех «двухсотых» и «трехсотых» ребят. Дал команду, чтобы все оттягивались. Когда бежали, в это время у нас появлялись еще «трехсотые»: если мы вначале могли тянуть ихних «двухсотых» и тяжелых «трехсотых» вчетвером, то потом уже по двое тащили.

Мы бежали — уже ничего не видно: ночь, деревья, ветки валяющиеся. Падали в яму на бегу, по нам прилетали мины, АГС — все остальное. У нас появлялись еще «трехсотые», — скороговоркой заговорил «Пруток». — И мы, получается, кого тянули вчетвером — уже втроем тянули. В общем, из последних сил. Честно, был уже очень большой страх, что мы не выживем. Понимаешь: мы в кольце, под их давлением и танков, то есть все было жестко.

— Ладно, отдыхайте пока. И дальше нужно раненых тащить в медпункт.

— Хорошо, — спокойно ответил он и присел в траншее.

Последний рубеж

Вблизи позиции продолжали взрываться мины разных калибров. Комья мерзлой земли и грязи, куски деревьев и мусорной пыли накрывали нас. В воздухе визжали, как сверла стоматолога, осколки и пули крупнокалиберных пулеметов, бивших короткими прицельными очередями с севера и северо-запада. От взрывов закладывало уши, и всякий раз, когда я слышал далекий выход, сердце сжималось.

«Лишь бы не в окоп!» — успевал подумать я до момента разрыва.

Прячась от огня, осколков и пыли бойцы стали отползать в блиндажи. Как пингвины, которые сбиваются во время арктической метели, они прятались в самые защищенные от поражения места. Чем больше возникало хаоса вокруг, тем больше обострялась интуиция. В кризисной ситуации я инстинктивно понимал, что необходимо действовать именно так, а не иначе.

В большом блиндаже и траншее набилось человек шестьдесят. Вокруг меня сбились командиры групп, и каждый пытался что-то сказать, перекрикивая остальных. Концентрация гремучей ядовитой смеси из противоположных эмоций наэлектризовала атмосферу блиндажа и ждала только последней искры, чтобы превратиться в панику.

Если бы я был вожаком стаи бабуинов, я бы заколотил себя в грудь кулаками с устрашающими криками, чтобы показать силу и храбрость своему племени: я бы схватил палку и стал бы неистово размахивать ей над головой, показывая, что я не боюсь хищников! Но я был человеком, и командиром, попавших под мое командование солдат.

— Молчать, блядь! Заткнулись! — заорал я.

Крики мгновенно стихли и превратились в затихающий ропот.

— Слушай команду! Быстро на позиции! Держим сектора, как учились!

Я вышел наружу и присел в выкопанную огневую точку слева от входа.

Не успела половина бойцов выкатиться из блиндажа, как раздался первый танковый выстрел, и практически мгновенно прозвучал взрыв. Между выходом и взрывом прошло меньше секунды. Снаряд разорвался в двадцати метрах от меня, в окопе. Ударная волна мгновенно разметала в разные стороны людей, которые были поблизости. Невидимая, мистическая сила ударила по ним и расплющила их тела о стенки траншеи. Два тела, как тряпичные куклы, подлетели в воздух и упали на бруствер.

— Ааааааааа… — истошно завыл кто-то в пыли, поднятой взрывом. — Сука! Больнооо!

— Рука! Рука! — стал орать другой голос.

Выстрел из танка невозможно перепутать ни с одним другим выстрелом. Особенно если танк близко и бьет по вашей позиции прямой наводкой. В нем есть тяжелая и неумолимая животная сила. Танк — это тираннозавр, универсальная машина уничтожения и убийства с железными мышцами траков, хищными обводами башни и жалом ствола, проникающим сквозь расстояния и преграды. В нем вся неизбежность и неотвратимость разрушения и смерти. Вид танка, как вид монстра, одновременно и притягивает, и пугает. Подвижное и маневренное орудие уничтожения противника и укреплений.

Танк подавляет волю и силу сопротивляться. Наверное, так же себя чувствовали пехотинцы всех предыдущих нескончаемых войн, когда на них неслись закованные в латы конники, слоны или колесницы. Ты стоишь в строю, в своих доспехах или без них, и видишь маленькие точки вдали. Точки постепенно приближаются и становятся все более осязаемыми. Ты слышишь нарастающий гул копыт и клубы пыли, поднимающейся из-под них. Перед тобой все отчетливее вырастает монстр, который готов тебя растоптать и вдавить в землю, разорвать на части, переломав все кости. Периферийная тревога перерастает в страх, и мозг начинает кричать и умолять спрятаться и убежать, но нужно стоять и встречать неизбежное, надеясь на то, что ударит не по тебе.

Да, арта — это страшно. Но когда по тебе работают артой или минометами, страх другой. Где-то там происходит выход, и ты ждешь, когда будет прилет. Ты не видишь ни миномета, ни пушки. Они бьют навесиком, как мортира. Почти всегда есть время между первым пристрелочным выстрелом и подводкой — поменять позицию или успеть зарыться в какую-нибудь нору. Танк, который стрелял по нам, бил прямой наводкой. Нарезная пушка старого доброго Т-72 калибра 100 миллиметров стала разносить нашу позицию прицельным огнем.

Прозвучал второй выстрел…

Время замедлилось и превратилось в кисель. Была ли это причудливая иллюзия, которую создал мой мозг, или он действительно способен в смертельно опасной ситуации воспринимать реальность по-другому. Я не знаю. Но в тот момент я увидел снаряд, который пролетал мимо меня. Он как будто застыл на мгновение в воздухе, выпустил кумулятивную струю сзади себя и влетел прямой наводкой в блиндаж — в самую гущу моего отделения, раскидывая в стороны тех, кто стоял на его пути, и сминая остальных. Ярким шаром сверхновой звезды вспыхнул взрыв. Силой взрывной волны он ослепил меня и отбросил назад. Воздух стал листом железа, которым невидимый великан ударил меня по всему телу. Меня, как теннисный мяч, ударило об стенку траншеи и бросило лицом вниз. В голове играли адские колокола, размеренно ударяя железным молотом по стальной наковальне.

— Костя, сынок. Давай жми на педали!

Мой отец стоял в нашем старом дворе и смотрел на то, как я пытаюсь научиться ездить на велосипеде.

«Такой молодой?»

Меня переполнял щенячий восторг от его подбадриваний и от ощущения полета и свободы, которые мне дарила самостоятельная взрослая езда на велике!

— «Констебль», ты живой? С тобой все нормально? — услышал я голос и пришел в себя.

«Какой странный сон. Когда я успел уснуть?» — подумал я и с трудом приоткрыл глаза.

Вновь почувствовав тянущую боль в области спины, я вспомнил про взрыв и стал слышать стоны и крики вокруг.

Я сунул руку под броник и одежду, ощупывая свою спину. Рука была сухой. Крови нет.

— Живой, — крикнул я «Викингу», не слыша своего голоса.

Я встал на четвереньки и попробовал подняться. Меня замутило. Шатаясь и пригнув голову, я пошел к блиндажу.

Выход. Взрыв!

Третий разрыв был еще дальше в окопе. Снаряд врезался в дерево и расщепил его на причудливые лучины. Осколки снаряда, разлетаясь во все стороны расширяющейся сферой, прошили землю и блиндаж, который находился рядом. Третьим выстрелом убило еще двоих человек.

Вокруг копошились раненые и контуженные бойцы. Рядом со мной из-под двух обездвиженных тел выползал «Абакан». Он, как в фильме «Матрица», слегка подрагивал как виртуальная проекция. В голове звенело, а воздух наполнился пороховыми газами, кровью и горелыми тряпками. Маскировочная сеть, которой был накрыт блиндаж, загорелась сразу в нескольких местах и едко дымила.

— Фосфор! Нас жгут фосфором! — заорали у выхода из блиндажа. Бойцы, выползая из всех щелей, стали ломиться к выходу, толкая и перескакивая друг через друга, наступая ногами на раненых и мертвых. Началась паника. Прямо передо мной сидел контуженный боец и пытался набрать в легкие воздух, который вышиб из него взрыв. Кровь тонкими темными струйками текла у него из ноздрей и ушей.

— Нужно их остановить! — заорал я Ромке и «Айболиту», появившемся из ниоткуда.

Я стал хватать бойцов за шиворот и отбрасывать назад, прорываясь к выходу.

— Отставить панику! — орал я на ходу. — Отставить панику!

Мой крик остановил несколько человек, и они запустили цепную реакцию. Бойцы стали приходить в себя и таращились на меня, не понимая, что делать. Рома и Женя стали командовать и помогать им разгребать завалы из тел.

— Кто цел, занимается выносом раненых! Десять человек остаются со мной, остальные обеспечивают эвакуацию!

Я увидел Саню, который давал указания своим пацанам:

— «Банур»! Командуй эвакуацией! Выносите тех, кто не может идти.

Огонь снизился, и я увидел, как «Вардим» резко высунулся из траншеи с гранатометом и выстрелил в направлении противника. Следом за ним стал стрелять еще один боец, позывного которого я не знал. Они по очереди стреляли то на запад, то на север, обозначая противнику, что мы держим оборону.

Люди с первых дней раскрывались на войне по-разному. Война, как лакмусовая бумажка, обнажала сущность человека и показывала, на что он способен. Война была похожа на «Зону» из рассказа Стругацких «Пикник на обочине».

В «Зоне» исполнялись самые сокровенные мечты человека.

Не те, о которых он громко кричал и заявлял, а те, что составляли суть его личности. Война была «Зоной», где сущность человека проявлялась в своей первозданной наготе. Люди, способные действовать мужественно, быстро показывали себя, как и те, кто трусил и прятался за спинами других, в надежде выжить и сохраниться. Социальный лифт работал в обе стороны, и те, кто вчера был никем, быстро продвигался за счет своих качеств в командиры. А те, кто не проявлял никаких качеств, скатывался в подвал.

— Командир? Меня нужно нести, — подполз ко мне «Грязныш». — У меня руку оторвало!

Его рука болталась как плеть, и ватник был сильно пропитан кровью.

— Перетяните его, — попросил я пацанов, стоявших рядом. — Где твои жгуты?

Я стал ощупывать его и не смог найти ничего.

— Меня нужно нести… — продолжал он стонать.

— Заткнись! Нести нужно тех, кто не ходит. А у тебя ноги на месте. Перетягивайся и ползи своим ходом назад вместе со всеми.

«Грязныш» скорчил жалостливое лицо и замолчал.

— Рома, перетяни ему руку, а то вытечет, — крикнул я «Абакану».

Вокруг постепенно восстанавливался порядок, и хаос первых минут стал приобретать черты осознанной деятельности.

Я увидел Женю, который помогал сооружать носилки и вытаскивать раненых из траншеи. С удивлением и радостью увидел, что «Бас» с «Максом» опять тянут кого-то на самодельных носилках. «Грязныш» с разрезанным рукавом и перетянутой жгутом рукой ковылял за ними.

С наступлением кромешной темноты интенсивность стрельбы со стороны украинцев спала. Танк сделал еще пару выстрелов и укатил на перезарядку. Танковые расчеты у ВСУ были отличными. Я не знаю, кто их готовил, и кто ими командовал, но отработали они четко и точно. После подсчета потерь я вышел на связь с командиром.

— Шесть «двести», тридцать «триста». Половина из них тяжелые. Выносим на «Подвал».

— Как вообще обстановка?

— Шесть человек осталось на позиции из шестидесяти. Остальные занимаются выносом раненых. Готовимся принять бой.

— «Констебль», ты, судя по интонации, со мной прощаешься? — в своей манере, поддержал меня командир. — Эту позицию сдать нельзя!

— Хорошо. Будем держать. Буду докладывать по ходу пьесы.

Внутри действительно было такое ощущение, что это был мой последний день.

— Доклад каждые пятнадцать минут, — закончил командир.

Я по голосу слышал, что ему тяжело и тревожно. Верил ли он в то, что мы продержимся и не отступим? Я не знаю. После того, как ушла последняя группа эвакуации мы стали распределять сектора и готовиться к бою. Со мной на позиции остались: Рома «Абакан», Женя «Айболит», Артем «Вындин», «Викинг», «Дружба» и еще пару человек, которых я не мог распознать в темноте. «Дружба» был боеспособным и грамотным таджиком, у которого был ПНВ «Фортуна». Еще один «теплак» — тепловизор — был у Жени. Его нашел «Эрик», когда они брали первый блиндаж и принес сюда. Мы собрались и стали распределять сектора для обороны.

— Ну что? — задал я пространный и очень конкретный вопрос.

— Командир, мы с тобой, — за всех ответил Женя.

Остальные молча смотрели на меня и ждали моих приказов.

— Пацаны, для меня большая честь воевать с вами.

Мы стояли и смотрели друг на друга, понимая, что ситуация непростая, и мы можем погибнуть.

— Нам нужно занять круговую оборону. Собирайте все магазины, которые остались от убитых и раненых. Там, на бруствере, лежит пара человек. Заберите у них магазины и гранаты.

Они кивнули и молча разошлись по траншее, занимая огневые точки.

У нас оказалось тридцать автоматов, сотни три полных магазина к ним и большое количество гранат.

— «Дружба», ты держишь север. Наблюдай в теплак дорогу в сторону Бахмута и заправки, и, если поползут, стреляй. «Айболит», бери западное направление. Остальные рассредоточиваются между ними на расстоянии семи-восьми метров.

У меня с собой был блокнотик, в котором были записаны шесть телефонов. Я боялся, что он попадет в руки врагов и моим родным могут начать названивать, требуя выкуп. Или пришлют фото моего мертвого тела. Я достал его и несколько раз вслух проговорил телефон отца, чтобы запомнить. Достал зажигалку и, присев в траншее, поджег лист с телефонами. Я держал его и смотрел, как огонь пожирает бумагу, которая связывала меня с прошлым и с мирной жизнью.

— Мам, пап… Пока, — попрощался я вслух с родителями.

Огонь стал жечь пальцы. Я уронил остатки бумаги, которая догорела еще на подлете к земле. Я втер ее ботинком и пошел к ребятам. Гекатомба — жертва богу войны — была принесена, и теперь со мной не осталось ничего, чтобы хоть отдаленно напоминало о том, кем я был раньше.

Ночной бой

Глаза человека не приспособлены хорошо видеть в темноте. Когда нет возможности ориентироваться при помощи зрения, мозг начинает искать альтернативные способы получения информации.

В темноте слух невероятно обострился и стал улавливать малейшие шорохи. Я сидел в траншее, и мне постоянно казалось, что украинцы подползают к нам со всех сторон. Любой звук, который раздавался с их стороны, либо слышался как перешептывания на «ридной мови», либо как позвякивание оружия. Я очень сожалел, что мы не успели ничего заминировать, кроме кустов с севера запада. Если бы не «Дружба» и Женя, с их приборами, нам бы пришлось туго. Первая группа противника пыталась зайти с севера — со стороны посадки, которая находилась вдоль шоссе.

— Наблюдаю врага. Вижу, восемь силуэтов, — передал мне «Дружба». — Двигаются в нашу сторону. Что делаем, командир?

— Пацаны, в сторону севера нужно открыть плотный огонь «по-сомалийски». Выпускаем по три рожка в ту сторону.

Мы открыли огонь по противнику, и он откатился.

Примерно через полчаса был еще один накат. В этот раз они попробовали провести его практически с тыла: они каким-то образом пробрались и обошли нас полем, зайдя с юго-запада. Женя заметил движение, и мы, подпустив их на сорок метров, одновременно стали кидать туда гранаты. Враг отступил.

Периодически на связь выходил командир и, узнавая обстановку, подбадривал нас. За следующие два часа украинцы предприняли еще две попытки сблизиться, но мы пресекли их таким же способом. Ближе, чем на сорок метров подползти им не удавалось.

Я вышел на связь с «Антигеном» и договорился с ним о пароле для тех, кто будет возвращаться с «Подвала» к нам на позиции. Через час стали подтягиваться первые бойцы из моей группы. Они доползали до бетонного забора, который окружал завод «Рехау», и перебежками преодолевали последние пятнадцать метров до первой траншеи.

— Краснодар? — полушепотом кричали они в темноту.

— Луганск! Перебегай! — отвечали мы и пропускали их.

Вернувшихся бойцов я рассредоточивал по всей траншее и давал сектор обороны. Со стороны Артемовского шоссе, в помощь «Дружбе», я посадил пулеметчика «Евдима» и приказал простреливать посадку и шоссе.

Прилетела вражеская «птичка» и зависла над нашей позицией. Судя по характерным цветам ее фонарей, «птица» была с тепловизором, но, к счастью, она не скинула нам ни одного «подарка». Всю оставшуюся ночь они сменялись над нами. Через час с севера, со стороны Бахмута, стал слышен гул техники, двигающейся по шоссе.

— «Вардим»! Тащи «морковки» и херачьте в тут сторону. Давай! Штуки четыре или шесть прострелов.

Они с «Бануром» стали по очереди стрелять в темноту на звук приближающейся техники. Иллюзий, что они попадут, у меня не было, но этим мы показывали, что готовы к обороне.

Почему украинцы в ту ночь не действовали более уверенно и интенсивно, я не знаю. Видимо, слава ЧВК «Вагнер» сделала свое дело. После Попасной и Соледара имя «музыкантов» было на слуху. Возможно, они просто испугались штурмовать ночью, думая, что нас много, и мы тренированные профи. Может, у них были и другие причины, но нам повезло, что этого не произошло.

Мы были второй день на передке: у большинства из наших бойцов не было никакого боевого опыта — мы сразу попали в интенсивный замес с танком и минометами и были растеряны. Именно в эту ночь мы стали рождаться как боевое подразделение: рождение — процесс кровавый и мучительный. Подобно наивному и беззащитному ребенку, который появляется в этот неуютный и полный опасностей мир из чрева матери, наше подразделение — каждый из выживших — вынырнуло из мира своих фантазий о войне и столкнулось с ее реальным лицом. Нам по-настоящему стало понятно, что такое современная война.

На войне лучше всего находиться в движении. Когда ты находишься в статике, тебя начинают одолевать мысли. Они, как ржавчина, незаметно покрывают тонкой пленкой твое сознание и заставляют тебя задавать себе вопросы, на которые нет ответов. Чтобы не поехать крышей, на войне лучше быть в движении. Даже когда ты сидишь в окопе, полезнее копать, улучшая старые позиции или создавая новые. Движение помогает перерабатывать психическую энергию и адреналин, наполняя твое существование важными делами. Именно поэтому, когда все успокоилось, и нас набралось в траншее человек двадцать, я стал передвигаться по траншее и общаться с бойцами.

— Командир… Дело есть, — окликнул меня «Десант», когда я проходил мимо его огневой точки.

— Говори.

— Короче… — замялся он, видимо боясь, что я посчитаю это трусостью или паникой. — Если меня убьют, проследи, чтобы мамка деньги получила, — затараторил он. — Она одна… Семья у нас многодетная, со мной еще пятеро братьев и сестер. А батя бухает. Проследи, чтобы мамке деньги отдали.

Стало тоскливо. Я понимал, что «Десант» не трус. Потому что он говорил это с такой заботой о матери, что было понятно что он беспокоится не о своей шкуре, а о ней и своих младших сестрах и братьях. И сюда он поперся, чтобы быстрее освободиться и помочь им. У него ничего не было, кроме его жизни. Это было все, что он мог поставить на кон, и за что ему были готовы заплатить. И он сделал это, как сделал это каждый, кто добровольно отправился на войну.

Я не стал утешать и подбадривать его, потому что после сегодняшнего боя мы оба знали, что это херня на постном масле.

— Хорошо. Слово командира, — сухо ответил я.

Он улыбнулся глазами и молча кивнул мне. Я развернулся и пошел дальше по траншее.

Я прошелся по всей позиции — от точки Жени на западе до точки «Дружбы» на севере — и присел возле него и пулеметчика.

— Шел бы ты поспать, «Констебель», — ласково сказал «Дружба».

— Выгляжу не очень? — попытался пошутить я.

— Иди, дорогой. Уже час как никакого движения в теплак не вижу. Мы, если что, тебя поднимем, дорогой.

Этим своим «дорогой» он мне напомнил актера Яковлева из фильма «Кин-Дза-Дза!» и его героя.

— Хорошо, дорогой. Только, если что…

— Стрельба тебя разбудит.

Двадцать процентов моего взвода были таджиками и узбеками: людьми, которых судьба забросила в Россию на заработки. Часть из них даже не были гражданами нашей страны.

И после отсидки их должны были депортировать на историческую родину. Теперь, по их желанию, они смогут получить гражданство и паспорта.

«Если выживут, конечно, командир, — сказал в моей голове улыбающийся «Цистит». — Иди поспи “Констебль”».

«Хорошо, Джура», — ответил я ему и кивнул в своей голове.

Я шел и смотрел за бруствер. Возле одного из малых блиндажей я увидел в углу черный пластиковый пакет, в который с головой был замотан трясущийся человек.

— Эй… — потряс я его за плечо. — Ты чего тут?

Пакет раскрылся и из него показалась трясущаяся голова «Абакана».

— Хол-л-о-дн-н-о-оо… — попытался ответить он, выбивая дробь зубами. — Ни-чч-че-г-го-оо с с-со-о-б-о-ой н-не мо-ог-у по-од-де-ее-лла-аать…

— Форма осенняя, а температура минус двадцать, наверное. Давай вставай! Нужно ходить. Отжиматься. Приседать. Иначе получишь обморожение. Это у тебя от адреналина. Он когда в крови распадается, становится невероятно холодно.

Я заставил его подняться и начать шевелиться.

— Пошли. Я немного посплю, а ты на рации побудешь. Будешь вместо меня с командиром общаться.

Мне хотелось включить его в реальность и заставить активизироваться.

— Хор-ро-ош-шоо-о.

Он закивал и встал, обхватив себя руками.

Я разбил всех бойцов на двойки и приказал им спать по очереди. Отдав рацию Роме, я попытался уснуть. В блиндаже, в котором я расположился, почему-то оказалось две комнаты. Я сидел в одной из них в полной темноте и подсматривал в щелочку, как в соседней комнате идет заседание командиров ЧВК «Вагнер». Они решали, что делать с нашим отделением. Я слышал, как наш командир отстаивал нас и говорил, что мы только приехали и еще можем исправится.

Что мы молодцы и не струсили. Но кто-то невидимый, говорил, что нас нужно расформировать, потому что они рассчитывали на нас и думали, что мы знаем, как победить. А оказалось, что мы не знаем, и теперь всей операции угрожает провал. Что история с нашим взводом повторяется во второй раз. Что весь взвод полег при штурме Попасной. А это значит, что он заколдован.

— «Констебль»! «Констебль»!

Чья-то рука трясла меня за плечо.

— Нам бы артиллерию! И мы бы не отступили!

Я открыл глаза и увидел растерянное лицо Ромы.

— Что?!

Я вскочил на ноги и потряс головой.

— Сон… Всего лишь страшный сон.

— Ты кричал просто, и я думал, может, кошмар приснился.

Я поблагодарил его и решил пройтись, для разминки и проверки, по линии обороны. Вернувшись, доложил обстановку командиру и лег поспать еще на часок. В этот раз меня разбудила длинная пулеметная очередь из ПКМа со стороны шоссе. Я побежал туда, и выяснилось, что к нам приближалось два солдата, которые не знали пароля.

— Мы им орем: «Краснодар? Краснодар?». А они нам в ответ: «Чо?!». Я и пустил очередь. А они орут: «Мы свои! Из группы “Викинга”».

Группа сползала в посадку, по которой они ломились, и притащила их в траншею. Оба были ранены. Пришлось их эвакуировать. Пока их перетягивали и бинтовали, один из них рассказал, что они прятались в канаве, пока шел накат, и ждали, когда все успокоится.

— Повезло вам, что я стрелял из ПКМа. Был бы «Браунинг», вам бы наступила хана. А тут пуля зацепила только мясо, — взволнованно тараторил им «Евдим». — Чуть ниже бы дал, и капец вам. Взял бы грех на душу. Хорошо, что обошлось. Вы уж зла не держите на меня, пацаны.

В предрассветной дымке стали появляться очертания поля и дороги, уходящей в ту сторону, где нас ждали новые враги. Именно таким я представлял себе постапокалиптический пейзаж, описанный в книге Герберта Уэллса «Война миров», о вторжении марсиан на Землю. Ассоциативный ряд и бурная фантазия, умноженные на дикую усталость и контузию, переместили меня в Англию начала прошлого века, и я практически ощутил, что сейчас из этого сумрака на нас выйдет боевая тренога и начнет стрелять лазерными лучами, сметая нас и все живое на своем пути.

— «Констебль», кого посылать их вытаскивать? — спросил меня Рома, кивая на наших «двухсотых».

Я связался с «Антигеном» и попросил прислать эвакуацию.

Я не хотел оголять фронт и отправлять бойцов в «Подвал».

«Двухсотых» было шестеро. Трое из них были из нашего отделения. Первым я увидел «Болеста». Его выкинуло взрывом из траншеи, а голова свисала вниз в окоп. Лицо было бледным и сильно испачкано грязью. За ночь тело окоченело, и правая рука и пальцы были неестественно вывернуты и подняты вверх. Его любимой шапочки на голове не было.

«Хоть поесть успел, — подумал я. — В чем был смысл его жизни? Кто пожалеет, что “Болеста” больше нет?».

Рядом с ним на животе лежал еще один боец. Мне пришлось немного вылезти из окопа, чтобы рассмотреть его лицо.

— «Раха»!

«Раха» был наркоманом и сидел по 228-й статье. У него не было передних зубов. Это все, что я знал про него. Первое время я думал, что он немой. «Раха» был настолько незаметный, что я даже немного удивился, когда увидел его здесь. Молодой наркоман-молчун и вечно ворчащий гном-«пересидок».

Третьим был «Моряк». Его было жаль больше всех.

«Естественный отбор, — подумал я, когда понял, что тело, которое я вижу, это он. — Я же тебе говорил, “Моряк”, не лазить без толку по брустверу!» — разозлился я на него.

Мне хотелось отчитать его. Объяснить ему, что он не прав, что так рискует своей жизнью. И «Моряк» бы слушал меня и молча ухмылялся, как он обычно это и делал, при жизни. В голову сразу полезли воспоминания о нем. «Моряк» был молчаливым и исполнительным. Он очень быстро перестроился и понял, что нет смысла сопротивляться новому режиму. «Моряк» понимал, что дисциплина на войне играет огромную роль. Но все это работало до тех пор, пока сорокалетний солдат находился в поле зрения командира. Как только он оказывался наедине с собой, он молниеносно превращался в пацана, который делал то, что взбредет в его голову. «Моряк» рано сел и не успел повзрослеть. Он мог подчиняться режиму, если хотел этого, но создавать его самому себе так и не научился. Он лежал лицом вниз на бруствере с вскрытой осколком бочиной и пробитой головой. Осколок прошил каску и снес ему пол лица. Я успел к нему привыкнуть и пустить в душу, поэтому терять его было больно.

Я так и не смог перевернуть его, чтобы посмотреть, что осталось от лица. Я хотел помнить его таким, каким он был при жизни.

После Джуры это были первые трупы людей, с которыми я еще вчера общался и пил чай. Чтобы не слететь с катушек, психика тут же начала адаптироваться к смертям и потерям. Люди придумали очень много способов, которые помогают нам проживать горе и ужас потерь. Интеллектуализация, рационализация и десятки других форм психологических защит вмиг включились в работу, чтобы я при виде мертвого «Матроса» не завыл белугой, а сохранил боевой дух и остался в строю. Те, у кого защиты не срабатывали, и чей стресс превышал возможности психологических защит, либо сходили с ума, как «Калф», либо начинали «пятисотится», как «Бравый солдат Швейк» Ярослава Гашека. Пытаясь осознать и принять смерть бойцов, моя психика старалась переработать эту информацию.

«Почему смерть выбрала именно их, а не нас? — пытался я наделить их смерть каким-то смыслом. — Есть ли хоть малейшая закономерность в том, что погибли именно они, а не я? Это “русская рулетка” или воля Божья?.. Ладно. Мне просто грустно, что погиб человек, который мне нравился», — постарался я закончить свои размышления.

Я забрал его очки, которые лежали в самодельном зонов-ском футляре с красивой надписью «МОРЯК». Я знал, что у него в Брянской области живет сестра, и хотел передать ей очки брата.

30.11.22

— «Констебль» — «Крапиве», — вышел на связь командир рано утром. — Доложи обстановку.

— Собираем «двухсотых». В строю тридцать человек. Движения противника не наблюдаю.

— Очень хорошо. Сформируй две группы, и забирайте позиции назад. Одну отправь на север, в сторону заправки, а «Айболита» на запад, — сухо поставил задачу командир.

Я разделил отделение на три группы по десять бойцов, и они выдвинулись на штурм.

— Блиндаж пустой. Сопротивления не было. Украинцев нет, но наблюдаем много использованных перевязочных материалов, — доложил через час Женя из оставленного ими вчера вечером блиндажа.

— Посылай пятерку дальше на разведку, — передал я приказ «Крапивы».

Вторая группа, под командованием «Утяка», выдвинулась по лесопосадке вдоль Артемовского шоссе, в сторону стелы с надписью «Бахмут». Стелу они прошли спокойно, не встретив сопротивление противника. «Утяк» оставил трех бойцов и повел остальных дальше. Видимо, боясь флангового удара со стороны Опытного, где работали РВшники, украинцы откатились на свои исходные позиции. Но как только группа попытались продвинуться дальше, к заправке «Параллель», их срисовала украинская «птичка», и по ним открыли огонь из сто двадцатимиллиметрового миномета.

«Стодвадцатка» — полковой миномет 1938 года рождения, который дошел до наших дней практически без изменений. Впервые в мировой истории минометы стали использовать во время русско-японской войны. Наши солдаты приспособили старые китайские пушки для стрельбы навесиком и смогли отбить атаку японцев. По мере развития технологий у минометов появилась более точная наводка, но суть его использования не изменилась. Миномет — это оружие, имеющее большую площадь поражения живой силы противника. Мина весом в шестнадцать килограмм взрывается и разлетается на сотни чугунных осколков разной величины, разрывая и калеча в радиусе тридцати метров. Стрельба из «стодвадцатки», несмотря на простоту устройства миномета, имеет много тонкостей. Вы можете превратить мину в фугас или осколочный снаряд. Можете замедлить разрыв, а можете ускорить. Навязав на хвостовик дополнительные пороха, вы можете увеличить дальность полета до семи километров. Хороший минометчик может одним залпом из «стодвадцатки» положить всю группу.

Из шести человек группы «Утяка», попавших под обстрел, четверо были ранены. Двое из них нуждались в эвакуации.

Я приказал им отходить назад к стеле, от которой до моей позиции было метров четыреста.

— Командир, группу, которая пошла работать в сторону заправки, разбило, — доложил я «Крапиве». — Вытаскиваем «трехсотых».

— Вечером дам пополнение. Работайте дальше на запад. Конец связи.

— Бери бойцов и оттаскивайте раненых, — приказал я «Абакану».

За первым раненым, которого вот-вот должны были принести, пришли мои старые знакомые «Бас» и «Макс».

— Здорово! — встретил я их радушно.

Я был искренне рад видеть их обоих. Я понимал, что они не просто бойцы, а личности, способные отвечать за себя и брать инициативу в свои руки. К моему удивлению, в отличие от нас всех «Бас» был опрятно одет и чисто выбрит. «Бас» напоминал джентльмена, общаясь с которым хотелось говорить: «Сэр!». Мы пожали друг другу руки, и я заметил, что он морщится при резких движениях.

— С тобой все нормально? Бледный ты какой-то.

— Контузило маленько вчера. Шли назад, снаряд прилетел. В грудь сильно ударило. Синяк во весь бронежилет.

Он ухмыльнулся и сощурил свои умные глаза.

— Если бы не он, мне бы, наверное, грудь проломало. Не осколками, а вот чисто ударной волной.

— Меня вчера тоже припечатало здорово, — заметил я. — Полночи херово было.

— И меня тошнило. Руки тряслись. Я аж запереживал, что пацаны подумают, что от страха.

— Еле нашел его в этом хаосе, — улыбаясь сказал «Макс».

Мы с весельем стали обсуждать ужас вчерашнего боя, вытесняя свои неприятные переживания: юмор на войне является одной из самых простых и понятных психологических защит, помогающих не сойти с ума в этом аду. Смех над собой и ситуациями, которые еще вчера казались невыносимыми, помогают выразить подавленные эмоции и поменять к случившемуся отношение. Это само по себе являлось целительным.

— Слышу, «Макс» орет, — продолжил «Бас» свой рассказ. — Я автомат нащупал и к нему. Самому херово, а тут нужно этих выносить. Вокруг орут: «триста!», «триста!». Носилки, не носилки… И давай мы таскать этих «трехсотых». «Прокоп» подключился к нам и давай. Пулеметчика этого вытащили. Ни разу, пень, не выстрелил. В живот ему осколок прилетел.

— Чуть не убило по дороге, — напомнил «Макс».

— Ага! Волокем его. И тут снова выстрел из танка! А там такой забор бетонный, метров в пяти от меня был, — просто исчез он, как в сказке. Раз! И нет его! И меня как начало тошнить опять! Заблевал там всю канаву короче!

«Бас» залился смехом.

Я смотрел на них и понимал, что с такими людьми я и хотел тут оказаться: с теми, кто в ужасной ситуации не убежал, а остался и стал помогать другим. С такими как «Бас» и «Макс».

— Ну вот: таскали, таскали. Троих тогда еще вытащили, короче.

— Я ему чая сделал, и тут опять нам орет: «Что сидите? Там БК нужно тащить!». Ну не вопрос. Но сам-то ты чего сидишь? Вот это вопрос! В общем, так тут и оказались опять ночью.

— Под утро только ушли на «Подвал».

— Так вы оба тут были? — искренне удивился я. — Я вас не видел.

— Ну, значит, мы хорошие солдаты, — вновь засмеялся «Бас». — Маскировка — наше все. Я даже видел, как ты бумаги какие-то жег.

Я смутился от того, что он видел меня со стороны в минуту моего прощания с родными. Может, понимая мою неловкость, «Бас» перевел разговор на другую тему.

— Мы до четырех примерно с вами были, пока народ не поднакопился. А после ушли с «Максом».

Моя группа принесла первого раненого, и «Бас» с «Максом» переложили его на свои носилки.

— Ну что? — он посмотрел на «Макса» и еще двух бойцов и обратился к нам: — Погнали?

Они подняли раненого и быстро понесли его на «Подвал». Там уже работало пару медиков, которые оказывали первичную помощь перед отправкой в более глубокий тыл. Основной их задачей было стабилизировать раненого, чтобы он доехал до более квалифицированного лечения.

В обед группа Жени стала продвигаться дальше на запад. Между частным сектором Бахмута и селом Клещеевка, которое находилось в пяти километрах от города, шло непрерывное снабжение укропов. По двухполосной асфальтной дороге украинцы непрерывно подвозили боекомплект и продукты и производили ротацию личного состава. Нам нужно было захватить опорные пункты, которые прикрывали эту дорогу, и перерезать путь снабжения. От позиции, захваченной группой «Айболита», на запад шел противотанковый ров, по которому они должны были продвигаться.

— «Констебль», нас тут встретил пулемет и стрелкотня.

Пусть «Сапогом» по ним отработают, — попросил Женя.

Я сидел на двух рациях, постоянно переключаясь с одной на другую: то корректируя наших «тяжей», то общаясь с группами и командиром.

— Прием? Нужно отработать по точке «N, М». Записал?

Там у них пулемет, — скоординировал я командира наших «тяжелых».

— «Сапог» отработал отлично. Есть попадание. Принимал я доклад от Жени и опять переключался на командира «тяжей».

— Теперь из АГСа нужно. Давай подведемся.

Я дал координаты расчету АГС с перелетом в сто метров. После пристрелочного выстрела я стал их корректировать, плавно подводя к окопу украинцев. Корректировка шла по направлению «из тыла — к фронту», чтобы случайно не накрыть своих. «Айболит» и наш оператор БПЛА «Пегас» помогали наводиться, а артиллеристы накрывали украинские позиции.

Я, как и на гражданке, был менеджером, который сращивал потребителя и поставщика услуг.

— Давай. Короткую очередь. Еще тридцать метров ближе. Есть контакт!

Пока АГС били по укрепу, группа подползла ближе к позициям укропов, закидала их гранатами и заскочила в окоп. Противник был выбит и отступил.

— Точка взята. Потерь нет. У ВСУшников три «двести», остальные убежали. Взяли «Браунинг» и других трофеев, — четко, в своей манере, доложил Женя. — Прикинь, заскакиваем в окоп, а там хохол под деревом сидит и ест. Идет бой, а он жрет. За «волыну» схватился. Пришлось ликвидировать.

— Отличная работа! Закрепляйтесь. Отправь трассера с трофеями. Чтобы все образцы западного вооружения в штаб передать.

— Сделаем. И хавки местной тебе передам. Отличные пайки у них!

Этот эпизод с обедающим бойцом ВСУ подсказал мне, что свои «Болесты» есть не только у нас. Это была еще одна хорошая новость за день.

Любой хаос стремится к структуре. Точно так же, как бессмысленность толкает нас искать смыслы. Смерть подчеркивает ценность жизни. А свобода вынуждает делать выбор и нести за него ответственность. Я знал, что в боях за Попасную наш отряд практически весь стерся, но был реанимирован вновь под руководством «Крапивы» — боевого ветерана, который прошел Ливию, Сирию, Африку и Донбасс 2014 года. Командир постоянно напоминал нам: «Ваша задача, пацаны, наладить логистические цепочки».

Чем понятнее и гибче структура и чем больше у нее параллельных адаптивных механизмов, тем она более жизнеспособна. Без обратной связи от бойцов и командиров среднего звена структура будет работать плохо, либо превратиться в неповоротливую консерву, зажатую в тесные латы ненужных формуляров и указаний. Там, где рядовой состав и командиры среднего звена не имеют возможность давать прямую и честную обратную связь вышестоящему руководству, система управления будет хромать и приведет к неадекватной оценке ситуации, повышенным потерям в личном составе и невыполнению боевых задач. Там, где не учитываются психологические особенности бойцов и командира, где нет работы с психологическим и моральным состоянием подразделения, эффективность будет падать. Это закон социальных отношений. Боевое подразделение, как любой другой социальный коллектив, это система, где каждая часть — в тылу и на передке — очень важна.

После хаоса нескольких предыдущих дней запустился спонтанный процесс формирования логистики и координации системы третьего взвода седьмого штурмового отряда в новом формате. Мы начали приспосабливаться и учиться на своих ошибках и кровавом опыте. Мы учились у войны и у противника.

Движение, это жизнь

Мозг человека и любая другая высокоорганизованная структура устроены по одним и тем же принципам. Чтобы сформировалась новая цепочка нейронов, состоящая из молодых клеток мозга, необходимо повторять одни и те же действие сотни раз. Анализировать и закреплять то, что наилучшим образом способствовало хорошему результату. С этим пока у нас были сложности. Много времени и ресурсов уходило на эвакуацию и пополнение БК. До конца не были отлажены механизмы работы с «Птичкой» и нашей артой, как мы пафосно называли расчеты СПГ и АТС. Командир взял эти задачи на себя. А в мои задачи входило наладить работу с группами, чтобы четко видеть картину боя и позиции их глазами.

Я принимал информацию, обобщал ее, думал над решением задачи и передавал его наверх. Мы одновременно были глазами и руками командира. Как говорили легионеры римскому императору: «Ваша воля нашими руками». Я и был одним из нейронов этой сложной нервной системы под названием ЧВК «Вагнер» — единственной в мире частной военной компании, которая штурмует города. Именно в этот день впервые появилось ощущение слаженности. Ощущение того, что мы работаем как единый организм. Мы были далеки от идеала.

Но по сравнению с первым днем, в которым был хаос, мы стали успешнее.

— «Айболит» — «Констеблю»? Нужен цинк 7,62 и пару ящиков Ф-1.

— Принял.

Я взял вторую рацию:

— «Антиген» — «Констеблю».

— На приеме, — отозвался «Антиген».

— Мне необходимо два ящика 7,62 и четыре ящика Ф-1.

— Принял. Высылаю посыльных. Не прибараньте их!

— Ок. Пусть пароль кричат от забора. Не тронем.

В любой разрастающейся на тысячи километров империи, когда-либо существовавшей на земле, всегда возникала одна проблема — проблема быстрой передачи информации и материальных ценностей на большие расстояния. Каждая империя решала эту проблему по-своему. Чаще всего — располагая сигнальные посты на самых высоких вершинах в данной местности, чтобы при помощи системы знаков дымами передавать информацию. Но если дело касалось секретной информации или передачи каких-либо вещей, приходилось создавать почту. Систему постов со сменными лошадьми, где один курьер мог подменить другого. Хорошо, когда у вас есть быстроходные ямщики, или всадники, или даже фельдъегерская служба. А что делать, когда у вас есть империя, которая не знакома с лошадьми, как это было в империях Центральной и Южной Америк? Тогда в дело вступала система хорошо оборудованных дорог и скороходов. Двуногих «СМСок», которые, сменяя друг друга, могли преодолеть пятьсот километров за двое суток и доставить свежую рыбу к столу императора — с побережья в горы.

По аналогии с патронами, которыми можно было подсвечивать цели, у нас начала формироваться система посыльных, которых мы назвали «трассерами». Трассер — это тот, кто носит БК, провиант и воду на передок. Тот, кто доставляет трофеи, вражеские документы и приводит пленных. Трассер — это не должность, это одноразовое поручение, которое командир дает бойцу, чтобы он оттянулся в тыл на несколько часов и, при этом, сделал полезное для подразделения дело. Трассер — это нелегкий и рискованный отпуск в пределах передка. Ему нужно было хорошо ориентироваться в своих позициях, чтобы даже в темноте он понимал, куда идти. Я ежедневно, несколько раз в день, ходил по своим позициям самостоятельно и заставлял это делать каждого из бойцов, назначая их трассерами. Так же поступали и командиры моих групп. Мне было не важно, кто и как выполнит эту задачу. Я ставил задачу, и они сами решали, кто сегодня побежит ее выполнять. Главное, чтобы поднос и вынос осуществлялись бесперебойно.

После взятия второго блиндажа, Женя отправил трассера, который принес документы «двухсотых» украинцев и трофейную мину направленного действия производства НАТО — аналог нашей МОН-50. Я подбросил ее и покрутил в руках. Мина оказалась на порядок легче, чем наша, и была выпущена в одной из стран, которые были нашими друзьями по блоку СЭВ.

Огромное количество советского вооружения выпускалось в странах «Варшавского договора», которые после распада СССР быстро переметнулись в НАТО. Невероятно бестолковая политика времен Горбачева и распад страны без учета интересов миллионов русскоговорящих граждан, которые жили на территориях союзных республик, привели к тому, что мы имеем сейчас. После развала СССР началось массовое притеснение русскоговорящих и выдворение их за пределы вновь образовавшихся государств и автономий. Процесс, запущенный в 1991 году, до сих пор полыхал войнами и конфликтами на окраинах Советского Союза, а также между отдельными ее частями. Карабах, Чечня, конфликты между Таджикистаном и Узбекистаном. Приднестровье. Абхазия и Грузия. А теперь и ситуация с Украиной. Все это было отголоском разложения единого организма. Оружие, которым так щедро делился Советский Союз со своими соратниками — Болгарией, Венгрией, Польшей, Чехословакией, Румынией и Восточной Германией — передавалось на Украину для войны с Россией.

«Зеф» принес трофеи, и украинский «Журнал контролю за станом облжу особового складу» — журнал учета личного состава, в котором была внесена последняя запись от «29 лштопада 2022 piкa»: «кулэмэтник Мыкола Звынчук загынув смэртью гэроя». Все погибшие в боях с нами были из Галиции, так называемой Западной Украины: Львова, Тернополя и Ивано-Франковска. Это были наиболее идеологически прокаченные ребята, которые и в СССР не считали себя частью нашей страны. Девизы: «Воля, або смэрть!», «Слава нации!», «Слава Украине — Героям Слава!» — которыми они руководствовались были девизами националистов времен Великой Отечественной. И эта идеология стала идеологией Украины, которой было необходимо из разрозненных областей вырастить единую нацию и государство.

Тушенка, которую передал мне Женя из украинского пайка была божественной. Семьсот граммов чистого мяса. Но еще более вкусным, чем тушенка, был гороховый суп — пища богов для окопных жителей.

«Джура, оценил бы качество еды», — вспомнил я его улыбающееся лицо.

В семнадцать тридцать командир вызвал меня в штаб. Дорога туда занимала чуть больше часа. Оставив за себя «Абакана», который должен был руководить от моего имени бойцами по рации, я выдвинулся в путь — шесть километров дороги, которая отлично простреливалась из минометов и пробрасывалась ВОГами с украинских «птичек». Именно по ней вчера бегали группы эвакуации, перетаскивая наших «трехсотых», а обратно несли БК, воду и еду. Шесть километров туда с грузом и шесть километров обратно. И так всю ночь.

Я шел и мысленно отмечал те места, которые были наиболее опасны, и сразу намечал альтернативные пути продвижения.

По дороге я увидел много брошенных пайков и цинков с патронами. С одной стороны, меня это разозлило, с другой — было понятно, что не все выдерживали физической нагрузки и поэтому «теряли» часть груза, которого ждали на передке.

Я пришел в штаб, который находился в маленьком с виду сильно разбитом домике. Внутри было достаточно уютно. Две станции, одна для связи с нами, вторая — с вышестоящим руководством, розетки для зарядки аккумуляторов и печка. Когда я вошел, там находился наш командир — «Крапива», командир артиллеристов — «Сазан», «Птица» и незнакомые люди, которые занимались хозяйственной деятельностью в Зайцево. Они, как мне показалось, молча смотрели на меня, как на внезапно ожившее приведение, которое вчера погибло, а сегодня по непонятной причине восстало из гроба и явилось как тень отца Гамлета требовать возмездия и справедливости. Мы молча поздоровались, кивнув друг другу. Командир заговорил первым и разрядил возникшее напряжение.

— Ну что? Не пожалел еще, что поехал?

— Нет, — просто ответил я.

— Добро пожаловать в штурмовики.

Он выглянул в дверь:

— Еда осталась еще? Тащи сюда суп и второе!

Он посмотрел на меня:

— Садись.

Пока я ел, мы продуктивно поговорили о дальнейшей работе. Я высказывал свое мнение, а он внимательно слушал и говорил, что мы будем делать дальше. Он был «воякой» — профессиональным военным с большим опытом боевых действий за плечами. Здесь, как и в Чечне, я обращался к командиру на ты, без лишних барьеров и ощущения его превосходства. В ЧВК не было званий. Здесь были должности. Если ты соответствовал своей, тебе давали возможность расти дальше. А если ты не тянул, тебя убирали, передавая должность тому, кто лучше. ЧВК «Вагнер» предлагал простую и понятную схему немедленной кармы.

— Если ты все понял, то отлично.

Он еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Я на часок отлучусь. Иди поспи пока, а через час дам тебе пополнение, и можешь выдвигаться. Или дождаться утра.

— Такое дело. Когда шел сюда, видел на дороге много всего полезного… — я рассказал ему о том, что видел.

— Точно? — покраснев от ярости, спросил он. — Мне доложили, что там трудно передвигаться, потому что все усыпано противопехотными минами — «лепестками». Встречались?

— Ни одного не видел. Только брошенные пайки и цинки с патронами.

Командир, ругаясь матом, высказал свое мнение по этому поводу и сказал, что разберется с главным по доставке.

Я узнал, что на складе находится Адик «Сезам» и пошел искать его. Он со своими подручными привез на «мотолыге» БК и провизию.

— Здравствуй, командир! — радостно воскликнул он, увидев меня.

— Привет, дружище.

Я пожал его крепкую руку.

— «Моряк» «двести».

Я был рад его видеть, и, в то же время, мне было грустно. Я протянул ему футляр с очками, на котором был нарисован якорь и написано «Моряк». Он молча взял у меня футляр и вздохнул. Комок непереваренных и непрожитых чувств внезапно подкатил к горлу, и слезы невольно выступили на глазах. Я подавил их, сделав вид что в глаз попала соринка. Адик все понял и замолчал. Было видно, что ему тоже не по себе.

— Мы же с одного отряда. Вместе сидели и дружили.

Что я сестре его скажу? — проговорил «Сезам».

Мы помолчали. Нам тяжело было говорить на отвлеченные темы, но говорить о «Моряке» было еще тяжелее.

— Что там у тебя? — вдруг спросил я.

— Пока обустраиваюсь. Дали пару человек мне.

За «двухсотыми» и «трехсотыми» езжу.

Он стал мне рассказывать о том, как организует свое хозяйство, и расспрашивать, как там на передке. Час пролетел незаметно. Я встал, пожал ему руку, и мы крепко обнялись.

«Увижу ли я тебя еще?» — подумал я.

— До встречи, мой друг! — сказал я. — Горжусь тобой.

До скорого!

— Приезжай в гости, командир, — улыбаясь сказал Адик.

Я вернулся в штаб и стал ждать, когда вернется «Крапива». Пока сидел услышал, как «Сазану» доложили, что в результате контрбатарейной борьбы украинцы накрыли наш АГС, которым командовал мой приятель Женя.

— Два «триста», один «двести», — услышал я по рации. — Командира их убило.

Я сидел, смотрел перед собой и вспоминал, как мы с ним разгадывали кроссворды. Изначально он учился на минометчика, но, когда мы зашли в Бахмут, минометов у нас не оказалось. Был один «Сапог» и два АГСа. Его поставили командиром расчета АГС.

«Я даже не знаю, откуда он был. И где его похоронят, я тоже не знаю. И зачем он сюда поехал, я тоже не спросил. Прощай, Женя», — мысленно я расстался с ним и пожал его руку.

Вошел командир и позвал меня с собой. Мы переместились в большой полуразрушенный дом. Пол в доме был земляной и сильно утрамбованный сотнями ног. Когда мы вошли, нам навстречу поднялся десяток бойцов из пополнения.

Одеты они были практически в нулевую, угловатую форму. Еще три дня назад мои бойцы выглядели точно так же. Судя по информации, все бывшие заключенные. Узнавать их позывные, а тем более имена, не хотелось.

«Интересно, кого из них убьют первым?» — подумал я.

— Итак, бойцы. Вот ваш командир. Его позывной — «Констебль». С этого момента он для вас мать и отец.

«Командир передка “Констебль”. Я же совсем не хотел быть командиром. А теперь что? И Женя погиб…».

— Все, «Констебль». Они твои, — обратился ко мне командир, вытаскивая из размышлений. — Проведи им вводный инструктаж, и можете двигать.

Я кивнул ему, и он вышел.

Я повернулся и оглядел «пополнях» еще раз. Я смотрел на них и старался по глазам и выражению лиц выявить перспективных бойцов с интеллектом. Пару лиц мне понравились.

— Кто из вас был в армии?

Хотя это ничего не гарантировало, но мне важно было понимать, у кого из них есть опыт. Несколько человек подняли руки, и я постарался их запомнить.

«Уже неплохо», — подумал я.

— Мне неважно, из какой вы пришли зоны и, тем более, за что вы туда попали, — я сделал паузу и продолжил: — За последние пару дней мы потеряли тридцать человек. Я не знаю, что вы там себе нафантазировали, но мы воюем с очень подготовленным противником. Он хорошо вооружен и мотивирован, и его много. Он лучше одет и у него много боеприпасов. Но! Если вы хотите выжить — вам нужно воевать лучше, чем он. У каждого из вас есть шанс захватить его хорошую экипировку и его оружие. Если вы будете думать и слушать своих командиров, то все будет хорошо.

Я видел их округлившиеся глаза и побледневшие лица.

Поскольку я переживал, что нас «срисуют» и опять будут «долбить» из минометов, то объяснил им, что мы будем идти с интервалом в семь метров и производить шепотом перекличку каждые десять минут.

— Слушать меня необходимо беспрекословно. Если я говорю бежим, то мы бежим! Если я говорю, что мы падаем — мы падаем!

Они утвердительно закивали в ответ.

— У вас есть тридцать минут, чтобы поссать и подготовится к выходу.

Я чувствовал себя сталкером, из фильма Андрея Тарковского.

Когда мы шли, началась контрбатарейная борьба между украинскими и нашими артиллерийскими расчетами. Было хорошо видно, как летели мины, за которыми стелился красный огонек. Туда, откуда они вылетали, стали лететь украинские снаряды. Грохот на передовой не прекращался никогда.

Мы дошли до труб, по которым можно было пролезть на другую сторону, но я принял решение вести бойцов по посадке. Идти тут было труднее, но безопаснее.

«Лучше быть уставшим, но живым», — подумал я.

С этой стороны дороги лесопосадка упиралась в завод пластиковых изделий «Рехау». Завод был окружен бетонным забором и занимал огромную площадь. Он состоял из нескольких больших корпусов с хорошо укрепленными подвалами.

Это было единственное скопление зданий в этой местности, которое можно было использовать как укрытие и перевалочную базу. Украинские военные использовали его точно в таких же целях до того, как бойцы «оркестра» выбили их отсюда. Понимая, что мы базируемся в его корпусах, они закидывали его минами и артой, пытаясь стереть с лица земли.

Подойдя вплотную к забору, я крикнул фишкарю пароль, и он пропустил нас. Короткими перебежками с интервалом в семь метров мы добрались до здания, в котором был оборудован совместный пункт эвакуации и медицины. В этом месте вместе с нашими медиками и эвакуацией находились эвакуация и медики отделения разведчиков. Я решил дать бойцам передохнуть и, заодно, смог познакомиться с соседями. Было интересно и волнительно, как бывает всякий раз, когда попадаешь в новое место с незнакомыми людьми. Я поздоровался с «Басом» и «Антигеном». «Бас» был молчалив и больше наблюдал за происходящим, не вмешиваясь в разговор. Приказав бойцам располагаться, я стал осматривать помещение.

— «Констебль», — поздоровался я с человеком небольшого роста, в отличной экипировке с замашками бывалого ветерана. — Будем знакомы.

— «Кусок».

Он пожал мою руку.

— Я из разведки. Нормально вас там тряхануло, братан, — сразу перешел он на панибратские отношения.

— «Шварц», — обратился ко мне и протянул руку высокий боец с грубоватым лицом, на котором отпечаталась не одна ходка. — Ты давай, слышь, в натуре, присаживайся, командир. Чифирь будешь? Ща подварим на скоряк, — затараторил он на фене.

— Спасибо, — вежливо, но сдержано ответил я.

— Мы тут как раз «Куска» слушали. Он нам про бои за «Железный лес» рассказывает, — продолжил «Шварц». — Слыхал про «Железный лес»?

— Это сеть электростанций между Зайцеве и Клиновым, — пояснил «Кусок». — Долго там провозились.

Я глотнул чифиря из протянутого мне стакана и сел у печки послушать рассказы «Куска». С нами сидели медики, вымотанные вчерашними «трехсотыми», которых было много. Они смотрели на меня, как на командира всего передка, который рулит группами в окопах и эвакуацией. У меня опять возникло чувство самозванца. Я все не мог привыкнуть к своей роли, внутренне не чувствуя себя в ней.

«Что они так со мной общаются? Это же не я! Тут есть “Антиген”. Мы с ним в одном звании — комоды. Без меня, меня женили», — недоумевал и раздражался я про себя.

Послушав колоритные байки, я стал прощаться с ними, и поднимать своих бойцов, которые, раскрыв рты, слушали рассказы «Куска».

— Давай, «Констебль», приходи. Всегда будем тебе рады, — прощались со мной медики.

Я сообщил Роме, что выдвигаюсь с группой в их сторону, и повел новобранцев дальше.

От угла забора завода, если смотреть прямо вдоль Артемовского шоссе, был виден Бахмут. Света в городе давно не было, но он отлично подсвечивался пожарами, которые горели в разных его частях. Их зарево освещало темные силуэты зданий, расположенных рядом. Огонь метался и выхватывал из темноты то большие многоэтажки, то маленькие домики частного сектора. Гуляя по Арбату, я видел уличных художников, которые рисуют баллончиками причудливые фантастические картины про космос. Бахмут выглядел, как эти картины.

От крайнего здания завода нам нужно было преодолеть метров двести по открытой местности, где с одной стороны было шоссе, а с другой — бетонный забор и куча кустов, которые не видно в темноте. Это был самый опасный участок нашего пути. Если бы я был украинцем, то обязательно бы устроил тут засаду, выслав ДРГ. Мы быстро преодолели это расстояние и вышли к развилке. За дорогой сидел наш часовой, которого уже предупредили о нашем приближении.

— Краснодар! — крикнул я ему из-за забора.

— Луганск! — ответил он.

— По одному. С интервалом в пять метров. Пошли!

Мимо меня через дорогу как тени стали проскакивать мои бойцы и запрыгивать в наш окоп.

Я пришел в свой блиндаж, и Рома доложил мне, что происшествий особых не было.

— Все на местах. Были прострелы в сторону групп «Айболита» и «Утяка», но не критично. БК разнесли по позициям. У всех всего хватает, — доложил он.

Было видно, что Рома воспрянул духом и стал вести себя увереннее в роли моего заместителя.

«Молодец! Толковый парень. Он делал то, о чем я его не просил, просто проявляя свою инициативу и беря на себя ответственность».

Люди, которые живут по правилу «дополнительной мили» — самостоятельно и по своей инициативе, делая то, о чем их не просили — мне импонировали. Рома был из них.

— Как сам?

— Бля, «Констебль», я замерз пипец! Трясет нереально.

— Давай одень все, что у тебя есть, на себя и можешь отдохнуть. У меня там можешь взять что-то.

— Хорошо. Я вот заклеил еще фонарик зеленый на рации, чтобы не видно было ночью. Вдруг «птица» или снайпер…

Я стал думать, в какие группы направлять пополнение. У нас подстерлась группа, которая ушла к заправке. Нужно было в первую очередь пополнить ее.

Когда я был в штабе, командир показывал съемки с нашего коптера, на котором были видны позиции украинских десантников у заправки «Параллель». Там копошилось не меньше сорока человек. Столько, сколько нас было на всех наших позициях.

«Вот мой блиндаж, и через пятьсот метров они. Значит, в первую очередь усиливаем эту группу. А вторую половину отправлю к Жене».

Я оставил в нашей траншее восемь человек, включая себя и Рому. Разбил остальных на четыре двойки и поставил в точках возможного наката противника караульных. Они стали заворачиваться в спальники и превратились в холмики незаметные глазу.

Перед тем как развести пополня по позициям, я дал им задание: под руководством своих бойцов вытащить «двухсотых» ребят, которые все еще были тут. Пополняхи стояли, смотрели на «двухсотых» и молчали.

«Чем быстрее они поймут, что здесь происходит, тем быстрее перестроится их психика», — думал я.

Мне было нужно, чтобы у них включился инстинкт выживания и помог им адаптироваться в ситуации смертельной опасности. Я хотел, чтобы они потрогали смерть руками и заглянули ей в глаза. У нас не было хороших подручных средств для выноса погибших, и мы приспособили под это оставшиеся спальники.

За два часа сделав по три ходки, они вынесли всех на эвакуацию. Дальше «двухсотыми» занимался «Антиген».

Я первым заступил на пост, чтобы дать Роме поспать.

Мы дежурили по два часа. Я стоял в тишине, думал, слушал ночь и ее шорохи, и периодически наблюдал за небом. Пару раз прилетали «птички» с тепловизорами. Я скрывался в блиндаж и наблюдал за ними оттуда. Не очень хотелось получить ВОГом по голове.

«Здорово, что я не погиб в первый день. У меня уже есть что вспомнить, и теперь умирать будет не так страшно, как тому украинскому солдату, который заснял свою смерть в первом бою и умер, шепча: “Вот и закончилась моя история”» — думал я и поглядывал на огонек от тепловизора в небе, успокаивая себя что это просто спутник в космосе, а не враг, наблюдающий за нами.

Все-таки у нас уже было что рассказать. Мы заняли четыре блиндажа за два дня. И хотя потеряли намного больше людей, чем противник, но по захваченной территории мы победили.

К концу моего дежурства пришли пару трассеров — «Зеф» и «Карась». «Зеф» уже успел переодеться в вещи своего пленного, а на «Карасе» были отличные массивные турецкие ботинки и новенькая разгрузка. Они принесли мне пару банок тушенки и хорошие украинские сигареты «Compliment». Это был реальный комплимент и «грев» от украинцев и от Жени. Они уже знали, что я люблю сигареты, завернутые в темную бумагу. Мне была приятна их человеческая забота.

— Красавчик, «Зеф»! Смотрю на тебя и радуюсь, — слегка троллил я его. — Из простого блатного в солдата превращаешься!

— Ага. В рожу автоматную, — поддержал мою шутку Артем.

Он протянул мне теплую флисовую «трубу» на молнии. Очень удобная и теплая вещь, которую можно было надевать под куртку и балаклаву.

— Женя тебе передал, — с улыбкой сказал он.

Они считали меня московским мажором, который привык курить хорошие сигаретки с кофе, и старались меня порадовать. Я не стал их разуверять в обратном. Покурить хорошую сигарету с крепким кофе я любил. Ребята ушли и увели с собой пятерых из нового пополнения на дальнюю позицию. Я разбудил Рому и прилег, пытаясь уснуть.

— Господи! Спасибо, что дал мне сил прожить еще один день и не расклеиться. Спасибо, что дал мне возможность привести без потерь пополнение, — коротко помолился я.

В небе, далеко-далеко в космосе, мигая красивым огоньком, пролетал спутник, который был запущен туда умными людьми. Он получал сигналы с земли и передавал их обратно на землю. В этих сигналах были послания о любви, поздравления с днем рождения, координаты врагов, по которым нужно было нанести удар, попытки мужа помириться с женой, новости противоборствующих стран, которые обвиняли друг друга в агрессии — и множество других мелочей, из которых состояла жизнь.

Группа «Тимофея» — работаем на запад

Первыми из нашего третьего взвода «Седьмого Штурмового Отряда» в Бахмут заходила группа «Тимофея». Их сразу придали в поддержку РВшникам, которые уже воевали в поселке Опытное. Именно их я слышал в Зайцево в комнате связистов, когда они помогали РВшникам штурмовать бывший сельский совет, а ныне — торговый центр.

Они были матерым и слаженным подразделением, которое снабжалось чуть лучше остальных и имело на своем счету несколько успешных операций по захвату населенных пунктов: Клинового и Зайцево. Они располагали опытными расчетами ПТУР — противотанковых управляемых ракет — и своими минометами. Торговый центр был для ВСУ важным укрепом, который они обороняли с особенным упорством. Но РВшники вместе с группой «Тимофея» быстро подавили ПТУРами и минометами их огневые точки и взяли здание в полукольцо. Украинцы понимали, что могут попасть в окружение и потерять личный состав, откатились назад. Пацаны выдавили их на следующий рубеж обороны, как последнюю пасту из тюбика. Этот штурм был примечателен тем, что у наших не было потерь.

Утром к нам пришла группа из девяти человек под руководством «Тимофея». За час до этого, он предупредил меня по рации, что выдвигается. Его группа быстренько перебежала дорогу и запрыгнула к нам в окоп.

— Привет, «Констебль», — поприветствовал меня жилистый паренек с худощавыми чертами лица. — Нас к вам отправили. Это моя группа.

Мы пожали друг другу руки, и он продолжил:

— Нас вообще командир РВшников — «Конг» — не хотел отдавать, но «Крапива» сказал, что у вас тут народ подстерся, и мы нужны для дальнейшей работы, — с явным сожалением поделился он.

Ему явно не хотелось уходить из РВ. Я понимал его. Там уже сложились отношения, и война была не в полях, а в городе, где воевать всегда удобнее и проще. «Тимофей» был конторским, и я знал его еще по Молькино. Бескорыстный и бесхитростный открытый парень, который всегда делился тем, что у него было. По глазам было видно, что ему, бывало, страшно, но он старался этого не показывать и пер наравне со всеми.

Я доложил командиру о прибытии его группы и получил приказ работать дальше по тем же направлениям: на запад, в поля, и на север, в сторону заправки «Параллель».

— Выдвигаетесь до позиций «Айболита» и дальше двигаетесь строго на запад по противотанковому рву, который идет в сторону дороги Бахмут — Клещеевка, — сориентировал его я, по карте в планшете. — На углу лесопосадки укреп, который вам нужно занять.

Я отправил их группу, потому что группа Жени была уставшей. За два дня они несколько раз брали и оставляли блиндаж, и мне хотелось дать пацанам отдохнуть. Группа «Тимофея» была относительно свежей, по меркам переднего края.

— Принял! — ответил «Тимофей». — Нам нужно пятнадцать минут для подготовки, и мы выходим в полной боевой готовности, — сказал он мне и пошел готовить группу к выходу.

«Бодрый чел, — отметил я с удовольствием его собранность, — еще повоюем с ним!».

Как и обещал «Тимофей», через пятнадцать минут они выдвинулись. Им не удалось отойти и на сто метров от позиции Жени, как их накрыли минометами и крупным калибром.

— «Констебль»? «Тимофей» тяжелый «триста».

— Тащите на эвакуацию. Сами пробуйте продвигаться вперед. Ты командир группы, — назначил я старшим того, у кого была рация. И этот парень, которого оставил за себя «Тимофей», повел группу из шести бойцов дальше. Они продвинулись еще на триста метров. То ли этот парень переволновался из-за того, что внезапно из простого штурмовика превратился в командира пятерки, то ли он просто не умел ориентироваться на местности, но они вышли не туда и заняли не ту лесопосадку. Украинцы быстро организовали контратаку. Наши стали отступать, и все погибли в течении получаса при отступлении. Все шестеро были расстреляны из автоматов и пулеметов. Группа «Тимофея» в полном составе перестала существовать за час.

Два оставшихся бойца притащили раненого «Тимофея», который был в шоке и под воздействием обезболивающих.

Он держал свою перебитую и перевязанную руку, смотрел на меня виноватыми глазами и пытался мне что-то объяснить:

— Понимаешь?.. Я не хотел… Я бы…

— Все хорошо, «Тимофей», — успокаивал я его и усаживал на место. — Сейчас поедешь на эвакуацию. Как только закончится обстрел, тебя оттянут к заводу.

У меня внутри как пузырь на воде всплывало чувство вины за то, что они погибли. Я тыкал в этот пузырь пальцем самооправдания: «Мы на войне, это просто такая работа, связанная с риском быстро умереть». И он лопался, чтобы через пять минут возникнуть вновь.

За пределами блиндажа монотонно и буднично рвались мины. «Тимофей» и два его бойца сидели и слушали, как я организовываю следующую группу для продолжения штурма и эвакуации их друзей.

— Женя, я дам несколько своих бойцов, а ты добавишь несколько своих. Пусть они продолжают пробовать двигаться вперед на запад.

— Принято, — спокойно ответил Женя.

Другого ответа я от него и не ожидал.

— Станцию их обязательно найдите! — напомнил я ему.

Если станция попадала к противнику, он мог прослушивать любые наши переговоры и корректировать, исходя из полученных сведений, свой огонь и действия. Женя собрал и отправил группу. Они подтащили «двухсотых» поближе, но противник начал сильно давить огнем, и им пришлось бросить их там. Единственное, что смогли сделать бойцы, это забрать станцию.

Казалось, у украинцев были неиссякаемые запасы мин и снарядов. Этим и ужасны боевые действия в полях: все позиции давно пристреляны противником, укрытий никаких, и группу видно за километр. Для врага это просто стрельба по мишеням в тире. По тебе стреляет все, что есть в арсенале. В воздухе постоянно кружат БПЛА и сбрасывают на группу ВОГи и гранаты. Современная война очень осложнила жизнь на передовой для рядовых бойцов.

Когда вокруг разрываются мины или снаряды, желудок сжимается, пытаясь вытолкнуть оттуда все лишнее, чтобы можно было бежать быстрее. Страх — это нормальная реакция человека на опасность. Адреналин превращает мышцы в сжатые пружины, заставляет сердце работать намного быстрее и усиливает восприятие. Внутри мозга просыпается твой очень далекий предок, который жил в мире постоянной опасности и неопределенности. Важно научиться направлять эту энергию в нужное русло и не позволять перерасти функциональному страху в дисфункциональную и разрушительную панику.

От мин и снарядов необходимо прятаться. Уметь считать и знать, сколько длиться перезарядка у орудия или танка. Знать, сколько по времени летит мина после звука «выхода». Обычно, с первого раза мина не попадает. Поэтому ты знаешь, что у тебя есть минута, чтобы между «выходами» передвинуться в другое место. Маленькие полезные хитрости позволяют контролировать ситуацию, снижают тревогу и помогают остаться в живых.

«Птицы» с ВОГами — это более подлый вид оружия. Если появляется БПЛА, необходимо стрелять по нему, или разбегаться в разные стороны. «Птица» может нести два заряда. Твоя задача выжить, пока она не сбросит оба. В кого-то может попасть, но важно минимизировать потери и спастись максимальному количеству бойцов. Поэтому если БПЛА сбросило один заряд, и кто-то получил ранение — глупо тут же собираться вокруг него и пытаться оказывать помощь. Сюда тут же прилетит еще один заряд — и вместо одного «триста», вы будете иметь еще четверых.

Группа, которую возглавил «Банур», попробовала еще раз продвинуться дальше по противотанковому. Получив порцию ВОГов, она была разбита, как и предыдущая. Одного бойца убило, а двоих легко ранило. Сане в голову прилетел осколок.

— Банур «триста»! — истерично кричал мне боец в рацию.

— Успокойся! Говори спокойно! — отвечал я ему.

Но он продолжал орать на весь эфир. Боец был из нового пополнения: впервые оказался на передке и, увидев смерть, испугался.

— Как твой позывной?

— Он умирает! Что мне делать?! — продолжал он кричать в рацию.

— Откатывайтесь! Берите «Банура» и выходите оттуда! — не сумев остановить его панику приказал я.

Когда они дотащили «Банура», он был жив, но находился без сознания. Продвижение на запад захлебнулось. Из-за постоянного обстрела позиций артой мы не могли вытащить раненых быстро. «Тимофея», «Банура» и троих раненых бойцов пришлось вытаскивать по одному, рискуя жизнями группы эвакуации.

— Командир? — вышел я на связь. — Мы потеряли около двенадцати бойцов ранеными и убитыми. Откатились на свои позиции.

— Пробуйте идти на север. Двигайтесь! — приказал «Крапива». — Нам нужно пробовать продвигаться. Соседи ждут нас.

«Банур» был авторитетной фигурой в колонии. Ребята любили и уважали его. Шесть командировок не прошли даром. Когда было нужно, он мог быть жестким, и даже жестоким.

Он был «воякой», но, когда он рассказывал про жену, с которой расписался в зоне, или дочку, которую ему родила жена, он становился милым и сентиментальным.

— «Констебль», «Банур» без сознания, но живой. Мы тут сделали все, что могли, чтобы его стабилизировать, — доложил медик. — Нам тут, кстати, подогнали тарантас с прицепом для перевозки БК и раненых — пацаны переделали из мотокультиватора. Едет не быстро, но зато не пешком и несколько человек можно погрузить.

— Постарайтесь спасти его. Как там «Тимофей»?

— Он не БГ. Локоть раздроблен и, скорее всего, сильно повреждены связки. Жить будет, но рука, по-моему, все.

— Отвоевался значит, — сказал я на автомате.

Анализируя рельеф местности и доклады от групп, я понимал, что за этот блиндаж украинцы будут бодаться до талого. Он был стратегически правильно расположен на углу г-образного перелеска, и прикрывал дорогу из Бахмута в Клещеевку, по которой они подвозили все необходимое.

За этим укрепом шел распадок и обширные поля, практически до самого Бахмута. Потеряв его, им придется отойти очень далеко на север. И хотя накат был неудачный — мы провели разведку и понимали положение вещей на этом участке.

«Двенадцать человек. В войну полками людей клали просто чтобы провести отвлекающий маневр и ничего», — рационализировал я для себя потери, психологически привыкая к неизбежному.

Жизнь солдата на войне по-прежнему имела значение, но смерть становилась так же естественна, как и жизнь.

На север: АЗС «Параллель»

Новая группа из шести человек под командованием «Утяка» в районе трех часов должна была выдвинуться на штурм в сторону заправки. Сбоку от шоссе был выкопан большой противотанковый ров, который отделял лесопосадку от фруктового сада. Учитывая предыдущий наш штурм, я решил изменить тактику.

— Смотрите, — показывал я им в планшете карту местности, — вы выстраиваетесь «подковой» и начинаете продвигаться в сторону заправки. Чтобы не идти цепочкой и опять не нарваться на миномет, вы рассредоточиваетесь.

— Понимаете? Двое идет по противотанковому рву, а четверо по лесополосе.

Они понимающе кивнули.

— «Хисман», ты идешь сбоку и прикрываешь всех из пулемета.

Они, как и вчерашняя группа, спокойно прошли по лесополосе мимо стелы «Бахмут» и стали продвигаться дальше по тем местам, где вчера ребят накрыло минометами.

«Утяк» был конторским. В Молькино он приехал на неделю позже, чем я, и мы встретились уже здесь. Судя по наколке на ребре ладони «За ВДВ», он служил в десантных войсках, в каком-то специальном подразделении.

Вокруг заправки «Параллель» украинское горно-штурмовое подразделение — бывшие десантные подразделения времен СССР — выстроило круговую оборону: сеть траншей с блиндажами и одиночные окопы, которые прикрывали основные укрепления. Разведка с коптера давала не полную картину их укреплений. Чтобы разрушить систему их обороны, нам необходимо было войти с боем в этот лабиринт и начать давить из точки входа в обе стороны.

Продвигаясь среди деревьев и кустарника, группа наткнулась на небольшой окоп, в котором был головной дозор украинцев. Украинские десантники стали отстреливаться и, когда их стали брать в клещи, отошли ко рву. Спустившись туда, они нарвались на двух наших бойцов и были расстреляны ими в упор — очередь, выпущенная из автомата Калашникова, пробила их бронежилеты насквозь. Я быстро отправил туда трассера, и он принес мне их оружие, гаджеты, шевроны и документы. Как и предыдущие ВСУшники, они были с Волыни.

Пришел наш оператор БПЛА — «Пегас» — которого нам прислал командир. До этого дня он приезжал из Зайцево, работал и уезжал обратно. С этого момента он стал находиться с нами постоянно. «Пегас» поднял «птичку», и мы увидели, что в сторону группы «Утяка» движется бронированный хаммер с крупнокалиберным «Браунингом» на крыше. За ним задом наперед, как в фильме «Форсаж», ехал минивэн, в кузове которого был установлен АТС.

— «Утяк» — «Констеблю». К вам едут гости. Ждите прилетов из АТС.

— Принял. Спасибо.

«Они реально как в фильме едут задним ходом и наводятся, — удивился я. — Профи какие-то или наемники?».

Я впервые увидел потомка революционной тачанки — кочующий миномет «Бандерамобиль», как называли его АТОшники. Украинские военные, чтобы быстро менять дислокацию и не попадать под ответный огонь артиллерии, устанавливали в кузов пикапов миномет и вели огонь прямо на ходу. Либо подъезжали к линии боевого соприкосновения, наводились, делали пять-шесть выстрелов и меняли позицию. Чтобы работать таким образом, у миномета должен быть очень опытный расчет, знающий математику и умеющий быстро считать и вносить корректуру в наводки.

В рации послышались разрывы, и она отключилась. Бой шел метрах в четырехстах от моей позиции. Я четко слышал выстрелы и разрывы ВОГов. Стреляли автоматы и «Браунинг». Пули от пулемета долетали до нас и разрывались от попадания по веткам деревьев. Я несколько раз попытался вызвать «Утяка», но мне так никто и не ответил.

— «Констебль» — «Хисману», — заговорила рация. — «Утяк» «двести». Два бойца «триста». Пока держимся.

— Принимай командование.

Я подумал и принял решение дать им возможность отступить на старые позиции у стелы:

— Забирайте «трехсотых» и отходите в окоп у стелы.

«Утяк» был одним из бойцов «Тридцатки» — подразделения наших разведчиков, под предводительством «Серебрухи» и «Викинга». Их готовили отдельно. У них было свое слаживание: в течение месяца в полях под Попасной. «Тридцаткой» их называли потому, что нам их позиционировали как тридцать «спэшлов», которым предстояла отдельная миссия. Но, когда мы стали общаться ближе, я увидел, что они простые ребята. Один из их командиров — «Викинг» — был офицером-артиллеристом из ВДВ.

Он помог мне заполнить пробелы в знаниях по корректировке артиллерийского огня и работе с картой в планшете. Когда мы зашли на позиции, я стал помечать на своей карте места расположения украинцев кодовым названием «пидоры». Это было общее слово для обозначения противника. Они тоже нас называли, то «пидорами», то «орками».

В моей карте за первые два дня появилось много названий с этим словом: «пидоры-1», «пидоры-2», «пидоры-подвоз», «пидоры-ротация».

«Детский сад», — подумал я, когда вечером рассматривал карту — на ней насчитывалось двадцать обозначений со словом «пидоры».

«Дальше этого не должно продолжаться! — твердо решил я. — Долой “пидоров”!».

И поменял их на нормальные названия: «Укреп-1», «Укреп-2».

Назначение «Хисмана» командиром группы было спонтанным. Мне было важно, что я знал его и видел, что он не совсем безмозглый боец.

— Как думаешь? — размышлял я вслух и спрашивал Рому: — Оставлять «Хисмана» командиром или нет?

Рома пожал плечами.

— С одной стороны он такой человек, который постоянно избегал ответственности, — засомневался я. — Он постоянно втыкался и спорил с командирами отделений.

Тут я вспомнил, как проводил с ним воспитательные беседы:

«У тебя последний шанс. Тут дисциплина очень жесткая. И эти твои “Я этого не буду”, “Я считаю, что это не так” тут не прокатят. У тебя последнее вагнеровское предупреждение!».

Я вспоминал его красное лицо с выпученными глазами.

— Но, с другой стороны, — продолжал я рассуждать вслух, — «Зеф» же стал нормальным бойцом. Может дать «Хисману» шанс?

Я хотел, чтобы Рома опроверг мою чуйку, что «Хисман» не готов к ответственности. Хотя это был выбор без выбора. Все, кого я знал по слаживанию в лагере подготовки, уже выбыли из строя.

Вечером в 18 часов командир вызвал меня в штаб. Мне опять предстояло пройти двенадцать километров. Я постепенно превращался в Харона, который перевозил души умерших через реку Стикс в страну мертвых. Пока я шел перед глазами вставали лица пацанов. У меня уже появились воспоминания, связанные с этой дорогой, где нас пытались убить минометами три дня назад.

«Три дня? Всего три дня».

Трупп украинского бойца так и лежал на повороте, но в отличие от первых дней уже не вызывал ничего, кроме безразличия. Я быстро привыкал к реалиям передка.

«Если бы ему можно было отогнуть руку, из него бы получился отличный указатель, как в мультике “Остров сокровищ”. Циничный пират капитан Флинт делал такие указатели из своих мертвых друзей пиратов», — вспомнил я один из моих любимых фильмов, сделанный в Киеве в 1988 году.

— «Антиген» — «Констеблю». Убрали бы вы этого украинца с поворота. Что он тут лежит, как неприкаянный.

К трупам на войне привыкаешь быстро. Огромное количество смертей за очень короткий промежуток времени проламывают твои защиты, переворачивают с ног на голову все представления о ценности человеческой жизни и ее значении. Тут как нигде становится видно, насколько человек хрупок и жалок. Великий миф о величии «венца творения» — человеке, — подвергается здесь самой большой проверке реальностью.

«Нужно собраться! Это война, и я тут не для того, чтобы разводить сентиментальные сопли, а чтобы профессионально воевать!».

Профессионал, как учил меня мой первый командир в Чечне, это «эмоции за скобки! Потом поплачем. Потом повспоминаем. Все потом! Сейчас главное — это работа! Может быть гражданскому человеку будет трудно это понять, но на войне это так!».

Мне начало нравится ходить по этой зимней дороге в полном одиночестве. В этих прогулках, как у самурая, не было цели — был только путь! Я шел под ночным небом Донбасса, размышлял, разговаривал с Богом, вспоминал свое и фантазировал. Это было время для себя. Час двадцать тишины и покоя, если не считать звуков канонады и автоматной стрелкотни, где-то вдалеке. Но совсем расслабляться было нельзя. «Птицы» с ВОГами не дремали. Один солдат — это тоже приемлемая цель.

Командир встретил меня сухо. Но по нему трудно было определить, что он чувствует. Этим он был похож на нашего министра иностранных дел — Лаврова. По тому тоже никогда не скажешь, что он на самом деле чувствует. Только в редкие моменты, когда он мог выдать свое знаменитое «Дебилы, блядь!», можно было понять, что он расстроен. Командир стал мне показывать съемки с позициями у заправки.

— Вот, смотри. Само здание — АЗС «Параллель». Вокруг нее на пятьдесят метров вокруг вся растительность убрана и зачищена.

— Экскаватором копали, — поддакнул я.

— Вот сеть траншей, связывающих блиндажи. Вот и вот — отдельные окопы для прикрытия. Все сделано грамотно.

По всем правилам военной науки. Вот капониры для техники, — пояснял командир.

Я смотрел сверху на позиции украинских десантников и видел, что они, как муравьи, жили своей жизнью: перемещались с позиции на позицию, что-то перетаскивали, разговаривали и даже смеялись. Они были больше похожи на героев компьютерных игр, чем на живых людей, и вызывали у меня скорее интерес, чем ненависть. Я заносил их расположение себе в карту и понимал, что у них было четыре варианта подвоза пополнения, эвакуации раненых и доставки БК; и они могли постоянно менять дороги. У нас был всего один вариант, и мы были более уязвимы. Противотанковый ров, который шел километровой змеей на запад, имел в своих стенках лисьи норы, в которых могло легко поместиться два человека. Ближе к нам, в лесопосадках, были замаскированы одиночные окопы, в которых могли обороняться гранатометчики и сидеть фишкари.

— Прекрасная позиция с собранными и мотивированными бойцами.

Внезапно мое сознание стало включать заднюю передачу и отказывалось слушать командира: «Сейчас бы поспать».

— В общем, смотри «Констебль», мы попробовали взять их нахрапом. Результата, согласись, нет.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, и я кивнул.

— Значит нужно менять тактику. Их нужно брать ночью, с двух сторон.

Я кивнул еще раз, хотя пока не понимал, что он от меня хочет.

— Разделишь группу на две части и будете заходить отсюда, — он показал мне пальцем направление. — И отсюда! Иди. Там тебя пополнение ждет. Я сейчас подойду. Там половина БСники, а половина зеки.

— «БСники»? — удивился я.

— Бывшие сотрудники. Военные, менты, УФСИНовцы.

Они в отдельной зоне сидели, откуда их и набрали.

— Эти хоть что-то умеют, наверное?

— Посмотрим.

Не успел я зайти в дом, где они располагались, ко мне подошел молодой и коренастый человек с живыми чертами лица и уверенным взглядом. Разговаривая со мной, он опирался на РПГ. Было видно, что он с ним хорошо знаком и умеет обращаться.

— Здравия желаю. Ты «Констебль»? — с военной выправкой задал он прямой вопрос.

Я кивнул.

— Как к тебе попасть в отделение?

— БСник?

Он кивнул.

— Сейчас командир придет — разберемся, кого куда.

— Стройся! — подал я команду.

Пока я рассказывал о себе в помещение вошел «Крапива».

— Привет. Я «Крапива». Ваш старший командир. Я так понимаю, что часть из вас имеет хоть какой-то опыт службы в армии, полиции и других ведомствах?

Бойцы закивали.

— Руки поднимите, кто служил. Что вы мнетесь, как бандерлоги?

Половина из пополнения подняла руки.

— Остальные, я так понимаю, зеки? Хотя это неважно. Впереди нам предстоят тяжелые бои. Каждому из вас выпала честь искупить свою вину и свои преступления — кровью. И вы ее искупите. Либо своей. Либо чужой. Выбирать вам. Все ясно?

Они нестройно подтвердили, что им все понятно.

— «Констебль» будет вами командовать. Принимай бойцов, — обратился он ко мне, — и помни, что нам нужна эта позиция! Как ты ее возьмешь, мне все равно.

Я повел пополнение к передовой и по пути нам стали встречаться бойцы, несущие на передок боеприпасы и провизию. Новобранцы молча обгоняли их, соблюдая дистанцию в семь метров. Я вывел их к повороту и не увидел привычное мертвое тело.

— «Констебль» — «Крапиве». Там у тебя боец есть из нового пополнения с позывным «Горбунок». Срочно отправь его обратно. Он нам очень нужен.

— Принято.

Я пошел вдоль присевших на корточки бойцов и стал искать «Горбунка». Им, к моему удивлению, оказался боец с РПГ. Я объяснил, что его требует к себе командир и увидел, что он напрягся. Я бы и сам напрягся, если бы меня вызвал командир, не объясняя причин своего интереса ко мне.

— А зачем я ему?

— Не знаю.

Я протянул руку и забрал у него РПГ.

— Если зовет, значит, нужен. Он тебе сам все объяснит.

Я остановил группу эвакуации и попросил их довести «Горбунка» назад в Зайцево.

— Не бойся. Командир только на вид злой. На самом деле он без дела тебя не обидит.

Боец кивнул мне, но было видно, что он судорожно пытается понять, что он успел такого сделать, что сам командир вызывает его к себе.

Сделав короткую передышку на заводе, я разговорился с Серегой «Басом» и «Максом». В основном говорил они, а я просто сидел и слушал. «Бас», увидев меня, видимо, сразу понял, что я постепенно слетаю с катушек. Он был тертый калач и воевал, видимо, не впервые, хотя особо не распространялся о своем опыте. В разговоре мы плавно перешли на обсуждение темы адаптации к войне и жизни на передке.

— Самое главное в адаптации что? — начал «Бас». — Понять, где ты! То есть вот в Молькино, мне «Макс» рассказывал, приехали такие персонажи — просто без слез не взглянешь! Ну пингвины такие, блин.

Он засмеялся.

— Ага! — включился «Макс». — Такие вопросы задавали:

«А можно там, если что, пытать? Зубы рвать?».

Он тоже заржал.

— Вот эти мамкины дети там. В лучшем случае, у него самое страшное воспоминание — это когда ему там в пятом классе какой-нибудь толстый бурдюк морду набил. Разбил нос. Ну что-нибудь такое. А они: «Пыта-аа-ать!» Помнишь, — обратился «Бас» к «Максу», — был вот такой момент — мы когда шли нашей группой с Зайцево сюда. Мы последние идем, тащим патроны — два ящика — замыкаем. А впереди там вся эта молодежь, которая до этого скакала, плясала с пулеметами. Деловые эти. И тут по горке «Град» начинает работать!

— Получается, что мы с «Басом» чуть не первые оказались! Они все резко так затормозили, и мы, получается, выбежали вперед, — подхватил «Макс».

— Ага.

Они рассказывали свои истории, и мне становилось теплее от их простоты и легкости.

— Ну я смеюсь и говорю «Максу»: «Они там жмура никто не видел. Сейчас посмотрим, что будет. И тут же поднимаемся наверх, а там лежит хохол этот на повороте. Опа!

«Бас» стукнул себя ладонями по коленкам.

— Когда вот брали эту дорогу с Зайцево на Опытное, там «Пятерка» шла, а перед нами РВшники. Вот они там хохла этого завалили. Он валяется.

«Бас» посмотрел на меня.

— Мы, кстати, убрали его, если что.

— Я видел.

— Они идут. Глаза выпучили. Я им и говорю:

«Ну, понима-аа-аю. Поня-аа-атно, что вы там бабушку, в лучшем случае, хоронили — и то там, наверное, прятались».

Я смотрел на «Баса», который мне напоминал матерого солдата Станислава Катчинского из книги Ремарка «На западном фронте без перемен», и мне становилось легче.

«Макс» тоже с удовольствием слушал его скетч про «понторезов» — новичков — и кивал в знак согласия.

— Вот я и говорю. Адаптироваться — это… то есть надо понимать, куда ты попал. Что это не прогулка, как вот нашему большинству казалось: что сейчас мы придем, украинцев там этих вырвем, туда-сюда. Я ж говорю, думали «ура-ура!», а оказалось: «уря-уря…». Вот это главное. Ну и плюс надо думать.

То есть если ты стоишь, кто бы ты ни был — начиная от последнего стрелка-штурмовика и заканчивая там командиром — если уж тебе там выпала такая должность…

В тот момент он внимательно смотрел на меня.

— Надо интересоваться, надо смотреть. Во-первых, понимание обстановки. То есть местности. Что там, кто там?

Что это: лесополка или «открытка»?

Его лицо вдруг сделалось грустным.

— То есть у нас же положил там один… командир… целую группу разведки! То есть буквально он их там разложил. И сам «двести», и народ «двести». Надо же думать!

Я допил свой чай, поблагодарил их и пошел в окопы.

Нужно было готовить группы к штурму.

«Пока они тут, можно быть спокойным за поднос БК и вынос раненых», — подумал я, покидая их точку.

В этот же день, я познакомился поближе, с одним из наших медиков — «Талсой». Это был молодой таджик, которого отобрали в медики еще в период обучения на базе. Он тоже был из Кашников. На гражданке он закончил медицинское училище и имел базовую подготовку по медицине. Для нашего подразделения такие ребята были находкой. Говорил он по-русски с сильным акцентом, но это не мешало ему общаться со мной.

— Привет. Как у вас тут дела?

— Тяжело были дела. Много «трехсотый». Сутки чинили, латали. Делали перевязка.

— Я смотрю, вы справились, — подбодрил я «Талсу», старясь отметить заслуги медиков.

— Уже нармальна. — согласился он. — Кагда ми приехали в ангар — на завод — линии саприкаснавения фронта от нас метра двести был, через дарогу. Первий день, кагда ми приехали, я са сваими медицинскими принадлежностями, оказался в этом ангаре. Эта был часа десять утра, плюс-минус. В смисле ми приехали сначала да Зайцева, а оттуда пишком да ангара. Принесли первий рейс, а второй раз паехали за боеприпасами. У нас другая точка, а там прамежуточная, и аттуда все вытаскивали. Но это цепочками все шол. Патихонь-патихонь начали налаживать. Вот в этат жи первий ден у нас очень-очень ха-рашо шол бои. Кагда я прибыл в ангар с нашего взвода уже, — он замедлился и стал считать в уме, вспоминая лица бойцов, после чего продолжил: — Минус раз, два, три челавека был «двухсотых». Да царства им небесное — харошие парнишки были. Адин камандир групп — «Сэрэбруха» — пагиб в первий ден боя. А фтарой день боя вроде бы… да! Фтарой ден бой эта все началось очень харошо. У нас удачный накат. Мы за два дня харашо шли.

— Я знаю, — улыбаясь сказал я.

— Точно! Ты же камандир!

Он засмеялся.

— Тут другой взвод еще было кроми нас — «седьмой разведгруппа», третий штурмавой бригада вот. Ми аказались в этам ангаре, нашли обший язык с нашим разведчиками, медиками и вот начали савмэстна работать. Патаму што кагда ми вместе — ми сила. Вот. А патом начался вот этат бойня с танками. Вот этат первий ден, когда я аказался в этам ангаре, эта была часов шести-семи вечера, и начался вся эта — скажем што не очень-то хароший ден для нас. Для нашего взвода неудачный.

«Талса» закатил глаза, на своем подвижном лице, пытаясь показать весь ужас того дня, когда нас окружали и разбирали танками.

— Патаму што палажили очень много ребят. Хароших байцов, каторые прахадили Чечню. Каторые прахадили Афган. Каторые очень харашо во время тренировки паказали свое мужество. Да, ребята жалко, што они сейчас нету с нами. Вот в ту ночь такой марально жуть была! Просто паток «трехсотых» ни-за-кан-чивае-тся! — сказал «Талса», чеканя каждый слог. — Некатарые ребята па дароги ушли от жизни. Патаму што очень сильный ранения. Патаму што не был налажен подход нашей техники. Эта все делалось носилками, руками. Ребята — эвакуационная группа — ани такие малад-цы! Просто нету слов. Ми все там, кагда приехали, эвакуацией и медицинай занимались. Памагали, стреляли — все делали. Я еще раз гаварю — с нас делали многофунксиональный проффессионал. Вот.

«Талса», видимо, ни с кем до этого момента не делился тем, что у него накопилось. Начав рассказывать мне все, что он пережил в эти дни, он уже не мог остановиться и продолжал, глядя то на меня, то в пустоту перед собой.

— Ми паехали, то есть ми пашли за «трехсотыми». Нам надо было перебигать дарогу, штоб попасть туда, где был позиция. Пока там не был налажена группа эвакуации, ми все там савместна и участвавали. Пока у меня там нету ниче, я иду за «трехсотым». У таво нету там — он идет. Нада, каро-чи, атнести баеприпасы — пока я ниче не делаю, я атнесу. Вот таким образом эта все и началось. Но, как гаваритца: «Ми сильные — с нами Бог», — поддерживал «Талса» себя девизами. — Так оно и есть. Так как у меня еще медицинский образование… Я закончил колледж медицинский — специальнасть медбрат. И то у меня в жизни такова, то што праизашло в этот ночь, никагда не было. Там паток «трехсотых» ни заканчивайся. Был у нас очень хороший снайперист… Царство ему небесное! Пазывной «Надаль». Вот на третий ден боя ему не павезло. Некаторые бранижилеты выдерживают все, а некаторые не очень-то. Вот да такой степени у него было ранение там. Пневматорэкс — сам понимаешь, што эта такое.

У него легкий было задета. Там такими бальшими дырками. Сматрю на него и гаварю: «Брат, што ты хочишь?». «Больно, — говорит, — делай что-нибудь! Я не могу дышать!». Я это все панимаю, я его на такой позы паставил, сидячий каторый, штобы наклонился и ему была легче хатя бы дышать. Я понимаю, там кровотечение и еще плюс с материалом там беда была. Материал, который мы должны аказать первый помош, вот у нас нехватка была. Потихонечь-потихонечь ми все налаживали и стали действовать намного па-другому.

«Талса» переключался с одной темы, на другую, чтобы вернуться, через некоторое время к первой теме рассказа.

— Кагда нету нужного медицинского материала, ти не знаишь, как кроватечение астанавливать там у ребят. Брали сахар пряма на рану, штобы свертываимость крови там абразавалась. Штобы там все астанавить кровоточен таким образом. В эту ночь пачти трехдневный запас медицинский материалов ми патратили. Так там у нас вообще ничего такого не было. Но то, што было, там под руки, у ребят, которое я с собой взял, — и все это патратили. Уже и не осталось ничего. Потом ребята, каторые штурмовав и взять па кусочкам блиндажи, начали принести нам этих трофейний медицинских приналдежность.

Он перевел дух и продолжил свой рассказ.

— И вот в эту же ночь челавек тридцать пят «трехсотых» и остальных там, «двухсотых», оказались. Патом все патихонечь-патихонечь все вытаскивали. Вот эта ночь закончилась. Самый-самый-самый такой ночь. Если я патом буду рассказывать — это время для меня никогда не заканчивается, патаму что там столько ребят было. Хочется всем па-мочь, но не палучается. Просто сил не хватает, там, рук. Еще плюс ка всему этаму, кагда у нас, например, свободный рук не было, ребят, кто должны были идти на штурм, просили помочь, чтобы хотя бы держали руку раненова. Ми все патихонечьку там, да вскрывая ихнию одежду там, да и по характер ранений и определили, и оказали нужный помош. Я этат день никагда не забуду. Двадцать шестое ноября ночью вот это все и случилось.

— Никто из нас не был готов к тому, что тут происходит, — дружески поддержал я его и похлопал по плечу. — Все будет хорошо. Главное, чтобы вы работали, и ребятам помогали.

Он кивнул мне и посмотрел на меня грустными глазами.

Саботаж и сопротивление

Я не стал задерживаться у себя в блиндаже — вышел на связь и приказал группе «Лучилы», который стал командиром после «Банура», подтягиваться к Хисману. «Лучилу» я не знал совсем, но мне казалось, что он обладает достаточным количеством интеллекта, чтобы управлять группой. В его поведении был единственный минус — он был мягким и потому нерешительно командовал бойцами. Интонация, с которой он отдавал приказы, выглядела как монолог какого-то персонажа Чехова: «Извините за беспокойство. Я, конечно, очень извиняюсь, но не могли бы вы пойти на штурм? Я понимаю, что доставляю вам затруднение, сударь, но соблаговолите взять автомат и следовать в ту сторону».

Я взял троих бойцов и пробрался на позиции к «Хисману». Мое появление стало для него неожиданностью. Сюда же я вызвал и группу «Лучилы», чтобы поставить им боевую задачу.

— Короче. Вот, что мы будем делать. Командир поставил нам четкую задачу, — я стал показывать им точки входа в планшете. — Ты заходишь отсюда. А ты отсюда. Максимально сближаетесь с ВСУшниками и заходите на штурм двумя группами.

У кого получиться, тот и молодец. Ясно?

— Командир, дай хоть пару часов поспать. Я вообще никакой! — стал упрашивать меня «Хисман». Лицо его было грустным, как у попрошаек в метро, когда они просят помочь им финансово.

— Два часа можешь отдохнуть, — согласился я.

Я смотрел на бойцов, размышлял о своей реакции на слова командира и чувствовал внутри себя обострение сопротивления: «Они просто не хотят воевать и рисковать жизнью. Мы тут четвертый день. Когда мы сюда ехали, никто из нас не понимал, что здесь будет происходить. Сейчас всем понятно, что тут быстро и безжалостно умирают люди. Им страшно, и они тянут резину. Я не должен уподобляться им. Нужно заставить себя воевать, раз я сюда приехал», — думал я и чувствовал, как какая-то сила пытается сковать мне руки и волю.

Прошло два часа, и я погнал их на штурм. Обе группы разошлись и стали заходить с двух сторон. Минут через сорок, когда они подползли достаточно близко, судя по их докладам они вступили в близкий бой с противником. Я слышал из самого крайнего окопа перестрелку и взрывы гранат. Обе группы стали выходить на меня и сообщать, что огонь плотный и продвижение невозможно. Я вышел на командира и передал ему доклады групп.

— Нужно продолжать, — спокойно отвечал «Крапива». — Пусть отойдут, отдохнут и попробуют еще раз, через два часа. Нужно взять позицию.

— Хорошо, — раздраженно ответил я командиру.

«Ты же не знаешь, что тут происходит и гонишь нас вперед!» — злился я.

Группы откатились, и я вызвал «Хисмана» с «Лучилой», чтобы послушать и понять, что произошло на самом деле.

— Мы прям к ним подползли, на сорок метров. Почти к самым их окопам! — убеждал меня «Лучила». — Они там так плотно лупили. Хер там что сделаешь.

— Да, — поддакивал «Хисман» и кивал.

— Сорок метров? А чего вы их гранатами не закидали, или с гранатомета не стрельнули? — пытался прояснить я, чувствуя какой-то подвох. — С фланга бы зашли, «подковой». Перестроились и вперед.

— Там никак!

Во мне возникло хорошо знакомое ощущение сгущающейся вокруг меня ваты. Как только во время психотерапевтической сессии с клиентом мы подходили к какой-то неудобной или болезненной теме — клиент тут же начинал демонстрировать избегание. Он начинал приводить мне удивительные аргументы, отстаивая невозможность изменений. Он тратил в несколько раз больше усилий на сопротивление, чем было нужно для изменений. Оба моих командира не хотели идти вперед и подвергать свою жизнь опасности. Они не хотели умирать и, наверное, надеялись, что ВСУшники сами соберут свои вещи и пойдут домой, оставив им окопы. Я же не хотел быть «плохим» и не хотел заставлять их лезть под пули. Я надеялся, что они сами, движимые благородными и высокими идеями, замотивируют себя и возьмут укреп. Мне проще было верить, что это невозможно, чем напрягать их. А им было легче объяснять мне невозможность штурма, нежели опять идти в накат. Но командир был не готов участвовать в нашей игре. Его позиция была проста как мычание коровы.

— «Констебль», они пиздят, а ты им веришь. Пытайтесь еще.

Мы пробовали штурмовать эту позицию еще дважды и откатывались ни с чем. В один из штурмов бойцы из группы «Хисмана» запрыгнули в передовой окоп и убили несколько солдат противника. Украинцы подтянули подкрепление и выбили их оттуда. Три человека из группы «Хисмана» пропало без вести. Заправка «Параллель» стала красной чертой и психологическим барьером, через который мы не могли перевалить. Пехотные штурмы без поддержки артиллерии против хорошо укрепленной позиции не давали никаких результатов.

На следующий день я опять пошел в штаб за пополнением. Настроение было паршивое из-за этой позиции, похожей на стиральную доску. Арифметика была не в нашу пользу. У нас три без вести пропавших и несколько «трехсотых». «Утяк» «двести». У украинцев: четверо «двести», но позиция не взята.

— В общем так, — начал командир, смотря мне прямо в глаза, — у нас стоит четко поставленная задача сверху. Эта позиция должна быть наша. Раз твои подчиненные не справляются — пойдешь на штурм сам, — говорил он, чеканя каждое слово. — Собираешь группу. Сколько хочешь, столько и бери людей. Хоть всех!

Он посмотрел на меня в упор.

— Твоя задача — зайти с запада и перерезать эту траншею, отрезать заправку и зачистить ее от противника.

Внутри меня возникло знакомое состояние бодрой безысходности, которое было продиктовано двумя противоположными мыслями. С одной стороны, я четко понимал, что, скорее всего, в этой операции шансов выжить ничтожно мало и я погибну. А, с другой стороны, я знал, что не смогу отказаться от этой операции, превратившись в «пятисотого». Второй раз за неделю я принимал решение стоять до конца.

«Наверное, это и есть то состояние, которое люди называют мужество, — подумал я. — Способность воевать, независимо от степени риска для жизни».

Я вернулся к себе, даже не заходя на завод. Свежее пополнение я тоже решил оставить, так как не понимал, на что способны эти бойцы. Я взял двух человек из своей группы и оставил за старшего «Абакана».

Ромка смотрел на меня грустными глазами, как будто прощаясь со мной. За эти несколько дней мы с ним немного сдружились. Я не стал сентиментальничать, а дал ему четкие инструкции по командованию подразделением и двинулся на передок. В тот момент, когда я внутренне переступил черту и принял решение не отступать, все стало на свои места.

«Релан», которого я взял с собой, на гражданке работал в дорожной полиции. Молчаливый и спокойный парень. Изначально он был помощником гранатометчика. Гранатометчика убило, и он стал штурмовиком. Вторым был «Десант», которому я обещал в случае его смерти проследить за выплатами похоронных денег. Он учился на санинструктора и мог бы нам пригодиться. Глядя на выражение лица «Релана» я увидел обреченность, как у заключенных концентрационных лагерей в документальных фильмах, которые я смотрел. Лицо его было молочно-серым и напоминало лицо мертвеца.

«Внутри, он уже сдался и умер. Я вроде тоже готов умереть, но я все же собираюсь выжить», — подумал я и хлопнул его по плечу:

— Штраф тебе, «Релан», за пересечение двойной сплошной!

От удивления он дернулся, понял, что я шучу, и улыбнулся.

— За мной! — скомандовал я.

Еще один штурм

В пять утра мы пришли на позицию и стали готовиться к штурму.

— «Лучила», собирай всех бойцов и тащи их сюда, — отдал я приказ.

Он ушел во тьму, и из нее на свет божий стали появляться разные существа. Пару из них были похожи на людей. Затем из мрака пришел человек-гриб. Он был измят, беззуб и как железом по стеклу скреб всем своим видом по моим представлениям о том, что такое «настоящий человек».

— Ты что еще за чудо? — удивился я.

— Чо? — испугался он. — Старший сказал: «иди». Я, и пришел.

Мои недовольство и злая сосредоточенность искали выхода. Этот боец стал символом долбоебизма и распиздяйства этих упырей, которых отдали под мое начало: он стоял передо мной в нелепо натянутом бронике, каске, из-под которой был виден только большой угреватый нос; его шамкающий беззубый рот нервно пережевывал губы, а автомат, висевшей на длинном ремне, почти упирался стволом в землю.

— Где твоя разгрузка? Где гранаты? Где магазины?

— Вот.

Он полез рукой во внутренний карман бушлата и вытащил оттуда, как пачку сигарет, два магазина для автомата.

— И два, еще вот, в кармане.

Он показал он их, повернувшись боком.

— Блядь!

Я захлебнулся своей злостью и потерял дар речи. Мой кулак со всего размаху опустился на его каску. От удара он упал на жопу.

«Без тепловизоров, на ощупь, ползти на пулеметы и растяжки с вот такими долбоебами!» — мысленно бесновался я.

— Ты чего, уебище лесное!..

Я схватил его, рывком подкинул в воздух и заорал от бессилия:

— Вы че, пацаны, вообще не понимаете, что происходит? Вы понимаете, где мы находимся и что мы делаем? Вы, сука, то бухали, то кололись — проебывали свою жизнь. С таким отношением вас уебут, как чертей!

На свет, на цыпочках, видимо испугавших моих криков, выползли остальные во главе с «Лучилой».

— Ладно! Демократия с вами не прокатила. Сколько тебе лет?

— Тридцать шесть.

Я открыл рот от удивления.

— Тебе минимум пятьдесят на вид! Я тебя старше на четыре года. Короче, киборги! — стал стебаться я, чтобы хоть как-то совладать с яростью. — Железные солдаты Урфина Джуса! Вы, — ткнул я пальцем в двух бойцов, — с пулеметом идете вот здесь и прикрываете фланг. «Лучила», бери двоих и идете в головной дозор — двадцать метров впереди нас. «Десант», «Релан» и вы трое со мной!

Они закивали головами, и мы выдвинулись.

— «Констебль» — «Крапиве». Выдвинулся со стадом баранов на штурм.

Часть злости была вложена в это последнее сообщение с подтекстом. Я как подросток хотел показать командиру, что, в случае моей смерти, он будет виноват, что стер такого ценного кадра.

«Лучила» с дозором ушел вперед и исчез из поле зрения.

Глупый и непослушный человек на передке — это потенциальный «двести». Но хуже всего, что его придется вытаскивать оттуда и рисковать жизнями бойцов. Ночью очень важно двигаться так, чтобы не терялся визуальный контакт между бойцами. Важно оглядываться по сторонам и знать, кто у тебя в тылу и с флангов.

Лесопосадка, по которой мы продвигались, была в низине, и это позволяло нам продвигаться незамеченными, прячась за насыпью. Мы осторожно ползли гусиным шагом, перепрыгивая через поваленные деревья и продираясь сквозь густые кусты орешника. Справа от меня двигался «Релан», а слева «Десант».

Через непродолжительное время вдалеке заработал пулемет с низкой скорострельностью. Судя по звукам, это был крупнокалиберный западный пулемет, либо допотопный «Максим». Мы распластались по земле и поползли. Пулемет заработал вновь, и мы услышали вдалеке истошные крики. Человек кричал все тише и тише и вскоре замолчал. В полнейшей темноте мы продвинулись еще на сто двадцать метров. Стоны и кряхтение приближались вместе с ползущим к нам человеком. Создавалось ощущение, что в темноте умирал раненый зверь.

— Краснодар? — громко прошептал я и навел на него ствол.

— Это я, «Лучила». Свои, — зашептал он.

Пуля прострелила ему пах, и он вытекал. Мы заткнули ему дырку гемостатическими бинтами и поползли дальше. «Лучила» пополз в сторону наших позиций.

Пока мы ползли, я понял, что «Хисман» и «Лучила» врали мне, что сближались с украинцами на сорок метров. До их блиндажа, где у них было целых два пулемета, оставалось еще метров семьдесят.

Разрыв с ослепительной вспышкой света прогремел в пяти метрах от нас: он бросил меня вперед как раз в тот момент, когда я хотел перебраться через бугорок.

«Мины!» — успел подумать я и ощутил сильную боль в области поясницы. Меня выгнуло и придавило к земле.

— Аааа! — орали рядом. — Руку оторвало!

Я не понимал, кто орет, и попробовал потрогать рукой свою спину. Левая рука и нога не работали. Я был наполовину парализован. По нам опять стали бить два пулемета. Я видел, как «Релан» дергал ногами, и слышал его затухающие стоны, переходящие в хрипение.

«МОН-50, скорее всего», — предположил я.

Когда взрывается радиоуправляемая мина направленного действия, в ту сторону, в которую она была направлена, летит стена из осколков, разрывая все на своем пути. Большая часть осколков досталась «Релану». Мне повезло, что на мне были зимняя куртка, ремень и полиуретановый поджопник, которые немного погасили удар от осколка.

Черно-белое кино про войну продолжалось. Только я не сидел с коробкой попкорна и стаканом колы в удобном кресле, а лежал на холодном, смерзшемся корявыми комьями черноземе и смотрел на вспышки огня, вылетающего из жерла пулемета. Пороховые газы выталкивали из ствола злых и безжалостных ос, которые разлетались во все стороны и мечтали пронзить насквозь податливое теплое человеческое тело. Все происходило, как в одной из моих любимых военных песен:

Колоколенка

На горе, на горушке стоит колоколенка,

А с нее по полюшку лупит пулемет,

И лежит на полюшке сапогами к солнышку

С растакой-то матерью наш геройский взвод.

Мы землицу лапаем скуренными пальцами,

Пули, как воробушки, плещутся в пыли…

Митрия Горохова да сержанта Мохова

Эти вот воробушки взяли да нашли».

Отлежавшись немного, я доложил в штаб, что мы попали в засаду и по нам ведется плотный огонь из двух пулеметов с флангов. Украинцы грамотно простреливали сектора.

Ко мне подполз «Десант» с перетянутой ногой:

— Как дела командир? Ты жив?

— Я «триста». Ногой и рукой двигать не могу. Позвоночник, наверное, повредило.

— Я тоже «триста». Осколок пробил ногу. Опухла сильно.

Он осмотрелся и, повышая голос, позвал:

— «Релан»? «Релан»?

Никто не отзывался.

— «Двести» — резюмировал я жизненный путь «Релана». — С этой штраф площадки он уже не вернется.

Мы лежали вдвоем и ждали, когда пулеметы устанут расстреливать ночь. Рельеф местности позволял нам укрыться от огня. Рядом затаились остальные раненые бойцы. Мне было очень страшно из-за отнявшихся конечностей. Постепенно рука стала отходить. Я стал двигать пальцами, и невероятный прилив радости заполнил все мое естество: «Пронесло! Работают!».

Постепенно рука с ногой вернулись в строй. Лежа на животе, я достал планшет, включил геолокацию и с точностью до метра нанес на карту все украинские позиции. Я был зол и, вспомнив Сухорукова из фильма «Брат-2», прошептал: «Вы мне еще за Севастополь ответите!».

Я слышал впереди невнятную украинскую речь. Боясь контратаки, я приказал стрелять, и мы выпустили по рожку в сторону противника по-сомалийски.

— Отход!

Мы с «Десантом», прихватив «Релана», стали отползать.

По дороге назад нашелся еще один боец из дозора, у которого было ранение в предплечье.

Из девяти человек моей группы целым остался только пулеметчик. Прикрывая нас, он умело перемещался и вел плотный огонь по блиндажу. Мы вытащили тело «Релана», а два других бойца остались лежать в сорока метрах от окопов украинцев. Человек-гриб тоже получил свой осколок и ждал эвакуации вместе со всеми.

— Вот такая херня братан! — сказал я ему пространную фразу, как бы стараясь объяснить ей все экзистенциальные проблемы бытия человека в этом мире. — Зла не держи, но на будущее: оружие и БК носи как полагается.

— Понятно, — коротко ответил он.

«Ни хера тебе не понятно!» — подумал я про себя с грустью.

— Посмотри, что там у меня? — задрал я одежду и показал рану «Десанту».

— Кожа разрезана немного, а, где таз крепится к позвонку, там рана. Видимо, осколок в мышцу ушел. Крови нет. Вроде ничего страшного.

Он залепил рану пластырем и, приделав там какой-то тампон из скрученного бинта, профессионально перевязал меня.

Я вышел на связь и еще раз доложил обстановку. «Антиген» стал настаивать на моей эвакуации, но я отказался:

— Сначала ребят вытащим и эвакуируюсь. Пришли людей за ними.

Я простился с «Десантом» и принял решение остаться на позиции. Мы остались вдвоем с пулеметчиком «Фордом» в передовом окопе, который находился метров на триста к западу от стелы. Я увидел на его запястье белый браслет, который говорил, что он инфицирован «гепатитом С». Одно из профессиональных заболеваний наркопотребителей. В ста пятидесяти метрах перед нами был противник, но мне не было страшно: действия «Форда» показали, что он смелый боец — даже если бы на нас пошел накат, я был уверен, что мы отобьемся.

Впервые за эти дни я смог отдохнуть от груза ответственности. Командир, видимо, злился на меня и перестал выходить со мной на связь. Командование на передке в ручном режиме перешло к «Антигену». Я слышал по рации, как они пытались взять позицию украинцев, и «Антиген» гнал туда людей. Целый день я слушал, сидя на рации, как он посылал в эту топку по три, по два, по пять человек. Слышал, как они стирались, пытаясь взять позиции, оборудованные украинскими десантниками. Я понимал, что там происходит фильм «Гу-га» — мясной штурм с голой жопой на пулеметы.

«Меня видимо списали из командиров, — решил я. — Буду сидеть и ждать своей участи». Я спал и бодрствовал одновременно и постепенно приходил в себя, после того как выжил ночью.

— «Констебль», «коня» будешь? — протянул мне кружку «Форд».

— Давай.

Он налил мне чифира со сгущенкой и кофе.

— За позицией только смотри, чтобы нас тут не вырезали, — пытался включиться я в реальность.

«Я выжил еще раз. Интересно, какой лимит у штурмовика? Тут фарт имеет значение или есть какой-то принцип естественного отбора? Почему при взрыве МОН-50 в пяти метрах от меня я до сих пор живой, а «Релан» принял на себя все осколки?» — мысли ворочались в моей голове, не давая уснуть.

Все мои психические и физические силы были израсходованы в течение предыдущих дней. Весь дофамин, отвечающий за мотивацию, весь адреналин и норадреналин, отвечающие за агрессию, все сопереживание к себе и окружающим, а вместе с ним и надежда, были на нуле. Я вспоминал, как в детстве смотрел в черное, полное звезд небо, я пытался постичь всю его бесконечность, но мозг всегда натыкался на ограниченность моих представлений. «Более примитивная система не способна понять более сложную систему» — гласил один из законов робототехники. Нельзя постичь хаос происходящего, но можно отдаться ему, как люди отдаются на милость Бога.

Я сидел в окопе и слушал по рации, как разворачивались события по штурму заправки на северо-востоке от нашего с «Фордом» окопа. Так слушали военные радиосводки наши дедушки и бабушки во время Великой Отечественной войны в исполнении Левитана: «Сводка Главного Командования Красной Армии за 27 августа 1941 года: в течение 27 августа наши войска вели упорные бои с противником на Кингисеппском, Смоленском, Гомельском, Днепропетровском и Одесском направлениях. За 26 августа в воздушных боях сбито 17 немецких самолетов. Наши потери — 8 самолетов».

Заправку штурмовала группа «Дружбы». Изначально он был инструктором-медиком, но подразделение стерлось, и я назначил его командиром группы, потому что он проявил себя. Его группа удачно запрыгнула в окопы у заправки и перестреляла много украинцев, не потеряв ни одного бойца. Украинцы следовали своей обычной тактике: как только мы выбивали их, и они отступали на следующую позицию, по захваченной позиции тут же начинал работать танк, СПГ и минометы. Часть группы запаниковала, хотела спрятаться и выбежала на открытую местность перед заправкой. Их тут же расстреляли перекрестным огнем, как в тире.

ЧВК «Вагнер» было достаточно известным подразделением к моменту штурма Бахмута. И те, кто смотрели ролики в интернете, воспринимали нас, как суперспециалистов в вопросах войны. Возможно, те, кто воевал в Сирии, Африке и других точках до начала участия в СВО такими и были, но бойцы, которые оказались под моим командованием, не имели с ними ничего общего — кроме духа и личной безбашенной храбрости, продиктованной отчаянием положения. Большинство из моего отделения впервые увидели оружие месяц назад. Они не умели воевать и справлялись с чувством страха, что приводило к неизбежным ошибкам. За две недели подготовки они получили поверхностные знания о ведении боев, а окончательные экзамены у нас принимали украинские десантники, минометчики и танкисты.

Когда танк начал работать по группе, «Дружба» получил осколок в живот, и его утащила группа эвакуации. Переходной жезл командира — рация — перешел по наследству следующему бойцу. Он принял командование, и они всеми силами старались удержать этот клочок земли на Артемовском шоссе. Украинцы тоже боролись за заправку «Параллель» — после нее открывались оперативный простор и возможность штурмовать окраины города. «Антиген», принявший командование на себя, весь день гнал туда подкрепление за подкреплением. Танк и артиллерия все стреляли и стреляли, а «Антиген» стоял с лопатой у топки и закидывал в нее уголь. Топка открывалась, и внутри я видел расклеенное практически до бела жерло, в котором полыхал огонь.

— «Констебль», проснись, — пулеметчик тряс меня за плечо. — Тебя командир вызывает.

Командир вызвал меня к себе, и я опять шел по дороге в Зайцево за пополнением.

«Какой опыт я получил за предыдущие два дня?»

Командир поставил меня в условия, в которых мне пришлось понять, что тут не кабинет психотерапевта, и, чтобы быть эффективным командиром, мне нужно перестать опираться на свои мирные представления о взаимодействии с подчиненными и быть жестче. Я, конечно, злился на то, каким образом он преподнес мне урок, но здравой частью своей личности отлично понимал, что по-другому бы не получилось. Люди, которые сюда попали, долгое время играли с собой и государством в «кошки-мышки». Их основной потребностью и целью были необходимость обманывать, хитрить и выживать. Чем они и собирались заниматься здесь.

Но здесь это практически невозможно. Ты пропетлял раз, ты пропетлял второй, но у тебя контракт на полгода. Если воюешь не ты, то все, от чего ты петляешь, достается твоему товарищу по окопу и группе. Тут так не выжить. И если их не ставить в жесткие рамки, то они постоянно будут обманывать, косить и отлынивать от работы. В большинстве из них живет маленький «Лучила» или «Хисман».

— Мне нужно, чтобы они воевали. И воевали хорошо! Потому что здесь просто нет другого варианта. Если не воюешь ты, то воюет кто-то другой. Ты его подставил — он работает за тебя. Эффективность работы падает и, как итог, задача не выполнена. Нужна четкая система поощрений и наказаний.

Штаб и командир

Я шел в штаб как на казнь. Мне казалось, что сейчас командир меня будет разбирать на запчасти. От нервного истощения ради спасения своей чести я был готов и к суициду.

«Попрошу застрелиться, если вдруг мне скажут, что я опозорил честь ЧВК «Вагнера», — размышлял я.

Вторая часть моей личности, сохранившая здравый смысл и здоровый цинизм, которую я называл «внутренний вояка», отвечала первой части: «Дуру не гони, клоун! Застрелиться захотел. Видали “хероя”?». Первая часть не сдавалась и мужественно вставала к стенке, со словами: «Судите меня по всей строгости военного времени! Пли!»? — командовала она расстрелом.

Чем ближе я подходил к Зайцево, тем больше успокаивался и утешал себя тем, что добыл разведданные, которые были ценны для понимания системы обороны этого блиндажа. Бои в поле, как оказалось, требовали борьбы за каждый метр. Земля была изрыта траншеями, блиндажами и окопами. Это был запутанный лабиринт, в котором затаился Минотавр, пожирающий пришедших сюда солдат противоборствующих сторон. «Кина не будет» — будет настоящая и кровавая война с потерями и непрерывным продавливанием обороны противника, который объективно лучше экипирован и обучен. Фаза шока от реальности происходящего постепенно переходила в фазу злости и поиска виноватых. Все-таки хорошо, что я имею базовое психологическое образование и понимание процессов, которые протекают в моей психике, хочу я того или нет.

Я пришел в штаб и сел ждать, когда освободится командир. Никто не обращал на меня никакого внимания, занимаясь своими делами, но мне казалось, что они не видят меня в упор, так как моя судьба уже решена и всем известно то, о чем я пока не догадываюсь. Первым признаком психического истощения всегда была паранойя. Командир позвал меня к себе. Я выдохнул и шагнул к «стенке».

— Кофе будешь? — спросил он.

Я кивнул, и его помощник-связист сделал мне кофе.

— Ранение сильное?

— Все нормально, — еще не веря, что меня не разжалуют, ответил я.

— Ладно. Садись и будем смотреть видео.

Он достал планшет и стал мне показывать съемки штурмов, которые снимал «Пегас». Мы смотрели, как бойцы, по которым стал стрелять танк, испугавшись побежали прятаться к заправке. На открытой местности, попав под перекрестный огонь, они стали падать как подкошенные. Упав, они застывали в нелепых позах, лежа на асфальте.

— Все «двести»! Как так можно? — злился командир.

— Командир, — собрался я с духом. — Ты же понимаешь, что они совсем необученные и командуют ими случайные люди. У нас еще не сформирован костяк, и тот, кого я утром назначил командиром группы, через минуту уже может быть «триста», или «двести». Это просто зеки.

— И что нам делать?

Я видел, что командиру не все равно. Он переживал не только за то, что мы не могли выполнить поставленную задачу, но и за погибающих людей.

Чем дольше мы смотрели записи, тем очевиднее становилось, что вся оборона украинцев держится на центральном блиндаже. Именно от него шла вся подпитка на запад, в сторону дороги на Клещеевку, и на восток, в сторону заправки.

— Здесь следы от подвоза — следы колесной техники, следы гусеничной техники. Значит, у них тут должна быть ротация, — тыкал я в видео пальцем.

— Да, здесь тоже, видишь?

На фоне этого рабочего взаимодействия у меня с командиром начали складываться более тесные отношения.

Я чувствовал уважение с его стороны, хотя он называл меня то «бездельником», то «коммерсом». Для него мерилом успеха в жизни была военная служба. Лучше всего в этой жизни он умел воевать, и поэтому я был для него гражданским — случайным человеком в его мире.

— В общем, «Констебль», бери пополнение и продолжай работать. Нам нужна эта позиция.

Пополнение и медики

Я зашел в место, где обычно дислоцировалось пополнение.

Это было третье пополнение, которое я забирал за эту неделю. Я оглядел новобранцев и уже привычно обратился к ним. Объяснил им кто я и спросил об их боевом и армейском опыте. Среди «пополнях» стали появляться бойцы, которые возвращались из госпиталя и уже имели опыт жизни на передке. Среди этих, к сожалению, таких не оказалось.

«Недельки», — подумал я.

— Пацаны, идут жесткие бои. Мы бьемся за каждый метр. Вы, конечно, не можете быть к этому готовы, но я вас предупредил. Вопросы есть?

Повисла тишина.

— Короче, в армии самое главное — дисциплина. А зачем она нужна? — спрашивал я, и тут же отвечал сам себе: — Чтобы выжить и выполнить боевую задачу. Сейчас мы выдвинемся — вам нужно просто слушать меня и делать то, что я говорю. Постоянно следите за тем, что происходит перед вами, по бокам и сзади. Дорога простреливается минометами и «птицами». Мы выходим в темноте, чтобы снизить вероятность поражения группы. Ваша задача: тупо слушать и выполнять приказы.

Эта группа была, к моему удивлению, сообразительная, и мы дошли без приключений.

Мы дошли до завода и я, оставив пополнение погреться и послушать байки «Куска», пошел к «Талсе».

— Посмотрите, что у меня там со спиной? — попросил я.

— Раздевася, камандир.

Я снял с себя все и приспустил брюки.

— На спине рана ест. Сантиметр десат. Осколок ранил тебя в спину, — он потрогал пальцами. — Тебе нужно госпитал.

— Нет. Это не такое серьезное ранение. Если я эвакуируюсь с такой херней — это не по-пацански. Командира подведу. Достать сможешь?

— Будем делать.

Он позвал другого медика, и мне, вколов «обезбол», вытащили осколок. Я забрал его у них на память: «Первый, в моей коллекции». Это был семимиллиметровый кусочек металла с рваными краями.

«Такая маленькая штучка может отобрать жизнь у человека», — думал я, вертя его в пальцах и чувствуя, как медики обрабатывают рану.

— Все. Можешь одется, «Констебль». Нужно каждый вечер ходит на перевязку. Будем мазать тебе рану.

Он показал мне пузыречек с мазью Вишневского.

— Штоб гной не был.

Я пошел забирать своих подчиненных и столкнулся с «Басом», который переписывал номера жетонов и автоматов у «пополняю». Нами велся постоянный учет личного состава. Делать это было сложно в связи с постоянной убылью и поступлением личного состава. Приходилось требовать у командиров групп информацию, которую я получал накарябанной то на кусочках бумаги, оторванной от упаковок пайка, то на куске шоколадной обертки, то на фольги от пачки сигарет. Я сверял свои списки со списками, составленными «Басом», и мы подавали их в штаб.

— Ну что там за пополнение? Есть толковые люди?

— Люди-то люди… — скептически начал «Бас». — Но иной раз приходят, а у них всего по два магазина. Раздал им магазины, которые насобирал.

«Бас» лукаво улыбнулся.

— Так никто не умеет цинк вскрыть с патронами, — продолжал он, — да магазин набить, как следует. Руки, извиняюсь, из жопы. Тут восемьдесят процентов, такие которые автомат увидели первый раз в жизни, если не больше. Как говориться: «Ни украсть, ни покараулить»… ни гранаты снарядить.

«Бас» любил поворчать, но ворчал всегда по делу. Так выражалась его недовольство разгильдяйством этой системы.

— Им в бой идти, я так понимаю, а они ничего не знают и не умеют. Глаза вон, гляди, как у срущей белочки. Ну вот такие моменты.

— Вариантов нет. Я пожал ему руку и повел своих новоиспеченных бойцов дальше.

Весь вчерашний день, мы обменивались с украинцами атаками и контратаками. В тот момент, когда я вернулся, на позиции был хаос: мы выбивали украинцев — они отходили и обстреливали оставленные позиции с нашими бойцами, тут же маленькими группами шли в накат, выбивая нас снова. Позиции переходили из рук в руки по нескольку раз, и мне было не ясно, какие за нами, а какие за нашими противниками. Когда я пришел в наши передовые окопы, стало ясно, что до противника тут метров пятьдесят. Сидя в окопе, я слышал, как они разговаривают между собой: слов разобрать было нельзя, да и ридну мову я розумию не дюже добре, поэтому украинская речь воспринималась как журчание воды в ручье.

Мои мысли, как талая вода по весне, накапливались в ложбинках памяти и, преодолевая препятствия, текли в разные стороны, по дороге собирая все разрозненные факты, подхватывали их и кружили во внезапно образовавшихся водоворотах, создавая новые аналогии и предположения. Следуя изгибам воспоминаний, мысли наталкивались на внезапные тупики и стремились найти новые пути.

Внезапно я вспомнил лицо своего друга Андрея «Валерича», который встречал меня в Краснодаре, и его рассказы про своих родственников со стороны отца и матери. Как и у меня, у него были украинские корни с обеих сторон: отец его был из Ивано-Франковска, а мама — с Донбасса. Его совсем не удивляет эта война, потому что он с детства жил в этом конфликте. Когда родственники отца и матери ругались, то обзывали друг друга исключительно «бандеровцами» и «москалями клятыми». Восток и запад Украины — это разные люди. Разные менталитета, ориентиры и ценности. Именно эта проблема и встала перед жителями и властью «Незалэжной Украины», когда развалился СССР: как из разных по своему ментальному, идеологическому и национальному составу народов создать единую нацию. Поводов для вражды всегда было больше, чем для дружбы. Но дружба была. И не во всех семьях было такое противостояние. Половина России имеет прямых родственников в разных областях Украины, и примерно столько же являются потомками выходцев из Украины — включая меня. По сути, это идеологическая гражданская война некогда единого народа.

— Ладно. Глобальная политика глобальной политикой, но нужно заниматься работой!

Час ушел на то, чтобы распределить пополнение и наладить связь с группами. Понять сколько у нас людей и на каких они позициях находятся сейчас. «Абакан» был рад моему возвращению.

— Я рад, Костя, что ты живой, — с улыбкой сказал он.

— Обошлось. Но было пиздец как напряжно. Тяжело мне, конечно, с этим контингентом, — стал я сливаться Роме, совсем забыв, что он из зеков. Я не делил своих бойцов на зеков и не зеков — я делил их на вменяемых людей, которые понимают, что происходит, и на балбесов из космоса.

Мы приняли решение переехать ближе к заправке и обо рудовали свой блиндаж у стелы с надписью «Бахмут», чтобы быть рядом с передовыми позициям и не тратить время бойцов-трассеров. Справа от нашей новой позиции было Артемовские шоссе, которое шло на север, в город. За ним пригород Бахмута — Опытное — где работали РВшники. Прямо на север, параллельно шоссе, шли противотанковый ров и посадка, которая обрамляла фруктовый сад. В конце этой посадки, на углу, перед самой заправкой, была позиция, за которую третьи сутки шли бои. На тот момент этот угол был за нами, и там находилась группа под командованием назначенного мной бойца с позывным «Форель».

На северо-западе был центральный блиндаж, который мы не смогли взять той ночью. А группа Жени «Айболита», по-прежнему держала запад.

«Хоть новый позывной ему давай, — подумал я с чувством уважения. — Женя — “Монолит”: вгрызся в свои позиции и держит. Группа — бетон».

Именно на таких как он, «Бас» и «Макс» держится костяк подразделения. Люди, которым не нужно ничего объяснять.

Не нужно уговаривать. Это в них просто есть. Давно сформировано и закреплено, как норма мышления и поведения.

И даже если твое внутренне животное, твоя внутренняя обезьяна начинает прыгать с ветки на ветку и поднимать кипишь твои принципы могут ударить ее током и поставить на место. Или погладить и успокоить.

Бои за заправку

Вечером, как обычно, украинцы обработали угол артой и танчиком и пошли в накат. «Форель» запаниковал и не смог удержать позиции. Связь с ним потерялась. Он то молчал, то гнал какие-то нелепые отмазки про сломанную рацию и отошедшую батарейку.

— «Форель» — «Констеблю». «Форель» — «Констеблю». Доложи обстановку. Доложи обстановку! — безуспешно вызывал я его.

Угол, где шел бой, от моей новой позиции находился в двухстах метрах. Я слышал, по приближающимся звукам, что наши откатываются. «Форель» молчал как рыба. Из-за отсутствия связи пришлось посылать трассера и рисковать его жизнью.

Трассер прибежал обратно и доложил, что группа откатилась на сто метров назад и закрепилась на новых позициях. Угол опять перешел к противнику. Я видел, что он мнется и недоговаривает.

— Что с «Форелью»?

— «Форель» не в себе. Отдает какие-то противоречивые приказы и совсем не контролирует ситуацию.

— Сука! Когда это уже закончится? Почему не все такие, как Женя? — задал я гипотетический вопрос в воздух.

Я скучал по своему отделению, половина которого была в госпитале, или в могиле.

Пришлось идти и вытаскивать «Форель» оттуда, чтобы снять с должности. Я отправил его на завод и попросил, чтобы за ним там присмотрели. Те бойцы, у которых изначально была нестабильная психика — особенно это касалось тех, кто сидел за употребление и распространение наркотиков — сыпались быстрее. Война и стресс разрушали и без того шаткие защитные конструкции, и человек начинал вести себя неадекватно, тем самым подставляя остальное подразделение. «Форель» отправили дальше в Зайцево, где должны были решать, что с ним делать.

Я собрал группу из трех человек и решил взять угол хитростью. У меня на позиции был молодой самарский паренек с позывным «Вьюга». Он пришел к нам с самым первым пополнением, которое я привел. Рыжий парень невысокого роста лет двадцати пяти. Срок у него был двадцать четыре года, из которых отсидел он всего три. Осудили его за убийство четверых человек в пьяной разборке.

Я тесно познакомился с ним незадолго до этого, когда ходил по траншеям и проверял посты. Уже издалека на одной из фишек я увидел бойца, который замер, облокотившись на стенку окопа. Луна отлично освещала его неподвижный силуэт, как будто сделанный из серого мрамора. Пронаблюдав за ним около трех минут, я убедился, что он спит, хотя внешне все выглядело вполне прилично. Я взял в руку увесистый кусок смерзшегося чернозема и метко кинул его в каску.

— Че?! — встрепенулся он и стал оглядываться по сторонам ошалелыми глазами.

— Хер через плечо! Ты какого спишь? — отругал я его, подходя ближе.

— Я? Я не сплю! — стал отмазываться он.

Точно так же я получил удар сапогом по лицу от командира, когда мы ловили Арби Бараева под Алханкалой в Чечне, а я уснул на посту. И точно так же, как и «Вьюга», я уверял его, что просто моргнул! Удивительно, но я не встречал ни одного солдата, который бы признал, что он уснул на посту.

Несмотря на это «Вьюга» был смелым и проворным. Я дал ему двоих бойцов и стал их инструктировать, как захватить противника врасплох.

— Если вы будете действовать как все и пойдете вдоль лесопосадки на запад — вас убьют. Потому что тут все простреливается, и вас ждут. Вам нужно зайти скрытно отсюда, — ткнул я пальцем в планшет, — срезать этот угол и выйти им в тыл. Дойдете до наших позиций, дальше прыгаете в ров и потихоньку поползете, пока не будете в этой точке. Вылазить из рва нужно в конце сада. Вот тут. Ясно?

«Вьюга» почесал свою рыжую бороду и понимающе кивнул:

— Да все ясно, командир. Сделаем.

— Смотри только не усни в поле!

Он улыбнулся в ответ на мой подкол.

— Рации дать вам не могу. Если все сделаете, пришлешь трассера на наши передовые позиции, и я отправлю вам подкрепление.

В шесть часов они выдвинулись, и через час я услышал звуки боя. Стреляли на углу. Стрелкотня была непродолжительной и быстро смолкла. Через полчаса гранатометчик с позывным «Вадим» с прострелянной рукой выполз на наши позиции. Раздробленная пулей кисть руки висела как гроздь красного винограда. Нетрусливый и сообразительный мужик с широкой грудью и коренастым телом. Он напоминал мне гнома из фильма «Властелин колец».

— Командир, все в поряде! Окоп за нами.

Он увидел мои блатные сигареты и попросил одну. Я прикурил сигарету и стал помогать в перевязке его ранений. Отправив троих бойцов с рацией на подкрепление «Вьюге» и, стал расспрашивать «Вадима», как было дело.

— Доползли, мы значит туда, где ты говорил. Ага. По деревьям этим поняли, что тут, — он жестикулировал рукой с сигаретой, пытаясь покрасочнее представить нам картину. — Запрыгиваем и видим спины хохлов. Ага! Хохлы-то нас, с другой стороны, ждут! А мы, значит, тут! Хуяк! — он радовался как ребенок, что получилось обмануть украинских десантников. — Мы там семерых убили. Просто сначала троих, которые сразу тут были, и дальше по окопу шли втроем и убивали их.

А один там был отдельно…

Он закусил губу, вспоминая, как там было дело.

— В кустах сидел. Этот вот попал в меня. Восемь человек убили.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь, командир, это как в детстве, когда в войнушку играли. Когда помнишь: «наши» против «немцев». А тут все не понарошку.

Он перевел свой взгляд в пустоту.

— Думал, что-то особенное почувствую — живые люди все-таки, — он остановился и посмотрел на меня, ища поддержки или согласия, и продолжил: — Ничего. Убили и убили.

— Сейчас тебе про это думать не нужно. На войне пока у человека оружие в руках, он враг. Его нужно убить. Такие правила.

— О! — возбудился он. — Там же пацан наш нашелся. Ага. Слушай! Его нужно вытаскивать! Он там раненый три дня лежит. Пацан-то этот. У него все руки и ноги пробиты. Он там закопался за трупы и лежит себе. Жгуты наложил. Ослаблял их сам, когда кровь не текла. Его и не нашли поэтому «немцы»!

В общем, он там лежит! Вытаскивать его нужно! — затараторил Вадим. — Мы его замотали как могли.

Я вышел на связь и попросил прислать группу эвакуации.

— Слышь, командир? — замялся Вадим. — Там этот пацан нам вот что рассказал: «Форель», сука, знал, что он там лежит живой и не стал ему помогать. Зассал, что его хохлы заминировали, — волна ярости подкатила к моему горлу. — Пацан его просил, чтобы помог, а тот просто его игнорировал. Пидор гнойный! Завалю его!

— Разберемся. Не переживай, — попытался успокоить я его. — Ты давай иди на эвакуацию. Сам дойдешь?

Он кивнул мне и ушел в рассвет. Здоровый, как Илья Муромец, простой русский мужик родом откуда-то из брянской деревни.

Я вышел на командира и доложил ситуацию с «Форелью». Командир сухо сказал, что все понял и решит вопрос и передаст его в службу безопасности.

— «Констебль» — «Вьюге». Мы закрепились, окапываемся. Земля мерзлая, но, когда чернозем проходишь, глину копать легче. Нас постоянно обстреливают из минометов. У нас два легких «триста». Я и еще один.

— Молодцы, ребята! Нужно продержаться до вечера. Вечером будет подкрепление. Сможете без эвакуации?

— Сможем. Мы легкие. Но тут паренек…

— Я в курсе. За ним придут и подтянут вам еду, воду и БК. Пока копайте. Минируйте все вокруг. Ставьте все, что есть. Ваша задача удерживать дорогу и смотреть на запад. С запада их главный блиндаж и они могут по траншее к вам подползти.

— Хорошо. Конец связи, — закончил разговор «Вьюга».

Я доложил командиру, что рубеж наш. Прикинув сколько мне нужно бойцов, чтобы выстроить несколько рубежей обороны, я попросил человек пятнадцать. Он поблагодарил нас за работу и обещал прислать пополнение.

Ночью пришла группа эвакуации и с риском для себя вытащила этого пацана — героя. Сначала пытались тащить его волоком по посадке, но это было сложно. Он стонал от каждого толчка, и «Макс», который возглавлял группу, принял решение выскочить на Артемовское шоссе и бегом пробежать с носилками до моей позиции. Им повезло, и они добежали без потерь, несмотря на то что он своими стонами мог привлечь внимание противника. Пацану был двадцать один год. Он был детдомовским сиротой и сидел с малолетки. Когда его принесли ко мне на позицию, мне захотелось увидеть его и подбодрить. Пока группа эвакуации отдыхала, я успел с ним перекинуться несколькими фразами.

— Как ты, братан?

— Ничего… Нормально. Теперь главное — не умереть, — сказал он тихо и спокойно. — Столько всего передумал, пока лежал там. Хохлы мимо меня ходили, а я к трупу прижмусь и не дышу. Пар же видно. Так и пролежал там с тремя труппами. Один — наш, а два — ихних, — раззадоривался он по ходу рассказа. — Хорошо, что они «двухсотых» не трогали.

— Держись. Ты за эти три дня превратился в мужчину с большой буквы.

Я пожал ему руку.

— Все позади. Ты крутой тип, братан! Ноги, руки заживут и все будет хорошо. Договорились?

Он кивнул, и его унесли.

Человек, несмотря на всю свою хрупкость, обладает невероятной силой. Этот простой паренек, с которым жизнь с самого рождения обходилась жестко, не просто смог выжить, а смог замаскироваться и продержаться несколько суток. На что он надеялся, лежа весь в крови среди трупов? Может ни на что и не надеялся, а просто хотел выжить, как он это привык делать с самого своего рождения. Я смотрел вслед группе эвакуации, которая несла его на плечах, как героя.

«Антиген»

Утром я пошел в Зайцево за пополнением и перевязкой к медикам. Спустившись в подвал на заводе, я встретил «Баса», который был напряжен. Было видно, что с ним происходит что-то не ладное, но он, как я уже понял, не очень любил делиться личными переживаниями. Наверное, единственный, с кем он был откровенен, был «Макс», с которым у него завязалась дружба.

«Что их объединяет? — удивлялся я. — Как вообще люди узнают своих?».

Один пришел с воли, а второй из зоны. «Макс» был из Ростова-на-Дону и даже успел закончить юридический факультет. Всегда позитивный и полный сил боец. Когда началась СВО, сын спросил его: «Пап, а ты пойдешь на войну?». Тогда он понял, что не может не быть примером для сына и записался в ЧВК. «Бас» сидел за убийство. Он осознанно убил тех, кто пытался причинить ему вред. Он просто не стал терпеть и «жить оплеванным», как он говорил, а выбрал по-мужски отстоять свою честь. Сел он в сорок три года на двенадцать лет, и на момент попадания в ЧВК отсидел пять лет под крышей и год на зоне. На зоне его хотели запереть в барак для осужденных, которые сотрудничали с администрацией, но он от такой привилегии отказался и вышел на работу на промку на самый тяжелый участок — переработка и производство резинотехнических изделий. Работал с мужиками и на вальцах, и на прессах. И в тайне от администрации смог возобновить занятия спортом. «Бас» был боксером.

— Ты чего такой мрачный, «Бас»? — решил я немного поиграть в психолога перед походом в Зайцево.

— Да есть тут один наш друг в кавычках. Что-то поднадоел уже со своими закидонами.

Я понимал, что он говорит про «Антигена», который за неделю успел завоевать себе «авторитет» труса и высокомерной сволочи. Он боялся до такой степени, что не выходил из подвала даже по большому. Испражнялся он исключительно в коробочки и выносил их в ночное время наружу. За все это время он ни разу не вышел с группой хоть на какое-либо задание, предпочитая отсиживаться в подвале и руководить процессами по рации. Я постоянно слышал осторожное подавленное раздражение на его высокомерие со стороны бойцов эвакуации.

— Закусился я тут с ним, когда он тебя подменял и стал гнать пацанов на убой. Я ему говорю: «Ты бы личный пример показал! Вылез бы из подвала сам и попробовал, каково там!». А он мне знаешь что? «Это же зеки! Что ты их жалеешь? Погибнут и хер с ними. Еще пришлют». Гондон, в общем! Конь, сука, деревянный!

— Ясно.

Я с ним был целиком и полностью солидарен и очень злился на «Антигена» за ту мясорубку, что он устроил ночью, бессмысленно гоня пацанов на убой. Но я был пока не в том положении, чтобы высказывать свои мысли по этому поводу.

— Сегодня «Макс» пошел, пострелял немного из ручного пулемета нашего. Хотел пристрелять и в деле его опробовать — так он все его норовит в штурмовики отправить. Что тогда ночью, что сейчас. Я его в Зайцево отправил, чтобы он к тебе попросился. Чувствую я, не сработаемся мы с нашим другом точно. Сам понимаешь…

— Да, я с удовольствием и тебя, и его, к себе заберу. Если скажут.

Когда я пришел в Зайцево, командир дал мне пополнение и поставил меня в известность, что «Макс» проситься ко мне в отделение.

— Говорит, «Антиген» — трус, и он не хочет быть с командиром, который ссыт в бутылочку, срет в коробочку и ни разу с бойцами не вышел ни на одну эвакуацию. Кусок дерьма, говорит, с которым ни он, ни другие не хотят находиться рядом. Потому что он на смерть отправляет людей, даже с ранением. Насрать ему, говорит, — цитировал мне «Крапива» слова «Макса». — Предлагает «Баса» сделать командиром, потому что его люди уважают.

— Как вариант.

— А что с «Антигеном» делать? Ему же нельзя группу доверить. Положит всех, спасая свою жопу!

— Может дать ему участок для реабилитации? — предложил я. — Пусть группу на передке возглавит. Вдруг проявится.

— Хорошая идея, — сказал командир и, повернувшись к «Птице», спросил: — Как думаешь?

— Хорошая… — подтвердил «Птица», глядя на меня.

Командир взял рацию и приказал передать «Антигену», когда он проснется, что ему нужно собрать свои манатки и выдвинуться на передок на позицию, которую ему покажет «Констебль».

Мне нравился наш командир и структура ЧВК «Вагнер» тем, что благодаря обратной связи рядовых бойцов командир, который не справлялся со своими задачами, легко смещался со своей должности без какой-либо волокиты. «Антиген» получил «черную метку» от братвы и был переведен для исправления на острие атаки. У него появилась возможность проявить себя и реабилитировать свое имя и свою честь.

Из некоторых такая возможность делала героев. С этого момента мы стали взаимодействовать по вопросам доставки БК и эвакуации с «Басом».

— А что с «Форелью»?

— С какой форелью? — посмотрел на меня командир удивленно. — Не водится у нас такая рыба. Тебе еще что-то нужно?

— Туалетная бумага и влажные салфетки.

— Сделаем, — ответил командир и приказал выдать необходимое.

Воду на передке мы использовали только для питья. Вода — это тяжелая ноша, которую, как и все остальное, группы эвакуации приносили на собственном горбу. В окопах было необходимо хоть как-то поддерживать гигиену, и влажные салфетки были единственным способом обтирать лицо, руки и ноги. Проблема с ними заключалась в том, что на холоде они замерзали и превращались из влажных салфеток в ледяные.

Я брал несколько салфеток из пачки, засовывал их в целлофановом пакете поближе к телу, и они становились пригодными для использования.

Massacre — резня

На следующий день с самого утра начался обстрел наших позиций. Украинцы стали разбирать угол перед заправкой и пытались выбить нас оттуда. Из-за неминуемых потерь ранеными мне приходилось подтягивать туда новое пополнение. «Вьюга» был повторно ранен и его пришлось эвакуировать. Когда его проносили через мою позицию, я пожал ему руку и поблагодарил за героизм и мужество. Каждый из его ребят был достоин этого ордена, или медали «За отвагу». То же касалось и ребят из группы эвакуации, которые работали не покладая рук. Вынося очередного тяжелого «трехсотого» на носилках, они пробегали мимо нашего блиндажа. Каждый раз я видел, как они появлялись из посадки и бежали по открытой дороге. По лесополосе тащить раненых было безопаснее, но намного сложнее. В тот момент, когда они с носилками выбежали на дорогу и хотели проскочить «открытку», прилетела очередь из АГС. Вокруг них и у них под ногами стали взрываться ВОГи. Один ВОГ попал точно в голову «Калфу». «Калф» мгновенно погиб, а остальные получили ранения разной тяжести.

Мы с Ромкой стали оттаскивать «трехсотых» пацанов в блиндаж и оказывать первую помощь. Благо, ребята были грамотные и сами накладывали себе жгуты и перевязывали друг друга.

«Карма», — подумал я, глядя на «Калфа». Он сам просил оставить его в эвакуации и, несмотря на то что я ему объяснял, что в эвакуации у него шансов выжить меньше, он настаивал на своем.

— «Бас» — «Констеблю». У нас один «двести» и четыре «триста». Один тяжелый. Твою группу расхерачили. Всех.

— Принял. У меня всего пять человек осталось.

— Принял. Своих дам, и Женю попрошу людей прислать. Выдвигайтесь.

Моя позиция, находились в полутора километрах от завода, где они базировались.

«Что можно сделать, чтобы снизить потери в эвакуации? — размышлял я, пока мы их ждали. — Если ждать до темна, то человек может вытечь и погибнуть. Когда у людей тяжелые ранения, то порой счет идет на минуты. А если выносить сразу, как сейчас, то мы подвергаем группу риску. Ничего тут не сделаешь», — пришел я к неутешительному выводу.

Группы эвакуации подвергались еще большему риску, чем штурмовики на передовой. За ними велась постоянная охота с коптеров. Их вычисляли и тут же наводили на них АГС или миномет. Когда ты сидишь в окопе, у тебя есть время открыть ответный огонь, спрятаться и убежать или зарыться в какую-нибудь нору. Когда группа несет раненого, она представляет интересную мишень для врага. Скученность группы эвакуации — это возможность одной гранатой вывести из строя четверых бойцов. Но в «Вагнере» существовало железное правило: «Мы своих не бросаем — ни живых, ни мертвых!». За каждого человека командир отвечал лично пред «конторой». Если погибал наш боец, то мы искали его до победного. Если человек получал ранение, то его выносили, несмотря на риск погибнуть самому. Каждый из нас, занимаясь этим, понимал простую и важную мысль: «За меня будут бороться! Рано или поздно меня вынесут!». Это не касалось только тех, кто попадал в плен.

Двух бойцов, оставшихся лежать перед центральным украинским блиндажом, который я ходил штурмовать, мы вытаскивали всю ночь. Рельеф местности позволял прятаться и не попадать под обстрел из стрелкового оружия. Ребята подползали поближе и, зацепив кошкой за амуницию, вытаскивали их на безопасное расстояние. К утру их тела попали на точку «Кедр», где складировали наших «двухсотых». Было холодно, и мы могли себе позволить накапливать тела, пока за ними не приезжала другая группа из Клинового. Семья каждого из них получала по пять миллионов рублей. Деньги передавались тому, кто был указан в завещании, а тело хоронили в том месте, которое указал боец: либо на родине, либо на «Алее героев» — кладбище ЧВК «Вагнер».

В этот же день группа эвакуации наткнулась на мертвого украинца в посадке. Документов у него не было, но по экипировке было понятно, что он наемник. Он был в черной одежде и по слухам такая одежда была у поляков, грузин, или айдаров-цев. Рядом с ним нашли гранатомет и автомат. Он был ранен и, отступая с позиций, вытек уже в лесу. Мы осмотрели его и оставили там, где он и лежал.

Утром мы с Ромой стали заключать пари на то, во сколько пойдут «осадки».

— В восемь начнется, я думаю, — задумчиво говорил он. — Ставлю на кон полчаса фишки.

— В девять! Ставлю полчаса и свою сигарету!

Я протянул ему руку, и мы заключали пари.

В этот раз победил я. Украинцы стали стрелять ровно в девять. Порой за день по нам прилетало от пятидесяти до ста мин и снарядов.

— «Констебль», а почему нам расход дают в день по десять мин, а у них вон сколько? — заводил пластинку «Абакан».

— Не начинай. Я не знаю. Воюем с тем, что есть. Если ты будешь постоянно ворчать или заморачиваться на том, что у нас что-то не так, ты сойдешь с ума. Прими реальность такой, какая она есть, — убеждал я себя и его. — Ты можешь что-то изменить в этой ситуации? — дождавшись, когда перестанет шуметь в ушах, после очередного «прилета» спрашивая я. — Вот и я не могу. Вон, справа от нас, храм Божий видишь?

— Вижу.

Он моргал глазами, глядя на меня.

— Молись лучше, чтобы не прилетело, и чтобы у нас, как у них, появилась артиллерия.

Справа от нашего блиндажа, через шоссе, в поселке Опытное, находился православный «Покровский Храм». Глядя на него, я думал о том, что практически все религии призывают к миру и любви. Во всяком случае христианство и сам Иисус призывали к миру и прощению. Но, молясь Отцу, Сыну и Святому Духу, люди не забывали параллельно убивать друг друга — во имя Господа и ради других интересов. Батюшки обеих сторон благословляли воинов и поддерживали боевые действия. На этом моменте я впадал в ступор и запутывался в теологических противоречиях.

«Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius — “Убивайте всех! Бог узнает и рассортирует своих”», — вспомнил я крылатую фразу папского легата и цистерцианского аббата Арно Амальрика, руководившего штурмом города Безье в Альбигойском крестовом походе.

Дальше, метров на пятьсот вперед по шоссе, у украинцев находился хорошо оборудованный узел обороны. Судя по карте, там была какая-то ремонтная база, которую они оборудовали под «укреп». Оттуда нас постоянно накрывали из АГС и СПГ. Танк работал из Бахмута с возвышенности, пытаясь разнести угол, на котором закрепилась группа. Потери среди личного состава я воспринимал как личную неудачу и переживал о том, что нас опять выбьют оттуда, и нам вновь придется забирать эту точку. Сегодня эвакуировали парня, которого «Вьюга» оставил за себя вместе с несколькими ранеными бойцами. Нам нужно было сильнее закопаться в землю, чтобы продолжать контролировать шоссе и постепенно продвигаться дальше, параллельно с РВшникам, которые бодались с украинцами в высотках Опытного.

Между нашими и украинскими позициями было метров сто пятьдесят нейтральной полосы. Всякий раз, когда я слышал мелодичную украинскую речь, возникало чувство любопытства: о чем они там «размовляють». Это были такие же мужики, как и мы, и, скорее всего, говорили они на те же темы, что и мои — бойцы. Обо всем и ни о чем одновременно.

«Пегас» сделал облет и заснял украинские позиции, которые я нанес на свою карту. Мои ребята были работящие и копали достаточно хорошо в перерывах между обстрелами, но искусство маскировки у них отсутствовало напрочь. Выкопанные блиндажи они, как флагами, накрыли ярко зелеными спальниками.

— Ты понимаешь, что вы сделали? — спрашивал я командира группы по рации. — Вам нужно все эти ваши спальники замаскировать ветками и землей. Сделать все неприметным. Вас же убьют.

— Ааа… Понятно.

— Как стемнеет, приходи на завод «Рехау», я тебе дам пополнение и объясню следующую задачу.

Не прошло и часа, как мне доложили, что этот боец ранен.

— Пацаны, если ваш командир «двести» или тяжелый «триста»… — я сделал паузу и продолжил: — Тот, кому все доверяют, просто берет станцию и начинает руководить группой. В камере же вам никто не выбирал старшего. По каким-то принципам вы его находили. И тут такая же система.

Вечером ко мне на позицию вместе с группой эвакуации пришел «Бас».

— Поздравляю! — искренне радовался, что его назначили командиром, с которым я буду взаимодействовать.

— Спасибо, — просто и с достоинством поблагодарил он.

— Хотел обсудить с тобой тему эвакуации. Как можно уменьшить потери среди твоих? Может, хитрость какая-то есть?

Группа эвакуации

— Какая тут может быть хитрость? — серьезно стал объяснять мне «Бас». — Внимательность должна быть.

Он задумался и посмотрел в небо, после чего продолжил.

— Вышел. Огляделся. Если небо чистое и звука нет — пошли. В идеале, группа должна состоять из шести человек. Для такой работы, как минимум. Первый, значит, идет и смотрит вперед. Растяжки, не растяжки. Четверо человек идут с носилками. Они несут раненого. А если без раненого, то все растягиваются и идут на расстоянии семи метров друг от друга. Не ближе!

А сзади идет человек, который смотрит за небом. Желательно с собой не менее тридцати набитых магазинов. Он, если что, подает команду «Воздух!». Все разбегаются и прячут раненого под дерево или куст какой-то и начинают стрелять по «птице». Чем гуще огонь, тем больше шансов попасть.

— В идеале, да, — поддакнул я.

— А то тут были моменты. Пацаны настолько уставшие, что и без снаряжения выбегали, чтобы забрать «трехсотых», чтобы моментально их эвакуировать. Сам же понимаешь: счет на минуты, если он тяжелый.

«Бас» тяжело вздохнул.

— Вон вчера выбежали, а хохляцкий БПЛАшник уже пас их. Только они раненого потащили, а он… Откуда он, сука, взялся? Прямо на них пару «воланчиков» скинул. Пацаны вон на перебитых ногах тащили его.

— Ты бы, может, не ходил сам, Серега?

«Бас» непонимающе посмотрел на меня. В выражении его лица читался немой укор: «Нуты чего, “Констебль”? Ты за кого меня принимаешь?».

— У меня, значит, какое единственное деление тут людей? Мне не важно, зек ты или там вольный. Мне важно одно: трус ты или не трус. Вот и все. То есть если я тебе что-то рассказываю, я должен уметь тебе это показать. Если я могу тебе это показать — значит, я тебе говорю правду. Если я просто рассказываю и ничего не показываю — значит, я тебе рассказываю басни, — в трех словах объяснил мне «Бас» суть науки логики. — Вот и все как бы. Если я говорю, что я туда пойду — я туда иду. Пацаны видят и потом я любому из них могу сказать: «Ты видел? Видел! Вперед. Делай как я». Ну вот как бы, вот такие моменты.

Он посмотрел на меня.

— Ты вот сам бегаешь по позициям. В штурмы ходишь.

Я хотел ему возразить, что меня отправил командир, но он мне не дал.

— Позиции вон держишь и, главное, порядок хоть какой-то налаживаешь. А мне говоришь: «Не ходи». Странный ты.

«Бас» нравился мне все больше и больше. Его присутствие рядом наполняло уверенностью. Я стал понимать, что есть люди, которые хотят выжить, выполнить поставленную задачу и не потерять уважение к себе. А если они этого хотят, то они начинают думать, как это сделать. В одиночку это сделать труднее и поэтому такие люди начинают кооперироваться в группы единомышленников. Завязываются отношения и формируется круг тех, кто думает и действует так же, как ты. На этом держались боевые дружины викингов, легионы Рима, фаланги Македонского, отряды конкистадоров и другие бесчисленные поколения воинов, сражавшихся во все времена в разных уголках нашей земли. Как говорили представители ЧВК «Вагнер», когда приезжали вербовать заключенных в колонии: «Мы легальное ОПГ. Но в отличии от других ОПГ мы стоим на страже нашей Родины, а не стараемся ее обворовать».

— Хоть тут, хоть в подвале, — с усмешкой продолжил «Бас». — Нас и там кроют нормально. У меня же день рождения был на днях. Пятьдесят лет мне стукнуло!

— Поздравляю! Круглая дата.

— Так хохлы меня тоже поздравили. Прилетел двести сороковой калибр! Пробил все перекрытия — от крыши до низу — и застрял. Метрах в двадцати от меня упал. Двести пятьдесят кило весом и метр в длину — чушка! Если бы она там взорвалась, то нас бы там всех похоронило! А ты говоришь: «Не ходи». Тут только фарт работает.

Я решил дойти до подвала, вместе с группой эвакуации. Пока меня перевязывали, туда пришел командир угловой позиции — парень с среднеазиатскими чертами лица и позывным «Мигрень». Наученный горьким опытом я вместе с нашим оператором БПЛА стал объяснять ему на пальцах, как мы будем работать дальше.

— Смотри. Вам нужно выйти сюда, а вот сюда не нужно лезть ни в коем случае. Тут все пристреляно, и вас положат как глухонемых. Понимаешь?

Он смотрел то на меня, то в планшет и кивал. На всякий случай, я повторил ему еще раз маршрут продвижения группы.

— Работать будем под утро.

Настал час X, и это «чудо», у которого мозгов оказалось так мало, что на головку не намажешь, опять вывел группу на «открытку» перед автозаправкой «Параллель», и их там положили. Десять минут — и на бетоне перед заправкой лежало четыре «двухсотых». «Мигрень» с ранением руки выполз обратно к угловой позиции и, проскочив мимо меня, ускользнул в Зайцево.

Однажды в 1935 году на приеме в честь выпускников военной академии Иосиф Виссарионович Сталин произнес свою знаменитую фразу: «Кадры решают все!». Командир, которому доверено подразделение бойцов, должен обладать интеллектом, психологической стойкостью и физическим развитием.

А также практически на интуитивном уровне быть способным принимать решения. Мне не из кого было выбирать толковых командиров. Мог ли я повлиять на исход этого штурма? Только при одном условии — если бы повел бойцов сам.

— «Констебель» — «Крапиве»? Тут боец твой говорит, что ты опять послал группу под пули? Что происходит?

— Командир, если ты мне не веришь, то спроси у «Пегаса», он подтвердит мои слова, что этому балбесу все было объяснено три раза.

Мне повезло, что «Пегас» был рядом, а командир относился к его словам с полным доверием. У всего есть своя обратная сторона. Изнанкой социального лифта продвижения из штурмовика в командиры были неизбежные потери из-за необразованности и неподготовленности отдельных бойцов. Опыт, который я получал в те дни, не имел аналогов. Мне на ходу необходимо было учиться быть командиром и, одновременно, решать десятки задач. В том числе продвижение в сторону Бахмута и уничтожение элитных подразделений противника. Мне необходимо было учиться взаимодействовать с зеками, которые жили по своим, не совсем понятным мне правилам.

Я постоянно забывал, что это специфическая публика, которая мыслит категориями выживания и удовлетворения базовых потребностей, а не категориями высоких идей. Я даже думал ввести тест на уровень интеллекта для прибывающего пополнения, чтобы с первых дней понимать, кто из них не способен быть командиром. В этот раз глупость одного человека убила четверых его товарищей. Именно тогда у меня родилась идея «Школы командиров», которую я воплотил впоследствии.

Продвижение на запад и ночная жизнь

Параллельно с продвижением на север мы выравнивали линию фронта на западе. Перед группой Жени была поставлена задача провести операцию под кодовым названием «Встреча на Эльбе».

В ту войну мы воевали вместе с американцами, французами, англичанами против общего врага — фашистской Германии. И встреча русских и американцев навсегда осталась в истории как символ совместной борьбы против нацизма и национализма. Времена изменились и теперь мы воевали по разные стороны. Среди ВСУ было много наемников-иностранцев, которые приехали воевать против русских.

Группе «Айболита» нужно было продвинуться по злополучному рву, в котором так и остались лежать пять наших «двухсотых», до позиций «Пятерки». Соседи выдвинулись им навстречу с юга на север, чтобы совместно зачистить ров и г-образную лесополосу, уходящую на запад в сторону дороги на Клещеевку. Далее, закрепиться в угловом блиндаже и вытащить наших «двухсотых». Грамотно организовав и скоординировав действия, они поддавили украинцев с двух сторон и выдавили их на следующие позиции, ближе к Бахмуту. Пока они продвигались друг к другу, все следили за ними и ждали исхода операции. Ближе к вечеру «Айболит» вышел на связь:

— «Айболит» — «Констеблю»? Встреча состоялась.

Блиндаж наш.

— Отлично! Копайте! Отдавать его больше нельзя.

— Хорошо. Присылай эвакуацию. «Двухсотых» поближе подтащим.

Я доложил командиру, что ров и лесополоса наши. Прямо напротив этого рва, через поле, находилась та самая траншея с центральным блиндажом, которую нам предстояло занять. Ее восточный конец — точка под названием «Угол», которая находилась у заправки — тоже был наш.

Зона ответственности третьего взвода «Седьмого штурмового отряда» подковой простирались от крайнего рубежа в посадке, доходила по рву до завода «Рехау» и шла вдоль Артемовского шоссе — через стелу — к угловому блиндажу перед заправкой «Параллель». За первые две недели вчерашние новобранцы и заключенные, не имея боевого опыта, закрепились на подступах к Бахмуту и не собирались уходить отсюда.

Ближе к вечеру становилось холодно. Ночью температура падала до минус 20 градусов по Цельсию. Моя позиция была в маленьком блиндаже с левой стороны от шоссе — около кольца, на котором в мирное время разворачивался общественный транспорт. Справа от дороги находились остановка и стела «Бахмут».

Стоя на фишке этой ночью, я мысленно представлял, как с рассветом на это кольцо начинали приходить первые пассажиры, чтобы ехать на работу в Бахмут. Мужчины и женщины в вязанных шапочках, закутанные в шарфы и платки. Они стояли и ждали, когда вдалеке появиться свет фар, и автобус, постепенно приближаясь, выхватит их серые фигуры из тьмы. Развернувшись, водитель выгрузит пассажиров, и, не глуша двигатель, обязательно сделает перекур. Он будет курить и молчать, как все местные жители. Затем со скрипом откроет двери старенького автобуса «ЛАЗ» и запустит полусонных и продрогших пассажиров внутрь. Возьмет с них плату в размере «двух гривен», и они безмолвно, как приведения, рассядутся на холодные кресла из кожзаменителя. Водитель выжмет сцепление, легким привычным движением потрогает ручку переключения передач и со скрипом воткнет первую передачу. Быстро набрав скорость, воткнет вторую и уже через метров сто — третью. Дорога от этого кольца до Бахмута со всеми остановками займет не более получаса.

«Интересно, сколько времени займет наша поездка по маршруту Кольцевая — Опытное — Бахмут?», — думал я.

Со мной вместе в группе было восемь человек. Мы держали под контролем двести метров «ЛБС» — линии боевого соприкосновения. Я оставил из пополнения семерых бойцов и выставил фишки на каждые пятьдесят метров. Мы по очереди дежурили, держа сектора, и отдыхали каждые три часа. Для того, чтобы спать нормально, приходилось заматывать одним спальником ноги, не раздеваясь и не снимая бронежилет, залезать в другой спальник и укрываться сверху третьим. При таком раскладе было относительно тепло. Спать приходилось в разгрузке в обнимку с автоматом. В случае необходимости нужно была всего две секунды, чтобы встать в строй. Спать в каске было неудобно, и это была единственная вещь, которую я снимал на ночь.

Логически я понимал, что от людей, которые не мылись две недели и постоянно бегали туда-сюда по полям, должно вонять, как от бродячих собак или бомжей. Но я настолько привык к этим запахам, что они не чувствовались и не вызывали отвращение. У меня немного отрасли волосы и двухнедельная борода. Бриться в окопах у меня не было желания и возможности. Брился у нас только один человек — джентльмен «Бас». Каждое утро он кипятил кружку воды на печке-буржуйке и брился у зеркальца, приделанного к стене. У меня здесь не было ни печки, ни зеркальца, ни воды. Конечно, я бы мог это делать, когда ходил на перевязки, но мне было не до этого.

Есть я стал день на четвертый. До этого от огромного стресса я практически не чувствовал голод. Моим рационом были: шоколад, кофе, печенье и галеты. Огонь разводить было опасно и в основном мы питались тем, что можно было съесть не разогревая. Сухое горючее, которое было в пайках, мы использовали для кипячения воды. В пайке было четыре таблетки, и одной хватало на одну кружки. Горячее питье — это большая ценность в окопах на передовой. Паштет или кашу можно жевать и так, а вот чаем, так не закинешься. Хотя я видел и такое. Зеки поили меня «конем» — ядерной смесью очень крепкого чифира, растворимого кофе и сгущенного молока. Единственным исключением была банка украинской тушенки, которую мне подогнали пацаны. Пробуя ее, я смог осилить только две ложки, а остальное отдал Ромке. Благодаря своему прекрасному аппетиту он уничтожил ее за три минуты. За две недели с девяносто пяти килограмм я похудел до восьмидесяти. На животе отвисла кожа, похожая на сдувшийся живот родившей девушки.

— Дед, как ты воевал четыре года? — разговаривал я с дедом, инстинктивно посматривая в звездное небо. — Холодно, а ты и в снег, и в дождь в одной шинели. И не десять дней, а четыре года!

Я все пытался высчитать сколько это дней и постоянно сбивался. Только сейчас до меня стало по-настоящему доходить, через что пришлось пройти нашему народу и простому русскому солдату в той войне.

— Надеюсь, встретимся с тобой, если погибну. Расскажу тебе, что мы с Украиной воюем. Даже произносить это странно: «Мы во-ю-ем с У-кра-и-ной!» Э-то пиз-дец! — удивлялся я в очередной раз современной реальности. Периодически, чтобы не думать о грустном, я мысленно пел разные песни, которые помнил. В этот раз мне вспомнилась песня Элли из сказки «Волшебник Изумрудного города»:

Мы в город Изумрудный,

Идем дорогой трудной.

Идем дорогой трудной.

Дорогой непрямой.

Заветных три желания

Исполнит мудрый Гудвин.

И Элли возвратится

С Тотошкою домой.

Даже четверо носков не спасали ноги от холода. Ботинки промерзали насквозь, и холод, передаваясь от промерзшей земли, постепенно начинал подниматься по ногам, как невидимое чудовище, забирающее тепло. Земля хотела забрать нас всех в себя и навсегда сделать частью этого ландшафта. Борясь с холодом за жизнь, я начинал интенсивно приседать и делать махи руками. На время кровь разгонялась, и я согревался. Но стоило остановиться, как я тут же начинал чувствовать ледяные щупальца, обволакивающие ноги.

— Иди отдохни, «Констебль», — услышал я шепот Ромы, который выполз из блиндажа.

— Что-то ты рано.

Я посмотрел на часы.

— Так я же тебе проиграл полчаса. Ты забыл, что ли?

— Честный ты тип «Абакан», — ответил я с улыбкой. — Ты давай стой тут, а я пойду пробегусь по позициям.

С этого дня, я стал ходить по позициям и ближе знакомиться с личным составом, чтобы понимать, кто из них обладает командирскими или другими талантами. Мои позиции были растянуты примерно на два километра, и поэтому людей постоянно не хватало.

— «Констебль», — замялся Рома, — телефон можешь оставить?

— Не вопрос.

Я улыбнулся и протянул ему телефон.

— Только смотри врага не пропусти. А то убьют тебя и найдут с членом в руке. Неудобно перед пацанами будет.

На рабочих телефонах для поднятия боевого тонуса была закачана порнуха. Человек — такое существо, которое приспосабливается ко всему. Даже в минус двадцать по Цельсию, будучи полностью экипированными, мы умудрялись «передернуть» для разрядки.

«Темная ночь, / только пули свистят по степи, / Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают. / В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь / И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…», — напевал я песню Марка Бернеса, продвигаясь по траншее. Когда наступала ночь и приходила относительная тишина, можно было снизить градус включенности в происходящее и мысленно расправить крылья памяти, которые уносили меня в прошлое.

Я вспоминал грустное лицо матери и улыбающееся лицо отца. Благодарил Бога за то, что Он дал мне возможность остаться в живых и выполнять возложенную на меня миссию командира ЧВК «Вагнер». Я вспоминал друзей и сопереживание Маринки, когда мы прощались в Москве.

Ночь, несмотря на возможность захода на наши позиции ДРГ — диверсионно-разведывательных групп противника, — была более безопасным временем суток, в которое я мог сконцентрироваться на своих переживаниях. Я ходил по своим позициям от одного поста к другому и разговаривал с «фишкарями».

Подойдя на расстояние, с которого можно было назвать пароль, я выкрикивал его и, дождавшись ответа, подходил ближе. Выйдя на обход, я почувствовал неприятную ноющую боль в правой ноге. По мере того, как я шел дальше, боль усилилась.

— Что за фигня? Нужно показать ногу медикам.

Пацаны, которые были между мной и Женей, были из пополнения и нуждались в поддержке. Я не всех из них знал в лицо, а порой не успевал даже запомнить позывные, как их уже эвакуировали как раненых или погибших. Пробираясь между позициями, расположенными в шахматном порядке, я тихо подкрадывался к ним и проверял бдительность. Была гипотетическая опасность, что они могут принять меня за украинца и оказать сопротивление, но этого не случалось. Так я знакомился с ними, и они были этому рады. Они видели, что командир не отсиживается где-то в безопасном месте, а находится вместе с ними, в траншеях. Это давало бойцам уверенность и спокойствие. По их радостным лицам и предложениям выпить кружку чая я видел, что им нравились мои проверки.

— О, «Констебль» пришел!

— Привет, братва. Заминировали угол, как я вам говорил? Вот там еще пару растяжек поставьте, — давал я наставления и шел дальше.

Единственной группой, которую я не ходил проверять, была группа «Айболита». Я был уверен в Жене, как в себе. Если что-то было нужно, он присылал трассера или выходил на меня по рации.

Перевязки

После обхода мне нравилось прийти на перевязку в подвал к медикам и окунуться в атмосферу домашнего уюта. Печка и приятная компания были сравнимы по ощущениям с посещением ресторана и СПА-салона по карте ВИП! Это конечно не была «война в стиле “лакшери”», про которую рассказывал военный блогер «Админ» с Владленом Татарским, но по местным меркам это был пик роскоши.

Я чувствовал свою важность и заботу о своей персоне. «Талса» осматривал и перевязывал меня. Во время этой процедуры я разговаривал с ним о прошлом и будущем.

Я разогревал себе кашу и пил горячий кофе. Я спокойно закуривал сигарету, не боясь снайпера, и вел светские беседы с присутствующими. Я чувствовал себя членом закрытого английского клуба, а не вонючим окопным черведо. С большим удовольствием я снимал бронежилет и ходил в настоящий туалет, который располагался на втором этаже.

Для меня было не важно, что он не работал и приходилось ходить в него в полной темноте. Сам факт и возможность почувствовать плоды тысячелетий цивилизации, являлись профилактикой ПТСР — посттравматического стрессового расстройства.

— «Талса», глянь, что с ногой. Болит сильно.

— Покажи.

Я снял ботинки и свой утепленный вариант носков и обнаружил травму, которая требовала легкого хирургического вмешательства. Пока «Талса» производил необходимые манипуляции, я рассказывал ему о своей гражданской жизни.

— У меня, в принципе, две основные специальности.

Я торгую мотоциклами и оказываю психологическую помощь людям.

— Ты психолог, как в кино? — удивлялся он. — А зачем?

— Как зачем? Ты же не удивляешься, что есть парикмахеры, или баня, например?

— Нет, — не понимая к чему я клоню, качал головой «Талса».

— Мозг — это такой же орган, который нужно периодически проверять и чистить. Как чистят зубы или моют тело. Понимаешь? Я тот, кто помогает чистить мозги.

— Вот как? — удивлялся он.

«Талса» был таджиком с интеллигентным лицом и умными глазами. Проходя через будни войны, через смерти и ранения бойцов, я начал сближаться и проникаться доверием к тем, кто разделял со мной эти тяготы. Я вышел от медиков и подсел к «Басу», который устроился в кресле у печки и смотрел в пустоту. Рядом разговаривала рация. «Бас», после того как стал командиром эвакуации, стал наводить порядок в своем хозяйстве и выстраивать логистику перемещения живых и мертвых грузов.

— Ты чего не отдыхаешь? Глаза красные.

— Так мои еще в поле. Вернуться — отдохну.

— Как тут у вас вообще обстановка?

— Разбираюсь пока. С сигаретами разбирался тут.

— А в чем проблема? — удивился я. — Вам же выдают.

— Так у меня тут в группах и Вэшники и Кашники. Все пацаны конкретно в поле работают, не отсиживаются. Вэшникам, ты знаешь… ты же и сам Вэшник — окопные выдают по пять тысяч рублей. А сигарет-то вам не положено. А нам, Кашникам, сигареты выдают, а денег не положено, — как школьнику объяснял мне «Бас». — Ну ты сам понимаешь, сигареты — вещь такая… Они быстро заканчиваются. Раньше, как было? Одним сигареты давали, а Вэшники пусть сами покупают за свои деньги. Ну, где они купят? Осел ты говорящий! Где они купят-то, если они в окопах сидят, — стал заводиться «Бас». — Когда они в магазин этот попадут? А курить-то всем хочется. Вот, в общем, решаю, чтобы всем поровну. А там разберемся. Захотят — потом купят что-то на всех на эти свои пять тыщ окопных. А не захотят… Ну, посмотрим.

— Ну, если что, я в доле, — пошутил я. — Слушай, все хотел тебя спросить, а как ты в «Вагнер» записался? Тебе же лет уже — полтинник! Хотя выглядишь ты, конечно, моложе.

«Бас» по физическим данным даже визуально мог дать фору большей части окружения. По нему сразу было видно, что он всю жизнь занимался спортом. Прекрасные данные, доставшиеся ему от предков, умноженные на регулярные занятия спортом в течение всей жизни, не позволяли его назвать старым. В отличие от «пересидков», которых нам периодически присылали сюда, «Бас» выглядел молодцом. Одного взгляда на его «молотки», было достаточно, чтобы не нарываться на конфликт.

— Как записался?

«Бас» серьезно посмотрел на меня.

— Как все. Взял, да и записался. Приехали: я послушал и прикинул — шанс есть. Трезво оценил и записался, — он улыбнулся и продолжил: — Там один момент интересный присутствовал. Я когда пошел туда, значит, на собеседование, подписал все… А лет то мне уже было сорок девять. Прошел там все эти собеседования. И, что удивительно, всех там заставляли приседать и отжиматься, а меня не попросили.

Он посмотрел на меня с легким вызовом.

— Ну меня прямо спросили про статьи. Я назвал статьи, по которым сидел. Спросили, с чем умею обращаться.

Ну я там сказал, что автомат знаю не понаслышке. Любое там советское оружие, без проблем. Если не брать там что-то тяжелое. Мне сказали сразу: «Ты принят». Причем очень быстро это все произошло. И все, я ушел. А потом с работы выходили, и в столовой там выдавали бумаги всем подписывать. А мне не выдали. Моей фамилии не было. Меня тогда это очень сильно удивило. Я такой даже подрасстроился. Ну в плане того, что я не мужик что ли? И я, значит, уже матери позвонил… Сначала позвонил матери и сказал, что я записался. Ну она поплакала, поплакала, ну и поняла, в общем. Успокоилась.

Лицо «Баса» менялось по мере его рассказа и отражало все его переживания по поводу перипетий попадания в «Вагнер» и общения с мамой.

— Потом я, значит, брату сказал. Тот тоже там немножко в шоке был. Самое трудное было сказать сыну, что я туда иду. Ну а потом оказывается, что меня в списках нет.

Бумаги эти не дают. Ну не дают и не дают. Я матери набрал, говорю: «Ну такая вот ситуация, меня по ходу не взяли».

Она обрадовалась: «Хорошо сынок… Там судьба такая…».

А я работал до одиннадцати часов вечера. Прихожу, а у меня прямо на моей шконке лежат бумаги с подписью моей фамилии.

Он замолчал.

— Вот было очень сложно второй раз позвонить матери и сказать, что все-таки меня взяли.

— А ты чего пошел? — спросил он у меня.

Я как смог рассказал про свои мотивы, приведшие меня в ЧВК.

— Хм… Тоже значит хотел срок себе скостить, как и мы. «Бас» улыбнулся.

— Я вот тоже… Моментов там, конечно, много… Но, главное, просто хочу на свободу попасть быстрее.

Он опять серьезно посмотрел мне в глаза, как бы проверяя, согласен ли я с тем, что он сейчас скажет:

— Так что теперь задача и вести себя достойно, раз пошел, и в живых остаться.

Доска почета

— Это правильно, — согласился я, с его житейской мудростью.

Я видел в нем человека, которому не безразлично, что происходит в подразделении. Наверное, это было основное, что я понял про него на тот момент. Общаясь с ним, я начал видеть, что есть люди, которые могут составить фундамент подразделения. Люди, на которых можно положиться и доверить им свою жизнь. Он давал мне надежду, что я смогу выжить и вернуться домой.

Пленные

— «Констебль» — «Заправке». В нашу сторону двигаются два ВСУшника! — отрапортовал мне командир группы с позиции «Угол».

— Подпускайте поближе и берите в плен!

На нашу позицию вышло два солдата противника и, когда они были в двадцати метрах от наших окопов, их прижали огнем к земле и предложили сдаться. Они перекинулись между собой парой слов и приняли правильное решение. В условиях интенсивной войны такое случалось часто. Люди терялись и выходили к позициям уже занятым противником, думая, что здесь еще свои. У нас тоже было три пропавших без вести, видимо попавших в плен.

Когда их привели ко мне на позицию, они были одеты в нашу форму и обувь. Пикселька, ботинки, «УкрТаковские» бронежилеты и стильные шлемы красовались на их сопровождающих. Модные автоматы с пламегасителями тоже были в руках моих бойцов.

— Махнулись уже одежонкой? — улыбаясь спросил я бойца.

— Так они сами предложили. Им-то теперь шмотье это без надобности, — нисколько не смутившись ответил он. — Они все одно навоевались. А нам еще бегать тут, — ответил боец с любовью погладив хороший броник.

Экипировка и обмундирование на моих бойцах были максимально удобными в использовании. В отличие от нашего бронежилета класс защиты украинского был ниже. Но в нем боец себя чувствовал быстрее и маневреннее: он меньше уставал в нем и спустя время практически сливался с ним в одно целое. Броник становился его второй кожей. Ботинки у украинцев были турецкого производства, массивные, но легкие и прекрасно держали тепло даже в минус двадцать два по Цельсию.

С пайками дело обстояло несколько иначе. Те, которые мы находили на захваченных позициях, были не в коробке, как у нас, а в зеленом непромокаемом пакете. Это было удобно. В них был обычный набор: кофе, сахар, чай. Вместо галет — сухари в вакуумной упаковке. На мой вкус, наши пайки были лучше. А вот неуставные пайки от волонтеров были замечательными: турецкая ветчина, чешская колбаса, швейцарские сыры. Периодически мы отправляли такие наборы командиру в штаб в качестве подарка. Какое-то время группа Жени «Айболита», как самая результативная из наших подразделений, просила только воду, так как еды у них было достаточно. Среди воинов из бывших заключенных сохранялись добрые, старые традиции: как только какая-то группа захватывала трофеи, по всем позициям устраивался «разгон» — трофеи поровну распределялись между всеми бойцами. Трассеры разносили «грев», чем очень радовали пацанов. Зная мою любовь к кофе с сигаретой и считая меня московским мажором, мои бойцы угощали меня трофейными сигаретами «Комплимент», которые были намного лучше наших. Иногда, когда удавалось, я заваривал себе на рассвете кофе и курил, представляя себя в отпуске. Глядя на дым и чувствуя приятный вкус от сигареты, мои мысли улетали далеко отсюда. Что бы со мной не происходило в жизни, я всегда умел находить эти маленькие приятные радости, которые раскрашивают серость в яркие цвета.

С трофейным оружием проблем тоже не было. К тому моменту мы захватили три трофейных «Браунинга» и много стрелкового оружия. В основном это были отечественные «калаши» калибра 5-45, которыми, как и всем остальным русским вооружением, украинцы не брезговали. Девяносто процентов вооружения было нашего производства. «Калаши» были в модном обвесе: планка «Пикатини» для присоединения коллиматора или ночного прицела, тактические ручки для удобства в стрельбе; и другие удобные приблуды. Каждый четвертый автомат был оснащен пламегасителем. На позиции «Угол» был убит тридцатилетний капитан ВСУ, у которого затрофеили пистолет Макарова. Пистолет и его документы были отправлены мной в штаб.

— Красавчики!

Ребята и правда смотрелись лихо в хорошей украинской экипировке.

— Документы, шевроны, гаджеты?

Пацаны отдали мне картонный пакет из-под пайка, в котором лежало все, что было изъято у украинцев. Эти по документам были из Ивано-Франковска.

Как только к нам попадали их гаджеты, мы тут же вытаскивали из них батареи и симки, по которым можно было отследить сигнал и отработать по месту его нахождения. В современной войне нельзя пренебрегать такими мелочами. Технические возможности противника, оснащенные последними достижениями западной техники, с легкостью позволяли это сделать.

На занятиях в Молькино инструктор рассказывал нам случай, который произошел при взятии Попасной. «Вагнеровцы» нашли и стали эвакуировать женщину лет шестидесяти, которая попросила о помощи. Как только она покинула позиции, по ним начал работать миномет. Позже выяснилось, что это была корректировщица, которая наводила огонь по GPS.

На шевронах у украинцев красовался рыцарь с мечом. Такие шевроны нам еще не попадались. Я передал их в штаб, так как у нас появилась традиция: собирать шевроны на «Доске почета». На ней размещались шевроны тех подразделений, с которыми мы сталкивались, и бойцы которых оставались «двухсотыми» после встречи с нами.

— Откуда приехали?

— Из Константиновки. Мы тут третий день, — на хорошем русском ответил тот, что был постарше.

— Знаете кто мы?

— «Вагнер»… Нас предупредили… — он явно замялся.

— Что будем пытать вас? — сказал я улыбаясь.

— Угу. Нам проводили инструктаж. Сказали, что будут резать на куски, — со страхом в глазах сказал младший.

— Не будем, — пообещал я. — Ведите их до крайнего блиндажа. Пусть их передадут дальше, — приказал я своим бойцам. — Они разберутся, что за люди.

По их военным билетам я понимал, что это профессиональные военные, а не территориальная оборона. В их документах и телефонах могла быть ценная информация для нашей разведки.

«Почему здесь стирают именно националистов с Западной Украины?» — впервые задал я себе вопрос.

Судя по пленным и убитым, мы воевали с мужчинами от тридцати до пятидесяти лет. Совсем молодых среди них было мало. Это были контрактники и профессиональные военные из десантной и горно-штурмовой бригад Украины.

Мы воевали с подразделениями, которые в СССР были дивизиями воздушно-десантных сил. Скорее всего эти ребята даже не знали о славных традициях войск, в которых служили.

Глядя им в след, я вспомнил эпизод из своей первой командировки в Чечню. В одном из рейдов мы взяли в плен полевого командира. Мы везли его в кузове с маской на лице и связанными руками. Боец из моего подразделения ни с того, ни с сего стал его пинать.

— Стой нахер! Отставить! — заорал я на него. — В том, что ты бьешь безоружного человека нет никакой храбрости и не делает из тебя мужчину. Это все равно, что допинывать упавшего в драке. Это поступок слабого человека. Он затаил на меня обиду, так и не поняв, в чем был его проступок.

У меня не было ненависти к украинским солдатам.

Они были просто солдатами, которые воевали за интересы своей страны. Первый пленный, которого привел «Зеф», рассказывал, что он здесь случайно: «Нас там заставляют. Статья за отказ. Я “мобик”». Я ему не верил. Во-первых, человек, который оказался в плену, будет давить на жалость. Он будет стараться сохранить свою жизнь. Будет применять все свои артистические способности, чтобы уговорить тебя не причинять ему вреда. Моей задачей было не допрашивать их, а доставить их в разведку, чтобы мы получили разведданные. Пленных аккумулировали в одном месте и обменивали по своим каналам на наших.

Эти ребята росли в мире, где мы всегда были врагами.

Со времен насильственного присоединения Галиции к СССР и до развала Союза не прошло и пятидесяти лет. Они жили в другой реальности и были ориентированы на Запад. Этим солдатам никто не промывал мозги. Они выросли в мире, где «москали» были оккупантами, притеснявшими Галицию веками. Вопрос отсоединения и противостояния был вопросом времени. Именно там с приходом войск вермахта была организованна националистическая дивизия воевавшая за немцев. Именно там практически до начала пятидесятых годов отдельные отряды украинских соединений боролись с Красной армией. Судьбы народов, населявших Россию и Украину, за долгие годы борьбы и дружбы очень сильно переплелись и вросли друг в друга. Но между нами и украинцами с западной части страны была пропасть. По своему менталитету это были не те украинцы, которые проживали на востоке Украины, и даже не те, что жили в ее средней части. Исторически это была совершенно другая нация, которая формировалась под крылом католической Польши и Австро-Венгрии.

Не успел я отправить пленных, как пришла группа эвакуации во главе с «Максом», чтобы вытащить наших «двухсотых». Они долго не могли найти погибшего «Тундру» и пулеметчика «Виски». Они обследовали самые дальние позиции, которые находились прямо перед заправкой, и нашли одного из них в окопе, который был выкопан в стенке траншеи. «Макс», наученный горьким опытом, предупредил всех, чтобы «двухсотых» не трогали без осмотра. Как оказалось «Тундра» был заминирован двумя противотанковыми минами. Его голова и коленки упирались в них, и при малейшей попытке его сдвинуть мы опасались мощного взрыва. Чтобы произошла детонация, необходимо было нажатие ста пятидесяти килограммов веса. «Макс» предположил, что под «ТМки» подложена граната, которая взорвется и подорвет их. Расчет таких ловушек был прост: забирая в темноте «двухсотых», неопытные бойцы не понимали, что мертвые могут представлять опасность. Пришлось сдергивать тело кошкой, чтобы никто не пострадал. Когда «Тундра» отлетел на пару метров, противотанковые мины, которые он прижимал своим весом, выкатились и не взорвались.

— Странная конструкция, — недоумевал «Макс». — Может ВСУшники в впопыхах забыли подложить под мины гранату?

— Правда странно, — подтвердил я. — А мины, где, которые вы вчера ставили? — спросил я у «Макса». — Их что-то на дороге не видно.

— Хер его знает, — удивился он. — Там какая вышла история. Вызвали мы минера из Зайцева — «Вилюра». Он нам рассказывал, что в Сирии минировал, и мосты взрывал! Зевс-громовержец короче! Чешуей блестел, в общем, — с эмоциями рассказывал «Макс». — Ну, хер с ним. «Бас» говорит: «Давай мост танковый сделаем гирляндой. Свяжем их веревкой, подмаскируем веревку и в секрете посадим бойцов. Тут поближе. Метрах в тридцати».

А он нам типа: «Не учите меня! Я сам вам все расскажу!». Взяли мы с «Басом» по три штуки и приволокли сюда.

«Макс» зло сплюнул сквозь зубы.

— Хоть бы одну взял и помог принести. Приволокли, значит, взвели и выставили их, просто разбросав по асфальту в шахматном порядке. А пока расставляли по нам начал лупить «Сапог», ну и еще там что-то летело. Короче, приключение целое. Еле поставили, короче. Этот минер с перепугу под ноги стал себе стрелять, а потом просто свалил. Нашли мы его уже в траншее. Я ему говорю: «Помоги оружие забрать отсюда и отнести в “Рехау”», а он мне: «Не могу. Дыхание сбилось!».

И съебался. Ну оттащили мы сами с «Басом» все оружие, приходим, а он там лежит, в спальник закутался и курит нервно. Навоевался, значит.

«Макс» растерянно посмотрел на меня.

— А где теперь эти мины я не знаю. Честно, «Констебль».

«Макс» со своими бойцами из взвода эвакуации забрали двух «двухсотых» и потащили их на завод, а я остался решать вопрос с минированием позиций.

— Ну что, бойцы? — задал я пространный вопрос пацанам. — Нам важно повторно заминировать позицию «ТМками», но теперь намного ближе к нашим позициям. Предыдущие мины, видимо, ночью сняли украинцы и увезли с собой.

Основной нашей задачей было: «Закрепится намертво и выравнивать фронт». Стратегически важно было заминировать дорогу, чтобы они не смогли заскочить к нам на технике с десантом и выбить с этой позиции под прикрытием пулеметов, установленных на БМП — боевых машинах пехоты. Минирование могло помочь предотвратить это подрывом вражеской техники. Всю ночь ребята ползали и устанавливали минные заграждения, которые я помечал на планшете. Мы установили мины в шахматном порядке метрах в тридцати от нашей передовой позиции и на всякий случай заминировали подходы к позициям по всему периметру. Делать все это приходилось ночью, так как с их основной позиции, которую я назвал «Остров», по нам постоянно отрабатывали снайпера.

С запада, где командовал «Айболит», были большие разрывы между укрепами, доходившие до трехсот метров. Это позволяло удерживать сектора и маневрировать во время работы. Я продолжал ежедневно ходить по траншеям и как заклинание повторял бойцам, чтобы они окапывались. Об этом же я рассказывал каждому прибывающему пополнению. Они смотрели на меня как на инопланетянина. Как и нам, в учебках им рассказывали, как нужно штурмовать окопы и брать здания.

А рассказать о том, как выживать в чистом поле, — забыли.

И о том, что во время обстрела хочется превратиться в крота и зарыться от страха в глубину метров на десять, чтобы не слышать и не видеть разрывов, их тоже не поставили в известность. Им, как и нам, сказали: «Пацаны, это война. Будет страшно. Будут потери. Но вам нужно это вынести!». Но нужно было не выносить, а выживать — выполнять боевую задачу.

— Копать — это заземление. Ты всю свою негативную энергию закапываешь в землю. Двойная польза: и о плохом не думаешь, и готовишь запасные позиции.

По их испуганным лицам, я понимал, что нужно заканчивать на позитиве.

— Когда начинается минометный обстрел, корректировщик к тебе подтягивает мину. С первого выстрела, в блиндаж он не попадет. У вас будет время для маневра. Вы запрыгиваете в этот одиночный окоп, и вероятность уехать назад в пакете уменьшается. Вам ясно?

Они кивали головой.

— Даже если вы меня не услышали, моя задача была предупредить вас.

С Жениной позиции был очень хороший обзор на поля и часть города, который стоял на возвышенности. «Айболит» с ребятами постоянно делали вылазки и добывали полезные сведения. Так мы провели еще неделю прощупывая украинцев в позиционных боях. На этот момент, у нас появилось много трофейных тепловизоров и коллиматоров, которыми бойцы активно пользовались и днем, и ночью.

Первый отдых

С того момента, когда группа Жени ушла брать самый первый украинский блиндаж, мы с ним не виделись. Рация в окопах — это местная социальная сеть. Благодаря постоянной связи по рации, у меня было полное ощущение ежедневного присутствия «Айболита» в моей жизни. Все это время он был в окопах и не имел возможности ходить в Зайцево или на завод, где можно сменить обстановку.

— «Айболит» — «Констеблю»? — вызвал я его вечером. — Приходи ко мне, нас командир в баню зовет.

— С удовольствием! — радостно откликнулся он.

Через час он пришел ко мне в блиндаж. Вместо Жени, который уходил двадцать дней назад в первый штурм, я увидел здорового и заросшего рыжей бородой прекрасно экипированного бывалого фронтовика. Мне было сложно поверить, что мы встретились. Но он был здесь!

— Привет, командир, — с улыбкой сказал Женя и мы крепко обнялись. Он по-прежнему был таким же спокойным и добрым великаном, как раньше.

— Когда мы общаемся по-братски, зови меня просто по имени, или позывному. Командир — это для официоза. Ок?

— Без базара. Договорились, — с легкостью ответил он.

Мне было даже неловко перед ним, потому что я считал, что они там на передке больше работают. Убеждение, что «самый уважаемый человек — это не начальник, а простой мужик-работяга», мне привили с детства. Хотя мы находились почти в одинаковых условиях, и моя ответственность, конечно, была выше, но я все равно не мог избавиться от чувства ложной вины перед пацанами, сидящими в окопах. Мы сели попить чаю перед дорогой, и у нас пошел сугубо деловой разговор о войне.

— Тут и тут у них расчеты ПЗРК. Когда прилетают наши «Грачи», они стараются их сбить. А вот с этой стороны, примерно на удалении километра, по ночам слышна техника, — показывал мне на карте Женя и комментировал.

— Хорошо. Еще что-то слышал?

— Остальное я докладывал.

— Спасибо большое. Вы лучшие! — с удовольствием поблагодарил я всю его группу в его лице.

Мы выдвинулись с ним в Зайцево и быстро добрались до крайнего окопа, в котором сидел часовой. На передке очень быстро учишься быть внимательным, потому что прилететь может в любой момент — с той стороны, откуда не ждешь. Мои инстинкты обострились, и я автоматически стал соблюдать правила безопасности и выживания. Осторожно перебежав дорогу, которая регулярно простреливалась, я выглянул из окопа. Прикинул расстояние до следующего укрытия. Послушал небо. Не обнаружив ничего подозрительного, я выскочил наверх и рванул через шоссе к забору. Перебежав дорогу, я присел, в любой момент готовясь стрелять или отпрыгивать в сторону. Стал страховать Женю, пока он не пересек открытую местность. Женя повторил мой маршрут, и мы двинулись дальше. Привычной для меня тропинкой мы прокрались вдоль забора и нырнули в ангары завода, под которыми был подвал.

Как только мы спустились внутрь, я представил Женю. Его мало кто знал в лицо, но большинство слышало о подвигах его группы по рации.

— Привет. Это знаменитый «Айболит»! За его голову украинцы дают миллион! — пошутил я.

— Как у вас тут дела?

— Да хорошо все. Не считая суперминеров и прочих специалистов.

«Бас» держал в руках противопехотную осколочную мину.

— Вот хочу ПОМку поставить на входе. Нам тут сказали: поляки и грузины зашли в Опытное. У РВшников целую группу вырезали. Я там одно место приглядел, чтобы обезопасить себя, в общем. А так — все неплохо.

Если я был здесь завсегдатаям, то Женя был человеком новым и незнакомым. Он молчал и отвечал на вопросы, если ему их задавали. Я оставил его в каминном зале нашего «аглицкого клуба» среди остальных джентльменов, а сам привычно пошел на перевязку. После того как медики обработали и заклеили мне рану целлофаном, чтобы она не намокла и не пошло заражение, мы выдвинулись в направлении «Ушей» — как мы конспиративно называли Зайцево.

Самым опасным участком был отрезок от завода до поворота. Его мы преодолели мелкими перебежками по тридцать метров. После него можно было расслабится и идти спокойнее. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли, и слушали тяжелую музыку ночи — контрбатарейную борьбу с обеих сторон. Было слышно, как «Грады» и минометы бьют по соседней сопке, где находилась позиция нашей арты. Это было уже настолько привычно и буднично, что не вызывало особых реакций. Прилет и прилет…

На тот момент я уже вошел в режим автоматической оценки опасности, когда интуиция тебе подсказывает: «Расслабься. Это, судя по звуку, летит не к тебе». Это трудно объяснить словами, но я как будто знал, что летит мимо. Конечно, существуют критерии, по которым моя интуиция определяла это, но эту оценку она делала автоматически, повинуясь животному инстинкту выживания. По мере адаптации к войне страх погибнуть становился все меньше, потому что я сильно уставал физически и морально. Я мало спал, нерегулярно ел, а моральная и эмоциональная нагрузка была постоянной и очень высокой. Я переключился в режим максимальной экономии сил, и в этом режиме что-то внутри меня начало само по себе управлять моими реакциями, чувствами и поведением. Страх умереть стал другим — он преобразился в страх жить трусом.

Это стало страшнее, чем умереть. Страх быть предателем самого себя, своих идеалов и своих ценностей победил инстинкт самосохранения. Я не знаю, как бывает у других, но у меня было именно так. Я ни с кем не проговаривал такие детали, то ли из опасений, что меня не поймут, то ли не совсем доверяя тем, кто был рядом. Тут у меня не было моего психотерапевта, с которым я мог бы это обсудить и разложить по полкам.

Мы пришли и доложили командиру о прибытии. Штаб располагался в подвале одного из неприметных домов, частично разрушенного при штурме Зайцево. Бойцы, которые находились при штабе, оборудовали подвал и с заботой обустроили его. Тут располагался сам командир, его заместитель «Птица» и связисты. Тут же я заметил нового человека — бойца, которого у меня забрали несколько дней назад.

«По-моему “Горбунок”», — вспомнил я его позывной.

— Привет, «Констебль»! — радушно встретил меня командир. — А это значит «Айболит»? Рад знакомству. Красавчик. Хорошо работаешь.

Командир пожал ему руку.

— Спасибо, — замялся Женя.

— Идите мойтесь. Вода горячая есть. Вещи новые банщик выдаст. Нам китайского шмотья привезли.

Командир был в приподнятом настроении и пытался шутить с нами. Непривычно было видеть его таким, потому что чаще он был сух и конкретен, а порою и жесток, как новые кирзовые сапоги. Но ему с его уровнем ответственности по-другому было нельзя.

— Кстати, знакомитесь. Это Володя «Горбунок». Он у нас теперь командир «тяжей». После бани обязательно пообщайтесь и скоординируйте свои действия. Нам нужно уже больше привлекать артиллерию к штурмам, чтобы снизить потери личного состава. Володя — опытный артиллерист. Офицер, воевавший добровольцем на Донбассе в четырнадцатом. И в Сирии успел отметится.

«Горбунок» протянул руку, и мы по очереди пожали ее.

— Вот видишь, а ты переживал, насчет командира, — тихо сказал я.

— Обошлось, но было ссыкотно, — с улыбкой ответил он, глядя на меня умными глазами.

— Это «Айболит». Командир штурмовой группы.

«Горбунок» кивнул Жене:

— Позже пообщаемся.

Мы вышли из штаба, и связист проводил нас к месту помывки. Только в бане я начал осознавать, насколько я грязный. Мы стали раздеваться, и я в очередной раз увидел свой живот, который напоминал живот недавно родившей девушки. Он висел как тряпка, наползая складкой на лобок, и напоминал сумку кенгуру.

— Килограмм пятнадцать скинул.

— Я тоже не поправился, — парировал Женя, оглядывая свою фигуру, которую давно не видел.

Мы оба стали похожими на просушенных зомби, как их показывают в постапокалиптических фильмах. Мышцы, обтянутые белой, прозрачной кожей просвечивали через нее. Там, где их было мало, из тела торчали мослы.

— Тем не менее мы живы, — утешил я нас обоих.

— А это самое главное! — улыбнулся мне Женя, и мы оба засмеялись от накатившей радости и ощущения себя живым.

Вода была теплой, и ее прикосновение к обросшему грязью телу вызывало практически райское наслаждение. Шампуня не было. Нам выдали обычное хозяйственное мыло, слипающееся с нашей двадцатидневной грязью, которой мы были покрыты с головы до ног. Я пытался отмыть голову, но это оказалось невозможным. Волосы пропитались салом настолько, что их нельзя было не только отмыть, но и расчесать. Ни на голове, ни на бороде они не поддавались обработке. Расческа вязла в них как женщина в магазине одежды.

— Ты как хочешь, — сказал я Жене, — а я побреюсь! Пофиг мне на ваши приметы.

— Не. В командировке брить бороду нельзя. Я буду отращивать, — пробубнил «Айболит», пытаясь расчесать свою рыжую бороду шведского капитана.

— Ага, в НХЛ на кубке «Стенли» тоже все команды бороды не бреют, но выигрывает только одна. Это мистическое архаичное мышление. Так человек пытается создать себе иллюзию контроля над реальностью. Все эти амулеты, приметы, знаки — это все предрассудки, — убеждал я Женю.

— Вот и посмотрим. Ты бреешь, а я не брею, — парировал он.

— Да я и в Чечне брился, когда в Ханкалу на оттяжку выходили. И видишь — жив-здоров. Мало у тебя бородатых задвухсотило?

Женя молчал.

— Вот то-то и оно!

— Я дал себе слово: я бороду брить не буду. Пусть растет, как растет, — не зло, но упрямо настаивал он.

— Что за лев этот тигр?!

На войне человек нуждается в надежде. Бойцу нужна хоть какая-то опора чтобы подчинить себе этот хаос. Психологически мне было понятно, как работают амулеты и ладанки. Каждый из нас с самого детства надеется и даже верит в формулу: «Все умрут, а я останусь». Страх смерти и небытия преследует человека с самого детства. Мы вырабатываем психологические защиты, которые не позволяют нам осознавать простую и неприглядную истину: «Все, и я в том числе, умрем». Нас не будет. Как не было до нашего рождения. А мир будет жить дальше. На войне, когда на твоих глазах ежедневно умирают люди и ты ежеминутно подвергаешься смертельной опасности, у некоторых перестают срабатывать защиты. Человек давит чувства, или слетает с катушек, как «Калф».

ПТСР — это следствие неспособности психики переработать очень сильные травматические переживания, связанные с опасностью личностного уничтожения, либо уничтожения другого, погибающего на моих глазах. Психика всячески старается ухватиться хоть за что-то, что может пообещать, что с тобой все будет хорошо. Говорят, в окопах нет атеистов.

А я бы добавил, что все «двухсотые» верили, что они останутся живы и судьба будет к ним благосклонна. Но, даже понимая это головой, мы стремились зацепиться за соломинку.

Я взял у банщика триммер и сбрил все волосы на лице, до которых смог дотянуться. Это была моя первая борода, которую я отрастил в своей жизни, и это оказался очень неудобный аксессуар. Когда я днями сидел на рации, волосы постоянно лезли в рот и застревали между зубов. Когда я нервничал — а делал я это часто — я грыз их, и они попадали в рот. Без них я почувствовал себя моложе и свободнее.

Мы помылись и стали одеваться. Хорошо, что у меня в Зайцево были припрятаны вещи, которые хранились на складе у старшины нашего взвода. Я, как человек уже бывалый, взял с собой хорошее нательное белье: комплект термобелья и хлопчатобумажные трусы и носки. Первый слой одежды, прилегающий к телу, должен быть максимально качественным. Жене достались китайские труселя размера XXXL, которые, должно быть, носят только китайские великаны, но даже в них он выглядел как стриптизер.

— Тебе бы девки могли совать деньги в эти трусы — за твой вид. Смотри какая сзади красивая копилка, — смеялся я.

— Ага.

Женя ржал вместе со мной.

Это был истерический смех. Мы оттаяли в этой бане не только телом, но и душой. В ней было тепло — из крана текла горячая вода, и окопы, мины и холод стали казаться далеким прошлым. Нам было легко и весело. Со смехом над Жениными трусами из нас выходило накопленное напряжение, которое мы не могли никуда деть на передке.

Смех рождал ощущение безопасности. Смех был нашей броней от ужаса, который начинался за стенами этой баньки. Смех был нашим другом и нашей эйфорией, помогающей стать добрее и спокойнее.

Вдоволь насмеявшись, мы оделись в свою форму поверх нового белья и оглядели друг друга. Баня закончилась. Пора было возвращаться обратно.

Украинские артиллеристы прекрасно знали расположение наших позиций, потому что когда-то это были их позиции. Все было пристреляно, и каждый день они устраивали профилактические обстрелы, чтобы мы не расслаблялись. Регулярно прилетало и на «Рехау» и в Зайцево. Не было ни одного дня, который бы обошелся без обстрелов и «трехсотых». Ежедневно от одного до пяти бойцов получали легкие ранения. Бойцам прилетали осколки, которые проходили навылет или застревали в их мягких тканях. Все, что не угрожало их жизни, считалось легким ранением. Но в любом случае почти всех «трехсотых» нам приходилось эвакуировать в тыл. Шел непрерывный круговорот бойцов в природе. Когда их становилось меньше, я выходил на командира и говорил, что мне нужно десяток бойцов. Они скребли по сусекам, или получали пополнение из тренировочных лагерей, и мне поступал знак, что можно приходить и забирать новеньких. Я или кто-то другой приводил их на позиции, и в течение нескольких дней у нас был полный комплект. Затем повторялась та же самая история, и часть бойцов выбывала «двухсотыми» и «трехсотыми». Были и такие случаи, когда группа даже не доходила до передка и ее накрывали минами или ВОГами с «птичек». К счастью, я водил своих «пополнях» по диверсионному осторожно, и мои группы всегда доходили без потерь. Механизм «Проект К», который был частью еще большего механизма ЧВК «Вагнер», крутился и работал, перемалывая профессиональные украинские части.

После бани мы зашли в штаб, чтобы ближе познакомиться с «Горбунком». В штабе его не было, и нас отправили в хозяйство «тяжей». По дороге я вспомнил Женю, который был командиром расчета АГС и отметил про себя, что думаю о его смерти отстранено и без сильных эмоций. Гражданский человек Костя, который приехал в Молькино, постепенно превращался в бойца с передовой.

Володю мы нашли за работой: он перебирал и настраивал АГС.

— Тебя, значит, забрали тогда, потому что ты спец?

— Да. Я думал, может, проблемы какие-то? Хотя понимал, что вроде не было залетов. Но командир строгий.

— Угу, — подтвердил я. — Как встретил?

— Да как… Пришел. Захожу к командиру. Взгляд грозный. Видно, что шутить тут вообще не вариант. Спросил, артиллерист ли я. Я докладываю: «Шесть лет прослужил. Участвовал там-то и там-то…», — спокойно и уверенно рассказывал он. — Говорит: «Будешь командиром “тяжей”». Я думаю, что, за «тяжи». Оказалось, это СПГ, АГС и пулеметы крупнокалиберные. А минометов и пушек нет. Жаль.

— Командир у нас строгий, — подтвердил я, разглядывая наполовину разобранный АГС, который блестел от смазки.

— Да, когда он меня отправил спать, я выдохнул. Утром танк разбудил. Они тут вторую линию домов разбирают им регулярно.

Он улыбнулся, и стало ясно, что ему действительно это не в диковинку.

— Вот. Разбираюсь с «тяжами»!

Он показал рукой на АГС, СПГ и два пулемета: «Корд» и «Утес».

— Не велико хозяйство. Миномет бы. Я тут набрался наглости к командиру подошел даже. Пока не дали.

— Я видел, у тебя тогда РПГ был?

«Горбунок» кивнул.

— Хорошо владеешь?

— Да. Могу бойцов немного поднатаскать. При такой артиллерии нам без РПГ никак. РПГ — лучшее средство поражения противника в условиях окопного и городского боя. Удобное и маневренное. И усваивается быстро, — прочел он в нескольких предложениях нам грамотную лекцию о применении РПГ, и стало очевидно, что он военный с большим опытом.

— Было бы здорово. Приходи в гости.

— Я тут просился на передовую — просил поставить мне задачу. Со мной тут товарищ мой — «Пионер», — мы с первого дня вместе держимся. Сказали, чтобы сначала тут порядок навел. Приказ есть приказ.

— У нас «Браунинг» немецкий есть, — похвалился Женя.

— Три! — добавил я.

— О! — оживился «Горбунок». — Может я напрошусь к вам, чтобы один посмотреть?

— Давай. Заодно прикинешь, что там и как.

Мы пожали друг другу руки и вернулись к штабу.

Мы немного поспали с Женей и, как обычно, в полпятого, пошли за пополнением. Несмотря на то, что мы были здесь всего двадцать дней, нас считали бывалыми ветеранами. «Пополняхи» смотрели на нас и нашу экипировку, как на скафандры космонавтов, прилетевших из далеких звездных глубин. В их глазах читалось: «Скоро и я буду таким же крутым бойцом. У меня будет такой же крутой шлем, автомат и бронежилет!».

— Привет, мужики, — поздоровался я с новобранцами.

Я, как и все разы до этого, кратко рассказал, что мы будем их командирами и что от них ожидается.

— Вы откуда? — спросил я в конце.

— Самара.

— Томск.

— Екатеринбург…

В этот раз нам досталась сборная Кашников Урала, Поволжья и Сибири. Часть из них была БСниками, а часть из обычной зоны. Они, как и все «проектанты», прошли ускоренный курс обучения и получили азы военной подготовки. Вэшники и ребята с другими жетонами попадали к нам все реже. На тот момент я стал понимать и привыкать к мысли, что жизнь штурмовика на передке длится максимум неделю или две. Дальше: ранение, госпиталь и опять передовая. Две недели — при условии, что штурмовик максимально соблюдает всю технику безопасности: снижает силуэт, где это нужно, ползет, где это необходимо, работает синхронно в паре с другим бойцом при штурме, не торопится, но и не тормозит.

Проинструктировав бойцов, как необходимо двигаться, я построил их в обычный порядок и, поставив Женю замыкающим, повел их на позиции.

Завод «Рехау» — «Дядя Вася»

Мы по традиции сделали получасовой перерыв на точке «Дядя Вася» — как мы стали называть нашу перевалочную базу в подвале. Когда мы спустились вниз, я молча кивнул «Шварцу» — командиру группы эвакуации РВшников, который сидел на рации. РВшники, судя по переговорам, шли в накат, и их командир «Конг» подбадривал их как профессиональный коуч: он хвалил и мотивировал группу, эмоционально включаясь в ее боевые передвижения. Мне нравилась его позитивная манера командования.

— Салам! — шепотом сказал «Шварц».

— Штурмуете?

Он кивнул мне.

— Командир у вас позитивный. Хорошо с таким воевать, наверное?

— Еще бы. Но, если надо, он и втащить может. Но только по делу. У него просто к «немцам» личные счеты, насколько я знаю. Не в курсе какие, но, говорят, он их не любит сильно. Поэтому ему щемить их — это бальзам на душу.

— Месть, как говорится, лучше подавать к столу холодной.

— Да, у него, с головой и расчетом все отлично, — уверил меня «Шварц». — Он такие здания брал без потерь, что Суворову у него учиться нужно! — нахваливая командира закатил глаза «Шварц».

— Завидую вам. По городу идете. Не то что мы — по полям, как кроты ползаем.

«Шварц» пожал плечами.

— Ладно. Удачи!

Женя уже расположил пополнение возле печки и дал им попить чаю. К ним тут же подошел «Кусок», которому было скучно сидеть в подвале и стал, по привычке старого заключенного, расспрашивать их, кто они и где они сидели?

— Так вы менты что ли бывшие? — удивился он, когда узнал, что половина новых бойцов до зоны являлись сотрудниками силовых ведомств.

— Менты, дядя, в той стороне остались. Тут слаженное подразделение, которому наш инструктор «Конкистадор» отбил охоту делиться на ментов и черноходов, — быстро пояснил ему крепкий парень из пополнения. — Ты сам-то кто?

— Дед Пихто! — парировал «Кусок». — Я можно сказать «тот, кто выжил один из полка». Про «Железный лес» и штурм «Глобуса» слышали?

Он выжидающе посмотрел на пополнение.

— Так вот…

Дальше «Кусок» рассказал про очень тяжелые бои за подстанцию, которую бойцы прозвали «Железным лесом». В них он участвовал как штурмовик. «Кусок» реально был один из немногих, кто хлебнул там горя и чудом уцелел. По рассказам, полегло там несчетное количество людей.

«Баса» не было на месте. Скорее всего он со своей группой эвакуации опять куда-то ушел. Человек он был «сам себе на уме», но, со слов одного из его подчиненных, я знал, что как только он стал командиром, видели его тут редко.

Он стал самостоятельно ходить по позициям и исследовать самые безопасные пути подноса БК и выноса раненых. «Бас» проникал в такие закоулки на передовой, в которые еще не ступала нога передового подразделения. В этом он напоминал мне героев Фенимора Купера, которые первыми шли в неизведанные дали и исследовали новые территории, полагаясь только на себя и свою винтовку. В нем невероятным образом сочеталась осторожная расчетливость и личная храбрость. «На войну сами не просятся, но если поехал, то от нее не бегут» — любил говорить он.

— …и тут я, значит, запрыгиваю с пулеметом в этот подвал и вот так, — «Кусок» провел рукой слева направо, — как дам две очереди, и все. Одни жмуры кругом!

— И тишина! И мертвые с косами стоят, — не выдержал и сострил я.

Пополнение смотрело на него и его великолепную экипировку глазами школьников из девяностых, которые первый раз пришли в видеосалон смотреть фильм «Терминатор». На улице прогремело два взрыва, и новобранцы с непривычки дернулись. «Кусок» тоже присел и стал озираться. Поняв, что больше взрывов не предвидеться, он выпрямился.

— Миномет. Обычное дело. Там вон вообще застряла чушка от мины двести сороковой. Если бы она сработала, вы бы со мной сейчас не разговаривали. Я бы в раю уже был.

Разговаривая с помощником «Шварца», я узнал, что у РВшников многие командиры тоже были из «проектантов», которые своими действиями заслужили командирские должности. ЧВК «Вагнер» отличался минимальной бюрократией и максимальной дисциплиной. Все было подчинено одной цели: «С минимальными потерями выполнить боевую задачу». Но боевая задача являлась приоритетом по отношению к выживанию. «Вагнер» очень напоминал структуру мамелюков — боевого братства, состоящего их профессиональных воинов, которых в буквальном смысле выращивали из пятилетних мальчиков. Мамелюки просуществовали тысячу лет. Любой из этих мальчиков, участвуя в походах и набираясь авторитета, мог расти в звании и в конце концов стать «султаном» — повелителем мамелюков. «Жизнеописание аз-Захира Бейбарса» — народный роман, повествующий о жизни реально существовавшем мамлюкском султане, правившем Египтом с 1260 по 1277 год. В нем рассказывается о жизненном пути Бейбарса от простого воина до трона правителя. Фильм, снятый по этому роману, тоже был достойным, но по-восточному затянутым.

В «Оркестре» командир любого уровня мог назначить и снять нижестоящего подчиненного, не согласовывая это решение с вышестоящим командиром. Командир единолично принимал решения, касающиеся перестановки кадров. Раз в месяц подавая штатное расписание выше, он вносил в него изменения — этим бюрократия и заканчивалась. Во главе всей организации стоял «Первый» и «Девятый». Но они были членами высшего органа управления — «Совета командиров».

Вот и вся, на первый взгляд, нехитрая система управления. Минимизация проволочек в принятии решений значительно упрощала работу и делала управление подразделением гибким и адаптивным. Примерно то же самое сделал, насколько я слышал, Валерий Залужный — командующий ВСУ: он издал указ, позволяющий командирам среднего звена принимать самостоятельные решения в процессе боевых действий соотносясь исключительно с военной целесообразностью. Так же, как ЧВК, были устроены и националистические батальоны противника. Но помимо структуры они еще объединялись идеологией. Противнику, спаянному воедино сверхценной идеей и идеологией, можно было противопоставить только подразделения, которые имели свою сверхценную идею и традиции. И те войска, у которых эта идея была, являлись наиболее эффективными на поле боя. Наши добровольческие формирования, войска ВДВ, морской пехоты, специальные подразделения разведки — все имеющие давние и нерушимые традиции — на тот момент были наиболее сплочены.

В помещение зашел «Бас», отряхивая с себя пыль. Увидев нас и «Куска», стоящего перед пополнением, он еле заметно улыбнулся. Он подошел к нам и поставил в угол ломик с кувалдой, которые держал в руках. Мы поздоровались.

— Копал что-то? — спросил я его.

— Типа того, — сдержанно ответил он.

— Это там не по тебе прилетело?

— Прилетело-то еще вчера. Да так прилетело неприятно. Там у нас в «Ангаре» три «души» лежало.

Душами «Бас» называл «двухсотых».

— А они возьми и по этому месту «артой» ночью ударь. Потолок там, вся эта крыша с рубероидом — все это вниз упало и засыпало их. Прям вот не стало потолка. Я там сначала плиты эти подрывал, а потом расчищал все, чтобы, значит, достать их, — с грустным лицом говорил «Бас». — А тут слышу: «жжжжж» да «жжжжж». Как тот Вини-Пух думаю: «А ведь не спроста это “жжжжж”?». Только отскочил, а мне в эту дырку два ВОГа с коптера прилетело. Ба-бах!

Лицо «Баса» расцвело.

— Я к этой дырке подбегаю и фак ему показываю — «на-ка выкуси!». И обратно заскочил. Но он больше не бросался. Свалил, — победоносно закончил «Бас».

— Жж-жешь! — порадовался я вместе с ним.

Пора было выдвигаться дальше. Концерт без заявок телезрителей народного артиста и любителя «тиснуть роман» «Куска» подошел к концу, и мы с Женей повели пацанов дальше. В нашем самом первом блиндаже мы поделили пополнение на две части. Женя забрал свою половину, и повел их на запад, а я повел своих на север, в сторону Бахмута.

Бой у АЗС «Параллель»

Сама по себе заправка из себя ничего не представляла — ни как здание, ни как укреп. Это была стандартная постройка, состоящая из очень хрупких конструкций и тонких сэндвич-панелей без подвала и места для укрытия. Окна в ней давно были выбиты, и она просматривалась и простреливалась насквозь. Прямо перед ней было забетонированное пространство, на котором уже полегло с десяток наших бойцов, по своей глупости забегавших туда.

Напротив, через Артемовское шоссе, находились дома частного сектора, занятые противником. Метров через сто, вглубь Опытного, стояло три двухподъездных пятиэтажки, за которые бились РВшники. Мы двигались с ними практически параллельно, но наша позиция на углу выступала вперед и была на острие атаки. Мы держались за эту стратегически важную точку, вгрызались в землю и не давали выбить нас оттуда.

— «Констебль» — «РВ», — вышел на меня по рации командир группы, которая пыталась продвинуться дальше по Опытному. — Там какое-то движение на шоссе. Это не твои?

— Мои точно по дорогам не ходят.

— Тогда мы валим всех, кто на дорогу будет выходить.

И снайперам тульским скажу, чтобы валили всех. Они тут тоже работают. Помогают нам.

— Валите. Конец связи.

За день до этого наш «Пегас» показывал мне свои съемки, на которых было видно украинских бойцов, которые сидели в окопе. Внезапно двое из них получили по пуле в голову. Было видно, как голова одного из них разлетелась от попадания: его отбросило назад, он дернулся и съехал в траншею. Снайперы из переданного нам подразделения тульских ВДВшников работали красиво.

Сидя в блиндаже на позиции у стелы, я заполнял тетрадку с учетом личного состава, внося в нее изменения, произошедшие за день. В докладе о бойце необходимо было указать его позывной, номер жетона и оружия. Ручек и карандашей тоже не хватало. Пару раз мне приходилось ломать свой карандаш пополам, чтобы трассер отнес его командиру группы. В ведении этой бухгалтерии мне помогал «Бас», с его группой эвакуации, который вел тщательный параллельный учет. «Бас» был скрупулезен, как бухгалтер, и техничен, как боксер, поэтому дисциплина и инвентаризация в его подразделении были на порядок выше, чем в Счетной палате РФ. На тот моменту нас было несколько «БП» — без вести пропавших бойцов, чьи тела не были обнаружены. Также были бойцы, чьи тела лежали у нас на виду, но вследствие сильной интенсивности огня в районе заправки мы не могли их вытащить. Незадолго до этого «Пегас» со своей птицы нашел нашего бойца, который лежал за заправкой ближе к украинским позициям. Я предполагал, что там могут лежать и другие наши пропавшие без вести.

— «Констебль» — «Птице».

— На связи.

— У вас шесть БП. Я не могу понять, где они. С этим нужно что-то делать. С нас спрашивают выше.

— Не шесть, а четыре. Два бойца лежат в двадцати метрах за заправкой. Наши пробовали уже два раза.

— Придумайте, как это можно сделать.

На секунду повисла пауза.

— Я им сам скажу. Нам нужно отчитываться перед командованием отряда. Озаботь там кого-то этим вопросом. Желательно это сделать побыстрее, — настаивал «Птица», у которого были свои задачи, которые он пытался решать через меня.

— Ок. Сделаем все возможное.

— И невозможное, — добавил он и отключился.

Угол, на котором находилась заправка «Параллель», был залит человеческой кровью. На тот момент здесь погибло человек по сорок с каждой стороны, не считая раненых. И конца этому пока еще не предвиделось.

На меня вышел командир и сказал, что мне нужно через час встретиться с соседями на «Дяде Васе». Придя туда, я с удивлением и уважением встретил того самого командира взвода разведки — «Конга». Это был взрослый мужчина с молодыми улыбающимися глазами. Он оказался крепким, как кузнец, и позитивным, как баптистский пастор. Говорили, что у него было около двадцати ранений. С ним был командир группы РВ — плотный, как борец, молодой человек, группе которого и требовалась помощь.

— Привет, братан, — без промедления начал «Конг». — Короче, ситуация такая. Мы тут немного зависли. Видишь эти бабушкины избушки? Там с ними какая-то странность. Смотрим с дрона — вроде нет никого. А начинаем продвигаться — они как из-под земли пачками выпрыгивают. Как будто у них там катакомбы подземные. Знаешь, как у наших в войну в Севастополе.

— Аджимушкайские каменоломни в Керчи, — вспомнил я странное название. — Думаете, там сеть подземных траншей?

— Да хер знает. Тут в округе, как и в Соледаре, столько шахт разных. Может, тут под всем Бахмутом целый лабиринт с пещерами.

«Конг» с улыбкой посмотрел на меня.

— Когда возьмем город, тогда и разберемся с этим филиалом ада.

— Я вот тоже иногда на фишке стою ночью, и такое ощущение, что они тут как мыши нор нарыли и могут выскакивать как кроты оттуда. А в прицел ночной смотрю, и нет никого.

— Ладно, не параной.

«Конг» похлопал меня по плечу.

— Смотри, «Констебль»… Классный позывной кстати, — прикололся он. — Вы на двести метров впереди нас, — он стал тыкать пальцем в перчатке в карту. — Мы тут. И мы вот сюда пытаемся продвинуться вдоль дороги. У них тут датчики движения, видимо, стоят. Нас сразу гасят серьезно. Мы уже и так, и этак пробовали.

А нам нужно вот этот «частник» взять, чтобы эти пятиэтажки зажать с двух сторон. Сечешь фишку? — быстро заговорил он.

На фото боец «Констебль»

— Что от меня требуется? Вместе штурмовать будем?

— Не. Мы сами, — влез командир группы. — Мы к вам на позицию подтянемся и запрыгнем в их «частник». А вы просто огнем нас поддержите.

— Ясность полная, — ответил я, как обычно отвечали мне брянские зеки.

Мы попрощались и договорились выйти на связь утром, перед штурмом.

Штурм с разведчиками

Часов в шесть утра через нашу позицию проходила группа эвакуации, которая шла к заправке. Вел ее заместитель «Баса» — «Макс». Он берег своих пацанов, и вел их, с интервалами в семь метров.

— Привет, «Констебль»!

— О! Привет «Макс». Как дела? — спросил я его.

«Макс» был конторский и присоединился к нам через неделю после нашего приезда на базу, где нас накрыло «Хаймерсами».

— Носим, — ответил он и замялся: — Хотел спросить тебя. — Он сделал паузу — Слушай, забери меня к себе, в штурмовики.

— Такты же заместитель командира групп эвакуации?!

— Да, я хочу воевать. Я же сюда за этим и ехал. И вот попал сюда.

Я понимал, что с ним происходит: он знал, что он воин — он хотел воевать и рвался на передок.

— Братан, — я смотрел ему в глаза, — давай объективно: группа эвакуации — это жесть. Реально жесть. Ты и так постоянно подвергаешь себя огромному риску. Несешь, допустим, «двухсотых», «трехсотых» под обстрелами. Ну зачем тебе эти штурма?

— Да я же ехал…

— Я же вот тоже не выбирал быть командиром и тащить эту ответственность. Я думал воевать разведчиком. А тут раз, и все.

Он понимающе кивал головой.

— Вы вот там с «Басом» вдвоем, и мне спокойно. Я знаю, что там есть два человека думающих, с головой. Это важно очень.

— Понял — сказал он.

— Там, кстати, на заправке пару наших «двухсотых», которых мы давно забрать не можем. «Птица» гонит на меня, чтобы я решал вопрос.

— Завтра сделаем. Мы же уже два раза пробовали. И днем, и ночью, — сказал он твердо.

Он посмотрел куда-то в сторону Бахмута, попрощался со мной и побежал догонять свою группу, которой командовал. «Макс» мог никуда не ходить, но всегда и везде был со своей группой. Он был ростовским и вырос в правильном районе с правильными представлениями о жизни.

Утром, часов в семь, как только стало светать группа РВшников стала перепрыгивать через шоссе к нам на позицию и накапливаться в посадке. Перебежав в районе стелы через дорогу, они стали продвигаться по посадке к позиции, которая была напротив заправки. Так совпало, что группа эвакуации именно в это время стала вытаскивать оттуда нашего раненого. Видимо, одну из групп засекли и стали накрывать из минометов. Судя по интенсивности обстрела, работало три миномета и СПГ. Они, основательно выкашивая посадку, от которой на тот момент и так мало что оставалось, накрыли и разведку, и эвакуацию. Марсианский пейзаж бурелома внезапно озарился яркими вспышками и земляными цветками, источающими дым. Группа эвакуации и РВшники, попав под неожиданный обстрел, заметались из в стороны в сторону.

— Отходим! — закричал «Макс».

Группа РВшников попыталась отступить вместе с ними.

— Стой! Куда вы бежите? — заорал я. — Прыгайте все в блиндаж!

Они стали падать ко мне в траншею.

— Куда ты дернул? — спросил я командира группы РВ.

— Так все побежали, и я побежал… Паника, — ответил он.

Мы сидели с ним, прижимаясь к стенке окопа, как Мел Гиббсон и сумасшедший ирландец в фильме «Храброе сердце», и нервно ржали.

На следующий день мы повторили штурм. С самого утра ко мне на позиции пришел «Конг» с РПГ и сказал:

— Сейчас я немного поработаю по противнику.

Украинцы и мы отличаемся сообразительностью и смекалкой. И они и мы долгое время жили в условиях дефицита ресурсов. Это научило собирать нас из говна конфету. Русь-матушка всегда была богата на изобретательных Кулибиных да Ломоносовых. Радио и лампочку придумали русские. Телевизор и основу компьютера — транзистор — тоже придумали наши. Придумали, но не запатентовали. В результате, финансовой выгоды — ноль. Но еще большее количество этих народных умельцев так и осталось неизвестными «Левшами», которые спились да пропали по закоулкам и селам, по лагерям и весям. Кто же его знает, сколько недооцененных и непонятых гениев покинуло Родину и белый свет, потерялось в коридорах бюрократии и на нищих кухнях. Что мы, что украинцы одинаково пользовались пословицей «на Бога надейся, а сам не плошай!».

А если говорить о заключенных, то про их находчивость можно было написать целую диссертацию под названием: «Инструменты первой необходимости и выживания в условиях ограниченных ресурсов в постсоветской системе УФСИН». Чего там только не было придумано! Заключенные придумали, как добывать огонь из ваты, умели делать из подручных средств все необходимые приборы и оружие. Любой музей УФСИН предоставит вашему вниманию неограниченное количество экспонатов, конфискованных у заключенных и демонстрирующих всю изобретательность обитателей российских зон и тюрем. В условиях войны эти навыки оказались весьма востребованы.

В армии есть мина, которая называется «ПОМ-2-Р» и которую удобно использовать при отступлении: бросаешь ее сзади себя, и она раскрывается, выбрасывая несколько растяжек в разные стороны. Если на ней не подорвался за сорок восемь часов противник, то мина самоуничтожается. У нас в диверсионной группе каждый автоматчик обязан был таскать с собой две мины ПОМ-2-Р. Один раз в Чечне, когда мы помогали альфовцам и уходили от пары сотен боевиков с «языком» — пленным, от которого нужно было узнать необходимые сведения — эти мины помогли нам задержать преследующих нас чеченцев и выиграть время для отхода.

Перед второй попыткой запрыгнуть в частный сектор с нашего угла «Конг» стал стрелять этими минами из РПГ, прикручивая их к стартовому заряду. Таким образом он отрезал возможность украинскому подкреплению быстро подойти на помощь бойцам, которые держали оборону в частном секторе. Параллельно мы открыли интенсивный огонь на подавление противника из всех видов вооружения, и под прикрытием этого огненного вала пацаны из РВ перекатились через шоссе и штурманули первый дом. Второй дом стоял на расстоянии всего десяти метров от первого. За пару часов они выбили украинцев из него и окончательно закрепились в обоих, тем самым обеспечив нам безопасность на восточном фланге.

Оказалось, что Опытное было превращено в один большой опорник: все дома были связаны между собой сетью замаскированных траншей — они соединяли подвалы частного сектора и близстоящих многоэтажек. После этого в моменты сильной усталости мне еще больше казалось, что украинцы как мыши могут вынырнуть из каждой щели и вырезать наши фишки. Я стал более требовательно относиться к тем, кто засыпал на посту.

Обстановка налаживается

Женина группа за неделю отлично укрепилась на своих позициях и вырыла несколько блиндажей с сетью траншей между ними. Его передовые позиции и позиции украинских военных разделял фруктовый сад, посаженный, видимо, еще во времена СССР. В ста пятидесяти метрах от наших позиций, находился сильно укрепленный блиндаж ВСУ, который мы назвали «КСП немцев», который снабжался со стороны дач, расположенных вдоль дороги из Клещеевки в Бахмут. Наши соседи — «Пятерка» — много раз пытались выбить оттуда ВСУшников, но всякий раз они отбивали накаты. Их позиции находились в более выгодном положении по отношению к нашим. По всем секторам обороны, украинцы выставили крупнокалиберные пулеметы М-240 и простреливали сектора, не давая нам подойти к ним. Этот пулемет не грелся при стрельбе, как наш ПКМ, и был практичен в использовании. Установив вокруг датчики движения, украинцы доставляли нам проблемы постоянными прострелами в нашу сторону.

Женины бойцы этого не боялись. Они стали совершенно автономными, полностью адаптировавшись к реальности окопной жизни. По собственной инициативе маленькими группами по два-три человека они выползали к украинским позициям и беспокоили их. Регулярно добывая трофеи, пацаны подпитывали все подразделение. Женя стал чаще приходить ко мне в блиндаж у стелы для общения и координации действий. Совершенно естественным путем он стал «командиром западного направления».

— Привет, «Констебль», — поздоровался он, войдя в блиндаж. — Держи долю малую.

Из-за его спины вышел боец и положил на пол несколько новых американских винтовок, гранаты и рюкзак с продуктами.

— Откуда такая манна небесная?

— Нашли блиндаж, заброшенный в серой зоне, а там всего полно.

— Прямо полно? — удивился я.

— Думаю, нам в ближайший месяц кроме воды от вас ничего не потребуется. Даже поделиться сможем.

Он улыбнулся сквозь свою рыжую бороду.

— Тогда этим рюкзачком ты не отделаешься! Давай, поделись с братвой, чем Бог послал! — в шутку стал настаивать я.

Пока мы пили чай, он рассказал мне последние разведданные, и я внес эти сведения в программу на планшете.

— Значит, у вас как в сериале «Штрафбат» ситуация. Помнишь, когда они нашли немецкий склад и таскали оттуда понемногу. Где еще этот упырь-особист погиб?

— Не особо помню, но тут у них и натовские «трубы», и патронов сколько хочешь разных. Мы уже часть перетаскали, но там еще есть. Только опасно. Они минируют там постоянно, и один раз засада была.

Охота за скальпами и трофеями, была особенностью мировоззрения Кашников. Евгений Викторович, посещая лагеря и вербуя потенциальных воинов обещал им, что все, что будет добыто в бою, будет считаться их законной добычей. Они рисковали своими жизнями и хотели получать за это бонусы. Испокон веков все захваченное становилось трофеями, которые никто не имел право забрать. Либо ты брал то, что добыл, либо вся добыча складывалась в один котел и делилась поровну между всеми участниками штурма. Кашники, превратившись в воинов, ждали того же, но помнили, что есть четкая установка: «Все новое натовское вооружение и материальные ценности необходимо сдавать в штаб».

— Ясность полная! — к радости Жени, ответил я. — Командир сказал, что вам нужно закопаться вот тут. Чтобы между точками прорех не было. — он кивнул — Завтра посади там кого-то пограмотнее выкопать новые позиции из этих ямок.

Позиции, которые удерживал Женя, ежедневно продолжали простреливаться минометами и артиллерией. Каждый день мы выводили оттуда раненых. Его направление было стратегически важным: с его позиции открывался прекрасный вид на дорогу в Клещеевку, юго-западную окраину Бахмута и позиции украинцев. В ответ на обстрелы со стороны украинцев Женины пацаны старались ежедневно обстреливать из гранатометов, пулемета и автоматов расположение противника. Особенно им нравилось вести беспокоящий огонь по дороге, на которой был нескончаемый траффик техники. Помимо Жениных головорезов на его направлении стали работать снайпера из ВДВ, которых дали нам в подкрепление. Женина группа стала еще больше зарываться в землю и соединять отдельные блиндажи в единую систему обороны. Я ходил к ним посмотреть на то, что они там накопали. В один из таких походов я встретил там «Антигена», который сидел в лисьей норе.

— О! Привет. Ну как ты тут?

— Нормально, — пробурчал он, не вылезая из своей норы. — Жив как видишь.

Я стоял и смотрел на него, думая стоит ли мне рассказать ему, что я знаю, как он хотел подставить меня перед командиром, сознательно искажая мою информацию, которую я передавал через него. Часто моя рация не добивала до Зайцево, и я передавал информацию ему, а он передавал ее дальше. Ребята с «Рехау» уже после его ухода рассказали, как «Бас» стал с ним ругаться из-за того, что он искажал информацию.

По всем законам динамики развития социальных групп наличие общей опасности должно сплачивать команду и делать коммуникации между ее членами более прозрачными и честными. Но этого не происходило. Всегда были те, кто боролся только за себя. Хотел урвать место потеплее и подальше от передка. Кто трусил и под любыми предлогами избегал опасностей. Смотреть на него, сидящего в этой дырке было неприятно.

— Ладно. Бывай, «Антиген», — сказал я и пошел дальше обходить позиции.

После обхода я вернулся в свой блиндаж и прямо от входа почувствовал запах горохового супа с тушенкой, который Рома навострился варить из трофейных продуктов. Гороховый крем-суп был порошковый, и его нужно было просто залить кипящей водой. В суп он бросал банку тушенки, и мы были обеспечены едой на два-три дня.

— Держи!

Я протянул ему теплые штаны, которые мне подогнали ребята.

— Да не нужно «Констебль». Мне и так нормально, — с ходу стал отнекиваться он.

«Абакан» по одной ему известной причине не брал себе ничего из трофейных вещей. Он отказался от ботинок и всего, что я ему предлагал, в пользу бойцов, которые больше были на передке. Несмотря на то, что он периодически и сам ходил в накаты, он стеснялся и не считал для себя возможным пользоваться малейшими привилегиями. Я смог всучить ему трофейный автомат, потому что все меняли свои автоматы на трофейные, боясь потерять их. В случае утери автомата с нас могли спросить по полной, а утеря трофейного оружия никого не беспокоила. Бойцы, становясь обладателями нового оружия, тут же сдавали конторские автоматы оружейнику «Люгеру». Рома хотел вернуться домой к жене и сыну. В зоне он осознал, что, совершив преступление, поступил плохо. Для него словосочетание «искупить вину» не было пустым звуком. Он находился здесь именно с этой целью — простить себя и своими действиями показать, что он раскаивается в содеянном. В тот вечер пришлось манипулировать его чувствами, чтобы заставить его взять штаны. Суп был чудесным, и после трехкилометрового обхода был кстати.

На фото боец «Пионер»

Не успели мы доесть суп, как в гости пришел «Горбунок» со своим приятелем «Пионером». Мы поздоровались, и я увидел, что он с удовольствием осматривается и находится в приподнятом состоянии духа. На передовых позициях ему было привычно и хорошо.

— Отлично вы тут устроились, — без лишней бравады сказал «Горбунок». — А мы за «Браунингом». Это больше предлог. Надоело мне в тылу, а просто так не отпускали. Что мы уже там только не делали: и снаряды скомпоновали, и все оружие перечистили, и из подручных средств табличку стрельбы из АГС сделали. Я уже к командиру подошел и прямо спросил: «Зачем нас тут держат?». Он говорит: «Когда нужно будет — узнаешь». Ну мы за пулеметом и напросились. Отпустил.

— Так пулемет не на этой позиции. Он ближе к заводу.

— Да, я знаю.

Он улыбнулся.

— Я вон «Пионера» выгуливаю. Он на войне первый раз.

А мне-то тут просто интересно осмотреться. Как у вас тут все налажено и куда стрелять заодно посмотрю.

— Садитесь. Чаю попьем.

— Не откажемся, — ответил «Горбунок» за себя и своего товарища.

— А ты каким судьбами тут?

— Да я про «Вагнер» давно слышал. Еще в 2015-м в Сирии, — размеренно и не спешно стал рассказывать «Горбунок». — Я тогда там принимал участие в боевых действиях в составе Министерства обороны. Тогда мало кто знал про эту структуру, но мне уже тогда говорили, что ребята там профессионалы своего дела. Так что я загорелся попасть в «Вагнер». Но, прослужив шесть лет, жизнь сложилась так, что меня посадили.

Когда он говорил, он как будто уходил в себя, и казалось, что он полностью отключается от реальности. Грамотно поставленная речь и уверенность в себе выдавали в нем человека интеллектуально развитого и опытного.

— То есть ты успел уже повоевать нормально?

— Да.

Он на секунду задумался и продолжил:

— Я в зоне увидел, что начался набор в «Вагнер». Сразу нашел номер, позвонил в компанию и сказал, что очень сильно хочу к ним попасть, но есть небольшая проблема, и она в том, что я в «местах не столь отдаленных». На что мне ответили:

«Мы вас взять не можем». Для меня было, конечно, обидно.

Я всю свою жизнь воюю. С 2014-го года был на Украине. С «Гиви» воевал и «Моторолой». Всегда хотел связать свою жизнь с защитой нашей страны. Тут война. А я не могу ничем помочь.

— То есть тогда еще проекта не было?

— Я тогда про него не слышал. И вдруг происходит что-то волшебное! По крайне мере для меня. К нам прилетает Главный. Человек с большой буквы. С великим статусом и полномочиями.

— Сам к вам приезжал?

— Да. И задает обычный вопрос: «Кто хочет поехать?». Вокруг была куча сомнений, глупого геройства и нелепого смеха. Люди вокруг не понимали всей важности момента.

А я стою, смотрю на трижды героя России и понимаю, что если уже такие люди к нам прилетели в такие места, то Родина в нас нуждается.

Я смотрел на «Горбунка» и понимал, что он настоящий военный — от портянок до бритой наголо головы. Так мог рассуждать только человек, который рожден для армии и воспитан для защиты Родины. В его выражении лица, когда он это рассказывал, в его интонации не было ни тени сомнения или намека на то, что он мог поступить по-другому.

— Конечно, лично у меня не было никаких сомнений по поводу того поеду я или нет. Честно скажу, я даже не успел подумать и просто уверенно шагнул вперед. Без права выбора вернуться назад в строй. Я всю свою жизнь был военным, да оступился. Вернутся обратно, взять в руки автомат — это большая честь и гордость для меня.

— И много вас записалось из лагеря? — спросил я и посмотрел на «Горбунка» и «Пионера».

— Многие думали, пойти или не пойти. Подходили ко мне с вопросами. Скажу честно, многих я отговорил и не жалею об этом. Это другая война, и в ней нужен опыт.

А мы вот пошли.

— Пошли и правильно сделали, — впервые заговорил «Пионер».

— Несмотря на весь мой опыт, хорошо, что еще была учебка.

«Пионер» молча кивнул в знак согласия.

Он выглядел как среднестатистический русский мужик. Лицо его носило на себе отметины былых боев на гражданке.

С наличием зубов тоже были некоторые проблемы, но телосложением и складом характера он вполне подходил под формат штурмовика.

— У вас, наверное, была обыкновенная учебка, как у нас всех? Медицина? Тактика? — решил я уточнить у «Горбунка», что же такого необычного было у них.

— Учебка — это отдельная история, о которой можно говорить долго.

Он заулыбался, видимо вспоминая отдельные моменты, связанные с ней.

— Гоняли нас по полной! Там за месяц нам дали такое, что я за шесть лет в армии не видел.

— У нас тоже отличные были инструктора. Мне после Чечни и двадцати лет перерыва было интересно. А что за народ у вас был в отделении?

— Да всякие люди были. Кто-то до последнего не понимал, что от него хотят. Кто-то просто приехал, чтобы не сидеть в зоне. Были и патриоты, и те, кто, смотря на все, что происходит в мире, не хотели быть в стороне. У нас же в основном все БСники — осужденные бывшие сотрудники, — пояснил «Горбунок». — В основном многие считали, что они умелые, способные и ничего не боятся. Что выдержат всю нагрузку, все требования и пройдут учебку. Но по прибытии на базу многие поняли, что ошибались. Даже я, несмотря на мой боевой опыт, заблуждался во многом. Учебка была тяжелой, жесткой и суровой. Не многие понимали, что надо все запоминать и учить, что дают инструктора. Большинство это принимали за «дрочку».

— У вас все были из бывших сотрудников и военных?

— Нет конечно! Это отдельная хохма. Нас вместе с «черноходами» соединили. Эти вроде за «АУЕ!». А тут нас всех вместе. И военные, и бывшие «менты», и кого там только не было.

— Ничего себе? — сильно удивился я. — И как? Конфликты были?

— Попадались ребята, которые совсем не понимали. Типа вот вы менты, вот вы бывшие военные, и вы нам не товарищи. Но, когда мы приехали в учебку, это быстро прекратилось. Нас быстро инструктора всех уровняли. Стали и тех, и других называть: «гибонами», «дебилами». Все стали выполнять любую работу. Это вот мне, кстати, понравилось у инструкторов, что не было никакого деления. То есть не было ни блатных, ни «ментов», ни военных. Ко всем относились одинаково. Делили нас только по качествам и тому, как ты себя проявишь в учебном бою.

— А мне пришлось быть таким инструктором. Да и сейчас я им и остаюсь. Обещали благородных животных в зоопарке, а присылают необъезженных мустангов.

— Наши инструктора с той задачей, которую им поставили, справились на сто процентов. Их задача была подготовить именно бойцов. Именно тех людей, которые смогут воевать и помогать друг другу. И вот эта сплоченность, которую они дали нам — сплоченность вот этого коллектива, который у нас вышел, — это действительно много стоит. Потому что, если так посудить, представляешь?

«Горбунок» с усмешкой оглядел всех нас.

— Ну «черноходов» собрать и бывших сотрудников, то есть это нереально на самом деле. Но здесь, в этом проекте, они смогли это сделать. То есть они создали настолько суровые условия, настолько так они все это организовали, что у людей не было выбора, кроме как принять новые правила и забыть про старые. У них был выбор только один — это общаться и по-товарищески помогать друг другу. Инструктора вдалбливали в голову, что именно вот это и нужно делать. Потому что на войне не важно, кто ты там БСник или черноход, или там еще кто-то. Война — это товарищество. Вы должны друг другу помогать.

И за счет этого проект «К» будет работать.

— В этом я согласен с тобой, но и нет. Я уже вижу, что есть люди, которые и тут не понимают, что это за место. Не знаю, может, просто глупые, а может думали, что тут детский сад и с ними возиться будут.

— Понятно, что есть естественный отбор. Что кто-то ушел раньше, слился там. Кто-то не смог, кто-то там морально не выдержал. Были и такие люди — без этого никуда. Все мы люди, все мы разные. Много этапов отбора. До Бахмута, именно до этой самой войны. Как мы называем: «ленточки» или «нуля». Сюда дошли ребята с характером. Именно мужики с яйцами.

Он посмотрел мне в глаза просто и с уважением.

— Которые могут и знают, чего хотят. Поэтому я в Зайцево не хочу сидеть. Скучно там. А тут у вас хорошо. Жизнь кипит. Звуки приятные.

— Ты прав. Я тоже так думаю.

— Продолжу свою мысль. А те, которые приехали суда, как говорится, действительно проебаться или еще что-то там, — они покинули нас намного раньше. Конечно, будет не без потерь, но это война. Не без этого.

— Да. Психологические защиты у всех работают по-разному.

«Горбунок» посмотрел на меня, не очень понимая, о чем я говорю. Для него все было намного проще. Он не думал о мотивах этих людей. Он воспринимал факты такими, какими они были на поверхности.

— Мы разделились естественным путем на две группы.

В одной были те, кто думал, что все прокатит само собой.

А во аторой те, кто воспринимал все серьезно. С первого дня мы стали создавать свою штурмовую группу, в которой каждый был уверен в тех, кто был рядом. У нас был полный комплект: пулеметчик, гранатометчик, и была взаимозаменяемость. Никто не гасился и не прятался от трудностей.

А если у кого-то не получалось, то сами учили всему что необходимо. Мы делали все возможное, чтобы научиться, повоевать и вернуться домой. Возвращение домой — это самая главная цель.

— Серьезный ты человек. И подход серьезный.

Мне все больше нравился «Горбунок», и его образ мыслей.

— А ты чего тогда ко мне в Зайцево подходил?

— Мне просто сказали, что ты тут самый боевой и правильный. Сказали: командир штурмовых групп — «Констебль».

— Прости, тогда не до тебя было.

— Да я не в обиде. Просто не хотелось умереть в первом бою с не очень умным командиром.

Он засмеялся.

— Стремно так погибать!

— Я РПГ у тебя увидел и подумал: «Гранатометчик».

— По сути, да. Лейтенант артиллерии. Нас перед Зайцево еще в одно место привезли. Я урвал себе РПГ. Мне говорили: «Зачем тебе такую тяжесть таскать?». Какая же война без РПГ? Это же самое лучшее, что может быть на современной войне. Кстати, у вас как с этим?

— Полно. Практически безлимит «морковок». Но гранатометчиков мало.

— Ну, это мы исправим. Пошли стрельнем? — по-мальчишески предложил он. — У меня с глазомером все отлично. Могу так навестись, навскидку.

Мы взяли РПГ, и «Горбунок» провел нам показательные стрельбы. Клал он снаряды, как снайпер.

— А ты, значит, и с АТС будешь работать?

— Пока не ясно.

— Тут кстати на днях расчет АГСа из «Пятерки» убили троих украинских диверсантов. Они из АГС обычно из-за ангара дальнего стреляли. Придут утром, отроют станок, накидают немного по запросу и на ночь уходят обратно в Зайцево на оттяжку. Я, кстати, все-таки больше АГС люблю для штурма, а не РПГ, — вставил я про свои предпочтения.

— Одно другому не мешает. И что эти АГСники?

— Ну и они вечером возвращались и засекли в лесопосадке троих диверсантов украинских. Подползли сзади и вальнули их по-тихому.

— Ловкие ребята. Нужно мне с ними подружиться. Вдруг чем-то будем друг другу полезны.

Мы договорились, что «Горбунок» научит бойцов стрелять из гранатометов, и он засобирался в дорогу. После общения с ним осталось такое же впечатление, как от общения с «Басом»: это был человек, на котором держится костяк подразделения, человек-свая.

Темная ночь, только пули свистят по степи…

Едва стемнело, когда ко мне в блиндаж запрыгнул «Зеф» с перебитой рукой. Выглядел он серьезно и сосредоточенно. За то время, что он был в Жениной группе, «Зеф» превратился в настоящего воина. Он перестал пререкаться и выполнял Женины приказы беспрекословно.

— Привет, командир.

— Привет. Что случилось?

— Да, в натуре, подловили нас хохлы. Поползли мы там в одно секретное место. Хотели мочкануть там парочку тел. По теплаку видно было, что их там всего двое. А они там, пидоры, мин понаставили. Вот, зацепило.

Он показал мне руку.

— Пробило кисть осколками.

— Тебя одного зацепило?

— Да. Не мой день. Поеду теперь на больничку.

Он попробовал улыбнуться.

— Давно на воле не был.

— Ладно, давай иди, — стал поторапливать я его. — Выздоравливай.

«Зеф» побежал дальше и я еще секунд тридцать смотрел ему вслед и вспоминал, как я гонял его на полигоне за его своеволие.

Пора было выдвигаться в сторону заправки, чтобы проверить посты и боеспособность пацанов. Среди них было много нового пополнения и мне сложно было доверять им. Мне нравилось передвигаться одному во время ночных обходов, когда я был свободен и принадлежал только себе. Это было время, когда создавалась иллюзия, что у меня нет давящей ответственности за всех бойцов и позиции. За подвоз боекомплекта, вынос раненых и погибших. Нет ответственности перед командиром и ЧВК. Был только я, небо над головою и грязь под ногами.

Я брал с собой рацию и перемещался по траншеям, чуть приглушив звук. Это был своеобразный адреналиновый квест.

Я шел, прислушивался к звукам ночи и был взведен, как пружина, от потенциальной опасности. Многие позиции я знал наощупь. Какие-то, вновь вырытые, были для меня, как «терра инкогнита». Передвигаясь по траншеям, я успевал повидаться со всеми бодрствующими бойцами и перекинуться с ними парой слов. Кого-то нужно было нахлобучить, а кого-то подбодрить. Так само собой получилось, что жизнь этих мужчин разного возраста стала зависеть от меня. А моя жизнь в прямом смысле завесила от них.

Помимо этого, походы были для меня самым лучшим противоядием от холода и скуки. Умение разнообразить свою реальность — это свойство психики взрослого человека. Скука, как неприятное эмоциональное переживание, имеет очень простую функцию — она говорит нам, что все, чем мы занимаемся, это обыденно и понятно. Скука говорит, что мозг нуждается в чем-то новом. Именно скука толкает людей к обучению, путешествиям и новым контактам с людьми. Я любил расспрашивать некоторых вновь прибывающих бойцов про их жизнь до СВО. Каждый человек был новой, непрочитанной книгой, которая хранила в себе неповторимую информацию.

Эта ночь была морозной и светлой, из-за огромной круглой луны, низко висевшей над землей.

«Движение — это жизнь!» — думал я, когда заметил в десяти метрах впереди по траншее фишкаря, который сидел, укутавшись в спальник, как немец под Москвой. Издалека он был похож на известного «Ждуна», или большой неопрятный кулек. Я осторожно и незаметно подкрался к нему сзади и приставил нож к горлу. Он напрягся в своем коконе и не проронил ни звука. Пока я не заговорил, он не понимал, свой я или чужой.

— Спишь сука? — прошептал я.

— Нет, — ответил он. — У меня глаза открыты.

— Ты труп. Ты понимаешь это? Что из-за тебя, долбоеба, нас всех могут вырезать, — шептал я ему в ухо. — Они бы убили тебя и пошли дальше по окопам, закидывая нас в блиндажах гранатами.

— Я понял…

— Что, сука, с вами не так? — злился я. — Вы же пришли, чтобы выжить и пойти на свободу. А делаете все, чтобы вас тут положили.

— Я не спал. Просто замерз очень, — пытался оправдываться он.

Мороз и их неспособность перестроиться и понять, что тут не игра «Call of Duty», а реальная война с реальным противником, делали бойцов уязвимыми. Нужно было что-то придумывать, чтобы формировать более зрелое поведение. Есть такое направление в психотерапии, как бихевиоризм. От английского «behavior» — поведение. Бихевиористы утверждали, что для формирование нового поведения просто нужны стимулы. Кнут, чтобы создавать неприятные стимулы в виде боли и нужды, и пряники, чтобы поощрять тех, кто меняет свое поведение. Осталось решить, что мы можем использовать в качестве кнута и пряника?

«Что работало в тюрьме?» — задумался я.

В тюрьме и зоне работали «понятия». Кодекс правил, за нарушение которых проштрафившийся мог быть наказан. И если не работает индивидуальная ответственность, нужно ввести групповую. Как в войсках Чингиз-хана за косяк одного наказывалась вся группа вместе с командиром. Командир группы и бойцы должны были сами принимать меры по отношению к безответственным бойцам. Нужно поместить их в привычные для них условия «понятий» и «спроса» за их нарушения. Только «понятия» тут были военные, и «спрос» был по всей строгости военного времени. Здесь, как в зоне, постепенно должно сформироваться понятие, что подставить своего командира и товарищей — «западло». Должно быть «стремно» уснуть на посту и подвергнуть опасности «братву». Ну а если это случится, то группа сама будет «спрашивать» и учить новых бойцов понятными для них методами.

Я согласовал с командиром санкции, и мы стали штрафовать их на деньги. Не ответил по рации вовремя, когда была перекличка по «прогнозу погоды», минус пятьдесят тысяч. Заснул на фишке — минус сто тысяч от зарплаты! Но с заключенными это не сработало. Деньги не являлись для них ценностью. Деньги были некой абстракцией, которая будет им выплачена в случае физического выживания. Да и пришли они сюда не за деньгами. Они пришли сюда за свободой! Но почему-то никак не могли сообразить, что мертвый человек не может быть свободным. Не было ни одной ночи, чтобы кто-то из них не пропустил связь. В этом случае мне приходилось бежать на эту позицию самому или посылать трассера. Воспитание взрослых при помощи штрафов оказалось совершенно нерабочей схемой.

Вечером ко мне пришел Женя, и мы за чаем разговорились о дисциплине и методах ее поддержания среди нашего контингента. Во время задушевного разговора Женя стал рассказывать хохму, которая произошла совсем недавно в его группе.

— Есть у меня два коня деревянных. Из последнего пополнения. Редкостные пассажиры. Показываю им место, где вырыть блиндаж, и объясняю им, как распределять ночью время, чтобы они могли по очереди нести вахту и спать.

Женя сделал почти театральную паузу.

— И что ты думаешь?

— Не вырыли?

— Вырыли. Но! Прихожу к ним ночью. Оба спят — собаки.

Я тихонько вытащил у них автоматы. Бужу и воспитываю! Основательно воспитываю! Заставляю их укреплять блиндаж еще лучше!

Женя смотрит на меня и делает несколько глотков чаю.

— На следующую ночь эти уроды опять спят. Автоматы веревками к себе привязали и лежат, думают, что они короли ночи!

Женя возмущается, как монашка в публичном доме.

— Я им автоматы разбираю. Вытаскиваю магазин. Снимаю все полностью и уношу. Утром эти отморозки начинают бегать и искать запчасти. Приходится их проучить еще раз с привлечением более сознательных бойцов. И они у меня опять копают! Практически трехкомнатную квартиру выкопали за свои ночные косяки.

— Исправились?

— Хера с два! — радостно кричит «Айболит». — Ночью вход ветками заложили в блиндаж и опять спят. Смотрел фильм «Бабло»? Там были два обморока-карманника! Эти такие же! — уже в запале орал «Айболит». — Я уже не выдержал. Поднял их и заставил копать всю ночь траншею и окопы. Ну и повоспитывал, конечно. Как так можно жить? — недоумевал Женя.

— Загадка? Хотя ответ простой. Они идиоты. Просто идиоты.

Ночью я пошел на точку «Дядя Вася». Мне нужно было там сделать перевязку и встретиться с нашим оператором дрона «Пегасом». У нас с ним появилась традиция — каждый вечер я отсматривал видео, которые он снимал для командира. Помимо этого, мне должны были привести туда пополнение из Зайцево. Привычным маршрутом я добежал на точку, где добрые медики и «Кусок» накормили меня макаронами с мясом.

— Ешь «Констебль». Это тебе за помощь разведке в деле освобождения Донбасса от немцев!

— Откуда у вас такая хавка? — удивлялся я. — И помидорчики, и огурчики, и мясо козырное?

— Бог послал. И разведка, — подмигнул мне «Кусок».

Пока меня перевязывали, на «Дядю Васю» стали подносить «двухсотых» и «трехсотых». Оказалось, что мою группу, которая шла ко мне на пополнение, за двести метров до завода полностью разобрали: из девяти человек целым остался только один. Два человека погибли, а шестеро получили ранения. Сопровождающий повел их по открытой дороге, и их накрыло минометом. Я смотрел на два мертвых тела, которые принесла группа эвакуации и думал о несправедливости их судьбы. Эти два неизвестных мне мужчины погибли, не дойдя до ЛБС и не сделав ни одного выстрела. Размышления мои были гипотетические и не вызывали сильных переживаний. Я воспринимал факт их смерти как случай на войне. Ко мне подошел «Бас» и тоже молча стал рассматривать погибших.

— Воля Бога, — сказал я. — Нужно теперь у командира новых просить.

— Царствие небесное, как говорится, — негромко сказал «Бас», — Слушай, я тут танковый капонир нашел и там снарядов много.

— Где? На планшете покажешь?

Я посмотрел на «Баса».

— Опять ты лазишь, где командиру не положено?!

— Давай планшет открывай. Занесешь. Скажешь, что мои с эвакуации нашли случайно.

Я открыл программу, и «Бас» объяснил мне, где находится капонир.

— Вот, получается, где поворот налево. И вот эта первая лесополка возле дороги. Дальше там сад. Там еще такой домик, типа пасеки. И за этим домиком окоп. А рядом капонир, где танк тот заезжал и заряжался, наверное? Там БК танковое осталось.

«Бас» посмотрел на меня, как будто я был глухонемой, а ему нужно мне было объяснить очень важную информацию.

— Но подорвать его было нечем. Кроме гранат ничего не было с собой. Но сам понимаешь, подрывать танковые снаряды гранатой большого желания не было. Ни шнура не было — вообще ничего. Там пораскидал что смог, — закончил он свой монолог диверсанта-одиночки.

— Хорошо. Вызывай эвакуацию с Зайцево. Пусть вывозят «трехсотых», потом «двухсотых».

— Слушай, я этого «Харона», который за ними приезжает, наверное, придушу. Он, сука, боится сюда подъезжать. Доедет до крайнего ангара, а пацанам триста метров бегать туда носить «трехсотых». И сами рискуют, и раненых подставляют из-за того, что, видите ли, ему тут небезопасно.

— «Бас»… Я на него повлиять не могу. Расскажи командиру или «Птице».

— Да я так… Душу излить. А то тошно. С чаем еще непонят-ка. Говорю им, зачем нам чай рассыпной? Где его заваривать в окопах? А они шлют и шлют. Кофе нужен, или чай в пакетах! — злился он.

— Пусть это будут твои самые серьезные проблемы.

Пора мне.

Я взял свой автомат и пошел искать летающего коня — «Пегаса».

«Пегас» дремал в одном из помещений. Проснулся он с полтолчка. Оказывается, сегодня он подлетал очень близко к Бахмуту и заснял обычную жизнь в этом городе. В нем все еще работал рынок «Мясной». У колеса обозрения все еще ходили и ездили на велосипедах люди. При этом по городу передвигалась военная техника и вражеские солдаты. Город, в котором очень тесно переплелись война и мир, приспособился и жил по своим новым законам. Часть мирных так и не покинула свои квартиры и дома и надеялась то ли на ВСУ, то ли на чудесное спасение. Легенда про «Фортецю Бахмут» утешала умы граждан по всей Украине.

— Что думаешь про это «Пегас»?

— Думаю, что спать хочется, — просто ответил он.

«Пегас» — молодой худощавый зек прекрасно владел искусством пилотирования дронов. По нему было видно, что он внутренне не согласен с критикой в свой адрес со стороны командования. В такие моменты он забавно краснел, надувался и молчал, сдерживая свое возмущение. После этого, он сливал свою злость, тихонько бубня себе под нос свои недовольства.

Он любил залетать глубоко в тыл к украинцам, из-за чего мы потеряли несколько дронов, но это того стоило. Сведения, добытые им, были бесценны. Мой «Мавик-3» был тоже потерян в один из таких вылетов, но я не был в претензии. К «Пегасу» у меня никогда не было никаких вопросов, как к любому автономному и самостоятельному мужчине. Насмотревшись видео, я стал собираться домой. Вышел на командира и сказал, что подкрепления мы не получили и попросил прислать завтра новую группу. Командир пообещал поскрести по сусекам и насобирать мне в Клиновом и Зайцево лишних людей, которых можно будет отправить ко мне.

Пока я пробирался на свои позиции, я вспоминал два тела, которые мирно лежали и никуда не спешили.

— Господи, если ты решил, что все, то я готов к встрече с тобой. Мне, конечно, страшно умирать. Я же, Ты знаешь, человек тревожный. И умирать мне не хочется. Но если вдруг ты так решил, то я готов, — шел я и разговаривал с Создателем всего сущего, по воле которого мы все здесь живем и умираем. — Но если Ты считаешь, что время мое не пришло, и я могу принести какую-то пользу… Я, конечно, не буду против. Вот и все, что я хотел бы Тебе сказать, Господи.

Так день за днем я начал осваивать ремесло под названием «Военное дело». Мой прошлый опыт войны — это диверсии в глубоком тылу врага. Нас забрасывали в горы, и мы бегали там, добывая разведданные. Наводили артиллерию и авиацию. Сидели в засадах и прикрытии. Здесь все было иначе. Это была настоящая позиционная война: с штурмами окопов, взаимодействием с соседями и артиллерией. Я учился командовать подразделением, выстраивая оборону и наступление. Я собирал информацию, анализировал ее, передавал командиру и получал от него приказы по дальнейшему продвижению. Очень важную информацию я передаю не в открытом эфире, а через посыльных, которые носили в Зайцево мои докладные записки. По ночам мне приходилось командовать подразделением и нести службу рядового фишкаря, чтобы дать поспать Роме.

Идем дальше

— «Констебль» — «Айболиту», — разбудила меня утром рация.

— На приеме.

— Группа эвакуации пришла. У меня два «триста» легких и два «двести». Помнишь, про двух чудил тебе рассказывал?

— Ага.

— Сто двадцатый миномет прилетел к ним в трехкомнатную квартиру. Прямое попадание.

— Карма. Царствие небесное, — грустно произнес я. — Ну хоть выспались пред смертью.

Группу эвакуации пришлось собирать с нуля, потому что старая предприняла еще одну попытку вынести наших погибших с заправки и попала в переплет. В эвакуацию попадали по разным причинам. Кого-то назначал командир, а кто-то пытался избежать штурма. Когда начиналась работа, все понимали, что нет возможности ни избежать этого, ни бросить товарища. За это следовало наказание. Приказ нужно было выполнять. Многим это было не под силу, потому что они психологически боялись минных обстрелов. В эвакуации, в конечном итоге, собрались те люди, кто не боялись обстрелов, и так выполняли задачи, которые им были поставлены. Раненого «Макса» проносили через мою позицию, и ребята пережидали обстрел в моем блиндаже.

— Куда попало? — спросил я у него.

— Стопу разорвало, — морщась ответил он.

— Что там было?

— Да, что обычно, — глядя на меня, ответил «Макс». — «Птицей», заместителем командира, была поставлена задача эвакуировать из серой зоны наших «двухсотых». Придя в три часа ночи на подвал в «Аид», мы выспались до восьми утра и примерно в девять утра выдвинулись. Это была третья попытка их вытащить. Первый раз днем мы не смогли из-за минного обстрела, а когда попробовали сделать это ночью, просто не смогли их обнаружить. Ночи на Донбассе очень темные.

Он взял бутылку и отхлебнул из нее пересохшими губами.

— Не спеша выдвинулись к заправке. Как обычно, были незначительные обстрелы. Никто на них никакого внимания не обращал. Пошли мы всей группой. Нас было десять человек. Мы растянулись, чтобы снизить возможность поражения. Между людьми было десять шагов, потому что огонь со стороны украинцев стал активнее. Получается, мы растянулись больше, чем на сто метров. Подойдя уже ближе к заправке, я приказал остаться Женьке с пулеметом для прикрытия.

С РПК — ручным пулеметом Калашникова — было сложно передвигаться и сдергивать «двухсотых», чтобы обнаружить, заминировали ли хохлы «двухсотого» или нет.

— Отличная у тебя память, — похвалил я «Макса», мне хотелось поддержать его хоть как-то.

— Я один выдвинулся от своей группы, примерно на метров семьдесят. Зашел на заправку, которая была разрушена. Внутрь здания я заходить не стал, а просто пробежался вокруг, понизив силуэт. Я не видел живой силы противника и по мне не велся стрелковый огонь. Я обнаружил троих мертвых украинцев и двоих наших. Одного я сдернул кошкой. Взрыва не произошло. Рабочий момент прошел успешно. И, как только я накинул кошку на второго, перед лицом полетели осколки от стены. Скорее всего по мне стреляли из АК с дульным тормозом, потому что звуков выстрела я не слышал. Я упал и прижался к земле. Скинул веревку и стал ждать пока огонь не прекратится. Потом встал и побежал змейкой к нашим позициям. Увидел ров и прыгнул в него. В этот момент мне сообщили: «Кто-то из ваших “триста”!». Я вскочил и побежал к нашей группе и увидел, что один из наших получил ранение в лицо средней тяжести. Он был напуган и адекватно не оценивал ситуацию, потому что ранение в лицо дезадаптирует человека. Мы стали его эвакуировать, а по нам продолжали стрелять. Мы с Женькой стали прикрывать группу. В это время над нами зависло три птички-корректировщика. Я приказал всем отступать, потому что забрать «двухсотых» не было возможности из-за минного обстрела, который начался. И тут мина накрыла нас двоих. И меня, и Женьку. Осколки попали в стопу и мне и ему. Я попытался бежать, но ничего не получалось. Хруст в ноге и дикая боль не давали это сделать. Я приказал «Безе» отходить и прислать за мной группу эвакуации. Доложил командиру что я «триста». Отполз к дереву и занял позицию с пулеметом. Когда пришла группа эвакуации, начался настоящий минометный обстрел. Огонь был очень плотный. Меня потащили. Пацаны менялись на ходу. К нам присоединился Ромка — твой заместитель — и стал им помогать.

Пока «Макс» рассказывал, минометный обстрел прекратился, и ребята понесли его дальше.

Мы продолжали стоять на месте и готовиться к продвижению от заправки на запад, чтобы выровнять свой квадрат.

На западе украинцы укрепляли свои позиции, которые нам предстояло брать. Там находился тот самый блиндаж с сетью траншей и окопов. «Пегас» показывал мне видео, на которых было видно, как им подвозили калиброванные бревна для сооружения укреплений и траншей, и они постоянно что-то строили и рыли. Раз в пять дней, у них проходила ротация. Все было организованно по натовским образцам. Мы же больше напоминали пиратов, которые живут тем, что добудут в бою. Конечно, нам доставляли наш БК, но подпитываться трофеями ребятам нравилось больше. До ротации нам оставалось в лучшем случае пять месяцев, и поэтому у нас не возникало мыслей о скорейшем выходе в тыл. Расслабляться было некогда, да и незачем.

«Пятерка» вела ожесточенные бои за Клещеевку, а РВшники с боями пробивались по Опытному. Мы не могли двигаться вперед, в сторону Бахмута, чтобы не попасть в тактическое окружение. Ромка многому научился и с легкостью подменял меня на рации. Он знал форму доклада и постановки задач подразделениям. Выходил в эфир и отдавал приказы от моего имени, когда мне нужно было отлучиться.

— Я пошел, — поставил я его в известность и выдвинулся на точку.

— Удачи.

Рома забрал у меня станцию и пошел в сторону заправки, куда ему нужно было отнести воду и батарейки для раций.

Я знал, что Ромка очень хотел вернуться домой, чтобы увидеть своего маленького сына. Всякий раз, когда я на него смотрел перед уходом, эти воспоминания вызывали тепло и симпатию к нему. И мне хотелось, чтобы его мечта осуществилась, и он выжил. Но всякий раз прощаясь на передке, мы оба понимали, что можем больше не встретиться. Я мог не дойти до штаба, а он мог попасть под обстрел и задвухсо-титься. Причин больше никогда не увидеться было больше, чем причин увидеться снова.

«Мои обязанности сейчас напоминают работу кризисного менеджера, — размышлял я по дороге до «Ангара». — После того, как мы выжили в неразберихе первых недель, мы более-менее сложились как подразделение, и теперь необходимо дальше увязывать военные задачи с бытовыми. Я не заканчивал циркового училища, но чувствовал себя акробатом, который едет на одноколесном велосипеде высоко под куполом цирка и одновременно жонглирует гранатами и рацией».

При последнем посещении штаба я попросил командира назначить мне толкового заместителя, и он пообещал мне, что по возвращении «Викинга» из госпиталя мне станет легче. «Викинг» все не возвращался и не возвращался. Где-то далеко на западе, в районе Клещеевки, за которую шли ожесточенные бои, сильно долбила артиллерия. Перед Клещеевкой шла железнодорожная насыпь, которая огибала район с двух сторон, а все господствующие высоты, были заняты противником. «Пятерке» приходилось наступать снизу вверх, подставляя своих бойцов под непрерывный и убийственный огонь. Остатки домов в самом поселке были связаны между собой туннелями и траншеями. Каждый дом представлял из себя, если не самостоятельный «опорник», то место, за которое приходилось биться. Через Клещеевку проходила важная автомобильная дорога, по которой украинцы регулярно подвозили подкрепление и вооружение. Из Бахмута и из Часова яра они могли в любой момент подтянуть свежие силы для контратаки.

«Пегас» показывал мне, как украинская тяжелая техника — танк и МРАП — выехали практически вплотную к позициям «Пятерки» и долбили по ним в упор. Я видел, как снаряд попал в блиндаж и оттуда мешком зеленого цвета вылетел наш боец, нелепо маша в воздухе конечностями. Он рухнул на землю метрах в десяти от места взрыва и не двигался.

— Почему они в них не стреляли? — непонятно кого спрашивал «Пегас».

— Куда? В лоб танка? — удивлялся я. — Так понту нет.

Да и из окопа им не высунуться. Смотри, танки поддерживают крупнокалиберными пулеметами с господствующих высот. Вот эта растительность мешает нашим ПТУРщикам работать по вражеской броне. Украинцы это знают и при движении из Бахмута в сторону Клещеевки прячутся за плотным рядом тополей, насаженным вдоль дороги.

«Пегас» кивал с недовольным лицом и злился на безысходность сложившейся ситуации. Он всеми силами пытался справиться с неправильным устройством этого мира, который никак не хотел вписываться в его идеальные представления.

Я вернулся из мира воспоминаний в реальность и, быстро перебежав дорогу, оказался на территории завода. После попадания на территорию нужно было быстро пробежать еще пару сотен метров, нырнуть в «Ангар» и спуститься в подвал. Логистическая цепь перемещения до ключевых точек была длинной: основной штаб находился в Клиновом, из Клинового припасы и люди доставлялись в Зайцево; между этими населенными пунктами был еще один опорник, созданный для ускорения процесса доставки грузов. А между Зайцево и «Ангаром» мы разбили несколько промежуточных точек, которые помогали нам быстро и оперативно доставлять все, что нужно, на передок и вытаскивать оттуда «трехсотых», погибших и трофеи. В Клиновом сидел мой приятель «Сезам». Именно он руководил доставкой и забором всего необходимого между Клиновым и Зайцево. В полутора километрах от Зайцево был разрушенный мост через реку Бахмутку и зеленый старинный особняк девятнадцатого века. Он, как и мост, был основательно разрушен, но под ним находилось обширное бомбоубежище, которое мы и оборудовали под промежуточную базу — «Шкеру». «Шкериться» на Донбассе значило «прятаться». Это место полностью соответствовало званию схрона. Дальше было еще одно место под названием «Трубы» — огромного диаметра канализационные трубы, которые были проложены под трассой с оборудованной внутри комнатой в пятьдесят квадратных метров. Далее располагался сам завод «Рехау», с его гостеприимными подвалами под цехами. На каждой из позиций был оборудован пост с группой людей, которые передавали друг другу грузы.

Когда мы приехали, у нас не было ни одного технического средства передвижения и вся переноска грузов и тел, осуществлялась вручную. Первые пять дней группы эвакуации и доставки совершали нечеловеческие усилия, чтобы на передовой было БК, а раненые попадали в госпиталь и оставались в живых. Мороз стоял за двадцатку. Именно тогда первый командир эвакуации получил по голове за то, что его бойцы разбрасывались добром по дороге. Первый мотоблок нам дали пользоваться соседи — РВшники. Это значительно облегчило нам нашу работу.

Я вспомнил, как разговаривал об этом в Зайцево с «Сезамом», куда он приезжал за ранеными.

— Где вы «буханку» нашли?

— В гараже одном стояла, сиротинушка. А что? У меня же теперь три рукастых механика! — хвастался он. — Херак! Херак! Завелась — поехала. Я же тут вешался первое время.

«Сезам» зло улыбнулся, вспоминая первые дни.

— Эвакуация в Зайцево пацанов тащит, передают: «Срочно нужно приехать!». Бывало такое, что за сутки восемь рейсов делаешь. А уже спать охота. Глаза слипаются — сил нету! За полчаса долетаешь туда, сидишь ждешь. Эти гребаные прилеты: то там упадет снаряд, то тут. А ты сидишь и ждешь, когда они притащат «трехсотого». Передают: — «Идем пока, жди».

Когда он рассказывал мне это, он переживал и как будто хотел, чтобы я понимал, что ему тут тоже не просто, хоть он и не на передовой. И я понимал и чувствовал вместе с ним эмоциональный коктейль из страха и злости. «Сезам» делал для нашего подразделения не меньше остальных. Он был одной из частей фундамента, на котором держалась остальная конструкция. Человеком, на чьих хозяйственных талантах держалась доставка.

— Сидишь и ждешь, когда притащат. Раньше же пешком все, чтобы не раструсить. Потом мы нашли «квадрик».

Механиков вот недавно нашел нормальных. Начал потихоньку рукастых собирать. Первый «квадрик» отогнал. Маленький тракторенок сделали. Потом два мотоцикла отогнал на эвакуацию. А сейчас вот сделали два больших трактора!

— Теперь точно будет полегче, чем в тот день, когда танк нас разобрал, — вспоминал я. — Там же тридцать «триста» и шесть «двести» было.

— Это был полный бардак! А самое интересное че? Я же не медик! Хер его знает, правильно их там перебинтовали или нет. Помню, учили, что, главное, это артерии перетянуть. Загрузили их и говорят: «Топи!». Ну я понял для себя: «Похер, что орет. Орет — значит живой. Да, больно. Потерпи браток.

Зато выживешь».

«Сезам» задумался.

— Страшно было. Очень. Я же и «Моряка» потом забирал вместе со всеми — с разведчиками нашими из группы «Серебрухи». Там целая машина была «двухсотых». Я этим, кто привез их, говорю: «Открой. Там мой близкий где-то». Там двое наших еще было: «Фармацевт» и молодой один. Хороший такой парнишка. Я «Моряка» там искал, искал и смотрю, он… — «Сезам» запнулся, — лежит. Глаза открыты. Хер знает почему.

Я ему их закрываю, а они открываются. «Жека, задолбал ты, — говорю, — закрой глаза!». Я ему закрываю их, а он опять открывает… Не знаю, че такое. Плохо было. Мы вместе все записались втроем — «Матрос» и «Банур». Дружили мы.

Он опять грустно посмотрел на меня.

— Плохо было. Когда не знаешь «двухсотого» — легче.

А после этого уже похер все стало. И «Банура» тоже жалко.

На данный момент работа эвакуации и доставки до завода была более-менее налажена. Самой большой проблемой были колеса. Все дороги были усеяны осколками и бытовым мусором. Колеса пробивались чуть ли не ежедневно, а взять новых нам было негде. Наши умельцы клеили старые покрышки любыми подручными средствами, поэтому наш автопарк был похож на дорожный транспорт острова свободы, Кубы, где машины не менялись с шестидесятых годов прошлого века.

«Пидары»

Я спустился в подвал и приземлился у печки. Есть я не хотел, а кофе с хорошей сигаретой выпил с удовольствием. Трофейные сигареты «Compliment» мне недавно передал «Айболит». За распитием кофе мы, как обычно, обменивались ничего не значащими фразами с «Басом», «Куском» и другими бойцами из РВ, которые были здесь. Поговорить удавалось урывками, так как «Кусок» и «Бас» постоянно работали на рации, координируя работу своих эвакуационных групп.

— Вчера, кстати, у нас вышел спор сексуального характера, — с улыбкой заявил «Бас». — «Кусок» вон не даст соврать.

— со мной? — испугался «Кусок», ожидая какой-то подставы со стороны пацанов.

— Так ты же его и начал, — напирал на него «Бас». — С хохлами пленными кто разбирался?

— Ни фига себе у вас тут жизнь интересная! Что тут происходит? — встрял я в разговор.

— РВшники вчера притащили двух пленных, «Беда» позвал меня, — кивнул он в сторону бойца, сидевшего справа от меня, — говорит: «Пошли, допросим их». Мы с ними там разговорились. Я даже не знаю, заблудились они там, что ли. Как они попали, двое барбосов этих?

— А! Вон ты про что! — обрадовался «Кусок», что с ним просто шутят. «Кусок», как старый сиделец, всегда был немного «на измене» и постоянно переживал, что его хотят подставить.

— Мы пока их допрашивали, они поняли, что резать на куски их не будут. Убивать тоже. Допросят, да и отправят дальше на фильтрацию. И тут этот, — «Бас» кивнул в сторону довольного «Куска», — их и спрашивает, как они нас называют. Те давай ломаться как девочки-восьмиклассницы.

— Я им и говорю: «Давай говори правду. Ничего не будет!», — влез в рассказ «Кусок». — Хохол этот стал переживать: мол, вы же не расстроитесь? Мы ему пояснили, что мы не из тех, кто расстраивается из-за слов. Ну он и говорит: «Мы вас пидорами называем». Тут «Бас» влез в базар.

— Ага. Я говорю: «Стоп! Это плагиат! Это мы вас пидорами называем. Вам нужно придумать что-то другое! Вы чего пидоров не любите? Они же вам всем миром помогают: и Европа, и Штаты. Для вас это слово должно быть не оскорбление, а вазелин на душу». Поржали, короче, с ними, и их увели дальше. Такие дела. Хмм… Пидоры.

Постепенно все разошлись, и мы остались с «Басом» одни. Я стал его расспрашивать про дела в его хозяйстве и про взаимодействие с соседями.

— Да нормально все. РВшники в большинстве своем неплохие ребята. Есть, конечно, некоторые, которым бы я в печень дал, но в основном серьезные бойцы. Особенно вот этот, что тут сидел, — «Беда». Они же создавались как разведка. Типа лучшие из лучших! Элита! И командир их, «Конг», отличный мужик. Ты же сам видел: он еще с Попасной ими командует. Без отпусков, как мне сказали, воюет.

— Да. Серьезный командир.

— Мы же с «Максом» тогда хотели или к тебе, или к ним ухо дить от этого… прости Господи. Я у них тут кое-какие боеприпасы беру по дружбе. А что им? Они же по домам в Опытном идут. И снабжение у них получше нашего. Там, видимо, их глав ный с нашим самым главным в друзьях. У них и «трубы» какие хочешь, и мины на выбор.

— У нас уже тоже кое-что появилось, — заметил я. — А остальное, ты нам поможешь у них выменять.

— У них и теплаки и «ночники». Все, что захватили, — все их. Для работы. Используй — не хочу. А мы все в штаб тащим.

А они уже там решают, дать нам назад или не дать.

«Бас» так искренне возмущался несправедливости этой ситуации, что становилось грустно и хотелось поддержать его, чтобы он не рвал себе душу.

— Да Бог его знает, когда вы посчитаете нужным дать мне этот теплак, если хохлы вот прямо рядом. Я вот выходил, когда с Вальком… Я их слышу, но не вижу. Они были вот в этом саду — понятно, что у них там что-то нарыто было. Из-за деревьев их и не видно совсем. Но в темноте, если бы был у нас хоть один прибор, можно было видеть вообще замечательно.

— Им тоже тут нелегко. И пацанам из «Пятерки», которые Клещеевку берут, — перевел я разговор на другую тему. — Мне командир РВшников рассказывал, что недавно у них группа погибла. Восточнее «Торгового Центра», который они взяли, стоят маленькие такие домики двухэтажные. Позапрошлого века строения. И дальше — трехэтажки. Группа в дом запрыгнула и зашла на второй этаж. А грузины-наемники, которые там воюют, штурманули и взяли первый этаж под ними. То есть наши на втором, а грузины на первом. Грузины предлагали нашим сдаваться. Наши, понятно, послали их нахуй. Бились, бились. БК кончается. Паренек один в окно сиганул и к нашим прибежал. Пытались они им помочь, а, когда дом отбили, увидели, что там все погибли. Грузин главный после на связь выходил. Мол, присылай командир еще группу. Давление психологическое такое, значит.

— Доберемся мы и до грузин. И до поляков. Это вопрос времени. «Конг» за своих, я думаю, не попустит.

— Ладно, пока есть час еще пойду полежу у вас там на ящиках в комнате.

До того, как РВшники взяли эти позиции, здесь располагались украинские военные. В дальней комнате, где было оборудовано спальное место, было тесно и уютно. Тут, как и везде, были слышны «прилеты», но здесь они звучали тише, и это создавало ощущение большей защищенности, чем в других местах этого здания. Я прилег на ящик из-под натовских снарядов с чешской маркировкой и повернулся на бок. Мой взгляд уперся в рождественскую открытку, на которой был нарисован ангел с золотистым нимбом. А рядом с этим рисунком был написан текст на украинском языке. Текст был написан детским почерком и адресован украинскому солдату, которого девятилетняя девочка Лена, поздравляла с наступающим Новым годом. Точно такие же письма мы получали от наших школьников, когда я был в Чечне. В этом письме были любовь и тепло, на которые способны только дети. Я читал его и мне были понятны ее слова: «Дорогий солдат. Бажаю Toбi в новому роцi щастя i миру над головою. Здоров’я Toбi i твoiм друзям з якими ти служит. Cnacибi Toбi що ти охороняеш мiй сон i мене.

Нехай Дiд Мороз принесе Toбi подарунки i ти зможеш поТхати на Новий piк додому до батькiв. 3 любов’ю. Лена. 9 рокiв».

Это письмо было обезличено и адресовано любому солдату, который его читал: украинскому, русскому, американскому, польскому — любому неизвестному солдату, который находился под пулями и снарядами на передовой. И, несмотря на то что оно было написано нашему врагу, я воспринимал его как письмо, адресованное мне. В данный момент я был тем солдатом, который нуждался в тепле, заботливом слове и пожелании вернуться домой целым и невредимым.

Я был тем солдатом, который бы с удовольствием поехал на Новый год к родителям, чтобы встретить его среди друзей и родных. Это письмо объединяло, а не сеяло зерна войны. Оно было про простые и вечные ценности, которые так необходимы каждому.

Любая война заканчивается миром. Отдельные люди и народы перестают ненавидеть и убивать друг друга. Они садятся за стол переговоров, начинают ездить друг к другу в гости и разговаривать. Я видел много фильмов, когда американские ветераны встречались с японскими и вьетнамскими солдатами, которые воевали по разные стороны фронта.

— Спасибо тебе, девочка Лена, от солдата. Быть может, через несколько лет я смогу встретиться с украинскими десантниками, которые сидят по ту сторону, и смогу поговорить с ними не только о том, как мы убивали друг друга, но и о чем-то хорошем, — прошептал я, закрывая глаза.

Я подремал пару часов и стал собираться обратно. От постоянного недосыпа и усталости организм вошел в состояние «тревожного дельфина» — у меня стали возникать слуховые галлюцинации. Я стал слышать невнятный шепот сопровождавшийся тихой, спокойной музыкой. Было такое ощущение, что я с легкого похмелья, но без головных болей.

Зрение стало резче и контрастнее, как будто я смотрел на мир через черно-белый фильтр. Тревога стала настолько привычной, что в минуты, когда она пропадала, я тревожился о том, что не тревожусь. Я посоветовался по этому поводу с нашими медиками, и они поставили диагноз «контузия».

— «Констебль»! Тебе нужно прокапать «Магнезию». Это важный! Если хочиш имет голова после война, — сказал похожий на арабского шейха медик «Талса».

К нам в отделение стали постепенно возвращаться те, кто получил легкие ранения в первые дни. Их быстро латали, восстанавливали в том месте, где мы встретили первых Кашников, и возвращали назад. Я очень ждал возвращения «Викинга». Это было детское ожидание волшебника в голубом вертолете, который прилетит и облегчит мою жизнь, как обещал «Крапива». Однако это длилось так долго, что в один момент я уже перестал ждать и думал, что «Викинг» не вернется, а уедет в другое подразделение.

— Привет, Констебль, — тихо сказал «Викинг», запрыгнув ко мне в окоп. Следом за ним запрыгнуло еще несколько бойцов.

— Вот, пополнение привел.

— Здорово! Ну наконец-то! — обрадовался я ему как ребенок заводному паровозику. — Как ты? Все ок?

— Да, — сказал он и посмотрел на меня взглядом раненого олененка. — Я жив. А «Серебруха погиб»…

— Да, погиб… Здорово, что ты вернулся. Я уже тут подустал один. Возьмешь на себя северное направление? Мне самому сейчас везде рулить приходится. Не набегаешься. И работать, и бойцов в тонусе держать, и в штаб бегать. Ты вовремя вернулся! — бодро стал говорить я, надеясь на его ответный энтузиазм.

— Я, наверное, не смогу командовать. Может, просто какую-то позицию мне дашь?

— И все?

Он посмотрел на меня грустными, просящими глазами.

То, что произошло с «Викингом», можно было назвать феноменом, который запечатлел на своей картине известный американский художник и военный корреспондент Томас Ли. Боевая психическая травма, или посттравматический синдром, в простонародье называемый «взглядом на две тысячи ярдов». «Викинг» сдулся. Мне было страшно, потому что я видел, что он не сможет управлять подразделением. Вся ответственность так и останется на мне. Человек, который учил меня, как ориентироваться в программе корректировки огня, стал зависать и путаться в этом простом для него деле. Он превратился в большого беззащитного и испуганного ребенка.

Я отправил его к Жене, чтобы он дал ему позицию и несколько бойцов в подчинение. Нужно было посмотреть, на что он способен, несмотря на свое состояние. Я дал ему пробное задание, чтобы оценить его боеспособность.

Он молча согласился. Попрощался и ушел.

«Викинг» удалялся по траншее на запад, а я стоял сзади и смотрел на его сгорбленную спину и поникшие плечи.

— «Викинг» — «Констеблю». На рассвете сделайте то, о чем я просил.

— Принял.

Необходимо было вытащить двух наших «двухсотых», которые лежали в пятидесяти метрах от украинских позиций. Нужно было подползти к ним на рассвете, когда тепловизор перестает выдавать тепловые сигнатуры, и забрать наших погибших вместе с оружием. «Викинг» сформировал группу и пополз вместе с ними за нашими бойцами. Привязав семидесятиметровую веревку к ногам «двухсотых», они отползли и вытащили их вместе с оружием.

— «Констебль» — «Викингу». Мы их забрали. Присылай эвакуацию.

Штаб. Зайцево

Мы вторую неделю сидели статично на позициях без серьезных попыток наступления. Разведки боем и периодические накаты друг на друга можно было не брать в расчет — это стало повседневной рутиной. Каждые три дня я стал приходить в штаб и плотнее общаться с командиром.

— Как дела? — спросил командир, когда я в очередной раз пришел к нему за пополнением.

— Да от этого сидения на жопе начинает дисциплина проседать. Лучше, когда бои идут: бойцы тогда находятся в тонусе, движуха какая-то, азарт.

— Согласен. Что-то придумай для них.

— Я и так по позициям бегаю. Взбадриваю их. У одного «Айболита» все отлично в группе. Все оборудовано. Под БК несколько блиндажей разных. Даже это продумали. Чтобы в случае прилета весь БК не потерять.

— Молодцы. А чего ты там орал на них в эфире, я слышал тут на днях?

— Да пришел на позицию, которой «Викинг» руководит, а у них заряды для РПГ — пороха в картонных тубах — валяются в снегу. Отсырело все и намокло. А они у меня недавно только просили прислать им еще. Я не выдержал и наорал на них. Заодно на всех остальных собак спустил. Теперь они все, как у «Айболита», блиндажи роют для хранения запасов.

Я посмотрел на него.

— «Викинг» пришел, но легче не стало.

— Ну, значит, не оправдались наши с тобой ожидания. Толковых людей мало. Как там твой эксперимент с постепенным пополнением?

— Да, по-моему, не работает. Им, наоборот, еще хуже становится.

После того как погибла группа пополнения из Вшников, я посоветовался с командиром и решил провести эксперимент. Я стал выводить пополнение на передовую постепенно, чтобы дать им адаптироваться к войне и привыкнуть к ее ужасам. Группу из Зайцево мы размещали на «Шкере», группу со «Шкеры» перемещали на «Трубы», а оттуда бойцы перемещались на «Дядю Васю», чтобы дальше разойтись по позициям на передовой.

Эксперимент дал совершенно противоположный результат. Бойцы, попав на запасные позиции, получали травму свидетеля. Они пассивно участвовали в войне и видели все ее ужасы заранее. Ежедневно через них проходили «двухсотые» и «трехсотые». Они видели самую кровавую сторону войны своими глазами. Слышали стоны и рассказы раненых, когда помогали их эвакуировать. Они понимали, что скоро наступит их черед. Страх смерти и увечий рос в них по мере приближения к передку. Несмотря на то, что они были вооружены и имели по десять магазинов каждый, у них даже не было элементарной возможности открыть огонь по постоянно атакующим их дронам. При звуке коптера они просто бросали носилки и разбегались в разные стороны. Помимо сбросов «воланчиков», они попадали под обстрелы артиллерии и минометов. Это не добавляло им храбрости. В них постепенно формировалась выученная беспомощность — неспособность повлиять на свою судьбу и что-либо предпринять для своего спасения. Феномен, который описывали писатели лично прошедшие советские и немецкие концлагеря: Варлам Шаламов в своих «Колымских рассказах», Виктор Франка в своей самой знаменитой книге «Скажи жизни: «Да»!» и Эгер в своем «Выборе». Лиши человека ресурсов и возможности влиять на свою судьбу, забери у него надежду и помести в ситуацию полной неопределенности, где от тебя никак не зависит твое выживание, и психика посыплется. Собаки, которых били током и которые не могли выбраться из клетки, даже когда их после этого помещали в клетку, из которой они легко могли выбраться, не делали это. Они ложились на пол и терпели удары током, переставая бороться за свою жизнь и комфорт. Мой неудачный эксперимент оказывал на бойцов точно такой же эффект.

— Нужно поменять порядок, — подсказал мне командир. — Пополнение сразу ведешь на передок, а пацанам с передка даешь немного оттянуться на дальних точках. Типа как отпуск.

— Сомнительный отпуск, но я попробую.

— В общем, принимай решение сам. Как быть с этими точками и бойцами на них.

Он крепко пожал мне руку своей жесткой рукой.

Мне очень нравилось отсутствие ручного управления со стороны командира. Вера в компетентность подчиненных среднего звена была системной в «Конторе». При такой системе управления на должности командира мог задержаться только тот, кто мог брать на себя ответственность и принимать последствия своих решений. Тот, кто нуждался в постоянных указаниях и поджопниках, на такой должности держался недолго — первый же бой выводил его на чистую воду. Чем жестче был контроль сверху, тем больше безынициативных командиров, не способных принимать решения, может спрятаться в тени дисциплины. В этой войне формировалась профессиональная армия, закаленная в боях.

— Привет командир! — обнял меня «Сезам», оказавшийся в штабе.

— Как ты?

— Нормально, — довольный этой внезапной встречей ответил я. — Командир? Какой я теперь тебе командир? Давай по имени?

— Как скажешь, «Констебль». Пошли кофе попьем и поговорим заодно. А то в прошлый и не поговорили толком.

Он привел меня в какую-то избушку, и мы спустились в прилично оборудованный подвал. Мы сели. Боец, который был тут, налил нам по стакану кофе. Я расслабился и закурил.

Адик любил подробные повествования. Он начинал рассказывать про одно, мысль его цеплялась за какое-то другое воспоминание и вытаскивала на свет несколько параллельных историй, которые он начинал рассказать одновременно. При этом он старался удержать в голове нить изначального повествования и в самый неожиданный момент прыгал обратно к нему.

— А знаешь, из-за чего рамс пошел?

Я помотал головой.

— Короче, пока мы в учебке были, у нас был рамс с теми, кто там был уже. Нас сто человек. Этот баран, значит, начинает нас строить. Орет что-то. Ни порядка, ни счета. Баран, в общем. Только с рацией.

«Сезам» стал живо рассказывать в лицах и искренне возмущался крайней несообразительности этого старшего.

— Я ему говорю: «Ты че? Берешь пять человек. Раз, два, три, четыре, пять! И так двадцать раз. Что тут не ясно? Сорок минут ты построить нас не мог!».

— Ну, и? — жду я кульминацию рассказа маленького Чингиз-хана.

— Рацию у него забирают, отдают мне. «Рули соткой!»

— Проявился ты, значит. Я тебя сразу вычислил. Что ты «главшпан»!

— Я же старшиной роты был, когда срочку служил.

После этой канители говорят: «Поедешь в Клиновое». Взяли со всего взвода меня и «Пудка». «Пудка» отправили на «зубы драконьи» — заграждения против танков делать. А меня позицию готовить.

Лицо «Сезама» стало грустным.

— Я реально не хотел. А командир говорит: «Будешь старшиной и не трахает».

Адик стукнул себя ладонью по коленке, так что кофе выплеснулся у него из стакана.

— В итоге поехал обратно в Клиновое транзит делать всему взводу.

— Так чему удивляться? Ты же говорил, что в чайхане работал кем-то?

— Я почти десять лет отработал управляющим. Начинал с японских ресторанов. Потом уже кавказская, грузинская, итальянская кухня. Начинал барменом, а потом поднялся до территориального управляющего.

— У тебя же талант администратора. Человек, который решает вопросы.

— Приготовил два здания для личного состава. Штаб. Здание связи. Только все приготовил, мне говорят: «Едешь в Зайцево готовить». Еду в Зайцево дальше готовить. Приготовил все, и пошли транзит и трафик.

— А как ты людей находил, там же надо штат какой-то собирать?

— А я же знал всех еще в учебке. У меня же были номера жетонов, позывные. Все было записано в тетрадке изначально, — объяснял мне Адик, как балбесу. — А еще из-за чего спалился? Когда в Попаске были, там был «Люгер» и «Пацан».

— Оружейник?

— Да, а «Пацан» — связист. Там еще старшина «Ханой» ничего не может понять! А еще эти двое, которые вообще ноль.

А нам привезли ништяки: конфеты, печенье, всю эту херню. Они говорят: «А как делить?».

— Ну и тут ты подсуетился, конечно? Влез, хоть тебя никто и не просил.

— Они, короче, тупили, тупили. Я говорю: «Что там сложного?». Я прихожу, там коробки стоят. Тетрадку достаю.

У нас здесь сто тридцать человек. А здесь сколько коробок? Восемь. Так считай печенье и дели поровну! Заставил их печенье поштучно считать и кофе ложками перемерять.

«Сезам» засмеялся, довольный своими проделками.

— Ну чуть-чуть посмеялся, поугорал над ними. После взял да раздал по коробке на взвод и по две банки кофе. А они мне: «А что так можно было?!» Короче, умора. Осталось две коробки лишних.

— Вот ты тип, конечно! — радовался я вместе с ним. — Мошенник!

— А они наивные. Я говорю, с этими двумя коробками нужно строго. Зеки вас за несправедливость завалят, если что. Имейте в виду. Они верят! А мне по кайфу. Там тепло еще у них было, хорошо.

Он задумался.

— Потом понеслась. В Попасной навел шорох. «Набил коны» с кем надо. Клиновое приготовил. Зайцево приготовил. Приехал в Клиновое и пошел транзит. 26-го ноября в бой пошли. А я там, в Клиновом, бегаю в одного. И я понимал, что один не везу. Мне уже «зеленую» дали кого-нибудь взять себе. Отобрал «Вербу», «Бербера». Оба реально рукастые.

Один — кровельщик. Второй — механик. Потом еще двоих дали.

Мы сидели пили кофе и вспоминали какими мы были месяц назад. «Сезам» расспрашивал меня про ребят, с которыми он сидел. Хотя он знал даже больше, чем я. Тюремное радио работало и в этих условиях. Регулярно вытаскивая раненых, «Сезам» расспрашивал их о происходящем на передке и в силу памяти отточенной многолетней хозяйственной деятельностью запоминал такие детали, на которые я бы не обратил внимание. Он прослушивал и мониторил все переговоры по рации, которые шли с передовой. Я рассказал ему про разговор с командиром и положение дел с пополнением.

— Командир у нас реальный пахан. За своих горой! Помнишь, как он переживал, когда группа «Банура» в неразберихе боя оказалась между позициями хохлов. Я еще по рации слышу, как они кричат: «Что происходит? И впереди, и сзади противник. По нам ведут огонь со всех сторон». Помнишь?

— Это когда в первый день, перед этим танком гребаным?

— Ну да! Помнишь, командир им в рацию кричал: «“Банур”! “Банурчик”! Братское сердце! Вы только вырвитесь! Давайте, пацаны!».

Адик говорил это так проникновенно, что мне стало жалко «Банура», всю его группу, себя и командира.

— Они тогда выскочили в тыл к ВСУшникам и постреляли там человек восемь. И к твоим позициям проскочили. А тут путаница эта с паролями… И наши давай по ним стрелять. Думали, накат пошел. Чудом они тогда проскочили. Сердце у меня прямо рвалось на части из-за них. И командир еще со своим «Банурчиком», — распереживался «Сезам».

— Ладно, «братское сердце». Пора мне двигать назад.

— Привет всем. Будешь идти сюда — маякуй. Пацанам привет от меня.

Он проводил меня до выхода и, зная мою любовь к хорошим сигаретам, дал мне пачку из личных запасов и печенья.

Изменение логистики

Еще сильнее я убедился в том, что гуманистический эксперимент провалился, когда шел обратно на свои позиции. Дойдя до точки, где сидел «Магазин», я увидел, как из блиндажа выползло какое-то чучело, отдаленно напоминающее Леху.

— Леха? Ты что ли? А что это ты себе отрастил?

— Борода.

Он попытался погладить свою торчащую в разные стороны метлу из жестких прутьев, которыми заросло его лицо.

— А под носом что? Тактические усы? Смотри у тебя вон в них осколки от миномета застряли, — пошутил я и засмеялся.

— Костян, чо тут делать? Я тут уже вконец отупел. Вы там хоть стреляете, врагов бьете. А у меня одни трупы и раненые. Каждый божий день. Туда, — Леха ткнул пальцем с нестриженым ногтем в сторону Бахмута, — идут целые, а оттуда приносят всех в крови и в куски разодранных.

— Я тебя понял, друг мой. Тут у вас не «Шкера», а «Гасево». Пора вас тут разбирать — правильно командир говорит.

С этого момента я поменял стратегию и сделал так, как мы обсуждали с командиром. Новое пополнение прямым ходом отправлялось на передок, а те, кто уже себя как-то зарекомендовал и проявил, отправлялись на ротацию, на эти отдаленные позиции. Пробыв там неделю, они возвращались на передовую. За это время новенькие получали свой первый боевой опыт и тоже отправлялись отдыхать. Самую последнюю точку перед передовыми позициями мы назвали «Пивбар».

В нем я оставлял «стариков-разбойников».

Обычно с каждым пополнением приходил какой-то ветеран «пересидок» преклонного возраста и немощного телосложения. Кто и зачем их брал в ЧВК оставалось загадкой. Я четко понимал, что штурмовики из них не получатся. Я принял решение, что такие бойцы будут выполнять роль доставки. Мы подтаскивали на «Пивбар» все, что необходимо, а они таскали это дальше. На войне при грамотном распределении всем находилось полезное занятие. Но потери регулярно вносили свои коррективы в эту отлаженную систему. Часто приходилось брать для работы на передке тех, кто был доступен в данный момент.

На следующий день мне поступила команда от командира прийти на «Дядю Васю» и встретить особое пополнение. Как только стемнело, я добежал до точки и познакомился с двумя великанами из ВДВ. Спустившись в повал, я увидел пару двухметровых бойцов, которых к нам отправили из Министерства обороны. Выглядели они угрожающе и напоминали героев мультфильма «Вовочка в тридевятом царстве» — «двое из ларца, одинаковых с лица».

— Привет, — басом поздоровался их старший, протянув мне огромную клешню. — Командир расчета ПТУР «Боцман». Прибыли в ваше распоряжение. Есть приказ работать с вами и отстреливать все, что будет двигаться в зоне нашего поражения. Мы из ВДВ. Тульские.

— Здорово, — растерялся я. — Давай подумаем, что мы можем делать вместе. А вас насколько прислали?

— Дело такое… — он слегка замялся. — Пока других задач не поступит. Может, на неделю… А, может, и дольше. Тут уж как наш комбат решит.

— Давай подумаем, как нам лучше взаимодействовать.

Я достал планшет и открыл карту.

— Крайняя позиция с запада у нас тут. Вот идет дорога на Клещеевку, и нам она нужна. Трафик украинский на ней большой. Вот тут, с запада, за Клещеевку бьются наши соседи. Мы ждем, пока они подравняют нам фланг. Вот тут, с востока, в Опытном, другие наши соседи. Но у них все более-менее отлично. Думаю, что разумно вам своим агрегатом перекрыть кислород противнику на дороге. Зайдете на позицию к моему командиру «Айболиту» и будете охотиться на технику. Ну и иногда постреливать по нужным нам блиндажам в сторону Бахмута.

— Хорошо.

Было видно, что перспектива стрелять с близкого расстояния его пугала.

Я стал показывать ему съемки с нашего коптера, на которых было видно маршрут передвижения украинского танка, который нас беспокоил.

— Смотри, «Боцман»! Видишь, есть метров двадцать, где нет тополей вдоль дороги? Сможешь поджечь его именно в этом промежутке?

— Попробуем, — пробасил он.

— Они хорошо знают все наши позиции. Танк этот голый участок старается пройти на максималках. Поэтому его нужно ловить по звуку еще на выезде из Бахмута.

— Задача ясна. Когда выдвигаемся? — тут же отреагировал «Боцман».

— Давай перекусим, кофе попьем и выдвинемся.

Я посмотрел на их серьезные и слегка перепуганный лица.

— А вы чего такие серьезные, мужики? Помните, как говорил барон Мюнхгаузен?

Они молча смотрели на меня.

— «Улыбайтесь. Обязательно улыбайтесь господа! Потому что самые великие глупости на земле делаются с серьезным лицом». Обстановка у нас пиратская. Так что добро пожаловать на борт! «Боцман» с помощником нам очень пригодятся.

Медики разогрели нам кашу с тушенкой, достали соленья, и мы очень вкусно отужинали в тишине и спокойствии. У меня было хорошее и веселое настроение. Мне хотелось, чтобы у всех присутствующих было так же тепло и уютно на душе.

Мы решили подождать «Айболита», который должен был подтянуться сюда, принести ништяки, скоординировать действия и забрать ПТУРщиков с собой на позицию.

В это время пришел «Бас» со своей группой эвакуации.

На тот момент у него сформировалась постоянная группа эвакуации, которая работала настолько скрытно и профессионально, что перестала нести потери.

— Привет, урки! — поприветствовал я их, находясь в некоторой эйфории от проглоченной пищи и хорошей сигареты с кофе.

— Ты вот, «Констебль», все говоришь «урки», «урки»…

«Бас» посмотрел на меня с осуждением.

— А вот даже не понимаешь, о чем говоришь. Так сказать, не понимаешь семантического и смыслового значения этого слова. Не знаю, как кто… Чужая душа — потемки. Но, на самом деле, «урок» среди нас нет. Разве что «Кусок». Но это он пусть сам за себя скажет, когда проснется.

«Бас» задумался, собираясь с мыслями.

— По твоим понятиям, я урка, раз сидел. А это не так. Урки — это совсем другого склада люди. То есть в каком плане? Люди принципов. Рецидивисты. Понимаешь?

В его взгляде я видел учительское снисхождение к малограмотному в вопросах тюремной иерархии человеку, который объяснял гражданскому человеку базовые правила и понятия.

— Это такие люди, которые живут по определенным правилам. Они противопоставляют себя системе, которая существует в обществе — особенно власти в тюрьме и зоне. А кто из нас такой? Из моей зоны сюда записались в основном завхозы и мужики. Мы же все тут «первоходы». Да и преступления у нас тяжелые. Воров нет ни одного. А вот те, кто из других зон, кто сидел неоднократно, те, может, и урки. Хотя поди их пойми. Насмотрелся я уже на них. Урка будет до последнего ветошью прикидываться, чтобы не отсвечивать. Но если вопрется, то вопрется до конца.

— Вот! — зацепился я за слова «Баса». — Я тебя, пока мы сюда не попали, не видел. Как ты так ветошью прикидывался?

— Конечно не видел. Потому что я ж не идиот там чешуей блестеть, так скажем. Я неплохо стреляю. А на полигоне я стрелял, куда хотел стрелять. Не то чтобы попадать, а именно чтоб попадать, куда нужно. То есть я где-то там гранаты бросал — ну не туда, куда надо было, а туда, куда хотел. То есть я понимал четко: если я покажу сейчас все, что умею и знаю, меня вопрут так, что я оттуда просто не вернусь. Но у меня другая задача — вернуться домой. Но это не значит, что я где-то буду прятаться или где-то скрываться. Нет. Я буду честно делать свою работу. Но с умом. И ребята мои такие.

Он посмотрел на своих бойцов, по виду которых было ясно, что они уважают и полностью доверяют своему командиру.

— Ошибку свою осознаю. Вопрос закрыт. В вашей иерархии я ничего не понимаю, и вижу, что есть тут у вас какое-то противостояние, но в чем оно не понимаю.

— Обращайся, если что. Мы свою работу делать будем, как нужно, — закончил разговор «Бас».

Уж в ком, в ком, а в нем я не сомневался, и в его подразделении тоже.

Краем глаза я видел, что десантники не понимали, что происходит. Они молча смотрели то на меня, то на группу эвакуации и ждали, наверное, что я сейчас буду показывать свою власть и командовать. Для них такие отношения внутри подразделения вызывали тревогу, смешанную с недоумением.

— Расскажи лучше, что нового на передке?

— Да вот нашли немного трофеев.

Они положили три автомата, жетоны и документы украинских военных.

— Вот еще медицины немного.

В подвал спустился «Айболит». В этот день, как раз был «разгон»: по старой тюремной традиции по всем позициям разносили трофейные ништяки — печенье, сигареты, чай, сало, конфеты. Десантники сразу попали в долю и получили свою порцию. Как только они стали частью нашего подразделения, они тут же стали «своими». Обстановка разрядилась сама собой, и мы стали координировать наши действия и пить кофе.

— Вы там, случайно, сало не у хохлов вымениваете?

— Наоборот. Можем им предложить.

— Отличная идея! — обрадовался я возможности приколоться. — Ты там лазишь со своими бойцами по яблоневому саду?

— Не яблоневому, а айвовому! — поправил меня «Бас».

— Вот ты дотошный дядя, — удивился я его скрупулезности в словах.

— Не дотошный я. Я просто люблю точность и порядок.

— Хорошо. «Айболит», пусть бойцы возьмут сала и поменяют сало на боеприпасы и автоматы у украинцев.

— А у вас так можно? — наклонившись ко мне, шепотом спросил меня «Боцман». — Такие отношения между бойцами и командиром?

— Расслабься, братан. Ты же в «Вагнере». У нас тут по-простому, но могут и отпиздить, если что.

Я заржал, а со мной и все остальные. Десантники неуверенно заулыбались и выдохнули.

— А нас к вам как раз за недоразумение с комбатом отправили… В ссылку.

— О! Как в сказке про братца Кролика и Дядюшку Лиса… «Только не бросай меня в терновый куст!». Мы вас тут еще больше испортим — к сожалению твоего комбата. Научим плохому, так сказать.

— Кстати… У вас тут стрелковым разжиться можно?

Оказалось, что у них не было автоматов, которые у них забрали перед отправкой к нам. Мы тут же торжественно выдали им их. «Бас» дал им по десять магазинов с патронами из личных запасов и килограмм патронов рассыпухой.

Пришла группа РВешников во главе с командиром, «Кедром», которым мы помогали запрыгнуть в частные дома, и принесла «двухсотого».

— Прикинь… Суициднулся, — негромко сказал он мне. — Чеку снял с гранаты и прижал к шее у артерии.

— Как это?

Я впервые сталкивался с такой ситуацией, и она ошеломля ла своей неестественностью. В том месте, где все яростно боролись за жизнь, нашелся боец, который убил сам себя.

— Хер его знает. Не выдержал морально. Вот голова и отлетела в прямом и переносном смысле.

— Без причины? — не мог поверить я в произошедшее.

— Просто крыша поехала. У нас там последние несколько дней арта с утра до ночи работала. Сломался человек психически. Устал ждать смерти. И вот подорвался.

— Ожидание смерти хуже самой смерти. Я только читал про такое… Думал, для красного словца Шаламов писал.

С этого момента у нас появился свой «пиратский» ПТУР, который работал с Жениных позиций по дороге на Клещеевку и по позициям противника. Наши ребята из группы «Айболита» быстро принарядили их в трофейные вещи, и «Боцман» стал напоминать своей тельняшкой и манерой общаться героя фильма «Аты-баты, шли солдаты» — матроса противотанкового взвода «Балтику».

«Лучники»

Буквально через несколько дней к нам прислали специалистов с ПЗРК, которым сразу дали погоняло «Лучники». ПЗРК — переносной зенитный ракетный комплекс — стрелял ракетами, очень напоминавшими стрелы. Расчет был «конторский», но, в отличие от нас, боевых бомжей, они выглядели супермодными рейнджерами. Их можно было смело отправлять на фотосессию в журнал «Солдат удачи» или на канал «Звезда», чтобы они продемонстрировали всю силу войны в стиле «Лухари». Еще в Молькино я увидел, как тренировали элитные части, относящиеся к ССО — силам специальных операций, в которые и входили операторы ПЗРК. В их задачи входила борьба с авиацией противника.

Штурмовая украинская авиация издалека, не залетая в зону поражения, регулярно отрабатывала по нам НУРСами — неуправляемыми реактивными снарядами — и улетала без каких-либо трудностей к себе в тыл. С первых дней пребывания на передке у меня определенно был в голове когнитивный диссонанс, а по-русски говоря, недопонимание: откуда у украинской стороны авиация, если по телевизору мне говорили, что она вся истреблена, как воробьи в Китае во времена культурной революции. В реальности, авиация не просто была — ее было много. Вражеские «стрекозы» Ми-8 и Ми-24 практически беспрепятственно расстреливали наши позиции.

В наши задачи входило, заслышав звук вертушек, тут же выйти на командира и дать ему информацию о их приближении. Так как в последнее время таких звуков стало кратно больше, к нам прислали этих бравых ребят с луками. По словам командира, они были так же хороши, как знаменитые английские лучники времен средневековых войн, из среды которых вышел «славный парень Робин Гуд». Они прибыли и стали охотиться за воздушными целями.

В то же самое время я выпросил у командира трофейный дальномер, который позволял «Айболиту» вычислять расстояние до цели, и мы начали свою охоту по наведению артиллерии на цели в расположении врага. «Айболит» оказался прекрасным разведчиком. Он ежедневно отслеживал места расположения вражеской артиллерии и расчеты ПЗРК, которые работали по нашей авиации.

— «Констебль» — «Айболиту». На северо-западе от нас, на стадионе «Авангард», вижу пуски ракет. Предположительно работает установка «Град». Как принял?

— Принял тебя хорошо. Передаю координаты дальше.

— Слушай «Констебль», могут «Лучники» по танку отработать, пока десантники со своим ПТУРом отсутствуют? Он тут по дороге гоняет, покоя нам не дает.

— Попрошу сделать.

В тот раз они промахнулись и попали по тополю.

Через день их перевели северо-восточнее, в район Иван-Града, где авиацию противника было намного лучше наблюдать визуально. «Лучники» исчезли так же неожиданно, как и появились, а заколдованный танк остался с нами.

Конечно, они больше напоминали арбалетчиков, а не романтических лучников. Лучник взращивался с детства. Отец вешал лепешку диаметром десять сантиметров, и ребенок не мог ее съесть, пока не попадал в нее из лука. Лучшая мотивация — это нужда. А какая нужда может быть сильнее голода. С появлением арбалета, которым мог пользоваться любой мало обученный крестьянин, эпоха романтики ушла в небытие, как рыцари и самураи с приходом огнестрельного оружия.

«Любое вооружение рождает необходимость защититься от него. Так появились бронежилеты, тепловые ловушки, уводящие в сторону «Стингеры» и РЭБы для подавления сигнала дронов», — размышлял я, в очередной раз проделывая свой неизбежный семикилометровый путь в штаб.

Мысль моя плавно скользила между прошлым, настоящим и будущим и сама собой вышла на воспоминания о Маринке — девушке, с которой у меня не было ни сексуальной, ни романтической связи.

«Интересно, где она сейчас? Что делает? Вспоминает ли меня или давно решила, что я погиб? Почему она заплакала? — недоумевал я — Я ей, по сути, никто…».

Эти слезы были моим утешением. Билетом в тот мир, который я давно покинул и в который не надеялся вернуться.

Новый друг

«Горбунок»-командир «тяжей» стал моим новым приятелем. Когда он рассказывал о себе, я видел много сходств со своей жизнью: непростые отношения с родителями, занятие единоборствами и воспитание суровой улицей. Всякий раз, когда я приходил в Зайцево, я останавливался у него в располаге, где был устроен микросоциум артиллеристов. В основной своей массе, это были мужики, которые еще не сильно много были на передовой и поэтому мои рассказы о жизни там были для них интересны. Они задавали мне вопросы, на которые я им с удовольствием отвечал. Когда я уставал, я брал у них планшет, на который связисты закачивали фильмы, и шел в дальнюю комнату, чтобы побыть одному и посмотреть кино.

Я смотрел много бестолковых фильмов, но именно они и были нужны. Я не хотел думать. Я хотел расслабить свой мозг и, не размышляя ни о чем, следить за происходящим на экране. Это позволяло вспомнить, что есть другой мир, в котором нет войны. Я знал, что буквально в двухстах километрах от Бахмута течет обычная мирная жизнь, в которой люди не думают о том, что их Родина ведет кровопролитную войну за свое место в мире и что именно эта война определит будущее мира на много лет вперед. Война, ответственная за расстановку сил в Европе и за то, станем ли мы третьесортным сырьевым придатком или будем претендовать на лидерскую позицию, которую по праву занимала Россия много-много веков.

Перед выходом на позиции я сел попить чай, который мне заварили мужики, и стал расспрашивать «Горбунка» про его боевой путь в качестве военного. «Горбунок», как и «Крапива», был для меня профессиональным военным. Человеком-войной. Я же не считал себя по настоящему военным, потому что мне было важно сохранить в себе гражданского человека, который вернется к мирной жизни. К кабинету психолога, бизнесу и мотоциклам.

— А насчет сравнения… — неспешно рассуждал «Горбунок», — то, что касается Украины 2014-го года и Сирии 2015-го года. Конечно, это разные войны. И даже сейчас я смотрю: у меня вроде есть боевой опыт, и не малый, но приходится переучиваться. Вникать в новые технологии. Потому что, допустим, я никогда не сталкивался вот с этими «Мавиками».

— В Сирии же они уже были… вроде? — уточнял я.

— Корректировка артогня велась при их помощи. Было такое. Но чтобы, допустим, эти дроны скидывали гранаты?

Это, конечно, для меня очень новое. Пришлось быстро адаптироваться. Чем быстрее адаптируешься к новому на войне, тем дольше проживешь. На самом деле, так и есть. Вообще, есть такой момент, что если неделю ты проживаешь на войне… если неделю жив-здоров… ты там, пробегал, пострелял. То, в принципе, твоя дальнейшая судьба будет благополучной. Да, могут конечно «затрехсотить», но уже не убьют. Потому что как практика показывала, день-два, если ты действительно не смог себя найти, не смог понять вообще, что там происходит, то это «двести», — он посмотрел на меня и добавил:

— Честно скажу, я всегда отговариваю людей. Тех, кто, допустим, хочет пойти с гражданки. Я их называю «героями».

— То есть я, по-твоему, «герой»? — усмехнувшись спросил я «Горбунка».

— Ты? Нет. «Герои» — это люди, не имеющие никакого опыта. Не знающие вообще ничего. Так нельзя. Это война не 2014-го года, где там стояли на блокпостах с «линейками». Здесь уже война такая серьезная. Прям война-война. Здесь работает очень хорошо артиллерия, здесь работают дроны.

В Сирии было, конечно, повеселее немножко, но это тоже была другая война. В 14-м году я помню, первый раз столкнулся с тем, что у них были экраны. Они высчитывали, откуда «выход» орудия идет. Там какая суть? Там выставляется экран. У него три таких ноги. Вставляется экран в землю и показывает вибрацию земли. За счет этого он через какую-то программу высчитывает и выдает координаты, откуда стреляет орудие. Если раньше там прямо шли воевали — гранаты там, автомат — то сейчас можно просто перекидываться ракетами, скидывать на людей гранаты с неба. Сидеть где-то играть как в компьютерную игру. Это, конечно, немножко другое все.

«Горбунок» говорил, пробуя выработать новые стратегии адаптации к изменившимся условиям войны. Он размышлял вслух и параллельно анализировал происходящее.

— Здесь внимательность нужна. Здесь нужен хороший слух. Даже не то что хороший слух, а просто надо владеть всем. То есть ты не можешь как по Арбату пройти, погулять. Ты сразу смотришь, где какая ямка. Ты слушаешь небо — какой-то летит «Мавик». То есть ты сразу обрисовываешь себе всю остановку. Обязательно нужно слушать эфир. Наш «Мавик» летит — не наш?

Он задумался и замолчал.

— Я думаю, это, на самом деле тяжело чисто морально. Это усталость какая-то во все вникать. Все это через себя пропускать.

— Ты все говоришь и понимаешь верно, — согласился я с «Горбунком».

Мы замолчали.

— Хорошо у вас тут, но пора двигать, — грустно сказал я ему.

На самом деле мне очень не хотелось покидать это душевное место с неспешными разговорами, но нужно было собираться и уходить. Я встал, пожал руки «тяжам» и вышел в донбасские сумерки.

Я вернулся в то место, где ежесекундно нужно вникать и наблюдать за происходящим и максимально рефлексировать и быть осознанным. «Поместить бы сюда всех этих блогеров и учителей осознанности во главе с Экхартом Толле! Вот бы они тут погрузились в вечное «здесь и сейчас», — думал я, пробираясь на передок. Всякий раз, когда мне приходилось возвращаться назад, мне нужно было опять перенастраиваться и адаптироваться к войне. Слушать небо и окружающий мир, который, как и во времена наших очень-очень далеких предков, таил в себе ежеминутную опасность. Роберт Лихи в своей книге про тревогу писал именно об этом.

— Спасибо вам, мои далекие и тревожные предки, от которых мне досталось обостренное чувство опасности, спасающее мне сейчас жизнь.

Как только я вернулся на позицию, я позвал Женю, «Викинга» и «Абакана», чтобы рассказать им про наши планы. Мы стали планировать операцию, которую необходимо будет провернуть завтра.

— Пацаны… Я так рад, что вы живые! — неожиданно сказал «Викинг».

Мы замерли от неожиданности, а он сидел и радостно улыбался нам своей открытой улыбкой.

— Вот теперь я тебя прямо почувствовал, братан! — сказал я ему и обнял за плечи. — Такое ощущение, что, когда нас танк расхерачил, ты уснул. А сейчас проснулся!

Мы стали смеяться, глядя друг на друга, чувствуя, как наши легкие наполняет воздух.

Дорога в штаб на совещание

Днем от командира прибежал посыльный с запиской.

То, что сообщение от него поступила не по рации, говорило о важности и секретности этой информации. Командир ждал меня вечером в штабе, чтобы скоординировать предстоящую операцию с новым командиром артиллерии «Горбунком».

— Ничего себе! «Горбунок» теперь у нас отвечает за всю арту, а не только за «тяжей». Круто! И если меня зовут на совещание с его участием, то, как говорил боец «Попандопуло» из фильма «Свадьба в Малиновке», «чует мое сердце, что мы на кануне грандиозного “шухера”»! Я написал ответ и нагрузил посыльного трофеями, чтобы он не шел назад порожняком.

В течение дня, который прошел без особых эксцессов, не считая рутинных дел по командованию группами, доставки БК и питания на позиции, выноса раненых и подтягивание на их место бойцов с тыловых позиций, я находился в приподнятом настроении, связанном с утренним приглашением командира.

Люди редко испытывают одну эмоцию или одно чувство. Чаще всего чувства меняются быстро и зависят от ежесекундной оценки нами происходящих событий. Большинство людей, к сожалению, не понимают, как далеко шагнуло изучение мозга и психики человека в современном мире и по-прежнему объясняют происходящее мистическими совпадениями, нумерологией, магией и влиянием на себя звезд, магнитных бурь и прочих внешних сил. Но в большинстве своем наши переживания зависят от наших убеждений, которые выражают себя в виде оценочных мыслей в той или иной ситуации. Как говорил Монтень: «Люди страдают не от того, что с ними происходит, а от того, как они интерпретируют происходящее». Об этом же говорили Аристотель, Эпиктет, Толстой, Вольтер, Марк Аврелий и многие-многие другие.

Мои смешанные и противоречивые чувства тревоги и возбуждения в течение дня были связанным с тем, что я одновременно и хотел, чтобы началась какая-то дви-жуха, и боялся этого. Дождавшись вечера, я заранее вышел в сторону штаба, чтобы успеть зайти к медикам.

Быстро добравшись до «Дяди Васи», я сделал перевязку и присел попить чайку с «Басом». Он, как и я, никогда не спал до тех пор, пока его последняя группа не вернется с задания.

— Как жизнь, товарищ командир? — спросил я и ткнул кулаком его в плечо.

— Да лучше, конечно, чем в первый день, когда мы сюда пришли. Помнишь, какой холод был?

Я мгновенно вспомнил трясущегося и завернутого в полиэтиленовый мешок «Абакана» и кивнул.

— Мы, когда пришли в этот подвал, на «Ангар», — он обвел взглядом помещение подвала, — у нас же ничего не было. Даже мешков спальных не было. Мы все в осенней форме.

Курточки там вот эти на нас… Ни белья теплого, ничего.

Я всю ночь тогда проходил пешком, потому что от холода заснуть не мог. «Макс», бедолага, где-то нашел кресло, залез в него с ногами, калачом свернулся и броником накрывался.

«Бас» улыбнулся.

— Ну я понимал, реально нет смысла спать ложится, потому что две минуты, и ты подрываешься от холода.

— А сейчас мы тут типа вообще в шоколаде. Тепло. Кофе пьем. «Комплимент» от украинцев курим.

Я с удовольствием затянулся сигаретой.

— Я злой был от этого. И еще от того, что тут наблюдал…

Глаза «Баса» прищурились и стали злее.

— Смотрю, деятель тут один побежал «Антигену» кровать строить. И себе рядом, но чуть пониже. То есть дал понять… Психологический такой ход. Ты командир, а я рядышком. Тоже командир, но так, чуть поменьше. Сейчас медиков охраняет в Зайцево. Не знаю, что он там охраняет, блять. У них там даже есть время качаться. Они там себе какую-то штангу соорудили. Хочешь ты качаться, так носи БК на передок, а оттуда «трехсотых» — и накачаешься.

— Дааа… — включил я свое профессиональное психологическое активное слушание.

Я понимал, что «Басу», как и мне, нужен кто-то, кому он может выговаривать то, что накопилось. Каждый из нас нуждался в человеке, который может просто выслушать и понять. Не давать советов, не останавливать и не переубеждать, что тут все хорошо. Просто выслушать и поддержать, соглашаясь, что часть людей тут действительно гондоны.

— Потом еще когда выносили «двухсотых», когда «трехсотых» носили там… Вот эта лесополка. Ну, ты представляешь, что там с ней. Там постоянный обстрел.

Ландшафт каждые три минуты меняется. Деревья там эти валяются, в темноте полнейшей. У нас ни одного прибора ночного видения не было. Все наощупь. «Макс» говорит: «Да на хер это надо? Пошли на дорогу!». Короче, на дорогу вышли, поперли этих самых раненых. Потому что таскать их ночью там, по этой посадке… Ну одного в два часа максимум. Пока его вынесешь, так остальные вытекут. Половина попрятались. Страшно им блять. Всем страшно. Так что? Пришлось, короче, применить приемы.

— Сейчас-то как?

— Получше. Я тут подобрал команду. Хорошие ребята. Особенно «Прапор». Он прапорщиком был раньше. Лезет везде и не ссыт. Назначил его вместо «Макса». «Птица»… послал доставать «двухсотых». Зачем их доставать во время обстрелов? Говорю ему: «Положим людей». А он мне: «Идите». Вот «Макс» пошел. Он же был у меня старшим этих групп. Ему вот ногу миной повредило. Три кости перебило в стопе. Зачем было идти?

Пока «Бас» делился со мной своими переживаниями по поводу прошлого, пришел «Пегас», у которого здесь находилась точка вылета и зарядки батарей беспилотника.

— Здорово, «Констебль». Мне командир сказал с тобой вместе в штаб идти. Я тут снял, что нужно, что нам назавтра пригодиться.

— Привет, «конь с крыльями»!

Я с теплой улыбкой протянул я руку «Пегасу».

Он был щуплым и невысоким пареньком, из Краснодарского края.

— Ну пошли, раз ты свои дела закончил.

Я посмотрел на «Баса».

— Завтра, наверное, пойдем вперед. У нас как с БК? Нужно затариться побольше. И еще… нам бы моих любимых мин с растяжками побольше. Можешь у РВшников намутить? Я еще в штабе у Сереги «Пустырника» попробую пробить что-то.

— Не знаю… Спрошу. Про БК не беспокойся. Кое-что имеется.

Я был на триста процентов уверен, что имелось у него не мало.

На фото боец «Гастат (Пегас)»

Ходить с «Пегасом» было, с одной стороны, интересно, потому что он не затыкался всю дорогу, с другой стороны, такой способ общения не является взаимным. Есть такие люди, которые как радио транслируют в эфир все, что в данный момент происходит в их голове. Такой способ переработки информации и рефлексии характерен для людей тревожных, которые забалтывают свое беспокойство разговорами, или людей, которые таким образом слушая самих себя анализируют происходящее. Это выглядит, как общение и коммуникация, но на самом деле от коммуникации в этом мало. Связь идет в одну сторону и отклика не требует. Видимо, и «Пегасу», хотелось, чтобы его просто слушали. Я в очередной раз попадал в ситуацию, когда окружающие начинали меня воспринимать как человека, который умеет слушать, и начинали непроизвольно использовать мое умение в своих целях. Имидж психолога и наработанные профессиональные навыки делали свое дело, хотел я этого или нет. Я любил слушать и систематизировать полученные факты.

— Что говоришь? — переспросил меня «Пегас», потому что не расслышал мой вопрос, занятый своими мыслями, которые он вслух выдавал в эфир. — Как попал в «Вагнер»? — Он тут же переключился на ответ, в секунду забыв о том, что рассказывал ранее: — Моя история такова. Я в восемнадцать лет ушел в армию. Ну до этого еще учился в техникуме. Отслужил срочку и вернулся. А у меня был, так скажем, очень хороший товарищ, который занимался сбытом наркотиков. Как-то раз я поехал с ним…

«Пегас» замолчал, видимо подбирая слова, чтобы охарактеризовать своего приятеля и ситуацию.

— И тем самым… он меня подставил, и я попал в тюрьму.

А он нет. Сам он остался на свободе. Пробыл я в тюрьме шесть лет. Дали мне десять и миллион штрафа еще запросили. А когда началась СВО, я решил, что если приедут, то по-любому пойду. Потому что у меня есть сложившийся психологический портрет с детства: и дядя воевал, и семья вся военные. Поэтому я не сомневался, что пойду. И как только они приехали, я сразу пошел воевать, — спокойным и монотонным голосом рассказывал «Пегас».

Это уже была не первая история, в которой простые ребята не сомневались, что хотят воевать. Они были гражданами своей страны и для них совсем не стоял вопрос о том, нужно ли воевать. Они знали, что гражданам страны нужно воевать, отстаивая ее интересы.

Я думаю, то же самое происходило в Украине. За тридцать лет, которые прошли с развала СССР, выросло поколение, которое ассоциировало себя не с СССР и его историей, а с теми годами, когда Украина жила как отдельное государство. В 1991 году, когда она обрела независимость, многим было не так много лет, чтобы вспоминать об СССР как о своей Родине. Они не смотрели советские фильмы и не читали советские книги. Их мировоззрение формировалось совершенно в других условиях. В отличии от «Пегаса» с его «психологическим портретом».

— Я ни секунды не сомневался в своем выборе. Нам пообещали, что мы перед отправкой сможем позвонить родным, но все происходило так быстро, что я не успевал следить за событиями. В итоге нас за один день собрали, переодели, и в этот же день отвезли в тренировочный лагерь.

— И как тебе там было? В лагере тренировочном.

— Мне все нравилось. Такое странное чувство: и интересно, и страшно одновременно. Поэтому я не знаю… Я всегда хотел, чтобы мной гордились. Хотел уважать себя как мужчину. А каждый мужчина в нашей стране должен защищать свою Родину и своих родных. Я, перед тем как поехать уже на войну, позвонил бабушке. Она единственная, кто знала, что я еду. И она говорит: «Я тебя, конечно, понимаю, но я конечно против». И я ей ответил: «Если не будет таких отважных дураков, как я, то кто будет защищать всех отважных дураков?». Блин… Ну ты понял? Короче, кто будет защищать Родину?

— Ты, значит, патриот?

Он кивнул мне с серьезным видом.

— А «Пегасом» как стал?

— Ну как… Нас сначала привезли в первый тренировочный лагерь, и мы там пробыли два дня. Там отрабатывали стойки и так далее… Спали по два часа. В общем нас там серьезно гоняли. А когда привезли во второй тренировочный лагерь, то отобрали тридцать человек и стали тренировать отдельно. В итоге у нас там были все специальности. Я должен был стать сапером.

Когда «Пегас» рассказывал свою историю, он как будто погружался в транс и напоминал слепого Гомера, нараспев пересказывающего «Илиаду».

— Но как-то так вышло… Я стал проявлять сильный интерес к БПЛА, и наконец подошел к инструктору и стал заниматься.

И у меня с первого раза все стало отлично получаться. В итоге я был запасным БПЛАшником, но, когда мы приехали на третий полигон, я стал основным. Я стал ходить и обучать ребят.

В общем инструктор все передал мне, и стал командиром группы разведки.

— «Серебруха»?

— Ага… Он постоянно куда-то уходил, а я получал «Мавик» и шел обучать ребят. Хотя я сам особо ничего не умел. Всему учился в процессе.

— Мда… «Серебруха» вообще странно себя вел. Профессиональный вертолетчик… Зачем-то поперся в «Вагнер»?

— Может, он просто тупой? — между делом выдвинул гипотезу «Пегас». — Я тоже не понял, зачем отдавать мне то, что ты умеешь лучше, и идти в штурмовики, чтобы погибнуть за час? А, может, тщеславие… Героем хотел стать. Ордена, медали…

— А корректировке он тебя учил?

— Сам додумался. Знаешь, там примерно прикидывал, что и как. А потом мы все дружно поехали сюда. В первом же бою он погиб… Ну ты знаешь. И вот я стал основным оператором.

— Ясно. Значит, благодаря желанию и стечению обстоятельств ты из сапера превратился в оператора дрона.

«Пегас» кивнул.

В этот момент вдалеке я услышал «выход» и интуитивно понял, что прилетит недалеко отсюда. Это было удивительно, как на войне обострились интуиция и инстинкты. В голове как будто открылся третий глаз и я, часто даже не понимая как, по едва уловимым особенностям звука мины или снаряда стал понимать направление и время прилета. От первого звука упавшей вдалеке мины в голове загудело — началась контрбатарейная борьба, и в ней проснулся пчелиный рой. Он стал метаться в поисках выхода наружу внутри черепа, и от этого свербящего чувства очень захотелось почесать череп изнутри.

Днем из-за обилия разных шумов я не обращал сильного внимания на то, что со мной происходит. Но с приходом ночи, когда наступала относительная тишина, я ощущал контузию сильнее. Помимо звука в голове во рту появлялся кислый привкус железа и неприятные покалывания в конечностях. Обращаться за полноценной помощью и уезжать в тыл, в связи с этим я считал стремным. Уличное воспитание не позволяло переступить через сформировавшиеся пацанские убеждения. А они требовали голосом «старших»: «Можешь терпеть — терпи!». Когда я слышал от бойцов, что у них контузия, я искренне не понимал, что они от меня хотят — «Это война. Тут стреляют. Тут у всех контузия. Контузия может быть даже от того, что ты десять раз выстрелил из РПГ». Медикам я так и говорил, когда они наседали на меня: «В Москве уровень шума сильно превышает допустимые децибелы. Там все контуженные. И ничего, живут!».

«Наверное, нужно прокапать себе курс магнезии и витаминов, как предлагал наш медик, — решил я для себя. — Что такое контузия?»

«Контузия головного мозга — это разновидность черепно-мозговой травмы, которая происходит, когда взрывная волна воздействует на твой мозг и бьет его силой волны о черепную коробку. Происходит ушиб мозга, вследствие которого в нем могут произойти множественные травмы отдельных участков; и от того, какой участок пострадал, зависят те проблемы, которые возникают у бойца. Кто-то теряет слух, кто-то начинает заикаться, кто-то начинает слышать то, чего нет, или ощущать странные запахи и вкусы. А кто-то, при тяжелой контузии, теряет память и впадает в кому». — вспомнились мне куски сведений из психопатологии, которую я проходил в институте.

Мозг — аппарат очень тонкий и нежный, и повреждения даром не проходят. Но, если помогать ему восстанавливаться, он в силу нейропластичности может вернуть утраченные части или сформировать новые.

«Тем более нужно соглашаться с нашим медиком и прокапать себе капельницы с витаминами и магнезией, для профилактики», — убеждал я себя не игнорировать знаки, которые посылал мне мой мозг. Выжить и заикаться, или ссаться под себя не хотелось.

Так, под звуки падающих мин и снарядов и бубнежа «Пегаса» мы дошли до Зайцево и зашли в штаб. Первый, кого я увидел, был «Горбунок». Он оказался в новой бандане. Судя по надписи, она была микрокопией флага известного казачьего генерала Бакланова — героя войны на Кавказе. На черном фоне был изображен белый череп с костями, который называли «Головой Адама», а по кругу шла надпись на старославянском из «Символа Веры»: «Чаю воскресение мертвых и жизни будущего века. Аминь». Точно такой же флаг висел за спиной известного донбасского блогера — Владлена Татарского — во время его эфиров.

— Привет, Володя!

Я пожал руку «Горбунка».

— Поздравляю тебя с новой должностью!

— Спасибо, — скромно, испытывая стеснение, поблагодарил он.

Командира еще не было. Мы вышли покурить на улицу и заговорили о его новом назначении.

— Смотри, как у тебя карьера поперла в гору, — порадовался я. — Из заключенного в командиры «тяжей». А теперь и в командира всей артиллерии!

— Ну, да… — растерянно поддакивал он моим восторженным заявлениям. — Тут с одним только разобрался, и такая история… Меня же и на «тяжей» тогда неожиданно поставили. Дали мне в руки все, что было, и личный состав. Я только все настроил, и вот опять. Орудия перечистили. Что сделать не могли сами, отдали в ремонт старшине. Условия житья улучшили.

— Молодцы вы.

— Да на самом деле все пока бедненько. Ну, скажем так, для меня после Сирии, это не очень организовано. Я и командиру говорил, что надо что-то менять. То есть у нас есть целое подразделение «тяжей», но в принципе в «тяжах» у нас нет никого.

Видно было, что Володя болеет за свое дело так же, как «Бас» и «Сезам» болели за свои участки ответственности.

— У нас особо нет никакого оружия, — «Горбунок» стал загибать пальцы, — у нас особо никто не умеет стрелять.

У нас особо ну ничего такого вообще не происходит. То есть у нас каждый штурм — это вот просто пацаны твои идут с голой жопой, без поддержки артиллерии. Да хоть какой-то поддержки.

— С твоим приходом все изменилось, — поддержал я его. — А сейчас ты и с артой поработаешь. Заживем!

— Придется опять все заново. С «тяжами» я потихоньку вник.

— Да где же потихоньку? Ты же уже все организовал. Теперь благодаря тебе у нас есть расчеты, которые заступают на дежурство в ночь. Есть расчеты, которые работают в день. Ты все классно сделал.

— Это же ответственность. В первую очередь перед людьми. Все хотят домой живыми вернуться, — стал серьезно мне объяснять «Горбунок».

Он не просто открывал рот и произносил высокопарные слова. Он так думал и поступал, соответственно своим убеждениям.

— Я же всегда, прежде чем выставлять расчеты там «Сапога», АГСа — ты же видишь, — я сам туда первый прихожу, смотрю огневые позиции. Сам выбираю. И только после этого я туда личный состав выставляю. Ни одна пехота не должна идти без артиллерии, без артподготовки.

Это действительно было так. Он нисколько не преувеличивал и не обманывал. Он не выпускал личный состав на позиции, пока сам не убеждался в том, что там безопасно. Что там есть где укрыться и людям, и технике. Я знал, что он постоянно разговаривал с командиром и просил его раздобыть еще оружия: минометов и что-то крупнее.

— Два дня назад, представляешь, вызывает меня командир артиллерии «Коминтерн» и говорит: «Ты встанешь на мою должность. Пошли знакомиться с новыми обязанностями», — «Горбунок» развел руки и растерянно продолжил: — Конечно я был не готов к такому повороту событий, но и отказываться, думаю, не самое лучшее.

— Да все будет нормально, Володя.

— Пока, знаешь, ко мне тут присматриваются… Это понятно.

Через пятнадцать минут приехал командир, и мы втроем стали планировать операцию по захвату блиндажа, возле которого меня ранило. Командир достал планшет, и мы еще раз стали рассматривать позицию, несмотря на то что давно ее знали.

— Вот позиция у заправки. От нее ровно на запад идет противотанковый ров, как раз к этому блиндажу. Есть капонир и одиночные окопы, где противник периодически выставляет дозор. Одна группа пойдет отсюда. Вторая группа пойдет отсюда, по этой посадке — от наших позиций, которые держат «Айболит» и «Викинг». Ты, — командир обратился к «Пегасу», — поднимешь «птицу» и будешь корректировать продвижение. Самое главное не пропустить их подкрепление, которое может пойти откуда угодно. Украинцы на севере, со стороны Бахмута, на западе и северо-западе, со стороны Клещеевки.

И на юго-западе. Заберем этот блиндаж и двинем дальше. Сколько до него метров, «Констебль»?

— Весь ров девятьсот девяносто семь метров. До блиндажа от заправки метров четыреста пятьдесят.

— Что думаешь, «Горбунок»?

— Я там был. Посмотрел, где лучше всего расположить расчеты АГС. Думаю, там без артиллерии не вариант отработать. Нам нужно подавить «сто двадцатым» минометом активность противника и его огневые точки. Параллельно, подавить АГСами возможность пополнения с этих направлений, — Володя ткнул пальцем сначала в ров, по которому шла подпитка с запада к блиндажу, после — в дорогу, по которой шел подвоз с севера, — и заскочить штурмовыми группами в этот укреп, пока враг не опомнился.

— Давай попробуем, — нейтрально заметил «Крапива». — Что для этого нужно?

— Миномет «сто двадцатый». «Нона», я слышал, есть. Рассчитать, сколько необходимо снарядов на этот окоп. Посмотреть радиус разрыва и посчитать, сколько фугасных, а сколько осколочных необходимо туда запустить.

— Поедем с тобой к нашей основной артиллерии и попросим нам помочь. Сколько нужно выстрелов?

— Думаю, штук восемь-десять. Главное, первые два попасть правильно, а после мы уже пристреляемся.

— Хорошо. Садись в машину, поедем съездим к нашим ар-телам. Ну что, «Констебль»… В этот раз возьмем?

— Думаю, да, — ответил я искренне.

Но возьмем мы или нет, я не знал.

— Бери пополнение и собирай группы, — закончил собрание «Крапива».

Они с «Горбунком» уехали, а я пошел искать «Пустырника» — оружейника взвода.

Мы вместе с ним были в Молькино, и он был одним и тех, над кем прикалывались инструкторы по поводу его внешнего вида. «Пустырник» со своим другом «Люгером» приехал в «Вагнер» в своей очень модной экипировке из Москвы. Все на них выглядело брендовым. Поэтому инструкторы часто шутили, что их завалят одними из первых, потому что в своей красивой одежке они похожи на командиров. А, значит, станут приоритетными целью для снайпера.

«Люгер» вместе со старшиной «Ханоем» сидели в Клиновом и занимались решением огромного количества технических и бюрократических задач — в том числе и получением БК из запасов ЧВК и Родины. Далее «Пустырник» по нашему запросу привозил заказанное в Зайцево. БК распределялся между подразделениями. «Пустырник» был нормальным и немного выебистым москвичом, который регулярно отгребал за это от командира. Внешне он был невысок и худощав, а внутренне умен и образован. Его интеллект зачастую мешал ему относиться ко всему проще, и он регулярно пытался вставить свои пять копеек там, где нужно было молчать. Я рассказал ему, что нам в ближайшее время понадобятся противопехотные мины ПОМ-2Р, которые очень удобны для первичной обороны, как профилактика возможных контратак противника.

— Кинул ее метров на двадцать, она выкинула четыре растяжки, и у тебя пятнадцать-двадцать метров фронта прикрыто. Вот нам таких штук двадцать нужно.

— У нас нет… — начал было «Пустырник», но под моим убедительным взглядом, тут же поправился: — Попробую найти.

— Очень нужно! Эти мины любимы и дороги мне, как первая любовь, и память о прошлом.

«Пустырник» улыбнулся.

«Сними с него эту красивую экипировку, одень по-другому, и он станет студентом третьего курса или начинающим инженером», — подумал я, разглядывая лицо «Пустырника».

Сделав все дела, я зашел в домик, где меня ждали пять бойцов пополнения. Я проинструктировал их, выяснил, что военных среди них нет и стандартно завершил консультацию.

— Выдвигаемся через полчаса. Вопросы есть?

— Привет, «Констебль»! — радостно поздоровался со мной незнакомец и протянул руку.

— Привет… Ты откуда меня знаешь?

— Я с тобой в окопе тогда был, когда танк этот стрелял.

Меня ранило, а ты командовал тогда. Не помнишь меня?

— Дружище. Я, конечно, рад, что ты выжил, — заговорил я с улыбкой, — но, насколько ты помнишь, там была жопа. Ты думаешь, я всех помню?

Он внимательно слушал меня, и я понимал, что ему было важно, чтобы я помнил его, как помнил всех своих солдат Александр Македонский. Я шел воевать со своим подразделением — когда к нам в окоп набилось куча народу из соседних отделений, запомнить всех было не реально.

— Теперь я тебя точно запомню и при встрече мы еще с тобой познакомимся поближе.

Боец радостно кивнул.

— А пока назначаю тебя старшим по группе. Будешь мне помогать. Пойдешь замыкающим.

— Хорошо.

Он показал мне кулак с поднятым вверх большим пальцем и оттянутым вниз мизинцем — знак «Джамбо», являющийся приветствием наемников во всем мире. Он давно и прочно вошел в повседневный обиход «оркестрантов» для опознавания «свой-чужой».

Постоянный трафик людей начал формировать во мне специфическое отношение к пополнению. Постепенно запустились процессы расчеловечивания и исчезновения эмпатии к живым, думающим и страдающим существам. Помимо думающего и чувствующего психолога внутри меня появился профессиональный и адаптированный к войне фронтовик-вояка. Его больше интересовали функции этих людей, а не сами люди. На что они способны и какую пользу могут принести подразделению.

Я повел их своим особенным путем, чтобы минимизировать любые возможные риски обстрела и сброса ВОГов. Знатоки вождения групп на передок пытались критиковать меня, упрекая в излишней бдительности. В ответ на это я приводил железный аргумент: «Еще ни в одной моей группе, даже включая самую первую, когда я вел свой взвод впервые, у меня не было, ни “двухсотых”, ни “трехсотых”!». Я водил свои группы как разведчик: где было нужно, мы ползли и продирались по лесополосе, где было нужно — бежали и прятались. Бойцы по-разному реагировали на опасность, и уже на этом этапе было видно, у кого больше шансов выжить. Кто-то все понимал и быстро перестраивался, кому-то было нужно попасть в переделку, чтобы осознать серьезность положения. А если этого не происходило, то исход был неизбежен.

Война — это самый суровый и честный тест на выживание. Тут есть ты и смерть. Это не компьютерная игра, в которой ты можешь сохраниться и перезаписаться. Тут труп — это труп. Чтобы выжить и выиграть у «Босса-смерти», тебе нужно проявлять все свои умения и способности, которые ты накопил в течение жизни: физические, психологические, социальные и духовные. И чем их больше, тем больше вероятность, что ты сообразишь быстрее смерти. Извернешься ужом, чтобы обыграть и обхитрить ее.

До подвала мы добрались без приключений. Я сдался медикам, и они стали капать мне медикаменты. Мне нравилось проходить медицинские процедуры, во время которых я чувствовал состояние детской защищенности и повышенной заботы о себе. Я закрыл глаза и представил, что лежу в обычной больнице на окраине Москвы и после капельницы будет сон-час.

— «Констебль»?

Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел «Баса».

— Я нашел его. Этого… потеряшку.

— Кого? Какого? — не понимал я, что он от меня хочет.

— Этого, которого не было ни среди мертвых, ни среди живых. Помнишь, мы не могли понять, куда он делся? По спискам есть, а в жизни нет. У РВшников был, подлец.

— Я не специально, — сказал боец с испуганным лицом. — Я же все это время на передке как вша лобковая лазил!

— Ты хоть помнишь, к кому ты шел со своей группой?

— Нет. Нас же эти вели… провожающие. Ну и когда всех положило, я вместе со всеми сюда пришел. Тут «Кусок» говорит: «Давай бери и неси». Я и носил все это время.

— Балда! Мы тут ищем тебя, ищем. Всю округу облазили в поисках трупа. Уже хотели подавать тебя как пропавшего без вести. Представь, родные твои получили бы известие.

А ты тут у меня под носом живешь. Ходишь тудым-сюдым, а я и не в курсе.

— Оставляй его себе. Раз он врос в логистические цепочки, пусть и дальше носит под твоим руководством.

— Теперь я твой командир, — указал на себя пальцем «Бас». — Слушать с этого момента только мои приказы и тех, на кого я покажу этим пальцем.

Утром я вернулся на свою позицию у стелы с надписью «Бахмут». Пока я готовился к командировке, я успел немного прочитать про этот город и оказалось, что он имеет очень интересную историю.

История города Бахмут ведет свой отсчет с 1571 года. Именно тогда царь Иван Грозный для отпора крымским татарам и защиты южного рубежа русского государства приказал создавать пограничные засеки по рекам Айдар и Северский Донец. В письменных источниках упоминается «Бахмутская сторожа» — шестая по счету из семи и расположенная «усть Черного Жеребца, от Святогорской сторожи полднище». В те времена эти земли принадлежали донским казакам, которые милостиво разрешали предпринимателям добывать соль в рапных озерах. Сначала работы велись кустарно, но постепенно методы были усовершенствованы. К 1630 году соледобыча велась уже в промышленных масштабах. На землях Бахмута появились полноценные солеварни. Пришедшему к власти Петру.

Первому это не понравилось. Бахмутские солеварни были национализированы. Добыча соли обложена налогом. А все это дело стала охранять образованная из бахмутских, торских и маяцких казаков ЧВК «Бахмутская казачья компания».

Однако кроме донских казаков существовали еще и из-юмские, которым тоже хотелось присоединиться к соляному промыслу, чего совсем не желали донские казаки. Изюмскому атаману удалось оттеснить донских казаков, написав на них кляузу Петру Первому. Смысл кляузы состоял в том, что донские забросили охрану, все разворовали и вообще недостойны милостей. Царь Петр купился на письма полковника Шидловского, построил новую крепость, и в 1704 году подчинил регион и соледобычу изюмским казакам. Донские считали эти земли своими и подняли восстание, получившее название Булавинского — по имени своего атамана. Они захватили солеварни и забрали промыслы себе. К Булавину присоединились покоренные бахмутские казаки и запорожцы. Чтобы навести порядок в регионе, российский император был вынужден отвлечь на усмирение восставших двадцатитысячное войско, так нужное ему в этот момент в войне со шведами. Царские войска с задачей справились блестяще: зачинщиков и всех жителей порубили, а город сожгли.

Петр Первый соизволил лично посетить в 1710 году развалины города. Дал команду построить новую крепость, краше и крепче прежней, и отдал ее в охрану «черкасам» изюмского казацкого полка, переведенным в Бахмут из Таганрога. Именно с этого момента город стал развиваться. Появились ратуша, таможня, кузницы, амбары. Однако Бахмут ждало очередное падение и запустение. Выкосив практически весь город, пришла чума, после которой казаков для дальнейшей деятельности собирали со всей округи: от Изюма до Острогожска. Были привезены два сербских полка, возглавляемые Иваном Шевичем и Райко Прерадовичем. Приняв российское подданство, они испросили местечко для своего размещения. Их просьба была удовлетворена. В 1753 году на бахмутской земле, состоящей тогда в Воронежской губернии, появились сербы, греки, валахи, венгры, молдаване, болгары, турки и евреи.

Бахмут стал административным центром Славяносербии, которая просуществовала десять лет и была ликвидирована Екатериной II по причине того, что сербы воровали. На момент проверки комиссией по припискам в 1763 году из 4264 жителей в Славяносербии осталось 1264. Славяносербии пришел конец, и она, в итоге, стала частью вновь созданной Новоросской губернии.

В общем, земля эта была исконно русской с тех пор, как Иван Грозный забрал ее у степняков. «Соль и кровь» — два слова, в которые укладывалась вся история крепости Бахмут.

Я стоял у блиндажа, смотрел на стелу с отметинами от пуль и осколков, руководил процессами подразделения по рации и вдруг увидел, как вдоль выкорчеванной обстрелами лесополосы к нашему блиндажу приближался боец китайской терракотовой армии. Вся его форма и даже лицо были покрыты коркой лоснящейся глины. Создавалось такое ощущение, что его специально валяли и катали по жидкой глине, а после натирали до блеска специальным войлоком.

«Возможно именно это и спасло его от пули снайпера, — с улыбкой подумал я. — Если его просто прислонить к окопу, или положить на землю, он сойдет за кучу грязи».

Боец подошел ближе, и мне показалось, что я его знаю.

— Привит, «Констебль»! — закричал он с каким-то мягким выговором.

— Ты кто, чучело?

Я всмотрелся еще раз в его щуплую фигуру и тут у меня в голове щелкнуло:

— «Маслен»! Ты что ли? Ничего себе!

— Ага… Я! — сказал он с легким белорусским акцентом, широко улыбаясь. — Живой.

«Маслен» был оператором БПЛА из моего взвода. С самого начала я обещал ему, что он будет нашим взводным оператором дрона, которому я доверю свой «Мавик». На полигоне он зарекомендовал себя как умелый пользователь дрона и должен был работать в паре с «Пегасом». Белорусский «ботаник», который сел за то, что содержал интернет-магазин по продаже наркоты. Если бы с него можно было снять всю его грязную одежду и переодеть в простой костюм какой-нибудь белорусской трикотажной фабрики, то «Маслен» выглядел бы как школьник.

— Ты откуда, друг мой?

Не взирая на то, что он лоснился от грязи, как тюлень, я обнял его от всей души.

— Я тебя давно похоронил. Думал, что ты стерся.

— А я живой, — еще раз повторил он.

Было видно, что он рад не меньше моего нашей встрече, но стесняется проявлять свои чувства.

— Меня за батарейками и водой послали.

— Кто тебя в этот ад отправил? Я же тебе говорил, что ты со мной будешь.

— Так я был на «Ангаре», и мне «Антиген» сказал: «Иди воюй. Твой час пришел».

Он засмеялся.

— Ну ты даешь. Гляди, кто к нам пришел, — позвал я Рому. — Короче. Слушай сюда. Ты остаешься тут и больше на заправку не возвращаешься.

Он стоял и улыбался мне во весь рот.

— Ты сколько там уже?

— Недели две наверное… Не помню.

Я вышел на командира и объяснил ему ситуацию с этим бойцом. «Пегас» подтвердил его компетенции и тоже попросил командира дать ему помощника. Командир дал добро, и «Маслен» отправился мыться и стираться в Зайцево. Я радовался, что многие бойцы из моего первоначального подразделения были живы. Они были особенными для меня. Это были бойцы еще из той наивной, мирной жизни. У меня в памяти запечатлелась картина, когда меня представляли отделению как командира, и я стоял перед ними, всматриваясь в лица. Когда «Маслен» уходил, он несколько раз оглядывался по дороге и махал мне рукой, пока не скрылся из глаз. Я видел, что он счастлив и не может поверить, что его вывели в тыл с самой опасной позиции. «Маслен» не был штурмовиком.

Он был умным, образованным парнем, который мог принести больше пользы в качестве оператора дрона. Мне было тепло от того, что я смог сдержать слово, которое я дал ему на полигоне. Когда я смотрел вслед «Маслену», я вспомнил нашего второго БПЛАшника — «Летуна» — которому повезло меньше.

В тут ночь, когда по нам стрелял танк, ему осколком выбило глаз, и его эвакуировали. «Сезам» говорил мне, что он где-то в госпитале.

«Маслен» в силу обстоятельств нарушил очередность помывки в бане. С того самого момента, когда мы с Женей побывали там и примеряли китайские труселя, установилась живая очередь из бойцов, которые ежедневно отправлялись мыться в Зайцево. Из пятерки, которая обычно находилась на позиции, один боец отправлялся в баню, совмещая помывку с мини-отпуском. Маленькие человеческие радости и элементы цивилизации превращались тут в эпохальные события планетарного масштаба! Бойцу меняли его замызганную и грязную форму на новую. Ему выдавали новые трусы и чистые носки. Он мог сбрить волосы и бороду. После бани каждый из них чувствовал себя олигархом, только что посетившим «Сандуны».

Штурм блиндажа

Перед самым штурмом я проверил обе рации. По одной я связывался с командиром и «Горбунком», а по второй — со своими штурмовыми группами. Штурмовую группу, которая должна была идти от Жениных позиций, возглавил «Викинг», который оклемался и был готов к выполнению задач. Группу, которая должна была выдвинуться от заправки по противотанковому рву, должен был вести «Горох». Я выбрал его, потому что он был отличным бойцом и отдохнул пока был в госпитале.

В последнюю минуту я передумал, боясь контратаки украинцев, в которой мы могли потерять позицию у заправки.

Я приказал «Гороху» выбрать среди бойцов командира штурмовой группы, а ему возглавить оборону.

«Пегас» поднял птицу и доложил, что на этом укрепе порядка пятнадцати бойцов противника. «Горбунок» договорился с конторскими артиллеристами о поддержки нашей атаке сто двадцатимиллиметровой «Ноной» и лично корректировал их. Нам дали семь мин на подавление этого опорника. Для нас это был первый настоящий штурм, по всем правилам военного искусства.

В восемь утра началась артподготовка. «Горбунок» с «Пегасом» были на связи и работали с «Ноной».

— «Пегас» — «Горбунку»?

— На приеме. Вижу разрыв. Нужно левее сорок.

Он следил с дрона за прилетами и корректировал «Горбунка». Тот, в свою очередь, докручивал по ноль один влево.

— Уже лучше, но нужно еще ноль один левее.

«Горбунок» вновь скорректировал выстрел.

— Еееесть! — заорал в рацию «Пегас». — Мина попала прямо в блиндаж и разнесла его в щепки! Еще туда же!

В течение получаса вся украинская позиция была перекопана минами и присыпана сверху АГСами. Земля с сотнями железных осколков вместе с щепками, частями тел и кусками калиброванных бревен взлетала вверх и разлеталась на десятки метров вокруг. Параллельно два расчета АТС работали по путям потенциального подхода украинского подкрепления, отсекая эту возможность.

Я отправил обе группы на штурм, чтобы взять их опорник в клещи. Как только наша группа выдвинулась от заправки, она тут же попала под обстрел украинских минометов. Им нужно было преодолеть четыреста пятьдесят метров под непрерывным огнем противника.

Севернее, между нами и окраинами Бахмута, у ВСУшников была позиция «Остров», которая представляла из себя насыпь из отработанной породы, добытой из шахты. Длинна позиции составляла метров семьсот, а ширина от пятидесяти до ста метров. По данным «Пегаса», там был пулемет крупного калибра и «Сапог». С этой же позиции по моим бойцам били «восьмидесятые» минометы. Видимо, понимая, что мы можем забрать их опорник, с Часова Яра стала работать их арта. Уже не думая о своих бойцах ВСУшники лупили по своим же позициям, не давая нашим группам зайти на них. С самого крайнего блиндажа у леса, который был в конце противотанкового рва, по нам стал работать крупнокалиберный пулемет. Наши друзья из 24 ОМБр «имени короля Данила» тоже не сидели сложа руки. В первой группе тут же пошли потери «трехсотыми» от осколочных ранений. Группа залегала и пережидала обстрел. Между перезарядками противника они продвигались дальше.

— «Констебль» — «Пегасу»?

— На приеме. Украинцы на перезарядке, можно продвинуться.

— «Боксер» — «Констеблю»?

— «Боксер» «триста», своим ходом оттягивается на заправку. На приеме «Фест» — я взял командование. Нужно пару бойцов пополнения.

— Понял тебя, «Фест». Продвигайтесь вперед пока перезарядка. Пополнение будет.

— Принял. Пошли дальше.

— Давайте, пацаны. Там позиция в мясо. Заскакивайте и берите их голыми руками. Там есть, где укрыться.

Чем малочисленнее была штурмовая группа, тем она более эффективна и слаженна. Группа, более пяти человек, перестает быть единым организмом и больше несет потери. На тот момент я уже выработал свою тактику, которую мы и применяли. У нас работали три группы по три человека. Первая тройка была основной. Они продвигались по рву вперед. За ними шла запасная, подменная тройка, из которой мы подпитывали первую. Еще одна, резервная тройка, сидела на позиции и подпитывала вторую группу. Такая карусель позволяла вовремя подтягивать подкрепление и минимизировать потери. Через несколько минут начался минометный обстрел, и группа остановилась, прижимаясь к стенкам рва, чтобы не попадать под осколки. В это время группа эвакуации, усиленная бойцами пополнения, добегала до основной группы, забирала раненых и оставляла пару бойцов, которые продвигались дальше по рву.

— «Фест» — «Констеблю»?

— «Фест» легкий «триста». Передаю командование…

Как твой позывной? На… Держи рацию, — слышал я их переговоры.

— Прием, «Констебль»? Принял командование.

Позывной — «Янтарь».

— Отлично. Секунду подожди.

Я переключался на вторую рацию и связывался с «Пегасом»:

— «Пегас» — «Констеблю»? Что там?

— Можно двигаться.

Я возвращался опять к группе и корректировал их продвижение.

Параллельно мне нужно было корректировать группу «Викинга», которая ползла с юга. Время от времени выжившие солдаты ВСУ пытались вылезать из последнего блиндажа, который остался, и стрелять в сторону наших штурмовиков. Видимо, их тоже корректировали с дронов, давая указания по обороне укрепа. Как только они вылезали, «Пегас» давал команду нашим АГСникам, и их накрывали очередным пакетом гранат. Когда до блиндажа оставалось пятьдесят метров, «Пегас» скорректировал последний обстрел из АГС, и наша группа заскочила в опорник. Пробрасывая впереди себя гранаты, пацаны зачистили разбитые позиции украинцев и зажали их остатки в последнем полуразрушенном блиндаже. В этот момент на позицию запрыгнула группа «Викинга».

— Считаю до трех, и мы закидываем вас гранатами! Сдавайтесь, если жить хотите! — на нервах орали бойцы.

— Нэ трэба. Мы выходымо, — донеслось из глубины блиндажа.

— Выходите с поднятыми руками! Руки показывай!

На землю!

Из блиндажа друг за другом выползли четверо украинцев.

— Еще есть кто-то?

— Есть ще одын. Вин «трыста» важкый.

— Говори по-русски, сука!

— Тяжелый «триста», говорю, — перешел он на хороший русский.

— Вот и хорошо. Не будете дергаться, будете жить. Братан, посмотри, что там с раненым?

Из шестнадцати бойцов, которые обороняли этот опорник, в живых осталось четверо. Остальные были мертвы. Один умер от ран, не приходя в сознание.

— «Констебль» — «Викингу»?

— На приеме.

— Мы встретились. Блиндаж наш. В моей группе потерь нет. В первой тоже все целы. Четверо пленных. Десантники, или кто они там… Из 24-й ОМБр. Старые друзья. Все Ивано-Франковские. Два крупнокалиберных пулемета: «Браунинг» и немецкий МГ-42. По-моему, оба целые.

«Викинг» замолчал, видимо, думая говорить это в эфир или нет, и продолжил:

— И подарок тебе. В эфире сказать не могу. Принесут вместе с пленными.

— Отлично! Офицеры, наемники есть?

— Нет. Все с документами. Десантники. Выше сержанта званий нет. Контрактники, судя по документам. Воюют давно. Один с удостоверением АТО. «Нацик», короче. Но он «двести».

— Хорошо, что вы подползли без потерь, — поздравил я «Викинга».

— Да, повезло. Они просто протупили. Если бы они сделали выносной пост метров на сорок впереди, нас бы легко можно было тут остановить. У них еще МОН-90 несколько штук установлено. Они их просто не успели «поднять». Если бы взорвали, то выкосило бы нахер все живое на расстоянии ста метров перед их позициями.

— Понял. Переставьте мины в их сторону. Постарайтесь закрепиться по-любому! Срочно укрепляйте все и минируйте. Подкрепление сейчас вышлю…

Не успел я договорить, как эту позицию стали утюжить из минометов с украинской стороны. Это была обычная тактика на войне: как только позиция переходила к противнику, на нее тут же начинали насыпать, независимо от того, были там украинские пленные или нет. Как только боец сдавался, он превращался в мишень. Украинцы стали накидывать всем, чем можно, как делали бы и мы. Только, в отличие от них, кроме ВОГов насыпать нам было нечем. Наши семь мин, которые нам выделили на расход, закончились при штурме.

Буквально через полчаса «Викинг» вышел на связь и сказал, что он легкий «триста», поэтому передает командование «Сабле».

«Ну, вот я и отдохнул», — мимолетная грусть и досада тенью проскочили внутри меня, но расслабляться и предаваться унынию было некогда. Нужно было думать о том, как удержать позиции.

— Рацию ему дай.

— Я тут, — услышав я его голос.

Автоматически я вспомнил самый первый день, когда мы только заходили на позиции и я инструктировал бойцов перед выходом. Несколько раз я повторил всем, чтобы они делали то, что я говорю. Но «Сабля» не услышал.

— Я устал, командир. Я не могу больше нести этот цинк с патронами, — заныл он в лесопосадке, когда мы в первый день бегали от мин и коптеров.

— Что я говорил, «Сабля», когда мы сюда выдвигались? Повтори? — повышая голос ответил я ему.

— Не помню…

— Не пизди! — резко оборвал я его.

— «Идем налегке»… Лишнего с собой ничего не брать, кроме боекомплекта и минимально вещей, — тут же вспомнил он.

— Зачем ты, баул свой тянешь?

Я практически задыхался от злости, когда увидел, что на нем висят «корзина, коробка, картонка и маленькая собачонка».

— Для чего тебе этот двухметровый рюкзак, набитый бабушкиными рейтузами? Ватник тебе зачем?

Я снял и потряс перед ним своим школьным рюкзаком, перешитым для меня «Эриком».

— Вот, смотри, какой у меня рюкзак. В нем трусы, майка, патроны, гранаты и рыльно-брильное. Банка тушенки и вода. И все!

Я зло смотрел ему в бегающие глаза.

— Цинк в зубы и вперед. А если тяжело, то барахло свое выкинь.

В тот раз я его достаточно быстро убедил в том, что ему необходимо развиваться физически и умственно. После легкого ранения он уже успел побывать в госпитале и вернуться назад. Изменился ли он за это короткое время, я не понимал. Но делать было нечего. «Викинг» выбрал его, и мне пришлось довериться его выбору. Трафик во время штурмов был сумасшедшим. Только сегодня мы потеряли десяток бойцов «трехсотыми».

— «Сабля», теперь ты командир. А это значит, что ты мои глаза и уши. А, главное, ты мои руки. Нам любой ценой необходимо удержать этот рубеж! Окопы и блиндажи огневыми позициями направлены в нашу сторону. А враг у тебя за спиной. Вам срочно нужно все заминировать со стороны Бахмута! Особенно траншею, которая от вас идет в сторону леса еще на полкилометра. Переставьте украинские мины в их сторону. Если не знаешь, как спроси у «Викинга».

В рации слышалось молчаливое сопение.

— Нужно срочно переоборудовать позиции таким образом, чтобы к вам не подползли украинцы. Теплак и мины я вам сейчас пришлю. Тебе ясно?

— Да. Четыре рабочих теплака, тут есть. Трофейка! — доложил мне «Сабля».

— Красавцы! МГ-42 очень простой в управлении. Собирайте БК от него и установите замаскированно его стволом на запад. Вероятнее всего, они попрут по траншее, — быстро соображая отдал я приказ.

— Принял!

Война — удивительное место, в котором твоя жизнь зависит от случайных людей. На мне, как на командире, висела огромная ответственность за все наши позиции. За их оборону и продвижение вперед. За людей, которые были в моем подчинении, даже если я увидел их впервые вчера ночью. Уровень переносимости напряжения возрос и больше не выбивал меня из себя, как в первые недели.

Блиндаж у стелы «Бахмут»

— «Констебль», смотри! — крикнул мне «Абакан», чуть высунувшись из окопа. — Этих пленных ведут.

Мне было некогда наблюдать за пленными. Я работал на рации и договаривался о том, чтобы нам принесли новые батареи и воду. Бойцы, сопровождавшие украинцев, передали их документы, шевроны и гаджеты. Шеврон был выполнен в виде щита, горизонтально разделенного на два равных поля. Одно было цвета хаки, а второе — красным. Кант и разделительная полоса были желтого цвета, как и красивый лев в короне, стоящий на задних лапах с оскаленной мордой. Поверх шеврона шла надпись на латыни: «Milites Regum». Что переводилось как: «Солдаты Короля». Я полистал их солдатские книжки и в очередной раз подтвердил для себя, что это «западенцы».

— 24-й ОМБр — «отдельная механизированная бригада имени короля Данила». Мушкетеры короля, значит?

Я посмотрел на украинцев и усмехнулся.

— Кто такой король Данил?

— Король Украины… — решился ответить мне самый младший из них.

— Украины? Двойка тебе. Я хоть украинец на пятьдесят процентов, и то знаю больше про русского короля.

Украинские десантники не рассчитывали на урок истории в такой ситуации.

— «Rex Russiae» — с латыни переводится не иначе как: «Король Руси»! Папа Римский провозгласил его не королем Украины, а королем Малороссии! Именно так подписывался князь Волынский Даниил Романович! В общем, двоечники, учите в плену историю. Время у вас там будет. Если ваши по дороге вас не положат.

Они молча наблюдали за мной. Выжить при штурме и нарваться на неприятности, споря с командиром злодеев-вагнеровцев, было бы глупо.

— А историю своей 24-й ОМБр, которая образованна в годы Гражданской войны революционными силами, знаете?

Они смотрели на меня испуганными глазами, не понимая, что за сюрреалистическая ситуация происходит в их жизни.

— Тоже нет? Именовалась она «Железная дивизия». Отличилась в годы Гражданской и Великой Отечественной войны. Фельдмаршала Паулюса брала в Сталинграде. Львов и Карпаты освобождала от националистов и фашистов. Эх, блядь… Дожили, — с досадой закончил я.

— Рома, дай им воды. И сигареты прикури перед дальней дорогой.

— Вот еще рацию украинскую «Викинг» передал.

Не успел боец это договорить, как на позицию запрыгнул сам «Викинг», легко раненый в руку.

— Это я. Рация, кстати, работает.

— Отлично! Что с тобой?

Мы обменялись взглядами, и, видимо, в моем отразилось разочарование по поводу его ранения.

— Легкое. Я быстро вернусь. Может, через неделю, — ответил «Викинг», немного оправдываясь.

— Давай.

Внутренне я смирился с тем, что дальше все будет на мне, и кивнул на пленных.

— Забери этих.

«Викинг» увел ВСУшников, а я связался с командиром и доложил о захваченной рации.

— Есть у тебя кто-то, кто на «мови розмовляе добре»? — спросил Крапива почти без акцента.

— Леха «Топор»! Он местный, с Ясиноватой. Украинский знает.

— Сажай его на станцию и пусть слушает и записывает. Все важное сразу передавай мне.

«Топор» прибежал ко мне с дальнего блиндажа и сел слушать и переводить разведданные. Пока украинцы не поняли, что рация у нас и не перепрошили ее, мы смогли узнать много полезного. Когда мы включили станцию, стало понятно, что основным связующим звеном была женщина с позывным «Бланка». Она принимала информацию у одних и тут же пропадала, видимо, переходя на другой канал. Когда она возвращалась в эфир, она передавала информацию и приказы от их командования. Леха «Топор» тут же переводил мне, что она говорила, и я фиксировал это.

Несмотря на то, что наша позиция была на второй линии обороны, она постоянно подвергалась обстрелу. За время нашего штурма «Пегас» засек и отметил девять огневых точек противника. Это были пулеметы, установки АГС и «Сапог». Больше всего их было на позиции «Остров», которая находилась в четырехстах метрах от заправки, ближе к Бахмуту. Часть огневых точек находилась в конце этого рва, где у украинцев был еще один мощный опорник.

— Ну что там нового, Леха?

— Тишина пока. Ничего важного.

— Не устал ты воевать еще? С четырнадцатого воюешь.

— Да я привык. И война, она же засасывает. Тут же мир простой и понятный. Тут мы. Там они. Тут свои, там чужие. Здесь стой, а туда стреляй, — показал Леха в сторону Бахмута. — Вот и все. А на гражданке сложно все. Я, когда уволился, в Донецке что-то не нашел себя.

— А зарплата какая у вас была в ДНР?

— Триста баксов.

Леха заулыбался.

— А сейчас, — поделил я мысленно нашу зарплату на курс доллара, — две триста! Семикратный подъем! Это реальный рост!

Я улыбнулся.

В рации опять послышался мелодичный женский голос, переливающийся как журчание воды в ручье. С того момента, как я покупал продукты в магазине Луганска, я не видел женщин и не слышал их голосов. Ее сексуальный голос рождал вожделение и желание. Да, это была девушка, которая воевала с нами, но ее трудно было воспринимать как опасность и врага.

— Так. Эта «Бланка» ведет переговоры с командиром минометного расчета…

На тот момент она уже назвала нам около пятнадцати позывных, среди которых было несколько командиров.

— Тшшш! — зашипел Леха, внимательно вслушиваясь в переговоры. — Они, короче, говорят про какого-то «двадцатого», который «поранений важкый». Она требует срочно прислать эвакуацию!

— Куда? Говорит куда?

«Топор» прилип к рации, заткнул себе второе ухо пальцем и сморщил лицо от напряжения.

— Они направили пикап на их точку эвакуации для вывоза этого хера. Координаты… «Икс-Игрек»…

— «Крапива» — «Констеблю»? У нас тут какой-то важный гусь нарисовался!

Я передал координаты командиру.

— Как только они его погрузят, туда нужно срочно ударить.

В таких случаях у меня включался инстинкт охотника. Адреналин и желание победить вызывали приятный мандраж во всем теле. Это передавалось всем. Я неоднократно видел этот охотничий инстинкт в украинских и наших роликах.

— Есть! Прямо в пикап! Давайте еще! — радовался «Пегас», когда артиллеристы «Горбунка» накрыли точку эвакуации.

Отлично отработали.

Я одновременно и хотел слушать, что говорила эта «гарна дывчина “Бланка”», и вынужден был работать на двух станциях, руководя отделением.

— «Бланка»? У нас двадцать пьять амэриканьцев «трыста». Шо маемо робыты? — доложил ей один из командиров.

— Слыхал, «Топор»? Американцы! Это же круто.

Прослушивание их эфира помогало понять противника и посмотреть на эту войну его глазами. Междоусобная война проходила впервые за последние сто лет. В Великую Отечественную нашей армии приходилось воевать против власовцев, или гонять по Волыни остатки украинских националистов. Но такого масштабного противостояния не было со времен Гражданской войны. Беспощадное сражение за идеи — это не война по национальному признаку, это война умов. Как война между Севером и Югом в США. Как религиозные войны между католиками и гугенотами.

Пока мы слушали переговоры украинцев пронесли трофеи. Командир приказал доставить в штаб «Браунинг» и МГ-40, а вместо них обещал прислать два «Утеса» на станине. Бойцы выволокли оба пулемета ко мне на позицию, и я ждал вечера, чтобы вытащить их дальше. Помимо самих пулеметов, бойцы притащили два цинка одноразовых лент к ним. Лично мне пацаны притащили трофейный бронежилет. Он был в крови и глине, но в остальном был именно таким, как я хотел. Я вытащил керамические американские плиты, полюбовался ими и засунул обратно.

Наш бронежилет имел пятый класс защиты, но этот был очень удобным и легким. Маневренность для меня всегда была приоритетнее толщины брони. Я надел его, чтобы померять, и услышал, как Леха стал переводить очередные команды «Бланки».

— Ничего себе! Сейчас мочить будут по нашим. Не повезло кому-то, — глядя на меня сказал Леха.

— Координаты какие?

Леха назвал мне «икс и игрек». Я тут же вбил их в планшет и от неожиданности перепроверил координаты еще раз.

— Наш блиндаж, — прошептал я, глядя на Рому и «Топора».

— Расход трыдцать. Пэрши тры, биглым. Вохонь!

— В блиндаж!

Мы забились втроем в наш маленький блиндаж и от нервного напряжения стали ржать во весь голос. Нам было очень страшно, но, при этом, мы ничего не могли сделать. В наш маленький блиндаж попасть было сложнее, чем в большой, и это могло спасти нам жизнь. В том, что он маленький, был еще один плюс — мы не могли спать в нем оба. Если бы мы забились в него вдвоем, то спать бы пришлось, только лежа на боку, прижимаясь тесно друг к другу. Именно поэтому мы спали по очереди, охраняя сон друг друга.

Но сейчас мы втиснулись в него втроем и чувствовали себя селедкой в банке.

— Вшшшшшшш…. Бах! Вшшшшшшш…. Бах!

Мины ложились вокруг нас, и каждый прилет мог быть последним. Одно прямое попадание, и тут будет братская могила. Я представлял наш квадрат сверху и видел, как украинцы играли минами в «Морской бой».

— А три!

— Мимо.

— Бэ пять!

— Мимо!

— Где же спрятались эти вагнеровцы?! Вэ четыре!

— Расход тридцать…, — начал свою любимую песню «Абакан». — На один блиндажик и сразу тридцать.

— Рома, не начинай, — остановил я его. — Давай так…

Мы на это повлиять не можем. Наша задача — выполнить боевую задачу и остаться в живых.

Мои слова звучали как удары молотка по гвоздю, который я хотел заколотить в голову Роме, себе и всем остальным.

— Мы будем адаптироваться под то, что есть. Чеченцы с нами воевали автоматами и РПГ. У нас была артиллерия, грады, вертолеты, а у них партизанские отряды и знание местности. В 1812-м, в 1941-м наши партизаны воевали чем придется. Более того, если будет нужно, и украинцы будут воевать так же.

— Я понял, — почти прошептал он.

Мины ляпались рядом, сжимая тело в комок. После этого разгладить тело было так же тяжело, как скатанную в шарик фольгу от шоколадки. Когда все затихло, я продолжил:

— Ты же, Рома, не мажор, который родился с золотой ложкой в жопе?

— Нет.

— Тебя сюда привезли потому, что ты умеешь хорошо выживать. Ты на улице вырос, а не в парнике. В зоне выжил и не оскотинился. И поэтому выбора у нас нет. Будем побеждать!

Не успел я договорить, как прилетела очередная партия мин и мы как пингвины сжались до размера молекулы.

— Наверное, станцию вычислили и решили нас закопать, — предположил «Топор». — Двадцать два… — считал он прилеты.

Мы замирали с каждым следующим «выходом» этой русской рулетки.

— Тридцать…

Наступила невероятная тишина. Украинская рация молчала. Видимо, они догадались, что станция у нас и начали процесс перепрошивки. Мы выжили, и это было очередное чудо, которое случилось со мной и моими друзьями.

— Не пришло еще наше время, братва, — сказал я, перестав молиться.

— Аминь, — прошептал «Топор» и стал первым выбираться из блиндажа.

Я вылез, снял новый броник и подумал: «А бронежилет-то счастливый!».

На меня вышел командир и рассказал, что конторские разведчики слушали радиоперехваты украинцев, в которых их командование сильно орало за потерю станции, блиндажа и смерть командира грузинских наемников, который и оказался этим «двадцатым».

— Удачный день.

— Да. И вы отработали хорошо, и «Горбунок» молодец. Теперь у нас есть полноценная артиллерия.

Контратака

Основная проблема была в том, что при сооружении захваченного рва землю выкидывали на его северную сторону, в сторону Бахмута. Из-за этой насыпи, бойцам ничего не было видно. Бахмут был на возвышенности, и украинские десантники хорошо просматривали наши позиции с преобладающей высоты позиции «Остров». Ночью они могли незаметно подползти к нам и закидать гранатами. До наступления темноты переоборудовать позиции было опасно.

Мы приняли решение обезопасить себя с запада и выдвинули группу из трех человек к украинскому укрепу в конце противотанкового рва, чтобы предотвратить накат на наши позиции. Группа продвинулась в сторону т-образного перекрестка, где «Сабля» оборудовал НП — наблюдательный пункт.

Я связался с «Пустырником» и заказал дополнительную партию мин, чтобы обложиться ими со всех сторон.

— «Сабля», сейчас я вам пришлю мины. Ваша задача их правильно и равномерно разложить по всему периметру.

— У меня нет саперов, — запыхтел он. — Никто не умеет.

— Ты опять за свое? — сразу разозлился я. — Тут нет мамы и папы. И «положенцев» нет с ментами, чтобы решать за тебя, как тебе жить. Учитесь! На каждой мине есть гребаная инструкция! Противотанковые я взведу. Ваша задача их правильно разложить и замаскировать. Противопехотные расставите сами по инструкции. Тебе ясно?

— Да, — промямлил «Сабля».

— Тебе честь выпали и фарт стать командиром, а ты сопли жуешь. Братва не поймет, — добавил я и выключил рацию.

Ближе к сумеркам «Пегас» стал докладывать, что в нашу сторону ползет несколько тел противника. Мои бойцы не могли их видеть из-за земляного вала и не могли высунуться, так как шел невероятно плотный огонь с «Острова». Пришлось соображать на ходу и управлять обороной в ручном режиме. «Пегас» по одной рации сообщал мне, откуда ползут враги, а я по другой станции вслепую корректировал бойцов.

— Так…. Где ты?

— Ну, как сказать? Тут такой бугорок и вот бревно лежит.

— Слушай сюда. Возьми в руки цветное что-то. Пакет целлофановый. И помаши им, чтобы понять, где ты. Только встань лицом к траншее.

— Вот. Машу. Зеленым.

— Отлично. Идите по рву в сторону хохлов… Стой! Вот отсюда они и ползут. Берите по три гранаты и, когда скажу, все вместе кидайте их в сторону украинцев. Одну пока кинь, чтобы я понял, как далеко вы можете их кидать.

Это было очень похоже на компьютерную игру, где я отдавал приказы юнитам, которые отбивались от вражеской пехоты. В тот раз нам повезло. Когда бойцы врага подползли поближе и попытались штурмануть блиндаж, пацаны гранатами и стрельбой по-сомалийски уничтожили троих из них, обратив остальных в бегство.

Этой ночью я бы мог пойти на Зайцево, но важнее было отправить туда Леху, чтобы он передал командиру разведывательные данные от первого лица. Командир и я, как люди, служившие в разведке, очень трепетно относились к данным, которые удалось добывать. Это была невероятная удача, что мы взяли работающую станцию и могли прослушивать переговоры врага, получая сведения и эстетическое удовольствие от мелодичного голоса «Бланки». Как только закончился обстрел, я отправил его и приказал заодно сходить в баню и переодеться.

Ночь на войне — это время, когда можно копать, перестраивать позиции и минировать периметр. Я тревожился и не мог спать, потому что понимал, что группы устали и командует ими не самый инициативный боец. Как только стемнело мы организовали четыре позиции по всей длине рва и распределили сектора контроля. Прорыли в валу наблюдательные ответвления и в каждом поставили по фишкарю с прибором ночного видения. Каждые полчаса они докладывали мне «прогноз погоды» и продолжали наблюдать за периметром. Мы с Ромкой спали по очереди, чтобы совсем не отупеть от бессонницы и сохранить здравый рассудок.

Нет ничего лучше для командира, чем надежный, инициативный и исполнительный заместитель. У «Горбунка» был «Пионер», у «Баса» — «Прапор», а меня с первого дня прикрывал «Абакан». Он был прямолинеен и прост в своих представлениях и от этого казался немного угловатым, но, при этом, за ним сохранялась глубина переживаний, которая часто выражалась в детском ворчании на несправедливость происходящего. Я смотрел на него и меня так и подмывало провести ему хорошую психотерапию, чтобы его взгляд на мир стал более гибким и здоровым. Периодически мы с ним разговаривали на разные темы.

— Слышишь, «Констебль»?

— Что? — ответил я, уютно засунув свое тело в лоно блиндажа.

Блиндаж, при всей своей суровой не обустроенности, казался ночами просто райской материнской утробой, которая принимала тебя в свои земляные объятия и убаюкивала. Периодически мы шутили, что не ясно выживешь ты или нет, но к земле ты уже привык, и поэтому на том свете будет легко.

— Ты пока не уснул, можно я тебя спрошу?

— Давай, — отвечал я, не открывая глаз.

— Ты вот сегодня этим хохлам, когда про их короля рассказывал, ты откуда это знаешь? Придумал?

— Эх, Рома. Когда-то чтобы узнавать полезные сведения нужно было ходить в библиотеку. А сейчас тебе нужен просто интернет. Что-то в Википедии прочитал, что-то батя рассказывал. Он же у меня украинец и с четырнадцатого года все новости, всех политологов и историков слушает. Для него передовая проходит не по земле, а по сердцу и душе.

— Ясно. Мне тоже истории нравятся, — задумчиво сказал он. — Выходит, что этот король вроде как за Европу был, хоть был русским?

— Не. Все сложнее. Ну, допустим, поставили тебя князем столярки, ящики делать.

Ромка заулыбался, обрадовавшись, что я знаю кем он был в зоне.

— И ты, значит, князь «Завхоз»! С одной стороны, тебя прессует татаро-монгольское иго — администрация и менты. С другой — с тебя требуют, допустим, блатные.

Ромка хотел что-то возразить.

— Я знаю, что у вас была «красная зона», но допустим.

В общем, блатные — это Папа Римский и короли Венгрии, Польши и Румынии. И что тебе делать?

— Выкручиваться.

— Правильно. Играть и за одних, и за других. Тут под-женился на дочери Венгерского короля, тут присоединился к одним против других. Потом переобулся и соответственно обстоятельствам сменил сторону. Это и есть политика, Рома, — поднял я палец вверх. — Тяжелый труд с целью сохранения власти и развития своего княжества. Помимо внешних врагов у тебя полно врагов внутренних, которые думают, что ты говно, и только они знают, как лучше этой стране и этому народу жить дальше. Они постоянно против тебя мутят. Есть еще друзья, которые тоже хотят быть князьями. Эти только и ждут, когда ты ослабнешь, чтобы тебя спихнуть и забраться самим на тепленькое местечко. А тебе нужно, чтобы отвлечь недовольных, найти другого, еще более опасного врага. Перевести стрелки с себя на соседа. Сказать всем: «Во всем виноваты монголы!

Они нам жизни не дают! Все на монголов!». И вот вся эта нервная масса людей со своим недовольством переключилась с тебя на монголов.

— Я так не делал, — расстроился Абакан.

— Я не про тебя, — успокоил я его. — Король этот, Даниил Романович Рюрик-Мономах, всю свою жизнь воевал. То с одними, то с другими. То внешним врагам яйца отрывал, то своим боярам головы рубил, чтобы не претендовали на его корону. Времена были такие, что палец в рот соседу не клади. Расслабился и все — «загнали тебя на пальму»!

— Одна большая зона? — сделал правильное предположение «Абакан».

— Верно. Все работает по одной схеме — только масштабы разные. Или ты, или тебя. Но это большая политика, а мы в этой большой игре солдатики. Мышцы нашего князя, при помощи которых он решает свои задачи. И если его задачи совпадают с задачами населения, то в государстве все хорошо.

— Так у украинцев тоже такая ситуация? — стал задумываться Абакан.

— Точно. Есть мы, Россия, у которой есть свои ожидания от соседа Украины. Есть США и Европа, которые решили сами себя короновать и занять место «положенца» мира. Поэтому Украина металась между нами и ими как король Даниил между Ордой и Папой Римским.

— Интересно.

— Согласен. Но есть одно печальное «но»… Когда мы начинаем мыслить такими категориями, ценность человеческой жизни утрачивается. Для мирных людей это невероятная трагедия. Смерть детей, разрушение привычного быта и городов, выживание в условиях войны и хаоса. Пока князья борется за свою власть, простые граждане страдают.

— Тебе замполитом нужно быть, «Констебль». В общем, я так и не понял…. Хорошим был этот король, или нет? За нас он был или против?

— Давай я тебе лучше расскажу, что помню… Короче.

Он был потомком Владимира Мономаха.

Я посмотрел на него и продолжил.

— А кто такой «Мономах»? Тоже не знаешь?

— Русский правитель?

— Не совсем. Русь тогда не была единой, а состояла из множества постоянно дерущихся между собой за власть и ресурсы княжеств. Эта война — типичная междоусобица, каких на Руси было сотни. В общем, после смерти отца его сажают княжить на Волыни. Это где сейчас Западная Украина. Откуда наши друзья приехали, — ткнул я рукой в сторону украинских позиций. — В общем, он подминает все под себя. Все окрестные земли подчинил: Львов, Луцк и еще что-то. Не помню. А! Еще! Он же командовал ратью своих воинов во время битвы с монголами на реке Калке в 1223 г. В составе объединенного русского войска.

Папа Римский дважды предлагал Даниилу и Александру Невскому королевскую корону и помощь против Орды в обмен на распространение католицизма в русских землях. И он вроде как пообещал, мол, всех перекрестим в католиков. И даже там с каким-то Венгерским королем в походы ходил. В общем, доказывал Папе, что свой.

— Невский значит не повелся на Папу, а этот повелся?

— Угу. Хотя Невский, хоть из него и лепят святого, тоже был обычный князь, который хвостом вертел… — заметил я и вернулся к просвещению «Абакана». — В итоге он тихо и без лишнего шума был коронован Папой и получил титул «Rex Russiae» — «король Русский». Ему Папа пообещал насильно никого в католики не загонять.

— Папа, значит, тоже лапшу ему вешал?

— Папы были разные. Одна семейка Борджиа чего стоит!

Но мы не про них. А позднее король Даниил Галицкий обманул Папу и не пошел в крестовый поход на монголов, и вообще с Папой порвал. При нем, кстати, ни один человек на Волыни не перешел в католичество. Это уже позже их перекрестили. Так что зря они его выбрали как символ.

— Короче, «съехал с темы» и «запятисотился».

Задумавшись, я вспомнил диалог с отцом на тему истории и мои споры с учителем. Отец всегда говорил, что в истории только одно точно и неизменно — это даты. Все остальное интерпретации. Это был мой любимый предмет в школе и остался им по сей день, благодаря отцу.

— Я же тебе говорю: политика. Задолго до того, как родился Никколо Макиавелли, Даниил Галицкий поступил в полном соответствии с одним из его постулатов: «Разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание».

— То есть в политике за базар отвечать не нужно?

— Нужно делать вид, что отвечаешь, а на самом деле просто грамотно обосновываешь изменения своей политики.

— Давай дальше про короля, — попросил Рома.

Мне было приятно отвлечься от войны и прочесть этот экскурс в прошлое. Было такое чувство, что я читаю книжку своему сыну. Или племяннику.

— По итогу, видимо, он постарел и ослаб. А, может, просто устал. В общем, лег опять под монголов и срыл оборонительные сооружения Львова, Луцка и других городов Галицко-Волынского княжества, — я пытался вспомнить известное выражение на латыни, и оно всплыло в памяти: — «Sic transit Gloria mundi!». Что означает: «Так проходит слава мирская».

— Красиво…. Как думаешь, «Констебль», сколько украинцев и русских знают эту историю?

— Без понятия. Все равно знания ничего не изменят. Люди быстро не меняются и в большинстве случаев ведут себя и на бытовом уровне, как завещал Макиавелли.

Ночью пришел трассер и принес «разгон» от группы «Айболита». В пайке был стандартный набор импортной еды, которую покойные солдаты противника получали от волонтеров. Хотя министр Вооруженных сил Украины, Резник, говорил, что солдаты на передовой едят устриц и швейцарские сыры — ничего этого в их обычных пайках не было. Нам очень повезло, что Украина так и осталась коррумпированным государством, в котором воровалось все, что было не приколочено гвоздями к полу. Если бы у них был порядок, то нам бы пришлось намного труднее. Обилие еды, оружия и боеприпасов на их позициях подпитывало наше подразделение в два раза лучше, чем «контора». Ребята взяли воды, батарейки для станций и ушли. А я выдвинулся на «Дядю Васю».

«Дядя Вася»

— Слушай, «Пегас»… Ты, конечно, парень хороший и помогаешь нам сильно, но давай внимательнее к деталям!

— Что? — не понял он моего наезда.

— Ты сказал сколько человек к нам ползут?

— Три.

Он заморгал глазами.

— А было около десяти! Понимаешь разницу? И в этом блиндаже ты мне говорил: «человек десять». А мы как зашли туда, там одних трупов было больше десяти, не считая пленных. Ходили по ним, как по мостикам. Ты сказал «десять», и пацаны пошли штурмовать, веря тебе.

— Понял. Понял. Не кричи, — занервничал Пегас. — Спасибо, что не по рации меня ругаешь.

— Я не ругаю, я тебя воспитываю. Видел стелу с надписью «Бахмут»? Это административная граница города. То есть скорее всего во всех новостях и всяких пабликах уже трубят: «Вагнер» зашел в «Бахмут»! «Вагнер» на окраинах «Бахмута»! Зашел-то зашел…. Но есть нюанс.

— Не понял?

— «Вижу всего трех украинцев, которые ползут к вам»…

Но есть нюанс.

Я знал, что «Пегас», если его не взбодрить, надуется.

— Давай я тебе объясню, как честнее и корректнее делать доклад.

Он кивнул.

— Ты видишь три рыла и прикидываешь гипотетически, сколько бы там еще их могло быть. Ну плюс-минус. Ты пойми… Нас слушает командир. Периодически, возможно, командир отряда. А может кто выше. И делает выводы: «там три солдата противника, а они взять укреп не могут?». Думай головой. Ты же умный парень! Видишь трех, значит, трое еще где-то отдыхают. А то и шестеро!

На прошлой войне я был заместителем командира группы. Нас было, вместе с командиром и связистом, четырнадцать человек. Когда было необходимо, я руководил тринадцатью бойцами. По нынешним меркам, это две штурмовые группы. Тут я был, как минимум, на майорской должности, руководя подразделением в сто пятьдесят человек. По штатке это батальон спецназа ГРУ. Я проходил не заочное обучение, а обучение в режиме реального времени. Почти так же, будучи старшим лейтенантом, командовал батальоном один из моих любимых героев детства, — Бауыржан Момышулы. Легендарный командир, написавший одну из самых честных книг про войну и боях под Москвой под командованием генерала Панфилова.

Мой экстерн-курс молодого командира проходил в похожих условиях. Тут не было возможности сказать: «Ой, что-то не получается… А можно я завтра приду?». На мне лежала большая ответственность, и после вчерашнего боя я стал понимать, что у нас получается. Нам не хватало артиллерии, и с приходом «Горбунка» она появилась. А у меня появилось ощущение компетентности и уверенности в себе.

— Как дела, Костя? — дежурно, но с искренним интересом спросил меня «Бас». — Мои устали бегать к вам сегодня. Ответственный день.

— Да… Так нормально, только нытье чужое задолбало.

— А я слышал по рации, как ты «Саблю» воспитывал.

— А что ему отвечать на его нытье, что по ним, видите ли, стреляют из минометов весь день. «Зеле» или Залужному ролик запиши, чтобы дали приказ по «Сабле» не стрелять. Мне что выбегать и сачком ловить эти мины? — проснулось во мне дневное возмущение. — Ты на войне. Тут стреляют. Что тут удивительного?

— Ну ты правильно сказал, чтобы зарывались глубже.

— Не… Ну говорят: «У нас мало лопаток». Выпросил у командира лопаток, хотя они на вес золота. Теряются постоянно. Сухого горючего нет? Возьмите и получите. Газовые горелки хотим! Держите вам газовые горелки. Спальники держите.

А нытье все не прекращается. Жаба эта все больше и больше.

И ты знаешь, я понял командира. Я же ему так же ныл в первое время: «Мне не просто. Мне тяжело. Я не везу». Вот он меня тогда и отправил в накат, чтобы я немного в себя пришел.

— Ну не все в лагере догадывались, что цена свободы очень высока. Так что все ты правильно сказал в эфире.

— А что тут еще скажешь? Ваша жизнь в ваших руках. Кроют вас минометами — закапывайтесь, делайте одиночные окопы, запасные позиции. Да и разрушает это и отвлекает сильно. Тебе выживать и воевать нужно, а ты то в прошлом, то в будущем.

А тут нужно быть в моменте. Слушать, смотреть, быть внимательным. Картину боя представлять хорошо. В общем, не распыляться на бессмысленные галлюцинации.

— Угу… Пиздить их нужно.

— Вот тувинцы — молодцы. Эти из нового пополнения. Откуда-то с севера стали поступать. Роют, как кроты. Остальные, знаешь, думают, просто командир докапывается до них, рыть заставляет. А эти просто молодцы. Сразу видно, люди привыкли выживать и работать. Я их в пример остальным ставлю. Потому что если ты в насыпь не зароешься, а просто будешь в траншее, то миномет тебя превратит в студень.

— Ага… Как в фильме «Люди в черном». Такой инопланетянин без костей. Оболочка осталась, а душу и органы высосали. Мы таких выносили несколько. Берешь его, а он как медуза такая. Без костей внутри. Кожа целая, а внутри желе.

— Ладно, «Бас», спасибо, что послушал. Так сказать, провел психотерапию.

— Да, без проблем. Заходи еще.

Сделав необходимые процедуры, я отправился назад.

Спина практически зажила, нога тоже, а контузия меня сильно не беспокоила. Жизнь налаживалась. Я оставил свой новый бронежилет у «Баса», чтобы забрать его, когда пойду в Зайцево. Когда у бойца появлялся трофейный автомат или броник было необходимо под роспись сдать имущество, которое тебе выдала «контора». Это был практически ритуал инициации — обряд взросления подростка, и превращение его в полноценного охотника, который на деле доказал, что он способен добывать себе в бою обмундирование. Трофеи, как и «вагнеровский» шеврон, нужно было заслужить. Особенно шеврон. Его нельзя было купить или надеть просто так. Это была награда, которую мог вручить только командир. Это было признание твоих заслуг перед отрядом и на этот момент шеврон был только у командира и старшины взвода.

Укрепление позиций

Опасаясь контратаки на следующий день со стороны украинского «Острова», который находилась в четырехстах метрах от рва в сторону Бахмута, мы решили укрепить наши позиции и усилить оборону. Рядом с «Островом» находилась автобаза, на которой прятались два «Хаммера» с пулеметами и БТР-80 с пушкой. Они наскоками выезжали на перекресток к трехэтажкам на северной окраине поселке Опытное, прячась между домами, отрабатывали по нашим позициям и уезжали на базу.

Командир прислал мне станковый крупнокалиберный пулемет «Корд» и расчет ПТУР «Малыш», который стрелял на километр. Расчет ПТУРистов обслуживали ребята «Горбунка».

Мы расположили их в самом безопасном месте, где они могли после выстрела спрятаться в трубу, которая проходила под дорогой. Володя привел их, по своему обыкновению, лично. «Корд» был с снайперским прицелом и им можно было прицельно работать на два километра. Пулемету тоже нашли хорошую позицию. В случае попытки прорыва техники задачей пулемета ПТУР было сжечь ее. Леха «Топор», перекочевал ко мне на позицию и возглавил расчет «Корда».

— Привет, Володя, — с теплотой поздоровался я с «Горбунком». — Можно нас поздравить с успешной работой.

— Спасибо. Командир меня тоже поздравил. Удачно мы вчера отстрелялись.

— Теперь я уверен, так будет всегда. Следующий рубеж для зачистки — тот блиндаж возле леса, который к «Пятерке» ближе.

Я показал ему следующую цель в планшете.

— А куда делись эти ПТУРщики, сосланные из десанта?

— Так все. Отработали свое и уехали. Я же с ними неделю целую провел, пока их натаскал.

— Откуда они вообще взялись?

— Да вызвал меня командир и говорит, мол, вот есть два «залетчика». Я удивился и пошел с ними знакомиться. Вменяемые пацаны оказались.

— «Боцман», так тот вообще нормальный.

— Ну и туда-сюда. Выяснил, что за залет у них был. Неделю они у меня потусовались, и я думаю: «Пора их в дело брать».

Ты же знаешь, человек я самостоятельный. Взял их одну цель отработать. Они сначала немного заочковали. Привыкли работать с дальних дистанций, а я их почти на передок притащил. Но ничего, пообтерлись. Вон я слышал, даже с позиции от «Айболита» работали.

— Да. Жаль терять таких бойцов.

— Они тоже к нам привыкли. Когда уезжали, сказали, что у нас тут настоящие мужики работают. Их, кстати, могут периодически присылать.

Нам с Лехой нужно было проверить наши новые позиции и, чтобы не делать крюк в обход, мы решили перебежать открытое пространство в сто двадцать метров. Подобравшись поближе по идущей от наших позиций в сторону противника лесополосе, мы затаились и стали наблюдать. Именно отсюда мы в прошлый раз пытались штурмануть этот блиндаж. Украинские СПГ и «восьмидесятые» минометы беспрерывно долбили по нашему передку, и нам нужно было постараться пробежать между залпами.

— Время на перезарядку между залпами примерно сорок секунд, — повторил я вслух себе и ему. — Пока они подводки сделают и вернут прежние установки.

— Плюс время подлета. Бьют они с «Острова». Это где-то максимум пятьсот метров.

На войне учишься быстро. Желание выжить толкает схватывать важные детали на ходу. Мне не хотелось умирать. Особенно умирать по глупости. Я представлял, как моя душа после смерти попадает на небо, и один привратник спросит другого: «От чего погиб “Констебль”?». «От собственной тупости!», — ответит ему второй, и они засмеются ангельским смехом.

— Рванули! — крикнул я, когда упала мина.

С учетом амуниции, сложного рельефа и адреналина в крови мы проскочили это поле достаточно быстро. Отдышавшись и нервно похохотав над собой, мы стали обходить позиции. Начали мы с самой дальней, перед которой так и лежали тела украинцев, которые невозможно было досмотреть из-за опасности быть подстреленным. Постепенно продвигаясь по рву с запада на восток, мы побывали на всех наших четырех укрепах. Я старался подбодрить бойцов своим присутствием и словом, чтобы они понимали, что командир на передовой и разделяет их судьбу.

Я понимал, что у тех, кто атакует, больше энергии. Они находятся в движении, и им нужно шевелиться. В окопе проще расслабиться и заснуть. Недоглядеть врага и быть убитым. Каждому бойцу я твердил как заклинание: «Ваша жизнь в ваших руках. Вы пришли сюда за свободой. В данной ситуации ваша свобода зависит от того, насколько вы расслабите булки». Пройдя всю позицию от начала до заправки, мы вернулись назад. Щекотать нервы больше не хотелось.

«Пятисотый» и медики

Мне оставалось пройти несколько сот метров до подвала на «Дяде Васе», когда заработала рация.

— «Констебль», у нас проблема! У нас тут один из пополнения забаррикадировался в блиндаже и не выходит. Он с гранатой. Говорит, что подорвется, если мы зайдем!

— Где он? В каком блиндаже?

— В здоровом блиндаже, который в поле находится.

Это был стратегически важный укреп, который позволял контролировать проселочную дорогу. Рядом с ним был капонир для техники и склад для перезарядки танка, который нашел «Бас».

— Пять минут вам, чтобы его обезвредить и привести в чувство, — злился я. — Доходчиво ему объясните, что мы в этот блиндаж войдем независимо от того, подорвется он или нет. Доклад через пять минут об исполнении.

Я отключил рацию, не собираясь дальше обсуждать это и засек время.

Небо в этот день было низко затянуто тучами и показывало все многообразие оттенков серого, которых было, наверное, больше пятидесяти. Ветер гнал по земле редкие листья и задувал в лицо. Было неуютно и тоскливо от этого пустынного и мертвого пейзажа. Сильнее всего удручали выкошенные минами и артиллерией посадки. Искореженные и расщепленные обрубки стволов и деревьев торчали из земли, как крупная плесень. Живой природе тоже доставалось от войны, как и всему мирному и непричастному.

«Хорошо бы завести полигоны и для войны, как в футболе или другом спорте, где бьются команда на команду. Захотела страна повоевать — вызывает другую страну на бой. Они выводят свои войска на специальный полигон в пустынном месте и начинают сражаться. Военные проводят боевые действия, убивают друг друга, но никто из мирного населения при этом не страдает. Не страдает инфраструктура. Все это освещается в средствах массовой информации и даже ведется рейтинг бойцов…», — думал я, спускаясь в подвал.

— «Констебль», мы его вытащили и обезвредили, — сообщили мне бойцы через четыре минуты, выдернув меня из моих утопических фантазий.

— Где он? Тащите его ко мне. Я на «Дяде Васе», — резко ответил я.

— Что там? — спросил меня подошедший «Бас».

— Еще один «пятисотый».

— Ну, я своих при помощи командира быстро научил. Командир умеет их убеждать. Помнишь таджик этот — «Чес»? Который обосрался на позициях у «Айболита». Патологический трус. Ничего с ним сделать нельзя. Биология. Ну сидит вон в подвале теперь, делает что может. Я его стараюсь никуда не посылать. Только слышит выстрелы, и все. Руки трясутся, глаз дергается.

«Бас» развел руками.

— А этот? — он кивнул мне в сторону смуглого бойца. — Несем носилки, и он берет их и ставит. «Дальше не понесу», — говорит. Хотел его прямо там задушить. На следующий день нужно за раненым бежать, а он мне знаешь, что говорит? «Не пойду. Ботинки промокли». Сука! Отправил его на перевоспитание в штаб. Через день пришел. «Я, — говорит, — все понял. Тут вариантов нет. Буду делать все, что скажите». С тех пор, ссыт, но делает.

— Ничего не поделаешь, — согласился я с ним.

Через полчаса ко мне привели перепуганного бойца со следами воспитания на лице. Он был худым и каким-то угловато-сгорбленным, как дерево, которое росло в неблагоприятной почве. Росту в нем было сантиметров сто шестьдесят. Я доложил о ситуации командиру и стал ждать его решения. Командир предложил мне дать ему шанс и принести пользу подразделению, искупая свою вину. У нас было много пропавшего разбросанного по позициям оружия, которое нужно было найти и принести к группе эвакуации.

— Ты чего тут устроил? — все еще злясь стал расспрашивать я бойца.

— Дак, а чо они? — стал оправдываться «пятисотый».

Я вспоминал бойца из РВ, который совершил суицид.

С момента стычки с «Калфом» я стал спокойнее относиться и к проявлению трусости, и мужества со стороны бойцов. Любые формы поведения стали «нормальными». Попав сюда впервые, каждый проявлял себя по-разному. «Антигена» командир перевел куда-то в глубокий тыл и сделал водителем, потому что на передке он был абсолютно бесполезен как боевая единица. «Крапива», несмотря на свою жесткость, в душе был гуманистом и всегда давал шанс на исправление своей кармы. В этом я с ним, как психолог, был совершенно согласен.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать семь, — прошамкал он своим ртом с прореженным «частоколом».

— Сколько?!

Контраст между услышанной цифрой и лицом пенсионера вызвал во мне сильное недоумение.

— Ладно. Я вижу, ты уже и так все понял. Есть шанс загладить свою вину и принести пользу своему отряду. Готов?

— Да, — выдохнул он.

— Твоя задача будет искать и выносить с передка всю амуницию, все автоматы и все БК, которое ты там найдешь.

При этом, если это будет нужно, ты вместе с группой эвакуации вытаскиваешь всех, кого скажут. Где скажут и когда скажут. Еду и сигареты нужно будет заработать!

Он стоял передо мной и кивал своей головой со слипшимися на лбу волосами.

— Вот твой старший, — сказал я, показывая на «Баса».

— Я понял.

Когда бойцы в процессе штурма или обстрелов получали ранения или погибали, с них снимали бронежилеты, каски и всю амуницию, чтобы было быстрее и легче доставлять их в тыл. Все, что с них снимали, так и оставалось лежать на позициях, или, в крайнем случае, это складировали в блиндажах. А то, что мы не успевали забрать, перемешивалось с землей во время обстрелов, разбрасывалось взрывами и терялось. С этого момента «пятисотый» выходил в свободный поиск и разыскивал пропавшее оружие, без вести пропавших и амуницию.

— Ладно… Пойду я на процедуры, — сказал я «Басу».

— К этим «лепилам»?

По скептическому выражению лица я понял, что в их медицинские таланты «Бас» не верит.

— Там из всех «Досвидос» понимает хоть что-то. «Кельт», пока был тут, понатаскал их.

— Да у меня рана-то пустяковая. Тебе нужно было в медики записаться.

— Не. Я в подвале душном сидеть не хочу. Не мое. Хоть я и учился в академии физической культуры и немного разбираюсь в печени, как боксер.

«Бас» улыбнулся. Я пожал ему руку и двинулся в сторону служителей Асклепия.

Чтобы попасть в царство медиков, нужно было пройти через весь «Ангар», в котором отдыхали ребята из групп эвакуации. В самом конце подвала был закуток, где стояла печка и импровизированный хирургический стол. Стол состоял из железного каркаса, на котором лежала деревянная дверь, насквозь пропитанная кровью. По стандартам медицинского учреждения, тут царила антисанитария. Но для «желтой зоны» первичной обработки это была скорее норма, чем патология. По периметру стояли одноярусные нары, на которых спали медики. В нашей бригаде их было четверо: командир медиков Вэшник «Моргай», его помощник «Равен», молодой таджик «Талса» и самый бодрый из них — «Досвидос». Медицинское образование было только у «Талсы» и «Моргая». Но это было неважно — главное, что они выполняли свои обязанности и могли оказать минимальную медицинскую помощь раненым.

Во время медицинских процедур, которые я получал у них, я активно интересовался жизнью медиков и разговаривал с «Талсой». Из разговоров с ним я постепенно узнал, что до зоны он жил в Москве и работал у брата в барбершопе парикмахером.

В силу восточного воспитания, которое подразумевает почитание перед старшими, он очень уважительно относился ко мне, как к командиру. Я чувствовал неловкость, потому что не считал себя выше его. С ним было интересно поговорить, насколько позволял его русский, который он сносно знал. Образованные люди на войне, которые много читали и имели широкий кругозор, были моей отдушиной, которая позволяла не оскотиниться и не забывать, что помимо войны есть другой мир.

— Командир. Тэбе нелзя сразу ходит. Тэбе нужно лежат после капельница. Если сразу ходит, полза будет не такой. Нужно…

Он завис на несколько секунд, вспоминая русские слова.

— Отдых! Капельница и лежи. Спи тут. Тело нужно усвоить медицину.

— Хорошо, друг, — умилялся я его заботе. — Так и сделаю, когда получится. Просто нет ее. Идти нужно.

— Час отдыхай, — настаивал он, показывая мне один палец.

— А как ты медиком стал?

— Как получилось, что я стал медиком? — переспросил он. — Когда шел сбор, я приехал на сабиседование к сотрудникам ЧВК «Вагнер». Там были ребята, которые выбирали набор и задавали вопрос. Первий момент — ани сматрели на физические тело твое, как ты себя чувствуешь. Потом других моментов — служил не служил. В каких войсках. А так как я неслуживший, но я закончил колледж медицинский. А потом стал работат в уралаги-ческом бальнице как медбрат. И вот я задал вопрос, когда у нас собеседование было, я говорю: «Так и так. Я не служил, оружие в руках не держал, опыта войны не имею, но у меня есть медицинский образование! Гажусь вам или нет?». Они мне сказали: «Пачему брат? Канешна, ты у нас будишь санинструктор. Таких как ви нам очень нужно иметь на передке, но надо пройти все эти обучения. Ти не только медик должен уметь, а ти должен быть профф. И защищать, и держать, и бежать. Всего этого ми научим. Ти готов к этаму?». Я согласился и подписал контракт.

— Да. Люди с медицинским образованием нам очень нужны. Хорошо, что ты хоть что-то знаешь. А дальше, что было?

— Ми кагда проходили набор — восемь дней са всеми вместе — мы сначала тренировались, а потом у нас шел атбор. Называлось «Сотка». Стали фармирават 7-й ШО. Патаму што, когда ребят Папасный брали, ат 7-го ШО не асталась ничего. Очень много ребят палажили. Паэтаму не стало 7-й ШО где-та в августе 2022 года. А кагда камандир пришол ставить задачу, штобы сфармировать новый 7-о ШО, вот он приехал к нам в лагерь и собрал там сто челавека. В этий сотки аказался и я.

Медики

— Это когда «Конкистадор» бегать вас заставлял?

Да. Стомитровку нада пробижять, а там инструктор смотрят — позывной «Конкистадор». Вот он, сматря на фсех, их спрашивает: «Там кем был в жизни? Чем дишал? Работал, не работал?». Вот таким образам после ста митровки там шол атбор. И очередь да меня дашел. «Конкистадор» мне гаварит: «Што паринек, у тибя есть че-нибудь такое, особеность?». Я говорю: «У меня есть медицинский образование, на щоттого, что там спасать наших бойцов». Он прямо руку дал. Гаварит: «Все, ты атбор прашол, прахади!». Так и стал санинструктор и паказал ребятам, как аказать первий помош.

— Видишь, даже тут тебе пригодилось это. Молодец твой отец, что отправил тебя учиться.

— Вот, я сначала попался в группу «Магазин». В группе я учил, показывал, как аказать первий помош, когда ранило вас там, да. Первий мамент, кагда палучили ранение, нада ставить жгут «Эсмарха». Показал всем, как правильна его ставить и как аказать первий помош. Как эвакуиравать безопасно, чтобы никаких угроза не аказалась. Вот этих маментов мы все прахадили. И патом наш тренировочный лагерь разабрали, помнишь?

— Да. Повезло нам. Никто не погиб.

Он закивал мне головой.

Я поблагодарил «Талсу» за общение и договорился прийти завтра на последнюю капельницу и перевязку.

Благодаря отлично налаженной работе по эвакуации и доставке на всех участках первичный хаос стал стабилизироваться. Естественным путем жизнь расставила командиров на все ключевые позиции, и мы стали постепенно вставать на ноги. Если в первое время мы напоминали младенца, который беспорядочно машет руками и кричит по поводу и без, то сейчас мы стали адаптироваться, освоили язык связи, научились ползать, ходить и бегать. Затем, освоившись, мы стали готовиться, планировать и слаженно отрабатывать запланированное совместно с соседними подразделениями. Война была нашим учителем, потому что не бывает войн, похожих одна на другую. Нам очень повезло, что украинцев учили военные специалисты НАТО, с их опытом совершенно иных войн. Нас учили те, кто уже успел повоевать на этой войне. Новый день ставил перед нами неординарные задачи, и нам приходилось на ходу придумывать тактику и стратегию. Подстраиваться под местность и особенности современной войны, с ее обилием новейших технологий.

— «Констебль» — «Птице»?

— На приеме.

— Мы проверили по спискам. У вас много оружия, которое неясно куда делось? Где оно? — наехал на меня «Птица».

— Мы вроде все сдаем, что находим. Мы с командиром уже поставили отдельного бойца, который будет его искать, — спокойно ответил я ему.

— Одного бойца недостаточно. Нужно срочно решить этот вопрос.

«Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие!» — хотелось съязвить мне в ответ, но смысла ругаться с «Птицей» не было, и я просто ответил:

— Принял.

Пока я возвращался на свою позицию я вспоминал раненых, которых выносили группы эвакуации мимо моей позиции в тыл. Сжатые от боли зубы бойцов, безжизненные тела и пятна крови на их форме. Бледные лица и испуганные взгляды с немой просьбой в глазах сделать так, чтобы им не было больно. Разрезанные штанины и рукава, через которые видно опухшую плоть вокруг входных отверстий. Ноги и руки, перетянутые жгутами. Стоны и просьбы не трясти так сильно. Конечно, когда вы ранены и неясно, выживите вы или нет, вам не до оружия. Видимо, в этом и заключалась проблема, которую нужно было решать. Я взял станцию и вышел в эфир.

— «Констебль», всем подразделениям. Довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня, те легкие «трехсотые», кто выйдет в тыл без ствола, будут штрафоваться на сто тысяч рублей. Если вы можете идти, берите стволы с собой. Это касается и групп эвакуации, и командиров групп.

В эфире повисла тишина.

— Оружие тяжелых «трехсотых» и «двухсотых» необходимо собирать в одном месте для отправки в штаб. Доложить мне о том, что приказ доведен до сведения бойцов. Конец связи.

— «Айболит» принял, — первым вышел на связь Женя.

— «Седьмой» принял, — недовольным голосом подтвердил один из командиров групп.

Дождавшись, когда все командиры групп подтвердят то, что они услышали и приняли информацию, я проинформировал об этом командира. Он подтвердил мое решение согласием.

— Придется закручивать гайки. На войне это неизбежно.

— Порядок нужен везде. Хоть дома, хоть в зоне, хоть на войне, — согласился со мной «Абакан».

— Иначе наступит махновщина. Знаешь такое выражение?

— Кто же не знает Махно? «Анархия — мать порядка»!

— Утопические идеи француза Прудона — теоретика революции и анархии. Он считал, что свободные люди не нуждаются во внешнем контроле со стороны государства. Что они будут с уважением относиться друг к другу и откажутся от насилия по одной простой причине… — я выдержал театральную паузу, — он был убежден, что так удобнее. Махно в тюрьме попал под влияние анархистов и, в частности, Бакунина и решил устроить крестьянскую республику на территории Херсонской, Запорожской и Донецких областей. Тогда эти губернии назывались иначе. Махно хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

— Я смотрел сериал. Красные перебили их.

— Да, прежде чем они их перебили, они разложились изнутри. Чтобы отказаться от внешней дисциплины, нужна дисциплина внутренняя. Ты вот почему стал с первых дней инициативу проявлять, а семьдесят процентов ждут, что им скажут, что делать.

— Так если не я, то кто? Привычка. Я же спортсмен.

— Вот! А у тех, у кого это понимание не сформировано, будут ждать вождя, который даст им пинка под зад и заставит делать хоть что-то. Не дорос народ, в основной своей массе, до свободы. И коммунизм поэтому развалился. Даже Махно пришлось потом указы клепать об усилении дисциплины, потому что с той разношерстной публикой дезертиров, уголовников, проходимцев всех мастей, по-другому было нельзя.

Мне нравилось рассуждать вслух, потому что, слушая самого себя, я не просто пересказывал информацию, но и переосмысливал ее.

— Возьми любую армию…. Спарта — город-муравейник. Одни войны. С пяти лет тебя учили быть частью военного социума. Там прошивка была жесткой. Трус — это позор не просто семьи, но и всего города. Поэтому эти ребята не отступали. Из трехсот спартанцев, защищавших Фермопильский проход под предводительством Леонида, выжил только один. Он был тяжело ранен. Но его презирали, пока он не погиб в какой-то схватке, бросившись первым в гущу боя, чтобы восстановить честь. Идея превыше смерти. Когда есть идея, рождается железная пехота.

— Интересно ты рассказываешь «Констебль».

— Дальше… Рим! Есть классный сериал «Рим». Первая серия начинается с эпизода, в котором легионер, проявляя храбрость, в одиночку врывается в строй врага и рубит их направо и налево. Награждают его?

— Не знаю.

— Нет. Его наказывают и даже хотят казнить за нарушение дисциплины. За то, что он, пренебрегая строем манипулы, нарушил порядок и разорвал строй и подверг опасности своих товарищей. Что сделал командир?

— Наказал?

— Командир был вынужден приказать остальным легионерам двигаться вперед на помощь этому дебилу, который оказался один в окружении германцев. Потому что легион своих не бросал. Ему пришлось подвергнуть опасности многих, чтобы спасти того, кто эту опасность создал.

— Как и нам тут приходиться выносить тех, кто погиб по своей глупости. И что сделали с этим легионером? Казнили?

— Хотели и могли, но дали шанс исправиться и загладить вину. Это, конечно, кино… — снизил я свой пафос. — Легион, как и греческая фаланга, сильны как единый организм, подчиненный единой дисциплине. Тех, кто не готов подчиниться, выгоняют или казнят. За бегство подразделения с поля боя в борьбе с рабами Спартака — Красс применил децимацию — путем жребия убивали каждого десятого. При чем убивали его остальные девять, бежавшие вместе с ним. Чингиз-хан пошел еще дальше и казнил всю десятку. Дисциплина должна быть железной.

— Как у нас в «Вагнере»?

— Естественно! ЧВК «Вагнер» — это воинское формирование, которое держится на жесткой дисциплине и особенной идеологии презрения к смерти. Как и националистические батальоны Украины. Жаль, конечно, что мы тут с ними не встретились. Интересно было бы зарубиться.

— А, может, и хорошо, что их тут нет, и мы воюем с обычными мужиками с Волыни и Галиции, — философски заметил Рома.

— Не сказал бы, что они обычные. Воюют они хорошо.

Ротация

За несколько дней мы укрепились на вновь занятых позициях. Окопались, заминировали подходы и распределили сектора обороны между группами. Пулеметчики с «Кордом» и расчет ПТУР обжились у нас, и под командованием «Горбунка» совершали регулярные прострелы по украинцам. Володя тоже стал регулярно ходить на передок, сбегая от рутины штабной работы, и отрабатывал по позициям из РПГ. Можно сказать, это было его хобби. Он брал штук пятнадцать выстрелов и беспокоил передовые точки ВСУшников. Таким образом он убивал двух зайцев: активно участвовал в боевых действиях и производил разведку для дальнейшей коррекции артиллерийского огня.

— «Айболит» — «Констеблю»?

— На приеме?

— Оставляй за себя старшего и приходи ко мне. На двое суток едем на ротацию! — еле сдерживая радость, сообщил я Жене.

— Неужели этот день настал? — удивился он. — Месяц, с 26 ноября до 22 декабря, мы провели на передовой.

Я оставил вместо себя «Абакана», на которого мог положиться, и, дождавшись Женю, выдвинулся на отдых. К этому моменту я успел собрать поясную кевларовую разгрузку к новому бронежилету и выглядел хоть и грязным, но пижоном. Если переводить на гражданский язык, ротация воспринималась как поход в театр или кафе. Мини-отпуск на два дня с выездом в столицу — Клиновое — где серым губернатором был наш друг «Сезам». Официально там, конечно, был главным старшина нашего отделения «Мамай», но вся техническая подпитка была на Адике — шустром сыне киргизского народа. Сопровождаемые дружескими завистливыми взглядами мы добрались до Зайцево, а оттуда ночью на «моталыге» отправились дальше.

Как только мы приехали туда, я отдал броник и разгрузку ребятам, чтобы они привели амуницию в порядок. Клиновое было центром местной цивилизации! Тут был даже «ресторан», как обозначил его Сезам, — отдельное помещение для приема пищи. В совокупности это было сравнимо с турецким отелем с услугой «АН Inclusive». Нам оставалось только ходить, выпятив грудь, и снимать сливки славы и уважения. Мы с Женей были серьезными солдатами с передка даже по меркам прифронтовой полосы. В первую очередь нас повели откушать невиданных деликатесов. Хоть мы были сильно избалованы трофейными европейскими блюдами и, естественно, привезли немного «разгона» и для них, мы с удовольствием посетили этот местный мужской клуб.

— Смирррна! — неожиданно заорал «Сезам», когда мы зашли в столовую. Те, кто был там, вскочили по армейской привычке и встали по струнке у своих мест в ожидании, как минимум, генерала.

— Ты чего? — испугался Женя.

— Так командиры же пришли! — улыбался Адик. — Настоящие!

— Давай без этого? — засмущался Женя.

— Чего ты? — деланно удивлялся «Сезам». — Ты же командир западного направления! Особа, приближенная к императору, и «смотрящий за противотанковым рвом»!

Они оба были из одного лагеря и занимали значимые позиции. Видимо, эта невидимая конкуренция тянулась еще оттуда. Когда «Сезам» откидывал свои фортели, мне тоже становилось немного неуютно, потому что я не понимал, как я должен себя вести в роли командира передка на отдыхе.

— Вольно, — скомандовал Адик, и все стали рассаживаться, так и не понимая, что это за две важных персоны посетили их мир. В «ресторане» было многолюдно. В Клиновом находилась промежуточная точка, куда привозили пополнение. Туда же из госпиталей возвращались раненые. Какая-то часть людей проживала здесь постоянно, выполняя хозяйственные работы по обеспечению крепкого тыла.

— Рассказывай, как ты тут устроился?

Я залюбовался веселым лицом «Сезама».

— Хотя и дураку ясно, что устроился ты тут отлично.

— Чисто «по-воровски», — подтвердил «Айболит».

— Ну… Так… Построил свой город, короче. В наглую назвал главную улицу — улицей «Сезам»!

Адик от души захохотал своей шутке.

— Как в Казахстане, Нур-Султан, в честь главы государства? — Адик кивнул — Любите вы на востоке культ личности.

— На приколе сделал. А название прикрепилось. А потом, где поворот — где главный перекресток — там стала улица Адика. Старшина наш говорит: «А когда моя улица будет?».

А я ему говорю: «Не дорос еще!». Ну мы там в шутку сцепились немного за это. Он говорит: «Ты опупел?». Короче, пока он ходил, тупил, начали домам названия придумывать. Главный дом — «Роддом», потому что там кошка котилась и собака одновременно. По понятиям «Ресторан» у нас вначале улицы. На перекрестке «Баня». И пошла улица Адика. Короче, мой дом назвали «Малина».

Адику очень хотелось поделиться с нами тем, что он тут вытворяет, и мы с умилением как два пенсионера слушали расшалившегося внука. Он был наш друг. Нам было хорошо, и мы радовались каждому его слову.

— «Бербер» старшине нашему однажды говорит:

«Я не понял, это куда везти: на “Малину” или в “Цитадель”?». «Мамай» спрашивает: «Что за “Малина”? Что за “Цитадель”? Кто это придумал?». Я говорю: «Чего ты суетишься? Давно закрепили. Кодовые имена». «Мамай» — прикольный пацан: зашел на приколе и говорит: «Ну че, “Малина”, взбодрить вас?». Взял телевизор нам расстрелял из автомата, а мы антенн там уже напокупали. Десять каналов русских показывало.

— В общем, весело у вас тут, — блаженно подвел я итог его рассказа и стал есть очень вкусно приготовленную еду, которую нам принес «официант».

— Стрельба по телевизору только, — пробубнил в бороду Женя, пережевывая котлету. — Приезжайте к нам пострелять.

После ужина мы с Женей пошли в баню. Конечно, это были не «Сандуны». И даже не Краснопресненские бани. Но наслаждения я получил намного больше, чем от любых самых крутых бань в мире.

«Я по-прежнему жив, хотя нахожусь на передке уже целый месяц. — подумал я, намыливая голову, — И этот лев жив, который рядом скреб свою рыжую бороду».

Мы молча мылись и, когда встречались взглядами, улыбались от удовольствия и радости. Ощущая как вода и мочалка прикасаются к давно не мытому телу, тепло, исходившее от печки, и перспективы провести еще сутки вдали от окопов, находившихся в пятнадцати километрах отсюда, мы были по-детски счастливы.

— Как кино какое-то… — рассматривая себя в зеркало промычал Женя.

— Ага… Новогоднее. С легким паром!

Нереальность происходящего и контраст с тем, что окружало нас еще несколько часов назад, вызывали истеричные приступы дурного смеха. Мы тщательно вымылись и, принарядившись, прошлись по главной улице как подростки, идущие вечером на дискотеку.

Вечером, когда мы собрались за чаем на «Малине», туда подтянулась вся «хозбанда», и настала очередь охуительных историй. Они слышали войну по рации, и, ежедневно вывозя «трехсотых», слушали их рассказы о происходящем. В вольном пересказе эти истории обрастали подробностями и дополнениями, которых не было в реальности, но которые там должны были быть, чтобы история звучала вкуснее и романтичнее. Через какое-то время эти истории стали возвращаться к нам в окопы с солдатами из пополнения, которым их рассказали в Клиновом по дороге на передок.

— А это на этой заправке человек без головы сидел пять дней, а вы не могли его вытащить? — с ужасом на лице спрашивал кто-то из «пополнях».

— Так голову он в руках держал, — отвечал ему боец, который устал слушать эту историю от каждого приходящего пополнения. — А в зубах у головы знаешь, что было?

— Что? — замирал в предчувствии новичок.

— Хер! — резко отвечали и ржали зеки.

— Больше слушай этих из Радио «ЗК-FM». Они тебе и не такое впарят.

В этот вечер мне казалось, что я не командир роты штрафбата, а Леонов из фильма «Джентльмены удачи», который вместе с ними охотится за шлемом Александра Македонского: «Уууу! Пасть порву! Моргала выкалю! Навуходоносор проклятый!».

Я сидел на «Малине» среди зеков, и меня принимали за своего. Но внутри я ощущал себя туристом, или воспитателем. Было полное ощущение, что герои книги Макаренко «Республика ШКИД» ожили и сидят со мной за одним столом. Шуточки и приколы, понятные только сидевшим, сплошная блатная феня и специфический военный жаргон, который полноводной рекой лился из уст «Сезама», Жени и остальных граждан этого микрокосма, создавали киношную атмосферу. Они мучали нас вопросами и проясняли непонятные им детали, пока наши глаза не стали слипаться. Отсутствие опасности вернуло желание спать полноценно, а не урывками, как я привык. Я поднял руки и попросил их сжалиться над нами.

Спать нас определили в уютный, хорошо оборудованный подвал с кроватями и белыми простынями. Со слов «Сезама» он поселил нас как «воров». «В лучшие апартаменты! На минус первый этаж! Самый защищенный бункер»!

Я лег и, проворочавшись час, не смог уснуть. Спать в тишине было непривычно. Слава богу, часа через два заработало наше ПВО. Это был то ли «Панцирь», то ли «Гиацинт». Затем подключилась ствольная дальнобойная артиллерия и под эту привычную музыку я задремал.

Рядом храпел Женя и, по всей видимости, особо не страдал от излишней психологической рефлексии.

«Интересно, кому на войне легче? Тем, кто знаком с осознанностью и может распознавать свои чувства, понимать причину их возникновения, кто постоянно на автомате проводит самоанализ и тестирует себя и реальность, или тому, кому все эти интеллигентские психологии в хер не тарахтели? — я все дальше проваливался в приятную дрему и мысли мои теряли четкость формулировок и конкретику. — Наверное не просто и тем, и другим.

Но по-разному…».

Звонок домой

На следующий день мы пошли звонить. Это был первый звонок с тех пор, как я звонил отцу 27 октября перед самым отъездом «за ленточку». От растерянности и нахлынувших мыслей и чувств я моментально превратился в того Костю, который в восемнадцать лет писал письма родителям из Чечни, что он жив и здоров после очередного возвращения с «выхода».

«Что говорить отцу? А вдруг это мой последний звонок? Не скажу сейчас важных вещей и все… — я был в замешательстве и немного раздражался на сложность ситуации, боясь не сказать важного, но и пугаясь сболтнуть лишнего. — Как-то нужно так сказать, чтобы и не испугать их… Хотя они, наверное, следят за сводками и понимают, что я тут».

— Ты кому звонить будешь? — спросил я «Айболита».

— Жене.

Он протянул мне фотографию жены с их маленькой дочкой.

Женя женился еще в лагере. Сидеть ему оставалось всего полтора года, дома его ждали жена и дочь, и тем не менее он записался в «Вагнер». Пошел он сюда не для того, чтобы быстрее выйти, а, чтобы доказать себе, что он чего-то стоит. И повоевать за страну, которая его воспитала.

— Что будешь говорить им?

Я подумал, что его ответ, может, и меня натолкнет на какое-то решение. Номер отца я повторял раз в день с той самой ночи, чтобы не забыть.

— Скажу, что скучаю и люблю. Еще скажу, что у меня тут все хорошо, — просто ответил он. — «Залечивать» буду. Кому она нужна, наша правда? Даже нам не нужна, наверное.

— Ты прав. Нужно говорить о хорошем. О плохом им и без нас скажут. Если что.

Женя, как простой и добрый человек, обладал житейской мудростью, которая исходила изнутри, а не была продиктована умствованиями и психологическими теориями. Он четко понимал, что полезно, а что нет.

Звонили мы из специального помещения, в котором находилось несколько бойцов и специальных операторов — людей, которые обеспечивали связь рядовым и командирам с родными.

«Вот уж кто, наверное, наслушался тут разного? Есть такой фильм про войну на Донбассе — «Звонок». В нем дежурный начинает принимать звонки на телефоны украинских военных, которые погибли, и разговаривать с их родными, — вспомнил я. — Это одна из причин, почему в «Вагнере» ни у кого нет телефонов. Телефон отвлекает и расслабляет. Когда ты с телефоном, ты становишься слабее».

Я не смог дозвониться до отца с первого раза и решил, что это судьба, но паренек-связист предложил мне вариант.

— Так бывает. Давай телефон. Я наберу матери, и она наберет твоему отцу, предупредит, что сын будет звонить.

Так мы и сделали, и отец ответил с первого гудка.

— Привет пап. Вы как? — выпалил я.

От напряжения чувства и мысли перемешались в винегрет. Мне нужно было одновременно говорить и фильтровать, что именно говорить, а что нет.

— Привет, сын! — радостно ответил отец.

По его голосу и интонации я чувствовал это за тысячу километров. Фоном я слышал голос мамы и брата с его женой, которые по счастливой случайности оказались у них в гостях.

— Как у тебя дела?

— Да… Нормально. Но трудно. За каждый метр воюем, — сделал я сухой доклад как вышестоящему начальству. В нашей семье не было принято делиться чувствами, и это упрощало задачу.

— А я слежу за вами. Смотрю военкоров. И из «Ахмата» командира их — Апти Аллауутдинова — смотрю. Все о вас хорошо отзываются. Вы единственные, кто наступает, судя по всему.

Я слушал голос отца и представлял, как я снимаю каску и форму. Как я откладываю автомат и говорю: «Мам, пап, я вас очень сильно люблю!». Но из-за моей спины с суровым взглядом вылез другой Костя и, положив на плечо руку в тактической перчатке, прошипел: «Не делай этого. Им и так не просто. Они тебя ждут и месяцами не знают, что с тобой!».

Я опустил плечи, слушал отца и молчал. Слова любви встали в горле колом и сдавили его. Я специально закашлялся, чтобы ничего не говорить о чувствах, которые распирали меня. Переведя тему разговора, я стал расспрашивать отца про их дела и жизнь общих знакомых. Разговор стал скомканным и безэмоциональным.

— Мне пора, пап… Передавай всем привет. Пусть брат скажет ребятам, что у меня все отлично.

— Да, да… Обнимаю тебя сынок.

— Пока пап.

Я-гражданский оглянулся на себя военного, и тот покачал головой: «Никакой сентиментальности!». Я послушно закивал головой и положил трубку.

— Молодец! — сказал солдат гражданскому, браво закуривая сигарету.

— Зря ты меня остановил… А вдруг я больше не смогу им ничего сказать? Так многое хотелось рассказать отцу. Чтобы он гордился мной… Рассказать про…

— Ты чего как маленький? Расскажешь еще. Соберись уже. Ты командир или кто?

Второй день ротации и воспоминания

Днем мы еще раз сходили в баню и помылись. В этот раз «Сезам» выдал нам трусы подходящего размера: «Согласно командирскому размеру яиц», — отметил он.

Эмоции поутихли и получилось помыться основательно, а не так торопливо, как вчера. В их бане было еще лучше, чем в Зайцево. Здесь были и веники, и настоящая парная с огромным запасом горячей воды. Административный талант Адика развернулся тут в полной мере. После бани я стал смотреть кино, а Женя пошел пообщаться со своими «семейниками». Постоянно выпадая из реальности, я не мог уловить смысла фильма.

«Что с БК? И почему так долго нет докладов от командиров групп?» — лезли в голову мысли.

Я оглядывался по сторонам в поисках рации и, вспомнив что я в Клиновом, немного успокаивался. Странное состояние раздвоенности не покидало все это время.

— Тебе нужно расслабиться и отдыхать. У тебя осталось всего полдня.

«Ага. Сейчас ты расслабишься, а потом не соберешься. Что ты будешь делать завтра? Пора собираться домой… На передок», — лез в голову человек в балаклаве.

— Да дай хоть в кино потупить! — злился я на самого себя.

«Пока ты тут тупишь, там накат идет. Кто там командовать без тебя будет? Кто их заставит нормально воевать? — напирал вояка — Хорошо хоть всего два дня дали. А то совсем бы тут размяк и домой к родителям захотел…».

— Да пошел ты! — разозлился я окончательно.

Я решил упорно смотреть в экран, не особо вникая в содержание.

Поспать так и не удалось. Я выполз на улицу и оказался в полуразрушенном поселке. Жилые дома легко отличались от нежилых наглухо забитыми окнами. Светомаскировка соблюдалась, чтобы украинские артиллеристы не смогли прислать нам новогодние подарки и фейерверки. Клиновое периодически обстреливали, чтобы мы не расслаблялись. Хозяйственный Адик стащил к автомастерской несколько ржавых тракторов и машин, которые они хотели поставить на ход для нужд эвакуации и доставки. Немного пошлявшись по улице, я зашел на «Малину» и застал там всю честную компанию. С первых минут я понял, что сейчас отрабатывается программа под названием «Воспоминания ветеранов», и солировал там, естественно, «Сезам». В комнате сидел он, Женя, несколько бойцов, которых я знал поверхностно, и старшина отделения «Мамай».

— О! Командир! Заходи. А мы тут вспоминаем, как из лагеря ехали.

Я присел на стул, мне тут же передали стакан с «конем», и я стал слушать «Историю лучшего взвода седьмого штурмового отряда в исполнении народного артиста Адика. В основном он рассказывал историю старшине, с которым уже был на дружеской ноге.

— Помнишь, — спрашивал Адик Женю, — после двух часов ночи нас начали грузить по машинам? Шмотки наши отдавать, которые у нас на личном были. И в пять утра мы стартанули.

Женя кивнул, и он переключился на слушателей.

— Приехало нас четыре зоны. Смоленские приехали — две зоны. Все первоходы со «строгого». И наши — две зоны.

А мы уже экипированы, — «Сезам» расправил плечи и сделал пальцы веером. — Мы же на швейке работали. Мы уже себе все понашили. Нас грузят в самолет. Охрана, — он присвистнул, — спецназ ФСИН, еще кто-то. В два мы вылетели, в три прилетели в Ростов. Нас там в ангарах раздели до трусов. Все нашитое, все, что с собой брали, выкинули. С одной стороны в одних тапках в ангар заходишь, контракт подписываешь, с другой — выходишь уже экипированный.

— В Молькино не так было, — вклинился боец, по всей видимости из Вэшников.

— Так вы вольные. А мы зеки, — поднял палец вверх Адик. — Конечно не так будет. И нам там все, короче, выдали, кроме шлемаков, броников, оружия. Полностью экипировка: нательник зимний, нательник летний, флиска, все, все, все… Верцы. С другой стороны выходишь, и обратно в автобусы грузят. И поехали. Куда едем? Непонятно. Ехали шикарно! Сначала автозак, потом самолет, потом автобус. Вальяжно, на расслабоне.

Адик развалился в своем кресле показывая, как вальяжно он ехал на войну.

— Панорамные эти окна. Оставалось, в натуре, только в космос взлететь. А кто-то на вертолете еще улетал, после самолета. Осознание, наверное, еще тогда не пришло. Все прикольно пока. Адреналин. Нас покормили там, выдали оружие, магазины, анкеты заполнили. Легли спать.

Незаметно для самого себя я стал выпадать и терять нить повествования. С детства рассказы про зоны и пересылки вызывали у меня отторжение. Воровская романтика была не моей темой. Я стал рассматривать обстановку дома.

«Судя по очень низким потолкам в доме, видимо, жили дедушка с бабушкой, — решил я. — На стене портрет девушки с букетом цветов… Наверное, внучка?».

— Разбудили ночью, — включился в рассказ Женя. — Кипишь был какой-то с таджиками. Потом дождь пошел. Нас грузят в Уралы, по пятьдесят человек. Набили всех как в «Столыпин».

— Стали выгружаться, кричат: «Взяли шмурдяк и бегом!».

Ну и начались эти тренировки. Две недели нас дрючили. Инструктора были отличные, — перехватил инициативу Адик. — «Конкистадор» был за главного. А «Бампер» с «Балаганом» были лучшие! Особенно «Бампер». Все переживал, что нас учить нужно, потому что подохнем все, если не научимся. С душой относился.

«Сезам» посмотрел на меня с улыбкой и продолжил.

— Две недели проходит и нам говорят: «Приехали отбирать во взвод. В спецназ бля!».

Адик заржал в полный голос так, что все невольно засмеялись с ним.

— И мы с третьего этажа смотрим: «Урал» подъехал, а из него выпрыгивает такой амбал здоровый с пулеметом — «Калф» — царствие небесное. Две недели не мог его с вашего ангара забрать, когда убило его.

— Потом «Сверкай» вылез. Потом остальные, — добавил Женя.

— Их тридцать человек приехало. Я думаю: «Ладно, посмотрим».

— «Конкистадор» нас отбирал в первую сотку. Сначала тех, у кого опыт участия в войне. Потом физику разную. Бег на сто метров. По двое в полном обмундировании. А утром начали распределять.

Адик опять посмотрел на меня.

— Построили. Хер знает, что происходит вообще. Кто командир? Кого на хер послать? Тоже непонятно. Все в балаклавах. Стоим, короче. Говорят: первая разведка. Один там:

«Я разведка!». Думаю: «Какой ты разведка? Я-то служил сам, знаю че такое разведка». А я че-то ну не спешил, — продолжал Адик рассказывать «Мамаю» и остальным, какой он хитрый и как умеет поймать судьбу за бороду. — В итоге говорят: «Все остальные в третий взвод». И мы вот как стояли — нам вообще было похер. Нас в третий взвод. Я так прикинул, смотрю: «Моряк» во втором взводе. Кто-то еще в первом взводе.

А они-то нас еще не знают. Мы-то друг друга уже знаем в лицо. Я впереди стоящему говорю: «Слышь, ты откуда?». Он: «Со Смоленска». Я говорю: «Братан. Иди ищи своих. Тут только брянские». И «Моряку» маякую: «давай сюда!». И так получилось, что у «Констебля» во взводе все свои, все матерые собрались. А че? У «Абакана» двадцатка сроку. Похищение с убийством. «Айболит» с убийством. Я, «Цистит» — такие же. «Зеф» к нам прибился, хотя он типа на «блатной педали». В основном одни убийцы и разбойники.

— Разбойники… — не выдержал и засмеялся я. — Вот мастак ты чесать.

— Так и есть. Стою никого не трогаю. А он выглядывает: «Мне нужен пулеметчик. Смотрит именно на меня и кричит: «Ты будешь пулеметчиком». Ну ладно, пулеметчиком — значит, пулеметчиком. Еще там штат смотрит свой: «Гранатометчик нужен. Будешь гранатометчиком!». Я говорю: «Дак я же пулеметчик?». А потом вообще взял и подставил меня — командиром назначил. Реально подставил.

— Просто это воля Бога. «Тебе было предначертано», — сказал я Адику.

— Нифига ты подвел?

— Я тебя выбрал потому, что ты как хулиган школьный с последней парты. Они все со своим мнением. С активной жизненной позицией. Она может быть деструктивной, или конструктивной, но своя. Ребята со стрежнем. И я понял, что ты там рулишь.

— Серый кардинал, — вклинился Женя и засмеялся.

— Смотри, все очень просто: я вас никого не знаю, ваших тюремных законов я не понимаю, но ты-то знаешь, и они тебя слушают. Просто грамотно делегировал власть. Я спрашиваю с тебя. Ты спрашиваешь с них.

— И знаешь, как он сделал? — стал он рассказывать «Мамаю». — Он мало того, что мне это сказал, а, чтобы закрепить, он зашел к «Крапиве» и ему еще сказал, что я теперь командир.

— Ну что тебе плохо что ли? Человеком стал с подачи «Констебля», — поддержал меня «Мамай».

— Вот вы? Человеком. Я и был им. У меня на тот момент уже рация была.

Я сидел, слушал их разговоры и понимал, что хочу обратно. Даже здесь, вдали от постоянной опасности, я расслаблялся и физически чувствовал, как становлюсь слабее.

«Как эти украинцы, с телефонами воюют? То есть ты в любой момент можешь написать домой? Тут бой идет, а тебе жена пишет: “Сын не слушается. Я устала. Денег не заплатили”. Или девушка напишет. Это же ад какой-то, а не война. Ты вроде на войне, где тебя могут в любой момент убить, а сердцем ты дома, и все твои переживания связаны не с выполнением боевой задачи, а с мирной жизнью».

Для меня лучше быть в замороженном состоянии — не чувствовать. В принципе, все хорошие книги о войне про это.

Про то, как меняется личность, под воздействием необходимости держать свои чувства под контролем, привыкая к страху, своей и чужой боли. Личность меняется под бременем необходимости быть злым, агрессивным и, порою, безжалостным. Убивая других людей, перестаешь понимать хрупкость и ценность человеческой жизни…

— «Констебль»?

Женя потряс меня за плечо.

— Есть будешь?

— Буду.

Чисто физиологически мне понравилась быть на ротации: я поел горячей еды, посмотрел фильм, сходил в баню, поспал, как смог. Но морально мне было там тяжелее, чем на передке. Когда мы возвращались обратно, я вновь почувствовал страх. Но он стал другим. Когда я ехал сюда месяц назад, это был страх неизвестности. Я не знал, что конкретно меня ждет. Теперь я знал… Этот страх был похож на страх парашютиста.

Я прыгал двенадцать раз. Когда я прыгал впервые, я боялся неизвестности. А когда прыгал во второй, третий, четвертый раз — боялся того, что уже знал. Я знал, что это опасно.

По дороге на позицию я встретился с «Басом». Он по-прежнему рулил своими ребятами и сам бегал по передку, выискивая новые безопасные тропы для подноса и эвакуации.

— Слышишь, Костя… Я тут поговорил с твоим «пятисотым». Там не все так, как казалось на первый взгляд.

— И что там? — спросил я, зная его любовь к тому, чтобы все было правильно.

— Не «пятисотился» он. Там он с остальными покусался и схватился за гранату. А они тебе давай названивать.

«Бас» посмотрел внимательно на меня.

— В общем, он пусть бегает, раз уж так вышло. А я за ним присмотрю. Так-то он мужик вроде не трусливый. За два дня смотри натаскал.

Он кивнул в сторону кучи бронежилетов, боекомплекта и перемазанных глиной стволов.

— И под минометы прет, и на передок лезет. Короче, нормально все.

— Хорошо, раз так, — согласился я.

Я добрался до своей позиции, принял дела у «Абакана», и отправил его на ротацию с Артемом Вындиным. Вындин прибился к группе Жени и стал его замом. Было радостно, что мой сосед по нарам в Молькино по-прежнему жив и здоров. Я в первую очередь решил отправлять на ротацию тех, кто зашел со мной на позиции в первый день и до сих пор был в строю.

Смеркалось, когда я стоял у входа в блиндаж и смотрел в след удаляющемуся Ромке. На моей линии круговой обороны, которая находилась в районе стелы, было вырыто четыре небольших блиндажа. Таким образом я рассредоточил бойцов, ПТУРщиков и расчет «Корда», чтобы мы не были в одном месте.

— «Сабля» — «Констеблю»? Доложи погоду?

Только успел сказать я, как буквально в метре от меня взорвался ВОГ. Вспышка яркого света и громкий хлопок ослепили и оглушили меня. Меня отбросило взрывной волной внутрь блиндажа. Я упал и ударился бронежилетом о землю. Тут же стал ощупывать в сумраке себя руками и прислушиваться к боли в теле. Ее не было. Я аккуратно встал на коленки и еще раз осмотрел себя. Ни одной дырки в новом зимнем камуфляже, который я покупал себе в Москве и привез с собой.

«Расскажешь кому-то и не поверят, — подумал я. — Странная история. Откуда этот ВОГ?».

Я стал внимательно слушать небо, но не услышал жужжания пропеллеров.

— Может кто-то стрельнул со стороны противника? Далековато.

Я автоматически перекрестился.

— Живой и хорошо.

— «Констебль» — «Сабле»? «Констебль» — «Сабле»? — орала рация.

— По-прежнему на приеме…

Обмен пленных

Несколько дней мы находились в статике. Ко мне на позиции часто стал приходить Володя «Горбунок». Обычно он приходил с десятком «морковок» и РПГ. Гранатомет был его страстью. Вот и сегодня рано утром он прошел через мою позицию как рыбак, который искал утреннего клева. Мы перекинулись парой фраз, и он ушел в сторону заправки и большого блиндажа, где заседал «Сабля». Володе нравилось стрелять в сторону «Острова», и это очень злило укропов. Возвращался обратно он обычно часа через три.

На обратном пути он появился на моей позиции, когда солнце висело над горизонтом, даря свой рассеянный свет земле и зарывшимся в нее людям.

Я как раз нагрел воды в кружке и предложил ему разделить со мной чаепитие. Он всегда был рад пообщаться и поделиться новостями и своими размышлениями по поводу дел на передке. В этот раз он высказал пару дельных советов по поводу предстоящего штурма «Острова».

— А ты потомственный военный?

— Нет, в семье у меня никого военных нет. Я один единственный решил стать военным, — улыбаясь ответил он. — Военным я стал на самом деле чисто случайно. Изначально я планировал работать юристом и поступил на юридический факультет. А потом так вышло, меня забрали на «срочку». Я отслужил срочную службу в городе Вольске, Саратовской области. А тут 2014-й год и первая командировка.

— То есть ты сразу после армии поехал на Донбасс?

— Ага. После того, когда я съездил в первую командировку, мне понравилось. Я решил остаться и продлил контракт. И буквально прошло какое-то время небольшое, я попадаю во вторую командировку — в Сирию. Я служил на «Ураганах», в гаубичном дивизионе. И вот с ними и поехал.

— Лихо ты ворвался в армию. Судьба?

— Не знаю. Просто тут все просто, как и в юриспруденции. Только там ты в офисе. А тут с людьми.

— А офицером, как стал? — спросил я, подливая чая.

Володя неторопливо сделал глоток. Все в его движениях было спокойно и неторопливо.

— В 2015-м году я стал ветераном боевых действий. Высшее образование у меня имелось. Мне предложили бесплатно поехать в Михайловскую военно-артиллерийскую академию и пройти курсы лейтенантов. Вот я и съездил туда на три с половиной месяца. Отучился и получил лейтенанта.

— Ты профессионал. По сравнению с тобой я, конечно, дилетант.

— Спасибо, конечно, тебе «Констебль», что считаешь меня профессионалом, но я себя таким не считаю.

Видно было, что «Горбунок» говорит это искренне, а не для красного словца.

— Мне кажется, в наше время стать профессионалом, это нереально. Да, есть какие-то моменты, которые я, допустим, уже знаю. Как себя вести при обстреле, например… Но в нынешнюю войну все иначе. Даже иначе, чем в четырнадцатом и в Сирии. Даже мне приходится постоянно учиться у тех, кто уже повоевал тут. И я, конечно, делюсь своим немаленьким опытом с новенькими. Но всегда есть что-то новое и для меня. Поэтому тут как бы всегда нужно что-то думать, стремиться и познавать.

— Полностью с тобой согласен. Для меня тут вообще все иначе, чем в Чечне. Я думаю, это и есть профессионализм. Когда ты знаешь основы, у тебя есть стержень знаний, на который ты можешь собирать и навешивать что-то новое, или модифицировать старое. Профессионализм от слова «профессия». А твоя профессия — война. Третью командировку воюешь.

— Ну, если так, то да, — просто согласился Володя.

«Горбунок» ушел, и я опять остался один. Мы усиливали нашу оборону, пополняли БК и находились в относительной статике. В обед вернулся Рома с пополнением, и мы стали решать, в какие группы распределить новеньких.

— «Констебль» — «Крапиве»? — вышел на меня командир, — Завтра с тринадцати ноль-ноль дня до пятнадцати ноль-ноль объявляется режим тишины и прекращения огня. Как понял?

— Понял хорошо. Подтверждаю.

— Проследи, чтобы твои не стреляли. Ни в коем случае.

— Все будет хорошо.

— В Клиновом говорили, что «Зеля» приезжает, вот режим и объявляют, — прокомментировал «Абакан» просьбу командира. — А еще слух ходил, что Бахмут сдать хотят.

— Опять «ЗК-FM»?

В голове молнией сверкнула надежда.

— Неужели все закончилось?

На следующий день ровно в час дня наступила тишина. С утра командир еще раз вышел на связь и предупредил, что у заправки состоится обмен пленными. Должны были приехать журналисты, чтобы снять это знаменательное событие. Нам было приказано надеть балаклавы, чтобы случайно не попасть в кадр. Мы стояли с Ромкой в траншее и смотрели, как со стороны украинцев подтянулся «Урал» с белым флагом в сопровождении внедорожника. Они остановились на дороге и стали ждать, когда с нашей стороны приедет колонна.

— Интересно, наших будут менять? — спросил Рома.

— Наших там нет. Мне сказали, что привезут пару летчиков, которых под Курдюмовой сбили, и ополченцев.

С нашей стороны подъехал «Урал» и внедорожник, от руки перекрашенный в маскировочные цвета. Из внедорожников вышли двое военных от каждой стороны и направились друг к другу. Примерно в том месте, где у нас были расставлены ТМки, они встретились и поздоровались. Перекинувшись парой слов, они разошлись в разные стороны и стали ждать.

«Максимально концентрированные люди, — отметил я про себя. — Скорее всего профессионалы из спецслужб».

У меня было такое ощущение, что это происходит не со мной. Мне казалось, что я сижу в кинотеатре и смотрю фильм про войну. Люди в камуфляже и экипировке с обеих сторон выглядели абсолютно идентично друг другу. Единственное, что их отличало, это цвет изоленты на рукавах и касках. У одних она была синей, а у других белой. Это было похоже на игру «Зарница», в которую мы играли в школе.

«Как это могло произойти с нами? — красной лампочкой загорелся вопрос в голове. — Как мы за десять лет пришли к тому, что взаимная вражда и ненависть вылились в войну между идентичными народами?».

— Интересная работа у кого-то, — вслух произнес Рома, который стоял рядом со мной положив оба локтя на бруствер окопа. — Наверное, наша разведка связывается с ихними разведчиками, и они договариваются?

— Естественно. Половина наших офицеров, те, кому за пятьдесят, училась с их офицерами. Старые связи, или дипломатические переговоры. Когда в Мариуполе на «Азовстали» нацики и морпехи украинские сдавались — наверное, украинцы выторговывали себе условия получше.

— Смотри! Наших ведут. И украинцы с машин спрыгивают, — заволновался «Абакан». — Раз, два, три, четыре… тридцать. Их по тридцать.

Пленные с обоих сторон выглядели усталыми. Они были плохо одеты и небриты. Украинские пленные были обуты в разную нестандартную обувь, которую им выдали вместо турецких ботинок. Толпа пленных неторопливо брела к линии обмена, и, проходя мимо друг друга, вчерашние враги искоса посматривали друг на друга. Насколько я знал, с пленных бралась подписка о том, что они больше не будут брать в руки оружие и участвовать в боевых действиях. В случае повторного попадания в плен им грозило более жестокое наказание.

— Какие-то они не очень радостные… Да, Рома?

Рассматривая пленных, я чувствовал сожаление и грусть.

— А ты бы радовался? Хотя… Живые же.

Я вспомнил Чечню и истории про плен у ваххабитов.

— Вы теоретически, конечно, можете сдаться в плен, — говорил нам наш комбат. — Но практически — нет. Вы Спецназ ГРУ! А это значит, что убивать в плену вас будут медленно.

Из вас постараются вытащить всю информацию, которую вы знаете. А боевики умеют пытать. Отрезание головы — это самое простое, что может быть. Но на это можете даже не надеяться.

Мы не сомневались, что он говорит правду.

— Поэтому при любой перспективе попасть в плен вам лучше подрываться гранатой.

— Украинцы вон, тоже не сильно веселые, — вернул меня Рома из воспоминаний.

— Чтобы выжить в плену, ты должен что-то рассказать. Именно поэтому им грустно. Плен — это в первую очередь унижение и удар по самооценке.

Я замолчал, глядя как наши расслаблялись и запрыгивали в «Урал», понимая, что основная опасность миновала.

— Я, зная свой характер, скорее всего сильно мучился бы в плену, и, скорее всего, погиб.

Весь обмен занял минут сорок. Наши и украинцы погрузились на машины и разъехались. Все исчезло как мираж. Практически сразу мне стали поступать доклады от Жени, что по ним стало прилетать. Я передал эти сведения в штаб, понимая, что никакой реакции с нашей стороны до пятнадцати ноль-ноль не последует. Нам было приказано строго соблюдать условия перемирия. И, пока еще было время, я сбегал на самую крайнюю позицию в нашем рву, чтобы посмотреть местность.

На днях нам предстояло продвигаться на запад, чтобы окончательно зачистить этот ров, в котором сидели и мы, и украинцы. Дальше он упирался в перпендикулярный ров и лесополосу, в которой окапывались друзья из Ивано-Франковска. С обоих сторон позиции были укреплены и заминированы. Мы наставили растяжек и выставили в их сторону несколько МОН-90, чтобы, в случае атаки, снести их волной осколков. «Пегас» разведал с коптера и показал нам украинские позиции, и я стал формировать группы для завтрашней работы.

Ближе к вечеру прибежал «Горбунок», чтобы посмотреть позиции для завтрашнего артиллерийского огня. Мы устроились с ним в траншее, откуда хорошо было видно позиции противника, и он стал корректировать огонь артиллерии.

— Вот сейчас и посмотрим, так ли это, или нет?

— Ты о чем? — не понимал я.

— Да я вчера через корректировщика работал. Даю координаты — они мне говорят, что два выстрела беглым отработали, а корректировщик мне передает: «Не наблюдаю разрыв». Я еще раз проверил и такая же история. Вот сейчас и посмотрим своими глазами. А ты, если что, свидетелем будешь. А то мне командир не поверил.

— «Пекарня» — «Горбунку»?

— На связи, — ответил спокойный и вальяжный голос.

— Координаты… — Володя задал координаты объекта. — Расход: один. Выстрел.

— Есть выстрел, — передали с «Пекарни».

Но никакого прилета не произошло. Володя еще раз продублировал свою наводку и произошла точно такая же ситуация. Он посмотрел на меня, и я пожал плечами. Володя стал записывать видео фиксацию происходящего.

— Два беглым. Огонь!

— Есть «два беглым, огонь!». Выстрел! — связь с рацией обрывалась, и мы опять не слышали ни «выхода», ни «прилета».

— Охуеть! — прошептал я. — Вот бы мы завтра пошли в атаку.

— Короче, я в штаб. Вечером выйду на связь.

— Моим завтра в штурм идти. Не хотелось бы чтобы нас так поддерживали…

— Разберемся, — сказал «Горбунок» и убежал в Зайцево.

«Может, кто-то снаряды списывает, а, может, еще что?».

Штурм западного угла траншеи

Угловая позиция, которую мы должны были штурмовать, была хорошо укреплена и регулярно подпитывалась с западной стороны Бахмута. Утром я сформировал три группы, которые расположил в траншее. Первая должна была быстро накатить на украинский укреп и сбить их «фишку». Затем должны была подтянуться резервные группы — вторая и третья. Видимо, командир разобрался с артиллеристами, потому что заказанная нами поддержка была осуществлена. По корректировке «Пегаса» они отработали по передовым позициям нашего противника и помогли нам. Но, как только мы пытались подтянуться к их переднему краю, мои группы попадали под перекрестный обстрел с запада, севера и северо-запада. Первая пятерка пошла на штурм и тут же потеряла двух человек «двухсотыми». Сначала погиб командир группы, а через двадцать минут с ними пропала связь.

— «Констебль», наблюдаю противника, который продвигается через айвовый сад. У меня на позиции есть трофейная СВД. Могу поддержать штурмовиков огнем, — вышел на меня «Ленд».

Его группа находилась в секрете. Они зарылись под кустами, которым густо зарос сад, и наблюдали за происходящим на передке.

— Отличная идея! Только так, чтобы вас потом не накрыли из всех стволов. Работай красиво.

Я понимал, что их вычислят, но надеялся, что это произойдет не сразу и они смогут поддержать наш штурм из СВД.

— Принято.

Я немедленно направил туда вторую группу, которая отставала от первой на сто пятьдесят метров. Еще одну группу я отправил на штурм со стороны «Айболита». Этим двум удалось штурмануть опорник украинцев и занять его. После этого туда зашла группа резерва, чтобы окончательно закрепиться и окопаться на этом углу. Украинцев и моих бойцов разделяли только колючая проволока, которую они растянули между лесом и оврагом, и двадцать метров нейтральной полосы.

Штурм длился несколько часов, и мне постоянно приходилось подпитывать группы пополнением, чтобы сбалансировать потери. Группа за группой, как волна за волной, мы накатывали на них. Они отступили, не успев забрать своих мертвых.

— Опорник наш, «Констебль»! — радостно доложили пацаны.

— Молодчики! А станция первой группы где?

— Станция на месте. Мы из первой группы двоих нашли живыми. Один «триста». Второй целехонький. Он тут, короче, «трехсотого» спас и сам намолотил хохлов несколько человек. Геройский пацан. Нам нужно подкрепление и БК.

— Понял. Закрепляйтесь. Держите точку — подкрепление сейчас будет.

Я взял резервную группу и отправил ее на новые позиции. А через полчаса прибежали два легких «трехсотых», которые поддерживали одного среднего. Они притащили шевроны «Бригады короля Данила», гаджеты и пару автоматов наших «двухсотых». Я с удовольствием отметил, что они тащат свое оружие, согласно полученному приказу.

— Кто там, кого спас? — поинтересовался я.

— Меня спас, — ответил раненный. — Мы зашли туда и нас размолотили. Меня сразу «затрехсотило». Он перетянул меня жгутом и в лисью нору затолкал. Сам следом залез, и мы сидим такие, ждем, — сильно жестикулируя руками рассказывать боец. — Тут смотрим: три хохла контролят наших «двухсотых». Молодой их ближе подпустил и убил.

— Это мелкий такой? Детдомовский? Так ему же двадцать лет всего.

— Вот и я лежу и думаю: «Вот малой дает!». Одного ВСУшника подтащил, и мы за ним забаррикадировались. Больше они зассали приходить. Когда наши подтянулись, мы услышали позывные и вышли.

— Геройский пацан. И тебя спас, и врагов перестрелял.

Пацаны закрепились в конце лесопосадки, которая не была еще выкошена артиллерией, и стали перекидываться гранатами с украинцами. Не высовываясь из траншеи, они простреливали позиции друг друга по-сомалийски и переругивались.

— Лови гранату, бандера! — орал наш боец, кидая им «эфку».

— И тоби, орк, на подарунок!

В ответ летела американская граната.

Перестрелка на ближней дистанции происходила пока не стемнело. В обе стороны летело все, что могло убить или покалечить противника. Мы стреляли по ним из РПГ, а они, в ответ, стреляли по нам из НАТОвских «труб». Бить из артиллерии или АГС по этому углу не представлялось возможным из-за сильной близости между позициями. К вечеру украинцы умудрились выкинуть перед своими траншеями рулонную колючую проволоку, которая прикрывала их от проникновения наших штурмовиков. К концу дня обе стороны выдохлись и бой прекратился.

В течение этого времени мы потеряли шесть человек убитыми и десять человек ранеными. Но это были не напрасные потери. Именно в этот вечер мы одержали психологическую победу, которая привела к дальнейшим результатам. Украинцы увидели, что мы не сдаемся и не пасуем.

На место выбывших бойцов приходят другие, а раненные тут же эвакуируются в тыл. Они увидели системную и слаженную работу боевого подразделения. Именно благодаря этим героическим «двухсотым» и «трехсотым» пацанам мы переломили дух и стержень «24-й отдельной механизированной бригады имени короля Данила Галицкого». Образ зека-вагнеровца, который прет как Александр Матросов на амбразуру, психологически играл нам на руку. Мои бойцы не были профессионалами, о которых я мечтал, когда ехал в Молькино. Большинство из них впервые взяли в руки оружие совершенно недавно. Но это были люди с духом победителя. Они давили и перли до конца. И враг, имея превосходство в экипировке и вооружении, ломался и отступал, сдавая свои позиции.

Всю следующую ночь и весь день мы с обоюдным рвением находились в ситуации жесткого противостояния. Как только украинцы обнаруживали малейшее движение, они тут же начинали стрелять по нам из крупнокалиберных пулеметов. Мы отвечали им тем же. Благодаря «Горбунку» и бойцам, которых он поднатаскал в работе с РПГ, мы удачно стреляли и глушили их огневые точки. Между обстрелами те группы, которые не были задействованы в бою, укрепляли захваченные позиции и копали запасные окопы.

У нас по-прежнему было несколько пропавших без вести. «Пятисотый» постоянно был чуть сзади передовых групп, на второй линии, и помогал вытаскивать оружие и амуницию раненых и убитых. За два дня он приоделся и выглядел очень прилично. Пробегая мимо моей позиции, он кивал мне, как бы говоря: «Видишь, командир. Я исправляюсь, как обещал!». Я встречался с ним взглядом и кивал в ответ и подбадривал.

— Давай, «Танчик»! Молодец!

— «Констебль» — «Гурону»? — вышел на меня командир группы, которая вела бой на углу.

— На приеме «Констебль».

— Там на твоей позиции боец есть. Позывной «Мазеп». Можно я его себе заберу? Мы с ним оба самарские. С одной колонии.

— Это который ночами нас демаскирует и храпит так, что в Бахмуте слышно? Вчера даже хохлячие беспилотники храпом подавил.

— Да. Это точно он. — засмеялся «Гурон» в рацию. — Можно его ко мне отправить? Он моим замом будет. По-братски.

— Если захочет… Спрошу его.

Тут же на связь вышел «Мазеп» и сказал, что он готов и уже собрался.

Не прошло и пяти минут, как ко мне по траншее приполз «Мазеп» с торчащим над головой тактическим рюкзаком.

— Ты зачем это тащишь на передок? — удивился я его глупости. — Тебя же сейчас по этой трехметровой торбе вычислят и накроют из миномета.

— А чо? Бросать все тут? — заворчал он.

— Нет, блядь, в могилу тащи с собой, — обессиленно сказал я. — Ты штурмовик. Тебе нужно идти налегке. Голову не высовывать. Баулом своим крестьянским себя не демаскировать. Быстро. Перебежками. Как ты с этой ерундой трехметровой за плечами бежать собираешься?

— Как-нибудь уж доберусь. Я на этапе и не такие баулы с собой возил.

Я был уставшим и не стал переубеждать «Мазепа» оставить свое барахло. Даже в минуты смертельной опасности он не мог бросить имущество и потащился с ним дальше.

— «Гурон» — «Басу»? «Мазеп» тяжелый «триста», — через полчаса после этого сообщил его товарищ.

— Где он?

— В траншее. От моей позиции метров сто. Не дошел немного. По нему прилетела мина. Посекло его. Орет сильно.

— Принято.

«Мазепа» не донесли. Он «вытек» по дороге. Погиб вместе со своим мешком от обильной кровопотери в результате множественных осколочных ранений. Мне одновременно было смешно и больно. Мог бы жить человек, если бы слушал то, о чем я ему говорил. Я представил, как душа «Мазепа» с тоской смотрела на его баул и его самого распростертого на носилках, когда с непривычной легкостью от отсутствия давления лямок вещмешка на плечи покидала его тело и улетала по новому этапу в небо.

Обстановка на 31 декабря

Конец декабря мы провели в непрерывных кинжальных перестрелках с противником. Мы не продвигались дальше и ждали, когда соседи выровняют фланги. С запада от позиций, которые держала группа «Айболита», находился большой участок — «Контрольно-сортировочный пункт» («КСП»), где украинцы сдерживали атаки соседей из «Пятерки» и нашего подразделения. В километре на запад от этой позиции по насыпи проходила железная дорога, за которой находился поселок Клещеевка. Бои за этот населенный пункт считались среди бойцов «Пятерки» адом на земле. Обе стороны несли колоссальные потери. В Зайцево вдоль дороги штабелями лежали погибшие пацаны из «Пятерки» в тех позах, в которых их застала смерть. Их было настолько много, что похоронная команда просто не успевала делать гробы, чтобы отправлять тела дальше.

На север от «КСП» шла проселочная дорога в сторону Бахмута, по которой и проходила линия разграничения между нашими группами и обороной 24-й ОБМр. С обеих сторон эта линия фронта представляла собой ряд блиндажей, соединенных траншеями. Украинцы и мы в меру своих возможностей старались накрыть эти позиции артиллерией, АГС и крупнокалиберными пулеметами. С востока от нас, в частном секторе поселка Опытного, находились позиции РВшников. Последнюю неделю они пытались взять школу, которая была превращена украинскими десантниками и «Грузинским легионом» в мощный укреп с множеством подземных коммуникаций. Все-таки в СССР умели строить на совесть, и школа не поддавалась.

Через дорогу от моей позиции, у стелы, находился ангар, за которым мы расположили расчет АГС, поддерживающий мои группы. Украинцы знали о его существовании и ежедневно с девяти утра начинали обстрел. Руководил расчетом АГС очень грамотный гранатометчик «Паламар». Но, так как стреляли они навесиком из тех же АГС, им не удавалось уничтожить наш расчет. Отстрелявшись, наши бойцы удачно маскировались и прятались в подготовленные укрытия.

Академия командиров

Леха «Магазин» привел мне пять человек пополнения.

Они должны были восполнить ежедневные потери от обстрелов. В тот день мы потеряли троих бойцов. В одного попала мина, и он погиб на месте, а двое получили легкие ранения конечностей. Я познакомился с вновь прибывшими и сразу выделил двоих из пяти, которые выглядели более осознанно и браво.

— Кто из вас служил в армии? — задал я вопрос, глядя на них.

Двое подняли руки. Из дальнейшего общения выяснилось, что ранее воевавших среди них не оказалось.

— Спортом кто-то из вас занимался?

— Я. Боксом, — ответил сбитый молодой парень.

— А у меня по лыжам был разряд, — подал голос второй.

— Статьи, по которым сидели?

— Сто пятая. Убийство. Срок — одиннадцать лет.

Они стали перечислять статьи и оказалось, что, кроме одного, сидевшего по 228-й статье, у остальных были стандартные сроки за убийство и тяжкие телесные повреждения.

— Ладно. Пока курим. Что делать дальше, я скажу позже.

К этому моменту наученный горьким опытом я понимал, что успех работы зависит от командира штурмовой группы. Я стал отбирать среди пополнения перспективных бойцов и на некоторое время оставлять их при себе, чтобы натаскивать на работу. Так спонтанно мы организовали «курсы младших командиров», чтобы понимать на кого можно положиться в дальнейшем. При мне уже около недели находился боец из бывших сотрудников, который изначально был прикомандирован к «тяжам». Командир, который руководил «тяжами» до «Горбунка», отправил его на передок из-за его взрывного характера. «Гавр» служил в спецназе ВВ и был типичным сто восьмидесятиметровым крепким детиной. Несмотря на вспыльчивый характер, он был достаточно умным и сообразительным мужчиной. Мы давали ему возможность работать на рации вместо нас, и он очень быстро освоил все необходимые приемы. Он давно был готов отправится в свободное плавание.

В «Вагнере» существовала очень простая, но весьма эффективная система управления. Имелись должности, но не существовало званий. Был командир отряда — «Хозяин». У него были заместители, командиры особых подразделений и командиры взводов. Командир РВ — «Конг». Командир третьего взвода — «Крапива». Командир пятого взвода — «Коген». Должности организовывались под задачи. Если была задача наладить эвакуацию с переднего края до Зайцево, тут же появлялась должность командира эвакуации и доставки на передок всего необходимого. Если была задача вести разведку с воздуха, то появлялась должность «оператор БПЛА». Штурмовики составляли «пятерки», у которых был командир. Штурмовик был универсальной единицей, на которой держалась основная работа. У штурмовиков естественным путем образовывались специализации: гранатометчик, минер или снайпер. Командир взвода командовал подразделением, которое по меркам Министерства обороны было полком. Я, как командир отделения и «командир боя», командовал группой, которая могла варьироваться от тридцати до ста пятидесяти бойцов.

Я сделал «Гавра» командиром штурмовой пятерки и отправил его в помощь Жене, которому предстояло штурмовать «КСП». Вместо него я оставил с нами сообразительного новичка, для обучения следующего командира группы.

— «Констебль» — «Крапиве»? Я тебе отправлю два крупнокалиберных пулемета, чтобы прикрыть периметр. Один нужно установить поближе к заправке, чтобы дорогу держать, а второй где-то посередине позиций для поддержки наших групп, которые на запад и северо-запад работать будут.

— Принято.

— Встретишь их на заводе и сам расставишь, куда нужно, — отдал мне приказ командир. — Первый расчет поставь на позиции соседей в Опытном. Согласуй с ними, и пусть они сделают позицию повыше, чтобы можно было работать по технике, которая выезжает наши позиции кошмарить.

— Ясность полная.

Вечером я пришел на завод и забрал оттуда первую группу пулеметчиков. Вторая группа осталась ждать меня здесь же. Их я планировал разместить на позиции, которая была в центре второй линии обороны, позади айвового сада.

Пулемет разбирался на три части: станина, ствол и цевье. Запчасти должны были нести три бойца расчета пулемета. РВшники дали нам в помощь «Шварца», который должен был нести боекомплект — огромный ящик с патронами для пулемета весом тридцать пять килограмм. В кромешной тьме мы выдвинулись в сторону полуразрушенной трехэтажки, соблюдая интервал в семь метров.

— А далеко идти? — спросил меня перед выходом их старший.

— Метров семьсот, — ответил я, рассматривая их.

Несмотря на свои попытки сохранить хладнокровие, выглядели бойцы испуганно. Это были необстрелянные Вэшники, которые только прибыли на «передок».

— Атам позиция какая?

— Нет там никакой позиции.

Я увидел, как увеличился зрачок у командира «Утеса».

— Вам нужно оборудовать себе несколько позиций на втором этаже, чтобы обзор был получше, и оттуда подавлять технику противника, когда она поедет.

— А кто нас будет прикрывать? — затараторил старший.

— Ну там будут мои бойцы и бойцы разведки. Надеюсь, что до прямого контакта дело не дойдет.

Я стал сомневаться, что у них есть необходимые стальные причиндалы для работы с «Утесом».

Едва мы выдвинулись, как сзади меня послышались шум падающего тела «Шварца» и отборный мат, густо перемешанный блатной феней.

— Ну что за дела? В натуре, тут говна — ногу поставить негде! — причитал он, как по писанному. — Почему меня мама родила не в Кремле? Да лучше бы меня метро задавило или на лесоповале пилой зарезало, чем таскать ваши баулы железные с этими «маслятами»! — стал дальше стонать «Шварц».

— Тихо ты, — зашипел я на него. — Ты почему не взял рюкзак?

Я подошел к нему вплотную, чтобы не повышать голос.

— Вот что помешало тебе вскрыть этот ящик и разложить удобно патроны в рюкзак?

— Да, не подумал, в натуре, братан, — просто отвечал он.

— Не подумал…

Мне было тяжело взаимодействовать и понимать этих распиздяев. Один не подумал, другой забил, третий подумал: «авось само как-нибудь решится с помощью Божьей». Пока мы шли до позиции «Шварц» падал еще трижды. Каждое его падение сопровождалось тирадой жалости к себе и сетованиями на несправедливость этого мира. Ему привычнее и проще было обвинить «ментов», государство, судьбу, хохлов, чем понять простую и непреложную истину — никто кроме тебя не отвечает за твою жизнь. Люди здесь, как и во всем мире, делились на две категории. Первые понимали, что они сами несут за себя ответственность. Вторые не понимали этого и, превращаясь в балласт, создавали проблемы первым.

Мы добрались до трехэтажки и я, выдав им рацию, оставил их там.

— Смотрите.

Я показал им место на карте, откуда выезжала украинская техника и мочила по нам из крупнокалиберных «Браунингов».

— Вам бы этих подловить и расстрелять, когда выползут. Только смотри: как только они поймут, что вы тут — сюда полетит. Я не знаю, что, но полетит точно.

— Постараемся.

Я пожал им руку с надеждой на лучшее и выдвинулся обратно.

Вернувшись, я повел вторую группу. В этой командиром был возрастной боец с жетоном, начинавшимся с литеры «М». Такие жетоны выдавали в самом начале формирования ЧВК.

По дороге он рассказывал, что попал в «Вагнер» во времена работы конторы в Ливии и Сирии. Красочно рассказывал, как работал там с ДШК и другой техникой. Этот мужчина вызывал больше доверия, чем предыдущая группа. Мы пришли в то место, с которого открывался отличный обзор и сектор обстрела. Именно отсюда мы когда-то выползали на штурм блиндажа.

— Вот позиция. Вам здесь необходимо окопаться и сделать несколько запасных точек, чтобы перемещаться…

Мужик посмотрел на меня, как на пионера, который пытается учить ветерана всех горячих точек на земле.

— В общем, я понял, что ты и сам все знаешь.

— Так точно, — подтвердил он мою догадку.

— Ок. Тогда располагайтесь и держите эти два сектора. С запада и северо-запада. Лопатки и другие инструменты можно взять у бойцов на соседней позиции.

Подготовка и штурм

После возвращения с ротации Женя начал «шевелить кусты» на своих позициях. Его группа ежедневно перестреливались с украинцами и прощупывали их огневые точки. Прямо напротив наших позиций, на западе, находился блиндаж с американским пулеметом М-240, который молотил как «перпетуум-мобиле», с утра до вечера. Дорога тут делала крутой поворот под углом девяносто градусов. Прямо за дорогой шла «открытка, заросшая кустарником, под которым были отрыты незаметные одиночные блиндажи ВСУ. Позиции противника были грамотно простроены и с трудом определялись визуально. Вдоль дороги, с юга на север, шли непрерывные траншеи, которые соединяли несколько блиндажей от самого крайнего, где был «КСП», до позиции, которую занимала группа «Сабли». Перед Жениной группой была поставлена задача взять этот главный блиндаж с пулеметом, оседлать дорогу и зачистить остальные укрепления.

Я стал ставить задачу перед Женей и «Гавром», который рвался в бой, как Д’Артаньян.

— Короче, смотрите сюда. Делите группы на две двойки и четырьмя двойками подковой заходите отсюда и отсюда. Одна группа отвлекает на себя внимание и не торопится. А вторая подползает и запрыгивает тут.

— Хорошо, — бодро ответил «Гавр».

Он хотел доказать, что способен на большее, чем быть просто штурмовиком. Он и был способен. И мы с Женей хотели дать ему эту возможность.

«Горбунок» подтянул АГС и СПГ, чтобы хорошенько обработать эту позицию и отсечь подкрепление со стороны Клещеевки. Он имел артиллерийский талант, умноженный на профессионализм, и опыт корректировать стрельбу на глаз. Помимо этого, он договорился с министерскими минометчиками, которые помогали нам окучивать укрепления противника более крупным калибром. «Пегас» помогал нам корректировать работу арты с воздуха.

Наступило утро, и по команде Володи его ребята основательно стали накрывать территорию «КСП» и перепахивать открытую местность, в которой затаились украинские «мушкетеры короля». Группа «Гавра» подползла к самым окопам противника и, ведя непрерывный огонь пока били наши АГСы, перепрыгнули через дорогу и ворвались в окопы. «Гавр» первым заскочил туда и тут же нарвался на двух украинцев, которые выползли из блиндажа. Одного он убил, а второй очередью в упор убил его. Благодаря этому вторая группа зашла чуть севернее и стала зачищать траншеи и блиндажи. Шел жесткий окопный бой, в котором победа осталась за нами.

Я сидел и смотрел через коптер на происходящее и видел, как наши пацаны зажали украинца в дальней траншее и, видимо, стали предлагать ему сдаться. Он отказался, и в ту же минуту его забросали «эфками», которых у нас было много. Украинский солдат выбрал смерть. Такой выбор всегда вызывало двойственные чувства: с одной стороны, недоумение, а с другой — понимание и уважение к его выбору.

Я подтянул подкрепление с ближайшей позиции, а на нее — подкрепление со следующей. На тот момент мы выстроили логистическую цепочку под названием «карусель». Шел непрерывный круговорот бойцов в природе, и подпитка живой силой и БК. Этот трафик уже стал работать в полуавтоматическом режиме. Леха «Магазин» рулил своими «стариками-разбойниками» и заодно был этаким дедом Мазаем, который разводил зайцев по позициям.

— Вот шевроны, документы и гаджеты этих шести хохлов.

Мне через полчаса передал трофеи боец, который стал командовать группой «Гавра» после него.

— Все из Ивано-Франковска и области. Друзья наши из 24-й ОМБр.

— А почему документов пять? Где еще одни?

— Один без документов был, и шеврон у него странный.

— Это шеврон того, кого последним убили?

Боец кивнул.

— Скорее всего, наемник. Командир говорил, что они тут либо командиры штурмовиков, либо инструктора.

— Первый бой мой… «Гавра» жалко. Только привыкли к нему и погиб.

Слушая его, я вспомнил «Цистита» и тут же подавил в себе всплывающие чувства.

Но «Гавра» было жалко. Когда его проносили мимо моей позиции, он смотрел в небо своими серыми глазами и улыбался хмурому донбасскому небу. «Слава тебе боец спецназа внутренних войск!» — подумал я и на автомате отдал честь.

В последний путь его с уважением провожали вчерашние заключенные, которых он, теоретически, мог охранять на этапе. Вместе с группой эвакуации я отправил трофеи, документы и шевроны украинцев и наемника.

— «Крапива» — «Констеблю»?

— На приеме.

— Позиция взята. Подарки отправил с группой эвакуации. Тут «открытка» полная. Если останемся, то нас разберут артой, как они обычно это делают. Какие будут указания?

— Закрепляйтесь там и, главное, чтобы дорога была перекрыта. Остальное делай с головой.

Мы приняли решение не сидеть на занятых позициях, на сто процентов зная, что украинцы начнут их утюжить из ми нометов. Мы окопались чуть в стороне, по-быстрому заминировав дорогу и подступы к захваченной позиции. Наша группа вклинилась в их линию обороны и разорвала ее. Оставалось пройти по их блиндажам дальше на север и выйти на угол леса где они были к нам ближе всего. «КСП» оставалось на юго-западе и тоже представляло угрозу. Как только украинцы окончательно поняли, что позиция потеряна, как мы и предвидели, на нее стало прилетать железо, которое ровняло укрепления, блиндажи и траншеи. Тактика выжженной земли, которую при меняли ВСУ, была неизменной.

Вечером я пришел в подвал «Дяди Васи», чтобы прокапать ся магнезией. На тот момент самочувствие мое значительно поправилось. Новых контузий я не ловил, а старая, видимо, нивелировалась медикаментами. Когда я закончил, в подвал подтянулся злой «Бас» и стал мне рассказывать про «нехороших людей-редисок» из зайцевской группы эвакуации.

— Ты чего злой такой?

— Я, конечно, ругаться не люблю…

Было видно, что «Бас» пытается подавить ненависть из последних сил и не может справиться с накатившей злостью.

— «Харон» этот со своими… Нечисть! Говно перепуганное! Чуть не убил их тут сегодня.

— Да что случилось-то?

Я впервые видел «Баса» таким злым.

— Приехали на своей четверке. Выхожу их встречать. Они, значит, втроем приперлись. Упыри. Встали в самом начале за забором, чтобы сюда не ехать. Пришли сюда и давай светить фонарями. Нас «птичка» срисовывает и давай работать минометом тут же.

«Бас» выразительно смотрит на меня, в надежде что я красочно представлю эту картину в своей голове.

— И?

— Как ломанулись они! Меня с ног повалили. Думал, затопчут. Забежали в ангар и опять своими фонарями давай светить вокруг. Дебилы. Крыши-то нет. Ее давно уже снесли. Ну и туда опять две «восьмидесятки» прилетает. Те обосрались и опять по мне давай бегать как, сука, тараканы.

— Ну они же Зайцево «передком» считают. Что ты так волнуешься?

— Все утихло. Говорю этому главному их, «Харону»: «Машину ближе подгони. Мы пока раненого дотащим, мина прилетит и еще четыре ляжет». А эта нечисть мне говорит: «Не поеду! Тащите на руках!». А это двести метров по «открытке». Залупоед конченный! Мог бы — завалил бы его…

— Это же сто пятая статья! — попытался пошутить я. — Вынесли?

— Вынесли, конечно. Взял я у разведчиков носилки и вынесли. Ну гондон редкостный, конечно.

— Новый год завтра. Нормально все будет. Я тебя очень хорошо понимаю. Сам бы весь этот зоопарк разогнал. Меня же тоже обманули. Обещали породистых животных прислать, а прислали уродов нечесаных.

В таком формате у нас с «Басом» время от времени проходила группа взаимопомощи «Анонимные командиры».

Мы сливались друг другу на людей, ведущих себя неподобающим образом, и тем самым поддерживали себя морально.

За этот месяц «Бас» стал для меня старшим надежным товарищем, с которым я мог быть более открытым, чем с остальными. Он, «Горбунок», Женя и Ромка, по сути, были единственными людьми здесь, с кем я мог откровенно делиться происходящим в моей душе и голове. Они, чувствуя это, отвечали мне той же монетой.

— Ты вот все дифирамбы им тут поешь, — продолжал выговаривать мне он. — Ты просто тут как гость, а я тут каждый день с ними со всеми живу… — постепенно успокаиваясь подвел черту «Бас».

Мы еще какое-то время поговорили о делах, и я пошел спать на свое место, где висело письмо украинской девочки. Перечитав его еще раз перед сном, я мгновенно вырубился. Напряжение сегодняшнего дня моментально перешло в напряжение тридцать первого декабря. Я не помнил, как я уснул, но в следующую секунду, меня уже трясли и просили проснуться. Обычно мне хватало одной минуты, чтобы из царства Морфея вернуться в царство «Вагнера».

Прогулка с командиром

Я вышел из комнаты и увидел командира в окружении трех сопровождающих. Он стоял и о чем-то разговаривал с «Басом».

— Вот и я говорю, где они тут заварят чай рассыпной? Кофе нужен. Чай этот только под язык класть.

Командир слушал его и кивал головой. Заметив меня, он пообещал «Басу» разобраться с ситуацией и поздоровался.

— Привет «Констебль».

Я пожал им всем руки.

— Кстати, забавный ты шеврон сегодня нам прислал.

Мы его пробили, и оказалось, что это координаты базы подготовки «Юнайтед Стейтс Мариен Корпс». Калифорния. По-русски говоря: «Морская пехота Соединенных Штатов». Какие-то химические войска.

— Значит, точно наемник. Жаль, что он сдаваться не захотел. Ему предлагали.

— Матерый боец. Ладно. Хочу с тобой по позициям пройтись твоим. Бойцов поздравить. И «Айболита» наградить.

Командир достал из кармана настоящий конторский шеврон.

На тот момент мы все уже знали, что шеврон — это не просто знак принадлежности к ЧВК «Вагнер». Шеврон — это одна из высших наград ЧВК. Шеврон нельзя купить. Купленные шевроны — это фуфло. Шеврон можно получить только из рук командира, как знак чести и доблести. Шеврон выдавался в нашем отряде, только за выдающиеся заслуги на поле боя. Поэтому я был рад, что Женя одним из первых в нашем отделении заслужил эту почетную награду.

— Когда выдвигаемся?

— Прямо сейчас. Сколько у нас? Шесть утра.

Сердце стало отбивать волнительную дробь о ребра. Я понимал, что командир просто хотел поддержать бойцов на передовой, но все же я не мог не воспринимать этот его приход, как проверку вышестоящего начальства.

— Идем строго за мной, соблюдая дистанцию семь метров, — дал я указания командиру и его сопровождению.

Командир взял с собой на передовую своего заместителя «Птицу», «Горбунка» и связиста «Колгана».

Мы добежали до нашей первой позиции, которой мы дали название «Пивбар». Это было царство Лехи «Магазина» и его группы старперов. С пополнением часто приходили люди, которые изначально были не в боеготовности. (НБГ). Кто их брал из зон в «Вагнер» и с какой целью, оставалось для меня загадкой. Они явно не годились в штурмовики в силу физических данных и возраста. Более того, если их «двухсотило», их нужно было вытаскивать, а это создавало дополнительные проблемы. Но, раз их привозили, нужно было найти им применение, и оно, естественно, нашлось. Они стали основной рабочей силой в группах доставки, комплектации боекомплектов и строительства укреплений. «Старики-разбойники» были в тонусе, потому что их тыловую позицию точно так же, как и все остальные регулярно обстреливали минометы и закидывали ВОГами.

— Стой! Кто идет? — бодро и издалека закричал фишкарь из «пивбаровцев». — Пароль?

— Краснодар.

— Луганск, — крикнул он отзыв на пароль.

На этой позиции командиру все понравилось. Мы заглянули в наш первый блиндаж, в котором по нам стрелял танк.

У Лехи все было отлично настроено. Он и сам был мастером на все руки, и многие его «деды» тоже были людьми пожившими и обладающими ремеслами.

— «Пивбар»… Хмм… А пиво есть? — пошутил «Крапива».

— «Будут с водкою дебаты — отвечай: “Нет, ребяты-демократы, — только чай!”» — сострил цитатой из Высоцкого Леха.

— Чай так чай!

Командир поздравил бойцов с наступающим Новым годом, и мы выдвинулись дальше, в сторону «Айболита».

На следующей позиции фишкарь затупил, и мы подкрались к нему очень близко. Командир жестко словесно размазал его по всем статьям.

«Вот упырь, — молча краснел я и слушал, как командир отчитывает нерадивого постового, воспринимая каждое его слово в свой адрес. — За всем, конечно, не уследишь…» — пытался я мысленно умерить свое чувство вины за ошибки бойца, но было крайне неприятно понимать, что в моем подразделении имеет место безалаберность. Закончив, командир посмотрел на меня, и мне осталось только развести руками.

— Нужно наказывать, я думаю. Но денежные штрафы не действуют — скажу сразу. Они пришли сюда за свободой, и деньги не являются большой ценностью.

— В «Пятерке» контракт продлевают на три месяца за косяки. Как думаешь, сработает?

— Думаю, да. Три месяца дополнительной службы — это серьезно.

— Пошли посмотрим, что там у «Айболита».

Несколько постов мы прошли без происшествий. Бойцы были на чеку и ответственно несли караульную службу. Командир стал немного оттаивать. Когда мы почти дошли до главной позиции, где располагался Женя, все было хорошо. Никто не спал, и я видел, что командиру это понравилось. Проходя мимо одиночного окопа, он заметил там бойца и остановился.

— Привет. Вылазь сюда, — хотел поздравить его командир с Новым годом.

— Щаа… Ботинки надену, — послышалось в ответ.

«Блядь…», — ругнулся я про себя.

От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю. Я не выдержал и заорал на него:

— А украинцы сейчас в накат пойдут, ты им тоже скажешь, чтобы подождали, пока ты трусы оденешь?!

К нам подошел Женя, и командир стал отчитывать его за босого бойца на позиции. Женя попытался, что-то объяснять, но командир на это разозлился еще больше. Я видел и знал, что Женя нравился ему как штурмовик, имеющий лучшие в отделении результаты, но он не мог поступиться своими принципами. Женя был оштрафован на пятьдесят тысяч и так и не получил свой шеврон. Дальше было идти опасно. После короткого формального поздравления мы вернулись к «Пивбару» и пошли на север по лысой лесопосадке в сторону моей позиции и заправки.

— Вот тут тогда первый бой был, когда нашу группу размотало. А вот тут еще тела украинские лежат, уже месяц. Вон, — показывал я ему пальцем окоченевшие трупы. — Вон. И вон там. Там, кстати, наемник, я думаю. Без документов был и форма черная.

— С коптера все это выглядит иначе, — отметил «Крапива». — Сильно тут лесополку выкосило.

Мы, переговариваясь шепотом с командиром, продвигались вперед. Он, сверяя карту в своей голове с реальной местностью, задавал вопросы и что-то помечал себе для работы. Дойдя до очередной позиции, мы нарвались на хорошо замаскированный секрет из наших бойцов. Командиру это понравилось.

— Познакомитесь, — представил я командира бойцам. — Это наш командир. Многие из вас очень быстро попали сюда, и у него не было времени познакомится с вами лично.

— Давай, я сам, — начал «Крапива», вышел вперед меня и продолжил: — Когда вас привозят в Зайцево, я не всегда имею возможность встретить вас. Но это не значит, что я пренебрегаю вами. Просто у меня есть свои задачи, которые мешают нашему личному знакомству. Сейчас я хочу исправить эту ситуацию и поэтому пришел поздравить вас лично с Новым годом!

Командир на секунду задумался.

— Этот год стал для многих из нас… а, особенно, из вас — переломным. Кто-то пришел к нам из колонии, кто-то пришел к нам с воли. Но здесь, перед лицом смерти и врага, мы все равны. У каждого из нас заключен контракт с компанией и Родиной. Я желаю вам не погибнуть, с честью выполнив контракт, и вернуться домой живыми. Еще раз поздравляю вас с Новым 2023-м годом!

Ребята по очереди пожали ему руки. Было видно, что они тоже напрягаются, так как все имели свой негативный опыт взаимодействия с вышестоящим начальством. Особенно напрягались бывшие заключенные. Командир инстинктивно воспринимался ими как «дубак». Часть из них первое время так же относилась и ко мне. При моих попытках сломать этот стереотип, они начинали «морозиться» и бегать глазами.

На этой позиции все было хорошо, кроме хранения боеприпасов.

— Знаешь, как говорили римляне? — обратился я к командиру группы и этой позиции. — Храни порядок! И порядок сохранит тебя! Боеприпасы, которые у вас по окопам раскиданы и в снегу лежат под открытым небом, нужно складировать в защищенное помещение. Сделаешь, и завтра доложишь мне об исполнении.

— Сделаем, — пообещал он мне и командиру.

— Командир, светает… Пора обратно. На самый передок не пойдем.

— Боишься, что меня «задвухсотят» и все скажут, что «Констебль» командира угробил? — пошутил он. — Ладно, поздравили, кого могли. Пора и честь знать.

Я ждал, когда командир даст мне обратную связь по моему подразделению и начнет отчитывать меня за плохую организацию и распиздяйство бойцов, которое мы увидели.

Но он молчал.

«Ожидание смерти, хуже самой смерти», — думал я, возглавляя нашу колонну и с беспокойством поглядывая в небо. Вероятность сбросов и появления дронов-корректировщиков возрастала с каждой минутой. Мы добежали до моей позиции у стелы и напоролись на очередное разгильдяйство. При смене постового фишкаря один боец уже покинул позицию и даже успел стянуть с себя броник, а второй только надевал свою экипировку, стоя у выхода из блиндажа. Рядом с ними стоял «Абакан» и курил, наблюдая за этой картиной. Я вынырнул из траншеи, и Ромка радостно меня поприветствовал.

— Здорово командир!

Следом показался «Крапива» и застыл вместе со мной от вида этой картины маслом. Ему, как профессиональному военному офицеру, все, что было связанно с нарушением дисциплины, было неприятно. Это как железом по стеклу скребло по его военным нервам. Мне стало грустно от того, что даже на моей позиции нет порядка.

— Махновщина, — сквозь зубы процедил командир. — «Абакан» — штраф пятьдесят тысяч рублей за отсутствие часового на посту и неподобающий вид вверенных тебе бойцов. Пошли, «Констебль».

Некогда уже поздравлять их. До завода мы шли быстрым шагом в полной тишине.

Со стороны Опытного появилась светлая полоска встающего где-то там далеко на востоке солнца. Пока еще было темно, но уже стало легко различать лица и контуры рельефа. При нарастающем с каждой минутой свете стали все более очевидны следы мрака. На обочине шоссе был виден давно разбитый украинский бензовоз, который по ошибке заехал на наши позиции и был расстрелян еще до нашего появления здесь. Из этого бледного тумана войны стали появляться здания с провалами окон и крыш. Отсюда они напоминали отрубленные головы великанов, превратившиеся в огромные безобразные черепа. Древний бог разрушения и смерти — Танатос — распростер свои крылья над этими местами и ежедневно собирал дань душами, срезая пряди волос с голов погибших. Фрейд утверждал, что в людях постоянно борются две силы: эрос — стремление к жизни и развитию — и танатос — стремление к смерти и разрушению. Вся история человечества — это непрерывная череда этой непримиримой борьбы.

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят. Ибо прах ты и в прах возвратишься…», — вспомнил я стих из «Бытия».

Пройдя последнюю нашу позицию, мы, соблюдая очередность, перебежали шоссе и заскочили на территорию «Рехау». «Фишкарь» спросил пароль и пропустил нас внутрь «Ангара». Мы решили выпить кофе и вызвать «такси» до Зайцево, чтобы командир со своей группой быстрее попал в штаб. Такси представляло собой культиватор, который наши умельцы из бригады «Сезама» приспособили под доставку и эвакуацию необходимого. Ехал культиватор не сильно быстро, но точно быстрее, чем когда мы пешком передвигались во всем снаряжении. У печки на посту сидел Андрей «Древний» из команды «Баса».

— Кофе или чай будете? — вежливо спросил он.

— Давай кофейку, — присаживаясь, попросил командир.

Андрей налил ему кипятка и подвинул сахар и банку с кофе.

— Как тебе командир твой? — неожиданно спросил его «Крапива».

Андрей внимательно посмотрел на него и неспешно заговорил. Создавалось впечатление, что мы не под Бахмутом в подвале, а на пересылке, где встретились два старых приятеля, заварили чифира и неспешно обмениваются новостями за «жили-были».

— Ну, чисто мое мнение. И, в принципе, мне обманывать незачем… Как там в дальнейшем, кто знает: свидемся, или нет? Но, если сравнивать, то с ним, конечно, правильно все. Когда я пришел, мы были как бы не под его руководством. Мы были под руководством молодого пацана, который как-то где-то якобы зарекомендовал себя, — стал говорить он про «Антигена». — Ходили мы пару дней за пацанами… Ну и сразу же за эти пару дней потеряли пацана, с кем общались достаточно большой промежуток времени. Мы с ним вместе приехали.

— А с новым командиром что? — стал торопить его «Крапива».

— В общем, суть в том, что Серега увидел, как мы это делаем и все поменял. Контингент был разным на самом деле. Были люди, кто пытался съюлить, из-за страха в основном. А он собрал таких, которые, ну, сказали: «нужно сделать». Мы пошли и сделали. Неважно, что там будет впереди и когда вернемся. И он с нами ходит. Это важно, когда командир сам в полях бегает. Просто, бывало, что мы с шести вечера и до шести утра просто бегали без остановки. Ну как, с остановкой, конечно. Так, конечно, посидим, посидим, да и выйдем. Разные ситуации. И он, когда ставил задачи, эти задачи тоже прилетали к нему, и их нужно было выполнить. ЧВК — компания, на самом деле, очень серьезная в этом плане. То есть словами не разбрасываются и заднюю сдавать просто нельзя, — «Древний» изрек свою простую и основополагающую формулу отношения к военной работе и серьезно посмотрел командиру в глаза и продолжил: — Но у кого это заложено, тот и сам заднюю не включит. А у кого не заложено… То просто выбора нет.

Он недобро усмехнулся.

— Спасибо за кофе.

Командир пожал ему руку, допил последний глоток и встал. Следом поднялись и мы.

— Давайте я вас провожу до тачки и вернусь обратно.

Командир кивнул мне, и мы полезли в окно для безопасности. Мы спрыгнули во двор и стали пробираться вдоль стены к дальнему ангару завода, за которым их должен был ждать культиватор. Не успели мы пройти и десяти шагов, как в крышу ангара прилетает три мины подряд. Мины пробили крышу насквозь, разбрасывая фейерверки кирпично-бетонных и полностью разрушили угол здания.

«Три мины залпом. «Василек»! У нас есть сорок секунд, пока они подведутся», — на автомате подумал я.

— Валим!

Это было как в голливудском блокбастере. После взрыва командир упал на колено, и я испугался, что ему прилетело.

Я подхватил командира под руку, но он сказал, что с ним все в порядке, и мы стартанули от падающей стены как спринтеры. Я успел оглянуться и увидел, как стена медленно падает на пацанов, которые бежали сзади нас. Через секунду облако пыли поглотило нас. Командир споткнулся, и мне чудом удалось поддержать его.

— Нормально! Нормально! — стал успокаивать он меня.

— Бегом нахер! — придал я ускорение нашему спринту.

В это мгновение командир стал для меня просто человеком, который несмотря на свой опыт многолетней войны, тоже переживал за свою жизнь. Ему, как и мне, было страшно. Опасность уравнивала нас в статусе и давала почувствовать эмпатию к командиру. Он, как и все мы, был простым, уязвимым человеком. Теоретически я знал это, но одно дело, когда ты знаешь про это абстрактно, а другое дело, когда твое рациональное знание подкрепляется эмоциями. И если мы посмотрим назад, на то, что мы называем своим жизненным опытом, то увидим там только те события, которые были сопряжены с сильными душевными переживаниями. С приятными или неприятными. С позитивными или травматичными. И чем сильнее были чувства в момент ситуации, тем сильнее мы запоминаем ее. Я знал, что эту ситуацию я буду помнить в мельчайших подробностях до конца дней своих — «пока прах, из которого я был взят не обратиться в прах».

Я проводил их до точки «Шкера», куда мы перенаправили такси, чтобы оно не попало под миномет, и там попрощался с ними.

— С Новым годом, «Констебль»! Береги себя.

Улыбаясь, командир пожал мне руку и попрощался со мной. Они уселись на мотоблоки и поехали. Я постоял еще минуту и двинулся в обратный путь, на позиции. Я шел и вспоминал свои прошлые Новые года. Это был мой второй Новый год, который я встречаю на войне. Я никогда не любил этот праздник, как и все остальные, которые официально отмечались по календарю. Мне претило все, что было искусственным и превращалось в ритуал. С самого детства я больше любил спонтанные события и естественные эмоции, к которым не нужно готовиться.

Вернувшись на позиции, я занялся окопной рутиной и до вечера не выпускал обе рации из рук. Выстраивая и координируя организацию обороны захваченных позиций, я старался предугадать действия противника и подстраховаться от возможных контратак с их стороны. У меня были опасения, что украинцы воспользуются Новым годом и попытаются отбить их. Я был полностью поглощен процессом организации обороны и даже забыл, что сегодня тридцать первое декабря.

Поход в штаб

— «Констебль» — «Крапиве»? — в районе семи часов вечера вышел на меня командир. — Тебе срочно нужно прибыть в штаб. Как принял?

— Щас-щас, подожди, — на автомате ответил я ему.

И только после осознал, что ответил, нарушая субординацию.

— Я что-то не понял: ты меня что куда-то сейчас послал?

— Нет, конечно, командир, — быстро исправился я.

— Тогда выдвигайся. Я за тобой транспорт к точке, где мы утром расстались, пришлю.

Я второй раз за этот день шел по той же дороге и размышлял, что такое могло произойти, что меня вызывают в штаб. Я прихватил с собой документы, которые нашли ребята из группы эвакуации. Это были паспорта двух украинских солдат из привычной Ивано-Франковской области.

«Почему их тут «стирают» в таком массовом порядке? — не в первый раз задумался я. — В чем смысл класть тут самых идейных бойцов, на которых держится весь их националистический режим?».

Я перебирал разные версии и самая рабочая гипотеза, которая больше всего мне была логически понятна, была про присоединение этих областей к Польше. Польша получила полную независимость, по факту развала Российской империи. После этого она резко начала занимать территории Белоруссии и Украины. Конная армия Буденного и другие части РККА были быстро переброшены с других фронтов и отбросили поляков. Перед Лениным и компанией встал вопрос о захвате Варшавы и коммунизации соседней страны. Ленин неверно оценил политическую ситуацию и отдал приказ о захвате столицы польского государства с целью образования Польской Советской Социалистической Республики. Состоялся провальный поход Тухачевского, приведший к катастрофе. Когда молодая советская Россия проиграла в советско-польской войне, и согласно Рижскому договору 1921-го года Польша присоединила к себе Галицию и Волынь, началось «ополячивание» населения и культуры. Пообещав украинцам сохранить автономию, Польша начала процесс подавления националистических украинских настроений. Это даже обсуждалось на сессии «Лиги Наций» — предшественницы «Организации Объединенных Наций». В то время польское правительство инициировало раздачу земель и переселение военных поселенцев-осадников из центральной Польши на земли, с преимущественно украинским населением. Военным осадникам выделялись имения и земли. Предоставлялись кредиты, налоговые льготы и списания задолженностей. А, также, разрешалось иметь оружие. Украинские националисты не остались в долгу и стали проводить акции неповиновения: массово поджигать и запугивать польское население. В ответ на это, под руководством Юзефа Пилсудского, на Волыни и в Галиции началась так называемая «пацификация» — аресты и подавление националистически настроенных граждан и организаций. Были арестованы тысячи украинских националистов, а несколько из них убиты. В подавлении украинского духа учувствовала даже регулярная армия. Скорее всего отголосками этого стала «Волынская резня» 1943-го года, когда националисты Украины получили возможность отомстить полякам за унижения тридцатых годов.

«Чем меньше националистически настроенных мужчин будет на Западной Украине, тем проще Польше и Венгрии будет присоединить новые территории, когда начнут делить пирог после войны, — размышлял я по дороге. — Именно поэтому в этих областях и проводят тотальную мобилизацию. Вся это националистическая молодежь, выросшая там после развала СССР, должна быть уничтожена в Бахмуте и на других участках этой войны, чтобы они не мутили воду, когда поляки захотят вернуть свои “исконные” земли».

Добравшись до «Труб», я сел на тележку, собранную из мотоблока, и покатил в штаб, внимательно наблюдая за небом. Самым результативным охотником за «птичками» у нас был мой незабвенный приятель Леха «Магазин», он же — Леха «Тактические усы». Его старички, где-то раздобыли ему настоящее двуствольное охотничье ружье с патронами, и он при помощи дроби и картечи стал сбивать БПЛА. Оказалось, что он у себя в деревне достаточно успешно ходил на утку и другую дичь, используя дробовик. Там, где пасовал «калаш», ружье брало кучностью дроби. Выстрел попадал по «птицам», и они падали к ногам Лехи, как утки.

Снаружи штаб выглядел мертвым, как и все важные здания. ВСУ били по Зайцево наугад. Обычно они делали три-четыре выстрела из танка, или к нам прилетал «пакет карандашей» из установки «Град». Я спустился вниз и доложил о прибытии связисту.

— Заходи, — услышал я голос командира.

Я вошел в помещение, где сидело несколько штабных чиновников с очень серьезными лицами.

— Сдай оружие, — приказал мне командир.

Я удивился, но беспрекословно подчинился приказу, передав свой АКСУ «Птице».

«Видимо, из-за косяков, которые они увидели у меня на позициях, посчитали, что я недостоин звания командира», — заплясали в моей голове мысли, вызывая волны чувств. Тревога сменяла досаду на себя и бойцов. Ее перебивала злость, которая тут же оборачивалась щемящей тоской и безысходностью. Процесс от недоумения через отрицание, злость, депрессию до принятия своей участи я прошел за пять секунд. Я так устал за последний месяц, что где-то даже с радостью воспринял свое отстранение от должности.

«Интересно, что со мной сделают после этого? В штурмовики пошлют, или…».

— Ничего сказать не хочешь? Тут информация про тебя пришла…

Командир с злым лицом и безжалостными холодными глазами смотрел на меня в упор и ждал ответа.

— Сказать мне нечего. Признаваться тоже — как можно спокойнее сказал я и пожал плечами. — Если дело в распиздяйстве бойцов, то мне и самому от них тошно.

— «Констебль»!

Командир встал и протянул мне руку.

— Поздравляю тебя с Новым годом! От лица командира отряда позволь наградить тебя именным томагавком!

Он протянул мне красиво сделанный индейский томагавк с гравировкой «ЧВК “Вагнер”».

— Выношу тебе личную благодарность за продвижение подразделение на два километра в глубь территории противника.

Командир пожал мне руку. Остальные улыбались и радовались удачному, с их точки зрения, розыгрышу.

— Ну вы и сволочи… — только и смог выдавить я из себя. — Спасибо. Служу России!

Мне вернули автомат, налили квас и стали со мной чокаться, поздравляя с наградой. Томагавк был красивым и удобным. Конечно, я не собирался использовать его в бою, мне просто было приятно, что меня наградили первым именным оружием, хотя оно было декоративным и странным. «Пегасу подарили» точно такой же томагавк за его труд в небе. «Горбунку» за проявленный героизм и настройку работы артиллерии вручили вагнеровскую кувалду. Я отдал командиру в его коллекцию шевронов еще несколько необычных экспонатов. Он повесил в штабе ковер, на который мы крепили шевроны погибших и взятых в плен украинцев из разных подразделений. Точно такой же ковер висел и у меня на позиции. Как любая армия, которая брала в качестве трофеев знамена проигравших, эта война родила новый вид показателей побед над врагом — коллекция шевронов побежденных. У некоторых бойцов были свои миниколлекции, напоминавшие им о поверженных ими врагах. Даже «Бас» имел с собой несколько шевронов, добытых им в вылазках, о которых мало кто знал.

После штаба мы с «Горбунком» пошли к нему.

— Боюсь я, что эти с «Утесом», которых я в пятиэтажке разместил, не потянут. Второй вроде поопытнее.

Топор

— Я к ним, Костя, в душу не заглядывал, конечно. По глазам можно понять, есть у человека дух или нет. Сможет он, или не сможет.

— Не увидел я у них особого духа. Не обстрелянные совсем.

— Посмотрим. Этих не я назначал. Я-то беру только тех, у кого лидерские качества есть. А почему? — спрашивал себя Володя и сам себе отвечал: — А потому что люди они уверенные. Они и сами могут. Им просто надо дать толчок, чтобы они смогли проявить себя. А есть, конечно и такие, которые из себя ничего не представляют. Грубо говоря, просто там языком только молоть, а по факту там ничего.

— Сегодня меня, конечно, подставили перед командиром эти оглоеды, — пожаловался я на своих бойцов «Горбунку».

— А что делать? Приходится со всеми работать. Мы же не подбирали их по списку: вот этот подходит, вот этот не подходит — как в отделе кадров. Что прислали, то прислали.

Из этого и выбирай. Кого на «Пивбар», а кого АГС командовать. Я вот «Пионера» вернул из штурмовиков и рад. Потому что он человек надежный. Я его знаю: на что он способен, а на что нет.

— Ты же давно воюешь…

Он кивнул.

Какие, как ты думаешь, нужны нам черты характера?

Мне, с одной стороны, всегда было интересно послушать его мнение по разным вопросам, а с другой — я просто получал удовольствие, находясь среди его команды, в основном подобранной из «бывших сотрудников» — людей с высшим образованием.

— Хм… Что сказать… По поводу качеств, какие должны быть у военных… Да дело в том, что особо-то качеств таких нет. Просто надо быть с характером. То есть если ты что-то хочешь сделать, надо быть уверенным в этом. Ну и вот это вот — убрать, эту дуристику: «хочу, не хочу»… Надо выполнять приказы. То, что говорят, не лениться и делать. Если говорят копать, то, значит, надо копать. Говорят бежать, значит, надо бежать. Не надо отсебятину эту гнуть.

— Из-за этого у нас тут большинство потерь и есть. Из-за отсебятины.

Я рассказал ему историю с баулом «Мазепы».

— Такие потери, которые просто по глупости, скажем так.

Мысль про качества еще крутилась в его голове, пока не оформилась окончательно:

— Качества простые. Просто надо быть исполнительным и, как говорится, сильным духом. Все остальное, оно придет с опытом.

— Отличный рецепт. — улыбнулся я.

Время было почти одиннадцать ночи, и до Нового года оставался час.

— Пойду я. У вас очень хорошо, но надо.

Мы поздравили друг друга, обнялись как родные, и я ушел в ночь.

«Новый год, а я крадусь и боюсь погибнуть от гребаных БПЛА в каком-то далеком краю вместо того, чтобы справлять этот праздник с друзьями, девчонками. В кругу семьи, наконец! — жалел я себя. — Холодно и грязно. И эти еще… психологи-юмористы: “сдай оружие”. Думал уже, что все — закончилась карьера командира «Констебля». Командир, конечно, рисковый парень. А вдруг бы я не отдал автомат и пострелял их всех. Вот это была бы шуточка так шуточка».

Я шел и сам себя развлекал своими размышлениями о происходящем. Течение мыслей напоминало рождение ручья после сильного дождя. Мысли тяжелыми каплями падали на сухую почву неудовлетворенных потребностей, выбивая пыль из почвы и пропитывая ее насквозь. Почва размышлений становилась жирной и скользкой. Я увязал в ней ногами и скользил, не понимая, за что могу схватится, чтобы удержать равновесие. Мутная вода надежды, перемешанной с отчаянием, накапливалась и начинала нерешительно бежать в неизвестном направлении. Хаотично следуя еле заметным изгибам почвы, по пути собирая весь мелкий мусор непрожитых эмоций, ассоциаций и фантазий, вода собиралась в лужи, в которых отражалось небо. Постепенно мысли становились все более полноводными, и вот уже непрерывный поток сознания заполнял всю черепную коробку и устремлялся вперед. Если еще три недели назад, я был на тысячу процентов уверен, что останусь тут навсегда и домой смогу попасть только в черном пакете или по кусочкам, то сегодня я вдруг поймал себя на мимолетной мысли: «А вдруг?.. А что, если эта вероятность существует?». Мысли, провалившись в очередной раз в какие-то подземные реки, текущие в полной мраке, вдруг вынырнули на поверхность и засияли фантастическими картинками моего возвращения в Москву.

— Интересно, как это будет происходить на самом деле?

Новый 2023 год

Новый год я встретил, пытаясь залезть в окно одного из разрушенных зданий бывшего завода по выпуску пластмассовых изделий — «Рехау». Проникнув, нужно было крикнуть пароль и спуститься в подвал, где и базировались наши с РВшниками. Когда я уже собирался перекинуть вторую ногу через подоконник, со всех сторон и позиций в небо полетели очереди трассирующих пуль.

«Позиций же палятся. Украинцам только это и нужно», — подумал я как старый уставший закодированный алкаш, которому только дай повод обосрать людям праздник.

И полез дальше.

Обменявшись паролями с часовым, я спустился в подвал, где полным ходом шла встреча Нового года.

— Привет, «Констебль»! С Новым годом! — стали приветствовать меня и поздравлять участники банкета.

Они раздобыли «Спрайт» и «Колу», нарезали копченой колбаски, приготовили из пайков разные блюда и накрыли праздничный стол. Здесь, как и во всех их делах, проявились смекалка и удивительная способность «рожать» необходимое из воздуха. Не взирая на ежедневную опасность, кровь и грязь передовой, потери близких друзей, в каждом из них жил ребенок, который требовал праздника и чуда. Дитя, которое хотело подарков и радости, даже в этих нечеловеческих условиях. Я смотрел на них и понимал, что каждый из них надеется, что станет тем избранным, кто выживет и вернется «за ленточку» живым и здоровым.

Я поднял тост, когда мне налили сока:

— «Третий взвод» — «Констеблю»? — вышел я на связь, по рации со всеми. — Поздравляю вас, парни, с новым наступившим 2023-м годом! Что вам пожелать в этом году? Конечно же долгой жизни и победы! Чем быстрее мы победим, тем быстрее вернемся домой. Поменьше ранений и побольше везения!

Я вложил в свое поздравление остатки всех своих эмоций и окончательно обессилел.

— За нас с вами и за хер с ними! — поднял «Кусок» следующий тост.

Я был настолько уставшим, что даже лицо «Шварца», которого я недавно хотел убить на месте, не вызывало больше злости. Бессилие убило во мне всю агрессию и злость. В тот момент я в очередной раз убедился в мудрости высказывания своего терапевта: «Многие думают, что противоположность любви — это злость. А это не так. Противоположность любви — это безразличие. Злость — это очень заряженное чувство, в отличие от полного безразличия». Сидя за этим новогодним столом, я каждой клеткой своего организма ощущал бессилие и тотальное безразличие.

— Устал? — спросил меня «Талса».

— Угу… — промычал я.

Пока я утром двигался с командиром, я как будто был в нереальности. В общей сложности я проделал пешком около двадцати пяти километров в полной амуниции. На мне были бронежилет, разгрузка, больше десяти полных магазинов и куча гранат, с которыми я не расставался никогда. Когда ты движешься, броник сливается с телом и становится второй кожей, а автомат становится продолжением рук. Но когда опасность проходит и адреналин уходит из тела, разлагаясь на составляющие, приходят холод и усталость. Тело, возвращаясь в реальность, и без обезбола, начинает стонать, ныть и требовать отдыха. Еще до войны жизнь сталкивала меня с прикольным человеком, который воевал в спецназе во вторую чеченскую. Паша с позывным «Веселый» был командиром штурмового взвода. Имел два «Ордена Мужества» за то, что вынес троих раненых из красной зоны, и за спасение своего командира, которого он прикрыл телом от гранаты. На мой вопрос, как он поднимал взвод на штурм, он просто отвечал:

— Два броника на себя одеваешь и погнал! На адреналине веса не чувствуешь. Так страшно, что ты летаешь как перышко. А вот после просто с копыт падаешь и лежишь. Я прямо подсел одно время на адреналин. К опасности привыкаешь. И после без нее скучно. Все время такое ощущение, что не хватает чего-то… Как в этом фильме про сапера — «Повелитель бури»!

«Царствие небесное тебе, «Веселый». Жаль, что ты умер от оторвавшегося тромба. Тут бы тебя понравилось, — вспомнил я его вечно улыбающееся лицо».

— Ладно, пойду я, братва, посплю.

Новый год был официальным поводом ничего не делать и дать себе отдохнуть, не испытывая угрызений совести. Дать себе выдохнуть после месяца боев, потерь, переживаний и побед. Я добрался до лежанки, перечитал письмо от украинской девочки, надел наушники и стал слушать музыку, чтобы не тратить силы даже на мысли. Из тысяч возможных у меня осталось только одно желание — отключить мозг и улететь в страну снов и спокойствия.

Деды

С утра мне доложили, что позицию с «Утесом», которым командовал суперспециалист, разобрали минометом. Его второй номер мгновенно погиб, а первого очень сильно посекло осколками. Он сумел перевязаться и его вынесли. Поленившись выкопать позиции и просто спрятав пулемет за дерево, они успели сделать тридцать выстрелов, и их накрыли минами. Хорошо, что пулемет остался цел и работал.

— «Дед» — «Констеблю»?

Двадцать минут безуспешно пытался я вызвать старшего по позиции «Пивбар». Леха «Магазин» пошел на двухдневную ротацию и оставил вместо себя сухого как жердь мужика, который в свои пятьдесят шесть затесался в «Вагнер». «Дед» напоминал мне библиотекаря из фильма «Побег из Шоушенка», который был приспособлен только к неволе. По всей видимости, критерии отбора во многих местах упали, и нам стали привозить «синих» рецидивистов, которые за свою жизнь провели больше времени в зоне, чем на свободе. Сменив камеру на «крытой» на блиндаж, они так и продолжали сидеть — только в других условиях. Они напоминали мне зверей, выросших в зоопарке и внезапно оказавшихся на свободе, к которой они были совершенно не готовы. Привыкнув за долгие годы к ручному управлению, они не могли вспомнить, что у них есть свобода выбора и постоянно ждали команды сверху. Они были исполнительны, но совершенно не могли принимать самостоятельные решения. Устав ждать ответа, я разозлился и пошел навестить этих глухонемых личностей.

По дороге я стал опасаться зашедшего на наши позиции ДРГ противника и уже рисовал себе картины блиндажа, полного мертвых сморщенных мумий в наколках. Я осторожно приблизился к «Пивбару» и к своему удивлению застал там человека с ружьем, который исправно стоял на фишке. На его вопрос о пароле я прокричал отзыв и разъяренным зверем ворвался в блиндаж.

— «Дед», сука!

— Туточки я!

Он выскочил из своей кладовки.

— Ты чего не отвечаешь мне? Рацию включи!

— Она работает…

«Дед» стал копаться с рацией, и от испуга у него поползли вверх брови.

— Ой! Батарейка, видать, все, — сказал он и уставился на меня.

— В ружье! — заорал я — Враг окружает позицию! Всем занять круговую оборону!

Вокруг меня как мыши забегали остальные обитатели дома престарелых, на ходу хватая свои пожитки и автоматы. Они толкались у выхода, пихая друг друга, и еще больше мешали друг другу. Образовалась куча-мала из зеленых человечков, с оханьями и кряхтением выползающих наружу. Если бы сюда зашел хоть один украинец и кинул в блиндаж пару гранат, здесь остался бы кровавый фарш. Ролики, в которых позиции берут голыми руками, я видел и с нашей, и с украинской стороны.

«Пушечное мясо», — с досадой подумал я.

В течение следующих четырех часов они держали круговую оборону, сражаясь с невидимым противником, который пытался штурмовать их богадельню то с фронта, то с тыла, то неизвестно откуда. Каждые двадцать минут «Дед» докладывал мне, видит ли он противника.

Я тренировал их бдительность. Сидение на месте сильно сказывалось на настроении этих людей. Им было привычно сидеть и не дергаться. Это расхолаживало и давало им ложную надежду на то, что это просто очередная зона, которая когда-то закончится освобождением. Но с таким настроениям у них было больше шансов освободится на небо, нежели домой. В конечном итоге, они успешно отбили все атаки и научились грамотно докладывать о «погоде» на их участке. Учения закончились, когда встала необходимость разнести по позициям боекомплект и питание.

— «Дед» — «Констеблю»?

— Туточки… — «Дед» осекся и доложил по форме. — На приеме!

— Как «погода»?

— Противника не наблюдаю. Личный состав занимается доставкой БК на позиции. «Осадки» незначительные. Доклад окончен.

— Принято, — довольный проделанной работой ответил я.

Совещания с командирами направлений

Я стал организовывать ежедневные совещания командиров направлений с Женей и Ромой. Чтобы не засорять эфир и обсуждать текущую обстановку, мы стали встречаться в подвале. Придя туда, я застал «Маслена» и «Пегаса», которые теперь работали вместе как два пилота. На этой позиции была точка зарядки аккумуляторов для раций и БПЛА. Зарядки хватало на пятнадцать минут полета, поэтому приходилось постоянно менять в небе «глаза». Один, отработав максимальное время, возвращался на базу, а второй менял его, не дожидаясь, когда вернется первый. Благодаря двум пилотам у нас появилась возможность все время находиться в воздухе. Исключением были нелетные дни, связанные с непогодой или активизацией работы РЭБ противника. К хорошему и качественному быстро привыкаешь. Если в начале войны офицеры, воспитанные и выросшие в эпоху «до интернета», считали, что коптеры — это какая-то непонятная чепуха и буржуазная вражеская технология, то сейчас мы не могли даже представить, как вести бой без поддержки с воздуха. О пользе коптеров на фронте много говорил блогер Владлен Татарский и его друг «Админ». Честь им и хвала за это во веки вечные! Без коптеров в небе невозможно было навести артиллерию, корректировать штурм и проводить разведку. Их отсутствие значительно увеличивало потери личного состава.

Украинцы регулярно подгоняли к передку мощные канадские глушилки, которые не давали нам подняться в воздух. Благо, они быстро вычислялись и накрывались артой, что позволяло вновь взлетать нашим «орлятам» в небо. Мы угоняли и заставляли падать дроны друг друга. Война в воздухе приобрела совершенно другие смысл и значение. Дроны были расходным материалом, который нуждался в постоянном пополнении. Хорошо, что с ними не возникало никаких проблем, и компания предоставляла нам их по необходимости.

— Привет, орлы! — поздоровался я с ними.

— Привет, — откликнулся «Маслен».

Он копался со своим аппаратом, который только что прилетел со стороны передка.

— Что нового?

— Соседи наши копают и укрепляются. Видимо, не хотят сдавать нам свои позиции.

— Пусть копают. И нам нужно копать. Копать — это всегда хорошо. Глушат?

— Сегодня не особо. Они, видимо, долго не держат глушилки на позициях. Только когда в накат хотят идти.

— Хорошая примета. Сразу сообщайте, когда они особенно сильно глушить будут, чтобы мы были на фоксе.

Через полчаса в подвал пришли Женя «Айболит» и Рома «Абакан». Мы стали вместе с операторами смотреть на наши позиции и обсуждать сложившуюся обстановку.

— Больше всего меня, конечно, парит вот эта наша позиция, которая идет по рву. Фланги голые, и мы в низине. Очень неудобная позиция, конечно.

— И молотят по ним постоянно. Костяка там нет никакого, — добавил «Абакан». — Пятьдесят процентов — пополняхи необстрелянные.

— А когда им обстреливаться? Они пришли — неделя и «триста», или «двести». Хорошо хоть стали возвращаться старички после ранения, — добавил Женя.

— «Саблю» бы на «Керамзита» поменять. «Сабля» — паникер. Постоянно преувеличивает, как лупа! — стал размышлять я вслух. — Ноет мне в эфир, давит на жалость. «По нам стреляют… Нас кроют…». Хотя там еще «Хисман» есть.

Я вспомнил «Хисмана», который просил его не отправлять на передовые позиции и дать отдохнуть после госпиталя.

— «Керамзит» в самом начале там. Ближе всего к хохлам. Короче, сейчас пополнение подтянем и будем выравнивать и угол у леса забирать. «Пегас», записи угла есть?

«Пегас» стал прокручивать записи последних облетов позиций, и я увидел в одном из окопов собаку.

— Стоп! А это что?! Это же твои позиции, Жека?

— Угу. — улыбнулся бородатый великан. — Наш щенок. Приблудился. Откуда взялся, не знаю, но живет у меня там.

— Ни фига ты доктор Айболит! Кабеля завел.

— Да не. Девочка это. И ей хорошо, и бойцам радость. Это же живое существо.

Любовь к животным среди этой злости и убийств помогала ребятам не вытравить в себе человека. Солдату нужно что-то, что позволяет ему помнить, что есть забота о слабых и прощение к поверженным. Когда на войне в тебе поселяется ненависть и начинает метастазами расползаться по твоей душе, незаметно расчеловечивая и превращая в орудие убийства, необходимо сильнейшее противоядие, которое не даст душе погибнуть окончательно. Этот щенок стал для подразделения Жени живым напоминанием о том, что любовь в конце концов победит и превозможет. Месть может родить только месть. Любовь может родить прощение, ответную любовь и мир. И хотелось бы, чтобы она была обоюдной.

А пока мы сидели и думали, как убивать противника и не дав убить себя.

— Смотри, как они тут грамотно окапались, — стал я показывать пацанам хорошо оборудованный укреп 24-й ОМБр.

— Угу. Тут, видимо, пулеметные гнезда. А тут подпитка у них по этим тропам и дороге от Кпещеевки.

— Сверху им работать по нам проще, — сетовал Женя. — Ладно, после нашей зоны нам нечего бояться.

Он заржал.

Они с Ромой, улыбаясь, переглянулись, видимо вспоминая что-то свое.

Пейзаж за то время, которое мы находились тут, кардинально изменился в худшую сторону. Земля сверху выглядела, как лицо человека, от старости изрезанного морщинами траншей, пигментными пятнами от мин и снарядов и язвами окопов. Вся растительность была выкошена и разбросана силой пороха и тротила. Особенно ужасно смотрелись посадки с поваленными вырванными с корнем и расколотыми в щепки деревьями. Они выглядели как плохо выбритая щетина, кусками торчащая из разных мест. Казалось, ничего живого не могло укрыться и спрятаться в этой промерзшей и мертвой земле. Но здесь были люди. Люди, превратившись в крыс, жили в норах. Они боялись лишний раз показаться на свет, чтобы не быть раненными или убитыми. Открытое пространство стало опасным и грозило болью. Помимо этого, сверху были хорошо видны трупы, которые не успели эвакуировать украинцы. Трупы людей, оставленные без погребения и опознания. Они лежали как куклы, застывшие в нелепых позах с вывернутыми ногами и растопыренными руками. Некоторые из них казались спящими в своих земляных постелях. Но их сон был вечным и не предполагал пробуждения.

— Ладно. Пора по позициям, — подвел я итог нашего совещания.

Мы пожали друг другу руки, и ребята ушли.

Потеря позиций

Утром я проснулся на «Дяде Васе» и собирался выдвигаться на позиции, когда пришел «Маслен».

— «Констебль», ты просил сообщить. Мы взлететь высоко не можем. Заглушено все сильно.

— Давно?

— Полчаса как…

Не успел он договорить, как тут же по рации стали поступать сообщения с первой траншеи о накате украинцев.

— «Констебль»! На нас идет сильный накат! — истерил «Сабля». — «Керамзит» «двести»! «Хисман» тоже. Нам все.

Мы отходим!

— Куда вы отходите? Отбивайтесь! Что у вас происходит? Сколько человек противника? С какой стороны накат? Хватит истерить! — стал я орать в станцию.

Мои худшие опасения на счет «Сабли» подтвердились.

Он запаниковал и не смог организовать оборону. Пока они отступали, из пяти человек его группы двое погибло, а трое получили ранения разной тяжести. В том числе и сам «Сабля».

— Мне руку оторвало! — кричал он в станцию.

Я почувствовал сострадание к нему и сразу перестал злиться.

— Держись «Сабля», — сказал я ему уже спокойнее.

Украинцы все сделали как по учебнику. Четыре человека шли с двух сторон от рва и не давали нашим поднять голову, а двое как сеятели закидывали наши траншеи гранатами. Один нес подсумок, набитый ими, а второй методично кидал одну за одной в окопы и блиндажи. С севера, со стороны Бахмута, и с запада, со стороны леса, их прикрывали пулеметчики. Накат был обычным и ничем не отличался от десятков других, за исключением того, что украинцы морально подавили наших и посеяли панику в рядах перепуганной группы «Керамзита» и «Сабли». Мы потерли крайнюю к лесу позицию. Сидя несколько дней в окопах без движения, бойцы протухали. Близость противника двадцать-тридцать метров и удаление от основных сил, сыграли свою роль — парни морально сдались. Самый боевой на этой позиции был «Керамзит», но, к несчастью, его убили. Я подозревал, что он был единственным, кто оказывал там сопротивление, и именно поэтому погиб первым. Он, как бывший оперативный сотрудник МВД, отличался точностью суждений и умением мыслить рационально и логично. При этом он был начитан и мог легко поддержать любую тему в разговоре. Исполнительный и отважный парень, который по непонятным причинам переживал, что он пришел сюда с «красной зоны». Я как мог пытался его убедить, что тут это не имеет никакого значения, но, видимо, он чувствовал к себе особенное отношение со стороны заключенных и считал себя чужим в их среде. Когда он пришел с пополнением, я сразу отобрал его к себе в учебку, и иногда мы с ним разговаривали по ночам под звуки спящего Ромы.

Я хотел посмотреть сверху, что происходит на потерянной позиции, и отправил Леху «Топора» с «Масленом» поближе к передку, чтобы они попробовали взлететь оттуда. «Маслен» попытался запустить свою «птицу» и смог поднять ее на тридцать метров. Пока они этим занимались, прилетел украинский дрон и скинул на них ВОГ. Лехе разорвало щеку, и он превратился в Гуинплена, а в бок «Маслену» прилетело несколько осколков и пробило ему оба легких. К ним срочно отправили эвакуационную группу, которая попала под массированный налет украинских дронов.

Злость, страх и отчаяние смешались у меня внутри в ядерный коктейль. Я понял, что сегодня будет особенно тяжело от навалившихся проблем.

— «Констебль» — «Крапиве»? РЭБовцы говорят, что над вашими позициями одновременно висит около тридцати дронов. Будьте готовы, что ВСУшники будут накатывать дальше и постараются выбить вас со всех позиций, которые вы им позволите взять.

— Принял командир, — скрывая свои эмоции ответил я. — Мне нужно пополнение. Присылай всех, кого можно. Конец связи.

Когда группа эвакуации потащила «Маслена» в подвал, на нее открыли охоту. Ребята бежали по траншее, постоянно пытаясь укрываться и прятаться вместе в любых возможных закоулках и ямах. Им везло, пока они не вышли на перекресток Артемовского шоссе. Очередной ВОГ разорвался очень близко, и все четыре человека из группы получили ранения ног. Несмотря на это, они продолжили эвакуацию и притащили еще живого «Маслена» на базу. Он лежал на носилках и тяжело дышал, время от времени сухо кашляя. Медики подняли и усадили его. Это было необходимо сделать, чтобы он не задохнулся при пневмотораксе. «Маслен» молча смотрел на меня грустными глазами, как будто ожидая, что я скажу ему, что он обязательно выживет и поедет домой в Белоруссию.

— Все будет хорошо, друг, — поддержал я его и посмотрел на «Топора». — У тебя что?

Я стал осматривать повязку, которой было туго перебинтовано лицо Лехи. Он тоже не мог говорить и только качал головой и показывал на щеку.

— Главное, что живой и все на месте. А морда заживет.

Он, пытаясь улыбнуться, скривился и закивал головой.

Выбив группы «Керамзита» и «Сабли» с крайней позиции, украинцы попытались взять злополучный большой блиндаж. Я находился на «Дяде Васе» и пытался руководить обороной. Дальше отступать было нельзя. Нужно было стабилизировать оборону и идти воевать самому.

— «Констебль»… Нас выбили с позиции, — вышел на меня командир группы, который руководил обороной. Мы откатываемся назад.

— Блядь! — только и смог сказать я.

Я огляделся и засобирался в путь. Понимая, что могу не вернуться, потому что я был уверен, что украинцы не остановятся и попрут до конца, я решил по дороге собрать группу и удерживать оборону на передовой.

В спешке я написал на обрывке листа телефон отца и отдал его Лехе.

— Если что, отцу позвони. Скажи, что я нормально воевал. Хорошо?

Леха кивнул. Я хлопнул его по плечу и пошел к выходу.

— И я с тобой.

«Бас» перегородил мне дорогу. Он уже был полностью экипирован и нагружен боекомплектом.

— А ты куда? А кто эвакуацией руководить будет? Ты же видишь, что у нас уже человек двадцать «трехсотых».

— Родина в опасности, — пытался пошутить он.

Когда было по-настоящему нужно, «Бас» норовил пойти в бой первым. Его поступок вызывал уважение и был понятен, но неуместен в этой ситуации.

— Ты как этот Абдулла из фильма «Белое солнца пустыни»: «Ты откуда тут, Абдулла? Стреляли».

Желание повоевать было у «Баса» в генах, но сейчас он был больше нужен здесь.

— Давай еще «Айболита» позовем и всех командиров.

Все адекватные соберутся и пойдут в один окоп. А тут кто будет? — стал остужать я его благородный порыв.

Он, как человек разумный, понимал, что я прав. Нам нельзя было потерять сразу всех командиров. Я видел, как в нем боролся правильный пацан, который хотел воевать, и командир группы эвакуации.

— Серега, не гони. Ты тут больше пользы принесешь. Еще повоюешь, если меня «сотрут».

Он вздохнул и уступил мне.

Я стал пробираться к своей позиции и оглох от жужжания и взрывов по всему периметру нашей обороны. Такого количества дронов я не видел в небе ни разу. Одни, отбомбившись, улетали, и тут же на их место прилетали следующие. Помимо этого, по нам работали артиллерия и минометы. Конечно, это не могло сравниться с бомбардировкой английскими военно-воздушными силами Англии крупного промышленного немецкого города Гамбург в 1943 году. Тогда англичане в результате ковровых бомбежек мирных районов убили за несколько дней сорок пять тысяч мирняка и ранили около ста пятидесяти тысяч немцев, центральная историческая часть Гамбурга перестала существовать. Около миллиона человек вынуждены были покинуть город. Нас бомбили не так интенсивно, но для подразделения это было критично.

Я выдвинулся на передок в полной уверенности, что тут же придется вступить в бой с наступающим противником. Страх превратился в злость и давал много энергии. Движения стали автоматическими. Я бежал вперед, одновременно слушая звуки мин и дронов. При малейшем свисте я тут же прыгал в воронки и, переждав несколько секунд, поднимался и бежал дальше. Инстинктивное поведение стало преобладать над рациональным. Бойцы еле успевали за мной. Периодически я оглядывался и, видя, что никто не отстал, продолжал свой путь по тропе войны.

Я пришел на крайнюю нашу позицию, по пути прихватив всех, кого мог забрать, и расставил бойцов на всех направлениях.

— Стоять будем до конца! Никакие отмазки не принимаются! Ясно?

Бойцы закивали.

Я вспомнил ту ночь, когда мы впятером остались на позиции и ждали атаки украинцев. Ситуация была похожа, но вокруг меня были совершенно другие люди и настроение у них было другое.

— До конца!

Выбив нас с большого блиндажа, украинцы выдохлись. Не решившись накатывать дальше, они стали закрепляться на позициях — закапываться и минировать подходы. Сложилась патовая ситуация. Я тоже не имел достаточного количества бойцов для контратаки, но, понимая, что они могут возобновить накат, мы стали усиливать оборону.

— Как говорил Роммель, а за ним и Паттон: «Пот экономит кровь!». Копаем! — приказал я. — Тут, тут и с боков. Делаем много боковых позиций, чтобы расширить фронт обороны.

Какой-то молодой из вновь прибывшего пополнения начал гундосить по этому поводу. Я даже не успел среагировать на это, как его заткнули те, кто был со мной давно.

— Заткни пасть и делай, что говорит «Констебль»! Еще раз вякнешь — пойдешь один отбивать окопы. Ясно?

«Пополняха» замолчал и сердито стал долбить лопатой землю. С возвращением пацанов, которые уже воевали и пришли после ранений из госпиталя, в дисциплине начал прослеживаться накопительный эффект. Те, кто уже бывал на передке, и на своей шкуре прочувствовали отсутствие запасных позиций, стали мотивировать новичков, чтобы они быстрее понимали важность укрытий для выживания.

Под вечер украинцы отогнали свои глушилки, и «Пегас» смог взлететь и произвести полноценную разведку. Я смотрел вместе с ним в экран и примерно стал понимать, что там происходит.

— Раз, два, три, четыре… Восемь человек. Грамотно рассредоточились и копают.

— Смотри, «Констебль», — удивился «Пегас», — он что страх потерял?

— Может, бухой или под наркотой?

Украинский боец несмотря на то, что еще не зашло солнце и велся интенсивный огонь, стоял в полный рост в окопе и копал землю.

— Как будто он у себя в селе картошку копает.

— Инстинкт самосохранения подавлен. Точно под наркотой.

— «Горбунок» — «Констеблю»? Можешь по этому квадрату ударить на упреждение, чтобы они не расслаблялись и подкрепление не подтянули?

— Легко, — ответил Володя.

Его «тяжи» стали накидывать по позициям, занятым украинцами из «Сапога» и АГСа. Безбашенного украинца смело одним из разрывов, и побратимы затащили его в блиндаж.

Я был уверен, что они, подтянув подкрепление, попробуют продвигаться дальше, но они так и не стали этого делать. Расстояние между нами было около ста двадцати метров.

Они видели и слышали нас, а мы их. За этот день мы потеряли шесть человек убитыми и двадцать пять ранеными.

Две группы эвакуации были «стерты» и уехали в госпиталь.

Я и «Бас» остро нуждались в людях. Вот тут и пригодились старички с «Пивбара». Ими можно было временно закрыть дыры в штатке, пока командир не прислал из Зайцево более полноценных бойцов.

«Не зря я их тренировал и проводил учения. Как в воду глядел», — в конце дня подумал я.

«Бобо»

Нашим медикам тоже пришлось попотеть в этот день. Стол был залит кровью, а помещение завалено срезанным обмундированием и перевязочными материалами. Ребята из групп эвакуации натащили в подвал много трофейных лекарств, обезбола и других полезных медицинских приблуд. Трафик раненых был бешеный, и медики не успевали обрабатывать всех одновременно. В основном ранения были осколочные и требовали тщательного исследования характера проникновения, чтобы не пропустить серьезных повреждений.

Среди раненых, ожидающих эвакуации, я заметил знакомую фигуру. Я прислушался к характерному акценту и понял, что это «Бобо», который был на позиции вместе с «Хисманом».

— Привет, старый душман! — поздоровался я с ним и хлопнул по плечу.

— Здарова, камандыр! Как ты, братан?

Он обернулся и попытался встать.

— Сиди!

Я посмотрел на его бинты.

— Недолго музыка играла. Опять в лазарет?

Он кивнул.

Что там у вас на позиции случилось? Как вас выбили? — захотелось мне узнать это у непосредственного участника событий.

— Как?

Он задумался и стал по-восточному рассказывать свою историю со всеми подробностями:

— Двацат седмой я приехал из бальницы, и ты миня отправили опять на пиредке.

Я пожал плечами, как бы извиняясь перед ним.

— Мы стояли два сутка. Ну я, как добраться туда, до новый позиция, такой ситуация был. У меня блиндаж с правой стороны. С левой стороны стаит против танки гранатометы.

Когда ходишь, ну ветки-петки, не слышно ничего. «Птичка» засекли, начали на меня обрабатывать, «стодвадцатки» миномет. Я побижал до блиндажа. Обманул сначала. Не знаю, как они не засекли…

Он хитро прищурился, всем видом показывая, что его так просто не возьмешь ни минометом, ни шминометом.

— Я побижял до блиндажа, зашел до блиндажа и сразу рукзак бросиль. Автомата взял с собой, хотел выйти…

И прямо на меня взрыв! Где гранатамет против танки. Ну все, у меня кантузия. Ниче не слышу, ниче не вижю, толко звездочки мне глаз.

Весь свой рассказ «Бобо» красочно сопровождал бурной жестикуляцией, восполняя тем самым свои недочеты в русском языке.

— Я чувствую, меня откапают пацаны. Бежит, я слышу, они блиндажа меня вытаскаваит, толко потихонечку ка-рочи мне слышна: «Как у тебя? как ты, жив? ты здаров, все нармално?». Я голову махаю и все.

— Так это не сегодня было вроде?

— Так, — согласился он. — Ну прошол этот ден. На третий ден, карочи, меня отправили на самому открытим месте ночью.

Там четыре «двухсотый» был, надо их забрать. Сначала группа пашол, там они тоже потеряли два пацана… а, извиняюсь, вру. Адин. Их четверо.

Он закатил глаза и стал загибать пальцы.

— Три «двухсотый» был, и четвертый от группы эвакуации, короче. Тоже его попал миномет «стодвадцатке» — он по кусками.

«Бобо» скорчил гримасу ужаса.

— Ну, карочи, ночью адинадцать часов мы их ахраняли, па-даждали, абарону держали. Этих пацанов забрали, «двести» че там был раненый, короче, они взяли.

Я слушал и мне становилось тепло от того, что он был из моего первого состава и до сих пор был живой и активный, как и тогда.

— Мы далше. Нам приказали, чтобы да утра держать эта точку. Ми шестерых там стояли. В четыре часа утра, карочи, двое за бинокол, за новый рация, батарея, ушли утром. Ми чет-вером остались.

— Ты, конечно, акын. Так все подробно, как Гомер, рассказываешь, — проявил я свое восхищение.

Когда он рассказывал, я пытался совместить его рассказ со своими воспоминаниями.

— Ми начали новый блиндаж откапат. Начали на нас с гранатометом стрелят. Они близки были, там чуть-чуть бугорок, не видно был.

Он стал рассказывать про самую крайнюю нашу позицию у леса, с которой нас выбили.

— Они на самом деле слишком близкие нас был, мы слишком близки их прошли, карочи, ночью. Ночью темно, не видно.

Ну начали на нам минамет работать, и «птичка» нам сверха дрон. И гранатомет, и пулемет, и снайпер начали на четверых работать.

«Бобо» загибал свои крепкие пальцы-сардельки в жестких волосах.

— Ну я с блиндажи, с которого обратно пришол, смотрю на позицию. Чуть более-менее видна был. С правой сторо-ни сматрю, наблюдаю — чисто. На этом время они ранили их минаметом, они как бы друг другу таскали и ушли они. Я адин. Я кричу: «Мужики, вы здэсь? Мужики, вы живы? Мужики, как с вами, как там?». Ну, карочи, смотрю никаво нет. Я вышел, хотел побижать на другой блиндаж, смотреть, они живой, или мертвий, или как? Ну я побижял, смотрю, там никаво нету. Я обратно, карочи, на свои позиции побижал. На меня баа-бах «стодвадцатка»! Четыре асколка! Два на руке, два на ногах. Ну мелкий-мелкий, но все равно кровь идет.

Он стал показывать на свои бинты.

— Ну я вышел, смотрю, рация нету. К кому обращаться, кому доложить? Ну я тоже побижал потом. Или попадаю на заложника или умру! Поэтому я как мог побижал. Сверха каар-динат дает дрон, я бижю. Возле дерева стою, да десять щитаю: «Раз, два, три…» — ну девять, десять — и начинаю бижят. Я где-то шесть метров бижу, прямо на меня, где я стоял, туда, карочи, пападаит. И прямо на дереве опять стаю и да десяти читаю. Я думаю: «Щас каардинат дает, на место меня опять прилетит». Опят начинаю бижят. Карочи, где-то восемь или десять снарядов, вот так прилетел на миня.

Слушая «Бобо», я вспомнил фильм про войну, в котором боец сражался с немецким самолетом, который непременно хотел убить его. В этой войне мы впервые увидели войну роботов и людей. «Терминаторы» уже среди нас.

— Да. Я побижял, они потиряли миня. Ну дрон потирял миня. Где-то полчаса я стаял, стаял, сматрю, наши уже начали ебулить на их. Патом я свабодно пришол. Смотрю, у меня есть кров, меня отправили на медиков. Карочи, миня начали пере-вязыват. Ну, карочи, опять миня болничку.

Он улыбнулся.

— Герой ты старый! — искренне порадовался я за него и напоследок обнял покрепче.

— Потеряйся где-то там, «Бобо», — пожелал я ему. — Не приходи назад.

Для медиков все поле боя делилось по науке оказания помощи на три зоны: красную, которая находилась непосредственно на поле боя, желтую, которая была здесь, на заводе, и зеленую, находящуюся в Зайцево и Клиновом. Задача медиков в красной зоне была оказать первичную медицинскую помощь и дотащить тело живым до желтой зоны. Обычно этим занимались группы эвакуации. На «Дяде Васе» бойцам обрабатывали раны, старались стабилизировать их состояние и везли дальше. А в тылу, которым мы считали Зайцево, им оказывали более квалифицированную помощь. После этого бойца ждал госпиталь, который находился в глубоком тылу. Медикам в этот день не удавалось не только полноценно поесть, но и, порой, сходить в туалет. Только глубокой ночью им удалось обработать последнего раненого и эвакуировать его дальше.

Четверку, которая приезжала за ранеными, накрыло минами у самого завода и пробило ей все колеса. «Харон» со своей командой эвакуации пешком отправился обратно в Зайцево, и нам спешно пришлось организовывать другой транспорт. Резина на машины была основным дефицитом, и, даже имея исправное транспортное средство, мы зачастую не могли его использовать из-за отсутствия колес. Раненых пришлось вывозить всеми доступными средствами, а четверка в качестве трофея досталась «Басу» и Ко.

Вечером я опять шел в штаб с «Пегасом» и переживал, что придется чувствовать себя виноватым за то, что распустил бойцов и не смог организовать оборону. Но этого не случилось. Командир понимал, что это была непростая позиция и риск потерять ее был велик.

— Привет, «Констебль», — сказал командир. — Просрали маленько?

— Угу… — промычал я и начал готовиться.

— Ладно. Бывает. Пока наши соседи фланги не выровняли, у нас есть время все исправить. Пока мы ждем их, а не они нас. «Пегас», заряжай свое кино. Посмотрим, что там было.

Он поставил последнюю запись, которую успел сделать до того, как украинцы стали глушить небо.

— Видишь. Смели как волной. Грамотные хлопцы, — похвалил ВСУшников, командир. — Что халатность тоже не скажешь… Много отягчающих факторов. В общем, нужно будет отбивать «Констебль».

— Отобьем. Только день нужно пополнить бойцов и перегруппироваться. Расставляю старичков в группы и пойдем работать.

— Хорошо. Бери, сколько нужно, пополнения и вперед.

Командир связался со штабом, и нам пообещали прислать нужное количество бойцов.

Я зашел к местным медикам, чтобы узнать, что там с «Масленом». Его тело лежало в покойницкой вместе с остальными вывезенными с передка душами.

— «Двести». Не спас я тебя, «Маслен», — загрустил я.

— Да. Пневмоторакс — штука подлая, — подтвердил мои мысли местный медик. — Откуда он?

— Женя? Белорус, из Могилева.

Зайцево — Передок

По дороге обратно на позицию меня накрыло из-за накопившегося напряжения, и я вступил в очередной спор с самим собой. Во мне спорил гибкий психолог-гуманист и бескомпромиссный солдафон. Классическая диалектическая дилемма — борьбы и единства двух противоположностей.

— Как они так просрали эти позиции? «Сабля» — мудак! Криворукие! — требовал возмездия солдафон, «не знающий слов любви».

— Да откуда у вчерашних зеков умение воевать?

Он что оканчивал высшую академию генерального штаба? Воевал как умел. Ты же видел, что ему было страшно, — заступался за «Саблю» психолог.

— А для чего он сюда поперся? Сидел бы в зоне и не лез.

А, раз пришел сюда, то должен воевать не на жизнь, а на смерть! До последнего патрона и капли крови!

— А ты, как командир, не должен был понять, что не тянет он должность руководителя? Все у тебя виноватые, а ты один прав во всем. Поменял бы и дело с концом.

— Что ты их защищаешь? Мне вот их совсем не жалко.

Они знали, на что подписались. И, раз ты сюда поперся, то будь готов умереть. Воин — это тот, кто готов умереть, если нужно, а не вот это все…

— Ты сам-то умереть готов? — с усмешкой спросил психолог. — Жалко их, потому что они обычные люди. Каждого из них кто-то ждет дома. Им страшно. И если ты готов умереть, то это не говорит, что все должны быть как ты. В этом вы с «Басом» одинаковые: и с себя три шкуры спускаете и с других.

— Все почему? Потому что женщины растят пацанов, и выросло слабое, женоподобное поколение.

— Ну давай скажи… скажи эту фразу: «А вот в наше время!»… — гнусавым старческим голосом проблеял психолог.

— Да пошел ты! Ладно… Пусть так. Будем считать, что война, как в джунглях, ускоряет естественный отбор. Побеждает сильнейший. Нет у тебя мозгов, ты и отправляешься на небо. Тут же как увеличительное стекло — сразу все наружу вылазит. Понимаешь? И если ты мудак, то ты труп!

— И «Цистит» с «Масленом» тоже естественный отбор?

— Про это даже не начинай!

Вояка заткнулся, но злиться не перестал.

— Тебе просто хочется простых объяснений, — стал резюмировать разговор психолог. — Ты хочешь, чтобы все было четко и понятно. Мы потеряли позиции, потому что они мудаки и трусы! Война началась, потому что… И дальше черно-белая формула, объясняющая, почему страна, в которой проживает до двух миллионов этнических украинцев, стала проводить СВО в стране, где проживало на момент последней переписи в 2001 году восемь миллионов этнических русских? Это, конечно, старая статистика, но, судя по запросам в «Гугл» из Украины, больше шестидесяти процентов говорит на русском.

— Ну а ты-то сам что думаешь? — стал напирать вояка.

— Геополитически или по-человечески? Нужно сразу отделить мух от котлеты, — спокойно ответил психолог. — По-человечески, это ужасная трагедия. А геополитически, у страны не было другого выбора. Если тебя пиздят и унижают, ты должен показать, что у тебя есть зубы и ты готов идти до конца. Иначе тебя опустят на мировой арене. Станешь лохом.

Психолог выдержал паузу.

— Но это сейчас не самое важное. Если ты хочешь дальше достигать поставленных задач, нужно что-то менять в работе с личным составом. А больше — с самим собой… Вернее, со мной.

Психолог стал объяснять вояке, как выстраивать коммуникации с подчиненными:

— Находясь в постоянной опасности появляется обостренная потребность в человеческой близости, и это понятно. Нужны поддержка и забота. Особенно тебе — командиру, на котором лежит много ответственности. Но ты не можешь себе это позволить, «Констебль». Тебе нужно выполнять задачи и отправлять людей в бой, где они могут погибнуть. Вот такая штука доля командира.

— Но, если нужно, я и сам могу пойти… Как «Бас» или «Горбунок», — Вояку, как это часто бывает с нестабильными личностями, вдруг бросило из агрессии в самобичевание.

— Может, я что-то не так делаю? Или, там, командир плохой? Из-за меня мы позиции потеряли… Сто процентов!

— Вспомни, что тебе говорил «Горбунок» сегодня, когда ты ему сливался про этих отступивших товарищей?

— Что и сам удивляется, как я там с ними справляюсь, — чуть спокойнее ответил вояка. — Что со мной бы пошел в бой и воевал.

— А раз такой опытный боец говорит тебе такое, что это значит? Как ты думаешь, как это тебя характеризует?

— Как хорошего командира?

Психолог мягко и одобрительно наклонил голову в знак согласия и продолжил:

— Как хорошего человека?

— Похоже, что да. И в накаты, если нужно, хожу. За спины бойцов не прячусь.

— И это правильно. Если командир не может сделать то, что требует от подчиненных, то это не командир, а фуф-лыжник, — подвел итог психолог. — Добавить в конце сессии что-то хочешь?

— Хотел завалить тебя, конечно, но… Живи пока. Вдруг пригодишься, — подумав секунду, сказал вояка, и мы пошли дальше.

Косячники

С первых чисел января ударили морозы, и командир дал приказание устроить на «Дяде Васе» место для обогрева бойцов.

С каждой позиции, в порядке живой очереди, приходило по два бойца. Они грелись у буржуйки, пили чай и кофе и вели бесконечные беседы между собой. Это было похоже на кафе «Дядя Вася», где собирались соседи, чтобы поделиться свежими сплетнями и новостями. Но мои бойцы воспринимали это место как хорошую пересылку, в силу особенностей своей прошлой жизни. Тот, кто хотел, мог эти пару часов вздремнуть в тепле и растянуться на нарах в полный рост. «Крапива» понимал, что в такой холод бойцы могут обморозиться, и делал все, чтобы сохранить личный состав.

«Тут под полтос человек, — подумал я, когда спустился в подвал. — Сюда бы «Хаймерсом» ударить и пол моего отделения улетит на небо».

— «Констебль» — «Крапиве»? — заработала рация.

— На связи.

— Повезло тебе в этот раз. Сейчас к тебе подвезут тридцать человек ветеранов. Они уже с сентября тут. Так что смотри позиции отбей, — радостно анонсировал командир пополнение.

— Отлично. Не подведу!

Через пару часов, после того как я добрался до подвала, к нам действительно привезли тридцать человек обещанного пополнения. Когда я увидел их, у меня закрались сомнения в их опытности. Ни на одном из них не было ничего трофейного, а ватники, обувь и штаны были замызганными и грязными.

— Привет. Меня зовут «Констебль». Я командир боя на передке. Это «Бас» — командир группы эвакуации. Вы поступаете в наше распоряжение.

Я предложил «Басу» первому пополнить свое подразделение и отобрать себе бойцов.

— Пацаны. Эвакуация — это не то место, где безопасно.

И это не то место, где вы сможете спрятаться от мин и пуль. Эвакуация — это приоритетная цель для противника. И мы, это те ребята, кто носит БК, раненых и убитых, продукты и много еще чего, и туда, и обратно. И мы не просто носим. Мы еще ищем их и вытаскиваем из красной зоны. Понимаете?

По лицам, стоящих перед нами бойцов, было неясно, насколько они понимают, но это было неважно.

Серега стал общаться с желающими лично и отбирать понравившихся ему людей.

— А вы, вообще, где воевали? — стал интересоваться я у них. — На каком направлении?

— Да мы не воевали. Мы оборону строили. Бетонные пирамидки треугольные устанавливали и траншеи копали.

— С сентября? — переглянулись мы с «Басом».

— Ну да… Через месяц уже все. Конец контракта.

— Месяц еще нужно умудриться прожить.

Я увидел, как изменились их лица.

— А к нам-то вас за что отправили?

— Да так… — замялись они. — С командиром не сошлись.

— Все «косячники»? — воскликнул я.

Я быстро сообразил, кого мне прислали. Прислали «стираться».

— Если хотите выжить, слушайте тех, кто здесь давно.

— Командир… Слушай, мне уже через месяц домой… — сунулся ко мне рыжий парняга с хитрыми поросячьими глазками. — Может…

— Заткнись!

Он аж открыл рот от удивления.

— Мне твой «шансон» слушать некогда. Если честно, мне все равно, когда вы поедете домой. Я тоже вчера узнал, что вместо шести месяцев мой контракт продлевается до десяти, и мне с этим тоже не очень.

Я внимательно посмотрел на рыжего.

— Ты все понял?

Он кивнул и отполз в тень.

— Командир, есть правильный вопрос по существу боевого порядка, — вышел из ряда живой и подвижный парень, по повадкам похожий на «Сезама».

— Говори.

— У нас тут пятерка сложилась еще с полигона. Мы все это время вместе. Можно мы будем на одной позиции?

— Не вопрос. Ты будешь командиром.

Я посмотрел на него, и он заулыбался.

— Как позывной?

— «Галилей»!

— Пойдете на одну очень важную позицию.

Эта пятерка случайно затесалась в ряды косячников.

Его группа состояла из молодых парней с боевым настроем, с воодушевлением воспринимавших попадание на передок. От их энергии у меня немного поднялось настроение, и я решил забрать их с собой.

У каждого бойца на шее висел жетон с его номером для того, чтобы его можно было опознать и похоронить, если он будет обезображен во время боевых действий.

— А ты Кашник? — спросил у меня рыжий.

Увидев мое лицо, он сразу понял, что вопрос поставлен неправильно и попятился.

— Какая тебе разница?

Я посмотрел по сторонам.

— Строиться! — крикнул я, и бойцы стали выстраиваться передо мной в нестройную шеренгу.

— Запомните! Или запишите куда-нибудь. Вы думаете, что Кашник — это какое-то пятно? Второсортный человек?

У нас тут нет ни Кашников, ни Вэшников.

Я автоматически вспомнил командира «Утеса» и не удержался, чтобы не съязвить.

— Вчера вон, боец с жетоном «А», просрал свою позицию, потому что был ленивым мудаком! Поэтому делиться мы тут будем не по буквам, а на мудаков и не мудаков! На бойцов и трусов! Вот и все деление.

Я посмотрел на рыжего:

— Ясно тебе?

— А чего я? — голосом Гусева из фильма «Приключения электроника» спросил он.

— А того, что по мне похер, кто ты. Главное, чтобы не ныл и воевал хорошо.

Я еще раз посмотрел на них и скомандовал:

— Разойдись!

— Что? Прислали тебе опытных ветеранов? — с ухмылкой спросил меня «Бас». — Вот они воины ордена «Кирка и лопата»!

— «А подмога не пришла. Подкрепленье не прислали… Нам с тобой не повезло. Нас с тобою наебали», — вспомнил я слова из песни гундосого Гребенщикова.

Я стал более жестко относиться к происходящему. Мой внутренний вояка отрастил еще более стальные яйца и звенел им где нужно и не нужно. При этом прямо пропорционально жесткости возрастала моя саркастичность и способность смотреть на происходящее с юмором. Юмор и сарказм на войне — это спасение.

— А где «пятисотый»? — спросил я «Баса».

— Бегает. Собирает броники и каски. Он везучий. Ходит, когда миномет работает. Ему ни фига. Натаскал уже кучу всего. Я за ним не слежу особо, но делает все исправно. Я его кормлю. Сигареты даю. Нормальный мужик. И в Зайцево нет-нет да и посылаю. Дашь ему документы или сбитый БПЛА, и он побежал.

Я взял тех, кто остался после селекции «Баса», и, прочитав им инструкцию о правилах передвижения на передке, повел их к «Пивбару», где их уже ждали командиры направлений. По докладам командиров групп я примерно представлял, где и кого у нас не хватает. В первую очередь я добил те группы, которые понесли потери. Я раскидал их по разным группам, чтобы они зарядились боевым духом от тех, кто воевал давно.

К вечеру голова обычно гудела от переизбытка информации и позывных. Я чувствовал себя биржевым маклером, который одновременно должен говорить по нескольким телефонам. В те часы, когда я чувствовал нервное истощение, обострялась контузия, и у меня в голове опять появлялся белый шум. Люди вызывали друг друга по рации и переговаривались на непонятных мне языках. Хотелось влезть в их переговоры и приказать убираться из моей головы! Но это было лучше, чем суицидальные мысли, когда от напряжения и усталости хотелось выйти из окопа под минометный обстрел и, раскинув руки, ждать своей участи. Я, по-моему, стал лучше понимать того парня из РВ, который взорвал себя гранатой.

— «Галилей», занимаете вот эту позицию.

Я привел его пятерку на крайний рубеж.

— Вот старший. Он тебе все объяснит, какие блиндажи занимать. Это очень ответственный участок.

— Хорошо.

— Пацаны, — обратился я ко всем, кто находился тут, и стареньким, и новеньким, — я шутить больше не буду. Как говориться: «Отступать некуда! Позади стела Бахмут!». Отмазки не принимаются. Все минировать вокруг. Если вы мне сказали: «Тут заминировано», но тут не взорвались хохлы, когда пошли в накат, я буду вас наказывать. И если позицию сдадите, то лучше вам погибнуть.

Я был в тот день максимально суров и серьезен в своей речи.

— Либо удержать, либо погибнуть!

Копай, минируй, смотри за оружием и небом

Танковые и минометные «осадки» не прекращались днями, с девяти утра и до заката солнца. Иногда они продолжались и в темноте, в виде сбросов с дронов с тепловизорами. Это была удручающая данность этой войны. За полтора месяца боев у нас было примерно семьдесят человек погибшими и около трехсот ранеными. Важно было постоянно поддерживать необходимое количество бойцов на позиции, чтобы обеспечить оборону и продвижение вперед. В среднем на моем участке одновременно находилось от ста двадцати до ста пятидесяти штурмовиков, не считая медиков, групп эвакуации и тех, кто был рассредоточен в Зайцево. Шел постоянный круговорот людей на передовой, который помогал нам выполнять боевые задачи. Человек из неповторимой личности и венца природы через какое-то время превращается в штатную единицу — в безликого бойца, присланного сюда с боевой задачей по удержанию позиций или захвату вражеских укреплений. Штурмовики делились на две категории. К первой относились опытные бойцы, которые понимали, что на передке нет мелочей, что нужно копать, бегать, слушать и выполнять приказы командира. Ко второй категории относились «пополняхи», психика которых еще не приспособились к окопной реальности. В мои задачи входило: не дать врагам выбивать необученный личный состав для поддержания боеготовности всего подразделения.

Мы стояли в позиционной борьбе с украинцами и несли ежедневные потери. Ежедневно от минометных и танковых обстрелов и сбросов с дронов, выбывало по пять-шесть бойцов. И, чтобы минимизировать потери, я приказал углубить все позиции и подготовить каждому бойцу одиночные окопы для стрельбы стоя, как запасные позиции. Это было важно, чтобы прятаться от минометов. Попасть в такой окоп сложнее, чем в траншею или большой блиндаж, поэтому была поставлена задача зарыться в землю. Стрелковый одиночный окоп — это яма, в которую мог с головой спрятаться боец вместе со своим снаряжением и вести оттуда огонь по противнику. Я следил за тем, чтобы они копали, и объяснял бойцам, что им нужно самим заботиться о своем выживании.

Работа командира была похожа на работу с клиентами в психологии. Каждую сессию я обсуждал с ними плюсы и минусы ответственного отношения к своей жизни. Мы вместе искали мотивацию для внедрения в их жизнь более здоровых моделей отношений, но часть из них продолжала пить, употреблять наркотики и требовать от жизни чудес. Мои бойцы были тяжелыми клиентами с высоким уровнем сопротивления, несмотря на всю очевидность плюсов от этих окопов. Смерти не скажешь: «Мне мама не объяснила, как выживать в этом мире. Мне не дали этого или того». Мине сто восьмидесятого калибра все равно, знаешь ты про ответственность и самостоятельность или нет. Если ты не готов к этому, ты труп. Если ты забыл окопаться, ты труп. Если ты куришь и демаскируешься, ты труп. Тут все хочет тебя убить. И если ты этого не понимаешь, ты труп — и эти знания тебе больше не пригодятся.

И в этот раз, бегая по позициям, я видел, что некоторые бойцы забивают на мой приказ и не копают окопы.

— Что помешало тебе выкопать окоп? — в очередной раз недоумевал я. — Ты ждешь, что тебе экскаватор подарят?

— Мне командир плохо объяснил, как копать окоп, — заикаясь ответил мне взрослый мужик, хлопая слезящимися глазами.

— Окоп, сука, для стрельбы стоя? Яму шестьдесят на шестьдесят и метр восемьдесят в глубину? Хули тут объяснять? — кричал я, не выдерживая тупости. — Зачем это делается? Если тебе при минометном обстреле прилетит в большой окоп, то ты «двести»! Миномет с первой мины никогда не попадает. У него ствол не нарезной. Танк может прилететь прямой наводкой, но миномет не прилетит. Это вторая, третья мина. И ты, когда слышишь, что к тебе подводятся, — ты хоп и запрыгнул в эту лунку. Вероятность того, что туда попадет мина, очень маленькая. Ты понял?

— Понял, командир.

— Ты домой хочешь попасть?

Я смотрел в упор в его бегающие грустные глаза.

— Жить, сука, хочешь?

— Хочу…

— Так копай! — орал я и шел дальше.

Я стал требовать с командиров групп ежедневный доклад о выкопанных окопах и проделанной работе по углублению позиций и минированию, потому что чисто по-человечески мне трудно было смотреть, как приносят «двухсотых». Кого-то из них я сам вел на передок, с кем-то даже успел познакомиться поближе. Каждый погибший воспринимался мной как личные поражение и неудача. Как нам говорили в учебке: «Вы будете отправлять людей на смерть». А я хотел дать им выжить.

Стали поступать жалобы, что из-за песка, грязи и глины клинит автоматы. Проходя по позициям, я стал лично осматривать оружие.

— Ствол покажи, — приказывал я бойцу, которого встречал на позиции. — Видишь, тут грязь. А, самое важное, чтобы у тебя была чистой газовая камера. Вот эта верхняя штука. Автомат Калашникова — это машина. Я лично выстреливал четыре тысячи патронов за день и не чистил, а он работал. Четыре тысячи патронов — это двенадцать полных зарядок по двенадцать магазинов. Сам посуди, что это за оружие. Всегда следите за автоматом, когда есть время.

Я показывал им свой АКСУ и вместе с ними разбирал его.

— Вы разбиты на двойки. Один на фишке, а второй занимается оружием.

Они молча соглашались: кто-то, чтобы я отстал, а кто-то начинал делать то, что я говорил. Шел естественный интеллектуальный отбор.

— Важно, чтобы всегда был смотрящий за небом. Когда мы зашли сюда полтора месяца назад, дроны летали низко.

Мы стали гасить их по три, четыре в день. Леха «Магазин» из двустволки их доставал! И эта дичь стала осторожнее. Стала летать выше. Оттуда сбросить ВОГ сложнее, и, чтобы его сбросить, им приходиться пикировать и снижаться.

— И что с ними делать?

— Стрелять. Если он завис над тобой, он начинает передавать точные координаты для минометов. Твоя задача: не дать ему стоять на месте. Чтобы он дергался и разбалтывался.

Как в боксе раскачиваешь противника, чтобы он не мог собраться и нанести тебе удар.

Я бегал по позициям и следил за тем, чтобы они выполняли приказы, которые я давал, не надеясь, что люди, привыкшие к сопротивлению в системе УФСИН, за месяц переучатся и встанут на новые рельсы.

Наш «спецназ»

После того, как украинцы выбили нас с позиций, мы стали готовиться к тому, чтобы отбить их назад. В третий раз за месяц. В Клиновом находился неприкосновенный запас бойцов, из которых командир готовил штурмовиков для работы в городе. Они тренировались брать частный сектор: большие дома и промышленные здания. Тренировали их ребята, которые брали Попасную и Лисичанск. В это подразделение направляли тех, кто возвращался в наш отряд после легких ранений. Но из-за больших потерь «трехсотыми» нам пришлось использовать их раньше.

Это подразделение возглавлял мускулистый и спокойный «Редми». Он пришел в ЧВК с воли и появился у нас, когда нас привезли в Луганскую область. Он никогда не спорил, и, если ему было что-то не понятно, он спокойным тоном задавал уточняющие вопросы. Если он был не согласен, то предлагал свои варианты, четко и по-деловому аргументируя свои решения. С ним было приятно иметь дело. Про себя я называл их «спецназ». Они пришли ко мне под утро, и я в целях маскировки рассредоточил их по близлежащим группам. Мы стали готовиться отбивать наши позиции.

За эти дни украинцы тоже хорошо окопались и восстановили свои траншеи. Центральный блиндаж находился на незначительной высоте, где они оборудовали пулеметное гнездо. Судя по нашим съемкам и перехватам, нам противостоял взвод гранатометчиков из 24-й ОБМр.

— «Констебль» — «Горбунку». Нужно накидать в этот блиндаж для подготовки.

— Сделаем, — как обычно спокойно ответил мне Володя.

Наши «тяжи» стали обкладывать украинцев из АГС и СПГ. Под прикрытием огневого вала группа «Редми» стала подтягиваться ближе для штурма, и, когда они максимально сблизились, по ним стали бить с севера украинские минометы. Видимо, их птичка срисовала наш штурм, и они стали работать на упреждение. Сначала полетели «восьмидесятки» и СПГ, а после стали прилетать убийственные «сто двадцатые» болванки.

Когда с тобой рядом разрывается мина от «сто двадцатого», вокруг разлетаются огромные железные лопухи, сметая все вокруг. Сначала раздается глухой гупающий звук, и следом идет разрыв огромной силы с разлетающимися осколками и комьями земли. Взрывная волна от сто двадцатой мины может превратить человека в холодец. Внешне он будет выглядеть целым, а внутри все его органы и кости разрываются и превращаются в студень. Однажды я видел, как осколками от сто двадцатого миномета человека разрубило на три части: ровно по животу перерубило пополам и отрезало руку по плечо. Когда верхняя часть упала на землю, он еще дышал. Мозг продолжал жить и подавал команды органам.

Эти позиции были давно хорошо пристреляны украинцами, и группа «Редми» сразу понесла потери.

— «Редми» — «Констеблю». У меня полгруппы все. Один «двести» и четыре «триста». Осталось четверо, и один из них контужен сильно «сто двадцатой», — вышел он на связь.

— Принял, — с грустью сказал я.

В эфир вышел командир и дал приказ:

— Отходите.

— Ребят раненых сами вытащите?

— Думаю, да. У меня только один неходячий.

Я отключил рацию, и волна чувств отчаяния и досады комом поднялась в груди. «Что мы делаем не так? Почему мы не можем продвинуться на этой позиции?». Это была безысходность, смешанная с тоской и бессилием. Чувство, которое я испытывал, когда, несмотря на все мои усилия и старания, у меня ничего не получалось в бизнесе. В такие моменты мозг тут же подтягивал все ситуации, в которых я проигрывал и терпел неудачу. Это было похоже на отчаяние Вильяма Уоллеса из фильма «Храброе сердце», когда он понял, что проиграл и его предали.

А следом накатила злость! Даже не злость, а ненависть, которая не была направлена на конкретный объект. Я ненавидел всю эту ситуацию и каждого украинца в отдельности, который не давал нам продвинуться вперед. Но в этой всепоглощающей ненависти было много энергии, которая не давала раскисать и подталкивала действовать дальше.

«Соберись! Это не поражение, а одна из тактических неудач, которую мы исправим и выбьем пидоров с их позиций», — успокаивал я себя, пока ждал, когда выйдет группа «Рэдми».

Он был жив и готов к дальнейшим действиям. Оставалось добить его группу новыми бойцами и попробовать придумать что-то, чтобы штурмануть этот блиндаж.

«Прапор»

Вечером я в подавленном состоянии пошел на совещание с командиром и встретился на «Дяде Васе» с грустным «Басом». Мы сели с ним отдельно, чтобы поговорить и попить кофе, которое он раздобыл для бойцов. «Бас» был упорным и умел напоминать о себе, если нужно. Он штурмовал штаб, как главный герой фильма «Побег из Шоушенка», который требовал, чтобы в их тюрьме сделали библиотеку. Серега добился, чтобы вместо рассыпного чая им на передок присылали растворимый кофе и другие более практичные продукты.

— «Что не весел, Генерал? / Али корью захворал, / Али брагою опился, / Али в карты проиграл? / Али служба не мила, / Али армия мала, Али в пушке обнаружил / Повреждению ствола?..» — спросил я его цитатой из пьесы Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца».

— Да так.

Он нехотя улыбнулся.

— Привыкнешь к людям, а их раз и ранило. Или убило.

А человек-то был хороший. «Макса» ранило, «Прапора» ранило. А с кем теперь работать?

— «Макса» знаю. А «Прапор» — это кто?

— Ну ты даешь? — удивился «Бас» моей забывчивости. — Это же тот боец, которого ты увидел на фишке без броника и попросил меня провести с ним беседу.

— И что? Провел?

Я улыбнулся, зная, что разговор у него был коротким.

— Дал пару лещей. Он быстро все понял, и броник уже не забывал никогда.

— А что с ним? Задвухсотился?

— Нет. Когда «Маслена» выносили, всю группу ВОГом посекло. Ноги, в основном. Я же с «Масленом» на одном лагере был. Шконки почти рядом стояли. Тот еще, конечно, был пассажир в зоне. Ну да ладно. Ты же их послал с «Топором» запустить птицу, а хохлы срисовали, откуда они взлетают, и закидали их ВОГами. А мои прибежали, и он прямо охоту открыл на них. Поджидали, суки, когда они на «открытку» выйдут, на шоссе.

Но они, видишь, даже на перебитых ногах его принесли, — искренне восхищался и грустил «Бас» о своих ребятах.

— Герои, что тут скажешь.

— «Прапор» и «двухсотых» вытаскивал от заправки, когда «Макса» ранило.

— Так это он? Там вы ваще по красоте сработали.

— Пффф… — выдохнул «Бас». — Ему «Мужика» давать можно легко. Или «Егория» офицерского, как при царе-батюшке.

Он прапорщиком в армии был! Это уже почти офицерский чин, по-старому.

— А как они с заправки вытащили пацанов?

Я увидел, как «Бас» приосанился и повеселел, готовясь рассказать мне про своих ребят.

— Мы вдвоем с «Прапором» разрабатывали план. Через два дня после того, как «Макса» ранило.

Лицо Сереги стало серьезным, как у Кутузова в Филях.

— Думали, как забрать этих «двухсотых».

Он остановился, видимо, мысленно восстанавливая ход событий.

— Когда «Макса» затрехсотило, я на его место поставил «Прапора». Потому что он был не просто храбрым, а безбашенным! В хорошем смысле этого слова. Ребят нужно было доставать. Но, когда мы пробовали, ранило троих: «Макса», «Бриза» и «Анжу», которому порвало щеку.

— Нифига себе! Лехе тоже щеку расхерачило.

— Я помню, как он сидел передо мной с разорванной щекой и спрашивал: «Кто нас туда послал? Зачем мы это делали?». Ясно, кто… — скривился «Бас». — И мы с «Прапором» стали решать, как их доставать оттуда. Мы понимали, что есть два варианта: раннее утро и поздний вечер во время собачьей вахты — когда спать больше всего хочется. Когда ты стоишь на фишке целый день, к этому времени глаз замыливается, и ты хуже соображаешь. Мы сначала сходили туда вечером, чтобы посмотреть, где они примерно лежат. И решили, что лучше забирать их рано утром. Вариант был только один. Нужно было действовать по принципу «Наглость — наше счастье». «Макс» проверил их, и стало ясно, что они не заминированы. Нужно было просто забежать туда, схватить их и вынести под носом у хохлов. Я попробовал пойти сам, но мне приказали сидеть, как командиру на месте. «Прапор» взял четверых бойцов и утром выдвинулся на позицию перед заправкой. Решили, что два человека потащат по одному бойцу, и один был на подстраховке.

— Вот ты дотошный… — стал я терять терпение от длинной преамбулы «Баса». — Дальше-то что?

— Случилась такая картина.

Серега выдержал секундную паузу, как народный артист Лановой.

— Раннее утро. Украинцы не успели продрать глаза, как туда выскочило пять оленей! Схватили наших и ускакали, под их бурные аплодисменты. «Прапор» успел еще оббежать вокруг заправки и схватить чей-то сброшенный бушлат, думая, что это «двухсотый».

— Спринтеры-самоубийцы! Но талантливо. А все почему? Потому что командир все грамотно спланировал! — радовался я за него. — Ну и «Прапор», конечно, герой!

— А как он с ребятами пролежал четырнадцать часов под обстрелом через несколько дней после этого, ты знаешь? Вот там действительно героизм, как в кино.

— Рассказывай.

Пока «Бас» мне рассказывал эту простую окопную правду, мое настроение поменялось с минорного на воодушевленное.

С такими людьми нельзя проиграть этот матч. «Мы еще на-пинаем этим “жовто-блакытным” в их ворота. Тут уже вопрос принципиальный, кто кого!», — подумал я.

— «Прапор», конечно, когда пришел, такой жесткий был. «Макс» его хоть и хвалил, но он успел посраться за пару дней со всеми.

«Бас» неодобряюще покрутил головой.

— Я ему говорил, ты будь умнее. Находи там общий язык с коллективом. А в остальном он действительно доставал «двухсотых» из таких мест, просто нереальных.

— А про эти четырнадцать часов?

— Так вот… Это было левее заправки. Во рву, который был со стороны украинцев перекрыт колючей проволокой.

— Откуда нас сука выбила! — опять разозлился я.

— И за этой проволокой на «открытке» лежали трое наших пацанов. Их положило, когда вы там штурмовали. «Птица» требовал, чтобы вытащили их. Они — «Прапор» и «Дилемма» — накрыли колючку бушлатами и перелезли на «открытку». Андрюха пополз дальше. Сам, под обстрелом. Это был подвиг. Он цеплял их кошкой и отползал. «Дилемма» сдергивал их кошкой. Они умудрились двоих через проволоку перетащить. По ним начали стрелять, и они укрылись в воронках и пролежали там четырнадцать часов. А эти, кто туда привел их… проводнички… — начал злиться «Бас», закипая, как самовар, — Спрятались, и хер их найдешь. Знал бы позывной, я бы, конечно, спросил с них по-человечьи. Так кто ж признается? Башка-то дорога. Мыши!

Он смотрел в огонь буржуйки и вновь переживал происходящее.

— Все четырнадцать часов я ходил как по раскаленным углям, пока они оттуда не выползли. «Птица» говорил по рации, что они там, где-то спрятались и спят.

Серега чуть не задохнулся от праведного возмущения.

— Какой, сука, спят? Люди в поле! Поспи, сука, в поле, когда по тебе миномет херачит. Воланчики с ВОГов.

— Дааа… — только и смог я добавить.

Пролежать четырнадцать часов на «открытке» под минометным обстрелом — это просто фантастическое везение.

— А третьего долго не могли найти. Нашли в двадцати метрах от того места и тоже вытащили. Я понимал, что «Прапор» смелый человек, но это был исключительно героический поступок! После этого я стал его даже придерживать, чтобы он не перся куда не попадя. И вот тебе раз!.. Найди такому замену…

— Хорошо, что живой, — попытался я утешить его. — Глядишь, еще вернется.

— Хорошо бы.

— Тебе бы заместителя завести. Не вывезешь ты такого накала.

— Пока вывожу, а там посмотрим.

Мы допили кофе, и я пошел дальше в штаб, чтобы понять, что делать дальше.

Штаб, план командира и штурм восточного угла

Я слышал по рации и видел воочию, что командир переживал наши неудачи как личные. На него давили сверху и ставили сроки, и, пока мы были на одной линии с соседями, ситуация была под контролем.

— Ладно, «Констебль», как там пел в своей песне Бармалей?

«Крапива» подмигнул мне.

— «Нормальные герои всегда идут в обход!». Нам лучше пока не лезть в тот блиндаж. Мы пойдем отсюда, — он ткнул пальцем в крайнюю позицию, где был Женя.

— Нестандартный ход?

Он молча кивнул в ответ.

Каждый вечер командир просматривал новые видео местности, которые ему приносил «Пегас», старался менять тактику в соответствии с обстоятельствами. Он приказал мне пополнить группу «Редми» новыми бойцами и взять с утра опорник, который был за дорогой.

«Пегас» произвел дополнительную утреннюю разведку, и группа «Редми» выдвинулась к крайней позиции, которая находилась у поворота проселочной дороги. Продвигаться там было намного проще, из-за деревьев, которые маскировали продвижение группы. «Тяжи», для прикрытия наступления, накидали из гранатометов несколько залпов по украинским одиночным окопам, которые располагались по всему периметру; и группа пошла. Я попросил никого не засорять эфир, и мы с командиром стали руководить операцией. «Пегас» стал нашими глазами, а группа «Редми» — руками и ногами.

Этот квадрат держало около пятнадцати солдат противника. Группа из семи человек перекатилась через дорогу и бодро запрыгнула в траншею. Работая стрелковым оружием и гранатами в двойках, они профессионально продвигались вперед. Зажав украинцев в конце, укрепа они стали долбить их одного за другим. Как только они зачистили последний одиночный окоп, в котором отстреливался украинский боец, по ним стали бить «сто двадцатыми». Я смотрел в экран и видел, как прилетали мины, и земля разрывалась от их удара. Черное облако из осколков, дыма и огня разлеталось в разные стороны, сметая все, что попадалось на его пути. В том числе и наших бойцов.

В течение получаса все семеро получили ранения различной степени тяжести.

— «Бас» — «Констеблю»? Нужно вытаскивать их оттуда.

— Сделаем.

— «Айболит» — «Констеблю»?

— На приеме.

— Сформируй две новые группы, нам нужно занимать эту позицию, пока они назад не подтянулись. Я еще тебе пришлю людей.

— Хорошо.

— «Магазин» — «Констеблю»? Отправь пять человек к «Айболиту».

— Принял. Отправляю.

— «Горбунок» — «Констеблю»? Можешь по квадрату ударить на упреждение. Там накапливается группа противника, чтобы атаковать нас.

— Сделаем. Корректируй. Даю два пристрелочных.

Через полчаса новая группа поползла на эту позицию и стала окапываться.

Я смотрел на ход битвы через планшет «Пегаса» и видел происходящее без звука, как в черно-белом кино. По-пластунски, не поднимая головы, к траншее ползли наши бойцы, чтобы забраться в нее. Расцветая земляным цветком, беззвучно прилетает «сто двадцатая» мина. От разрыва бойцы вжимаются в землю. Несколько секунд было неясно, все ли из них остались целыми. Они начинали шевелиться, и все, кроме одного, ползли дальше. Последний боец тоже начинал шевелиться. Он осматривал себя и, обнаружив ранение, пытался отползти назад.

— Смотри, он не понимает, куда ползти.

— Может контужен?

Боец неуклюже пытался подняться на четвереньки, чтобы ползти. Преодолев пять метро, он падал и лежал, набираясь сил перед следующим рывком. К нему подползли два бойца из группы эвакуации и утянули к нашим позициям. Через десять минут бойцы группы эвакуации вытянули раненого «Редми», которого ранило в обе ноги выше колена.

— Это все не по-настоящему. «Тик-ток» какой-то… — сказал я вслух, глядя в экран.

— Что? — переспросил меня «Пегас».

— Ничего. Работаем дальше.

На «Дядю Васю» стали приносить раненых. Последним принесли «Редми». Он был бледным от кровопотери и молча лежал на носилках.

— Держись, братан.

Он молча кивнул мне и откинулся назад. Его когда-то зеленые штанины были красными. Спасти и стабилизировать его не удалось. Через час он умер.

Как только наши запрыгнули в эту траншею, украинцы, взбесившись, стали непрерывно контратаковать. Для обеих сторон это был стратегически важный участок. Видимо, их командира тоже нагибали за потери позиций, и он стал посылать своих бойцов в накат практически под свои минометы. Рубилово за эту позицию продолжалось с неиссякаемой энергией.

— «Разал», на тебя двигается группа хохлов.

Я видел ситуацию через камеру БПЛА и управлял боем в ручном режиме.

— Нет. Ты смотришь не туда! Правее голову поверни. Да!

Вот оттуда.

«Разал» родился в Краснодарском крае и имел криминальное прошлое. Он был высоким, красивым и веселым. Вернувшись несколько дней назад после ранения, он сразу ворвался в работу. Он подтянул к себе рыжего из косячников и стал его крышей. С высоты я видел, как они вдвоем отстреливаются из окопа по наступающим украинским бойцам.

— Принял, командир, — бодро ответил «Разал».

В ту же секунду рядом с ними взорвалась «сто двадцатая» мина. В ухе раздался разрыв, и я резко убрал рацию в сторону. «Разал» и рыжий были мертвы и лежали один на другом без признаков жизни.

Пока бойцы групп, которые сформировал Женя, отбивались от контратак украинцев, группа эвакуации под огнем таскала «трехсотых». «Двухсотых» мы вытаскивали в последнюю очередь. Нам удалось удерживать позиции ценой больших потерь. В тот день мы потеряли мертвыми и ранеными около двадцати пяти бойцов.

— «Констебль» — «Скарлине»? — вышел на меня боец.

К шестнадцати тридцати вечера он остался один на этой позиции. Он был из «бывших сотрудников» и, пока не сел за какое-то преступление, служил в ОМОНе.

— Я тут один. Вижу, как на меня идут три хохла. Принимаю бой. Если что…

Это было последнее, что я слышал от него по рации. В это время уже темнело и видеть, что происходит на позиции, мы не могли.

Штурм потерянной позиции

Я подождал полчаса и несколько раз безуспешно попытался вызвать «Скарлину» на связь. Быстро темнело, и я попросил «Пегаса» сделать вечернюю съемку, пока еще было видно хоть что-то. Кроме того, что там все покрытом трупами, мы ничего не увидели. По всей позиции было разбросано несколько десятков наших и украинских солдат. Окоп, в котором был «Скарлина», был завален, и я не смог разглядеть, жив он или нет. Движения со стороны противника тоже не было видно. Нужно было торопиться и принимать решение.

— «Крапива» — «Констеблю»?

— На связи.

— Связь с позицией потеряна. Я собираю группу и иду туда сам. Ставлю тебя в курс.

В это время «Бас» стал подавать мне сигналы, что тоже хочет пойти в бой отбивать эту позицию.

— Командир, тут «Бас» тоже хочет со мной пойти…

— Нет! — жестко отрезал он. — Пусть занимается своей работой.

«Бас» надулся и погрустнел. В ответ на это я пожал плечами и выключил рацию.

— Ну ты сам все слышал.

Мне нечего было добавить к сказанному командиром.

Я перебежал к «Пивбару» и встретил там Леху «Магазина», который слушал весь день наши переговоры по рации.

— «Констебль», я с тобой пойду, — сказал он как отрезал. — С командиром я все решу. Он вышел на связь и как-то легко договорился с «Крапивой». Леха оставил старшим «Деда», и мы пошли дальше.

— Короче, план такой, — стал я предлагать вариант, — по-тихому подползаем, смотрим, что там. Если что, просто забросаем их гранатами.

— Как скажешь, — просто сказал Леха.

— Если не сейчас, то завтра они опять там окопаются, и все наши старания и потери впустую.

Мне было привычно страшно идти в накат, но этот страх не обезоруживал, а мобилизовывал. Добравшись до центрального Жениного блиндажа, я забрал группу из пяти человек, которой руководил «Миннеаполис».

— О! Здорово командир-однодневка!

К этому моменту «Миннеаполис» имел уже три ранения. Как только он становился командиром группы, в первом же штурме его легко трехсотило, и он уезжал в госпиталь.

— Я же не виноват, — надулся «Миннеаполис».

— Да, я шучу!

Я хлопнул его по плечу.

— Короче, мужики. Вот четыре теплака.

Я раздал бойцам приборы ночного видения.

— Сейчас подползаем к позиции и смотрим, есть там хохлы или нет. А дальше по обстоятельствам.

— Может утром, командир? Темно очень, — от лица всех стал спрашивать один из бойцов.

— Поверь, мне тоже очень страшно. Но сейчас есть хоть один процент, что их там нет. А утром этого процента не будет. Утром придется штурмовать по новой. Смерть и ранения тех, кто «стерся» сегодня, окажутся напрасными, — спокойно объяснил я им.

Мы подползли к позициям максимально близко, и два бойца первыми запрыгнули в траншею. Я лежал и пытался в «ночник» рассмотреть тепловые сигнатуры, которые исходят от живых людей. Не было ни одного блика. Мертвые не отсвечивают.

— «Констебль» — «Миннеаполису»? Никого нет. Только темно очень.

— Хорошо, — обрадовался я.

Мы с Лехой и остальными перебежали «открытку» и запрыгнули к ним. «Скарлину» мы так и не обнаружили, и я боялся, что его рация осталась у украинцев. Он лежал дальше в одиночном окопе, который был завален трупами.

Мы нашли много оружия и взяли первый трофейный М-240 — американский штурмовой пулемет. Это был верх оружейного искусства. Если сравнивать его с машинами, то это был прекрасный спорткар. Сбоку у него был выгравирован лазером QR-код, при наведении на который ты попадал на сайт с подробной информацией о месте и фирме изготовителе.

Пулемет был практически нулевый, и именно он долго не давал нам покоя.

— Задолбали они нас этим пулеметом!

— Теперь он будет стрелять в другую сторону, — сказал Леха и, будучи любителем красивого оружия, нежно погладил его.

— Короче, мужики, отползите метров на двадцать, на край леса, и там окопайтесь, — сказал я.

Я понимал, что ставлю им тяжелую задачу: окопаться в январе месяце, в промерзшей земле, было очень сложно.

— Не спите и копайте. Потому что утром они вернутся.

Бойцы понимающе кивали.

— Сегодня нам повезло, что обошлось без боя.

— Как говориться, — продолжил Леха, — лучший бой — это бой, который не состоялся!

— Как рассветет и вас не будет видно в теплаки, нужно найти «Скарлину» и его рацию.

Группа отползла окапываться, чтобы не сидеть на пристреленных позициях, и взяла под контроль пересечение трех дорог. Оставив им пулемет, я вернулся в расположение. Мы решили подождать до утра и не перепрошивать наши станции.

Мы шли по позициям к «Пивбару» и бойцы, которые следили за ситуацией, встречали нас уважительными взглядами.

— Блин, «Констебль», красавчик! Уважуха, «Магазин», за смелость!

Для них было важно, что командир, как и они, ходит в бой и не прячется за их спинами. Мне было неловко слышать похвалу, так как особо мы ничего не сделали.

По дороге назад я сделал доклад командиру, что опорник наш.

— Принял, — сухо ответил «Крапива».

Но я знал, что он доволен работой ребят.

«Меня опять пронесло. Я жив. Интересно, сколько раз мне еще повезет? И когда это везение закончиться?», — размышлял я на ходу о себе и превратностях судьбы на передке.

Последняя неделя была изматывающей и адской, но мы по-прежнему здесь и даже продвигаемся вперед.

Адреналин и рассказы про разведчиков

Когда я вернулся на «Дядю Васю» и попытался уснуть, адреналин, бурлящий в крови, не позволил это сделать. Адреналин — нейромедиатор, отвечающий за стрессоустойчивость. Под воздействием опасности он вбрасывается в кровь, и сосуды, ведущие к сердцу и в мозг, расширяются и дают стойкое ощущение, что ты видишь и слышишь намного лучше, чем в обычном состоянии. Уровень психической энергии и активности стремительно возрастает до уровня «Крепкий орешек». Расслабиться в таком состоянии не представляется возможным. Несмотря на все уговоры и настояния медиков, уснуть в этом состоянии я не смог.

Как только я садился и переставал общаться, мозг начинал беспокоиться о потерянной рации.

Чтобы не сидеть без дела, я занялся подсчетом раненых и убитых и стал связываться с командирами групп. Эта процедура, в отличие от хаоса первых недель, стала автоматической. В конце дня командиры групп докладывали мне о потерях и пополнении, а я фиксировал это в своих записях. После этого они дублировали эти сведения дежурному по связи, перечисляя ему позывные, номера жетонов и оружия. Это дисциплинировало командиров и позволяло быстро восполнять потери. Когда Женя докладывал о потерях, он всем нам сообщил грустную весть.

— Боец с позывным «Щенок» — наша любимая собака — погиб сегодня при минометном обстреле. Не успел спрятаться и его посекло осколками.

Животные на войне — это всегда печально. Родившись в домашних условиях, живя среди людей, собаки и кошки не понимали, что происходит — почему их хозяева, спешно покидая свои жилища, оставляют их на произвол судьбы. В силу инстинктов и желания выжить они быстро учились приспосабливаться к естественной среде и добывать себе пропитание среди разрушенных населенных пунктов. Самой доступной едой для бездомных животных становились мертвецы, которых забыли похоронить. Некоторым животным везло больше. Они прибивались к боевым подразделениям, которые кормили их. Но таких было мало. И это тоже не гарантировало выживание. Если группа была на передке, то вероятность погибнуть от мины или стрелкового оружия у животного была такой же, как у любого бойца.

Я помаялся около часа и присел у печки, чтобы послушать местные байки и попить кофе. Я подошел в тот момент, когда обсуждали награждение бойцов соседнего подразделения разведки.

— Такая новость тут. Одному нашему лично Владимир Владимирович медаль «За Отвагу» вручил, — поделился новостью «Кусок». — У нас в РВ воюет. Командир группы. «Абрек» позывной.

— У вас вообще все не как у всех, конечно.

— «Конг» нас любит, — согласился подошедший «Шварц». — Постоянно нам говорит: «Вы лучшие». За шевроны и жетоны украинские ништяки всякие дает.

РВшники были намного более сплоченным подразделением, чем все остальные. «Бас» постоянно общался с ними и имел там несколько приятелей, через которых мог достать то, чего не было у нас. Особенно помогал нам боец с позывным «Беда». Настоящий воин. Решительный, смелый и простой в общении.

— Прикинь, у них и «Сникерсы» там, и энергетики есть. Они сами скидываются и покупают, — негромко говорил мне «Бас». — Такой коллектив дружный. И шевроны «Конг» отличившимся дает. Я первый шеврон вагнеровский на их Кашнике увидел.

— А за что «Абреку» медаль дали? — поинтересовался я.

Мне было интересно, что нужно сделать, чтобы тебя наградили.

— За ДК. Когда ДК штурмовали, он там сильно отличился.

И группу в штурм водил, и взяли они его красиво. Да, в принципе, не только за это, а вообще. Он у них там легенда. Он там пер, так пер!

Награда бойца шевроном

Если «Бас» говорил о ком-то уважительно, это само по себе многое значило. Чтобы добиться его уважения, с его высокими требованиями к себе и другим, нужно было постараться.

— Его, кстати, чуть снайпер не застрелил на нашей дороге до «Труб», — с удивлением заметил Серега. — У него каска была такая безухая. Он стрелял там из пулемета. Одиночными с оптикой. А снайпер влупил ему прямо в тыкву, но каска спасла. Уже, видимо, пуля на излете была. Конечно, если бы поближе было, то там шансов никаких.

— Контузило?

— Угу. Короче, он рассказывал: пуля вышла, голову не задела, но лампочку здорово ему встряхнула.

Я посидел немного у печки и пошел прилег на свое любимое место, в надежде уснуть. Сна не было, но и бодрости тоже. Это было дурное состояние, во время которого обострялись страхи и паранойи. Едва дождавшись рассвета, я стал торопить пацанов с поиском рации. Если бы мы ее не нашли, пришлось бы заморачиваться и перепрошивать все станции на передке.

«Бренди»

— «Констебль», мы нашли ее, — сообщила мне по рацию новость, принесшую огромное облегчение. — «Скарлина» «двести».

В голову прилетело два осколка. Наверное, даже не мучился. Мгновенная смерть. Станция вся в крови, но она тут.

Пока они собирали украинские трофеи и оружие наших «двухсотых», начался минометный обстрел. Осколком ранило нашего бойца с позывным «Бренди». Это он в Попасной наладил торговые отношения с подразделением «Ахмат», у которого мы выменивали продукты на наши пайки. Когда его тащили, мне с коптера казалось, что ему оторвало ногу, но на «Дяде Васе» стало ясно, что это просто открытый перелом и ногу можно спасти. Его стабилизировали и отправили дальше.

— Обидно, командир, — говорил он мне, — все время в тылу как инструктор, и вот первый штурм и сразу ранение. Даже не повоевал толком.

— Мы взяли важный укреп. В том числе это твоя заслуга.

А сколько пулеметчиков ты научил! — старался я, как мог, поддержать его. — Подлечишься и вернешься.

— Обязательно вернусь!

Он схватил мою руку и сильно сжал ее в крепком рукопожатии.

Я заметил за собой такую особенность, что стал ассоциативно связывать отдельные бои с конкретными бойцами. Создавалась иллюзия, что каждый штурмовик создан для какой-то одной задачи. Вот он живет тут. Воюет. И неожиданно для себя и других совершает что-то из ряда вон выходящее. И взятие того или иного укрепа в моей памяти навсегда связывается с его именем.

«Если смотреть шире, то многие народы в отдельные исторические периоды своего развития вдруг начинали доминировать над своими соседями. Они из маленького, ничего не значащего племени превращались в значительную силу, постепенно разрастаясь до империи. Латиняне с их Римской империей, македонцы и греки, древние египтяне, которых не нужно путать с современными. Турки-османы, а до них другие тюркские народы под предводительством Тимура. Монголы Чингиз-хана, германцы, французы при Наполеоне, испанцы, англичане и голландцы с их непомерными колониальными аппетитами. И, конечно, славяне, создавшие Древнюю Русь, а, впоследствии, Российскую Империю. Сейчас для себя, эту роль себя выбрали Соединенные Штаты, которые являются современной копией Римской Империи. Относительно молодое и поэтому борзое государство, которое, как подросток, пытается заявить о себе в истории. Но многие с этим не согласны и поэтому идет противостояние — как и во все времена и эпохи. Народ приходил, развивался, достигал апогея, растрачивая свои потенциал и энергию, и уходил в вечность. Кто помнит империю майя, ацтеков, хеттов и сотен других народов, о которых не осталось никаких воспоминаний? Только историки и любители подобной информации. В рамках истории этот конфликт, а тем более взятие небольшого городка Бахмут, не представляет никакого особого значения. Проходная битва в гражданской междоусобице двух некогда дружных государств. Но на уровне рядового участника это огромнейшая трагедия», — улетал я, как обычно, в свои размышления.

Этот день в моей памяти навсегда связался с именем инструктора-пулеметчика «Бренди» из Татарстана. Его пулемет, как и все остальное оружие, группа эвакуации вынесла вслед за ранеными.

Удержание позиции

Основной задачей было удержать эту позицию и не дать украинцам забрать ее обратно. Второстепенные задачи решали группы эвакуации: вынести всю трофейку, документы и наших «двухсотых», которые находились на позиции. Украинцы методично били по позициям и мешали углубиться и закрепиться на них. Я собрал несколько групп по три человека и отправил их туда.

— Пацаны, в каждой группе есть опытные бойцы, но я еще раз объясню, как стреляет миномет. Миномет делает несколько выстрелов и меняет позицию. На это у него уходит время.

То есть вам нужно затаиться, выждать, пока он сделает свои выстрелы, и рывком проскакивать «открытку». Три-четыре выстрела. И рывок!

Они кивнули и пошли пробиваться за дорогу.

Днем не было смысла рисковать жизнью бойцов. Я договорился с командиром, что мы подтащим все собранное к краю дороги, а ночью перетащим их на «Дядю Васю». Командир согласился с моей логикой, но все равно подгонял меня с эвакуацией. У нас с ним выработалась определенная манера общения. Обычно, когда он начинал орать — а орал он практически всегда — я не воспринимал это на личный счет, а понимал, что он так привык. Его крики с отборными матами не задевали, а даже веселили своими оборотами и неожиданными вставками. В ответ на мое предложение перегруппироваться в течение дня, он предлагал мне и всем окружающим совокупиться во все мыслимые и немыслимые места, со всеми животными, реального и фантастического мира.

— Командир, дай мне два часа? — выслушав его тираду, просил я.

— Не больше! — отвечал он и добавлял очередную порцию отборнейшего русского мата, видимо, используя его для маскировки передачи важных стратегических данных.

Три дня ни мы, ни ВСУшники не предпринимали никаких активных действий кроме укрепления обороны и пополнения личного состава. За три дня мы вынесли с этого пяточка все оружие и всех погибших. Мы ждали подходящего момента, чтобы двигаться дальше. В такие моменты у меня обострялась моя любимая паранойя насчет диверсантов. Еще с тренировочного лагеря я запомнил историю, которую рассказывал инструктор, который брал Попасную и «Железный лес». Он говорил, что пленные предупреждали, что в Бахмуте, нас будет ждать неприятный сюрприз. В моей голове эти рассказы совместились с рассказами РВшников о том, что все Опытное пронизано подземными ходами, связывающими отдельные дома и постройки. Я тревожился, что под нами накопаны туннели и катакомбы, по которым к нам крадутся спецы противника, чтобы вырезать нас тихой донбасской ночью.

Перед нашими позициями был яблоневый сад, в котором пацаны нашли дыру, из которой шел пар. Если мы бросали туда гранату, то она взрывалась где-то глубоко под землей. Но эта паранойя имела один несомненный плюс: она постоянно держала меня в тонусе и не давала расслабляться. Эта тревога обострялась благодаря опыту чеченской компании. В режиме «война» я начинал думать, как диверсант и наделял этими же свойствами противника. Я представлял, где бы я сам сделал засаду и устроил ловушку. Я привык к тому, что враг — это ваххабиты, которые были мастерами диверсионной работы. Я был уверен, что украинцы должны действовать так же. Благодаря дерзости, хитрости и нестандартным ходам ваххабиты вырезали наших солдат целыми взводными опорными пунктами.

— Краснодар! — крикнул фишкарь и выдернул меня из моих воспоминаний о Чечне.

— Луганск! — автоматически ответил я и пошел дальше.

«Настоящий пацан должен быть немного на измене!» — думал я, но никому не рассказывал про свои опасения и ДРГ-фобию. Я боялся, что они сочтут меня сумасшедшим и будут шептаться за моей спиной: «Прикинь, братан, а «Констебль»-то от страха кукухой двинулся!».

Газовая атака

Утром я проснулся в коморке на «Дяде Васе», где прилег на пару часов, от беготни и криков, которые доносились из большого помещения подвала. Я вышел туда и испугался. Все, кто там находился, зажимали лицо какими-то тряпками, а часть людей была в противогазах. Наши медики, во главе с «Шварцем», пытались выбежать наружу и чуть не сбили по дороге «Баса», который посторонился, пропуская их, и стал с удивлением рассматривать происходящее.

— Прием! Прием! — истерично орал в рацию «Кусок», — нас тут травят газом! Что нам делать?! Мы умираем.

— Вот ты «Рембо»! — заржал «Бас», глядя на «Куска», — рассказывал тут, как с двух рук практически стрелял, а тут газком потянуло и запукал.

«Кусок» с удивлением уставился на него и не понимал, что делать.

Я принюхался к воздуху и почувствовал какой-то неприятный запах.

— Да это я тут газовую гранату взорвал наверху, — крикнул мне Серега. — А они тут видишь, что устроили. Вояки.

Он осмотрел помещение и с довольной улыбкой крикнул:

— Отбой, бойцы! Это были учения по гражданской обороне. Зато теперь понятно, кто умеет противогазами пользоваться, а кто нет.

Сверху зашумело от нескольких минометных прилетов и стихло.

— Что за газовые гранаты? — удивился я.

— Да вот.

«Бас» протянул мне необычного вида гранату.

— Я выше поднялся и взорвал ее, и, видимо, тут немного потянуло им. А они наложили уже полные штанишки.

— Так нас не травят? — все еще не мог поверить «Кусок».

— Ааа!.. — простонал «Бас».

Глядя на «Куска», он схватился за горло и скорчил гримасу, делая вид, что задыхается и умирает. Но вдруг подмигнул мне и засмеялся.

— Да кому вы нужны? Сидите тут безвылазно и в баночку писаете.

Я улыбнулся глядя, как бойцы осторожно снимают противогазы и принюхиваются к воздуху, еще не веря, что тревога была ложной.

В подвал стали возвращаться те, кто успел выбежать, и, когда узнавали, что никакой газовой атаки не было, облегченно улыбались и рассаживались вокруг печки. Я заметил, что у «Шварца» рассечена бровь, когда он вернулся.

— Зацепило?

— Да не… Это я ему дал из своей СВД выстрелить. Там просто нет наглазника, и он себе бровь разрубил.

— Это метка снайпера, — пытался пошутить «Шварц».

— Угу… Метка чепухи, — зло пошутил Серега. — В плен теперь не попадай, а то сразу тебя обнулят как снайпера.

— Доброе утро, — сказал я Сереге и пожал руку. — Веселишься?

— Да, с этими и кино не нужно. Такие тут собрались терминаторы.

Он оглядел подвал.

— Нужно готовиться: командир мне сказал присмотреть помещение под новый подвал уже ближе к передку. Тут опасно. Украинцы, я уверен, давно тут все вычислили и могут «Хаймерсом» сюда ударить. Тут порой до ста человек толчется. Вы, медики, «тяжи», обогрев, раненые, пополнение… К тебе там со «Шкеры» пришлют чувака — «Птица» сказал, в помощь тебе. Позывной «Кодекс». Он со своими новое место поможет оборудовать.

— Понял. А что смотреть?

— Подвал какой-то в Опытном, чтобы все поместились.

— Разведаем. Если что, у «Беды» спрошу, он там все знает.

Едва все пришли в себя и вернули на место противогазы, которые никто до этого не брал ни разу, в комнату ворвался боец с «Пивбара».

— Нас там травят газами! Срочно нужны противогазы! «Дед» сказал срочно принести на всех!

Уставившись на него, мы все дружно заржали. Боец оторопел и не понимал, что происходит.

— Вон они в углу. Бери, сколько хочешь.

«Кусок» показал ему на гору противогазов в углу.

Кто-то из тех, кто был тут, стали объяснять ему, что тревога была ложной и радио «Зека-FM» передало неверную информацию, но он все равно взял десять противогазов и унес их на «Пивбар».

— Ложная, неложная, а приказ есть приказ.

— Молодец, — поддержал я его и пошел с ним, заодно прихватив заряженные аккумуляторы для станций на передок.

Подготовка к атаке на лес

Мы основательно укрепились за четыре дня на новой позиции, которая контролировала перекресток на краю садов. Заново откопали и укрепили блиндажи и окопы, которые остались от ВСУ. Сады, видимо, существовали еще со времен СССР и, несмотря на запущенность, росли стройными рядами. Между плодовыми деревьями бурно разрослись густые кустарники, которые были изрыты одиночными окопами. Проселочная дорога в этом месте делала резкий изгиб в виде буквы «Z» и шла строго на север в сторону Бахмута. Дальше по этой дороге находился мощный опорник украинцев, упирающийся с запада в противотанковый ров, из которого нас выбили неделю назад. От нашей позиции до этого опорника оставалось пройти двести пятьдесят метров.

Лес, который находился за этой точкой, был стратегически важен. Через него шла вся подпитка позиций, которые мы штурмовали с момента захода сюда. С его внешней стороны, которая была обращена к Клещеевке, шла проселочная дорога, по которой поступало все снабжение. За лесом находился пруд, река Бахмутка и дорога, которая шла в сторону Мариупольского кладбища. С той стороны леса, которая была обращена к нам, располагалась линия обороны с тремя укрепами, которую нам и предстояло штурмовать.

От завода «Рехау» и до этого леса мы за полтора месяца преодолели два эшелона обороны. Третий эшелон был в проклятом рву, который мы уже брали и теряли два раза. План командира сводился к тому, что нам нужно двигаться и брать этот большой опорный пункт на краю леса с двух сторон. Одна группа будет опять пробиваться по рву и брать большой блиндаж, чтобы после продвинуться дальше, а вторая пойдет на север и зайдет к ним в тыл. За это время мы пополнили состав групп, дали возможность пополнению адаптироваться на передке и скоординировали с «Горбунком» артиллерийскую поддержку. Мы решили брать блиндаж так же, как и в прошлый раз — после обстрела из ста двадцатимиллиметровых минометов.

Володя на неделю переселился на передовую, чему был несказанно рад, и пристрелял все необходимые нам точки. Жил он на «Дяде Васе», где ему оборудовали спальное место. Человек он был храбрый, открытый и легко входил в контакт с новыми людьми. Они быстро идентифицировались с «Басом» как свои и стали много общаться по организации работы и боев.

Володя, по своему обыкновению, брал с утра десять «морковок» для РПГ и выдвигался на передовую, чтобы пострелять, поучить бойцов работать с гранатометом и, заодно, лично скорректировать своих «тяжей». Пристреливался он мастерски и из всех нас был самым опытным профессиональным военным, не считая командира.

— Привет, Костя, — обратился он ко мне придя на мою позицию.

— Здорово. Ты на охоту?

— Да. И заодно бойцов твоих подучу, как РПГ пользоваться. Тут же без них никуда. Это карманная артиллерия.

— Согласен. Я как-то все забываю про них.

— Мне еще Серега тут «Шмель» подогнал — хочу его опробовать. Посмотреть, насколько он эффективный и какие у него реальные тактико-технические характеристики, — с энтузиазмом стал рассказывать мне Володя. — Может, как раз при предстоящем штурме и попробуем?

— Да кто же тебя штурмовать отпустит? Ты же командир.

— А мы по-тихому.

«Горбунок» подмигнул мне.

— Ты же меня не сдашь командиру? — шутил он.

За этот день он связался с минометчиками из ВДВ, которые нам помогали огневой поддержкой, сделал все необходимые расчеты и подводки, координируя АГС и СПГ, и доложил по рации, что готов к штурму. Недаром, когда я получил на Новый год свой наградной томагавк, командир вручил ему внутреннюю награду ЧВК «Вагнер» — «Кувалду Вагнера».

Штурм рва и опорников в лесу

«Пегас» с утра поднял свою птичку в небо и стал координировать работу артиллерии, которая стала интенсивно обрабатывать большой блиндаж во рве и главный укреп на краю леса. Затем огонь перенесли на окопы с пулеметными гнездами, которые шли по периметру леса, и на сам лес. Благодаря десантникам и слаженной работе команды «Горбунка» мы эффективно обработали украинцев.

— Вот, смотри, в квадрате «XY» их группа эвакуации складирует «трехсотых». Скорее всего сейчас туда подтянется машина, — передавал я Володе данные о передвижении украинцев после нашего обстрела.

— Принято. Жду команды.

— Подъехала. Накидывайте! — командовал «Пегас». — Есть попадание! Группа эвакуации легла. По-моему, один «двести», — тут же сообщал он.

— «Пегас», ты из нас самый главный маньяк. Убил больше всех людей уже, — комментировал его действия командир по рации.

— А на вид и не скажешь, — добавлял «Горбунок».

Я видел, что «Пегасу» было приятно слышать, как его хвалят. У него действительно получалось делать то, чему он научился на войне. За эти полтора месяца его мастерство вышло на новый уровень и ему можно было присвоить звание «Ас Вагнера»!

В течение дня Володины «тяжи» продолжали работать по украинским позициям. Кошмарили их и «стирали» личный состав. В ответ украинцы занимались тем же самым. Шла непрерывная дуэль «тяжей» и минометов. На ночь дуэль стихала, чтобы утром начаться снова.

Днем была разбита и наша эвакуация. Сереге пришлось опять доукомплектовывать свои группы из пополнения. Вечером я вернулся в подвал и встретил там Андрея «Древнего» — помощника «Баса» — и вернувшегося после госпиталя «Дилемму».

— Здорово! — поприветствовал я их. — Спасибо, что помогли сегодня… Как, впрочем, и обычно. Слышал, вам тоже досталось сегодня?

— Да… Погиб один наш товарищ. Ноги оторвало. А трем осколками посекло ноги, как обычно. «Бас»-то там ни при чем. Он просто испугался и не в ту сторону побежал и давай кучковаться с вашими. А бьют, сам понимаешь, где есть скопление людей. Вот его и убило, — стал он почему-то выгораживать Серегу.

Так закончился еще один рабочий день третьего взвода седьмого штурмового отряда ЧВК «Вагнер» работающего между поселками Опытное и Клещеевкой.

На следующий день с самого утра мы задействовали всю нашу мощь: два расчета СПГ, два расчета АГС, трофейные пулеметы и два минометных расчета соседей. Володя грамотно подвел минометы десантников, и на третьем залпе они накрыли большой блиндаж во рве.

— Есть попадание! Все в яблочко! — заорал от радости «Пегас». — «Констебль», можно заходить.

И пацаны пошли по рву ровно с востока на запад. Пятерка, разбившись на две штурмовые двойки, броском запрыгнула в окопы и в третий раз взяла большой блиндаж. В последнем маленьком блиндаже, который был дальше, забаррикадировался украинский десантник и отказался сдаваться. Его закидали гранатами и, не задерживаясь, пошли вперед.

— «Констебль» — «Мегатрону»? Мы тут взяли пленного.

Он раненый.

— Давно пленных не было. Одного отправь, пусть на подвал его тащит. А сами дальше двигайтесь.

Я смотрел через планшет, как они зачистили все блиндажи, досмотрели убитых и отправили пленного, документы и гаджеты ВСУшников назад, а сами стали продвигаться по рву. Наблюдать через планшет за боем было тревожно и интересно. Эмоционально я очень сильно переживал за них, но рационально я понимал, что для меня это безопасно.

Я не там. Для них это была не игра, а реальный бой, в котором на кону находится самое дорогое, что есть у человека — его жизнь. В любой момент каждый из них мог потерять ее и отправиться на «Аид».

У человека есть масса адаптационных психологических защит, которые помогают на время боя забыть о смерти. Во-первых, это невозможность концентрировать свое внимание на нескольких объектах, когда сознание не может одновременно помнить о смерти и сосредотачиваться на ежесекундных задачах в бою. Сознание больше похоже на луч фонаря в темной комнате, которое способно сконцентрироваться только на том, что является самым важным на данный момент. И если в бою ты будешь думать о смерти, тебя парализует ужас, и ты погибнешь. В бою нужно собрать все свои органы восприятия — слух, зрение, обоняние, осязание — на данном моменте, чтобы быть готовым прятаться или нападать. Для усиления этого, в бою работают парами: один идет впереди, а второй кроет его и страхует. Когда первый отстрелялся, он уходит назад для перезарядки, а второй становится первым и начинает вести пару.

Во-вторых, адреналин, норадреналин и кортизол, которые позволяют усилить концентрацию, притупить боль и увеличить физические и психологические способности человека. В-третьих, у человека есть психологические защиты, которые не позволяют ему воспринимать реальность такой, какая она есть на самом деле. И, вместо того чтобы признать неоспоримый факт, что на войне нет ни одной защиты, которая бы гарантировала выживание, мы начинаем вытеснять эту ужасную реальность и прикрываемся детской верой в то, что я особенный и моя жизнь важнее, чем жизни других. Что некая справедливая и высшая сила обязательно спасет именно меня, а не врагов. Но в реальности я много раз доставал из карманов «двухсотых» ладанки, иконки, амулеты и заговоры от смерти.

Ребята, которые были в бою, максимально старались выжить, а для этого им нужно было максимально хорошо уметь убивать врагов. В принципе, это вся правда, к которой сводится политика для штурмовика. Во время боя все остальные аргументы отходят на второй и последующие планы. Да, идеологическая составляющая добавляет мотивацию, которая может двигать солдатом в бою. Но основной силой остается инстинкт выживания и желание побеждая противника.

Наблюдая за тем, как они продвигаются по рву, я вспомнил наш недавний разговор с Володей об особенностях «Проекта К» и наших бойцов, которых набрали из мест лишения свободы.

— Когда нас, БСников, привезли и смешали с «черноходами» — конечно, были те, кто начал свою привычную песню: «вы “менты”, а мы нет». Им инструктора быстро объяснили, что на этом долго не проживешь, и что у нас единственный выход — помогать друг другу, — рассказывал мне «Горбунок», когда мы общались в подвале про специфику наших бойцов. — Почему наши мужики и весь проект «К» прет? Почему он, не побоюсь этого слова, стал самым удачным проектом «Вагнера»? — гипотетически спрашивал Володя и тут же сам отвечал на поставленный вопрос: — А потому, что все мужики с характером. Люди, которые привыкли выживать в самых трудных ситуациях, не имея ничего, это не просто бойцы, это ниндзя.

— Да, половина из них, конечно, рукастые и сообразительные, но вторая половина… — возражал я ему. — На этот момент под твоим руководством всего десять человек, а под моим сто.

— Возможно. Но смотри. Люди, привыкшие выживать и добиваться своей цели любыми путями, несмотря ни на что, просто могут тут использовать свои навыки, — продолжал рассуждать он, приглашая меня согласиться с его доводами. — У людей нет страха, а есть задача и они ее выполняют. Им как бы все равно, как ее выполнить. Второе — это то, что им стремно быть трусами. Я думаю, что это один из мощных факторов, который играет огромную роль. Чтобы записаться, нужны яйца, и они проявлялись еще в зоне.

— Или отсутствие реального представления о том, что тут будет происходить. Думаешь, многие просто не понимали, куда они попадут?

— Те, кто с такой мотивацией — я думаю, у таких больше шансов погибнуть, чем у тех, кто с характером. Этим выживать проще.

— А дисциплина? Без нее же никак, ты же знаешь.

— С этим должно быть, как нам в зоне говорил Евгений Викторович… Не уверен, что дословно скажу, но суть была такая: «когда ты, допустим, передумал перед тем, как сесть в машину, это не стремно. Но когда ты сел в машину, приехал воевать, и вдруг включил заднюю — ты стал заднеприводным. Вот тогда уже извини». Не было никаких сказок. Не знаю, как вам в Молькино, а нам изначально сразу сказали: «Ребята, вы едете в жопу. Жопа будет большая, и вам будет тяжело. Вернутся не все, но оно того стоит».

— И Вэшники и Кашники решили попробовать, насколько глубока жопа. И насколько это того стоит. Потому что мы оба тут добровольно, и никто не был виноват, что мы сделали свой выбор.

От воспоминаний меня оторвал боец, который притащил подраненного пленного украинца. У него была простреляна нога и была сильно посечена осколками рука. Пока медики оказывали ему первую помощь, бойцы, которые за последнее время потеряли много своих близких кентов, стали вымещать на нем злость и доставать его. Я видел, что пленный украинец уже готовится к тому, что его тут начнут пытать и калечить.

Они собрались у каморки медика и стали заставлять его кричать лозунги.

— Хохол! Ори: «Слава России!».

— Ори: «“Зеля” пидор!».

С одной стороны, я понимал их. Они бегали под огнем, выносили своих мертвых и раненых товарищей, видели, как они погибают. Они были не просто злы: сегодня они ненавидели украинцев и хотели выместить свою ненависть хоть на этом раненом. Тем более вчера одного из бойцов эвакуации — «Безу» — застрелил снайпер. Но мне еще с Чечни было понятно, что издевательства над беззащитным противником не красит воина.

— Хватит его доебывать! — прикрикнул я на понятном для них языке, который они слышали лучше всего. — Отойдите от него!

Я посмотрел на медиков.

— Давайте латайте его быстрее, и пусть его везут в штаб.

Они подавили свои чувства и нехотя оставили его в покое.

Я видел, что теперь они злятся на меня, потому что я забрал у них их законную добычу, которую они хотели растерзать. Чувство злобы и ненависти, вызывающее на войне агрессивное поведение, трудно контролировать. В бою без него никак. Если ты хочешь побеждать, ты должен ненавидеть врага и желать его смерти. Ненависть — это твой ресурс. Недаром еще Константин Симонов писал в стихотворении «Убей его!»:

«Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Помолчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови»

Труднее было выключать эту всепоглощающую ненависть после того, как бой заканчивался. Это была очень сложная человеческая задача — использовать ненависть и злость как инструмент и не давать ей поглотить тебя целиком. Не позволять ей выжечь и исковеркать тебя как личность. Украинцы, будучи потомками того же народа, что и мы, отвечали нам той же монетой. Их ненависть и желание убивать москалей и русню порой в разы превосходили нашу. Но у ненависти есть обратная сторона. Ненависть ослепляет и выключает рациональный подход к процессу работы. Из-за нее солдаты теряют объективность и бдительность. Война — это рациональная профессия с эмоциональной подпиткой мотивации.

Продолжение штурма

Группа «Мегатрона», с его космическими трансформерами, быстро продвигалась по рву и в течение получаса вышла на наши старые позиции, где была накручена колючая проволока.

— «Пегас» — «Констеблю»? Наведи «Горбунка» на край леса. Мои уже в ста метрах от него, где колючка натянута. Там у них позиция сильная. Они мою группу подавляют сильно.

— Принято.

— «Мегатрон» — «Констеблю»? Доски или бушлаты на проволоку накидайте и по ним ползком!

— Попробуем.

— Не нужно пробовать, нужно делать! — подбодрил я их. — Давай, наседайте на них. У вас задача там закрепиться.

— Сделаем! — более уверенно ответил предводитель трансформеров.

«Мегатрон» был из зоны для бывших сотрудников.

До зоны он служил в армии и был старшим лейтенантом связи. Это лицо бросалось в глаза и не соответствовало тому месту, в котором он оказался. Он напоминал мне Андрея «Эрика», которого ранило в первые дни. Он пришел с тем же пополнением, что и Володя «Горбунок». Не представляя, как он может стать штурмовиком с таким лицом, я оставил его в эвакуации. В какой-то момент из-за больших потерь мне пришлось выдернуть его оттуда и сделать командиром группы. Наличие военного образования и опыта армейской службы давали надежду, что он справится. Буквально с первых дней он своими действиями доказал, что я заблуждался на его счет. За этим наивным лицом скрывался талант руководителя и командира. Он четко и грамотно выполнял поставленные задачи и командовал видавшими виды заключенными. Его внешность никак не мешала его профессионализму и личной храбрости. Он стал для меня особенным бойцом. Я относился к нему как к младшему брату, за которого мог гордиться.

Володя договорился с ВДВшниками, которые помогали нам минометами, о временном безлимите на боеприпасы и разошелся на полную. Наши «тяжи» совместно с ними стали крыть укреп из АГС, «Сапогов», 82-х минометов и сто двадцатимиллиметровой установки «Нона». Я видел через камеру квадрокоптера, как забегали их группы эвакуации, вынося «трехсотых». 24-й ОМБр были достойными противниками и, если бы не эта непонятка с их национализмом, мы могли бы отлично понимать друг друга как воины.

«Национализм как идея — это, конечно, ущербная идеология. О том, что ты великая нация, может кричать только нация, у которой врожденный комплекс неполноценности. Нация, которой нечего предъявить другим народам в виде своих реальных достижений. Той нации, которая реально играет важную роль на мировой арене, достаточно простого уважения к самой себе и действий, которые и говорят другим о ее величии. Ей нет нужды доказывать что-то словами. За нее говорят ее дела и история. По-настоящему сильная нация не нуждается в пропаганде. Как говорил апостол: “Я проповедую благую весть! И иногда я делаю это словами”».

Я размышлял наблюдая, как мои бойцы из другой группы под командованием «Миннеаполиса» идут с юга на север — от позиции Жени «Айболита» — и приближаются к этой же позиции вдоль садов.

«Русский давно стало вненациональным понятием.

Русский — это тот, кто думает и разговаривает на русском языке. Поэтому те ВСУшники, которые воюют за Украину и, при этом, думают и разговаривают на русском, на самом деле воюют сами с собой. Со своей идентичностью. А это внутренний конфликт».

У бойцов из 24-й ОМБр никакого внутреннего конфликта не было. Это были те самые идейные украинцы, потомки тех, кто воевал с поляками и советской армией. Бились они самоотверженно.

Время приближалось к четырем вечера, а группа «Мегатрона» по-прежнему рубилась с украинцами, упершись в мощный укреп на краю леса, за которым находился еще более мощный укреп в лесу. Оборона здесь у противника готовилась годами.

Группа, которая продвигалась с юга, тоже смогла выбить и взять несколько окопов, перебив всех, кто там находился. По ним стал работать миномет, и командир-однодневка «Миннеаполис», продержавшись на этот раз три дня, получил осколочное ранение под лопатку. Осколок зашел ему сбоку броника.

— «Констебль» — «Артеку»? «Миник» «триста» тяжелый. Командование принимаю на себя. Позывной «Артек».

— «Будь готов»!

— Что? — не понял меня «Артек».

— Ничего. Проехали.

Ему было всего двадцать три года, и он, как и я, не застал пионерию и естественно не знал девиза и отзыва пионеров: «Всегда готов!». Но он был хороший и умный паренек и уже успел себя зарекомендовать как смелый и дерзкий боец.

— Короче… Ваша задача — продвигаться вперед. И, когда вы упретесь в проселочную дорогу, попробовать перескочить ее и зайти в тыл опорнику, у которого идет бой.

Я говорил это и мне становилось грустно, потому что я был уверен, что посылаю его на верную смерть. Задача, которую перед нами поставил командир, была рискованной и не решалась с одного наскока. Я знал, что у дороги их встретит плотный огонь, возможно, из крупного калибра, и вся эта группа вместе с «Артеком», взявшим на себя командование, может погибнуть.

«Артек»

Пока они продвигались вперед, стало смеркаться. Трое бойцов из группы «Артека» потерялись по дороге в лесополосе, а он сам и еще один боец с ним вышли к дороге, на которой было пусто.

— «Констебль», мы у дороги. Но нас всего двое, — вышел он на связь. — Тут тихо пока, и никого нет. Что дальше?

— Так… — удивился я, что с той стороны их никто не встретил огнем и стал направлять их: — Короче, перескакиваете дорогу, и пусть твой боец кроет тебя, если с запада попрет подкрепление. А ты иди на звук боя. Пробирайся вдоль насыпи в тыл к украинцам и выходи оттуда на связь.

Я отдал приказ сам не понимая, что будет происходить дальше.

— Командир. Я в тылу укрепа. Вижу… раз, два, три… семь хохлов. Могу вступить в бой.

— У тебя автомат с «банкой»?

— Да.

— Братан, постарайся убить там, как можно больше…

«Пегас» поднес мне в этот момент планшет, и я увидел «Артека», который сидел сзади украинских десантников за насыпью.

— Только не торопись, братан. Постарайся сразу не сладиться. Давай. С богом.

Сказал я ему и подумал: «Пизда ему, конечно».

«Артек», пользуясь тем, что все внимание украинских бойцов было приковано к группе «Мегатрона», осторожно выполз на насыпь и начал убивать их по одному, как в тире. Сначала он убил двух ближних к нему бойцов и перешел к следующим.

С такого расстояния автомат Калашникова легко пробивал бронежилеты украинцев, выбивая из них белые облачка. Умирая, украинцы даже не понимали, что они уже мертвы. Их смерть была внезапной, а потому легкой. Они продолжали воевать с теми, кто был перед их позициями, а «Артек» стрелял и стрелял по ним, меняя, по мере надобности, магазины. Закончив, он спустился к ним в траншею, снизил силуэт, и, как в компьютерной игре, стал переходить от одного к другому, добивая их одиночными выстрелами. Я не мог поверить своим глазам.

— Эмпатии ноль. Психопат, — поставил я ему диагноз наблюдая, как он аккуратно и методично контролит всех на своем пути, стараясь не повредить оставшиеся бронеплиты и каски.

— Цирк какой-то!

Я посмотрел на «Пегаса» и тех, кто наблюдал за происходящим через мое плечо.

— Ему героя давать нужно, — прошептал кто-то у меня над ухом. — Сам опорник взял.

— «Констебль»? — шепотом вышел на связь «Артек». — Я их перебил, но тут еще два походу, в отдельном окопе. Что делать?

— Свяжись с группой «Мегатрона», и скажи им пусть тихонько подтягиваются.

Все это время мне казалось, что это происходит во сне, а не наяву. Как такое может быть, что один человек просто приполз и захватил укреп, который мы не могли все вместе взять месяц? Я слушал и видел его, и мне казалось, что этого не может быть.

«Артек» осторожно подполз к окопу украинцев и почему-то вышел на связь не со мной, а со своим непосредственным командиром направления, который был для него старшим наставником.

— «Абакан»? Тут еще пару хохлов, а у меня всего один магазин. Что делать?

— Ну и вали их.

— Хорошо, — выдохнул «Артек», получив наставление от старшего брата.

Он подполз и убил и этих двоих. Группа «Мегатрона» в это время заблокировала выход из блиндажа, в котором находилось еще шестеро украинцев, и взяла их в плен.

— «Констебль»? Мы взяли шесть пленных.

— «Артека» там по ошибке не убейте! Его именем улицы в городах называть нужно! А этих свяжите и сюда ведите, пока их свои же не обнулили.

Едва я успел это сказать, как по ним стали стрелять с позиции, которую мы называли «Остров». Эта позиция находилась на искусственной возвышенности, которая возвышалась через поле и состояла из пород, добытых из шахт.

— Тут столько трофейки! И броники и каски классные! Станции! Куча оружия и пулемет американский М-240, — слышал я ажиотаж и эйфорию в голосе «Мегатрона».

— Так! Пацаны! Отставить трофейку. Мы это уже проходили и не раз. Пока вы там ее делить будете, придет накат и вас смоет в унитаз со всеми этими брониками и касками, — стал я жестко вразумлять группу. — Первым делом закрепляемся! Расставляем приоритеты! Вам все равно ничего не дадут вывезти отсюда, кроме вашей жизни. Понимаете?

Когда бойцы брали укреп, они были похожи на детей, которым на халяву достались классные красивые подарки. Часто на адреналине они забывали о главном и платили за это кровавую цену. Командир, видимо, услышал наши переговоры, вышел на связь и приказал сходить туда и «отбить точку».

— «Констебль»… Как такое может быть? Как он это сделал? — как завороженный повторил несколько раз командир.

— Наградить бы его… Хотя бы вагнеровскими наградами, раз им государственные не положены. За это «Звезду Героя» легко бы дали кому-то из министерских.

— Подумаем, что можно сделать. Представлю его, конечно.

Гпавное закрепиться!

Я взял с собой нашего главного медика «Досвидоса» и выдвинулся на эту позицию. Он был коренным московским таджиком. Образованным и уравновешенным. С ним было спокойно, потому что, несмотря на всю свою борзость, он умел быть прозрачным. Он шел рядом, но это практически не ощущалось. Он говорил, когда его спрашивали, и молчал, погруженный в свои мысли, когда молчал я.

— Ну ты герой! — воскликнул я «Артеку» и обнял его, когда встретил на этой позиции. — Командир лично передает тебе привет.

Рядом столпились бойцы, и я увидел, что на двух тувинцах надеты безухие классные шлемы.

— Опа! Такой же шлем нужно родить командиру!

Он просил.

Бойцы засуетились и принесли мне два шлема.

— Один тебе. Второй — «Крапиве». А это от меня подгон — из моих личных трофеев! — он с пафосом вручил мне новый АКСУ.

— Спасибо, братан.

Мне было интересно наблюдать, как обычные пацаны превращаются в героев.

Я сходил с «Досвидосом» в Опытное и привел расчет пулемета «Корд», который оказался бессмысленным у заправки. Когда мы шли обратно, они заблудились и потерялись в полной тишине.

— «Констебль»? — стал орать один из них.

— Не ори! — стал я шепотом отчитывать его. — Тут в двухстах метрах хохлы! Тебе жить надоело? Ночью звук слышно на километры.

— А что делать? — попытался оправдаться их старший.

— Вы не понимаете опасности? Лучше сесть и сидеть, чтобы выжить, чем орать и словить мину. Приоритеты понятны?

Я видел, что они не везли. Эти люди не понимали, где они. Они, сидя на своей позиции, как в доме, так и думали, что это такая игрушечная война, как в кино, где, конечно, кого-то могут убить, но точно не их.

— Мы ночью не разговариваем. Ясно?

Я увидел, как они кивнули и повел их дальше. Когда мы дошли до позиции, я показал, где им нужно расположиться.

— Ваша задача — устроить тут позицию и еще две запасных. А вот там вы можете вырыть себе блиндаж. Задача — взять под контроль западное направление. В двухстах метрах отсюда противник.

Я показал им на карте, где находимся мы, а где располагались они.

— Мы на краю леса. Что там дальше в лесу, никто не знает, но по ощущениям понятно, что там точно есть противник.

— Хорошо, — ответил их старший, явно злясь на мои нравоучения.

Затем я вернулся на свои позиции и надергал, где было возможно, по одному-два бойца. Я привел их в ров к большому блиндажу, который тоже нужно было держать. Всю ночь я передвигался как старый, уставший корабль, чьи паруса наполнены эйфорией и гордостью за себя и своих ребят. Наконец-то мы выровняли все позиции: захватили за полтора месяца три полосы обороны противника, который превосходил нас в тяжелом вооружении и численности.

В пять утра на меня вышел «Артек» и доложил обстановку.

— Командир, нас тут «Градом», походу, накрыло. Если не им то минометами крупными точно. Нас осталось всего трое. Остальных прямой наводкой убило в блиндаже.

— А «Корд»?

— Так ты только ушел, они в этом блиндаже спать легли. Все «двести».

— Сам как? Рад, что ты живой, дружище.

— Я «триста», но я перемотался, так что кровопотери нет сильной.

— До прихода подкрепления нужно стоять. Сможете?

— Без базара! — тут же не думая ответил мне «Артек».

Я связался с командиром, и он оперативно договорился с соседями из «Пятерки», что мы передадим им наши тыловые позиции, которые захватили тремя днями раньше, а банду «Айболита» переведем на этот угол.

— Женя, у тебя двадцать минут подмотать свои вещи, и бегом сюда. Ты будешь тут главным. Я тоже выдвигаюсь в ту сторону. Встретимся, я тебе расскажу некоторые вводные.

— Ясность полная! — на автомате ответил он.

Женя со своим девятью бойцами зашел на этот угол, и они стали укрепляться. Вытащили за бруствер мертвых украинских десантников и стали восстанавливать блиндажи и траншеи. «Корд» оказался целым. Но прицел, позволявший стрелять из него на два километра, разлетелся вдребезги. Им пришлось стрелять из него по старинке — используя прицельную планку. Группа эвакуации вытащила пять наших «двухсотых», которых засыпало и придавило в блиндаже. Скорее всего все они умерли легкой смертью во сне. Когда их доставали, признаков удушья у них не было.

Вечером я пришел к ним на позиции, чтобы осмотреть все самому, и привел несколько человек подкрепления.

— Мы тут, пока копали, все не могли найти этого главного пулеметчика. Я уже стал думать, что он сбежал, может.

— Женя кивнул в сторону Бахмута.

— Нашли?

— Да. Сильно обезображено тело и лицо. Но по жетону определили, что он. Я с «Басом» сверился. Точно он.

— Я вел их сюда и злился. Сказал же: «оборудовать себе точку и блиндаж»! Уснули.

— Вечным сном, — добавил «Айболит».

— Женек — рыжая ты борода — нужно продержаться эту ночь. Я утром вам пришлю всех, кого можно. У меня тут ваша позиция и в полукилометре большой блиндаж. Ты с ним связь держи, если что. Ок?

— Да, не в первой братан. Вон мне и «Вындин» поможет, если что.

Артем, с которым мы были с первого дня в Молькино, был в его группе. Несмотря на свой опыт и службу в ВДВ, он избегал командирских должностей и все время прятался в тени «Айболита».

— «Артека» и еще двоих раненых бойцов отправляем на эвакуацию, — сказал я им напоследок и пошел обратно.

Из-за отсутствия личного состава наши позиции были достаточно жидкие. На первой линии обороны у нас их было всего три: заправка «Параллель», «Большой блиндаж» и угол леса, где был «Айболит» и Ко. Вечером, когда пришло время связи и сбора «прогноза погоды», Женя не ответил. Я как раз собирался поспать пару часов, когда услышал, как связист командира не может докричаться до Жени.

— Все!

Стало тоскливо и страшно.

— Братан! Хватит эфир засорять! — слил я на связиста свое напряжение. — Сейчас пошлю группу, чтобы они узнали, что там у них.

— Может командира разбудить? — стал предлагать свои варианты связист.

— Для чего? Командир что на вертолете туда полетит и все решит? Нахер ты порешь чушь! — несло меня. — Сами разберемся! Конец связи.

Я понимал, что сливаю свой страх на ни в чем не виноватого связиста, который хочет как лучше и предлагает то, что ему приходит в голову. Но мне просто нужно было куда-то выплеснуть свои чувства, и тут под руку попался он.

«Нужно будет после извиниться перед ним, когда в штаб попаду», — подумал я.

— «Мегатрон» — «Констеблю»? Отправь пару бойцов к «Айболиту». Они перестали выходить на связь. Пусть осторожно продвигаются по рву и разведают, что там с ними, — отдал я приказ. — «Эрнста» отправь. Он посообразительнее будет.

Было грустно, потому что Женя, Артем и «Зеф», который вернулся из госпиталя и опять попросился к «Айболиту», были для меня с первых дней как родные. Это были близкие люди, с которыми я сросся за это короткое время. На войне время идет быстрее, чем в мирной жизни. Интенсивность событий, утраты и радости здесь сконцентрированы предельно сильно. За день ты проживаешь столько, сколько на гражданке не проживешь и за годы.

Сближение людей тоже происходит в ускоренном режиме. Близость, которая достигается на гражданке годами за счет участия в совместных событиях, тут развивалась за считанные дни. Один-два совместных штурма, и ты понимаешь, что из себя представляет человек. Неважно, что он говорит, что он думает, и какие у него идеи в голове. Главное — как он себя ведет. Поведение является видимой и основной частью отношения человека к процессу военной работы, к другим людям, с которыми ты тут находишься. Еще одни пятьдесят минут моей жизни прошли в колоссальном напряжении, пока я ждал известий от «Эрнста».

— «Констебль» — «Айболиту»? У нас все хорошо. Я просто перепутал каналы. Прошу понять и простить, — вышел на связь Женя.

— Больше так не делай… — скрывая радость сдержанно ответил я ему.

— Двое суток не спал. Просто не соображаю. Сейчас вот по-кимарил три часа, вроде лучше. Хорошо.

— Хоть диссертацию пиши, как рекомендовал мне командир: «Влияние отсутствия сна и отдыха на психику бойцов на передовой». Правильно сделал, что уснул.

— Вырубило. Так-то тут хер уснешь от адреналина. До хохлов двести метров, и неясно, что они там. Хорошо, что теплаки есть, можно хоть как-то наблюдать за ними.

— Бойцов этих себе оставляй, которые пришли. Занимай там оборону получше, друг мой.

Отряд имени «Бориса Джонсона»

На следующий день в районе семи часов вечера на нас вышел командир отряда «Хозяин» и дал оперативную информацию о продвижении через частный сектор в сторону позиции Жени группы противника в размере ста человек. У командира отряда был свой «Орлан» — разведывательный БПЛА, летающий на большой высоте и делающий оперативную видеосъемку.

— Они разделились на две группы по пятьдесят человек и двигаются через лес в вашу сторону. У вас там сколько человек?

— Двенадцать. Соотношение один к десяти.

— Негусто, — озабоченно произнес командир отряда. — Сейчас попробую подключить свой стратегический ресурс. Терять нам эту позицию нельзя. Тем более доставшуюся таким образом. Боец ваш красавчик!

Через минуту он опять вышел на связь и дал указания:

— Мы отработаем там «сто двадцатками». «Ноны» будут бить по лесу по квадратам. Пусть твой командир этой точки координирует.

Я связался с Женей и кратко обрисовал ему обстановку:

— Женек, теперь все зависит от тебя. Твоя задача грамотно координировать минометы.

Я разговаривал с ним и понимал, что украинские отряды уже где-то там совсем рядом с ним. С минуты на минуту начнется накат на его позиции, если мы не успеем подавить их минометами.

— Темно тут.

— Я даю им координаты на сто пятьдесят метров вглубь леса от твоей позиции. Твоя задача смотреть, слушать и координировать. Делай красиво.

— Хорошо, — спокойно ответил Женя. — Работайте.

В такой ситуации залп мог попасть по нашим позициям: мины могло унести ветром, у миномета мог быть сильно изношен ствол, или мог попасться рукожопый наводчик… Но этот расчет отработал по украинцам идеально. Мины ложились точно туда, куда было нужно. Нам очень повезло, что Женя был отличным наводчиком, и я с благодарностью вспомнил первые дни, когда он смог подвести АГС и попасть по танку. Женя наводился по квадратам, и мы устроили этой сотне ВСУшников гамбургскую ковровую бомбардировку. Такой же тактики придерживались американцы, когда бомбили джунгли, выкуривая оттуда вьетконговцев. Помимо этого, ребята «Горбунка» из АГСов накидывали ВОГами в ста, ста пятидесяти метрах перед нашими позициями.

Те из украинских бойцов, кто дошел до позиции, попали сначала под ВОГи, которыми били по тепловым сигнатурам наши ребята, а потом и под стрелкотню. Все двенадцать человек Жениной группы заняли позиции вдоль бруствера и стали отбиваться, периодически стреляя из РПГ в темноту по лесу.

Этот накат был отбит благодаря своевременной разведке с воздуха и грамотной работе расчетов «Ноны». Если бы не стечение этих обстоятельств, то апокалипсис для Жениной группы наступил бы сегодня. Если вы верите в Бога, то можете сказать, что это была Его Воля., то это была именно она. Если вы достаточно смелы, чтобы не верить ни во что, то вам не нужны объяснения. Так случилось, и ребята остались живы. А около семидесяти западных украинцев, верящих, что они имеют какое-то отношение к Донбассу, нет. Утром командир вышел на связь и сказал, что разведка насчитала сорок три тела, которые лежали в западной части леса.

Утром я прислал им большое пополнение, и они пошли дальше, чтобы выровнять линию фронта. Одна группа продвинулась на запад и заняла северо-западную часть леса — самую его окраину, в четырехстах метрах от места боя. А вторая группа пошла прямо и натолкнулась в лесу на четырех украинцев, которые вытаскивали мертвых. Увидев наших, они стали отстреливаться и отступили в блиндаж.

— Хохлы… Слышь, чо? Сдавайтесь! Или гранатами вас закидаем, — предложили им наши.

Они отказались, и их штурманули. В результате, трое из них погибли, а одного раненного приволокли на подвал. Это был деревенского вида забулдыга в военной форме. Обычный колхозник с помятым лицом, заросшим жесткой черной щетиной. Он был больше похож на цыгана, чем на украинца.

— По-русски понимаешь? — спросил я его.

— Нэ розумию росийску мову, — отнекивался он и мотал головой.

— Все вы так по началу говорите, а потом разговариваете, как будто в Тамбове выросли, — влез в наш разговор «Кусок»

— Навить якще вы будэтэ мэнэ быты, я нэ розумию… — отказывался он отвечать и разводил руками.

Хорошо, что нашелся боец, который вырос в Днепропетровске и частично понимал украинский. Выяснилось, что это украинские «пятисотые», которых просто отправили собирать погибших за то, что они набухались на позиции. Этот «мобик» был румыном по национальности, из Черновцов.

— Почему не сдавались?

— Так…

Он смотрел то на меня, то на нашего переводчика и нелепо вскидывал руки и разводил их в стороны, показывая, что и сам не понимает этого.

Толку от румына было мало, и мы его отправили в штаб. Пока я его допрашивал, вспомнил историю, которую мне рассказывал мой друг Саня. У него был друг в Мариуполе, который был сыном румынского военнопленного Тернера Марчелло. Отец его попал в плен к нашим, когда на Украине разбили румынский корпус, который воевал за немцев. И его батя, после освобождения из плена, так и остался в Мариуполе. Ассимилировался, женился и нарожал двоих детей. История повторялась. Опять румыны попадали к нам в плен, хотя фактически они были гражданами Украины.

— «Констебль» — «Айболиту»? Мы тут опять склад нашли. Тут всего полно. И БК, и жратвы.

— Вот фортовый! — удивился я его везению. — Что там есть?

— Из оружия: гранаты, одноразовые гранатометы, патроны разные. И 7-62, и 5-45. А из хавки: чешская колбаса, сыры, всякие продукты диковинные. Тут просто европейский супермаркет.

— Не забывай делиться с братвой.

— Да тут на весь отряд хватит. Спасибо Евросоюзу! И лично господину Борису Джонсону!

— А ему-то за что? — удивился я познанию Жени в политике.

— Да мы тут «двухсотых» досматривали. Их на нашем пятаке человек тридцать валяется. У одного нашли флаг:

«24-я ОМБр им. короля Данила. Подразделение им. Бориса Джонсона». А внизу приписка: «Добрый день эврибади!».

— Да ладно? — искренне удивился я. — Предавай в штаб. Командир обрадуется. Если подразделение просрало флаг, то оно расформировывается. Как там говорил Тарас Бульба своему сыну-предателю: «Ну шо, сынку, помогли тебе твои ляхи?».

ОМБР Борис

— Не помогли. Ни ляхи, ни пендосы, ни англичане, — заржал «Айболит».

Лес мы, по своей традиции, назвали «Эдемом». С северо-западной его части был ставок — искусственно сделанное озеро, за которым на возвышенности находились частные дома пригорода Бахмута. «Эдем» являлся естественным прикрытием для наших бойцов и вклинивался в оборону противника прямоугольником на шестьсот метров в длину и сто пятьдесят в ширину. Восточнее, через поле, метрах в пятистах от него, был укреп «Остров», после которого тоже начинался «частник» Бахмута. Это был колоссальный успех нашего подразделения. Ценой больших потерь и личного мужества бойцов мы продавили оборону противника и смогли значительно продвинуться вперед. Более того, мы смогли отбить позиции и закрепиться на них. Слева от нас «Пятерка» уже зачистила Клещеевку, и мы были уверены в своих флангах и тылах, которые мы тоже частично передали им. Справа двигались по Опытному разведчики, и мы решили передвинуть с ними нашу опорную базу ближе к фронту — в одно из полуразрушенных зданий.

Несмотря на то, что следующую неделю украинцы поливали нас всеми видами «осадков» и мы несли среднестатистические потери от обстрелов, мы продвинулись до естественных границ леса и закрепились на позициях, тщательно прочесав его квадрат за квадратом. Было захвачено огромное количество оружия и амуниции.

Когда я рассматривал украинские бронежилеты, я вспомнил, как мы недавно разговаривали про снаряжение, которое необходимо бойцу в нынешней войне.

Экипировка и вооружение

— Что самое главное? — по своему обыкновению рассуждал вслух «Горбунок», отвечая самому себе. — Безопасность и мобильность в бою! Если ты нашел компромиссный вариант для этого, то все — основная цель достигнута.

— У украинцев, например, отличные штурмовые бронежилеты. Они и у нас есть, конечно. — добавил я. — Профессиональные военные или те, кто хоть немного следит за «военной модой», понимают, что облегченный штурмовой бронежилет дает возможность больше брать БК в бой. Когда я ходил по магазинам перед отъездом в Молькино, я просто ничего не мог себе купить.

— Это-то да! Но мы-то зеки. Нам, что дали, в том мы и приехали. Мы же все в первое время ходили во всем конторском, — вставил бородатый под два метра ростом РВшник, позывного которого я не знал. — Не самое было удобное, но защищало.

Что есть, то и носили. Если бы была возможность снаряжаться самому, я бы сейчас, допустим, если бы ехал за «ленту», экипировался бы по-другому.

— Тут, как сказать, тоже. Для штурма зданий один должен быть экип, для хождения по позиции — другой. Там все по ситуации надо смотреть, — вставил свои пять копеек РВшник «Беда».

Они много работали в частном секторе, и он уже понимал разницу между боями в городе и в полях.

— С пахом защищенным, чтобы в подъезде, когда могут снизу попасть — хоть какая-то защита.

— Есть такие броники, которые уже идут с пахом, — стал я отстаивать свою точку зрения. — Тут уже вопрос предпочтений каких-то личных. В поле я за открытый пах просто из-за того, что мне с ним неудобно. С закрытым я не такой маневренный и мобильный.

— Ну, если рядом с тобой разорвется мина, тебе никакой бронежилет не поможет. Поэтому тут вопрос уже личных предпочтений, — продолжил «Горбунок».

Это были обычные разговоры за чаем воинов, у которых уже накопились свой опыт и знания о выживании на войне.

— Но я больше голосую за БК, — начал Женя, который пришел к нам погреться у печки. — За количество боеприпасов. Вместо еды лучше с собой взять два пакетика сахара или шоколадку и конфеты. В живых останешься — поешь. Тем более, если зашел к хохлам на позицию, там всегда накрыто.

Он засмеялся.

— Да и какой смысл в высоком классе брони тут в полях? «Калаш» все равно все пробивает, — добавил он.

— Смотря какой класс брони. Может и не пробить, — парировал я.

— В любом случае, если в тебя попадает пуля, даже если ты в бронежилете, у тебя, скорее всего, с ребрами или какими-то костями будут проблемы. Ты в любом случае упадешь.

На какое-то время, ты потеряешься. Такой нокдаун будет у тебя, — парировал «Айболит». — Мне вон по касательной прилетело и то отбросило на пару метров.

— Тут тебе виднее. Ты штурмовик. Я не такой вояка, как может показаться, я, скорее, больше менеджер с опытом боевых действий, — пошутил я.

Все засмеялись.

— Как-то так, — продолжил я. — Для меня самое важное — это гранаты и патроны. Я вон и без шлема ходил, потому что слышно лучше. Да и привычка…

— Обязательно должна быть балаклава, — вставил «Беда». — Ночью лицо как светонакопитель, и оно ночью блестит.

Либо ты его измазываешь грязью, либо одеваешь балаклаву.

И, как минимум, двенадцать магазинов.

— И рассыпухой пачек двадцать патронов, когда на штурм идешь. Если в окружение попадешь, то сможешь какое-то время отбиваться. Потому что, когда ведешь огонь на подавление, или прицельный огонь, можно экономить припасы, одиночными херачить. Но самое главное — это количество гранат! — говорил Женя.

Ему мы верили безоговорочно. Его группа имела самый большой опыт работы в штурме и была в этом самой результативной.

И разгрузка! — поднял я палец вверх. — РСП-поясная разгрузка — самая классная штука.

Я похлопал по своей разгрузке, которая лежала рядом.

— У тебя пропорционально распределяется вес по всему телу. Если у тебя здесь такой «лифчик» — это как женщина с пятым или шестым размером груди: ни вздохнуть, ни перднуть.

— Вот у меня украинская поясная разгрузка с кевларом. Кевлар хорошо осколки держит, — показывал свою разгрузку «Бас». — Для эвакуации вещь незаменимая.

— И поджопник хороший важно иметь, чтобы очко уберечь! — пошутил я.

— Вот раньше соберемся за пивом и про женщин или машины так же разговариваем, — задумчиво сказал «Беда». — А теперь экипировка.

— Война. Хер ли делать? Что важно, о том и разговариваем. Вот вернусь с войны и женюсь, — неожиданно сказал бородатый.

Все с интересом посмотрели на него.

— А что? Молод, спортивен. Чем не жених?

— Я бы тоже семью завел, — задумчиво сказал «Горбунок».

— Мирная жизнь… С мирными, конечно, будет у вас еще геморрой, когда в город зайдете. Каждый подвал проверить нужно. И если там мирняк, их выводить нужно. Рисковать бойцами. Хохлам пофиг: военные или мирные. Они насыпают по группам без разбора. Поэтому в городе гранаты очень нужны, — опять переключились мы на войну. — Чем больше, тем лучше.

— Согласен, — подтвердил я. — У меня вот маленький рюкзачок такой, и в этом рюкзачке свежее белье: «термуха» свежая, трусы, носки. Потому что постоянно в движении. Даже если ты легко одет, ты потеешь. И когда приходишь, то тебе нужно, по-хорошему, переодеться, чтобы переохлаждения не было, и было комфортно. Комфорт — это очень важно. Чтобы сухое все было. На марше облегченно должен быть одет. Потом приходишь, переодеваешься. А остальное — патроны и гранаты — сколько унесешь.

— Я могу так сказать: у нас были такие штурмы, когда мы только в частный сектор заходили, каждый штурмовик нес по двадцать гранат, — стал дальше объяснять нам специфику работы в городе «Беда». — Двадцать гранат — это ящик гранат. Граната — это твой пропуск к жизни. В каждый закуток заглядываешь и кричишь: «Мирные есть?». Если не отвечают, ты туда кидаешь гранату. Это дает возможность не оставлять в тылу противника. Зачистку проводить нужно тщательно и не лениться контролить «двухсотых». Лучше стрельнуть на всякий случай, чем получить в спину очередь. Особенно если с идейными воюешь.

— А если есть мирные?

— То говоришь: «Выходим на улицу. Руки подняты». Мужчин обязательно связываешь и объясняешь, что так и так, во избежание недоразумений, — давал нам инструкции «Беда».

— Очки нужны для города еще, — вставил «Горбунок», имевший опыт работы в Сирии. — Обязательно. И не вот эти вот скафандры, как показывают такие здоровые лыжные очки. Лыжные очки прикольны, когда ты на броне едешь, на марше, чтобы пыль и грязь тебе не летела. Но это не штурмовые очки точно. Обычные спортивные очки нужны — для бега или езды на велосипеде. Чтобы «вторичка» в глаза не летела. Мусор всякий мелкий и пыль. В окопах они не нужны.

— И шлем, конечно, безухий! Он крутой тем, что он удобный, — вставил «Беда» и погладил свой шлем. — Задача — чтобы у тебя ничего не болталось. Ты все подгоняешь под себя так, чтобы у тебя не болталось.

— А автомат лучше носить на одноточечной сцепке, — вклинился «Борода».

Он ловко вскинул свой АК сначала на левую и после на правую руку, быстро меняя стойку. Этим приемам проектантов обучал инструктор с позывным «Конкистадор», о котором многие отзывались как о жестком, но грамотном военном.

— Его можешь сделать из обычного ремня.

Он еще раз проделал фокус со сменой левой руки на правую.

— Так проще с двух рук стрелять. А когда автомат у тебя через шею, ты идешь как в сорок первом. Маневрировать сложно.

«Борода», несмотря на свой рост, был очень подвижным и напоминал пружину, которая легко сжималась, раскачивалась и разжималась.

— Особенно в городе. Чтобы из-за любого угла мог быстро стрелять. Точечный ремень для этого — это самое правильное. Необязательно какой-то тактический ремень — ты можешь из обычного ремня, из штатного, сделать себе одноточечный ремень.

— Для гранатометчиков наушники нужны, — вспомнил «Горбунок» свою любимую тему. — Активные наушники. Потому что, когда человек делает пять выстрелов подряд с гранатомета, у него может быть контузия. Там все эти истории с затычками для ушей — это все не работает. Лучше даже на это время не тратить. Я недавно сделал пятнадцать выстрелов подряд и, конечно, подохренел после.

«Горбунок» потряс головой.

— Я вот еще за наколенники, естественно, — похлопал я себя по коленкам. — И от грязи, и от битого кирпича.

— Есть наколенники такие, которые выпирают из штанов — втыкаются туда и выпирают. Это плохая история, — заметил «Беда». — Потому что между штанами и наколенниками такая полость появляется, и ты этими наколенниками можешь растяжки зацепить или еще что-то.

— Вот у меня в «арсармовских» штанах наколенники внутри. Не выпирают наружу, — похвастался я перед пацанами. — Я много роликов смотрел, перед тем как ехать, — другие хуже.

— Ботинки опять-таки… — Женя показал свои трофейные. — Вот эти мне нравятся. Теплые.

— Ботинки разные есть. Классические «Лове». Но под них сейчас куча подделок. Хорошие ботинки стоят рублей тридцать как минимум.

— Короче, я могу так сказать: есть белорусские хорошие ботинки за четыре тысячи. У меня такие были в прошлую командировку. Четыре тысячи всего, а качество как у западных, — поделился с нами «Беда». — Мне было удобно, потому что там была такая колодка, которая обтекает как коньки или футбольные бутсы.

— Кстати я в Чечне по горам как раз в бутсах и бегал. Удобно очень. Думаю, в городе попробую найти такие себе, — стал я думать вслух, как мне заранее найти такие же, какой-то хорошей спортивной фирмы. — И, кстати, когда была грязь, слякоть, дожди — гамаши нужны. Я себе купил «Нортленд» в «Спортмастере» за две тысячи. Вообще офигенная тема. Они, получается, и от влаги, чтобы влага в ботинок не затекала, и еще нога отдает тепло, и они свой микроклимат формируют. Допустим, мерзнешь, надеваешь гамаши, и у тебя ноги как будто в закрытом пространстве греются. Они легкие. Ты их снял, положил в чехол и в рюкзачок засунул.

— Плюс самое основное — мы думаем о безопасности, — подключился командир наших медиков. — У тебя должно быть, как минимум, три жгута. Плюс, по-хорошему, турникет.

— Как показала практика: ранение ног лучше жгутом перетягивать. «Турник» — это для руки там или легкого ранения, а если что сильнее, то только жгут.

— И на приклады не очень хорошо его наматывать, потому что он ссыхается и начинает трескаться и рваться, — заметил «Древний». — Ты, к примеру, его берешь рукой: один конец зажимаешь в зубах, и начинаешь так максимально наматывать. Вон недавно вытаскивали одного. Два ранения. И в ногу, и в руку. На ногу жгут, прямо в паху потуже, а на руку турникет. И все.

— Обязательно должны быть гемостатические губки, — вставил медик. — Они во всех украинских аптечках есть.

Они, причем, сделаны в Украине. Я не знаю, наши их делают или не делают, но это дает возможность тебе ее к ране прислонить, и это остановит кровотечение. А в глубокую просто напихиваешь внутрь, и рана стабилизируется.

— Раньше, в Чечне, это был стрептоцид — присыпка такая, порошок стрептоцидовый.

— Губка лучше намного. Губка — это уникальная штука, офигенная.

«Нам теперь хоть в инструктора идти, — подумал я. — А прошло-то меньше двух месяцев».

«Бас» обычно сидел вместе с нами, и по его глазам и выражению лица было видно, что он мысленно тоже участвует в разговоре. Но сам он не любил высказываться и распространяться о своих способностях и навыках, которые у него, несомненно, были. Однажды я случайно застал картину, как он «резал углы» и отрабатывал передвижение по пространству квартиры с автоматом. Движения его были плавными и отработанными до автоматизма. Заметив меня, он остановился.

— Тренируешься?

— Да так… Балуюсь, — не моргнув глазом ответил он.

Переезд «Дяди Васи»

В течение следующей недели мы закреплялись на новых позициях, а Серега со своей бандой и бандой «Кодекса», которая раньше располагалась на «Шкере», обустраивали новый «Аид» вместо старого «Дяди Васи». Старую нашу располагу украинские минометчики окончательно развалили «сто двадцатыми», полностью обрушив несколько пролетов.

Серега со своим новым помощником Андреем «Древним» нашли новое место дислокации и подтянули туда «Кодекса» с его ремонтниками, которые и сделали там первичный ремонт и благоустройство территории и помещения. Они разместились в очень удобной полуразрушенной многоэтажке, у которой отсутствовали верхние этажи. Расположение ее было возле моих позиций у кольца, сразу за церковью. Со стороны Бахмута она была защищена другими домами и пригорком, и поэтому попасть по ней прямой наводкой из танка у украинцев не получалось. А в случае наката на нее пехоты противника мы могли бы легко выстроить грамотную оборону по всему периметру первого этажа, который был цел. Единственное, чем ее могли долбить, были минометы. Но, прежде чем минометы пробьют четыре этажа, мы могли передислоцироваться. Мне стало удобно ходить туда, и я за пять минут добегал от своего блиндажа до нового «Подвала». Мне оборудовали койко-место, и я стал делить комнату с «Басом», «Горбунком», «Пегасом» и «Кодексом».

— Как вы так быстро все перевезли? — удивился я, когда встретил Серегу.

— А чего тут возить? — пожал он плечами. — Мы собрались, и в один день все сделали. Пацаны натаскали кроватей, не кроватей… «Горбунку» его банда сооружала спальное место. Тебе твои бойцы. А мы себе сами. Медикам все сделали. И где жить, и где бойцов перематывать. Генераторы установили. Запас горючего сделали. Мне собраться — только подпоясаться. Все свое у меня с собой. Шмотки какие-никакие. Рация с антенной и проводами, — стал рассказывать мне «Бас». — Все самое важное, что у меня было, я сразу прихватил и переехал.

Он показал мне место, где у нас теперь стояла рация.

— Пацаны протянули провод. Подняли антенну и вышли на связь с командиром. «Балалайка» работает. Живи не хочу.

— Оперативно.

— Так на «тырчик» побросали все остальные вещи и боекомплект и перевезли потихоньку. А до этого целый день все пацаны «Кодекса» тут расчищали. И вроде работа такая, как у дворника, но, когда по тебе кидают ВОГи и мины летают, тут ощущения другие, — заулыбался «Бас». — А то они там привыкли в тылу, на «Шкере», а тут хоть чуть-чуть понимать будут, как мои целыми днями живут. Ссут, конечно, ужасно. А что делать?

— Так я смотрю, вы уже и медиков перетащили?

— Так тут удобно. За бывшим «Аидом» повернул и сюда прямо на машине подскакиваешь и все.

Я видел, что Серега доволен новым местом чрезвычайно.

— Я хотел сначала с торца «ТМкой» пробить вход отдельный, но пацаны сказали, что им и так нормально выносить раненых, и мы от этой идеи отказались. Мне-то что? Привязал ее к углу, и нет угла. А медиков тоже за раз перевезли. Добра у них много накопилось. И наше, и трофейное. Но все влезло. А сами они пешочком прогулялись. Подобосрались, конечно, некоторые, которые, может, первый раз за два месяца так далеко пошли, но тут без вариантов.

«Бас» сморщился от презрения, как от зубной боли и продолжил:

— Есть тут у меня один… Просто патологический трус! Я уже не знаю, что с ним делать. Ему тут пару недель осталось. Я уже думаю, не буду его трогать. Пусть досидит в подвале и все. Толку от него, конечно, никакого.

— А что он в подвале делать будет?

— Дрова пилить будет. За огнем смотреть. Домохозяйкой будет.

— На Молькино так с поступали «пятисотыми».

— Загнать его элементарно, конечно. Он пойдет — куда денется? Так его зажмурят там. Пусть живет уже осел этот неисправимый.

— Может, наоборот, поверит в себя? Если его отправить на передок.

— Да, было пару моментов. Некого было послать. Ходил, конечно, но он после чуть в штаны себе не ссыт. Тут, понимаешь, физиология. Не дано человеку храбрости. Природа такая. Там раз нужно было идти… А он услышал, что БТР работает. Упал и ноет. Пришлось леща ему дать, чтобы в себя пришел.

— Ладно. Главное, что таких немного.

В первом подвале на заводе был глиняный пол, и убирать там было бесполезно. Пыль въедалась во все и скрипела на зубах постоянно. В этом же подвале был бетонный пол, и поэтому было намного комфортнее, чем на первом «Аиде». Ребята из групп эвакуации стали ходить и пробивать новые маршруты, чтобы им было удобнее и безопаснее ходить на позиции. «Бас» выстроил свою внутреннюю систему логистики из «точек сброса»: они нашли и определили несколько промежуточных мест, где у них находились стратегические запасы, которые пополнялись в спокойное время. На этих точках постоянно лежал груз, состоящий из боекомплекта и воды с едой. Это облегчало работу и ускоряло время доставки необходимого на передок. Из точек сброса создалась логистическая цепочка: от пятиэтажки и до самой последней позиции.

В первую очередь они занимались ранеными, и только после этого всем остальным. Особенно Серегу доставали своим нытьем пенсионеры с «Пивбара»: «А когда нам то? А когда нам се?». На что получали двоечку в голову: «Пока последнего человека не эвакуируем — хер вы что увидите!».

«Танчик», а не «пятисотый»

«Танчик», который тогда забаррикадировался в блиндаже и стал «пятисотым», все носил и носил экипировку и боеприпасы со всех новых позиций, которые мы брали. Особенно много он притащил всего из рва, который шел от заправки на запад. За эти первые недели января в этом рву проходили интенсивные бои, и после того, как наши и украинцы умирали и оставались лежать в нем, сверху их перемалывало и перепахивало минами. За месяц он накопал там около тридцати человек противника и огромное количество трофеев. «Танчик» с археологическим терпением откапывал нашу и украинскую амуницию и вытаскивал все, что могло работать на подвал к «Басу».

— Привет, командир, — всякий раз здоровался он, пробегая мимо меня.

— Привет, — радостно я здоровался с ним. — Как сам?

— Да как бы не плохо… — отвечал он, смотря на меня с надеждой и добавлял: — Но хотелось бы уже вернутся в строй.

— Давай с командиром поговорю и решим. Ты, я вижу, исправился давно, да и «Бас» тебя хвалит всякий раз. Кто же нам таскать трофеи будет, если тебя отпустить?

— Да мало ли тут «косячников»…

Я переговорил насчет него с командиром и «Птицей», и его вернули в статус полноценного бойца. Было приятно видеть его, когда он с группой эвакуации передвигался по позициям.

Не прошло и трех дней, и я услышал, как «Древний» вышел на «Баса»:

— «Танчик» «триста»! Тяжелый. Эвакуируем его.

— Выживет? — спросил Серега, который заботился о нем все это время.

— Медики говорят, что есть вариант.

— Андрей, — вышел я на связь. — Срочно его вывозите!

За то время, что он героически и безропотно делал свое дело, не боясь ни обстрелов, ни пуль, у меня появилась к нему огромная симпатия. Я не хотел, чтобы он погиб. Он стал для меня символом мужества простого русского солдата, который неприхотливо и с достоинством выносит все тяготы этой войны. Вечером, когда я пришел на «Аид», я стал разузнавать у «Баса» подробности ранения «Танчика», и он мне со всей своей скрупулезностью поведал историю его возвращения в строй.

— Дня три назад «Птица», значит, по рации выходит и говорит: «Он теперь не “пятисотый” он “Танчик”»! Ну «Танчик» и «Танчик». Ну он пришел, я и говорю ему: «Все.

Реабилитирован! С этого момента тебе полагаются все привилегии». Это я про конфеты там, ништяки, которые приходили, сигареты и все остальное. Ну сигареты и «ништяки» я ему и так давал — что над человеком издеваться? Просто так сказал, чтобы все официально. Будешь, говорю, с пацанами у нас в эвакуации. И вот он оказался не трусом, что и так понятно было. Несколько дней он поработал с пацанами, и пацаны были о нем хорошего мнения. И вчера они несли носилки по этому рву. Он пер до последнего. Обстрел был серьезный: и АГС работал, и миномет по нам работал. А он пер эти носилки и в конце упал, — грустно сказал «Бас». — Уже обстрела не было, а он упал. А когда его осмотрели, то у него в голове осколок был. Представляешь?

«Бас», которого тоже удивляли примеры личного мужества наших бойцов, посмотрел на меня.

— Попал ему в голову осколок, а он пер до последнего. Он вообще молодец в этом плане. Хотя выглядел лет на шестьдесят. Видимо, как в той песенке: «кого любил, того губил — красавец-алкоголь».

— Хорошо бы было, если бы он выжил.

— Сопьется, если выживет. Там без вариантов. Ну если только в монахи попадет.

Пропавшие без вести

На тот момент у нас числилось одиннадцать человек пропавшими без вести. У меня в телефоне были заметки с пометками квадратов, где примерно лежали погибшие пацаны. Этих одиннадцать человек мы не смогли забрать сразу, потому что позиции постоянно переходили из рук в руки. Группа эвакуации и мои командиры групп получили задание обнаружить их и доставить их на «Аид». Пока человек не найден, он считается живым. А пока он жив, семья не может получить компенсацию за его смерть. Поэтому для меня было важно установить личность, чтобы отдать тело родственникам и дать им возможность получить компенсацию. Некоторые бойцы, бывшие под моим началом, сидели всю жизнь и причинили много боли родным и близким. Деньги, которые выплачивались за их смерть, были компенсацией, которую они могли оставить после себя матерям, женам и детям.

Группа, которой командовал «Мегатрон», стала зачищать свой ров от леса к заправке. С «Мегатроном» работать было легко: я ставил ему задачу, и он отвечал «Есть». У него было все хорошо с субординацией и не возникало дополнительных вопросов к приказам вышестоящего командира. Ребята «Мегатрона» в тот период превратились в археологов. Когда они приходили и приносили найденное, они по полчаса отмывали руки от глины. Они брали шомпол и тыкали в стенки рва, выискивая пустоты, в которых могло засыпать нашего или украинского солдата.

Первым мы нашли «Керамзита», который погиб, прикрывая отход своей группы. Он лежал вниз лицом в траншее уже две недели. Украинцы поленились его вытащить оттуда и просто ходили по нему, как по мостовой. «Керамзита» пришлось выдалбливать из земли, чтобы не повредить лицо, которое вмерзло в грунт. Телефон с картами у него не нашли, а это значило, что он попал к противнику, и украинцы теперь осведомлены о наших позициях. Это был первый утраченный планшет с данными, но, глядя на «Керамзита», я не чувствовал переживаний из-за планшета — печаль была связана с ним. С парнем, который отдал свою жизнь и не отступил ни на метр со своих позиций. Я сопереживал ему и его родным, которых я не знал. Мне было грустно от того, что его жизнь, какая бы она ни была до этого момента, закончилась.

По группам, пока они там копали, постоянно работали минометы и АГС противника. Поэтому основные раскопки проводились в сумерках и на рассвете. Ближе к заправке они выкопали еще троих наших бойцов, которых мы опознали по форме и жетонам. Позднее нашли еще двоих, которых присыпало в их маленьком блиндаже. Один из бойцов вспомнил, что именно тут была небольшая лисья нора, в которой они и лежали вместе с украинским солдатом.

Остальных бойцов мы откопали и обнаружили в лесополосе, которая шла с юга на север. Из одиннадцати без вести пропавших пацанов, мы нашли десятерых. Как мы ни искали, бойца с позывным «Люгань» найти не смогли. Либо его разорвало так, что ничего не осталось, либо он попал в плен. Он был конторским: вменяемый и сообразительный парень, которого я поставил руководить штурмовой группой. Он пропал в первом же бою, не оставив после себя никаких следов.

— Может, его забрали ангелы? — предположил «Досвидос», с которым мы ходили по позициям.

— Или инопланетяне… — продолжил я логическую цепочку. — Но, скорее всего, его утащили злые бандеровцы и как моему родственнику, который после войны электрифицировал Галичину, расщепив пень засунули туда яйца и раздавили их.

«Досвидос» с удивлением посмотрел на меня.

— Семейная история, которую мне рассказывал отец в детстве, — пояснил я и добавил: — Как говорится, «война заканчивается, когда похоронен последний погибший солдат».

Я вспомнил интересный французский фильм 2021-го года с названием «Неизвестный солдат» — про поиск группой эвакуации на поле боя «последнего героя» Первой Мировой войны. Короткая и поучительная история о том, чем заканчиваются все войны.

Вспомнив один французский фильм, мой мозг автоматически вспомнил еще пару прекрасных французских сериалов о Первой Мировой. Сериал, который напоминал мне меня и мое подразделение: «Родом из 14-го» и сериал о разведроте того времени «Капитан Конан».

«Про нас тоже мог бы получиться отличный сериал, как «Штрафбат». И заключенные есть, и добровольцы, и бывшие сотрудники. И даже некоторые истории совпадают», — я представил себя на месте героя Серебрякова и расправил плечи.

История человечества — это история войн и завоеваний. Две мировые войны за последние сто лет и сотни, а, может, и тысячи конфликтов в разных частях земного шара. Гуманисты думают, что книги, картины и фильмы об ужасах войны хоть чему-то научат человечество, но люди продолжают убивать друг друга из-за идеологических, политических, религиозных, финансовых и ресурсных разногласий. В мире больше поводов убивать друг друга, чем помогать. А конфликт, это просто один из способов разрешения разногласий.

Вечером я находился в подвале и разговорился с бойцом с позывным «Цыля», который очень часто приходил погреться сюда. В нем было больше ста двадцати килограмм живого веса и на каждый килограмм этого веса приходилось два килограмма проблем и спеси, которые не давали ему выстраивать нормальные отношения с другими бойцами. Изначально его прикомандировали к команде «Горбунка», чтобы он носил пулемет или миномет. Пацаны быстро дали ему новый позывной «Гаденыш», из-за его постоянно недовольного и обиженного лица. Он и являлся большим тридцатипятилетним ребенком, который считал, что ему все должны. Господь Бог, мама и папа, командиры и вся эта жизнь, и каждый человек в отдельности должны были обеспечивать «Цыле» удобное и комфортное существование в этом мире. Удовлетворять его прихоти и пожелания. Устав от его капризов «Горбунок» предложил заняться его перевоспитанием и перевести его в штурмовики. Но, вместо того чтобы сидеть на позиции, он частенько прибегал на «Аид», чтобы погреться.

— Здорово, «Цыля»! — поприветствовал я его заранее понимая, что он будет отмазываться, если спросить его, как он оказался здесь второй раз за день.

— Привет… — осторожно ответил он.

— Слушай, а как тебя вообще в контору занесло? Ты сам откуда?

— Из Днепропетровска. При Украине они его в Днепр переделали.

— Так ты хохол? — удивился я.

— Наполовину. Батя у меня украинец, а мать — русская. Я родился там, а после они разошлись. Мать уехала и меня забрала, а у бати вторая семья там.

— С батей-то общаешься?

— Он умер. Там брат вроде как остался по отцу, но он нацист. Я и в армию пошел, чтобы его тут найти и убить.

— «Цыля»! Ты просто находка для психотерапевта.

А что тебе даст, если ты брата завалишь? Думаешь, отец тебя любить больше будут на том свете?

— Просто… Чо он нацист?

— И ради этого ты записался в армию? Ты гонишь «Цыля»!

Я покачал головой глядя на него.

— Это клиника: с такой мотивацией тут сидеть, — подвел я итог его рассказу и добавил: — И давай договоримся, что ты больше по рации мне не истеришь, когда по вам минометы стреляют. Хорошо?

— Так по нам «Град» работал! — выпучив глаза стал опять он с истерическими нотками в голосе объяснять мне. — Там кошмар, что творилось!

— Братан, если бы по тебе отработал «Град», ты бы не только по рации говорить не мог, но и пикнуть бы не успел, как был бы уже с батей своим, — заметил ему боец из разведки.

Угу… — проворчал «Цыля» и надул губы.

Через минут десять он молча собрался и ушел на свою позицию.

«Констебль», пустота и мыши…

После переселения из окопа в домашние условия подвала я стал скучать по окопам, как сельский житель после переезда в город. Меня как колхозника тянуло к земле, но, когда я долго ковырялся в ней, меня тянуло в цивилизацию подвала. Мне сложно было постоянно сидеть на одном месте, и я регулярно, чтобы перерабатывать свои чувства, бегал на позиции. Это помогало отбивать точки, в режиме онлайн видеть все своими глазами, контролировать ситуацию и общаться с бойцами, которые видели, что их командир с ними. Это снимало тревогу и не давало надолго зависать в состоянии пустоты, которое навалилось после последних штурмов. Это была даже не пустота, а сильная моральная усталость. Я специально пришел один забрать свои вещи с моей позиции под стелой и присел там, размышляя и вспоминая последние три месяца. Было хорошо и грустно одновременно. Это было мое место силы. Место, где творилась моя история и история нашего подразделения. Я вспомнил, как «Зеф» притащил первого пленного, как мы взяли украинскую станцию с голосом этой «Бланки», как мы радовались, когда убили грузинского командира и когда «затрехсотило» тридцать американцев. «Моряка», «Цистита», который умирал у меня на руках…

— Спасибо, Боже, что оставил меня в живых, что дал мне возможность пережить это все!

— Молишься? — проснулся внутри меня и встрял вояка. — А я стал какой-то сухой и жесткий… Хотя, может, это и правильно? Эмоции разрушают солдата, — с каким-то тихим отчаянием проговорил он. — Я перестал запоминать людей, которые приходят ко мне в подразделение. Я не хочу ничего знать про них и привыкать к ним. Они стали просто цифрами в книге учета личного состава.

— Десять сессий с хорошим психотерапевтом, и все пройдет. Ты переработаешь материал, как это было уже не раз, — стал поддерживать вояку гражданский. — Придет время, если нам посчастливится выжить, и эти люди оживут, и ты вспомнишь всех, с кем ты тут был и благодаря кому ты жив.

— Нужно попросить командира, чтобы дал мне помощника или сделал командиром кого-то другого…. А я буду заниматься административной работой, или в штурм ходить. Я устал от долбоебов, от необходимости все контролировать и объяснять… Я устал. Просто устал.

— Ребята есть рядом. Рома «Абакан», Женя «Айболит», «Горбунок», «Бас». Командир. Он хоть и орет, но ты же видишь, что он к тебе со всей душой.

— Это хорошо, что они есть… Но чем ближе город, тем мне страшнее. И мысли эти: «Ты можешь выжить и нужно быть осторожнее». А вдруг я трус на самом деле? И просто прикрываюсь масочкой?

— Ты же знаешь, что это не так. И остальные знают.

Гражданский ударил вояку в плечо кулаком.

— Мы сможем, братан. И напишешь про них всех книгу, чтобы люди знали, с чем нам пришлось столкнуться. Чтобы они знали, как заключенные превращались в героев, а «герои» в трусов.

Если бы мне задали вопрос «А кто лучше всех воевал под Бахмутом?», я бы не задумываясь ответил, что зеки. Несмотря на весь мой скепсис и злость на некоторых из них, эти ребята проявили лучшие черты человеческого характера, и каждый из них достоин и медали «За отвагу» и «Ордена Мужества»!

— Ты же видел в Чечне всех этих жополизов, которые медали и ордена получали не за бои, а за то, что знали, как правильно угодить! — распалял себя вояка. — Помнишь этого, который не смог даже гранату разобрать, и ему пальцы оторвало? А потом его за «разминирование» орденом наградили… А пацанам, которые реально в горах лазили, хоть бы грамоту пионерскую дали.

— Видел, конечно. Но от того, что мы будем переживать обо всем, разве что-то измениться. Ты же про себя знаешь, что ты не такой? А остальное… Бог им и совесть судьи. Посидел, поно-стальгировал, посокрушался о вселенской несправедливости? — подбодрил гражданский военного. — Пора выдвигаться. Нам с тобой еще тут долго колупаться.

Наши и украинские солдаты умирали во благо своих целей: отстоять Родину, получить свободу, доказать себе и другим, что твоя жизнь имеет смысл. Если человек верит в то, что он делает, этот процесс будет бесконечен. Забери у человека его цель, и мотивация исчезнет. Как только закончатся идейные борцы и добровольцы у одной стороны, из-за горизонта появиться победа стороны противоположной. Одну из целей битвы за Бахмут — перемолоть идейных националистов и лучшие части ВСУ, мы день за днем воплощали в реальность.

Когда мы взяли все рубежи, которые намечали для себя, я провалился в пустоту. Два месяца мы бились за этот сектор и сейчас, когда он был взят, я должен был радоваться, но вместо этого я вспоминал и прокручивал в голове лица тех, кто лег по этим рвам и окопам, и мне становилось тоскливо. Мы так долго бились за эту линию обороны, за эти укрепы, и так много положили пацанов, что я как марафонец упал сразу же за финишной чертой. Для меня со взятием леса закончился очень важный этап жизни — становления меня как воина и командира. После этого марафона, требовавшего полной отдачи психических и физических сил, неизбежно наступил этап опустошения.

— Как дела, бойцы? — спросил я ребят, которые находились на позиции у стелы, которую я считал своей.

Это была пятерка, отобранная мной для воспитания и выращивания командиров групп.

— Да отлично все. Только мыши достали! — ответил мне боец из последнего пополнения, которого я оставил тут из-за его военного опыта.

С началом СВО, которая началась чуть меньше года назад, часть полей с подсолнечником так и осталась неубранной. Скорее всего, из-за этого и отсутствия естественных врагов — птиц — среди популяции полевых мышей произошел демографический взрыв. Мыши стали зимними мухами. Истребить их было невозможно. Прежде чем залезть в спальник, нужно было вывернуть его наизнанку и вытряхнуть оттуда непрошенных гостей. А когда я залазил внутрь, мыши начинали бегать по мне, как будто я был частью интерьера. Они бегали по стенам и потолку, они падали сверху и обнаруживались в немыслимых местах. Но хуже всего было то, что они грызли все, что можно было грызть. Хруст и шуршание пайками продолжались и днем, и ночью.

Нам приходилось вести постоянную борьбу на два фронта. С одной стороны, на нас нападали украинцы, а с другой — вездесущие партизаны-мыши. Бойцы старались придумать ловушки и уничтожать их, но это не приводило к видимым результатам. Миллионы мышей окружали меня и ребят на протяжении двадцати четырех часов, семь дней в неделю в любом месте, куда бы мы не передвигались. Прежде чем одеться или обуться, необходимо было проверить, поселились ли они в одежде или обуви за то время, что ты спал. Один раз две мыши стали выбираться из моего рюкзака в процессе моего перемещения по траншеям, и своим шуршанием сильно напугали меня. Слыша подозрительные шорохи, я подумал, что это ползает украинское ДРГ. Я был готов к отражению атаки, но почувствовал, что у меня кто-то выползает из-под броника. Когда оттуда выпрыгнула мышь, а из подсумка выбралась мышь покрупнее, шорохи прекратились. Так как мышиное ДРГ отступило, в бой вступать не пришлось.

В конце концов, война с ними была проиграна. Их мобилизационный ресурс намного превосходил наши способности по их уничтожению. Хорошо, что со вторым противником ситуации обстояла легче. Командир, который воевал до приезда на Донбассе и в Африке, рассказывал, что там была похожая проблема с джунгариками — разновидностью хомячков. Но такого количества живности, которая ковром устилала блиндажи, даже он никогда не видел.

Пробный штурм западной части

Бойцы Жениной группы притащили много автоматов калибра 7-62 миллиметра. Это были громоздкие, сильно тюнингованные автоматы Калашникова с огромной убойной силой. Они пробивали рельсу в ее тонкой части. Вместе с ними они принесли портативную голландскую установку для разминирования в специальном рюкзаке с красивыми кожаными лямками. И старинный югославский ППД — пистолет-пулемет Дегтярева. Я с интересом рассматривал все, что приносили мне бойцы, и отправлял дальше в штаб.

— «Констебль» — «Айболиту»? Мы тут нашли склад с «калашами» интересными. Какие-то переделанные. От наших бывших союзников по блоку СЭВ: чешские или югославские.

Я их тебе отправил.

— Вооружили на свою голову пол-Европы, а они теперь ими против нас воюют. «Русский мир» им не нравится, а то, что русский мир производит, вполне используют, — стал ворчать я. — Что там еще есть?

— Да много что. Я один автомат себе оставил. Это просто мое оружие.

Женя был большой и с легкостью мог таскать эти боевые машины. Для меня он был тяжеловат, особенно в полном обвесе. В Чечне я спокойно справлялся и с ПКМ, и с АКМСЛ калибра 7,62, но сейчас я был стар для тех подвигов, которые я совершал двадцать один год назад.

— Он тебе пригодится в скором времени. Приходи через часик ко мне на стелу. Поговорим про планы на будущее.

Основным нашим вооружением были неубиваемые автоматы Калашникова: АК-74 и новые АК-12, как у ВДВ. Все, что было сделано до 1991 года, было простым и надежным. Украинская сторона, в основном, тоже использовала наши «калаши», но попадались и американские штурмовые винтовки. Американское вооружение было эстетически красивее, но по надежности и практичности наш автомат является бесспорным лидером во всем мире. Наши гранаты, в отличие от их пластмассовых и красивых, как елочные игрушки, тоже были эффективнее. А их пулеметы — американский М-240 и немецкий MG-42 в современном исполнении — доставляли нам много хлопот и показывали прекрасную эффективность в обороне. Это были очень хорошие машины, сделанные с душой и на совесть.

У противника оставалось еще три укрепа, которые были зажаты между нами и оврагом, проходившим вдоль асфальтированной дороги из Клещеевки в Бахмут. Сама Клещеевка была юго-западнее от нас и была отрезана железнодорожной насыпью, которая ее огибала. Забрав ближайший к лесу укреп, мы таким образом перерезали последнюю дорогу, которая вела к двум остальным опорникам, и организовывали тактическое окружение этого участка. Женя пришел на совещание вместе с «Зефом», которого я не видел с его ранения. Он очень изменился и выглядел, не как урка при понятиях, а как бывалый ветеран и воин. Он был сдержан в эмоциях и крепко пожал мне руку. Помимо «Зефа» стали возвращаться и другие раненые, которые стали составлять костяк нашего подразделения. Вернулся «Вьюга», которого я поставил командиром группы. «Гришан», который был офицером спецназа. И молчун ВДВшник «Самолет». Они возглавили еще две группы, которые подчинялись Жене. Возвращающиеся ребята и новички из пополнения видели наши успехи, видели, что подразделение продолжает продавливать оборону противника, и сразу включались в работу. Появился корпоративный дух принадлежности к чему-то большему, чем ты сам. Мы ощущали себя частью «Трешки» — третьего взвода седьмого штурмового отряда ЧВК «Вагнер», который бился за интересы нашей Родины. Мы из толпы вчерашних гражданских и заключенных превратились за два месяца в отлично слаженное боевое подразделение, экипированное по последнему слову западной и российской технологии. Мы были пиратами, которым Государство дало право брать добычу у противника. И мы с успехом это делали. Потери сократились благодаря появлению слаженной работы с нашими «тяжами» под руководством «Горбунка» и благодаря тому, что он договорился с минометчиками тульского ВДВ о взаимопомощи.

С его появлением «тяжи» стали работать и приносить ощутимую пользу. Они порой так накрывали укрепления противника, что нам просто оставалось зайти и зачистить оставшихся украинских военных. Пулеметы и гранатометы стали работать как на заводе — по сменам. Мы всегда имели поддержку с их стороны и, в случае трудностей с продвижением, просто давали им координаты и ждали, когда их точка замолчит. «Горбунок» где-то раздобыл списанный убитый наглухо 82-миллиметровый миномет 1941-го года и настроил его вместе со своим другом «Пионером». С появлением своего миномета мы почувствовали себя царями горы.

«Пегас» на тот момент тоже стал виртуозным пилотом БПЛА. Он один делал все необходимое. Он жил с нами в доме и работал с верхнего разрушенного этажа. Иногда он там попадал под обстрелы, но всякий раз возвращался и на мой вопрос «Как ты там?» неизменно отвечал: «Нормально».

Он боялся, но делал то, что от него требовалось. А именно это и называется смелость и отвага. Благодаря тому, что он был вместе с нами, я и Володя могли работать оперативнее.

Посовещавшись, мы решили брать первый блиндаж рано утром. Первыми туда была отправлена пятерка, которую сформировал Женя.

— Красиво идут, — заметил я, когда смотрел с квадрокопте-ра на их работу.

Группа вытянулась в правильную подкову. Бойцы в двойках грамотно прикрывали друг друга, а командир группы прикрывал и командовал парами.

В их задачу входила разведка боем. Они должны были еще в темноте, незаметно подобраться к противнику, выявить количество живой силы и огневые позиции. Но они вышли на двадцать минут позже и, когда подошли к вражеской позиции, их срисовала птичка. В пылу азарта они стали штурмовать окопы. Впятером напав на окоп с восьмью бойцами ВСУ, они закидали их гранатами и вступили в стрелковый бой с обороняющимися. Один из наших бойцов получил очередь в голову и умер на месте. Второй боец, с позывным «Пруток», получил осколочное ранение и чудом выполз оттуда. Со стороны украинцев были такие же потери. Мы засекли расположение огневых точек, и я дал им команду на отход. Как только они отползли, оттащив раненого на пятьдесят метров, наши накрыли украинскую позицию из гранатометов.

«Прутка» вели через мою позицию, и я успел поговорить с ним три минуты, пока мы ждали ребят Сереги. Из-за ранения в голову и обезболивающих он был немного не в себе.

— Зацепило?

— Немножко. Получается, из-за того, что не успели по времени. Позже пошли, не по плану. Вот и попали в передрягу. Получается, второе ранение за три месяца. Это в голову, — говорил монотонно «Пруток». — В висок через каску. Либо от миномета, либо «птичка» ВОГ скинула.

— Главное, живой. Подлатают тебя, и все будет хорошо.

— Главное, команду получал от «Айболита»… Бац и потерял память. Когда она появилась, в глазах еще была темнота. Я пополз по направлению окопа. После, когда отполз… Руки, ноги целы. Глаза открылись. Объявил, что я «триста». Спрашиваю:

«Какие мои дальнейшие действия? Эвакуация или что?».

Он уточнил: «Могу ли я идти сам?». У меня еще был шок после ранения болевой. Но я осознавал функционалку. Что по нам вели обстрел с двух пулеметов и миномета. Сверху «птички» висели. Понимал, что будет трудно за нами прийти. Поэтому сказал, что сам выйду. Но он дал сопровождающего. Но, если нужно, я и сам дойду.

— Молодец. Но ты не суетись. Сейчас заберут тебя, ребята. Главное, что все на месте и ты жив.

Штурм КСП

Командир по моей просьбе дал нам три дня на перегруппировку и подготовку к штурму этих трех блиндажей. В это время «Горбунок» упражнялся в их подавлении своими силами и силами минометчиков ВДВ. Мы стали чаще видеться вечерами в нашей комнате и общаться между собой.

— Как ты прикрутил этих минометчиков? — удивлялся я.

— Да никак. Помнишь, когда первый раз блиндаж во рву брали? Когда вы почти без потерь в него вошли. Командир меня с ними и познакомил. Я же артиллерист. Офицер по прошлой службе. Я с ними по-свойски договорился. Им нужны результаты, а нам нужна помощь. Хорошие ребята, в общем.

— Я очень рад, что ты тут так развернулся, — искренне заметил я. — Один раз они помогли, а дальше-то что?

— А, что дальше? — улыбался Володя. — Дальше я стал им приносить и показывать видеозаписи с их работой. Кино про их успехи. Ты понимаешь, в чем дело. Они сидят там на позиции и стреляют куда-то в пустоту, а результатов работы не видят. А тут я им доказательства. У людей плечи расправились.

— Так ты психолог! Интересная мотивация.

— С минометами, конечно, так себе попадания, пока ветер был, а вот «Нона» нам помогла здорово!

Он отхлебнул кофе.

— А под Новый год у них, видимо, недорасход был. Они мне говорят: «Володя. У нас есть для тебя новогодний подарок — “Безлимит по выстрелам”». Я аж злорадство почувствовал.

У нашего противника что? Они могут по одной цели расход дать пятьдесят, а мы десять. Ты же видишь их основную тактику? Если мы берем их позиции, то они их тут же разносят со всего, что только можно. Они у них давно пристреляны.

— Да… Обидно пацанов терять. Не успеют укреп взять, а по ним уже работают как по проклятым.

— Вот. А тут я отомстил им. Прямо оторвался несколько дней. ВДВшники вздрогнули со мной, конечно.

— Но разнес ты на передке и вокруг все, что можно было!

— Немного БК там еще сохранилось. Я, пока вы тут перегруппировываться будете, поработаю с ними. Мины из-за ветра опять сносить будет, а вот «сто двадцатую» так просто не снесешь.

За эти три дня, после интенсивных боев, нам нужно было зализать раны. Параллельно мы стали проводить генеральную уборку территории. По всем позициям было разбросано много магазинов, экипировки и оружия. Я ввел правило «Подарка»: требовал, чтобы каждый боец, который шел греться или за батарейками, приносил с собой пустые магазины, медицину или брошенное оружие. В подвале лежали сотни магазинов для автоматов и десятки красивых ножей фирмы «Кольт» с украинской символикой.

— «Констебль», держи. Тебе «Айболит» подарок передал, — протянул мне финку с немецким орлом боец, который прибежал от Жени.

— Прикольная штука, но жаль домой ее не заберешь, — сказал я. — Нас предупреждали, что холодное оружие с символикой Украины или репликами под немецкий «Вермахт» забрать не получиться.

На третий день я вместе с «Досвидосом» пошел на поиски СВД, которая должна была лежать в том месте, где погиб наш снайпер «Копченый». В случаях, когда дело касалось таких важных вещей как СВД, мне хотелось лично проконтролировать ее поиски. В процессе мы нашли еще один пулемет М-240, который был засыпан землей и тысячами гильз от него.

— Смотри, «Констебль», мина, — предупредил меня «Досвидос».

— А тут растяжка.

Я с пацанами стал осматривать местность и выяснил, что тут каждые десять метров установлены мины направленного действия МОН-50. Пришлось вызывать саперов, которые помогли нам расчистить позицию. Пока они снимали мины, мы нашли четверых мертвых украинцев из 24-й Отдельной мобильной бригады. А вот винтовку мы так и не нашли. Я доложил в штаб, что она либо в земле, либо попала в плен.

На четвертый день, группа под предводительством «Самолета» выдвинулась в сторону «КСП». Два с половиной месяца при поддержке БТР-80 эту базу пыталась штурмовать «Пятерка», но всякий раз откатывалась назад. «КСП» было забетонировано и сделано по всем законам военной науки. «Горбунок», как и обещал, обрабатывал эту позицию три дня.

Я предполагал, что штурм этой точки дастся нам сложно и со множеством потерь. Это была стратегически важная позиция, на которой находилось большое количество солдат противника, которые держались за нее, как младенец за сиську.

— «Констебль» — «Самолету»? Запрыгнули в окопы и блиндажи. Тут пусто.

— Да ладно? — не поверил я. — «Пегас», пролети над ними и посмотри, может они куда-то в другое место пришли, — обратился я к нему, все еще будучи на рации.

— Обижаешь, командир, — расстроился «Самолет».

— Помашите там чем-нибудь. Пакетом или оберткой от пайка зеленой.

— «Констебль». Вижу их. Они на «КСП».

Видимо, понимая, что при потере блиндажа у леса они попадут в окружение, наши украинские друзья покинули позиции, воспользовавшись темнотой донбасской ночи. Я собрал несколько групп с тыловых точек и перевел их на «КСП».

На следующий день, мы стали продвигаться строго на север и обнаружили, что украинцы отошли практически со всех позиций, которые мы могли отрезать. Группа «Самолета» вышла на самый юго-западный край леса и заняла последний блиндаж. Через полчаса я получил сообщение от группы «Грешама». Они вышли на промежуточный блиндаж от «КСП» к лесу, который мы назвали «Эдем»

— «Констебль», «Грешам» «двести», — грустно сообщил его боец.

— Что случилось? На вас идет накат?

— Нет. Украинцев нет, — успокоил меня он. — Мы тут блиндаж нашли замаскированный. Это типа склад. Там всего полно было: мины, «морковки» для РПГ, патроны разные. «Грешам» залез туда и открыл ящик. Ящик взорвался, и его убило.

— Как так? Он же офицер? В спецназе служил! Как так можно попасться на такую дешевку? — стал с перепугу кричать я, понимая, что боец ни в чем не виноват. — Еще кто-то погиб?

— Не. Он один туда полез.

— Короче, там все кошками протралить нужно! И осторожно осмотреть. Пока минер не придет, ничего там не трогайте.

Я отправил туда «Бобо», который лучше всего разбирался в вопросах минно-подрывного дела, и мы стали использовать БК с этого склада. Удивительно, как нерационально использовались украинской стороной боеприпасы. Бахмут в конечном итоге был взят благодаря щедрости наших оппонентов, предоставлявших нам все: от обмундирования до вооружения и боекомплекта к нему.

Через несколько часов старый душман «Бобо» вернулся и доложил, как он любил, по полной форме. Слушая его, создавалось такое впечатление, что это он командует взводом и берет Бахмут в одиночку.

— Ты сказал: «Иди Бобо, карочи, вперед. Нада ачищать мины, чтобы двигаться далши». Я пашол от заправки. Са мной был один снайпер. Ми двое, карочи. По всем посту передали, чтобы никто агонь не откривали на нас. Мы идем пасредине всем проверять дарогу. И технике дарогу и пешеходы. Все нада обчистить, потом далши двигаться. Ну я пашол, карочи, сматрю, там скоч стаит на дереве желтый. Я сразу этого пацана сказал: «Братан, смотри, там че-то жолтые? Давай я туда пайду?». Он говорит: «Бобо, не иди туда, карочи. Аттуда видна тебе, и они тебе стреляют. Они нахално ставят, чтобы кто-то туда идти. А туда может и снайпер или пулемет». Я говорю:

«Все равно нада идти сматреть. Я пойду там смотрю, че-то там дырик падазрителна». Вот как сабака аткапает для себя, вот такой откопанный карочи.

Рассказывая, «Бобо» дополнял жестами и мимикой то, что не мог сказать словами.

— Я сраза лижал вакруг. Сматрю, ничего нет. Тишина! Я па-пластунски пашол туда. Грязь зимой, все мокрые. Я пашол, сматрю: там ветер идет и тепло из дырка. Я, карочи, сраза па рации вышел на тебя: «“Констебла”, “Констебл»”, я нашол такой, такой, такой».

— Вот ты Гомер. Что вижу, то пою, — удивлялся я его докладу, но не хотел его прерывать из-за эстетического удовольствия.

— Карочи, «Крапив» приказал: «Бобо, карочи, скинь там че-нибудь». Я взял, карочи, адин гранат сначала бросил. Звук толка «бум», и все. Не сильна, как хлапушка ты взарвешь пад тазикам, или пад ведро так — «бум», и все. Фтарую бросиль — «бум», и все. Третью бросиль — «бум», и все. Я говорю: «Все, я три граната бросиль, далше пашол». Сматрю — щэл. Там лижит… Я сразу дастал бинокал. Сматрю, там миномет стаит. Аружие стаит, бо-еприс стаит, свечки стаит самаделные там. Три-четыри ящика. Ну, карочи, я дабрался датуда потэхонечьку-потэхонечьку. Пацан-снайпер сверху сидел наблудал вакруг. Я потэхонечьку-потэхонечьку смотрю, самадэлны взрывчатка где-то восемь-девять штукаф. Я сраза возле их заметки ставил каждый и далши пашол. Сматрю, там пачти полсклада аружия. Я их абезвредал все, каторые мина был самоделный. Все, каторые был, пряма вот так снял земля, не давиль ниче, и взарвал их.

— Спасибо, «Бобо».

Я протянул ему руку, и он сдавил мне ее своей клешней.

— Осторожнее! Как дома дела? На ротации был?

— Такой ситуация… Я ни разу дома ни звания.

— Ладно. Спасибо за службу!

— Если че нада в далнейшим, обращай, «Канстебель».

— Хорошо, братан, давай.

Постепенно мое ощущение бессмысленности и пустоты сублимировалось в мою активность по подготовке к взятию последних рубежей, которые отделяли нас от Бахмута. Перед нами оставалась траншея, в центре которой находился укрепрайон «Остров», за которым уже был виден город, горевший все больше.

— Десять месяцев… — с грустью думала моя гражданская часть. — Я тут всего три. Это еще три раза по столько. Вряд ли мне удастся выжить.

— Давай без паники, — проснулся внутренний вояка. — Как-то же ты выживал до этого. Командир вон, смотри, давно уже воюет. И «Горбунок».

— Я не они. Война — это не то, чем я собираюсь заниматься всю жизнь.

— Хватит фантазировать. Сейчас ты тут. И тут ты будешь еще долго, — возвращал он меня в суровую реальность. — Впереди штурм «Острова» и самого Бахмута! Городские бои — это тебе не по окопам бегать. Работай побольше и мечтать некогда будет.

— Хорошо. Но ты тут главного из себя не строй! Когда мы вернемся домой, главным буду я! — ударил себя в грудь гражданский.

— Будешь, будешь. А пока пошли посмотрим, что там «Пегас» наснимал.

Жизнь на передовой состояла из динамичных штурмов и статической расслабухи позиционных боев. Мы закреплялись на новых позициях, выстраивали новые логистические цепочки подноса продуктов и БК и выноса раненых и погибших. Мы с противником вели ежедневный беспокоящий огонь по позициям друг друга и несли в день незначительные потери.

Я стал жить от задачи до задачи, тем самым погружая себя в повседневность и так убегая от внутренних конфликтов в состояние предельной ясности. Великое благо — погружение в повседневную рутину. Оно спасает миллионы людей от самоубийства. Я жил по четкому расписанию, и привычные автоматические дела не давали возможности остановиться и задать себе вопрос: «А зачем все это нужно?». Помимо этого, жизнь ежедневно подкидывала дополнительные проблемы, которые еще больше погружали меня в рутинное и размеренное течение жизни. Решая ежедневные задачи, я жил наполненной жизнью с простым и понятным смыслом: встал, умылся, поел, получил задание от командира, составил список дел, поставил задачи подчиненным и самому себе, пообедал и начал выполнять намеченное. Пока занимаешься первой задачей, возникала следующая. Как пел Анатолий Крупнов: «В начале дня, как всегда, несмотря ни на что, / Забыв усталость, болезнь и врожденную лень / Старайся все свои силы направить на то, / Чтобы остаться в живых, пережив этот день».

— Грустно тебе? — спрашивал меня мой вояка. — Так возьми сделай что-то полезное. Что ты сделал сегодня полезное?

— Да все, что нужно….

— И правильно. У нас в армии как? А вот так как-то… Задумался? А не нужно думать! Делом займись. От мыслей этих плохо становится.

— Хорошо, — соглашался я с самим собой и выныривал из глубин рефлексии.

«Пегас» ежедневно снимал нам «Остров» — длинную насыпь метров восемьсот в длину; солидный укреп с блиндажами и пулеметными гнездами. От нашей позиции на северо-восточной части леса до их крайнего окопа на этой позиции было сто пятьдесят метров открытой территории. Эта траншея, как и три предыдущих, шла ровно с запада на восток, параллельно рву. Если стоять лицом к ней: справа будет заправка, Опытное и перпендикулярная линия Артемовского шоссе, а слева — лес и еще одна асфальтированная дорога в Бахмут. Штурмовать в лоб эту линию обороны с пятью укрепами не имело никакого смысла, и мы стали продумывать план обхода ее с флангов. «Горбунок» ежедневно обрабатывал эту позицию из АГС, минометов и «Сапога».

Современная война

Ближе к вечеру я встретил на своей позиции у стелы, «Горбунка» с его приятелем «Выдрой». Они были перепачканы землей. В руках у Володи была СВД, а лица были довольными.

— Ты откуда такой красивый? — удивился и одновременно обрадовался я этому отъявленному партизану и авантюристу.

— Да так. Лазил тут немного. Нашли там интересную штуку одну.

— Какую?!

— Если коротко, то…

Володя на секунду задумался, видимо размышляя, как бы все рассказать коротко и понятно.

— Я, когда лазил тут, заметил, что, когда проходишь один окоп там по центру, по мне сразу начинает работать пулемет с «Острова». Как будто там пулеметчик такой бдительный сидел.

— Может, там у них на фишке пулеметчик-снайпер?

— И я так подумал, но вот сегодня с «Выдрой» взяли СВД и решили там залечь, присмотреться. Там же поле такое обширное и в полный рост я не хожу. А всякий раз чуть вылез, и сразу пулемет начинает работать по тебе, — продолжал рассказывать эту мистическую историю Володя. — Смотрели, смотрели и увидели камеру в поле! Представляешь у них технологии?

— Датчик движения? — присвистнул я. — Вот и мы, когда ползали брать этот блиндаж, там мина МОН-50, на которой гаишник подорвался, тоже, видимо, на датчик была запитана.

— Стоит в поле такая тренога, а на ней фигня такая с камерой непонятная. Пострелял я в нее немного, и тут прилетело два дрона. Видимо, искали нас. Один корректировал, а второй с ВОГами.

— Ели, бля, ноги унесли, — подключился к рассказу «Выдра». — Они прямо охоту на нас устроили.

— Прокачали их за десять лет основательно, конечно. В 2014-м на Донбассе такого не было еще, — подвел итог Володя. — Я там еще пару камер засек. Пойдем сейчас попробуем разобрать все АГСами.

Вечером мы все собирались в подвале. Пили чай и беседовали о жизни и нашем боевом опыте. Человек — существо социальное и становится личностью только благодаря социализации, а она происходит только благодаря общению — обмену информацией и эмоциями, наблюдению за другими и повторению того, что увидел. Наши посиделки давали нам возможность посмотреть на происходящее, и вообще жизнь, глазами друг друга. Мы могли шутить, быть серьезными и просто сидеть молча. В этом подвале я себя чувствовал, как пещерный человек в каменном веке: я был со своим племенем, и пока я был тут, среди них, мне было не так тревожно. Обычно мы вспоминали то, что уже происходило, и травили байки. Сегодня «Горбунок» рассказывал про свою службу в Сирии.

И как-то незаметно разговор зашел об учебке, и Серега стал рассказывать про то, как их отбирали в сотку «отряда особого назначения».

— Во-первых, нас поделили как-то сразу. Построили и тупо поделили на две группы. Там командиры были наши, из зеков, сначала. А потом мы слаживание проводили всякое. С колена тренировки и всякую лабуду вот эту.

Глаза Сереги загорелись, и он засмеялся своему воспоминанию.

— Там такой интересный момент был… На меня, короче, сверху нары упали! А на них было человек восемь. Как сейчас помню, на колено правое, — он хлопнул себя по колену. — И я ничего не сказал об этом. А потом постоянно работаешь с колена, ногу поворачиваешь и больно было. Я там ногу стер, короче. У меня рана была, наверное, с пол-ладони. Медик наш, «Септик», когда увидел это все, на один день отпустил. Кроме стрелковых занятий на полигоне…

Я слушал Серегу и вспоминал, как приехали в учебку.

— Я потом с левого колена работал долго-долго. Колено зажило, только когда мы из Попасной выезжали.

— А про сотку-то когда будет? — стал поторапливать я Серегу.

— Вот уже подхожу, — ответил он спокойно. — Я вообще удивился, как я в сотку попал с этим коленом. Там приехал такой «Конкистадор».

Все закивали, вспоминая этого крутого мужика.

— Он нас там, значит, отбирал. Мужик, конечно, такой серьезный, немножко с сумасшедшинкой — скажем так, с чудинкой. Он вообще, говорят, в спецотряде был в конторе.

«Бас» задумался, улыбаясь чему-то своему.

— И вот, значит, отбор был простой…

И то, как Серега про это сказал, сразу дало нам понять, что отбор на самом деле был не простой.

— Сначала «Конкистадор» разговаривал. Ходил там, в лица всматривался. Много кого отбраковал. И достаточно резко. «Что с глазами? Наркоман? Пошел нахуй!».

Попробуй такому что скажи.

— А после поставил, кого выбрал, по двое. И вот мы в разгрузках, с магазинами, со всей этой канителью, с автоматами должны были бежать. И меня поставили с парнем с моего лагеря. Он бывший десантник. Ему двадцать два года было.

Он меня, конечно, обогнал там корпуса на три. Ну я поворачиваю в сторону, а «Конкистадор» раз и вернул меня к тем, кто первым пробежал.

Серега посмотрел на нас.

— И вот я так удивился, что в сотку попал. Я там вообще самый старый был в этой сотке по возрасту.

Он радостно засмеялся, и мы его поддержали, потому что всем было понятно, почему Серега попал в эту сотку.

— Ну а потом, как-то вот уже к этому «Антигену» попали. Чешуей блестеть я не хотел — в разведку там к этому «Серебрухе».

— Так вы нам достались типа отборный отряд? — удивился я. — А что же там за люди были, которых не отобрали?

— А вот эти, кого оставили, их там по разным местам потом раскидали. Кого-то в артиллерию там взяли, кого куда.

— Интересно. А вот у нас была в учебке история… — продолжал кто-то.

И следующий рассказчик перехватывал внимание сидящих и хотел вызвать своей историей еще больший интерес, чем предыдущий, но его рассказ прервала рация.

— «Бас» — «Аяксу»? «Бас» — «Аяксу»? Эвакуация нужна срочно! «Цыля» «триста». Тяжелый.

— «Бас» на приеме. Что с ним? — спросил Серега.

— Пошел по большому в лес и растяжку сорвал.

В нем дырок больше, чем в небе звезд. Легкие пробиты. Пневмоторакс. Мы его заклеили, где могли, но он задыхается.

— Принято!

«Бас» посмотрел на меня.

— Шесть человек нужно посылать. Вчетвером его не доволокут.

На войне не было принято говорить о человеке хорошее только из вежливости, как это делают на гражданке. И если человек не мог поладить с коллективом и был мудаком, то запоминали его именно как мудака. Грустили и сожалели только о тех, кто реально своими делами зарекомендовал себя и оставил о себе память.

В январе вдарили морозы, и народ мерз в блиндажах, в которых невозможно было устраивать печки, поскольку дым станет стопроцентной мишенью для вражеской арты. Когда бойцы приходили греться, происходило интенсивное общение и обмен сувенирами и информацией. Бойцы притаскивали трофейку и шевроны, из которых мы сделали себе «Уголок Славы». Те шевроны, которые дублировались, мы оставляли себе и размещали их на ковре для поддержания «гена победителей».

Там же я познакомился с командиром десантников — умным тридцати восьмилетним полковником, с которым мы разговорились на почве службы в ВДВ. Несмотря на то, что мое подразделение принадлежало к ГРУ, формально я ходил в форме ВДВ. К моему удивлению, оказалось, что он служил с моим командиром роты в одном из спецподразделений и даже дал мне его телефон. Он был нормальным и адекватным человеком, и мы с ним быстро перешли на ты.

— Слушай, у вас какой расход мин в день? — стал я налаживать мосты.

— Нормальный у нас расход. А что?

Он заинтересованно посмотрел на меня.

— Давай заключим сделку? С нас цели — с вас их поражение. Идет?

— Давай попробуем. Будет цель — выходи на связь.

— Без базара!

Я пожал ему крепкую руку.

— Мы же тут на передовой. У нас иногда бывают эксклюзивные цели.

Он понимающе улыбнулся.

Вечером мы разбивали ночь на несколько частей и дежурили по три-четыре человека. У каждой группы были свои задачи, и мы решали их по мере поступления. За ночь мы успевали и поржать, и пообщаться на серьезные темы, и посмотреть сериал, который нам закачивали связисты в телефоны. Помимо сериалов была порнуха. Отсутствие женского пола не отменяло желание иметь хотя бы виртуальную сексуальную жизнь, тем более, когда напряжения зашкаливало. Ночью обязательно стояло два фишкаря, которые охраняли вход. Несмотря на то, что среди ребят я числился параноиком, я настоял, чтобы заминировать вход и при необходимости взорвать его. Я объяснял им, что лучше перестраховаться на войне, чем погибнуть, но они втихую посмеивались надо мной.

К нам переехало подразделение РЭБ — радио электронной борьбы — и оборудовало себе отдельную часть подвала. Этот подвал был намного уютнее и чище прежнего. У каждого подразделения была своя комната, где они и кучковались. Общий сбор обычно происходил у печки-буржуйки. Великая сила огня и тепла, как и принято в нашем мире, собирала людей из разных подразделений. Как солнце в небе обогревало наш мир, так и эта самодельная печка притягивала нас к себе. А если сел к огню, то деваться некуда, нужно говорить. А где разговор, там и разность мнений, обсуждение обстановки и воспоминания о прошлом. А когда они заканчивались, наступала очередь фантазии о будущем. Именно возле этой печки я впервые задумался «Что я буду делать, если выживу?».

А когда речь заходила про женщин, я вспоминал бывших и размышлял, что же там такое со мной происходило, что не срослось и не получилось. Либо вспоминал плачущую Маринку, которая переживала за меня, и единственная проявила по поводу моего отъезда на войну сильные эмоции.

«Интересно, где она сейчас?», — думал я, слушая рассказы других.

Динамика боев была высокая, с напряжением и нервами. Мы приняли решение не заносить в помещение оружие и устроили при входе оружейный парк. Каждый, кто приходил на новый «Аид», сдавал свой автомат и гранаты дежурному фишкарю и только после этого мог следовать дальше.

— Смотри, «Констебль», — показывал мне съемки с коптера «Пегас». — Один из щенков нашей собаки, которая в соседнем подъезде живет.

— Он же ест ему лицо…

Я видел, как щенок объедал лицо украинскому «двухсотому».

— Мерзость какая.

Когда эта новость разошлась среди солдат, кто-то сказал, что собака, попробовавшая человечину, может и на живых нападать. Бойцы приняли решение и убили этого щенка, чтобы не проверять это на практике.

Сколько я себя помнил, у меня всегда были кошки или собаки. Здесь бродило множество собак и кошек, которые остались без хозяев. Люди, покинувшие Опытное, оставили их здесь и им приходилось выживать, в диких условиях добывая себе пропитание. У животных, которые выросли среди людей, нет адаптации к самостоятельной жизни. Они могут жить только в слиянии с человеком — в связи с выученной беспомощностью и зависимостью от человека. Когда город опустел, они могли прийти только к военным. К нашему подвалу стали стекаться банды бродячих кошек и собак. Для меня было больно наблюдать, как эти породистые беззащитные животные страдают по вине человека. Я при каждом удобном случае старался подкормить их, чем мог. Но на всех одного меня не хватало. Я видел, что и Серега заботится о них, как может. Мы помогали им выживать, а они помогали нам оставаться людьми и сохранять способность к сопереживанию. Животных любить было проще, чем людей.

— Пригреть бы хоть одну, да боязно, — сказал «Бас», когда мы кормили собак.

— Это почему?

— Так они же привыкают. Пригреешь ты ее, она привыкнет, а потом что? Вывозить-то нам ничего нельзя. Да и убить могут. А люди их уже однажды предали.

— Это точно, — согласился я тяжело вздыхая.

Паранойя

Возвращаясь с позиции в подвал, я заметил огонек в небе и как будто услышал жужжание пропеллеров.

«Птица! Нас точно пасут тут!», — мелькнула в голове мысль.

Я ускорил шаг и стал перемещаться зигзагами, ожидая сброса ВОГа.

БПЛА стал грозным оружием современной войны. То, что задумывалось как развлечение и способ помочь человеку в его повседневной жизнедеятельности, автоматически, как это постоянно бывает в истории, поступило на службу в армию. «Птичками» вели разведку и доставляли боеприпасы и воду подразделениям, которые попадали в окружение противника. Ими же уничтожался противник при помощи сбросов ВОГов. Портативное и не требующее больших затрат ресурсов удобное устройство могло даже ставить мины в глубоком тылу противника. Как говорили мне ребята из РЭБ: порой в районе Бахмута в воздухе одновременно находилось до сотни «птичек» разного назначения. Этой ночью я увидел одну из них, которая наблюдала за нашим новым местом дислокации.

— Братан, — обратился я к дежурному из подразделения РЭБ, — там у входа птичка с «ночником» пасет нас сто процентов.

— Не видел, — ответил он и посмотрел на меня с недоумением.

— Точно тебе говорю!

— Смотри.

Он стал мне показывать радар.

— Нет ничего. Это глюк твой. Там просто звезды.

— Хмм… — Не веря ему я не поленился вернуться к выходу и еще раз осторожно выглянул из подъезда, пытаясь найти «птичку». Жужжания не было, а звезда, которую я принял за нее, так и висела над землей, не торопясь куда-то улетать или сбрасывать на меня смертельный груз.

— Параноишь? — спросил меня мой вояка.

— Устал. И город близко. А я там особо не воевал никогда.

— А в окопах воевал? Ты же разведчик. Больше к горам привык. Теперь привык и к полям. И к городу привыкнешь.

— Я в городе в боевых последний раз участвовал в Грозном. Когда мы засады делали в Октябрьском районе на минометы кочующие или боевиков одиночных. Вот и весь опыт.

— У тебя впереди еще семь месяцев полноценных боев. Видишь, пересчитали там в штабе. Видимо, понимают, что с наскока город не взять. Прикинули примерно, сколько нужно и все. Контракт — это как присяга. Ты же знаешь все эти фазы принятия по «модели проживания потери Кюблер-Росс»: отрицание, злость на себя или других, торговля и попытка договориться с судьбой и Богом, депрессия и апатия, и, наконец, активная фаза принятия. Ты сейчас где?

— Судя по всему где-то между апатией и депрессией. Проживаю принятие неизбежного и грущу о невозможности изменить что-либо. Пятисотититься я за вариант не рассматриваю, а все остальное ведет к принятию неизбежного — скоро мы возьмем поля и войдем в частник.

Из общения с самим собой меня вывела группа эвакуации, которая вернулась с передка и притащила раненого. Я пропустил их внутрь и подумал, что им, возможно, в чем-то хуже, чем мне, и от этого осознания стало спокойнее.

Соседи разведчики

Рядом были позиции соседей из взвода РВ нашего седьмого отряда. Я по-прежнему общался с «Елкой» — командиром штурмовой группы разведчиков, который окопался в ДК в ста пятидесяти метрах от нашего подвала. Мне было интересно, как они ведут боевые действия и какие используют тактические приемы и стратегические фишки.

Любознательность на войне, как и в жизни — это залог повышения личной выживаемости и, как следствие, выживаемости подразделения. Чем больше ты учишься у других, тем больше ты знаешь и умеешь как военный. Твой уровень профессионализма растет. Почему маленький городишко Рим стал столицей империи, в которой Средиземное море было внутренним? Рим учился у побежденных. Любое техническое и военное новшество, которое они видели у противника, они тут же ассимилировали в свою цивилизацию. Дороги, акведуки, построение легиона, катапульты и флот. Все, на чем держалось Римское могущество, было почерпнуто у побежденных соседей. Тем же самым занимался и Чингиз — хан. Как только он захватывал город, он отделял всех ремесленников и использовал их труд на благо своей империи. Завоевав Китай, он воспользовался всеми благами этой старейшей цивилизации: стенобитные машины, администрирование и сотни других премудростей вошли в постоянный обиход его государства. Как только человек перестает учиться и осваивать новые техники в любой профессии, он умирает как профессионал.

Более продвинутый уровень — это человек, который сам создает новые техники и стратегии. ЧВК «Вагнер» давал прекрасные возможности рядовому составу придумывать новые способы штурмов и обороны. Личная инициатива на всех уровнях поддерживалась и поощрялась.

Возможность общаться с разведчиками давала мне возможность получать свежайшую информацию из первых рук. Как они готовят и ведут бой? Как они продвигаются и куда?

С тех пор, как мы помогали с наших позиций их группе заскочить в частник у заправки, они тоже отлично продвинулись: взяли частный сектор, который находился вдоль Артемовского шоссе, удачно штурманули десяток трехэтажек, которые стояли отдельным районом, и уперлись в огромный пустырь, за которым находилась следующая многоэтажная застройка города Бахмут. В нее входили: три высотки, стоявшие торцом к ним, и одна пятерка с одной трехэтажкой, которые были развернуты к ним своим фасадом. Общение с ними помогало мне получать информацию о городских боях, которые нам в скором времени предстояло вести. Мне было интересно поговорить с «Елкой» о противнике, потому что им противостояли идейные наемники из «Грузинского легиона».

«Елка» был спокойным и скромным парнем. Он редко шел первым на разговор, если его не спрашивали. Но, если ты к нему обращался, он всегда был рад поделиться информацией и тем, что имел — кофе и конфетами. За полтора месяца нашего знакомства наше общение переросло из делового в приятельское. Я чувствовал, что он человек, на которого можно положиться, и если он что-то пообещает, то постарается это сделать без каких-то отмазок. Я не лез к нему с расспросами о его криминальном прошлом и статье, по которой он отбывал наказание, потому что это было совершенно неважно в этой ситуации. По большому счету, все, что было до попадания сюда, не имело никакого значения. Каждый из нас начинал жизнь с белого листа, и что там было начеркано на предыдущих страницах читать было бессмысленно. Про человека все становилось понятно в первые недели после пересечения «ленточки».

— Как дела, братан? — задал я ему дежурный вопрос при встрече.

— Пойдет… Время идет, и тут до марта уже рукой подать. Домой уже скоро.

— Так это же прекрасно! Месяцок крепанешься, и полная свобода.

— Крепанусь, конечно. Главное, чтобы все получилось.

Отсюда до передовой взвода разведки было примерно полкилометра. Однако обстановка в этой части Опытного была ковбойской: царила активная движуха, несмотря на обстрелы и возможность прорывов со стороны врага, по дорогам сновали мопеды и мотоциклы, на которых восседали одетые в броню и каски всадники. Человек привыкает и адаптируется к любой ситуации — даже к концентрационному лагерю, если почитать тех, кто писал про такие места. К войне, минам, трупам и страху тоже можно привыкнуть. Обстрел, вид мертвых, крики чужих страданий и все то, что характерно для передовой, постепенно перестает вызывать сильные эмоции и становится обыденностью. Адаптационные механизмы психики человека не бесконечны, но значительно превышают любые наши фантазии. Беда в том, что никто не знает свои способности заранее. Но если ты, как часто говорил «Горбунок», протянул тут месяц, то вероятность того, что ты выживешь, увеличивается не в разы, а в десятки раз.

Вторая ротация

Перед второй ротацией мне дали «окопные» деньги: пять тысяч рублей, которые нам выплачивали один раз в месяц. Обычно я ходил до Зайцево пешком, но мог поймать такси и доехать с комфортом. У наших было несколько машин для подвоза боекомплекта и вывоза раненых. Сначала я хотел поехать, но решил прогуляться пешком и заодно зайти к Лехе на «Пивбар». Женя уехал в Зайцево раньше и ждал меня там.

«Магазин» так и гонял своих стариков и устроил на «Пивбаре» перевалочную базу и промежуточный склад. «Пивбар» напоминал поселение ветеранов времен Римской империи. Легионеров, отслуживших двадцать пять лет, награждали римским гражданством и наделом плодородной земли, которую они могли оставлять по наследству своим потомкам. Так на территории Европы возникло множество городов, которые существуют до сих пор. Я сидел, наблюдая за этими пенсионерами войны, пил кофе, которым они щедро угощали меня, и смотрел на то место, где я словил танковый снаряд.

— Тут могла и закончиться твоя история «Констебль» — рассуждал я, сам с собой.

— Могла. Но не закончилась.

— Теперь вот сидишь тут, кофе пьешь с сигаретками. Весь такой модный.

— Чем же это плохо? Вон «Магазин» с «Дедом». Оба мне рады. Тут уютно у них. Полочки, печка-буржуйка. Я тут командир. Уважаемая личность!

— Нравится тебе? Поднимается самооценочка? — троллил меня мой гражданский.

Я поблагодарил их за «хлеб, кашу и милость вашу» и пошел дальше. Когда я отошел от завода «Рехау» на двести метров, над моей головой с диким ревом пронеслась «Сушка». От неожиданности и очень громкого звука форсажа двигателей я невольно присел на корточки. Задрав голову вверх, я любовался этой невероятной машиной. Танк — это, конечно, доисторический мастодонт, но в сравнении с летающим железным динозавром танк выглядел бледно. Скорость и маневренность, которыми обладают истребители, огневая мощь и грациозность дизайна делают их верхом современного военного строительства.

Не успела «Сушка» войти в вираж, как наперерез ей со стороны Часова Яра вылетело две ракеты ПЗРК «Стингер». От одной летчик успел увернуться, а вторая ударила ему точно в хвост. Самолет подлетел вверх и выполнил в воздухе сложный кульбит в виде сальто. Это происходило в секунды, но мой мозг запомнил эту невероятную сцену до мельчайших деталей. От самолета отлетел колпак, закрывающий кабину пилота, и через секунду в небе открылся парашют с катапультировавшимся летчиком. Приземлился он в километре от меня в районе Иванграда — поселка, который находился восточнее Опытного, на другом берегу ставка.

Остаток пути я провел под впечатлением от увиденного.

От Зайцево до Клинового мы доехали на такси, где нас и встретил «Сезам», который жил там как премьер-министр. Магазина в Клиновом не было, и мы решили выехать в цивилизацию — в Светлодар. Перед поездкой мне быстро постирали и высушили всю амуницию, чтобы я выглядел как настоящий Чапаев, а не боевой бомж. Мы с Жекой сходили в баню и опять побрили все, что можно было побрить. Женя вычесал свою бороду и стал похож на лесоруба или байкера. А если серьезно: выглядели мы как два рейнджера с обложки журнала «Солдат удачи». Безухие шлемы и АКСУ. Броник и поясная кевларовая разгрузка. На автомате заводская очень легкая «банка». И финка «Кольт».

В таком наряде я легко мог пойти на прифронтовую дискотеку.

— «Констебль», ты чего так нарядился? — удивился «Сезам». — Это же тыл. Тут можно на расслабоне.

— Не. Я лучше по форме. Мне так спокойнее, — ответил я.

Они давно привыкли к тому, что здесь не стреляют, а я все ждал прорыва ДРГ, и мне нужно было быть все время готовым к неожиданной атаке врага.

Город и тыл

Мы приехали в город, в котором кроме военных были гражданские. Это было приятное, но необычное ощущение. Моему сознанию было трудно перейти на другие рельсы, и первое время мне казалось, что я попал в кино.

— О! Смотри, магазин. Удивительно, что есть еда, которую можно покупать за деньги, а не просто есть из пайка, или отбирать у врагов, — радовался мой внутренний гражданский.

— Ты давай тут не расслабляйся, — передергивал затвор вояка. — Раскиснешь тут, а через два дня опять на передок, и что ты там вялый будешь делать?

— Слушай… Отстань. Дай хоть тут без тебя пожить.

— Ну-ну… По сторонам смотри. Мало ли что? Тут, может, ждуны ВСУшные, завербованные Главным управлением разведки. Зазеваешься и все!

Мы зашли в магазин, и я остолбенел на пороге. В магазине были живые девушки. Они сидели за прилавком, разговаривали и ели торт.

— Привет, девчонки! — смог выдавить я из себя. — Что отмечаете?

— День рождение у Светки, — ответила одна из них без особого энтузиазма. — Брать что-то будете?

— Угостите тортиком? За ваше здоровье съем с удовольствием!

— Держите, — полуофициально ответила она и дала мне маленький кусочек торта.

— Вот спасибо!

Я ел торт, смотрел на них и понимал, что я тут неуместен со своими автоматом, бронежилетом и военным флиртом. Я был железной колючей занозой в мягком теле мирной жизни. И эти девушки были от меня так же далеки, как Москва и мое прошлое — все, что я оставил чуть меньше четырех месяцев назад.

Светлодар был освобожден от ВСУ больше полугода назад — летом 2022-го. Настроение местного населения мне было не понятно. Кем мы были для них? Орками-оккупантами или освободителями? В этом я так и не разобрался. Я не увидел в их общении с нами ни любви, ни ненависти. Они жили в прифронтовом городе, где привычный уклад жизни был сильно нарушен. Им нужно было выживать и содержать детей. Я был безразличен им. Обычный, проходной солдат, которых они видели сотнями за день. А мне хотелось, чтобы они обратили на меня внимание и сказали хоть что-то.

Вечером, как три месяца назад в Попасной, мы сидели на точке у «Сезама» и обыгрывали противников в «Секу».

— А помнишь, как мы «Магазина» в карты нагнули тогда в Попасной? Все спички у них выиграли и еще по ушам надавали! — радовался «Сезам». — Он, кстати, когда на ротацию?

— После нас, наверное.

— «Магазин» — классный чувак. Не без придури, конечно, но нормальный. Девятку в зоне топнул и в «Вагнер».

— Так он со своим этим напарником по ушам отхватили, и опять пришли отыгрываться. БДСМмщики!

— И опять по ушам схлопотали!

— Да мы просто блефанули тогда классно, а они повелись.

«Сезам» за три месяца наладил добычу и доставку всего необходимого для нашего взвода. Благодаря его невероятным талантам мы ни часа не сидели без необходимого. Все, что было нужно, доставлялось не просто в срок, а с опережением. «Сезам», по своей сути, был потомком восточных купцов, которые создали «Шелковый путь» и доставляли товары из Китая в Европу. Его талантом было администрирование и выстраивание связей с поставщиками и потребителями.

— Как ты так оперативно все делаешь? — удивлялся я его способностям.

— Так, а что? Я же всегда ухо держу востро. Клиновое хоть и находится в низине, а рация-то у меня мощная. С Зайцево они связываются с промежуточной точкой, где этот «Мелкий» сидит. А я все слышу, что они ему говорят. Он мне потом дублирует: «Срочно нужно десять карандашей». А я ему знаешь, что в ответ?

— Ну?

— «Пять минут назад уже выехали в вашу сторону». Туда, значит, все, что нужно, везу, а оттуда мертвяк и раненых. Кто отвоевал уже свое.

От него я узнал, что «Цыля» скончался от полученных осколочных ранений, не поймав своего брата нациста.

Украинские «двухсотые»

После того как я вернулся после ротации в последних числах января, от командира поступило распоряжение собрать всех украинских «двухсотых», которые были раскиданы по нашим позициям. Наша самая главная разведка имела там какие-то дела с украинской по поводу обмена пленных, и именно они заведовали всеми контактами и переговорами.

— Как соберете их, доложи мне, — поставил задачу «Крапива».

— Соберем, но не сразу. Их тут сильно много. Да и часть мы уже просто прикопали. Там собирать было нечего, — предупредил я его. — После войны все равно будут раскопки. Мы там им палки навтыкали для родственников. Может, кто-то искать их будет. Они тут, в основном, все из одной бригады «Солдат короля».

Вечером на «Аиде» я встретил «Баса» и передал ему приказ командира.

— Да я уже знаю. «Птица» уже выходил на связь. Сказал собрать всех. Так примерно я помню, где они валяются.

— Ну, кто поцелее, берите, а те, кто совсем в куски, просто закапывайте и палки втыкайте.

— Нам сказали насобирать сто душ. Думаю, тут и больше лежит на нашей земле.

С того дня, когда у группы эвакуации появлялось время и не было сильных обстрелов, мы стаскивали тела противника к нашему подвалу и оттуда их перевозили в штаб. Больше всех мне запомнился украинский военный, который долго лежал возле рва и был ростом всего метр шестьдесят, не больше. Когда я проходил мимо, все время немного пугался, потому что выглядел он как ребенок в форме. Когда я увидел его первый раз, то подумал, что это «сын полка». Ребенок-сирота, которого усыновляло воинское подразделение во время войны. Обычно, эти подростки находились при штабе и выполняли мелкие поручения. Они ставились на довольствие и получали паек и обмундирование, которое перешивалось по их размеру. Я даже заставил перевернуть этого мертвого украинского солдата, чтобы посмотреть, сколько ему лет. Документы у него забрали сразу после штурма и установить личность уже не представлялось возможным.

— Судя по лицу ему лет сорок.

— Наверное. Сейчас уже и не поймешь. И зачем они такого маленького человека на передок загнали? — удивлялся «Досвидос», с которым я передвигался по позициям.

— Я думаю, когда мы перебьем всех более-менее дееспособных солдат, они будут брать и женщин, и стариков, и детей, как это делал Гитлер в конце войны. Война — это такой бог, который требует все больше кровавых жертвоприношений.

— Да нет… На такое не пойдет Украина, чтобы забирать стариков и подростков с женщинами. Это уже совсем по-скотски.

Я попросил ребят вынести его одним из первых, чтобы не натыкаться на него всякий раз, когда ходил по рву в сторону позиции Жени. В течение двух недель собрали всех, кто был целым. Так я и не понял, куда их отправляли дальше, но я точно знал, что каждого из них где-то ждали родные.

Два солдата

Лежит Иван. А рядом с ним Мыкола.

Два славянина. Мужика-солдата.

Увидишь в бане их, к примеру, совсем голых,

Тотчас подумаешь: «Так это же два брата!».

Лежат спокойно. Кровь их тихо стынет.

Морозна ночь, и им бы спать в кровати.

Иван из Брянска. Николай с Волыни.

Сошлись по вечеру, под Бахмутом, в накате.

Иван в окоп запрыгнул. Там трымався Коля.

Глаза в глаза. Стволы уперлись в брюхо.

Случилось так, что в суматохе боя

Отнять жизнь сразу не хватило духа.

— Хохол сдавайся!

— Рукы, кацап, в гору!

Они друг другу злобно вместо «здрасти».

— Не кипишуй, братан. Пыхтишь, как поезд скорый.

Давай ствол в землю… И расход по масти?

— Та що ты кажешь? Я тоби нэ розумию…

Нэ розумию я твоей кацапской мовы!

— Иди домой, братан. В натуре. Тут Россия.

Стрелять не буду. Пацана дам слово.

И тут, как коршун, прилетела тихо мина.

Завыли оба от ранений рваных волком.

Иван мать вспомнил… А Мыкола сына.

Шипели в ранах их горячие осколки.

Кровь вытекала. Жгут искали руки.

А вместе с кровью уходила в землю злоба.

Закрыла смерть глаза, и смолкли звуки.

На крыльях в рай взлетели мирно оба.

Лежит Иван. А рядом с ним Мыкола.

Два славянина. Мужика-солдата.

Им два креста вкопали деревянных. Новых.

Спокойно спите вечным сном, ребята.

22 сент. 2023

«Непонятки» с соседями

Окончательно заняв лес, мы окопались и стали ждать, когда «Пятерка» выровняет с нами западный фланг. Без этого мы не могли двигаться дальше и штурмовать позицию «Остров». На северо-западе леса находилось два оврага, в одном из которых был вырыт склад, где погиб «Грешам». Овраги упирались в низину, по которой протекал ручей, впадающий в ставок. Южнее ставка находилось поле, рядом с которым находились два участка с жилыми домами и хозяйственными постройками. В шестистах метрах на запад от нас располагалась большая автобаза, застроенная ангарами и двухэтажными промышленными зданиями — ремонтными цехами и гаражами. В мирное время там парковалась сельскохозяйственная техника, которая работала в полях. «Пятерка» уже больше двух недель билась за эту базу, но не могла зацепиться и выбить украинцев. Не успевали они выбить их с базы, как укропы проводили мощную артподготовку и контратаковали, выбивая «Пятерку» с занятых позиций. В Бахмуте воевали самые подготовленные и мотивированные части ВСУ. «Пятерке» достался трудный участок: Клещеевка и Мариупольское кладбище.

По договоренности с командиром штурмового отряда, который пытался брать эту автобазу, мы поддерживали их фланговым огнем во время их штурмов. Порой обстановка менялась в течение нескольких часов.

Основная проблема на войне — это связь и своевременность поступления информации об изменении ситуации. Там, где нарушена коммуникация, позиции брать можно голыми руками. Благодаря тому, что украинцы смогли грамотно ударить по штабам и нарушить логистику наших подразделений, им удалось провести успешное контрнаступление под Купянском и Изюмом.

Боевое подразделение — это живой организм, в котором связь является нервной системой. Если нарушить поступление сигналов от мозга к любой конечности, она перестает работать или начинает жить своей жизнью, хаотично выполняя нелепые движения. Без связи и координации передвижений даже самое боевое подразделение может ошибаться и делать необдуманные телодвижения.

— «Констебль» — «Айболиту»? Вижу на автобазе противника. Видимо, опять выбили они «Пятерку». Лазят там в наглую.

— Сейчас решим, что там можно сделать. Спасибо за информацию. Конец связи.

Я связался с нашими старыми друзьями — десантниками, которые по-прежнему приходили к нам на работу вахтовым методом и помогали ПТУРить противника.

— Братан, нужно выдвинуться в сторону крайней позиции в лесу и сделать пару выстрелов. Помочь соседям.

— А по чему стрелять?

— Ребята покажут. Там вас «Айболит» встретит.

— Легко, — ответил мне «Боцман». — Нам добежать туда час, где-то.

Десантники перетащили свою установку и сделали два выстрела по зданию автобазы буквально через полтора часа.

И тут же мне стали кричать в рацию, что мы ПТУРим своих. Оказалось, что пока они передвигались на позицию, наши уже сумели выбить ВСУ и обустраивали позиции для обороны. По счастливой случайности никто из «Пятерки» не пострадал. Один боец получил легкую контузию и несколько порезов от «вторички».

— «Констебль»! Больше так не делай! — кричал мне командир в рацию.

— Так они бы предупредили. По нам оттуда работали.

После этого случая я лично поехал с извинениями в «Пятерку» и договорился с их замкомвзвода о более щепетильном взаимодействии.

Подготовка к штурму «частника».

Нам всем было понятно, что в недалеком будущем мы возьмем «Остров» и будем заходить в «частник», который вытягивался в нашу сторону этаким валенком, примыкающим своей тыльной стороной к Артемовскому шоссе. Нижняя часть валенка была разбита на четыре участка домов, с огородами внутри участков. В среднем, в одном таком квартале находилось от двадцати до двадцати восьми домов. Кварталы были разделены асфальтовыми дорогами, которые и являлись артериями, по которым будут подвозиться БК и личный состав. Это были первые частные дома, куда нам предстояло зайти.

Мы с «Горбунком», «Пегасом», Женей, Ромой и «Эрнстом» стали просчитывать варианты захода в этот «частник» и высматривать дома, которые были превращены украинскими военными в опорные пункты обороны. Рассматривая их, мы старались думать, как противник.

— Как думаешь, Володя, где они посадили снайперов и наблюдателей? Вот ты бы, где их разместил?

— Вот домик интересный. Вот этот, 5ю который. Вот видишь, у него под крышей такое маленькое круглое окошко.

И он выше всех остальных. Вывод напрашивается сам собой.

— Не сильно просто?

— Ну на всякий случай нам бы сложить его ПТУРом. ПТУР для такой работы лучше всего, — слушая его я кивал головой, мысленно соглашаясь.

— Женя, поставь отдельного фишкаря, пусть он попасет этот дом и вот это окошко, — дал я распоряжение «Айболиту».

«Горбунок» оказался прав, и наше визуальное наблюдение быстро выявило блики оптики, которая мелькала в этом окошке. Это могло значить только одно: там засел наводчики, либо снайперская пара. И те, и другие подлежали уничтожению в первую очередь. Десантники удачно заптурили этот дом, с его окошком, и дом перестал представлять для нас интерес. Тактика, которую применял «Горбунок», называлась «НБО» — непрерывный беспокоящий огонь. «Человек-война», как назвал Володю один из журналистов, который приезжал к нам делать репортаж, был не просто солдатом, он был стратегом и философом военного дела. Обладая живым умом и хорошо развитой наблюдательностью, он мог придумывать неожиданные и спонтанные ходы, которые позволяли нам быть успешными.

Прозорливость и мудрость «Крапивы» — нашего командира — состояла в том, что он быстро понимал, кого и на какую должность можно поставить. Если бы «Горбунка» не вернули и не сделали командиром «тяжей» и затем всей артиллерии, история нашего взвода могла быть совершенно другой. «Крапива» видел наши плюсы и минусы и всегда давал нам шанс проявить инициативу и самостоятельность. А если это было необходимо, столкнуть с реальностью, заставив научиться на своем горьком опыте. То, как он снял «Антигена» просто выслушав доклад рядового бойца «Макса», то, как он отправил меня в ночной штурм, чтобы я перестал потакать беспечности бойцов, которые первое время пользовались моей чрезмерной добротой, то, как быстро он принимал решения, — все это и делало из него настоящего командира подразделения. Он имел талант разглядеть личные качества отдельного бойца и грамотно расставлял нас на те командирские позиции, на которых мы приносили максимальную пользу. Володя был одним из тех, в ком «Крапива» увидел то, что помогло нам стать более успешными. Он, как и все командиры, был думающей самостоятельной, порой авантюристичной, боевой единицей, которая не нуждалась в контроле и мотивации со стороны.

Рано утром мы пили утренний кофе с сигаретами у нашей буржуйки в подвале и беседовали о трудностях и радостях нашей жизни. Имея богатый опыт участия в психотерапевтических группах, я воспринимал наше общение как профилактику ПТСР, с которым мы могли столкнуться после возвращения домой.

— Задолбали они с этого «Острова» по нам долбить, — пожаловался я Володе. — Каждый день кто-то «триста».

— Так давай им устроим Варфоломеевскую ночь! Ты же психолог, должен понимать, что самое страшное для человека это что? — задавал мне вопрос «Горбунок» и тут же отвечал: — Неожиданность и неопределенность! Когда противник не знает, когда по нему прилетит, он начинает нервничать.

А это истощает.

Володя не бросал слов на ветер. Каждое утро он вместе со своим приятелем «Выдрой» брал два РПГ, десять «морковок» и выходил на позиции перед «Островом». К счастью, зарядов у нас было вдоволь. Утром, в обед и вечером они с «Выдрой» охотились и стреляли по позициям противника. Володя умел стрелять и прямой наводкой, и навесиком, и навскидку. Однажды я видел, как он объяснял бойцу, как работать с РПГ.

— Смотри… У тебя в бою не будет времени целиться по планке или еще как-то. Твоя задача: научиться работать за три секунды навскидку. Выбежал, стрельнул, забежал. Главное — попасть где-то рядом. Навести шуму и шороху. Желательно, в такое место, чтобы крошка бетонная полетела, мусор всякий, чтобы поражающих элементов было побольше.

Володя с «Выдрой», конечно, быстро надоели украинцам, и на них открыли охоту с дронов. Их пасли и пытались уничтожить сбросами и минометами. Но они были везучие. Или просто нравились смерти, которая не хотела их забирать.

Помимо этого, «Горбунок» хаотично бил по укреплениям и позициям украинцев из АГС и договорился с разведкой, чтобы ему докладывали сведения по перехватам об украинских «трехсотых» и «двухсотых». Там, где их было больше всего, он усиливал огонь из своих подручных средств. В общем, Володя экспериментировал и развлекался в силу своих возможностей.

Командиры направлений

Я чувствовал по тому, как вел себя «Крапива», который давно был на «изжоге», что скоро нам поступит приказ двигаться дальше. Находясь в очередной раз в Зайцево, я попросил его внести изменение в логистику управления нашего взвода и официально назначить «командиров направлений».

— С психологической точки зрения их нужно узаконить, — убеждал я его.

— Так и так всем понятно, что они командиры.

— Это называется в психологии: «легализация, или нормализация спонтанно выработанной стратегии поведения».

— А проще можно? — спросил он улыбаясь.

— Ну смотри, командир… Есть ты наш главарь — ты отдаешь приказы мне. Я их довожу до командиров групп. Они до рядовых бойцов. Правильно?

Он молча кивнул.

— Есть «Бас» со своими. Есть «Горбунок» со своей командой. Но так как мое подразделение сильно разрослось и имеет несколько направлений, у нас спонтанно выдвинулись три человека, которые за эти направления отвечают. Запад — «Айболит», восток — «Абакан» и центр — «Эрнст». Делов-то выйти по рации в эфир и официально, как командир, назначить их на эти должности. И мне удобно, и им добавит уверенности и солидности.

— Что это даст?

— Разгрузит меня. Чтобы они через голову не прыгали. Есть у них там проблемы, пусть со своими их и решают. Не смогут — выйдут на меня. Надоело мне за всем следить и контролировать.

— Хорошо. Про «Абакана» и «Айболита» все ясно, а третий насколько надежный боец?

— Вполне. Когда лес брали, я дал ему задачу поставить там «Корд» и фланги прикрывать, отсекая противника. Он не просто пулемет поставил, а стал сам на нем работать, потому что там все было на тоненького. И это не единичный случай, а, скорее, часть его натуры. Никаких к его бойцам нареканий. Дисциплина железная.

— «Крапива» — «Айболиту», «Абакану», «Эрнсту»? Поздравляю вас с назначением командирами направлений. Всем бойцам и командирам других подразделений, по внутренним вопросам обращаться к ним. Ваш командир по-прежнему «Констебль». Подтвердить приказ. Конец «звязку».

— Принято.

— Плюс.

— Ясность полная.

Неудачная ротация

За «Островом» ближе к Артемовскому шоссе находились два промышленных объекта, которые естественно были превращены в укрепы. С территории одного из них на протяжении всех этих месяцев выезжала тяжелая техника и доставала нас из крупного калибра. Мы, согласно нашей новой мифологии, обозначили ее как «Циклоп». Напротив, через дорогу, начинался Бахмут. Это был частный сектор с несколькими многоэтажками, которые как раз и пытались брать наши РВшники. Эта позиция была нами названа «Лабиринт». Позицию «Циклоп» обороняли восемь человек, которые менялись каждые двое суток.

— «Констебль», смотри, они тут каждые два дня меняются в одно и то же время, перед самым закатом, — доложил мне «Пегас». — Можно что-то придумать…

— Отличная идея! Покажи мне съемки их ротации.

«Пегас» включил мне запись, и я увидел, как ровно в семнадцать сорок к позиции подъехал модный минивэн «Мерседес Спринтер», из которого выгрузились и пошли к позиции восемь украинских солдат. Им навстречу вышла группа, отбывшая свой срок, и, приветливо махая руками, видимо, желала им хорошей смены.

«Вахтовики какие-то. С пакетиками своими и сумочками», — подумал я и вспомнил, как мой приятель Саня, который жил в Мегионе, недалеко от Нижневартовска, рассказывал, как работал с вахтовиками из Ивано-Франковска в 1999-м году. Эти ребята чем-то напоминали мне тех мужиков с Западной Украины, которые нормально зарабатывали, добывая нефть в России.

Понаблюдав за ними еще два дня, мы окончательно утвердились в том, что ротация у них происходит в одни и те же дни и в одно и тоже время. Нет на войне ничего хуже, чем размеренность и ритуалы. Любое расписание — это просто находка для врага. Я вышел на своего нового друга — командира десантников, с которым познакомился — и согласовал с ним интересную цель для «сто двадцатого» миномета. Мы в течение дня пристреляли его, немного обхитрив противника и беря на 50 метров дальше от места их подвоза.

Вечером, заняв место на крыше нашего дома в самой безопасной комнате, куда еще ни разу не прилетало из «стволки» и минометов, мы подняли «Мавик» и затаились в засаде.

— Чувствуешь азарт охотничий? — спросил я «Пегаса»?

— Да, — ответил он и улыбнулся.

— В детстве я очень любил читать книжки про индейцев Фенимора Купера. И когда он описывал битвы индейцев друг с другом, я чувствовал примерно то же, что чувствую сейчас.

Охота за скальпами открыта! — поделился я с «Пегасом» своими воспоминаниями. — Правда, война тогда была добрее, что ли. Хотя скальпы, как индейцы, мы с них не снимаем.

— И уши не режем, как американцы во Вьетнаме.

Мерс приехал вовремя — спасибо пунктуальности водителя. Время подлета мины равнялось сорока секундам. Ровно за сорок секунд, как эти две группы украинских солдат должны были встретиться, я дал команду нашему миномету.

— Вогхонь!

Как только две расслабленных группы украинских «вахтовиков» поравнялись друг с другом, в воздухе послышался характерный свист, и в десяти метрах от них взорвалась стодвадцатимиллиметровая болванка чугуна с радиусом поражения до трехсот метров, разбрасывая в стороны рой осколков и асфальтовой крошки. Все шестнадцать человек в секунду оказались на земле.

— Есть! Есть попадание! — радостно заорали мы с «Пегасом».

Половина упала и не подавала признаков жизни, вторая половина старалась отползти, из-за шока не понимая, что произошло. Мне сложно было быть безразличным к мучениям живых людей, даже если это был противник. И, при этом, я чувствовал азарт и удовлетворение от хорошо выполненной работы. Следом прилетело еще две мины, поставив окончательную точку в их мучениях. Живых среди них не осталось. Но смерть на экране выглядела ненастоящей. Экран помогал дистанцироваться и не принимать это так близко к сердцу, как в реальном бою. Особенно если это был ближний бой в окопах, в котором ты видишь страх и мучения другого человеческого существа. Пока я чувствовал сопереживание к противнику, была надежда окончательно не стать маньяком.

— Спасибо за работу, — поблагодарил я десантников. — По — моему, все шестнадцать «двести». Автобус выведен из строя. Чистая работа.

— Обращайтесь, — буднично ответил мне минометчик. — Видос скинете для отчетности?

— Несомненно.

Человек — существо уязвимое и хрупкое. Усилие, необходимое для того, чтобы лишить его жизни, несопоставимо с теми десятками лет, которые необходимы чтобы он был зачат родителями, сформировался в утробе матери, родился и вырос, преодолевая миллионы ежедневных препятствий и опасностей. У каждого солдата — за какую бы сторону он не воевал — есть родные, которые, как и он сам, верят в то, что он вернется домой к своим родителям, жене и детям. Каждая смерть на войне — это потеря, которая коснется множества людей. Сделает им больно и заберет будущее. Смерть останавливает реальность и время и перечеркивает возможность будущего. Как писал Мартин Хайдеггер — немецкий философ-экзистенциалист: «Смерть — это невозможность дальнейшей возможности». Смерть тотальна и окончательна. Жизнь этих шестнадцати солдат закончилась в предместье города Бахмута. Их тела, которые ночью эвакуировали украинцы, будут отвезены домой и захоронены в земле с красивыми речами и венками, покрытыми пафосными фразами. Но жизнь сотен людей, с которыми они были связаны, уже никогда не будет прежней. Как и моя жизнь — после этой операции.

— Как думаешь, «Констебль», почему они такие расслабленные тут? Ходят толпами как животные. Это же тупо, — оторвал меня от моих размышлений «Пегас».

— Наверное, «мобики». Профессиональные военные вряд ли бы так затупили.

— Многое от командира зависит. Некоторые умудряются построения для награждения делать в километре от ЛБС — линии боевого соприкосновения. Долбоебов хватает. А, может, просто необученные. Думают, что тут кино.

— Атутжопа!

У «Пегаса», как и у большинства моих бойцов не было высшего военного образования, но он понял элементарную систему войны. А система состоит из того, что твоя задача думать, как противник и ловить его на ошибках. И порой это занимает месяцы, а порой — минуты. Мы скорее всего убили шестнадцать человек. Это очень большое количество солдат, которые могли бы защищать укрепленный опорник много дней. И если их командир не идиот, то он понимает, что его маршрут подвоза пополнения спалили и ему нужно придумывать что-то новое — искать новую дорогу или менять время и выстраивать новую логистику. Основная выгода от диверсий на войне — это нарушение системы и порядка противника.

Вечером Володя вернулся с «Выдрой» в расположение и тоже поделился итогами дня.

— Прикинь?! Я сегодня выстрелил чуть ли не пятнадцать зарядов от РПГ. Аж затошнило. Самоконтузился, наверное.

— Прокапайся у медиков. Мне помогло после танка. А «Выдра» чего такой бледный? Тоже контузило?

— Да не, — ответил за него «Горбунок» и улыбнулся. — Мы там бегали от коптеров. Задолбали сволочи. И в один окоп запрыгиваем, а там нога чья-то и рука лежат. Совсем разобрало кого-то.

Он развел руками.

— Ну как бы для меня это уже нормально, а вот «Выдра» в шоке.

— Наш? — удивился я.

— Не. Нога без ботинка, в одном носке. А раз обуви нет, не наш, — пояснил мне Володя простую окопную мудрость. — А дальше там еще полтуловища. Точно не наш. Там такое место хорошее для выстрела. Мы его подвинули чуть в сторону. Я Сереге покажу, где он лежит.

Так и закончился еще один день войны специальной военной операции в нашем подразделении.

Добрый сосед «Киото»

Женины позиции на северо-западе были самыми передовыми и наиболее близкими к Бахмуту. У нас стало ритуалом облетать вечером с «Пегасом» линию фронта для контроля перемещения украинских «пидроздилов». Раз или два раза в неделю украинцы делали попытки беспокоящих накатов, с целью прощупать нашу оборону и выявить огневые точки. Когда мы засекали накопление живой силы противника, которые могли накатить на Женю, мы наводили туда огонь Володиных «тяжей» — АГС и СПГ — для профилактики и создания психологического давления на рядовой состав. Ближе всего с запада к нам было соседнее подразделение, с которым у нас с первых дней боев сложились отличные отношения. Не считая дружеского огня, что часто бывает в динамике продвижения и откатов, мы во всем поддерживали друг друга и действовали слаженно. Через командира мы договорились с ними о ночном прикрытии наших позиций и наладили постоянную связь с представителем второго взвода нашего седьмого отряда с позывным «Киото». Радиоэфир у нас совсем не подвергался цензуре и был похож на голосовой чат в режиме реального времени. В нем можно было поддерживать переговоры с различными подразделениями, в том числе и с соседями.

— «Констебель» — «Киото»? — намеренно коверкал он мой позывной.

— На приеме.

— Ночь темна и полна ужасов! Я заступил в свой дозор! — развлекался он в эфире. — Как там одичалые? На «Стену» не лезут?

— Могут. Нам нужна пара твоих драконов! — подыгрывал я ему в стиле сериала «Игра престолов».

— Драконы уже готовы и ждут сигнала.

— Тогда «Дракарис»! По точке XY. Расход два. Осколочнофугасными! Давай, японец!

Я мгновенно вспомнил японский и на автомате выдал:

— Осс. Сайкин до?

— Что?

— «Привет» говорю по-японски и «Как дела?».

— Нифига себе! Откуда ты знаешь?

— Жил в Японии. Мотоциклами торговал оттуда.

— Круто! Скажи еще что-то?

— Давай стреляй уже! Пожелаем украинцам «Оясуми насай»! То есть доброй ночи.

— Сейчас пожелаем, без базара!

Под руководством «Киото» было два восьмидесятимиллиметровых миномета, которые он любезно предоставлял нам ночью. При помощи них я и вел профилактический упреждающий огонь по возможным точкам накопления противника и помогал Жене отбивать «накаты», если они начинались в ночное время. На тот момент мы были хорошо укомплектованы ПНВ — приборами ночного видения — и легко вычисляли ночное передвижение противника, если оно происходило. Пацаны уже свободно ориентировались по карте и, если замечали ночной движ на передовой, тут же наводили туда восьмидесятимиллиметровых драконов «Киото».

— «Киото» — «Констеблю»?

— Да, «Констебель»? На приеме.

— Нужно накинуть пять вишенок в точку XY и доработать баклажанами.

— Сейчас сделаем им баклажанно-вишневый компот. Пусть твои повара смотрят и, если нужно, мы добавим специи! — отвечал он смеясь.

«Вишнями» мы договорились называть ВОГи, а «баклажанами» — мины от миномета.

Это была странная и забавная фронтовая дружба между совершенно незнакомыми людьми, которые никогда друг друга не видели и, при этом, могли троллить и подкалывать друг друга, и делиться информацией, которую можно было давать в открытый эфир.

— «Киото» — «Констеблю»?

— На приеме!

— Будет время, заходи в гости. Найти нас легко.

Мы там, где стреляют. В ста двадцати метрах от украинских позиций.

— Спасибо. Передавайте им привет, — парировал он. — Прийти не могу. Смокинг заложен в ломбард, а без него я никак.

— Мы подберем тебе новый из свежих трофеев!

— Я патриот. Ношу только фирменное — фабрики «Красный Октябрь»!

— Ладно, — ржал я над его шутками. — Давай по делу. Настало время компота…

С легкой руки «Киото» и остальные командиры стали называть меня на английский манер — «Констебель»! С ударением на второе «Е».

«Абакан», со своими ребятами продвинулся дальше заправки и окопался в лесополосе, чтобы быть поближе к следующему рубежу обороны противника, который находился в восьмистах метрах дальше на север, в районе газовой заправки и солевой базы. Подразделение разведчиков, которое двигалось по «частнику» за Артемовским шоссе, уже продвинулось и находилось напротив этой газовой заправки в трехэтажках. Поэтому украинцы оттянули свои тяжелые машины с крупнокалиберными пулеметами в Бахмут, чтобы РВешники не сожгли их. Больше они нам не досаждали нам своим огнем, и мы могли спокойно продвигаться по передку. Но ежедневный минометный огонь с их стороны велся регулярно.

«Горбунок» — человек-война

Володя практически переселился из Зайцево к нам в подвал, где у его ребят было оборудовано две комнаты. Он мог и должен был находиться при штабе, но там ему было скучно. Я был уверен, что он адреналиновый наркоман, как это часто бывает с военными, и уже не может без осознанного риска и дозы адреналина. Как главный герой фильма «Повелитель бури», который не мог долго сидеть на гражданке и постоянно возвращался в горячие точки. Володя жил на передовой своей особенной жизнью, параллельно выполняя роль наземной разведки, командира артиллерии, гранатометчика и штурмовика.

На фото боец «Горбунок»

Когда он оставался, мы часто общались по вечерам, сидя у буржуйки, попивая кофе и куря сигары, как джентльмены в закрытом мужском клубе. С двадцати двух до двадцати четырех часов было общее время, когда мы могли поговорить о прошлом и поделиться своими мыслями и переживаниями о настоящем и будущем. С двенадцати ночи мы, давая друг другу отдохнуть, делили ночь на два равных отрезка и по очереди дежурили на рации. Первая вахта заступала с полуночи до четырех утра, а вторая — с четырех до восьми. В девять обычно уже начинались «осадки».

Я был рад, что Володя появился среди нас на передке и стал бетонной опорой и надежным соратником в боевых условиях, помогая идти вперед своими присутствием и неуемной энергией. На тот момент я чувствовал сильную усталость из-за морального и физического надлома внутри. До его появления я не мог себе позволить полноценно спать днем, потому что мне необходимо было все контролировать и руководить группами и направлениями. А ночью я не мог спать, потому что с наступлением темноты начиналась вся хозяйственная движуха: поднос боекомплекта, сбор «прогноза погоды» и оценка ситуации, передача информации в штаб, просьбы о пополнении и множество мелких, но очень важных переговоров, которые позволяли мне быть в курсе происходящего и руководить процессом на передовой. Колоссальное напряжение, которое некуда было девать, распирало меня как внутричерепное давление, вызывая приступы гнева или апатии, которые я себе не мог позволить. Я, конечно, мог лечь и поспать, но всегда делал выбор в пользу бодрствования, чтобы быть в центре паутины, чувствуя каждый ее напряженный нерв. Как говорилось в старом анекдоте: «Прыщи на жопе никто не любит! Никто не любит прыщи на жопе! Замкнутый круг какой-то». С приходом «Горбунка» на передок я стал себе позволять спать больше и регулярнее, не опасаясь за то, что просплю очередной накат украинцев и потеряю позиции.

Я знал, что Володя понимает, что и как делать, чтобы наладить оборону и отпор. «Бас» жил в том же режиме, что и я, и выполнял свои задачи, в которые я естественно не лез, если он меня об этом не просил.

Рома «Абакан», конечно, мог меня подменить по административной части, но по части боя он был недостаточно опытен. Да и после назначения его командиром направления, у него было много своих задач. Володя стал недостающим паззлом в нашем отлаженном механизме и восполнил собой и своими талантами все недостающие компоненты. Его самостоятельность в принятии решений и склонность к риску, которые он проявлял постоянно, можно было расценивать и как достоинство и как недостаток. Но эти черты проявлялись им только когда это не угрожало никому, кроме него самого. Личный состав он берег и никогда не посылал бойцов туда, где не был сам.

К тому моменту он обучил очень многих бойцов пользоваться РПГ-7 и ввел на него моду среди бойцов. Я учился вместе со всеми, потому что до его прихода недооценивал использование гранатометов. В Чечне мы чаще пользовались компактными «Мухами», чтобы сэкономить в весе. Гранатомет — вещь тяжелая сама по себе. А если еще посчитать сами гранаты, то совсем неподъемная для длительных рейдов и беготни по горам. Честно говоря, до его прихода я относился к РПГ недостаточно внимательно.

— Смотри, «Констебль» — показывал он мне и комментировал, как правильно держать гранатомет с ТБГ — термобарическим гранатой. — Вот так, под углом сорок пять градусов, стреляешь, и она летит намного дальше. И если обычным зарядом ты просто поражаешь что-то, то термобаром ты выжигаешь площадь, как «Солнцепеком»! По сути, это карманный гранатомет, который обеспечивает поражение живой силы противника на сто процентов. В облаке раскаленного и горящего газа выжить невозможно.

— А по какому принципу это работает? — спрашивал я, рассматривая поросенка термобарической гранаты, похожего на полукилограммовую консервную банку с хвостовиком и прикрученным к нему порохом.

— Да просто. Там внутри две капсулы. Первая, взрываясь, распыляет облако горючей смеси, которое заполняет все пространство. А второй заряд воспламеняет его. И бах! У нас вспыхивает маленькое солнце с температурой три тысячи градусов. А, как известно, на солнце жизни нет.

— Сильно… И страшно.

— Особенно эффективно в городских боях. Заметил противника в помещении, закинул ему туда такого поросенка и все. Там шашлык.

Он улыбнулся своей жизнерадостной улыбкой.

— Ладно, пойдем мы с «Выдрой» постреляем по «Острову». Вчера нас там здорово прижал пулеметчик. Такая штука нас и спасла, — сказал Володя как про что-то обыденное и будничное.

— Вот ты молчун! Что там было?

— Да что там особо рассказывать?

Я молча смотрел на него и ждал от него рассказа.

— Ну, ты же знаешь, как заправку со рвом вы этим забрали. Я там с этой траншеи с «Выдрой» всю неделю стрелял по «Острову». То с «Корда», то с РПГ, то с десантниками ПТУРом по выявленным точкам. Короче, веселились немного, чтобы они там нервничали. Обычная наша тактика.

Он задумался, вспоминая последовательность действий, и вокруг его глаз собрались хитрые морщинки. Видимо, ему было приятно вспоминать то, что произошло вчера.

— Ну, я вчера и предложил «Выдре» залезть на эту следующую заправку и разведать, что там и как. Запрыгнули, значит, мы туда через позиции РВшников. Там побезопаснее было зайти.

— И?

— И попали под пулемет.

Он в упор посмотрел на меня.

— Залегли и лежим. Минут десять лежали… Только дернешься, и он опять кроет. Голову хер поднимешь. Лежать там смысла не было, потому что сто процентов нас бы там «птица» ВОГами закидала, или минометами бы накрыли.

Отполз я за стенку и подготовил четыре выстрела вот таких, — он показал мне на термобар. — Выстрелил я первый раз мортирой. Он в ответ. Я по слуху запустил второй выстрел. Смотрю, он притих.

— У тебя там прямо дуэль была: «Горбунок» против пулеметчика!

Я вспомнил афишу фильма франшизы «Хищник против Чужого».

— Только мы вставать, он опять. Ну тут я уже принципиально захотел убить этого козла! «Выдра» достает «обезьянку» и начинает корректировать меня.

— Что за «обезьянка»?

— Да зоновская примочка такая: зеркальце на палочке, чтобы из-за угла смотреть можно было, — пояснил мне Володя. — И я третий выстрел делаю, и «Выдра» кричит: «Готовченко!».

— Идти туда, конечно, так себе решение, — улыбнувшись заметил я.

Мне было интересно и тревожно за него одновременно.

— Вот я и оставил «Выдру» на фишке и решил продвинуться дальше. Сказал ему, что, если не вернусь через десять минут, пусть возвращается на базу, а услышит автомат, пусть идет на помощь. Выдвинулся и дошел до такой там второй заправки. Газовой.

— На что ты надеялся? Там же могла оказаться куча ВСУшников!

— На внезапность! Страшно, конечно, было, но, а что делать? Зато смотри, что мы там добыли!

Он стал вытаскивать на свет Божий радиостанции, пауэрбанки и пару ночников.

— И пять сумок с БК! Все, видишь, не зря.

— Пиздец ты, конечно, самурай! — сказал я.

А в то же время подумал: «Нахер ты так рискуешь?».

Но не стал это озвучивать, понимая, что он все равно будет делать то, что умеет и считает правильным. Так было просто по одной причине — Володя был воякой.

— Короче… Если ты не угомонишься, то я тебя сдам командиру, и ты получишь люлей, — взял я его на понт, чтобы хоть как-то остановить его безрассудство.

Первое время он ходил по позициям и стрелял по противнику исключительно сам. Я пытался объяснять ему, что, стреляя за бойцов, он тем самым не дает им проявлять собственную инициативу и получить практический навык стрельбы. Он вел себя как взрослый, который все делает за ребенка, не давая ему развиваться. Бойцы смотрели, разинув рот, как он стреляет из РПГ. Помогали ему заряжать гранатомет, но сами стреляли редко. Володя сменил тактику и стал заставлять и их стрелять по противнику. Постепенно бойцы втянулись и стали учиться у него этому важному ремеслу. Особенно резко это произошло, когда они увидели, как гранатомет в руках «Горбунка» превращается в волшебную палочку, которая помогает снизить потери и выбивает противника за двести метров, в отличие от гранат.

Разведка «тяжей»

Вечером «Горбунок» удивил меня еще больше.

Оказывается, он взял с собой еще двух человек из своей группировки «тяжей» и самостоятельно произвел разведку правой стороны позиции «Остров». Они выдвинулись все тем же маршрутом, которым они с «Выдрой» прошли в прошлый раз, и, добравшись по посадке до газовой заправки, которая примыкала к Артемовскому шоссе, заползли на нее.

— Вот смотри, — стал он мне показывать видео, которое он заснял в украинских окопах на «Острове», — видеофиксация для командира и тебя, что мы там были. Думаю, можно штурмовать позицию.

— Как ты туда попал? — удивился я. — Когда ты все успеваешь?

— Я, знаешь, очень спокойно реагирую на стрессовые ситуации, — начал он свой рассказ. — Мы с тобой поговорили, и я думаю: «А почему нет?». Собрались и выдвинулись. Я им приказал ничего не трогать по дороге туда, чтобы не демаскироваться.

— И что там? Никого нет совсем?

— Дошли опять до газовой заправки и никого не встретили. Она там в ста пятидесяти метрах от первого окопа на «Острове».

На востоке от газовой заправки через шоссе находилось три пятиэтажных здания, которые уже перешли под контроль РВшников. И заправка, и база были как на ладони и хорошо просматривались и простреливались с верхних этажей этих домов. Именно поэтому украинцы откатились на сто метров севернее и засели на солевой базе, которая была более укреплена.

— И оттуда вы зашли на «Остров»? — все еще не мог я поверить в безбашенность «Горбунка».

— Там за заправкой еще было несколько строений, в которых РЭБ украинский сидел. Помнишь?

— Да. Такие три домика.

— Вот я туда пять морковок РПГ закинул, своих оставил на прикрытие и уже один добежал до первого окопа, чтобы ребят не подставлять.

— Там же метров сто? — не переставал я удивляться «Горбунку». — И что там?

— Да окоп как окоп. Гранат полно было. И патронов.

В общем, вывод простой: можно брать «Остров» с этой стороны. Я уже и командиру доложил про это, чтобы он не от тебя это услышал, — улыбнувшись сказал Володя.

— То-то я смотрю, командир полчаса назад на меня вышел и говорит, что «Остров» брать нужно. А это, значит, с твоей подачи.

Дебют «Абакана»

Мы с командиром и «Горбунком» решили работать утром, без артиллерийской подготовки, и использовать фактор внезапности. За все эти месяцы, которые украинцы поливали нас с «Острова» всем, чем попало, я выучил расположение их позиций досконально. Я десятки раз смотрел на «Остров» сверху, глазами «Пегаса». Я видел его через поле из противотанкового рва. Я мог закрыть глаза и представить эти позиции в проекции 3D — со всеми изгибами, выпуклостями и впадинами рельефа. Траншеи и шесть блиндажей позиции тянулись на восемьсот метров параллельно противотанковому рву с востока на запад — от газовой заправки к ставку, за которым начинался частный сектор Бахмута. Лес, в котором находились позиции Жени, находился метрах в двухстах южнее шестого блиндажа. Между противотанковым рвом и траншеями украинских позиций лежало большое замерзшее поле с неубранными злаками и комьями смерзшейся земли. Обороняло, по моим подсчетам, эту позицию примерно человек сорок бойцов, рассредоточенных по всем укрепам.

Я договорился с «Басом» о коротком варианте эвакуации, который мы сделали через позиции РВшников. И заходить мы решили тоже оттуда, чтобы сократить дистанцию выноса раненых и подноса боекомплекта.

Это была первая крупная операция для «Абакана» как командира направления. Я вызвал его и его помощника — «Эльфа» — на совещание, и мы договорились о плане.

Я смотрел на Рому и испытывал двойственные чувства по отношению к нему. Он был человеком, который помогал мне и был всегда рядом — с первого дня захода нашего отделения на позиции. Я знал, о чем он может переживать, знал его сильные и слабые стороны и понимал, что ему нужно проявиться как командиру. Как говорил «Антиген»: «Настал твой звездный час». Наступило время выйти из тени.

«Эльф» был пятидесятилетним старшиной из СОБРа.

Я его отобрал месяц назад в свою школу обучения командиров групп, и это была его первая операция в этой роли. Ночами, когда мы дежурили на фишке, он часто угощал меня «конем», сделанным по его особому рецепту. Его жгучая смесь кофе, чифира и сгущенки отличалась особенной термоядерностью. Три глотка этого пойла открывали мне веки как Вию и не давали спать часов восемь. При этом сердце естественно превращалось в пламенный мотор, который выбивал из ребер ударную партию группы «Рамштайн».

Ближе к шести вечера ветер нагнал густые, тяжелые тучи с юга, видимо со стороны Азовского моря, и пошел снег.

Снег на Донбассе в большом количестве выпадает нечасто, а этим вечером он повалил большими хлопьями, скрывая черноту земли, воронки и разрушенные здания. Снегопад был настолько густой и липкий, что не позволял поднять вверх птичку и разглядеть что-либо впереди в пятидесяти метрах. Это было большое везение, которым мы и воспользовались. Я вспомнил, что нам выдавали белые маскировочные халаты, которые я называл «костюм снежинки», и быстро разыскал все имеющиеся у нас в подразделении экземпляры. Большинство из них лежало у нас в подвале, а часть уже успели разобрать по группам.

Мы быстро сформировали три штурмовые группы по три человека и всех переодели в маскировочные костюмы. Первую группу я собрал из БСников, которые имели опыт службы в армии и принимали участие в боевых действиях. Второй резервной группой руководил «Эльф», а третью группу возглавил «Абакан».

— Короче, мужики. Задача такая…

Я осмотрел их в их костюмах и про себя назвал их хороводом «Снежинка».

— Первая группа, незаметно, не создавая шума, заходите отсюда — вдоль забора у заправки. Перемещаетесь к этим зданиям, которые стоят сразу за ней, и занимаете первый окоп, в котором вчера не было ни одного человека, и создаете нам плацдарм для дальнейшей работы. Группа Ромы, страхуете отсюда. А ты, «Эльф», берешь на себя это направление и кроешь их всех. Начинаем в шесть. Вопросы?

— Нет вопросов.

Штурм «Острова»

С вечера я предупредил соседей из РВ, что мы будем заходить через них и работать на «Острове» и попросил их, если будет необходимость, прикрыть нас огнем. По моей команде «Снежинки на выход!» первая штурмовая тройка перепрыгнула шоссе, зашла на газовую заправку и, никем не замеченная в этой метели, подошла к первому блиндажу. Закидав его гранатами и законтролив четырех украинцев, находившихся там, они выдвинулись дальше по траншее. Вслед за ними подтянулась резервная группа и заняла круговую оборону. К сожалению, снег помог двум украинским фишкарям остаться незамеченными и спрятаться в дальнем отдельном окопе. Украинцы, пользуясь метелью, обошли их сзади и убили двоих наших из резервной группы, а третьего ранили. По счастливой случайности сзади уже подходила группа «Абакана» и убила, в свою очередь, одного из украинцев, а второго спугнула. Он скрылся в северном направлении, и искать его не стали.

Первая штурмовая группа окружила второй блиндаж и кинула в него две гранаты, после чего из него послышалось: «Не стреляйте! Мы сдаемся!».

— «Констебль», мы взяли семерых пленных. Что делаем дальше? — услышал я в рацию их вопрос.

— Да ну нахер? Втроем семь человек?

Я опять, как и в случае с «Артеком», не мог сразу поверить в успех этой операции.

— «Абакан»! Выдвигайтесь туда и заберите у пацанов пленных. Первая штурмовая, передадите их и двигайтесь дальше. Пока они не опомнились, нужно забрать как можно больше позиций!

На войне, как и в жизни, часто наши прогнозы и ожидания не сбываются. Я ждал, что штурм «Острова» обойдется нам в несколько десятков убитых и раненых, но благодаря огромному количеству обстоятельств мы зашли и закрепились на нем с минимальными потерями. Командир по своему обыкновению совершенно не лез в наши дела, требуя только своевременных докладов.

— «Констебль», как ваши дела?

— Отлично дела! Два блиндажа наши. У противника четыре «двести» и семь взято в плен.

— Семь? Это круто. Главное, не останавливайтесь. Подтягивай туда резервы с тыла, и сразу занимайте все, что можно. Давай, «коммерс», стриги капусту, пока фарт прет! — пошутил радостный командир.

— Рома? «Абакан»? Давайте давите дальше. Пусть пацаны идут и идут. Дай им подкрепление. «Эльф» пусть к ним присоединяется, и берите самую высокую точку. У них там главный укреп.

— Принял.

— Стратегически важно закрепиться там, чтобы нас с запада труднее было контратаковать.

Третий блиндаж тоже взяли с наскока и, быстро зачистив его, двинулись дальше. В четвертом блиндаже и на его подступах проснувшийся противник грамотно организовал оборону и штурм увяз. «Горбунок» бегал по подвалу и переживал, что не может поддержать их своей артой из-за сильного снегопада и большого разлета ВОГов. Не выдержав, он сам выдвинулся с двумя бойцами на «Остров», прихватив с собой максимальное количество гранат для РПГ-7 и термобаров. В течение часа штурм был завершен, и мы взяли самую высокую часть позиции — блиндаж номер четыре.

— «Констебль» — «Эльфу»? Блиндаж наш! Слава ЧВК!

— Молодцы! Лучшие!

В этом блиндаже нам досталось огромное количество трофейного вооружения и боеприпасов к нему. Мы вызвали минеров из штаба, которые обезвредили украинские ловушки и заминировали подступы к нашим позициям. Это удалось сделать достаточно простым способом: они просто изменили направление направленного взрыва МОН-90, которые украинцы забыли взорвать. Нашей группе повезло в очередной раз, а противник сделал за нас всю работу по минированию позиций. Бойцы, наученные опытом предыдущих боев, выставил фишкарей с «ночниками» и приготовились к ответной контратаке «немцев». Рутинно, как только мы заняли украинские позиции, стали лупить минометы, гранатометы, крупнокалиберные пулеметы, стрелковое оружие и снайпера из частного сектора западных окраин Бахмута.

— Пацаны! Нам нужно так закрепиться на этой точке, чтобы вас не выбили, — дал я команду группам.

Дополнительно я завел туда две группы из свежего пополнения, равномерно распределив их между старичками.

— «Абакан», занимай со своими газовую заправку и гаражи возле нее. Ночью на фишке должно быть по два человека. В ста метрах от вас находится солевая база, и там противник. Не дайте им вас выбить. Вечером «Пустырник» обещал подкинуть ПОМок, чтобы вы заминировали все подходы с севера!

— Принято.

Пленные

Еще до того, как привели пленных, на меня вышел командир группы РВ, которая стояла в трехэтажках, и сообщил, что снимает для меня отряд снежинок, которые ведут мне подарки.

— Кстати, «Констебль», чуть не забыл. Мы тут прижмурили одного вашего кента украинского. Он с ваших позиций вдоль забора крался и напоролся на наш секрет. Заблудился, видимо.

— Принял. Раз вы прижмурили, то и трофеи ваши. Документики бы только в штаб его отправить со всеми вместе.

— Передадим. Договорились.

Когда в подвал привели пленных, которым очень сильно повезло дойти без приключений: шел снег, и из-за него украинцы не могли накрыть их и наше сопровождение минометами. Я мельком взглянул на их осунувшиеся лица и сгорбленные плечи и стал дальше руководить боем, наблюдая, как их укладывают лицом в пол в ожидании представителей штаба. Двоим из них медики стали оказывать помощь, перевязывая осколочные ранения, полученные ими в блиндаже. Через тридцать минут из штаба приехал старшина взвода, чтобы лично допросить их и этапировать после первичного допроса дальше в тыл. Он взял себе в помощники «Баса» и стал проводить первичный опрос.

— А чего это у вас так перегаром несет? — удивился наш старшина, оглядываясь по сторонам.

— Так это от этих, — кивнул в сторону пленных «Бас».

Несмотря на то, что в подвале стоял густой запах, состоящий из аромата буржуйки, давно не стиранных вещей, медицинских препаратов, кофе, табака и человеческих тел, с приходом пленных в помещении повис дух вчерашнего алкоголя не лучшего качества. Перегар перебивал все запахи, отравляя собой воздух. Дополнительным бонусом, который помог нам в штурме «Острова», стал жесткий бодун, в котором находились все украинские военные.

— Вот это газовая граната! Да, Серега? Не то, что твоя, которую ты там распылял, — пошутил я, подходя и здороваясь со старшиной.

— Кто старший? — громко крикнул старшина, как будто думая, что украинцы глухонемые и не могут его услышать.

— «Констебль», у тебя переводчик есть?

— Я… Я старший. Старший лейтенант, — подал голос один из пленных.

Его по команде старшины быстро подняли и посадили на стул.

— Ты командир этой группы?

— Я. Позывной «Горыныч».

— «Горыныч»? То-то я смотрю от вас так и несет паленым! — заржал старшина. — Не ссы, «Горыныч», с вами теперь все будет в порядке. Откуда?

— Харьковская тероборона. Мобилизованные.

— Сколько лет?

— 1970-го года рождения, — глядя исподлобья ответил он.

— Срочку где служил?

— Нигде. Я учился, когда СССР развалился, и получил лейтенанта уже в Украине.

— Ладно. Разберемся. Поднимите всех, — приказал старшина.

Он стал, не спеша прохаживаться мимо строя пленных, расспрашивая их и задавая невинные вопросы. Шестеро из них были в возрасте, и только один был помладше и отвечал на суржике — смеси украинского и русского языков. Сначала он стал немного дерзить, но после того, как старшина заметил ему, что с таким гонором обычно долго не живут, он испугался.

— Хлопцы… Та я гхотов сотруднычать. Тильки нэ вбывай-те, — затараторил он.

— Молодец! — похвалил его старшина. — Умный парень. Сколько вас там еще на «Острове»?

— Може двадцать, може двадцать пьять. Не бильше.

Старшина посмотрел на меня, давая понять, что работы еще много.

— Ладно. Грузите в мой «Патриот» лейтенанта, и того бойца, — указал он пальцем на молодого.

— Могу только этих забрать. За остальными через час приедут. Документы и личные вещи тоже заберу.

Старшина забрал гаджеты и их ксивы и уехал в Зайцево.

Глядя на этих возрастных мужиков, я вспомнил передачи, которые смотрел отец в 2014-м году про то, как начинались «Майдан» и гражданская война на Донбассе. Вспомнил, как переживал из-за этого отец, как стали портиться отношения с украинской родней, которая стала обвинять его в агрессии России. Вспомнил многотысячные митинги в Харькове в поддержку России. «Интересно, что бы было, если бы мы тогда защищали не только Крым — нашу стратегическую базу военно-морского флота в Азовском и Черных морях, но начали бы СВО? Как бы разворачивались события и за кого бы сейчас воевали эти мужики?» — думал я.

Вопросы были риторические, но хотелось пофантазировать о том, что Харьковская область точно была за Россию и нужно было ее забирать тогда.

Контратака «немцев»

В подвал вернулся довольный, раскрасневшийся «Горбунок» и сел пить чай. Я слышал, что он был на позициях и хотел расспросить его лично о том, что там происходит. Сам бы он вряд ли стал рассказывать подробности. Володя вел себя в бою как гусар и был скромен и лаконичен как спартанец, когда дело доходило до рассказов. Но уж если он начинал рассказывать, это было красочно. Он просто нуждался в первом уточняющем вопросе.

— Ну, как там мои? Закрепились? — издалека начал я.

— Да, нормально. Помог им там немного с последним блиндажам. Уперлись в него и не могли пробиться.

— И что получилось? — продолжал я выпытывать у него детали.

— Да я тут ходил, ходил. Слушал, слушал, как они взять ничего не могут. И решил помочь им.

— А мне-то почему ничего не сказал?

— Так я командира спросил, он разрешил. Я и взял вместо автомата РПГ и гранат и побежал туда с парой бойцов. Разведал там, в чем проблема. Они мне говорят, мол, не могут выбить хохлов из блиндажа. А ты же знаешь, я хорошо навскидку работаю с гранатомета. Рассредоточил их там по секторам, дал команду подготовиться штурмовой группе и кладу два выстрела прямо в блиндаж. Разношу все к ебеням! Командую:

«На штурм»!

— Ничего себе. То есть вот они там толкались, толкались, и тут ты раз на белом коне и все пошло-поехало!

— Пришлось там пару человек немного повоспитывать. Группа штурмовая пошла, а эти из прикрытия им в спину по-сомалийски стреляют. Дебилы! Дал там леща одному, автомат забрал и в бой.

— Эх! Плохо ты Володя смотрел в детстве фильм «Чапаев». Так рисковать нельзя. Ты же командир!

С этого штурма началось повальное увлечение стрельбой из РПГ среди бойцов. Многие видели, как «Горбунок» разнес блиндаж и помог продвинуться группе, кто-то слышал про его подвиги от других. Бойцы стали просить научить их его стрелять из гранатомета, что он с удовольствием и делал. Он не просто учил их стрелять — он мотивировал их и объяснял преимущества РПГ перед гранатами.

— Вот смотри… — чертил он на земле палочкой схему. — Вот противник и его окопы. Вот ты. Чтобы кинуть гранату, тебе нужно подползти на метров тридцать, и вероятность, что тебя убьют, достаточно велика. А когда ты стреляешь с гранатомета, тем более навесиком, ты можешь и за двести метров быть, и даже за триста. Эффективность разрыва намного больше.

А если термобаром вмазать, то тут вообще жара! Понимаешь?

— Угу, — соглашался и кивал головой боец.

— Ну, тогда бери РПГ. Так… Становишься вот так. Смотришь, чтобы сзади никого не было. Кричишь: «Выстрел!». И стреляешь.

— Выстрел! — орал боец и производил пуск.

Граната летела в сторону противника и взрывалась в «частнике».

— Отлично! А теперь просто бери и тренируйся. Вышел поссать, захвати РПГ и ебни по ним. Идешь куда-то, захвати «трубу» и еще раз ебни! Стреляй постоянно — и научишься.

Следующий день

Ночью украинцы попробовали заползти с солевой базы на газовую заправку, но пацаны расстреляли по ним по несколько рожков и отогнали их, дав понять, что это уже наша территория.

На следующий день, мы подготовились и стали штурмовать оставшиеся позиции «Острова» с двумя укрепленными блиндажами. Дорога к ним шла на спуск и хорошо простреливалась с «частника» Бахмута. Поэтому я приказал пацанам двигаться не по траншее, а укрываясь за бруствером со стороны наших позиций. Первая штурмовая группа так и шла первой и заняла без боя остальные укрепы. Ночью украинцы покинули «Остров», и он полностью перешел под наш контроль. Когда парни первой штурмовой группы заняли последний блиндаж, их всех троих сняли снайпера — они получили огнестрельные ранения конечностей разной тяжести. Но, к счастью, то ли снайпера были криворукие, то ли погодные условия не позволяли стрелять более точно, несмотря на близость между ними и нашими. Когда я доложил, что позиция, которая досаждала нам два с половиной месяца и вокруг которой вырос миф о ее несокрушимости, была взята за два дня с минимальными потерями в два «двухсотых» и четыре «трехсотых» бойца, командир пообещал представить всех без исключения участников штурма к правительственным наградам.

К вечеру «Пустырник» прислал десять обещанных мин ПОМ-2Р, и я вызвал бойца из группы «Абакана», про которого он говорил, что тот в теме.

— Знаешь, что это? — спрашивал я и показывал на мины.

— Конечно! — с самоуверенной ухмылкой ответил молодой боец лет двадцати трех.

— Как взвести на боевую?

Он, молча и не задумываясь сделал все как по учебнику и радостно посмотрел на меня.

— Готово!

— Мастер!

Было приятно осознавать, что мое подразделение превратилось в машину, располагающую разными специалистами, в отличие от первых дней нахождения здесь.

— Вот тут, тут и тут нужно заминировать, — показывал я места на карте.

— Сделаем, — просто ответил он.

Забрав мины, боец ушел на «Остров».

Вечером я, по обыкновению, законектился со своим эфирным приятелем.

— «Киото» — «Констебелю»? — уже сам искажал я свой позывной.

— Хав ар ю, мистер Констебель? — коверкая английские слова поприветствовал он меня. — Слышал про вашу победу! Поздравляю, вас май женераль!

— Аригато, «Киото-сан».

Мы договорились с ним, что раз в час он будет простреливать позиции между «частником» и крайними блиндажами «Острова», чтобы ночью «немцы» не пробовали накатывать на наши еще слабо укрепленные позиции.

Эта местность административно уже являлась частью города Бахмут и, захватив ее, мы официально вошли на его территорию. С этого момента, согласно картам, мы фактически воевали уже в городе. Впереди оставалась только солевая база и небольшая база ремонта сельхозтехники, которая была в двухстах метрах севернее. А дальше начиналась Харьковская улица — южная граница частного сектора города, который нам предстояло брать.

Постапокалипсис и «Безумный Макс 4»

Утром меня вызвал командир и сказал, чтобы я приезжал за пополнением и обсуждением дальнейших планов. Я хотел пойти пешком, но в этот раз решил рискнуть прокатиться и вызвал «Бахмут-такси». За мной приехала наша видавшая виды четверка, которая массово производилась на территории России, Украины и даже в Египте. Команда «Баса» по-доброму отжала ее у эвакуационной группы Зайцево, которые ее просто бросили у завода, когда миной ей пробило все колеса. Ребята нашли в Опытном резину и оставили ее себе. Задние седушки у нее были удалены, и в ней легко могло размещаться два «трехсотых», или «двухсотых» лежачих бойца. Это было произведение искусства, которое не стыдно бы было показать в старом фильме «Безумный Макс». Эта машина полностью соответствовала постапокалиптическому миру, в который я переместился из рафинированной Москвы. Бензобак был пробит, и вместо него между ног у пассажира стояла двадцатилитровая пластиковая канистра с бензином и пристроенным к ней насосиком.

— Если что-то прилетит, я превращусь в Гастелло — вслух подумал я, зажимая этот импровизированный бензобак между ног.

— Да не переживай «Констебль»! Если что, сгорим вместе. Раз, и сразу в Вальхаллу! — поддержал меня водитель.

Еще с Чечни у меня был страх передвигаться в районе боевых действий на транспорте. Я много раз видел последствия подрывов техники на фугасах, видел, как калечит людей, которые сидели внутри БТРов и БМП. Как только я открыл дверь этой колымаги, у меня в голове сразу стало прокручиваться кино «Бесславная гибель в консервной банке». Страх, которые накатывал волной, делал ноги ватными и вызывал желание блевануть. Усилием воли я сел на переднее сидение, вцепился в торпеду и чуть ли не крикнул: «Давай быстрее! Рванули отсюда!». И хотя линия фронта отодвинулась на целый километр, я ничего не мог поделать с этой фобией и боязнью замкнутого пространства, в котором я терял мобильность и контроль над ситуацией. Мой страх был для меня абсолютно логичным и функциональным. Машина, в отличие от одиночного бойца, это приоритетная цель. В этой машине мне точно обеспечена смерть, и она не будет легкой. Расслабился я только когда выскочил из нее у штаба в Зайцево.

— А заплатить? — крикнул мне вдогонку водитель такси с смехом.

— Постой здесь. Никуда не уезжай. Я сейчас вернусь, — на автомате выдал я ему фразу, при помощи которой кидали таксистов в девяностые.

«Крапива»

В этот раз, когда я вошел в штаб, у меня было полное ощущение, что я настоящий командир. Что-то поменялось в принятии своей компетенции в этой должности. До этого, когда меня называли этим словом, моя гражданская неуверенная часть всегда ставила под сомнение это звание:

— Ну какой ты командир? Самозванец! Ни опыта, ни образования.

В этот раз я не услышал этого голоса. Я заглянул внутрь себя и встретился взглядом с жесткими глазами и лицом, закрытым балаклавой с низко надвинутым безухим трофейным шлемом.

— Не ссы, «Констебль»! Я тут, — поддержал меня мой внутренний вояка.

— Благодарю за службу! — услышал я голос командира и вынырнул из себя наружу. — Вы молодцы!

«Крапива» крепко пожал мою руку.

— Служу России! — смущаясь от похвалы, выдавил я.

«А в “Вагнере” так же положено отвечать?» — успел подумать я и решил, что важно не так, как правильно, а так, как я чувствую.

Я рассказал подробности штурма, показал точки, которые мы назвали «Крит-1» — «Крит-6», и рассказал, что с шестого блиндажа прекрасный обзор на частный сектор, в который должна заходить «Пятерка». Я не имел навыка городских боев, и это пугало меня. В полях все было понятно, а в городе, где все перемешано и неясно, где свои, а где чужие, я боялся растеряться. Перед отправкой в Молькино я много смотрел роликов и репортажей о боях в Мариуполе, Попасной, Лисичанске и Соледаре. В одном из них рассказывали, как украинские морпехи отрезали группу ребят из ДНР в многоэтажке, и она держалась в окружении около восемнадцати дней. Им повезло, и они выжили. Но не всем так везло, как им.

— Видишь, как все легко получилось, — переключил «Крапива» мое внимание на позитив.

— Да, я сам не ожидал. И с «КСП» они оттянулись, и отсюда.

— Не дураки. Понимают, что, потеряв ключевые позиции остальные удерживать бессмысленно. А может потому, что это уже не 24-я ОМБр. Не упоротые нацики. А тероборона харьковская, — предположил командир, сверля меня своими колючими глазами. — Ладно. Давай отдыхай до утра. Тебя там пополнение ждет.

— Очень кстати! — решил я играть с ним на опережение.

Я понимал, что командир погонит нас дальше, тем более что РВшники уже продвинулись до «частника» Бахмута, и мы могли отстать от них.

— Там еще два объекта осталось. Думаю, в ближайшие дни их брать.

— Это правильно. Действуй!

— Перегруппируемся и начнем.

— Констебль, сейчас ты опять будешь двое суток перегруппировываться? — по своему обыкновению подколол он меня.

Когда он хвалил меня, он как будто боялся, что я тут же расслаблюсь и начну косить и филонить, и поэтому любой комплимент заканчивался обязательным мотивационным пендалем.

— Короче, даю тебе один день на твои маневры, и двигай дальше.

Несмотря на то, что он был младше меня на год, у меня была на него проекция как на отца или старшего. Я честно признавался самому себе, что избегаю с ним тесного общения. «Крапива» был колючим и неудобным в коммуникации. Он, с одной стороны, мог открыться и рассказать о себе личную информацию, но, при этом, очень четко обозначал свои границы. Я понимал, что это неизбежно, если ты занимаешь командирскую должность. Как только ты сближаешься с человеком и в тебе путается роль командира и приятеля, тебе становиться сложнее напрягать его, даже если это нужно. Наверное, он мог быть более открытым с командирами своего уровня. С теми, с кем он воевал в Африке и других местах. Иногда его пацанская часть выскакивала в виде шуток и эмоциональности. Но большую часть времени он соответствовал своему позывному. Он, как и Володя, был человеком войны. Гражданка была для него серпентарием, где было много непонятных нюансов и политики. Где все друг друга хотели обмануть и поиметь. А его мир был прост и понятен. Тут мы, а там они. Правильно все то, что помогает побеждать, и неправильно все то, что этому мешает. Однажды, когда мы вместе пошли в баню и разговорились о гражданке, он спросил:

— А как ты меня охарактеризуешь?

— У тебя нарушено базовое доверие к миру. Когда тебе кажется, что тебя хотят наебать, это не так. Это просто капиталистический мир, где каждый преследует свои интересы.

Вся история взаимодействия людей, народов и стран — это история вечного поиска компромиссов, при которых я могу удовлетворять свои потребности не в ущерб другому.

С Украиной мирным путем договориться не удалось.

— Война — это просто один из быстрых способов урегулировать этот вопрос, — ответил мне командир.

— Не самый лучший, но порой единственно возможный. «Пушки — последний довод королей».

— Кто это сказал?

— С легкой руки кардинала и первого министра Франции Ришелье, о котором мы читали в детстве в «Трех мушкетерах» на всех отливаемых во Франции пушках чеканили латинскую надпись: «Ultima ratio regis» — «Последний довод короля». Эта фраза пошла гулять по свету, тактично намекая всему миру: если калибр вашей пушки меньше, чем у нас, то с нами лучше не спорить. А сто лет спустя король прусский Фридрих II Великий повелел отливать эту надпись на своих пушках, с сермяжной немецкой простотой заявляя всем: «У кого пушка длиннее, тот Король! А у кого короче, тот может идти в жопу!».

— Немцы в плане войны были хороши. Но мы и их нагнули. И тут всех нагнем, — подвел итог дискуссии командир.

— Другого выхода у нас уже нет. Но это еще не конец истории…

— Да?

— Артиллерия считалась Богом войны ровно до 6 августа 1945 года, пока кто-то из американцев не написал на корпусе атомной бомбы «Малыш»: «Ultima ratio regum». Так последним доводом современных «королей» стало ядерное оружие, и с тех пор считается, что именно оно является самым весомым аргументом, который был предъявлен миру всего однажды, зато очень ярко и убедительно.

Пополнение прислали из «стареньких». Насколько я слышал на тот момент, «Проект К» закрыли в декабре и перестали давать ЧВК «Вагнеру» набирать заключенных. Поэтому к нам стали привозить тех, кто был набран ранее, но не был на передке, а строил «Линию Сталина». Это была линия укреплений с минными полями и зубьями дракона.

— Привет, мужики! Мой позывной «Констебль». С этого момента я ваш командир.

Я смотрел на бойцов и видел, между нами, огромную пропасть. Им было страшно, как мне три месяца назад.

— Много говорить не буду. Завтра выдвигаемся в шесть утра, пока темно. Вам каждому выдали часы, так что я за вами приду в пять сорок пять. Запоминайте самое главное: когда пойдем, расстояние между вами должно быть не меньше семи метров, если вы, конечно, хотите выжить. Двигаемся и контролируем друг друга. Слушаем меня беспрекословно. Вопросы?

Они молча покачали головой.

— Хорошо. Если сможете, то постарайтесь поспать.

Домашняя обстановка

Ночевать я пошел к «Горбунку». Он был в Зайцево на базе «тяжей». Ребята встретили меня тепло и усадили попить с ними кофе. Сквозь пелену сна я отвечал им на вопросы про последние штурмы и понимал, что единственное, чего я сейчас хочу, это спать. Особую заботу ко мне проявлял боец, которого я называл «Старый». Он пришел в «контору» с воли, но имел криминальное прошлое. Не успел я снять броню и разгрузку, положить автомат и каску, как он тут же стал предлагать мне ништяки. Первое время сладкого мне не хотелось, да его и не было. А когда пошли первые трофеи, ребята стали делать «разгоны». Шоколада с конфетами стало много, но больше я налегал на печенье. Бывали дни, когда кроме кофе и печенья я не ел ничего.

— «Констебль», будешь кофеек?

На фото боец «Старый»

Я сонно кивнул ему головой.

— А конфетку или шоколадку?

— После бани. Помыться хочу сначала и один побыть. Сил нет пацаны разговаривать.

А сам в то время думал: «Дай отдохнуть уже мне “Старый” и не приставай со своей заботой!».

«Пионер» выделил мне отдельное место рядом с теплой стенкой. Тут я мог раздеться до белья и поспать в спальнике в одних трусах. Мне не нужно было сидеть на рации, думать и решать задачи, от которых зависела жизнь людей. Я мог просто лежать и тупить в телефон, в котором была закачана музыка и фильмы. Периодическое уединение — это одна из базовых потребностей любого человека. Каждому из нас требуется время и пространство, в котором я могу быть только с собой. Наверное, пацаны, которые годами жили в тюрьмах и зонах, в местах, где у тебя физически нет возможности побыть одному, были лучше адаптированы к проживанию в общежитии в отличие от меня. Я же нуждался в этих минутах и часах, когда я мог быть только сам с собой и наслаждаться кантовским «звездным небом над головой и моральным законом внутри меня» в полном одиночестве. Поэтому я любил ходить с передка в Зайцево в одиночку. Здесь же, на территории «тяжей», я мог в полной мере и со всеми удобствами удовлетворить эту экзистенциальную потребность в уединении с наибольшим комфортом.

— Все! Спать! — говорил я и отворачивался от них к стенке.

Я втыкал наушники и перемещался в мир кино, музыки или размышлений. Отдельным удовольствием был сон без обуви. Еще с армии я знал, что ноги во сне нужно держать чуть выше, чем голову, чтобы во время сна создать отток крови. Так, кстати, спали самураи и умные японцы. Эти часы и минуты позволяли мне оставаться гражданским и надеяться по возвращению очень быстро адаптироваться к мирной жизни. Именно поэтому я слушал чаще всего попсу и шансон, с его простыми человеческими чувствами и жизненными трагедиями маленьких чеховских людей.

— Спокойной ночи, «Констебель» — шутил я с собой над своим воякой.

— И тебе не хворать, психолог, — миролюбиво отвечал мой солдафон. — Смотри не расслабляйся. Подъем в пять тридцать.

— Сам не проспи… — думал я, проваливаясь в вату сна.

Ровно в шесть утра я вошел в помещение, где размещались «пополняхи», ожидая увидеть собранных бойцов, ожидающих выдвижения на передовую с серьезными, сосредоточенными лицами. Но вместо этого я услышал коллективный храп спящих мудил, которые не смогли встать вовремя.

— Подъем блядь! — заорал я — Вы что дети? Не можете встать вовремя? Если вы не способны на такую мелочь, вы трупы. Жить вам пару дней от силы с таким подходом к дисциплине.

Я стал толчками поднимать это сонное царство потенциальных «двухсотых».

Бойцы заметались по комнате и, к моему удивлению, очень быстро поднялись и собрались.

— Куда ты тащишь свой контейнер? Зачем тебе на передке мешок с барахлом?

— Там вещи теплые… Нужное все, — выпучив глаза скороговоркой тараторил боец.

— Да там этих вещей, которые остались от убитых, тонна!

В бою добудешь себе что-то хорошее. А не добудешь, там они тебе уже не понадобятся, — говорил я ему, глядя в лицо, как старшина, которого играл Бондарчук в «Девятой роте». — Выкидывайте все лишнее! С собой берем не больше пяти килограмм!

Я вел пополнение и привычно прислушивался к небу и звукам вокруг.

«Странно, почему я не слышу ни одной птицы? — подумал я и стал высматривать хоть одного воробья или синицу. — Нет. Птицы не глупые существа. Все живое, кроме мышей и домашних животных, покинули места боевых действий. Мертвая зона. Там, где высокоразвитые животные убивают друг друга, остальным не безопасно».

Выйдя из Зайцево, я привычно посмотрел направо и залюбовался заревом, которое освещало пылающий Бахмут.

И с южной, и с северо-западной части пылали пожары, которые возникли от прилетов нашей артиллерии. С юга, как я знал, наши подразделения уже воевали в частном секторе. Соседи справа — разведка — воевали среди домов с самого начала, а мы были в километре от первых домов. Я слышал, как работала арта, видел прилеты и слушал шум боев со всех направлений. Было ощущение причастности к некой большой силе, которая давала ощущение крепкого тыла и чувство локтя. Первое время нахождения здесь мой мозг был сосредоточен только на повседневных задачах, и я чувствовал себя маленькой песчинкой, зажатой со всех сторон врагами. Глядя на общую работу всего подразделения, а не только моего отряда или отделения я ногами ощущал мощные корни, которые держат меня в этом мире.

«Интересно, как там родители? Батя и мама», — задумался я вдруг.

С матерью у мня всегда были сложные отношения. Я был младшим ребенком, и все сорок лет она пыталась меня переделать и перевоспитать. Хорошо нам с ней было только когда между нами была дистанция.

«Надеюсь, что у нее все хорошо с ее онкологией и нет рецидива».

Я вспомнил, как она читала мне морали и улыбнулся:

«Просто она такой человек. Ничего уже с этим не поделаешь, и нужно просто смириться и перестать защищаться.

Я же знаю, что она все равно любит меня таким, какой я есть, и переживает».

— Каково это второй раз ждать сына с войны? — проснулся вояка. — Пожалел бы мать.

— Кто бы говорил? — ответил гражданский. — Это благодаря тебе я тут.

— А я не про это. Мать у нас из многодетной семьи. Там же одиннадцать детей было. Откуда у нее навыки разводить твои психологические сопли? Там выживать нужно было, а не чувства на кулак наматывать.

— Это все понятно и проговорено все на бесконечных сессиях у психотерапевта. Но тепла-то хочется.

— Сам теперь себе тепло оказывай. Ты же немаленький.

Все ждешь, чтобы она заговорила на иностранном языке.

Как могла, так и воспитывала. Что могла, то и дала. С голоду не пух? Нет. Жить было где? Было. И вещи какие-никакие были.

— Ладно. Может, ты и прав. Да и кто его знает, вернусь я или нет.

— Ты как хочешь, а я умирать тут не собираюсь, — сурово пресек меня внутренний Чапаев. — Ты вон лучше, что-то хорошее вспомни. Пацанов, которые, наверное, помнят о тебе, девчонок…

Я вырос в то время, когда слово Бог и религия только возвращались в обиход народа после семидесяти лет гонений. Первые мои ассоциации, хоть как-то отсылающие к мистическим силам, были связанным с мифами древней Греции и мультфильмом про возвращение Одиссея. Для меня понятие Бога навсегда сроднилось с мудрым старцем, который рассказывал двум мальчикам о далеких странах и давал им мудрые советы про то, как стоит прожить свою жизнь.

В процессе жизни у меня сформировалась своя концепция понимания Бога, к которой я привык мысленно обращаться в трудные минуты. Тут, ежедневно рискуя жизнью и здоровьем, мне не о чем было Его спрашивать… Здесь можно быть только благодарить за каждый прожитый день и надеяться, что будет следующий. Я просил Его быть полезным для людей, которые рядом. Родина, патриотизм… это сильно высокие и обезличенные слова, за которыми может скрываться все, что угодно. Здесь для меня Родиной были те, кто воевал со мной рядом. Точно так же, как когда-то в Чечне моей Родиной были пятнадцать человек моего взвода, с которыми я бегал по горам.

— Деду тоже, знаешь, непросто было, наверное, как и всем, кто воевал в Великую Отечественную и чью память нам нельзя предать, променяв на шмотки и машины хорошие, — напомнил вояка.

— Четыре года он по окопам пролазил. Как он это выдержал?

— Ни бронежилета тебе, ни гранатомета.

— Прошел в составе Второго Украинского фронта до самого логова нацистов и вернулся домой.

Эти размышления являлись для меня самым главным ресурсом, который позволял мне наполняться психологически и морально. В этих образах, конкретных людях, родителях, моих сослуживцах спецназа ГРУ и тех, с кем судьба свела меня здесь, и заключалась моя Родина. Все то, что мне рассказывал отец, все мои детские воспоминания, герои книг и фильмов, которые я смотрел и брал для себя как образец для подражания. Патриотизму нельзя научить… Как нельзя научить любви. Здоровой любовью можно любить только то, что дает тебе такую же любовь и заботу. И вкладывать свои силы и эмоции можно только в то, во что ты веришь и что хотел бы сделать лучше.

Контратака

«Si vis pacem, para bellum». «Хочешь мира, готовься к войне». Это выражение принадлежит римскому историку Корнелию Непоту, который приписывал его фиванскому полководцу Эпаминонду. Он убеждал граждан Фив не поддаваться на уговоры о мире, чтобы не попасть в рабство. Позднее римский писатель Флавий Вегеций произнес похожую фразу, которая тоже вошла в историю: «Qui desiderat pacem, praeparet bellum» — «Кто желает мира, готовит войну»!

На войне недостаточно захватить позиции. Захваченные позиции необходимо удержать. Все войны — это непрерывная череда завоеваний и удержаний земель. Какую бы мы ни взяли империю, которая вела завоевательные войны, первым делом, что она делала, пыталась насадить свою власть, завоевать доверие проживающего народа, или уничтожала тех, кто этому активно противился.

Захватив «Остров», мы ждали ответных действий со стороны украинских военных. Самой сложной позицией являлась газовая заправка, которая была недостаточно оборудована для обороны. Помимо этого, в ста метрах от нее находился мощный укреп — «Соляная база». Рыть окопы под самым носом у ВСУшников было невозможно, поэтому бойцы «Абакана» закрепились в трех бетонных гаражах, которые были в ста метрах от заправки и позволяли простреливать ее территорию. Эту позицию, как и всю площадь «Острова», нещадно засыпали минометами.

— «Абакан» — «Констеблю»? Рома держите эти гаражи. Обязательно, чтобы постоянно кто-то был на фишке!

— Один человек всегда тут, а остальные в гараже, в смотровой яме прячутся. Сильно кроют очень. «Сто двадцатыми» крышу пробило в одном гараже. Хорошо, что мы в другом были — так бы завалило нахер.

— Ночью ставь с «ночниками» пару человек — пусть смотрят. Нам никак нельзя оттуда уйти.

— Я ставлю. Все делаем, как положено. Мины, которые вчера прислал, уже поставили. И по фронту, и с северо-запада, где была самая большая опасность, что они могут атаковать нас с частного сектора.

Вечером я собрал в подвале команду «Абакана». Это были обстрелянные и опытные бойцы — командиры штурмовых групп, часть из которых вернулась на передок после госпиталя.

— Короче… Командир просил передать вам всем свою огромную личную благодарность! Просил передать, что все, кто участвовал в операции «Хоровод снежинок», будут представлены к государственным наградам.

Я видел, что ребятам приятно было услышать не казенные фразы, а человеческие слова, которые говорили, что командир верит в них и может на них рассчитывать и положиться.

— Рома, вот тебе планшет, чтобы ты мог корректировать нашу арту по точкам. Под личную ответственность взял.

— Все сделаем. Тем более у нас теперь новый талисман.

— Какой?

— Рысь с котятами! — удивил меня Рома. — Искали склады ВСУшные и нашли. У этих, кстати, у харьковской теробороны на шевронах рысь.

— Она с какой стороны от траншеи? С нашей или с той?

— С нашей.

— Берегите ее! Смотрите, чтобы ни специально, ни случайно ничего с ней не было. Может, ей еды дать какой-то?

— Так мышей миллиард! Она тут ест от пуза.

— Ну и отлично! Короче, нужно, чтобы в каждом окопе у вас было по ящику гранат. Не меньше. А лучше по два. У вас там есть свой запас и у «Баса» еще возьмите. У него есть.

В двенадцать часов я отпустил ребят и вышел на связь с «Киото», с которым я и Володя еще днем пристреляли все опасные направления. Их расчеты находились в северной части Иванграда и легко дотягивались до нашей позиции. Их помощь позволяла отдохнуть ночью нашим «тяжам», которые неустанно трудились днями. Я, как главный герой фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», мог сказать: «У нас было два восьмидесятимиллиметровых миномета, два АГСса, один «Сапог» и сотни гранат! Не то, чтобы все это было категорически необходимо в поездке, но если уж начал собирать коллекцию, то к делу надо подходить серьезно». АГС-17 — автоматический гранатомет станковый «Пламя» — отлично может накрывать большую площадь за счет разброса гранат в шахматном порядке, каждая из которых поражает живую силу противника в радиусе десяти метров. Да и минометы с осколочно-фугасными минами имели отличную убойную силу. Вместе с «Островом» нам достался уникальный немецкий прибор ночного видения, который сочетал в себе и тепловизор и дальномер, показывая точное расстояние до цели. Прибор я доверил бойцу с позывным «Гири», который зарекомендовал себя как ответственный боец. Это был щуплый невысокий паренек из проектантов родом из Таджикистана. Хотя внешне выглядел как принц из Саудовской Аравии. Несмотря на всю грязь, которая быстро облепляла бойцов на передовой, ему удавалось поддерживать свой внешний вид на высшем уровне — насколько позволяла ситуация. Он был пунктуальный и аккуратный боец, который до того, как стал штурмовиком, заведовал промежуточной базой снабжения на второй линии обороны. «Абакан» посадил его на самую высокую точку «Острова», на позицию «Крит-4», с этим чудо-прибором и дал задание следить за окрестностями в оба глаза.

— «Констебль», на нас движется противник, — сообщил он в час ночи.

— Сколько их?

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… двадцать пять, двадцать шесть… — продолжал считать он.

— Спасибо товарищу Шольцу за этот чудо-прибор!

И Господу, за то, что этот прибор оказался у нас! — вырвалось у меня. — «Киото» — «Констеблю»? Братан, сейчас очень нужна будет твоя помощь! На нас серьезный накат намечается.

— …пятьдесят один, пятьдесят два… — продолжал считать «Гири».

Украинцы подползали к нам группами по двадцать человек с трех направлений. Я вышел на группы на «Острове» и предупредил их об этом и попросил Женю поддержать их фланговым огнем из леса. Сначала мы приглушили их наступление из гранатометов, а затем стали бить по хвостам их группы из минометов, чтобы создать впечатление, что их отрезают с тыла. Когда работаешь против колонны, необходимо бить в первую и последнюю машину, чтобы создать панику в середине. Я использовал эту тактику и против пехотных групп. Первые мины и «вишенки» АГСа легли рядом с противником.

— Насыпайте по квадратам, — крикнул радостно «Гири».

Мы сделали второй залп чуть ближе к нашим позициям.

— Юг, тридцать, — продолжал корректировать он.

Была вероятность, что противник уже подошел ближе к «Острову» и нужно было отработать наверняка.

— Давай отработаем АГСами семь залпов по пять «вишенок» и добавим по «улитке» веером с юга на север от последней корректуры, — попросил я «Киото».

Таким образом мы накрыли всю площадь их вероятного движения к нашим позициям.

— «Гири»! Будь постоянно на связи и докладывай мне о любых их передвижениях!

Самое опасное направление было у газовой заправки, где до позиций врага было всего сто метров. Я слышал со своей точки, как украинцы стали кричать:

— «Трыста»! Я «трыста»!

— «Абакан»! Берете все по две гранаты и кидаете в сторону базы, насколько хватит сил. Просто забрасывайте их гранатами, чтобы они не опомнились.

Этот накат нам удалось отбить очень быстро. Не успев штурмануть наши позиции с наскока, украинцы отползли назад и, видимо, стали перегруппировываться.

Следующую попытку они предприняли в три. Сначала обстреляли с гранатометов заправку и гараж, в котором была наша позиция. Они делали четыре выстрела из РПГ и пытались сблизиться с нашими позициями маленькими штурмовыми группами по три человека. Мы начали хаотично насыпать им в ответ, корректируя огонь по вспышкам, которые во время взрыва отсвечивали строения соляной базы и заправки. Удалось отбить и этот накат. Украинцы отступили и растворились в зданиях солевой базы.

— «Киото»! Ты красавчик!

— Передам это нашим минометчикам.

— Пацаны, — вышел я на связь. — Не расслабляйтесь. Не повторяйте ошибок противника. Они булки расслабили, и мы их взяли. Лучше не выспаться, чем умереть.

— Принято, командир, — ответил за всех «Абакан».

Третий накат они попытались произвести в пять утра, когда уже плохо работала оптика. Они решили зайти со стороны «частника» и заправки.

— «Констебль», — вышел на связь Рома, — опять ползут. Несколько групп. Метров пятьдесят до них.

— Херачьте по ним рожок за рожком, без остановки.

Я РВшников еще попрошу поддержать вас с этой стороны.

Украинцы были достойны уважения. Чтобы выдвинуться на ночной штурм, нужно иметь стальные яйца. По моей просьбе РВшники разрывными пулями исполнили хеви-метал из «Утеса» по южной окраине базы. Минометы, автоматы и крупнокалиберный пулемет работали как слаженный оркестр, создавая такую плотность огня, что к нам не смогла бы подползти не только тероборона, но и самые крутые подразделения спецназа — английский САС, американские «Морские котики», или пакистанский «Черный Аист».

У Ромы был сработанный коллектив с четким распределением задач. Несколько человек вели огонь, а несколько набивали магазины и подавали патроны. Когда группа работает просто на подавление противника и хаотично стреляет по нему, двенадцати магазинов хватает на десять минут стрельбы.

В моих группах, как при коммунизме, каждому требовались его способности, и воздавалось по труду. Если группа не слажена, то у нее был всего один процент из ста выжить чудесным образом. Война такого не прощает. Этот накат мы тоже отбили.

— «Констебль» они отползают. У них есть «двести». Тянут его волоком.

— Поздравляю тебя, Рома. И захватили позиции, и смогли отстоять.

После этого мы назвали позицию на газовой заправке «Минотавр». Она стала лабиринтом, в котором заблудились и были съедены чудовищем ЧВК три украинских наката. Я внутренне поблагодарил себя за то, что грамотно организовал оборону и мог доходчиво донести до пацанов свой план и без паники и спешки руководить боем. С опытом боев и пониманием стратегии и тактики я стал звучать более убедительно для себя и для бойцов. С того момента, как я стал ощущать себя полноценным командиром, я стал более продуктивным. Видимо, это неосознанно чувствовалось и бойцами.

Если подчиненные тебя не слушают, это значит, что ты как командир и авторитет звучишь неубедительно. Командиру необходимо правильно доносить информацию до подчиненных. Правильно и грамотно расставлять акценты и находить индивидуальный подход к командирам групп, чтобы они дальше передавали эту информацию без искажения. Командир, — это, в первую очередь, грамотный специалист по подбору персонала и психолог. Когда ты умеешь сам мыслить системно и видишь всю ситуацию с высоты птичьего полета, ты можешь учитывать множество разрозненных факторов, которые, как в калейдоскопе, складываются в твоей голове в единую, целостную картину. Ты начинаешь быть не внутри ситуации, а над ней. Из плоскости горизонтального боя ты взлетаешь на крыльях БПЛА и видишь всю картину целиком. И именно это позволяет на миг опережать противника и побеждать. Важнее этого только «господин-случай» и «госпожа-везение»!

Когда стало светать, я вышел на связиста командира и доложил, что все накаты отбиты практически без потерь. Потери были только на западной позиции «Крит-6», где продолжал работать криворукий снайпер.

— «Констебль», у нас опять раненый в руку.

— Да, что у вас там за урод работает? Никому нормально в голову попасть не может, — шутил я солдафонским юмором.

— Да неясно. Мы только головы и подставляем. А он все в руку и в руку. Может, гей, и ему мужиков стрелять жалко? — ржал боец. — Бегите, мальчики… Бегите… В натуре, может, пидор?

На войне невозможно не сойти с ума без черного юмора и специфического отношения к смерти. Смерть — штука страшная и опасная. Но бравируя своим пренебрежением к ней мы преуменьшали стресс от постоянного хождения по краю. Юмор, ирония и сарказм — величайшие подарочки матушки-природы для солдата. В такие моменты я часто вспоминал великолепный фильм, в котором были собраны лучшие актеры СССР «Они сражались За Родину», с его великолепным юмором в исполнении Василия Шукшина, Юрия Никулина и Евгения Буркова. Поколение актеров, часть из которых лично участвовала в войне и имела государственные награды, очень честно и натуралистично играло бойцов Красной армии. Юрий Никулин, Анатолий Папанов, Владимир Басов, Михаил Пуговкин, Зиновий Гердт, Владимир Этуш, Иннокентий Смоктуновский и сотни других актеров, сформировавшие наше отношение к простому советскому солдату. А чего стоили комедии Леонида Гайдая, который воевал в пехоте и имел две медали и орден? Умение смотреть на смерть философски и с юмором — это лучшая профилактика ПТСР на передке.

Но больше всего у меня могло вызвать посттравматическое расстройство то, что люди в Украине, выросшие на тех же самых фильмах, могли воевать на танках с фашистскими крестами, жить в городах с улицами, названными в честь Бендеры и Шухевича.

«Интересно, стоит ли еще памятник на Хрещатике Василию Быкову — знаменитому “Маэстро” поющей эскадрильи? Или снесли в угоду новой политике ненависти к своему прошлому? Как эта сова натягивалась в их головах на глобус? Как еврей “Зе”, дедушка которого воевал и был героем, может чествовать нацистов из карательного батальона СС, уничтожавшего его народ тысячами? Что в головах у этих людей?» — задавался я вопросами и, не находя ответов, запрещал себе это делать, чтобы не тратить и без того дорогую энергию.

В районе одиннадцати утра украинцы начали бить по нашим позициям из гранатометов с территории гаражей, которые находились в поле в ста метрах севернее солевой базы, прямо напротив центра «Острова». «Пегас» заснял их работу и по методичности и отточенным действиям минометного расчета стало ясно, что они профессионалы. Судя по записи, против нас поставили воевать подразделение, которое было прекрасно экипировано и уже имело немалый боевой опыт.

Я почувствовал, как адреналин выделился где-то в глубинах моего мозга, дал команду об опасности моей нервной системе, и волна тревоги сменилась злостью.

«Ну, вот ты и дождался наемников. Все, как ты заказывал», — подумал я.

— Смотри, как ловко стреляют твои украинские коллеги, — показывал я видео «Горбунку». — Может, устроим минометную дуэль двух маньяков?

Володя внимательно рассматривал видео, а после с улыбкой посмотрел на меня. Стало понятно, что он тоже по достоинству оценил минометчиков противника и уже задумал недоброе. Через час по гаражу, в котором скрывался расчет украинского миномета, стали прилетать «сто двадцатые» мины и с шестого раза сложили его, погребя под собой всех, кто там был.

— Вот и вся дуэль. Со счетом один — ноль в матче Россия — Украина победил миномет «Нона».

Последние укрепы в поле

На момент штурма двух последних укрепов перед входом в город подразделение так разрослось, что я физически уже не мог запомнить не только рядовых штурмовиков и бойцов второй и третьей линии обороны и эвакуации, но и позывные командиров групп. У меня были мои замы, командиры направлений, и были те, с кем я делил одну комнату: «Бас», «Горбунок» и «Пегас». То, что я перестал запоминать позывные бойцов, не было цинизмом, это был естественный ответ психики на частую и быструю смену состава подразделения, мою общую усталость от хронического недосыпа и многозадачность, с которой приходилось сталкиваться на передовой. Как в любом бизнесе, в этой работе были важны: четкие постановки задач и контроль их выполнения. Конечно, к тем, кто был в первом составе моего отделения, кого я привел сюда три месяца назад, я испытывал особенные чувства. Особенно я переживал за «Абакана», которому сейчас достался непростой участок обороны.

— «Абакан» — «Констеблю»? Как погода?

— Обильные непрекращающиеся осадки с утра до вечера по всему «Острову» уже четыре дня с тех пор, как мы отбили последний накат. — доложил мне он. — Газовую заправку практически разобрали. Мы оставляем там два человека на фишке и перемещаемся на «Остров».

— Не забывайте их менять. Береги себя, Рома. Приходи вечером на «Аид», поговорим про дальнейшие планы.

Мы перенесли наш подвал и штаб на семьсот метров ближе к передку. «Бас» и «Древний» нашли новое помещение в подвале трехэтажного здания, недалеко от школы в Опытном, в которой располагались разведчики, а «Контекст» с подручными сделал там ремонт. Приехали пацаны-связисты и установили две «балалайки» — большие станции связи для работы с артиллерией и командирами групп, разместив антенны на крыше. Предыдущее место стало известно украинцам, и туда стало прилетать все чаще. Эта трешка была с двух сторон удачно прикрыта другими домами, но и тут по ней регулярно работал украинский танк. До административной границы города в этой стороне оставался километр. Невидимая черта, которая отделяла поселок Опытное от города Бахмута, проходила по Малому Троицкому переулку, но это была территория РВ. Нам предстояло заходить по полям, а для этого нужен был последний рывок.

Я вызвал вечером Рому и «Эльфа», которые с ходу начали рамсить друг с другом. Между ними была конкуренция, которая была вполне понятна и объяснима. «Абакан» был из зеков, а «Эльф» — профессиональный военный из спецназа, но ему приходилось слушать приказы недавнего заключенного, и его самолюбие и профессиональная гордость были ущемлены. Я послушал их взаимные претензии в течение пяти минут, и они оба стали раздражать меня своим маханием друг перед другом своими членами.

— Короче, поднимитесь на этаж выше и подеритесь. Набейте друг другу рыла, и мы сможем сесть и планировать работу дальше. Вы оба меня затрахали!

— Ну че ты, «Констебль»? — стал оправдываться Рома. — Мы же по приколу.

— Командир, да все нормально, — стал успокаивать меня «Эльф».

— Одному сорок, а второму пятьдесят, а вы как дети в песочнице. Я что должен тут с вами семейные расстановки по Хелленгеру делать? Или закрывать ваши подростковые гештальты? Вы решите уже, у кого длиннее, и мы будем работать.

— Да, мы готовы. Честно, командир.

— Ок. Тогда план такой…

Я показал им съемки, которые сделал «Пегас», и мы обратили внимание, что здесь не было окопов или блиндажей.

По всей видимости, именно здания, расположенные на территории автобазы, являлись укреплениями. У нас были опасения, что в лесополосе с западной окраины базы были «немцы». Точного подтверждения этому не было, и поэтому я на всякий случай об этом тревожился. Мы обсудили с ними, кто войдет в две штурмовые группы, которые будут заходить на базу, и кто их поведет. Программой минимум для этих двух групп было зайти с запада и востока и, воспользовавшись проломами в бетонном заборе, быстро заскочить туда и закрепиться в двух крайних зданиях.

База представляла собой территорию двести на триста метров с четырьмя небольшими промышленными одноэтажными строения по углам и одним огромным капитальным амбаром в центре. На ее территории находилось множество разбитой техники и промышленного мусора. Визуально мы не наблюдали противника, но я был уверен, что он там есть.

— Промежуточная задача: зайти туда, закрепиться вот в этих двух крайних зданиях и постепенно выдавить противника со всей территории базы.

— План понятен, — ответил «Эльф», которому предстояло командовать одной из групп.

— Что за бойцы у тебя, «Эльф»?

— Как обычно: боевые бомжи.

В отличие от чисто одетых, по европейским стандартам, украинских военных наши солдаты выглядели как кроты-землекопы. Они были в засаленных, покрытых слоем грязи и земли бушлатах, которые хорошо маскировали их в этих условиях. Иногда, когда я смотрел на наши позиции в съемках «Пегаса», я не мог их отличить от кучи мусора или бугорка земли, пока они не начинали шевелиться. Поехать и выкупаться в бане каждый из них мог раз в две недели. Но, как только он попадал на позиции, он тут же покрывался коркой маскировочной грязи, которая сбивала с толку противника. Когда враги видели перед собой не какого-то «спешела» в нарядном бронике и модной каске, они воспринимали их как недоумков и орков. В окопах твой внешний вид не решает ничего. Наши разбойники были мотивированы заскочить в окоп и хлопнуть лохов в их нарядной экипировке, чтобы забрать у них все хорошее. Как мои друзья из казанских группировок, мы были похожи на гопников из неблагополучных районов, которые в девяностые ездили раздевать мажоров в Москву.

Недаром Мел Гибсон взял для своего фильма «Апокалипсис» цитату из одиннадцатитомной «Истории Цивилизации» историка и философа Уильяма Дюранта: «Великую цивилизацию нельзя завоевать извне, пока она не разрушит себя изнутри». Чем изнеженнее становится общество в государстве, и чем больше оно погрязает в поиске легкой жизни и удовольствий, тем быстрее оно деградирует и становится жертвой внешних врагов. Если мы внимательно посмотрим на историю разных цивилизаций, обращая внимание на их периоды взлета и падения, то сможем увидеть многочисленные подтверждения этого наблюдения.

Самый яркий и широко описанный пример — Римская империя. Пока Рим был объединен единством интересов и ценностей, он был успешен и непобедим. Но когда внутри самого Рима начинается имущественное, правовое, ценностное расслоение, когда он погрязает в роскоши и личные интересы отдельных граждан и групп становятся важнее интересов Рима, он фактически начинает пожирать сам себя. Последнее время его существования он уже не развивался, и все усилия его «достойных мужей» сводились не к преумножению славы и благополучия, а к междоусобной борьбе за власть, деньги и должности. И без вторжения варваров Аттилы Рим был обречен. Варвары нанесли ему «удар милосердия», оборвавший агонию. СВО стало в некотором роде тем, что немного встряхнуло наше общество и помогло сбросить с него налипшую в мирные годы шелуху.

У каждого человека есть два типа механизмов, которые заставляют нас что-то менять в своей жизни: стимуляция болью и мотивация от светящейся впереди награды. Мы были и стимулированы и мотивированны удовлетворением базовых потребностей. Самая главная стимуляция — это свобода, которую получали бывшие заключенные! Те, кто выбрал прийти в «Вагнер» из мест заключения, понимали, что свобода стоит дорого. Они, как игроки, поставили на кон свою жизнь, чтобы отвоевать, выжить и получить возможность начать новую жизнь. Правила игры были просты, как в сериале «Игра в кальмара»: выживает самый умный фартовый и приспособленный. В конечном итоге главный приз получат те, кто сможет выполнить эти задачи. А чтобы выжить, тебе необходимо, как гладиатору, победить на арене врага. Ничего, как говорится, личного. Просто работа.

Второе, что двигало бойцами, это нежелание оказаться трусом и ударить в грязь лицом перед товарищами. Желание защищать свою Родину, себя и свои семьи от нависшей угрозы НАТО в лице Украины. И третье — это те бонусы, которые нас ждали в чужих окопах, и красивые мечты о том, что будет после того, как вернешься домой.

Ребята с позиций на «Острове» должны были прикрывать наступление групп с запада, а группу, которая шла с востока, прикрывали с наших позиций в Опытном. Бойцы на позициях с приборами ночного видения распределили сектора обстрела и заняли свои позиции. У пацанов уже был боевой опыт и им не нужно было дополнительно разжевывать что и как нужно делать. Мы нарисовали точный план, распределили роли, и они пошли, чтобы «делать красиво».

— Все будет в ажуре, начальник! — уверял меня перед началом штурма старый зек с позывным «Лукошек», отсидевший полжизни за убийства.

— Главное зайти тихо, чтобы лишнего сопротивления не было.

— Когда сопротивляются, я, наоборот, только злее становлюсь, — скривив рот в улыбке прошипел он.

«Где вас, маньяков, понабрали?» — подумал я и мысленно перекрестился.

— Выдвигаемся на рассвете, как обычно без шума! — еще раз напомнил я.

Штурм солевой базы

«Пегас» поднял в небо свою «птицу» и стал снимать происходящее. Обе группы действовали скрытно и оперативно. И с запада, и с востока они незаметно подобрались к украинским позициям, убили фишкарей и выбежавшего на подмогу молодого солдата.

— «Констебль», вижу, как укропы на севере мельтешат по базе, продвигаемся вперед, — доложил мне «Эльф».

— Продвигаетесь двойками вдоль забора с обеих сторон. Зажимайте их в угол. Там осталось только одно большое здание — склад.

В результате короткого получасового боя основная масса украинских военных забаррикадировалась в подвале под складом, а один из них, не успев добежать туда, запрыгнул в емкость, похожую на бочку от молоковоза, и закрылся там изнутри. В силу неожиданно быстрого успеха продвижения наши бойцы засуетились и, растерявшись, не знали, что делать дальше.

— Командир, мы забрали базу. Что с типом делать, который в бочке?

— Постучи ему туда, может сдастся, — пошутил я, чтобы сбросить напряжение, которое осталось от ожидания, что украинцы окажут жесткое сопротивление нашим группам.

Я увидел и услышал, как боец подошел к бочке и заколотил по ней прикладом: «Хохол! Вылазь и сдавайся! Жить будешь».

— Пошел на хер! — на чистом русском ответил ему из бочки укроп. — Хер вы меня тут возьмете! — стал истерить он.

— Что делать, командир?

— Уничтожать. Мы ему давали шанс. Берешь кумулятивную «морковку» к РПГ и с тридцати метров мочишь по бочке. Она и танк прожигает, а бочку тем более расплавит вместе с ним. Предупреди его, что ему будет жарко, если не вылезет.

Украинец не сдался, тем самым подписав себе смертный приговор. Кумулятивная струя пробила в бочке дыру, через которую вдогонку его законтролили из автомата. Остальные отстреливались из подвала, в который вела единственная крутая лестница. Как только наши приближались к ней, оттуда стреляли автомат и пулемет. Из Бахмута стали лететь мины, и я приказал ребятам рассредоточиться по захваченным зданиям и держать под прицелом выход из подвала. Три двойки заняли оборону на западной и юго-западной окраинах базы, чтобы отрезать возможность контратаки по деблокированию засевших в подвале ВСУшников.

Мы получили первый опыт боев в зданиях, и сразу стало видно преимущество войны в городе: там, где есть строения, проще укрыться и спрятаться от мелких мин. Я постоянно был на связи с пацанами и руководил их действиями.

— «Эльф», у вас же с собой три ящика гранат. Закидывайте им их во все щели, чтобы им там не было грустно.

— Да мы уже пару ящиков им закинули. Там что-то с подвалом не то. Они не сдадутся. Кричат исключительно на мове своей. Упорные ребята.

— Или упоротые…

Володя предложил закинуть им туда пару термобаров, чтобы выжечь это гнездо, но стрелять, кроме двери в подвал, было некуда, и мы решили сделать коктейль Молотова. Эвакуация быстро насобирала бутылок из-под украинской водки «Хортица», которыми были завалены все позиции и, как в войну, сделала несколько ящиков «зажигалок» из подручных материалов. Нам необходимо было выкурить их до наступления темноты, чтобы не оставлять у себя в тылу очаг сопротивления. «Пегас» летал и снимал, как наши ребята закидывали им «зажигалки» и гранаты в те щели, откуда валил дым. Один из бойцов, проявляя цирковые навыки, забрался на забор и, подтянувшись на руках, закинул гранату в дымоход, который торчал на полтора метра над крышей.

— Он случайно не акробатом в цирке работал до зоны?

— Может, вор-форточник. Пригодились навыки, — удивлялся я способности бойца несмотря ни на что идти к своей цели.

— Такого в кино не покажут конечно, — подлил масла в огонь «Бас».

Настоящая война — это не фильм, где люди в чистенькой форме красиво стреляют в друг друга и эффектно рвутся гранаты. Где после попадания в них пуль и осколков они красиво падают с улыбкой на устах. Настоящая война — это отсутствие какой-либо жалости к противнику, у которого в руках есть оружие. Это оторванные конечности, расплющенные головы с выпадающими из них мозгами, вспоротые животы и обгорелые куски мяса, которые еще десять минут назад были живым человеком. Это вонь от потрохов и разлагающихся тел. Это тела, объеденные животными и домашними питомцами. Война — это убийство и грязь. Но в большей степени обратной стороной медали, о которой в своей книжке писал «Админ», являются чрезмерные чувства: ненависти, страха, тоски, азарта, которые, смешавшись в коктейль Молотова, выжигают тебя изнутри.

Я смотрел, как мои бойцы пытаются по-всякому выбить украинцев из этого подземелья, которое было сооружено еще при старом царском режиме, но им ничего не удавалось. Нам попались крепкие идейные бойцы, которые вызывали уважение и ненависть. По нашим ребятам стал стрелять отчаянный гранатометчик, который выбегал из-за забора автобазы, находившейся в метрах двухстах от этой базы. Со стороны самого Бахмута беспрерывно работали автоматы и крупнокалиберный пулемет, но это было не страшно, потому что он не пробивал бетонные плиты забора.

— «Констебль», что будем делать? Уже полпятого, а в шесть стемнеет.

— Помнишь, как Сухоруков бандеровцам в фильме «Брат-2» сказал? «Вы мне еще за Севастополь ответите!». А эти нам ответят за то, что людей пожгли в Одессе в «Доме профсоюзов»! Пидоры… — злился я. — Покрышки там есть от машин?

— Полно.

— Берете штук шесть покрышек. Наливайте в каждую по литру горючки, зажигайте и заталкивайте им в их нору, где вход. А все дыры, из который пойдет дым, затыкайте чем хотите.

Когда черный густой дым повалил из разных мест, стало понятно, что подвал был размером с половину футбольного поля. Именно поэтому мы не могли достать их. Наконец, все трубы были перекрыты, и им в последний раз предложили сдаться.

— Пишов на хуй, москаль! — была последняя фраза, которую мы услышали.

К полшестого вечера стрельба из подвала закончилась.

Пацаны кинули жребий, и он выпал бойцу с позывным «Нежеля». Он взял несколько гранат, автомат и с налобным фонариком спустился вниз, когда все догорело. Темнело, и «Нежеля» выглядел как циклоп, который спускается в подземное царство мертвых. Он оглянулся, перекрестился и ушел во тьму. Не было его примерно минут двадцать. Все это время я ходил по помещению и нервничал.

— «Констебль», он выполз. Там все «двести».

— Ну и отлично. Видео снимите, и все гаджеты с документами тащите сюда. Посмотрим, что это за «херои», которые теперь пируют вместе с Бандерой.

Захватили — закрепись!

По голосам пацанов я чувствовал охотничий азарт, который наступал после окончания боя. В нем была радость победы и счастье от того, что ты выжил в опасном бою. Этот азарт отражал предвкушение отдыха и дележки трофеев, которые они заслужили своим упорством и победой.

— «Эльф» — «Констеблю»? Вы там не расслабляйтесь сильно. То, что захвачено, еще нужно удержать.

— Да все под контролем, командир.

— Закрепляйтесь. Трофеи подождут.

Мы нашли в подвале десяток тел ветеранов АТО, во главе с лейтенантом. Лейтенант был 1986 года рождения, а самый младший 97-го. Все без исключения были сильно размалеваны националистическими наколками: крестами, свастиками и дивизами запрещенных в России организаций. У одного из них с собой была награда на «жовто-блакытной» ленточке с наградной книжкой, подписанной лично паном «Зе», который был когда-то неплохим комиком и даже вел вместе с Галкиным новогоднее шоу на «Первом канале России».

— Взвод истребителей танков. Крутые пацаны. Все Львовские. Землячки, — докладывал мне «Грива». — Конкретные нацики. Обмундирование хорошее. И каски, и АКС-У как у тебя. И пистолет у их летехи есть. Телефоны крутые, противоударные. То ли «Кармин», то ли «Гармин»?

— Тащите сюда. Автомат командиру подгоним. Он себе хотел такой.

Я попросил «Гриву» снять видео и увидел, что это был огромный подвал красного кирпича, сделанный, как я и предполагал, еще при царе Горохе. Самым интересным, что мы там нашли, было две пригоршни наркотиков: гашиш и белый порошок, завернутый в целлофановые пакетики.

И, естественно, шприцы. Все это было под моим личным контролем упаковано, опломбировано и отправлено командиру в штаб. Причина их невероятного героизма стала понятна. Ребята просто были «убитыми» еще до того, как мы их убили по-настоящему.

ШЕВРОН ПОГИБШИХ НАЦИКОВ 63 ОМБР

— «Констебль» — «Крапиве»? — вышел на меня командир. — Как там дела?

— Прикинь, командир, взяли блиндаж, а там десять черных лежит! — решил я подколоть его.

— Правда?

— Шучу. Подкоптились немного ребята. Просили привет передать тебе и подарок. Его вечером принесут от нас.

— Странные ребята, конечно. Сдались бы и на обмен пошли. И себе жизнь спасли, и наших бы отпустили.

— Да их там стращают, что «Вагнер» головы режет. Видимо, бояться сдаваться. Стреляли до последнего. Тысячи три патронов из MG-42 выпустили. У нас, кстати, всего два «триста», и все.

— Молодцы. Хорошо отработали. Жду подарки, — закончил наше общение «Крапива».

Мы подпитали группы, в которых были раненные.

Старшим на базе был назначен «Лукошек», которого я вызвал в штаб. Когда он пришел, мы радостно обнялись. Его лицо было черным от сажи, и голливудская улыбка, без четырех передних зубов, сильно выделялась на темном фоне. Мы сели смотреть видеосъемки базы, чтобы он мог лучше ориентироваться в дальнейшем.

— Вот лес, который с западной точки базы уходит на север. Тут важно заминировать и посадить фишкаря с тепловизором, — стал я объяснять ему план обороны. — Скорее всего, полезут тут. По центру поставите пулеметчика, он уже ждет тебя с «Кордом». Скажи парням, чтобы сильно не бегали. Вы там близко к «частнику», и по вам будут работать снайпера.

— Сделаем, командир. Мы и сами их убивать будем, — улыбнулся он с радостью говоря об убийстве. — Задачу принял. Где мои ослики с БК? — напоследок пошутил он и увел свой отряд пополнения и пулеметчиков.

Ночь прошла без особых эксцессов и попыток контратаковать нас. После трех накатов, которые мы отбили на «Острове», украинцы перестали штурмовать нас большими группами. Они стали понимать, что мы никогда не спим, и у нас достаточно технического оснащения, которое мы забрали у них, чтобы видеть ночью как днем. В ПНВ ребята видели разрозненные тепловые сигнатуры, которые выползали из леса, но, постреляв, они уходили обратно. Появился прямой обзор частного сектора и по тепловым сигнатурам стало понятно, что в каждом доме есть люди. Мирные это или солдаты, нам предстояло выяснить позже.

После того, как мы разбили 24-ю ОМБр, и ее вывели на передислокацию, я заметил, что с нами стали воевать разрозненные подразделения. Сегодня это была Харьковская территориальная оборона, а завтра какие-то нацики, затем еще кто-то. Судя по противнику, в Бахмуте были сводные подразделения, которые были не состыкованы между собой. Мы же практически выровняли фронт с разведчиками, которые уперлись в высотную застройку на границе Опытного и Бахмута и никак не могли пробиться дальше.

Под утро «Грива» принес комплект экипировки фирмы «УкрТак»: бронежилет с напашником и кевларовый пояс с разгрузкой.

— Спасибо! Хоть это все еще нужно отмыть от копоти, это лучший трофей, который может быть! — поблагодарил я его.

— Офицерский. Того хохла с подвала. Смотри и надпись есть: «Made in Ukraine». В Зайцево тебе его отстирают и будешь вообще красавчиком!

— Маньяк ты, «Констебль», — сказал с улыбкой Володя. — Смотри, мертвые могут сниться по ночам.

— Им предлагали сдаться. Они сделали свой выбор, и моя совесть чиста.

— Но идея с покрышками была отличной, — заметил он. — В такой ситуации приходится действовать жестко.

«РЭБ»

С нами вместе на «Аиде-1» и «Аиде-2» жили ребята из подразделения РЭБ — радиоэлектронной борьбы. В их задачи входили разведка, перехваты и подавление сигналов связи противника. Это были спокойные и достаточно крепкие военные айтишники, которые являлись интеллектуальной элитой подразделения ЧВК. Я был уверен, что мы существенно отстаем от нашего противника в этом вопросе, но то, что я увидел этим вечером, в корне перевернуло мое представление о качестве их работы. С одним из них, «Манфредом», москвичом с грузинскими корнями по папе, я иногда общался на темы новых технологий.

— Можешь мне объяснить на пальцах, почему тут их дронов так много, и как они глушат наши птицы, и что со связью? — допытывался я.

— А тебе зачем это? — искренне удивился он.

— Любознательность природная. Да и тут мелочей не бывает. Знание — сила! И расколоть орех поможет киножурнал «Хочу все знать»! — вспомнил я девиз познавательной передачи из детства.

— Ну смотри, по поводу их РЭБа… Если отвечать на вопрос, как они глушат «Мавики». Так же, как и мы. Две целых четыре десятых и пять целых и восемь десятых диапазоны. Нормально они его душат, — стал мне объяснять «Манфред», как понимающему.

Что значат эти цифры я не знал, но сделал вид, что знаю и понимающе кивал ему головой.

— Если радиостанции, то их никак не заглушить. Тут чисто технический вопрос. Вот в первом отряде, например, КШМки всегда стояли рядом со штурмовиками, и проблем не было. А вот у вас и в тройке КШМка стоит в жопе мира, и она просто не добивает, и как в царской России вы на перекладных играете в «передаста». Особенно это будет чувствоваться, когда вы войдете в городскую застройку.

— То есть в городе все со связью будет еще хуже?

— Тут вот в чем дело… Законы физики не обманешь.

И эта вот заявленная мощность, — он показал мне пальцем на цифры, — пять километров. Это все максимально в идеальных условиях. А когда ты в поле или, скажем, в городе, где куча помех, тут уж извини… Может, километр возьмет, может, два. Тут больше вопрос к организации связи. Хохлы все на сотовом диапазоне. У нас же четырехсотка. Мы с ними вообще в разных диапазонах.

— Как в реальности. Мы с Украиной просто на разных диапазонах. Нам друг друга не услышать.

— Да. Но прослушать мы их можем. Как и они нас.

Он на секунду задумался, подбирая для меня слова как для аборигена, который ничего не понимает в этом вопросе.

— Смотри, по поводу перехвата радиосвязи противника. Радиосвязь делится на открытую и условно закрытую.

Я кивнул в знак понимания.

— Открытая — понятно, ее слушать можно легко. А вот условно закрытая — это связь, которая зашифрована, но ее можно взломать. Например, «Кенвуда» и «Хитары», даже со стандартом симметричного шифрования AOS 256, ломаются за двадцать минут. Самая проблемная в плане взлома и подбора пароля — это «Моторола». Потому что там все передается цифровым пакетом, а не шифруется с AOS — Advanced Incription System. Есть такой комплекс — «Пегас»: он перехватывает пакет, а «Колун» раскалывает пароль.

Все расшифровывается быстро. А «Моторолу» ломает в половине случаев, если пароль был набран генератором. Время взлома там, грубо говоря, от двух часов до трех суток. И только в пятнадцати процентах случаев ломает, если пароль был набран от руки.

Он посмотрел на выражение моего лица, пытаясь, видимо, понять мою способность взломать сложные вещи, о которых он мне рассказывал.

— Ок… Более-менее понятно. А РЭБ?

— Ну маленький РЭБ собрать можно на коленке. Сигналы для птиц находятся в диапазоне два и четыре, и пять, и восемь, как я уже говорил. Это стандартный диапазон того же вайфая. Заглушить это, в общем-то, говно вопрос, и это никак не обойти. Тут пилоты птиц просто летают по кругу и ищут в зоне глушения какие-то места, где РЭБ проседает. Или просто ждут минут сорок, пока он не перегреется. Плюс пока РЭБ работает, его можно по сигналу вычислить и навести на это место арту. Для этого мы используем «Орланы» и вычисляем точку, откуда исходит глушение.

— Подводя итог нашей научной конференции… с этим сделать ничего нельзя, но можно бороться. Они борются с вами, а вы с ними?

— Да. Современная радиоэлектронная война микроволн.

— Святой Илон Маек защити нас! — воскликнул я и «Манфред» улыбнулся.

— Пошли покажу один фокус. Мы тут подключились к украинскому дрону, и он нас сейчас приведет к месту, где сидит его оператор.

Он стал показывать мне камеру украинского дрона, которая транслировала изображение и украинскому оператору и нам.

— Это что их БПЛАшник?

— Да. Вон смотри у него даже шеврон, по-моему, «Вийска БПЛА».

— Птахи Мадьяра?

— Нам все равно, кто они. Мертвые они все одинаковые. В прошлый раз вот так же вычислили их, навели «Нону» и со второго попадания сложили их домик. Летали потом смотрели. Все «двести». Чистая работа.

Я понял, что наши ребята не стоят на месте и, возможно, через несколько месяцев мы можем получить преимущество в небе.

— «Манфред»… Ты меня очень удивил и порадовал. Чем я могу тебя отблагодарить?

— Баня есть? Было бы здорово отмыться.

— Без базара! Организуем!

Строгий, но справедливый «Бас»

Целый день я бегал по позициям и общался с соседями, договариваясь о поддержке перед последним штурмом в полях.

За украинцами еще оставалась автобаза. Вечером я вернулся на «Аид» и встретил там уставшего «Баса». Он только что вернулся с прочесывания лесополосы, которую мы взяли раньше.

— Чего это ты туда сам поперся?

— Дак… Командир приезжал. Орал тут на всех. Пришлось гнать всех и самому идти впереди с флагом.

— «Крапива»? Сам лично? А что случилось-то?

— Тут сразу все так не расскажешь, как бы…

— Рассказывай издалека, — зная специфику «Баса» предложил я.

— Ну, прислал мне «Птица» этого «Контекста». Типа помощника.

Серега скривил лицо.

— Типа он теперь будет командир эвакуации…

— Впервые слышу! — удивился я.

— Прислал и прислал. «Я, — говорит, — командир». Ну, командир и командир. Командуй, раз командир, — усмехнулся «Бас». — Я, значит, ночами на рации, пока ваши величества спят, а днем вроде как он командовал. Тут вот вчера приехал «Птица» с «Пустырником». Что-то они тут лазили, лазили. Ходили, ходили. Ну и когда назад шли, попили тут чай-май и поехали.

Далее последовала мхатовская пауза, и Серега продолжил:

— Прилетает «Крапива» и давай орать, что у нас там боец валяется, а мы его не видим. Глаза выпучил и давай на этого «Контекста» орать: «Чем вы тут занимаетесь? Нахер вас всех!» — пытался «Бас» изобразить гнев командира. — Короче, орал-орал и приказывает: «Идите тащите сюда “двухсотого”!»

— Какие интересные события, а я ни сном ни духом.

— У тебя своих дел полно, что мне тебя беспокоить, — объяснил мне Серега. — Пошли мы… И действительно нашли там нашего пацана. В трех метрах от тропинки всего лежал. Примерз уже, — Серега неодобрительно крякнул. — Эти хотели его поднимать. Я им запретил. Дернули его за эвакуационную петлю на бронике. Опознали по жетону и принесли. «Крапива» мне и говорит: «Ты теперь командир, и чтобы порядок был!».

«Бас» развел руками.

— Ну я так я… Строю я, значит, всех этих бойцов, кто расслабился при старой власти, и говорю, что сейчас мы будем учиться тщательно прочесывать местность!

— Сталинские репрессии, значит? — я пошутил и заулыбался, представив, как он наводит порядок в подразделении.

— Выхожу наверх и говорю: «Я вас щас всех причешу тут, чтобы булки свои не расслабляли! Взяли кошки, веревки, РГДешки, чтобы растяжки снимать!» — стал он изображать фельдфебеля. — Кошки, кстати, я у хохлов нашел такие профессиональные, альпинистские. Они же горно-штурмовая бригада. Где они тут горы увидели? В общем, построил их цепью в полной сбруе в той лесополосе, где меня тогда броневик гонял.

И мы пошли как неводом все загребать, что попадется.

— Как улов?

— Да там всего навалом!

Серега указал рукой на кучу найденного барахла, свале-ного в углу.

— Автоматов куча, три гранатомета, украинских «двухсотых» с телефонами и документами и нашего пацана вон фрагментированного.

«Бас» сморщился, как от съеденного лимона.

— Головы нет. Жетон у него внутрь как-то залетел через оторванную шею. Хорошо, что куртка была подписана и печатка на пальце. Я вспомнил, спрашивал у него:

«Не мешает?». Вот по ней и опознал.

— Ясно… — сказал я дежурную фразу, которую я использовал, когда сказать было нечего.

Говорить банальности не хотелось, а говорить искренне то, что я чувствовал, я не хотел.

«Один пропавший без вести нашелся, значит… Нужно записать позже», — подумал я.

Красавчик

— Привет, красавчик! — поприветствовал меня «Горбунок», когда увидел, как я вытираю свои ботинки влажной салфеткой.

— Командир должен быть примером для бойцов. Даже если он командир боевых бомжей, — парировал я его подкол.

Как для «Баса» было важно быть чисто выбритым, так для меня было важно выглядеть опрятным, насколько это было возможным на передовой. У меня всегда был в запасе комплект выстиранного, нового мультикама. «УкрТаковский» бронежилет, кевларовая удобная разгрузка и кевларовый напашник с кармашком на молнии, где я хранил командирские записи. Мне нравилось, как я выгляжу и это было предметом военной гордости. Все, что было на мне, было досконально подогнано, удобно и красиво.

Последний объект, который нам предстояло штурмануть перед входом в частный сектор, был автомобильной базой, которая была на двести пятьдесят метров северо-западнее солевой базы. Это было пространство размером сто пятьдесят на сто пятьдесят метров с единственным бетонным гаражом. Именно там мы подкараулили ротацию, накрыв ее минометами. По нашим разведданным, обороняло ее восемь человек. Прямо от нее, строго на север, до первой улицы частного сектора Бахмута шла отличная асфальтная дорога, возле которой росла небольшая лесополоса.

Мы уже плотно стали работать вдвоем с Володей и вместе планировать операции. Мы сформировали три группы по пять человек по нашей стандартной схеме штурма: первая группа втягивается, вторая на подхвате и для пополнения первой, а третья группа для эвакуации. Схема с «пятерками» работала как часы. Такая тактика выработалась в процессе штурмов естественным путем еще со времен нашего обучения. В пятерке, которая заходит на позицию, одна пара работает, а трое остальных держат сектора и ведут непрерывный огонь на подавление. Как только один боец выбывает, в первую пару подтягивается следующий боец, и таким образом получается конвейер, который не дает остановиться. Все бойцы обучались одной тактике и благодаря этому вливались в новый коллектив молниеносно.

Мы с «Горбунком» знали, что там не сильно много ВСУшников, но на всякий случай Володя предложил перед заходом обстрелять автобазу из РПГ термобарами и немного их поджечь. «Пегас» поднял птичку и корректировал обстрел позиции. Дальность была большая, и Володе приходилось первые выстрелы делать практически наугад. После четвертого попадания термобарическим зарядом, каждый из которых вспыхивал водородной бомбой, из здания выбежало семь человек и побежало в сторону города.

— Давайте АГС! Мы можем их всех накрыть одним залпом! — кричал «Пегас» по рации.

— Есть только «Сапог», — кричал в ответ Володя. — Готовим выстрел!

Видимо, кто-то из украинцев был еще нужен на этом свете и поэтому заряд от «Сапога» опоздал буквально на две секунды и взорвался сзади последнего отступающего солдата. Его смело взрывной волной, но он тут же вскочил и побежал догонять остальных. Мы думали, что позицию покинули все ВСУшники, но неожиданно оттуда прилетел заряд РПГ и взорвался в тридцати метрах перед нашей позицией. «Горбунок» вступил в дуэль с украинским РПГшником и стал накидывать в его сторону термобар за термобаром. После пятого выстрела наши группы быстро выдвинулись в сторону базы, удачно прячась за елями. Быстро преодолев открытое пространство, они запрыгнули на ее территорию и заняли гаражи. РПГшник и его второй номер быстро ретировались при их приближении. Мы заняли последнюю позицию перед штурмом самого города.

Командовал этой группой «Лэнд» — взрослый и упрямый боец лет сорока пяти. Все приказы он воспринимал со скрытым сопротивлением, которое отражалось на его небритом худощавом лице. Когда он получал приказ, его лицо корчилось в гримасе, как будто у него приступ болезненных колик, или обострение язвы. При всей своей нелюбви к подчинению приказам, он был дерзким и смелым.

— «Лэнд», закрепляйтесь там. Распредели бойцов по секторам и укройтесь надежно, чтобы вас снайпера не поснимали.

— Знаю, командир. Мы тут все зачистили. Никого нет. Периметр держим.

— Что там на этой базе нашли?

— Пулемет Дегтярева, БК и ларек «Союзпечать» стоит, как в детстве был в СССР. Я мимо такого в первый класс ходил. Удивительно, как он тут уцелел?

— Не все, видимо, декоммунизировали, — пошутил я. — Давай. Доклад о погоде каждые полчаса.

— Знаю.

Командир среднего звена

«Горбунок» со своими «тяжами» и десантниками, с их ПТУРом, за ночь провел колоссальную работу и подтянул на передок все, что было в нашем распоряжении для того, чтобы отрабатывать по частнику и готовиться к штурму. Его команда была слаженной, и мужики выполнили все поставленные задачи на отлично с плюсом. Весь следующий день, они обрабатывали первые дома частного сектора в Большом Троицком переулке, сверху визуально похожего на валенок, и его продолжение, которое пересекало улицу Независимости и уходило на восток. РПГ туда не добивало, поэтому он и «Выдра» стреляли с ПТУРа, выбегая на «открытку».

— Зачем ты так рискуешь? — задал я ему вопрос, когда он вечером вернулся на «Аид-2».

— Ну а кто это будет делать? — удивился он. — Пацанов жалко просто подставлять. Да и кто из них лучше, чем я, может отработать?

— Запретить я тебе, конечно, этого не могу. Да я и сам бы, конечно, туда сходил, но это же с командиром согласовывать нужно. Ты же знаешь, что он нами дорожит и особо рисковать не разрешает. И его можно понять.

— Да ладно, что со мной будет? Все время хожу, стреляю и все в порядке.

Володя действительно был как заговоренный. Но везение рано или поздно могло закончиться, и мы могли потерять хорошего грамотного командира, которого не заменить.

— Я понимаю, что ты там пострелять хочешь, пошалить. Убить кого-то ради прикола. Но, а вот представь и тебя, и меня, и Серегу «затрехсотит» или убьет? Хорошо это будет?

— А я-то тут при чем? — возмутился «Бас».

— Думаешь я от твоих не слышу, что ты самый первый прешься в разведку как «Следопыт» из книг Фенимора Купера? — переключился я на «Баса». — Тоже любитель взять СВД или «Муху» и пропасть на полдня по делам. Мне тут недавно «Пегас» видео показывал, как ты воюешь. Колись! Что там было?

— Да ничего там особого не было, — пошел в несознанку «Бас».

Но, уступая нашим уговорам, нехотя стал рассказывать.

— В общем, когда мы еще были на старом «Аиде», отправил я мужиков по окопам медицину собирать. Вы как раз лес этот, «Эдем», штурманули и все эти там блиндажи взяли. Пошли они и возвращаются: нас там типа на хер посылают и говорят, что это все наше, — издалека начал «Бас». — Я говорю: «Пошли поговорим с этим гуськом лапчатым!». Пока шли, этого гражданина затрехсотило. Повезло, значит, ему. Я, сами понимаете, сильно волновался по его поводу. И, значит, говорю ему: «Ну что, гусь? Медицину мужикам зажал? Вот сейчас тебя будут заматывать, а если не хватит, ты здесь и вытечешь», — сдерживая нарастающую злость, рассказывал Серега.

— И все? — не понимал я, куда он клонит.

— Ты не торопись. Вот не люблю я, когда орут или торопят.

Он по своему обыкновению задумался, прокручивая в голове цепь событий.

— Побегали мы там по этим окопам. Собрали, что было.

И в сторону «Пятерки» по траншее пошли. И тут давай по нам пулемет работать. Там такой овражек, а за пригорком три дома стояло. Я-то думал, там наши, а оттуда как стали стрелять. И, видимо, выше взял этот стрелок, или криворукий и ствол вверх повело. А в торс бы целился и все. Кранты.

«Бас» лукаво улыбнулся.

— Я поворачиваюсь. «Где боец? Нет бойца!». Смотрю, он в окопе уже — только тыква его торчит.

— Там же до этого дома метров триста. Зачем вы туда полезли?

— Увлеклись сбором трофеев. И вот… Я его поставил, чтобы он постреливал по дому этому, а сам взял «трубу» там странную одну.

Он сделал паузу, видимо вспоминая все известные ему «трубы» и все ситуации, которые были связаны с этими «трубами» за всю его длинную жизнь. После чего продолжил:

— Я так не пользуюсь вообще трофейными «трубами». Потому что там несложно сделать такую гадость, чтобы у тебя башку оторвало. Пользуюсь только тем, что взял со склада.

А там «труба» такая — ни разу такой не видел. Не «Джавелин» и не «Энлау». И не «Карл Густав» шведский. Помню, была нарисована бронетехника: БМПшка, пикап, вертолет и катер. Очень простая такая «труба». Два прицела поднял, отполз за дерево, прицелился и выстрелил. Там расстояние небольшое, и стрелять-то особо не сложно. Но мощно зашла! — удивился Серега. — Аж сзади мебель в окна повылетала. Отличная «труба» оказалась. И не обожгла, как наша «Муха». Отличный пластик. Не пропускает.

— Ничего себе ты Рембо!

— Я-то не Рембо, но если делаешь, то делай до конца. Если ты пошел, сделал и погиб, то, считай, ты проиграл. Я этому и говорю: «Пошли, зачистить нужно, что начали». Сбегали по-быстрому. Они там втроем лежали. Пулемет был раскуроченный и автоматы. Ну собрали там, что было, и пошли назад, — буднично закончил «Бас» свой рассказ.

— А! — вспомнил он вдруг. — Назад шли, было пару моментов неприятных. В лесу там торс человеческий нашли.

— Торс?! — не понял я о чем речь.

— Туловище такое. Без рук и ног. Такое как говядина мороженая. Неприятное зрелище. И в блиндаже хохлячьем у них как ковер, типа, куртка наша лежала. Под ноги бросили, чтобы ходить по ней. Поднял я ее, а она не подписанная, но точно наша, как нам выдавали, — почти прошептал он. — А «Пегас», значит, заснял?

— Нет. Это я тебя на понт взял, — признался я. — Теперь ясно что все мы тут одного поля ягоды. Мне тоже, может, на передок иногда хочется. Но я, как здравый человек, не иду туда.

— Не рассказывай! — напомнил мне «Бас». — Два раза хотел пойти с тобой, когда ты сам поперся. «Магазина» взял, а меня нет. Хотя Леха классный мужик, конечно. Тоже наш. Сидевший. Своеобразный, но порядочный.

— Так ему командир разрешил. А тебе нет. Согласен?

Я посмотрел на «Баса», и он кивнул.

— В следующий раз вместе пойдем. Зуб даю!

Серега с недоверием посмотрел на меня и покачал головой.

— Вон у соседей наших командиры… Когда вот ту первую пятиэтажку брали, все собрались и пошли в штурм, — стал рассказывать «Бас». — У меня там с ними друг воюет с моего лагеря — Саня. Рассказывал, что и «Беда», и сам «Конг» в штурм ходили.

— Серьезные мужики, — согласился Володя.

— Это понятно, что можно, но! К примеру, тебя не стало, и что дальше? — обратился я к Володе. — В каких-то экстренных случаях, да, приходится выходить туда. Но не каждый же день. А вот пойдем мы вдвоем с тобой, и нас задвухсотит! И все. Взвод завис.

— Другой станет командиром. Незаменимых нет, — уверенно сказал «Горбунок».

— Найдутся люди, конечно. Но им придется опять три месяца, как мне, учиться, отлаживать все. А вас с вашим опы том и подавно никто не заменит.

— Согласен, — одобрил Володя.

Из чего складывается командир среднего звена, на котором держится передовая? Самое главное — это интеллект. Способности запоминать и анализировать большие объемы оперативных данных, которые к тебе поступают от командиров групп, от твоего командира, от БПЛАшников. Из любых доступных источников. Системное мышление помогает анализировать эти данные и на основании этого принимать взвешенные решения. Нужна определенная стрессоустойчивость: умение отодвинуть эмоции в сторону и, превратившись в машину, делать свою работу. В опасной, оперативной обстановке необходима личная смелость, которая поможет рискнуть и сделать неожиданный ход.

Без интеллекта невозможно быстро приспосабливаться к непрерывно меняющейся обстановке современной войны. Ты тупо не сможешь ничего вычислить! Так я однажды понял, откуда по нам работает БМП. Она выезжала, стреляла, и я по карте и при помощи «Мавика» вычислил, что БМП может быть только в том месте. Там было административное здание, в котором были боксы, или гаражи. По шуму, который она издавала, я понимал, примерно в каком она квадрате находится и где прячется. Потому что после того, как она отстрелялась, ей нужно прятаться, чтобы по ней не отработали ПТУРом. И она точно оказалась там, где я и предполагал, совместив в своей голове все факты.

— Характер цели: БМП, координаты «ХУ», — рискнул я дать наводку для арты. И она оказалась там.

— Есть попадание, — подтвердил «Пегас».

Помимо этого, нужна очень подвижная коммуникабельность. Умение быстро находить подходы к разным по социальному статусу и уровню интеллекта бойцам. Умение разговаривать на понятном и доступном для них языке, а не ждать, что они с тобой заговорят на твоем. Задача командира поставить задачу, проверить, понял ли ее боец правильно, и дать ему свободу в выборе ее выполнения. За что я всегда благодарил мысленно нашего командира, так это за свободу выбора и действий, которую он нам предоставлял. Именно в таких условиях начинал работать социальный лифт естественного продвижения самых толковых смелых и грамотных бойцов в командиры. В «Вагнере» не надеялись только на образование. Военное образование дает дополнительный бонус, но оно, скорее, вишенка на торте к личным качествам командира, нежели основной компонент успеха. И еще нужен личный пример. Как завещал Василий Иванович Чапаев. Если командир среднего звена время от времени не показывает на своем примере, что и как нужно делать, то это не командир. Бойцу тогда не за что уважать командира. А там, где нет уважения к командиру, хочешь ты этого или нет, появляется внутреннее несогласие и сопротивление перед выполнением поставленных задач. Володя перегибал с этим в случае со своей единоличной стрельбой из РПГ. Но по-другому он не умел.

На тот момент у нас с «Горбунком», с которым мы фактически уже работали вдвоем, находилось до двухсот человек личного состава. Он лейтенант-артиллерист, который дослужился до этого звания благодаря личным качествам, опыту и образованию, полученному в академии. Я старший сержант спецназа ГРУ. «Бас» вообще неизвестно с каким званием уволился после службы. Но мы работали и продвигались вперед, неся такие же потери, как противник, хоть и наступали на заранее подготовленные укрепленные позиции.

Подготовительные мероприятия и отпор ВСУ

На следующий день Володя продолжил свою подрывную деятельность и тотальные бомбардировки подошвы и пятки «валенка», состоящих из частных домов, через которые мы должны были заходить в Бахмут. «Пегас» был в небе и корректировал огонь. Первый ряд домов обрабатывали минометами, РПГ, «Сапогом» и крупнокалиберными пулеметами.

А на вторую линию домов, чтобы не упустить отступающих или предотвратить подпитку подкреплением, было наведено два АГС. В ответ украинские минометчики стали очень жестко накрывать из «сто двадцатых» минометов позицию «Минотавр» — газовую заправку — и автобазу, которую мы назвали «Циклоп». В это утро Володя вел охоту на украинского пулеметчика, который доставлял нам множество хлопот.

Пулеметчик, укрывшись в одном из домов, быстро выстреливал ленту и менял позицию. В ответ на это «Горбунок» и еще один боец, который тоже хорошо умел стрелять из РПГ, старались подловить его и отправить к нему в гнездо термобар. Проблема усугублялась тем, что пулемет у ВСУшника был с пламегасителем и вычислить его было сложно. После очередной очереди ребята быстро произвели наугад два выстрела, и пулемет замолк. Я наблюдал вместе с «Пегасом» за этой охотой и помогал им корректировкой.

— Володя, смотри! К вам движется ВСУшник без оружия.

Что с ним? — вышел я с ним на связь.

— Сдаться, может, решил? — неуверенно произнес «Горбунок».

К автобазе из частной застройки выбежал украинский солдат без каски и бронежилета и, спотыкаясь, побежал в нашу сторону. До автобазы от украинских позиций ему было бежать метров двести по прямой. Он не пробежал и пятидесяти метров, как по нему стали работать в спину с позиций «немцев». Вторая очередь бросила его вперед. Он дернулся и затих.

— «Горбунок», а что это было?

— Загадка, — спокойно ответил Володя. — Теперь мы этого не узнаем.

Заправка была ключевой в плане подпитки «Острова», и если бы мы ее потеряли, то нам бы было очень трудно держать остальные ранее захваченные позиции. Она была нашей ахиллесовой пятой, и ее нужно было держать любой ценой. Командовал этой позицией «Эрнст». Володя целый день был на передке, и я увидел его только под вечер, когда уже притащили раненного в ногу «Эрнста», которого он с ребятами и командой эвакуации выносил под обстрелом.

— Нормально все? — спросил я Володю.

— Мина. Но жить будет, — сказал он и кивнул на «Эрнста». — Мы его перетянули.

— А ты-то как сам?

— Я цел. Снайпер, сука, сначала прижал нас там с пулеметчиком, — говорил «Горбунок» улыбаясь. — Полтора часа пролежал, вжавшись в пол, а он стреляет и стреляет. Стреляет и стреляет. И винтовка хорошая. Листовое железо как фольгу прошивала. Пацаны в глубине гаража сидели, ржали надо мной.

Он засмеялся.

— Ну, я пока полежал там, музыку послушал, покурил.

А чуть он затих, к пацанам отполз.

— Повезло, короче.

— Так только в гараж зашли, смотрю «птица» летает. Думали дымами скрыть передвижение. Один зажигаем — не горит. Второй, не горит. Третий — та же история. Ну, думаю, сейчас начнется. И точно! Только двери закрыли, как въебет «сто двадцатый»! И точно в крышу! Один «двести», «Эрнст» «триста». Нам его вытаскивать, а он орет.

— Бля.

— Я ему все ножом разрезал, перетянул. Мы его до воронки дотянули — там большая такая была. И только мы туда нырнули — миномет рядом! Короче, еле дотянули его до блиндажа, а там я уже «Баса» вызвал. И, чтобы не кучковаться, мы дальше перебежками. И опять миномет. И так кучно клал, тварь! Слышу, мина свистит… Падаю, и все в голове завертелось. Грязь эта. Все летит. И в спине жжение такое неприятное. Ранило, наверное. А я уже так устал, что просто пошел. «Выдру: и «Малвика» вперед отправил и пошел. И тут, прямо как ты рассказывал, поворачиваю голову, и снаряд в десяти метрах перед лицом пролетает. Я, конечно, вспотел там. Страшно прямо стало.

«Горбунок» улыбнулся.

— Смотрел на спину?

— Угу. Там осколки миллиметровые. Просто, видимо, обожгло, — махнул он рукой. — Короче, бегу дальше. Уже так устал — и РПГ это и автомат — и смотрю, «Выдра» лежит, листом железа накрылся, типа «чур меня, я в домике!». Чудик! А «Малвик» к стене прижался.

«Горбунок» заржал в голос.

— В общем, попали мы сегодня в передрягу. Шел еще и думал: «А не “Констебль” ли все это накаркал своими разговорами?

Володя вновь засмеялся.

— Вот ты тип! — сказал я и выдохнул. — Ну, главное, что живой и «Эрнста» вынесли. Он хороший парень.

Нервы войны

«Пегаса» с утра вызвали в штаб и торжественно вручили первый дрон с теплаком. А «Бас» наконец-то выбил для группы эвакуации прибор ночного видения. Мы постепенно стали догонять и перегонять Америку, как завещал Никита Сергеевич Хрущев, который хоть и был колхозником, но спуску никому не давал. Чего только стоит история с его башмаком, который он снял при выступлении в ООН и стал колотить им по трибуне, угрожая взорвать их всех атомными бомбами. Сейчас у нас в «Твиттере» так делает Дмитрий Анатольевич.

Пока Володя и наши друзья из десанта и пятого штурмового отряда разбирали дома, которые нам предстояло брать, мы с «Пегасом» стали вычислять логистические цепочки подпитки украинского передка. Теперь, когда у нас появился коп-тер с тепловизором, мы могли летать и ночью. При первом его вылете я понял принцип работы и увидел, как выглядит город с воздуха ночью. Место, в котором было скопление тепла, выглядело красным.

— Вот видишь это красное пятно? Это, возможно, человек, а, может, и печка, — показывал нам «Пегас» свои ночные съемки. — А тут, возможно, горит что-то, а, может, и большое скопление людей.

— То есть человечиков это прибор не показывает? Ну так чтобы бегали такие с ручками и ножками?

— Не. Только тепловые сигнатуры, — еле выговорил «Пегас».

— Вот тут видишь, шевелится сигнатура. Фишкарь их, наверное.

— А тут шевелится что-то большое. Было бы интересно днем пристреляться и ночью, когда они опять тут скучкуются, привалить их тут, — обратился я к Володе.

— Да. Война двадцать первого века. Я вот когда в четырнадцатом воевал, такого еще не было. Такие же ощущения сейчас, как, наверное, были у папуасов, к которым приплыли конкистадоры с пушками и аркебузами.

Следующее утро началось как обычно с минометного обстрела. Украинцы, не жалея расхода, обрабатывали «Остров» и базу с заправкой. Из «частника» продолжали работать снайпера, и мы старались подавить их работу ответным огнем из пулеметов и минометов, вычисляя примерно из какого дома может вестись огонь. Наше положение поправилось, и выбор в подавлении противника стал больше. Небольшой городишко с населением не больше пятидесяти тысяч был превращен украинской пропагандой в неприступную крепость. Но на деле все укрепления, которыми он был прикрыт, мы прошли. Теперь его укреплениями становились обычные мирные дома, в которых прятались и кучковались ВСУшники. Идея нашего командования заключалась в простой стратегии: заманить в Бахмут и перемолоть как можно большее число мотивированных и профессиональных подразделений, которые Украина могла бы использовать на других направлениях. Шоумен «Зе» сам себя загнал в ловушку, пообещав своим гражданам, что ВСУ остановит тут Российскую армию, и сделал этот город иконой «Перемоги». С тех пор, как провалилось шоу вызволения морских пехотинцев и нациков из Мариуполя, шоумену Владимиру Александровичу необходимо было новое, более успешное представление.

В результате анализа съемок «Пегаса» и передвижения личного состава ВСУ мы вычислили точку ротации, куда украинцы оттягивались с передка на отдых. Это был дом на пересечении улицы Мира и переулка Гоголя, который был прикрыт со стороны нашего наступления другими домами.

— Смотри, «Констебль»! Телка! — громко крикнул «Пегас».

— Где? Дай глянуть! — стали сбегаться желающие посмотреть на женщину в форме.

— Снайперша!

— Да нет. Медик сто процентов!

— Вот бы ее в плен взять! — загалдели бывшие сидельцы, многие из которых последний раз видели живую женщину лет надцать назад.

— И что тогда? — спросил я их. — Евгений Викторович же вам четко все объяснил: «Никаких половых контактов с местной флорой и фауной!».

— Без ее согласия… — не хотел расставаться со своей мечтой боец.

— Замуж ее позовешь? А на «ридной мови розмовлять» умеешь? А «хероям слава» кричать будешь? — посыпались приколы со всех сторон.

— В Чечне, я помню, тоже все говорили о каких-то прибалтийских снайпершах. Тоже все в плен мечтали их взять, — вспомнил я. — Но женщине на войне еще труднее, чем мужчине. И психологически, и чисто по-бытовому. Ты вон неделю уже не моешься, и ничего, хер не отпал. А для них это была бы катастрофа.

Украинка на мониторе перебежала из одного дома в другой и скрылась в дверях.

— Вот и все. Расходимся.

— Одно понятно, что в этих домах у них либо пункт оказания первой медицинской помощи, либо штаб… — подвел итог Володя.

— Либо пункт психологичной «допомоги»! — предположил я.

— В любом случае, это первоочередная цель.

Отслеживая этот дом, мы установили, что туда стаскивали «трехсотых», а оттуда их забирали пикапы и отвозили в глубь города. Всем улицам мы присвоили буквенное обозначение, а всем домам дали обозначение цифрами. Задавая координаты, вместо обозначения «X» и «У» мы просто стали говорить: «Р-10», и всем сразу было ясно, что речь идет именно об этом доме, в который зашла украинка. Все планшеты и телефоны, которые находились в нашем подразделении, перепрошили, чтобы установить систему координат. Это сильно сокращало время передачи информации и повышало оперативность коррекции огня.

— Смотри, «Констебль», — показывал мне «Горбунок» пальцем на экран. — Все эти пикапы свозят их вот сюда. Вот в эти четыре дома на перекрестке в трех кварталах от передка.

— Пересечение Мира и Кирпичного переулка. Тут у них рвы вырыты и насыпи в шахматном порядке, и дорога частично перекрыта противотанковыми ежами.

Мы вышли на нашего старого знакомого офицера десантников и предложили ему хорошую цель.

— Вот эти четыре дома. Там укропов, как в арбузе семечек.

— Достойная цель, — оценил он. — За такую цель меня похвалят. И вам помогу. Расход двадцать пять!

— Нифига себе! — удивились мы с Володей.

Обычно нам давали десять мин максимум. Это была «призовая игра», как в старой советской игре «Морской бой».

Мы дождались, когда туда съедутся несколько эвакуационных команд на своих внедорожниках, и накрыли весь этот перекресток, разнося в труху набитые врагами дома. Расчет у десантников был очень хороший, и они попали в цель со второй мины. А дальше добавили «три беглым». Вернулись к прежним настройкам и дали еще серию. Я смотрел, как «сто двадцатый» миномет работает в городе. Дома, сделанные из кирпича и дерева, сначала складывались от удара мины внутрь, и тут же разлетались в разные стороны от силы взрыва. Выжить после такого попадания было невозможно. Если человека, находящегося внутри, не убивало осколками, то вторичный мусор, разлетающийся в разные стороны, ломал и крушил все на своем пути. Каждый отдельный кусок здания превращался в оружие и с силой снаряда пращи вылетал из эпицентра и разносил соседние дома. Когда там упала двадцать пятая мина, перекрестка не существовало.

— Все, как мы договаривались, — подвел я итог в разговоре с командиром десантников, — мы обеспечиваем цели — вы обеспечиваете расход мин.

— Отлично сработались.

Отсутствие формализма и бюрократии в нашем подразделении работало на благо общего дела. «Крапива» поощрял все, что помогало уничтожать живую и техническую силу врага и освобождать от его присутствия территорию.

Война и мир

Следующим утром, не успел «Пегас» поднять птицу, он тут же натолкнулся на скопление живой силы противника напротив позиций наших соседей разведчиков. РВшники уперлись в последние кварталы поселка Опытное и столкнулись с очень грамотным и организованным сопротивлением. Дома между Малым и Большим Троицким переулками стали ареной большой схватки и частично уже превратились в груды битого кирпича и другого мусора. Ни они, ни наш противник не могли двинуться с места, и занимались смертельным пейнтболом.

— Гляди, что я нашел! — радостно зашептал «Пегас», показывая мне группу из десяти красиво упакованных солдат с синими повязками.

— Грузины, видимо, или наемники. У ВСУшников повязки желтые.

Грузины воевали хорошо. Несмотря на мифы о их вспыльчивости, они работали спокойно и уравновешенно. Было видно, что они давно воюют и являются слаженным и обученным подразделением. Грузино-абхазский конфликт стал одним из первых на территории СССР. Затем было множество других, включая попытку Грузии выбить нас из Абхазии в 2018-м году. Закончилось для них это не лучшим образом, но осадочек и злость на русских остались. Эта группа допустила ошибку и скопилась в одном месте в пятидесяти метрах от передовой, видимо собираясь атаковать наши позиции. «Горбунок» оперативно навел туда наш миномет и с двух мин положил всех восьмерых. Первая мина разорвалась практически рядом. Часть из них упала и стала перематываться, а двое хаотично забегали. Вторая мина угодила прямо в гущу этой группы и доделала то, что не сделал первая.

У нас, РВ и пятого штурмового отряда была задача двигаться единым фронтом. Мы ждали, когда «Пятерка» выровняет с нами фланг с западной стороны. Десять дней мы ждали и готовились. Как писал Лермонтов в Бородино: «Но тих был наш бивак открытый: / Кто кивер чистил весь избитый, / Кто штык точил, ворча сердито, / Кусая длинный ус». «Пятерка» после того, как наконец-то выбила украинцев с огромной сельскохозбазы, которая находилась посередине поля, уткнулась в мощнейший укреп на окраине Бахмута, который ВСУ сделало из Мариупольского кладбища. Позиции украинцев находились в лесополосах и прямо на его окраинах, посреди могил. Это был один большой укрепленный пункт протяженностью восемьсот метров. Мы без их продвижения не могли продвигаться вперед, чтобы не подставить себя под фланговый удар. «Айболит» прикрывал нас со стороны леса, а ребята на позиции «Крит-6» отбивались от периодических прощупываний наших позиций из западного «частника».

Чем ближе мы приближались к городу, тем сильнее становилось слышно зловещий лязг гусеничной техники по ночам. Основные перемещения происходили в кромешной тьме, и эхо, которое гуляло между домов и усиливалось отражением от них, далеко разносило этот звук клацающих железом гусениц. Город приближался и продолжал гореть. Огня становилось все больше. Артиллерия работала, не переставая, и мирные на камерах «Пегаса» встречались все реже и реже.

Каждый вечер, собираясь в нашей комнате командиров на «Аиде», мы стали больше общаться на разные невоенные темы. Вечер стал временем мира и отвлеченных разговоров. Мы говорили о прошлом, о детстве и школьных годах.

О делах, которыми занимались на гражданке. Я рассказывал о своих путешествиях и работе в Японии, а Володя о своей службе в Сирии. Иногда ребята что-то рассказывали про зону, а я про то, как работал в тюремном проекте психологом. Вечер был временем для себя, если не было ничего экстренного.

— У меня вот в Японии раз был случай, — начал я рассказывать историю, про трудности найти женщину в маленьких японских городах. — Тут, значит, привозят они меня в какой-то самый дальний район. Я и не знал, что такой вообще тут существует. Ну, думаю, сейчас мне кранты. А оказались очень хорошие ребята эти японцы. Помогли мне найти все, что нужно. Еще и назад отвезли. Японцы, конечно, народ странный, на мой взгляд, но работать с ними можно. А у тебя как с женщинами? — спросил я Володю.

— Да, это интересный момент в моей жизни. Я еще когда в армии служил, познакомился с девушкой хорошей. Стали встречаться. Лет семь уже прошло, наверное…

Володя стал в уме подсчитывать года.

— А так как, сказать честно, я был карьеристом, и мне все время хотелось добиться чего-то большего. То есть я был простым солдатом, потом дослужился до сержанта, а потом мне и вовсе предложили поехать учиться в академию артиллерийскую в Санкт-Петербург. В этот момент как раз мы с ней расстались. Я, честно говоря, учился и выпал из гражданской жизни. Меня же единственного из всей бригады учиться бесплатно отправили. Я не мог их подвести. Ни морально, ни физически. Это же ответственность. И вот получил я офицера и тут туда-сюда. Оступился, в общем. Попал не в ту ситуацию. А вообще я бы, наверное, женился, если встретить ее обратно… Или девушку хорошую.

— Я вот тоже расстался незадолго до приезда сюда. Много лет прожили. Тут я тоже виноват сам. То одно, то другое и как-то сошло все на нет. Кошку ей отдал перед отъездом в Молькино.

— И что она сказала по поводу поездки сюда?

— Не одобряет, — скривил я лицо. — А вот другая девушка, плакала. Искренне.

— Так ты ходок? — подколол меня «Бас».

— Да не… У меня с ней ничего не было. Она очень красивая и эффектная. Львица. Я просто понимал, что с такой просто так не переспишь. Тут если вписываться, то по серьезному и навсегда.

— Тоже жениться? — уточнил Володя.

— Там без вариантов. Только… Я такой раздолбай, а она с целями, планами на жизнь.

— Во-во, — соглашался и кивал «Горбунок». — Я, конечно, не раздолбай, но кажусь таким.

— Но вот это ее переживание по моему поводу — оно прямо сильно в душу запало. Такое настоящее и искреннее. Она не про себя тогда горевала, а про меня. Потому что кто я ей такой? Никто.

Я посмотрел на «Баса».

— А у тебя, Серега, как?

— Жена умерла пять лет назад, когда я еще в лагере был. Сын с ее матерью. Но возвращаться есть куда. А там, как получиться. Посмотрим, — сухо ответил он. — Это вон «Пегасу» про женитьбу думать нужно.

— Посмотрим, когда вернусь.

Жизнь за последние три месяца, как в пословице, пролетала перед глазами со скоростью снайперской пули много раз. У меня была уникальная возможность прощаться с ней несколько раз в месяц. А это давало возможность переоценить приоритеты и ценности и отбросить всю шелуху, которая наросла на меня за мирное время. Воспоминания и фантазии, как и наши разговоры с Серегой и Володей, помогали мне переключиться с текущего момента и почерпнуть энергии и ресурсов в прошлом и будущем.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГОРОД

Я не знаю, преодолел ли я то, что мне довелось пережить. Но пока я жив, жизнь проложит себе путь, хочет или не хочет это нечто, живущее во мне и называемое «я».

Э. М. Ремарк «На Западном фронте без перемен»

Первый бой за Micme Бахмут (Артемовск)

Мы около недели продолжали ждать, пока РВшники и «Пятерка» выровняют с нами фланги, и изучали наш «валенок» и каждый из его кварталов. Я смотрел с коптера на квартал, который составлял подошву «валенка», состоящую из пяти отдельных блоков домов, зажатых между Вторым Гоголевским и Большим Троицким переулками. В длину он составлял примерно метров восемьсот и был разделен перпендикулярными улицами и переулками на пять блоков.

В каждом из этих блоков находилось от десяти до двадцати домов с огромным количеством хозяйственных пристроек. Дома в основном были двухэтажными, с типичными огородами в задней части. Как только «Пегас» со своего коптера замечал движение людей, одетых в военную форму, в одном из этих домов, мы били по нему из пулеметов, РПГ и АГС. Перед штурмом мы дополнительно два дня обстреливали позиции украинцев из гранатометов и крупнокалиберного пулемета. Пулемет «Корд» мы установили на автобазе, которая была ближе всего к «частнику». Отсюда же работали наши гранатометчики.

— Смотри, «Констебль», — стал мне показывать «Пегас» на экране. — Видишь дед этот, лет шестидесяти?

— Крепкий какой дедок. И не боится.

— Он то воду в дома носит, то дрова. Я думаю, это ВСУшник, переодетый под гражданского.

Мы стали наблюдать за активностью этого дедушки и бить в те дома, куда он заносил свои передачи. Он перестал показываться днем и, видимо, стал работать по ночам.

— «Констебль» — «Крапиве». Поступил приказ от «Хозяина», и нам пора пробовать заходить в «частник», не дожидаясь соседей. Сегодня к вам приедет «Птица» и расскажет вам про мои мысли по этому поводу.

После того, как командир положил трубку, волна тревоги окатила меня с головы до ног, и приятные адреналиновые колючки сделали тело легким и свободным.

— «День Победы, как он был от нас далек…» — запел в голове с детства знакомый голос. Но до победы было еще далеко, и нужно было готовить взвод к новому этапу.

Как и говорил «Крапива», к нам приехал «Птица» и сказал, что командир предлагает работать с автобазы и заходить от нее в первые дома по дороге, которая шла к «частнику». Командир предлагал незаметно рано утром подобраться как можно ближе к первым домам и резко заскочить и забрать всю первую линию.

— Командир сказал, чтобы вы делали, как они в Триполи, в Ливии: один дом возьмете, а дальше через проломы будете двигаться, не выходя на «открытку».

— Я думаю, что мы так не сможем сделать без опыта и подготовки. Не зная, что там и как, понесем большие потери, — стал отстаивать свою точку зрения «Горбунок». — Нам нужно действовать медленнее.

— Ладно, давайте начнем, и попробуете забрать то, что сможете. В общем, приказ сверху поступил, и вам нужно пробовать, — ответил «Птица». — Вот такой приказ.

— Что будем делать? — спросил Володя и сам же предложил план: — Давай попробуем зайти и забрать вот эти два дома, — показал он на два дома на перекрестке Большого Троицкого и Третьего Гоголевского переулков, в которые упиралась дорога. — А закрепившись, подтянем туда БК и возьмем под контроль все окружающие дороги, чтобы не допустить контратаки и начать расширять этот плацдарм.

— Договорились. Тут сложно придумать что-то другое. Людей положим.

Мы собрали всех командиров групп со всех направлений, чтобы провести общее собрание и морально поддержать бойцов перед этим важным этапом в жизни нашего подразделения.

— Ребята. Пацаны. Мы собрали вас сегодня тут для того, чтобы сообщить, что завтра мы начинаем работать в городе. Мы с вами прошли длинный и героический путь, пока эти три месяца выбивали ВСУшников из их укрепов. Мы, совсем зеленые и необученные, пришли сюда и буквально за три месяца отбросили хорошо вооруженную и обученную по натовским стандартам украинскую армию. Когда мы пришли сюда, у нас не было ни ночников, ни нормальной поддержки артиллерии, ни красивой формы. Все, что у нас было, мы принесли с собой в своих руках. И почти все, что мы имеем на данный момент, мы добыли в боях своими руками! Мы смогли не просто зайти сюда, но и продвинуться под непрерывными обстрелами из всей херни, какую себе можно представить. Многие наши товарищи погибли и получили ранения. У нашего третьего взвода, седьмого штурмового отряда ЧВК «Вагнер», есть своя история! И ее написали мы с вами. Написали ее своими потом и кровью. Среди вас я вижу тех, кто зашел сюда с первыми группами, и тех, кто присоединился к нам позже. Тех, кто уже побывал в госпитале и успел вернуться.

Я сделал паузу.

— И вот мы стоим у самого города! Все эти месяцы были нужны, чтобы подобраться к нему. А теперь наша задача — выбить из него противника и забрать его. Бахмут должен стать Артемовском. Война в городе — это другая война, и поэтому для этой операции нам необходимо сформировать группы, которые состоят из более опытных и обстрелянных бойцов.

Я говорил просто, и каждое слово само рождалось и шло из сердца. Глядя в глаза ребятам, я понимал, что они гордятся собой, гордятся нашим подразделением, которое было сформировано прямо перед штурмом Бахмута. Они здесь вместе со мной творили историю и понимали, что чем быстрее мы войдем в город, тем ближе будет наша победа.

Мы сформировали пять групп. Три группы из бывалых воинов, которые имели боевой опыт, и две группы для подпитки и пополнения штурмовых подразделений. Полтора часа я и Володя объясняли им их цели и задачи. Мы наметили пути входа и цели для закрепления. Напомнили, что основное, что им там понадобиться, это боекомплект, чтобы держать позиции как можно дольше. Собрали всех командиров групп и полтора часа, метр за метром показывали задачи каждой из групп.

Большой Троицкий переулок

В пять часов утра, не дожидаясь рассвета, пока еще работали тепловизоры и «ночники», в дело вступили три гранатометных расчета, задачей которых было подавить сопротивление первой линии обороны и прикрыть группы от стрельбы с северо-запада, откуда нависал «частник» за рекой Бахмуткой. Работали мы без артиллерии, чтобы не возбуждать противника и не показывать место прорыва. Гранатометчики подавили две фишки, которые мы вычислили заранее с помощью «Пегаса». Первая группа под командованием «Лэнда», пользуясь лесополосой, которая росла вдоль дороги, без сопротивления со стороны украинцев быстро ворвалась в два дома, которые были на перекрестке по обе стороны от дороги. Они сообщили, что закрепились, и я дал команду заходить группе номер два, под командованием бойца с позывным «Бой» — крепкого и отважного молодого паренька, будто выросшего в деревне на здоровой пище. Третья группа под командованием «Самолета» пришла на занятые позиции и влилась в работу.

— Молодцы, мужики! — радовался я.

— Закрепились! — как и я, обрадовался «Горбунок».

Мы с Володей пожали друг другу руки, поздравляя с первым успехом в городе. Группы зашли и заняли позиции как по учебнику, но дальше началось что-то необъяснимое. Часть людей сбилась в кучу под козырьком во дворе дома и закурила. Ребята, не имевшие опыта боевых действий в городских условиях, растерялись и расслабились. Легкость, с которой они зашли сюда, создала ложную уверенность в слабости противника.

— «Лэнд» — «Констеблю»! Что вы там встали? Закрепляйтесь и держите дорогу.

— Хорошо. Сейчас осмотримся и выдвигаемся.

Наш «Мавик» висел над группами, и я увидел, как гражданский пожилой мужчина, которого мы видели неоднократно раньше, спалил наших пацанов и быстро побежал в направлении следующей улицы на север.

— Смотри, как испугался! Улепетывает.

— Кто?

— Да этот тип, который украинцам дрова рубил постоянно и воду таскал. Я тебе его показывал раньше.

— Засек, видимо, наших.

Тем временем группа «Боя» стала медленно продвигаться на запад через дорогу, зачищая хозяйственные постройки и следующий дом по этой улице. А группа «Лэнда» пошла в противоположную сторону, на восток, и с боем захватила два дома. В обеих группах все бойцы заранее были снабжены тротиловыми шашками и шнурами для пробивания проломов в стенах зданий. В городе опасно передвигаться по открытой улице. Для передвижения между отдельными смежными зданиями бойцы пробивали в стенах дыры, через которые дальше осуществлялось перемещение личного состава внутри дома.

— Смотри, «Констебль»! — стал показывать мне «Пегас».

На съемке было видно, как десять украинских пехотинцев в шахматном порядке, соблюдая дистанцию и придерживаясь краев улицы, стали продвигаться по улице к захваченным нашими домам.

— Смотри, и тут западнее в огороде, и по параллельной улице тоже идут.

— «Лэнд», «Бой»… У вас гости. Кто у вас держит дорогу?

— Там мы оставили фишкарей, — услышал я ответ, потонувший в шуме близкого стрелкового боя.

Несколько украинских бойцов заняли позиции в домах напротив и в огороде и стали стрелять по окнам, не давая высунуться нашим. С запада из-за реки Бахмутка, из «частника», который еще не был взят «Пятеркой» по группе «Боя» и «Самолета» стали работать снайпера. Перед этим домом был огромный огород, а дальше шли поля до самой Бахмутки. Буквально через минуту в дом к группе «Боя» прилетела заряд от гранатомета «Шмель», убив одного бойца и ранив всех остальных. Очень быстро в результате хорошо организованной контратаки «немцы» разделили и зажали обе группы в клещи и поливали из стрелкового оружия. Разделив их между собой, они не давали им откатиться, простреливая пути отхода перекрестным фланговым огнем. Ситуация из победной быстро превратилась в критическую. Поддержать огнем арты мы их не могли, так как была большая вероятность попасть по своим. Два часа они отстреливались и как могли держали позиции, а украинцы вливали все новые и новые группы, усиливая накат.

В отличие от полей, где мы нечасто встречались с противником нос к носу, в городской застройке война шла на расстоянии двадцати метров.

— «Крапива» — «Констеблю». Наши группы зажали и не дают поднять головы. Там набежало упырей. Нужно выводить их, — стал я докладывать командиру положение дел.

— Нужно держать позицию, — услышал я его железный тон.

Изнутри меня разъедала смесь разочарования, вины и злости. Через час ситуация ухудшилась. Я снова вышел на командира, и мы с Володей уговорили его разрешить нам отступление. Он нехотя согласился. Володя вышел на наших помощников-артиллеристов и попросил их прикрыть наших дымовой завесой при помощи специальных мин.

— «Констебль» — «Бою»? У нас тут жарко и один боец тяжелый триста.

— Сейчас будем пробовать откатываться. Пока стреляйте и кидайте гранаты, чтобы не подпустить их к окнам. Как увидите дымы, пробуйте выходить по одному через окна, которые выходят на дорогу.

Артиллеристы по наводке Володи повесили дымовую завесу, и ребята по одному стали выпрыгивать через фасадные окна. Одного паренька убило, когда он перебегал дорогу. Отступающие бойцы не смогли забрать его самого, но успели забрать его оружие. Последним отходил «Лэнд». При отходе двух бойцов и «Самолета» прижали шквальным огнем за разбитым автобусом, который стоял на дороге перед домами. Они спрятались за его колесами и не понимали, что делать дальше. Сильный фланговый огонь с северо-запада не давал им пробежать последние пятьдесят метров открытого пространства до укрытия. «Горбунок» навел артиллеристов и сюда, и они перекрыли минами западное направление. Пользуясь дымами, пацаны смогли выбраться и скрыться за бугорком, за которым находилась лесопосадка. Итогом этой попытки были три погибших, которые остались на поле боя, и шестеро раненных.

Раненных эвакуировали, выжившим дали поесть и отдохнуть, но на душе было кисло. После трех успешных операций на «Острове», «Лабиринте» и «Циклопе» провал штурма был большим разочарованием. Командир поддержал нас, сказав: «Что это был первый блин, и они все понимают, что мы были стрелой, которая пыталась вклиниться в оборону противника без флангового прикрытия нам».

Нам оставалось только ждать, когда соседи немного подравняют фланги. Я встретил «Лэнда» и сразу выплеснул на него свою злость.

— Почему не взяли дорогу под контроль? Почему упустили деда?

— Черт его знает, командир?! Растерялся…

— Нельзя было его отпускать! Он был в десяти метрах от твоей группы, когда вы устроили перекур под навесом.

— Ну он мирный вроде?

— Он мирный, когда ему выгодно. Нужно было брать его в плен, — продолжал злиться я. — Но ваш главный косяк — это дорога, которую вы оставили без прикрытия!

— Ну… — с виноватым видом замялся «Лэнд».

Я понял, что меня несет и остановился.

— Ладно. Прости. Накипело.

Я пожал ему руки и стал заниматься идентификацией погибших ребят и отмечать на карте, где их искать после того, как мы возьмем эту часть города.

Начальник штаба

Несмотря на поддержку от «Крапивы», я приехал в штаб с опущенной гривой. Мы стали анализировать, и командир сказал, что нам нужно было заходить сразу по всем направлениям и забирать целиком первую линию домов, чтобы избежать охвата с флангов и равномерно продвигаться со всех сторон.

Но я понимал, что для бойцов городские условия — это нечто новое и непривычное, и нам придется перестраивать мышление, тактику и стратегию. По сути, нам придется снова пойти в первый класс и учиться воевать совершенно в других условиях. Вновь появились сомнения в себе, как в командире, как это у меня бывало при провале штурмов. Я задавался вопросом, насколько я хороший командир и есть ли у меня контакт с бойцами, которые меня не услышали.

Командир отправил меня отдохнуть на трое суток, и мы вместе с «Айболитом» поехали к «Сезаму». Тут было, как и прежде, весело и уютно, но я никак не мог перестать думать о том, что было не так с этим штурмом. Я то обвинял себя, то бойцов, которые растерялись и не делали того, что мы им объясняли. После бани мы сидели в офисе у «Сезама», и он с задором рассказывал истории из прошлого и настоящего.

Он любил поговорить и в карман за словом не лез. Это был человек-рефлексия, выдающий в эфир «все, что было, что будет и чем сердце успокоится».

— Был замкомандира в Попаске — «Скат». Его еще потом в штаб забрали.

— Его в семнадцатый штурмовой отряд забрали, когда его создавали, — поправил я на автомате «Сезама», который придавался ностальгии и рассказывал сидящим с нами пацанам, как мы готовились.

— Не важно. Короче «Скат» че делает? Какой-то рамс был? Не помню.

— Ко мне он подошел и попросил собрать десять головорезов, чтобы снять фишкарей разведчиков.

— Точно! Там разведка была в Попасной, которые на месяц больше нас уже готовилась. Типа крутые.

А «Констебль» нам ставит задачу: «Достать взрывчатки».

Ну, мы у этих разведчиков чисто пятьдесят кило пластида «отработали». Грамотно на складе их «отработали».

«Сезам» задумался на долю секунды и на автомате выдал голосом судьи:

— Сто пятьдесят восьмая. Часть вторая. Тайное хищение чужого имущества, совершенное группой лиц по предварительному сговору с незаконным проникновением в помещение или иное хранилище. Наказывается сроком до пяти лет.

— Да?! — с удивлением уставился на него «Айболит».

— Но мы-то для страны старались! — хитро прищурившись ответил он. — Для пользы дела. Потом нужно было засечь инструкторов, которые нас палят.

— «Скана» мы два раза спалили. Он говорит: «Справились», — он стал вспоминать и загибать пальцы: — Был «Айболит», «Абакан» был, «Лентул», я, «Моряк» и «Ростов» был.

— «Бобо» еще с вами был, — добавил я.

— Точно! «Бобо» был. Короче вдесятером. И самое интересное, в чем прикол? Первая разведка тренируется. «Конкистадор» стоит спиной к зданию, а мы оттуда кустами пробираемся. Здание окружили и, получается, я высовываюсь и вижу, «Марат» в мою сторону пошел. Я специально рисанулся, чтобы его сюда заманить, а нас трое уже в кустах засели. Он в мою сторону идет с этой стороны, а они из кустов с той стороны вылетают и только щелк-щелк — на глазах у всех его кладут. А «Конкистадор» занятие ведет, голову поворачивает и говорит: «О! Фишку, сука, сложили». И «Скан» выходит. Я «Скану» говорю: «Вот. Все сделали». А время еще двенадцать. И он нас отпустил. Отдохнуть день дал за расторопность. Мы пошли, постирались, покушали и поспали, пока все занимались, — радостно сообщил всем «Сезам».

— Мастак ты байки травить Адик, — с улыбкой заметил я. — Слушал бы тебя и слушал, но пора звонить идти.

Мы с Женей встали и пошли к связистам. В этот раз связь была хорошей, и отец практически сразу взял трубку. Разница с домом была семь часов, и дома уже был вечер. Услышал голос отца я обрадовался, а услышав голос мамы на заднем фоне чуть не заплакал от нахлынувших чувств. Мы поговорили с ними на нейтральные темы, и как только подошел момент сказать:

«Я вас люблю» — я опять не смог… Просто не смог включиться эмоционально. Вернее, побоялся выпустить джина сентиментальности из его консервной банки. В этот момент я понял, как срабатывают психологические защиты. Я очень боялся почувствовать любовь и надежду, и тревога парализовала меня.

Я боялся вылезти из своей скорлупы бесчувственности и безразличия, потому что не знал, как я буду залезать обратно.

А жить тут, в этом аду, и еще и чувствовать всю гамму эмоциональных переживаний было бы слишком. Я рационально отметил, что еще больше покрылся корой и окончательно превратился в деревянного солдата Урфина Джуса.

— Ну что… Побеждаешь ты? — спросил мой гражданский военного, высматривая его в темноте.

— Не побеждаю, а стараюсь нас спасти! — ответил он, выйдя он на свет. — Тебя одного оставь, ты же раскиснешь, и станет тебе всех жалко. Сам в бой побежишь или испугаешься послать другого туда, где его могут с большой вероятностью убить. Ты же как только чувствуешь что-то к человеку, залазишь в его шкуру со своим сопереживанием и эмпатией тут же его беречь начинаешь.

— А что плохого в том, чтобы оставаться человеком?

— Да ничего плохого в этом нет. Но умирать-то кто будет? Кто в штурм ходить будет, если ты их всех будешь жалеть?!

Солдат в упор посмотрел на меня.

— Ты это давай… Слушай меня, и все будет хорошо. Я тоже жить хочу.

— Вот сейчас трое суток проведем на ротации. Ты тут поменьше вылазь. Ты тут не нужен. Тут мирная жизнь.

— Так ты же и тут бронежилет не снимаешь с каской, — заржал вояка. — Вспомни последний раз… Ну отоспался ты, и что?! А что дальше делать не знал. Ходил, думал да маялся, пока я все не взял в свои руки. Клиновое, передок. Это уже не важно. Важно постоянно действовать, а не херней страдать — кино смотреть да чаи гонять. Жизнь проходит! Жизнь — это война! Война с собой! С окружающей несправедливостью! С соседями! Враги кругом! Воевать и воевать еще!

— А зачем?!

— Чтобы смысл в жизни был. Война — это и есть смысл!

«У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба!». Украинцы вот выбрали нас, чтобы смысл был. Америкосы — так те вообще со всем миром воюют! Арабы с евреями! Евреи с мусульманами. Христиане одной деноминации с другой! Все против всех! Война — это единственно возможное состояние мыслящей материи.

— Так есть же другие методы?

— Уже нет. Другие методы закончились, когда ты решил сюда поехать. Они оказались несостоятельными. «Лига Наций» не сработала. ООН не работает! Война — это единственный возможный выход! Так было. Есть и будет! И не спорь, а то въебу.

— Ну… Возможно.

Мы с «Айболитом» вернулись в дом к Адику, и я стал рассматривать его жилище. Он жил в доме с очень низкой крышей. Судя по простому интерьеру, который, вероятно, сохранился еще с семидесятых годов прошлого века, тут жили советские люди, которые с развалом большой страны перекочевали в Украину. Дом был практически целый, потому что в Клиновое прилетало намного реже, чем в Зайцево. На стенке висела фотография симпатичной девушки, которую пацаны не трогали. Эта фотография совершенно незнакомого нам человека была окном в другую мирную жизнь.

«Наверное, бабушка с дедушкой жили. С такой низкой крышей никто другой бы тут жить не смог», — думал я.

Глядя на эту фотографию, я пытался представить, как тут происходила жизнь. «Скорее всего, из года в год мужчина и женщина строили совместный быт, ходили на работу и жили от выходных до выходных. Праздновали праздники, которые были в семье и в большой стране СССР: 1 Мая! 9 Мая! 8 Марта и 23 Февраля! Новый год и Старый новый год. У них появились дети и они растили их. После дети выросли и разъехались, и постаревшие мужчина и женщина опять остались одни и приспособились к этому. Возможно, они продолжали помогать своим детям, а те стали привозить им внуков на лето. Иногда они собирались тут все вместе, вынырнув из рутинной повседневности. А потом был «Майдан», две тысячи четырнадцатый и теперь СВО. Где эти люди? Что с ними? За кого воюют их дети?».

— Ты опять за свое? — удивился вояка.

— Заткнись. Просто дай мне подумать про другую жизнь…

К счастью, три дня отдохнуть не получилось. Вечером этого же дня, на меня вышел по рации командир.

— Радуйся, «Констебль», — бодро сказал он. — Ты же просил себе помощника? И начальство услышало твои молитвы. Концепция руководства нашего взвода меняется. Теперь вы будете официально командовать вдвоем. «Горбунок» будет командовать боем, а ты будешь начальником штаба и заниматься всей административной и логистической деятельностью.

— Расстрельная должность? — напрягся я.

— Не так все драматично. Тебе просто нужно следить за личным составом, за подвозом и вывозом. Ты же сам говорил, что ты военный менеджер. А «Горбунок» — офицер. Пусть каждый занимается своим делом.

Должность начштаба подразумевала ежедневный доклад в пять утра в штаб об итогах дня. Примерно к пяти все возвращались на свои позиции, и, собрав всю информацию у командиров групп, мне становилась полностью понятна ситуация во взводе: с наличием или отсутствием БК, с убитыми и ранеными, с продуктами и водой и с кучей других непредвиденных вопросов.

— У нас там несколько пропавших без вести на данный момент. Займись этим. Пацанов дома ждут. Жены, дети, мамы и папы. Каждый боец должен быть найден и похоронен, — сразу напомнил мне командир.

— Принял, — ответил я и понял, что нужно будет время, чтобы адаптироваться к ситуации.

— Давайте, быстро грузитесь на такси, потому что утром уже нужно будет работать дальше. Там РВшники продвинулись, и у вас один фланг прикрыт.

— Мы лучше пешком, чтобы по дороге подумать.

— Как хочешь. Тебе еще с «Горбунком» нужно обязанности разделить. Он уже в курсе, что мы приняли такое решение.

С одной стороны, свершилось то, о чем я так долго мечтал и просил командира, а с другой стороны, военная часть меня восприняла это как понижение в должности и провал меня как командира.

— Я же не плохой командир? — замельтешил мой вояка.

— Не дергайся боец! Пора приступать к обязанностям. Тем более, теперь у меня полностью развязаны руки, и ты можешь воевать и резвиться!

— Вот это по-мужски! — одобрил вояка и пожал мне руку. — Вот это настоящий разговор. Жизнь — это движение!

Три месяца в полях привели меня к пику усталости и, скорее всего, командир это видел и чувствовал по моим разговорам, по выражению моего лица, по тому, как я нервничал и ругался, когда что-то не получалось. Агрессия — это один из главных признаков выгорания человека и превращение его в машину. Агрессия — это стратегия экономии душевных сил, и она проявляется, как это ни парадоксально звучит, от бессилия. Ты не хочешь понимать, что мир и люди не устроены по шаблону «правильно — неправильно» и что его практически невозможно загнать в какие-либо рамки. Но наступает такой момент, когда у тебя не хватает сил жить в условиях частичной неопределенности. Тебе хочется предсказуемости и шаблонов. Тебе хочется разумного порядка и правил.

И у тебя больше нет сил или возможностей объяснять, уделять время, разжевывать, сопереживать и понимать. Ты просто хочешь, чтобы было так, как ты придумал в своей голове!

Сначала агрессия начинает казаться наиболее эффективным способом влияния на окружающих, а после — единственно возможным. На этом круг замыкается. И чтобы опять вернуться к переговорам, необходимо увидеть, что агрессия нефункциональна. Это дает краткосрочный результат и долгосрочные разрушительные последствия. Личности требуется длительный курс реабилитации и восстановления. Это происходит на всех уровнях. На уровне отдельно взятого человека, группы лиц и на уровне стран, которые перестают договариваться и решают силой установить порядок и покой.

Сначала я воспринял приказ командира как разжалование, но постепенно понял, что командир по моей же просьбе просто спасал меня, понимая мое физическое и эмоциональное состояние. «Горбунок» был человеком, профессионально более подготовленным к должности командира боя. У него был свой, свежий взгляд. Командир, возможно, больше прислушивался к тому, что он говорит, так как воспринимал его как равного — офицера с большим военным боевым опытом, имеющим за плечами несколько компаний. С его назначением нам действительно стало проще воевать по многим причинам. Больше всего меня радовало, что мы смотрели на войну и поставленные перед нами задачи практически одинаково. Пока я шел от Зайцево и болтал с «Айболитом», плюсы этой ситуации становились для меня все яснее и выпуклее.

Мы стали работать, как и прежде дополняя друг друга и на условиях взаимозаменяемости, где это было необходимо и возможно. Мы знали личный состав и знали, в какой из групп у нас есть узкие специалисты — минеры, снайпера, талантливые командиры групп — и могли совместить наши знания и умения. Но самым важным было то, что с меня сбросили груз невероятной ответственности за результаты. Теперь этот груз делился поровну, и это было счастьем.

Мы с Володей договорились, что всей хозяйственной деятельностью я буду заниматься ночью — за исключением экстраординарных случаев. А ночные дежурства мы можем разделить поровну. Он работает до двух ночи, а я работаю с двух до семи. Но в реальности спали мы с ним по два-три часа. На сон разделение обязанностей никак не повлияло. Со сменой должностей в нашей фронтовой жизни ничего не изменилось. Его официальное назначение помогло нам работать более эффективно и даже сблизило нас как людей.

Вторая попытка захода в Бахмут (Артемовск)

Не успели мы обговорить детали по совместному управлению подразделением, как поступила команда от командира пробовать заходить еще раз. Если первый раз мы тревожились от неизвестности, то теперь тревога была обоснована знаниями, что противника много, и он мотивирован и готов к встрече с нами. Альтернатив особых не было, и мы решили заходить так же, как и в первый раз, но с учетом предыдущих ошибок. Украинцы тоже, видимо, учли свои ошибки. Мы не знали, какие подразделения нам противостоят, но по данным разведки было ясно, что тут винегрет из подразделений, залитый сверху борщом. Противник, при этом, был не менее достойный чем 24-я ОМБр.

Второй штурм мы начали с активного обстрела первой линии домов, чтобы дать подползти двум штурмовым группам как можно ближе к улице. В группе, которая пыталась зайти в Бахмут, впереди шла тройка бойцов, которых сзади прикрывала двойка. Украинцы дали им подойти вплотную к дороге, а, когда они попытались заскочить в дом, срезали всех троих из пулемета. Их безжизненные тела, как мешки, повалились на асфальт дороги и остались лежать там, где их застигла смерть. Два бойца прикрытия так и остались в посадке, оправданно не рискуя бросаться на пулемет. За несколько дней укропы накопали траншей и устроили скрытные пулеметные гнезда, которые хорошо обороняли подход по дороге от базы.

Второй группе, которая заходила через огород, повезло больше, и первые четыре бойца, у которых был пулемет Дегтярева, успели ворваться в дом, а последнего убил пулеметчик. Его тело успело упасть в дом, а ноги остались торчать наружу. Тут же в этот дом прилетел заряд из гранатомета, убив еще двоих. Дом загорелся, и в нем нельзя было оставаться долго. Атака захлебнулась, не успев начаться.

— Командир, дом горит, что нам делать? — вышел на связь «Лэнд».

— Попробуйте перескочить в соседний дом через боковое окно. Двигайтесь, не сидите!

— Блядь, — услышал я в рацию, и «Лэнд» отключился.

Им удалось сделать этот маневр и закрепиться в соседнем доме. Но у них было недостаточно боеприпасов, так как рюкзак с гранатами был у парня, которого убило на дороге.

— Командир, нам бы БК. Нас тут зажали, а гранат штук восемь осталось. — шептал «Лэнд». — Слышу украинскую речь прямо в соседнем огороде.

— Сейчас попробуем вам доставить их как-то.

Я связался с командиром группы прикрытия и объяснил ему ситуацию. Он все понял и попросил минуту, чтобы найти добровольца. На прорыв отправили «Нежелю». После того случая, когда он с гранатами спускался в подвал, я выяснил, что он был «пятисотым»: по прибытии в расположение он струсил и отказался выносить раненых. Командир группы и пацаны объяснили ему, что тут так не принято и это «западло». И вообще опция с кнопкой «Не хочу! Отменить контракт» на передке не существует. Отказываться вытаскивать из боя своих боевых товарищей — это хуже смерти. Это преступление, которому тут нет оправдания, потому что завтра ты сам можешь быть на месте «трехсотого», и ты должен быть уверен, что твое тело, живое или мертвое, будет найдено и доставлено домой. Он принял это к сведению и обещал исправиться и искупить свою вину героическими поступками «за людей».

«Нежеля» был пятидесятилетним «пересидком», который сидел по сто пятой статье с малолетки. В общей сложности он отбыл в зоне больше тридцати лет. Присев за убийство, он «раскрутился» в зоне еще за одну мокруху. Когда он освободился через двадцать лет, он начал пить и в пьяной драке вновь убил человека. На момент подписания контракта с ЧВК у него за душой числилось три покойника. Пацаны загрузили ему в рюкзак сорок гранат, и командир показал ему самый короткий маршрут, которым он мог пробраться в дом.

— «Констебль», «Нежели» решил окончательно искупить вину перед товарищами и согласился отнести БК.

— Добровольно?

— Так он же с «понятиями» человек, не первоход. Сказал: «Пацан сказал. Пацан сделал!». И выдвинулся.

— Мужик.

Я с «Пегасом» и Володей наблюдали с коптера, как он выбрался из лесопосадки и, пригибаясь от свистящих над ним пуль, подобрался на минимальное расстояние к дороге. Перекрестился и побежал вперед, пригибая свою фигуру к земле. Он выскочил на дорогу, где лежали трое убитых пацанов, забрал у одного из них рацию с автоматом и побежал к дому. В течение минуты он преодолел семьдесят метров открытого простреливаемого пространства и невредимым забежал во двор дома. Я в очередной раз не верил своим глазам, следя за его передвижениями.

— Как думаете, это чудо Господне или он просто везучий? — спросил я вслух.

— Это война, и тут логика не всегда работает, — просто сказал Володя.

— Алло! Алло! Я «Нежеля», я в доме, — послышалось в рации.

— «Нежеля», ты красавчик!

Дом с пацанами с трех сторон окружало около двадцати человек противника. Мы видели с коптера, как пятеро из них пытались зайти во фланг и отрезать их и от дороги.

— «Лэнд», держите сектора и бросайте гранаты из окон, как только услышите их переговоры или шепот. Просто по-сомалийски гасите с автоматов, — командовал им «Горбунок». — Главное, чтобы они к дому не подползли.

Они отстреливались примерно в течение получаса и стало понятно, что им там не удержаться. Нельзя было обеспечить им поддержку артиллерией без риска попасть в них. Мы приняли решение выводить бойцов. Накидав, как и первый раз, дымов для прикрытия, мы дали им возможность по одному выбираться из дома сквозь шквальный огонь противника. «Лэнду» в процессе отступления пуля прострелила руку, а второму бойцу одна пуля пробила ногу, а вторая попала по касательной в шлем, застряв в нем и содрав кожу со лба. Они успели добежать до посадки и упасть в воронку, откуда выползли к своим. «Нежеля» не успел выскочить, получив контузию от прилетевшего в дом РПГ.

— Меня окружили. Что мне делать? — шепотом стал докладывать он. — Слышу голоса противника.

— Гранаты кидай! И выпрыгивай за пацанами! — стал командовать я.

— Меня окружили. Что мне делать? — две минуты, как мантру, повторял контуженный «Нежеля».

— Слушай сюда. Сейчас мы придавим их АГСами. Как только услышишь залп, готовься. Как только начнутся разрывы, тебе нужно выпрыгнуть в окно и бежать, а мы дадим еще залп. Ты понял? — стал объяснять ему задачу «Горбунок». — Станцию не просри там.

— Понял, — очнулся он. — Пацан сказал. Пацан сделал!

«Нежеля» после нашего залпа из АГС рванул в свой побег от смерти и, выпрыгнув через окно, петляя побежал назад тем же путем, что и забрался в дом. Когда он перебегал дорогу, по нему прилетела очередь, которая пробила ему руку, ногу и легкое. Но он продолжал бежать и повалился в заснеженную траву, только когда перебежал бугорок, за которым его уже не могли достать из автоматов.

— Я «Нежеля». Я умираю, — услышали мы его слабый голос в рации.

— Пацаны, найдите его и вытащите! — послышался голос «Крапивы» в рации. — Не дайте ему умереть!

— «Пегас», смотри, куда он упал? «Айболит», отправь бойцов в посадку, его нужно вытаскивать.

На его поиски были отправлены все свободные бойцы, которые искали его по координации с «Мавика». «Нежеля» за час превратился из «пятисотого» в главного героя фильма «Спасти рядового Райана».

— Я «Нежеля». Я умираю, — каждый пять минут выходил в эфир «Нежеля» и повторял эту фразу, как корабль, терпящий бедствие и подающий сигнал «СОС».

Глубокое и искреннее чувство уважения к этому бойцу возникло в моей душе и толкало спасать героя любой ценой.

— Ищите его! — переживал командир по рации.

— Ищем. Вернее, уже нашли. Пацаны там бродят вокруг него, а он в траве лежит возле сваленных в кучу строительных плит, и они его не видят. Мы их координируем с коптера. Да и сильно стреляют там по ним. Мы его обязательно вытащим, — докладывал я командиру.

О чем думал этот человек, который забрал жизни у троих людей, лежа в лесопосадке под Бахмутом с простреленными конечностями и легким. Вспоминал ли он свою жизнь? Молился ли Богу? Сожалел ли об ошибках прожитой жизни? Или просто думал о том, что он умирает, и хотел жить дальше? Жалел ли он о том, что не захотел вытаскивать раненых? Когда его нашли ребята, он был без сознания.

Командир всегда переживал за бойцов, которые проявляли героизм и попадали в трудные ситуации. В этом проявлялись его человечность и сопереживание. Несмотря на всю свою жесткость, в нем иногда вспыхивало очень сильное сопереживание, и он хотел, чтобы человек, проявивший ценные для командира качества в бою, остался жив. На войне, как нигде, проявлялась диалектика жизни и смерти, и у каждого она проявлялась по-своему. Каждому из нас, попавшему в ситуацию полной неопределенности и зависимости от неконтролируемой удачи, хотелось обмануть смерть и помочь выжить тем, кого мы считали более достойными исходя из своих ценностных ориентиров. Больше всего это проявлялось по отношению к тем бойцам, чей срок контракта подходил к концу. Все наше естество восставало, когда погибал кто-то, у кого контракт заканчивался в ближайшее время. Раньше я часто размышлял о тех, кто погиб в Берлине, или после Германии поехал на войну с японцами… Война — это не про справедливость, но мы могли попробовать дать больше шансов тем, кто этого заслужил. «Нежелю» с пневмотораксом и двумя пулевыми ранениями конечностей эвакуировали в Зайцево.

Мы как этот «Нежели» тут. Поставлены сами собой и обстоятельствами в такие рамки, в которых нет других вариантов, кроме как быть хорошими солдатами. Кто-то из нас поставлен в эти условия своими собственными рамками внутренних убеждений и представлений о добре и зле. А кто-то поставлен в эти рамки обстоятельствами жизни. Мы — «Нежеля»! Люди, которые в силу сложившихся обстоятельств превратились в тех, кто мужественно сражается с противником, проявляя чудеса героизма, граничащего с безумием. Беда в том, что с той стороны воюют такие же люди, поставленные в свои, не менее жесткие, обстоятельства. И поэтому битва будет не легкой и долгой.

Пропавших без вести прибавилось. Мы знали, где они лежат и некоторых видели с коптера, но, пока тело было на территории противника, боец числился пропавшим. Чтобы вернуть их тела, нам предстояло взять эти дома. Командир вызвал меня в штаб и напряг. Как и в прошлый раз, когда он отправил меня на штурм блиндажа, я почувствовал, что у меня больше нет шанса ошибиться. В результате, он дал нам с Володей еще немного времени, пока РВшники не вклиняться в свой участок «частника» за Большим Троицким переулком, чтобы мы смогли зайти с их позиций на пятку «валенка».

Володя собрал командиров групп и объяснил, какой тактики нам нужно придерживаться в городских боях, чтобы постоянно держать противника в напряжении.

— Итак, в чем была наша ошибка? Мы устраивали артподготовку только перед штурмами. Но там-то тоже не дебилы сидят, — стал спокойно объяснять им Володя, — Они понимают, что полетели мины и началась интенсивная стрелкотня и, значит, мы пойдем в штурм. То есть мы их сами предупреждаем, что сейчас начнем. И это неправильно.

— Совсем не стрелять перед штурмом?! — удивился командир одной из групп.

— Нет. Стрелять нужно постоянно. Вот дома, — «Горбунок» ткнул пальцем в «валенок». — Все эти дома заняты противником. Поэтому вы стреляете по ним всегда. Вышел поссать, взял РПГ и стрельнул. Идешь куда-то, взял РПГ и стрельнул. Заскучал, вылез и рожок по домам расстрелял. Или два. Нужно вести постоянный, беспокоящий огонь! А будем ближе, и гранаты нужно кидать с утра до вечера.

— Ясно, — ответили и заулыбались бойцы, представляя, как они это будут делать.

— Понимаете? Чем больше вы их кошмарите, тем больше они в напряжении. Они не знают, это штурм или нет. Они всегда вынуждены быть на стреме, а это изматывает.

— А что с БК?

— Не спорю, БК будет уходить больше, но это восполним. Группа подвоза поможет.

Володя сделал паузу.

— И еще одна просьба. Если видите в каком-то доме противника, сразу сообщайте мне. Мин у нас много. Миномет свой мы наладили. Увидел движение, сообщи мне и сам стреляй туда из РПГ.

Володя в шахматном порядке обстреливал позиции противника и по старой схеме соглашения с разведчиками, которые слушали ВСУшников, собирал сведения об украинских «трехсотых» и «двухсотыми». Он накидывал мин, получал подтверждение, что украинцы докладывают об обстреле, и понимал, в каком доме они сидят, и туда тут же летела целая стая мин. Украинцы палили своими докладами позиции, чем Володя и пользовался. За эти пару недель он обучил много бойцов хорошо пользоваться РПГ, и они вошли во вкус. Все кому не лень стали стрелять по первой линии домов, причиняя беспокойство противнику и днем, и ночью. Особенно полюбил стрелять «Арвик».

Он ходил вместе с Володей, и они на пару стреляли по пять-шесть «морковок» за раз.

Ребята «Баса» из группы эвакуации помогли нам выстроить новые логистические пути по подносу БК, расположив несколько промежуточных складов между передком и нашим штабом, где хранился основной запас БК в Опытном, с правой стороны от улицы Независимости, которая переходила у завода «Рехау» в Артемовское шоссе. Мы сделали большой склад в подвале трехэтажки в трехстах метрах от ЛБС — линии боевого соприкосновения — и в других местах, чтобы сократить потери группы доставки и эвакуации. Группа эвакуации насчитывала на тот момент уже пятнадцать человек, и «Бас» фактически был командиром отдельного самостоятельного подразделения. Естественным путем мы пришли к минифельдъегерской службе доставки донесения от одной точки до другой. На основной точке в подвале мы посадили группу под командованием «Гривы», которая осуществляла прямую связь с группами штурмовиков. Там же мы расположили пост фишкарей, которых вооружили новым российским прибором ночного видения с тепляком. Когда «Манфред» отдавал его мне, я, в силу своей любознательности, спросил его об устройстве.

— Тепловизор, если вкратце, снимает тепловое излучение германиевой матрицей.

Он посмотрел на меня, как бы сверяясь, понимаю ли я то, что он произнес. Я кивнул, и он продолжил.

— Он не видит через стекло, при контрастной температуре. Например, летом в жару. В дождь и снег, в туман тоже не видит.

— Это интересно. То есть дождь, снег, туман… не работает?

— Нет. Потому что…

Он на секунду замолчал, подбирая слова и, видимо, не смог этого сделать.

— Современные тепловизоры, как правило, строятся на основе специальных матричных датчиков температуры — болометров. Они представляют собой матрицу миниатюрных тонкопленочных терморезисторов. Инфракрасное излучение, собранное и сфокусированное на матрице объективом тепловизора, нагревает элементы матрицы в соответствии с распределением температуры наблюдаемого объекта. Если говорить коротко и не вдаваясь в детали.

— Я все понял. Этой информации мне достаточно.

Я улыбнулся и пожал ему руку в знак благодарности за лекцию.

Третья попытка входа в Бахмут (Артемовск)

Перед третьим штурмом артподготовка была еще мощнее. «Корд», разбирал первую линию домов совместно с РПГшниками. Вместе с «Выдрой» и ребятами «Горбунок» установил два ПТУРа и обрабатывал первую линию «частника» с утра и до вечера. Между делом, чтобы не выдавать точку выхода, мы перенесли огонь на главный перекресток центральной улицы Независимости и Большого Третьяковского переулка. «Тяжи» пристреляли всю имеющуюся артиллерию, и Володя вместе с «Арвиком» подготовил позиции для стрельбы из гранатометов поближе к точке входа.

По его команде «Я хочу увидеть Багдад!» в нужные нам дома, откуда мы заходили в этот раз, полетело все, что могло убивать. Ребята заходили двумя группами в секундные промежутки между обстрелами через позиции соседей, как мы и запланировали. Как только они перемахнули перекресток, у них завязался кратковременный бой за угловой дом. Выбив из него противника, группы разделились: одна пошла в глубь Бахмута, на север, через проломы в стенах, которые они делали при помощи взрывчатки, вторая группа пошла на запад и, вместо того чтобы идти через проломы в домах, вышла на улицу и заняла позицию за забором из тонкого профнастила.

— Вы думаете профнастил спасет вас от пуль? — возмутился я по рации. — Быстрее в дом! Пока вас там не перестреляли! — стал орать я.

Они вернулись и закрепились в доме посередине квартала, взяв под контроль огороды в его середине. В остальных домах и огородах сидел противник. В этот раз мы решили не распылять силы и не дергаться сразу. Мы сконцентрировались на задаче минимум: закрепиться в занятых домах, создать в них плацдарм для дальнейшего штурма и подтянуть туда подкрепление. Наши группы вели непрерывный бой с противником, который сидел в соседних домах, контролировали сектора и делали все то, что не сделали группы в первые два дня. Володя согласовал этот план с командиром и мы, пополнив группы еще одной пятеркой, окончательно закрепились. По докладам командиров групп у нас был один погибший и два раненых.

Штурм дома технически отличался от штурма окопа, но тактика входа в него была примерно такой же. При помощи коптера мы изучали каждый сантиметр территории, которую предстояло брать. Под плотным минометным и стрелковым огнем групп прикрытия, которые не дают высунутся врагу, на позицию выбегает хороший гранатометчик с задачей попасть в окно или в крышу. Один-два выстрела из РПГ глушат противника или зажигают дом. После подавления группа начинает сближение и зачистку. Перед тем, как запрыгнуть внутрь, туда летят гранаты. Группы прикрытия, отвечающие за свои сектора обстрела, начинают прицельную и хаотичную стрельбу по всем отверстиям и проемам.

И только после этого начинался штурм, похожий на атаку в футболе, где у каждого игрока свои цели и задачи.

В каждом доме обязательно есть несколько комнат и каких-то дальних закутков. В домах на Донбассе обязательно есть внутренние и внешние подвалы, где могут прятаться военные. Поэтому задача бойца — быть осторожным и внимательным и, если это возможно, стараться проконтролировать все места и помещения. Это усложняется тем, что в доме могут быть и мирные люди, которые к войне не имеют никакого отношения. Нужно дополнительно беспокоиться и об этом. Перед тем как зачищать подвал или дальний закуток, необходимо несколько раз спросить, есть ли там гражданские. И если ответа не последует, то в темноту летела граната и контрольная очередь. Только после этого можно было заходить в дом для окончательной зачистки. Когда помещение занято, необходимо устраивать оборону так, чтобы не было слепых зон, откуда может пролезть противник. В слепых зонах, которые трудно простреливать из укрепления, расставлялись растяжки. Дополнительно, ты должен быть всегда на рации с другими группами, которые работают вместе с тобой, и «тяжами», чтобы они могли поддержать тебя и отрезать подкрепление, если оно будет пробовать идти на выручку врагу.

Одной из групп, которая зашла в эти первые дома, руководил молодой детдомовский парень лет двадцати.

Когда мы брали блиндаж у леса, он пролежал целые сутки раненным, спрятавшись среди мертвых. Группа его состояла из пяти человек, включая его. Они сидели в доме, который был окружен с двух сторон украинцами. Прямо на север, через дорогу, были дома, занятые противником; и дома с запада и юго-запада тоже были за украинцами. Дом, в котором оборонялась наша группа, был в двадцати метрах от них. Это было еще одной особенностью работы в городе: наши бойцы и «немцы» могли перекрикиваться, не особо повышая голос, и были в полукольце.

— Братан, главное, не спать! Ваша жизнь в ваших руках. Если заметите передвижение противника, я смогу вам помочь только АГС, — с заботой увещевал я их.

— Хорошо, командир. Мы все понимаем. Мы там отправили списки личного состава тебе.

Ночью дежурил я, чтобы Володя мог отдохнуть и поспать после очень напряженного дня. «Грива» принес мне обрывки картона и обоев, на которых были накарябаны позывные ребят, в данный момент находившихся в захваченных домах. На отдельной картонке было два позывных тех, кто выбыл из-за ранения. Я смотрел на эти обрывки с накарябанными на них карандашом каракулями, на его черное лицо и руки в саже, которые невозможно было оттереть даже спиртовыми салфетками, и понимал, что там в домах они такие все: грязные, заросшие уставшие и, одновременно, злые как черти. Я забрал у него эту наскальную живопись, чтобы, подобно археологу, попытаться вычислить, что на них написано, и написать к пяти утра список личного состава. Я отметил про себя, что пошли огнестрельные пулевые ранения, и это было лучше, чем осколочные, которые мы получали в полях. Осколок — это кусок металла неправильной формы, который оставляет рваные, труднозаживающие раны и дробит кости и суставы, если он достаточно крупный. Мелкие осколки, в миллиметр и более величиной, могут нашпиговать твое тело и вызвать обильную кровопотерю. А пуля оставляла небольшие отверстия и не давала сильной кровопотери, если попадала в мягкие ткани.

— Что тут написано? — не мог разобрать я.

— По-моему… — он называл позывной бойца, и я лез сверяться со вчерашним списком.

— Точно. Отгадал! — отвечал я записывал я его позывной в новый список.

— «Констебель»? — выходил на меня «Киото». — Как там у вас? Есть цели пострелять?

— Как говна в колхозе! У тебя столько гранат нет, сколько у нас целей! — подкалывал я его. — Давай по одному залпу сюда и сюда.

— Молодой, сможешь по звуку корректировать?

— Легко! Юг — двадцать. Запад — сорок, — затараторил он и, когда прилетел пристрелочный, тут же закричал: — Есть! Хорошее попадание! Насыпайте туда всем, что есть!

— Слушай разрывы! — сказал я «Киото» и передал новые координаты. — Чтобы они там не дремали, будем каждые полчаса накидывать для бодрости.

— Легко. В эфире передача «Доброго ранку хлопцы»!

И через пару минут по домам, в которых был противник, начинались прилеты. Украинские минометчики тоже не оставались в долгу. Это было похоже на противостояние пацанов из соседних районов, которые вели войну за асфальт. Только в отличие от подростковых разборок тут все было по-взрослому. Игры в войнушку переросли в полномасштабную войну.

Наша группы за ночь сконектились с РВшниками, которые сидели на востоке, через дорогу от них, и стали работать одновременно. Разведчики и наши пацаны делились информацией и предупреждали друг друга о передвижении противника и своих передвижениях.

— Разведка — третьему? Выходим работать. Смотрите не прибараньте нас.

— Не ссы! Мы вас наблюдаем.

Я с радостью слушал по рации, как они взаимодействуют и работают сообща. Это тоже была особенность людей из проекта. Ребята привыкли к постоянной связи друг с другом в тюрьме через сложную систему «кабур» и «коней». Информация в тюрьме и зоне и по всей системе исправительных учреждений передавалась посредством «маляв» и «прогонов». Она работала намного надежнее, чем почта России. А с появлением телефонов эта связь стала практически молниеносной. Рации ничем не отличались от телефонов, за исключением того, что эфир был открыт для командиров, но это не мешало бойцам решать необходимые военные задачи напрямую. Инициатива не наказывалась, а поощрялась.

Я видел, как прижилось обучение «Горбунка», и ребята пользовались гранатометами все чаще и больше. Когда ты видишь, как от твоих выстрелов отступают и погибают враги, твои тестикулы растут и становятся железными. А вместе с тестостероном появляются уверенность в себе и смелость в мыслях и поступках. В каждой группе, которая шла вперед, был гранатометчик и, как минимум, тридцать зарядов, которые они расходовали за полдня. Я бы сказал, начиная с «Острова» среди бойцов началась повальная эпидемия увлечения РПГ и эксперименты с разными его зарядами.

От противопехотных осколочных «карандашей» до взрывоопасных вакуумных термобаров.

Утром группы стали работать дальше. Одна держала огороды в квартале, который мы захватили ровно наполовину, и пять домов вдоль улицы Независимости. А группа «Ньютона» пошла штурмовать дом на западе. «Ньютон» совсем недавно вернулся из госпиталя, где лечил свою спину после ранения возле заправки «Параллель». После взрыва мины врачи насчитали в его спине больше ста мелких осколков. Часть из них из него вытащили, а часть подлечили и замазали зеленкой, поэтому он приехал назад как зеленый гепард и сразу попал в новую переделку. Как бывалый воин, он возглавил штурмовую группу и повел ее брать дом на западе. При штурме дома погиб один из бойцов, которого снял пулеметчик. Украинские пулеметчики грамотно держали сектора и работали крест на крест. Но остальная группа штурманула этот дом и выбила оттуда украинцев.

Журналисты

Вечером я поехал в штаб по вызову командира, не совсем понимая, в чем необходимость этого. Войдя в помещение, я стоял и не знал, куда присесть, так тут было чисто.

— Ты чего встал? Садись на диван, — сказал мне командир.

— Да я весь в грязи. В кузове ехал. Я лучше на пол присяду.

— Не гони. Пошли поговорим в комнату.

Командир выделил помещение, которое про себя я называл «комнатой психологической разгрузки». Здесь, в частности, стоял телевизор, по которому шло два русских канала.

— Знакомься. Это журналисты с телевидения.

Про «Вагнер» снимают сюжеты, — указал мне командир на двух человек, которые сидели на диване. — На нас сейчас мода. Единственное подразделение, которое наступает и берет города.

При нашем появлении журналисты встали и с интересом стали рассматривать меня и мою экипировку. Ни один из них не был похож на журналиста. Это были крепко скроенные парни в хорошем обмундировании, больше похожие на спецназ ВВ. Только вместо автоматов они вертели в руках аппаратуру для съемки.

— «Констебль». Командир… Начальник штаба третьего взвода, — поздоровался я с парнями и протянул руку.

— Александр, — представился один из них. — Журналист новостного канала. Хотел бы взять у тебя интервью и поехать с тобой на передовую, чтобы осветить вход в Артемовск.

— Пока там жарковато. Только вчера вклинились. Нужно подождать немного, чтобы поспокойнее было. Можно там у стелы с надписью Бахмут поснимать. Только быстро и вечером, или рано утром. Когда «птицы» не летают и снайпера слепые.

— Да нам не привыкать.

— Как командир скажет, — ответил я и умоляюще посмотрел на командира.

— Ладно… Решим. «Констебля» нужно отпустить. У него там все в разгаре, — поддержал меня «Крапива». — Мы все обязательно снимем. Пока тут и подумаем, как вас туда отправить. А пока можете с ним записать короткое интервью. Он у нас тут с первого дня воюет: коммерсант и психолог по совместительству, — съязвил командор.

После короткого интервью я попрощался с ребятами и засобирался назад.

— Будешь ехать, яблок возьми, — сказал мне «Крапива» и кивнул на пакет с пятью яблоками. — Телевизионный подгон.

— Ничего себе какая роскошь! Возьму пару. Для себя и Володи.

— И вот еще что. Вот тут и тут, — командир показал мне точки, где лежали наши «двухсотые», — тут укропы по данным разведки вдоль дороги установили ОЗМ-72. Встречал такие мины?

— Конечно. Самая страшная противопехотная мина. Срываешь растяжку, и она, выпрыгнув из стакана на полметра верх, разрывается и выбрасывает пять тысяч осколков в радиусе пятидесяти метров.

— Предупреди своих, когда брать эту улицу будете.

Мирные

Попрощавшись с командиром, я пошел к «Птице», чтобы отдать ему новые списки личного состава. В тот же момент на доклад по рации вышел командир группы, которая держала крайний дом.

— «Констебль» — «Ньютону»?

— Как дела «Ньютон»?

— Да как… Нет ума — штурмуй дома! Нормально дела. Дом за нами. В подвале шестнадцать гражданских. Несколько мужчин. Женщины и дети. Куда их девать-то? Тут пулемет лупит, хер голову поднимешь.

— Откуда они там?! — опешил я. — Забери у них телефоны. Ночью попробуем вывести их. Только перед выходом мужчинам руки свяжи… Объясни, что такие правила и, как только их выведут, мы их развяжем. Что такая предосторожность.

— Принято.

— А чего они не ушли-то?! Там же убить могут. Как они там оказались?! — стал нервничать я.

— Говорят, идти некуда.

В Чечне я никогда не встречался с гражданскими, которых выводили из-под обстрела или из подвалов. Мы воевали в горах и окопах. Эта встреча для меня должна была стать первой. Я не понимал, что это за люди, как они к нам относятся, и нервничал по этому поводу. Я не знал, как себя с ними вести. О чем говорить, а о чем нет. И поэтому решил действовать по обстоятельствам.

— «Констебль», — вышел на меня по рации «Ньютон», когда я уже подъезжал к «Аиду». — Мы их вывели, но в процессе… снайпер застрелил нашего парня.

— Сука. А мирные?

— Все живы. На базе сидят. Ждут, что дальше.

— Мужчин досматривали?

— Да. Следов от броников и автомата на теле нет. Они тут все родственники, так что шпионов среди них нет.

Первой, кого я увидел, была женщина лет шестидесяти с короткой стрижкой. Она была небольшого роста, с простым славянским лицом и голубыми, почти прозрачными, глазами.

— Здравствуйте, — просто сказала она. — Это вас мы ждем, чтобы нас отправили дальше?

— Доброй ночи, — сказал я и запнулся от нахлынувших чувств. — Видимо, меня. Я командир «Вагнера».

К нам стали подходить все оставшиеся мирные. Тут были девушки, взрослые мужчины с женщинами и маленькие дети, закутанные, как луковицы, в одежду, одетую одна на другую. Они все смотрели на меня и ждали, что я решу. Я на автомате залез в карман, достал оттуда яблоко и протянул девочки лет шести, которая стояла впереди своей мамы — молодой и красивой женщины с волосами, собранными в узел.

— Держи, — сказал я и протянул ей свое яблоко.

Она оглянулась на мать. Та кивнула ей, и она взяла яблоко.

— Спасибо.

Володино я отдал пареньку примерно такого же возраста, который смотрел на яблоко девочки. Хотелось выть от тоски, злости и других эмоций, которые раздирали меня изнутри.

Эти люди потеряли все. Всю свою прошлую жизнь со всем своим имуществом. Я не представлял, что ждало их впереди. Как они выжили в этом аду, когда вокруг все летит, взрывается и стреляет. Почему ВСУшники не эвакуировали их в глубь страны. У них было полно времени сделать это. Чтобы не чувствовать этого, я выпустил на волю вояку.

— Для вас все плохое закончилось! — сказал я и встретился глазами со взглядом женщины, которую я увидел первой. — Мы сделаем все, чтобы этой ночью вы оказались в безопасности. Первыми мы отправим мам с детьми. Вас накормили?

— Да. Ребята поделились пайками. И тут уже угостили нас кофе.

— Почему вы не ушли? — задал я, не выдержав, вопрос женщине.

— А куда мы пойдем?! У нас тут все. И дома, и хозяйство. Это наша Родина, сынок. — сказала она и посмотрела на меня. — Ой, простите. Вы же командир, а я к вам «сынок».

— Да ничего. Это нормально, — чтобы не включаться эмоционально, я продолжал выдерживать тон делового общения. — Не знаете, в каких домах солдаты противника?

— Украинские солдаты? — спросила она и улыбнулась. — Нет. Мы же в подвале сидели. Мы мирные.

— А наемников встречали? Кто не по-русски говорит?

— Грузины были, — включился в наш разговор мужчина. — Но это я их в центре видел, давно уже.

Разбив их по четыре человека, мы вывезли их в Зайцево и передали в штаб. Оттуда их отправили на эвакуацию в один из российских городов, где мирных расселяли по гостиницам и пансионатам, предоставляя медицинскую помощь, проживание и питание.

Идем дальше

С утра, чтобы деть куда-то чувства и справиться с потрясением, я вышел на связь со всеми группами и напомнил еще раз ребятам, что мы должны уважительно относиться к мирным гражданам.

— Пацаны, вчера одна из наших групп обнаружила в подвале мирное население: женщин, мужчин и детей.

Я остановился, чтобы успокоиться и говорить ровным голосом.

— Хочу вам еще раз напомнить о том, что мы уважительно и очень бережно относимся к мирным гражданам. Они — это наши будущие соотечественники, у которых не должно быть сомнений в наших добрых намерениях. Они и так потеряли все: свои дома, имущество и хозяйство. Возможно, кто-то из них потерял близких. Поэтому мы должны поддерживать их и физически, и морально. Хочу вам напомнить часть вашего контракта о неприемлемости мародерства и насилия. Эти факты будут пресекаться жестко и без права на апелляцию! Вчера при выводе мирных погиб наш боевой товарищ. Поэтому будьте бдительны. Для врага, как мы видим по обстрелам мирного населения в освобожденных городах Донбасса, не имеет значения, что это граждане Украины. Как только они попадают на нашу территорию, они становятся предателями. Я верю, что никто из вас не будет вести себя как животное, но, если среди нас найдется такой урод, он должен быть остановлен. Когда-нибудь Артемовск будет восстановлен, как это было уже не раз за его многовековую историю, и эти люди вернутся в свои дома.

«Горбунок» предложил тактику штурма «крест-накрест».

В квартал заходило сразу две группы и штурмовало, прикрывая друг друга, обе стороны квартала. Группа, которая зашла справа, разбирала дома слева, а группа, которая зашла слева, обстреливала и разбирала дома справа. Там, где РВшники целый день брали дом, мы брали квартал. Эта тактика дала отличный выхлоп, и мы стали продвигаться быстрее и за первые два дня забрали и зачистили всю первую линию и бились за оставшиеся дома ступни «валенка», стараясь выйти ко Второму Гоголевскому переулку.

Ночью мы подтянули резервные группы, которые сформировали из пацанов, которых подтянули с тыловых позиций. За улицей Независимости почти параллельно с нами двигались разведчики, с которыми мы тоже работали крест-накрест. Мы помогали гасить огневые точки на их стороне, а они на нашей. Все группы работали в парах, помогая и поддерживая друг друга перекрестным огнем из гранатометов и автоматов. Пацаны учились штурмам домов на ходу и с невероятной скоростью. Умение быстро приспосабливаться к меняющимся условиям, передача опыта тех, кто тут был уже несколько дней и беспрекословное подчинение приказам давали нам огромное преимущество в продвижении. Еще два дня ушло, чтобы полностью зачистить всю ступню «валенка» и выбить украинцев за дорогу.

В детстве я читал книги и смотрел фильмы про бои в Сталинграде, когда противника можно было рассмотреть невооруженным глазом. Но это были немцы. Чужой нам, неславянский, народ, с которым у нас были многовековые терки. Тут нам противостояли родственники по генам и крови, с которыми еще десять лет назад не было границы, и можно было ездить в Украину по российскому паспорту. Мы как будто вернулись в древние времена княжеских междоусобиц эпохи «Повести временных лет», когда одно славянское племя воевало с другим. Ментальная война идеологий между народами, связанными экономическими, кровными и историческими узами. Я был уверен, что переосмысление того, что происходило сейчас и в чем я принимал непосредственное участие, будет происходить еще много десятилетий после этих событий.

На следующий день мы должны были перевалить через дорогу и войти в два квартала голенища «валенка». По углам этих кварталов у украинцев были расположены пулеметные гнезда, которые держали всю площадь под обстрелом. Кроме того, с севера постоянно выезжала БМП с тридцатимиллиметровой пушкой и разносила дома, занятые нашими бойцами, в щепки. Для ее снарядов не существовало преград. От ее очередей разлетались кирпичи, железные ворота, крыши и бетонные плиты. Очередь прошивала дома насквозь, снося все, что попадалось на ее пути.

— «Македон» — «Горбунку»? Действуете по обычной схеме. Выскакиваете и глушите их пулеметчиков. Видел, откуда они долбят?

— Да.

— Как только они заткнутся, заскакиваете в дом напротив и закрепляетесь там. Главное, не торопитесь. По паре гранат из РПГ по пулеметам и в дом, и погнали.

— Сделаем, командир.

Наши группы выстрелами из гранатомета подавили два пулемета и пошли на штурм. Но один пулемет, который бил не ясно откуда, внезапно ожил и сбрил очередью «Македона» — командира одной из групп. Он пришел на пополнение из группы «Айболита», и именно его гибель спровоцировала у меня приступ отчаяния и эмоциональный срыв, который знаком всем, кто воевал на передке. Я увидел, как он упал и опрокинулся на спину, завалившись на бок, и волна тошноты из горя, грусти и отчаяния подкатила и сдавила горло. Я не знал «Македона» лично, но я часто общался с ним по рации, и мне по манере его общения было ясно, что он вменяемый и нормальный человек, который не задавал тупых вопросов и схватывал информацию на лету. С такими бойцами у меня образовывалась эмоциональная связь, как с людьми, которых я понимал с полуслова. И, когда они погибали, этот нерв лопался с звуком рвущейся гитарной струны. И пока это было можно, пока позволяли разные психологические защиты в виде бравады и рационализации, мне удавалось гасить эту боль и не давать ей вырваться наружу. Но переживания, которые я испытал за два неудачных штурма, чувства, которые затопили меня, когда я общался с мирными и это горе по поводу смерти «Македона» сработали как переполненный давлением паровой котел. Боль накатывала блоками и волнами, и я боролся с ней, чтобы не показать виду, что готов заплакать от переполнивших меня эмоций.

— Я сейчас вернусь, — сказал я и вышел.

— Ты командир! Тебе нельзя ныть! — тут же вылез из засады вояка.

— Пошел на хер. Мне все равно, кто я. Мне больно. Я устал видеть, как они умирают. Как их калечит. У меня больше нет сил переживать эти чувства потери и отчаяния.

— Так это же война. А ты на лучшей в мире работе. Тебе же командир говорил, что это просто такая работа.

— Я человек и не могу убить в себе все живое! Я чувствую нормальные человеческие чувства! — орал мой психолог.

— Ладно, ладно… Ты покури, успокойся. Такое же уже было. Это просто посттравматический стрессовый синдром. Подыши глубоко. Вот. Правильно. Видишь, уже легче, — поддерживал меня мой вояка.

— Нужно возвращаться. Там бой идет. Подумают, что «Констебль» посрать захотел посреди боя, — попробовал пошутить я.

— Или сам обосрался, — поддержал шутку солдафон. — Ты, главное, не думай про то, сколько их тут погибло и сколько еще погибнет. Не думай…

Когда мы взяли эту позицию, то весь этот «валенок» целиком — от Большого Троицкого до Кирпичного переулка — назвали в честь героически погибшего русского солдата и бойца ЧВК «Вагнер» с позывным «Македон».

Западнее голенища был большой пустырь с огородами шириной метров триста пятьдесят. За ним были частные дома другого района Бахмута, которые относились к зоне ответственности пятого штурмового отряда. Пацаны из «Пятерки» уткнулась в первую линию домов и со скрежетом толкалась с украинцами на этой позиции. На севере, за Кирпичным переулком, мы выходили на городской оперативный простор. Восточнее за разведчиками находился огромный искусственный водоем, образованный благодаря дамбе, которая перекрывала реку Бахмутку.

Последним на этом участке мы брали свою часть того самого перекрестка, где у украинцев была перевалочная база и где мы с дрона видели «гхарну украинску дывчину». ВСУшники рубились смертным боем за этот перекресток, и именно здесь мы понесли наибольшие потери.

— «Констебль», мы тут мужика нашли в одном из домов, он говорит, местный. Вечером приведем.

— Сколько лет ему и как выглядит? — стал узнавать я, все еще надеясь поймать того мужчину, который сдал украинцам нашу первую группу.

— Лет сорок. Говорит, у него еще отец тут.

— Не тот…

— Что?

— Действуйте как договаривались. Дождитесь ночи и выводите их.

Как только стемнело, ко мне привели мужчину лет сорока и его отца примерно восьмидесяти лет с растрепанной седой бородой и пачкой гривень, перемотанных синим украинским скотчем. У его сына в руках были документы на дом и сумка с небольшим количеством вещей.

— Привет, дедушка. Это у тебя что?

— Как что?! Накопления. На старость копил. А оно, видишь, как.

— Поменяешь, я думаю, на рубли теперь. Добро пожаловать назад в Россию.

— Посмотрим, — не теряя присутствия духа ответил дед.

Сын тоже был совершенно не похож на того, кого я искал. От него я узнал, что в их доме, который находился на перекрестке уже девять месяцев, жили ВСУшники, подвинув их в дальнюю комнату. Я расспросил его, где у противника вырыты окопы и траншеи, и он мне указал места их расположения на карте. Накормив их кашей и напоив кофе, мы отправили их в Зайцево.

— Что, не поймал ты своего врага? — спросил психолог моего вояку, когда я утром лег поспать и закрыл глаза.

— Видимо, свалил вместе с украинцами.

«Что же произошло с этими людьми, которые выросли в СССР? Мы же родились в одной стране, и он даже старше меня и, наверное, сто процентов служил в советской армии. Как эти люди превратились в упырей, которые ненавидят свое прошлое?».

Вся моя злость сконцентрировалась на образе этого пенсионера, которого я представлял не иначе, как зигующим на параде в честь Степана Бандеры и выкрикивающего националистические лозунги.

«Ты мне еще попадешься, тварь! Столько пацанов из-за тебя погибло…» — проваливаясь в сон думал я.

Живые и мертвые

Никто из них еще не знал, что вынужденная остановка у моста, разрезавшая их колонну надвое, в сущности, уже разделила их всех, или почти всех, на живых и мертвых.

Константин Симонов

Всю ночь ребята из группы эвакуации собирали и выносили тела наших погибших товарищей. Их приносили и складывали друг возле друга, застывших, как поломанные куклы, в нелепых позах. Самое страшное было то, что глаза большинства погибших были открыты. Они не хотели закрывать их и покидать этот мир, они хотели видеть, что же здесь произойдет после того, как их не стало. Куда бы я не передвигался, они как будто следили за мной в полутьме подвала и молчаливо спрашивали: «Зачем ты нас туда послал, командир? Что нам теперь со всем этим делать?».

Их безжизненные тела, как гора черепов с картины русского художника Верещагина «Апофеоз войны», немым укором напоминали живым, что мы теперь в неоплатном долгу перед ними. Мне хотелось убежать и не соприкасаться с их телами и глазами даже взглядом.

— Что, неприятно тебе, «комерс»? — встал рядом с психологом, мой вояка. — Смотри, этому пуля попала в голову. Это значит, что смерть была быстрой и легкой. Завидую ему.

— Перестань!

— «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен» — процитировал он самый известный силлогизм из логики. — Странно, что ты еще к этому не привык! Люди ко всему привыкают.

— К этому не хочется привыкать.

— Тогда думай о живых. И о том, как сделать так, чтобы они не лежали рядом с мертвыми.

После подсчета «двухсотых» и сверок со списками, оказалось, что еще четыре бойца числятся в «без вести пропавших». «Птица», отвечающий за личный состав перед кем-то из главного штаба отряда, стал торопить меня с поисками.

— Нашли еще две семьи мирных, — вышли в эфир бойцы с передовой.

— Как стемнеет, нужно их в штаб эвакуировать.

— Сделаем.

Через два часа после заката в подвал привели первую семью. Их было трое. Муж и жена лет пятидесяти, одетые в теплые и относительно чистые вещи, и их сын — парнишка семнадцати лет с коробкой от армейского пайка. Они тревожно озирались по сторонам и не знали, как себя вести.

— Присаживайтесь, — предложил я. — Что у тебя в коробке?

— Крыса домашняя, — ответил парень и, приоткрыв коробку, показал мне своего питомца.

— Не бросил друга, — с большим уважением в голосе сказал я.

Мы стали общаться, и парень рассказал, что учился в музыкальном училище до военных действий и очень сожалеет, что пришлось прекратить учебу. Его отец молчал, а мать плакала, когда слушала своего сына. Вдруг отец очнулся и обращаясь ко всем нам заговорил.

— У меня там в сейфе ружье хорошее. Я охотник. Пользуйтесь.

Я смотрел на эту семью и мне становилось все больнее.

Я сопереживал им, потерявшим свой мир и всю свою прошлую жизнь, и даже боялся думать, что их ждет впереди. Хотелось быстрее их отправить дальше в штаб, чтобы они оказались как можно дальше от войны и смерти. Эти люди были мирными, и они были неуместны в ситуации, где одни люди неистово убивали других. Где все перевернулось с ног на голову, и то, что еще вчера казалось невозможным, стало нормой.

— Все самое страшное позади. Теперь вы в безопасности, — заученно стал бубнить я, сам не веря в то, что говорю.

Они слушали меня и кивали головами. Я вышел на связиста в штабе и заказал машину, чтобы их эвакуировать. После того, как я получил подтверждение, что машина выехала, я вышел на ребят и дал команду выводить вторую семью.

— Они отказываются уходить, «Констебль». Что нам делать?

— Скажи, у нас приказ! И точка! — повысил я тон.

— У них две собаки где-то по огородам бегают. Овчарка немецкая и хаски. Без них не хотят уходить.

— Пообещайте им, что мы будем их искать. А пока пусть выходят. Скажите им, что командир приказал их выводить, и точка!

Как только их завели в подвал, на меня напала женщина лет шестидесяти с аккуратно подстриженными крашенными волосами, одетая в дубленку.

— Кто здесь главный?

Она обвела нас глазами и, увидев, как я кивнул, быстро подошла ко мне.

— Мы никуда не пойдем! Тут наш дом. Вы сейчас займете наш квартал, и мы вернемся домой. Нас даже украинские солдаты не выгоняли!

— Я вас очень хорошо понимаю, — включился мой психолог. — Но, скорее всего, как только мы займем ваш квартал, сюда начнут стрелять «Градами» и минометами. У вас просто нет шанса выжить в вашем доме.

— А вдруг нет? Давайте подождем!

— Давайте. Но не здесь, а в Зайцево, где более безопасно.

Мужчины, которые пришли с ней, молча слушали и не перебивали ее, видимо зная ее крутой нрав и умение настаивать на своем.

— Ладно. Но я уйду только со своей собакой! — не сдавалась она.

— Как вас зовут?

— Наталья.

— Наталья, я даю вам слово офицера «Вагнера», что мы найдем вашу собаку и привезем ее вам в Зайцево.

— Сигарету можно?

— Конечно, — ответил я и протянул блок сигарет.

Она резко и торопливо вытащила три пачки и замерла, глядя на меня. Я кивнул. Она выдохнула и взяла одну пачку себе, а две других раздала мужчинам. Распечатав свою пачку, она дала им по сигарете и закурила сама.

— Трудности с сигаретами были?

— Еще какие! — с наслаждением затягиваясь прошептала Наталья. — Добывали правдами и неправдами.

Она напоминала мне мою мать, которая вела себя очень уверенно и жестко, когда дело касалось вопросов выживания семьи. С этого момента, когда я дал ей свое слово, у меня в голове включился режим операции «Спасти собак!».

— «Япошка» — «Констеблю»? Найдите собак. Особенно хаски. И приведите их в штаб, — демонстративно, при ней, отдал я приказ бойцам.

— Сделаем, командир. Она где-то тут бегала, — быстро отреагировал «Япошка».

Через час после того, как их увезли, бойцы привели раненную овчарку, которой осколком повредило ногу. Нога была пробита, и кобель еле наступал на нее. Найти хаски бойцам так и не удалось. Журналисты, узнав про историю с животными, попросили привезти их в штаб, чтобы снять сюжет про эту ситуацию. Я привязал к ошейнику овчарки бельевую веревку и повел ее к точки эвакуации. По дороге кобель постоянно останавливался, чтобы поесть снега.

— Намучался ты, видно, дружище? — стал я разговаривать с ним, как с ребенком. — Ничего. Теперь и у тебя все позади, и сейчас мы с тобой поедем к хозяевам. Там тебя и полечат, и покормят как следует.

Дождавшись пикапа, я взял пса на руки и уселся с ним в кузов. При каждом звуке взрыва он скулил и пытался вырваться. Ему было очень страшно. Я сильнее прижимал его к себе и шептал ему на ухо успокаивающие слова, чтобы он не боялся. Мне было больно от того, что этот пес страдает по вине людей. По прибытии в штаб я передал пса «Пустырнику» и попросил накормить, напоить и полечить его. Он пообещал, что сделает все, что необходимо, и передаст его хозяевам.

Зайдя в штаб, я увидел своих знакомых журналистов Сашу и Сергея, которые ждали моего приезда.

— Хаски еще не поймали. Бегает от бойцов и никого к себе не подпускает.

— Жаль. Хотели репортаж снять про воссоединение семьи. Женщина эта так и сказала, что «собака — это мой ребенок и моя семья!», — с сожалением сказал Саня. — А ты чего такой грустный?

— День тяжелый. Погибшие. Потом мирные эти. Еще и собаки. Я собак с детства люблю. Тяжело смотреть, как они страдают.

— Держи, «Констебль» — сказал, зайдя в комнату, командир и протянул мне банку энергетика. — Я тебя что позвал? Приказ пришел. Завтра обязательно нужно всех погибших с поля боя вытащить. Обязательно!

— Понял. Будем искать и вытаскивать.

Пока я брел назад в свой дом, на передовую, голова гудела от нахлынувших воспоминаний и чувств. Как будто эти мирные, этот пацан с крысой, Наталья с ее собаками позволили мне открыть дверь в давно замурованную комнату, в которой пряталась мирная жизнь и мои переживания, связанные с ней. Мысли, картинки и целые фильмы проносились в голове непрерывным потоком, и я даже не сопротивлялся им. Я вспоминал отца и маму, брата и друзей, девчонок и свою кошку, которая жила в Саратове, и это не разрушало, а наоборот, наполняло и придавало сил.

— «Япошка» — «Констеблю»? Что с собакой?

— Ловим командир. Вокруг дома бегает, а подходить боится.

— Парни, сделайте это пожалуйста для меня, — попросил я их как друзей.

Они, видимо, почувствовали, что я прошу их не как командир, а как человек, которому необходимо, чтобы эта собака выжила и была передана хозяевам.

Бахмут

Я приехал в новый подвал и передал приказ командира «Басу». Мы стояли на улице возле входа в наш новый штаб, курили и разговаривали. Внезапно к нам из-за угла осторожно стала подбираться небольшая черно-белая собака породы каштан-ка — из одноименного рассказа Антона Павловича Чехова. Ее глаза настороженно и по-доброму смотрели на нас снизу вверх. В этом взгляде одновременно были надежда и опасение. В пасти она держала закрытую банку тушенки, по которой текла слюна. Она подошла к нам с «Басом» на три метра и остановилась, ожидая наших действий.

— Привет, «Девочка», — с улыбкой сказал «Бас».

Собака, виляя хвостом стала подходить к нему.

— Тебя боится.

— Кто это? — удивился я.

— Да прибилась вот. Что удивительно, совсем не лает и на прилеты не реагирует. Боец, а не собака.

— Ты же не хотел приручать, — удивился я.

— Так не хотел… А она приходит и приходит. Банки эти закрытые таскает. Вроде как о помощи просит. Ну а я что зверь? — стал объяснять мне Серега природу их взаимодействия. — Ну вот так и подружились.

— А банки откуда? Она склад нашла?

— Да наши банки. Пацаны зажрались: едят только импортное. Ништяки заберут из пайка, а это оставляют. Вот она и носит.

Серега наклонился и поднял банку, которую «Девочка» аккуратно положила на землю. Достав трофейный армейский нож, он ловкими движениями вскрыл банку и поставил ее перед собакой. Она благодарно взглянула на него, взяла банку за крышку и не спеша потрусила за угол.

— Куда это она?

— Не знаю. Может, у нее там семья или братва какая-то. Все время убегает есть куда-то.

— А имя откуда узнал?

— Придумал. Не может боец быть без имени или позывного.

«Не выдержал Серега, — подумал я. — Приручил собаку. Что он будет делать, когда уезжать нужно будет?».

Утром группы эвакуации пошли искать пропавших без вести по всем домам, в которых были бои. Я понимал, что они вымотаны, и, скорее всего, мы не выполним приказ командования к вечеру. «Крапива» вышел еще раз на меня и сказал, чтобы приказ был выполнен, и мне не оставалось ничего, как пойти самому.

— Ты куда собрался?! Один пойдешь? — удивился «Бас». — Я иду с тобой!

— Так командир тебя не отпустит.

— Договорись. Один ты точно туда не пойдешь, — в голосе Сереги прозвучала уверенность, от которой бойцы порой приседали.

Если было нужно, он умел сказать с таким выражением, после которого становилось понятно, что возражать бессмысленно. Я пошел договариваться с командиром, а «Бас» пошел переодеваться для выхода на передок, не дожидаясь разрешения командира.

— Ну что? — спросил он меня, когда я вернулся.

— Командир дал добро.

— Ну вот и отлично, — ответил Серега, осматривая автомат. — Тем более, я там уже был и все разведал со своими.

А ты нет. Готов?

Я кивнул.

— Тогда вперед и с песней.

— Хорошо, — с улыбкой ответил я.

Уверенность «Баса» передалась мне, и стало радостно, что он вызвался.

— Пойдем через автобазу и посадку. Я примерно представляю, где трое лежат, а четвертого поищем.

— Если от него хоть что-то осталось.

С утра к нам уже сюда приехали Сергей и Саня — журналисты с РИА «Новости». Они сняли стелу и еще какие-то локации, сняли бойцов и взяли у них интервью. Узнав, что мы с Серегой выдвигаемся в город, Саня нашел меня.

— Можешь нас с собой взять в Бахмут?

— Не могу. Там опасно. Тебя там завалят, а с меня три шкуры спустят.

— Ну, может, по-быстрому? — не унимался он.

Но я отрицательно помотал головой, скорчив очень жесткое лицо.

— Тогда, давай я тебе камеру «GoPro» на шлем дам?

У тебя вот и крепление под нее есть.

— Камеру давай. Но чур потом мне подаришь видосик.

На этом мы и порешили. Камера села на американский шлем как влитая, и я даже не ощущал ее веса.

Поиск погибших товарищей

До этого я видел Бахмут только в камеру с коптера, и это был мой первый заход в город. Когда мы выдвинулись и шли через все наши позиции, через «Циклоп» и «Минотавр», в груди появилось мерзкое чувство тревоги. Интуиция подсказывала, что место, в которое мы выдвигаемся, все еще остается небезопасным. Буквально в трехстах метрах от этих домов, с той стороны огородов от ступни «валенка», шли бои между украинцами и «Пятеркой». Серега как опытный пионер приграничья хорошо знал все тайные тропы и незаметно провел меня до самой автобазы. Мы пробирались по разбитым дорогам с воронками от мин и разбитыми пикапами. Проходили мимо сложенных и разрушенных пятиэтажек в узкий «частник» у дороги. Перепрыгнули через шоссе и оказались в привычных для нас полях. Каждый сантиметр этого города и земли был поврежден пулями и осколками.

Я почувствовал диверсионный кураж и прилив адреналина, который привычно наполнил упругостью конечности и просветлил разум. Легкая колючка пробежала по всему телу, и тревога отступила, освободив место азарту и непринужденности. Я, старясь двигаться бесшумно, следовал за «Басом» и видел, как он превратился в такого же боевого кота на мягких лапах. Было ясно, что бои в городе для него не в новинку. Если бы мы были с ним диверсионно-разведывательной группой противника, то могли бы легко убить «Пегаса», который запускал дрон и даже не заметил нас, когда мы к нему подкрадывались.

— Луганск? — крикнул я ему, и он испуганно оглянулся.

— Это я, — вместо отзыва на пароль крикнул он. — Запускаюсь. РЭБами глушат все. Только тут хоть немного можно взлететь метров на тридцать-сорок.

За три месяца нахождения на передке украинцы угнали и посадили десяток наших дронов. Но именно благодаря умелым действиям «Пегаса» мы получили много сведений о противнике и смогли уничтожить множество целей с его солдатами. Финансовые потери были оправданы сэкономленными жизнями наших пацанов.

Когда мы крались по посадке в сторону первых домов Бахмута, с северо-востока прозвучал сильный взрыв, и в небо повалил черный дым.

— О! Что-то серьезное там взорвали!

БМП ВСУ

Не успел я закончить эту фразу, как мы услышали по рации, что наши взорвали украинскую БМП, которая несколько дней не давала нам покоя.

— «Хозяин» — «Крапиве»? Мне нужно видеоподтверждение подрыва, — вышел на связь командир отряда.

Уничтожение бронетехники было редким событием, и поэтому на него обратил внимание даже он.

— Принято, — ответил «Крапива» и отправил «Пегаса» снимать подтверждение.

Наше путешествие продолжалось под эти переговоры. Рация на передке заменяет и средство общения, и радио, в котором ты слышишь все, что происходит вокруг. Слушая информацию, мозг дорисовывал визуальные картинки и создавал свою программу новостей в голове. Передовые группы работали в голенище «валенка» и уже практически заканчивали его зачистку.

— Вижу горящую БМП, — подтвердил Пегас. — Ту самую, что нас гасила.

— Молодцы! Поздравляю с удачной охотой. Видео в штаб привезите, — радостно поздравил нас «Хозяин».

Слушая его голос, я представил, как он ухмыльнулся, говоря эти слова. Командир всегда воспринимает успехи своих бойцов немного на свой счет. Представляя его, я тоже порадовался, что отряд уничтожил технику. Если бы мы умели то, что умеем сейчас, тот танк, который немного подпалили АГСами, не ушел, а был бы сожжен из РПГ. Наука «Горбунка» давала все больше бонусов.

Мы с Серегой подобрались поближе к дороге и по одному, прикрывая друг друга, запрыгнули в «частник». Сначала пошли осматривать те дома, в которых пацаны работали в первый день. Нам нужно было найти тела или то, что от них осталось, и вооружение бойцов.

— Срисуют нас тут днем, конечно, — предположил «Бас».

— Да вроде «птичек» нет, — ответил я, прислушиваясь и глядя в безоблачное небо. — И одеты мы как украинцы. Ты вон полностью в их пиксельке и экипировке. Да и повязок никаких у нас нет.

— Ну-ну…

Повязки мы не использовали, потому что по данным нашей разведки ВСУ используют белые и красные повязки, когда заходят диверсионными группами на нашу территорию. Чтобы отличаться и от них, и от всех остальных, мы работали без опознавательных знаков.

Первым мы нашли тело бойца, который был убит пулеметчиком и упал в проходе дома. Его ноги, которые остались снаружи, были целыми, а все, что находилось внутри дома, сгорело. Тело было покрыто черной коркой и не поддавалось идентификации. Я просто знал, что это он. Мы вышли на «Горбунка» и доложили координаты, где лежит боец, чтобы он сам сформировал группу эвакуации в отсутствии «Баса».

Мы стали продвигаться вперед, обследуя дома первой линии. Дом за домом, подвал за подвалом мы осматривали полуразрушенные и выгоревшие строения, всматриваясь в мусор из стекол, битого кирпича и искореженного железа. Когда мы пролезли в третий по счету дом, я услышал шорохи и дал знак «Басу» остановиться. Шум и пыхтение приближались, и я уже был готов к бою, когда из-за угла появилась наша группа эвакуации, которая тащила носилки с телом.

— Ребята? — окликнул я их.

Они замерли от неожиданности и остановились.

— Это мы. Не пугайтесь, — помахал им «Бас».

Группа подошла, и мы, спрятавшись в доме, показали им, откуда нужно забрать нашего сгоревшего бойца. Пока я объяснял командиру группы место, «Бас» разговаривал с оставшимися и расспрашивал, как там на передке, откуда они пришли. Мы попрощались с группой, и я увидел, что Серега чем-то очень доволен. В глазах, которые не закрывала балаклава, искрилась улыбка.

— Повезло, что «Тюрлема» после госпиталя вернулся. Мог бы отморозиться, а он вернулся.

— Нормальный мужик, — согласился и кивнул я.

— В перспективе легко может стать командиром эвакуации. Лазит туда, куда даже разведка не лазит. Тем более он Вэшник.

— А «Прапор» куда делся? — вспомнил я про героического мужика.

— Да его в другой отряд забрали. К «Кинетику». Мне один человек, который его видел, рассказывал. Командиром группы.

— Жаль.

— Да и эти молодцы. Говорят, пока ходили за «двухсотым», включились в штурм, и два дома забрали, — с гордостью за своих бойцов сказал Серега.

Он, как и «Хозяин», был рад храбрости бойцов, из которых состояла его команда. Он смотрел вслед удаляющейся группе эвакуации и всем своим существом показывал, что переживает за каждого из них. Несмотря на всю свою жесткость, Серега был очень добрым и сопереживающим человеком, душой болея за тех, кто был достоин его уважения.

— Работа, конечно, адская. Но они видят, что и я здесь, на передке, и поэтому лучше меня не выводить из себя трусостью.

Он посмотрел на меня.

— И тогда все будет хорошо у нас. Так что такие дела.

— Согласен, — ответил я и улыбнулся. — Пошли дальше.

Мы шли между разбитых и сгоревших домов, и я удивлялся тому, что нас не заметили ни «Пегас», ни группа эвакуации. Эта часть домов была абсолютно пустынна, и если бы украинцы ночью незаметно заползли сюда с фланга, на котором они рубились с «Пятеркой», то легко могли бы вернуть себе этот участок. Из-за быстрого продвижения и потерь нам приходилось подтягивать тыловые группы и быстро бросать их в бой, не создавая сзади укрепов, насыщенных личным составом.

— Мы бы с тобой легко могли снять тут незаметно всех наших фишкарей, а остальных закидать гранатами. И все.

Зайти ночью оттуда, — я показал на запад, где были украинцы, — и опять занять позиции. Нужно «Горбунку» сказать, что тут нужно усиление, чтобы нам фланг не подрубили.

— Согласен, — не оборачиваясь сказал «Бас». — Не пользуется противник прорехами в нашей обороне.

Зайдя в дом, я по мелким деталям почувствовал гнетущую боевую атмосферу. Валялись две каски наших бойцов, украинский бронежилет в крови, много гильз и оберток от пачек с патронами. Внимательно осмотрев помещение и проверив подвал, мы двинулись в следующий дом. Спуска в подвал не было, и я на всякий случай крикнул вниз: «Есть кто в подвале?». И, не получив ответа, закинул туда гранату.

В доме валялось штук двадцать коробок от «Мавиков» и были разбросаны ящики от БК.

— Вот откуда они запускались.

— Да. Точка тут была. Столы к окнам придвинуты и диваны. Может, и пулемет отсюда работал. Судя по гильзам.

В следующем доме я нашел разорванный украинский бронежилет и услышал по рации, что наша группа нашла «Кабзика» — одного из пропавших без вести бойцов. Оставалось найти еще двух, один из которых при первом штурме упал в подвал. Он должен был быть в следующем доме, который я видел из окна. Подойдя к окну ближе, я увидел фрагменты тела — ногу с торчащей костью — и автомат.

— Я что-то нашел, — сказал я Сереге, который осматривал дом внутри. — Нога торчит с костью. Ее, видимо, оторвало ему.

И автомат.

Я стал мысленно строить маршрут, как можно было бы подобраться ближе к останкам, и увидел мину ОЗМ-72, привязанную к электрическому столбу.

— Нужно бы ее тротилом подорвать, чтобы другой кто-то не подорвался.

— Здорово. А я только хотел обойти вокруг, — заговорил «Бас», подходя ко мне.

— Да, я сам сейчас гляну.

Не успел я выйти из дома и вдоль стенки продвинуться ближе к этому месту, как раздался взрыв польской бесшумной мины, и я почувствовал сильный удар в левую сторону головы. Ощущение было такое, что мне кто-то сильно зарядил ногой по лицу. Один раз на срочке меня били трое дембелей за дерзость в их адрес, и ощущения были примерно такими же. Это был нокдаун, и я поплыл от этого удара. Лицо моментально перекосило и речь стала смазанной.

— Ой, блядь! — заорал я и стал сдерживаться, чтобы не орать сильнее. — Серега! Серега! — стал я звать «Баса» чтобы он посмотрел, что со мной.

Шатаясь, я вернулся в дом, и он стал меня осматривать.

— Осколок торчит прямо над бровью. Давай достану и перемотаю голову.

Он стал искать мою аптечку.

— Нельзя вытаскивать! — вспомнил я курсы медицинской помощи.

— Я же тебе говорил, что он в нас кидает, а ты говоришь не в нас. Пристрелялся, сука. Сейчас перемотаю, и в подвал пойдем, пока не прилетело что-то тяжелее.

Пока «Бас» перематывал мне голову, рядом прилетело еще несколько мин. Мы вышли на связь с «Горбунком» и доложили, что нашли «двухсотого» и что я ранен. В момент доклада одна из мин разорвалась прямо возле входа, ранив Серегу в ногу ниже колена, в икру. Мы поменялись местами, и я из раненного, которому он оказывает помощь, превратился в того, кто должен оказать помощь товарищу. Мы быстро переместились в глубь помещения, и он стал осматривать себя и перематываться. Кровь толчками выливалась из раны. Достав свою аптечку, он прижал рану гемостатиком и наложил на нее жгут. Мы приняли решение перебежать в соседний дом, где подвалы были надежнее, и, переждав обстрел, выдвигаться назад. Группа эвакуации, видимо переживая за нас, хотела выдвинуться сюда, но мы запретили им это делать и решили выползать сами, чтобы не рисковать группой. Как только мы заскочили в подвал, у его входа разорвалась одиночная мина, не причинив нам вреда.

— Из подствольника херачат, наверное. Был бы АГС, они бы нас очередью накрыли.

— Меткий, сука, хохол! Нормально навесиком бьет.

«Повезут меня в Россию или будут лечить тут?» — вертелась мысль в моей голове. С одной стороны, было привлекательно оказаться в госпитале, а с другой — было обидно, что мы попались в эту ловушку и оба получили ранения.

Быстрыми, насколько можно при ранении Сереги, перебежками мы доковыляли до дома, который был прямо напротив дороги, ведущей к базе. Притаившись у стенки дома, мы стали прислушиваться к звукам в небе и осматривать кратчайший путь к посадке. Буквально пару дней назад тут отступали «Лэнд» и «Нежеля». Только тогда по ним мочили пулеметы и автоматы. Перекресток, который нам нужно было пересечь, был больше похож на поверхность луны. Воронки разного диаметра и глубины покрывали его насколько хватало взгляда. Украинские минометы перепахали его с удивительной методичностью и точностью.

— Смотри, — сказал «Бас» и показал мне рукой на две раздутые туши. — Собак поубивало.

— Не, это не собаки. Свиней задвухсотило. Больше даже на диких кабанов похожи.

— На их месте могли быть мы, — заметил и улыбнулся Серега, не потеряв способности шутить.

— Нам больше повезло, чем поросятам, — поддержал его шутку я. — Давай. Ты первый!

Мы по очереди перебежали «открытку» и углубились в посадку, не менее прореженную минометами. Природа страдала от войны, еще больше, чем люди. Искореженные и разбитые в щепки стволы деревьев, торчащие в разные стороны, перепаханная земля, полностью изменившая свой ландшафт, напичканная боеприпасами и обильно политая кровью.

— Интересно, через сколько лет тут деревья вырастут?

— Так еще ничего не закончилось, — скептически заметил «Бас».

И как будто в подтверждение его слов по позициям соседней «Пятерки», которым доставалось еще больше, чем нам, стали работать «сто двадцатые» минометы. Пронзительные, режущие уши свист и разрывы заглушили последние слова Сереги. Под эти звуки и мысли о том, что сейчас там ребятам несладко, мы пробирались вдоль посадки. Отдохнув в подвале, в котором подкоптили львовских правосеков, и пообщавшись с пацанами, которые находились там в резерве, мы выдвинулись дальше.

— Видишь, пацанам меньше месяца осталось до конца контракта. Сегодня двадцать второе февраля, а им семнадцатого марта домой. И у каждого уже по два-три ранения. А у меня только второе.

— И у меня первое, — заметил «Бас».

— Мы с тобой, можно сказать, везунчики. Лечиться теперь поедем.

— Да и ранение вроде легкое, раз бегаю как сайгак.

Вернувшись на «Аид», мы встретили там расстроенного нашим ранением «Горбунка». Ранение двух командиров — это серьезная потеря для взвода, которая создает множество неудобств.

— Вот, видишь, тебя ругал, что ты по передку лазишь, а попал сам.

— Бывает. Это же война. Идите к медикам, и так, много времени уже ползаете раненными.

— «Абакана» или «Айболита» можно вместо меня подтянуть, пока меня не будет. Я думаю, что недолго лечиться буду.

— Хорошо, — коротко ответил «Горбунок» и стал отвечать кому-то по рации.

— Давайте скорее назад, — обратился он вновь к нам.

— А что там за история с БМП? — вдруг вспомнил я, что хотел узнать подробности.

— Да, мы с утра здорово продвинулись, на целый квартал. Эта тактика на удивление отлично работает, когда беспрерывно долбишь по ним из РПГ и всего остального. Они как-то нервничать сильно начинают. И отступают резвее, — поделился он своими наблюдениями. — И вот эти на БМП выкатились прямо к нам на территорию, не понимая, что мы ее уже заняли и в наглую, прикинь, стоят у наших домов и стреляют. Ну и ребята там выскочили и прямо в борт ей залепили два снаряда с семидесяти метров и разнесли эту мотолыгу в хлам. Командир сказал бойцу, лично шеврон вручит.

— Шеврон от командира получить — это большая честь.

В Бахмуте несколько наших групп продолжали штурмовать Кирпичный переулок, в который упиралось голенище «валенка», и Володя, попрощавшись с нами, вернулся к своей работе. Теперь ему какое-то время придется координировать и штурмовиков, и группы эвакуации, и своих «тяжей» с артиллерией. Вся власть и все ниточки управления боем сосредоточились в одних умелых руках. С одной стороны, это давало определенную оперативность и полное видение картины, но, с другой стороны, спать ему теперь придется еще меньше.

— Ты меня поэтому не хотел брать с собой? — подошел ко мне журналист, которого звали Саня.

— Конечно! Зачем тебе эти риски? Это не твоя работа.

— Я журналист! А хороший журналист в войну — это тот, кто двигается вместе со штурмовиками. Так в любую войну было. Самые известные журналисты — это те, кто в окопах на передке.

— Я тебя понимаю и уважаю за это, но мне такую ответственность тяжело тащить, — ответил я и улыбнулся с перекошенным замотанным лицом. — Грубо говоря, четыреста метров до передовой. Там мины, стрелкотня — у вас ни оружия, ничего, и вы привлекательные мишени. Взял бы я тебя сегодня, и мы бы сейчас в лучшем случае вместе ехали в госпиталь. В худшем — нас бы там всех положили. А это что?

— Что?

— Вызывай группу эвакуации, подвергай опасности людей. Вам работать можно, когда есть возможность. Ты уж прости, Санек.

— Ладно. Давай только я с тобой интервью запишу небольшое. Вот вчера разговаривал с тобой, и ты был целым, а сегодня ты уже раненный. Классно получится. И камеру, кстати, мою отдай, — напомнил он мне.

Госпиталь

По дороге в госпиталь мы заехали в штаб, и я показал «Птице» и командиру, где нами были обнаружены останки бойца и его автомат.

— Ладно, «Констебль», после госпиталя возвращайся во взвод. В другие подразделения не иди, — сказал мне командир.

— Обижаешь. Я часть взвода. Можете даже не сомневаться, не подведу.

— «Нежеля», к сожалению, умер. Мужественно ушел, — с грустью добавил «Крапива».

Мы оставили всю свою экипировку в штабе, попросили, чтобы пацаны сберегли ее до нашего возвращения, и выдвинулись в госпиталь, который находился в Луганске. Стала болеть голова, и появилось головокружение. Я периодически трогал край осколка, который торчал из височной кости, и думал о том, что мог легко остаться одноглазым, или в висок и все «двести».

«Сколько еще будет везти?» — задался я вопросом, на который не было ответа.

Пришлось оставить в Зайцево и свою обувь. Я сильно распорол себе один ботинок, пока бегал по руинам. Я пытался найти другие ботинки, но у меня ничего не вышло.

Так как машина уже ждала, да и наши раны давали о себе знать, пришлось ехать в четырех парах носок и тапочках. Ноги мерзли чудовищно. Пока ехали, я рассматривал унылые окрестности и старался справляться с болью, которая распространялась все сильнее. Глаз заплыл, и в голове слышался привычный шум, который у меня обычно начинался после очередной контузии. Мне становилось все хуже и дискомфортнее. Всякий раз, когда у меня болела голова, я ощущал раздражение и бессилие из-за невозможности хорошо соображать.

Госпиталь находился в старом советском здании, как и все, что здесь было. Создавалось такое ощущение, что за время нахождения в составе Украины в городе не смогли построить ничего нового. А уж когда вспыхнула гражданская война между восточной и остальной Украиной, было не до стройки. Тут было так же холодно, как и в кузове машины. Ноги окоченели, и я постоянно разминал их. Нас посадили ждать осмотра на деревянные неудобные стулья из актового зала и предложили подождать. Примерно через час за мной пришли, и оказалось, что тут у них свои правила.

— Кто из вас, «Констебль»? — спросила медсестра.

— Я.

— Пойдемте за мной, — пригласила она меня.

— А Серега? Мы же вместе.

— Ему придется подождать. Так как бывшие заключенные из ЧВК у нас лечатся в другом отделении, — с невозмутимым лицом ответила она.

Мы попрощались с «Басом» с надеждой в скором времени увидеться, но мне было грустно от бюрократичности этой системы, в которую мы вернулись, не отъехав и пятидесяти километров от линии боевого соприкосновения. Мы вновь окунулись в мир деления на хороших и плохих, на полноценных и нет. Чем от меня отличался мой боевой товарищ, что его нужно было лечить отдельно? Ничем. Буквально еще с утра мы вместе с ним бегали по Бахмуту, а тут меня невольно поставили в привилегированное положение по отношению к нему. В голове всплыли кадры разговора Левченко и Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя», где штрафник рассказывал своему бывшему командиру, как из-за черствости и ханжества сотрудника НКВД он попал в банду. Стало и без того еще более тоскливо и грустно от двойственного отношения к бойцам, которые отдают свои жизни за страну.

Мне сделали снимок и достали осколок, который я попросил себе на память. Добрый доктор, который меня осматривал и обрабатывал рану, с улыбкой вручил мне этот кусочек железа с рваными краями, который мог легко стать причиной моей смерти, если бы не встретил на своем пути черепную коробку. Прилети он в глаз или в висок, возможно, он с легкостью бы пробил мне мозг, вызвав в нем кровотечение. Жизнь в современной войне зависит от случая и, конечно, от знаний военной науки выживания.

Меня перевезли в хирургическое отделение более отдаленного госпиталя, который находился где-то в Луганской области. Это было небольшое здание в несколько этажей с множеством палат, выкрашенных в зеленый цвет. Фасад его был обшарпан и не ремонтировался вечность. В каждой палате находилось несколько железных кроватей с панцирной сеткой, покрытых продавленными матрасами, на которых умерло не одно поколение больных. Было такое ощущение, что я оказался на съемках фильма по рассказу Антона Павловича Чехова «Палата № 6».

Старенькая низкорослая нянечка повела меня в мою палату, где мне нужно было лежать и лечиться. Я на секунду остановился на пороге и оглядел комнату. В тускло освещенном помещении находилось три человека, которые сидели за столом и, специфически сутулясь, предавали друг другу «чифирбак».

— Привет, — поздоровался я. — «Констебль», из седьмого ШО.

Присутствующие по очереди представились, и я понял, что тут все «проектанты», как я и предполагал изначально.

— Ты Кашник? — спросил меня один из них.

— Нет. Но я делю людей не по таким понятиям. Для меня важно, мудак человек или боец, — спокойно ответил я.

Я увидел, что они немного напряглись, и мои догадки подтвердились. Чем дальше мы оказывались от линии боевого соприкосновения, тем больше в людях начинали говорить их старые представления, с которыми они жили раньше. Я не был зеком и идентификации со мной у этих ребят было не много. Я был для них Вэшником, а это было чем-то отдаленно напоминавшим совершенно другую «масть», которая не билась с их понятиями. И если в окопах это чуть-чуть сглаживалось близостью смерти и жесткой необходимостью воевать бок о бок, то тут эти представления о своих и чужих, вновь вылезали наружу, как со стороны государства, так и со стороны самих заключенных. В тех кругах, где я вращался раньше, у этого было четкое название — самостигматизация. Ярлык, который вешал на себя человек, из-за регулярного отвержения его среднестатистическим обществом.

— Чифир будешь? — предложил мне другой парень с перевязанной рукой и ногой.

— Нет, спасибо. Голова болит.

После того, как я отказался разделить совместное распитие чая, я скорее всего попал в категорию людей, к которым стоит присмотреться внимательнее. Они на время замолчали и заговорили между собой более тихо, чем разговаривали до этого. В палате повисло тягостное напряжение. Я разложил свои вещи на кровати и пошел на разведку: осмотреть окрестности и перекурить. Здесь все напоминало ту первую пересылку, на которую я попал после Молькино.

Лица этих людей ужасно напоминали тех, кого я встречал там. Те же поцарапанные осколками люди, рассказывающие свои байки про ужасы войны. Но по сравнению с прошлым разом, который был всего три месяца назад, я мог и сам рассказать им много интересного и правдивого. Мы все находились в более-менее одинаковой жопе, но эта склонность к преувеличению и излишней драматизации в их рассказах раздувала эту жопу до размеров черной дыры, пожиравшей вселенные. Хотя, если говорить, по справедливости, я сильно обобщал, и те, кто меня окружал сейчас в госпитале, были разными. Мой мозг, истощенный страхом и агрессией, замечал все самое плохое и старался игнорировать приятное и человечное.

— Они же тебе чифира предложили. Что ты на них взъелся? — стал рассказывать раненный в сердце психолог раненному в голову вояке.

— А чего они тут ноют? Не могу я это слушать больше.

На передке, эти зоновские рассказы надоели.

— Дай тебе волю и разрешение, и ты бы завыл. Но ты не можешь. Ты законсервировал себя и меня вместе с собой. Замуровал в клетку маскулинности и пацанской бравады, которую ты немного путаешь с героизмом.

— Опять ты свою психологию тут разводишь? Пришел воевать — воюй! Нехер тут жалость распускать свою и заражать ей других.

— Да что тут страшного послушать этих людей и посочувствовать им. Мы же это умеем.

— Нет. Раскиснешь тут опять, а через неделю обратно по руинам бегать. Наша война еще не окончена!

Первые два дня я провел в одиночестве. Общаться и слушать героические истории про то, как тяжело им было, не хотелось. А свои рассказывать не хотелось тем более.

«Эрик»

На второй день в курилке ко мне подошел паренек небольшого роста с голубыми глазами.

— Привет, «Констебль», — улыбаясь сказал он. — Ты меня помнишь?

— «Эрик»? — вспомнил я его позывной. — Живой?

— Я тут уже три месяца по госпиталям катаюсь. С того самого дня как мы зашли. Я всего три дня и повоевал.

— А как тебя ранило? — попытался вспомнить я. — Там такая куча-мала была… Я помню, что ты первый тепловизор приволок.

— Так помнишь, когда из Зайцево выдвигались, ты мне сказал: «Андрей, будешь замыкающим, подгонять, кто отстает, ну и смотреть что там вообще»?

— Уже не помню. За три месяца столько прошло.

— Я и шел. Машины расхераченные гражданские в кюветах валялись, — стал рассказывать «Эрик», вспоминая подробно события тех дней. — Слева поле было, и черный бык лежал мертвый. А когда на трассу вышли, я там первый раз труп увидел.

В футболке и в трусах солдат украинский.

— Мы его убрали через месяц, чтобы «пополнях» не пугать.

— Ты же мне сказал следить, а я смотрю, «Сабля» смоленский отстает. В учебке понтовался, а тут заныл. Я стал его подгонять, а он давай заднюю включать: «Не могу больше нести. Кину это БК тут». Я говорю: «Я тебе кину! Это пацанам и нам!». В итоге донес все-таки.

— Мы потом собирали БК за такими.

— Потом ты пацанов послал группу «Серебрухи» выносить. Потом «птички» эти первые ВОГи по нам кидали, и «Банур» сбил одну. Страшно было. Все деревья и кусты посечены!

Просто я такого никогда не видел и не хочу даже видеть больше — это просто пиздец. Повсюду воронки.

— Я тогда тоже растерялся немного, — уже с умилением, как о воспоминании детства, вспомнил я ту ночь.

— И ты меня отправил помогать «Айболиту» раненых выносить. Мы их с «Зефом» таскали. Конец ноября, а с меня пот тек ручьем. Очень тяжело, конечно, было. Потом из палатки и двух палок сообразили носилки сделать. Полегче стало. Дотащили его до промки этой, где подвал был, и в здание забежали. А пацаненок, которого несли, он на позитиве такой, подшучивает. Мы с ним разговаривали, чтоб он в сознании был. Нормально донесли и передали его медикам.

— Это первый наш «Аид».

Увидев его удивленное лицо, я пояснил:

— Короче, первый госпиталь и база на заводе «Рехау».

— Ааа. И мы, чтобы не идти по улице, пошли сквозь здание. Смотрю, лежит «двухсотый», пакетами накрытый. Рука торчит. Я мимо иду и думаю: «Лишь бы не дернулся». Но он не дернулся. Там уже взяли носилки нормальные и назад.

«Эрик» глубоко затянулся сигаретой, видимо погрузившись в воспоминания.

— Назад идем, смотрю «Айболит» на плече пакет несет.

Я спросил: «Кто это?». Он говорит: «Серебруха». И полдня не воевал.

— Да. Полгруппы его сразу убило.

— Вернулись мы в блиндаж. Жрать хотелось сильно. Нашли там меда полбанки и давай палками его есть. Джип украинский еще проскочил по дороге. Мы пока связывались, чтобы узнать, чей он, он уже назад уехал. Повезло им тогда. Я первым на фишку встал. Холодно было очень. Вернулся и присел там в блиндаже и какой-то тряпкой накрылся в темноте. Не согрелся, конечно, но ощущение, что теплее, было. — «Эрик» улыбнулся, глядя на меня. — Жить захочешь, и в говне плавать будешь.

— Согласен.

— Потом танчик этот. Который на перекресток выезжал и по нам работал. «Айболиту» еще задачу нарезали блиндаж взять укропский. Они пошли работать. Группа «Банура» раненых выносила, а «Абакановская», в которой я был, блиндаж охраняет. А я так замерз, что вызвался тоже раненых таскать. Ты тогда еще послал нас раненого вытаскивать. Добежали с «Маконом», зацепили его и назад. И они по нам давай из миномета. Рядом клали, аж ноги подкашивались. Дотянули.

Минут пять посидели. Передают: «Цистит» «триста». Пошли за ним. У него пуля в лопатку вошла. Еле его доволокли. А после с «Айболитом» напросился в накат пойти.

— Натерпелся ты, значит, в первый день.

Я смотрел на Андрея и не мог представить, как этот на вид не сильно мускулистый парень, целый день носил раненых.

— Запрыгнули в окоп. Тут мы, а метрах в ста пятидесяти за углом уже укропы. Жрать охота. Тут «Хваня» нашел кружки какие-то и примус нульцевый! Вода и кофе у нас свои были. Смешно было. По нам танк херачит, миномет херачит, «птички» кидают ВОГи, а мы сидим кофе варим, как аристократы. Выглянешь: «Танк стоит? Стоит. Ну и хер с ним!». Смотрю, загорелся танк этот. Пацаны там добили одного, и по рации «Крапива» говорит: «Тушите его телефон и с документами тащите в штаб».

— А «ночник», где ты тогда взял?

— Да на веточке висел. И плащ-палатка в чехольчике нуль-цевая. Одел я эту плащ-палатку, а «Айболит» мне говорит:

«Ты шуршишь теперь. Спалишь нас. Оставайся тут, “Калфа” прикрывай. Он нас прикрывать будет отсюда».

«Эрик» закурил новую сигарету и продолжил.

— В восемь вечера они пошли брать этот блиндаж. «Калф» пару выстрелов сделал, и пулемет клина словил. Сел он его перебирать, а тут метрах в десяти от нас первый прилет мины. Херак! Мы в окоп залезли. Пока он там возился со своей пукалкой, я по посадке стрелял, чтобы не обошли нас с фланга. Тут «Сверкай», снайпер наш, прибегает. Только залез в окоп, и тут мина в окоп наш в двух метрах от меня.

Андрюха развел в стороны руки и посмотрел на меня, как бы показывая, что не виноват.

— И вот. Я, значит, лежу и все слышу, а сказать ничего не могу. Глаза открыты и пошевелиться не могу. Хриплю, значит. Они ко мне: «Ты типа как?». Я им пытаюсь головой помахать, знак подать. А «Калф» «Сверкану» говорит: «Нихера его раскорячило!». И раз, свалили оба. И меня бросили. Остался я там один.

— Суки, — вспомнил я, как они приползли ко мне в блиндаж.

— Лежу и думаю: «Вот и все. Отвоевался ты, Андрюха. Теперь и дочка сиротой останется. И в Брянск не вернешься. Ну хоть будет отцом гордится, что за Родину погиб, а не просто зек какой-то». Через пять минут дыхание восстановилось» Начинаю ногами шевелить. Работают. Руками пробую. Одна работает. Вторая нет. «Оторвало, может», — думаю. Голову повернул. «На месте. Уже не плохо. Дочке обещал вернутся. Нужно ползти». И давай как гусеница ерзать туда-сюда. На бок перевалился. По стенке вверх поднялся и пошел в вашу сторону.

— Упорный ты! — поддержал я его.

Я вспомнил тот день, и моя злость на «Калфа» со «Сверканом» становилась все сильнее.

— Где на четвереньках, где ползком. Метрах в тридцати от блиндажа начал пароль орать, чтобы не убили свои. Пацаны выбежали, в блиндаж меня притащили, а там эти суки сидят. «Калф» со «Сверканом». Посмотрел я на них. «Ну что, герои? Бросили меня подыхать одного?». Они в рот хер засунули и молчат. Пидоры.

— Убило их обоих. «Калф» все спрятаться хотел. Все равно убило.

— Царствие небесное. Я уже простил их.

На лице «Эрика» за долю секунды отразились и злость, и жалость, и умиротворение.

— В общем «Ленсум» перемотал меня и отправил с группой эвакуации. Они меня на носилки хотели, а я не стал. Боялся, что парализует. Больно было сильно. Ни сесть, ни встать. Я там катался от боли, пока обезбол не вкололи.

— Пешком? Там идти здоровому час.

— Так и они мне так сказали, но я настоял. До подвала дошли. Там меня еще раз обезболили, а боль не проходит. Слышу, «Досвидоса» спрашивают: «Какой он?». Он говорит:

«Средний». Меня отпустило немного. Не тяжелый, и то хорошо. Пошли мы дальше. Мороз. Я полуголый. Пер чисто на адреналине. Там за «Шкерой» мост такой расхерачен-ный. Я остановился и говорю им: «Пацаны, больше не могу». Они: «Что такое? На носилки?». Я говорю: «Не, пока не посру дальше не пойду!». Они говорят: «Нуты тип!». Я отвечаю:

«Я с Брянска!». И мы давай там ржать. В Зайцево уже все обработали и в Первомайку отвезли. В общем, контузия спинного мозга и куча осколков в шее. Поэтому и руку отстегнуло. Теперь уже легче. Работает потихоньку. Но я каждый день занимаюсь. Пару миллиметров до артерии не дошел один.

— А как получилось, что мина перед тобой взорвалась, а осколки сбоку у тебя?

— Мину увидел, и голову отвернул. Вот они мне сюда и зашли все двадцать пять.

— Ничего себе реакция у тебя! Реально видел мину?

— Как тебя.

— Я тоже всем говорю, что видел снаряд, который меня контузил, а они не верят.

— Убило, значит, «Калфа» со «Сверканом»?

Я кивнул.

— А я все думал, что им при встрече скажу. Ну ладно.

В курилку пришло еще два человека. Один из них был БСником, который до зоны служил во Внутренних Войсках.

А второй совсем не был похож на заключенного и выглядел очень интеллигентно.

— Знакомься, — сказал Эрик. — Это «Юрген», а это «Колдун». Он тут — смотрящий… Старший, короче, от «Конторы».

Я пожал им руки.

— А это мой командир — «Констебль».

— У тебя ранение в голову? — «Колдун» сразу стал со мной общаться на ты, как со старым приятелем. — На Россию поедешь. Вэшников всех туда оправляют.

— Посмотрим, — не стал я с ним спорить.

Мы покурили вместе и пошли по своим палатам, но мысль, что я могу поехать лечиться в нормальное место в Россию, не давала мне покоя. Я представлял, как врач мне говорит: «Собирайтесь. Вы едете в Россию!». Или того хуже предложит мне самому выбрать, ехать или нет: «Вы хотите поехать в Россию?».

— Что ты будешь отвечать им? — спросил меня вояка, вглядываясь в мои глаза. — Давай! Ответь себе честно!

— Ну, с одной стороны, хочется поехать…

— А с другой — ты обещал командиру вернуться! Дело не доделал и домой?

— Конечно вернусь!

Я знал, что если я дам заднюю, то всю оставшуюся жизнь буду есть себя и чувствовать трусом.

От моих раздумий и споров с самим собой в этот раз меня спасла медсестра, которая позвала меня на капельницы. Мне ставили магнезию, чтобы привести голову в порядок после контузии, как это делали и наши медики в первый раз. Это давало положительный эффект, но главное было не в этом — за шесть дней жизни в санатории я отмылся, выспался и пришел в себя. Но обстановка всеобщей жалости давила на меня все больше.

«Чем она обусловлена?» — пытался я понять причины происходящего.

Люди сидели в зоне. Попали они туда не просто так, и большинство из них, как и большинство инфантильного населения в стране, не особо понимает, что в этой жизни никто никому ничего не должен, даже если им кто-то что-то обещает. И вот им дается шанс рискнуть и, поставив на кон жизнь, пройти через чистилище и выйти на свободу. Реально то, что такое современная война, понимают единицы — такие, как Володя. Остальные, встретившись с реальностью, просто травмируются, но деваться им некуда, и они быстро пытаются хоть как-то адаптироваться к происходящему и выжить. В обычной жизни большинство из них утопило бы свое горе в стакане, а так как возможность «раскумариться» тут ограничена, и чифир с сигаретами вряд ли им помогает справится со своими внутренними демонами, инстинктивно они начинают жаловаться на свою нелегкую долю друг другу. Это хоть как-то помогает слить напряжение и переработать весь тот пиздец, с которым нам пришлось столкнуться. Если бы в этом госпитале, как и полагается, лечили бы не только тело, но и психику, то атмосфера была бы получше. Если бы здесь была группа взаимопомощи, которая бы помогала им выговориться, получить поддержку друг от друга и опыт преодоления и проживания своих страхов, атмосфера тут была бы совершенно иной.

— Но мы имеем, что имеем. Помогать им никто не будет, — вклинился в размышления вояка, нарушив гармонию. — А поэтому пользуемся тем, что есть. Огромная часть бойцов, такие как я, «Бас», «Крапива» и «Горбунок» и другие ребята, воюют и требуют от себя и других мужественно проживать все тяготы воинской службы. А вторая часть бойцов ноет и старается задержаться здесь хоть на какое-то время, чтобы не попасть опять на передок.

Через шесть дней, попрощавшись с «Эриком», меня перевезли в другое место, где был устроен госпиталь для тех, кто проходил этап стабилизации перед отправкой обратно. Это место было заставлено одноэтажными шкон-ками и вмещало в себя несколько сотен человек. Едва приехав сюда, я встретил Серегу, который находился здесь уже какое-то время.

— Ну что? Как нога?

— Уже лучше. Рану почистили, но осколок удалять не стали. Говорят, нет смысла, — раздраженно сказал Серега. — Тебя увезли тогда, а я почти сутки еще на этом стуле просидел. Хоть бы одна тварь подошла! Пока я там их напрягать не начал, хер шевелились, — стал обоснованно возмущаться «Бас». — Вот тебе и благодарность.

— А тут-то как?

— Да нормально. Пацаны все свои. Чай, кофе, конфетки с печеньем. Жить можно. На втором этаже можно поспать, правда, там условия так себе.

Меня очень хорошо встретил коллектив пацанов из нашего взвода, большинство из которых я знал только по позывным, а не в лицо. Серега первое время пытался мне их представлять, но я не мог сразу запомнить всех. Было приятно, что они меня знают и хорошо относятся ко мне, несмотря на то что я командир. Иногда я думал, что кто-то из бойцов, которых я посылал в штурмы, мог ненавидеть меня, но с этими ребятами такого ощущения не возникало. Было приятно чувствовать себя одним из них. Я не мог себя упрекнуть, что прячусь от боя и не делаю того, на что посылал их.

Вечером мы с «Басом» поднялись на второй этаж и оказались в необорудованной комнате с деревянными поддонами на полу. В комнате уже было четыре человека, которые застелили свои поддоны картонками от ящиков. Из-под потолка свисала лампочка, тускло освещая эту нехитрую конуру, которая в госпитале называлась гордым словом «палата».

— Это у вас вместо матраса и простыни с одеялом? — спросил их Серега.

— Ага. А вы откуда?

— Я из Владивостока, ну и из Москвы.

— Мы оттуда, откуда нужно, — оборвал лишние вопросы «Бас», который порой с зеками разговаривал просто и доходчиво. — Переночуем и дальше поедем.

— Ясно, понятно, — слегка напрягся спрашивающий.

— На ИВС или в тюрьме бывал, «Констебль»? — улыбаясь спросил он меня.

— Не приходилось.

— Поздравляю. Это что-то похожее. И люди, и шконари. Все как там. Располагайся.

Мы выбрали себе два не застеленных картоном поддона и улеглись спать. Через какое-то время я услышал сопение и храп, привыкших к таким кроватям людей, и, полежав еще немного, провалился в тревожный сон.

На фото боец «Досвидосс»

Весь следующий день мы решали, как бы быстрее отсюда выбраться. Вечером мы опять пошли на местное построение в ожидании услышать свои позывные на отправку. Когда шла эта процедура и называли позывные тех, кто должен был ехать дальше, в воздухе повисала гробовая тишина. В воздухе звучал позывной, и тот, кого вызывали, вздрагивал и начинал справляться с внутренним несогласием. Медленно он начинал собирать свои вещи и под тяжелые взгляды товарищей, которые обнимали его и жали ему руки, он уходил к двери. Один парень, видимо не выдержав напряжения или вспомнив свой опыт освобождения из мест лишения свободы, повернулся у двери и, сложив руки над головой, потряс ими в знак солидарности со всеми нами.

Госпиталь № 3

Послушав еще три дня старые песни о главном, я совсем заскучал. Вокруг говорили о том, что их неправильно лечат или лечат недостаточно хорошо. Что за две недели нереально восстановиться после ранения и контузии. Но война требовала бойцов, а потери были большими. Бахмут как доисторическое мифическое существо требовал новых жертв с нашей и украинской стороны. А так как с декабря месяца «Вагнеру» запретили набирать заключенных, переключив их на Министерство обороны, госпиталь работал в ускоренном режиме. Серегу хотели оставить, но путем жестких переговоров удалось убедить местного начальника, что лучше нас отправить дальше. Механизм со скрипом провернулся несколько раз, и через три дня меня, Серегу и несколько других бойцов перевезли в другое место.

По приезде в госпиталь номер три я встретил пацана, с которым был в Молькино. Он после обучения попал к нашим соседям в «Десятку» — десятый штурмовой отряд — которая заходила в Бахмут восточнее нас, за поселком Опытное. «Десятка» была первым подразделением, которая вгрызалась в «частник» Бахмута с нашей стороны. Им достались огромные промки и пятиэтажки, за которыми шел «частник». Я рассказал ему о тех, кто погиб из нашего призыва, а он рассказал мне о тех, кто попал с ним в «Десятку».

— А ты как сам? — поинтересовался я.

— ПТУРщиком последнее время. Вот, осколками посекло.

В основном вторичкой.

— А «КТМ» как? Байкер такой с наколкой на шее из Химок?

— Который на пулеметчика учился?

Я кивнул.

— Так погиб он. Он был командиром минометного расчета. Контрбатарейка была. Накрыло их.

— Ясно… А «Метис»? Мужик такой лет сорока. Крепкий.

— Проявил себя. Он командир направления. Боем руководит. Жив.

— Здорово. Увидишь — привет от меня.

В этом месте нас разбили по своим отрядам и стали капать дальше. В первый же день я там встретил пацаненка, который был из группы «Серебрухи». Он находился тут четвертый месяц. Ему сильно повредило руку, когда по нам работал танк, и его оставили дослуживать в роте обеспечения порядка. Вместе с ним был «Галилей», которого я рад был видеть.

Маленький осколок застрял у него в суставе и больше не позволял ему вернуться на передок. Он был тут за старшего и вел себя вызывающе по отношению ко многим. Они встретили меня как дорогого гостя и сразу стали угощать бутербродами, кофе и сигаретами. Выбежал и «Артек» — молодой герой, в одиночку взявший огромный укреп — и стал жать мне руку.

Я был рад пацанам и даже подобрел в их компании. Нас разместили в четырехместные домики, без особых удобств. Но, в отличие от предыдущего места, тут поверх поддонов клали тонкие продавленные матрасики.

Потусовавшись здесь несколько дней, я все больше задавался вопросом: «Когда меня окончательно отпустят и отвезут в отряд?». Я решил взять свою судьбу в собственные руки и пошел к главному по госпиталю. Главный оказался худощавым и желчным Кашником лет тридцати, уставшим от претензий местной публики.

— Сколько вы меня еще будете тут держать?

— Тебе необходимо долечиться.

— Так вы меня не лечите толком. Я просто тут сижу и ничего не делаю. Отправьте меня уже обратно, — стал я конфликтовать с ним. — Ставьте капельницы тогда.

— Ты мне будешь рассказывать, как тебя лечить? Ты тут кто? Врач? Или больной?

— Я просто не хочу тут сидеть без дела. Я хочу назад в свой взвод. Я там больше пользы принесу, чем тут сидеть и часы считать.

— Вон к старшему подойди и в караулы ходи. Раз не умеешь отдыхать как нормальные люди, — ответил он и посмотрел на меня как на придурка.

— Ладно, — я понимал, что он просто делал то, что ему было поручено. — Но, если что, сразу отправляй.

Я напросился в караулы, чтобы хоть как-то убивать время. Караул несли по восемь часов, за которые я успевал много раз обойти госпиталь по периметру. Я ходил и рассматривал реку, промерзшую землю, деревья, которые тут были совершенно целы и невредимы. Мне было тревожно несмотря на то, что я был в глубоком и относительно безопасном тылу.

— Что, отвык от мирной жизни? — с ухмылкой спрашивал вояка.

— Думаешь деформация?

— Или посттравматическое стрессовое расстройство. Тревожность повышенная? По ночам кровавые мальчики снятся? Или картинки в голове постоянные о боях?

— Да, просто не по себе.

— А чего тебе не по себе? Солдат отдыхает — служба идет. От кого ты убежать на передок хочешь? От себя? Так не убежишь.

— Я что-то не пойму?! То ты меня воевать зовешь, то в госпитале сидеть. Ты за кого?

— Так это ты не понимаешь военной службы. Тебя ранило? Ранило! Вот и отдыхай!

— Таку тебя все просто! Обзавидуешься…

Я услышал, как стали звать на вечернее построение, и прекратил внутренние споры. Военный бы назвал это построение неорганизованной толпой кучи людей, но тут это называли иначе. От нас требовалось только одно: в момент, когда выкрикивали твой позывной, просто обозначить, что ты никуда не делся и жив. Встав в подобие строя с остальными бойцами, я оглянулся по сторонам и увидел людей, которые были моими сослуживцами. Все мы, не взирая на разницу в возрасте, национальности, уровень образования и достатка, составляли подразделение ЧВК «Вагнер» и служили в его составе Родине. Как и в Молькино, вокруг меня были люди, которых судьба привела именно в это место и в это время. Каждый из нас сделал свой выбор, который уже нельзя было отменить. Я стоял, думал об этом и фоном слушал нашего бородатого коменданта, который с утра до вечера благим матом орал о нашей бестолковости и непригодности. О том, что нам лучше сдохнуть, чем позорить имя ЧВК. После этого ритуала объявляли позывные тех, кто должен был ехать на следующее утро в отряд. В тот вечер под воздействием этих криков я почему-то понял то, чего не понимал до этого. Эти ребята, которые стояли вокруг меня, уже знали, что их ждет на передке, в отличие от первой отправки, когда все было покрыто наивностью и «туманом войны». Они прошли свой индивидуальный ад и выжили, оказавшись здесь. И теперь им опять предстояло вернуться туда, где отрывает конечности, где в голову и тело прилетают осколки, где тебя могут убить в любую секунду.

— Ну наконец-то ты стал понимать азы солдатской лямки, — шепнул мне на ухо вояка.

Госпиталь был единственным местом, где они могли легально отдохнуть и тянуть резину до окончания контракта.

У каждого из них было право выжить. Я был не в праве винить их за это. Осознав эту простую истину, я перестал злиться.

— «Констебель», — услышал я свой позывной.

И огромный груз размышлений и сомнений свалился с моих плеч.

Я ехал туда, где все было понятно и просто.

— Слава Богу! — сказал я шепотом «Басу», который стоял рядом.

— «Бас».

— Слава Богу! — произнес и он.

Возвращение

Рано утром нас погрузили в автобус и повезли в Попаску. Настроение было приподнятое и, одновременно, тревожное. Мысли шли нескончаемым потоком: «Как там сейчас? Насколько мы продвинулись? И куда я попаду?». Морозное мартовское утро уже обещало близкую весну. Природа оживала, и земля на полях, которые простирались в этих местах до горизонта, чернела жирным черноземом. Места здесь были плодородные и богатые. Сельское хозяйство, шахты и заводы могут давать достаточно рабочих мест и продукции, которая отсюда может идти и в Россию, Европу и по всему миру, как это было всегда.

По водонапорной вышке с надписью «Владивосток» я понял, что мы на месте. Я увидел знакомую пятиэтажку, откуда мы выдвигались в сторону «ленточки» в составе нашего отряда. Не успев поностальгировать и отдохнуть от автобуса, я увидел «Урал» без опознавательных знаков, который подъезжал к нам. Мы быстро погрузились и поехали в Клиновое. Там нас встретил «Сезам», как обычно распахнувший широту своей души для дорогих гостей.

— Привет, командир!

Он, улыбаясь с хитрым природным прищуром, пожал мне руку.

— Как ты? Как голова?

— Подлечили.

— А «Айболит» тяжелый «триста», — сразу выпалил он и, опережая мои вопросы, стал рассказывать подробности: — На жигулях повезли бабушку неходячую на эвакуацию и на мину противотанковую наехали водительским колесом. Пацан за рулем насмерть, а Женю посекло серьезно.

— А бабуля?

— Живая. А Женька в госпиталь сразу увезли.

— Ясность полная, — вспоминая Женю прошептал я. — Тебе, кстати, «Эрик» привет просил передать, если увижу.

— Где ты его видел? Как он?

— Катают по больничкам все это время. Привезли в Луганск, а врач ему говорит, что в шее полно осколков, и они тут ему ничего сделать не могут. Бояться, мол, что останется лежачим, если нервы повредят.

— Короче, ответственности боятся. Или просто неграмотные.

— Наверное. Говорил, что возили его еще в какую-то богадельню. Там тоже отфутболили. Один врач, говорит, упырь: без обезбола людей резал. Азамат какой-то. А второй врач, говорит, хороший был. Он там собрал документы таких же, как «Эрик» — вагнеровцев — и нашу службу безопасности вызвал, чтобы они разобрались, почему людей с тяжелыми ранениями в Россию не отправляют. Сидят там, ждут, когда СБшники приедут.

— Че совсем плохо с ним?

— Рука еле поднимается, но он молодчик. Разрабатывает ее. В общем, должны там разобраться с ними. И «Мошпу», говорит, видел. Тому вообще на год вперед операции расписали по всей России, чтобы восстановить кишечник.

— Зато живые, — подвел итог «Сезам» за неимением других веских аргументов.

«Сезам» предложил сходить и позвонить домой, но я отказался. С каждым прожитым тут месяцем у родителей укреплялась надежда, что я приеду живой. Я понимал, что это ложная уверенность. Тут можно погибнуть в любой момент. Время, которое я провел тут, не имеет никакого значения. Мне было трудно эмоционально восстанавливаться после звонков.

А силы были сейчас нужны, чтобы быть бдительным и выжить.

Мне не терпелось попасть на передок, и я не стал засиживаться в Клиновом. При первой возможности я попрощался со всеми и стартанул вместе со старшиной «Мамаем» в Зайцево. «Бас» задержался по своим делам, и я поехал один. Чем ближе мы приближались к Бахмуту, тем сильнее становился шум контрбатарейной борьбы. Канонада и ее интенсивность нарастали по мере приближения, как и стук сердца в груди, вместе с концентрацией адреналина. Сотрудники компании часто не возвращались после ранения, и я точно знал, что народ делал ставки, вернусь я или нет. Это придавало спортивной злости, и мне хотелось сказать им: «Не ждали, а я вернулся!». Первым я встретил заместителя командира взвода, «Птицу», и, конечно, не стал ему ничего говорить.

— А ты чего в Россию не поехал лечиться?

— Дела еще остались, — коротко ответил я, чтобы не объяснять, что трудно было бы жить, если бы я дал заднюю.

Назад в Бахмут

— Привет, бездельник! — радостно встретил меня командир.

— Здравия желаю, — поздоровался я и пожал его крепкую руку. — Какие будут приказания?

— Рад, что ты вернулся «Констебль». «Горбунку» там помощь нужна. Они сильно продвинулись, и фронт растянулся.

Он развернул передо мной карту, и я с огромным удивлением увидел, что наш взвод за двенадцать дней продвинулся на километр в глубь города — почти до Мариупольской улицы. Это был огромный кусок, в четыре раза больше того «валенка», который мы взяли в первые недели.

— Как так? — удивился я.

— Так, — улыбаясь ответил «Крапива». — Давили. Давили.

И додавили. Тут вот «Пятерка» зашла со стороны кладбища Мариупольского. Тут «Четверка». Мы им часть позиций передали, чтобы они страховали нас с запада. А тут мы. «Горбунок» тебе все расскажет. Экипируйся и вперед. Такси будут ждать.

— Да вы тут как ледокол просто, — не мог я успокоиться.

— Володя, видишь, молодец.

«Крапива» посмотрел на меня.

— Ты по полям вел, а он, со свежими силами, включился и по городу прет. Даже командир отряда доволен.

Все мое обмундирование — АКСу, шлем, броник и разгрузка — было на месте. Коптерщик нашел мне новую форму и обувь. «Пустырник» выдал двенадцать новеньких магазинов, патроны и гранаты. А остальные вещи я забрал у «тяжей», где хранился мой рюкзак с перчатками, термобельем, носками и балаклавой.

Противник редко бил по тыловым позициям, в основном акцентируя свои удары по позициям в городе. Можно было не ломиться, как раньше, по непролазным кустам, а спокойно дойти до штаба по Артемовскому шоссе. До трехэтажки мы долетели минут за десять. Я испытывал сильное волнение перед встречей с пацанами.

«Интересно, нашли ли они хаски? — мысль о слове, данном Наталье, не покидала меня все эти дни. — Если не нашли, то, получается, я балабол».

— О! «Констебль»! — встретил меня удивленный паренек, стоявший на «фишке» у подвала. — Рад, твоему возвращению!

— Спасибо, — с серьезным лицом ответил я и спустился в подвал.

Прошло всего двенадцать дней, а у меня было такое ощущение, что я не был тут год. Володя встретил меня радостно и сразу стал показывать мне места дислокации противника и наших групп и помогать заносить в планшет новые точки.

— Фронт тут как решето: то наши к ним забредут случайно, то они к нам. В общем, война в городе — это сплошная неразбериха, — стал меня вводить в курс дела «Горбунок».

— Понятно, — растерянно поддакивал я.

— Ты не торопись сразу выдвигаться. Освойся. А под утро пойдешь.

— Что ты тут такое придумал, что вы так продвинулись? — спросил я Володю, когда чуть-чуть пришел в себя.

— Да ничего особенного. Просто продумываем все атаки. Устаю, конечно. Спать приходится по три часа, но результат хороший. Во-первых, РПГ играет свою роль. АГС и минометы. Мы закидываем их постоянно. Они сейчас даже понять не могут, это штурм или нет. Начался он, или мы только собираемся. Долбим их двадцать четыре на семь. Я думаю, они там в шоке.

— И все?

— Нет, конечно. У нас тут работает одновременно семь штурмовых групп по пять человек. Плюс две группы прикрытия и группа эвакуации. Постоянное пополнение боеприпасов и всего, что нужно. Каждая группа имеет свои цели и задачи. Плюс у меня вся координация в руках. И артиллерия, и «тяжи», и штурмовики. Напряжение сильное — все в голове держать — но по-другому никак.

— Круто.

— Не все сразу вышло. Некоторые тут считали, что докладывать о каждом взятом доме — это дебилизм. Пока одна из групп не потеряла бойца по своей глупости.

— Это как?

— Взяли вместо одного дома два. Не доложили. Вторая группа стала штурмовать дом, который уже был занят, и боец попал под наш огонь. И из «трехсотого» стал «двести». Теперь докладывают о каждом шаге.

— Кровь учит.

— Да, — согласился «Горбунок» и добродушно улыбнулся. — РВшники докладывают: «Мы взяли два дома», а я докладываю: «Мы взяли улицу». А то и квартал. Даже «Хозяин» в курсе наших успехов. Командир доволен. Так что давай, вливайся, «Констебль».

— Да я про это все эти дни только и мечтал.

— Выдвигайся вот сюда, — сказал «Горбунок» и показал мне дом. — Тут группа прикрытия. Посмотри, что там, и будем двигаться дальше. Работа, конечно, проделана колоссальная. Главное, темп не потерять. Хоть потери у нас и стали меньше в два раза — важно, чтобы народ не расслабился.

— Я, как осмотрюсь там, расскажу тебе, что и как.

Перед выходом я старался меньше думать и помолился, чтобы Бог дал сил и спокойствия.

— Как будет, так будет, — повторял я.

Хаски пацаны упустили. Ее ловили пару раз и притаскивали на эвакуацию, но всякий раз она благополучно убегала от всех и растворялась в «частнике». Я решил, что, выжив, я найду Наталью и подарю ей щенка.

«Передок»

Под утро меня разбудил проводник, и мы выдвинулись в город, чтобы найти располагу Артема Вындина, который командовал боями на одном из направлений передка. Начался процесс адаптации человека, который возвращается из тыла в самую гущу боевых событий. Пока я шел, я еще раз вспомнил о том, чем мы отличаемся от украинцев, которые ездили на ротацию каждую неделю. По всей видимости, им приходилось адаптироваться каждый раз, когда они возвращались с отдыха на передовую, и каждый раз все сильнее переживать эту тревогу, связанную со смертельной опасностью для жизни.

Пока шли на передок, сделали несколько коротких остановок на позициях второй линии, где я встретил много старых бойцов, которые меня знали как командира. «Горбунок» к тому времени вышел в эфир и всех поставил в известность, что я вернулся, и командование от Артема перейдет ко мне.

— «Констебль» — «Абакану»? Привет, Костя! Переходи на запасной канал, чтобы не засорять эфир, — вышел на меня Рома.

Я перешел на канал «Плюс один», который мы держали для секретных переговоров, и оттуда посыпались вопросы о делах и здоровье не только от Ромки, но и от других пацанов, которые воевали со мной. Я был рад, что ребята так живо откликнулись на мое возвращение, и вновь почувствовал себя частью третьего взвода седьмого штурмового отряда ЧВК «Вагнер». Компании, которая своим опытом и умениями смогла пройти по полям и углубиться в город, технически отставая по многим параметрам от противника. Володя и наладил работу чего-то потяжелее, чем гранаты и автомат. Под эти разговоры я добрался до первой городской позиции, которая находилась в огромном подвале. Прямо у входа в подвал лежали два убитых солдата ВСГУ.

— Привет, «Констебль»! — радостно поздоровался и протянул мне руку «Вьюга», когда мы спустились вниз, под дом.

— Здорово, самарский душегуб! Рад тебя видеть, — ответил я и крепок пожал его руку. — Командиром стал?

— Угу. Доверили. Да и домой скоро. Нужно опытом делиться. «Горбунок» меня сюда поставил.

— Скоро будет тепло — надо что-то с убитыми сделать. Начнут разлагаться и пахнуть, — врубил я командира.

— Да не вопрос. В огороде прикопаем.

— Палку с табличкой поставьте. Похороните по-человечески.

Ребята напоили меня кофе и угостили вкусной едой. Двигаясь по частному сектору в пустующих домах, они находили много съестных припасов: картошки, солений и варенья. За едой они расспрашивали меня о моем здоровье и рассказывали свежие новости о том, что изменилось с момента моего ранения. Погибших было мало, и это радовало. Посидев с ними полчаса, мы выдвинулись дальше. Скатившись с горки в овраг, мы по грязи и жердочкам перешли реку Бахмутку. Когда я попытался помыть ботинки в речке, проводник показал на видневшуюся пятиэтажку на севере.

— Оттуда снайпер работает по этому месту.

— Ясность полная, — ответил я и понял, что госпиталь меня расслабил.

Петляя и маскируясь вблизи заборов, поглядывая в небо, по сторонам и под ноги, мы преодолели еще несколько кварталов и оказались у импровизированного штаба Артема.

Он находился в небольшом одноэтажном доме, который располагался на т-образном перекрестке двух дорог. Дом состоял из двух комнат. В одной комнате было две односпальные кровати, а в другой устроили кухню. За домом предсказуемо находился большой огород и хозяйственные постройки с высокой голубятней, в которой ворковали птицы. Я как завороженный остановился перед ней и не понимал, как это может быть. Настолько эта мирная картина не увязывалась в моей голове с канонадой и автоматными очередями, которые раздавались совсем близко отсюда. Голубей было много. Они сидели внутри голубятни и на ней. Всякий раз, когда разрывалось что-то тяжелое, они на несколько секунд взлетали в воздух, чтобы тут же присесть обратно.

В доме располагалось пять бойцов. Один стоял на фишке, а остальные сидели в подвале. Трое из них были на полном расслабоне. Двое спали, а один, пятидесятитрехлетний мужик, жарил картошку на плитке, запитанной от газового баллона с надписью «Огнеопасно». Я не хотел сразу нарушать субординацию и поэтому решил пока сильно не вмешиваться, хотя эта ситуация напрягала меня все больше и больше.

— Ребята, а не рано вы тут расслабились? — закинул я первую мину в их окоп.

— Так, а что? Тут же тыловая позиция. Мы же группа прикрытия. Бои дальше идут, — невозмутимо ответил мне любитель картошечки.

— Бой в трехстах метрах на север судя по моему планшету. Это город. В любой момент противник может прорваться.

Да мало ли что тут может быть?

В шестистах метрах на запад от этого дома стояло общежитие, которое стало сильной опорной точкой сопротивления украинцев. Это общежитие ВСУшники использовали как точку подвоза боеприпасов и ротации личного состава. Держались они за нее и близлежащие кварталы неистово. Рядом с ней, по словам Володи, третий день шел непрерывный бой. И чем ближе наши группы подбирались к этой общаге, тем упорнее сопротивлялись украинцы.

— Да у нас же фишкарь всегда стоит, — не понимая, что я от него хочу, ответил он.

— Ясно. А баллон тут с газом зачем?

— Так я тебе и ребятам готовлю.

— А прикинь сюда мина прилетит? И что будет с нами? Вынеси его отсюда нахер.

Этот повар начинал бесить меня все сильнее.

— Мы не столько от мины пострадаем, сколько от баллона.

Понаблюдав и пообщавшись с личным составом два часа, я понял, что Артем развел панибратство, и дисциплиной здесь не пахнет. Я прилег и попытался уснуть, но не смог. Мысли об опасности, то ли о распиздяйстве не давали мне даже на миллиметр приблизиться к царству Морфея. Проворочавшись с полчаса, я поднялся и стал заниматься автоматом. Ко мне подсел Артем и стал рассказывать, что происходило пока меня не было. Сожалел, что его забрали из подразделения «Айболита» и грустил, что Женю ранило. Рассказывал, как он со своей группой шел с боями через «частник» после выхода из «Эдема». Я расспрашивал его про позиции и, одновременно, слушал эфир, чтобы быстрее вникнуть в оперативную обстановку. Артем был мне дорог и близок тем, что из восьми человек, которые жили со мной в палатке в Молькино — я, он, «Топор» и Леха «Магазин» — остался в живых. Мне не нравилось его настроение, и я постарался как мог подбодрить его.

Через нас на запад стали бегать группы снабжения с БК. Там шел бой за прилегающие частные дома в районе общежития. Два раза за этот день оттуда выносили раненых. Я потихоньку стал адаптировался и уже не так сильно тревожился по незначительным поводам. Наступило привычное эмоциональное отупение, которое помогает не так сильно подвергаться стрессу на передке. День близился к концу. Я понял, что завтра придется наводить порядок, потому что бардак присутствует на каждой позиции. Я вышел на «Горбунка» на запасном канале и предупредил, что в районе десяти вечера прибуду в штаб. Я хотел обсудить с ним ситуацию с дисциплиной и соблюсти военную субординацию, прежде чем вносить коррективы.

— «Констебль» — «Тюмени»? — вышла на меня группа как на нового командира, которая находилась в двухстах метрах от нас. — Тут опять мирные нашлись. Возрастные все и с ними дед неходячий. Мы его до подвала дотащили, а что дальше неясно.

— Сейчас что-то придумаем.

— Спроси, аккумуляторы у них есть? Моя рация садится, — попросил Артем.

Мы выяснили, что у них есть запасные батареи и решили сходить туда вдвоем с Артемом. Было в районе семи вечера, и на улице быстро темнело. Я шел и думал поговорить с ним насчет дисциплины в подразделении на обратном пути, но, пока я размышлял, мы добрались до места.

— Привет, «Констебль», — поприветствовал меня «Каркас», с которым мы были в Молькино, но в разных палатках.

— Привет! Ты какими судьбами тут?

«Каркас» был армейским старшиной с богатым опытом службы и все эти месяцы находился при командире, руководя автобатом.

— Командир отправил для усиления. Закончилась штабная жизнь.

— Значит, повоюем.

Мне не хотелось сидеть на месте, и я решил помочь ребятам с эвакуацией деда. Мы решили подождать до полной темноты и вытащить его на руках по буеракам до мостика, откуда его должна была забрать другая группа. Там же был его пятидесятилетний сын и еще несколько человек примерно такого же возраста. Дед был добрым и все время причитал: «Спасибо вам, сынки, что не бросили». Артем забрал батарейку и пошел назад на позицию, а я остался в доме ждать темноты. Мы договорились, что я с рассветом приду и будем наводить у него порядок.

Война

Не прошло и получаса с тех пор, как ушел Артем, как к нам прибежал один из бойцов его группы. Он был без бронежилета и истекал кровью, которая лилась из нескольких огнестрельных ран в руке и ногах.

— Там конец! Там все! — стал тараторить он.

— Успокойся! — крикнул на него я, чтобы вывести его из шока. — Что случилось?

— Вындин «двести»! Там украинцы зашли к нам!

— Пацаны, перетяните его.

Перед лицом встало лицо улыбающегося Артема.

— Вындин «двести»… — повторял боец.

— «Каркас», пошли со мной. Мне нужна твоя помощь, — на автомате сказал я.

«Каркас» молча поднялся и взял свой автомат. Я выбрал его, потому что из тех, кто там сидел, я не знал никого.

Я не знал, на что они способны. А там нужно было знать наверняка, что человек не подведет. Мы проверили боекомплект и выдвинулись в сторону дома с голубятней. Я шел впереди, а он прикрывал тыл. На город опустилась ночь, и мы, держась вдоль забора, быстро преодолели расстояние до позиции. За десять метров до калитки я снизил силуэт и, чуть пригибаясь и прячась за трубами забора, стал подкрадываться ближе.

Не доходя до позиции, я уловил движение и, присев на корточки, прислушался.

— Артем? — крикнул я в темноту и, не получив ответа, вставил глушитель в щель между воротами и калиткой и выпустил две коротких очереди на звук. В темноте что-то упало.

— Артем?

— Это я! Я живой, «Констебль»! — услышал я из темноты крики любителя пожарить картошечку.

Мы рывком заскочили во двор и я, наткнувшись на лежащее во дворе тело, законтролил его очередью в голову. Голос раненного доносился из дома. Осторожно подобравшись к двери, мы заскочили в дом и в дальней комнате обнаружили мужика, который лежал на полу и пытался залепить себе дыры в теле. Между подвалом и входом лежал мертвый Артем. Прямо был выход в огород к голубятне, где предположительно засел противник. Я стал стрелять в эту пустоту и кинул туда две гранаты, одну за одной. По нам из этой кромешной темноты стали вести ответный огонь. По звукам я насчитал примерно четыре или пять стволов.

— «Каркас», посмотри, где рация. Батарея должна быть у Артема в кармане.

— Слушай, там у ВСУшника станция есть. Можем их послушать.

— Слушать сейчас некогда. Нам связь нужна.

— А мне что делать? — застонал «трехсотый».

— Стараться выжить, — со злостью ответил я. — Рация ваша где?

— В подвале.

— «Каркас», я крою, а ты пулей в подвал. Нам нужна станция. Батарею с украинской поставим.

«Каркас» спустился в заваленный от взрывов подвал и нашел там еще двух наших «двухсотых», которых убило гранатами. Рация была там. «Каркас» выбрался оттуда, мы заняли позиции у обоих входов в дом и продолжили стрелять на звук. Один из украинцев засел в районе голубятни, и я закинул туда еще две гранаты. Выстрелы с той стороны прекратились. Мы дополнительно насыпали туда по магазину для закрепления успеха.

— Где они? — спросил «Каркас».

— В соседних домах по периметру. Темно, сука.

— Видимо, они зашли, а эти отдыхают. Фишкаря завалили, а этих тупо закидали гранатами.

— Тут, похоже, прибежал Артем и его убили, — стали мы восстанавливать картину боя с «Каркасом». — Эй, повар? Как вы пропустили сюда ВСУшников?

— Да как? Хохол один в дом зашел и спросил: «Что здесь за позиция?». Я говорю: «Классная позиция. Чай будешь?»

Он в меня стрельнул, я заполз в угол и затаился. А они там гранатами подвал закидали. А потом Артем пришел, и они его убили. Но это я уже не видел.

— Я же вас предупреждал целый день. — злился я. — А вы как эти алкаши-рыбаки: приехали, столик поставили, водочку достали и сидите тут закусываете, — ругал я этого пятидесятилетнего туриста.

Артем все время был в подчинении у «Айболита». Тот был жестким и обладал авторитетом еще с лагеря. А после того, как Женю ранили, пацаны поняли, что Артем мягче, и сели ему на шею. За что и поплатились.

Стрельба с той стороны не прекращалась. За украинцами была голубятня с пристройкой и дома вокруг, а за нами только наш дом. Огород был серой зоной, который разделял нас. Я держал оборону в дверном проеме в метре от мертвого Артема и глядя на него думал: «Тема, как же так?!». Он лежал на спине в неуклюжей позе с подвернутой под себя ногой. Пуля пробили ему каску и голову. Вокруг головы натекла кровь, в темноте казавшаяся лужей нефти.

— Слава Богу, что БК тут много, — разрядил тишину «Каркас».

— Думаю, продержимся.

Я вышел на «Горбунка» и доложил, что мы в полукольце и нам нужно подкрепление. Тут же на меня вышли ребята из соседней группы, которая занимала позиции в сотне метров отсюда на запад.

— «Констебль» — «Мажору»? Что там у тебя?

— Бой веду. ВСУшники просочились. Даже не знаю откуда они тут взялись.

— «Констебль», я сейчас приду к тебе с пацанами. Пароль будет… Помнишь, как мы в Попаске себя называли?

Я сначала затупил, а после вспомнил, что мы по-мальчишески назвали свой взвод «Апачи».

— Вспомнил! — ухмыляясь ответил я. — Будешь идти к нам, будь осторожнее.

Пока мы сидели и постреливали, со мной из комнаты стал разговаривать повар, как я назвал про себя этого раненого мужика. Видимо, ему было страшно одному, и он снимал свой страх разговорами. Было не ясно, насколько тяжело он ранен и выживет ли вообще.

— Как ты так чувствовал, что они придут?

— Да потому что тут война! — зашел я к нему в комнату и дал автомат. — Если меня завалят, хоть отстреливаться будешь. Диванный воин. Если увидишь, что я упал, и кто-то идет, стреляй.

— Как ты так знал? — не унимался он.

— Блядь! Это же как два пальца обоссать. Идет бой. Приехало неслаженное подразделение. Их нахлобучили.

Они разбежались, кто куда. Тут вероятность, что ты нарвешься на них, выше ста процентов. Заблудились. ДРГ. Да мало ли ситуаций? Ты на войну приехал, а не пожрать картошки!

Я вернулся на свое место, аккуратно перешагнув через тело Артема. Трогать я его не стал, потому что было понятно, что он мертв. Всякий раз, когда я невольно смотрел на него, в голове всплывали картинки из прошлого.

Как мы жили в одной палатке в Молькино, как он худел от нагрузок на тренировках, как мы тогда сидели в окопе, ожидая атаки украинцев. Как встречались и общались все эти месяцы, пока продирались к этому Бахмуту…. И вот он лежит тут с пробитой головой и его больше нет в этом большом теле.

— «Констебль» — «Крапиве»? — вышел на меня командир.

— Что случилось?

— Ведем бой с «Каркасом» примерно пять или шесть стволов против нас. «Вындин» «двести»!

— А я тут не мог тебя найти, чтобы с днем рождения поздравить!

— Спасибо. Отработаем — доложу. Конец связи!

Мы продолжили стрелять на звук выстрелов с украинской стороны. Говорить с командиром было некогда.

— Я пустой, — прошептал «Каркас».

— Иди заряжайся!.

Я занял его позицию в сторону голубятни. Кинул еще четыре гранаты в разные стороны и стал стрелять по постройке левее голубятни, мысленно представляя, где бы я сам спрятался на месте противника.

Когда пришла группа «Мажора», мы на радостях обнялись и более плотно распределили позиции. Ребята притащили РПГ и много зарядов к ним. Я взял «трубу» и крикнул в сторону огорода:

— Апачи?

С той стороны тут же отозвались:

— Апачи!

— Как думаешь, в каком они доме?

— По-моему в этом.

— Ростов? — еще раз крикнул я в темноту.

— Ростов, — тут же отозвался украинский боец.

Я выстрелил на звук голоса из РПГ, и его голос потонул в звуке разрыва.

— «Констебль», с юга движение. Семь человек, — доложил мне боец, который с тепляком занял позицию. — За забором, прям у входа на территорию дома. Шли и теперь вот за той насыпью кучкуются. Это точно не наши. Наши наученные и кучами не сидят.

Я попытался выйти на «Четверку», чтобы понять, что это они, но они не откликались. Я стал нервничать и предложил им обозначить себя. После того, как они промолчали, я пообещал закинуть им туда термобар. Они назвали правильный пароль и подтянулись к нам. Это действительно оказалась «Четверка». Подтвердив для себя, что мы контролируем ситуацию, они ушли назад на свои позиции.

— Совсем необученные, — сказал боец. — Непуганые лохи, которые пока не понимают, что группа — это предпочтительная цель.

— «Крапива» — «Констеблю»? Бой окончен, — вышел я на командира. — У нас трое «двести», два «триста». У противника два «двести». Утром обследуем местность и дам полную картину.

— Документы противника отправь и сделай видео. Буду разбираться с командиром «Четверки», что за херня. Почему к нам враг от них ходит?

Я достал телефон у лежащего при входе украинского солдата. На экране было СМС от абонента «Любимая» на чистом русском языке: «Как у тебя дела?».

— Плохо у него дела! — со злостью ответил я и выключил телефон.

По документам это был кадровый военный украинский пограничник из Ивано-Франковска. Казалось, что прошло всего минут тридцать, но на часах было десять. Два часа пролетели как одно мгновенье. «Мажор» оставил нам двух своих бойцов, а сам вернулся на позицию.

— Завтра пополнение придет, я твоих парней верну, — сказал я ему на прощание.

Мы обнялись, и он вернулся на свои позиции. «Мажор» был бойцом из первого состава моего взвода. После теплой встречи в первые дни, когда все взвода перемешались, он примкнул к группе «Айболита» и проявил себя хорошим бойцом и мужчиной.

После него на свою позицию ушел и «Каркас». Мы крепко пожали друг другу руки и обнялись. Именно так рождается здесь то, что называют боевым братством. Внутренне чувство уверенности в человеке, который однажды не побоялся пойти с тобой в бой и прикрыл тебе спину.

Утро следующего дня

Как только рассвело, пришло пополнение с «Острова», который мы передали четвертому взводу. Командовал ими «Нейтрон», который из-за своих очков и аккуратной бородки был похож на профессора. С ним был его друг — «Шустрый», который ушел в «Вагнер» за два месяца до своего освобождения из зоны, и уже тут получил конторский жетон как свободный человек. Я собрал их в доме и сделал мини-собрание музыкального творческого коллектива.

— Вчера из-за нескольких распиздяев погиб мой боевой товарищ. Погиб, потому что он забыл, что тут война, а не курорт. Поэтому мы не сидим в подвале, который могут закидать гранатами. У нас два входа в дом, и поэтому у нас должно быть две фишки. А тот, кто будет ковырять пальцем в попе, будет наказан. Спим в доме, не снимая вооружения. У вас будет всего пару секунд, чтобы собраться после пробуждения и вступить в бой, и поэтому нам тут нельзя раздеваться.

Они молча слушали меня и кивали с серьезными лицами.

Объяснив им политику партии, я лег в доме и проспал три часа. Когда я проснулся, убитый мной пограничник лежал во дворе в одной форме. Все остальное с него было снято и по-братски разделено между участниками группы. Рядом с ним лежал еще один пограничник, которого они притащили из голубятни. Он был сильно посечен осколками от гранат, которые я вчера прокидывал туда и, видимо, вытек за ночь. Бойцы успели раздеть и его. Тот, в которого попал я, был убит в живот. Мне повезло, что я попал в него в кромешной темноте, стреляя на звук.

ТРОФЕИ 3-го ВЗВОДА 7ШО

В бою мы стреляли больше на подавление, чтобы испугать противника и подобраться к нему на расстояние броска гранаты. Прицельно стрелять получалось, только когда находишься в засаде. Когда всем все понятно, и вся местность поделена на сектора обстрела. Когда в твоем секторе появляется противник, ты прицельно бьешь по нему. В условиях боя приходится стрелять навскидку — целиться нет времени. И тут уже куда попадет. Обычно, когда мне удавалось стрелять прицельно, я стрелял в район паха. Моя задача была нанести врагу максимальный урон. Попадая в грудь, ты можешь убить или только травмировать противника. Пах — это стопроцентное поражение и выведение противника из строя.

— Держи, «Констебль».

«Мажор» протянул мне документы, телефон и реплику финки войск «СС», только с украинским трезубцем вместо свастики.

— Еще там есть что-то?

— Кровь. Две дорожки. Одна темная, а вторая алая.

— Венозная и артериальная. Тот, у которого алая кровь текла, возможно, тоже «двести».

Я подошел к голубятне и увидел мертвых птиц. Семь белых голубей лежали вокруг голубятни в разных позах. Кровь уже запеклась на их распотрошенных перьях. Я собрал их одного за другим и похоронил в воронке, которая была во дворе. Где-то рядом шли артиллерийские дуэли, раздавались взрывы и били минометы, но я не обращал на это большого внимание. Птиц, в отличие от врагов, было жалко, как и всех невинно погибших людей и животных на этой войне.

Храни дисциплину, и дисциплина сохранит тебя

Дом, в котором мы оборонялись с «Каркасом» всю ночь, был ухоженным и практически целым, за исключением пробитой крыши в одной из трех комнат. В доме совершенно не было женских вещей, и я предположил, что здесь жил одинокий самостоятельный мужчина преклонного возраста, судя по старым советским комнатам и отделке еще времен Советского Союза. По тщательно убранному огороду было видно, что хозяин готовился к зиме. В каждом метре этого участка отражались его личность и его характер. Это и была его Родина. В доме было много книг, которые были напечатаны в СССР. Серия книг «ЖЗЛ», десяток томов Герберта Уэллса в синем переплете и книги по уходу за голубями.

Я смотрел на то, как тут все чисто и просто устроено, и мне было грустно, как было грустно в Попасной, когда я ходил по квартирам в пятиэтажке, в которой мы жили. Здесь жил человек, и теперь от этой жизни не осталось ничего. Дом по улице Садовая 264 навсегда останется местом гибели трех наших бойцов, включая моего друга Артема, и двух украинских пограничников, приехавших сюда из Ивано-Франковска. Я попросил пацанов прикрыть их тела, и они накрыли их старыми советскими коврами, которые висели на стенах в каждом советском доме. Их документы с телефонами я передал с группой эвакуации в штаб.

Утром ко мне со своей позиции пришел в гости «Каркас», и мы сели разговаривать и пить кофе с сигаретами. Ничего так не сближает людей на войне, как совместно пережитый бой, в котором твоя жизнь зависит от того, кто рядом. Я рассказал ему что-то про себя, он мне рассказал, что он из закрытого города в Нижегородской области.

— Как он так погиб? — еще раз как бы самому себе задал вопрос «Каркас».

— Да очень просто: расслабились. Фишкари на расслабоне, остальные гасятся по подвалам. Заходи да закидывай их гранатами. Иллюзия тыловой позиции.

Мы помолчали, попивая кофе, почтив этим молчанием память Темы. Вроде бы ничего необычного, за исключением того, что мы были в Бахмуте и в трехстах метрах отсюда по-прежнему шли жесткие кинжальные бои. Командир прислал в штаб «Птицу», и мы с «Каркасом» выдвинулись в его сторону, чтобы отчитаться о ночном инциденте.

— С каждым погибшим из тех, кто приехал с тобой из Молькино, твои шансы тоже уменьшаются? — суеверно зашептал в голове вояка. — Остался ты да Леха.

— Тебе просто горько, что погиб твой хороший приятель, — сказал, сев в свое кресло, психолог. — Ты же знаешь, что процесс проживания утраты занимает какое-то время. Тебе нужно позлиться, чтобы продвинуться дальше к принятию.

— От судьбы не уйдешь.

— Ты просто не хочешь принять, что в мире есть неопределенность и нет никакого заранее известного плана.

Спор этот был давним и обычно ничем не заканчивался.

В этот раз он оборвался в голове так же внезапно, как и начался. Я стал считать тех, кто погиб, и тех, кто выжил на сегодняшний день, и, к своей радости, понял, что вторых больше в два раза. Но с каждым, кто уходил, рвалась невидимая ниточка, которая держала меня на связи с прошлой мирной жизнью.

Эти люди и наши совместные воспоминания не позволяли мне окончательно погрузиться в войну и стать тем, кем я не собирался становится.

— В городе все-таки воевать удобнее, — видимо, устав идти молча, сказал «Каркас».

— Согласен. Тут проще определять и сектора, и направление. И ориентиров миллион, — поддержал я беседу. — Вчера вот попали мы в полуокружение, и я точно передал, где мы.

А в полях поди найди ориентиры. Все елки одинаковые!

Я вспомнил случай с «Цылей» и улыбнулся и стал рассказывать его «Каркасу».

— Он как-то выходит на связь и говорит: «Там хохлы. Вот видите, там елка? Елка там! Вы что не видите елку?». Ему командир говорит по рации: «Это абрикос. Ты болван что ли? Ты только посмотри, сколько тут елок!».

— Так и спросил командира: «Ну вы чо не видите елку?», — заржал «Каркас». — Я представляю его лицо.

Когда мы подошли к переправе через реку Бахмутку, «Каркас» вспомнил, как они брали этот участок «частника».

— Вот в этом доме нас пулеметчик тогда зажал, головы не поднять.

Он показал на хорошо сохранившийся дом.

— Пришлось вон там, между стенками, протиснуться и в тыл ему зайти. И оттуда уже я его гранатами достал.

— Смотри-ка, он тут так и лежит, — сказал я и показал ему его старого друга, заглянув в окно дома.

— Почему, интересно, собаки первыми лицо начинают объедать? — философски спросил «Каркас», разглядывая мертвого.

— Черт его знает. Может, из-за того, что лицо открыто.

В штабе мы передали «Птице» видеозаписи об убитых пограничниках, дали пояснения о ситуации и ночном бое и сели отдыхать. Во второй раз за время пребывания тут я ловил на себе взгляды других бойцов, которые смотрели на меня как на приведение. В их глазах читалось удивление: «Ну надо же, выжили?». Мы сидели и пили кофе, когда я увидел, что ко мне идет уже попрощавшийся с нами «Птица».

— А трофейка где?

— Бойцы разобрали.

— Не хорошо это. Нужно все сдавать.

— Им «Контора» обещала, что все, что они добудут в бою, будет считаться законной военной добычей, — сказал я и посмотрел на него. — Мне приказ отменять?

«Птица» хотел что-то сказать, но сдержался. Я видел, что он недоволен, но он благоразумно не стал со мной качать за вещи пограничников.

В штабе я встретил Ромку. После того, как я уехал в госпиталь, «Абакан» вел учет личного состава и работал на моей должности. Мы обнялись. Я был рад, что он находится здесь, где у него будет больше шансов вернуться домой к сыну. Ромка сильно переживал смерть Артема, с которым он сблизился во время поездок на ротацию. Артема любили, и всем было грустно от того, что он погиб. Мы не обсуждали это открыто. Тут было не принято обсуждать свои переживания по поводу гибели товарищей. Всем и так было понятно, что смерть — это плохо, и она может случиться с каждым. Подтверждений этому было сотни.

«Горбунок» спросил, что от меня хотел «Птица», и, узнав подробности, улыбнулся.

— Пока тебя не было, сидим мы с «Басом» в пятиэтажке, и тут на нас «Птица» выходит по рации. Говорит: «Мне нужно представить несколько человек на медаль “За храбрость” второй степени. Пиши позывные». Я в голове сразу прикинул человек пять пацанов, кто отличился реально. Говорю: «Не вопрос». А он мне: «Есть небольшое дополнение. Медали дают только Ашникам и Вэшникам. Кашникам медали не положены».

— И что ты? — улыбаясь спросил я Володю, зная его принципиальность.

— Сказал, что нет у меня таких и выключил рацию.

Я поделился с «Горбунком» своими мыслями по поводу того, что увидел на позициях, и выразил свое мнение насчет подвалов и фишек. Володя вышел в эфир и приказал всем группам выставлять по два поста и быть постоянно на связи. Мы понимали, что пацаны устали и начали пренебрегать правилами безопасности. Жалеть их было нельзя. Жалость в этом случае была равносильна смертному приговору. Нам нужно было подтянуть дисциплину. Это нужно было сделать, чтобы пацаны не расслаблялись от ощущения легкости побед.

На западе у нас была задача зачистить город до улицы Тургенева, которая, плавно поворачивая, переходила в Мариупольскую улицу. Внутри этого района оставалось двадцать пять кварталов, в каждом из которых было от десяти до тридцати домов. В среднем, пятьсот домов частной застройки и две промки с большими зданиями.

У нас было северное и западное направление, на которых мы расширяли плацдарм. Группы, которые работали на западном направлении, проходили через мою позицию. Для штурма мы выработали экономически выгодную тактику по захвату больших территорий в частном секторе. Кварталы тут состояли из квадратов и прямоугольников размером двести на триста и более метров. Мы делили длинную улицу на три части и вбивали клинья в позиции ВСУ с двух сторон и посередине. Развивая наступление и продавливая их оборону, мы расширяли эти клинья и начинали давить им на фланги. Украинцы, боясь, что их окружат, отходили назад на следующую линию домов, а нам оставалось зачистить оставшиеся между нашими клиньями дома. Тактика, придуманная ребятами, значительно снижала наши потери и позволяла двигаться быстрее, забирая частный сектор квартал за кварталом.

На следующий день мы без потерь взяли целый квартал. Не было даже раненных. Продвинувшись еще на квартал на запад, мы уперлись в общежитие, которое мы не смогли штурма-нуть с хода. Эта операция требовала координации с соседями и тщательной подготовки. Чтобы не сидеть на месте и не прокиснуть, я взял с собой «Кротона», и мы пошли на север, зачищать дома захваченного квартала, чтобы не оставлять у себя в тылу никакой опасности. Дома были относительно целыми благодаря тому, что их брали практически без помощи тяжелой артиллерии. Несмотря на все потуги, украинцы отступали. Да, они сопротивлялись и, порой, сопротивлялись отчаянно, но мы давили, и их дух ломался. Судя по шевронам, генерал Сырский, командовавший операцией по обороне Бахмута, напихал сюда сборную солянку высокомотивированных подразделений. Разных идейных бойцов, которые должны были умирать, но не сдаваться. Тем не менее этого не происходило. Наша гремучая смесь из добровольцев и заключенных была на порядок сильнее духом, и, несмотря на все их преимущество в западном вооружении, мы дом за домом, улица за улицей, квартал за кварталом выдавливали украинцев все дальше на север и на запад.

Мы осмотрели все дома и строения, и я отметил, что здесь жили достаточно обеспеченные люди. Дома были с хорошим ремонтом и обставлены современной техникой. В гаражах хранились хорошие велосипеды. По внутреннему обустройству и наличию имущества я на автомате составлял портрет жильцов. Где-то жили достаточно молодые семьи с детьми, где-то люди преклонного возраста. Для себя я отмечал, что примерно половину составляли люди до пятидесяти лет, а остальная половина — взрослые. Было жаль людей, которым пришлось уйти и бросить свои имущество и дома. Большинство книг в домах были на русском языке. Как бы ни называли эту войну, но она выглядела гражданской.

«Вертухай»

На следующее утро на рассвете я решил разведать направление, откуда зашла та группа украинских пограничников, и пошел вдоль забора влево. Я шел, чуть нагнувшись и опустив автомат стволом вниз. Повернув за угол, я увидел военные ботинки и, как в комедийном фильме, стал поднимать взгляд вверх все выше и выше.

«Рост у меня сто восемьдесят три сантиметра, — успел подумать я. — Если я вижу его подбородок, то в нем метра два, не меньше. Оружия нет. Одет чисто».

Я поднял на него глаза, махнул рукой и спокойно сказал: — Пошли за мной.

С момента, как я увидел его ботинки и встретился с ним взглядом, прошла доля секунды.

Он кивнул и послушно пошел следом. Каска, наушники и вся экипировка, надетая на мне, была украинской. Бронежилет «УкрТак» с желто-голубым флагом и разгрузка. Только штаны были мультикам, но я надеялся, что он не так сообразителен и не будет играть в разведчика. Так мы и шли к нашему дому. Я шел впереди, делая вид, что я абсолютно расслаблен, и слышал его шаги сзади. Он послушно шел за мной на расстоянии трех метров.

«Если нападет на меня, я даже не смогу ничего сделать, подумал я. — Главное, до дома дойти».

Фишкарь увидел меня и пропустил нас в дом. Я завел его внутрь и предложил присесть. Дома напряжение спало, и я аккуратно взял автомат на изготовку. Этот украинский Голиаф был напуган, и, судя по тому, что он был без оружия, я подозревал, что он дезертир, который хотел пробраться домой и затаиться там.

— «Каркас» — «Констеблю». Зайди, дело есть, — вышел я в эфир.

Повернувшись к мужику, я направил в него ствол:

— До пояса раздевайся.

— Совсем? — от страха задал он нелепый вопрос и стал снимать с себя одежду.

Он выделялся своей опрятностью и чистотой на фоне других мирных жителей, которых мы встречали.

— Документы есть?

— Нет. Только ксерокопия паспорта. Я местный.

В это время в комнату зашел «Каркас» и, не понимая, что происходит, уставился на меня и украинца.

— Следы от бронежилета видишь? — спросил я «Каркаса».

— Мужики, да я не военный. Я на зоне работал.

Охранником.

— Вот в плен взял, — сказал я и кивнул на украинца. — В штаб сейчас поедем. Подъем.

Мы отвели его на точку «У-10». Это был дом, откуда наши группы эвакуации забирали погибших и раненых и куда группа подпитки приносила БК и продукты с водой. Красивый дом с расписными ставнями, как в передаче моего детства «В гостях у сказки». Когда я смотрел на эти ставни, я интуитивно ждал, что сейчас они распахнутся, под знакомую мелодию оттуда появится добрая бабушка и скажет: «В некотором царстве! В некотором государстве! Жил да был добрый молодец! А звали его “Констебль”».

«Как же все-таки это вышло, что люди, которые жили в одной стране и смотрели одни и те же сказки, теперь стреляют друг в друга?» — думал я, глядя на дом и вспоминая детство.

Это война идей и, как любая война идей, это гражданская война, в которой одна часть страны, совершив переворот, постаралась ущемить в правах другую, восточную, часть, не желавшую принять результаты этого переворота и не желающую менять идеологию большинства русскоязычного населения.

Вот как это вышло.

Я смотрел на этого амбала, который жил на территории Донецкой области и говорил на чистейшем русском языке, и пытался найти хоть одно внешнее различие между нами.

Их не было. Различие между ним и мной было скрыто внутри самого великого произведения природы, или Господа Бога, — в его и моем мозге. Мы верили в разные идеи и ценности у нас были разные. У нас был разный взгляд на историю нашей общей Родины, и мы были не готовы принять чужую точку зрения.

Пока мы ждали наших пацанов, которые поведут его дальше, я решил скрасить ожидание светской беседой.

— Ты вообще знаешь, кто мы такие?

— Наши.

— «Наши» — это кто?

— ЗСУ, — бодро ответил он.

— Нет, друг, мы русские солдаты.

— Мы не просто русские солдаты, а «Вагнер», — подлил масла в огонь «Каркас».

— Пацаны, я там это… — обмяк и бессвязно защебетал он. — Я «вертухай». Я вообще никакого отношения не имею…

— В штабе разберутся.

Когда обороняющаяся сторона использует много разных подразделений в обороне города, ломается логистика и получается много неразберихи и несогласованности в действиях. Кто-то может не передать информацию, что противник уже занял позиции, у кого-то села батарейка и он не смог понять, где свои, а где чужие. Бойцы, которых только что привезли на позиции, не смогли сориентироваться и забрели не туда. Им нужно думать, как выбраться из этой ситуации. Самый простой вариант — переодеться в штатское и косить под гражданского. В домах много оставленной одежды, и вероятность проскочить таким образом сильно повышается.

Я знал, что таких случаев было много в Мариуполе, и поэтому был уверен, что этот боец не «вертухай», как он пытался нам рассказать, а обычный ВСУшник, который заблудился. Когда я повернулся к нему задом при встрече и пошел впереди него — я психологически переиграл его. Я дал ему уверенность, что я свой. Я не планировал это. Это было интуитивно принятое решение, которое я даже не успел осознать, и мне просто повезло, что это сработало.

— Привет, пацаны, — поприветствовал я ребят, которые пришли за этим чуваком.

— Кого забирать?

— Вон, ваш объект, — сказал я кивнул на мужика. — Говорит, что он «вертухай» с зоны, но это вряд ли.

— «Вертухай»! — обрадовались зеки. — Ах ты…

— Его нужно довести живым.

Только сейчас я понял, что этот вояка сглупил, назвав себя «вертухаем» при бойцах «Вагнера».

— Я прослежу, — на всякий случай предупредил я их.

— Ясно, — нехотя согласились они, как будто я отобрал у них игрушку. — Пошли, «мусор».

— Передадите, чтобы его тщательно допросили, потому что он сто процентов не «вертухай», а боец. И, судя по комплекции, может, даже не простой боец.

Первая мысль была, что он офицер не ниже майора. Пока мы шли обратно, я размышлял о том, как много еще таких «потеряшек» бродит по нашим тылам, и мои убеждения по поводу усиления нашей бдительности только выросли. Это городская война, и тут вероятность зайдя за угол натолкнуться на противника практически стопроцентная. Если бы он был вооружен и был не один, я бы уже лежал на том перекрестке у забора.

Изменение «струн»

Наши группы продвинулись по частнику и подобрались еще ближе к украинскому укрепу «Общежитие» по улице Южной 2а. Это было длинное пятиэтажное здание, по которому отрабатывал наш танк откуда-то из глубины нашей обороны. Когда мы вошли в город, нам в помощь ввели в дело «Четверку» — четвертый взвод нашего отряда — которая вклинилась между нами и «Пятеркой». Мы передали им позицию «Остров» и всю западную часть, чтобы не растягивать наши силы. Наши три подразделения двигались синхронно. «Четверка» двигалась на север, как и мы, но западнее. Еще западнее двигалась «Пятерка». Мы втроем зажали «Общежитие» в оперативное окружение и были готовы штурмовать его с трех сторон. ВСУ для отступления оставалось только северное направление.

Вечером этого же дня у нас пропало два бойца, которые несли БК на передовые позиции. Они несли «морковки» для гранатомета, но вовремя не прибыли к месту назначения. Радиостанция, которая была у них, перестала отвечать.

Я вышел на командира и доложил о происшествии. Командир связался с нашими разведчиками, которые занимались перехватами, и они подтвердили, что эти два бойца заблудились и попали в плен.

— «Констебль» — «Горбунку»?

— На приеме.

— Костя, попробуй выйти по рации и, как психолог, поговори с украинцами. Они все равно теперь нас слушают, пока мы не перепрошили станции. Может, убедишь их отойти из «Общежития».

— Давай попробую, — особо не веря в успех операции ответил я. — Но попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин.

Я не стал ничего придумывать и играть в переговорщика из американских фильмов. О чем нам было договариваться? Единственное, на что я мог рассчитывать, что в общаге засели такие же военные, как и тот, который попался мне в плен, а не идейные националисты.

— Солдаты и офицеры ВСУ, — начал я, — если получилась такая возможность, что мы можем поговорить напрямую, у меня есть к вам предложение. Я командир штурмовых групп ЧВК «Вагнер» и предлагаю вам рассмотреть вариант сдачи в плен. Мы окружили вас в вашем укрепе по улице Южной 2а с трех сторон. Ни нациков, ни поляков, ни грузин, ни нацбатальонов я давно не видел на переднем крае. Я знаю, что они есть в городе. Может быть, они руководят боем и кошмарят вас.

Мы не испытываем никакой ненависти к простым солдатам ВСУ. Вы сражаетесь достойно. Но вас бросают на убой, и ваша жизнь ничего не стоит для тех, кто вами руководит. Я предлагаю вам жизнь и гарантирую неприкосновенность тем, кто добровольно сложит оружие и сдастся. У вас есть час, чтобы принять правильное решение. Те, кто продолжит сопротивляться, будут уничтожены. Через час, если надумаете, выходите на меня на этом канале.

Украинцы ничего не ответили и нам пришлось экстренно менять «струны» — перенастраивать все станции, которые у нас были. И, так как станций было много, рации пришлось перепрошивать по очереди. Связист приехал из штаба в наш подвал, и я, собирав станции по группам, стал носить их к нему. Можно было отправить опытных бойцов, но, чтобы не нервничать, я решил сделать это сам.

— Может, мопед возьмешь? — предложили мне в штабе, когда я принес первые шесть станций.

— Нет. Ночью с горящей фарой я буду живой мишенью и интересной целью и для снайперов, и для сбросов.

Я лучше пешком. Тем более, там речка Бахмутка, а там даже мостика нет.

Я дождался, пока связист перепрошьет станции, успев поспать пятьдесят минут, и отправился обратно. Второй раз я позвал с собой «Каркаса», чтобы не ходить одному, и он согласился составить мне компанию. Мы шли с ним по местам боевой славы, где еще недавно шли ожесточенные бои за дома и улицы. Особенно опасно было пробираться по большой улице, которая хорошо простреливалась снайперами из полуразрушенных многоэтажек на украинской стороне. Мы крались вдоль домов и заборов и слышали свист пуль в темноте.

— Это по нам? — спросил я, когда услышал, как пуля ударилась в стену.

— Хер его знает, но лучше поискать другую дорогу.

По дороге на позиции «Циклоп» мы встретили наших ребят из РЭБ, которые настраивали свое оборудование.

Пройдя дальше, мы обогнали группу эвакуации, которая несла «двухсотого». Еще дальше натолкнулись в темноте на двух бойцов, несущих на передок боеприпасы. Ночная жизнь вошла в свои права, и обе стороны активно пользовались темнотой для подпитки групп и произведения бытовых мероприятий, без которых воевать было невозможно. На западе был слышен скрежет гусеничной техники противника, как будто это было в ста метрах от нас.

— Ночная жизнь как в любом мирном городе, — подумал психолог.

— Только там ночью тусуются по кафе и клубам, а тут мы тусуемся по местности, напичканной минами и другими средствами убийства людей, — возразил ему вояка.

— Ничего, наступит еще праздник.

— Уверен?

— Ладно. Пошли лучше дальше молча.

После второй ходки с «Каркасом» я увидел, что он устал, и отправил его отдыхать. Я взял с собой молодого бойца с позывным «Лев». Ему оставалось десять дней до конца контракта. Двадцатипятилетний высокий пацан из нашей разведки, которой командовал «Серебруха». Мы вышли с ним с позиций и понесли очередные шесть раций.

— «Констебль», а ты откуда? Правду говорят, ты из Москвы?

— Угу.

— А еще говорят, что ты психолог? Не врут?

— Нет.

— А зачем ты сюда поехал? Тебе что жить скучно? — не успев получить ответ на один вопрос он тут же задавал мне другой.

— Знаешь, «Лев», я так устал. Давай просто помолчим. Просто будем идти и молчать, — ответил я и умоляюще посмотрел на него.

— А что, командир? Я же это… Не надо отвечать. Можно я просто буду говорить, а ты можешь даже не отвечать?

— Нет. Ты когда говоришь, ты так задаешь вопрос, что мне тебе надо отвечать. А сил у меня нет. Я прошел за эту ночь тридцать километров. У меня гудят ноги. Это пятая ходка с тобой.

— Понял, — сказал он расстроенно.

Всю оставшуюся дорогу я слышал сзади себя, как «Лев» шепотом разговаривал с собой, пытаясь так справляться с напряжением. Он был из тех людей, которым жизненно необходимо говорить, когда им становилось тревожно или когда, их переполняли чувства. Через полчаса я привык к его бормотанию, и он перестал мне мешать думать о своем. Я погрузился в медитативное состояние без времени и пространства. Переставляя ноги, слушая на автомате небо и просматривая землю, чтобы не споткнуться, мы добрались до позиции. По прибытии я отдавал станцию, перепроверял номер и шел дальше. Сходив семь раз туда и обратно, я пришел в свой домик и упал, чтобы поспать хоть пару часов до утра.

Дела военные

На следующий день группы пошли штурмовать дальше.

Я сидел и смотрел, как они штурмуют, и корректировал их по рации. Володя руководил всеми операциями, а я был командиром на передке. Один из неопытных бойцов подкрался под самое окно дома и замешкался с усиками гранаты и не смог сразу забросить ее в окно. Пока он возился, из окна высунулся ствол и сверху выпустил очередь. Одна пуля попала в него, и он упал. Командир его группы, молодой бурят с позывным «Брейлик», попытался помочь и прикрыть, чтобы он мог выскочить, и был убит.

— Блядь! — вырвалось у меня. — Да как же так?

— Убили, — констатировал факт смерти «Пегас».

«Брейлика» было очень жаль. Он был классным парнем и был богом гранатомета. Научившись стрелять из него у «Горбунка», он стал использовать его с огромным мастерством и удовольствием. Он мог выскочить на «открытку» и навскидку закинуть термобар в окно со значительного расстояния. Откуда у него брались силы было неясно. Роста в нем было максимум сто шестьдесят сантиметров и никакой особой мускулатуры. Даже став командиром группы, он не перестал самостоятельно выполнять роль гранатометчика. Он, как и все буряты, воевал отлично.

Я грустил и злился одновременно на то, как глупо погиб хороший человек и боец. Он рисковал своей жизнью сотни раз, всякий раз выходя из боя живым и невредимым. И вдруг, как будто исчерпав лимит своего везения, вот так просто упал мертвым. В этом была величайшая несправедливость войны. Всякий раз, когда на моих глазах происходила такая смерть, во мне нарушалось доверие к миру и становилось понятно, что здесь нет никаких любимчиков судьбы. Нет никакой справедливости и исключений не будет. Ты можешь погибнуть в любой момент, не взирая на везение и все свои заслуги. Все происходило как в сериале «Игра престолов», где любой герой мог умереть без объяснения причин.

В этот момент пришел Леха «Магазин». Он по-прежнему руководил группами подноса всего необходимого. В его задачи входило прокладывать новые логистические пути к отодвигающимся позициям на передке.

— Здорово, «Констебль»! Как думаешь, где лучше проложить дорогу? — с улыбкой обратился он ко мне.

— Я не знаю! — сорвался я на него. — Я всего второй день тут, и за это время постоянно что-то происходит. Погиб Артем, погиб «Брейлик». Я не знаю, где тебе лучше прокладывать дороги! — сливал я на него свое напряжение.

Я понимал, что Леха мой друг. Что я сейчас не прав.

Но ничего не мог с собой поделать. Крик стал какой-то естественной и, казалось, единственной возможностью коммуникации. Чувств было так много, и они так часто менялись от отчаяния до безразличия и от злости до апатии, что их некуда было девать. Леха разозлился, но не стал ругаться со мной и просто ушел.

«Ну и хрен с тобой, “Магазин”!» — подумал я, понимая, что просто не потянул напряжение после госпиталя.

— Извиниться бы нужно… — подал слабый голос мой психолог.

— Не могу! Может, после.

В это время группу, которой командовал «Шот», зажали в одном из домов, занятых ими, и он начал паниковать, как это часто бывает с необстрелянными бойцами.

— Нас зажали! По нам лупят со всех сторон!

— «Сексшоп» — «Констеблю»?

— «Констебль», он «Шот», — вышел на меня «Горбунок».

— Пока он моросит, он «Сексшоп», — ответил я, пытаясь разрядить атмосферу. — «Сексшоп», доложи обстановку? Кратко и без истерики. Кто палит? Где?

«Шот» успокоился и обозначил дом, в который они заскочили, обнаружив слева от него мощный украинский укреп, из которого их и поливали из пулемета и автоматов. Я вышел на «Горбунка», и он навел туда наши АГС, чтобы поддержать эту группу. Минометы в такой ситуации из-за сильной погрешности мы использовать не могли, чтобы не зацепить своих. Ребята «Горбунка» подавили укреп, и группа «Шота» продолжила движение.

Пробившись практически вплотную к «Общежитию», мы стали поливать его из всего, что было в арсенале. Наши бойцы по обыкновению расстреливали его из гранатометов, по нему отрабатывал танк, который складывал верхние этажи, выкуривая оттуда снайперов и пулеметчиков. Володя скоординировался с «Пятеркой», и благодаря совместным усилиям они заскочили на позицию с тыла и выбили оттуда оставшихся украинцев.

На мою позицию вышел «Пруток», который ходил в подвал по своим делам. Это был бывалый боец, который воевал во взводе с самых первых дней и уже имел три ранения. Позапрошлой ночью я слушал его переговоры с «Горбунком». Тогда он со своей группой попал в крутую переделку, и я уже думал, что больше не увижу его. Но, как иногда это бывает на войне, мои предчувствия не сбылись. «Пруток» стоял передо мной живой и невредимый.

— Привет, «Пруток»! Как ты?

— Привет. Да вроде хорошо все. Бой только тяжелый был.

Я же после ранения в голову.

Он потрогал рукой висок.

— Когда брали тогда угол этот, где норы были у украинцев на западе, мне там в голову осколок прилетел.

— Да, я помню, Мы же с тобой виделись.

— Точно. Тогда мне повезло. Каска остановила осколок. Врач в госпитале, который голову резал, сказал: «Если бы не шлем, был бы “двести”». А так я даже сам вышел оттуда, на своих ногах.

— Слышал ночью, как воевали. Наверное, думал, что все, не выберешься?

— Да особо некогда думать было.

— Согласен. Мы с «Каркасом» в такой же жопе были.

Он слушал меня и спокойно покачивал в знак согласия головой.

— А у вас что там случилось? — заинтересовался я их ночным штурмом, в котором им удалось не просто выжить, но и обыграть украинцев.

— Да я после ранения был три дня в группе поддержки.

А после меня в группу на передок перевели, — обстоятельно и спокойно стал рассказывать он. — Командир группы неопытный был. Они там штурмовать пошли и погибли.

Он развел руками.

— Рацию вынесли и отдали мне. Вот я и стал командиром. Ну вот такие моменты.

— Да, я тоже командиром быть не собирался, — вспомнил я, как с подачи «Птицы» стал «комодом». — А с губой что?

— Пуля рикошетом. Там такое место неудобное. Нужно было проскочить перед калиткой и вот зацепило.

Он пошевелил губой и сморщился от боли.

— Но штурм этот надо было завершить. По ту сторону дома у нас тоже были остатки другой группы, которая, получается, начинала штурм этот. А мы уже шли на подмогу. Но это меня ранило еще до того, как я стал командиром.

— Я уже запутался, — потерялся я. — А ночью-то, что у вас вышло?

Задумавшись на секунду, он стал рассказывать:

— Мы шли штурмом на запад с моей группой. На конце квартала, как правило, занимаем дом и базируемся, чтобы ночь пересидеть и дальше. Слева, получается, по кварталу не было никого. Моя пятерка крайняя.

Я видел по мимике, что в его памяти прокручивается целое кино с участием его группы.

— Налево, получается, противник. Но мы не знали, на каком они расстоянии и где они. Мы забазировались. «Горбунок» мне дает команду занять круговую оборону и держать ее до утра.

У меня, получается, спереди, через дорогу, в квартале противник. И слева от меня противник.

— Как и мы тогда в полукольце. Надо же какое совпадение.

— Ночью на усиление присылают еще одну группу молодых. И мне командир дает указание: «Так как они молодые, провести эту группу на два дома влево в сторону противника. Показать, как забазироваться, и держать круговую оборону.

И все остальное».

«Пруток» остановился и, удивляясь самому себе, продолжил:

— И я в тот момент… Не знаю, я не дал приказ бойцам, чтоб вели. Я принял решение, с согласия «Горбунка», что отведу их лично.

— Самому делать надежнее. Я тебя понимаю.

— В общем, ночью я беру эту группу и начинаю вести их через зады — через огород. Возле нас стоял двухэтажный дом.

Я изначально командованию говорил, что, по-моему, там противник. Потому что он стоял спина к спине. Я слышал там шорохи вроде какие-то и разговоры. И когда я повел, получается, мимо этого дома, мы попали под жесткий обстрел. Все из-за сетки этой, рабицы, которая огораживала огород. Я, увидев издалека, где она была чуть приспущена и, соответственно, наступив на нее, переходил. Я шел первым, хотя было такое указание, что командиры идут последними. А за мной командир этой группы. Темно было, и я решил сам первым идти. И вот только перелезли через сетку и, видимо, они заметили и из пулемета с двадцати метров по нам стали стрелять.

«Пруток» посмотрел на меня, как бы не понимая, как это тут так все получается на этой войне и продолжил:

— То есть два человека у нас сразу было «двести». Вот представь, мы проходим мимо дома… По ровной дороге прямой.

По «открытке». И по нам начинается огонь со всех сторон.

С пулемета, с автоматов. Кое-как мы успеваем… Я всем кричу команду: «В дом все!». Так забегаем в следующий дом, в котором я и должен был их закрепить. То есть группа эта молодая.

И у нас с собой не было ни гранатомета, ни пулемета. В основном, легкое оружие.

— А гранаты?

— Были. И вот мы, получается, полночи перекидывались с ними гранатами. А та группа остается у меня без связи — радиостанция-то со мной.

— Я, кстати, к вам вчера приходил, когда ты отдыхал.

— И вот мы всю ночь вели с ними перестрелку. Всю ночь мы держали, получается, с трех сторон оборону. Получается, сбоку дом был с противником, следующий был дом с противником, и через дорогу был тоже противник у нас. То есть в окружении были практически.

— Прижали вас, в общем.

— Потом командир мне дал приказ, чтобы я вылез с другой стороны и задами прошел к своей команде. Чтобы мы с двух сторон их задавили. Вот я до утра пытался, делал вылазки, но были они все неудачными.

— Храбрый ты мужик, «Пруток».

— Я через командира попросил сзади стоящую группу, чтобы кто на рации подошел и сказали моим. И вот мы с двух сторон по рассвету с согласования командира начали атаку еще раз плотную. То есть моя группа вышла в огород, и прям с «открытки» на свой страх и риск с гранатомета сделали пять выстрелов, чтоб хотя бы пулеметчиков подавить. Мы в это время с соседнего дома, получается, пошли в атаку.

Он посмотрел перед собой.

— Изначально были переживания и мысли тяжелые. Во — первых, я на свой страх и риск встал впереди, получается.

То есть пошел первым. Так как всегда по тактике, когда группа попадала под обстрел и, допустим, уничтожали кого-то, то первым уничтожали командира. И, чтобы рация не попала в руки противника, дали указание, чтобы командиры шли в конце. В итоге, знаешь, я был тогда командиром группы над молодыми — ну в голове это как-то все сработало на автомате. То есть при начавшейся стрельбе сразу и команды резко отдавал, и затягивал кого-то за шиворот во второй дом.

И дальше команда, чтоб затащить «трехсотого», который был у нас. Волнения было очень много, и было понимание. Во-первых, было переживание, чтобы не начали они штурм на ту группу, потому что та группа моя без командира и без радиостанции осталась. Вот, это одно. Второе: я понимал, что у нас боеприпасов, по-хорошему, было, что несли мы с собой — могло не хватить на хорошую атаку. И помощи от тех тоже я думал, что не будет. В общем, в голове у меня уже были мысли, что мы, возможно, не сможем даже продержаться до прихода подмоги, потому что я тогда был впереди всех и вокруг меня никого наших не было. Все были далеко, и через «открытку» их просто бы не пустили. Атаковать вчетвером дом, который знает, что мы здесь, против пулемета — без вариантов. Вылазить куда-то влево тоже. В общем, со всех трех сторон тоже были укропы. Не было возможности. И идти к ним в открытую, в лоб на пулемет… Сам понимаешь. Без тяжелого, без гранатомета, без пулемета, без таких вот оружий с собой. В принципе, были переживания очень большие уже.

«Пруток», заново переживая этот ночной бой, стал говорить эмоционально и сбивчиво:

— Когда «Горбунок» давал мне приказ ночью как-то эвакуироваться от этих ребят, которые здесь, как-то закрепить их, брать «трехсотого» и через «открытку» почти двести метров как-то зайти к своим, к группе. Соответственно, взять их и вместе начать корректировку и атаковать. И когда я начал вылазку, я понял, что и с третьей стороны по нам тоже стреляют. И, причем, немалое количество укропов. То есть без вариантов. Ну и я понимал, что, скорей всего, это будет крайний бой. Были переживания. Ну и старался это не показывать, потому что, сам понимаешь, молодую группу, которую дали — они были все обескуражены, в панике. Они были в ужасе, скажу честно. Как и командир их, они не понимали, что делать и как. Мне приходилось ими руководить и даже заставлять их выходить на «открытку» и закидывать гранаты туда, чтобы они, не дай бог, не начали атаку по нам с трех сторон.

А я понимал, что они могут, зная и видя, сколько нас человек всего прошло группой. И понимая, что мы зажаты в кольцо. Нет-нет и заставлял их выходить и закидывать рывком, прикрывая с окон автоматными очередями, закидывать в сторону укропов. Приходилось постоянные делать попытки, вылазки, по которым получал огонь со всех сторон и возвращался опять к этой группе.

«Пруток» сделал паузу, вспоминая события.

— И вот командир принял правильное решение с утра уже. Вот дали подмогу, срисовали тактику…

Он выдохнул с облегчением.

— А до этого было страшно и, видя в глазах отчаяние у бойцов, когда четырьмя человеками против такого количества хохлов, против ихнего оружия, соответственно, укомплектованности и дронов… Нужно было поднимать дух и им и всему остальному. Когда дал «Горбунок» разрешение, он направил одного человека к моим с радиостанцией, и мы уже друг другу по радиостанции состыковались. Ребята тоже не побоялись — молодцы — выйти на «открытку» и начать стрельбу из гранатомета, чтобы чуть подразобрать этот дом со снайпером, с пулеметчиком, соответственно. А мы с этой стороны, по нашему договору, после четвертого выстрела… они отбегают, а мы с этой стороны просто начинаем атаку с открытой местности. Это было очень тяжело и страшно. Все там сначала отказывались. Потому что это безумие было на самом деле. Ну в итоге мы все сделали. Снайпера разбили. Все было в крови там. Мы заняли эту двухэтажку в этот день. Получил я, правда, благодарность от «Горбунка» как командира. Вот, это было так примерно.

— Да уж. Попадаем мы в замес тут, — попытался я разрядить обстановку.

Пока я слушал «Прутка», ко мне подошел такой же ветеран с позывным «Нейтрон» и терпеливо ждал, пока «Пруток» закончит свой рассказ. Только он ушел, он тут же обратился ко мне.

— Слушай, «Констебль», у нас пятнадцатого дембель.

Ничего не слышно?

— Нет. «Птица» за это отвечает. Думаю, на днях вам скажут.

Ребята, у которых вот-вот должен был закончиться контракт, становились нервными и переживали, что о них забудут.

— Ну, если услышишь, дай знать.

Не успел «Нейтрон» отойти от меня, как ко мне пришел еще один боец, который должен был уходить вместе с ним и еще парой десятков самарских, которые с достоинством отвоевали свое время.

— Братан, вот у тебя станция висит, как у командира группы?

Он посмотрел на свою рацию и кивнул.

— Ты слышишь все мои переговоры. Ты слышал, чтобы мне командир говорил что-то насчет тебя или других?

— Я все понял… — быстро сообразил он и хотел что-то добавить, но, увидев выражение моего лица, передумал и отошел.

Обычно, за пять дней до дембеля, в наш подвал приезжал «Птица» со списком убывающих, и их по рации подтягивали в штаб. Вместо них заводили свежих бойцов, а пацанов вывозили в Клиновое. В этом месте находилась перевалочная база, где боец превращался в гражданского. А вчерашний зек — в человека с чистой совестью. Там их осматривали и переодевали в гражданку. Выдавали кнопочный телефон, банковскую карту и отправляли на границу с Россией. Там ребята прощались и разъезжались по нашей необъятной Родине. Забирать с собой ничего не полагалось. «Бас» очень переживал из-за своей собаки «Девочки», которую он тут нашел и выкормил.

«Горбунок», когда это было возможно, оттягивал тех, кто зарекомендовал себя смелым и храбрым бойцом, на вторую линию, чтобы меньше подвергать их риску. На передке имели значение каждая секунда, каждый час и день. Ребята рисковали многие месяцы без перерыва, и было бы обидно потерять жизнь в последние недели. Раньше я со страхом размышлял о тех наших бойцах, кто после падения фашистской Германии был отправлен товарищем Сталиным на восток добивать Квантунскую армию. Я уверен, им было обидно, выжив в тяжелейших боях с немцами, ехать сражаться с Японией. Жаль, что об этом снято так мало фильмов.

На фото боец «Бас» и собака «Девочка»

Новый дом — новые задачи

На этой позиции у меня было меньше нагрузки, но это не позволяло мне спать полноценно. За несколько дней мы продвинулись еще дальше на север и запад. От «Горбунка» поступила задача переместиться еще севернее. Понимая, в каком квадрате нам необходима дислокация, я взял с собой «Нейтрона» и пошел обследовать нужный квадрат.

Дом за домом мы зачищали территорию и находили в некоторых украинскую и нашу амуницию и боекомплекты. Находя что-то, я связывался с группами подпитки и указывал, в какой точке лежит подарок. Мы отдавали все, кроме выстрелов для РПГ, которые были нужны постоянно.

— Смотри, «Констебль»! — воскликнул «Ньютон» и показал мне на икону.

— Старинная, судя по подгнившей деревяшке и трещинам краски на лике. Дофига, наверное, стоит. Но брать мы ее не будем.

Чтобы не оскотиниться, каждому человеку нужны принципы. Убеждения, которые и делают нас людьми. В ситуации, когда жизнь человека перестает быть ценностью и ты ежедневно видишь смерть, обостряются убеждения, которые позволяют сохранять себя от распада. Вера в справедливость и в Бога как спасательный круг поддерживала меня в этом. Я мысленно помолился, и мы пошли дальше. Судя по обстановке, в этом доме жила бабушка, или пожилая пара.

Обойдя около тридцати домов, я наконец-то обнаружил дом, в котором у украинцев была ротация. Дом был выгодно расположен по отношению к передку. Он стоял на пересечении двух дорог, по которым было удобно передвигаться и штурмовикам, и группам эвакуации. С заднего двора открывался прекрасный вид на центр Бахмута. Благодаря деревьям, которыми был усажен двор, сам дом был скрыт от посторонних глаз. При желании грамотный снайпер мог снять тех, кто пренебрегал маскировкой, но в остальном это было идеальное место для ротации. Здесь были удобный подъезд и большой просторный подвал, заваленный украинским БК для БМП. Огромные патроны для крупнокалиберного пулемета были аккуратно собраны в ленты и разложены прямо на полу.

— Тут, кстати, мы чуть их БМП не взяли, — вспомнил «Нейтрон».

— В смысле?

— Да украинцы еще не поняли, что наши тут, и жопой прямо заехали. Видимо, за БК. А наши растерялись. Им орали: «Мочите их!». А они затупили.

— Жаль.

— Не все быстро соображают. А, когда страшно, может вообще парализовать.

Мы переехали в этот дом, и я впервые за долгое время почувствовал себя белым человеком. У меня была своя командирская комната с огромной кроватью. Я мог спать, вытянувшись в полный рост хоть вдоль, хоть поперек кровати. Мы заложили и заставили окна, оставив только узкие бойницы, и грамотно заминировали подходы к дому. Он стал удобным пунктом для подпитки и ротации. Долго, конечно, это продолжаться не могло, но, пока нас не вычислили, нужно было наслаждаться моментом. На передке начинаешь получать удовольствие от обычных вещей на гражданке. Война — это реабилитация для зажравшихся людей, которые впадают в депрессию от того, что автобус приехал на пять минут позже или в кофе-машине закончился сироп. Послевоенное поколение было более позитивное, чем последующие. Они знали цену мирной жизни, и у них не было таких претензий к реальности. Они понимали всю хрупкость мира и боялись его потерять. Прошло всего пару поколений, и выросшие дети, не знавшие войн, перестали ценить то, что было завоевано такой ценой.

Группы пошли штурмовать дальше и уперлись на севере в улицу Мариупольскую. За ней начиналась многоэтажная застройка, которая нависала над «частником». В первый же день, при попытке перескочить улицу, убило одного парня, и он упал прямо посередине перекрестка. Когда бойца убивали на дороге, нам было сложно вытащить его оттуда. Вражеский снайпер мог легко убивать тех, кто поползет вытаскивать «двухсотого». «Горбунок» попросил отработать по трехэтажкам, в которых засели украинцы, наш танк, который стрелял из «Железного леса». И танкисты достаточно метко с расстояния восьми километров стали разбирать нависающие над нами дома. Володя подключил минометы и АГС, и, пока украинцы прятались по подвалам, наши пацаны смогли зацепить погибшего бойца за карабин и вытащить его на нашу сторону. Несмотря на опасность, мы по-прежнему забирали всех своих солдат.

Привыкнув работать в «частнике», мы немного затормозили при перестройке тактики штурма многоэтажек. Первым объектом на нашем пути стала квадратная школа, которая была превращена в крепость. Для снижения потерь было решено запустить туда «Змея Горыныча».

— «Констебль» — «Горбунку»? Бери свои вещи и «Каркаса» с собой прихвати. Вас командир вызывает в штаб.

— И это все, что известно?

— Пока да.

Мы быстро собрались с «Каркасом» и выдвинулись в штаб. По дороге фантазировали, куда это нас позвал «Крапива».

— Косяков за нами вроде никаких нет. Только подвиги, — пошутил я.

— Может, в баню? Такое иногда с командиром бывало.

По приезде в штаб туман войны быстро рассеялся. Нас встретил «Птица» и ввел в курс дела.

— Пацаны, формируется новый взвод. Ты, «Констебль», будешь командиром, а ты, — он обратился к «Каркасу», — заместителем командира.

— А какие задачи? Какое направление?

— Никто не знает. Вам дадут бойцов для слаживания, и ваша задача его провести в максимально сжатые сроки. Сейчас отбываете в Клиновое и там занимаетесь этим.

— Зарплату повысят? — несмешно пошутил я. — Может, кого-то другого?

— Нужен толковый Вэшник, — добавил «Крапива», войдя в помещение штаба. — Лучше тебя не придумаешь. Если будете в Бахмуте, выйдете на связь, расскажете, куда вас закинули.

— Хорошо.

— Будет карьерный рост. Радуйся, «Констебль».

Новый взвод

Нам дали сорок человек в новое подразделение, четверо из которых были «конторскими», а остальные «проектантами». Часть из них я знал, а часть была для меня незнакомыми.

Всем им оставалось служить еще два месяца до конца мая.

Мы все поселились в одном большом доме. Одну комнату мы с «Каркасом» заняли под командирскую, а в остальных разместились наши бойцы. Не успели мы разложить свои вещи, как началась беготня с попытками выведать у меня тайну: «Куда мы поедем?». Пришлось собрать всех вечером перед входом и провести стихийный митинг.

— Друзья, если еще кто-то подойдет ко мне с вопросами о нашей тайной миссии, он тут же будет вынужден принять упор лежа и отжаться пятьдесят раз. Я реально не знаю, куда нас пошлют. Слушай мою команду! Все хором повторяем за мной: «“Констебль” реально не знает, куда нас пошлют!».

Бойцы невпопад повторили заклинание, и я распустил их отдыхать.

Версии было две: перекрывать дорогу на Часов Яр, которая была на тот момент самой горячей точкой с севера, или командировка в Запорожскую область. Мне, в силу моего тревожного мышления, казалось, что меня пошлют в самый лютый замес, какой можно себе представить. Ни одна из этих версий не была достоверной, и напряжение оставалось. Мы оказались в неведении, и избавиться от напряжения было просто невозможно. Мозг требовал ясности, чтобы подготовить подразделение к выполнению боевой задачи.

«Окопы это будут или застройка?» — гадал я.

После построения ко мне подошел боец с позывным «Ржавый» и шепотом стал делиться со мной информацией.

— Слушай, «Констебль». Я в УФСИН служил. Этапы с зеками сопровождал.

— И что? Тут эти понятия не имеют значения, — немного раздраженно ответил я ему. — Что ты можешь с этим сделать? Сработать на опережение. Совершить самораскрытие.

— Как?

— Просто говоришь им, кто ты и чем занимался. Пока ты молчишь, это твоя проблема, а когда расскажешь, это станет их проблемой. Тем более, я вижу, ты человек дисциплинированный, и я тебя сделаю командиром группы.

Первоочередной задачей для нас с «Каркасом» было разделить их на пятерки и выявить способных командиров штурмовых групп. В первый же день мы построили их и быстро объяснили, чем мы будем заниматься. Командирами назначали тех, кого мы хоть немного знали. Каждому из них выдали по станции и назначили на следующий день слаживание.

На следующее утро мы выдвинулись на окраину Клинового, где было много полуразрушенных зданий, и приступили к тренировкам и слаживанию. Это хоть как-то помогало справиться с тревогой от «тумана войны» и полной неопределенности.

Несмотря на то, что все они уже проходили подготовку, мы начали с азов. В мою задачу входило сделать так, чтобы они не боялись оружия и боеприпасов. Благо, гранат было много, и первое, чему я стал их учить, это броску гранаты с отстрелом. Смерть «Брейлика» из-за замешкавшегося с гранатой бойца под окнами дома с противником внесла коррективы в подготовку ребят.

— Смотри. Берешь гранату, выдергиваешь чеку, отпускаешь пальцы. Видишь, что спусковой рычаг отлетел. Считаешь до двух и только после этого кидаешь ее. Понял?

— Да.

— Противник, если он там находится, ничего уже сделать с твоей гранатой не сможет.

— Раз, два! — быстро считал боец и швырял гранату в темноту подвала.

— Отлично! Чувствуешь, как яйца становятся железными?

— Угу, — отвечал он и улыбался.

Мы, как и когда-то на полигоне, стали слаживать двойки и пятерки. Штурмовать дома и стрелять из гранатометов. Двадцать человек каждое утро уходило на тренировки и слаживание, а двадцать оставалось в лагере и занималось бытом. После обеда группы менялись местами. Мы чередовали занятия: штурм и оборона окопов, штурм и оборона зданий. Учились брать здания через проломы и обычным путем, если была возможность запрыгивать в окна и двери.

— Смотрите, — показывал я им и комментировал, — сначала туда летят гранаты, которые вы подготовили заранее. После вдвоем простреливаете периметр по-сомалийски и запрыгиваете. У вас не всегда будет возможность пройти через пролом, поэтому мы учимся работать по старинке.

Я учил бойцов грамотно распределять роли в пятерке и действовать по ситуации. В обороне я как командир делю весь периметр фронта на сектора и распределяю их между бойцами. Я должен знать сильные и слабые места своего фронта и подразделения. Самое слабое место — это человек.

— Если вы видите противника, нет необходимости сразу вступать с ним в бой, если он не ломиться в ваш дом. Ваша задача — доложить командиру, и дальше мы примем решение.

На каждый участок необходимо завести «карточку огня»: вся местность должна быть пристреляна артой и «тяжами», чтобы при наступлении противника вы могли быстро подать команду «Командир, ориентир один. Огонь».

Я смотрел на бойцов и видел у половины вполне осмысленные взгляды.

— Второй важный момент в городском бою — это психологическое давление на противника. То есть шквал огня. Вы просто начинаете долбить по противнику из всего, что имеется в вашем распоряжении. Это изматывает психологически и психически. Люди не роботы.

За две недели непрерывных тренировок у нас получилось подтянуть практическую часть. Днем мы тренировались, а вечерами я отдыхал, отсыпался и смотрел сериалы. В последнюю неделю стали ходить слухи, что нас ждет марш-бросок примерно на тысячу километров. Я смотрел на карту и не понимал, куда же нас могут послать?

— Львов? Польша? — недоумевал я. — Может, на Одессу?

— Куда-то пошлют, — спокойно реагировал на это, привыкший к армейскому повиновению, «Каркас».

— Грустно немного. Привык я к своему третьему взводу. Какой бы он там ни был, а стал мне семьей.

Тут я смог пересилить свое нежелание включаться эмоционально и позвонил несколько раз родителям. Но не стал им рассказывать, что происходит. Чтобы они не переживали, говорил им, что нахожусь на оттяжке — на ротации. Рядом находились такие же резервные подразделения из других отрядов. Ближе всех к нам жили бойцы первого ШО.

— Как говорил Попандопуло: «По-моему, мы накануне какого-то грандиозного шухера!», — шутил я, одновременно понимая, что затевается широкомасштабная операция.

— Главное, что сейчас есть возможность отдохнуть и заправиться, — оптимистично замечал «Каркас».

Он был спокойным и по-армейски дисциплинированным человеком. Армия была его домом, и он чувствовал себя хорошо. Нахождение здесь он воспринимал как обычное дело, и я не очень понимал, переживает ли он о будущем. По виду он был просто доволен сегодняшним днем. В принципе, он был прав. Служба была не пыльная, за исключением пары инцидентов, которые нужно было решать со спецконтингентом, который вне рамок передовой тихо начинал сходить с ума.

— «Констебль», у нас тут инцидент один есть, — обратились ко мне бойцы моего подразделения.

— Какой?

— Да «Борода» тут предлагает гранату взорвать и затрехсотиться.

— Так ему же до конца контракта дней десять осталось.

Я вызвал этого идиота на допрос и выяснил, что он так хотел проверить бойцов на верность Родине.

— Ты дебил? Тебя кто уполномочил проводить эти исследования?

— Да я без злого умысла, «Констебль».

— Ну СБ разберется теперь. Что у тебя в голове? — недоумевал я.

Мне пришлось написать рапорт, в связи с которым ему сделали внушение в Службе безопасности в связи с подозрением в дезертирстве и продлили контракт на три месяца без оплаты. На следующий день ко мне приехал «Крапива», чтобы посмотреть на слаживание.

— Здорово, бездельник! Как дела?

— Нормально. Работаем с личным составом. Что слышно?

— Не знаю. Слышал про «Бороду», — усмехнулся он. — Он ножом тебя не подрежет?

— Пусть попробует.

— А так что еще?

— Да… С «Джуисоном» тут заплет был один, но мы ему дали возможность перевоспитаться.

У нас был дом, где складировали рюкзаки бойцов. «Джуисона» поймали на крысятничестве. Он втихаря вытаскивал сигареты из этих рюкзаков. И сигареты-то были обычные, которые были у него. Пацаны, чтобы не чинить самосуд, привели его к командиру. «Джуисону» было пятьдесят семь лет, из которых он больше двадцати отсидел в зоне. Он просидел весь свой контракт на «Пивбаре», выполняя задачи с группами подпитки. Обычно, когда «Магазин» с «Дедом» уезжали на ротацию, он был за них.

— Ты для чего это сделал? — искренне недоумевал «Крапива». — Не хватает тебе курева, так подойди ко мне, кто бы тебе отказал?

— Пацаны… Убейте меня. Бес попутал.

— Убейте? «Джунсон», ты хочешь пойти опять легким путем. Ты должен осознать свою вину перед коллективом, прожить свой позор и вынести урок.

— Зуд просто был, командир. Мне нужно было что-то спиздить. Я же не могу не воровать.

— Так пошел бы у украинцев спиздил бы что-то. У своих-то зачем? Тебе пятьдесят семь лет. У тебя дочь есть, ты рассказывал. А ты из-за пачки сигарет такую херню творишь.

«Крапива» заметил, что впервые тогда столкнулся с зависимостью от краж и криминального образа мышления, хотя слышал про это. Передо ним стоял больной человек, неспособный контролировать свои позывы к кражам. Его зависимость от присвоения чужого была выше его принципов и напоминала наркоманию или алкоголизм. Понимая, что из-за крысятниче-ства он потеряет какой-либо авторитет и превратиться в изгоя, он не мог остановиться.

— Командир, дай мне шанс. Пацаны…

«Джуисону» дали возможность исправиться. Мы договорились, что он будет как «Нежеля» искупать свою вину подвигами.

— Спасибо пацаны. Спасибо, — благодарил нас он.

Рассказывая мне эту историю, «Крапива», хоть и отпускал шуточки, но было видно, что тоже устал.

Опять и снова

В марте у нас должно было уйти на дембель сорок человек, которые честно отвоевали свое. В основном это были самарские головорезы, которых нам прислали в декабре. Сроки у всех были от пятнадцати и выше. Это были достойные бойцы, которые и составляли костяк взвода. «Вьюга», «Тоска» и еще четырнадцать человек самарских. Помимо них уходило еще двадцать пять человек, и мы очень сильно проседали по людям. Пополнения брать было неоткуда, и командир принял решение, в обход руководства, вернуть меня и моих сорок бойцов на передок.

— «Констебль», я вас возвращаю на позиции, — вышел на меня командир. — Бери своих бойцов и езжайте назад в Бахмут. Никуда не лезь. Личный состав нужно сохранить. Вы на случай, если противник пойдет на прорыв.

— Принято.

Я был рад, что нас возвращают обратно в связи с окончанием контракта у большого числа бойцов. Я подозревал, что командир сделал это в обход командира отряда, чтобы закрыть нами образовавшуюся дыру в личном составе, но спрашивать ничего не стал. Главное, что мы остаемся в знакомой мясорубке, а не лезем в незнакомую.

Собрав вещи, мы погрузились на мотолыгу и выдвинулись на передок. По дороге я заехал к своему другу «Сезаму», чтобы узнать новости и перекинуться парой слов. Он так и продолжал нести свою важную службу в своем царстве продовольствия и боеприпасов.

— Какие люди! Тебя что обратно?

— Угу. Говорят, Бахмут без меня никак не взять. А у тебя тут что нового?

— Да все, как обычно. «Малолетка» тут чуть нас не подвел под дружеский огонь, прикинь?

Я приготовился слушать, потому что рассказы «Сезама» не бывали короткими и неинтересными.

— Посадил его за руль, и погнали мы в Зайцево бойцов забирать. Наших забрали и РВшников. Всех с одного места. Все в кузове — и «двухсотые» и «трехсотые» — и погнали назад. Пару человек в салоне, а остальные в кузове. А там не видно ничего. Воронки эти. И тут нам навстречу машина, и мы чуть в нее не встряли. А он, знаешь, что делает?

— Ну?

— Вылазит и на своем донецком языке говорит им:

«Ну шо вы, хлопцы? Не видите чи шо?»

«Сезам» округляет свои восточные глаза, пытаясь произвести на меня впечатление.

— Прикинь? А этот в машине, смотрю, уже автомат передернули. Быстро вылажу и начинаю орать им:

«Мы из “Тройки”! “Тройка” мы!»

— Повезло.

— Я к этом балбесу поворачиваюсь и меня, конечно, понесло: «Ты че, — говорю, — дебил? Какое “шо”? Какие “хлопцы”?». А он глазами хлопает. «А шо?», — говорит. Дебил, блядь. Такая вот история.

— Значит, был в миллиметре от смерти ты? Чудом спасся?

Мы попили кофе с печеньем, я попрощался со своим старым приятелем и выдвинулся дальше.

По приезде на базу я доложил «Горбунку» о прибытии, и они с Ромкой отправили меня к «Горохову», во второй эшелон обороны, прикрывать оголенные фланги. Я со своими бойцами занял позиции в «частнике» в сорока метрах от украинских позиций на стыке с нашим четвертым взводом седьмого отряда. За две недели, которые меня не было, наши взяли улицу Мариупольскую и методично продвигались дальше к центру города.

«Горохов» был худощавым и жилистым мужчиной тридцати пяти лет. Он был не очень заметен, но всегда выполнял поставленные перед ним задачи. Особо не светясь, он просто хорошо делал свою работу. Я сменил его группу, и мы пошли с ним осматривать заминированные позиции и растяжки, которые они поставили. Передок был близко, поэтому нужно было сохранять бдительность. Несмотря на приказ командира никуда особо не лезть, случиться могло всякое.

— А что это за руины? — спросил я «Горохова».

— Так сюда «Змеем Горынычем» попали. Хотели правее, но что-то пошло не так. Мы тут корячились, всю ночь таскали им эту взрывчатку, а они промазали.

— А это что за дворец бракосочетания? — спросил я, заметив грандиозный почти целый дом.

— Да хрен его знает. Можешь сходить посмотреть. Там внутри фотки с их президентом.

— С нынешним? — удивился я. — Богач жил какой-то?

— Нет. С другим каким-то. Я не разбираюсь. Пацаны сказали, что президент на фото. Ну давай, Констебль! Я дальше выдвигаюсь, — попрощался он и пожал мне руку.

Все передислокации происходили ночью, поэтому ориентировался я пока только по планшету. Нужно было дождаться утра и оглядеться на местности. Дом оказался частным нелепо разукрашенным владением. Принадлежал он какому-то олимпийскому чемпиону 2004-го года, который лично дружил, судя по фотографиям, с Ющенко. Мраморная отделка, лепнина и позолоченная роспись встречались в этом доме на каждом шагу. Цыганский стиль украинского дизайна «дорогхо-богхато» бросался в глаза своей вульгарностью. Гномики, фонтанчики и олени из гипса, декоративные растения и хай-тек отделка внутри должны были удивлять местных жителей своим великолепием, сразу показывая им, кто хозяин жизни в Бахмуте. На территории стояли огромные ели, каждый сантиметр которых был сильно посечен осколками.

Мы расположились в подвале, где находился спортзал, заложив окна и устроив из них бойницы. Дополнительно поставив несколько мин и растяжек, я расставил бойцов на фишки и сел слушать эфир. Недалеко работали наши группы, уже привычно используя тактику «вбивания клиньев» в оборону украинцев, которая заставляла их теряться. Ребята давили на них непрерывным перекрестным огнем и выдавливали, как пасту из тюбика, с занимаемых позиций. Украинцы сопротивлялись, но не долго проявляли особую стойкость. Ребята дали мне послушать анекдотическую запись перехвата переговоров украинских бойцов с их командованием во время нашего штурма. ВСУшники из территориальной обороны просили разрешить им отступление к «Олимпу» — их точке ротации — в связи с окружением пятьюдесятью вагнеровцами. На самом деле дом, в котором они сидели, перекрестно атаковали две пятерки. В результате они отошли, и наши заняли улицу, которую штурмовали.

Мое подразделение в основном занималось обороной и подносом боеприпасов. Я отправил одну группу к огромному мрачному зданию Артемовской швейной фабрики в помощь группе эвакуации и решил отдохнуть. Не успел я прилечь, как на улице раздалась короткая очередь, и все стихло.

— Я убил «немца», — вышел на меня фишкарь. — Заблудился, наверное. Выбежал из их дома и побежал в нашу сторону.

— Досмотрите его. И ксивы с телефоном принеси, — попросил я.

На передке по-прежнему была каша из ваших и наших. Мы штурмовали их рано утром и днем. Они пытались контратаковать нас ночами. Иногда наши группы и группы противника начинали штурм одновременно и сталкивались в жестоких перестрелках. Гранатомет по-прежнему оставался самым важным и грозным оружием, наряду с пулеметом. Бойцы уже перестроились и привыкли к городским боям, позабыв о боях в окопах. Жизнь шла своим чередом, и люди адаптировались к тому, что было актуально на данном этапе.

Мы долго не могли взять один дом царской постройки, который не удавалось сложить ни из минометов, ни танком, ни артиллерией. Дом был монолитом из красного дореволюционного кирпича и выглядел как Брестская крепость. Украинцы ловко простреливали из окон дорогу и перекресток и не давали нам продвинуться. «Горбунок» затащил крупнокалиберный пулемет на пятый этаж здания в километре от этого дома и стал подавлять огнем окна, не позволяя высунуться оттуда укропам. Пользуясь этим, бойцы штурмовой группы смогли закинуть в окна пару выстрелов термобара и взяли дом. Штурм каждой постройки приходилось продумывать, используя смекалку, фантазию и интуицию и вырабатывая, и сочиняя на ходу новые приемы. Свобода в достижении поставленных целей была коньком «Вагнера». Нашему командиру было безразлично, как мы выполним поставленную задачу.

— «Констебль», «Джунсон» «двести», — вышли на меня ребята из группы, в которой он был.

— Как погиб?

— Геройски. Ранили парня, он его полез вытаскивать и попал под огонь пулемета.

— Жаль старого, — сказал я.

И подумал: «Вина искуплена. Царствие небесное тебе, Джунсон. Человек без имени, сидевший по сто пятой статье УК РФ».

Целый день мы не могли добраться до его тела. Он лежал на простреливаемом участке дороги, и вытаскивать его сейчас означало рисковать жизнью бойцов. Из окна моей позиции было видно его тело, лежащее на дороге лицом вниз. Я смотрел на него и размышлял о его судьбе: о том, как он прожил и на что потратил свою жизнь, чтобы умереть в пятьдесят семь лет на улице Бахмута. Единственная утешительная, хоть и циничная, мысль, которая ко мне пришла, была мысль о его дочери, которая росла с осознанием, что ее отец постоянно сидит. Теперь ей выплатят пять миллионов, причитающихся за его смерть. Наверное, в его случае это было самое лучшее, что он мог для нее сделать, как бы цинично бы это ни звучало.

Ранним утром, когда еще не совсем рассвело, один из бойцов подполз к нему и застегнул карабин на бронике. Через полчаса мы подтянули его к забору и забрали на «Аид» к другим душам, которые ждали эвакуации домой и на общее кладбище ЧВК «Вагнер».

Швейная фабрика

Утром, под песню Вики Цыганковой, группы пошли штурмовать дальше. «Горбунок» при штурме одного из домов нашел огромную колонку и усилитель. Он приспособил ее для оказания психологического давления на противника: записал речь с обращением к украинским военным и пускал ее на всей громкости в эфир, а после нее ставил песню про музыкантов.

— Украинские солдаты! — зазвучал его голос. — Ваши жизни нужны вашим семьям. Родителям, женам и вашим детям. Сдавайтесь и вам сохранят жизнь! Вам незачем умирать за интересы американцев и наркомана «Зелю»! Вы не рабы Европы и США! Вы не пушечное мясо! Тем, кто сложит оружие, мы даем свое слово и гарантируем жизнь. Тем, кто его не сложит, мы гарантируем быструю и неминуемую смерть. У вас есть выбор.

«Так давай, Вагнер, играй.

Оркестрантов своих поднимай.

Поднимай легким взмахом смычка,

Наше русское ЧВК»

На следующее утро я пошел в гости к Володе и по дороге зашел к «Мегатрону» в особняк, который занимала его группа. При виде меня он обрадовался, усадил в мягкое кресло и налил кофе.

— Как думаешь, мы тут до конца будем, или нас перекинут из Бахмута на другой участок?

— Я не знаю. И если ты думаешь, что у меня есть секретные сведения, о которых я не говорю, то это не так. Даже «Крапива» ничего не знает.

«Мегатрон» как военный и офицер имел представления о субординации и не стал расспрашивать меня о нашей дальнейшей судьбе. Хотя всех волновал этот вопрос: «Что с нами будет дальше?».

— Ты на «Аид» идешь? Там твои знакомые журналисты приехали. Все ждут падения Бахмута. Хохлы, пока их из последнего дома не выбьют, будут твердить, что они тут держаться.

— Думаю, что мы быстро их отсюда вытесним. В городе они с нами тягаться не могут. Центр давно за нами.

Отступают они и сдаются быстро. Да и журналисты просто так не ездят сюда.

— Это точно.

Я попрощался с ним и выдвинулся в сторону Опытного. Через двадцать минут я был в новой пятиэтажке, в которую переехал Володя. Я видел, что он так же устает, как уставал я на должности командира взвода. «Горбунок» был офицером и гиперответствнным человеком. Он тщательно планировал штурмы и выверял зоны поражения из АГС и минометов. Спал он по два-три часа, как и я до этого, и от этого был злой и бодрый. При этом он требовал с других как с себя. Однажды один из командиров расчета АГС забил и не перепроверил наводку перед стрельбой и ранил командира нашей штурмовой группы. «Горбунок» вызвал его к себе, прочел ему лекцию и, несмотря на все уговоры других командиров и даже сомнения «Крапивы», отправил провинившегося на сутки командовать той группой, которую он обстрелял. В другой раз нашу группу в шутку обстреляли из гранатомета бойцы «Пятерки» и чуть не ранили наших. Володя объяснил на пальцах командиру «Пятерки», который наехал на него, и принципиально добился, чтобы их прислали к нам. Они несколько недель бегали в группе эвакуации, искупая свой косяк. Он был строг, как говорится, но справедлив. И по-другому тут было не выжить с тем континентом, который был нам предоставлен. Все, что мешало выполнению задач, удалялось, как раковая опухоль. Лагерные понятия, расслабон, попытки кайфануть и проехать на шее других бойцов. Все это искоренялось личной ответственностью и адекватными мерами. Кстати, эти бойцы по окончанию срока наказания хотели остаться под его командованием, потому что у нас была дисциплина. Но их забрали домой и больше мы их не встречали.

— Хенде хох! — сказал я, подкравшись к нашим знакомым журналистам, которые приехали снимать сюжет про работу нашего подразделения.

— О! «Констебль»! Привет.

— А вы тут какими судьбами?

— Снимать будем, как вы швейную фабрику штурмовать будете. Пойдешь с нами? И «Бас» идет.

— Куда без него. Он же тут серый кардинал. Тайно управляет невидимыми нитями судьбы при помощи силы мысли и бокса.

— Мы тут недавно из-за его тайных нитей чуть не погибли, — усмехнулся подошедший «Горбунок». — Притащил он сюда СВД и говорит мне: «Можно постреляю?». Я говорю: «Делай, не вопрос». Там как раз была такая позиция, на которой украинцы бросали гранаты из дырки одной и не давали нам подтянуться ближе.

— Так и попасть там трудно было в них, — подключился к разговору «Бас». — Я там с той разбитой винтовки и не попал бы. Какой-то умник убил ствол патронами пулеметными. Но я думаю: дай попробую рикошетом взять их.

И давай в эту дырку стрелять в стены.

— И тут как полетело по нам. Сидели мирно, все было хорошо. И началось. Я ему, в общем, говорю: «Иди в другом месте стреляй, короче».

— Но раз полетело, видимо, хорошо пострелял.

— С этим не поспоришь. Похоже, кто-то отлетел к Бандере.

Когда мы выдвинулись из подвала пятиэтажки к швейной фабрике, я увидел настоящую скрипку, которую «Горбунок» прикрепил сзади к бронежилету. «Володя сошел с ума», — подумал я. Но, чтобы не обидеть друга, я не стал говорить это вслух. На войне с психикой у всех приключаются свои истории, и каждый с ужасами передка справляется по-своему. Часть бойцов, например, прикрепляли к бронежилетам детские игрушки, как напоминание о мирной жизни и своих детях.

— А это что за аксессуар?

— Бойцы подарили. Мы же музыканты, — ответил, улыбаясь Володя. — Подходят недавно и говорят: «У нас сюрприз для тебя!». И достают ее.

— Классный символ.

— Да, но не очень с ней удобно скакать по развалинам. Цепляется. Но раз подарили в знак уважения, то буду носить. Это же как шеврон получить от командира.

«Горбунок» несколько дней, несмотря на то что «Крапива» торопил нас, готовил штурм этой фабрики, которая представляла собой огромное треугольное здание с грамотно простроенной обороной. Он вместе с группой бойцов уже произвел разведку подступов к этому зданию, и всем стало понятно, что с наскоку взять бы ее не получилось. Перед тем, как начать штурм, нам необходимо было сделать разведку боем и выявить огневые точки, которые располагались в этом укрепе. Для этого мы и еще несколько групп выдвинулись в сторону фабрики и стали прощупывать их оборону.

Мы заняли позиции в многоэтажке и стреляли по ней из автоматов, «Утеса», РПГ и «Шмеля». Шквал огня из всех видов оружия создал эффект начала штурма, и украинцы стали отстреливаться. Наблюдатель, который сидел на верхнем этаже, засекал точки и вносил их в планшет. Помимо этого, в небе летал наш БПЛАшник и фиксировал, откуда украинцы отвечают и чем они это делают. Отстреляв три минуты, мы стали отходить, чтобы не попасть под ответный украинский огонь. Наши друзья-журналисты сняли отличный репортаж о динамичном штурме фабрике.

Мы спустились на первый этаж пятиэтажки и немного поболтали о прошедшей съемке. Журналисты обещали после нашего возвращения дать нам эти ролики, или прислать ссылку на репортаж, который должен был выйти в России в ближайшее время.

— Как думаете, когда Бахмут падет? — спросил нас один из них.

— Две недели, — уверенно сказал «Горбунок».

— Ну, максимум, три, — добавил «Бас».

Я вежливо промолчал, докуривая сигарету, и не стал делать прогнозов. Дождавшись, когда противник прекратит ответный огонь, мы разделились и я пошел в сторону своих позиций, а парни с журналистами пошли назад.

— Пока! И до встречи! — попрощался я и помахал им рукой.

— До встречи, Костя!

Мы планировали зайти на фабрику через частный сектор и проломив боковую стенку втянуться внутрь, и уже оттуда вести зачистку. Здание было огромных размеров и требовало большого количества бойцов для работы. Изначально нам было даже неясно, какие истинные размеры у этого здания. Несмотря на то, что мы примерно понимали их огневые точки, «Горбунок» принял решение в течение нескольких дней продолжать обстрел и давить им на психику. Огонь не прекращался еще двое суток. В итоге украинцы решили оставить это здание и отступили, перед этим сложив его до основания и превратив в груду развалин. Тактика огневого вала сработала в очередной раз.

«Мне нужны мои друзья-американцы!»

Мы взяли фабрику и остановились. С утра светило яркое апрельское солнце. Землю стала покрывать вездесущая трава, зализывая и маскируя ее раны, а на израненных деревьях из почек проклюнулись первые листочки. Наступила весна, и воевать не хотелось совсем. Я возвращался в нашу располагу после очередного обхода и осмотра наших позиций. На нашем перекрестке так и лежал заблудившийся украинский солдата с дыркой в голове. Становилось теплее и от него исходил сладковатый трупный запах. Стаи мух облепили его лицо и при моем приближении даже не удосужились взлететь.

«Вот так и выглядит настоящая война, а не все эти героические репортажи, — подумал я. — Дурак ты, братец, конечно. Говорили тебе, сдавайся. Мог бы жить еще и жить».

На душе было беспокойно от множества мыслей, которые приходили в голову. Я предчувствовал, что скоро наступит конец этому эпизоду моей жизни, и нас перекинут куда-то еще из этого разрушенного города. Мой знакомый, который рос в послевоенном Сталинграде, рассказывал, что на восстановление города ушло больше десяти лет.

На улице быстро темнело, как это бывает на Донбассе.

Вот только вроде еще было светло и буквально через полчаса, если нет луны, уже хоть глаза выколи, ничего не видно.

Мы с «Малым» сидели внутри, по бокам от входа в наш прекрасный кирпичный дворец, на фишке. Я после обхода позиций, которые занимала моя группа из сорока человек, вернулся в нашу располагу и сел перекурить рядом с фишкарем. Двери дома, несмотря на их основательность, видимо, вынесло взрывом при штурме, и нам хорошо было видно весь сектор: двор и часть улицы, за которой начиналась территория четвертого отряда ЧВК «Вагнер». Мой напарник был из зеков. Молодой двадцатипятилетний паренек из Иркутска. Сидел за наркотики и завербовался в компанию полгода назад. Пришел к нам в группу откуда-то уже с оттяжки, куда попал с ранением.

После сегодняшней встречи с журналистами, мыслей был вагон и маленькая тележка. «Скорее всего «Фортеця Бахмут», через две-три недели падет! Интересно, куда нас кинут дальше? Часов-Яр, Славянск или под Запорожье?».

Я был одновременно и тут, и в будущем. Чтобы хоть как-то вернуться в момент я стал разговаривать с фишкарем.

— Ты смотри только тут не вздумай экспериментировать, если найдешь что-то у этих в трофеях. Понял?

— Да не, командир, не переживай. Я до дома потерплю. Там оторвусь уже по полной.

— И опять сядешь. Тебе жизнь шанс дала, а ты ее опять просрать хочешь.

— Согласен…

Он замолчал, видимо не особо зная, что мне ответить.

Да и мне читать ему лекции, как я это делал на гражданке, когда работал психологом, не особо хотелось.

Дом по улице Садовой, в котором мы находились, был на самой границе с соседями. Остальные бойцы были мной расставлены по всему дому и периметру. Несмотря на то, что я заранее подминировал возможные направления, откуда могли пойти враги, было тревожно. Половина из моих бойцов были молодые «пополняхи», и доверия им пока не было.

Вдруг я как будто проснулся или, скорее, очнулся от своих мыслей о будущем. Сначала я услышал шум бегущих людей со стороны «Четверки» и тут же раздался какой-то дикий, нечеловеческий крик: «Мне нужны американцы! У меня есть важная информация для американцев!». И следом несколько человек стали кричать: «Стой, сука! Стой, сука, кому говорю! Стрелять буду!».

Я осторожно выглянул из двери и увидел солдата без броника и каски в одной майке цвета мультикам, который перебегал дорогу держа руки за головой. У дома через дорогу в кустах сидели два бойца из «Четверки» и старались остановить его криками. Он совсем не реагировал на них и продолжал орать и звать американцев. Было видно, что он какой-то невменяемый.

«Наш, решивший сдаться в плен, или заблудившийся ВСУшник?! — промелькнула мысль в моей голове. — Сейчас узнаем, что же такого важного у тебя для американцев. Надо брать живым! Командир оценит!».

По привычке снизив силуэт я выдвинулся ему навстречу и, выйдя из-за угла, направил ему в живот ствол. До него было метров пять, не больше.

— Иди сюда, — сказал я и поманил его пальцем.

— Мне нужны американцы, — сказал он, уставившись в меня пустыми глазами.

— Ты «убитый» что ли, дебил?

«Нужно стрелять по ногам, — промелькнула автоматическая мысль. — Стреляй по ногам!».

— Сюда иди, — еще раз сказал я и поманил его рукой.

Расчет был простой: как и в прошлый раз я хотел заставить его подумать, что я украинец. На мне были тактический безухий шлем, Укртаковский украинский броник и их же поясная разгрузка. Форма была пиксельная — ВСУшного образца. Обычный для украинцев автомат Калашникова укороченного образца с пламегасителем. Я ничем не отличался от бойца ВСУ. А белые повязки я не носил с роду. Чувак смотрел сквозь меня и все повторял свою мантру: «Мне нужны американцы…».

«Стреляй по ногам!».

За ним, на линии огня, постоянно мелькали два тела из «Четверки».

«Могу попасть в них случайно».

Мысли мелькали в голове со скоростью «Града». Луч фонаря высвечивал у него ровный белый кружочек в районе солнечного сплетения. Одно нажатие пальца на курок, и он трупп.

«Зачем ему американцы?! Какая у него важная информация? Нужно брать живым!».

Широкое славянское лицо. Светлые бесцветные глаза с расширенными зрачками и русые волосы. Он перестал орать и смотрел на меня взглядом измученной коровы, которую привели на бойню. Бледные потрескавшиеся губы беззвучно шевелились. Он, как зомби, пошел прямо на меня.

— Молодец. Иди ко мне. Я американец, — прошептал я и сделал два шага назад за забор.

«Он нужен живой!».

Его руки метнули что-то из-за головы в мою сторону.

«Граната!».

Боль я почувствовал одновременно со звуком взрыва. Резкий режущий удар в спину, задницу и ляжки обжег и толкнула меня вперед. Меня выгнуло дугой и немного подбросила вверх. Кружок света с его груди переместился вниз. Палец нажал на курок, и пули выбили пыль из битых кирпичей под его ногами.

— Вали, суку! — услышал я свой голос.

Прозвучала короткая автоматная очередь, бросившая его тело на меня. Он упал лицом вниз, и на его спине стала набухать от крови военная куртка. Было невыносимо больно и в то же время мир приобрел какую-то неестественную четкость. Я видел, как бойцы из «Четверки» подбежали к «двухсотому».

«Как же, сука, больно! Нужно срочно в дом. К своим…».

На адреналине я доковылял до входа в дом и тут меня под руку подхватил «Малой» с «Рыжим» УФСИновцем.

— Парни, «Констебль» «триста»! — крикнул «Рыжий» в глубину дома.

«Жгут наложить нужно на обе ноги», — подумал я, чувствуя, как по ним обильно течет кровь.

Штанины тут же намокли и потемнели от крови.

В ботинках было так мокро, будто я набрал в них воды.

Я на автомате сбросил с себя разгрузку, оперся рукой на «Малого» и поковылял в дом по заваленным мусором и битым кирпичом ступенькам. Из дома выбежало еще пару человек. Они, подхватив меня, затащили в дом и посадили табуретку. Сознание постепенно начало отключаться, и я поплыл. Кто-то уже перетягивал мне ноги жгутами, резал штанины и осматривал раны от десятка осколков, которые иглами впились мне в ноги, спину и ягодицы. Как во сне я слышал встревоженные переговоры своих бойцов, которые пытались залепить мне раны, из которых продолжала течь кровь.

— Пацаны, там в рюкзаке гемостатик… Нужно раны им заткнуть, чтобы я не вытек. Там еще в рюкзаке «Нифопам» трофейный. Нужно уколоть срочно, чтобы я в себя пришел.

Как в слегка замедленной съемке я увидел, как в дом забежало два человека: «Каркас» и пацаненок, который был со мной на позиции, когда мы убили украинских по-гранцов. И «Каркаса», и его я узнал по голосу. Глаза уже отяжелели и открывать их не хотелось.

«Он с него ботинки снял себе… — подумал я — Как же твой позывной?! Я же помнил… Точно помнил…».

— Костян, держись! Держись, Костян!» — кричал «Каркас» и бил меня по щекам. — Не вздумай заснуть! Не вздумай заснуть!

В тот момент я понял, что умирать не больно. Когда из тебя вместе с кровью вытекает жизнь, ты просто засыпаешь и все.

Они хотели меня примотать к крыше жигули, который прилетел за мной, и уже подняли носилки, на которых я лежал.

— Не нужно! Я оттуда упаду. Кладите в салон.

Они стали стаскивать меня, и один из них схватил меня за ногу в том месте, где она была посечена осколками.

— Больно! — только и успел пошипеть я и чуть не отключился.

— Не сердись, «Констебль», пацаны — новички.

— Я не сержусь.

Через двадцать минут я был в подвале у наших медиков. Все, что было на мне, осталось на позиции. Я настоял, чтобы они погрузили со мной рюкзак, в котором было обезболивающее и кровоостанавливающее. Медики осмотрели рюкзак, вытащили оттуда шесть гранат, пламегаситель и обвес на «Калаш».

Меня стабилизировали, замазали и залатали дырки.

Из икры сильно сочилась кровь, и я попросил их, чтобы они взяли в рюкзаке гемостатик и запихнули дополнительно в рану. Когда прошел первый шок, я начал сожалеть о том, что так по тупому попался. Было грустно и обидно, что моя командировка закончилась.

«Бахмут возьмут без меня. Это надолго».

— В Россию поедешь, «Констебль», — сказал «Талса».

«Пленного хотел взять… Как глупо…».

Эвакуации в Зайцево и дальше я прождал два часа. Меня замотали в термосохраняющую фольгу, чтобы я не мерз от сильной потери крови, и уложили ждать машину, но я все равно продолжал труситься от холода. Пришел «Горбунок» и с армейским юмором поддержал меня.

— Что, опять в жопу?

— Как вышло, — ответил я и постарался улыбнуться.

— Вечно ты на свою жопу приключения находишь. Меня тоже к командиру вызывают, чтобы понять, что это за тип такой и каких он искал американцев. У него на шее жетон был наш «А».

— Вагнеровец?

— Может. Украинцы же тоже с наших жетоны срезали и носили. Как трофей типа.

«Горбунок» уехал первым, а меня повезли в Энергодар, где находился госпиталь по оказанию экстренной помощи. Мне сделали снимки, на которых было выявлено двадцать семь осколков разной величины. Из них два осколка сидели под лопаткой, а остальные в ягодицах и ногах. Кости были целы, а что с нервами было пока не ясно. Нога не работала.

— Нужна операция по удалению крупных осколков и еще одно обследование по поводу нервной системы.

— Ходить буду?

— Несомненно. Сначала в Луганск тебя отправим, потом в Россию. Отвоевался…

— Понял, — грустно пробормотал я.

«Ну почему ты не послушал свою интуицию и не завалил этого упыря? Хотел отличиться? Захватить ценного пленного? А получил килограмм осколков в жопу! — как черные вороны, кружили в голове мысли. — Хотел же до конца дойти! Расписаться на Рейхстаге. А теперь госпиталь и домой…».

Луганск

Меня привезли в Светлодар и передали сотрудникам компании из РОН — роты охраны нефтепродуктов, — которые охраняли госпиталь. Прибежали пару Кашников с передвижными носилками на колесах и, погрузив меня на них, повезли на перевязку и осмотр ранений. В приемном отделении с меня срезали последнюю одежду, в том числе и трусы. Обильно засыпав раны стрептоцидом, заклеили дырки в спине, икрах и заднице и туго забинтовали. Обезболивающие препараты еще держали, и я даже немного засыпал.

— Куда его? — услышал я сквозь дремоту.

— В Луганск. В госпиталь.

В Луганск я попал в тот же госпиталь, в котором был в прошлый раз. Тут мне сделали МРТ и рассмотрели все осколки, которые застряли в моем теле. Особенно крупные осколки остались в икрах ног. Меня предупредили, чтобы я ничего не ел до следующего утра и ночью повезли на операцию. Из-за холода и потери крови у меня пропали вены, и сестра долго мучилась, не в силах усыпить меня. Не сумев этого сделать, они собрали консилиум и решили поставить катетер в шею. Влили туда снотворное, и я отрубился…

— О! Кажись очнулся. Привет, боец — сказал мне медбрат, когда я стал приходить в себя после операции.

— Всё? — еле справившись с языком спросил я.

— Да уж давно всё. Ногу тебе разрезали и почистили. Осколки поудаляли. Скоро плясать будешь как новенький.

— А осколки где?

— Так где? Выкинули железо твоё.

— Жаль… — сказал я, закрывая глаза. — Я их собираю.

У меня уже коллекция.

— Марки лучше собирай. Осколки он собирает.

Меня перевезли в палату, в которой находилось много народу. Я туго соображал и никак не мог сконцентрировать внимание и рассмотреть лица. Вместо лиц я видел светлые пятна с открывающимися ртами, которые мне что-то пытались рассказать. Не в силах бороться с сонливостью, я впал в состояние полузабытья, в котором стал переживать о том, как меня встретят друзья и семья после отправки в Россию.

То, что с таким ранением я точно поеду в Россию, я не сомневался. Я представлял, что они будут наседать на меня и расспрашивать о войне, о боях, о том, приходилось ли мне лично убивать врагов? А я не буду знать, как им ответить и словами объяснить, что такое война на самом деле. Что такое война и что происходит с тобой, когда ты там, я понимал отчетливо, но не понимал, как это объяснить человеку, который не испытывал ужаса от разрыва мины и визжащих вокруг осколков. Да это и не было самым страшным. Самым страшным было смалодушничать и потерять способность день за днем преодолевать свой страх и запятисотиться. Но под воздействием наркоза я терял грань с реальностью и оказывался в Москве.

— Ну как там война? Как это вообще убивать людей? Расскажешь? — расспрашивали любопытные лица друзей и знакомых, которые обступали меня со всех сторон.

— Я не хочу про это говорить, — твердо отвечал я.

И думал: «Как я вам расскажу про изуродованные труппы? Смерть людей, которых я послал в бой? Бомбежки, несчастные лица пленных укропов, животных, которых хозяева оставили умирать среди минометных обстрелов и стрелкотни? Что я вам могу рассказать про мирных жителей, которые потеряли все?».

Я смотрел в лица своей семьи и продолжал хаотично соображать, как выпутываться из этой ситуации.

«Нужно говорить дозированно. Не все сразу, чтобы они не травмировались. А там постепенно и до ужасного дойдем».

Лица растворились в воздухе, и я почему-то оказался на облаке рядом с «Циститом», Вындиным, «Бануром» и «Керамзитом», которые выглядели молодыми и счастливыми.

— Здорово, командир! — услышал я в своей голове их голоса, хотя мы не говорили друг с другом. — Красиво тут.

— Странно…

Я видел нас со стороны и каждого из них в отдельности и не удивлялся этому.

Под нашими босыми ногами, которыми мы болтали в воздухе, сидя на облаке, находился дымящийся Бахмут. Мы сидели и смотрели, как внизу взрываются здания, разлетаясь в щепки и оставляя после себя клубы дыма и пыли. Будто через камеру «птицы» я видел, как передвигались пятерки, штурмующие здания. Как навстречу им двигались украинские бойцы, пытаясь отбить накат. Один из наших бойцов упал и от него отделилась душа и стала в полной экипировке, как воздушный шар, подниматься вверх, пока не уселась рядом с нами.

— Привет, пацаны.

— Здорово, «Умет». Отмучался? — поприветствовали мы нашего товарища. — Теперь все будет кайфово. Тут оттяжка, что надо.

— Хорошо, — легко согласился он и стал снимать бронежилет с разгрузкой.

«Умет» погиб в самом начале входа в Бахмут, когда мы пытались закрепиться в первых домах. Он, как и многие до него, ничем не выделялся, пока обстоятельства не сложились таким образом, что ему пришлось прикрывать отход своей группы и, практически жертвуя собой, спасать своих товарищей. Он отстреливался, пока у него была такая возможность, и, когда закончились патроны, попытался выбраться из-под огня украинцев, наседавших со всех сторон. Скорее всего, он умер совершенно безболезненно и даже не почувствовал боли, как это бывает, когда в тебя попадает очередь пулеметчика.

На следующий день я пришел в себя и стал вспоминать, как я девятнадцатилетним пацаном возвращался из командировки в Чечню и мечтал запрыгнуть на мотоцикл, набухаться, переспать с красивой девочкой и съесть килограмм мороженного. А теперь мне сорок один год, и я не хочу всего этого. Я хочу съездить за своей кошкой в Саратов и не спеша пройтись по Москве. Зайти в кафе и выпить чашечку кофе. Сходить в кино и поговорить со своими друзьями. Мне не нужно никакого праздника. Мне нужны тишина, покой и минимальное количество разговоров о войне. Потом я вспоминал этого упыря с выпученными глазами и его «Мне нужны американцы!», и меня накрывала волна жалости к себе и сожаления.

— Почему я его не убил? Нужно было мочить его! И проблем бы не было.

— Все, что ни делается, все к лучшему, — просыпался мой гражданский. — Ты честно отвоевал свое и остался жив. А мог бы остаться там. Ведь мог?

— Мог…

— Расслабься тогда и занимайся выздоровлением.

На следующее утро нас разбудил бодрый женский голос. Нас стали вывозить и грузить в транспорт, чтобы везти в аэропорт для транспортировки в Ростовский госпиталь.

— Чего ты встал? Рот раззявил. Вези его быстрее и возвращайся! Мухи сонные. Ты и на бабе такой же, как тут? — орала на медбратьев статная очень красивая женщина в военной форме, которая командовала эвакуацией.

На вид ей было лет тридцать пять, но, возможно, я был настолько ей очарован, что неверно определял ее возраст.

— Во, баба! У меня аж привстал, — шепнул мне с похотливой усмешкой боец, лежащий на соседних носилках.

— Ага. Огонь, а не женщина.

— У кого тут привстал? У тебя что ли, плюгавый? Яйца-то на месте? Привстал у него, — напала она на нас.

И я увидел, как боец вжался в носилки, завороженно глядя на женщину-самца.

На аэродроме нас погрузили в восемь вертушек, и мы полетели в сторону России, на Родину. Передо мной в вертолет погрузили человек двадцать, и мне удалось пристроиться прямо у рампы. Летели мы на очень низкой высоте, практически задевая днищем верхушки деревьев. Я лежал и вспоминал, как нас забрасывали на выход в Чечне. После приземления вертолета, я всегда первым выпрыгивал с пулеметом и занимал позицию для прикрытия остальной группы. Это придавало значимости и нагружало ответственностью. Пулемётчик приходит первым и уходит последним.

Под брюхом вертолета мелькали поля и посадки, и даже один раз мы пролетели над местностью, изрытой траншеями, блиндажами и оспинами разрывов. В голове мелькал калейдоскоп из воспоминаний о чеченской компании, обрывков нынешних переживаний и надежд на будущее. Все так быстро изменилось, что психика не успела перестроиться, и я мысленно все еще был в Бахмуте. Временами я смотрел на тех, кто находился со мной в вертолете, и от нечего делать старался угадать, насколько серьезны их ранения по сравнению с моим. Дают ли они им право улететь в Россию или нет. «Мой дозор, по-видимому, окончен. Пока меня залатают, контракт подойдет к концу и будет мирная жизнь. Я выжил?! Удивительная история».

Ростов-на-Дону

Через несколько часов наши вертолеты приземлились на взлетку аэродрома, и к нам подошли военные.

— Здорово, мужики, — по-панибратски начали они. — Боеприпасы, сувениры, что-то запрещенное к вывозу из зоны боевых действий есть? Лучше сдать сейчас, так как в госпитале вас все равно будут шмонать.

— Осколки сдавать? — попытался пошутить я.

— Осколки сдашь в камеру хранения врачам.

Досматривать нас не стали и, погрузив в комфортабельные газели, повезли в лазарет города Ростова-на-Дону.

По приезде нас рассортировали по подразделениям: ополченцы, Министерство обороны, росгвардейцы, «Ахмат» и «Вагнер». Меня направили к военному, который помогал оформлять своих из «конторы». Это был мужик лет сорока с короткой стрижкой, больше похожий на спортсмена, чем на медика.

— Звонить можно? — аккуратно спросил я.

— Я не говорю ни да, ни нет, — посмотрев на меня в упор ответил он.

— Понял. Не дурак. Правила есть правила, — решил я придерживаться внутреннего устава не общаться ни с кем по телефону до опроса службой внутренней безопасности.

Несмотря на то, что нас разделили при поступлении, в палате была сборная солянка. Один парень был из «Шторм Z», пару человек были донецкие, и мой земляк — морской пехотинец из Приморского края. Я удивился, когда увидел, что у них с собой были документы и телефоны.

— Вы что реально на боевые с документами и телефонами ходите?

— Да. А что такого?

— Ну попадет твой телефон или твои документы украинцам, и начнут они слать твоим родным твою голову отрезанную или выкуп просить. Это же элементарная забота о родных, не говоря уже про воинскую дисциплину.

— Да ладно… У вас в вашем «Вагнере» просто все строго через чур.

— Возможно, но я бы не хотел, чтобы моей матери или отцу названивали.

— Ой да мало ли на войне странностей. Это же война.

— В смысле?

— Ну, прислали нам командира. Мужик лет пятьдесят. Мобилизованный капитан. Ну и, ек макарек, стали мы село одно брать… Атам церковь каменная с большой такой колокольней!

Для чего-то стал тянуть он руку к потолку, чтобы мы визуально представили себе эту колокольню.

— А на колокольне то ли камеры хохлячьи, то ли шо… Я-то, между прочим, тоже украинец, если шо. Но тут важно не путать украинцев с хохлами! Так вот… куда мы ни суемся, а нас глушат и глушат с минометов. И, главное, дроны не летают, а они все знают. Ну ясно же, что на колокольне корректировщик или камеры. Делов-то: пару ПТУРов в нее всадить и сложить ее нахер! А этот нам: «Грех это большой!». А пацанов, сука, дожить не грех?!

Он смотрел на меня, наливаясь пунцовой злостью.

— А ты про телефоны беспокоишься… Эх бля….

Нашу дискуссию прервала медсестра и позвала меня на перевязку, во время которой я с интересом рассматривал свои раны. За несколько дней они стали чуть-чуть затягиваться и представляли собой анатомический срез от кожи до кости.

Донецкие пацаны постоянно ходили в магазинчик и приносили оттуда еду и напитки, которыми с удовольствием и щедростью делились со всеми в палате. Было приятно, с одной стороны, но хотелось сказать, чтобы они эти деньги лучше отправили домой, а не тратили тут непонятно на что.

— Костян, да ты угощайся, — говорили они и подсовывали шоколадку и другую нехитрую снедь.

— Спасибо, пацаны, я сыт.

На следующий день в госпиталь приехала какая-то блогерша — говорящая голова. Нас собрали в актовом зале времен СССР и рассадили на мягкие неудобные кресла, прикрученные рядами к полу. На сцену выбежала красивая рафинированная девушка в военных штанах и, даже не поздоровавшись, стала отыгрывать номер, демонстрируя сопереживание. Смотреть на это было обидно, а слушать грустно. Я поднялся и медленно стал пробираться между рядами на выход. В дверях зала я натолкнулся на ее водителя или охранника.

— Что не понравилось? — с улыбкой спросил он.

— Я на войне принял для себя решение, что не буду себя насиловать общением с теми, кто мне не нравится. И это, — я кивнул в ее сторону, — мне не нравится. Это пластмассовый патриотизм. Лучше бы она где-то на эстраде пела и не пыталась тут перед нами комедию ломать.

Он хотел что-то мне ответить, но сдержался, давая мне пройти. Я аккуратно спустился вниз по лестнице и вышел в парк, в котором гуляли раненые. Одного из них на коляске везла молодая симпатичная девчонка. Она постоянно наклонялась к нему сзади и целовала его в волосы на голове. При этом он жмурился как кот и широко улыбался.

Я впервые заметил, что землю стала покрывать нежная, едва заметная трава, на деревьях набухали почки, уже готовясь прорваться наружу. По высокому голубому небу плыли праздничные белые облака и птицы, которые с шумным щебетом летали среди деревьев парка. На душе стало легче, и я даже на время перестал думать о том, «что же там в Бахмуте?».

Москва

На шестой день нас погрузили в ИЛ-76 для отправки в Москву. Посередине брюха вместительного самолета были установлены двухъярусные шконки, на которых лежали тяжелораненые бойцы без сознания, подключенные к аппарату ИВЛ — искусственной вентиляции легких. Нас, легкораненых, разместили по бортам, и я впал в прострацию. Это было состояние безвременья. Я одновременно находился и в этом самолете, и в своем прошлом, и даже пытался делать усилия думать о будущем. Последний раз я летел на ИЛ-76 в 2000-м году из Уссурийска в Моздок, не понимая, что лечу на настоящую войну.

— Прикинь, мы выжили… — удивленно прошептал мой гражданский вояке.

— Выжили. Но дело-то не доделали. Жаль, конечно.

— Ты не понимаешь… Мы живы! По-настоящему живы!

— Не расслабляйся, — сказал вояка, расстегивая каску и ставя автомат на предохранитель.

После приземления в Москве нас встречало огромное количество машин скорой помощи, в которых было много красивых девушек-медсестер.

— Куда нас повезут? — спросил я у симпатичной рыжей медсестры с веснушками.

— Можно на выбор, — быстро ответила она и сунула мне в руки список военных госпиталей.

— Хочу сюда! В филиал Бурденко в Сокольниках! — я посмотрел на нее и зачем-то добавил: — Там у меня рядом сестра с мужем.

— Хорошо. Я отметила. Вас отвезут туда.

Сокольнический филиал находился в парке и в нем все было на самом высшем уровне. И палаты, и обхождение персонала, и еда. В палате размещалось шесть кроватей, у каждой из которых была тумбочка. На стене висел телевизор, по которому можно было смотреть бесконечные тупые сериалы, которые отвлекали от мыслей и не оставляли в голове никакой информации. У каждой палаты был свой балкончик, на котором можно было курить, глазея на парк и прогуливающихся раненых. Госпиталь был закрытым и попасть сюда можно было только по пропуску. Я выходил на балкон и автоматически искал глазами в небе «птички» и места, где украинцы могли устроить огневые точки. Мой мозг в отличие от тела по-прежнему оставался на войне.

Я был одним их немногих бойцов ЧВК «Вагнер» в госпитале и чувствовал к себе особое отношение. Штурм Бахмута подходил к концу, и все говорили об успехах «музыкантов». Когда люди узнавали, что я прямиком оттуда, большая часть из них внутренне напрягалась и замирала по стойке смирно. На тот момент о нас говорили как о подразделении из моих до мобилизационных фантазий — сплошь состоящем из профессионалов высочайшего класса. Слушая восторженные отзывы о ЧВК, я как будто сам проникался этими идеями и представлял своих сослуживцев в ореоле и лучах славы. Те, кого я еще неделю назад называл боевыми бомжами, казались мне романтичнее, стройнее и выше. При этом я стеснялся проявления удивления и легкого почитания со стороны персонала и бойцов из других подразделений. Но всякий раз слыша «Вы молодцы ребята! Красавцы!» мне было неловко и приятно одновременно.

В одно из таких общений мне опять вспомнился эпизод из чеченской компании, когда мы возвращались домой.

С нами ехал наш повар, который не был ни на одном боевом выходе. Пока мы бегали по горам, у него была возможность сделать себе красивый дембельский наряд с аксельбантами и другой мишурой, которой он обвешал свою форму.

На нашем бледном и засаленном фоне он выглядел генералом. В один из перекуров мы стали общаться с молодым капитаном из ВДВ, который рассказывал, где они воевали, и стал расспрашивать нас о нашем подразделении. Повар стал объяснять капитану, что наше подразделение круче их, и тут же нарвался на охлаждающее его боевой пыл осуждение с нашей стороны. В течение одной минуты он услышал о себе много реалистичного и нелицеприятного, что размазало его самооценку, как сопли по стенке тамбура.

Мне не хотелось быть таким поваром, и поэтому я лишний раз старался не рассказывать никаких подробностей о происходящем со мной.

— Пацаны… Все мы русские солдаты. И не важно, где мы служим. В каком подразделении. Главное, что мы все защищаем Родину, — говорил я своим соседям по палате.

Тем более, что палата у нас была замечательная. Вместе со мной лежали интереснейшие личности. Иван тоже служил в ВДВ во вторую чеченскую компанию и находился здесь после осколочного ранения у Вербового под Запорожьем.

Его призвали по мобилизации, и он уехал на войну в составе московских «мобиков». Уже по дороге к передку их подразделение попало под раздачу и понесло первые потери. Оказавшись на передке, они заступили на позиции второй линии обороны и раз в две недели меняли тех, кто был на нуле. В один прекрасный день к их позиции выкатился только прибывший на ЛБС танк «Леопард» и расстрелял их тремя выстрелами. Осколком Ивану перебило правую руку, и в тот же день он был отправлен с перекладными в госпиталь. Его война на этом закончилась. Умельцы хирурги собрали ему руку и скрепили ее спицами. Иван очень надеялся, что рука у него зарастет, и он еще сможет погонять на своем стареньком «Харлее».

— Так-то мне повезло, конечно, если вот все обстоятельства взвесить и обсудить. Я вот все думал, как я так.

Жена скоро рожать будет, а я на войне. И тут вот тебе раз, — радовался Иван счастливому стечению обстоятельств.

К нему часто приходила его молодая жена Соня, которая была на девятом месяце, и они подолгу сидели в вестибюле или прогуливались по аллеям парка. Соня была младше Ивана на пятнадцать лет и с любовью называла его «Иван Палыч».

— А как получилось-то? Повестка пришла, и Сонька говорит: «Давай расписываться! И копию создавать». Я сначала не понял, что за копия такая?! А она говорит: «Эх, какой же вы, Иван Палыч, человек несообразительный. Ты же на войну идешь. Ребенка нужно зачать на всякий случай». И получилось почти сразу.

— Так это же воля Господа! — подхватывал «Васо», который был из нас самым опытным бойцом.

«Васо» воевал еще с четырнадцатого года и отметился во многих местах. Начинал он в отдельной роте морской пехоты, которая преобразовалась в ОРБ «Спарта» под командованием «Мотора». Он принимал участие во взятии гостиницы у Донецкого аэропорта и других точек начала становления Донецкой Народной Республики.

— Время тогда было непростое. Организовывались по ходу боев. Преобразования и расширение подразделения были обусловлены постоянными пополнениями добровольцами, которые по зову сердца ехали защищать «Русский мир». Книгу можно написать целую. А то и несколько! — вещал «Васо» свесив раненую ногу с кровати. — Под песню «Донбасс вставай» парни шли в бой, не щадя живота своего.

«Васо» был человеком православным и выглядел как дородный батюшка. Когда он рассказывал свои истории, речь его звучала убедительно. Он имел прекрасную привычку поглаживать свою бороду во время рассказа и для убедительности наклонялся лицом к собеседнику, упираясь в него взглядом. В последний раз на боевом выходе они попали под украинскую птицу с «ночником», которая бесшумно скинула на них пару ВОГов. Он, как и Ваня, был москвичом из далеких девяностых. Он любил порассуждать о вечном и мечтал в конце войны помогать пацанам с посттравматическим расстройством личности. К нему тоже часто приходила жена Марина, напоминая мне о Маринке, которая была где-то рядом в Москве.

Нас, стариков за сорок, разбавляли еще трое молодых парней, которые часто разговаривали по телефону с мамами. Чтобы не слушать их личные разговоры, когда они начинали общаться, я уходил на балкон. Мне тяжело было слушать их сентиментальные беседы, и я прятался от этого на балконе, где я мог быть наедине с самим собой. У каждого из ребят была своя, не менее интересная история. С чего бы мы ни начинали разговор, он неизбежно перетекал в военные рассказы и сравнение, у кого как было в подразделении. Наговорившись и устав от этих рассказов, я ковылял на костылях на улицу и подолгу сидел на скамейке, привыкая к миру и Москве.

Посетители

Первый приехал муж моей двоюродной сестры — Леша.

Мы встретились на улице. Я в третий раз поймал на себе взгляд, которым смотрят на приведение, которое должно быть мертво и чудом выжило. Мы обнялись, и он стал тактично расспрашивать меня о Бахмуте.

— Вы там вообще молодцы, конечно. Я восхищен вашей работой. Это, конечно, сила!

— Вы тут ролики смотрите?

— Конечно! Мы же все следим за вами. Вы единственные, кто наступает на сегодняшний момент.

Во мне стали бороться смущение и гордость за подразделение, в котором я служил. Я расспросил Лешу о новостях и, утолив жажду, выдохся морально. Мне, с одной стороны, хотелось рассказывать, как там обстоит ситуация на самом деле, но и вываливать на него то, что накопилось за эти месяцы, я не хотел. Он привез телефон и, когда мы попрощались, я мысленно проговорил номер телефона и набрал отцу.

— Привет, пап. Я в госпитале.

— Привет, сын. Руки, ноги на месте?

— Да. Все в порядке. Осколков много, но это не смертельно. Сказали, все почистят.

— Вот и хорошо, сынок. Вот и ладно.

Я слушал его голос, смотрел на деревья в Сокольническом парке и боялся, что сейчас я открою глаза и пойму, что я заснул в подвале своей располаги в Бахмуте. Представив это, я вспомнил, что в Бахмуте мне иногда казалось, что я сейчас открою глаза и окажусь в своей постели в Москве и пойму, что все это мне просто приснилось.

На следующий день приехал Саня, которому наш общий друг Гарик помог получить пропуск. Мы давно с Саней знали друг друга и даже вместе работали в одном проекте психологами. Саня был родом из Мариуполя и для него, как и для меня, эта война была гражданской. Его семья после штурма разделилась на две части, но он поддерживал отношения и с теми, кто уехал в Европу, и с теми, кто остался тут. Сане я доверял больше, потому что знал, что он, как психолог, может переварить чужую боль, и она его не разрушит, и за час общения вывалил ему много тяжелых подробностей, которые он с интересом слушал. Я решил показать ему коллекцию своих осколков, которые вытащили из меня за первые два ранения.

— Такая маленькая пиздюлина? — удивился он, разглядывая осколок, который прилетел мне в голову. — Тут и сантиметра нет.

— А ты думал, что осколки — это куски железа с кулак величиной? Таким человека пополам перережет. Ну, как я? — спросил я его, чтобы понять, как я выгляжу.

— Ну, как тебе сказать, чтобы не обидеть… Постарел лет на двадцать, похудел килограмм на двадцать. В общем, выглядишь как мумия Рамзеса второго.

— Не очень, в общем?

— Посттравматический синдром есть? — задал мне Саня вопрос в лоб.

— Не знаю… Наверное, есть.

— Не сильно похоже, судя по тому, что ты мне тут рассказывал. У ПТСР есть три основных симптома. Сны о войне сильно пугающие есть?

— Да вроде нет. Сняться, конечно, пацаны погибшие, но так, чтобы я прямо просыпался в поту, такого нет.

— Хорошо. Нежелание говорить о войне и том, что там с тобой происходило есть?

— Тоже нет. Ты же видишь. Я наоборот бы выговорился.

— Повышенное психическое возбуждение?

— Чуть-чуть. Может, агрессивность повышенная.

— Тогда диагноз такой: ПТСР отсутствует, но необходимо тщательное наблюдение за своим состоянием. И выговариваться тебе нужно.

Мы ходили по дорожкам вокруг корпуса, и я продолжал рассказывать о тяжелых моментах, а Саня молча продолжал слушать и задавать точные наводящие вопросы, как он это делал на терапевтических сессиях. Было видно, что та жесть, которую я выливаю на него, его не пугает и не отталкивает. Сане всегда были интересны способности выживания человека в экстремальной среде.

— Книгу тебе нужно писать, — сказал и внимательно посмотрел на меня Саня. — Уникальный опыт.

— Книгу?! — опешил и растерялся я. — Ну, хер его знает…

— Я вырос на книгах и фильмах о войне. Книг и фильмов было много, но единицы из них можно назвать правдивыми и хорошими. А тут уникальное стечение обстоятельств: «Вагнер», заключенные, ты психолог. Это же просто невероятное везение. Говорю тебе как человек, учившийся в Литературном институте: «Не писать эту книгу — преступление!». Ты выжил и просто обязан рассказать людям о ребятах. О себе. И о том, что вы сделали.

— А что мы такого сделали? Это были наш долг и наша работа!

— В общем, подумай… Если согласишься, я тебе помогу!

После него посетителей стало больше. Весть о том, что я вернулся, быстро разлетелась по всем благодаря тому, что пацаны делились этой новостью с моими знакомыми, а Саня выставил в соцсети нашу совместную фотографию.

С утра в палату забежал взбудораженный главный врач.

— Константин, к тебе сегодня из Государственной Думы от фракции КПРФ посетители будут!

— Точно ко мне?

Главврач активно закивал головой.

— Точно. Если что, какие-то есть нарекания или пожелания, ты говори…

— Да вроде все в порядке?.. Пацаны, пожелания есть?

— Туалетную бумагу бы…

— Сделаем! — тут же отреагировал главный врач.

Главный врач ушел по своим делам, а пацаны стали вопросительно смотреть на меня.

— Я, честно, не в курсе.

После обеда приехали Дима и Алина, которые работали с депутатами и устроили себе пропуски от коммунистов. Алина, увидев меня, сразу же стала одновременно плакать и радоваться как ребенок, что я остался живым. Послушав их, я понял, что тут существовало четкое поверье, что из «Вагнера» возвращается один из десяти. Я стал убеждать их, что слухи о нашей смерти сильно преувеличены. После приехали Слава и Рома. Получить пропуск им не удалось, и нам пришлось общаться через сетку забора. Я переживал, что я сильно стрессану, узнав о том, что все мои бизнесы исчезли. Но все оказалось лучше, чем я думал. Я стал узнавать у ребят, как там продвигаются дела, и, к своему удивлению, понял, что у нас даже есть прибыль. Я принимал по десятку звонков в день от моих земляков с Дальнего Востока и от тех, с кем дружил в Москве, Калининграде, Сочи и других городах. Всем было радостно слышать меня, а мне было грустно от постоянного диалога внутри меня между «воякой» и «гражданским». Мне казалось, что я выжил случайно, по чьей-то ошибке в небесной канцелярии.

— Куча пацанов погибло, а я выжил. Почему так?

— Вина выжившего? Давай к психотерапевту иди со своими мудовыми страданиями.

После приехали ребята из моей компании: Костя, с которым я покупал всю амуницию, и Светка. Пропуска у них не было, и я предложил им перемахнуть через забор.

— Костян, ну мы же не на войне, чтобы через заборы прыгать. Мы взрослые серьезные люди.

— Вот вы инвалиды! — искренне стал возмущаться я, но вспомнил, что мы реально больше не в Бахмуте и тут есть слова: «не хочу» и «не буду».

Молькино

Через две недели я стал потихоньку передвигаться без костылей и восстанавливать навыки ходьбы. В это же время ко мне приехал конторский куратор и привез мне паспорт и билет до Краснодара, чтобы я мог доехать до Молькино, получить награды, деньги и забрать свои вещи. Я решил еще немного подождать, пока нога окончательно восстановится, и выдвигаться.

Рана постепенно заживала и я, подволакивая ногу, стал все больше ходить, все дальше передвигаясь без палочки.

В ноге было перебито очень много крупных вен, поэтому мне приходилось очень плотно перетягивать ногу эластичными бинтами, чтобы не открылись раны. С каждым днем я все меньше принимал обезболивающее и старался терпеть боль, которая обострилась при заживлении.

Еще через неделю я собрался и во второй раз проделал самостоятельный путь до Молькино. Казалось, что время пролетело как один день, но эйфории не было. Мне сорок один год. Большая часть жизни прожита, и теперь, как и после Чечни, мне придется без алкоголя и успокаивающих адаптироваться к мирной жизни.

Мне выдали все документы и вагнеровские награды. Ордена «Мужества», в простонародье называемого «Мужиком», и медали «За отвагу», к которым я был представлен по словам «Птицы», я не получил. Было обидно, но конторские меня обнадежили, что мои награды обязательно найдутся. Когда я выходил из административного корпуса, я лицом к лицу столкнулся с «Протоном». Увидев его, я вспомнил, как он мучил меня вопросом: «“Констебль”, ну, когда же нас оттянут на дембель?».

— Здорово, «Констебль»! — поздоровался он и обрадовался при виде меня. — Как сам?

— Хромаю помаленьку. А ты как?

— Контракт подписал. Уже как вольный.

— Ты хорошо подумал?

— Хорошо. Я еще там решил. Получу свободу и приду как вольный. Война — это мое.

— Мне надо тебя отговаривать?

— Нет, — ответил он с улыбкой.

Мы посидели покурили вместе с ним и разошлись.

Мне стало грустно, я вспомнил пацанов, которые погибли.

Из нашей банды, которая в октябре уезжала из Молькино, выжили я, «Магазин» и «Топор». Мой контракт был не окончен, и я все ждал, что мне скажут: «“Констебль”, ты остаешься здесь в качестве инструктора, а после поедешь поближе к передку. Там всегда работа есть».

Я на автопилоте слонялся по кабинетам и инстанциям и доделывал свои дела и встретил Андрея «Эрика».

— О! Здорово, Андрей! Рад тебя видеть живым и здоровым. Как ты? Как шея? — засыпал я его вопросами.

— Лучше, чем было.

Андрей поднял руку и показал, что она стала работать.

— Так тебя можно даже в цирк брать на работу с такой сноровкой!

— Не так все просто… Повезло, в общем-то. Мир не без добрых людей.

— О! Хоть у кого-то все в елочку срослось. Рассказывай.

— Ну узнал я, что главный травматолог к нам в госпиталь приезжает. Подхожу к месту, а там семьсот пятьдесят человек толкутся и все к нему норовят попасть на прием и в Россию улететь. Думаю: «Без вариантов». И тут пробегает мимо Мамаш. Здоровый такой парень. Врач. Чеченец, по-моему. Говорю: «Мне имеет смысл тут толкаться?». А он: «Ты, что гонишь?! Конечно! Пошли за мной!».

— Поперло тебе значит?

— Я захожу, а там сидит травматолог главный и невролог. Мамаш говорит: «Вот это у нас интересный случай», и что-то им на медицинском бла-бла-бла. Травматолог говорит: «Подними руку», я поднимаю ее, а она всего на пятнадцать процентов поднимается, и все. Он говорит: «Понятно. Боли есть?». Я говорю: «Есть. Такие, как ток по позвоночнику».

Он посмотрел на меня и говорит: «Завтра борт на Россию. Собирайся».

— Меня тоже через этот госпиталь вывозили, но быстро.

— Так ты «Вэшник». Там же, как получилось дальше… Приезжает за нами автобус и зачитывают списки, кто едет сегодня на аэродром. Нас еще перед этим в гражданское переодели. Мы все на изжоге, сам понимаешь. Зачитали списки, а из всех, кто уже на низком старте, я и еще человек десять назвали, — растерянно почти прошептал «Эрик». — И я просто вижу их глаза… Это пиздец.

Андрей быстро переключился на позитив и, хлопнув пару раз своими ресницами над голубыми глазами, продолжил.

— Ну и все, едем непосредственно грузится на борт. Прилетели в Анапу. «Все, ребята, расслабьтесь. Вы на Родине. Здесь спокойно и тихо. Сейчас приедете, вас покормят». Знаешь, такое ощущение, думаешь: «Да ну нахер! Так не бывает». Привезли в отель, расположили, сразу же покормили. И вот два пацаненка у меня в номере были… Один только пошёл в душ и ему «Помилование» сразу приносят. «Давай, собирай вещи. Ты переезжаешь в другое место.

В отель для помилованных». Второму тоже. А там пацаненок был, с которым я и по воле знаком, и в госпитале вместе были. Я его к себе в номер. И всё. Мы когда одиннадцатого февраля прилетели на Россию, в итоге в апреле мне только сделали КТ. Мне сразу хирурги сказали: «Андрей, пока ты не начнешь разрабатывать руку — через слезы, кровь, боль — она у тебя работать просто не будет». Я, конечно, начал ходить в тренажерку, разрабатывать. У меня руки тряслись прямо. Думал: «Хотя бы статику отработать на брусьях. Хотя бы просто стоять на двух руках». Руки колотятся. Особенно правая. Начал там кое-как два раза отжиматься. А на лагере я брусья делал по десять раз с грузом по тридцать килограмм смело. А тут два раза без ничего. Турник тоже самое. Начал там по чуть-чуть ган-тельку, — веселее заговорил «Эрик». — Смотрю, плечо начало подтягиваться кверху! Начала рука уже выше подниматься. Схожу в душ в номере и руку принудительно положу на стенку и начинаю её тянуть. Больно, спору нет, а что делать?

— Герой! — восхищался я, слушая Андрея и представляя, через что ему пришлось пройти.

— Ну, как герой?

Он пожал плечами.

— Едем на КТ, а у меня контракт заканчивается двадцать второго Апреля. А двадцать первого у меня утром рано операция. Я приезжаю с вещами уже, потому что не знаю, вернусь я в отель или нет. А я уже был в отеле для помилованных. Короче, приходят они за мной в восемь утра, спускаемся, я ложусь, они колют мне укол, маску накидывают, я обрубаюсь, — тараторил «Эрик», но вспомнив про врача, добавил: — Был московский нейрохирург. Я говорю: «Есть какие-то риски?». Он: «Да какие риски? Успокойся, достану и всё будет хорошо». Объяснил по-человечески, внушил доверие сразу. Знаешь, когда общаешься с человеком, сразу видно по человеку, что он знает свое дело. Ну суть в том, что в восемь часов я лег, а в десять тридцать также утра меня уже перегружали в палате на койку. Он говорит: «Да все нормально, я даже тебе мышцы шеи не резал. Так аккуратненько достал». Но видишь, он мне достал те, которые опасно сидели около позвоночника. Либо удар в шею сзади, либо ДТП — это всё, пиздец. А так у меня сбоку ещё восемь штук сидит. Один в ухе сидит. А что, теперь буду ходить с металлом, звенеть.

— Так у меня тоже в ногах штук надцать мелких.

— Ну и на следующий день я смотрю, мест нету ни хера в госпитале, а это девятиэтажка. И мне стало не по себе, что я с какой-то хуйней лежу в палате, а пацаны без рук, без ног — в коридоре. Я просто подхожу к хирургу к этому на перевязке, говорю: «Слышишь, у меня всё нормально?».

Он говорит: «Воспаления нет». Ну я ему объясняю этот момент с ранеными, и он меня понял. Получается, домой я уехал двадцать восьмого апреля. Обходной лист уже был подписан, и просто ждал вещи.

— В общем, на неделю подзадержался всего.

— А тут еще, прикинь… Давай мне названивать люди. И дочка звонит. А я чувствую, что-то не то. И она меня спрашивает: «А как ты ходить теперь будешь?».

Я не понял, говорю: «Ногами». А она плачет и говорит: «Так нам сказали, что у тебя ног нет…». Вот люди! Прикидываешь? Распустили слух по Брянску, мол, у Андрюхи ноги оторвало. Хорошо, что телефон был с камерой. Вот такая херня.

— А тут-то ты чего?

— Так за наградами.

Мы поболтали с «Эриком» еще пару минут, обнялись и разошлись. Напоследок я зашел в помещение, где мы ночевали в первую ночь, и вспомнил, как мы смотрели на уезжающих на передок «дембелей».

Через час я ехал в сторону Краснодара, чтобы увидеться со своими приятелями, которые в октябре привезли меня сюда. Они встретили меня, сводили погулять в парк Галицкого и на футбол. Я переночевал у Димы и поехал обратно в Москву. Поезд тронулся и, постукивая колесами на стыках рельс, понес меня прочь, в сторону будущего.

— Тебе же не в первый раз переживать возвращение назад. После Чечни прожил же, не умер, — стал подбадривать меня мой вояка.

— Так я тогда был пацаном. Что мне нужно было? Набухаться, телок и мороженного.

— Тем более. Теперь ты вообще мужик сорокалетний. Просто делай дела на автомате и постепенно отпустит. А мог бы тогда назад уехать. Чуть контракт не подписал тогда.

— Да, если бы не позвали тогда в Японию работать, уехал бы.

— Повезло тогда. Они там сразу попали в замес. Из двухсот человек, человек сорок задвухсотило.

У меня оставалось одно важное дело, которое я больше не мог откладывать. Еще находясь в Клиновом, я попросил Адика найти мне телефоны родственников пацанов, которые погибли. Надежды на это было мало, но телефон брата «Цистита» и жены Сани «Банура» мне родили. Телефон родных Вындина никто не знал. Единственное что я знал, это то, что Артем был из Ленинградской области.

Дождавшись вечера, я дрожащими руками я позвонил брату «Цистита» и сильно испугал его этим звонком. Он подумал, что звонят по каким-то серьезным вопросам и у него теперь будут проблемы.

— Не переживайте. Я командир подразделения, в котором воевал ваш брат. Я просто хочу выразить вам соболезнования и сказать, что ваш брат был хорошим человеком и героем.

— Спасибо…

— Если вам понадобиться какая-то помощь, обращайтесь. Это мой телефон.

— Хорошо.

Я выдохнул и положил трубку. Я несколько раз видел, как это делают в кино, но не предполагал, что мне так трудно будет сделать самому. В груди стоял ком из невыраженных, тяжелых и сдавливающих мою грудную клетку чувств и ощущений. Мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы восстановить дыхание, прежде чем я стал способен думать и набрать жене «Банура» в Ростов на Дону.

Разговор с ней прошел для меня более четко и спокойно. Мне удалось взять себя в руки и разговаривать немного сухо и официально, но с должным уважением и сочувствием к ее горю.

— Спасибо вам, Константин. Для меня это было очень важно.

— Если, что… Звоните. — сказал я и повесил трубку.

Долги перед бойцами чьи контакты я нашел, были закрыты. Впереди меня ждала самая желанная и волнительная часть — поездка домой к родителям и семье брата. Там же, во Владивостоке я планировал завершить свои дела с военкоматом. Да! Еще был долг, перед Натальей, которой я обещал найти и привести собаку хаски. Нужно обязательно ее будет как-то найти и подарить ей щенка, потому что я дал ей слово командира «Вагнера».

На следующий день я поехал на вокзал и попрощавшись с пацанами залез в поезд. Удобно разместившись на нижней полке, я пристроил свою ногу так, чтобы ее никто случайно не задел и стал ждать отправления, украдкой разглядывая соседей. В купе вошла красивая проводница в форме и проверив наши паспорта и билеты, вышла.

— Давайте знакомиться. Григорий, — протянул руку мужчина, сидевший напротив.

— Добрый день. Меня зовут «Констебль».

15 мая 2023 — 15 мая 2024 года

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

Вспомним всех поименно,

горем вспомним своим…

Это нужно — не мертвым!

Это надо — живым!

Р. Рождественский

Эта книга появилась на свет благодаря стараниям и участию большого количества людей, которые помогали ее писать.

Мы хотим выразить вам всем благодарность, за вашу помощь и поддержку. Когда мы решили ее написать, нас поддержал в этом Денис С., который периодически выходил с нами на связь. Затем появилась идея, сделать эту книгу не просто рассказом Кости о его пути, а полноценной хроникой 3 взвода 7 Штурмового Отряда. Спасибо вам всем, кто помогал своими личными историями и активным участием в восстановлении боевых событий конца 2022–2023 годов, когда ЧВК «Вагнер» штурмовало город Бахмут (Артемовск). Часть позывных была изменена по просьбе бойцов, а часть попросили оставить позывные в оригинале. Спасибо «Басу», за то, что он первым откликнулся и принимал участие в создании и восстановлении реальных событий от самого начала и до конца. Привет и его собаке «Девочке», которую доставили ему журналисты Сергей и Александр, при участии командира «Крапивы». Которая впоследствии родила девять щенков, тайно вывезенных в себе из зоны боевых действий. Спасибо командиру взвода «Крапиве» и его заму «Птице», за незримое участие в создании этой хроники. Спасибо Володе «Горбунку», без которого огромная часть истории взвода осталась бы неизвестной.

За его обширные и честные рассказы о происходящем. Спасибо «Айболиту» и «Абакану», которые тоже прямо и косвенно принимали участие в создании этой книги. Спасибо Адику «Сезаму» и Андрею «Эрику», с которыми мы встречались лично и заразились от них неуемной энергией, юмором и особенным стилем повествования. Для понимания специфического языка на которой говорят некоторые герои, мы составили глоссарий, чтобы сохранить колорит разговорной речи с использованием военного сленга и блатной фени. Спасибо «Зефу», который внес свой вклад. «Прутку», за два великолепных рассказа о первом штурме и ночном штурме частника. Спасибо «Бобо», за его рассказы о минно-подрывных мероприятиях, «Талсе» за рассказ о медицине и «Пегасу», за рассказ о работе БПЛА. Спасибо «Максу» и «Древнему» из группы эвакуации, которые поделились своими историями. Спасибо «Люгеру» за информацию об оружейке. Спасибо нашему другу «Манфреду», за подробные консультации по вопросам РЭБ и других технических устройств, без которых уже немыслима современная война.

Спасибо моей жене Дарье, которая вместе со мной слушала все рассказы Кости, поддерживала меня в моей работе и давала ценные комментарии по сюжету и написанию книги. Благодаря ее пониманию и заботе я вечерами имел возможность писать эту книгу. Спасибо «Васо», Ивану и его жене Соне, которая помогла нам найти очень важного человека, который расшифровывал наши записи. Спасибо тебе за это наш неизвестный анонимный друг Дмитрий, с которым мы так ни разу и не встретились. Спасибо Нине Николаевне — нашему идейному вдохновителю и редактору, без чьей помощи наш текст так бы и остался дилетантским чтивом. Спасибо всем тем ребятам, которые поддерживали нас, когда мы рассказывали им про этот проект и убеждали нас, что это важно. Особенно «Гарику», благодаря которому я смог попасть к Косте в госпиталь. Отдельная благодарность Андрею Валерьевичу «Танцору». И, конечно, спасибо всем бойцам ЧВК, Министерства Обороны, других подразделений, которые упоминаются в этой книге. Я надеюсь, что это книга попадет каждому из вас в руки и вы прочтете в ней про себя. Многие из героев этой книги по-прежнему продолжают воевать и находятся на разных участках фронта СВО.

Мы с уважением относимся и к бойцам противоположной стороны, которые достойно сражались и выполняли поставленные задачи. За исключением националистов, заваривших эту кашу.

Отдельная благодарность военным блогерам, которые освещают происходящее и которых мы смотрим и слушаем: вечно живому Владлену «Татарскому», Админу и Даниилу Бессонову, дону Педро из Испании, Кириллу Федорову, который пригласил «Констебля» к себе на прямой эфир, проекту War Gonzo и его основателю Семену Пегову, Разведосу, нашим друзьям с тг-канала «Свидетели Байрактара», Сане из Флориды, лично товарищу Сладкову, непревзойденному Филатову и конечно Юрию Подоляке.

Лично от «Констебля» и бойцов огромная благодарность Александру Харченко и Сергею Шилову! За то, что приходилось вас останавливать, когда вы рвались в свой журналистский бой. Испытываем огромное уважение к Вам за вашу журналистскую смелость. Вы были с нами и освещали наш путь.

А самое главное спасибо моим родителям, что воспитали меня правильно! Папа, спасибо тебе, что привил мне любовь к истории и научил думать и самостоятельно анализировать факты, чтобы не поддаваться на манипуляции. Научил любви к Родине и ее истории.

ГЛОССАРИИ

А

арта — артиллерия

АТОшник — боец ВСУ, который принимал участие в АТО (Антитеррористической Операции) на Донбассе

Б

бабки — финансы, деньги

базар — разговор

БГ- быть в боеготовности, то есть способным к боевым действиям

броник — бронежилет

ботать по фене — разговаривать на криминальном жаргоне

В

валить — убивать

ВДВешник — боец, служивший в Воздушно Десантных Войсках (Войсках Дяди Васи Маргелова)

Вэшник — личный жетон был с буквой «В», что говорило, что он пришел в «Вагнер» добровольно.

вертухай — работник УФСИН — Управление Федеральной Службы Исполнения Наказаний

ВСУ- Вооруженные Силы Украины

ВСУшник — украинские военные. От ВСУ (ЗСУ — Збройны Сылы Украины)

воланчик — бомбочка для БПЛА, переделанная из подствольной гранаты

вояка — профессиональный военный

втыкаться — конфликтовать, спорить

втащить — ударить

выход — звук артиллерийского выстрела

вытек — истек кровью, умер от потери крови

Г

гарем — не авторитетная часть заключенных.

гасить — подавлять

гаситься — избегать, прятаться

глаза — камера наблюдения, наблюдатель

гнал — нести чушь, говорить ерунду и околесицу

грев — подарок

Д

двухсотый — убитый (мертвый)

десант, десантура — боец, служивший в Воздушно Десантных Войсках (Войсках Дяди Васи Маргелова)

дрочку — муштра, чрезмерные тренировки и обучение

до талого — до последнего

духовка — мужество и боевой дух

дуру гнать — говорить заведомую чепуху и ерунду

дубак — работник УФСИН

Ж

жмур — покойник

жевануть — не суметь доказать свою правоту и свою точку зрения

3

завалить — убить

залетчик — от слова залет — боец, нарушивший правила и совершивший действие, нарушающее взятые на себя обязательства

загаситься — спрятаться, избежать опасности

запятисотится — «пятисотый» (дезертир), попытаться избежать дальнейшего попадания в зону боевых действий

западло — низко, ниже чести и достоинства

заморачиваться — беспокоится, зацикливаться

закинуться — съесть, проглотить

по-зеленой — получить разрешение действовать свободно и без последствий

К

Кашник — боец из проекта «К», из заключенных

качели — диспут по отстаиванию своей позиции с точки зрения «понятий».

контора, конторский — ЧВК «Вагнер», принадлежащий к ЧВК

косяк — проступок, вызывающий порицание со стороны других, нарушение общепринятых правил

котловая хата — камера в тюрьме, в которой распределяют нелегальные блага между всеми заключенными

конь — крепко заваренный чай, смешанный с кофе и сгущенным молоком

кипишь — неконструктивное выяснение отношений, тревожность в поведении

кубатурить — придумывать, используя весь интеллектуальный потенциал мозга

Л

ленточка — передовая

локалка — отдельное место внутри общей территории зоны, где содержат заключенных с особым статусом пребывания.

М

малолетка — колония для несовершеннолетних преступников мент — полицейский

молотки — кулаки

мобик — мобилизованный

мочить — убивать

музыканты — члены ЧВК «Вагнер»

Н

набить коны — договориться с обоюдным интересом быть на измене — необоснованно тревожиться сверх меры «на нуль» (укр.) — передовая позиция

накат — штурм позиций

накосячить — совершить действие, нарушающее взятые на себя обязательства

нахлобучить — отругать, проучить

не прокатят — не пройдут

недельки — плохо обученные новички, срок жизни которых на передовой длится неделю

немцы — ВСУ в следствии националистической политики и крестах на военной технике

ништяки — деликатесы

ноль — передовая

О

обезбол — обезболивающий препарат

опорник — опорный пункт обороны

ОПГэшник — член ОПГ (организованной преступной группировки)

оркестр — ЧВК «Вагнер»

осадки — обстрел

откатиться — отступить назад

отмазки — отговорки

отстреляться, отмазаться — обосновать свою правоту в тех, или иных вопросах

откусаться — см. отмазаться

отрядник — начальник отряда заключенных

оттяжка — дальняя, тыловая позиция, место отдыха

П

пасти — следить

пикселька — раскраска формы ВСУ

перепрошить — перенастроить

передернуть — мастурбировать

передок — передовая позиция на линии боевого соприкосновения

прикинуться ветошью — спрятаться, делать вид, что тебя тут нет

проектант — заключенный из «Проекта» привлечение к службе заключенных

прогон — общее объявление, которое касалось всех заключенных

подстерся — выбыл из подразделения из-за ранений и потерь подтянули — позвали в связи с ситуацией

положенец — криминальный авторитет поставленный смотреть за порядком в зоне

полька — польский беззвучный миномет

понторез — хвастун

понт — смысл, выгода

понятия — законы уголовного мира, регламентирующие понятия правильного и не правильного поведения в тюремной системе координат

ПОМка — противопехотная осколочная мина

понты — хвастовство, бахвальство

пополняхи — пополнение из вновь прибывших бойцов

приблуды — удобные дополнительные детали

промка — промышленная территория

птица, птичка — БПЛА, беспилотный летательный аппарат

ПТСР — пост травматическое стрессовое расстройство у военнослужащих находящихся в зоне боевых действий

Пятерка — 5 взвод 7 ШО (штурмового отряда). Соседи с запада

Р

разгон — распределение трофеев поровну между всеми бойцами

разгрузкой — специальная жилетка, или пояс с кармашками для автоматных магазинов и гранат.

разбирать — разрушать, выводить из строя

рамс — спор, разбирательство

растяжка — ловушка с использованием мины и натянутой поперек движения тонкой струны, задевая которую, идущий активизирует мину и подрывается

расклад — обстоятельства

раскачать — объяснить другим свою правоту

РВ — развед взвод 7 ШО (штурмового отряда). Соседи с востока. РВшники — см. «РВ»

рисанулись — хвастались, обещали то, чего не могут сделать

рожа автоматная — уголовник, служивший на государство в рядах вооруженных сил

С

сечь фишку — понимать

сливаться — 1. Выговаривать свои переживания, 2. Пытаться увиливать от задачи

спэшл — боец отряда специального назначения

спалился — проявил свою настоящую сущность

срочка — срочная служба в армии

статья УК РФ «228 часть 4» — распространение наркотических веществ

стенка — место для расстрела

стирать — убивают

Т

танчик — танк

теплак — тепловизор, прибор ночного видения

терра инкогнито — неизведанная земля

трехсотый — раненый

трассер — посыльный

ТМка — противотанковая мина

терки за понятия — диспут о морально — нравственных ориентирах по тюремным законам.

У

убитый — человек в наркотическом опьянении

укреп — система окопов, траншей и блиндажей, защищающая позицию

урка — злостный преступник-рецидивист, отличающийся дерзким характером

УФСИН- Управление Федеральной Службы Исполнения Наказаний

УФСИНовец — служащий УФСИН

Ф

фарт — удача

фартовый — удачливый

феня — уголовный сленг, при помощи которого общаются в криминальных кругах

фишка — наблюдательный пост

фишкарь — часовой, постовой

X

хата — камера в тюрьме, любое жилое помещение

халяву — бесплатно, даром

хэбэшные — хлопчато — бумажные

Ц

централ — центральная распределительная тюрьма

Ч

частник — частный сектор, часть городской застройки, состоящая из частных домов

чел — человек

черноход — идейный преступник

Четверка — 4 взвод 7 ШО (штурмового отряда). Соседи по боям в Бахмуте.

чифирь, чифир — очень крепко заваренный чай. 100 грамм чая на 200 мл воды

чуйка — предчувствие

Ш

шконка — кровать

Щ

щемить — создавать постоянные серьезные проблемы качеству жизни, снижать качество жизни

Content

Л. Константин и др Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Штурм Бахмута, позывной «Констебль»: повесть Константин Л., Александр С.

Умирать не больно…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОДГОТОВКА

Все шло не по плану

Квест «Попасть в Вагнер»

Сборы

Дорога в Молькино

Контракт и лагерь

Вагнеровцы

Подготовка

Дорога к «передку»

Красногоровка

Майями

Я — «комод»

Проект «К»

«Обращение к ЧВК»

Адик «Сезам» — потомок Чингиз-хана

Совет в Филях и знакомство с бойцами

Слаживание

Помощник пулеметчика «Цистит»

Полигон

Хаймерсы

Попасная

Ожидание и новые командиры

На низком старте

«Хозяин»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В ПОЛЯХ ПОД БАХМУТОМ

Клиновое

На «передок»

Зайцево и передок

Укреп «Перекресток»

Штурм

День второй. 28.11.22

Логистика

Начало «наката»

Последний рубеж

Ночной бой

30.11.22

Движение, это жизнь

Группа «Тимофея» — работаем на запад

На север: АЗС «Параллель»

Саботаж и сопротивление

Еще один штурм

Колоколенка

Штаб и командир

Пополнение и медики

Бои за заправку

«Антиген»

Massacre — резня

Продвижение на запад и ночная жизнь

Перевязки

Пленные

Первый отдых

Завод «Рехау» — «Дядя Вася»

Бой у АЗС «Параллель»

Штурм с разведчиками

Обстановка налаживается

Темная ночь, только пули свистят по степи…

Идем дальше

«Пидары»

Штаб. Зайцево

Изменение логистики

«Лучники»

Новый друг

Дорога в штаб на совещание

Штурм блиндажа

Блиндаж у стелы «Бахмут»

Контратака

«Дядя Вася»

Укрепление позиций

«Пятисотый» и медики

Ротация

Звонок домой

Второй день ротации и воспоминания

Обмен пленных

Штурм западного угла траншеи

Обстановка на 31 декабря

Академия командиров

Подготовка и штурм

Прогулка с командиром

Поход в штаб

Новый 2023 год

Деды

Совещания с командирами направлений

Потеря позиций

«Бобо»

Зайцево — Передок

Косячники

Копай, минируй, смотри за оружием и небом

Наш «спецназ»

«Прапор»

Штаб, план командира и штурм восточного угла

Штурм потерянной позиции

Адреналин и рассказы про разведчиков

«Бренди»

Удержание позиции

Газовая атака

Подготовка к атаке на лес

Штурм рва и опорников в лесу

Продолжение штурма

«Артек»

Гпавное закрепиться!

Отряд имени «Бориса Джонсона»

Экипировка и вооружение

Переезд «Дяди Васи»

«Танчик», а не «пятисотый»

Пропавшие без вести

«Констебль», пустота и мыши…

Пробный штурм западной части

Штурм КСП

Современная война

Паранойя

Соседи разведчики

Вторая ротация

Город и тыл

Украинские «двухсотые»

Два солдата

«Непонятки» с соседями

Командиры направлений

Неудачная ротация

Добрый сосед «Киото»

«Горбунок» — человек-война

Разведка «тяжей»

Дебют «Абакана»

Штурм «Острова»

Пленные

Контратака «немцев»

Следующий день

Постапокалипсис и «Безумный Макс 4»

«Крапива»

Домашняя обстановка

Контратака

Последние укрепы в поле

Штурм солевой базы

Захватили — закрепись!

«РЭБ»

Строгий, но справедливый «Бас»

Красавчик

Командир среднего звена

Подготовительные мероприятия и отпор ВСУ

Нервы войны

Война и мир

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ГОРОД

Первый бой за Micme Бахмут (Артемовск)

Большой Троицкий переулок

Начальник штаба

Вторая попытка захода в Бахмут (Артемовск)

Третья попытка входа в Бахмут (Артемовск)

Журналисты

Мирные

Идем дальше

Живые и мертвые

Бахмут

Поиск погибших товарищей

Госпиталь

«Эрик»

Госпиталь № 3

Возвращение

Назад в Бахмут

«Передок»

Война

Утро следующего дня

Храни дисциплину, и дисциплина сохранит тебя

«Вертухай»

Изменение «струн»

Дела военные

Новый дом — новые задачи

Новый взвод

Опять и снова

Швейная фабрика

«Мне нужны мои друзья-американцы!»

Луганск

Ростов-на-Дону

Москва

Посетители

Молькино

СЛОВА БЛАГОДАРНОСТИ

ГЛОССАРИИ