Валерий Хайрюзов

Добролёт

Повесть, рассказы, пьесы

© Хайрюзов В.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Удав заглотил

Предложение поехать в Нижнюю Тутуру поступило от Сергея Савина, который после ухода на пенсию уехал, как он сам писал, комендантом таёжного аэродрома, куда время от времени залетают вертолёты, которые обслуживали геологов и нефтяников, да иногда садятся, выполняя срочные санзадания. Но было в его голосе ещё что-то такое, чего он не договаривал, и я решил, что ему нужно принять какое-то решение, о котором он не захотел говорить по телефону. Побывать на аэродроме своей молодости было моей давней мечтой. К тому же Савин предложил посмотреть свой новый самолёт и по возможности даже полетать на нём. До отъезда в Москву у меня оставалось три дня, и я решил: всё, еду в Тутуру! Хорошо сказать, еду! Это раньше: приехал в аэропорт, сел в самолёт – и через час тебя встречают северные лайки и таёжный народ, для которого прилёт самолёта всегда был событием. А сейчас надо ехать на автовокзал, узнавать, есть ли билеты, потом дожидаться видавший виды полуразбитый автобус и почти сутки по такой же разбитой дороге тащиться в северную даль. Все мои сомнения разрешил Серёга, он перезвонил в мой гостиничный номер и сообщил, что к нему собирается ехать ещё какая-то Ксюша, он уже дал ей мой телефон и она заедет за мной. То, что меня прихватят в качестве попутчика, мне понравилось больше всего, и так все дорожные заботы отпали сами собой.

Вскоре позвонила Ксюша и сказала, что уже подъехала и чтоб я выходил на улицу. Ласковое, почти детское имя предполагало молоденькую девочку или девушку, но её голос напомнил воспитательницу детского сада, которая за какую-то провинность решила поставить меня в угол!

«За такое время по тревоге собираются только солдаты в казармах», – мелькнуло у меня в голове. «Выходи строиться!» Тоже, нашла мальчика! Но деваться было некуда, команда поступила, надо её выполнять, тем более, как говорят, голому собраться только подпоясаться. Я скинул в дорожную сумку пасту, зубную щётку и, похлопав по нагрудному карману, чтобы убедиться, что документы на месте, закрыл дверь на ключ и поспешил к выходу. Через минуту уже с крыльца я разглядывал подъезжающие к гостинице машины и гадал, какая же из них будет за мной. И тут стоящая неподалёку «ауди» подмигнула мне фарами. Я, ещё не до конца уверенный, что подмигнули именно мне, подошёл и приоткрыл дверцу. Снизу вверх на меня большими чёрными глазами глянула японка. Я решил, что ошибся, и хотел уйти, ведь Сергей сказал, что за мной заедет женщина с нормальным русским именем! А тут на тебе! Машина – немецкая, за рулём сидит с будто вычерченным циркулем лицом восточная женщина, с гладко уложенной причёской и в импортном джинсовом комбинезоне…

– Чего стоите? Садитесь! – коротко бросила она. И слова были сказаны чисто по-русски! Конечно, я был расстроен, с какой скоростью меня выдернули из гостиничного номера, и сам того не желая, раздражённо, и скорее для того, чтоб убедиться, что эта машина действительно приехала за мной, переспросил:

– Вы это мне?

– А кому же ещё? Вы Дылбин?

– Нет, я Какдылбин, – с небольшой паузой поправил я.

– О-о-о! – протянула жещина. – Извините, по телефону не расслышала. Так как к вам обращаться?

– Как вам будет удобно. – И тут же членораздельно, с нажимом произнёс: – Я Вя-че-слав Николаевич Как-дыл-бин.

– Да-а-а! Попалась! – рассмеялась она и тут же добавила: – У нас в классе был мальчик, мы его звали Вяча-Кляча! Значит, это вы, Вячеслав Николаевич, будете моим пассажиром?

Та детская непосредственность, с которой она вспомнила про мальчика, меня совсем не задела. Ну не отвечать тем же почти незнакомому мне человеку! И эта детская кличка про Вячу-Клячу вернула меня на землю, так мог сказать человек, выросший на той же земле, где жил и я. Да и на возрастную Клячу я пока что ещё не тянул, вон собрался за пару минут!

– Сергей сказал, что раньше вы тоже летали? – выждав паузу, произнесла она.

– Что значит тоже?! – Всё моё существо встало на дыбы, вот так, походя, и, главное, с таким пренебрежением меня ещё никто не загонял под одну планку со всеми летающими насекомыми! И тут какая-то джинсовая кукла решила походя посягнуть на самое святое, что с возрастом поселилось во мне, мол, и мухи тоже летают! Но, видимо, почувствовав, что разговор приобрёл нежелательный оборот, она быстро попыталась исправиться:

– Сергей мне что-то про вас рассказывал, но я вам уже говорила, что связь была плохая. Да и память у меня девичья.

«У неё, видите ли, девичья, а у меня, выходит, стариковская», – мелькнуло в голове. – Тренировать надо! – быстро и, скорее всего, по привычке одной фразой ставить людей на место буркнул я. – Вы не пробовали играть в шахматы или разгадывать кроссворды? Помогает. Надеюсь, у вас со слухом всё в порядке? Ещё раз повторю, да, я летал. И, кстати, был пилотом первого класса!

Это был уже мой прокол, который подтверждал, что я всё ещё живу прошлым, и, не успев захлопнуть за собой дверцу, начал показывать, вот, мол, какой я особенный и со мной легко не прокатишься.

– Ну, приказывать вам… – Здесь она сделала маленькую паузу. – Первоклассному пилоту, не могу и не имею права. Поскольку я всего лишь гимназистка седьмого класса. И пью самогонку заместо кваса! Или как там на вашем лётном сленге, обыкновенная стю-ю-ра! Но, себе в утешение, скажу, не такая уж никудышная. Отлетала несколько лет, много чего повидала. – И, показав на кресло, добавила: – Садитесь рядом, там на заднем сиденье у меня разные коробки. Даже багажник ими заполнила.

Вот про багажник она сказала зря, вначале я даже хотел съязвить, что привык ездить в багажниках, но вовремя прикусил язык. Когда тебе отведена роль пассажира, ты невольно попадаешь в зависимое положение, твоя задача – сидеть спокойно, не отвлекая водителя от дороги. Ты едешь, а состояние такое, как будто тебе сунули ведро, полное воды, и ты всеми силами стараешься не расплескать его. Что водитель скажет, то и надо делать. В конечном итоге она, а не ты несёшь ответственность. Тем более что второго спаренного штурвала, как на самолёте, на машинах пока ещё не предусмотрено. Хочешь ехать – сиди и не рыпайся, молчи! В конце концов, не хлопать же дверью!

Однако после упоминания «гимназисткой седьмого класса» на память пришла песенка времён Гражданской войны, и я тут же её с удовольствием исполнил:

Ах, шарабан мой,

Оббитый кожей,

Куда ты лезешь

С такою рожей!

Солдат – российский,

мундир – английский,

сапог – японский,

водитель – омский.

Ксения выслушала мою в общем-то вызывающую арию смиренно и даже с какой-то замороженной улыбкой.

– Вы что-то легко оделись, – заметила она. – Я посмотрела прогноз, обещают дождь и понижение температуры. Сейчас осень, может выпасть и снег Там всё-таки Север. И прошу вас, пристегнитесь! А то едва тронемся, этот «немец» напомнит о себе. – Ксения кивнула на привязной ремень.

– Что ж, придётся подчиниться старшей на борту, – решил я.

– Вячеслав Николаевич, вы на меня не сердитесь, это издержки профессии, – примирительно и как бы доверчиво произнесла она. – Нас учили, что во время рейса забудьте обычные для нормального человека слова: не хочу, не могу, не буду, не знаю! На своей работе мне приходилось быть поваром, медсестрой, нянечкой, санитаркой, уборщицей, а если понадобится, то и пожарным. Ну, в общем, универсальным солдатом. – Она протянула левую руку и помогла мне застегнуть привязной ремень. – А ещё нас научили правилу открытой руки. Это подавать пассажиру кофе, воду, чай так, чтобы случайно не ударить локтем.

– Спасибо! – поблагодарил я и поправил на животе ремень безопасности.

Пока что меня ничего не связывало с сидящей рядом Ксюшей, дверка была захлопнута, ждущий команды мотор тихо и почти незаметно подрагивал от нетерпения. Конечно, у меня ещё оставалась возможность выйти, но я уже знал, что, поддавшись минутной слабости, сам себя и наказал, пристегнув по её просьбе ремень. Я как бы и её пристегнул к себе, вернее, наоборот – это сделала она. А дальше можешь говорить, можешь держать и вертеть в голове обрывки своих мыслей.

Когда она напомнила мне, что я когда-то тоже летал, то мимоходом засадила мне под сердце занозу, а думать о себе в прошлом времени не хотелось. Моряки не любят слово плавать, намекая, что плавает только дерьмо. В авиации всё, что оторвалось от земли и оказалось в воздухе, можно считать ангелами, а пастухом для них был Илья Пророк. И если ты начинал выказывать своё непослушание, он мог и прорычать, и ударить по земле огненным бичом и громовым голосом напомнить, кто в доме хозяин. А у пассажира, привязавшего себя к креслу ремнём, остаётся одно право – перекреститься перед взлётом и, чуть что, пожаловаться или попросить водички у стюардессы, она на борту вроде няньки, санитарки или официантки. Но и она может исполнить только то, что написано в инструкции. В полёте у неё всё расписано, каждое движение, каждый жест, а если что-то пойдет не так, то сделать стойку и отрезать: «Вам это не положено!» Хотя в авиации самое любимое слово как раз другое: «Нам – положено!» Кто и когда это положил и кто отменил – неизвестно. Неожиданно я понял, что плохое настроение рождает в душе злобных гномиков, и они, только дай волю, сожрут тебя с потрохами.

Мы ехали по городу и молчали. Время от времени Ксения, не доверяя проложенной между домов дороге, тыкала пальцем в экран навигатора. И мне казалось, что в этом был весь смысл её сегодняшней жизни, когда, не выходя из машины, как из командного пункта, можно было купить билеты в театр, заказать билеты на самолёт, пригласить доктора или мужа на час. У меня возникли смутные предчувствия, что замолчала она не зря, в том есть и моя вина; скрытых и молчаливых людей недолюбливают и побаиваются, и я решил, что надо не давать плохому настроению ход.

– Ксюша, можно буду так вас называть, вы мне напомнили рекламную стюардессу, летающую в «Japan Airlines», которую авиакомпания размещает на рекламных щитах? – Я решил смягчить нахохлившуюся тишину и зайти, как говорят картежники с «червей». – Когда вы заговорили со мной, то я подумал, что вы человек почти военный, вам только не хватает портупеи.

– От автомата я бы не отказалась! – И рассмеялась, скосив на меня свои восточные глаза. – А это, – провела пальцем вокруг лица, – мне досталось от папы. Он чистокровный бурят. Жили мы в селе Саган-Нур, что в переводе с бурятского означает Белое озеро. У нас, когда спрашивали, кто и откуда ты, то отвечали так: я не бурят и не русский, а чисто салагурский. Иногда моя внешность помогала, а иногда и мешала. Когда у нас были чартерные рейсы в Токио, многие пытались говорить со мной по-японски, а в Пекине – по-китайски. – Ксения на минуту замолчала. – Внешность – это приложение, главное – работа. А вы знаете, у бортпроводниц она не сахар. Тянешь лямку, но обязательно с улыбкой, мол, у меня всё хорошо, всё превосходно. Что-то не видела я моделей, из рейса в рейс катящих объёмные чемоданы и спящих на ходу, как лошади. За всё приходится платить, и за любовь к своей профессии тоже. Хотелось побывать в разных странах, и даже, как сегодня, с первоклассным лётчиком поехать на забытый аэродром. Девочки шли на вылет, как на праздник или как в театр. В салоне самолёта мы, как актрисы, постоянно на виду, нас разглядывают: как одета, какая причёска, туфли и всё прочее. Если нечем себя занять, можно поглазеть на бортпроводницу, особенно когда ты одета как на обложку или ещё круче – снята на рекламу, расставленную на дорогах. Как птичка, которую не успел поймать, а чуть приоткрыл ладони – она выпорхнула и улетела.

– И сколько же мы будем ехать? – поинтересовался я.

– С навигатором, думаю, доберёмся быстро, часов за десять, если там дорогу не размыло. – И ткнул пальцем в навигатор.

– Вы с ним состоите в переписке? – кивнув на гаджет, пошутил я.

– И не только с ним, но и с вашим приятелем Савиным, – усмехнувшись, ответила Ксения. Он уже не раз поинтересовался выехали мы или нет?

– А я в них ничего не понимаю, – признался я. – А вот в машинах кое-что смыслю. У вас «ауди», которая, если я не ошибаюсь, означает латинский глагол повелительного наклонения. Переводится как «Слушай!» Придётся и мне во всём слушаться вас.

– Нет! Вы посмотрите, что он делает! – возмутилась Ксения, кивнув на обгоняющую нас машину. – Мне не раз говорили, что на дороге надо всегда рассчитывать на дурака. То есть контролировать не только себя, но и действия тех, кто движется с тобой в одном потоке, и ещё больше тех, кто выскакивает с боковых улиц. Гонят, перестраиваются, несутся, как угорелые. А вот и он, миленький, у светофора стоит рядом!

– Нам бы где-то остановиться у магазина, – пробормотал я. – Пришлось быстро собираться, не успел ничего взять.

– А ничего и не надо, я всё взяла. Ужин в ланч-боксах мне поставили в машину.

– Кто это у вас такой заботливый?

– Да мой повар из ресторана «Читатель».

– Как же, знаю, знаю, – рассмеялся я. – Там обычно поминки заказывают.

– И такое бывает… Всё живое имеет своё начало и свой конец. Даже и те, кто торопится и норовит всех обогнать.

– Да вы ещё и философ! – заметил я. – И тут же продекламировал:

Читатель, ты будешь доволен собой,

Жизнью своею куцей.

И будет тебе бутерброд с колбасой —

Так обещал нам китаец Конфуций.

– А вы что, ещё и стихами занимаетесь? – поинтересовалась Ксения.

– Это каламбур. Привык рифмовкой после полёта подписывать отчёт бортпроводницам.

– Наверное, девчонкам было приятно?

– Да когда как. Некоторые оставляли себе на память.

Машину Ксения вела уверенно. И я, не очень-то доверяя сидящим за рулём женщинам, уже через несколько минут после её обгонов на дороге понял, что имею дело не с новичком, который выдаёт стремление держаться середины дороги, успокоился и решил, что мы без приключений доберёмся до места.

Она сообщила, что её машину ремонтировал Сергей, и с тех пор после их знакомства по объявлению она доверяет ему, как самой себе. Из короткого разговора узнал, что Ксении первую машину купили родители, когда она заканчивала пединститут.

– Кстати, мы с вашим другом Савиным познакомились по объявлению, – улыбнувшись, сообщила Ксения.

– Как это – по объявлению?

– В один прекрасный момент Сергей решил скрасить своё одиночество и обратился на сайт знакомств. Все встречи он назначал у себя на даче. Дамы приезжали, он им баньку, простыни, полотенца, кому квас, а кому и пива, чтоб попривыкли, осмотрелись. За это время он их оглядит, чтоб не подсунули обманку, что приехали действительно писаные красавицы, и, чтоб оценили его заботливость, усаживал за накрытый стол. Ну, конечно, шашлыки и всё прочее. Оказалось, что ко всему прочему он ещё хорошо поёт. За разговорами и песнями выясняют, кто есть кто и правильно ли искательницы указывают в своих анкетах рост, вес, объём груди, размер талии. Наметанный глаз лётчика разберётся лучше, чем метр портнихи. Проще один раз увидеть, чем сто раз прочитать кто и что о себе сообщает. Ну и, конечно же, обзорная экскурсия по участку и обязательное посещение похожего на ангар гаража. Там у него был припрятан самолёт. Самое интересное, хоть он и самодельный, но летающий. Желающим он предлагал покататься.

– Ну и что, вы полетали?

– Со мной другая история. Меня подруги, которых он приглашал к себе по объявлению, попросили подвести. Я доставила их на место, хотела уже отъезжать, и тут, как назло, заглох мотор.

– Вовремя заглох? – пошутил я.

– Да вы не думайте, что я решила составить конкуренцию! Сергей тогда работал в автосервисе. Машина хоть и немецкая, но и у неё случаются поломки. Он поднял капот, нашёл причину поломки и всё отрегулировал как надо. Руки у него золотые, да и голова работает. И на прощанье сказал: «На такой машине ездить нельзя. Вы приезжайте ко мне, там у вас кое-что надо заменить». Я и сама понимала, что во мне масса недостатков, а уж в машине тем более. Женщины и машины редко дружат. А потом Сергей Петрович неожиданно перебрался в эту таёжную дыру. Какой леший его попутал – не пойму. Там на этот заброшенный аэропорт нашлась куча претендентов. Но он упёртый, один против всей этой стаи. Мы с ним перезваниваемся, иногда я выполняю его просьбы, приезжаю. Вот и сегодня загрузилась разными запчастями. Да и чего греха таить, хочу на его аэроплане полетать.

– Не боитесь?

– А чего бояться! Мне сказали, что многие, кто делают самодельные самолёты, приезжают к нему и просят облететь свои конструкции. – Подумав немного, Ксения добавила, что ездить на машине по нашим дорогам гораздо опаснее, чем летать на самолётах. И подтверждая свою версию, привела статистику, что на дорогах людей гибнет в сто раз больше, чем в воздухе.

Я вспомнил, что Савин как-то обмолвился, что во время испытания очередной самоделки, из-за неправильно рассчитанной центровки ему пришлось падать на лес. Спасли берёзки, которые смягчили падение, и всё обошлось ушибами и травмами. Но урок для него так и остался неусвоенным. Посмеиваясь, Савин продолжал испытывать свою судьбу и вновь садился в крохотные кабинки не только своих, но и чужих самоделок.

Есть люди, которые раскрываются сразу же и всё, что надо и не надо, выкладывают как на духу. Таких если хочешь – принимай, или пожимай плечами. Люди хоть из одного замеса, но все со своими привычками и правилами. Мы раньше с Ксенией не встречались, но не сразу, но все же общая тема для разговора нашлась.

Как-то размышляя над тем, что такое человеческая жизнь и для чего мы появляемся на свет, я пришёл к выводу, что накопленный жизненный опыт не приближает нас к истине и не делает нас лучше, а наоборот, отдаляет. В детстве тебя любили таким, какой ты есть. В основном ребёнок – это чистый лист бумаги. Взрослый человек, как правило, прагматичный, осторожный, в нём больше приобретённого, чем истинного. Он наглухо прикрыт одеждой и посажен, как собака на цепь, привык к приобретенным привычкам: не ходи туда, не зная куда; не берись за то, не зная что, и к чему это тебя приведет. Сказать громче можно, но сказать умнее невозможно.

На наших дорогах просто дураков и неподготовленных людей, которые садятся за руль, гораздо больше. Ну кто в небе будет устраивать гонки, подрезать, водить и перестраивать там, где это не положено. И тут же поймал себя за язык – в небе бывало и не такое. Однажды, перегоняя Ан-2 из Львова, а летели они парой, один из пилотов, видимо, устав от однообразия и монотонного гула мотора, решил подшутить над летевшим рядом напарником. Сбавив газ, пристроился и, набрав высоту, дал мотору взлётную мощность и спикировал сверху под хвост впереди летящему самолёту, чтобы позже, вынырнув снизу, ошеломить и показать, какой он бесстрашный пилотяга. Ан-2 не истребитель, и когда пикировщику показалось, что он проскочил под самолётом и оставил напарника далеко позади, он потянул штурвал на себя и быстро потерял скорость. Ничего не подозревающий пилот второго самолёта не успел отвернуть от вынырнувшего самолёта и винтом отрубил ухарю хвост самолёта. Говорят, дуракам закон не писан.

Были и такие, кто пытался на том же кукурузнике повторить подвиг Нестерова и сделать на Ан-2 «мертвую петлю» Но добротно сделанный Олегом Антоновым самолёт отказался выполнять волю самоубийцы. Был также один дикий случай. Ещё до войны во время показательного полёта самого большого на тот момент самолёта «Максим Горький» сопровождающий его военный лётчик на И-16 решил крутануть «бочку» вокруг тихохода и врезался в крыло летящего гиганта. Тогда погибло много народа. Все жертвы той катастрофы покоятся на Новодевичьем кладбище в Москве.

– Я всегда думала, а как же вы заходите на посадку, когда не видно земли? – неожиданно поинтересовалась Ксения.

– Для этого есть тренажёры, а во время тренировочных полётов мы заходим на посадку под шторками. Ориентир – приводные радиостанции: дальняя и ближняя. Для этого придуман заход по схеме ОСП, – загибая пальцы, шутливо начал рассказывать я. – Ну, а если говорить образно, вот, например, вы, Ксюша, приехалм в село на лошади, а у вас завязаны глаза, и вы, не видя ворот, должны заехать во двор.

– Это с чего вы взяли, что я поеду на лошади? – обиделась Ксения. – У меня есть машина. Кстати, отец мне говорил, что лошадь – умное животное. Если заблудишься в тайге, брось поводья, она тебя сама привезёт куда надо.

– Умными людьми был придуман более сложный, так называемый инструментальный, заход по СП-50. Принцип её был в том, что лётчик видит и контролирует положение самолёта при заходе на посадку по приборам. На авиагоризонте вертикальная стрелка показывает твои отклонения по курсу, а горизонтальная – по глиссаде. Я упомянул лошадь, но можно сказать, что и у лошади глаза завязаны.

– И чего это вам далась лошадь? – воскликнула Ксения. – Ведь ещё есть посадочные локаторы, диспетчера?

– Всё правильно, диспетчер, он вроде хозяина, который стоит на крыльце и подсказывает: и правьте чуть правее, чуть левее. И надо вовремя среагировать поправить движение самолёта ногой или штурвалом. Твои движения должны быть миллиметровыми, например, такими же, когда, допустим, ночью вы в полной темноте пытаетесь вдеть нитку в ушко иглы.

Я замолчал. Ну как в двух словах расскажешь то, что было делом всей моей жизни? Что за годы полётов кабина самолёта стала для меня тем местом, которое я не то чтобы не любил, а просто это было моим привычным рабочим местом. Ну не для того, чтоб любоваться приборной доской, штурвалом или лобовым стеклом; всё привычно, всё знакомо, что-то новое в ней отыскать трудно. Приборы выдавали положенную информацию, режим работы двигателей, высоту и скорость полёта, остаток топлива, расстояние до аэродрома. Заглядывая в себя, я начинал сравнивать своё здоровье и физическое состояние, которое мне сообщали после прохождения квартальной или годовой комиссии, записывая в медицинскую книгу артериальное давление, уровень сахара и прочие тесты после анализа крови, объём лёгких остроту зрения и прочие необходимые для допуска к полётам параметры. Здесь же в кабине самолёта приборы без контроля врачей выдавали всю необходимую информацию, и если она превышала допустимые нормы, то я обязан был вмешаться. Тот детский восторг, который я испытывал, надевая лётную форму, давно прошёл. Во время полётов, уже на высоте вслушиваясь в гул моторов, я, как и каждый человек, больше думал о земном, и никто меня не мог заставить или поймать на том, что думаю о предстоящем отпуске, и, поглядывая сверху на летнюю или осеннюю тайгу, ловлю себя на том, как бы сейчас присесть на ту поляну, поставить на ней палатку, развести костёр, достать удочки или пособирать грибы или ягоды.

– Технический прогресс не стоит на месте, уже вовсю говорят об искусственном интеллекте, – неожиданно заявила Ксения. – Думаю, что вскоре пилоты будут не нужны. Уже вовсю тестируют машины, которым не нужен водитель. Самолёт – та же машина, только движется по воздуху. Он сам по специально разработанной программе будет взлетать и садиться.

– А может, вообще люди будут не нужны? – рассмеялся я.

– Да, от них одни проблемы! – быстро согласилась Ксения. – У меня всегда был вопрос: а что делают остальные члены экипажа?

– Механик следит за работой двигателей, его задача – выполнить команду, ты ему говоришь: прибавь или убавь режим, или когда надо выключить движок.

– Ну а второй пилот? Мой бывший муж летал вторым пилотом и как-то сказал, что дело правого – не мешать левому, держать ноги на педалях и ждать зарплату.

– Как его фамилия? – внимательно глянув на Ксюшу, спросил я.

– Такая же, как и у меня – Торонов Виталий.

Я замолчал. Бывает же такое, и мог ли я, когда-то летая с Тороновым, знать, что встречусь с его женой и буду её пассажиром.

Тот полёт с Тороновым я запомнил на всю жизнь. Хотя он начинался, как один из многих, которые выполняли почти каждый день. Перед вылетом, как это и положено, мы зашли к синоптикам. Они показали нам карты и спутниковые снимки. К Новосибирску, Томску и Красноярску подходил мощный циклон, точно какой-то небесный бульдозер своим широким, в несколько сот километров, скребком гнал перед собой наполненный снегом вал и засыпал землю, города, аэродромы – всю земную твердь сибирской равнины. Но я знал, что по взлётно-посадочным полосам уже вовсю ползают, сметая снег на обочины, уборочные машины, что, несмотря на снег, метель и прочую небесную слякоть и пакость, люди с билетами в карманах стоят на регистрациях в аэропортах, их автобусами везут к самолётам, так было принято, и заложенный расписанием порядок работал, как часы.

Ну кто из водителей-дальнобойщиков откажется ехать, если знает, что по трассе будет метель? Если ожидается сильный мороз, то, конечно же, стараются не ездить в одиночку, а двигаться колонной, чуть что при поломке или аварии – попутчики помогут, возьмут на буксир. Только в самолёте тебя никто не возьмёт на буксир, хотя для рейсовых самолётов день и ночь задействована огромная армия: синоптики, радисты, техники, водители и вся аэродромная обслуга.

Рейс был ночным, автобус в темноте подвёз нас к самолёту и, развернувшись, умчался обратно за очередным экипажем. Я принял доклад бортмеханика, осматривая, обошёл снаружи самолёт и поднялся на борт в пассажирский салон. Тонкие, обтянутые белыми чехлами сиденья, показались мне игрушечными, казённый их строй ждал своих временных владельцев. Меня ждал такой же казённый, обтянутый серым матерчатым чехлом от постоянных стирок пилотский топчан. Когда зимой приходилось садиться на него, он казался холодным деревянным чурбаком или куском завернутого в холстину льда. Аэродромные подогреватели нагоняли в кабину горячий воздух, но быстро сладить с вечной мерзлотой пилотского сиденья было невозможно, они ещё долго прожигали своим арктическим холодом насквозь до костей.

В салоне самолёта было холодно, единственным светлым пятном было лицо бортпроводницы. Завидев меня, она вскочила и с улыбкой поспешила навстречу. Я знал, что попадались девушки, которые при виде командира надевали на лицо подобие служебной улыбки, так, на всякий случай – дураков и самодуров среди командиров в авиации было предостаточно. За мою лётную жизнь в салон самолёта входило и выходило немало людей. Это было чем-то похоже на броуновское движение: обычная посадочная суета, мельканье лиц, сумок, чемоданов. После завершения полёта они куда-то исчезали, в памяти какое-то время держались обрывки разговоров, просьб, иногда бывали и слёзы. Особенно вначале всё воспринималось как необходимость. И я, подчиняясь правилам и самим себе придуманным обязанностям, подходил и старался выслушать плачущих, если надо, помочь, поскольку, попав на борт, они попадали и под мою ответственность.

После взлёта мы набрали высоту, взяли курс на Красноярск, я включил автопилот и далее всё пошло по обычному порядку. Через полтора часа полета мы вышли на связь с диспетчерской службой Красноярска, доложив время снижения и прибытия в аэропорт. Через некоторое время монотонный гул моторов был прерван казённым голосом красноярского диспетчера:

– Сорок шесть четыреста сорок! Сообщите свой запасной аэродром! – И, выждав секунду, дали неприятную информацию. – У нас ухудшается погода. Снег, видимость девятьсот метров.

«Ну вот, невидимый врач, сунув под мышку градусник и глянув, вдруг сообщил: «А у вас тридцать восемь и восемь!» – подумал я. Но там на земле после такого сообщения тебя, скорее всего, отправят в поликлинику, а здесь вместо поликлиники, скорее всего, лететь на запасной аэродром.

Я тут же сообщил, что запасной у нас Кемерово. Через несколько минут эфир вновь ожил, диспетчер сообщил, что видимость пятьсот метров и предложил следовать на запасной.

Расстояние между Красноярском и Кемерово было чуть больше четырёхсот верст, всего час полёта. Но ветер на высоте был встречным, как мы иногда говорим, прямо в нюх, и он съел ещё какое-то время. Теперь всё наше внимание было аэропорту Кемерово, поскольку погода портилась и там. В последней сводке синоптики сообщили, что в Кемерово снег видимостью в тысячу метров, а в расчётное время снижения диспетчер сообщил, что видимость шестьсот метров, снег, и тут же поинтересовался:

– Ваше решение?

– Следую к вам!

Через пару минут диспетчер вновь запросил, какой у нас запасной аэродром.

– Какой? Ваш! Идём к вам на запасной, – сообщил я и тут же добавил: – Других вариантов у нас нет!

На вышке были опытные мужики. Они всё поняли и постарались не дергать лишний раз неуместными вопросами.

Первый заход. В сплошном снегопаде и болтанке мы снизились до высоты принятия решения и, не увидев полосы, когда я необъяснимым чутьем понял, что нас снесло правее и мы можем не вписаться в рамку посадочной полосы, я дал команду: «Взлётный режим!» и перевёл самолёт в набор высоты, чтобы сделать повторный заход. Каким-то запоздалым чутьем я понял, что при неудавшемся заходе на посадку я не учёл ветер и он снёс самолёт правее, поскольку уже при уходе на второй круг я увидел – под самолётом мелькнули слеповатые боковые огни посадочной полосы. И тут новая напасть! И, как всегда, не вовремя. Из-за встречного ветра, который съел запас топлива, предусмотренный как раз для подобных случаев, на приборной доске загорелись красные лампочки критического остатка топлива. И тут, заметив эти лампочки, говорящие о том, что у нас в запасе осталось всего-то несколько минут полёта, второй пилот Торонов вдруг сбросил руки на колени и, отвернувшись, с каким-то щенячьим визгом выпалил: «Командир, заходи сам! Я-я-я-а-а тебе не помощник!»

Нет, я даже не стал что-то говорить ему или глядеть в его сторону, есть он там или его нет, какое это имело значение здесь и сейчас. Его состояние было понятно без слов, потом на земле разберемся. У меня, как у врача, в руках был даже не штурвал а скальпель, у ассистента «упали» руки, и если уж продолжать эту непривычную и спорную аналогию, то за моей спиной на операционном столе в этот миг оказалось более полусотни пациентов. Они спокойно ждали посадки, чтобы дальше ехать или идти по своим делам. Я старался не думать, что сейчас середина ночи и всё живое на земле видит свои тихие сны, и вообще никому в этом мире нет дела до того, что сейчас происходит в моей душе, в кабине нашего самолёта.

Видимо, именно в такие секунды неизвестно откуда пришла эта мысль про скальпель. Передо мной, точно экран томографа, на котором билось ещё живое сердце, приборная доска самолёта, авиагоризонт и стрелки приборов показывали, что машина в полном порядке и стрелки, как мы иногда шутили, надо было собрать в кучу, учесть ошибку первого захода и сделать то, чему меня научили, чему за эти годы я научился сам.

В подобных случаях второй пилот – это правая рука командира, чтобы вовремя подсказать, а если надо, то и вмешаться в управление самолета. У любого человека, даже у самого опытного на всё внимания не хватает. И тут я выскажу одну парадоксальную мысль, да, есть придуманные умными людьми приборы и приспособления, они могут только подсказать, но не взять управление на себя, все решения принимает человек. Хороший летчик должен хоть на секунду быть впереди летящего самолёта, предугадывать не только его поведение, но и противостоять, предсказать поведение огромного воздушного чудовища, которое бросало самолёт, как тряпку, из стороны в сторону. В инструкциях и, как нам внушали в самой мудрой книге для пилотов «Наставлении по производству полётов», таких советов не найдёшь.

И я почувствовал, что мгновенно взмок, на лице выступил пот, и руки стали мокрыми. Я машинально вытер их об чехол, но они, да не только они, вся моя одежда вмиг прилипла к одежде. И те минуты, которые отсчитывали самолетные часы, показались мне вечностью.

Когда наконец-то мы, сделав повторный круг, выпустили шасси и вновь вышли на посадочную прямую, диспетчер, видимо, желая поддержать нас, начал скупо подсказывать:

– Идете правее двадцать метров!

Я тут же сделал поправку, левой педалью загнал самолёт на осевую линию. И это всё под постоянные толчки и рывки взбешенных порывов ветра.

– Идёте точно по курсу и глиссаде! – тут же подсказал диспетчер. Про видимость, чтоб не подставлять меня и себя, они помалкивали.

«Молодцы, ребята», – подумал я, понимая, что сообщение прозвучало вовремя и было для меня как глоток воздуха!

Снежное чудовище, завалив всё, что попалось ему по пути, так просто не хотело расставаться с нашим самолётом, который кружил над полосой в самом эпицентре снежного шторма. Еле заметными движениями педалей и штурвала я продолжал держать самолёт на посадочном курсе! В эти последние долгие и напряжённые секунды я сам превратился в наконечник нитки, которую мне в темноте во что бы то ни стало предстояло вдеть в игольчатое ушко.

И совсем внезапно, когда напряжение достигло самой высокой точки, кто-то невидимый сорвал с лобового стекла белесую, как саван, снежную штору, и прямо на меня выскочил тёмный, похожий на полынью, продолговатый с текущей по его поверхности ледяным крошевом, ряд бетонных плит! Машинально, как я это делал сотни раз, дёрнул штурвал на себя, создавая посадочное положение самолёту. В следующую секунду последовал грубоватый тычок, мне он показался даже не тычком, а сладким и долгожданным поцелуем любимой женщины! И тут же следом дошёл рёв моторов, который как бы подтвердил, что наше свидание с долгожданной землёй состоялось. Отчитываясь бухающему где-то около горла сердцу, бетонные плиты посадочной полосы показались мне в эти секунды самой приятной музыкой, а снятые винты с упора прокричали: «Будем жить! И летать!» Что ж, Господь погрозил мне пальцем и сказал, что расслабляться не надо. В конце пробега винты зашелестели, и я почему-то не услышал работы двигателей. Только через пару секунд до меня дошло, что керосин в самолётных баках закончился…

– Заруливайте на стоянку! – подал команду диспетчер.

– Прошу выслать тягач… – выдавил я из себя и почувствовал, что не могу поднять свои многопудовые руки.

Больше мы с Тороновым не летали. После возвращения домой он взял больничный, а после написал заявление и ушёл с лётной работы, посчитав, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе, который может ударить в темечко. Из той прошлой лётной жизни запомнилось, как однажды, во время послеполётного разбора, начался разговор, как подобрать себе второго пилота. Почему-то то обсуждение напомнило мне рынок, так, пожалуй, выбирают себе адъютанта, посыльного, но никак не помощника, которого надо учить уму-разуму, наставлять, обучать и передавать свои навыки. Претензии разные, и лётную форму нарушает, и спит во время полёта, выполняя просьбу, не бежит, а идёт вразвалочку, и своё мнение ставит выше командирского, и ещё многое другое… Тогда мне захотелось всем, кто выставляет свои претензии, чтобы они показали своих детей, все ли они подходят к предъявляемым стандартам. В экипаж мне Торонова отправили на перевоспитание. Что значило отправить на перевоспитание или, как говорят, подтянуть профессиональные навыки. Одно дело – инструкторская работа, когда надо дать человеку навык самостоятельности, посмотреть, как человек ведёт себя в кабине в той или иной ситуации, привык ли принимать самостоятельные решения, почувствовал ли самолёт. Но когда к тебе в экипаж суют разгильдяя, человека, который, несмотря на возраст, ходит в коротких штанишках, и тут примеры, что Гайдар в шестнадцать лед командовал полком, неуместны. В экипаже существует строгая иерархия, где все знают своё место и свои амбиции и предрассудки.

Вообще, самое неприятное, когда ты в экипаже, да и не только в нём, становишься чужим и нерукапожатным человеком. В экипаже, как и в семье, все на виду. Здесь ничего не скроешь. Всем поровну, всё построено на доверии. Начнёшь проверять, доглядывать друг за другом – пиши пропало. Всё подчинено командиру и работают по его команде. Он принимает решения и в конечном итоге за всё несёт ответственность. Немедленную! Это на земле можно дело отложить, машину остановить, подумать. Самолёт не остановишь, у него нет задней скорости, он не может пятиться. Он может одно – развернуться, уйти на повторный заход или на запасной.

Я заметил, что Ксения, уверовав, что торчащий передней навигатор знает всё: ухабы, повороты, подъёмы, его даже научили подсказывать, когда и где расставлены засады и провести машину в заданное место. Мы ехали по дороге, которая вела нас на север, подпрыгивая на выбоинах и ухабах. Ещё не до конца разбитая, она, не жалуясь, донашивала своё прошлое. Время от времени к дороге, показывая свои столетние бока, как бы стесняясь своего возраста, выбегали всё ещё крепкие бревенчатые дома, которые за свою жизнь многое чего повидали: и проезжающих купцов первой гильдии, и ссыльных вольнодумцев, и грабителей с большой дороги. Только почему с большой? Она и была большой, и единственной, дорогой в эту северную сторону. Конечно же, своего суждения дома не имели, да бывало, что и в них останавливались на ночёвку путники, поскольку непрерывное движение людей, как и движение солнца над головой, имело свой отчёт, который ни в каких календарях не учитывался, но люди придумали его для того, чтобы свою короткую жизнь отмерять по числам и датам. Все эти человеческие придумки, родившиеся в головах людей, там и оставались, а домам и деревушкам было наплевать, какого класса ты пассажир или путешественник.

– Пора бы перекусить и размять ноги, – неожиданно предложила Ксения, увидев возле дороги кафе, и, свернув с дороги, подкатила машину к самому крыльцу.

Когда она вышла из машины, я обратил внимание, что дорожный джинсовый комбинезон подчеркивает её ладную и, я бы сказал, спортивную фигуру, я вспомнил, с каким чувством мы оглядывали назначенных на рейс бортпроводниц. Конечно же, он был оценочным и, я бы даже сказал, рыночным. Так смотрят, когда в магазине или на рынке покупают яблоки. А всё остальное – вкус, аромат, запах и даже полезность и профессионализм как бы прикладывался к их внешнему виду. Обычные служебные ухаживания, когда почти сразу распознается характер и умение девушек держать служебную дистанцию. Конечно, у каждой был собственный опыт, своя жизнь, и они поступали правильно, стараясь не нести свои привычки и предпочтения в кабину самолёта. Во всём должна быть дистанция, если пришла хорошенькая, пусть не только радует глаз, но и делает свою работу.

На улице оказалось прохладно и сыро, окружающая нас темнота тут же напомнила, что на дворе осень и где-то недалеко уже, должно быть, выпал снег. Ксения оказалась права, надо было прихватить теплую одежду.

Дверь в кафе оказалась заперта, пришлось постучать. Через минуту дверь приоткрылась, в щелку выглянула бурятка и сообщила: «А мы уже закрылись!»

– Мендэ! Санбайну, – поздоровалась Ксения. – Вы нас простите, но нам бы перекусить.

– Надо было пораньше, мы уже давно закрылись.

– Простите, не знали вашего расписания, когда вы открываетесь, когда закрываетесь. У нас всё своё с собой, – объяснила Ксения.

– А у нас всё выключено. Кроме того, чужое мы не берём, санэпидстанция узнает, будут неприятности, – проворчала бурятка.

Но уже через минуту, оставив дверь приоткрытой, она ушла куда-то вглубь помещения и включила свет. Ксения сбегала к машине и принесла хрустящие прозрачные контейнеры.

– Может, вам чай вскипятить? – спросила бурятка. – Будете ночевать или поедете дальше? Ночью будет снег. У нас есть свободная комната.

– Би садааб, – произнесла Ксения. – Конечно, если можно и чистые стаканы. Мы перекусим и поедем дальше.

– Хайн Хун болохо бараха, хулэт болохо унаганхаа, – пробормотала бурятка.

– Аргамак виден уже в жеребенке, хороший человек виден с детства, – перевела для меня Ксения. И тут неожиданно я увидел в руках у неё бутылку вина.

– Это итальянское из Пьемонта «Бароло», – объяснила она. – Терпкое плотное вино.

– Что, и ты будешь пить? – поинтересовался я. – А как же постовые?

– Дальше тайга, и постовых всего двое: Большая и Малая Медведицы, – засмеялась Ксения. – Мы уже четыре часа в дороге. Надо немного согреться и прийти в себя. Глоток вина не помешает. К тому же здесь надо отдать дань хозяину этих мест. Побурханить, как говорят буряты, тогда он нас примет и всё у нас будет хорошо!

Честно говоря, я никогда не садился за руль выпившим, а в кабину самолёта – тем более. Иногда после завершения рейса мы с экипажем позволяли себе немного расслабиться. Но раз здесь существует такой обычай – чего упираться.

Отстегнув автомобильный ремень безопасности, я не предполагал, что буду и дальше привязан к Тороновой и даже в чём-то слушаться и ощущать, точно она на какое-то время стала моим дорожным командиром.

Ночная хозяйка кафе принесла нам стаканы, подогретые бифштексы и прочую нашу походную закуску. Я открыл бутылку и начал разливать в стаканы.

– Мне всего лишь один глоток, – попросила Ксения. – Мне этого хватит.

И мы с ней тихо, как подпольщики, протянули друг другу навстречу кулаки с зажатыми в них стаканами.

– За знакомство, – добавила Ксения.

– Будем здоровы! – добавил я.

И мы посреди сибирской осенней ночи пригубили итальянское вино из Тосканы.

И через минуту мне стало тепло и даже уютно в этом дорожном, приспособленном под громким названием кафе «Уреэл» домике. И даже ночная хозяйка показалась мне доброй и приветливой, она принесла нам не только чай, но ещё знаменитую, как она сказала, траву «Саган даля», после которой можно не только сидеть, но и летать по воздуху.

– Я не пойму, зачем он держится за этот раздолбанный у чёрта на куличках аэродром? – в сердцах вдруг бросила Ксения, когда в разговоре вновь мелькнула фамилия Савина. – Аэродром всё равно давно не работает, содержать его накладно, там достаточно маленькой вертолётной площадки, чтобы обслуживать геологов. А он упёрся!

– Перед кем упёрся? – поинтересовался я. – У него же есть договор с местными властями по возможности поддерживать лётную годность полосы, да и само здание аэровокзала. Там Сергей и сторож, и диспетчер, и кладовщик – всё в одном лице.

– Все вы летчики-перелётчики с прибабахом! – рассмеялась Ксения. – И Савин такой же. Он мне говорил, что летал с вами вторым пилотом.

– Да, летал, – подтвердил я. – Скажу больше, Сергей настоящий лётчик и у него не только золотые руки, но и толковая голова. Был у нас такой случай, когда я вводил его в строй командиром. После облёта самолёта перед посадкой он дал команду выпустить шасси. Основные шасси выпустились, но одна средняя лампочка, контролирующая выпуск, осталась красной. Сделали повторную попытку – результат тот же. Переднее шасси не встало на замок. Обсудив с бортмехаником ситуацию, решили вскрыть пол в кабине пилотов. Открутили шурупы, вынули дюралевый лист на полу. И увидели, что, действительно, передняя нога шасси не встала на замок. Выходит, надо будет садиться на брюхо, а это неизвестно, чем закончится. Одно ясно – при посадке нос самолёта будет смят. Может случиться все что угодно: чего доброго, сомнется и кабина и может случиться пожар. Тогда бортмеханик предложил отвести защёлку замка при помощи штанги или трубы для слива топлива из баков, которую используют при сливе топлива после заправки. После слива топлива штанга всегда берётся на борт. До защёлки дотянуться из кабины можно только с помощью штанги. Лишь ею можно было отвести защёлку в исходное положение. Вновь дали команду убрать шасси, отвели трубой защёлку и вновь дали команду на выпуск. И передняя нога шасси встала на замок! Посадка прошла безукоризненно. Как мы и предполагали, это нерадивый рабочий забыл ввинтить болтик, из-за этого была нарушена цепь электропитания управления передним шасси. Ещё в училище у нас ходила шутка: даёшь команду от винта – твоя жизнь зависит от контровочного шплинта.

– Так если бы только твоя! – всплеснула руками Ксения. – Жизни сотен пассажиров зависят от какого-то болтика!

– К Савину даже из города приезжают конструкторы самодельных аппаратов. Просьба одна – испытать и облететь их. И он никому не отказывает. Я знаю, к нему даже корреспонденты приезжали и показывали по центральному телевидению.

– Ну конечно, нашли чокнутого! – усмехнулась Ксения. – Ему бы внуков нянчить, а он лезет в эти самоделки, где нет даже этих самых контровочных шплинтов – и в небо. Лётчик-испытатель самоделок! Но больше всего я опасаюсь, если он сам не уйдёт, его уберут. Зачем держать выгон, если на нём не пасётся скот? Списанный лётчик – отработанный материал. К сожалению, Савин этого не понимает, вернее, не хочет понять. Смеётся, говорит, у меня столько ещё планов, на две жизни хватит! Признаюсь, он мне предлагал переехать в Тутуру и жить у него. И это значит вернуться туда, откуда я так долго выбиралась.

– Ну а в Москву бы поехали?

– Туда меня никто не зовёт, – рассмеялась Ксения и, вздохнув, добавила: – Говорят, простота хуже воровства, а я именно такая, говорю сразу что думаю. Наверное, надо быть похитрее, а я уже раз обожглась. С лётчиком. Такое бывает. Не думала, что такое случится со мной.

– Некоторые у нас считают, что Москву надо брать как крепость, – сказал я первое, что пришло на ум. – И не все там рады понаехавшим. У меня это произошло быстро и неожиданно, даже в мечтах я не планировал переезжать жить в столицу.

– Вот я и хотела спросить, почему вы не поехали жить в Тутуру? Или почему не остались в Иркутске?

– Но, судя по всему, и вы, Ксюша, не захотели поехать в Тутуру, – сказал я.

– Да что там делать, грязь топтать? – махнула рукой Ксения. Выйти замуж не напасть, как бы с мужем не пропасть. Вы ещё спросите, зачем я ушла с лётной работы и занялась ресторанным бизнесом. Стюардесса – профессия молодых, время, когда хочется полетать, посмотреть мир. Вы знаете, у нас в родне был замечательный лётчик Убоев, его вся Бурятия знала. Может, и вы с ним встречались. В последние годы он был начальником кыренского аэропорта.

– Конечно знал! – воскликнул я. – Логин Александрович!

– Так вот, он был моим родственником. Его все уважали. После пединститута я поработала в школе учителем. Это раньше учитель был уважаемым человеком, воспитателем! А сейчас он оказывает только услуги. И я пошла на курсы бортпроводниц. И замуж вышла за лётчика. Может, знали такого, Виталия Торонова? Но у него в полёте что-то там произошло с одним из командиров. Виталий потом рассказывал, что фактически при посадке спас самолёт и пассажиров. Ну, конечно, произошёл скандал. Он психанул, написал рапорт и ушёл.

– Чем же он сейчас занимается? – поинтересовался я.

– Бизнесом. Что-то строят и продают. У него одни развороты и повороты, а скорее, вывихи. То рвал задницу за Ельцина, то за Жириновского, а потом плюнул на всех и подался в бизнес, говорит, своя рубашка ближе к телу, зачем на кого-то горбатиться, – вздохнула Ксения. – Меня его вывихи достали. В итоге он отдельно и я отдельно. Каую-то женщину он нашел, но я ей не завидую. Он мне заявил, чтобы иметь семью, надо быть дома, а ты порхаешь туда-сюда. Сегодня я уже по-другому смотрю на тех, кто посвятил нашей профессии свою жизнь. У некоторых девочек нет полноценной семьи, зато есть по одному беспризорному и одинокому ребёнку, без тепла, без маминого догляда. Но так не должно быть!

– Так зачем же ты пошла в стюардессы?

– Зачем? Самолёты, небо – это другой мир! Мы ещё девчонками, завидев самолёт Убоева, кричали ему вслед:

Шуур шуур дуутай шубуун

шенги далатай дуутай

СССРэй самолёт.

– Это чем-то напоминало другую детскую кричалку:

Ароплан, ароплан,

Посади меня в карман!

А в кармане пусто,

Выросла капуста!

– Не раз спрашивала Сергея, ну зачем ты попёрся в эту глухомань?

– Понимаю, куда ты клонишь, – перебил её я. – Нынче в народе есть мнение – уж если ехать, то только в Москву или Питер, там же всё в шоколаде!

– Я согласна, жизнь дана человеку одна, и прожить её надо в Крыму или, на худой конец, в Москве. Мои сородичи тоже смотрят в сторону больших городов. Хотя могли бы пасти скот, заниматься тем, чем занимались их предки. Не пойму, а с чем вы к нему едете? Я понимаю, ему нужна ваша поддержка.

– Ему нужна поддержка властей, – добавил я. – Не местных, а московских. Вот он и хочет узнать, можно ли сохранить аэродром. Другой такой площадки в Тутуре поблизости нет. А люди сутки тратят, чтобы добраться до города.

– Когда это всё закончится! – каким-то обречённым голосом проговорила Ксения. – Ведь это же враньё и обман людей. Вот вы говорите, что самолёт иногда сравнивают с удавом, который заглотил и обещал выпустить. Я бы назвала всех этих людей, которые остались здесь и живут по деревням и сёлам, заложниками. Они как могут выживают, некоторые продолжают держать скот, но даже молоко или масло продать не могут. Вот их-то удав и заглотил по-настоящему и, в отличие от попавших на борт пассажиров, не обещал выпустить. Как живут – топят печки, так и подохнут в своих избах, куда-то глядя в себя, в своё прошлое, хотя ещё многое могли сделать. Сидят, пьют и молча ждут своего часа…

– Ну а тех, кто в Москве, кремируют и пепел развевают по земле. Пеплу всё равно, у него нет души. А душа человека бессмертна.

– Виталик иногда бывает у меня в ресторане и, узнав, что я общаюсь с Савиным, сказал, что убирали и не таких.

– Тебе-то, Ксения, зачем это?

– Я беспокоюсь не за себя, за Сергея! Савин им поперёк горла. Они хотят отобрать землю, лётное поле. Сколько можно на нём чего понастроить и продать! А он у них путается под ногами. Затопчут и не моргнут глазом.

– Ты что к нему, значит, едешь с разговором или, как говорят, с миссией?

Ксения опустила свои огромные глаза. И у меня мелькнула мысль, что, прежде чем убедить Сергея, она решила убедить меня.

И вновь мы ехали по той дороге, которую я хорошо знал. После окончания лётного училища, когда сдавали зачёты по самолётовождению при допуске к самостоятельной работе штурману Анатолию Фатину, я по памяти нарисовал карту района полётов с рельефом местности, где нужно было указать горные хребты, самые высокие точки гор, все речушки, начертил озеро Байкал, села и деревни, где располагались местные аэродромы, даже показал, с какими курсами на них выложены взлётно-посадочные полосы и где находятся монастыри и церкви. После я сотни раз пролетал над этой нарисованной местностью. И вот впервые мне довелось поехать по земле. Некоторых деревень уже не было вообще, на месте деревни Коркино торчала одна печь, а самого дома не было, его сожгли какие-то бродяги.

Таёжная деревянная Русь, которая обеспечивала весь Север, всю Якутию зерном, спиртом, мукой и мануфактурой, была уничтожена, народ спивается.

Уже подъезжая к Тутуре, мы свернули по указке навигатора к аэродрому и неожиданно застряли в какой-то канаве, и, сколько ни пыталась Ксения выехать на твёрдое места, колёса всё глубже уходили в грязь. Ксения тут же набрала по телефону Савина:

– Сергей Петрович! Мы тут застряли. До вашего дома недалеко. Но мы не знаем, тут много отворотов.

– Небо видно?

– Да тут полная темень, как у медведя в берлоге.

– Выходите из машины на дорогу, через полкилометра будете у меня. Я вас встречу.

– Ты сумасшедший, – рассмеялась Ксения. – Так мы как раз к медведю в берлогу и забредём!

– Хорошо, я сейчас к вам на тракторе подъеду.

Ожидая, когда на своём тракторе подъедет Савин, я глядел в холодную осеннюю темноту, размышляя, что в своей прошлой жизни как бы поднимался всё время по ступенькам вверх, где, казалось, всегда ждали, делая остановки, а потом, погостив и поглазев по сторонам, начал спуск. А впереди не только входная, но одновременно и выходная дверь, она открывается – и ты, выходя, вновь как бы сливаешься с окружающим миром. И в пространстве, и во времени…

Из темноты глазастым чудищем, тарахтя двигателем, выкатил трактор, остановился рядом, из кабины выпрыгнул Савин. Был он одет в голубую летную с коричневым меховым воротником куртку и шерстяную вязаную шапочку, мы церемонно обнялись, и я увидел, что за те годы, что мы не виделись, он почти не изменился, те же голубые глаза и та же располагающая к себе улыбка.

– Недавно дожди прошли, эту дорогу к аэропорту я давно хочу отсыпать гравием, – начал было оправдываться он и тут же махнул рукой. – Вот в следующий раз к твоему приезду не только отсыплю, но и положу асфальт.

Савин подвязал капроновую верёвку под «ауди», вытащил её трактором на пригорок и, не останавливаясь, потащил машину в сторону аэропорта. Я сел к нему в кабину и с жадностью смотрел по сторонам. Места эти были для меня знакомыми, здесь после училища я совершил первую посадку вторым пилотом на Ан-2 и здесь же заключительную уже командиром. Фары трактора выхватывали из кромешной темноты кромку аэродрома, я видел, что трава на лётном поле была выкошена, огорожена столбами, на которых была натянута колючая проволока.

– Я ведь сам из этих мест, – сказал Савин. – Когда ушёл с лётной работы, меня сюда местный глава администрации пригласил. Будешь, говорит, комендантом аэропорта. Ты же знаешь, жена моя Наталья рано умерла, осталось трое ребятишек, две девочки и сын. Некоторое время работал в автосервисе, кстати, неплохо зарабатывал. Но всё же на родину тянуло. Как говорят буряты: тепло родного края никто не заменит. Приехал, вначале в бывшей пилотской жил, потом купил эту гостиницу и оформил земельный участок. К тому времени сюда самолёты перестали летать, закончилась наша малая авиация. Ну, залетит санитарный – и всё! Мои ребята выросли, они в городе живут. А я здесь. Они иногда приезжают погостить. У них уже своя жизнь. Первое, что я сделал, поменял шифер на крыше аэровокзала. Старая уже, текла, год-другой – и всё бы сгнило.

– Тебе платят? – поинтересовался я.

– Поначалу платили, а потом, сам знаешь, даже на предприятиях перестали платить. Я сам себе плачу́. У меня ещё двое парней работают. Одного из них я поймал, когда он в кладовку залез, ему железо и металлолом понадобился. Ну, я с ним провёл беседу. – Савин помахал кулаком. – И взял к себе на работу. Чем я зарабатываю? В основном ремонтирую машины. Всё, что сделано руками людей, когда-нибудь выходит из строя, ломается. Но у меня опыт какой ни есть был. Какие-то связи с коллегами остались. Я заказываю им детали, они мне попутным транспортом отправляют. Вон посмотри, сколько в очереди машин. Со всех деревень пригоняют. Есть старые, ещё с советских времён. Правда, с запчастями беда. Здесь в посёлке сервиса нет, а ехать в город накладно.

– Откуда у тебя трактор? – спросил я.

– Этот? Да я нашёл его брошенным в лесу. Почти всё растащили: шланги, бачки, сиделки. Хорошо ещё, что движок не сожгли. Я всё восстановил, нашёл прицеп, приладил, да ещё смастерил для него деревянную тележку. Людям дрова, цемент, песок, брёвна – всё вожу. Зимой скребком дороги пробиваю, чтоб машины прошли, снег убираю. Кое-кто просит землю вспахать. Все эти мотоблоки – ими только в носу ковыряться. А здесь залил дизельное топливо – и попёр по дороге. Просьб – отбоя нет! Ну и всякие громоздкие вещи: холодильники, диваны, комоды… По ягоды и грибы на нём ездим. Проходимость у трактора не то что у «ауди», везде пролезет!

– Потом отремонтировал одну машину, другую. И тут началось! Сервиса здесь нет, а тех, кто бы работал с иномарками, и подавно. Денег я принципиально не беру. Ну, привезут кто рыбку, кто кусок сохатины, кто орех, кто что – натуральный обмен. Но не всем это оказалось по душе. Мне прямо сказали, что я занимаюсь незаконной предпринимательской деятельностью. Ну я пошёл в администрацию, мне всё оформили честь по чести. А потом меня избрали местным депутатом. Так просто за горло меня теперь не возьмёшь. Я и сам кому угодно рот заткну! Работаю и получаю за свою работу, но уже на законном основании. Не успел домой доехать, мне звонок, мол, мы готовы предоставить крышу. Я спросил, кто это – вы?

– Доброжелатели! Да видал я в гробу этих доброжелателей! Потом строители, пожарники приехали – все ли нормы соблюдены. Ну, естественно, просьбы и поборы, мол, посмотри мою машину, привези кирпич, песок, цемент. А когда я впервые на аэродроме сделал на своём аэроплане несколько полётов, то начали приезжать друзья со своими самоделками. «Посмотри, облетай, научи летать». В понедельник ко мне должен подъехать ещё один. Но и здесь начались проблемы, подметные письма, мол, нарушаю закон. Построить самолёт можно, но летать на нём на законных основаниях практически невозможно. Одно получение пилотского свидетельства связано с огромными затратами времени и финансов. Нужен ежегодный техосмотр, оплата налога, не говоря уже о том, что своё детище надо где-то содержать и откуда-то взлетать. Здесь уже мне начали угрожать по-настоящему. Особенно не давало покоя лётное поле. Мол, использую его в личных целях. И что по закону я не имею права поднимать аппарат тяжелее воздуха от земли. А мы завтра возьмём и поднимемся… Ты готов?

– Посмотрим, – неопределенно ответил я.

– Надо же опробовать новую леталку, – улыбнулся Савин. – Дай бог нам хорошей погоды! Тут нашёлся один умник, из наших бывших. У него в областной администрации свой человек нашёлся. Ты его должен знать.

– Торонов, – спросил я.

– Точно, он! Откуда ты догадался? Неужели Ксюха сказала?

– Я с ним летал.

– Да-а-а! – удивленно протянул Савин. – Редкий, я скажу тебе, экземпляр!.. А вот мы и приехали! – сказал он, заехав в огороженный высоким забором из хороших досок двор. – Давайте будем разгружаться. – Ксенину «ауди» он попросил загнать под широкий навес, где под брезентом стоял, как он сам сказал, его новый летательный аппарат. – Хочешь взглянуть? – предложил Савин и сдёрнул брезентовый чехол.

На меня глядел серебристый, почти игрушечный самолётик, сделанный из тонких титановых листов, которые, как он сказал, привезли ему прямо с авиационного завода.

– Всё остальное, – он провёл рукой по гладкому крылу, – я кроил, склеил, сшил по чертежам сам. Двухместный. Всё есть, приборная доска, можно управлять с переднего и заднего сиденья. Я хочу предложить его для полётов на поиски лесных пожаров. Каждый год тайга горит, летают Ил-76-е. Кто посчитал, во сколько это обходится государству! Но я точно знаю, что стоимость часа полёта на вертолёте обходится в двадцать раз дороже, чем на Ан-2.

– Красивая игрушка, – сказала Ксения, выглянув откуда-то из-за спины. Похожа на хищную летучую мышь. И ты хочешь меня на ней прокатить? Ни за что!

– Ничего! Днем увидишь – и сама попросишься, – засмеялся Савин.

В знакомой мне бывшей пилотской гостинице было тепло и сухо, топилась печь и что-то, булькая, варилось в кастрюлях. По всему, Сергей ждал нас, на столе, в огромной вазе, для Ксении стоял огромный букет астр. Ксения занесла свои сухо потрескивающие пластмассовые коробки с едой.

– Да у меня всё есть, – прогудел Савин. – Это всё равно что в Тулу ехать со своим самоваром. Всё, что здесь есть, всё из тайги, реки и моего маленького огорода. Самогонка чистенькая, тройного перегона с кедровыми орешками.

Ксения принялась помогать накрывать Савину стол. Через несколько минут стол был накрыт. Было тихо, и где-то под окном дал о себе знать сверчок.

– Ну что? Выпьем за встречу! Но пить без тоста – это уже пьянка. А мы здесь собрались в полном составе экипажа, чтобы провести послеполётный разбор, подвести некоторые итоги. Есть командир, второй пилот. И что особенно приятно, с нами настоящая стюардесса! Для меня это большая честь – видеть здесь вас почти на краю ойкумены. Вот я ей предлагаю переехать ко мне. Посмотри: холодильник «Атлант», туалет тёплый, электрическая плита, душ, баня, даже отдельный, персональный самолёт.

– Да уж больно далеко до работы ехать, у нас на дорогу ушло полдня.

– Буду возить на самолёте, – пошутил Савин.

– Ну, если ещё построишь здесь Большой театр, – улыбнулась Ксения.

– Большой здесь не нужен, и даже Малый, – отрезал Савин. – А вот театр одного актера – извольте! А если серьёзно, то я хочу построить церковь в честь Ильи-пророка…

Неожиданно Ксения захлопала в ладоши:

– Серёжа! Ты обещал, что, когда приеду, ты споешь песню.

– А это мы могём, – засмеялся Савин. – Только кочевник, степь и небо я не потяну. – Он достал из шкафа гармонь, попробовал что-то и, глядя Ксении прямо в глаза, запел:

Из-за вас, моя черешня,

Ссорюсь я с приятелем.

До чего же климат здешний

На любовь влиятелен…

– Нет, нет, куплеты Курочкина мы споём потом. Ты обещал спеть про бабочку!

– Про бабочку? Хорошо! Песня на слова Константина Скворцова!

На горячем ветру,

У земли на краю

Села бабочка вдруг

На ладонь, на мою…

И сидит, не дыша,

Мир собой заслоня, —

Это чья-то душа

Отыскала меня.

Торопись, мотылёк!

Скоро дождь, скоро снег.

Этот тёплый денёк —

Твой единственный век.

Не вершится ничто

На миру просто так.

Это, видно, Господь

Посылает мне знак…

…Вот и падает снег

На поля, не спеша…

Пусть недолог наш век,

Но бессмертна душа…

Полетать нам не довелось. К утру пошел снег, тихий, пушистый, точно кто-то невидимый решил укрыть уже готовую к зиме землю и начал теребить из нависших над тайгой облаков невесомый пух. Савин все же уговорил нас сходить к нему в баню, все у него было сделано добротно, из осиновых досок, с полотенцами, фетровыми шляпами и шапками, махровыми халатами и даже белыми гостиничными тапочками. И конечно же, с заготовленными впрок березовыми вениками. Сидели, говорили, даже пытались петь и смотрели на падающий снег. Затем снова шли в парную, он от души хлестал нас вениками и вновь пили квас из заготовленного ещё летом березового сока. А Ксению Савин угощал брусничным соком, и она улыбаясь говорила, что ещё никогда не пила такого вкусного и сладкого кваса. А на другой день ранним утром по скользкой и заснеженной дороге мы с ней тронулись в обратный путь.

Через неделю, вернувшись в Москву, из сообщений по телевизору я узнал, что в Тутуре разбился самодельный самолёт. Оба пилота погибли. Через какое-то время позвонила Ксения и со слезами в голосе сообщила, что на инструкторском месте был Савин.

Удав заглотил, но на этот раз не выпустил его.

Любка

Тело заплывчато, а память забывчива. Восстановить или заново пережить свою жизнь невозможно. Но сегодня, мысленно заглядывая и перебирая своё прошлое, я ловлю себя на том, что пытаюсь пройтись по когда-то хоженным тропинкам, и, потянув на себя дверную ручку, с почти забытым, но знакомым скрипом войти в дедовский дом и увидеть, как, прислонившись к заборке на стуле со спицами в руках, сидит баба Мотя и вяжет шерстяные носки, а рядом на табуретке в своей видавшей виды железнодорожной фуражке сидит дед, в руках у него балалайка, в губах торчит смятая, потухшая «беломорина», и он наяривает «Подгорную». А посреди комнаты, как на сцене, размахивая над головой платком, приплясывает соседская Любка и тонким звонким голоском подпевает:

Ты, Подгорна, ты, Подгорна,

Широкая улица,

По тебе никто не ходит

Ни петух, ни курица.

Если курица пройдёт,

То петух с ума сойдёт.

Тут же песню подхватывает бабушка:

Я вяжу носочек долог, долог,

На носочке сорок ёлок.

Тёплый дождик на дороге,

Сердце девичье в тревоге.

Не гляжу на белый свет,

Если долго Миши нет…

Я начинаю припоминать: да это же генеральная репетиция перед нашей поездкой в Кимильтей, где у Любки должен был состояться первый в её жизни сольный концерт!

В моей жизни она появилась неожиданно. Сразу после приезда в Куйтун я, чтобы угодить бабе Моте, вызвался подкопать и почистить картошку. Ссыпав её в ведро, залил водой из колодца и начал палкой крутить клубни то в одну, то в другую сторону. Молодая, тоненькая кожица при этом легко отделялась от клубней, и после оставалось только слить грязную воду. Любка влетела к деду во двор, быстрая и лёгкая, и, увидев, как я прямо в ведре круглой палкой очищаю только что выкопанную картошку, замерла и стала наблюдать.

– А я и не знала, что так можно сразу и всю! – воскликнула она, заглядывая в ведро.

Конечно, было приятно, что моя находчивость оценена по достоинству, но меня насторожила её деревенская простота, говорила она так, точно мы были давно с нею знакомы, и я начал припоминать, где же слышал этот звонкий голосок, снизу вверх глянул на неё: мы были примерно одного возраста, тонкая, в лёгком зелёном сарафанчике, волосы жёлтые, коротко стрижены, обожжённое солнцем лицо показалось мне похожим на подсолнух, но глаза гостьи смотрели цепко, как у следователя, который застал меня на месте преступления. И тут мой глаз уперся в её серые матерчатые тапочки. Ещё на станции, сразу же после приезда, я решил зайти к деду, он уже в течение многих лет заведовал железнодорожным клубом. Несмотря на раннее утро, двери в клуб были открыты. Я вспомнил, как прямо на меня, раскачиваясь из стороны в сторону, шаркая по мокрому полу этими серыми в клеточку тапочками, движется чья-то обтянутая в трико тощая задница и волочит за собой мокрую тряпку.

Вижу чудное приволье, вижу нивы и поля…

Подглядывать и слушать уборщицу мне было некогда, и я решил прервать пение:

– Девушка! Можно мне увидеть Михаила Осиповича?

Уборщица замерла и, видимо, желая показать, что ей нет дела до нежданного посетителя, не поворачивая головы, буркнула:

– Ещё рано, его нет!

Нет так нет, какие ещё могут быть вопросы! Я развернулся и пошёл к выходу.

– Ходют тут разные без стука и спроса, как к себе домой! – полетело мне вслед.

Сейчас уже здесь, в дедовском дворе, я мог бы сказать ей то же самое, мол, ходят тут разные и суют свой нос куда не следует.

– Поживёшь с моё, может, и научишься, – меняя грязную воду, ответил я уборщице.

– Сколько же старичку лет? – весело, но чуть с заметной издёвкой поинтересовалась она.

– Отойди в сторону, ты мне закрываешь солнце! – сказал я и, помолчав немного, добавил: – Сколько есть, все мои.

Но такой ответ её не устроил, она с тем же нахальным упорством продолжала допытываться:

– И кто же тебя научил так варварски обращаться с картошкой?

– Кто, кто… Варвары! – буркнул я. – Пришёл, увидел, ошкурил! Здесь не надо иметь высшего образования, достаточно среднего соображения.

– Зачем передёргиваешь? Цезарь так не говорил, – поправила она. – После победы над сыном Митридата он написал своему другу: «Veni, vidi, vici!»[1]

Про себя я почти бессознательно отметил, что говорила она громко, быстро и торопливо. «Шла бы ты, милая своей дорогой и не лезла со своими дурацкими вопросами», – подумал я.

– У Цезаря не было друзей, – отрезал я. – У него были одни завистники. И они его убили.

– Подумаешь, Цезарь! Мы про него в школе по истории проходили. Нарушил закон, перешёл Рубикон, затем связался с этой Клеопатрой. У нас во дворе собака, ребята её Цезарем назвали. Кстати, меня Любкой кличут, Ямщиковой. Мы ваши соседи. А как тебя?

– Меня? – снизу-вверх глянул я на соседку. – Вообще-то кличут собак! И то не всех! А Клеопатра? Она тоже плохо кончила. Змея её укусила. Ещё один вопрос – и уже укушу тебя я.

– Извини! – смутилась Любка. – Но порядочные и образованные люди, когда знакомятся, то называют своё имя. И первыми обычно это делают мужчины. Это знает каждый.

– Много будешь знать, быстро состаришься!

– А я никогда не состарюсь, – засмеялась Любка. – Некогда! А это ты хорошо придумал. – И кивнула на ведро с картошкой. – Моим оглоедам и ведра мало, всё уминают. Это ты вчера приехал?

– Ага, утренним, на «колхознике», – потеряв свой боевой настрой, смягчился я.

– Кто из города, все на нём приезжают, – уточнила Любка. – Вечером сел, поспал – утром приехал. Удобно.

О Ямщиковых приезжающая к нам в гости баба Мотя говорила так, что у меня сложилось впечатление, будто они чуть ли не живут с нею в одном доме.

– Семья у Ямщиковых была не то что большая, а просто огромадная! – смеясь, говорила она. – Жить рядом с ними – это всё равно что находиться рядом с муравьиной кучей. В школе у первоклашек проверяют счёт до десяти и обратно. Считать Ямщиковых хоть туда, хоть обратно всё равно ошибёшься. Одних только мальчишек, кажется, человек десять. А над ними ещё есть Любка. Глядя на соседей, я иногда думаю, как же тётка Устинья ведёт учёт поголовья своего многочисленного семейства? По именам или по номерам?

Сосед деда, Яков Ямщиков, работал путевым обходчиком и, как он сам подшучивал, после очередного обхода, когда, сдав свою смену, он шел домой, ему на станции попалась Устинья. Смеркалось, моросил холодный осенний дождь, Ямщиков для согрева хлебнул из припрятанной в кармане чекушки и в хорошем расположении духа хотел было пройти мимо. Но тут на глаза попала ему молодая деваха, она сидела на лавке, в ногах у неё на земле стояла матерчатая сумка, а на руках сверток с пищащим ребенком, которого она, покачивая, пыталась успокоить. Слово за словом, разговорились. Она сказала, что приехала в Куйтун на вечернем «Колхознике» и ждет автобус.

– Э-э-э! Да ты его будешь торчать до утра! – пробормотал Ямщиков. – Ты девка вот что, иди к дежурной по станции. Там теплее, она тебя с ребенком, поди, не выгонит.

– Мне б её только переодеть или посушить пеленки, – швыркнув носом, ответила Устинья. – Дайче, когда я токо с вагона сошла, я сунула руку, она мокрая, вот и ревёт. Пока ехали, всё сухие тряпки извела. Не скажете, будет седня ещо автобус? Мне в Сулкет надо. Там у меня подружка живет. Нинка Чепизубова. Может, встречали таку.

– Нет, не встречал. Только сегодня точно, автобусов не будет, – почесав затылок, ответил Ямщиков. – Может, на попутной. Но вряд ли. Тем более в ночь, да ещё с ребенком. Отсюда туда ещё километров десять.

– Она у меня терпеливая. Мне б только пеленки поменять.

– Вот смотрю и думаю, откуда ты такая сюда попала? – раздумчиво спросил себя Ямщиков.

– Да с Ангары я. Чуть ниже Братска по течению село – Нижнее Улово зовется. Его все знают.

– Чё-то я про такого не слыхал! Ямщиков вновь почесал затылок, решая, что же делать с нею дальше.

Выяснилось, что она недавно лишилась мужа, того зарезали в драке, и она, оставшись на руках с маленькой дочерью, поехала к своей подружке. То, что осталась одна, да ещё с ребёнком, Якова Ивановича не смутило. В жизни у каждого человека всякое случается. Устинья, отвечая на его расспросы, то и дело смахивала ладонью слёзы, и он, пожалев, предложил Устинье переночевать у него, и она, помедлив, вздохнув согласилась.

– Я токо пеленки посушу, перепеленаю её и уйду. Но не ушла, а осталась с ним навсегда. Её не смутил эпизод в его биографии, о котором он поделился с нею в первый же вечер. Ещё по молодости, когда Ямщиков служил на флоте, по его недосмотру, причиной которого, как выяснило командование, стал стакан водки, морской баркас получил пробоину и чуть не ушёл на дно. Якова чуть было не отдали под суд, но всё обошлось, его списали на берег, он перебрался в сухопутный Куйтун и, как он сам сказал, «взялся за ум», устроился на железную дорогу путевым обходчиком, профессия, требующая не только бдительности, но и выносливости, поскольку приходилось осматривать железнодорожное полотно в любую погоду в одну и другую сторону по нескольку километров. На его счастье, Устинья оказалась тем человеком, которая сумела отыскать тропинку к растрепанной и привередливой душе Якова Ивановича, и многие удивлялись, как же два таких разных человека сумели ужиться, поскольку характер у путевого обходчика был далеко не сахар. Иногда, встав не с той ноги, он наводил в семье такой шорох, что домашний ковчег, как и тот злополучный баркас, мог лечь на дно. Но всё налаживалось и успокаивалось, и в этом, конечно же, основная заслуга была за женской половиной семьи. Яков Иванович прилюдно не один раз говорил, что это сам Господь послал ему Устинью. Ямщиков проявил не привычную ему смекалку, из списанных шпал сложил дом, в который, как шутили на станции, как на морской паром, можно было загнать даже поезд. И уже в нём, не откладывая дело в долгий ящик, под стук проезжающих мимо поездов они с Устиньей начали заполнять дом белобрысыми детками.

Для меня вся ямщиковская ребятня были на одно лицо: мал мала меньше, точно выточенные из берёзовых чурок на одном станке живые и шумливые матрёшки.

Они мгновенно прочухали, что к деду Михаилу прикатил внук, и, когда я носил из колодца воду, сидели на заборе и пялились на меня, некоторые даже пытались задирать, но я держал марку и не обращал на них внимания.

В Куйтун я приезжал и раньше, отправляясь в свою деревню Бузулук за продуктами для нашей большой семьи, мама останавливалась переночевать у деда, а на другой день на попутной машине, а когда и пешком отправлялась через Сулкет, Бурук в далёкую деревню Бузулук, где жила её родная сестра Наталья. Когда мне ещё не было семи лет, этот путь пешком, больше сорока километров по тайге, пришлось проделать и мне, а он врезался в память сильнее, чем ночёвки у деда.

На этот раз, когда наступало лето, встал вопрос: куда меня отправить? Несмотря на многочисленность наших родственников, выбор был небольшим, ну конечно же, в Куйтун, к бабе Моте!

Бабушка была поповной, дочкой священника Данилы Андреевича Ножнина, родом из села Харчев Куйтунского района. В первое время он служил в Свято-Никольском храме в Кимильтее, затем его отправили в Санкт-Петербургскую духовную семинарию. В своих разговорах бабушка утверждала, что отец лично был знаком с Иоанном Кронштадтским и несколько раз ездил в Палестину, к Гробу Господню. А после был пострижен в монахи и стал настоятелем церкви Вознесения Господня в Минусинске. Вроде там был и похоронен. В детстве бабушка закончила епархиальное училище, носящее имя иркутского купца Ефимия Кузнецова, при Знаменском монастыре, куда брали только детей священнослужителей. При поступлении ей пришлось держать экзамен по знанию Закона Божьего, главных молитв, употребляемых при богослужениях тропарей, великих праздников, основных событий Ветхого и Нового Завета. По пению была проба голоса и слуха, затем чтение детских стихотворений. В училище был полный пансион, строгая дисциплина и соблюдение форменной одежды, за которой следили классные дамы. Бабушка проучилась там шесть лет, по окончании ей было дано право учителя домашнего воспитания.

– Вот кому надо было давать Георгия! – говорила моя мама, когда заходил разговор о подвигах деда в империалистическую войну, который был награждён Георгиевским крестом.

– Родить девятерых и вывести их в люди – это какое же надо иметь здоровье! Кроме того, ещё и внуков поднять!

– Зачем же ей Георгия? У неё уже есть Михаил! – смеялся отец. – Такого, как мой батяня, ещё поискать надо!

В последние годы некогда большая семья деда начала разлетаться. Выросшие и получившие хорошее образование, мои дядьки и тётки разъехались по городам и весям, со стариками остался Генка Дрокин, сын от старшей, рано умершей, дочери Нади.

Это позже я пойму, что, отправляя меня на лето в Куйтун, моя мама хотела освободиться на время от лишнего рта, хотя всё, конечно же, предварительно обговаривалось, что я еду как бы в помощь старикам, поскольку неленивый, лёгок на ногу и могу помочь бабушке по хозяйству: начерпать и принести из колодца воды, прополоть и полить грядки, окучить и подкопать картошку, задать корм корове. В последнее время держать корову бабушке было непросто, на зиму надо было заготовить сена, достать комбикорм, и вообще они с дедом держала её скорее по инерции, привыкли, что в большой семье молоко всегда пригодится. Вообще-то огород и корова были не только обузой, но и хорошим подспорьем для изрядно поредевшей семьи деда, поскольку Любка приходила и покупала почти всё молоко для своих братьев.

Как только я приехал, обязанность помогать по хозяйству бабушке Генка Дрокин тут же переложил на меня, а сам, как и ранее, продолжал гонять по Куйтуну на мотоцикле, расклеивать и развешивать клубные афиши, перед сеансом проверять билеты, отвозить и привозить жестяные бобины с киноплёнкой, а иногда, когда деду надо было срочно съездить в Иркутск, он подменял его и крутил в клубе железнодорожников кинофильмы.

Утром, отправляясь на службу, дед надевал свою железнодорожную гимнастёрку, поверх её натягивал тёмно-синий китель, застёгивался на все пуговицы и, причесав ладонью седую лысеющую голову, натягивал форменную фуражку.

– Оставляю тебя на хозяйстве! – говорил он бабе Моте, прикладывая ладонь к голове. – Сегодня у меня совещание, буду поздно.

– Да как-нибудь мы здесь и без тебя управимся, – улыбалась бабушка. – Ты случаем очки не забыл?

Глаза деда замирали в одной точке, он испуганно хлопал себя по карманам, проверяя, всё ли взял, поскольку без очков он был как без рук.

Место для сна мне определили под крышей, где, как говорила баба Мотя, обычно ночевал, приезжая в Куйтун, мой отец и которое на лето облюбовал мой двоюродный брат. Дрокин считал себя всезнайкой и, перед тем как уснуть, он рассказывал, что после революции дед работал на агитпоездах и что в его коллекции были фотографии приезжающих в Иркутск Василия Блюхера, Павла Постышева, командира красных забайкальских партизан Журавлёва, про которого даже была песня:

Ружья в гору заблистали,

Три дня сряду дождик лил.

Против белых мы восстали,

Журавлёв там с нами был…

– А ещё, говорил Дрокин, дед давным-давно фотографировал лётчика Михаила Громова во время его знаменитого перелёта из Москвы в Пекин. Громов летел на самолёте Р-1 конструкции Николая Поликарпова, другие на «юнкерсах», – и для большей убедительности добавлял: – К нам на поле садился санитарный самолёт По-2 тоже конструкции Поликарпова. Я ездил туда на мотоцикле и даже посидел в кабине. Ничего особенного, двухместная кабина, два или три прибора, указатель скорости и авиагоризонт. Немцы называли его швейной машинкой или рус-фанер. Я бы мог спокойно взлететь и сесть на нём.

«Ври, да не завирайся!» – думал я и всё же немного завидовал Дрокину. Надо же, сидел в кабине самолёта! В то время я зачитывался книгой Вениамина Каверина «Два капитана», повествующей о полярных лётчиках, и, как все мальчишки, мечтал стать лётчиком.

– Надо попросить деда, в кинофонде есть фильм «Два капитана», – устав отвечать на мои расспросы, зевая, говорил Генка. – Можно его показать.

Меня поражало: Дрокин обо всём рассказывал так, что казалось, это он ездил с дедом на этих самых агитпоездах и сам лично снимал знаменитых людей. Сколько же нового и неожиданного я узнал за последние дни после приезда в Куйтун!

На ночь семья соседей укладывалась не сразу. Гуськом, следуя друг за другом, ребятишки делали заход в туалет, потом под присмотром всё той же Любки один за другим шагали в сени, где стоял наполненный водой цинковый тазик, некоторые, даже не наклоняясь, тёрли мокрые ступни одну о другую, перепрыгивали на лежащую рядом с ванной тряпку, шоркали подошвой об неё и, показав смотрящей сестре подошвы, бежали в дом. Некоторых Любка возвращала обратно.

– Это ещё что за номер! – толкая их в спину, восклицала она. – А ну, марш обратно! С такими грязными ногами, да в постель! Ты что ль будешь стирать?

А после, когда станция окончательно погружалась в темень, я прислушивался к звонкой тишине, когда ещё ощутим шёпот затихающей листвы, медленно, как рассыпанное просо, начинают проступать холодные далёкие звезды; слабо помаргивая, они, в свою очередь, разглядывали меня, нашу землю, по которой куда-то по своим надобностям, не останавливаясь даже на ночь, с нарастающим гулом спешили поезда, а в соседнем доме долго ещё с незатухающим хохотом, криками и писком укладывалась в свои лежаки соседская ребятня. И мне казалось, что кто-то случайно отцепил, как вагоны, два крайних дома: дедушкин и Ямщиковых, и загнал их в тупик. Вот и стоят они рядом тихо и мирно, но есть существенная разница: в одном доме доживают свой век, в другом, набирая силу, уже присматриваются: где бы сесть и что бы съесть, ямщиковская ребятня.

Утром я просыпался всё от того же шевеления и криков из соседнего двора. Сверху из-под крыши было видно, как ямщиковская ватага друг за другом, потягиваясь и ворча, высыпала во двор и выстраивалась в очередь к дощатому сортиру. Некоторые, не утерпев, пристраивались к забору и, уткнув свои стриженые шишковатые головы в доски, справляли нужду прямо в щели. Дрокин, поглядывая во двор Ямщиковых, ехидно комментировал:

– Как-то после подъёма по неосторожности генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов дал команду своей армии: «Оправиться!» И вся армия по команде столпилась у забора». Дрокин на секунду замолкал, потому что на крыльце появлялась Любка и начинала отчитывать своих братьев: «Как вам не стыдно! Побойтесь Бога, бесстыжие! Вы бы ещё вышли на улицу и стали до ветра вдоль забора!» – «Отставить!» – скомандовал генерал-аншеф, но было поздно, – гоготал Генка. – Забор поплыл!

К бабе Моте Любка забегала каждый день, ещё с порога торопливо говорила, что зашла по пути в магазин или аптеку, всего лишь на секунду, и спрашивала: может, что-то нужно купить, и при этом не забывала стрельнуть своими тёмными глазками в мою сторону. Даже невооружённым глазом было видно, что одежонка на ней так себе, чуть ли не один и тот же застиранный сарафанчик, но зато он сидел на ней так, точно в нём она родилась.

– Да всё у меня есть, – говорила бабушка. – И валидол, и корвалол, вот только здоровье куда-то пропало. Возьми что-нибудь успокоительное: настой валерианы или мелиссу. А после, если будет время, приходи, позанимаемся.

Я знал, когда-то в молодости баба Мотя пела в церковном хоре, а после, когда жила в Кимельтее, даже была регентом хора и следила за богослужением с клироса. Узнав, что Люба занимается в художественной самодеятельности и мечтает стать певицей, она, вспоминая те уроки, которые ей когда-то давали в училище, пыталась помогать Любке.

– Главное – это дыхание, – учила бабушка. – Набери побольше воздуха и понижай, или, наоборот, плавно повышай голос. Перед тем как начать, надо подготовить голосовой аппарат. Никогда нельзя петь больным и нездоровым. Песня грустная поётся распевно, при этом и движение руками должно быть плавными, как бы помогая песне. Надо понимать, что в твоём возрасте голос растёт и развивается. Человек растёт, и голос растёт. Запомни, от желания петь громче других может произойти вибрация голоса, он может сорваться. А это плохо. Надо беречь голосовые связки. Звук должен выходить из тебя без натуги: круглым, точным, звонким. Монотонное исполнение нужно только ребёнку перед сном. Надо научиться отделять сливки от пахты. Сливки – вкусно, пахта – не очень, но тоже полезна.

Слышу песни жаворонка,

Слышу трели соловья…

Это русская сторонка,

Это Родина моя! —

затягивала Любка, и я, вспомнив, как она, подбадривала себя, напевая при мытье полов, всё же соглашался: голос у неё был чистым и звонким.

Уроки пения мгновенно прекращались, когда до тоненького Любкина голоска из соседского двора долетало что-то похожее на глухой лай волкодава:

– И где эта курва пропала?! – ругался пришедший с работы Яков Иванович. – Опять к попихе убежала. Петь надо, когда всё сделано. Ужин не подогрет, хлеба дома нет! И чем у неё башка забита? Приволья ей захотелось! Появится эта падла, шкуру с неё спущу!

– Ой, кажется, Яков Иванович с работы пришёл, а я тут распелась! – пугалась Любка. – Баба Мотя, я к вам попозже забегу.

– Бедная девочка! – глядя ей вслед, вздыхала бабушка. – С ними она и детства своего не разглядит. Стирка, готовка, уборка, тряпки, сопли, горшки, вдобавок ещё и матерки. А Устинье хошь бы что! Та два часа собирается, два умывается, час притирается, сутки одевается. По-моему, на уме у неё одно – во что бы Любу ещё запрячь.

Как-то через бабу Мотю Устинья попросила деда, чтобы тот пристроил Любку в клуб мыть полы, всё-таки какая-никакая копеечка в семейный бюджет. Кроме клуба Любка мыла полы ещё и в больнице. Быстрая и расторопная, она успевала не только мыть, стирать, но и следить за своими братьями, помогать матери по хозяйству и даже заниматься в художественной самодеятельности.

– Родись Люба в другое время и в другой семье, ей бы не было цены. – Баба Мотя замолкала. – Чёй-то я сёдни разговорилась! Кто судит, того Бог не любит.

Конечно же, прожив долгую и непростую жизнь, баба Мотя знала, что люди цену, возможно, и назначают, но в том возрасте, в котором пребывала Любка, о собственной цене в глазах окружающих она не задумывалась, как зачастую люди не задумываются, чем они дышат и что пьют. А то, что ей довелось жить в большой семье, Любка, наверное, и не брала в голову, жили, как Бог дал, и это уже хорошо, могло быть и хуже, когда у человека большие запросы, то и разочарование всегда рядом, Что поделаешь, кому-то пышки, а кому-то шишки.

Позже я не раз ловил себя на мысли, что соседская ребятня была твёрдо уверена, что всеми проходящими поездами командует их отец, Яков Иванович Ямщиков, единственный, кому даже в магазине, куда он заходил в своей оранжевой жилетке, без очереди, и даже под запись, продавали водку – ходить и проверять состояние железнодорожных путей мог далеко не каждый.

– Тут нужон не только острый глаз, но и чуйка, – с гордостью говорила тётка Устинья, когда заходил разговор об её муже. – Намедни в Тулуне вагоны сошли с рельсов. И всё из-за какого-то путевого недотёпы!

Она побаивалась, когда Яков Иванович приходил домой пьяным, молча переносила его ругань, хорошо усвоив, что гроза к вечеру не бывает долгой, сейчас появится Любка, примет удар на себя – и всё пойдёт как прежде.

Дед Михаил тоже хвалил Любку и говорил, что она настоящая звёздочка и что с неё будет толк. А вот её младших братьев дед недолюбливал:

– Да им за раз на стол артельный чугунок картошки надо ставить. Нет бы своё, а всё норовят к другим залезть. Сколько раз я дыру в заборе заколачивал! Всё равно лезут, как собаки. Недавно опять дыру под забором прорыли. А поймаешь, рёв на всю станцию, мол, зря обижаю многодетную семью.

– В самую точку! – поддакивал Генка. – Им законы не писаны. Что с них возьмёшь? Саранча! Лазят, и не только к нам. Уголовный кодекс по ним плачет.

Кое-что про Уголовный кодекс я уже слышал, вот только почему он плачет, мне было непонятно. Например, говорят: «Денежки плакали», бывает, люди плачут, и мне приходилось не один раз не то чтобы плакать – реветь! Но чтоб плакала казённая бумага, я услышал впервые!

– Вот поймаю, оторву им головы! – грозился Дрокин, по которому после таких слов уж точно заплакал бы этот самый кодекс. Но дальше угроз дело не шло, у Генки было плохое зрение, а Ямщиковы это хорошо знали. Известно, что у вора сто дорог, а у того, кто его ловит, одна.

Вот так, день за днём, за соседским забором текла своя самобытная жизнь, и наблюдать за нею было всё равно что смотреть в свою, и, размышляя над увиденным, прийти к простому выводу, что соседей, как и своих родителей, не выбирают. Каждая семья живёт по своему, неизвестно кем назначенному порядку.

С ямщиковской братвой я познакомился на огороде. Как-то после обеда я сидел на крыльце и читал книгу Михаила Наумова про брянских партизан «Хинельские походы». И тут краем глаза в конце огорода за кустами крыжовника я уловил мелькнувшую тень. Начитавшись про партизан, для себя я отметил три правила, чтобы победить противника: надо не светиться, не шуметь и мгновенно замереть, когда вражеский глаз направлен в твою сторону. Как утверждали бывалые разведчики, больше всего человека выдает движение. «Опять эти ямщики! – мелькнуло у меня в голове. – Надо поймать того, кто средь белого дня лезет в дедовский огород». Отложив книгу, я взял в руки палку, которой очищал клубни, и чуть ли не ползком меж кустов крыжовника прокрался к забору и замер. Ямщиковы не читали книг про партизан и разведчиков, через пару минут они вновь через подкопанную под забором нору пробрались в дедовский сад и начали обирать крыжовник. Я хотел пугнуть их, но потом решил, что будет лучше, если мы поговорим по-соседски и разойдёмся с миром. Я встал и, держа в руках палку, пошёл прямо на них.

– Атас! – увидев меня, крикнул кто-то из Ямщиковых. Застигнутые врасплох, они бросились к дыре, но, увидев, что я один, остановились и, настороженно покрутив по сторонам головами, нет ли ещё поблизости Дрокина, начали подступать ко мне. Я стоял молча, побегу – на весь Куйтун опозорю деда. «На того, кто не боится, собаки лают, а трусливых – кусают!» – говорил он. Некоторое время мы стояли, разглядывая друг друга.

– Куришь? – не обращая внимания на палку в моих руках, неожиданно спросил меня старший, которого в честь отца назвали Яшкой.

– Не-а, не курю.

– Кто не курит, кто не пьёт, тот здоровеньким помрёт, – засмеялся Яшка.

Мне не понравилось, что он, как бы свысока, по-хозяйски разговаривает со мной, точно не они, а я забрался к ним в сад.

– Лазить по чужим садам и огородам, тем более к соседям, грех. За это есть даже статья в Уголовном кодексе. – Про Уголовный кодекс я добавил для важности, хотя сам узнал о его существовании совсем недавно, от того же Генки Дрокина.

– И что там в этом кодексе интересного? – усмехнулся Яшка. – Небось Генка подсказал? Да вашему Генке уже давно пора выписать пендюлей!

– Чё лазите? – буркнул я. – Своей ягоды не хватает?

– Тебе что, жалко? Ведь не твоя же!

– Жалко у пчёлки.

– Ты откуда такой прикатил?

– От верблюда!

Ямщиковы, как по команде, начали сопеть в носы и переглядываться. Так на станции с их старшим братом никто не разговаривал. Они сбились в кучу, готовые по команде наброситься на меня, я это почувствовал нутром. Но драться Яшка не хотел, возможно, его останавливало упоминание Уголовного кодекса, да и бросать своих младших хоть и на одного, но с палкой в руках, ему не хотелось, уж он-то понимал, за мной не только Генка, но, не дай бог, ещё вмешается дед Михаил! Не тот повод, чтобы доводить дело до мордобоя.

И тут неожиданно я заметил в руках у Яшки нож. Подкидывая в руке, он показывал, как легко и ловко может обращаться с ним. Увидев, что я обратил внимание на нож, Яшка взял двумя пальцами за кончик лезвия и метнул в висящую на заборе афишу, которую он снял где-то на улице и повесил в огороде. Нож ударился плашмя.

– Это я для разминки! – поморщившись, бросил Яшка. – Беру вторую попытку.

Но и вторая попытка оказалась неудачной.

– Можно? – попросил я.

– Ну, если хошь, попробуй. – Яшка протянул мне нож, он был тяжёлым, выточен из напильника. Рукоятка вылита из свинца, всё сделано грубо, по-деревенски, но добротно, снаряд был убойным. Метанием ножей занимались и мы у себя на Релке, и без хвастовства – среди наших ребят я был одним из лучших. Положив нож плашмя на ладонь, я прижал её большим пальцем и метнул в афишу снизу от колена. Всего один оборот – и нож вонзился прямо в горло главарю мексиканской шайки Колвере из «Великолепной семерки».

– Где научился? – вытянулось лицо у Яшки.

– Сегодня в клубе будут показывать этот американский фильм. Дед уехал по делам в Кимильтей, а фильм будет крутить Генка. – На секунду я сделал паузу, нутром почувствовав, что драка отменяется и можно, как утверждало радио, перейти с соседями к мирному сосуществованию. – Я попрошу, чтобы он провёл нас. Там один из героев, кажется, Стив Маккуин, ещё лучше, чем я, метает ножи.

– Да твой Генка собздит, – поморщился Яшка. – Ещё одного, может, и пропустил бы. А нас вон сколько!

Я оглядел соседей, они ждали, что отвечу я. Яшка был прав: обещать легко, одного провести было можно. Но попробуй проведи такую ораву!

– Попытка не пытка, – буркнул я, – посмотрим.

После переговоров с Ямщиковыми на огороде я забрался в мастерскую к деду и обнаружил в старом комоде проявители, ванночки, увеличитель, фотокарточки и лежащий в отдельном ящике старинный фотоаппарат. Увидев объектив, я выкрутил его из фотоаппарата, мне захотелось показать Ямщиковым, как можно без спичек, при помощи увеличительного стекла, развести костёр. Костёр я не развёл, но вечером в доме деда полыхнул нешуточный пожар. Обнаружив пропажу, дед учинил всем присутствующим допрос. Сдал меня Дрокин.

– В последние дни никто в наш дом, кроме Любки Ямщиковой, не заходил, – прохаживаясь по комнате, начал изображать из себя следователя Генка. – Да на кой ей хрен железяка? Извиняюсь, объектив. Так что вывод один, объектив свинтил кто-то из своих. Бабушка отпадает, если бы он ей понадобился, она бы могла это сделать сто лет назад. Мне он, как попу гармонь. Вывод напрашивается сам. Признавайся, ты взял? – Генка навёл на меня свои противные, с толстыми стёклами очки, которые вполне могли сойти для разведения огня. И чего я не догадался свиснуть их у него, а не дедовский объектив?

Я пробормотал что-то про таинственный остров Жуля Верна и как на нем потерпевшие кораблекрушение добывали огонь. В конечном итоге пришлось сознаться, что объектив свинтил я. Сидевший до сих пор в углу молчавший дед встал.

– Свинтил! Кто тебе ра-зре-шил?! – громко, по слогам, скрипучим деревянным голосом спросил он, наморщив сухой пергаметный лоб и уставив на меня два своих живых, но уже выцветших объектива, и почему-то в этот момент он напомнил мне оживший костыль, стоявший до поры до времени в углу.

Откуда мне было знать, что объектив был чуть ли не самым ценным предметом в дедовском доме?! Сам того не ведая, я узнал, что перед этим объективом стояли и сидели на деревьях стрелки 44-го Сибирского полка во время перерыва между боями в Галиции, а позже позировал сам Антон Иванович Деникин.

– Собирай вещи, вечерним поездом я отправлю тебя обратно в Иркутск! – огласил дед окончательный приговор.

– А он ещё и книги начал раздавать! – подсказал Генка.

«Тебя-то кто за язык потянул! – подумал я, вспомнив, как моя мама не раз упрекала обижавшего её моего отца: «Николай, учти, обида прощается, но не забывается!»

– Да я только дал почитать!

– Да за такие дела тебя, засранца, раньше бы на каторгу! – взревел дед. – В тюрьму! У нас, в Кимильтее, пересыльная была для тех, кто прокламации клеил. Их в кандалы – и по этапу.

Но отправить меня по этапу обратно в город или сослать на каторгу дед не успел, вошла баба Мотя и, спокойно вздохнув, произнесла:

– Миша, перед тобой не германец, а такой же, как и все остальные, твой внук. Вспомни, что ты сделал с собственным сыном!

Позже, уже от самого дядьки, кстати, заслуженного геолога страны, я узнал, что он отрубил кусок свинцового кабеля на грузило, и дед Михаил дал ему такую затрещину, что земля показалась с овчинку.

– Уймись! – Бабушка впервые на моей памяти повысила на деда голос. – Ему захотелось показать ребятам, как можно добыть огонь при помощи увеличительного стекла.

И личный фотограф, чуть ли не самого Антона Ивановича Деникина, бывший казачий урядник, самый узнаваемый в Куйтуне человек, замолчал и ушёл в свою комнату, где глухо и мерно отбивали уже не прошлое, а настоящее время стоящие на полу старинные часы.

Получив амнистию, я утвердился в мысли, что главным и настоящим атаманом в доме была баба Мотя.

Углядев мой интерес не только к объективам, но и к книгам, баба Мотя, вспомнив, что когда-то закончивала епархиальное училище и даже готовилась стать учителем, одно время даже преподавала в воскресной школе основы Закона Божьего, решила научить меня, как уберечься от людских соблазнов и по возможности приобщить меня к пониманию всего божественного и избежать всего грешного, она показала хранившуюся у неё в комоде книги, которые остались у неё ещё от покойного отца. Многие из книг были старыми, ещё дореволюционного издания. С особым, я бы даже сказал, трепетным чувством, я брал в руки те книги, которые были в кожаном переплёте. Среди них оказалась книга о подвиге «Варяга» и «Корейца» и капитане Рудневе, про попытку прорыва этих кораблей из Чемульпо и их героический бой с японской эскадрой. А ещё была Библия, она была в тёмном золотистом металлическом окладе и с такой же металлической защёлкой на обложке. Увидев, что я открыл защёлку и начал перелистывать тонкие пергаметные страницы, бабушка напомнила, что брать книги без спросу нельзя, а потом попыталась объяснить мне, кто такой Иисус Христос, называя его почему-то Сыном Божьим, который, по её словам, был послан на Землю для спасения всех заблудших. Себя-то я заблудшим не считал, хотя, конечно же, грешки за мною водились, но о них я старался помалкивать. И точно прочитав мои мысли, бабушка сказала, что, когда она была маленькой, её водили в церковь на исповедь, где она признавалась в своих вольных или невольных грехах перед Богом в присутствии священника и это называлось таинством Покаяния.

После обеда, когда все дела были сделаны, бабушка посадила меня за стол, дала книгу «Когда бабушка была маленькой» и заставила читать вслух. Это, как она говорила, нужно для грамотности и правильности произношения. После её заступничества перед дедом перечить ей я не смел. Взяв книгу, я почему-то посчитал, что её написали про нашу бабушку. Рассказы показались мне скучными и наивными и, уж конечно, же они были не про бабу Мотю, которая сидела передо мною, расплывчатая и тихая, вязала носки и внимательно прислушивалась, как я почти по слогам одолеваю скучный текст. В предисловии было сказано, что это детские рассказы о том времени, когда ещё не было железных дорог и люди ездили в гости друг к другу на лошадях, не было электрических и даже керосиновых фонарей. «И как же они тогда читали книги?» – мелькало у меня в голове. Правда, в книге был сосед Яша, у которого был сад с кустами смородины и крыжовника, и на одном из деревьев он повесил восковые яблоки.

«И тогда умели пустить пыль в глаза», – думал я, рассматривая картинки, на которых девочки были в длинных платьях и в стоящих топорком накрахмаленных чепчиках. Книга была издана аж в 1900 году и напечатана с твёрдыми знаками, которые мешали при чтении. Бабушка объясняла: «В старой орфографии Азъ – это Я, Буки – буквы, письмена. Веди – от слова знать, ведать. Азъ, буки, веди. Азъ – Я – первая буква в азбуке, а не последняя, как в нынешнем, вашем алфавите. Потому что именно с меня и далее с тебя начинается мир. Азъ – это начало и основа всему. В этом осознание Бога и то, откуда ты есть». Захлопнув книгу, я начинал смотреть в окно.

– Ну что, тебе всё понятно? – спрашивала бабушка.

– А почему, когда я плохо себя веду, то мне грозят, мол, смотри, не то тебя Бог накажет? – интересовался я. – Что он, за всеми нами присматривает? И почему Любка Ямщикова чуть ли не каждый день кричит своим младшим братьям, когда они делают что-то не так, что их тоже Бог накажет? И почему люди ругаются всегда громко, а о хорошем говорят тихо или вообще редко?

Бабушка с некоторым подозрением глядела на меня: с чего это я стал таким смирным и рассудительным? Неужели подействовала полученная от деда взбучка?

– Это хорошо, что ты начинаешь понимать, что плохо вести себя нельзя, – подумав немного, ответила она. – В этом есть напоминание, что от Господа нашего идёт жалость и сострадание грешным людям, непонимающим, чего они лишаются, переступая закон и принятые правила. Надо научиться жить и радоваться жизни.

Радоваться? А как радость можно выразить или выказать? Когда я начинал сильно радоваться, то меня тут же осаживали, мол, перестань скакать и кричать. Мне захотелось спросить бабушку, почему висящая в переднем углу изображённая на иконе Матерь Божия молчалива и грустна, и её глаза почему-то напоминают мне мамины. А катающийся на колеснице во время грозы по небу Илья-пророк грохочет так, что трясутся стены. И почему-то каждый раз при воспоминании Ильи-пророка у меня перед глазами вставал ругающий меня дед Михаил. А ещё мне хотелось спросить, почему дед прячет фотографии генералов, отличившихся во время позапрошлой войны. Про Брусиловский прорыв упоминалось в учебниках истории. Дед в Первую мировую бил австрияков и германцев, но, когда я услышал, что он лично знал Деникина, мне стало не по себе, ведь его подавали чуть ли не как главного врага советской власти! Так на чьей же стороне в те годы был мой дед? И когда в его голове произошло деление на своих и чужих? И нужно ли оно было вообще? Я знал, что после революции, продвинутый в фото- и киноделе, дед стал самым активным участником передвижных агитбригад, которые поддерживали и продвигали советскую власть. А ещё мне хотелось спросить у бабушки, которая так складно и хорошо всё объясняла, где же у меня душа и почему она так далеко спрятана и совсем не помогает, когда хочется есть или когда тебя ругают не по делу? Видимо, в епархиальном училище, где она училась, был тот предмет, который почему-то отменили в нашей школе…

– Вот что, милый! – точно угадав мои мысли, обратилась бабушка. – Не забивай голову тем, до чего ещё не дорос. А сейчас сходи-ка, дружок, в огород и нарви мне ревень. Он хорошо помогает от давления.

Бабушкину похвалу заслужить было приятно, и я тут же с лёгкостью помчался в огород. Она ставила на стол самовар и попросила, чтобы я спустился в подполье и достал банку с вареньем из крыжовника.

Дед был не только строг, но и скуп. На кухне у него стоял ящик, который закрывался на замок. Там у него хранились чай, сахар, сгущёнка и тушёнка, которые он выдавал лично. Объяснялось это тем, что люди, особенно после войны, стали безудержны в еде. Знал бы он, что и у бабушки от этого сундука были свои ключи! И всё равно, когда деду приносили пенсию, баба Мотя начинала просить его:

– Миша, дай ребятам на мороженое!

– Мороженое вредно! – обрезал дед. – От него может развиться сахарный диабет. Пусть едят то, что растёт в огороде. Это в сто раз полезнее для здоровья.

– Сегодня я состряпала оладушек, – сообщала бабушка, – будем пить чай.

Мы садились за стол, посреди которого возвышался медный самовар. Она пила из блюдечка и расспрашивала меня об учёбе, хорошая ли у нас учительница и есть ли уроки пения.

– Есть! – отвечал я.

– И что же вы поёте? – поинтересовалась баба Мотя. – У твоего отца был слух, он хорошо играл на баяне.

– Да, его на все гулянки приглашали, – подтвердил я. – Мама ругалась, когда он засиживался допоздна.

– Коля хотел стать музыкантом, – вздохнула бабушка. – Он ведь самоучка, подбирал песни на слух. А вот учиться не довелось. Ему, как и соседской Любке, пришлось тащить наш семейный воз. Потом война, уже своя семья, дети.

Она расспрашивала, какие предметы в школе мне нравятся больше всего. Я сказал, что интересуюсь географией, историей и, помолчав немного, добавил, что ещё люблю читать книги. Вот только пишу с ошибками. Ещё мне нравились военные песни. Например, эта:

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ… —

пристукивая по столу кулаком, начинал я.

– Под эту песню капусту бы крошить, – засмеялась бабушка и, вздохнув, добавила: – В моё время были другие песни.

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали…

Я терпеливо слушал, смотрел на висевший на стене её портрет, как она говорила, тогда она только что закончила училище и приехала к отцу в Кимильтей. Камлотовое платье коричневого цвета, белые рукавчики, белый передник с лифом, который застегивался сзади булавками. «На занятия по танцам мы надевали прюнелевые ботинки, лёгенькие, они хорошо держали стопу и не сковывали движения, – рассказывала бабушка. – Были уроки рукоделия, нас учили вышивать крестом полотенца, салфетки. Конечно же, как и все дети, баловались и играли в «Третьего лишнего», «А мы просо сеяли» и ещё в фанты. Перед этим выбирали ведущего, и он скороговоркой читал: «Барышня прислала сто рублей, чёрного небелого не покупайте, о жёлтом даже не вспоминайте, «да» и «нет» не говорите, что хотели – получайте, головою не мотайте, смеяться тоже нельзя. Сидит Дрёма, сама дрёма, сама спит. Рубль поехал, рубль пошёл. Рубль хозяина нашёл». А позже, когда мы немного повзрослели, нам стали позволять посещать вертепы, такие были передвижные кукольные театры. И ещё в те времена иркутский купец Второв проводил в городе ситцевые балы. Все должны были приходить в ситцевых нарядах и платьях. Некоторые наши девушки, собираясь на такие вечера, и, дабы приобрести интересную бледность, даже пили разбавленный уксус. Перед окончанием учёбы я держала экзамен на учителя, который с успехом выдержала, и мне выдали в подарок швейную машину «Зингер». Когда началось раскулачивание, машинку эту я спрятала, позже она помогала нам выжить. Швейные мастерские только в городе были. А здесь полный дом ребят, их всех обшивать надо».

– Баба, а как ты познакомилась с дедом?

– А мы девчонками на суженого-ряженого гадали. Брали божью коровку, клали на ладонь и смотрели, куда она поползёт. Смотрят, с какой стороны к ней счастье придёт, где её суженый живёт. Ещё гадали по курице. Ставили её на пол. Если курица пошла под Божий угол, где висели иконы, так умрёт этот человек. Скажут: «Бог его к себе забрал». Если курица пошла к двери, девица замуж выйдет в этом году. Даже песни пели:

Как же так случилось, я без тебя жила?

Сколько ж настрадаться пришлось мне без тебя.

Суженый мой, ряженый, я тебя ждала!

Суженый мой, ряженый, я тебя нашла!

А с Мишой мы уже были знакомы. В те времена на Масленицу устраивались забава: бились стенкой улица на улицу, село на село. Чья улица сильнее. Кто победит, тот берёт девочку. Миша победил и выбрал меня. Хотя он и раньше уже присмотрел меня. Тогда ему ещё не было двадцати, он работал писарем в сельской управе. Заслали сватов. Они зашли и от порога запели:

У нас петушок, у вас курочка.

Кошку под стол, невесту за стол.

А с моей стороны отвечали:

Рано выходить детке.

Замужем не золото, ту же грязь месить…

Такие были обычаи. Когда собирались к невесте тысяцкий-крестник, запрягал тройку лошадей. Кони разукрашены, сбруя хорошая, кошёвки бравые. И по улице со стрельбой из ружей! После свадьбы молодых уводили на подклеть. А утром жених выносил простынь, показать, честная ли она ему досталась. Бывало и так, воробья убьют, разорвут да выпачкают простынь. Чтоб отца не прогневить.

– А зачем пачкать? – по-простецки, невинным голоском спрашивал я.

Бабушка испуганно ладошкой закрывала свой морщинистый рот: «Зачем? Зачем? Тебе ещё рано знать! Совсем разболталась тут я. Твой дед налетел, как коршун! Ну разве можно было такому отказать! Вот он с тех пор и со мной», – кивнула на портрет бабушка.

На стене в большой комнате деда, которая при планировке дома, должно быть, задумывалась для сбора большой семьи, – как память от прежних времён, – под стеклом висели фотографии. На одной из них я отыскал бабушку и своего отца, где его, маленького, в платье, стриженного налысо, обнимала молодая и красивая баба Мотя, которая впоследствии станет Матрёной Даниловной и как она сама мне подскажет, что это именно она, а не кто другой.

Бабушка показала ещё одну фотографию, где моему отцу было года три или четыре, рядом с ним на резной лакированной лавочке стоял младший брат Иннокентий. На них были длинные, по колено, рубахи, вместо привычного ныне ворота, были вязаные, лежащие на плечах белые кружевные воротнички, а на ногах – полосатые рейтузы. То, что это были мальчики, выдавала короткая, под Котовского, стрижка, и слева на полу стояла сестрёнка Надя, на ней было светло-серое, с таким же белым вязаным воротничком, платье. И у неё были длинные, собранные узлом на затылке волосы.

Среди других фотографий я находил бабу Мотю, и было ей на снимке лет десять, тогда она училась в епархиальном училище, и я не мог себе представить, что на фотографии она гораздо моложе меня, нынешнего, одета, как и другие «епархиалки», в строгое чёрное платье до пола, и в таких же чёрных платочках все участницы церковного хора.

– Это мы перед выступлением в дворянском собрании, – рассказывала она. – Из Петербурга к нам приехал какой-то важный чиновник, вот нас и пригласили выступить. Мы потом долго обсуждали, кто и во что был одет, особенно нравились нам женские наряды городских барышень, причёски, белые кофточки, вуальки, стук каблучков. Мы пели «Херувимскую песнь», «Милость мира», а в конце – «Свете тихий».

По центру семейной фотовыставки была фотография отца бабушки – Данилы Андреевича. Он был в чёрной рясе, с большим крестом и серебряной цепочкой на груди, а справа от него на табуретке, крепко уперев обутые в яловые сапоги ноги, сидел его брат, Алексей Данилович. На нём была справная, хорошего сукна тёмная косоворотка и такие же штаны. Оба брата сидели, облокотясь на круглую лакированную тумбочку, крепкие, оба здоровые, знающие себе цену, и смотрели прямо в нынешнее время. По фотографиям было видно, что братья Ножнины из зажиточных. Ну и, конечно же, не то что одетые, а разодетые в расшитую тёплую и крепкую одежду: моя пробабка Анна с Осипом Ивановичем, который был родом со слободы Самара Вальцовского уезда Воронежской губернии. Также были фотографии самого деда в военной гимнастёрке времён Первой мировой войны с германцами; рядом с ним бородатые боевые сослуживцы – офицеры царской армии. Мне даже казалось, что, рассматривая фотографии, я ощущаю запах казённого сукна и солдатского пота. Особенно мне нравилась фотография, где они были с бабой Мотей ещё молодые, дед в казачьей форме старшего урядника. На фотографии глаза у него пронзительно строгие, а на голове бабушки – белый чепчик и кроткий, добрый взгляд. Под фотографией значился 1917 год, время, когда закончила свои дни Российская империя, а судьба деда и всей его большой семьи потекла в иную сторону.

Я видел, что мой приезд в Куйтун стал для неё некоторым облегчением, появился не только помощник, но в какой-то мере и добросовестный слушатель. От чтения вслух про маленькую бабушку меня спасала Любка. Она без стука влетала в дом, смотрела на меня, сидящего за книгой, лицо её становилось озабоченным. Бабушка прикладывала палец к губам, тем самым давая понять, что читающего человека отвлекать нельзя. Любка кивала головой, присаживалась на лавку, но усидеть долго не могла, начинала крутить головой и ёрзать на одном месте, но было и так видно, что сегодня она никуда не торопится, отец на работе и домой вернётся не скоро.

– Всё, на сегодня хватит, – прерывала бабушка. – Прямую речь надо читать с выражением, так, будто ты находишься рядом и разговариваешь, как со мной, громко или тихо доносишь до слушателя смысл всего происходящего. А теперь можешь идти по своим делам.

Зная, что Любка стесняется петь при мне, я захлопнул надоевшую «Бабушку» и, прихватив с собой «Хинельские походы», вышел на крыльцо. Но и оттуда было слышно всё, что происходило в доме.

– Любаша, сегодня мы поговорим про акапельное пение. А потом порепетируем, – привычным учительским голосом вела занятие бабушка. – Название акапелла пришло к нам из Италии. С тех пор акапелла называют любое вокальное исполнение без инструментального сопровождения. По своей сути, это церковное пение, хвала Богу, человеческим голосом, без всяких баянов и гармошек.

Я уже догадывался, что эти занятия, которые она устраивала нам, заполняют её одиночество, что привычное ежедневное застолье и разговоры большой семьи закончились для неё внезапно и навсегда. Она не знала, куда деть себя, когда все разъехались, даже не разъехались, а разбежались. Всё, что она накопила и несла в себе, стало вдруг ненужным. А тут подъехал я, и ещё подвернулась под руку Любка!

Особенно баба Мотя любила вспоминать, как её отец встречал возвращающегося из Японии наследника престола цесаревича Николая и как она ещё маленькой девочкой пела в церковном хоре, а потом случилось главное: она повстречала Мишу, а через несколько дней её сосватали, и священник в кимильтейской церкви надел ей на палец золотое кольцо.

– А спустя три года я проводила Мишу на войну, – вздыхала бабушка. – На руках у меня уже было двое: Надя и твой будущий отец – Коленька. Слава богу, что Миша вернулся с войны, хоть и был несколько раз ранен. Ты на него не серчай, он же был контуженный в Галиции, едва жив остался, больше месяца провалялся в лазаретах. Жили мы в Кимильтее большой семьёй. В других семьях тоже было немало детей, но такой семьи, как у нас, не было… А потом в Петербурге началась революция, а за нею голод и смута. Здесь у дороги всё и происходило, шли каппелевцы, потом пленные чехи по-подлому арестовали адмирала Колчака и выдали его красным. Недавно я слышала, что им в аренду на много лет отдали Байкал. Поверь моему слову, всё вычерпают – и поминай как звали. Они возвращались в свою Чехию через Владивосток, из Иркутска увезли много купеческих девок, для виду сыграв с ними свадьбы. А потом, когда отъехали за Байкал, начали их ссаживать. И поплелись, потащились на перекладных горемычные обратно. Всё тащили, что можно и что нельзя! Когда они зашли в наше село, у дяди Алексея хотели коня забрать. Тот воспротивился, силушкой его Бог не обидел. Они навалились на него скопом, повалили на землю, избили до полусмерти и бросили в колодец. Слава богу, после вытащили его соседи. Даже песня такая была:

На нас напали злые чехи,

Село родное подожгли…

– Твой дед прав, чужое брать не надо, – помолчав немного, продолжила она. – Этот объектив был нашим кормильцем и поильцем. Был такой случай. Однажды осенью Михаил возвращался в Куйтун. Было уже темновато. И вдруг из-за кустов выстрел, и вслед за ним выскочили какие-то люди. В руках обрезы. Выкинули отца из кошёвки, и возчика лицом в землю. Вытряхнули всё, а там картошка, яйца, мешок пшена… Из мешка достали дорожный фотоаппарат, которым он снимал.

– Деньги есть? – спрашивают.

– Всё, что есть – перед вами, – ответил Миша.

– Чё с ними делать будем? – говорит один.

– Да чё, в расход их. Нам свидетели не нужны.

– Мужики, побойтесь Бога! У меня семья, дети, – стал уговаривать Миша.

И тут паренёк, который вёз отца, вскочил и бросился бежать. Разбойники спустили на него собаку. А у Михаила за пазухой был револьвер. Он его во время таких поездок по сёлам брал на всякий случай. Времена были непростые, по отдалённым деревням и заимкам не только волки попадались. Михаил выхватил револьвер и буквально на лету застрелил собаку и тут же навёл оружие на грабителей, приказав им бросить ружья на землю. Те остолбенели. Отпустил твой дед бандюков, не стал брать грех на душу.

– Баба, а где этот револьвер сейчас? – заинтересовался я.

– А это тебе зачем?

– Интересно посмотреть.

– Придёт твоё время, ещё насмотришься, – был ответ бабушки.

Во время Отечественной войны дед по возрасту на фронт не попал, его назначили заведующим железнодорожным клубом. В этой связи ему (дед это всегда особо подчёркивал) как командному составу железнодорожных войск полагались двубортная тёмно-синего сукна шинель, меховая шапка, тёмно-синяя шерстяная гимнастёрка, шаровары и сапоги. Но это было ещё не всё, для постоянной носки он получал серую хлопчатобумажную гимнастёрку и такие же шаровары, чёрный кожаный ремень, галстук и всю сопутствующую атрибутику. Для особых праздничных мероприятий дед заказал себе белый китель, который он хранил в дальнем углу шкафа. Яков Иванович Ямщиков тоже имел право на форму, но поскольку он был всего лишь старшим бригадным, то обходился обыкновенной спецовкой с оранжевым жилетом. Перечитывая и просматривая устав железнодорожных войск, дед иногда напоминал соседу, что при встрече с начальством Яков Иванович должен вынуть левую руку из кармана и отдать честь. При этом, если есть папироса во рту, то её необходимо вынуть. Ямщиков криво усмехался: «Ваше благородие, мне за это не платят! Мы уж как-нибудь обойдёмся». Но дед старался держать свою линию, говорил: «раз положено, надо исполнять» и при каждой встрече с соседом подчёркнуто подносил ладонь к виску. Бабушка только посмеивалась и иногда спрашивала, отдал ли сегодня ему честь Яков Иванович.

– Да он был в сиську пьян, не только меня, он и свою Устинью вряд ли мог разглядеть, – махал рукой дед.

И чтоб поставить всё на своё место, тут же пускался в рассуждения, задавал бабушке один и тот же вопрос:

– Вот скажи, зачем царь Пётр ввёл Табель о рангах? Что, у него других дел не было? – И, не давая бабушке раскрыть рта, поднимал вверх указательный палец: – Минуту внимания! Благодаря Табелю люди по службе продвигались за счёт своих знаний и умений, а не по милости происхождения. Солдат мог стать офицером, обычный горожанин – высокопоставленным чиновником. Всё зависело от умений. Чтоб люди знали, какое место они занимают в жизни. Вот я иногда про себя думаю, что такое человек и в чём его полезность? Есть предприимчивые, есть никчемные, встречаются и те, кто с удовольствием доводит себя до свинства. Хотя сравнение это неверно. Свинья алкоголь не переносит. Это чистое существо. Да мало ли тех, которые жили и живут зря.

– Но Господь создал человека и сказал: живите и размножайтесь. Но сделал так, чтобы они сами добывали себе пищу и всё, что может понадобиться для жизни, – отвечала бабушка. – И не стал нас распределять по всяким рангам.

– Наш сосед в Бога не верует, но его заповеди перевыполняет, – засмеялся дед. – Даже меня обскакал. Настрогал целую кучу. А дальше что? Их вырастить надо, дать образование. Здесь одним рыбьим жиром не спасёшься. У нас в Сибири почти каждая семья, каждый сибиряк, как робинзон, живёт наедине с дикой природой. И не только выживает, но и строит новую жизнь.

– Так уж и с дикой? – смеялась бабушка.

– Да у нас есть на что посмотреть: тайга, воздух, приволье, зверьё разное. Живи да радуйся.

– У каждого своё представление о бытие, – философски заметила бабушка. – Здоров – и уже хорошо!

– Вот здесь я, мать, с тобой соглашусь. Одному и кино посмотреть в радость, другим же… Человек ненасытен. В малом он знает, чем утешится душа, а вот верхнего предела для него нет. Посмотришь, и чего людям надо? Друг друга съедают и этим сыты бывают. О таких, как наш сосед, царь Пётр говорил: «Морские есть отродье хамское, до вина и баб охочи, а посему повелеваю: аглицкого сукна давать в меру, а будучи в иноземном порту, на берег их не пущать, ибо, напившись, слова доброго не скажут, а драку учинят незамедлительно. Но жалованье платить исправно, ибо дело своё знают!»

– Ты, Миша, не прав. Господь видит все наши прегрешения и каждому воздаёт по делам его. Вот что писал любимый тобой Робинзон в своём дневнике на необитаемом острове.

Бабушка нашла очки, порылась в библиотеке, отыскала книгу Даниеля Дефо «Робинзон Крузо», где на титульном листе значилось, что это полный перевод лондонского издателя Ступина 1916 года. Бабуля раскрыла книгу, нашла подчёркнутый красным карандашом абзац:

– Однажды утром в подавленном настроении я раскрыл Библию и прочёл: «Я никогда тебя не оставлю и не покину тебя». – Я сразу понял, что слова эти обращены ко мне – иначе зачем бы попались они мне на глаза именно в тот момент, когда я оплакивал свое положение – положение человека, забытого Богом и людьми? А раз так, – сказал я себе, – раз Господь не покинет меня, то стоит ли горевать – пусть даже весь мир покинет меня? С другой стороны, если бы даже весь мир был у ног моих, но я лишился бы поддержки и благословения Господня – не очевидно ли, что вторая потеря была бы во сто крат страшнее?

– Ты лучше найди, что написал Дефо на странице, посвященной возвращению Робинзона в Англию из своего кругосветного путешествия через Сибирь, – сказал дед Михаил. – Ты прочитай, что он там несёт! «Сибирь – это холодная пустыня, в которой живут дикари». Это про нас с тобой он написал!

Эту книгу из бабушкиной библиотеки я уже успел прочитать буквально за вечер, обратил внимание, что книгу внимательно читали до меня, поскольку некоторые абзацы были подчёркнуты. Особенно те, которые касались размышлений писателя о смысле жизни и о Боге. Красным карандашом, видимо, это сделал дед Михаил, были выделены откровения путешественника о том, как он наменял в Тобольске кучу мехов на мускатные орехи и гвоздику и продал свой товар на месте, а остальное в Архангельске, и продал с гораздо большей выгодой, чем мог бы продать в Лондоне или Гамбурге. Не только подчеркнул, но ещё и на полях сделал приписку: «Англичане как были торгашами триста лет назад, так ими и остались! Для них мы – варвары! Нас, как и туземцев, можно только обдирать, обманывать и презирать».

На другой день после вечернего разговора бабушки с дедом я вновь открыл металлическую защёлку «Библии» и попытался, как и Робинзон, прочитать её. Первая глава называлась «Бытие». «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля была безлика и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет! И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один». Так я мигом одолел все семь дней Сотворения мира, и как появился Адам, и как из его ребра Бог создал Еву, и даже начал было читать про змея-искусителя и представил, что это наш барабинский бандюган Витька Потапихин, которого почему-то называли Королём, он заставлял меня лазить и рвать морковку из чужих огородов…

После случая с объективом деду пришла в голову мысль научить меня фотоделу, то есть тому, чему его когда-то научил командир кавалерийского полка, который был расквартирован в Кимильтее. Смысл жизни, а дед это хорошо усвоил, состоял в том, чему научился сам, – и чтоб это дело не пропало, – научи другого. Поскольку на его плечах лежали поездки в дальние сёла района, где шла битва за урожай, трактористам и механизаторам нужно было привозить из города новые, только что вышедшие фильмы, чтобы и колхозники шагали в ногу со временем. Кроме того, он вёл в клубе кружок фотодела, в который привёл меня, и уже сам сунул под нос уже не тот «Фотокор», а новенький «Зенит». Увидев, что я всё схватываю на лету, он решил обучить меня ещё работе на передвижной киноустановке и, протянув бумагу и карандаш, начал объяснять, куда вставлять киноленту и что происходит внутри киноящика, когда включаешь его в розетку. Я быстро записывал, что в кинопроекторе существует поперечно направляющий ролик, продольно направляющий и прижимной ролики, криволинейный фильмовой канал, есть фонограмма относительно гладкого барабана, затем зубчатый барабан, который протягивает 16-миллиметровую киноленту через фильтровый канал на 24 кадра в секунду.

А ещё мне врезалось в память, что на вал установлен мальтийский крест, который обеспечивает равномерную подачу плёнки. После обзорной лекции дед подвёл меня к кинопередвижке, показал, куда надо вставить плёнку, и, посчитав дело сделанным, попросил, чтобы я загружал в его персональный «Москвич-400» отобранные для показа киноленты. Дед одним из первых в Куйтуне купил машину «Москвич-400», которую из Иркутска перегнал ему мой отец. Разъезжая по деревням и тракторным бригадам, он загружал её зелёными жестяными коробками с кинолентами, которые сравнивал с идеологическими боеприпасами. Свою кинопередвижку он почему-то ласково называл «Катюшей», и первой командой, которую он отдавал своим добровольным помощникам, у него было: «Заряжай ленту!» После очередного просмотра дед перематывал киноленту, аккуратно укладывал её в обклеенную изнутри бархатом металлическую коробку и вёз в очередное село. В этих коробках ждали встреч со зрителями «Максим Перепелица», «Кубанские казаки» и «Дело было в Пенькове». Любимым кинорежиссёром для деда был казачий есаул Александр Ханжонков, с его фильмами «Оборона Севастополя» в Крымскую войну, где он успел снять оставшихся в живых последних солдат империи, и «Ермак – покоритель Сибири», дед мог говорить часами. Нередко вспоминал он Дзигу Ветрова и его фильм «Человек с киноаппаратом», и, конечно же, в домашних разговорах не раз мелькала фамилия Ивана Пырьева, который снял «Богатую невесту» и «Кубанских казаков». Дед вспоминал и его жену, Марину Ладынину, с которой дед встречался, когда ездил лечиться в Кисловодск.

– А сегодня мы поедем показывать «Непутёвого» – так он называл «Солдата Ивана Бровкина». Фото- и кинодело было для деда смыслом жизни. Мне запомнились не только его разносы, но и то, что он был лёгок на подъём, и, присмотрев во мне быстрого и, как говорила мама, лёгкого на ногу помощника, стал брать меня в свои поездки с кинопередвижкой по сёлам, тем более что с появлением у него личной машины делать это было проще. Ранним утром, после завтрака, он заходил в гараж, запускал свой помятый драндулет со звучным названием «Москвич» и по ухабистой улице мы, переваливаясь с боку на бок, катили к клубу. По пути дед то и дело бибикал встречным, а некоторым в знак особого почтения приподнимал с головы форменную железнодорожную фуражку и нажимал на сигнал. Подъехав к клубу, он говорил мне, какие загрузить коробки с кинолентами, и далее в очередной раз, посигналив работающим на путях рабочим, разбрызгивая лужи по расхристанным и разбитым лесным, степным и таёжным, похожим на канавы дорогам, мы отправлялись в путь. А там на месте, настроив аппаратуру, уже я, а не Генка Дрокин выполнял его команду: «Заряжай!»

Во время очередной поездки я однажды спросил его, а не страшно ли ему было во время той империалистической войны. Дед долго ехал молча, затем, усмехнувшись, ответил: «Я не знаю ни одного, кто бы не боялся смерти. Убьют меня! На то она и война, там всё может быть. Одно было обидно, что я больше не увижу Мотю, Надю и Колю, и что даст для России эта война? Для чего она была и зачем? Но Бог миловал, и до сих пор я топчу нашу грешную землю».

Впервые в дом к Ямщиковым меня позвал Яшка. Ему захотелось показать, как он научился метать нож. Едва я прикрыл за собой ворота (во дворе должен быть порядок), меня глухо облаял Цезарь. Увидев, что он не на цепи, я приостановился и опасливо глянул на лохматого пса.

– Да ты не бзди, он у нас не кусучий! – приободрил меня Яшка. – У него все зубы сносились. Цезарь, а ну, пошёл в будку!

И всё же, проскакивая мимо пса, я подумал: «Это какое же надо было иметь воображение, чтобы назвать пса таким именем! И как это они ещё его не съели?»

На крыльце для порядка пошаркал ботинками о сухую, оставленную ещё Любкой с вечера тряпку и зашёл в дом. Был он большим и длинным, меня поразило всё, на что падал глаз: вдоль стен стояли сколоченные из досок, чем-то напоминающие плацкартный вагон, двухъярусные лежаки, и ещё в нос ударил запах общественной бани, от которого, как мне казалось, было невозможно избавиться. Вообще-то, свои запахи имеет каждый дом и каждая семья. Но ещё, кроме бани, в доме Ямщиковых из всех щелей пахло рыбьим жиром. От Дрокина я знал, что Яков Иванович таскает с работы рыбий жир, приходящий на станцию в бутылях для выделки кож, а тётка Устинья жарит на нём картошку. «Поэтому они все такие крепкие, – делал вывод Дрокин. – Говорят, жир хорошо помогает от рахита. Недаром нам в школе рекомендовали пить его каждый день по ложке. Я его с тех пор терпеть ненавижу!»

«А не мешало бы», – рассудил я, глядя на его сутулую спину и круглый отвисший живот.

Но кроме запахов меня ждал ещё один сюрприз: «Робя, посмотрите, к нам Любкин жених пришёл!» «Вот тебе на, без меня меня женили!» – и это стало последней мыслью, поскольку далее подумать или что-то сказать мне не дали. После смелого и неожиданного утверждения, что с этой минуты я являюсь женихом, мне показалось, что я вместо дома попал в перевёрнутый улей. Всё пришло в движение, начало кричать, пищать, смеяться, мне как родственнику ямщиковская ребятня начала совать свои рисунки, некоторые стали тыкать в живот деревянными пистолетами, кто-то начал жаловаться, показывать рожицы, и я на своей шкуре убедился, что закон физики о броуновском движении был не выдумкой какого там учёного!

У соседей не было тишины дедовского дома, которая время от времени нарушалась бабушкиными воспоминаниями да Любкиным голосом.

– Сеструхи нет дома, они с мамкой ушли на станцию, – сообщил Яшка, – понесли отцу обед, а Любка ещё в магазин собралась. А то бы она начала ругаться. Говорит, я этим ножом всю дверь испортил.

Я пожал плечами. А то, что нового я увидел в доме Ямщиковых, такое было и у нас на Рёлке. Сегодня, когда без приглашения вряд ли попадёшь в дом своего соседа, – как иногда говорят с какой-то обречённостью и горьким смехом, – развела нас жизнь по квартиркам, уединились мы по своим кухонькам, и, оглядываясь в своё прошлое, начинаешь понимать, что жили мы в мире, где двери почти всегда были распахнуты. Хорошо это или плохо? Жили так, потому что нечего было делить и скрывать. К нам постоянно кто-то приходил, то к отцу с просьбами запаять чайник, собрать поломанную гитару, настроить баян, то к маме – поговорить, попросить совета; рассудительная, открытая и отзывчивая, она притягивала к себе людей. Заходили без всякого предупреждения, рассаживались, разговаривали про то да сё и, излив свои беды и проблемы, уходили. Мне иногда казалось, что, проехав, как в автобусе, вместе с моими родителями несколько остановок, они выходили и исчезали навсегда. Чаще всего, особенно по праздникам, наезжала многочисленная папина и мамина родня. Оставаясь ночевать, гости спали прямо на полу, так что, пробираясь к помойному ведру, некуда было поставить ногу. В такие наезды больше всего доставалось, конечно же, маме. Утром надо было затопить печь, всех усадить за стол, напоить, накормить, а ещё и гостинцев дать в дорогу, а то потом люди могут и осудить. «Да у тебя и своих огольцов полон дом, чем их кормить будешь?» – качали головой соседи. «Простота хуже воровства», – говорила жившая напротив мамина подружка Паша Роднина. «Ничего, живы будем – не помрём! – смеялась мама. – Бог милостив, как-нибудь проживём».

И жили ведь, жили сколоченные нуждой, общими бедами и заботами, держались под боком у города деревенской общиной. Если чего не хватало, шли к соседям: за солью, спичками, иногда за мукой, бывало, до ближайшей зарплаты шли перехватить пятёрку или десятку, потом, конечно же, возвращали, а после, как бы оправдываясь, мама подшучивала над собой: «Чё поделашь, седня густо, а завтра пусто».

– Здесь Любкина комната, – показал Яшка, приоткрыв занавеску в отгороженную заборкой комнатку. – К ней можно только по специальному разрешению.

У Любки была отдельная, тщательно заправленная кровать, тумбочка, на полке школьные учебники, маленький столик, на стене календарь с приклеенным на него портретом Майи Кристалинской, а на подоконнике в вазочке стояла герань…

Яшка достал из-под стола бутылку «Московской».

– Может, по маленькой? Будешь? – спросил он.

– Да ты что, очумел! – присвистнул я.

– Да это у отца запас. Я это так, для формы, – признался Яшка.

В стакане водка, в стакане водка.

Настала наша очередь на зону уходить.

А в чистом поле, а в чистом поле —

Свобода воля, свобода воля!

За всё приходится платить…

– У тебя неплохо получается, – похвалил я. – А песню про крейсер «Варяг» знаешь?

– «Наверх вы, товарищи, все по местам…» – пропел Яшка. – Хорошая песня, но матросом я не стану, буду охранником или спасателем.

– Мы тоже скоро пойдём в армию! Будем солдатами, – тут же откликнулся кто-то из меньших. Судя по деревянным наганам и саблям в руках, ребята в артисты не стремились.

– А вы чего, пехота, лезете со своими разговорами к взрослым?! – прикрикнул Яшка. – А ну, марш на улицу!

Я глянул на ребятишек, действительно, пехота! На всех была даже не одежда, а однообразная, похожая на спецовку, застиранная униформа. Бабушка говорила, что для своих ребятишек Устинья заказывала одежду оптом. И ничего не выбрасывалось, а носилось до дыр, на которые накладывались и пришивались заплатки, а позже, почти изношенная, одежда передавалась как эстафета следующему по возрасту.

Меня поразили даже не двухъярусные кровати, разбросанные и перевёрнутые табуретки и даже не длинный артельный стол, а то, что на стене рядом с умывальником висел листок, на котором крупными печатными буквами было написано: «Соблюдение чистоты и опрятности есть святая обязанность для всякого культурного человека: а) менять белье еженедельно, не менее одного раза; б) ноги содержать в чистоте и по возможности чаще обмывать холодной водой, особенно в жаркую погоду, ногти своевременно стричь; в) на руках ногти должны быть острижены и чисты; г) иметь годные для употребления носовые платки или салфетки; д) плевать на пол где бы то ни было воспрещается, утром и вечером чистить зубы порошком или полоскать рот водой. А ещё не ругаться, не кричать и не мешать другим!» Внизу, под перечнем советов и требований, стояла подпись: Любовь Ямщикова.

А ещё я отметил, что в доме Ямщиковых, кроме затрёпанных и заношенных школьных учебников, почти не было книг. Редких по тем временам холодильника и стиральной машины в нашем доме тоже не было, а вот книги водились. Когда я научился читать, то стал читать всё, что попадало на глаза: учебники по истории и литературе, по ним учились старшие сёстры, из них я узнавал про крестовые походы и Куликовскую битву, разглядывал картинки египетских настенных мозаик, атаку македонской фаланги и поразившую меня картину, на которой скакал на коне раненный копьем Спартак, а ещё привлёк моё внимание мраморный Лаокоон и его сыновья, которые, изнемогая, боролись со змеем. Тот книжный мир, в который я погружался, существовал как бы сам по себе, и после того как я закрывал книгу, он ещё некоторое время был со мною, провожал меня до лежанки, которая была устроена рядом с печкой на жёстком деревянном ящике. Не желая вот так сразу расставаться с ним, я укладывал его рядом, примеряя себя к той жизни, где, следуя воле рассказчика, приходилось держать ту или иную сторону. А утром в комнату сквозь замёрзшие заледенелые стёкла заглядывало утреннее солнце, и потрескиванием поленьев в печке о себе напоминал мир реальный – начиналось движение моих сестёр, которые собирались в школу на кухне, там, где был умывальник, начинала хлюпать вода, затем привычные и быстрые советы мамы, что надеть, что не забыть и что нужно сделать, когда они вернутся со школы.

На своей улице мы обменивались книгами, на какое-то время давали почитать, а потом мне в голову пришла мысль сделать свою уличную библиотеку. У моего дружка, Олега Оводнева, в сарае сделали полки и начали потихоньку собирать книги. Выяснилось, что большая часть книг была со склада толевой фабрики, куда в больших мешках свозили списанные книги с областных и городских библиотек. Проникнуть на склад было непросто: нужно сделать подкоп под высокий забор, проползти через заросли крапивы, а далее – мимо сложенных стопками рулонов рубероида и толи; прошмыгнуть или проползти до склада, затем через собачью дыру перелезть вовнутрь, вспороть мешки с книгами, и если повезёт, то можно было наткнуться на потрепанные, но все ещё пригодные для чтения книги.

Но пометать нож нам не довелось, хлопнула дверь, и на пороге появилась Любка, удивлённо глянула на меня, затем быстро оглядела перевёрнутые табуретки.

– О, да у нас гость! Я иду и думаю, чего это у нас сегодня тихо? Сейчас чай пить будем. Я на станции сушек взяла. – И тут же последовала жёсткая команда: – А ну, быстро всё поставить на место! Устроили тут побоище!

– Да вы тут сами разбирайтесь, а я пойду, – решил ретироваться я. – Меня баба Мотя ждёт.

– Что, опять картошку подкапывать? – съехидничала Любка.

– Почти угадала. Надо дров наколоть и баню затопить. Дед вечером решил попариться.

– А мы завтра собрались по ягоды. Если хочешь, можешь пойти с нами, – предложила Любка.

– За какой ягодой? За брусникой рано, да и черника ещё зелёная.

– Мы пойдём за пёстрой, она уже поспела.

Про пёструю ягоду я ничего не слышал, но переспрашивать не стал.

– Во сколько?

– В восемь часов.

– А не рано?

– Боишься проспать? Если что, мы тебя разбудим. Бабушка-то тебя отпустит?

Я удивлённо посмотрел на неё. За кого она меня принимает? Я уже давно ни у кого не отпрашивался.

– Далеко идти?

– Часа полтора ходу.

– Вы все пойдёте? – поинтересовался я.

– Попробуй кого оставь! Рёву на всю станцию будет, – покачала головой Любка.

– Может, зонтик или дождевик взять? – спросил я. – Вдруг будет дождь? Вчера весь лень накрапывал.

– Зонтик? – Любка рассмеялась. – Да кто же с зонтиком по ягоды ходит! Завтра будет хорошая погода.

– Ты что, прогноз слушала?

– Прогноз? У нас здесь свой прогноз, вернее, приметы. Вечером стадо коров домой возвращалось, впереди шла красная. Да и лягушки громко квакали. Это всегда к хорошей погоде.

– Откуда ты это знаешь?

– А мне баба Мотя рассказывала. Ты почаще к нам приезжай, всё сам будешь знать.

– Всё знать нельзя.

– Всё – нельзя, а вот то, что уже было, можно.

– А что будет, можно предсказать?

– Я туда не заглядывала. Меня это пугает. Я больше всего боюсь за них. – Любка кивнула на своих братьев. – Бегают на железку, петарды под колёса подкладывают, проволоку плющат, ножи в двери бросают. Того и гляди кого-нибудь убьют. Тогда мне конец! Весной Толян в колодец сорвался. Мы его обыскались, потом Яшка услышал писк. Еле-еле оттуда его достали. Думали, заболеет. Ничего, обошлось. Мы его горячим молоком отпоили. За всеми глаз да глаз нужен. С ними, как на горячей плите.

– А если пойдёт дождь, мы Боженьку попросим, – подал голос тот самый Толян.

Дождик, дождик, перестань,

Мы поедем в Арестань.

Богу молиться, кресту поклониться.

Есть у Бога сирота,

Открывала ворота,

Ключиком, замочком,

Шёлковым платочком.

– Кто же вас этому научил? – Мне стало интересно.

– Кто, кто? Любка!

Вернувшись от Ямщиковых, я сказал бабе Моте, что собираюсь с соседями по ягоды, какая-то пёстрая, я про такую и не слыхал.

– Так это по землянику. Её ещё поленикой называют. Она растёт на старых заброшенных полях по склонам и на лесных опушках, – объяснила бабушка. – Ты сходи, нарви луку, огурцов, надо будет что-то поесть. А ещё возьми хлеб, термос с чаем. – И, подумав немного, попросила меня слазить в подполье и достать банку с крыжовниковым вареньем. Затем она достала из домашней аптечки одеколон и капли валерианы. – Это от мошки и комаров. Не намажешься, закусают, заедят! Раньше и я, бывало, ходила за ягодой. Хорошее было время, молодыми были, спина не ломила, голова не кружилась. Поелику была здорова, знамо, весела. Весь день в работе, а вечером под гармошку ещё хватало сил петь и плясать. Это только в молодости бывают реки, полные вина. Сейчас деньги нужны разве что только на лекарства.

– А почему бы тебе, баба, не поехать в город к врачам?

– К врачам? – По широкому лицу бабушки пробежала тень. – Говорят, есть врачи от Бога, а есть – упаси бог! Врачи лечат, а Господь исцеляет. Вот я молюсь и прошу его о милости.

Я знал, что трое её детей, Анна, Василий и Илья, были врачами. Анна даже была главным врачом в Завале. Почему же они не могли помочь своей матери быть крепкой и здоровой?

Как-то об этом зашёл разговор в нашем доме между отцом и матерью. Отец пытался чего-то возразить, а мама сказала, как отрубила: «Твоя мать осталась без детей. Разъехались и оставили доживать, вот и весь сказ».

– Врач, лечи больного, а не болезнь. Medice, cura aegrotum, sed non morbum.

– А ты, баба, что, по-английски говоришь? – удивился я.

– По-латыни, внучок, по-латыни, – улыбнулась бабушка. – Нас хорошо учили. С тех пор все своё ношу с собой.

Голос у бабы Моти тихий, как ручеёк. Глаза далёкие, смотрят не на тебя, а в себя, где всё это сохранялось. А за стенкой, как бы подлаживаясь под её голос и напоминая, что время-то не стоит, а как и всё в мире, проходит, напоминали стоящие в дедовской комнате часы, и я, послушав мелодичный звон, начинал размышлять: кто же старше, часы или бабушка? По всему выходило, что бабушка, потому что только раз она открывала у часов дверцу и, чтобы они не остановились, ключом подкручивала пружину.

Слушая её, я представил бабу Мотю, как она стоит с указкой в нашем классе. Всю свою жизнь она мечтала стать учительницей, но так ею и не стала.

Когда утром я вошёл к Ямщиковым во двор, они сидели на крыльце, как нахохлившиеся воробьи. Все в кепках, готовые по первой же команде старшей сестры тронуться в дорогу. Собирать ягоду я решил в трёхлитровый бидон и очень удивился, что Ямщиковы взяли с собой корзины и вёдра.

– Вы чё, лопатой её собрались грести? – удивился я.

– Посмотрим, – неопределённо сказал Яшка. – Заморозков весной не было, ягода хорошо цвела. Думаю, что наберём. Любка мельком оглядела одежду и, увидев, что я надел дедовские резиновые сапоги, покачала головой.

– Они тяжёлые, сопреешь в них и, чего доброго, собьёшь ноги. Лучше пойти в том, в чём ходишь всегда. А вот на голову что-то нужно надеть. День будет жарким, побереги голову, она тебе ещё пригодится.

Пришлось вернуться и сделать так, как посоветовала Любка.

– Мы по рынку, ты его видел возле станции, смотрим, есть ли нынче ягода и грибы, – стал рассказывать Яшка, когда мы, миновав огороды, начали спускаться в глубокую зелёную лощину. – Люди не сидят, ездют на мотоциклах и проверяют. Вчера пёструю уже продавали.

– Смотрите, какая вокруг тишина, ни один листочек не шелохнётся, как я и говорила, день обещает быть жарким.

И тут же, словно подтверждая её слова, за нашими спинами раздался гудок тепловоза, и, набирая ход, загромыхали на стыках колёса. Я обратил внимание, что Яшка, хоть и был выше ростом и гораздо сильнее Любки, но вся шагающая по дороге ямщиковская ребятня, в том числе и Яшка, подлаживали свой шаг под шаг сестры, тем самым как бы признавая, что она задаёт ход. Хотя ребятишки то и дело сбивались с ноги, что-то пытались рассказать, но меня поразило, то, что никаких жалоб или препирательств я не услышал, по дороге шло сплочённое отделение со своим признанным, как говорил Яшка, комендантом. Оторвавшись от макушек сосен, утреннее солнце потихоньку стало набирать силу, начало припекать, и настроение нашей ягодной команды начало меняться.

– Сколько нам ещё идти? – не выдержал Толян.

– Ещё столько же, сколько прошли. И потом ещё полстолька, – был ответ Яшки.

– Может, присядем на минутку?

– Я тебе присяду! – пригрозил брату Яшка. – Держись, пехота!

– Терпи, казак, атаманом будешь! – приободрила младшего Любка.

Через некоторое время тропинка, по которой мы шли, начала подниматься в гору, и вскоре мы забрались на крутой, заросший травой косогор.

– Ну вот, кажется, мы на месте, – выдохнула Любка. – Немного передохнём, попьём водички – и за дело.

Я осмотрелся: где же она разглядела ягоду? Вокруг сплошная трава, далее вся в грязи и лывах лесовозная дорога!

– Да ты раздвинь траву, она у тебя под ногами, – поймав мой растерянный взгляд, засмеялась Любка. – А пёстрой её называют, потому что она как бы маскируется среди травы. Ты, наверное, думал, нам её здесь вёдрами поставили.

Действительно, ягоды оказалось много. Я смотрел, с какой ловкостью, сопя, работает ямщиковская орда, не забывая при этом часть ягод отправлять себе в рот. Свой бидон я набрал быстро и, поддавшись общему артельному настроению, снял с себя майку и стал собирать в неё. Обнюхав измазанные спелой ягодой пальцы, я подумал, что они пахнут мёдом и все мы похожи на пчёл, которые перелетают от цветка к цветку, от ягодки к ягодке. Где-то над нашими спинами в небесной выси висело тёплое солнце, оно тоже делало свою невидимую часть работы и ладило её не только для себя, но и для всего видимого и невидимого мира, а он был рядом и напоминал о себе стрекочущими кузнечиками, мошкой, прошивающими воздух слепнями. И я мысленно благодарил бабушку, что она позаботилась и дала мне одеколон. Иногда я ловил Любкин взгляд. Она собирала ягоды двумя руками, а это, я уже знал, могут позволить себе те, кто часто занимается такой непростой работой, и при этом она успевала видеть всё и всех сразу. Где-то к обеду решили передохнуть и перекусить. Любка достала буханку хлеба, толстый пучок зелёного лука, огурцы. Я тоже достал приготовленный бабой Мотей завтрак, там кроме хлеба и банки с вареньем оказались сваренные яйца и сгущёнка. Но больше всего Ямщиковых поразил бабушкин термос.

– Китайский, – со знанием дела заметил Яшка. – У нас такой есть, но колба лопнула. Стекло, оно бьётся. Твоего чая на всех не хватит А ну, робя, соберите-ка хворосту! – приказал Яшка. – Будем пить лесной чай со смородиновым листом.

– И со сгущёнкой, – добавил я.

– И с вареньем, – подсказал Толян.

– И с вареньем, – подытожил я.

Яшка освободил свой трёхлитровый рабочий котелок, сходил к ручью, принёс воду и горсть фиолетовых луковиц.

– Это корни саранки, – сказал Яшка.

– Сейчас мы её запечём, – решила Любка. – Ты, наверное, никогда и не пробовал?

– Да у нас на Барабе этого добра хоть пруд пруди. Пойдёшь на базарчик, там всё можно купить. Нам даже иногда бананы и апельсины привозят. Только за ними большая очередь.

Ожидая, пока вскипит в котелке вода, я начал рассказывать о Робинзоне Крузо, как он оказался один на острове и как из нескольких зёрен научился выращивать хлеб, как спас Пятницу и победил людоедов.

– А что, есть люди, которые едят человечину? – поразился Толян.

И я, не зная что ответить мальчишке, запнулся и замолчал. В голове мелькнула фраза деда Михаила, что мы поедаем друг друга и этим сыты бываем. Но как объяснить ему, что это написано в книге, а Толян спрашивал не про книгу, он хотел знать, можно ли вообще съесть человека?

– В книге говорится, что бывали случаи, когда некоторые народы убивали своих врагов и съедали их, чтобы показать своё превосходство, – пришла мне на помощь Любка.

– Но это были уже не враги, а пленные, – уточнил Толян, – а с пленными так нельзя.

– Да что там пленные! – вмешался Яшка. – Отец рассказывал, что опытные зеки, планируя побег, брали с собой неопытного, как они называли «ходячую тушёнку», и съедали его по дороге. Но тебя бы не взяли, ты худой.

Все Ямщиковы начали рассматривать Толяна и хохотать:

– Наш Толян – суповой набор!

– Вот погодите, я вырасту и стану лётчиком или офицером, – обиделся Толян. – И все мне будут отдавать честь, как деду Михаилу.

– Думаю, так и будет. Осталось немножко подождать, – примирительно добавила Любка. – Только надо хорошо учиться и читать книжки.

Я догадывался, Любка читала про Робинзона, но помалкивала, ей хотелось, чтобы её братья узнали историю мореплавателя от меня. И я тут же начал рассказывать про таинственный остров Жуля Верна и как они добывали огонь при помощи увеличительного стекла от очков.

После обеда я предполагал, что Любка даст себе и ребятам отдохнуть или хотя бы сделает короткий перекур, но она вновь, повязав на голове платок, как о давно решённом заявила:

– Молодцы, ребятки, хорошо начали, надо так же хорошо закончить. Погода шепчет, только разворачивайся.

И вся ребятня, как мураши, подхватив свои котелки и корзинки, вновь расползлась по косогору. Для кого-то забава, а для них привычная работа. Недаром есть поговорка: день год кормит. Обратная дорога показалась мне гораздо короче, даже несмотря на то, что мы шли, нагруженные ягодой.

– Своя ноша не тянет, – улыбнулся Яшка, помогая нести корзинки, как он выражался, мелким братьям.

И я вдруг почувствовал, что вся эта соседская ребятня совсем уже нечужая, как будто мы уже давно знакомы и уже не впервой вместе ходим по ягоды.

Ямщиковская артель за один заход нагребла несколько вёдер земляники, и на другой день тётка Устинья стояла на базарчике у станции и продавала ягоду в бумажных пакетиках. Брали охотно. Она, зная расписание поездов, прежде всего рассчитывала на проезжающих пассажиров. После сама хвасталась, что ягода пошла влёт.

– К школе куплю ребятам обновку, – говорила она, и в этом была похожа на мою маму. Мы тоже с отцом ездили по ягоды, и мама относила продавать их к магазину.

Баба Мотя удивилась, когда я принёс полный бидон, да ещё нагреб ягоду в майку, высыпала землянику на стол прикинув на глазок, что я набрал больше ведра.

– Ты весь в Колю, – отщипывая и складывая в отдельную чашку зелёные хвостики и жопки, начала нахваливать меня. – Твой отец был старшим и кормил нас, когда были непростые времена. Уйдёт в тайгу, весной несёт черемшу, летом – ягоды, осенью – орехи, зимой ставил силки и приносил иногда по нескольку зайцев. В двенадцати километрах от Кимильтея Михаил с Алексеем построили заимку. Та наша жизнь была как на необитаемом острове, только твой Робинзон был один, а мы жили большой семьёй. Работа с утра до ночи. Но были молоды, здоровы, казалось, седня всё сделаем, завтра будет полегше. Ну и дети, они скучать не давали, то надо, другое, только разворачивайся. Это Господь создал жизнь за семь дней, отделил свет от тьмы, сказал, что в жизни будет всё: хорошее и плохое, горькое и сладкое, маленькое и большое, трудное и лёгкое. Главное же для человека – уметь терпеть: боль, холод, голод, жару и не терять веры. На заимке, когда твой отец подрос, он стал за старшего. Всякое бывало. Ели всё, что можно есть, всё шло в ход, например, ту же луковицу лилии, её здесь саранкой называют.

Я тут же вспомнил вкус запечённой саранки, которой меня угощала Любка. Чем-то она мне напомнила пареную репу.

Помогая бабушке общипывать ягоду, я слушал её и думал, что вот этими же руками когда-то она пеленала отца, кормила с ложечки, перед тем как усадить перед фотоаппаратом, наряжала его. Потом, когда подрос, он уже приносил домой всё, чем была богата сибирская тайга. А я, уткнувшись в книгу про Робинзона, совсем не замечаю того, кто находится со мною рядом. И тут поймал себя на том, что думаю о соседской Любке, которой начихать на переживания какого-то там мореплавателя. Вот я скоро уеду – и всё останется так, как и было здесь раньше.

Мои размышления прервал стук в дверь, я встрепенулся, ожидая, что пришла Любка, но ошибся, на пороге стояла её мать, тётка Устинья.

– Ба, да кто к нам в гости пожаловал! – воскликнула бабушка. – Да ты чё так, соседушка, вырядилась? В кино, что ль, собралась? Платье у тебя баское. Из кримплена поди?

– Из него, открыла шкаф, висит себе не надёвано. Так до смерти и провесит. Что мне, в гроб его с собой надевать? Я ж к вам, Матрёна Даниловна, по делу. Ребят скоро в школу отправлять, а тутока у меня в швейной машинке шпулька сломалась. Заела. А Хлестунов Колька, мастер наш, в больницу попал. Увезли в город. Ты мне на день не одолжишь свою?

– Я давно не пользовалась, её смазать бы надо, – подумав немного, ответила бабушка. – Она мне славно послужила, теперь стоит без надобности. Конечно, возьми! У меня где-то и машинное масло сохранилось.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – помягчевшим голосом запела Устинья. – А я вам травы принесла, от давления хорошо помогает. Вы, гляжу, ягоду начали перебирать. Я счас к вам Любку пошлю, она поможет. У неё руки быстрые.

– Да мы и сами справимся. Не ожидала я, что мой внучек столько нагребёт. Весь в своего отца. Да ты присаживайся, чего стоишь? В ногах правды нет!

– Да мне ужин готовить надо, – начала было искать причину для отказа Устинья. – Скоро Яков Иванович должен подойти. Опять ругаться будет.

В своём неношеном, как она говорила, платье тётка Устинья в белых кожаных туфлях на невысоком каблуке стояла крепкая и ладная, волосы гладко зачёсаны и собраны на затылке. Глядя на неё, и впрямь можно было сказать, что пришла как на праздник, ну точь-в-точь Любка, только подобревшая, как, бывало, говорили на станции, всё женское было при ней.

– Поругается и перестанет. Не в первый раз, – махнула рукой бабушка. – Присаживайся, сейчас я самовар поставлю, чай пить будем.

– Раньше белобокую ягоду не брали, – присаживаясь за стол, сказала Устинья. – Как огурцы поспеют, так и черница поспеет. А бруснику тока осенью брали, шас рано берут. Сахара тогда не было, но она, сентябрьская, не портилась, поскольку спелая, наполненная своим соком была. Держали её в кадках, в чумовьях, из бересты сделанных. По восемь – десять вёдер засыпали на зиму. Придёшь со школы, нагребёшь в совок – и с чаем. Вкуснота. Девки, когда на танцульки собирались, бывало, брусничным соком заместо румяны щёки мазали. А седня чё, дерут белобокую, сейчас ись таку ягоду зубы ломит. На своём соку она должна быть. Черёмуху сушили, мололи. Борщевик – это лакомство. Берёзовый сок, сахарные почки, сосновый сок, затем полевой лук. Его заготавливали мешками. Медведь, тот после берлоги, то же самое ес, а ешо муравьев, малину с кустов обсасыват, саранку ес.

– Саранка хорошо помогала при зубной боли и внешне похожа на чеснок, – сказала бабушка. – Саранку можно есть сырую и варёную. Мы её собирали, когда запахивали поле. Идём и собираем. Ещё заваривали и ели свежую лиственничную хвою, крапиву, корни лопуха, черемшу, заготавливали и солили папоротник орлик. Из берёзового сока вытапливали густой и сладкий сироп. Заливали его в противень и ставили на плиту, вода выпаривалась, а сладость оставалась. Её сливали в четверти, были такие большие стеклянные бутылки, в них мы ещё молоко сливали. Даже бражку ставили из берёзового сока. Черемшу, щавель, папоротник промывали и засаливали.

– А у нас на Ангаре рыбалка была знатная, – вспомнила Устинья, – битком называлась. О такой здесь и не слыхали! Мужики знали, что рыба стоит в уловах на глубине. Собирались там на лодках, самоловы в воду бросали. Куда бросали самоловы, потом в ту же место начинали камни бросать. Пугали ими, осётры уходили от них в рассыпную и попадали на самоловы. Крупные попадались, иногда до десяти килограммов тянули. Бока у них жёлта-жёлта. Мужики, они её хряп-хряп багром по голове. Она успокоится. А мы их на кукан – и в воду. Хотелось имать большую и икряную. Животы у стерлядки назывались подчерёвки. Самая вкуснятина, жирная, мягкая. Шмыгнув носом, Устинья, сглотнув, облизнуда свои полные губы. Когда случался богатый урожай на кедровый орех, мы из этих отсеянных и отвеянных и очищенных от скарлупы зерен делали масло и молоко. Били их в ступьях и ссыпали в деревянные тазики. Заливали водой – и на мороз, получалось мороженое. Вкуснятина! А на Рождество ходили и славили. Заходишь в дом и поёшь: «Рождество Твое, Христе Боже наш, воссияй миру свет разума. Господи, слава Тебе!» Тётка Устинья перекрестилась на висевшие в углу иконы. А ещо пели:

Не дашь яичко, подохнет овечка,

Не дашь кока, вылезет око.

Не дадите пирога,

Мы корову за рога…

А на Пасху в банях мужики намоются, оденутся, берут ружья, и начинается стрельба! По всей деревне так извещали: «Христос воскресе!» Были в ходу молитвы и заговоры. Нонче о них, поди, уж и позабыли. Например, така была:

На Божью икону

Сам помолюсь,

Сам на небо вознесусь.

Кто эту молитву знает,

До трёх раз на дню прочитает,

Тот на воде и на земле не погибнет.

Ангел мой, хранитель мой,

Сохрани меня, сбереги меня.

– А ну-ка, внучок, сбегай в огород, нарви лучку и огурчиков, – повернувшись ко мне, неожиданно попросила бабушка. – Я сейчас на стол накрою.

Когда я вернулся с огорода, на столе пыхтел самовар, был нарезан хлеб, стояли красивые фарфоровые чашечки, которые баба Мотя доставала по особым случаям. И графинчик лечебной, как говорила баба, тёмной, золотистой наливочки. Судя по рюмашкам, они уже сняли пробу, и тётка Устинья пристукивая по столу ладонью напевала что-то похожее на песню: «Красная армия, чёрный барон, снова готовят нам царский трон…», но в её исполнении я услышал совсем другие слова:

Красная рубашка,

Синие штаны.

Справа летят утки,

Слева селезни.

«Что начинаете с утра, то не закончите к вечеру», – иногда говорила моя мама. Чего только я ни узнал из разговоров и воспоминаний о детстве тётки Устиньи и моей бабушки! Сколько парней ухаживало за ними, какие танцы они плясали и пели песни!

– Ночь видная-видная. Идёшь домой, ног под собой не чуя. Парни свои пиджаки нам на плечи накидывали, идут следом, подшучивают: «Бычок, круглый бочок. Сани не носит. Хошь не свой – поезжай, не стой». У нас в деревне поверий и примет много было – с раскрасневшимся лицом рассказывала Устинья. – Еслиф заходишь в новый, только построенный дом, кошку вперёд. Иль ласточка меж вымя пролетела, корова кровью доиться будет. Надо досточку с сучком найти и подоить через дырку от сучка. Крови в молоке не будет.

– Устинья! Где тебя черти носят? – донёсся голос Якова Ивановича. Как только кот из дома, так мыши в пляс.

– Во, лёгок на помине, – засмеялась Устинья. – Ничё, дома Любка, она знает чё ему подасть. Мы, Матрена Даниловна, с Алёшкой, с первым моим, хорошо жили. Он в войну разведчиком был и у нас в деревне всегда стоял за правду. Еслиф кто задерётся, он идёт разнимать. Как-то наши разадрались с приезжими – плотагонами. Начали кулаками махать. Он двух на землю положил, и тутока его ткнули ножом сзади. На войне не убили, а здесь – така беда! Я знаю, кто это сделал. А он отперся, его потом куда-то спрятали. Драка та из-за меня пошла, так все считали. Хвостом вроде бы я вертела. А где и перед ком вертеть, Любка у меня вскорости родилась. Мне сказали теперича – житья тебе не будет. Меня чуть ли не ведьмой считать начали. Молода была, ума не было. Какому улыбнешься, а не подумашь, что он посчитал, я ему вроде бы даю знать, что понравился. Вот и пошло гулять, что я мужикам головы кручу и соль рассыпаю, углы крещу, воск выливаю, гадаю на сожженной бумаге. Ведьма! Чё придумали, мне всех жалко! Не трогайте меня. Чё делать – не знаю. Письмо от подруги пришло. Из Куйтуна. Приезжай, грит, посмотришь. Место тебе найдем. Завернула я Любку в одеяло, добралась до Братска, села в поезд и приехала в Куйтун. И здеся, надо же так, прямо из вагона попала на глаза путевому обходчику. Тогда-то Яша не ругался, да и счас только выпимши. Но мы ладим. Кому како дело до нас, у каждного своя жись. – Устинья смахнула набежавшую слезу с гладкой щеки: – Давай, баба Мотя, напоследок споём твою песню, уж больно она мне приглянулась. И, подняв рюмку, притопывая ногой, запела:

Старец Амвросий,

Мы тебя спросим:

Как нам дальше жить,

Как детей растить?

Бабушка тут же подтянула:

Старец Амвросий

Отвечал на вопросы:

Жить не тужить,

Никого не осуждать,

Никому не досаждать.

И всем моё почтение…

– Дружочек! Там за шкафом, в ящике, швейная машина. Подсоби Устинье, она тяжелая, – закончив песню, попросила меня баба Мотя. – Мне её после окончания училища как лучшей ученице подарили. До сих пор шьёт, даже кожу. Только её смазывать надо.

Машинка была в деревянном футляре, желая показать, что для меня поднять её – сущие пустяки, я схватил футляр за ручку, машинка оказалась увесистой, но, не показывая виду, что мне тяжело, потащил её к двери. И на крыльце лицом к лицу столкнулся с Любкой.

– Мамка у вас? – спросила она. – Папка ругается.

– Да они там поют и вспоминают, какими они были в молодости.

– Он ей сейчас покажет! – усмехнувшись, сказала Любка. Сказала жестко, и мне даже показалось, с какой-то безнадежностью в голосе, точно зная наперед всё, что произойдет с ней и со всей ямщиковской оравой, для которой она стала второй матерью.

И я уже по-другому глянул на неё, в голове мелькнуло, оказывается, отцом-то у Любки был настоящий фронтовик, да не простой, а разведчик, про которых я читал у Михаила Наумова в «Хенельских походах», а не матерщинник Ямщиков, который, как говорил мне Генка, чуть не утопил какой-то баркас и которому, по словам того же Дрокина, кого-то обругать, как два пальца обо…ть!

– Это я, Люба, вам. – Неожиданно для себя я назвал её коротко и доверительно не так, как прежде и, запнувшись, кивнул на футляр. – Бабушка попросила. Твоя мама шить собралась. Сказала, в вашей машинке шпулька сломалась.

Конечно же, она мгновенно оценила, что отныне для меня она не Любка, а Люба, и, глянув на меня своими серыми глазами, весело рассмеялась.

– Это не она, а я шить собралась. Она же тяжелая, давай, я тебе помогу. Вдвоём легче.

– Не-е. Я донесу!

А потом мы все вместе поехали на её первый в жизни концерт в родное село деда Михаила – Кимильтей. Там случился какой-то праздник, деду позвонил глава сельской администрации, сказал, что они своими силами готовят вечер и концерт, и попросил привезти для молодёжи какой-нибудь хороший фильм. Дед думал недолго, всем тогда хотелось посмотреть «Великолепную семёрку».

Был хороший, тёплый, солнечный день. Дед взял меня, бабу Мотю и Любку, Больше всего обрадовалась этой поездке баба Мотя, сказав, что она не была в Кимильтее тыщу лет, и начала перебирать, кто из её бывших подружек ещё жив. Затем решила, что лучшего повода для дебюта трудно придумать, и попросила, чтобы Любка перед показом кинофильма со сцены спела несколько песен. А дальше начались нешуточные приготовления: во что одеться, куда надо обязательно зайти, ну, конечно же, к родителям на кладбище, какие гостинцы и подарки надо приготовить. Любка загоревала, ей было стыдно идти в одёванном платье. Она выпросила у матери кусок светло-голубого ситца и показала его бабушке. Та полезла в комод, отыскала белую кружевную ленту, приложила её к материи, достала выкройку, что-то прикинула прямо на Любке, пометила мелом и тут же на столе раскроила. И та умчалась к себе шить обнову. Когда она уже при полном параде зашла к нам, я, конечно, был поражён, поглядев на неё, в новом, только что сшитом голубом сарафане, она, действительно, как сказал дед, выглядела богатой невестой.

– Правда понравилось? Нет, ты не увиливай и не молчи, а говори правду, – всё ещё не верящим голосом спрашивала она и смотрела то на меня, то на бабушку. Ей хотелось немедленного подтверждения. Да, платье было удачно скроено и хорошо сшито, но ещё удачнее была скроена она сама! И я вдруг подумал, что она гораздо старше меня, может, на целую эпоху. А я-то всё ещё пребываю на таинственном острове и играю в Робинзона. Честно говоря, такого перевоплощения от неё я не ожидал, она это почувствовала, и мне показалось, что Любка задрала нос и даже изменила походку. Но, видимо, это ещё не всё. Накануне дед решил провести у себя в доме генеральную репетицию и даже достал спрятанную в чулане балалайку.

– Под этот инструмент я маршировал по улице, когда с учений возвращался кавалерийский полк, – гордо сообщил он. – Командир полка показывал мне место впереди оркестра, и, когда проходили мимо церкви, оркестр замолкал, давая мне несколько секунд для сольного исполнения.

– И что же ты играл? – заинтересовалась бабушка.

– Марш Преображенского полка, но чаще всего «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

Я смотрел на деда и неожиданно для себя увидел другого человека, в глазах, как отблески далёкого пожара, замелькали огоньки. Он выпрямил спину, расправил на груди гимнастёрку, и показалось, что сейчас он пойдёт вокруг обеденного стола торжественным шагом.

– Ну, что вы там – выбрали? Я готов! – отчеканил он, поглядывая на бабушку.

– Раз готов, то для поднятия настроения сыграй нам «Подгорную».

На другой день, после обеда, я загрузил коробки с «Великолепной семёркой» в дедовский «москвич», и мы с нарядной Любкой сели на заднее сиденье, а баба Мотя устроилась рядом с дедом. Дед был чисто выбрит, от него за версту несло «Шипром». Для такого дела он даже взял на всякий случай свой праздничный белый китель, который баба Мотя укрыла в тряпичный чехол. Побибикав высыпавшей с ямщиковского двора детворе, мы тронулись в дальний путь. Но в действительности он оказался не таким уж и дальним. Через час свернув влево с основной, идущей в город, дороги, мы уже через деревянный мост въезжали в Кимильтей. Село было разбросано по берегам небольшой речушки Кимильтейки. Миновав мост, мы проехали на пыльную, кой-где присыпанную речной галькой площадь, сбоку и чуть вглубине которой за сваренным из арматуры металлическим забором особняком возвышался каменный, с заложенными кирпичём с остатками былой фигурной лепнины полукруглыми окнами, крытый серой жестью сельский клуб, неподалеку от которого, точно они тоже были приглашены на просмотр фильма, свободно прогуливались коровы. Посигналив им и тем самым как бы давая знать, чтобы они уступили дорогу машине, дед Михаил подъехал к парадному входу, на крыльце которого, ожидая киносеанса, толпились принаряженные селяне, и вновь посигналил.

– Вон там, справа от клуба, была пересыльная тюрьма, – просветил нас дед, заглушая двигатель «москвича». А чуть дальше дом Сутыриных. Моя сестра Мария вышла за Дмитрия Сутырина, а потом они переехали в Иркутск, на Барабу. А здесь, в этом клубе, раньше был храм Святого Николы, в нём меня крестил Василий Казанцев, а твоего отца – Мичурин. Нет, не тот, не садовод, а наш местный батюшка.

Машину тут же окружили бродящие собаки, первым делом, когда дед ступил на землю, они обнюхали намазанные дегтем его сапоги, затем, присев на свои затрепанные с репейником хвосты, умными глазами с особым любопытством стали разглядывать приехавших гостей.

– А я в нём при благочинном Симеоне Телятьеве пела на клиросе, – поглядывая на сидящих собак, сказала бабушка. – У него была пышная седая борода, и он сам иногда пел с нами.

Я с удивлением оглядывал площадь, невозмутимо жующих коров, заросшие крапивой и полынью заборы, стоявщие рядом с клубом тёмные высокие лиственницы, на секунду представив, что они помнили не только моего отца, но и мою маленькую бабушку, которая тогда ещё не знала, как сложится её судьба, что будет с этой церковью, да что там с церковью, со всей страной. На секунду представил, какими же глазами смотрит она сейчас на это августовское выцветшее небо, на серые бревенчатые дома, на пыльную площадь, должно быть, в этот миг она видела свое далекое детство, смех и говор её деревенских подружек, с которыми потом пела в церковном хоре. Проезжая по улице, она хотела отыскать то место, где когда-то стоял их дом, но кто-то из местных подсказал, что дом совсем недавно снесли.

Зал в кимильтеевском клубе был полон, многие из стариков подходили к деду, расспрашивали о житье-бытье и, глядя на стоящую рядом с бабушкой нарядную Любку, интересовались: кем она ей приходится, и, узнав, что перед началом киносеанса она будет выступать с песнями, доставали из карманов маленькие костянные гребешки и расчесывали свои густые бороды. Оказавшись в центе всеобщего внимания, Любка краснела, то и дело, как бы ища защиту, поглядывала на бабу Мотю.

– Чего пристали, сами всё услышите, – не без удовольствия говорила бабушка. – Когда-то и я пела в этом зале. А сегодня придется держать экзамен ей.

После Любкиного выступления, где она под аплодисменты спела три песни, бабушка, выйдя из клуба, расцеловала Любку, затем остановилась посреди площади и, глядя на четвертованный, оставленный без куполов и превращенный в клуб бывший Свято-Никольский храм, перекрестилась и тихо, как когда-то на клиросе, пропела:

Во царствии Твоем помяни нас, Господи,

егда приидеши во Царствии Твоем.

Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное.

Блажени плачущии, яко тии утешатся.

Блажени кротции, яко тии наследят землю.

Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся.

Блажени милостивии, яко тии помиловани будут.

Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят.

Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся.

Блажени изгнани правды ради,

Блаженны вы, егда поносят вас и рекут всяк зол глагол…

яко тех есть Царство Небесное.

Много позже «Фотокор», с памятным для меня объективом, в очередной мой приезд в Кимильтей мне покажут в музее села и поведают, что вся многочисленная семья деда после революции спасалась от голода, когда дед ездил по району и делал фотографии за картошку и хлеб. Разглядывая музейный экспонат, я пытался разглядеть то, что давно оставил, самого себя, прежнего, вспомнить, что думалось тогда, чего ожидал и чем наполнялась моя тогдашняя жизнь. Предо мной из туманной дали наплыла жизнь тех, кто жил задолго до меня, как бы подсказывая и напоминая, что и на мне жизнь не заканчивается, а будет продолжена в новом виде и обличии, так было, так есть и так должно быть всегда. И, как бы подтверждая это, со стороны восстановленного Свято-Никольского храма громко, во всю ширь летнего неба, торжественно и звонко переговаривались и, давая знать о вечности бытия, выводили свой праздничный Благовест колокола, соеденяя в моей душе невидимой нитью прошлое и настоящее.

Приехав домой, бабушка сняла с себя праздничную кофту и, прочитав на ночь молитву, окликнула меня. Я уже начал было укладываться на ночь, но спустился вниз и, почёсывая затылок, остановился у порога.

– Вот что, внучок, я надумала: у Любови скоро день рождения. Ты ей сделай подарок. Она расспрашивала меня про Надежду Плевицкую, Лидию Русланову и Антониду Сметанкину. У нас там в чулане где-то валяется коробка со старыми пластинками.

– Так я послезавтра уезжаю!

– Ничего, перед самым отъездом и подаришь. Я тебе их найду.

– А на чём она их будет слушать?

– На патефоне, – немного подумав, ответила бабушка. – У нас, если мне память не изменяет, их там два. Один подарили мне, а другой – деду, ещё перед войной. Всё одно пропадут или утащат. А Любе в самый раз. Только ты деду не говори.

– Я их видел, – сознался я. – Генка недавно показывал мне пластинку с Надеждой Плевицкой «Замело тебя снегом, Россия!» Говорит, такой во всём Иркутске не найдёшь.

– Правильно сказал, она ещё пела «Ухарь-купец». Вот у кого голос был! Сейчас таких нет.

– Там ещё есть пластинки с Маей Кристалинской, песня из фильма «Жажда».

– «Два берега»! – вспомнила бабушка. – Ты уже пострел и там побывал? Плевицкую не трогай! У деда она любимая. А Кристалинскую можешь взять, её сейчас часто по радио передают. Любке скажешь, патефон от меня, а пластинки – от тебя.

Довольный тем, что всё так хорошо разрешилось, я сходил в кладовку, достал старый патефон, протёр его от пыли. «Апрелевский завод 1935 года выпуска» было написано на привёрнутой к деревянному корпусу шурупами металлической пластине.

Подарки я попытался вручить Любке перед своим отъездом в её день рождения. Она в очередной раз забежала к нам, о чём-то поговорила с бабушкой, а потом я пошёл её провожать. Но поскольку такие подарки я раньше не делал и не знал, как это вообще делается, спустился с крыльца и сунул ей патефон:

– Это тебе от бабы Моти! Будешь учиться, как правильно надо ставить голос. А это, – протянул ей запечатанные в бумажные конверты пластинки, – ну, ты сама знаешь от кого.

– Ой! Да чего это вы придумали? Я не возьму! – Отвернув от меня вспыхнувшее лицо, Любка даже сделала шаг назад: – Нет! – почти выкрикнула она.

– Да ты чё, бабушку обидеть хочешь?!

– Да никого я обижать не собираюсь. Ещё чего придумал. Мне никогда и никто не дарил.

– Ещё подарят. Вон как тебе в Кимильтее хлопали!

Любка вновь отвернула от меня лицо и хотела убежать, но тут внезапно с нависшей над станцией тучи громыхнуло так, что показалось, будто сейчас расколется земля. Любка, закрыв голову руками, присела. И следом, прибивая дорожную пыль, с неба стеной, точно сшитый из длинных прозрачных ниток, упал дождь. И тотчас на каком-то своём языке зашумела, заговорила листва на тополях, а следом, размахивая длинными кистями, им ответила стоящая около дома Ямщиковых молодая берёза.

– Любка, мать твою перемать! Опять оставила окна открытыми, – подал голос Ямщиков. – И бельё не сняла! Придёшь, угощу берёзовой кашей!

– Ну вот, всё снова и всё опять, – жалобно улыбнулась Любка и неожиданно толкнула меня под крышу дома, чтоб я не мок под дождём.

– Какая там у тебя примета перед грозой? – спросил я, удивившись столь неожиданной и приятной заботой обо мне.

– Это когда с грохотом открывается крышка патефона и оттуда доносится голос Шаляпина. – На Любкином лице появилось что-то наподобие улыбки. – Уехал с Куйтуна ухарь-купец! Ухарь-купец – удалой молодец!

Услышав из уст Любки про Шаляпина, я напрягся, ну, когда она говорила про Цезаря и про идущую вечером впереди стада красную корову – мне было понятно. А здесь, на тебе, мысленно оттолкнувшись от старенького патефона, перепрыгнуть к Шаляпину!

– Может, ещё останешься, до школы целая неделя. Не уезжай, а? – Любка вновь попыталась улыбнуться.

И вдруг совсем рядом я увидел её мокрое лицо, то ли от слёз, то ли от дождя, и глубокие, как ночное небо, глаза.

– Вообще, интересно узнать, что будет завтра, кем ты станешь, куда съездишь, кто будет с тобой рядом? – отвернувшись и не зная, что сказать, пробормотал я.

– И кто же с тобой будет рядом? – пытаясь поймать мой взгляд, спросила Любка.

– Да кто его знает… Бабушка считает, что у каждого человека всё предопределено. Есть мир, который можно потрогать руками, то, что доступно глазу. Но ещё существует мир, который в нас. Баба Мотя говорит, что он, как и семя, брошенное в землю, всходит, растёт, пробивает себе дорогу. А всё остальное – тленно…

– Ты что, можешь говорить или повторять только то, что услышал от других? – неожиданно перебила меня Любка. – Я люблю бабу Мотю. Но она уже давно живёт в прошлом мире. И, отвернув лицо, вытянув руку, попыталась ладонью поймать падающие дождинки. – Ну вот, как всегда, мимо! – вздохнув, сказала она и, не глядя на меня, добавила: – Патефон я не возьму, извини. А вот за пластинки спасибо! Пока.

Прижав к животу бумажные пакетики с пластинками, она выскочила из-под спасительной крыши дедовского дома и, прыгая через потоки воды в своих матерчатых клетчатых тапочках, побежала к своему дому.

* * *

Рейс был обычным – почтовым. Садиться в Олекминске мы не планировали, но пришлось садиться, поскольку конечный в задании на полёт Якутск накрыло туманом, температура воздуха опустилась к отметке в минус шестьдесят градусов, и видимость там стала нулевой. После посадки, едва ступив на снег, я вдруг подумал, что мы по ошибке приземлились не на земной поверхности, а где-то на обледенелом астероиде, неземной холод тисками сдавил со всех сторон, и через минуту-другую лётная меховая куртка стала напоминать легонький плащ. Почему-то мне припомнились описания Робинзона Крузо, когда он возвращался через Сибирь в Англию, описывая вселенский холод, как он говорил, дикого татарского края, не понимал, как люди здесь могут жить и переносить такой адский мороз.

Было уже за полночь, мы пошли пережидать непогоду в пилотскую гостиницу. Там нас ждал неприятный сюрприз, как говорится, где тонко, там и рвется, от разлившегося по всей Якутии холода в котельной олекминского аэропорта разорвало трубы. Но эта неприятность оказалась непоследней, по закону подлости, вышел из строя ещё и питающий аэропорт генератор. Мне показалось, что в темной гостиничной комнатке ещё холодней, чем на улице, поскольку сложенные ещё со времен перегонки американских самолетов по ленд-лизу кирпичные печи были разобраны и заменены на централизованное отопление горячей водой. При свете карманных фонариков, решив вскипятить чай, мы обнаружили, что в коридорчике гостиницы, мороз разорвал и питьевой бачок. Не зная куда идти и что делать дальше, мы присели на холодные кровати. Вскоре пришел бортмеханик и сообщил, что ночная смена технических сил аэропорта в количестве трех человек пытается запустить аварийный дизель, но он, как назло, не поддается.

Пожалуй, это была одна из самых длинных ночей в моей жизни, бортмеханик раздобыл где-то лиственничные чурки, и когда начал колоть, то они стали разлетаться по снегу, как стеклянные. Собрав их в кучу, мы начали разводить во дворе костер, второй пилот напихал в чайник наколотые из питьевого бочка кусочки льда и поставил его на тлеющий огонь.

«И это всё, чего я хотел в этой жизни. – думал я, поглядывая на дымящие и не желающие разгораться дрова, даже когда бортмеханик пытался оживить огонь слитым бензином. – Мерзнуть в холодных кабинах, питаться всухомятку, заскакивать на минутку в холодные, продуваемые хиусом, похожие на медвежьи пасти-ловушки, сколоченные наспех из толстых досок северные сортиры, которые даже собаки обегали стороной».

За годы летной работы я уже привык к таким вот незапланированным, непредвиденным заторам и посадкам. Но, отсидев несколько дней в этих ледяных карантинах и вырвавшись из плена, уже с огромной высоты, я вглядывался в выползающие из тьмы далекие, с подслеповатыми огоньками деревушки на берегах Лены, Вилюя или Алдана, где, как шутили местные, одиннадцать месяцев в году была зима, и пытался понять, что же кроме холода держит людей в этих местах? Про то, что работа наша была не сахар, мы помалкивали, поскольку никто нас не принуждал, свою долю воздушных извозчиков выбрали сами. И даже, бывало, гордились, мол, нам, сибирякам, у печки, всё – семечки! «Сибиряк – это не тот, кто не боится холода, а хорошо и тепло одевается», – любил говорить дед Михаил. А ведь где-то существовала другая жизнь, без гнуса и холода, где люди шили на заказ костюмы и платья, ходили в театры, рестораны, на выставки и концерты и даже не подозревали, что для нас настольной книгой было «Наставление по производству полётов», а другие привычные глазу книги ушли как бы на второй план. Приходилось лишь вспоминать, как в детстве поздним вечером, когда после маминой молитвы все укладывались спать, я уходил на кухню, садился на стул и, поставив ноги на край тёплой ещё духовки, начинал читать очередную книгу про лётчиков и путешественников и уноситься мечтами в неведомые дали. И вот здесь, в этом холоде, была уже другая, некнижная, жизнь. Я вспоминал свои приезды на станцию Куйтун, разговоры с Генкой Дрокиным, как он легко и просто говорил, что мог бы запросто сесть в кабину самолёта и полететь, как Санька Григорьев в фильме «Два капитана», спасать пропавшие полярные экспедиции. И конечно же, бабу Мотю, которая заставляла меня читать правильные, как она считала, книги, а ещё деда Михаила. Тот, узнав, что я поступил в лётное училище, пошёл провожать меня на станцию, надев по такому случаю свой парадный китель и всем встречным, поднося руку к козырьку железнодорожной фуражки, с гордостью сообщал, вот, мол, какой у него славный внучок-летчик, за которым теперь не угнаться даже самому скорому паровозу. А ещё я вспоминал убегающую от меня под дождём Любку…

Говорят, все плохое когда-то заканчивается, на другой день к вечеру метеослужба дала нам амнистию, синоптики сообщили, что расположенный на возвышенности рядом с Якутском аэродром в Магане открылся, и мы, захлопнув за собой обмерзшие двери пилотской, поспешили к самолету. Прошив винтами на взлете морозную стынь аэродрома, поднялись в небо. Бортмеханик тут же переключил тепло от двигателей на кабину, и мы, как весенние сосульки, начали оттаивать, ощущая первобытную радость от сухого, обволакивающего и размягчающего тепла. Откуда-то сбоку выползла наполненная желтым светом, похожая на дыню луна, и чтобы согреться, почему-то захотелось потрогать её рукой, а ещё лучше – повесить куда-нибудь в уголок кабины – пусть себе светит и радует нас своим холодным теплом. Через лобовое стекло, как шляпка от гвоздя, на нас уставилась Полярная звезда, почему-то напомнившая о стуже оставленного где-то за хвостом самолета Олекминска. Возвращаться туда, даже мысленно, не хотелось, при одном упоминании о бессонной ночи меня бросало в дрожь.

– Командир, перейди на резервную частоту! – вдруг напомнила о себе земля. – Там тебе передают песню.

Я переключал связь на частоту сто двадцать один и пять, которую мы обычно использовали для служебных переговоров, и услышал позывные радиостанции «Маяк». Москва передавала праздничный концерт, посвященный лауреатам премии Ленинского комсомола, которым только что присвоили это звание. Неожиданно среди других назвали фамилию Любовь Ямщиковой, которая исполняла песню «За дальней, за околицей»…

Уехал милый надолго,

Уехал в дальний город он,

Пришла зима холодная,

Мороз залютовал.

И стройная берёзонька

Поникла, оголённая,

Замёрзла речка синяя,

Соловушка пропал…

Я слушал её чистый и звонкий голос, смотрел на приборную доску, тесная пилотская кабина вдруг раздвинулась, да что там раздвинулась – распахнулась во всю ширину и полноту звездного неба, где-то внизу наплывала укутанная во всё серое земная твердь, и вместо нудного и однообразного говора самолетных двигателей мне послышалось в её голосе что-то далёкое и несостоявшееся. Ощущая нарастающие толчки неслышного до поры до времени своего сердца, и мне в этой песне, в музыкальном сопровождении, почудились еле слышный, далёкий, теплый перезвон кимильтейских колоколов и стоящая на сцене в кружевном голубом платье Любка.

Добролёт

Тихое место

Почему я решил поселиться в Добролёте? Понравилось название – хорошее, лётное: залететь, сесть, а потом вновь в небо! Место тихое, не оттоптано дачниками, сверху, из кабины самолёта, похожее на серую птицу, которая, пролетая, решила присесть на берегу тонкой, как лиственничная ветка, реки Ушаковки. Если ехать по дороге, эту деревеньку проскочишь за один вздох и не заметишь. Но те, кто впервые пришли в эти таёжные места, были не лишёны наблюдательности и даже поэтического чувства, вокруг названия, как в песне:

Поливаниха, Аракчей, Солонянка, Чёрная Речка, Сухая Речка, Змеиная гора. Лучшего места, чтоб разгрузить от городской суеты голову и занять руки, найти трудно. В прошлом этот лесной кордон в основном заселялся сосланными кулаками, бывшими военнопленными и спецпереселенцами со всей страны, деревню иногда обзывали Раскулачихой, чаще всего для внутреннего пользования…

Впервые я попал в Добролёт по приглашению писателя Вячеслава Шугаева, поскольку, сам того не подозревая, помог приобрести ему в этом заброшенном лесном кордоне полуразвалившуюся деревенскую школу.

Во время очередного рейса в северный посёлок Витим мне предложили щенка сибирской лайки. Вспомнив, что через два дня у Шугаева день рождения, я взял щенка и, согласно традиции, отдал за него металлический рубль. Шугаев отдал щенка директору лесхоза, а тот предложил Вячеславу взять на дрова старую бревенчатую, с двумя печами и с девятью окнами, бывшую деревенскую школу. Валить, пилить и сжигать школу Шугаев не стал, а приспособил её себе под дачу. Расчёт был прост: каждый уважающий себя писатель, да ещё мечтающий попасть в пантеон, должен иметь своё «Болдино» или «Ясную Поляну», поскольку дача для писателя – это как название парохода, под флагом которого он намеревался приплыть к своему читателю.

После я несколько раз приезжал к нему поговорить о житье-бытье, побродить по тайге с ружьём и показать свои первые рассказы. Свет в Добролёте давали от дизеля, до десяти часов вечера, и Шугаеву частенько приходилось работать при керосиновой лампе. Был он заядлым охотником и мечтал, как Иван Тургенев, написать свои охотничьи рассказы. От него я узнал, что когда-то Добролёт был крупным поселением: работала мельница, пилорама, дети ходили в школу, каждое воскресенье в клубе показывали кино. Вот только дорогу в город трудно было назвать дорогой, разбитая лесовозами, она напоминала полосу с препятствиями. Говорили, что раньше на лошадях до областного центра добирались почти за сутки. В самом топком месте, где дорога шла через болотную низину, лежнёвку из брёвен укладывали работавшие на лесоповале пленные японцы. Потом народ начал уезжать в город, была остановлена и разобрана мельница, закрыта школа, а на дверях клуба повесили замок. Лесной кордон начал хиреть и угасать прямо на глазах.

Когда я впервые приехал к Шугаеву, то в Добролёте жили всего восемнадцать человек, но мне место приглянулось: крепкие постройки, большие огороды, обширные покосы, и даже брошенные на склоне горы дома, с заколоченными окнами, покосившимися заборами, не портили общего впечатления. Тем более что рядом с деревней стеной стоял лес: сосны, берёзы, ели, кедры и лиственницы, вокруг грибы и ягоды, не надо ходить и ехать далеко, всё рядом, всё под боком. Мне даже показалось, что здесь и звёзды ближе, и вода вкуснее, а воздух, так его хоть с чаем пей.

Каждое утро деревеньку будили коровы. Без пастуха и постороннего догляда они пощипывали траву, отмахиваясь хвостами от надоедливых оводов и паутов, неспешно двигались вслед за солнцем вдоль широкой зелёной улицы, чтобы скрыться в ближайшем лесочке. Вечером стадо вновь выходило на дорогу и возвращалось обратным путём к домам, где их ждала вечерняя дойка. Парное молоко, сметана, яйца, свежая рыба были хорошей компенсацией воде из-под крана и тёплому туалету. Даже отсутствие электричества придавало Добролёту особую пикантность. Когда посёлок погружался в темноту и на сосны ложились близкие звезды, я думал, хорошо, что есть ещё на свете такие места, где тебя не донимают телефонные звонки, нет шума проезжающих трамваев и машин, криков соседей по подъезду, толкотни на автобусных остановках и в магазинах. Мне нравилось сидеть с Шугаевым и говорить о литературе, о крепком и цельном характере сибиряков и вспоминать разные охотничьи истории…

– Отсюда, при свете керосиновой лампы, лучше видно настоящее, – говорил Шугаев. – Начинаешь лучше понимать и чувствовать, что мы приобрели и что потеряли в сегодняшней жизни.

Литературу он называл калькой настоящей живой жизни. Это всё равно что глобус для школьника, когда ему на уроках по географии объясняют, как устроена наша планета. Продолжая его мысль, я, улыбаясь, сравнивал её с лежащей на коленях полётной картой, где настоящая земля нанесена и отпечатана на бумаге, а настоящая живая, занесённая снегом, с дорогами и лесами, проплывает где-то там, внизу, под самолётом.

Вспоминая своих, как он выражался, товарищей по литературному цеху, Шугаев говорил, что широко зазвучавший в последние годы Виктор Астафьев в своих повествованиях в рассказах, поставив к каждому рассказу эпиграфы англоязычных авторов, которые выглядят, как импортные помочи к штанам ребёнка.

Я слушал безапелляционные оценки с некоторым недоверием, удивляясь его смелости, и думал, что разрушать устоявшееся впечатление всегда легче, чем построить что-то собственное…

– Когда мы с Вампиловым поехали покорять Москву, то жили на даче писателя Костюковского в Пахре, – рассказывал Шугаев. – Нашим соседом оказался живший поблизости Александр Трифонович Твардовский. По вечерам, прогуливаясь, он заглядывал к нам. Узнав, что мы начинающие писатели-сибиряки, он попросил показать что-нибудь. Ну, я ему сказал, что моя повесть лежит в журнале «Юность». Однажды, когда я вернулся ни с чем из Москвы, Вампилов сказал, что заходил корифей и велел, чтоб я срочно ехал в «Юность», где меня ждет главный редактор Борис Полевой. Тот встретил меня с любопытством, спросил, откуда я знаком с Твардовским. Я благоразумно промолчал, мне предложили подписать договор, зайти в кассу и получить аванс. Такого поворота, такого подарка от Твардовского я не ожидал. Мы тогда в этой Пахре у Костюковского доедали последнюю картошку. Так что в жизни часто всё решает случай. Приехал я с покупками из Москвы, сели за стол. Саня вдруг говорит, представь себе, старик, швейную фабрику. Тысячи женщин сидят за машинкам и шьют. А здесь на этих дачах сидят сотни писателей и строчат клавишами. Пишут повести, романы, издают миллионные тиражи книг. Сколько леса надо спилить, чтобы обеспечить тиражи бумагой. А можно писать коротко, но ёмко, как это делал Чехов. Писатель, складывая себе дом из слов, жаждет владеть всем миром, а вот женщине достаточно семейного очага.

– Но чтоб над этим очагом был весь мир, – уточнял я. – Со всеми поэтами и другими творцами. Где есть всему своё начало и свой конец.

И Вячеслав рассказал, как Твардовский хоронил свою мать.

– Приехал Александр Трифонович на кладбище заказывать могилку умершей матери. Ну, ему кладбищенские рабочие говорят: «Отец, земля не отошла. Смочить бы надо». «Сколько?» – спросил Александр Трифонович. «Литровку!» – «Ну что ж, литровку, так литровку. Лишь бы скорее…»

Далее Шугаев хорошо поставленным голосом, раздельно, с театральной грустью прочитал стихи самого поэта:

Они минутой дорожат,

У них иной, пожарный, навык:

Как будто откопать спешат,

А не закапывают навек.

…………………

Ты ту сноровку не порочь, —

оправдан этот спех рабочий:

Ведь ты и сам готов помочь,

Чтоб только всё – еще короче.

Я видел, что и сам Шугаев спешил жить и писать, чтобы всё у него было быстрее и короче, ревниво приглядывая за публикациями своих коллег. В те времена его имя упоминалось едва ли не чаще имени Валентина Распутина, с которым он вместе ездил по области, тогда их очерки и рассказы ещё печатались под одной обложкой. И всё же мне казалось, что примером для подражания Вячеслав выбрал Ивана Тургенева, барина и охотника, особенно это бросалось в глаза, когда Шугаев начинал рассказывать про деревенских. Здесь для него хитроватый, любивший порассуждать на международные темы сосед Богдан Федорович Хорев, который после войны попал в эти края малолетним подростком с Тернопольщины, стал для него чем-то вроде тургеневского Хоря, а неведомого мне деревенского охотника и тракториста Колю Речкина он называл Калинычем…

– Когда я сюда приехал, мне показалось, я попал в рай, где тишь да благодать и другому не бывать, – с усмешкой щурился Шугаев. – Но когда пригляделся, прислушался – понял: отношения здесь не менее сложные, чем, скажем, между английским и мадридским дворами. Бывает, от крохотной обиды, одного неосторожно сказанного слова люди годами не разговаривают друг с другом. До сих пор не пойму, какая кошка пробежала между Хоревым и Речкиным? Чего делить – тайгу, ей края нет, места всем хватит. А вот живут рядом, и – как на ножах!

Задержаться надолго и стать настоящим барином Шугаеву было не суждено. Известный романист, автор «Вечного зова» Анатолий Иванов, предложил Вячеславу возглавить отдел прозы журнала «Молодая гвардия», с предоставлением московской квартиры, и Шугаев, так и не написав своих охотничьих рассказов, бросил всё и улетел в столицу. Оказалось, что не только чеховские «Три сестры» мечтали перебраться в Москву. Года через два после своего отъезда он неожиданно предложил мне купить его добролётовскую дачу. «Бичи начали лазить, – пожаловался он, – чего доброго, сожгут. Бери – не прогадаешь!» И запросил за школу, на которую, кстати, не было никаких документов, приличную сумму. «Что ж, всё как и везде: за вход – рубль, за выход – три», – хмыкнув про себя, подумал я. И мы ударили по рукам. Оформление документов на дом и участок потребовало нервов, времени и денег, но я посчитал, что овчинка выделки стоит, всё равно здесь лучше, чем сидеть на шести сотках в садоводстве.

Старая школа

В Добролёт я приехал на машине, набитой до отказа собранными для дачной жизни вещами. И сразу же столкнулся с неожиданным препятствием: свернув с дороги, я не смог въехать во двор, всё заросло черёмухой. Я оставил машину, открыл дом, отыскал расхлябанный топор, на который можно было садиться и ехать верхом, кое-как размочаливая корни, вырубил загораживающие дорогу кусты, сгреб их в кучу и свалил их на поляну перед домом и принялся разгружать привезённые узлы и коробки. Откуда-то появились собаки, обнюхивая узлы, они, как таможенники, начали следить и провожать глазами каждую коробку, каждый узел, которые я заносил в дом. Следом появились любопытствующие соседи. Одну из них – Веру Егоровну Хореву, я хорошо знал, у неё Шугаев покупал молоко и нередко перед приездом из города просил протопить печи. На ней был белый льняной платок, и вся она была завернута и застегнута на все веревочки и петельки, глаза блёклые, но всё ещё остренькие и любопытные, юбка серенькая, широкая, аж до самой земли, из-под которой были видны тупые носы тёмных калош. Откуда ни возьмись, видимо, привлечённый возникшим движением возле старой школы, появился молодой, губастый парень в камуфляжной форме и высоких кожаных берцах.

«Для леса и села одежда что надо, удобная, практичная, – оценил я, – сразу видно, человек носит её по долгу службы». И не ошибся. Губастый хозяйским, начальственным голосом спросил, кто я и какое отношение имею к этой школе.

– Я теперь здесь буду жить, – сообщил я. – А кто вы?

– Алексей Старухин – лесник. Ты вот что, зайди в контору со всеми своими бумагами: план, купчая и всё прочее, – пожевав губами, точно пробуя и проверяя мои слова на вкус, сказал он и, оглядев привезенные из города вещи, остановил свой взгляд на этюднике:

– А это что за хреновина?

– Это для работ красками, когда ходишь на пленэр, – пояснил я и, увидев, как, наткнувшись на незнакомое слово, лицо его замерло в некотором размышлении, добавил: – Это, как ружьё для охотника, удобно и легко.

– Да, я знаю, – буркнул он. – По-нашему – мазюлька. Туды-сюда. Я был знаком с одним художником. Ему, что забор покрасить, что окна. Лишь бы платили. Мы его нанимали в конторе плакаты рисовать. Намалевал – смотреть страшно!

Перетаскав вещи, я вышел на крыльцо и огляделся. Поляна, на которой когда-то принимали в пионеры, заросла травой, по углам и вдоль забора она была завалена бытовым мусором, банками, вёдрами, коробками, полусгнившими досками, чурками, чуть в стороне из травы торчала ржавая печь, которой ещё до Шугаева пользовались приезжающие из города на лесозаготовки сезонные рабочие. Установив этюдник, я поставил на него холст и, чтобы настроить себя на рабочий лад, сделал набросок школы. Я знал, что после Шугаева на даче некоторое время жил Степан Кокулин, к нему летом приезжала отдохнуть на природе его дочь. На поляне, где в прежние времена провожали детей в первый класс и крутилась школьная жизнь на переменах, они жарили шашлыки и устраивали шумные вечеринки. Осматривая дачу, чтобы понять, чего же мне досталось в наследство от прежних хозяев, я обнаружил, что бревенчатые сени были завалены старой одеждой, фуфайками, дождевиками, куртками, заставлены обувью, старыми лыжами – всем, с чем было жалко расставаться, всё из города свозилось сюда, загромождало проход. С того времени, когда я в последний раз приезжал сюда, здесь ничего не поменялось, стало только ещё хуже и беспризорнее.

В самом доме на запылённых полках на меня глянули подписки журналов «Новый мир», «Наш современник», «Зарубежная литература», «Молодая гвардия», чуть сбоку отдельной стопкой подписанные Шугаеву книги друзей и сборники начинающих поэтов и писателей. Перебрав их, я нашёл тонкую книжицу самого Шугаева, в которой был очерк о его поездках на Подкаменную Тунгуску в северный посёлок Ербогачён, где мне особенно запомнился эпизод, как перед самым Новым годом в оленьей парке тунгуса он прилетел в Иркутск и пошёл пешком по заснеженным улицам, пугая своим видом прохожих и собак. До сих пор я считаю, что это был один из лучших очерков, написанных им.

В большой классной комнате, как бы подтверждающей его творческий замах, сохранилась широкая толстая струганая доска, которая была приделана к стене вдоль окон на уровне стола. Показывая её, Шугаев двумя руками делил стол на части: вот здесь, слева, у него будут лежать заготовки для романа, посредине он будет писать повести и рассказы, а в дальнем углу – статьи, очерки и письма. Меня позабавил такой достаточно непривычный новаторский подход к своему творчеству, чем-то его движения напомнили мне разделочный стол – здесь будет голова, здесь тушка, а там хвост. Меня так и подмывало спросить, а с какой стороны будет подходить прислуга и где будет стоять наждак, чтобы затачивать стальные перья. Из-под этой массивной доски, как плаха для лобного места, я вытащил связанную бечевой ещё одну стопку книг, развязал её и обнаружил увесистый книжный клад: на запылённых кожаных корешках можно было прочесть, что передо мной дореволюционное издание Толкового словаря Даля, несколько томов словаря Брокгауза и Эфрона, далее солидный кожаный корешок «Мужчины и женщины» 1896 года выпуска, «История Тайной канцелярии Петровских времен», географические сборники «Земля и люди», воспоминания дореволюционных писателей, мемуарная литература и такие приятные и знакомые с детства названия: «Робинзон Крузо», «Остров сокровищ», «Дерсу Узала», охотничьи рассказы Чарльза Робертса и Сетона-Томпсона. Здесь же внизу, на полу, лежали книги, название которых мне были неизвестны: «Нюркин князь», «Через трупы врага на благо народа», «Место праведных грешниц», «Поступай как женщина, думай как мужчина» Стива Харви, и «В подвале можно встретить только крыс». На некоторых из них был штамп библиотеки политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

В углу, где предполагался цех по написанию очерков и рассказов, я натолкнулся на обтянутый кирзовой тканью коломенский патефон 1935 года выпуска, а рядом с ним обнаружил коробку пластинок в бумажных конвертах с записями Фёдора Шаляпина. Изабеллы Юрьевой, Леонида Утесова, Лидии Руслановой, Марио Ланца, Георгия Виноградова, Сергея Лемешева, Петра Лещенко, Клавдии Шульженко, Владимира Трошина, Нины Дорды, Ружены Сикоры, «Жизнь за царя» Михаила Глинки. Больше всего меня заинтересовали пластинки с песней из кинофильма «Рим в 11 часов» «Amado Mio» и пластинка, сделанная ещё на фабрике «Пятилетка Октября», с записями песен Ежи Петербурского. Открыв крышку патефона, я ручкой завёл патефонную пружину, потрогал пальцем иглу, поставив головку мембраны на пластинку, и отпустил тормоз.

Утомленное солнце,

Нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась,

Что нет любви.

В такт этому довоенному танго, двигая плечами, я с серьёзным выражением лица – подражал своему отцу, когда он приглашал на танец мою мать, – прошёлся по взгорбленному полу и, резко развернувшись, уже подсмеиваясь над собой, двинулся обратно к древнему музыкальному ящику. Наконец-то сбылось то, о чём мечтал: у меня есть место, пристанище, где можно писать, танцевать, рисовать, делать что хочешь…

«Со временем любовь не заканчивается, она приобретает другие черты и новое наполнение», – думал я и для полноты счастья установил рядом с патефоном этюдник, водрузив на него начатую картину, которая бы напоминала, что, приехав в Добролёт, я открыл новую страницу своей жизни.

После, почему-то вспомнив, что в доме ещё есть не обследованное подполье, пошёл на кухню, которая была когда-то учительской, приподнял топором древесную плиту и обнаружил под ней в полу лаз, которым за ненадобностью, видимо, уже давно не пользовались. Из глубокой колодезной темноты пахнуло холодом, сыростью и плесенью. Ведущая в глубь подвала лестница подгнила, но я всё же сумел спуститься вниз. Подсвечивая себе фонарём, начал осмотр, на всякий случай держа в памяти название книги, автор которой утверждал, что в подвале можно встретить только крыс. Неожиданно в дальнем углу вместо крыс увидел серую мешковину. Потрогав её пальцами, почувствовал холодную твёрдость металла, развернув, обнаружил двустволку. Бескурковка, двенадцатый калибр. Что и говорить, это была серьёзная находка! Шугаев был страстным охотником, любил, когда ему дарили ружья, но почему он не взял ружьё с собой в Москву? Загадка. Присев на ступеньку, я стал размышлять, что же мне делать с этой находкой. Оставить в подполье или перепрятать в другое место? Да пусть лежит здесь, решил я и выключил фонарь. Поднявшись наверх, обнаружил, что день пролетел и в дом уже вползли сумерки. Пощёлкав выключателем и обнаружив, что в доме нет света, я вышел на крыльцо и увидел, что в домах на горе свет был. Светилось и окно в конторе, значит, лесничий был на месте.

«Что ж, надо идти и знакомиться», – подумал я и, натянув кожаную куртку, потопал в контору.

Лесничий

Открыв дверь в контору, я чуть не столкнулся с губастым парнем, в котором признал заходившего ко мне во двор Алексея Старухина, когда я выгружал привезённые из города вещи. Он, как и во дворе, с холодным любопытством оглядел меня и, протопав по давно не крашенному полу, протянул своему начальнику кружку с кофе.

Стол, за которым сидел лесничий, был с точёными ножками, на покрытой лаком столешнице тёмными пятнами выделялись круги от кипятильника. На стене, должно быть, ещё с давних советских времён, висел календарь.

Лес – наше богатство. Берегите его! – прочитал я на плакате и чуть ниже увидел художественную работу: горящий лес, бегущих зверей и большими красными буквами выведено: «Пожар легче предотвратить, чем потушить!»

Лесничий был далеко не молод, худощав, коротко стрижен. От Веры Егоровны я знал, что фамилия у него Ощепков, но местные называли его по отчеству – Фомичём. Он вопросительно глянул на меня – я знал, что к нему приезжает немало людей, и, должно быть, он пытался понять, что за птица залетела к нему в столь поздний час.

Понимая, что к лесничему ещё придётся обращаться с разными просьбами, я захватил с собой «входной взнос» – бутылку монгольской «Архи», которую предусмотрительно положил в портфель.

– Вам чего? – спросил лесничий.

– Я здесь купил дом, – пришлось раскрыть карты. – В бывшей школе.

– А-а-а! Дачник? – с непонятной и обидной ноткой в голосе протянул лесничий. – Её давно пора на дрова. Сгнила. Того и гляди, завалится.

– Ну, на дрова – не на дрова… Придёт время – распилю. – И сделал паузу. – У меня к вам просьба: скомандуйте, пожалуйста, пусть дадут мне свет! Сегодня приехал, нет света.

– Да, мы обрезали провода, – подтвердил лесничий. – В соответствии с требованиями пожарной безопасности. Замкнёт, полыхнёт – весь Добролёт сгорит.

– Чего возмущаешься? – влез в разговор Старухин. – Всё по закону.

– Я не возмущаюсь, я прошу, – примирительно развёл я руками, поглядывая на календарь, который напоминал, что пожар легче предотвратить, чем потушить.

– А я, туды-сюда, попрошу убрать с дороги мусор. – В голосе молодого лесника почувствовался рык собаки, когда во двор пытается войти посторонний.

Честно говоря, я не ожидал, что мне с порога напомнят, кто есть кто в Добролёте.

– Чего там гору из веток набросали? Ну, рубите черёмуху, так не заваливайте посёлок! – повысил голос Старухин. – Там уже, поди, крысы или змеи завелись!

Разговор накренился и стал переходить в опасную для меня плоскость, чтоб сгоряча не наломать дров, я решил дать задний ход. Ну, не получился разговор, получится в другой раз.

– Ветки уберу, – пообещал я.

– И ещё у вас там за свет должок, – напомнил Ощепков, – за три года.

– Так я только сегодня заехал! Не пойму, когда за свет успело набежать?

– Приобретая дом, вы приобретаете всё остальное, в том числе и долги, – глядя куда-то в сторону, заметил Ощепков. – Если не согласны, пусть оплатят прежние хозяева. Свет подключаем не мы. Вызывайте электрика или монтёра. Надо поставить счётчик, чтоб всё было законно. – И, помолчав немного, добавил: – Кстати, не могли бы вы показать все документы на участок? План, домовую книгу и всё, что там положено.

– Я его уже предупреждал, – влез в разговор лесник.

– Хорошо, – согласился я, – но чуть позже, все бумаги у меня в городе.

– Вот попозже и будем разговаривать.

Поняв, что меня здесь не очень-то ждали, я всё же обратился ещё с одной просьбой:

– Мне нужны брёвна и несколько досок. Хочу подвести под дом оклад. Я заплачу.

– У меня сейчас леса нет, – немного подумав, ответил Ощепков. – За пиломатериалом очередь на полгода вперёд.

– Мне несколько брёвен. – Я подумал, если попрошу немного, то, может быть, и дадут.

– Русским языком говорю! Зайди через месяц, – жестким голосом отказал лесничий. Надеюсь, за это время ваш сарай не упадёт?

Я на секунду задумался, глянув в угол, где на полу скопилась пустая стеклянная тара. «В Добролёте приходится быть не только писателем, но и дипломатом, – любил говорить Шугаев. – Надо помнить и знать, что просящий зависим ещё с порога».

«Может, всё-таки вручить ему презент?» – мелькнуло у меня в голове. Но, наткнувшись на холодный взгляд молодца в берцах, понял, здесь и сейчас это будет неуместно. Ну, не слепился разговор, бутылкой его не склеишь, здесь всё понятно, чем с тобой строже, тем тебе дороже!

Вернувшись в дом, я разыскал в кладовке керосиновую лампу, зажёг фитиль, прикрыл его ламповым стеклом и неожиданно увидел на белёной стене свою согнутую тень, она повторяла все мои движения, и мне почему-то стало жутковато, точно рядом со мной в пустой комнате появился двойник. Всего-то минута делов – и я попал в своё далёкое детство, когда доставал из школьной сумки тетрадки и при керосиновой лампе садился за стол делать уроки.

Дверь тихо скрипнула и провалилась в темноту сеней. Краем глаза я успел заметить, как мигнул оранжевый лепесток пламени в керосиновой лампе, и, точно в немом кино, я увидел на пороге тёмную, похожую ещё на одну настенную тень, фигуру человека.

– Здрасьте! – Тень обрела плоть. Вошедший откашлялся, вытер рукавом губы. – Шёл мимо, гляжу, лампа светит. Решил зайти, познакомиться…

Рукав помог мало, слова, с задержкой цепляясь и накатывая друг на друга, упали в пустоту комнаты.

Дрогнуло сердце, я с испугом посмотрел на вошедшего – сгорбленный, худой, с отжёванным ухом, взгляд диковатый, исподлобья, как у собаки из будки. И тут я увидел в руке у вошедшего топор! «Вообще-то, знакомиться с топором не ходят», – мелькнуло у меня в голове, и тут же вспомнил, что можно думать как женщина, но поступать как мужчина, и потянулся рукой вниз, чтобы, чуть что, выхватить из-под себя табуретку.

Точно подслушав мои мысли, незнакомец всё тем же глухим, но миролюбивым голосом сообщил:

– Я из конюшни шёл, гляжу, огонёк. – И, качнув топором, добавил: – У нас это, как тебе сказать, во дворе топоры на ночь не оставляют. Да и топорище так себе, хлябает, болтается, как дерьмо в проруби. Советую поменять.

Замечание было верным, топор я действительно оставил во дворе и тут же выругал себя, что не запер дверь на крючок. Мне казалось, чего запирать, здесь же не в городе! Тут же вспомнил, как Вера Егоровна напомнила мне, что надо бы огородить участок забором, а то двор стал проходным двором, собаки и коровы заходят на школьную площадку, как к себе домой. Надо бы заказать ставни на окнах.

Я вспомнил, что Шугаев, когда жил на даче, хотел заказать себе ставни, но как-то у него до этого не дошли руки.

– Ночью, когда сидишь за керосиновой лампой, а сзади тебя тёмные окна… Как-то не по себе, – поёживаясь, говорил он. – Ты весь как на ладони.

– Самые бесполезные вещи в мире – это замки, крючки и заборы, – сказал я тогда. – Если что, они никого не остановят.

– Возможно, – подумав немного, соглашался Шугаев. – Народ в Добролёте особый. Большая часть – раскулаченные и ссыльные бандеровцы. Ещё угнанные во время войны в Германию, которых потом прямым ходом привезли под конвоем сюда чуть позже, другую часть обстроили и обжили понаехавшие татары. Когда я сюда перебрался, мне показалось, что попал в сонное царство: тихий, живущий натуральным хозяйством и тайгой деревенский люд. Ну, браконьерят, кого этим удивишь! До Бога высоко, до власти далеко, а тайга вот она, рядом. Живут каждый наособицу, за своим забором. Из коренных, кто родился в Добролетё, остался один – Коля Речкин. В леспромхозе Коля работает трактористом. Могу сказать, мастер на все руки: кому надо было запаять, залудить, подковать лошадь, привезти дров, распилить брёвна, поднять упавший столб, отремонтировать мотоцикл или машину – все идут к Речкину. Прошлой осенью мы ездили с ним на Бадан. Дорога туда – чёрт ногу сломит, на машине не доберёшься, только на тракторе. Коля завёл своего железного коня, и мы поехали. Добыли пару изюбрей. Пошёл снег. Надо выбираться. Погрузились на трактор и тронулись. Где-то на полпути трактор заглох, кончилась солярка. Что делать, ночь надвигается, холодно, температура минусовая. Скачу вокруг трактора, зуб на зуб не попадает, ночевать в тайге мы не планировали. Коля отвинтил пробку, заглянул в бак и даёт мне ведро.

– Зачерпни из лывы водички, – попросил. – Постарайся без грязи.

Я сходил, подал ему ведро с водой. Гляжу, а он её в топливный бак начал наливать.

– Ты чего, на воде решил ехать?!

– Соляра в баке есть? Есть! Но на самом донышке. Её поднять надо, – ответил мне Коля и коротко объяснил: – Вода тяжелее, она ляжет на дно, солярка поднимется, её насос и затянет. У топливного бака выходное отверстие смонтировано выше дна.

И, можешь себе представить, Коля запустил трактор и потихоньку, помаленьку дотянул до деревни. Ну, ни дать ни взять тургеневский Калиныч, простодырый, мастеровой, безотказный и с понятием.

Коля Речкин

Столь позднему визиту я был обязан именно Коле Речкину. Его я узнал по тому описанию, которое оставил мне на память Вячеслав. Что такое, как говорил Шугаев, человек с понятием, я так и не определил, да и в рамки Калиныча мой поздний гость как-то не вписывался. На мой взгляд, ему больше бы подошла кличка Горыныч. Да и сами деревенские о нём говорили разное: одни утверждали, что такой голову оторвёт и недорого возьмёт, другие, наоборот, жалели его, утверждая, что Коля бессребреник, которым пользуются все кому не лень. У Речкина было оторвано пол-уха, и некоторые утверждали, что столь серьёзное ранение нанесла ему стая голодных бездомных собак, повалила полупьяного на землю, а одна из них вырвала ему пол-уха. Сам же Речкин утверждал, что ранение он получил в тайге во время схватки с матёрым медведем, а историю с собаками придумали те, кто когда-то раскулачивал его деда Спиридона.

Шугаев быстро нашел с ним общий язык и частенько ходил с ним в тайгу, предполагая сделать Колю основным героем своих будущих охотничьих рассказов.

– Трубы горят, может, у тебя чё-нить найдётся? – вновь подал голос поздний гость. – Может, лосьён иль одеколон. Одеколон – это вещь!

– Решил побриться, – пошутил я. – Найдётся! Есть «Архи». Монгольская.

– А мне всё одно, – слабо махнул ладонью Речкин.

Я достал из портфеля приготовленную для лесничего бутылку водки, отвинтил металлический колпачок и разлил в пиалы.

Коля сглотнул слюну, приставил топор к порогу, снял с головы кепку и присел на стоявший у дверей табурет.

– А чё, стаканов у тебя нет? – кивнув на пиалы, уже хозяйским, повеселевшим голосом спросил он.

– Её, Коля, монголы подают в пиалах. Она сделана из молока. Хитрая водка. Голова трезвая, соображает, а ноги не идут. Да ты подвигайся поближе.

– Да у меня руки длинные, – повеселел Речкин. – Надо, достану везде.

Не поднимая зада, он всё же придвинул табуретку к столу. Выпили за знакомство. Коля вытер рукавом губы.

– Ты закуси, – предложил я и подвинул поближе тарелку с хлебом и огурцами.

– После первой не закусываю, – признался Коля.

– Понял.

– А я учился здесь, в этой школе, – оглядев полутёмную комнату, доложил гость. – А в седьмом классе здесь у меня любовь была, Веркой звали. Я её за косы дергал, а меня за это в угол, вон за ту печь, ставили. А потом меня Кира Владимировна, училка наша, просила принести дров, что-то похолодало. Я бегом во двор, это всё равно лучше, чем столбом стоять. А на стене висела карта Советского Союза. Я бросаю в топку поленья и думаю, вот бы сейчас поехать на Чёрно море. Там, говорят, круглый год тепло и не надо печь топить. И взять с собой Верку. А обратно через Москву. Сходить в зоопарк и посмотреть, как живут за забором изюбри и медведи. А ещё хотелось съездить в Грецию, глянуть местечко – Марафон называется. Может, слышал? Где греки с персами бились. Потом грек бежал, чтобы сообщить, что они победили. Коля пожевал губами с какой-то непонятной для меня тоской, оглядел стены. – Отсюда, от нас до города сорок вёрст. Мамке моей здесь плохо стало, помирать начала. Я в город побежал, чтобы врача вызвать. Бежал всю ночь, слёзы размазывал. Даже коня в деревне не нашлось. И телефона в конторе не было. К утру прибёг в Пивовариху, там больница. После обеда прислали врача, но было уже поздно. Помёрла мамка. Сколько раз я эти сорок верст на своих двоих… Эх, жизня!.. Я ей, когда вырос, памятник поставил. Если хочешь – покажу. – Коля втянул в себя воздух. Надо бы на ночь протопить. Сыро здесь, давно не топлено.

– Я хотел, но не успел.

– Так давай, я щас дров принесу! – И выскочил во двор.

Я открыл печную дверцу, сунул под заготовленные лучины смятую газету и чиркнул спичкой. Дымя, газета прогорела, но приготовленные для растопки дрова не торопились разгораться, из всех щелей на плите повалил сизый дым. Я схватил обрезок оргалита и, открыв дверцу, начал нагонять в печь воздух. Дым в комнату повалил ещё сильнее. Вошёл Коля, вывалил на металлический лист перед топкой охапку наколотых дров.

– Ты забыл открыть заслонку, дымоход отсырел, задохся, тяги нет, – объяснил он и, отодвинув меня в сторонку, выдвинул заслонку и приоткрыл поддувало. Огонёк повеселел, потрескивающие язычки потянулись куда-то в темную глубину печи.

– Теперь дело пойдёт, – спокойным голосом заверил Речкин. – Эта печь, она меня вспомнила и послушалась. Ей лет шестьдесят будет, а гляди, держится! Я Шугаеву говорил, давай подгоню «Челюсник», раскатаю барак по брёвнышку, перепилю что не сгнило. Что у нас в тайге лесу мало! Если ты решишь строиться, то привезу сколько надо. Соберёшь новый дом, чтоб всё чин по чину. Чтоб свежестью пахло, деревом и теплом. А так гнильём да мочой всё провоняло. Кто посчитает, сколько людей через школу прошло! Ты это кресло не выбрасывай! – кивнул на деревянное, похожее на трон кресло. – Я его Славке сюда притащил. Оно от моего деда осталось.

Глянув на кресло, я вспомнил, как любил Шугаев, развалившись на этом троне, рассуждать о всемирной отзывчивости русского человека и давать свои оценки известным писателям.

– Ну что? Печь затоплена, надо бы это дело обмыть! – уже ровным, повеселевшим голосом предложил Речкин.

– Ходил к лесничему, – разливая в пиалы водку, поделился я. – Просил подключить свет. И брёвна под венец попросил.

– И что?

– Мне показалось, они мне не рады.

– Так они всем, даже себе, не рады. Им всё мало! – хмыкнул Коля. – Я ещё от деда слышал, что на месте школы когда-то хотели построить церковь. Даже брёвна заготовили. А потом из этих брёвен школу собрали. Так она с тех пор и стоит. А эти хотели здесь построить охотничий дом, баню, что-то ещё. Но не срослось, а тут ты появился. Вот они и злобятся. Я слышал, Росомаха здесь клейстер решила развести. По оказанию услуг.

– Скорее всего, кластер, – подумав немного, сказал я.

– Во, во, его! Понатаскали разных слов, чёрт ногу сломит, – засмеялся Коля. – Раньше – барыга, теперь бизнесмен, моего деда-мельника кулаком обозвали, а ныне, возможно, стал бы почётным гражданином Добролёта. К нам ныне любители поохотиться приезжают, даже из-за границы. Хорошие деньги плотют, долларами. Для этого и лошадей здесь развели. Часто меня снаряжают, Коля, съезди, покажи тайгу, солонцы. Ублажи гостей. Иностранцы мясо не берут. Им рога подавай. Ну, медвежью шкуру иногда просят выделать. Но обязательно с распятой пастью. Наши медвежье сало берут, желчь. – Речкин оглядел комнату. – Место здесь хорошее.

– Выходит, я кому-то помешал?

– Помешал, да ещё как! Лесничий, Фомич, приехал сюда по весне. Прежнего татарина сожрали. Он дом здесь отгрохал, родню начал сюда перетаскивать. Кому-то это шибко не понравилось, что лес в Китай мимо их рук потёк. Приехали братки, скрутили лесничего – и в подвал. Миллионы с него начали выбивать. Ещё хорошо, что не убили. Он струхнул, заявлять куда надо не стал. Отдал дом и переехал поближе к городу. Сюда Фомича прислали, а он привез с собой Лёху-полицая. Не пойму, в каком его курятнике высидели? Ему бы белую повязку на рукав. А его – егерем! Чё ещё скажу. Говорят, надо выбирать не место, где ты собираешься жить, а соседей. Так вот Лёха – твой сосед. Через стенку. Поди, сидит и слушает, о чём мы здесь гутарим. Когда-то к школе была пристроена амбулатория, там фельдшерский пункт был. Но в последние годы на ней замок висел. Лёха договорился с директором леспромхоза, мол, мне где-то жить надо. Ему ключ от фельдшерского пункта – живи! Он отгородил участок забором, даже залез на твою территорию. Так что не удивляйся, у тебя ещё будут с ним проблемы. Здесь у нас всегда было тихо и спокойно. Но в последние годы… – Коля махнул рукой. – Словно с цепи сорвались! Славка Шугаев однажды пожаловался. Говорит, приехал поработать, зашёл в дом, а там всё разбросано! Проверил, спёрли «болгарку», электродрель, наждак, резиновые сапоги с удлинённым голенищем, он в них на рыбалку ходил. А ещё вынесли комплект белья и стиральную машину. А вот книги и журналы, которые хранились ещё со времён школы, не тронули. Да и кому они нынче нужны! Разве что печку топить. Ключи от дома были только у меня да у Веры Егоровны, которая ему печи протапливала. Я провёл своё расследование и нашёл. Лазал бич с Горячих Ключей. На кухне выставил стекло, вынул раму и залез. Я припёр его к стенке. Тот, зная меня, струхнул и что не успел пропить – вернул.

После его слов у меня заныло под ложечкой, я представил, что в один прекрасный момент, когда я отлучусь в город, могут выставить окно. Начнут шарить и найдут ружьё. Это же уголовная статья. Доказывай потом, что ты не успел его зарегистрировать.

Речкин вновь пригубил из пиалы и продолжил:

– Лёха здесь первый браконьер, а если глянуть, то, по своей сути, легальный бандит. У него же башка отбита. Я афганскую захватил перед самым выходом, потом в первой чеченской поучаствовал. А он, говорит, тоже воевал. Белый дом в Москве брал. Убивать научили, а вот работать… Чуть что, пальцы веером. Ему только скажи «фас»! Ягоды отобрать, ёлки у городских, за которыми сюда перед Новым годом приезжают… Ну и лес, конечно. Попробуй вывези, если кому надо не заплатил. Может, прививку им сделать? От жадности! Я тоже не святой. Поколесил по белу свету. Всё было, и девок портил, и они мне жизнь портили. Честно сказать, одни лошади меня понимают. Как-то сюда приезжал министр лесного хозяйства. Я ему сказал, что при таком отношении, когда лес жгут, рубят, скоро здесь пустыня будет. Думаешь что-то изменилось? Только врагов нажил. Рвут, тащат, пилят, тырят! Раньше такого не было. Власть была, а в лесу порядок…

– Коля, а чьи дома справа при въезде стоят? Крепкие, хорошие дома.

– Там татары живут. А в большом, за бревенчатым забором, – Росомаха. У неё наше кулачьё вот где! – Коля сжал кулак. – Поют ей, как в церковном хоре. Жаль только, церкви здесь нет. И татары ей за километр кланяются.

Кто такая Росомаха, я выяснять не стал, но, судя по его голосу, понял, что в деревне важная и влиятельная фигура. Честно говоря, я не ожидал, что здесь, в маленьком заброшенном кордоне, говорят о тех проблемах, о которых даже в Москве предпочитают помалкивать, считая, что лесу у нас много, на всех хватит. Особенно меня позабавило, что в крохотном Добролёте есть двое бывших, готовых в любое время применить свои навыки спецназовца.

– Ты к ним больше не ходи, – сказал Коля. – Брёвна я тебе привезу, если хочешь – брус, доску-пятёрку, тебе здесь пол на кухне менять надо.

– Может, мужиков нанять?

– Ну, если есть деньги. Здесь делов у тебя – мама родная! Всё сгнило, как бы не завалилось. Мой тебе совет: начнёшь венцы менять, чтоб они не гнили, надо доски и брёвна паяльной лампой обжечь. А потом масло хорошо бы льняного бутыль привезти, нагреть его до кипятка и промазать. Тогда на твой век хватит, ещё и детям останется.

– Коля, а как здесь с крысами?

– Крысы? Да они ныне везде по всей Раскулачихе. Ты нарви полынь и распихай по углам. Если есть цветы, бархатцы, муравьи сразу уйдут. Под полом надо рассыпать печную золу. Прямо из поддувала. Крысы и мыши не любят запаха пожарищ.

Глаша

Вновь скрипнула дверь, на пороге в дверном проёме возникла молоденькая девчушка. В руках у неё была банка с молоком. Мне показалось, что на вид ей лет пятнадцать, не более. Я тут же обратил внимание, что на ногах у неё были резиновые калоши, та обувь, в которой выходили во двор в деревнях и на дачах по своим хозяйским делам женщины, как они говорили, это лучшая обутка при вечерней росе. Одета она была просто, в свободные тонкие трикотажные шаровары, поверх которых до колен серые шерстяные гамаши, на плечах синяя хлопчатобумажная курточка, волосы густые и растрёпанные.

– Ой, простите! – с извиняющейся улыбкой, сверкнув тёмными глазами, сказала она. – И вы, Николай Петрович, здесь! Вот не ожидала. – Она снова перевела взгляд на меня. – Вера Егоровна ждала, ждала, а вы не идёте. А мне всё одно по пути.

Её огромные и слегка настороженные глаза смотрели с любопытством, должно быть, она не ожидала увидеть при тусклом свете керосиновой лампы двух взрослых мужчин, которые вместо молока пьют водку. А на стене – тени, тихие и оттого, наверное, для девочки страшные.

– Кого вижу! Глашка! – воскликнул Коля. – Ты чего по ночам шасташь? Тебе спать пора.

– Николай Петрович! – нарочито строгим голосом прервала его Глаша. – Я ж русским языком говорила, я не Глаша, я – Аглая! Глаша в переводе с греческого значит «гладкая», а я – блестящая.

– А по мне всё одно, Глашка, Глаша, девочка наша, – засмеялся Коля.

– Да хоть горшком назовите, только в печку не ставьте, – засмеялась Глаша. Смех у неё был чистым и лёгким, совсем как у ребёнка. Услышать его здесь, среди сваленных у порога узлов, коробок с инструментами, видавших виды табуреток и доживающей свой век широкой клубной лавки и разговоров о деревенских нравах и непростых соседях, было неожидаемо, мне даже показалось, что наконец-то дали свет, которого так не доставало в этом старом бараке.

– Это ваше молоко, – сообщила она, – Вера Егоровна попросила занести. Ей надо ещё других коров подоить. А у вас здесь почему-то дымом пахнет.

– Да мы здесь с печкой разбирались. Застоялась. Но сейчас ничего, тянет.

Я забрал у Глаши банку, поставил на стол рядом с бутылкой «Архи», но, посчитав, что такое соседство противоестественно, начал искать, куда бы спрятать водку. Глаша рассмеялась, она всё поняла. Про себя я успел отметить, всё, что положено иметь девушке в её возрасте, было при ней. Глядя на её ладную, прибранную фигурку, мне почудилось, что в этой ещё не ставшей моей избе всё стало на своё место, и даже отсутствие света было как бы на руку. Тихо, потрескивают дрова в печи, а за моей спиной в окна смотрела тёмная тишина, и вечернее спокойствие, такое не встретишь в городе, где в любой квартире светло, как в операционной. «Что ж, сегодня для меня кто-то устроил день открытых дверей, – подумал я и тут же, усмехнувшись, задал себе вопрос: «А вот если были ли бы у меня ворота и глухой высокий забор, то сидел бы один и таращился на свою тень?»

– А мы здесь тоже молочком балуемся, – сообщил Коля, кивнув на бутылку. – «Арха» называется, не слыхала?

– «Архи», – поправил я.

– Из Монголии. Хочешь попробовать? – предложил Коля. – Вкусная!

– Детей приучать нельзя! – забеспокоился я.

– Тем более спаивать, – засмеялась Глаша.

Она быстрым глазом окинула комнату, выгнутый пол, тенёты на стенах, разводья на потолке (крытая драньём крыша школы давно сгнила и пропускала воду), и неожиданно её взгляд остановился на стоящем ящике этюдника, на котором стояла начатая картина.

– Ой, можно посмотреть? – И вновь с детским любопытством глянула на меня.

– Смотри, но она ещё не закончена.

Оставив у порога резиновые калоши, она, неслышно ступая шерстяными носками, подбежала к этюднику, присела и начала рассматривать картину. Я глянул на стоящий на полу возле стены белый холст, на нём отпечаталась тень Глашиной головы (точно весь свет керосиновой лампы был направлен в одно место) с графически чётким профилем, которым можно любоваться и наслаждаться, как нечто совершенному, сотворённому природой художественному мазку. Я чуть было не крикнул, чтоб она замерла и осталась в этом положении подольше, а я бы схватил уголёк и сделал набросок.

– Красиво! Вы художник?

Я хотел возразить, что, вообще-то, не художник, просто любитель, но, чтоб не разочаровывать её и себя, промолчал. Глаша вздохнула и, вновь быстро глянув на меня снизу своими чудными глазами, спросила:

– У вас странный мазок. Вы какие кисти используете?

– Разные. Здесь, например, я начал писать не кистью, а мастихином. В каждом деле есть свои тонкости.

– Расскажите, пожалуйста, мне интересно, – попросила Глаша.

– Вначале грунтую холст, затем на палитру выдавливаю краски. В растворитель для мягкости добавляю олифу. Если пишу акриловыми красками, то ставлю воду.

– А мне нравится Клод Моне, – сообщила Глаша. И ещё Эдгар Дега, его «Абсент».

О-о-о! Для меня её слова прозвучали неожиданно, только что перед глазами был топор с расхлябанным топорищем, керосиновая лампа, банка парного молока – и вдруг на тебе, на десерт Клод Моне и Дега. Конечно, назвав картину «Абсент», Глаша намекнула на стоящую на столе бутылку «Архи».

– А ну, присядь, – попросил я.

Достав чистый лист ватмана, я усадил Глашу на табурет, пододвинул к себе этюдник и угольком начал набрасывать её портрет.

– Ой, мне надо идти, меня ждут, – не особо настаивая, сообщила она.

– Я сейчас быстро набросаю. Только ты не вертись и не торопись!

Намечая абрис, и чтоб она не заскучала, я начал расспрашивать свою неожиданную гостью.

– Так чем ты здесь, в деревне, занимаешься?

– Ухаживаю за лошадьми.

– Ну а вообще? В городе, например. Ведь ты там живёшь?

– В городе? – Глаша на секунду задумалась. – Аделина Рафкатовна послала мои документы в Айову. Это в Америке. Буду финансистом.

– Вот как! Тебе нравится?

– Не, но она настояла.

– А чего здесь? Все летом куда-то едут. На море, в другие страны.

– Вот я и приехала. Сюда! Я люблю лошадей. Они умнее и добрее людей. В прошлом году мы ездили в Таиланд. Скукота, вода, как тёплый чай и жара. А здесь воздух хоть с чаем пей.

Я даже вздрогнул при упоминании воздуха, который можно пить с чаем. Продолжая наносить штрихи угольком, я решил блеснуть своими познаниями в рисовании и заодно рассказать, чем я намерен здесь заниматься.

– В живописи есть немало картин со сценами… – Тут я слегка замялся, мне не хотелось, чтобы мои слова прозвучали осуждающе. – Пьянства. Сцены с подвыпившими людьми писал Рубенс, Ян Стен «Гуляки». Да и наши, тот же Маковский «Тихонько от жены». Примеров можно привести множество. Но мне больше нравится пейзаж.

– А это у вас что, патефон? – неожиданно спросила она.

– Патефон, он работает. Хочешь послушать?

– Меня ждут. Можно я посмотрю?

– Что, патефон?

– Нет, ваш рисунок.

– Да я только сделал набросок.

– Ну, немножечко!

– Давай договоримся, ты ещё ко мне придёшь.

– Хорошо! – И, не ожидая моего разрешения, тенью скользнула ко мне за спину.

– Похожа! И как вам это удается? Больше ничего не делайте, а то зарисуете! Я здесь такая решительная.

– И красивая, – добавил Коля, рассматривая рисунок. – Так ты сама сказала, Аглая решительная и красивая

– Блестящая, – поправила Глаша. – А вы лошадей можете нарисовать?

– Честно говоря, не пробовал, – сознался я. – Но хорошо знаю тех, кто умел это делать.

– А мне нравятся картины Алексея Зверева, – сообщила Глаша. – Он тоже рисует лошадей. Вы приходите на конюшню. У нас там Баян, Умка, Жазель, Уголёк. Красивые – с ума сойти можно!

– Хорошо, приду, – пообещал я.

– А вы ездить верхом умеете?

– Когда-то давно приходилось.

– Если забыли, я вас научу. – Глаша располагающе улыбнулась.

– Мне бы со своими делами управиться.

– Управитесь, Николай Петрович поможет. Правда?

– «Архи» потребуется немало, – засмеялся Коля. – Конечно, подмогнём!

Глаша обула калоши и, скосив глаза на мольберт, попросила:

– Можно я возьму Аделине Рафкатовне показать?

– Да он ещё не закончен, но если очень хочется, бери.

Взяв рисунок, Глаша свернула его в рулончик и, должно быть, от удовольствия, причмокнула губами и так же быстро, как и пришла, исчезла за дверью.

– Хорошая девка, – вздохнул Коля. – Она за лошадьми присматривает. Красивая – сам видел. Другая бы на её месте по столицам, по америкам бы начала шастать. Смышлёная, языки знает. На такую парни, как мухи на мёд. Истоптали бы, изгадили, таких сейчас немало. Этот полицай здесь к ней приставать начал. Я ему: тронешь – пристрелю. – Речкин глухо откашлялся. – Чо-то мы с тобой заговорились, а «Арха» может обидеться, – Колина рука уже по – хозяйски потянулась к бутылке. – Ты знаешь, она меня в прошлом году спасла. – Коля вновь замолчал.

– Кто, бутылка спасла? – поинтересовался я.

– Бутылка меня на тот свет чуть не отправила. Век бы её не видал, но отказать ей не могу. А дело было так. Глашка с Бадана меня еле живого привезла. Мы туда немца возили. На солонцы. Я разговаривал с ним по-немецки: хальт, шнель, Ганс или, когда в скрадке сидели, камрад, сиди тихо! Если он что не понимал, Глаша ему по-англицки переводила. Получалось неплохо. – Коля почесал затылок и нахмурился, тем самым как бы давая понять, что готов в своих воспоминаниях перейти к главному: – Вечером вот так, как с тобой, в баньке сидим, шнапс пьём. Я её натопил, попарил немца. По-нашему, по-сибирски, по-деревенски. Он закутался в полотенце и тут Коля, вытянув шею, заворковал, как гусь: «Гут, гут!» И ушёл в зимовьё. Я поддал пару – и тут… – Коля ненадолго замолчал, глянул вниз на свою табуретку, поерзал по ней задом. – Ну, в общем, сплоховал. Света нет. Ну, маненько выпимши. Поддал жару, похлестал себя веничком, обессилев, спустился с полога и решил присесть. И со всего маху вместо лавки сел голой задницей на раскалённую печь, перепутал её с лавкой. Заорал. Вот тебе и гут! Выскочил наружу и вокруг бани козлом запрыгал. Они тоже выбежали, уж не медведь ли на меня напал? Я попросил Глашу побыстрее натереть сырую картошку, намазал ею обожжённое место. Она меня завернула в простынь, запрягла лошадей, я кое-как забрался и лёг животом поперек седла, и в ночь через всю тайгу тронулись мы в Горячий Ключ. А это почти сорок километров. Кой-где мне приходилось идти пёхом. Немец шёл и причитал: «О-о-о! Майн гот! Майн гот!» В больнице мне обрезали волдыри, намазали облепиховым маслом – затянулось, как на собаке. – Коля вновь отхлебнул из пиалы и добавил: – Вот бы глянуть марафоновскую дистанцию. И включить её в пробег с обожженным задом. – Засмеявшись, Коля поднял пиалу: – Что, командир, будем здоровы!

– Ну а как немец? Была претензия?

– Я ему шкуру отдал.

– Свою?

– Не, медвежью. И рога изюбря. Меня, конечно, ругали, особенно Аделина Рафкатовна.

«А может, и мне заказать медвежью шкуру? – мелькнуло у меня в голове. – И пройтись в ней, как когда-то бродил Шугаев по Иркутску».

– Когда пойдёшь на Ушаковку, справа – высокий забор, а за ним большой дом, – продолжил Коля. На берегу конюшня. Там у меня закуток. Если чё надо – заходи. Аделина Рафкатовна, ну, та самая Росомаха, частенько из города наезжает. Глаша ей племянницей приходится. Хорошая женщина, ничего не скажу, настоящая барыня. Они меня к себе на работу взяли. Лесничий Фомич без Рафкатовны – ноль без палочки. Как она скажет, так оно и будет. Голова у неё варит, это факт.

– Охота не женское дело. Как же Аглаю отпускают?

– Она с нами заместо переводчицы ездила. Ну и приготовить, сварить, накрыть на стол.

– А какие у вас лошади?

– Разные. Есть пара орловских рысаков. Ещё карачаевские. Орловские да и карачаевские, умные, покладистые, могут принимать решение самостоятельно. Однажды на охоте я заплутал. Ночь, темно, кругом снег, я не знаю, куда ехать и где наш табор. И тогда я доверился Баяну. И он, представь себе, сам без моей помощи привёз меня к балагану. Бывает, едешь по лесу и можешь сам себя загнать меж стволов. Чтоб выбраться, пятишься назад. А когда доверишь лошади, она сама определит, где можно пройти и не задеть наездника. Зимой бросишь овса, она все зернышки подберёт, а вот овсюг весь останется на снегу. Попробуй сам отсей, очень надо постараться. А у них на языке точно пришито сито. Карачаевские на копытах имеют крепкий кожаный рог и не нуждаются в ковке. Они хорошо выбивают копытами траву из-под снега. А вот ахалтекинская – лошадь особого склада. Она для одного хозяина. У неё ноги сухие, стройные. За такую дают хорошую иномарку. Но своенравная. На неё чужому лучше не садиться – сбросит. Посмотришь со стороны, не бежит, а плывёт. Есть полукровки, а есть чистопородные. В имени лошади первая заглавная буква от отца, последняя – от матери. Некоторых называют по масти. Теперь я здесь, в деревне, железных коней пасу и настоящих. Глашка меня поругивает, что я рюмку-другую пропускаю. Говорит, что лошади не любят это дело. – Коля щелкнул себя по кадыку и вновь плеснул себе в пиалу монгольской водки. – У них машинка есть, стиральная. Глашка иной раз кричит: «Коль, сыми свою одежу, постираю!»

Я глянул на Колину замасленную спецовку, на заношенную тонкую, почти истлевшую майку, которая вытянулась от времени и едва прикрывала грудь, и тут меня точно кто-то подтолкнул. Я вспомнил, что в узлах, которые привёз в Залёты, была собрана старая одежда. Как и все горожане, которые освобождаются от ненужных вещей, отвозя их на дачу, по принципу: авось пригодится, поскольку выбросить жалко, а носить поношенное не хочется, то же самое сделала и моя жена. Я развязал узел, достал поношенные, но вполне пригодные синие лётные ползунки с ватиновым подкладом, с белыми широкими резиновыми лямками, с вырезом почти у самой шеи, с металлической молнией на животе и с объёмистыми карманами выше колен, которые закрывались двумя кнопками, и такую же лётную куртку с молниями и коричневым меховым воротом.

– Это тебе, – предложил я Коле. – Когда будет холодно, пригодится. Знаю, зимой в тракторе, как и в самолёте, задница к сиденью прилипает.

Коля, вытаращив глаза от такого непривычного к себе внимания, тут же сбросил с себя замасленную одежонку и влез в ползунки.

– Ты гляди, как раз по мне! – удивился он. – Буду теперь в Добролёте первым лётчиком. Нет-нет, вторым после тебя, – тут же поправился он.

Я уже знал, что дающий, получает не меньшую, а, может быть, даже большую радость от своего поступка. Я улыбнулся и вышел в сени, отыскал в мешке с привезённой обувью поношенные унты и, вернувшись в комнату, протянул их Коле.

– Для полного комплекта.

– А у тебя-то, блин, хоть осталось?

– Да осталось, осталось. Нам её как спецодежду выдают.

Коля натянул унты, подошёл к тёмному окну и, как перед зеркалом, начал ловить своё отражение.

– Завтра вся деревня обзавидуется, – продолжая разглядывать свои обновки, сказал Речкин.

– Послушай, а у тебя фонарик найдётся? – неожиданно спросил он. – А то я счас сбегаю принесу.

– Что, лампы мало? Зачем тебе?

– У меня мысль появилась. Жить тебе в потёмках негоже. Мы сейчас свет добудем. Есть верхонки?

– Ты чего? – недоуменно протянул я. – Ощепков сказал, надо вызвать монтёра, электрика. И заплатить долги за свет.

– Сначала пусть он мне заплатит! Пойдём, ты мне подмоги, посвети.

Оказалось, что провода были не обрезаны, а отсоединены и концы замотаны изолентой. Коля приставил лестницу, посветил фонариком.

– Есть, пассатижи и отвёртка? – спросил он.

Я сбегал в дом и принёс короб с инструментами.

Коля вновь залез и, пошаманив немного, протянул мне пассатижи.

– А ну, проверь! – скомандовал «электромонтёр».

Я зашёл в дом, щёлкнул выключателем – и в глаза ударил ослепительный свет. На мгновение я прикрыл глаза и с облегчением подумал, вот она, минута радости, Речкин приобщил меня к благам цивилизации!

Перед уходом он осмотрел пол, заглянул в подполье.

– Коля, я сегодня там обнаружил ружьё, – признался я. – Как оно там оказалось, не пойму. Да вон оно, в мешковине, давай посмотрим. Я у Славки все ружья знал. Он мне показывал, хвастался.

Коля спустился в подполье, развернул мешковину, осмотрел ружьё:

– Бескурковка, двенадцатый калибр. – Он заглянул в ствол. – Такого ружья я у Шугаева не помню. Ствол в хорошем состоянии. Такое тыщь тридцать стоит.

– Вот что, Коля, мне оно ни к чему. Возьми! Тебе сгодится. А мне от греха подальше. А Шугаеву скажу, тебе отдал.

– Ну, если ты так решил… – протянул Коля, с некоторым любопытством глянув в мою сторону. – У меня старенькая берданка, её ещё «фроловкой» называли. По нынешним временам музейная редкость, она мне ещё от деда Спиридона досталась. Калибр шестнадцатый, к ней патронов ныне не достать. Так и быть, возьму!

Перед тем как уйти, Речкин показал глазами на патефон:

– Не знаешь, у тебя пластинка Владимира Трошина есть?

– Есть. Что хочешь послушать?

– Да нет. Поздно уже. Как-нибудь зайду, послушаю. Раньше его часто передавали. Может, помнишь, «Тишина» называлась? Сейчас другие песни – про юбочку из плюша.

Даже не переодевшись Коля собрал свою замасленную спецовку в узёлок и, допив водку, так и ушёл в лётной одежде.

Где только ни приходилось мне спать и ночевать! На сеновалах, в палатках, у костра, на голом полу аэровокзала, в кресле самолёта, однажды даже пришлось коротать ночь на столе в сельской конторе, куда прилетели для выполнения сельхозработ. Я вспомнил, что, приехав в гости к Шугаеву, после разговоров о всемирной отзывчивости русского человека за неимением свободной кровати он меня уложил на широкой деревенской лавке. Ничего – переспал…

Я разобрал раскладушку, бросил на неё матрас, застелил привезённой из города простынёй, разделся, потушил свет и лёг под суконное одеяло. И тут же провалился в тишину и темноту ночи. На кухне, потрескивая, догорали дрова, уже не пахло дымом, пахло теплом и покоем, где-то далеко за стенами школы глухо, как бы по инерции, лаяли собаки, затем, когда глаза привыкли к темноте и проступили окна, над кустами черёмухи я увидел звёзды, их было гораздо больше, чем в ночном городе, чуть пониже, сквозь тёмную листву кустов, осторожно и несмело начали проглядывать холодные глаза восходящий луны. Прислушиваясь к темноте и к себе, я вспоминал свой первый приезд и думал, зачем было Шугаеву уезжать в Москву? Пустоты не бывает, она всё равно чем-то заполняется, но там, среди тысяч лиц, можно было легко и потеряться и не разглядеть своего лица. А здесь, в деревне, на него смотрели с удивлением и уважением, признавая в нём приехавшего из города барина, который, видимо, от безделья бродит с ружьём по окрестным лесам, а по ночами жжёт керосиновую лампу и марает чернилами бумагу. Своим он здесь так и не стал, да и не очень-то к этому стремился.

Переворачиваясь на другой бок, я посмеялся про себя: получалось, что по наследству Шугаев передал мне не только дачу, но и Колю в придачу.

Челюсник

Проснулся я от шума и грохота и сразу не смог сообразить, где я и что со мной. И почему подо мной трясётся кровать? Выглянув в окно, увидел, что к дому, держа в металлических челюстях брёвна, ползёт огромное чудовище, в котором я не сразу признал трактор. Быстро одевшись, выскочил во двор и, забежав за угол дома, остановился, как вкопанный. Мне показалось, ещё немного – и Речкин снесёт школу.

– Командир! Принимай лес! – выглянув из кабины, крикнул Коля. В какой-то миг мне показалось, что он похож на скалившую зубы лохматую обезьяну.

– Ты где взял лес? – хриплым, надломанным голосом, стараясь перекричать работающий мотор, заорал я.

Свалив под черёмуху брёвна, Коля выскочил из кабины.

– Это лиственница. Её надо пустить под нижний венец. Я щас ещё сделаю пару ходок, – доложил Речкин и, нырнув в кабину, круто, почти на одном месте, развернул трактор. Послышался треск, нижней «челюстью» трактора Коля повалил у соседа забор. На секунду он приглушил мотор, глянул с высоты и, махнув рукой, всё с тем же грохотом пополз к дороге. Минут через пять от Змеиной горки с вязанкой брёвен трактор вновь выполз на дорогу и взял повторный курс к школе. От конторы прибежал лесник и, осмотрев поваленный забор, хотел было поднять его, но, поняв тщетность своей попытки, от злости плюнул, сжал кулаки и, набычившись, стал поджидать трактор. Коля, проезжая мимо, притормозил и глянул на лесника сверху в дверную щель и, перекрикивая шум, с некоторым недоумением бросил:

– Чего ты здесь нагородил? Ни подъехать, ни подойти!

– Тебе кто позволил?! – Подпрыгивая на одном месте, лесник был готов выскочить из своих форменных штанов.

– Я, – коротко и спокойно сообщил Коля.

– Ты кто такой? Ты вошь! Кто тебе разрешил взять лес?

– Я, – не повышая голоса, ответил Речкин. – Лес мой.

– Ты что, его растил?

– Поливал каждый день, – хохотнул Коля. – А вот ты откуда сюда упал? – Оскалившись и потеряв самообладание, лесник подскочил к трактору и кулаком ударил по металлической гусенице. Замах был сильным, но удар так себе, для блезира, чтобы пугнуть.

– А ты лучше головой, – посоветовал Коля.

И тут лесник буквально взвился:

– Ты чего, сволота, здесь творишь?! Я на тебя найду управу!

– Уйди с дороги, молокосос, а то перееду! – пообещал Коля и захлопнул дверку. Трактор, развернувшись, двинулся на лесника. Тот взвизгнул, перепрыгнул через поваленный забор и скрылся за углом школы. Через несколько секунд он выскочил с ружьём.

– Ещё шаг – и я стреляю! – последовало предупреждение.

– Ты – меня? Да я тебя раздавлю! – высунув из кабины голову, спокойным голосом ответил ветеран чеченской войны.

Чем бы закончилась схватка двух бывших спецназовцев, одному Богу известно, но здесь от конторы прибежал Ощепков.

– Алексей, опусти ружье, – приказал он. – Опусти, я тебе говорю! – И, повернувшись к Речкину, перекрывая шум трактора, крикнул: – Коля! Ты чего своевольничаешь? Где взял лес?

– Лес мой, я его привёз ещё несколько лет назад. Хотел мельницу построить.

– Что, и трактор твой?

– И трактор. Я его из хламья собрал.

– Но трактор числится в лесничестве.

– Может, и числится. И я, блин, числюсь. Но деньги мне не плотют. И нечего здесь пальцы загибать. Уйди с дороги!

Краем глаза я заметил, что к школе бегут люди. Дело принимало дурной оборот. Ещё не хватало стрельбы.

Ощепков, заметив бегущих людей, махнул леснику рукой, показывая, чтобы он скрылся с глаз, и подошёл ко мне.

– Ну зачем же так? Можно договориться по-хорошему, – хмуро глядя куда-то мимо меня, буркнул лесничий. – Зайдите ко мне в контору, поговорим.

Мне не хотелось начинать новую жизнь в Добролёте с нешуточного конфликта, и я, прихватив «Архи», пошёл в контору мириться со здешнею властью. Всё ещё сомневаясь в правильности своих действий, прямо от порога достал из портфеля бутылку и поставил на стол.

– А это ещё что? – строгим голосом спросил лесничий. – Взятка? Я взятки не беру!

– Ну, это вроде вступительного взноса.

– С носа? – Ощепков вяло рассмеялся.

– Можно ещё и борзыми щенками.

– Какими щенками? – Лесничий уставился на меня понимающим взглядом.

– Например, щенками северной лайки.

Лесничий ещё раз глянул на бутылку с незнакомой этикеткой, пытаясь разглядеть, что за продукт я выставил на стол.

– Хорошего щенка северной лайки я бы взял, – подумав немного, сказал Ощепков.

И до меня вдруг дошло, что мой давний подарок Шугаеву стал известен не только директору леспромхоза.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещал я. – Только вы поговорите с моим соседом, как его там по батюшке?

– С Лёхой, что ли? Хорошо, я с ним поговорю. Его в Чечне контузило. Ну, иногда срывается. Я и сам не знаю, что от него можно ждать…

В тот же день Коля сделал ещё несколько ходок и привёз к школе целый штабель брёвен. Можно было подумать, что я решил построить новый дом.

– Зачем мне столько? – спросил я Речкина.

– Это бревна из осины. Баню построишь. – Широкая улыбка играла на его тёмном цыганском лице. – Я договорился здесь с ребятами, если немного заплатишь, мы тебе поднимем дом. Все будет по уму, командир!

Ещё Коля принёс мощный тракторный домкрат, бензопилу, лом и кувалду и насадил новое топорище. Вскоре подошли двое парней, обмерили дом рулеткой, сделали зарубки на брёвнах – и пошла работа. Когда брёвна были ошкурены и обработаны кипячёным маслом, Коля подогнал к дому трактор и, засунув под стену клыки, начал потихоньку поднимать её вверх. Устало, как суставы у старика, захрустели, затрещали брёвна, и тут же, стрельнув, треснули и полетели на землю осколки оконных стёкол.

– Ничего, мы вставим новые, – успокоил меня Коля.

Выскочив из кабины, он зашёл в дом и посмотрел на кирпичные печные трубы. За долгие годы, забыв своё изначальное место, они, подлаживаясь под осевшую стену, дали крен и сейчас, упершись в поднимающийся потолок, пошли трещинами. Коля топором выбил закрывающие щели коротенькие доски и продолжил подъём стены. Когда между сгнившими брёвнами фундамента и стеной образовалась щель, он выглянул из кабины и скомандовал:

– Выкатывайте гнильё!

Мы тотчас ломами и железными, специально привезёнными Речкиным крюками выкатили сгнившие брёвна и подставили по углам заготовленные на такой случай чурки. А после закатили и начали собирать новый оклад.

Часа через два дом стоял на свежесрубленном и заранее обработанном маслом окладе. Я отошёл немного в сторону и взглянул на окна: приподняв брови, но лишившись некоторых стёкол, они смотрели изумлённо, но бодро. Заглянув в дом, я повеселел ещё больше – горбатый пол выпрямился, спрятал свой пузатый живот и стал ровным, и про него можно было сказать: хоть сейчас пляши! Тут бы сгодился не только патефон, но и гармошка.

– Ну вот, а ты переживал, – точно подслушав мои мысли, рассмеялся Коля. – Я к тебе на новоселье принесу гармошку, и мы на всю деревню вдарим:

– Броня крепка и танки наши быстры…

И потекли, полетели дачные денёчки! Вернувшись из рейса, я садился в машину и мчался с очередными покупками в Добролёт. Во время очередного приезда в Добролёт я привез щенка северной лаечки. Её мне подарил знакомый охотник в Ербогочёне, которую я хотел отдать Ощепкову. Щенка увидел Речкин, и по его загоревшимся глазам я понял лаечка ему понравилась. Он взял её к себе на руки, раскрыл щенку рот, глянул нёбо, помял бока, заглянул в уши, ощупал ноги и опустил на землю. Когда она отбежала в сторону, щелкнул пальцами. Лаечка мгновенно остановилась и посмотрела на Речкина.

– Слух хороший и реакция что надо. Нетруслива. Где взял? – спросил он.

– На Севере, в Катанге, у знакомого охотника.

– То, что надо! Я породу по голове вижу. Нюх хороший, будет ходить за соболем. И глазки у неё умные. А мои собаки постарели. Ленятся. А у этой есть родословная?

– Только на словах. Но хозяин один из лучших охотников в Катанге.

– Такой породы здесь уже днем с огнем не найдешь. Все порченные, полукровки.

Мысли мои пошли зигзагом, ещё не до конца решив, как же мне поступать дальше, я, кивнув в сторону лаечки, сказал:

– Если понравилась – бери! Мне пообещали ещё одного щенка, – тут же придумал я, чтобы случайно не обидеть Колю.

Видимо, почувствовал в моём голосе некоторую неуверенность, Коля всё же решил проверить, отдаю я лаечку по доброй воле или только после его невысказанной просьбы.

– Сколько?

– Что сколько? – не поняв, переспросил я.

– За неё? Коля кивнул на лаечку.

– Рупь, – подумав немного, сказал я.

– Чего так дорого? – растопырив глаза, хохотнул Речкин.

– Сколько положено, столько и прошу.

– Ну-у, коли так! – протянул он, и по его вспыхнувшим глазам я понял, что своим подарком я попал Коле прямо в сердце.

И мы ударили по рукам.

Но испытания лаечки не закончились. Вытаскивая из окон потрескавшиеся стекла, Коля то и дело поглядывал на неё, а когда она задремала, неожиданно топнул рядом ногой. Реакция лаечки была мгновенной, она вскочила на ноги и, ощетинившись, готовая к броску, пригнула к земле голову.

– Тунгусочка, а ну, иди ко мне, – ласковым голосом, точно выпрашивая прощение, попросил он.

Лаечка прислушалась к его голосу, но не пошла, чем вновь обрадовала Речкина

– К посторонним не идет. И правильно делает, – похвалил он. – Своего хозяина она должна знать, но я пока что ей не хозяин. Ну ничего – привыкнет!

Уходя от меня, он взял лаечку на руки и, поглаживая, как маленького, только что родившегося ребенка, и что-то нашептывая и чуть ли не целуя, счастливый и довольный, каким мне ещё не приходилось его видеть, унес её со двора.

Уехав в город, я выпросил у своего начальства отпуск и уже на законных основаниях обосновался в деревне. Перебравшись в Добролёт, приспосабливаясь и привыкая к деревенской жизни, я для себя отметил две вещи, которые могли не только помочь, но и навредить моей жизни на лесном кордоне. Первое: если не просят, то не лезь со своими советами, и второе, без надобности не суй руку в карман, чтобы решить проблему деньгами. Цену им они знали, но не любили, когда это делалось принародно, а ещё хуже, когда ими тыкали в лицо. Живи своим умом и давай жить другим.

Каждый вечер, когда темнело, я брал трёхлитровую банку и шел к Хоревым. Спустя пару минут Вера Егоровна выносила наполненную молоком банку и провожала меня до калитки. Там мы останавливались, она начинала рассказывать, о своём прошлом житье на Бадан-заводе, потом начинала ругать живущего в городе сына, но делала это без злости, как и любая мать, для которой он хоть и взрослый, но всё равно ребёнок. Слушая её рассказы о своём житье-бытье на этом лесном кордоне, я ловил себя на том, что, упав сюда с неба, уже и сам помаленьку-потихоньку стараюсь избавиться от того, что считалось нормой в городской жизни, о которой так сложно писал Федор Тютчев:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изречённая – есть ложь.

Такое событие, как подведение оклада под школу, в которую ходили многие, по меркам деревни, конечно же, нельзя было оставить без внимания. Частенько наведывался сосед Хорев и, если во дворе не было Речкина, начинал подсказывать, куда и что подсунуть и что нужно убрать или поставить в первую очередь. Под его руководством Витёк разобрал старые сени, бензопилой распилил полусгнившие брёвна на чурки, поколол их и сложил в поленницу.

Пока рабочие остекляли окна, замазывали разведенной глиной трещины и белили печки, я сделал на машине несколько ходок в город, купил шифер на крышу, льняное масло, краску для пола. А ещё привёз из города бабу Клаву с её мужем Витьком, крепеньким, невысокого роста мужиком. Витёк, как и многие, любил выпить, и баба Клава привезла его на свежий воздух для профилактики, помощи мне и для работы, авось на природе он забудет про свои вредные привычки. Бабой Клавой она стала в сорок лет и гордилась, что ещё такая молодая, а у неё уже есть внук, который, чуть что, кричит: «Баба Клава, пошли домой!»

– Что поделаешь, приходится идти, – смеялась она. – Без меня не уснёт.

Приехав в Добролёт, Витёк принялся наводить порядок, собрал старые, оставшиеся от прежних хозяев вещи и стал сжигать их на костре. Всем нашлось дело. Баба Клава, шустрая и расторопная, взяла на себя обязанности повара, растопила одиноко стоящую, заросшую крапивой заржавевшую печь, вскипятила воду, заваривала чай. Мы с Витьком собрали во дворе обеденный стол, он стал помогать бабе Клаве чистить картошку, резать лук и хлеб. Сама же баба Клава, заступив на привычный пост к плите, сварила борщ и принялась жарить на сковородке котлеты из сохатины, которую принес Коля Речкин.

– Бери, бери, у тебя здесь такая орава! – сказал он, когда я попытался отказаться. – Я вчера стрелил его на солонцах. Тебе я отрубил стегно, а остальное отдал Росомахе. Она уже отвезла в ресторан. Кто же от свежего мяса отказывается. Хорошее ружье Шугаев оставил. Бьет кучно. – Коля хищно прищурился: – Ну и глаз у меня – алмаз! Прицелом точным могу в упор. Одним патроном, я рогача-сохатого сниму на спор.

– Да кто бы спорил! – сказал я. Тебя здесь не только как стрелка знают. Некоторые даже побаиваются.

– Это ты про Хоря? – Коля с усмешкой скосил на меня свои цыгановатые глаза.

– И чего ты с ним не поладил? – спросил я.

– Не надо шастать по чужим капканам, – как о чём-то несущественном обронил Коля и, не желая продолжать разговор, прошелся по двору, посмотрел, что сделано, и сказал, что надо поскорее перекрыть шифером крышу.

– Погода балует, но, не дай бог, пойдут дожди. Тогда вся работа насмарку. – И глянув на убегающее за тёмный сосновый гребень тайги солнце, затем перевел на хлопочущую возле печки бабу Клаву и, сглотнув слюну, подытожил: – Ну что ж, солнце скрылося за ели, время спать, а мы не ели. Не пора ли нам пора, что делали вчера?

– Мужчины, пора к столу! – подхватывала баба Клава. – А то у меня всё уже перепрело.

Мы все, как по команде, закружили вокруг стола, подбирая себе место, кто уселся на лавку, а кто и на табурет. Коле как почётному гостю, который показал всем, что трактор в его руках, как щипцы у зубного врача, могут за пару часов поправить здоровье деревенскому дому и вернуть ему бравый вид, вынесли кресло-трон и поставили во главу стола. Речкин, зная, что ко мне приехали родственники и что будет возможность показать товар лицом, пришел с гармошкой – хромкой, садиться на директорское кресло отказывался, желая быть в «обчестве» одним из многих, при этом подчеркнул, что во главе стола должен сидеть хозяин дома. И, показав пальцем на меня, уселся на ближайшую табуретку. Подгадав под ужин, пришли Хорев с Верой Егоровной, их начинали усаживать, они для приличия начали отказываться, тогда я с одной, а баба Клава с другой стороны усадили соседей за стол, я налил в стаканы водку и сказал, что надо обязательно выпить, чтобы бывшая школа стояла ещё много-много лет.

Выпив рюмку-другую, отведав бабин клавин борщ, все начали просить Колю сыграть или спеть что-нибудь для души. Он не стал ломаться и кочевряжиться, взял хромку, посмотрел куда-то в небо, точно оно могло подсказать, с чего начать, и, склонив голову к мехам, хрипловатым голосом запел не знакомую мне песню:

Все движется к темному устью,

Когда я очнусь на краю,

Наверное, с резкою грустью

Я родину вспомню свою.

Что вспомню я? Чёрные бани

По склонам крутых берегов,

Как пели обозные сани

В безмолвии лунных снегов…

Позже я ещё долго буду вспоминать эти летние деньки артельной работы, которые возвращали меня в детство, когда вот так же, чуть ли не всей улицей, в нашем дворе собирались соседи, помогавшие отцу возводить дом, подкатывали и поднимали брёвна, закрепляли гвоздями стропила, подколачивали изнутри потолок, а мы, тогда ещё совсем маленькие, катались по свежеструганному, пахнущему свежестью и новизной полу, потом, усталые и довольные, смотрели, как мужики рассаживались во дворе за столом, где уже дымились тарелки и посреди стола поблескивала четверть со специально заготовленной для такого случая самогонкой. Мы же довольствовались сорванной с грядок морковкой, репой и турнепсом. Мама с соседкой Надей Мутиной подливали мужикам самогон, подавали хлеб, а после, когда все, кто с песнями, а кто и едва волоча ноги, начинали расходиться, прибирали со стола и мыли посуду. Здесь же тыкались и ждали своего часа собаки, поскольку знали, что-то перепадет и им.

Наступил вечер, тихий, тёплый, деревенский. Напевшись и наигравшись, Коля встал и, откашлявшись произнес: «Всё, шабаш! Мне пора, лошади заждались». – И, склонив свою лохматую голову к хромке, расслабленной походкой покидая двор, громким голосом как бы подвел итог своей непутёвой жизни:

Любил я женщин и вино,

Играл на деньги в домино

Был весел, пьян, почти всегда,

Таким запомнюсь навсегда!

Соскочив со скамейки, Витёк пошел провожать Колю, и по его нетвёрдому шагу стало ясно, свежий воздух и борщ с водочкой «пошёл» ему на пользу. Размахивая руками и подлаживаясь под Колин шаг, он, приплясывая, пытался подпевать Речкину. Хорев косил глазами вслед, хмурил брови, всем своим видом показывая, мол, чего с них, дураков, возьмешь?

Вскоре, вслед за Речкиным, ушла и Вера Егоровна, чтобы подоить пришедших коров. Оставив нам закуску, баба Клава начинали убирать со стола и мыть посуду. Хорев поправлял под собой табурет, начинал откашливаться, красное, как начищенный кирпич, лицо становилось годным для сурьёзного разговора, и мы с ним начинали обсуждать последние мировые новости, от них переходили к новостям городским, а потом, как это и положено, приступали к самым главным – деревенским. Сосед был в курсе всех событий, и у него на всё была своя, как он утверждал, проверенная жизнью, критическая оценка всего происходящего, которую, как я заметил, должно быть, чтобы не нарваться на скандал, при Речкине он не высказывал. По моим наблюдениям, для деревенских бывшая школьная поляна оставалась как бы нейтральной территорией, на которую боевые действия не распространились.

Свой разговор Федорович начинал о видах на лесной урожай. Здесь, как говорил ещё Шугаев, его прогнозам можно было доверять больше, чем метеорологам, чутью и наблюдательности бывшего лесника можно было только позавидовать. Казалось, Хорев помнит всё: тропинки в лесу, лучшие охотничьи и ягодные угодья, где и что нынче уродилось, а в каком месте при цветении ягоду прихватило утренними заморозками. Для большей убедительности сосед поднимал щепку и начинал рисовать, по какой дороге или тропе идти, после какой развилки надо повернуть в ту или иную сторону. В такую минуту мне казалось, что Хорев знает всё, что находится в тайге, за сотни километров от Добролёта.

– Богдан Федорович, а сколько километров будет до Чёрной речки? – спрашивал я. – Там, говорят, самые ягодные места.

– Сколько? Да кто её знает! – покачивая ногой и свесив свой крупный горбатый нос, отвечал Хорев. – Намедни приезжал ко мне кум, попросил туда на черничник сводить. Ну, мы с ним выпили румку, другую и пошли. Идём, идём, он, видимо, притомился и спрашивает: сколько ишо идти? А я откуда знаю? Говорю: расстояние здесь меряли два брата. Верёвкой. Вскоре она порвалась. Старший говорит: давай свяжем, а младший махнул рукой: давай так скажем – кто проверять будет? Набрали мы по три ведра черники и вечером были дома. Вареники с черникой – одно объеденье. И для зрения она полезная. Раньше мы её для аптек заготавливали, сушили и в мешках в город отправляли. Да мало ли чего приходилось нам заготавливать?

Я поглядывал на него и думал: действительно, прав был Шугаев, называя его тургеневским Хорем; в нём природная рассудительность уживалась с осторожностью лесного зверька, с его умением выживать в любых, самых неблагоприятных, условиях. Он, как и Речкин, знал многое: как гнать дёготь, приготавливать сироп из берёзового сока, делать из ягод вино, как сложить русскую печь, как переночевать без палатки в тайге. И ещё многое-многое другое. Как и все деревенские, при случае любил прихвастнуть и показать, что городские для него вроде недоношенных детей. За что ни возьмутся, всё, по его мнению, плохо. За примерами далеко ходить не надо. Как-то, по его словам, два дачника-неудачника решили вспахать огород на горке. Взяли лошадь, им запрягли её, приладили плуг. Начали пахать, а плуг по одному и тому же месту ходит. Аж до коренных пород распластали землю. Вся деревня собралась внизу около дороги, смотрят, чем же дело кончится?

– Я поднялся на горку, отрегулировал плуг и вспахал.

«Это, – сказал я им, – вам не на машине ездить! Плуг – хоть с виду приспособление простое, но требует умелого обращения».

Хорев говорил, что летом для местных главная забота – это покос. Если не заготовишь сена на зиму, то продавай или режь скотину.

– Это Речкину всё нипочем. Кроме собак, ничего не держит. Живет от случая к случаю, где густо, а где и пусто. Одной тайгой не проживешь. Чего с него возьмешь? Детдомовец, пролетарий!

– Так он тракторист отменный, – пытался возразить я.

– Вот чё я тебе скажу! Горло у него дырявое, – обречённо махнул рукой Хорев. – И не таких молодцов-удальцов румка ломала.

Уже по темноте, подсвечивая себе фонариком, я провожал подвыпившего соседа до его калитки и возвращался к себе домой. Было ещё тепло, движение воздуха останавливалось и меня со всех сторон обступала вселенская тишина. Но не надолго. Где-то недалеко, на горе, пробуя голос, обречённо начинала куковать кукушка, и многие, в том числе и я, начинали загадывать, сколько же мы ещё проживем на белом свете? Снизу, от реки, наползала лёгкая дымка, очищаясь от всех деревенских запахов, воздух свежел, становился легким и невесомым, совсем рядом обсуждая дневные новости, время от времени начинали переговариваться люди, мычать недоеная скотина, и глухо, точно для контроля и проверки слуха, перелаивались собаки. Свои года они не считали, доверяя делать это людям.

Перед тем как зайти в дом, я останавливался на крыльце, смотрел на звездное небо, на крыши домов, мне казалось, что над всем этим таёжным миром раскинулось огромное ромашковое поле, через которое время от времени чертили свои высокие крутые тропинки, похожие на светлячки, крохотные блескучие спутники. Я тут же вспоминал: бывало, ночью подлетаешь к городу, то лежащая внизу земля с крохотными огоньками маленьких поселений очень напоминала звёздное небо с его Большой и Малой Медведицами, Козерогом, Стрельцами, Рыбами, Гончими Псами и одним большим и длинным, как жизнь, Млечным Путём. Глянув через кабинное стекло вниз, я видел под собой такое же небо, которое отражалось одинокими огоньками посёлков и деревень, и, пытаясь соединить воедино небесное с земным, отыскивал ставшую мне родной Раскулачиху. В той стороне сквозь тьму пробивались всего-то несколько огоньков, которые я знал наперечёт: вон лампочка на столбе у конторы, ещё несколько фонарей вокруг особняка Росомахи, а вокруг всё та же межзвёздная пустота сибирской тайги.

Умка

Через несколько дней я неожиданно для себя увидел во дворе Аглаю. Она приехала верхом на лошади, спрыгнула, подошла, даже не подошла, а подбежала ко мне:

– Я ехала мимо и решила проведать. А ещё вареники привезла, – радостно сообщила она, подавая мне завёрнутую полотенцем кастрюльку. – Они ещё горячие, с черникой. И не вздумайте отказываться. Мы вам от души. А когда от души, если не отказываются. Я ещё и Коле прихватила. Давайте отвезём ему, – предложила она, – он сегодня должен вернуться с Бадана.

– Ну, если от души, – улыбнулся я. – У меня тоже есть тебе подарок.

– Не надо, вы уже сделали мне подарок. Я в городе закажу паспарту, повешу с вашей картиной к себе в комнату и, перед тем как ложиться спать, буду вспоминать вас.

Неожиданно я понял, что рад ей, поскольку за делами и заботами та вечерняя встреча ушла куда-то в сторону, но стоило мне увидеть Глашину улыбку, услышать её голос, как я вдруг понял, что ждал этой встречи, и, судя по всему, она тоже не забыла о нашем вечернем разговоре.

От соседки, Веры Егоровны, главного поставщика деревенских новостей, я уже знал, что у Глаши была другая семья и что её несколько лет назад взяла на воспитание Аделина Рафкатовна.

– У Росомахи в городе своё дело, – рассказала Хорева, когда я зашёл к ней за молоком. – Есть свой ресторан. И, вообще, она вся из себя деловая, почти каждый год по нескольку раз ездит за границу.

Ещё я узнал, что она скупает у деревенских грибы, ягоды, кедровые орехи, а иногда и мясо сохатого или изюбря. Также у неё здесь целые плантации клубники, по сорок вёдер собирают, огурцы и капусту засаливают бочками, так что «бизнес» процветает.

Когда Глаша предложила съездить на лошадях к Речкину, я хотел отказаться, всё же лошадь – не самолёт. Стыдно признаться, но за свои тридцать лет я ни разу не ездил верхом, а срамиться перед Глашей не хотелось. Но она, видимо, поняв, что я колеблюсь, подвела мне высокую сухоногую лошадь, с красивыми и умными глазами, серо-пегой масти, с чёрной гривой и чёрным пушистым хвостом.

– Её зовут Умка, – сообщила она, – та самая, о которой я говорила. Очень спокойная. Это удила, а это путлище – ремень, который крепит стремя к седлу, – старательно, как первокласснику, начала объяснять. – Вот шамбон – для поддержки головы, а это нагрудник, он не даёт седлу уходить назад, а подхвостник не даёт седлу уходить вперёд.

Затем Глаша перебросила повод на шею и, подстраховывая, стала с другой стороны. Седло оказалось у меня прямо перед глазами. Я взял поводья, вставил левую ногу в стремя и попытался одним движением, косым прыжком, вскочить на лошадь. Но Умка испугалась и сдала чуть вбок, и моя взлетевшая к небу правая нога лишь скользнула по седлу и опустилась в пустоту.

– Вы не торопитесь, – объяснила Глаша. – Не вставайте лицом к седлу, перед посадкой ваша голова должна быть повёрнута в сторону головы Умки. И не дергайте за поводок! Она должна понять, что вы хотите сесть в седло. Вторая попытка оказалось удачнее, я перенёс ногу на другую сторону, зацепившись пяткой, помог себе вползти и плюхнуться мешком в седло, ощутив под собой крупное живое тело, и попытался дрожащими ногами крепко обхватить Умкины бока. Натянув поводья, я увидел перед собой лохматую гриву, лошадь задрала голову и подалась назад, мне на миг показалось, что подо мной, пружиня, присел земной шар. С каким-то обморочным чувством я всё же успел сообразить, что земля, вопреки утверждениям древних, держится не на трёх китах, а на четырёх лошадиных ногах.

– Опустите повод! – командовала Глаша. – Спокойно, Умка, спокойно! – ласково добавила она и, подбежав к своему Угольку, ловко вскочила в седло.

Я успел заметить, что, в отличие от меня, она была в высоких сапожках и тёмных бриджах «Настоящая амазонка!» – с восхищением подумал я, всё ещё переживая свою неловкость.

– Поводья не натягивайте, но и не отпускайте, – вновь строго, как учительница, с еле заметной, но участливой улыбкой сказала Глаша. – Управляйте ногами или толкайте пятками. Она умная, всё поймёт. Ну что, как сказал Гагарин, поехали!

Управляя машиной или находясь в пилотском кресле, на самой что ни на есть большой высоте, я знал, что сделанная из металла, стекла и пластика крылатая машина полностью подчинена мне, здесь же я думал только об одном – удержаться в седле, и уповал на благоразумие Умки. Как она поведёт себя в следующую секунду, одному Богу известно. Поначалу, когда мы тронулись с места, мне показалось, что езда на лошади чем-то напоминает движение самолёта по неровной рулёжке. Я всем нутром ощущал попадающиеся выбоинки и неровности, точно рулил по просёлочной дороге на полуспущенных колёсах. Но постепенно тело приспособилось к неспешному движению, мне захотелось даже запеть, как после первого самостоятельного полёта, но я не знал, как поведёт себя лошадь от моих восторженных воплей. Поглядывая по сторонам, я вспомнил Шугаева, который в оленьей парке шел по Иркутску и жалел, что в этот вечерний час, кроме деревенских собак, никто его не видит.

Неспешным шагом мы проехали вдоль длинной, заготовленной на сотню лет вперед поленницы дров Хорева и далее по улице проехали в сторону Змеиной горы, затем свернули к Ушаковке, где на самом берегу стоял дом Коли Речкина. Рядом со старым забором лежали бревна, которые, как мне говорили, Речкин ещё несколько лет назад, во времена Шугаева, заготовил для строительства мельницы. Увидев разбросанную кору и свежие следы трактора, я понял, что именно отсюда он возил брёвна ко мне на участок.

Висячий мостик

Держась вдоль берега, мы проехали до Змеиной горы, от которой через речку был перекинут висячий мостик.

– Давайте сойдем и постоим немного, – предложила Глаша. – В Добролёте это моё любимое место. Про него у Коли даже есть стихи.

Оставив лошадей, по шатким, кое-где уже подгнившим сосновым досточкам, мы прошли до средины моста, прямо под нами с лёгким плеском и тихим шорохом катила свои воды Ушаковка, правым боком натыкаясь на бревенчатый остов старой мельницы, и, закручивая в воронках свои тёмные, стального цвета косы, катила дальше, в вечернюю пустоту леса. Глядя на воду, Глаша неожиданно напевно прочитала стихи:

На висячем мосту у речушки

Целовал я любимой веснушки.

О любви нам шептала вода,

И гудели вдали провода…

– А ещё можно забраться на Змеиную гору. – Глаша показала на нависший над мостом отвесный каменный утёс. – Коля говорит, что раньше от волков там спасались лоси и отбивались от наседающей стаи передними копытами. Я иногда туда забираюсь. Но не от волков, а так, полюбоваться. Оттуда весь Добролёт как на ладони. А этот мостик кажется игрушечным. Вы заметили, когда едешь верхом, деревня совсем другая. С высоты своего роста многого не увидишь.

– А с большой высоты вообще ничего не разглядишь, – поделился я своим опытом. – Самолёт, словно привязанный, висит где-то между небом и землёй. И ты в кабине, как на веревочке.

– Коля хочет построить рядом со своим домом, где когда-то стояла мельница, часовню. И освятить её в честь своего деда Спиридона. Его дедушка был верующим, ходил на Пасху пешком в город, чтобы отстоять там торжественную службу.

– И чего же он не строит?

– Нужно собрать подписи общины. Но пока не набирается необходимого количества, народу мало. Потом должно быть разрешение поселкового совета, который находится в Пивоварихе.

От мостика мы подъехали к дому Речкина. Рядом с массивными тёмными воротами стояла корявая, свесившая свои лохматые ветви на крышу дома лиственница, а чуть подальше, у подножия Змеиной горы, с еле слышным металлическим шорохом шевелила листвой осина. Пригнувшись, Глаша въехала во двор, я же не стал испытывать судьбу, уже более-менее сносно соскочил с Умки и, привязав поводок к столбику, вошёл во двор. Дому, в котором жил Речкин, было лет сто, не меньше. Сложенный из толстых вековых лесин, он стоял, показывая всё ещё крепкий бок, и глядел во двор тёмными окнами, в верхних стёклах которых затухал бледный свет заходящего за хребет солнца. Середину двора занимала огромная чурка, вся истыканная топором, на ней Коля колол дрова, некоторые из них, белея круглыми боками, ждали своего часа. Тут же на земле валялся колун, далее под навесом были видны заржавевшие косы, лопаты, вилы, рядом там и сям машинные и тракторные запчасти. Мне показалось, что всё это осталось ему ещё от деда, своего он не приобрел и, видимо, не считал нужным это делать. Дверь была не заперта. Миновав полутёмные, пахнущие палой листвой и сухой соломой сени, мы вошли в избу, и первое, что бросилось в глаза, грубо сколоченный стол, который, как мне показалось, никогда не сдвигался с места, а рядом с русской печкой на изогнутых дугой полозьях стояло барское кресло-качалка. В переднем углу, вверху на прибитой полочке виднелась икона Николая Угодника. У окна стояла крашенная синей краской, с витыми железными спинками кровать, а рядом, со стаканом в лапе, стояло чучело огромного чёрного медведя. Увидев его оскаленную пасть и вспомнив свою первую ночь, которую провёл в школе, я подумал, что не хотел бы проснуться и увидеть это чудовище в темноте.

– Многие иностранцы, которые приезжали на охоту, приходили сюда специально, чтобы сфотографироваться с этим чучелом, – сказала Глаша. – Увидят – и просто с ума сходят. Аделина Рафкатовна предлагала Коле большие деньги, чтобы забрать чучело себе, но он отказался. С этим медведем у Коли связана какая-то своя история.

Речкин жил нараспашку, в доме у него, как в таёжном зимовье: серо, но просто и удобно, типичное жилище одинокого волка. У входа на гвоздях висели подаренные мною лётные ползунки и куртка, чуть сбоку на гвоздях – пара заношенных фуфаек, сверху на полке лежала форменная, с пластмассовым козырьком, зелёная, с двумя дубовыми листиками, фуражка лесника. И чего я не ожидал увидеть, так это стоящую в углу гармошку.

– Колина, – поймав мой взгляд, – сказала Глаша. – Он иногда играет. А уж как запоет, так все деревенские собаки начинают ему подвывать. Одна из любимых – про сибиряков. Когда у него хорошее настроение, может давать концерт допоздна. Особенно на День Победы:

Из тайги, тайги дремучей,

От Амура, от реки,

Молчаливой грозной тучей

В бой идут сибиряки…

– Здешние злятся, жалуются леснику, которого все полицаем кличут. А мне нравится. Особенно, когда Коля поёт про свою любовь из седьмого класса.

Глаша раскрыла прихваченную с собой сумку, вытащила постиранные и поглаженные наволочки и простыни, быстро и ладно, как это умеют делать женщины, сняла с кровати старые замызганные простыни и постелила чистое бельё.

– Да он неприкаянный, сам ни за что не сменит, – как бы оправдывая Колю, сказала она и поправила суконное одеяло. – Может под ним пролежать целый месяц, и чаще всего без простыней.

– Всё остальное, мало-мальски ценное, Коля раздал и пропил, – осуждала Речкина Вера Егоровна. – А у самого, особенно зимой, бывают дни, когда в доме шаром покати, даже горбушку хлеба не найти. Тогда его, бедолагу, деревенские подкармливают. Тут в разговор встревал её муж Богдан Хорев и, крутя пальцем у виска, подводил итог: – Всё сквозь пальцы, дверь нараспашку, дай волю – пропьёт последнюю рубашку. Что с него взять, Коля перекати-поле. Седня здесь, завтра – на Бадане. Одним словом, лесной бродяга.

На что Коля, скаля свои крепкие зубы, философски, с матерком, отвечал: «Что пропито, прое…но – всё в дело произведено!»

– Перед тем как зимой приехать в Добролёт, я звоню Коле, – бывало рассказывал Шугаев, – чтоб он напилил и наколол дров. А если он в тайге, то звоню Вере Егоровне, так, мол, и так, собираюсь приехать, протопите печи. Они мне никогда не отказывали, протапливали, а я по приезду плачу им – двадцать пять рублей в месяц. Зарплату ему в лесничестве часто задерживали, как он сам выражался, если и давали, то после дождичка в четверг. От той же Веры Егоровны я знал, что Речкин был внуком мельника, которого ещё перед войной раскулачили и сослали на Бадан-завод. Там и появился Коля, но однажды на охоте его отца задрал медведь. Мать с Колей вернулись в Добролёт, а после, когда она умерла, его отдали в детдом, но пробыл там немного, он сбежал и объявился в деревне и стал жить в том же доме, в котором когда-то жил его дед. Оставшуюся без хозяина мельницу хотели приспособить под конюшню, но вода подмыла фундамент, она завалилась – и тогда её разобрали на дрова.

Узнав от Шугаева, что в Москве решили восстановить храм Христа Спасителя, Коля заявил, что обязательно восстановит в память о своём деде мельницу.

За окнами во дворе, точно радуясь, что возвратились домой залаяли собаки.

– Коля! – обрадовалась Глаша. – Вернулся с Бадана. Это его собаки, Милка и Дружок.

Чучело

Через пару минут в дом вошёл Речкин, приветливо поднял ладонь и бросил на лавку свою походную котомку. И тотчас в доме запахло потом, запахом кострища и терпкого мужского пота.

– Глашка, ставь чайник! – сказал он. – Будем пить чай с лесной смородиной. А ещё я вас угощу губой сохатого.

– А я принесла вареники с черникой, – сообщила Глаша.

– Сойдёт, – засмеялся Коля. – «Арху» случаем не захватили? Сейчас бы с устатку в самый раз.

– Я сейчас слетаю, – сказал я и кивнул в сторону чучела: – Хочется чокнуться и тоже сфотографироваться с этим мишкой.

Когда я вернулся, Коля с Глашей уже наладили стол, я удивился, что всё было красиво нарезано и разложено по тарелкам, даже успели на газовой плите разогреть гречневую кашу и вареники. На отдельной деревянной тарелке лежало что-то похожее на холодец.

– Мы будем пить белое, а тебе, Глаша, налью-ка красненького, – сказал Коля. Не бойсь, не бойсь, брусничного сока! А это… – Коля кивнул на холодец. – Губа сохатого. Когда Клинтон приезжал в Москву, Ельцин такой же губой его угощал. Биллу понравилась. Мериканец ему ремень подарил. Когда я увидел Бориску по телику в Германии, где он отнял у фрицев дирижерскую палочку и, приплясывая перед Колем, начал ею размахивать, я побоялся, что он потеряет свои штаны. Но, видно, ремень выручил, а потом у якутов, когда он стал плясать в медвежьей шубе, он мне топтыгина напомнил, когда тот после зимней спячки начинает муравейники разорять.

– Если бы только муравейники, – сказал я. – Всю страну разорил.

– Точно, – поддакнул Коля. – Был у нас лесхоз, остались одни шмотья. – А с этим! – Коля кивнул на стоящее чучело: – У меня, значит, была такая история. Одно время я водил группы туристов в Байкальском заповеднике, чаще всего – иностранных. И вот однажды веду я студентов, с десяток французов, двух англичан и поляка. И ещё были две девочки, симпатичные такие, вроде тебя, Глаша. Все студентки, марафет, губки подкрашены, бровки подведены. Не идут – плывут, будто на танцульки собрались. Идём мы по тропке вдоль таёжной гари. Наша русская переводчица топает тоненькими худыми ножками и меня подначивает:

Скажи-ка, Коля, ведь недаром,

Тайга, спалённая пожаром,

Французам отдана.

Медведей нет, тайга пустая…

– Тайга не бывает пустой! – оборвал её я. – А шли мы в гору, вдоль небольшой речушки, чтобы подняться на седловину и спуститься к Байкалу. Для медведя там самая кормовая база, кедровый стланик, бурундуки, маряны хорошо прогреваются, медведи там частенько пасутся. Скажу я так, медведь, как и человек, всеяден, особенно обожает ягоды, малину, рыбу. У меня на Бадане одно время жил медвежонок, так он пристрастился к сгущёнке, что после того, как я его выпустил на волю, приходил и ждал, когда я ему банку брошу со сгущёнкой. В наших местах у Байкала всегда можно натолкнуться на медведя, хуже того – на медведицу. Особенно, когда она с ребятишками. За них она кого угодно порвет! Ну. Значится, распадку ползём вверх на гору, слева прижим, справа – обрыв, а под ним река шумит. Я впереди, студенты следом, метрах в сорока. И тутока навстречу мне катит что-то чёрное. Раньше мне попадались медведи, но с таким громадным и чёрным встретился впервые. Из-за шума реки мы друг друга не слышали и столкнулись лоб в лоб. Потом я замерил, между нами было восемь шагов. Это в песне до смерти четыре шага, а у меня было восемь. Я думал, что медведь уступит дорогу, да не тут-то было. Попался мне новый русский. А у них всё вокруг народное и всё вокруг моё. Встретились – глаза в глаза. У блатных есть такая угроза: не попадайся мне на узкой дорожке. Гляжу, встаёт он на задние лапы, уши маленькие, он их прижал, а на загривке шерсть дыбом. Настрой у него был плохим, видно, с утра не с той ноги встал. А тут на пути я.

Коля кивнул на початую бутылку:

– А ну, плесни чуток, меня и сейчас дрожь берёт! Так вот, сдёрнул я с плеча карабин и, почти не целясь, нажал на курок. Бабах-х! – Выпучив глаза Речкин сделал большой глоток: – Попал ему в лоб, а он у него, как у танка. Пуля срикошетила, маненько оглушила, он присел и, взревев от злости и боли, рванул ко мне. Я всадил всю обойму, во взревевшую и летящую на меня тушу, куда-то попал, гляжу, не падает, не удирает, а прёт на меня! Я ружьё бросил ему в харю – и в гору. Слышу, за мной хруст камней, хрюкает, лезет вслед. Я дальше, сапоги скользят, сердце поперёк горла. И тут – толстая валежина. Запнулся я об неё и завалился. Почувствовал удар по ноге, он мне вмазал, как колуном, распорол когтями сапог. Уже лежа, я выхватил нож. Гляжу, из-за валежины выползает окровавленная харя и лапой, как бритвой, мне по уху. Мгновенный ожог, боль, на шею потекло что-то тёплое. Я перевалился на спину. И вижу, как он со злобой харкнул мне в лицо кровью и, закатив глаза, скатился с валежины обратно. Всё длилось какие-то секунды. Сел я на валежину, зажал рукой своё ухо, ощупал себя, глянул на лежащую тушу. Он ещё дышал, но через мгновение по лапам прошла судорога. И что меня больше всего поразило, так это тишина, внизу река как шумела, так и шумит, солнышко светит, птички чирикают, почуяв кровь, мошка полезла в лицо. Стал соображать, а где же студенты? А они ничего и не поняли. Услышали рёв, выстрелы. Смотрят снизу на меня. Глаза по полтиннику. А у меня сквозь пальцы кровь. Выпучив глазенки, переводчица рот ладошкой прикрыла, ножки у неё подкосились.

– Вот тебе и пуста тайга! Тока после до меня дошло, а что бы мог натворить подраненный топтыгин? Всех бы смял. Одна из француженок, увидев окровавленного зверя, закатила глаза и свалилась на землю. Ну, а ребята, те – покрепче, быстро достали бинт, перевязали меня. Здесь же, у реки, остановились, развели костёр. Даже посты выставили, мало ли чего! Начали фотографировать меня, точно я Ален Делон. Ну и, конечно, мишку. Снял я с него шкуру, спросил, может, кто хочет себе взять? Они замахали руками, упаси господь! – Коля на секунду замолчал, потом встал из-за стола, взял гармошку. – Напугал я вас? Лучше давайте поиграю.

– Коля! А можно про семиклассницу? – попросила Глаша. – Ту, у которой были веснушки!

Речкин поставил гармошку на колени, допил водку и, подмигнув Глаше, перебирая клавиши, запел:

По дороге неровной, по тракту ли,

Всё ровно нам с тобой по пути!

Прокати нас, Микола, на тракторе,

До околицы нас прокати!

Ведьмак

Как-то в конце августа отправившись к соседке за молоком, я увидел, как Вера Егоровна перебирает бруснику. Она насыпала в пластмассовый тазик ягоду, включала пылесос, вытяжную трубу вставляла в отверстие, откуда выходил воздух, и направляла её в тазик, при этом из него улетала трава и мелкие листики. Рядом с ней сидела Глаша.

От Шугаева я знал, что раньше вокруг посёлка можно было спокойно, не затрудняясь, набрать банку-другую душистой земляники или красной смородины. Но в этот год то ли действительно, как говорил Хорев, городские повыхлестали, то ли перестала тайга родить и многие деревенские, чтобы набрать ягод, садились на мотоциклы и уезжали подальше от деревни к самому Байкалу.

– Где ягодку набрали? – поинтересовался я.

– Здесь недалеко, на Чёрной Речке, там её полно, – засмеялась Глаша. – Можно грести лопатой.

– А туда на машине можно доехать?

– Легко, если у вас вездеход.

– А ты могла бы показать?

– Легко. Хоть сейчас.

– Вообще поздновато, – сказала Вера Егоровна, глянув на солнце.

Так же легко, как это мне было предложено, я всё же решил съездить хотя бы разведать, где гребут ягоду лопатой. Прихватив совки и вёдра, взял бабу Клаву и приехавшую погостить с ночевкой мою старшую сестру Аллу, посадив на переднее сиденье Глашу, мы с шуточками и прибауточками поехали на Чёрную Речку.

Ягодное место оказалось километрах в пятнадцати от Добролёта. Сказать, что дорога была нелёгкой – ничего не сказать. Это была старая лесовозная дорога, избитая, вся в лывах, буграх, канавах и поваленных деревьях. На мотоцикле ещё куда ни шло, но ехать на приспособленной для городского асфальта легковушке оказалось не просто, несколько раз я высаживал своих пассажирок, они, посмеиваясь и подшучивая над собой, начинали толкать машину, помогая мне выбраться на твердое место. Через некоторое время мы всё же добрались до Чёрной Речки, и я, повинуясь Глашиными указаниями, свернул в сторону и чуть ли не ползком мы поднялись на пологую, заросшую лесом гору.

– Стоп! – поглядывая по сторонам, скомандовала Глаша. – Приехали.

Я выключил мотор, вышел из машины, ещё раз глянул на часы. Обычно по ягоды и грибы собираются с самого утра, но я решил посмотреть и запомнить место, где ягоду гребут лопатами, и засветло вернуться обратно. Конечно, это было легкомысленно, как будто решили прокатиться до ближайшего рынка, где продают ягоду вёдрами. Оставив машину, мы вслед за Глашей вошли в лес и через четверть часа действительно натолкнулись на хорошую ягоду, которой были усыпаны покрытые мхом огромные кочки. Стараясь держаться друг друга, мы разбрелись, собирая спелую бруснику. Попадалась и крупная, как картечь, сизая черника. Брали всё подряд, дома всё отсортируется по банкам: красную в одно место, чёрную в другое. Вечер выдался пасмурным, солнце уже не казало глаз, нам досаждал таёжный гнус, лез в глаза, кусал и впивался во всё, что не было прикрыто одеждой. Я собирал ягоду специально изготовленным на авиационном заводе легоньким совком, сделанным из титановой жести и похожим на проволочный гребень, или, как его называли местные, комбайном, быстро набрал ведро. Затем снял с себя штормовку, завязал на ней рукава, затянул шнуровкой капюшон, заполнил и его.

– Ну ты и хапуга! – посмеялась надо мной сестра. – Всю тайгу с собой не заберёшь. Оставь хоть немного лесным зверькам.

– Ничего, здесь всем хватит!

Начало смеркаться, откуда-то потянуло вечерней сыростью, и мы решили выходить к машине. Собравшись в кружок, подвели некоторый итог – вся прихваченная с собой посуда была заполнена.

– Молодцы! – похвалила всех баба Клава.

– Надо выходить, – сказала Глаша, – а завтра можно приехать ещё. Место теперь знакомо.

И здесь я допустил промах, предложив выйти к машине напрямик. Шли, шли, а машины нет и нет. Решили вернуться, походили, покружили вокруг да около. Обычно собирая грибы или ягоды, всё время держишь в голове сторону, где стоит солнце, но оно уже успело спрятаться в чащобе. Начало смеркаться. И тут до меня дошло – мы заблудились. Но признаться, что я вот так, среди трёх сосен, потерял ориентировку, у меня не хватило ни ума, ни смелости. Поняв, что промахнулись, мы начали уже в спешке кружить, искать тропу, но тщетно: все деревья, пни и поляны были на одно лицо, нужная нам тропинка была где-то рядом, но упорно не хотела попадаться под ноги. Таёжный ведьмак решил поиграть с нами, а может, и проучить и прятал от нас верное направление. Уже в темноте, спустившись по склону, мы неожиданно вышли к маленькой речке, которая своими размерами совсем не походила на Чёрную. Идти вдоль неё с полными ведрами было невозможно, скрываясь среди чащобы, она уходила куда-то в подступающую тьму. Уже окончательно поняв, что заблудились, мы решили остановиться и заночевать в тайге. Составив вёдра под огромный выворотень, я велел женщинам собирать сухой валежник, чтобы развести на ночь костёр. Поскольку поехали всего-то на полдня, мы допустили ещё одну ошибку – никто не взял с собой тёплой одежды и еды. Под выворотнем я ногами разровнял песок и разжёг на нём костёр. Затем попросил надёргать травы и мох и сложить кучей у костра. Когда валежник прогорел, мы сгребли головёшки в сторону и на месте кострища настелили подстилку из травы и моха. Закрыв одну сторону вёдрами, я уложил своих спутниц на лесную перину и накрыл их сверху нарезанным пихтовым лапником и тонкими берёзовыми ветками.

– Ах, да здесь тепло, как в бане, – откуда-то из под веток с удивлением сообщила баба Клава. – Вот уж не предполагала, что буду спать на такой таёжной перине. Пахнет, как в аптеке.

Для того чтобы одеяло из пихтовых веток лежало плотнее и не пропускало тянущую от реки сырость, набросил на него сверху несколько увесистых валежин. Сам же неподалёку от этой лежанки развёл новый костёр. По моему замыслу тепло от огня должно было отражаться от стоявшего стенкой от корня выворотня, делая для лежащих тёплый закуток. Вскоре наш вынужденный таёжный бивак обступила ночь, без обычных в этих местах звёзд, и это обстоятельство радовало, поскольку ночь обещала быть тёплой. От речушки всё же тянуло ночной сыростью, вокруг стояла кромешная тьма, которую, помаргивая, отодвигал мерцающий огонь ночного костра. Где-то ухал филин, над головой проносились ночные птицы. Подкидывая в костёр валежник, я пытался восстановить весь наш путь к ягоде, куда сворачивали, где останавливались, отыскивая в памяти, где и в какой момент мы допустили промах. Мои размышления прервал сухой и резкий, как выстрел, треск. Вздёрнув голову, я подбросил в огонь сухих сучьев и неожиданно сквозь листву стоящего неподалёку можжевельника увидел красноватый блеск медвежьих глаз. Выдернул из костра горящую палку и подняв её над головой, вновь посмотрел в сторону, где мне почудились поблескивающие глаза хозяина тайги. С головёшки, потрескивая, летели искры. Пламя, лизнув обугленную кость древа, отодвинуло от костра темноту, но почудившихся мне медвежьих глаз я не отыскал. «Показалось?!» – подумал я.

Неожиданно совсем рядом у меня за спиной послышался шорох, скосив глаза, я увидел, как из-под лапника вылезла Глаша, поправила на голове повязанный платочек и, хлопая сонными глазками, приветливо махнула мне ладошкой, села рядышком, обхватив руками колени.

– Может, поспите, а я покараулю? – предложила она. – Так нечестно, мы спим, а вы сидите. Мне что-то страшное приснилось. Будто кто-то за нами подглядывает. Коля пугал меня, говорил, что здесь по ночам лешие бродят.

– Это мы сегодня бродили, – улыбнулся я. – Ты лучше иди и ложись.

– А мне не спится. Я себя чувствую виноватой. Сама заблудилась и вас заблудила. Я пожалела, что не поехала с вами на лошади, думала, туда-сюда, быстро вернёмся.

– Ничего, станет светло, найдём дорогу. Я тоже дал маху, собрался, как на базар.

– А мне здесь нравится, – призналась она. – Кажется, что мы одни во всём мире. Кто вас этому научил? – Глаша кивнула на лесную спальню.

– Отец, – ответил я. – Мы с ним часто ездили в тайгу. Сбором ягод занималась вся наша семья. На зиму заготавливалась восьмиведёрная бочка. Прибежишь со школы, наскребёшь тарелку – и лопаешь…

– Я заметила, вы хорошо собираете ягоду. Не многие деревенские могут так. Видела, как ваши пальцы держат кисть, а сегодня – совок.

– Нынче совок – ругательное слово, – усмехнулся я. – Мне пришлось учиться всему. Это сегодня многие считают, что картошка растёт в магазине. Вот у Коли – золотые руки. Какие шляпы и туески делает!

– Но он лосей и медведей стреляет. И ругается нехорошими словами, – шмыгнула носом Глаша. – Но я всё равно его люблю. Коля добрый. Его все деревенские ребятишки любят. И лошади!

– Я это заметил.

– У меня часто бывает так: когда ко мне приходят плохие мысли, я их гоню, а они всё равно приходят. Наверное, надо не злиться и не ссориться, и не говорить плохих слов. Когда мы заблудились, я несколько раз просила Его помочь нам найти дорогу, – созналась Глаша и, глянув куда-то вверх, перекрестилась. – Мне почему-то казалось, что с вами мы не заблудимся. – И, помолчав немного, поглядев в потрескивающий костёр, предложила: – Хотите, я расскажу вам, как в позапрошлом году ездила с Аделиной Рафкатовной в Де-Мойн, это штат Айова в Америке. Там её брат живёт. У него ранчо. Про них там говорят: redneck state – красношеие. А у нас такой Коля! – вновь засмеялась Глаша. – Он даже не с красной, а с чёрной шеей. Только я ему не говорю. Рассердится. А там на ранчо мясо у них – и то какое-то – its artificial. Искусственное. Но они хвалятся, что экологически чистое. Я там даже поездила на лошадях!

– Ну и как, они тебя слушались?

– Поначалу боялась. А потом ничего! Меня даже прозвали «маленьким ковбоем» – They even called me «the little cowboy» – Глаша рассмеялась. – Пожили, погостили – домой потянуло. Мне показалось, что они там спят с компьютером. Всё учтено и просчитано, кому сколько и чего. А здесь? Вот так бы сидела и сидела у костра.

– А как же Умка?

– Она бы нас сегодня вывела, – подумав немного, ответила Глаша. – Коля мне рассказывал, что, когда заблудишься, надо довериться лошади. Скажите, а вам приходилось теряться? На самолёте?

– Приходилось. Это когда я летал на «Аннушке».

– И что?

– Искал землю…

– Как это искать? Она всегда под нами.

– Это когда ты на ней стоишь. А в воздухе всё по-другому. В пилотской кабине вместо земли металлический пол. А под ним облака. И ничего более. Смотришь вниз, а там молоко. Глазам не за что зацепиться. Будто подвесили тебя между небом и землёй. Сегодня я поймал себя на том, что идём по лесу, ищем тропу, а глазу, как и в небе, не за что зацепиться. Деревья, горки, склоны – все на одно лицо. Солнца нет, неба нет, куда идти – одному Богу известно.

– Интересно. Но кто-то вам всё равно помогал? – Глаша замолчала, в её глазах заплясали далёкие нездешние огоньки. – Там же у вас приборы!

– У меня там не было Умки, – засмеявшись, пошутил я.

– Она большая и туда не войдёт.

– Почему же? Мне приходилось перевозить и лошадей.

– А я бы с вами полетела. И мы бы не заблудились. Потому что сверху всё равно видно дальше.

– Не всегда.

– С кем не бывает, – рассудила Глаша. – Зато будет что вспомнить. Ночь, тайга, костёр… Только не хватает песен. Единственно, с кем я могу здесь говорить, кому довериться, это лошадям. Ну, может быть, Коле.

– А как же Аделина Рафкатовна?

– У неё на уме одно – бизнес. И как она выглядит среди тех, кого привозит сюда! Меня она не спрашивает, хочу я в Америку или нет. Для неё этот вопрос решенный, если получать образование, то только там. Тогда всё у меня будет в шоколаде. Я всё время хотела у вас спросить, можно ли нарисовать тишину или свежий таёжный воздух?

Я пожал плечами: – Гениальные художники, наверное, могут.

– Так зачем мне внушают, что полотно Мунка «Крик» гениально? Он больной, и это видно сразу. А ещё! Можно ли остановить время?

– Это сделать просто, – засмеялся я. – Надо нажать кнопку фотоаппарата. На снимке будет запечатлено остановленное время. Если на картине тебе удалось поймать движение – это уже удача. А многие восклицают: «Ой, как похоже!»

– Мне кажется, что для меня время сейчас, здесь остановилось, – сказала Глаша. – Почему люди стараются прикрыть свои недостатки? Одеждой, макияжем, словами, в которые сами не верят, или когда надо спрятать свои мысли.

– Задача настоящих художников или писателей состоит в том, что бы с таких людей снять эти одежды и показать их такими, какие они есть.

– Интересно, – вздохнула Глаша и неожиданно призналась: – А ещё я люблю здешнее молоко и хлеб. Вера Егоровна говорит, это потому, что коровы пасутся на сочных таежных лугах и, если даже лето будет засушливым, то они заберутся в лесную чащобу. И, конечно же, люблю хлеб. Его здесь выпекают мягким и ароматным, за один присест можно целую буханку съесть…

Мы, как по команде, замолчали, каждый остался наедине с собой: она со своими мыслями, я со своими. Но, судя по всему, они были об одном и том же. После того как Глаша напомнила о молоке с хлебом, я почувствовал, что хочу есть. Наверное, и она думала о том же. Время от времени я подбрасывал в костёр сучья, не давая ему замолчать и делать свою ночную работу.

– Где же ты теперь, моя девчонка?

Что за песнь поёт тебе тайга… —

тихо, чтоб не разбудить спящих, промурлыкал я.

Глаша искоса, быстрым взглядом, поглядела на меня, точно спрашивая, а что там дальше? Я улыбнулся и шутливо продолжил:

– …Кто тебе греет ма-а-аленькие ножки

У огня лесного очага.

– Здесь я, – шмыгнув носом, шепнула Глаша, – и мне совсем не холодно.

И через секунду, закрыв глаза, продолжила:

Все важные фразы должны быть тихими,

все фото с родными всегда не резкие,

самые странные люди всегда великие,

а причины для счастья всегда невеские.

– Вашу песню я где-то слышала. Только вы слова поменяли. – Глаша зевнула. – А мне совсем не хочется спать.

– Чьи стихи? – поинтересовался я.

– Оксаны Мельниковой, – ответила она и снова замолчала.

Через какое-то время я заметил, что она уронила голову на сложенные на коленях руки и притихла. Я обхватил её за плечи, и она, почувствовав опору, тихо, как-то по-детски, прислонила ко мне голову, от волос шёл запах домашнего тепла, и почему-то мне показалось, запах спелой смородины. Гнус куда-то пропал, видимо, устал от дневной работы, улёгся спать, как и всё живое в тайге. Мне было приятно ощущать рядом с собой Глашину тёплую доверчивую лёгкость и слушать такое же лёгкое и ровное дыхание.

Вскоре начало светать, разворотив пихтовое одеяло, сестра с бабой Клавой вылезли из своей берлоги и, настороженно поглядывая по сторонам, должно быть, не до конца осознав, что вот так нечаянно им пришлось коротать ночь в лесу, сгрудились вокруг костра и стали греть руки над покрытыми пеплом угольками. Посовещавшись, решили подняться в гору, чтобы оттуда осмотреться и восстановить ориентировку. Перед тем как двинуться в путь, я всё же решил проверить то место, где мне почудились медвежьи глаза. И каково было моё изумление, когда я увидел лёжку и свежий, ещё тёплый медвежий помёт. Я не стал пугать женщин, забрав свою поклажу, мы поднялись в гору. По пути я вспомнил рассказ Хорева, как однажды двое ягодников бродили в этих местах целую неделю, пока голодные и оборванные не вышли на Большую Речку и там не наткнулись на человека, который косил траву.

– А были случаи, люди пропадали совсем. В тайге всё может быть.

Я подумал, что в Добролёте, узнав, что мы не вернулись из тайги, возможно, уже ищут.

Где-то через полчаса мы поднялись в гору, и уже наверху, завидев вдали синие хребты, я посчитал, что это хребты у Байкала и нам лучше идти от них в противоположную сторону. Перед этим я оглядел невысокие лесины и по замшелости на стволах попытался определить, где северная и где южная сторона, и, представив перед собой полётную карту, вспомнил, что Байкал тянется с юго-запада на северо-восток, значит, нам следует идти от него в противоположную сторону на северо-запад. И мы двинулись прочь от синеющих хребтов в другую сторону. Через час ходьбы, которую и ходьбой было назвать трудно, мы буквально продирались сквозь лесную чащобу, спустились вниз к небольшой, местами уходящей вглубь под валуны и зелёный мох таёжной речушке и пошли вдоль неё вниз по течению. Я старался выбирать мало-мальски пригодные для ходьбы коридорчики, чтобы не натыкаться на стоявший стеной чапыжник. Так мы одолели пару километров и, обессиленные, решили сделать ещё один привал. Припав губами к воде, все начали жадно пить ледяную воду.

– Всё, подъём! – скомандовал я. – Вода холодная, можно простыть. Надо идти.

– Вы как хотите, а я останусь здесь, – взбунтовалась баба Клава. – Буду от медведей прикрывать ваш отход. Я старая, они меня не тронут.

Глаша подошла к ней и взяла её ведро с ягодой.

– Давайте, я вам помогу. Я совсем, совсем не устала.

– Видел бы Господь наши мучения, – вздохнула баба Клава. – И в чём мы перед ним провинились?

За всё время это была первая, и единственная, жалоба, про себя я удивлялся терпению и спокойствию моих спутниц. Вздыхая и хватаясь за поясницы, они поднялись и, подшучивая друг над другом, гуськом тронулись за мной. Я решил держаться русла реки, всё равно она должна была куда-то нас вывести. То и дело, натыкаясь на выворотни и стволы упавших деревьев, на острые засохшие ветки, которые цепляли и рвали одежду, мы неожиданно для себя вновь вышли к месту нашей ночёвки. «Неужели и правда нас по тайге водит ведьмак?» – мелькнуло в голове. Женщины обнаружили медвежью лёжку и свежий помёт и с тревогой начали переглядываться и смотреть на меня, куда я их завёл?

Вспомнив, что на горе было светлее и, как мне показалось, теплее и веселее, чем в этом глухом распадке, я повёл моих боевых подружек в гору. Пыхтя и чертыхаясь, мы всё-таки влезли на неё, но, оказавшись на самой вершине и оглядевшись по сторонам, каких-то знакомых и зримых примет, по которым мы могли бы, говоря авиационным языком, восстановить потерянную ориентировку, мы не нашли. Вокруг стояла глухонемая тайга, лишь высоко в небе, нарезая круги, парил кобчик. Но и он мало чем мог помочь нам. И даже далёких байкальских гор и хребтов на сей раз не было видно. Как назло, начал накрапывать мелкий осенний дождь. Подумав, я решил взять на этот раз левее и идти вдоль горной седловины. Часа через два, обессиленные, с расцарапанными руками и лицами, мы сделали ещё один привал. И неожиданно услышали далёкий выстрел, за ним ещё один.

– Нас ищут! – закричала сестра.

И мы вновь, уже с воскресшей надеждой, чуть ли не бегом стали подниматься в гору, в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы. Этот склон мы осилили быстро и, очутившись на горе, вновь услышали выстрел. Он прозвучал гораздо ближе. Мы все, как один, заорали: «Эй, эй, мы здесь, здесь!»

Через несколько минут раздался ещё один выстрел. Мы с криками выскочили на тропу и увидели всадника. Это был Коля Речкин.

– Я знал, что вы всё равно выйдите к речке и пойдёте вниз по течению, – сказал он и протянул фляжку. – Там чай со смородиной. Промочите горло.

У машины мы увидели сидящим у костра Витька, который чуть ли не со слезами на глазах бросился обнимать бабу Клаву.

– Слава богу, нашлись! – бормотал он. – И, как же вас так угораздило?

Баня

После отъезда в город моих добровольных помощников я, по совету Речкина, решил приступить к строительству бани. Предполагая жить в Добролёте долго, я решил сделать то, чего не успел сделать Шугаев, но сделал Василий Макарович Шукшин. В Сростках, в доме матери, он срубил баню и, говорят, гордился этим больше, чем «Печками-лавочками».

– Для бани лучше всего подходит осина. Особенно в парной. Бревна я заготовил зимой, – сообщил мне Коля Речкин. – Тогда движение сока почти нет. Ты пока ошкури бревна. Мох у меня есть, я тебе принесу. Но можно использовать крапивную паклю. Бак для нагрева воды лучше всего сварить из нержавейки. Вода в ней будет без ржавчины. Камни я подберу. С ними тоже всё непросто. Некоторые при накаливании выделяют сажу и газ. Затем продумай в парилке вентиляцию. Выходное отверстие надо делать выше входного. Двери должны открываться наружу. Мыло, шампуни и прочие специи в парилке не держи. Они сойдут в бане по чёрному, а здесь никак. В баньке всё должно пахнуть деревом. Под полом парилки необходимо сделать сток наружу из цемента. Чтоб всё стекало за пределы бани. Топить печь лучше всего березовыми поленьями, а не лиственничными. Никогда в топку да и на раскаленные камни не брызгай маслом и прочей ерундой. Сёдня мода пошла, вроде бы для запаха. Запах дает березовый лист, а от всего остального только голова болеть будет. Веники заготавливают, когда лист только набрал сок. Нарубишь, соберешь и развесь под крышу. Перед тем как попариться, надо веник окунуть и подержать в тазике с горячей водой. Чтоб лист стал помягче. Купи войлочные шапки, полотенца, желательно махровые. – И, глядя куда-то в себя, начинал гладить себе грудь и тяжело вздыхал: – У тебя чёнить осталось? У меня тут за стенкой трубы горят!

Я шел в дом, наливал в стакан водку и выносил Речкину. Он интеллигентно двумя пальцами брал стакан, проверял прозрачность продукта на свет и одним глотком осушал его.

– Ну что, полегчало? – мысленно ругая себя за свою податливость и желание угодить, спрашивал я.

– Ты спас меня, – уже с улыбкой отвечал Речкин. – Я заметил, что даже лошади не любят, когда я с похмелья маюсь. А у этого… – Коля кивал в сторону дома Хорева. – Святой воды не выпросишь.

– Так он, должно быть, печется о твоём здоровье? – пошутил я.

– Он печётся о своём кармане! – медленно, точно печатая на машинке, выговаривая каждое слово, сказал Коля. Всё ему мало. А тебе спасибо, спасаешь меня. Я бы не пил, чё эту дрянь глотать? Когда я делом занят, мне её даром не надо. Оглядев повеселевшим взглядов двор, сваленные бревна, лежащий топор, Коля, откашлявшись, добавил: – Я ведь Славке Шугаеву предлагал построить баню. Баня, она как якорь, держала бы его на этом месте. А его поманили огни большого города. Смотреть на всё и вся сверху. Когда-то и мне город казался большой горой, с которой всё видно. Про Москву вообще не говорю, чё-то вроде нашей Змеиной горки. Там всё время надо быть начеку, варежку раскрыл – в любой момент могут ужалить. Но залезть и на всё посмотреть сверху, ох как хотелось! Когда я был мальцом, забирался на крышу мельницы песни попеть, петухом покричать. Или лез на Змеиную. А когда наорусь и спущусь вниз, всё становилось на своё место, то сделать надо, другое. Здесь, в деревне, без дела помрешь. Коля вновь вздохнул, глянул на пустой стакан и, откашлявшись, продолжил: – Шугаев после отъезда в Москву пару раз сюда наведывался. Тянуло его в наши края, походить по тайге с ружьишком, поохотиться. Он это дело любил. В последний раз, мать ты моя, гляжу, прикатил не с женой, а с московской кралей, шепнул мне, что это внучка поэта – Серёги Есенина. Её, кажется, Маринкой звали. Остроносенькая, ловкая, вся из себя московская, в обтянутых джинсах и тоненьком свитере, чтоб всё, что при ней, было подчёркнуто и обозначено. Ну, мужики, знамо дело, на это западают. Мне она показалась ему дочкой. Любила лица разглядывать, отыскивая в наших, деревенских, азиатские черты. Я ей говорю, да у нас здесь, в деревне, почти все западенцы. У неё глаза по полтинничку. Не поверила! Решил я ей подарок сделать, чтобы Шугаеву приятно было. Достал с чердака рога изюбря. Они были мощные, красивые, лаком покрыты, на них бы вся Москва глаза таращила. Она: «Ой, ой, это не мне! Это Вячеславу Максимовичу!» Он как-то странно зыркнул на неё, затем на меня, я потом догадался, что допустил промашку. Когда она отошла по своим надобностям, сунул ему гостинцы: баночки с медвежьим жиром, струей кабарги и настойку с оленьими пантами, вроде бы как намекая, что ему с такой московской штучкой работы – непочатый край. Сила у мужика должна быть, как во время гона у сохатого. Говорю, сгодится, если вдруг чо откажет. Он засмеялся и попросил для Маринки соболей на шапку. Она его на Змеиную потащила, Добролёт сверху посмотреть, а у меня в голове мелькнуло, всё, отохотился Славка, придется ему не о книжках думать, а ублажать москвичку, они капканы умеют расставлять…

Закончив свой рассказ, Коля, ссутулившись, шел на конюшню к лошадям Росомахи.

В начале восьмидесятых годов я прилетел в Москву и первым делом поехал в издательство «Молодая гвардия», где у меня готовилась к изданию книга. Когда я по лестнице поднялся вверх и вошел в кабинет отдела прозы, то неожиданно обнаружил у заведующей отдела современной прозы издательства Зои Николаевны Яхонтовой переехавшего в Москву Вячеслава Максимовича Шугаева. Обычно одетый с иголочки, в добротный импортный костюм, на этот раз он был в сером заношенном свитерке и напомнил мне слесаря-сантехника, которого пригласили поменять текущие в издательстве трубы. Где он отыскал свитерок, оставалось загадкой, ну ладно, писателям всегда прощалась небрежность в одежде, но когда на меня из не до конца заштопанной подмышки глянула белая майка, я растерялся. Присев в сторонке и прислушавшись к разговору, я уловил, что вся редакция собралась вокруг сидевшего сибиряка, жалостливо поглядывая на него.

– Слава, надо взять себя в руки, раз так получилось в жизни, надо, конечно же, преодолеть материальные затруднения и начать новую жизнь! – по-матерински участливо говорила Зоя Николаевна. – Понятно, новая семья, другие планы…

Я понял, речь идет о новой жене Шугаева – Марине Есениной. Вообще в отделе прозы издательства любили молодых авторов, и если попадался ещё и холостой, то под разными предлогами для него подыскивалась неустроенная в личной жизни редакторша, и доморощенные свахи ненавязчиво предлагали вступающему в большую литературу писателю поработать с нею над рукописью. В своей пока что ещё недолгой московской жизни Шугаев, как говорил он сам, влюбился в московскую диву и попал в расставленные силки сам. Как известно, одежда человеку нужна, чтобы скрывать, что не хотелось бы выставлять напоказ или, наоборот, показать, что жизнь удалась и он ни в чём не нуждается. И здесь ход Шугаева себя оправдал!

Тяжело вздохнув, Зоя Николаевна подписала договор на переиздание книги Шугаева, и он, стараясь не встречаться со мной глазами, пошел к главному редактору и далее в кассу.

Едва закрылась за Шугаевым дверь, как мгновенно был включен самовар, который отделу прозы подарил какой-то богатый графоман из Саратова, накрыт стол, в микроволновку были засунуты пирожки; всё внимание переключалось на меня, прилетевшего из далекого сибирского Добролёта. Я доставал из портфеля привезенный байкальский омуль, и, поскольку по всей стране действовал негласный «сухой закон», глазами показывал Гале Костровой на припрятанную на самом дне портфеля литровую, выгнанного ночью из березового сока моим соседом по Добролету охотником и виноделом Колей Речкиным бутылку сибирского напитка, она согласно кивнула головой, мол, время обеденное и это самое то для разговора. Незаметно комната заполнялась: появлялся высоченный редактор отдела фантастики Юрий Медведев, следом, должно быть, по звонку Агнессы Федоровны Гремицкой пришел Николай Старшинов, со своими булочками и разными приправами влетели редакторы помоложе: Лагранж, Шурочка…

Пригубив «коньяк», Галя Кострова сделала вывод, что настоянный на кедровых орешках напиток мягок, но крепок и, конечно же, отличается от тех, которым угощали их другие авторы. Уж кто-кто, а выросшая в Забайкалье Кострова хорошо знала и разбиралась во всех вкусах березового сока!

Из разговоров я улавливал, что любимцем редакции был частенько наезжающий Виктор Петрович Астафьев. Кстати, когда он появлялся в редакции, все редакторши, зная о его любви к женщинам, припудрив щеки, собирались у Зои Николаевны послушать его байки, которые он сыпал одну за другой.

Распутина они уважали, но добавляли, что он скрытный, но и по-хорошему дотошен в письме. Редакторши умели давать точную характеристику прилетающим и приезжающим к ним в редакцию многочисленным авторам: например, писателя из Нижнего Новгорода, автора романов «Парни» и «Девки», Николая Кочина, назвали редкостным занудой, Владимира Богомолова жестким смершевцем.

Через какое-то время Зоя Николаевна командовала: «Коля, запевай!» Старшинов устанавливал себе на колени затрепанную гармошку и запевал:

Выхожу и начинаю

Озорные песни петь.

Затыкайте, бабы, уши,

Чтобы с печки не слететь!

Разрешите вас потешить

И частушки вам пропеть.

Разрешите для начала

На хрен валенок надеть!

Запевай, моя родная,

Мне не запевается.

Навернулся я с платформы —

Рот не разевается.

Перед зеркалом стояла,

Поднимала свой подол.

Неужели не понравится

Ребятам мой хохол?!

Как бежал я мимо леса,

Думал, мыши там пищат.

А там девки две дерутся,

Только волосы трещат!

Как хорошо сидеть в центре Москвы и слушать частушки поэта-фронтовика, самого Николая Константиновича Старшинова, который возглавлял альманах «Поэзия» – человека, которого любила и уважала вся читающая Россия… Я вспомнил, что эти частушки в Добролёте, подвыпив, распевал и Коля, оказалось, что Шугаев привозил их в рукописном варианте специально для Речкина.

На листе ватмана угольком, который использовал для рисования, я сделал чертёж будущей бани, затем посчитал, сколько брёвен понадобится на сруб, потом ошкурил их, разметил по длине металлической рулеткой и отпилил лишнее бензопилой.

Заслышав звук работающей пилы, во дворе появлялся Хорев и, присев на бревно, смотрел, как я управляюсь с бензопилой.

– Ты не рви, не дави цепью, – советовал он. – Она сама возьмет столько, сколько надо. Сруб собирают чашей вниз, чтобы вода и влага не скапливались и не приносили вреда, – продолжал делиться плотницкими премудростями сосед. – Необходимо учитывать направление годовых колец на древесине. Вовнутрь сруба бревна нужно их укладывать южной стороной, где годовые кольца шире, а снаружи следует располагать северную сторону дерева, где кольца плотнее. Это тебе поможет улучшить теплозащиту сруба.

Под его доглядом я выложил оклад из пилёного лиственничного бруса, промазал его кипячёным льняным маслом, затем принялся таскать, укладывать и рубить осиновые брёвна, готовя их для укладки. Стальным, остро заточенным скребком, кованным ещё Колиным дедом Спиридоном, выбирал ложбину, топором вырубал круглую чашу, чтобы в неё можно было уложить очередное угловое бревно соседней части венца. Поднимал бревно на венец, клал мох и принимался за следующее бревно.

Топор стал как бы продолжением моей руки, и я, тюкая им, почему-то вспоминал своего отца, когда он вот так же, когда на свет появился мой младший брат Саша, решил возвести новый дом и днями, с утра до вечера, вот так же одним топором и пилой возводил бревенчатый сруб нашего будущего дома в Жилкинском предместье.

Закончив дневные дела и поужинав, я присаживался на высокое, сработанное ещё дедом Спиридоном, похожее на трон кресло, спинка которого была разукрашена круглыми набалдашниками, и начинал листать журнальные подшивки. Я знал, что это кресло принёс Шугаеву Коля Речкин. Сказал, что оно досталось ему от деда, который, по словам Речкина, любил читать про Льва Николаевича Толстого, который как простой крестьянин пахал землю, катался на велосипеде и шил сапоги. Я знал, что многие русские писатели любили разнообразить свой досуг: например, Николай Васильевич Гоголь кроме написания «Мёртвых душ» ещё кроил батистовые платки и чинил шинели, Михаил Юрьевич Лермонтов писал картины, Иван Сергеевич Тургенев занимался охотой, Александр Иванович Куприн увлекался авиацией, плавал, играл в лапту.

Посматривая на стоящий этюдник, я усмехался про себя, за последние дни топор, а не мастихин или кисть стал главным инструментом в моей деревенской жизни.

А ближе к вечеру, уже коротая время за журналами, я ждал, когда на дороге верхом на лошади появится Глаша, да ещё на пару с другой лошадью. И тогда я, бросив листать журналы, выходил во двор, чтобы вместе с ней проехаться по вечерней деревне.

– Завтра мы собираемся купать коней, – сообщала она. – Будет время, приходите на Ушаковку.

– Если успею скроить батистовые платки, – смеялся я. – И наконец-то освобожусь от топора.

Маленький ковбой

На новом для меня месте это был мой первый пленэр. Прихватив холст и этюдник, в назначенное время пришёл на берег Ушаковки, подыскал плоский, выпирающий из воды большой, как блин, валун, снял, как все деревенские, резиновые калоши и принялся устанавливать треногу с закрепленным на ней ящиком. Сидел ждал, смотрел на Ушаковку и размышлял о невозвратности проходящего времени, о том, что каждый новый день не похож на тот, который был вчера. И чем запомнился мне этот день и какой след оставит в памяти? А может, сотрется, как и прежние? Прошедшее можно записать на бумаге, то, что доступно глазу, можно оставить на холсте. Последнее повальное увлечение – делать селфи, снимая себя со всех ракурсов. Придумали всевидящий глаз, который направлен только на себя. Только для того, чтобы потешить свое самолюбие. Глядя на Ушаковку, я вспомнил, что раньше по ней сплавляли лес. Река как была, так и осталась, но сплавлять лес было уже нельзя, не стало в ней той воды и той силы. Реки мелеют, люди мельчают, климат меняется, хотя ход солнца всё тот же, летом чуть повыше, зимой чуть пониже, с одного конца на другой.

Помню, как меня поразила рязанская река Вожа, на которой русские войска разбили татарского мурзу Бегича. Перед битвой на Куликовом поле Дмитрий Донской приказал навести мосты для переправы через Дон, чтобы иметь за спиной полноводный рубеж. Как-то проезжая по тем местам на машине, я обратил внимание на водоёмы, и меня поразили реки, которые даже и не реки, а заболоченные речушки, их коровы могут перейти, не замочив живот.

Жизнь приходила сюда, на это ромашковое поле, и уходила. И вот опять в новом обличье. Что я есть на этой земле? Всего лишь маленькая частица. Особенно остро ощущалось это в кабине самолёта. Земля в одну сторону, кабина – в противоположную. Я пытался внушить себе, что я не тварь безответная. И каждый раз, просыпаясь, я благодарил Господа нашего за то, что дал мне счастье встречать рассвет, видеть солнце, слушать, как рядом несёт свои воды река, как в августовскую воду тихо и неспешно слетает жёлтый лист, и течение уносит его, вместо плотов и брёвен, своего нежданно упавшего с небесной высоты попутчика, который, доверившись воде, маленьким желтым парусником поплыл к другим землям и морям, как это было и сто, и тысячу лет назад.

Бегущая вода приятно освежала, тёплое, ещё летнее солнышко, облокотившись на затылок, улеглось мне на спину. Время от времени я поглядывал в сторону бревенчатого забора, угол которого почему-то напоминал мне казацкий острог.

Вскоре появилась и натура. Но не оттуда, откуда я ждал. Из бревенчатой стены острога со стуком упало одно бревно, за ним другое. Из открывшегося проёма первым на гнедом жеребце выехал Коля. Глянув на него, я чуть не свалился с камня. Зная, что придётся позировать, Речкин надел на себя тёмно-зеленую, с мелким рисунком спецназовскую куртку, видимо, оставшуюся ещё со времён службы в армии, и напялил на голову форменную фуражку лесника. «Всё на месте, не хватает только бронежилета и ружья», – подумал я, пытаясь скрыть улыбку. А следом был парадный выезд маленького ковбоя. В белой блузке, поверх которой был синий фартучек на лямках, волосы заправлены под желтоватую, сделанную из бересты, огромную шляпу, которую, как я выяснил позже, выкроил и сшил длинными жгутами из корней тальника Речкин. Но это ещё не всё! На шее у Глаши был повязан красный, похожий на пионерский галстук, платок. Не теряя времени, я стал быстро набрасывать цветными мелками сидящую на лошади девушку. Несколько раз я просил её слезть и вновь сесть на лошадь, пару раз по моей команде она проскакала мимо меня. Я видел, что ей нравится вся эта канитель с рисованием, ведь всё это затеяно для неё одной. Разогнав лошадь, она неслась мимо, выставив вперёд плечо, из-под острого обреза шляпы строила мне глазки, затем вновь возвращалась и медленно наезжала на этюдник или, сорвав с головы шляпу и разбросав по плечам волосы, уносилась прочь. Наконец, видимо, устав, спрыгнула с лошади и, надув губки, присела на пенёк и с серьёзным, немного грустным выражением лица стала смотреть на тихое, почти неслышное течение реки.

– Всё, побаловалась, и хватит! Надо покупать Умку. – И начала доставать из сумки шампунь, щётку, скребок, прихватив стоящее на земле ведро.

Глаша завела лошадь в реку, помахала рукой Речкину, который чуть ниже по течению, за кустами, освободившись от камуфляжа, поливал водой лошадей и расчёсывал металлической щёткой их мокрые бока. Я продолжал раскрашивать и уточнять свои наброски и не видел, как сзади из-за кустов верхом на лошади появился лесник и, неожиданно хлестнув плёткой, погнал её в мою сторону. Заслышав топот, я оглянулся: прямо на меня, фыркая, выпучив огромные глаза, летело косматое чудовище, но в последний момент лошадь, точно испугавшись и едва не задев меня, вильнула в сторону, окатив вспененной копытами водой.

– Ты чего, сдурел?! – закричал я, стряхивая с холста брызги.

Пролетев мимо, Старухин оглянулся и, подняв коня на дыбы, развернул его и снова погнал в мою сторону.

«Да он пьян!» – мелькнуло у меня в голове, а пьяному, как известно, море по колено.

Поигрывая бичом, лесник подъехал ко мне: «Ты чё-то сказал? А ну, повтори!»

Я положил коробочку с красками на валун, прикрыл её тряпкой и направился к лошади.

– Стой! Стой, тебе говорю! – кривя лицом, взвизгнул лесник и ударил бичом по воде. Прижав уши, лошадь под губастым прянула в строну.

Краем глаза я увидел, что к нам прямо по воде, шлёпая резиновыми сапогами, ругаясь и матерясь, бросился Коля. И тут откуда-то из-за кустов на полном скаку вылетела Глаша. Вспенив и разбрызгивая воду, Умка влетела между нами, отделив меня от сидящего на коне лесника, и я увидел, как в замедленной съёмке, конь под ним резко присел на задние ноги и в воздух взлетели резиновые сапоги губастого. Перевернувшись через голову, лесник мешком шлёпнулся в воду, не понимая, что произошло, начал протирать глаза и шлепать по воде руками. Тут подбежал Речкин, схватил его за шиворот и несколько раз окунул головой в Ушаковку, но, услышав щенячий визг, отпустил занесённую для расправы руку.

– Пей, да знай меру! – стал наставлять Коля лесника. – Захотел получить медаль? Я тебе столько медалей наставлю, бодяги не хватит!

Росомаха

Собрав этюдник, я попрощался с Глашей и Колей и пошёл домой. Пьяная выходка лесника огорчила. «Дураки на свете не перевелись, и не переведутся», – думал я, шагая по теплой траве босыми ногами и вспомнив летящую на Умке Глашу, вдруг ощутил на лице не привычную для себя затаённую улыбку, такого со мной давно не случалось.

Подходя к деревне, увидел у высоких ворот, за которыми была усадьба Росомахи, как из подъехавшего чёрного блестящего «опеля» с разноцветными бумажными пакетами вышла по-городскому одетая молодая женщина, коленкой прикрыла дверцу и, как старому знакомому, улыбнулась мне.

– Как вам в наших краях? – поинтересовалась она, поглядывая на мои босые ноги. Поймав её взгляд, я вытащил из пакета резиновые калоши и сунул в них ноги, про себя отметив, слово «наших» не распространяется на меня, по всей видимости, я здесь стал одним из очередных приехавших из города дачников.

– Ничего, жить можно, – пожав плечами, ответил я.

– Конечно, здесь рядом нет Байкала, но дорогу скоро достроят, час езды – и ты в Голоустном, – и с неким оттенком артистизма вздохнула: – Люди здесь простые, грубоватые, каждый живёт сам по себе, за своими стенами и заборами.

– Что поделаешь, лесной кордон. А люди, они везде одинаковы.

Я догадался, что передо мной стоит та самая Росомаха, о которой так много говорили в деревне. Голос у неё был мягкий, приятный и, как иногда говорят, грудной. Была она из тех, про которых говорят, приятная во всех отношениях женщина.

– Ну не скажите! Когда я впервые приехала сюда, увидела ромашковое поле, послушала рассказы о прежнем житье-бытье, у меня возникла мысль построить здесь усадьбу, но не в деревенской черте, а чуть поодаль, места здесь много. У меня были планы – здесь, на берегу Ушаковки, поставить охотничий домик, эдакую маленькую гостиницу, где можно было бы переночевать, поесть, развлечься и отдохнуть от городской суеты. Ехать туда, где ногу поставить негде, где всё затоптано и забросано пивными банками, окурками, пластиковыми пакетами, нет, это не по мне! О вас я уже наслышана, вы живёте на бывшей даче Шугаева. – Помолчав немного, продолжила: – Я его знала. Он наш, мензелинский, из Татарстана. Одно время Вячеслав вёл телевизионную передачу «Книжная лавка». Особенно запомнился мне его рассказ, как они с Александром Вампиловым на подмосковной даче встречались с Твардовским. Шугаев прочитал тогда стихи Твардовского про его маму и как её хоронили. Меня даже слеза прошибла. – И, видимо, желая сделать мне приятное, добавила: – Мне Глаша про вас все уши прожужжала! Да что мы здесь стоим? Давайте зайдём ко мне, выпьем кофе, поговорим. Как-никак мы теперь соседи. Глаша показывала ваш рисунок. Вы где учились?

– В лётном училище.

– Там что, учат рисованию?

– Там учат летанию. А это у меня хобби. С детства. Когда заходил в магазины, смотрел кисти, краски и почти всегда покупал. А вот писать не было времени. Теперь решил наверстать упущенное.

– Неплохо для начинающего. Можно, я сделаю вам предложение. Ко мне сюда приезжают гости, отдохнуть, поохотиться, посмотреть на деревню. Они бы с удовольствием купили свои портреты.

– Спасибо. Но я не фотограф.

– А я этого и не говорила! – сказала Аделина и нажала кнопку на воротах. – Свои, свои, открывайте! – проговорила она в домофон.

Сверху на столбе я заметил глазок видеокамеры.

Хозяйский дом был двухэтажным, неподалёку от входа – полукруглая стеклянная теплица, за нею гараж, баня, ещё какие-то хозяйственные постройки. Длинная, сложенная из пилёного бруса конюшня стояла чуть в стороне. Я знал, что Коля почти каждый день вычищал из неё навоз, который с удовольствием покупали приезжающие из города дачники. Я уже знал, что для лошадей были отдельные ворота, из которых можно было попасть прямо на берег Ушаковки. Я вспомнил, что на этом месте здесь когда-то было поле, ставились копны и паслись лошади, а у дороги, под огромной крышей, была пилорама, она стояла и сейчас, отгороженная от усадьбы высокими бетонными плитами. Глянув на высокие бревенчатые стены, возведённые вокруг усадьбы, я почему-то подумал, что полевому или таёжному ветру нелегко с ходу взять это препятствие, за которым всё было другим и нездешним: стриженная под бобрик газонокосилкой лужайка, которая поливалась механическими разбрызгивателями (подобную мне впервые довелось видеть на Аляске), не привычные для деревни огромные розы и гладиолусы, и стриженая, завезённая сюда южная туя, живым забором отделяющая лужайку от выложенной цветной плиткой дорожки к крыльцу.

Когда мы шли в дом, автоматически начали зажигаться лампочки и после прохода гаснуть. У порога я снял свои калоши, Аделина Рафкатовна еле заметно улыбнулась.

– Да что вы? Можете не разуваться, – сказала она и, достав мягкие кожаные тапочки, предложила надеть их. Затем провела меня в просторный и не привычный моему глазу зал. На больших, по деревенским понятиям, окнах была падающая от самого потолка до пола снежная тюль, по краям которой были утянутые в талии, точно барышни на балу, зелёные шторы. В углу стоял большой плазменный телевизор. Пол был застелен паркетной доской, для деревни невиданное дело. Я почему-то вспомнил свой, собранный из толстых деревенских плах пол, подумал. «Что ж, за каждым забором в Добролёте существовало собственное представление о счастье и достатке».

Со слов Веры Егоровны, я знал, что для прислуги был выстроен отдельный домик, в нём жила привезённая из города семья, полная, с подозрительными глазами женщина и молчаливый, одетый в военную спецовку её муж.

– Кофе, чай? – спросила Аделина Рафкатовна.

– Лучше чай.

– Чёрный или зелёный?

– Мне всё равно.

Молчаливая женщина подала нам чай. Я стал разглядывать комнату. Даже сравнивать её со своим житьём не было смысла. На стене в дорогой оправе висели картины известных художников. Нашёл знакомые мне полотна Владимира Кузьмина, Владимира Осипова, Алексея Зверева, отдельно висел постер с картины Эль Греко «Гибель жреца Лаокоона и его сыновей».

Поймав мой взгляд, Аделина Рафкатовна сказала, что сюда она приглашает художников, они живут за её счет, ходят на пленэр, пишут картины и некоторые оставляют в качестве подарка.

– Как могу я поддерживаю наших замечательных художников, времена сейчас для творческих людей сложные, цены за краски, холсты задрали выше небес, – сказала Аделина Рафкатовна. – Сегодня они буквально выживают.

Скажите, а какие холсты вы используете?

– Льняные, хлопковые, синтетические, иногда дээспэ, – признался я. – Некоторые наброски делаю на ватмане, а дома переношу на холсты. Краски китайские, ленинградские. Вы правы, сейчас всё дорого. Самые дорогие – крупнозернистые льняные холсты, их ещё репинскими называют. Да вот, на таком холсте одна из последних работ. – И я показал ей наброски, которые сделал на реке, ещё до наскока лесника.

– Ой, да это Глашка! – воскликнула Аделина Рафкатовна. – Похожа. Знаете, мне ваша работа напомнила малоизвестного ныне Николая Фишина, его работу «Маленький ковбой». Он эмигрировал в Америку. Очень даже неплохо. – Аделина Рафкатовна сделала паузу. – Я её у вас возьму. Пятьсот долларов, пойдёт?

Я даже вздрогнул от такого быстрого предложения, с которым оно было сделано. Таких денег мне никто и никогда не предлагал.

– Вы знаете, картина ещё не готова, – немного помедлив, ответил я. – Мне ещё над ней работать и работать.

– Воля ваша. – Хозяйка не стала меня уговаривать и обвела рукой комнату: – Я гостила у брата в Штатах и кое-что подсмотрела и приспособила под наши реалии. У нас всё не так, всё не устроено. Живем одним днём. Даже своё жилье обустроить не можем. А время пролетает, уходит, как песок сквозь пальцы. Его не воротишь. А потом одни вздохи, куда всё ушло?

– Ну, если мерить по американским лекалам… У них своё, у нас тоже есть что показать.

– Вот-вот, и я о том же! Включите телевизор. Те, кто умеет смотреть вперед, отдают детей в школы с английским уклоном. Вкладывают деньги и средства в своих детей, А это самое верное вложение. Государству же нет никакого дела до нас с вами. На конкурсах наши дети поют не на русском, а на английском, фильмы иностранные, новые словечки, всё на западный манер. Что своего-то? Существует такое понятие, как «качество жизни». Надо жить не в хлеву и навозе, а в благоустроенном доме. – Аделина Рафкатовна выпрямилась. – Хочу развивать здесь туристический кластер, а в этом зале, – вновь обвела рукой комнату, – сделать выставку художников и народных промыслов.

– Так привлеките Речкина, – сказал я. – Он много может. Делает из бересты туески, шкатулки, сумки, плетёт лапти, даже ковбойские шляпы изготавливает.

– К сожалению, он, как и все здешние, выпивает.

– Но ума-то не пропивает, как этот лесник.

– Вы имеете в виду Старухина? – спросила Аделина Рафкатовна. – Знаете, каждому овощу – своё место. Коля хорошо знает и любит коней. Поскольку другого в этой Раскулачихе, кто бы мог подковать лошадей, не осталось. Ещё он разбирается в тракторах. Но я боюсь, напьётся, сядет за рычаги и кого-нибудь задавит.

– Аделина Рафкатовна, я слышал, что Речкин хочет построить часовню и назвать её в честь своего деда.

– Речкин и церковь! Вы шутите? – рассмеялась Аделина Рафкатовна. – Он с похмелья и не такое скажет. Здесь одного желания мало. Нужен проект, деньги, фирма, которая взялась бы за это дело. Одно время он приставал ко мне со строительством мельницы. Теперь очередной заскок. Скажите, может нормальный человек держать в своём доме чучело медведя? Я ему предлагала купить его у него. Мы бы сделали музей чучел зверей, обитающих в наших краях: рыси, лисы, волка, оленя, кабарги, белки, соболя… Но Речкин отказался. С ним одни скандалы. Недаром говорят, в каждой деревне должен быть свой, как бы вам точнее сказать, недоношенный больной ребёнок.

– У него была непростая судьба, – заступился я за Колю.

– Здесь и других не баловали. Но вросли в землю и выжили. Кто не смог, уехал. Человек без земли, что перекати-поле, куда подует, туда его и понесёт.

Слушая её, я пытался понять, почему одни могут поднять дело, даже в таком заброшенном месте, как этот лесной кордон, а другие живут тем, что Бог подаст. Мне нравилось, что Аделина Рафкатовна, не прячась, говорит мягко, но прямо всё, что думает.

– Народ здесь вроде бы с виду простой-простой, но у каждого своё прошлое. И оно даёт о себе знать. Вы, наверное, заметили, что каждый держит по нескольку коров и бычков. Таких налогов, как были в советское время, нет. И полиции здесь нет, налоговой службы, даже за свет люди не платят. В общем, закон – тайга, медведь – хозяин. Но друг за другом следят почище любых спецслужб. Прошлой осенью в лесочке, неподалёку от дороги, застрелили и увезли деревенского бычка. Кто сделал, неизвестно! А нынче у меня пропала лошадь, ахалтекинка. Мне за неё «лендкрузер» предлагали. Я вызвала следователей из города, да и местные егеря пытались помочь. Но воз и ныне там. Пришлось завозить сюда сторожевых собак, для них мы поставили будки на углах. Теперь живём, как в лагере. Сами себя запрятали за стенами и заборами. Чего только для местных я ни пыталась сделать! Открыть магазин, аптеку, фельдшерский пункт. Теперь вот художественную галерею…

– Начнёте для местных экскурсии водить?

– Не жить же отшельниками! Это не для демонстрации, это для просвещения. Чтобы исчезло это страшное, доставшееся нам от прежних времён название – Раскулачиха! Только Речкин, внук раскулаченного, мог вдруг запеть, что кулаки на него разобижены, на счастливую долю его! Я про себя подумала, уж не меня ли он имел в виду?

– Да что вы, это же песня! – улыбнулся я. – Коля в армии был танкистом, здесь, на кордоне, он сел за трактор.

– Скрыться от самого себя невозможно, даже в кабине трактора, – поджав губы, сказала Аделина Рафкатовна. – Навязывание своих правил – это неуважение чужих границ и чужой воли. За это всегда приходит расплата.

– Да, порядки здесь жесткие, – усмехнулся я. – Могут обрезать свет, наехать конём. Так, случайно. Если не могут взломать дверь, залезут через окно. Связать и бросить в подвал. Чуть что, хватаются за ружья. Куда там Техасу или Айове!

– Dura lex, sed lex – суров закон, но закон. Что нам здесь мировых судей держать? Говорят, через страдания приходит понимание. Я ещё раз повторюсь. Пусть каждый делает своё дело, – подытожила Аделина Рафкатовна.

Когда люди переходят на латынь, продолжать разговор ради разговора не имеет смысла. Судье полагается вершить суд, а не создавать право, говорили римляне. Мы друг друга поняли, сверили часы, пора бы и откланяться. Видимо, Коля Речкин начал выпрягаться, она это почувствовала и связала это с моим появлением в деревне. Поэтому и пригласила к себе, чтобы в непринужденной обстановке, за чашкой чая посмотреть, что за художник объявился в её Раскулачихе. Провожая меня, Аделина Рафкатовна по пути срезала несколько больших красивых роз и подала мне.

– Было приятно с вами познакомиться, – сказала она, глядя мне в глаза. – Если вам что-то понадобится, обращайтесь. А у роз молоточком разбейте кончики стеблей и поставьте в воду. Они долго простоят…

– Спасибо!

Прошли лета, и всюду льются слезы…

Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…

Как хороши, как свежи ныне розы…

– Игорь Северянин? К месту, – похвалила меня Аделина Рафкатовна и, открывая обитую металлическим листом калитку, вздохнула с какой-то непонятной обречённостью: – Как мало людей, с кем здесь можно поговорить! Скоро начнётся учебный год, все разъедутся, и Добролёт задичает. Мы уже взяли Аглае билет. Она выиграла грант, ей пришёл вызов. Наш маленький ковбой будет учиться и набираться уму-разуму за океаном в университете Северной Айовы. А Коля Речкин опять запьёт. Его не остановишь. Да, совсем забыла. Спасибо за лайку, я имею в виду Тунгуску. Мне наш лесничий Фомич всё обещал. Но хорошую собаку здесь сыскать трудно.

– Тунгуска не станет сторожевой собакой, – сказал я. Её нельзя держать дома или на привязи.

– Как и Речкина, – пошутила Аделина Рафкатовна. – Уж он-то знает, как с собаками поступать.

Змеиная гора

Отпуск мой закончился в сентябре, я уехал в город, где меня ждала работа. Возвращаясь из рейса, подлетая к городу, я отыскивал Добролёт, крохотную жёлтую точку недостроенной бани и непривычно мелкую, огороженную забором усадьбу Аделины Рафкатовны. Я знал, что Глаша, как она и говорила, уехала учиться в Айову. К Новому году от неё пришло письмо со штемпелями и марками на английском языке. В письме оказалось несколько фотографий Глаши с её новыми американскими друзьями, а к ним приложены летние снимки. На одном из них мы были вместе: я верхом на Умке, а она – на вороном Угольке. А ещё на одной фотографии был вид деревни со Змеиной горы. Ровным ученическим почерком она поздравляла меня с Новым годом, просила передать привет Коле Речкину и сообщала, что очень скучает и обязательно прилетит погостить на зимние каникулы. Больше от неё сообщений не было.

После зимних школьных каникул я приехал в Добролёт, и первой новостью, которую мне сообщил Хорев, было то, что потерялся Коля Речкин.

– Ушёл в тайгу промышлять соболя и не вернулся. Такое и раньше за ним водилось. Чего взять с лесного бродяги! Прошёл месяц-другой, все охотники вышли из тайги, а его нет. А потом кто-то сказал, что из тайги прибежали собаки. Милка и Дружок. А самого нет. Промысловики нашли зимовьё, в котором должен был остановиться Речкин. А там пепелище. Наткнулись на сгоревшую «тозовку». А неподалёку обнаружили ружьё, двухстволку двенадцатого калибра, в стволе был всего один патрон. Но самого Речкина не нашли. А вот собаки прибежали. С ними прибежала Тунгуска. Коля её взял для вольной нататаски. Она сейчас у Рафкатовны… И здесь я припомнил, что перед отъездом в город Коля сообщил, что от Шугаева ему пришло письмо, в котором тот просил добыть для его новой молодой московской жены баргузинских соболей.

– Да мне это как два пальца об…ть! – прищурив глаза, похвастал Речкин. – Нынче год урожайный, ореху много. Значит, и соболь есть…

Хорев помолчал немного и, вздохнув, добавил: – Жил – грешно, помер – страшно! Чё счас рассуждать, кого-то обвинять – смерть причину найдет.

Я прислушался к голосу Хорева, стараясь понять, что в нём больше – сочувствия или осуждения. Всем было известно, что друзьями, товарищами и даже соседями с Речкиным они не были, каждый жил своей жизнью.

Вера Егоровна предложила переночевать у них, поскольку натопить и прогреть мою дачу в сорокаградусный мороз было невозможно. Я разделся, достал из рюкзака бутылку «Столичной», которую прихватил специально для Коли, жестяную коробку с индийским чаем и банку мёда, который специально взял для Веры Егоровны.

– Как-то всё неожиданно случилось, – накрывая на стол, говорила Вера Егоровна. – Вроде токо что был здесь, вышел на минуту – и нету больше. Да его и не сильно-то искали. Аделина за него переживала, для неё он был и швец и жнец и на дуде игрец.

– Скорее всего, спалил зимовье, – выдвинул свою версию Хорев. – Он и на Бадане чудил, дайче спалил несколько домов, даже свою задницу не пожалел. А морозы, как и сёдни, под сорок. Замёрз где-то по дороге или попал в лапы шатуну. Я тут встретил Рафкатовну. Разговор зашел про Речкина. Она была очень расстроена и даже напугана. Сказала, такого работника ей не сыскать.

Хорев начал расспрашивать меня про московские новости, я кивнул на шумящий в соседней комнате телевизор:

– Все новости там. Кто женился, с кем развелся, можно узнать из ящика. Все новости, все сплетни оттуда.

– А как там Шугаев? Не собирается в наши края?

– Живет, конечно, вспоминает Добролёт, – сказал я. – Сейчас он ведет на московском телеканале «Книжное обозрение».

В домашнем тепле под треск горящих в печи сосновых поленьев мы помянули Колю, Вера Егоровна со вздохом посетовала:

– Кто нам теперь дров привезет? Никто! Никому до нас нет дела.

«Что ж, у каждого есть своя причина пожалеть Колю», – подумал я, ещё не до конца осознав свалившуюся на меня горькую новость. Был человек – и на тебе: нет его! И больше никогда не будет, исчез, испарился, будто и не было его вовсе.

Постелили мне в горнице, на тёплой и мягкой перине. Провалившись в её глубину, я пустился в свои воспоминания, как Речкин отыскал нас в тайге, как они вместе с Глашей, принаряженные, выехали на лошадях к Ушаковке, крик пьяного егеря, занесенную над ним руку Коли, действительно все было рядом, как в книжке с картинками, только взять и отлистать страницу обратно. И в конце последней я вспомнил, как уезжал из Добролёта в город.

На выезде из деревни я увидел Колю, который выгнал пасти на луг Росомахиных лошадей. Сам он был верхом на Угольке. Был тихий, теплый сухой день, примятая солнцем летняя трава пожухла и потеряла свою свежесть, кое-где меж придорожной полыни уже проглядывала серебристая паутина приближающейся осени. Точно ожидая от Речкина какой-то команды, размахивая хвостами, табун держался кучно, перемещаясь вдоль дороги в сторону ближайшего леса. Когда я, проезжая мимо, махнул Коле рукой, он вдруг поднял Уголька на дыбы и, гикнув, поскакал рядом с машиной. И весь табун полетел вслед за ним. Рубашка на Колиной спине вздулась, он, скаля зубы, что-то кричал не то мне, не то лошадям, а может быть, просто хотел в этот момент взлететь вместе с ними в небо…

Утром, встав пораньше, я, пробивая глубокий снежный след через школьную площадку, зашёл к себе на дачу, постоял у книжных полок, глянул на стоящую на подоконнике стеклянную банку, из которой, согнувшись, торчали засохшие стебли подаренного мне Аделиной Рафкатовной букета роз, на полу под окном ждал моего возвращения этюдник, за ним, прислонившись к стене, выглядывал холст с летящей на лошади Глашей. От этого незаконченного рисунка у меня потеплело на душе, точно меня вновь окатило летней речной водой. Я вспомнил лёгкий её смех, свой первый вечер в этой школе, бродячие по стенам тёмные тени и вздохнул. В комнате было до звона в ушах тихо и пусто, время здесь остановилось и замерло до весны. «Остаётся одно – сесть и попытаться написать тишину», – подумал я, припомнив Глашин вопрос у костра.

Как это бывало в детстве, я попытался согреть комнату паром изо рта, дыхание вышло тихим, длинным и неслышным. Затем, похрустывая замерзшими унтами по окрашенному полу, подошел к полке, отыскал книгу Шугаева «Зима в Пахре», сунул её в карман, ещё раз обежав взглядом голые стены, лежащие у печки наколотые дрова, и неожиданно натолкнулся на патефон. Порывшись в стоящим на полу фанерном ящике, я нашел пластинку с песней Владимира Трошина «Тишина», затем открыл у патефона крышку, достал ручку, завел пружину, и через несколько секунд в комнате зазвучал мягкий, теплый рассказывающий о чьей-то нелёгкой судьбе голос Трошина:

Ночью за окном метель, метель!

Белый беспокойный снег,

Ты живешь за тридевять земель

И не вспоминаешь обо мне…

Дослушав песню, я закрыл крышку патефона, запер за собой морозную тишину, вышел за ворота и неспеша прошёлся по опустевшей и, как бы присевшей под снегом, деревне, чтобы подняться на Змеиную гору. Уже на вершине я почувствовал, как в горле начал кататься холодок свежего и колкого, точно просеянного морозом, воздуха, про который деревенские, смеясь, говорили: «Такой лезет в рот колом», – и усмехнулся, такой, пожалуй, и чаем не согреешь. Ощущая толчки своего растревоженного подъёмом в гору сердца, я остановился на краю обрыва и глянул вниз. Сверху прикрытая свежевыпавшим снегом деревня показалась мне холодной, чистой и пустой. Расчётливая зима оставила для себя всего лишь две краски, чтобы тёплые дымки печных труб удержали на весу тяжёлое зимнее небо и застывшую на время эту забытую Богом землю. Уже без Коли. Внизу, у самой подошвы горы, где, скатившись с горы, дорога выпрямляла идущую вдоль Ушаковки в сторону города коротенькую деревенскую улицу, всё так же без единой помарки закутанный в белое одеяло стоял Колин дом. Глянув через левое плечо, чуть ли не под ногами обнаружил висевший на длинных прогнутых канатах заснеженный мостик. Я попытался представить, где и в каком месте сегодня, сейчас, находится Николай Речкин или его широкая, непонятая многими, бродячая душа. Откуда-то из самой глубины души, с самого донышка, до меня донесся его хрипловатый голос:

На висячем мостке над речушкой

Целовал я любимой веснушки…

Санзадание

Сообщение о санзадании поступило к обеду. Дав команду готовить самолёт к вылету, мы со вторым пилотом Василием Долгих проконсультировались с синоптиками. Ознакомив нас с прогнозом погоды, они кроме метеорологических карт показали нам спутниковые снимки, на которых можно было разглядеть, что холодный снежный фронт от Саян захватил Иркутск и быстро смещался на юг, к озеру Байкал.

– Будьте внимательны и не суйтесь в облака, возможно обледенение, – предупредила синоптик и тут же добавила: – Но к вечеру должно пронести, мороз усилится, и видимость будет хорошая.

– И на том спасибо! А облака мы потихоньку, бочком-бочком, обойдём, проскользнем мимо, – пошутил я, и, подписав у диспетчера задание, мы пошли к самолёту. Прикрыв лицо меховым воротником, я сразу же понял, что с погодой нам не повезло, ветер качал тополя, рвал с трубы котельной дым и разносил его над заснеженным аэродромом. На дворе стоял январь, середина зимы, другой погоды в это время года трудно было ждать. Возле самолёта уже стояла «скорая помощь», бригада медиков со своими походными с красными крестами сумками.

– Клавдия Васильевна, – представилась невысокого роста молодая женщина. – Если что надо уточнить, я здесь за старшую. – И, ещё раз глянув на меня с некоторым удивлением, протянула: – О-о-о! А мы с вами уже летали!

– Да, я вас помню, – ответил я, вглядываясь в миловидное лицо врача.

– Значит, летим в Байтог… – не то спросила, не то утвердительно сказала старшая. – Криминальный аборт. У больной большая потеря крови. Вот, пришлось брать с собой целую бригаду: гинеколога, реаниматолога, терапевта и других специалистов, да ещё кучу медицинских препаратов и оборудование. Вот такой у нас сегодня выдался праздник!

– Клавдия Васильевна, посадочной площадки в Байтоге нет, – хмуро предупредил я. – Конечно, лучше бы туда лететь на вертолёте, но они все в разлёте.

– Что ж, придётся садиться, как у вас это говорят, с подбором, – спокойно сказала врач, – вы же опытный лётчик. – Клавдия Васильевна тихо и как-то по-женски засмеялась: – Так что придётся вам отдуваться, вернее, постараться за всех.

После такого, прямо скажу, комплимента я подтянул живот и выпрямил голову, точно мне только что прицепили на грудь медаль. Да, действительно, мы уже не один раз встречались с ней. Вывозили обгорелых, покалеченных, изуродованных детей и взрослых из самых отдалённых посёлков и заброшенных деревень. У каждого была своя задача, своя работа – прилетели, сели, а дальше расходились, разъезжались по своим домам и делам. Как-то совершенно случайно я узнал, что почти девчонкой, после окончания мединститута, Клавдии Васильевне пришлось прыгать на парашюте в тайгу, где упал и сгорел самолёт и надо было срочно спасать людей. До этого она даже в глаза не видела парашют и не знала, как с ним обращаться. Но она не испугалась и прыгнула. И многие удивлялись, почему же она не стала искать себе место поспокойнее и потеплее. Со временем, оглядывая свою лётную работу, я с некоторым удивлением заметил, что почти не помнил тех людей, которые садились в мой самолёт. Ну, может быть, в первом моём полёте в качестве второго пилота запомнилась молоденькая учительница, которая везла с собой в сумке парашют, мы тогда даже тогда шутили, мол, полетела спасать народное образование в далёком северном посёлке Жигалово. Но и она через какое-то время, отработав свой срок, вернулась обратно на постоянное жительство в большой город. И таких перелётов становилось всё больше и больше, отток жителей из отдалённых сёл и деревень с каждым годом только увеличивался. Как и частота вызовов по санзаданиям в какие-нибудь полузаброшенные посёлки и деревни, до которых добраться можно было только на самолётах и вертолётах. По необходимости мы брали на борт нейрохирургов, травматологов, акушеров и прочих специалистов. Но вот чтобы так сразу везти целую бригаду из семи человек, мне не доводилось!

«До Байтога было больше ста километров. Час туда, час обратно, – подумал я. – Ну, ещё часа полтора, чтобы разобраться с больной». Быстро посчитав, я решил, что обернёмся и сядем в городе до захода солнца.

После взлёта на высоте шестисот метров мы попали в сплошную облачность, увернуться и проскользнуть мимо неё боком, как я обещал синоптикам, не получалось, и я решил продолжить полёт по приборам. И сразу же заметил, что на передних кромках крыла и на самолётных расчалках появились ледяные полоски.

Предупреждение синоптиков подтвердилось, надо было или возвращаться, или запрашивать для продолжения полёта другой эшелон. Но неожиданно облака дали нам волю, винт перестал жевать снежную вату, и мы выскочили на свободную от облачности широкую небесную улицу. Но ненадолго, через некоторое время самолётный винт вновь стал цеплять снежные хвосты, а потом и вовсе мы врюхались в холодную и липкую парную. Меняя режим работы двигателя, я сбрасывал с кромки лопастей нарастающий лёд, и поскольку Ан-2 был не приспособлен для полётов в обледенении, мысленно решал для себя, что по-хорошему, пока не поздно, надо возвращаться. Но в последний момент, когда я уже ввёл самолёт в разворот, чтобы лететь обратно, внизу под нами неожиданно посветлело, и я увидел тёмное пятно. Прибрав газ, мы нырнули в него, как в прорубь. И о-о-о, чудо! Под собой я увидел серые с белыми шапками крыши домов. Так и есть, под нами был Байтог! Как я и ожидал, вокруг домов и огородов годной для посадки самолёта площадки не было. Через село тянулась извилистая с поросшими лесом берегами речушка, по обе стороны которой ютились дома, заборы, копны и сараи. Снизившись, я сделал над деревней круг, отыскал знакомую мне по прошлым полётам приплюснутую, свободную от леса плоскую горушку. Готовясь к вылету, я уже знал, что если садиться с подбором, то только на неё. И, как бы в подтверждение моих размышлений, увидел при выезде из деревни запряжённую в сани лошадь и идущих за нею людей. Завидев самолёт, они начали размахивать руками, показывая, что больная на санях и что они по лесной просеке будут двигаться в сторону пригодной для посадки поляны. «Снегу навалило, долго будут ползти, – прикинул я.

Но садиться на дорогу, по которой шла лошадь, было нельзя, мешали торчащие там и тут крепкие сосны, берёзы и столбы. Я довернул нос самолёта в сторону плоской горушки и неожиданно обнаружил, что площадка занята – разбивая и разрывая копытами снег, на ней расположился лошадиный табун. Это было знакомо, буряты зимой обычно выгоняли лошадей на продуваемую ветрами малоснежную плоскую поляну, где они переходили на подножный корм. Снизившись, я прошёл над стадом, пытаясь отогнать его в сторону. Лошади шарахнулись от снижающегося самолёта и, отбежав чуть в сторону, задрали головы и стали смотреть на пролетающую машину. Сделав несколько заходов, я всё же отогнал животных к краю поляны, плюхнулся самолётными лыжами на снег и на пробеге вдруг с ужасом увидел, как нам наперерез, с развевающейся гривой, несётся белая лошадь. Чтоб не врезаться в неё, я зажал тормозную гашетку, но для металлических лыжных гребёнок, скользящих по свежевыпавшему снегу, это было всё равно что расчесать редкие волосы расчёской. И тут навстречу выскочила ещё одна лошадь. В последний момент я шуранул левую педаль до упора, самолёт, едва не задев лошадь крылом, сделал крутой, под 90 градусов, разворот и боком заскользил к обрыву. Я вновь зажал тормозную гашетку и добавил газу. От обдувки винтом мой аэроплан наконец-то сжалился над нами и, развернувшись на 180 градусов, остановился. Быстро убрав газ, я выключил двигатель и опустил руки на колени и, собираясь с силами, пытался унять гулкие толчки сердца. Долгих открыл входную дверь, и бригада врачей вышла из самолёта и стала разглядывать чистый снег, лошадей. Клавдия Васильевна тут же поинтересовалась, где машина, на которой их отвезут в село.

– Отсюда до посёлка километра четыре, – проинформировал я, – машин здесь нет, есть только лошади, но и они дикие, бросаются под винты.

– А что, поближе сесть было нельзя? – не обратив внимания на мою шутку, спросила она.

– К сожалению, у нас не вертолёт. Да там, как и здесь, всё занято, заборами, домами, лошадьми. И тайгою. А на неё не сядешь. – Вновь я попытался пошутить.

– Жаль, что вы не вертолётчик, – улыбнулась Клавдия Васильевна и, помолчав, спросила: – И что вы нам предлагаете? У нас сумки, баллоны, растворы и прочее. Всё поднять невозможно. Да вы возьмите попробуйте!

– Придётся ждать… – Оглядев сумки, я медлил с ответом – не объяснять же ей, что самолёт перенёс нас в прошлую эпоху, где всё как было, так и есть по сей день, несмотря на пролетающие над головой межпланетные станции и метеорологические спутники. Летая вот по таким таёжным деревням, она и сама должна была знать, что здесь и свет иногда дают по выдаче, да и то по вечерам, когда в целях экономии запускают старенький дизель.

– Кстати, к нам уже едут, – попытался я как-то оправдаться и поднять настроение себе и врачу. – Когда заходили на посадку, я видел, больную везут на лошади.

– Хорошо, мы подождём, – ответила врач.

Однако ждать пришлось довольно долго, только через полчаса откуда-то снизу к нам в гору на лошади поднялся на коне бурят в рыжей лисьей шапке.

– Я Коля Хамаев! – вскинув руку, представился он. – Работаю здесь пастухом. Там, внизу, по просеке всё снегом перемело. Лошади по брюхо, она, бедняга, выбилась из сил. Однахо совсем плохо, не хочет идти.

– И что вы предлагаете? – уже у него спросила Клавдия Васильевна.

Бурят молча развёл руками, мол, он бы и рад помочь, но куда попрёшь против природы.

Я забрался на самолёт, прошёл к краю крыла и увидел, что далеко внизу лошадь и вся идущая за нею процессия на полпути от деревни затормозили у кошар.

– Ну, что там? – поинтересовалась Клавдия Васильевна.

– Стоят… – буркнул я, прикидывая, сколько же времени может понадобиться, чтобы им доползти до самолёта. – По такому снегу будут ползти минимум час, а может, и больше.

– Да, кажется, влипли. – Клавдия Васильевна посмотрела на часы и тут же с каким-то почти незаметным укором глянула на меня. Выданный мне аванс бывалого пилота надо было подтверждать, здесь на карту была поставлена моя, да и не только моя репутация. «А что, если прямо на самолёте съехать к кошарам? – подумал я. – А там будет видно, как нам поступать. Семь бед, один ответ!»

– А ну, давайте в самолёт! – скомандовал я. – Мы сейчас потихоньку сами на самолёте спустимся к ним с горки, а там разберёмся. Здесь дорога́, как я понимаю, каждая минута. Коля, назначаю тебя проводником! Показывай нам дорогу к кошарам, но так, чтоб мы не задели деревья крыльями.

Клавдия Васильевна как-то странно, с некоторым удивлением и даже испугом глянула на меня. Коля же, расплывшись в улыбке, вновь по-военному поднёс к шапке руку с кнутом, развернул лошадь, и она, приседая на задние ноги и заметая за собой взрыхлённый снег, начала спускаться в низину. Медики, посмеиваясь, гуськом друг за другом залезли обратно в самолёт и расселись по дюралевым сиденьям.

– Ещё ни разу не катались с горок на самолёте! – пошутила Клавдия Васильевна, пристёгиваясь ремнями. – А вы, коллеги, тоже пристегнитесь, мало ли что!

Я запустил двигатель, подрулил к заснеженному склону и, собравшись с духом в комок, чуть ли не цепляя нижним крылом снег, начал сползать, мне даже показалось, что не сполз, а вдруг ухнул вниз с заснеженного обрыва. Пилотское сиденье подо мною вдруг ушло вниз, а тело – обрело невесомость, оно на миг зависло на привязных ремнях. В этот миг я боялся одного, что самолётные лыжи могут влезть под крепкий снежный наст и, чего доброго, начнёт цеплять несущим винтом землю. Слава богу, обошлось! Обретя привычную жесткость, пилотское сиденье хлопнуло меня за непредвиденный трюк по заднице, я, чуть не задев штурвал, клюнувший вниз головой, успел поймать глазами, что самолёт, подняв фонтаны снега, катит с горы, оставив за хвостом утоптанную табуном снежную поляну. В голове мелькнуло, что забраться обратно на верхотуру к пасущимся лошадям вряд ли получится, но возвращаться было поздно. Подминая лыжами попадающиеся по пути кусты, я вслед за пастухом покатил уже по пологой лощине вниз. Но, не доехав до просеки, пришлось остановиться – прямо перед вращающимся винтом встала торчащая из снега крепкая и высокая берёза! Я аккуратно, чуть ли не впритирку, объехал её и, покачиваясь на снежных застругах, как на волнах, продолжая цеплять нижними крыльями торчащие из снега тонкие кусты, бодренько проскочил узкую часть просеки, выехал на коротенькую полянку, затем объехал толстую сосну и, петляя меж берёз, минут через десять почти уткнулся в закрывающие путь сосны. Пришлось остановить самолёт. Открыв форточку, спросил у Коли, нет ли у него в сторожке топора или бензопилы, чтобы убрать эти деревья. Тот вновь поднял вверх свой тёмный кожаный кнут и утвердительно кивнул головой и по пробитой им же снежной канаве затрусил в сторону близких кошар. Вернулся он скоро, с оранжевой бензопилой и топором. Соскочив с лошади, Коля с первого раза запустил бензопилу, она, точно проверяя остроту и ход металлических зубов, взревела, закрутив цепь, выбросила сизый дымок. Через пару минут мешавшие нам сосенки были повалены на снег. Откуда-то из леса по пробитой снежной траншее пришли мужики и оттащили деревья в сторону. Путь в деревню был свободен. Я добавил газу, и через несколько минут мы благополучно доползли до крайней кошары, возле которой стояла впряжённая в сани лошадь и смотрела на костёр, где был подвешен казан. Развернув самолёт в обратную сторону, я выключил двигатель. Второй пилот спустился в пассажирскую кабину, открыл входную дверь. К самолёту тут же подбежали собаки, подошли люди, среди них я заметил несколько подростков. Почему-то все они были одеты в фуфайки.

– Где больная? – спросила Клавдия Васильевна.

– Она того, малость без сознания, – заявила сопровождающая больную закутанная в платок толстая женщина, по всей видимости, местный фельдшер. – У неё большая потеря крови. До этого терпела-терпела, а как узнала, что прилетел самолёт, отключилась бедняжка.

– Давайте заносите её вон в ту, как это у вас называется?

– Кошара, – подсказал я.

– Да-да, вон в ту деревянную юрту, за костром, где топится печь, – скомандовала Клавдия Васильевна.

Через какое-то время мы узнали, что от потери крови давление у больной 50 на 30 и что ей срочно будут делать переливание крови. Но здесь новая беда: у больной была четвертая группа крови с отрицательным резусом. Такой крови у врачей с собой не оказалось. Стали искать донора. Коля умчался в деревню, и вот она, первая удача, через какое-то время он привёз ещё одного молодого и крепкого соплеменника.

– Солбон! – протянув врачам паспорт, с некоторой гордостью в голосе сказал он. – Там всё, что надо, записано, у меня нужная группа крови!

– Хорошо! Мы сейчас сделаем экспресс-тест, – сказала Клавдия Васильевна. – Ложитесь рядом с больной. – И, поискав вокруг глазами, обратилась ко мне: – Надо бы найти ей под спину валик.

Я вышел из кошары, увидел в пристроенной кладовке наваленные дрова, мётлы, лопаты и стоящий рулон рубероида. Отряхнув его от снежной пыли, я занёс рулон в кошару и показал Клавдии Васильевне.

– Пойдёт, – усмехнулась она.

Её помощницы тут же завернули рулон в серую простынь с кровати пастуха и подложили под спину больной, рядом уложили донора. И через пару минут я увидел, как забегали, засуетились белые халаты. Оказалось, что после укола Солбон потерял сознание. Ему сунули под нос нашатырь, он очнулся, заморгал глазами, оглядывая склонившихся над ним врачей.

– Сделайте ему чай с сахаром, – скомандовала Клавдия Васильевна, – и побыстрее!

Донору налили в кружку чай, добавили сахар, а затем плеснули в кружку немного спирта. Он выпил, щеки у него порозовели.

– Никогда не пил такой вкусный чай, – сказал он, – может, только когда работал в городе на «скорой».

– И кем же вы там работали? – поинтересовалась Клавдия Васильевна.

– Я в гараже машины ремонтировал, – с гордостью доложил Солбон. – Вы бы знали, какие они там все были изношенные и разбитые!

– Чего уж скрывать, знаем, – засмеялась Клавдия Васильевна. – Бывало, едем и не знаем – доедем ли.

– А я-то думал, в санитарной авиации всё путём, всё тип-топ! – дивился Солбон. – На уровне мировых стандартов.

– Да ты посмотри на меня! Такая же изношенная и разбитая, – пошутила Клавдия Васильевна.

– Нет, вы красивая, – тихо поправил её Солбон. – И руки у вас мягкие и добрые.

– Всё! Успокойся, – остановила его врач. – Разговоры и воспоминания оставим на потом. Лежи тихо!

– А можно я стихи почитаю? – попросил Солбон. – Буду тихо, про себя, мне так легче.

– Стихи можно, читай, – разрешила врач.

В огромном небе кружатся орлы,

Не слышно писка суслика степного.

– Что видим, то и поём? – поинтересовалась Клавдия Васильевна. – Ты что, ей родственник?

– Да нет, но мы здесь, в Байтоге, все свои, все как родные, – отозвался Солбон. – Я не буду мешать. Я тихо буду:

Едешь, едешь – степь да небо,

Степь да небо и снега…

Клавдия Васильевна улыбнулась и попросила всех лишних мужчин и женщин покинуть помещение. После необходимой в таких случаях подготовки больной сделали веносекцию, вставив в вену пластмассовую «бабочку», и приступили к прямой перекачке крови. Мы вышли на свежий воздух, огляделись. Кошара, куда занесли больную, оказалась единственно тёплым местом, где обитал Коля-пастух. В других содержали овец. Кошары были собраны вкруговую из толстых жердей и потемневших от времени брёвен и издали действительно напоминали юрты.

– Коля! Надо спилить несколько берёз и сосёнку, – обратился я к пастуху, – а то мы на своём аэроплане отсюда не выберемся.

Коля понятливо кивнул, взял топор, бензопилу; добровольные помощники из местных прихватили канистру с бензином, и мы пошли чистить для самолёта прямую дорогу к горе. Снега действительно было много, по пояс. Пока дошли, вернее, не дошли, а доползли, умаялись так, что сердце колотилось у горла. Лежали на снегу, жадно хватая его губами. Запустив бензопилу, первым делом Коля повалил стоявшую поперёк просеки сосну, затем начали валить берёзы, мужики тут же отсекали ветки. Пастух стал пилить лежащие стволы на чурки. Когда свалили закрывающую обзор берёзу, которую мы, двигаясь вниз к кошарам, на самолёте обогнули по кругу, я вновь, уже хозяйским глазом, оглядел просеку, теперь по ней не только рулить, но и взлетать можно было.

Закончив работу, мы вернулись к костру, который поддерживали местные ребятишки. Приоткрыв крышку казана, Коля велел ребятам подложить ещё дров в костёр. Затем Хамаев решил заглянуть ко мне в кабину, долго рассматривал её, спрашивал, зачем и для чего служат приборы, затем попросился посидеть на пилотском сиденье, а потом, вздохнув, изрёк:

– У вас тут всего понапихано, аж голова разболелась. На коне лучше, простор, свежий воздух, а тут теснота. Вот что, командир, я предлагаю вам похлебать бухлёр с бараниной по-бурятски. Я точно знал, что седня здесь будет много народу, целый казан наварил.

– А это как? – спросил я. – Ты сказал «по-бурятски»?

– Много-много свежей баранины. – И Коля начал загибать пальцы: – Главное, чтоб была на косточке, затем несколько головок луку, морковь, чёрный перец, немного соли, и всё это залить водой. А потом варить, обязательно на костре. Тогда вкус у бухлёра другой. Ешь, ешь – и ещё хочется!

Коля вышел из самолёта, подошёл к дымящемуся казану, поднял крышку, попробовал навар.

– Кажется, в самый раз, – причмокнув, оценил он. – Ну что, можно начинать? – спросил он меня. – Покормим врачей?

– Я здесь не командую, – пожал я плечами. – Надо бы спросить у старшей, её Клавдией Васильевной зовут.

Коля снял с шеста казан, занёс его в кошару и поставил на стол.

– Прошу внимания! – поглядывая на работающих врачей, громко сказал он. – У нас здесь иногда говорят так: «Ешь – потей, работай – мёрзни. На ходу маненько спи, но обеда не проспи!» Однахо прошу к столу!

– Ты это чего раскомандовался?! – прикрикнула на него кто-то из медиков.

– Эхендер хун! Алтан манай эжи. – От волнения Коля перешёл на родной язык, воскликнув: – Ёккарганай! Сёдня же праздник!

– Какой такой праздник? – переспросила Клавдия Васильевна. – Если мне память не изменяет, то Сагаалган празднуют в феврале, а у нас сегодня обычный рабочий день.

– Не обычный, сёдня бо-о-ольшой праздник! – медленно, с расстановкой произнёс бурят. – Сёдня Рождество Христово! – У Коли-пастуха неожиданно это получилось, весело и торжественно.

– Ну, это когда зайдёт солнце… – протянул кто-то из знатоков.

– Предлагаю, кто не занят, может перекусить, – решил я поддержать Колю.

– А то улетите и будете Байтог и меня нехорошими словами вспоминать, – подхватил мои слова Коля. – Подходите, однахо, буду наливать. Чашки и ложки на полке.

Коля подошёл к котлу с половником и стал по очереди наливать всем желающим в тарелки и чашки бухлёр. Поскольку больная была уже в полном сознании и лежала под капельницей, у медицинской бригады появилась возможность перекусить. Я решил помочь Коле и стал поочерёдно подавать им наполненные бухлёром чашки. Клавдия Васильевна подошла к Коле с двумя тарелками. Коля наполнил, и она отнесла эти тарелки сидящим возле стены мальчугану и девочке.

– Это дети вон той женщины, – кивнул в сторону больной второй пилот.

– А где же отец? – поинтересовался я.

– Обычная история. Говорят, она не хотела больше иметь детей от него.

– Да-а-а, дела…

В жизни часто бывает, что всё хорошее и плохое, как сёстры, идут рядом. Случается, что одно есть продолжение другого. Хотела сделать тихо и незаметно, а не получилось. И пошло-поехало! Долго не думая, она убила плод в себе, оборвала зародившуюся жизнь и чуть не погубила свою. «Ковырнула» – так иногда говорят в подобных случаях. И делают это они перед выходными или праздниками, чтобы отлежаться, и после выходных как ни в чём не бывало выйти на работу. Не вышло! Открылось обильное кровотечение, местный фельдшер пыталась помочь, а после обратилась в администрацию, мол, присылайте санитарный самолёт. После звонков в областной центр было решено отправить в Байтог на самолёте бригаду медиков.

А Коля был прав – бухлёр действительно оказался сытным и вкусным. Пообедав, я вышел из кошары, забрался в кабину самолёта, чтобы запустить и прогреть двигатель, а заодно и связаться с диспетчером, чтобы доложить ему обстановку. И неожиданно нам подкинули ещё одну задачку.

– Руководитель полётов спрашивает, можете ли вы остаться в Байтоге с ночёвкой? Вы же знаете у нас не работает ночной старт, – сообщил диспетчер.

«Да! – присвистнул я. – Что они там не знают, что остаться здесь на ночь решаем не мы!»

Я выключил двигатель, вышел из самолёта и пошёл в кошару, чтобы спросить у Клавдии Васильевны, полетим сегодня или останемся здесь до утра.

– Ночевать? Ни в коем случае! – воскликнула Клавдия Васильевна. – Больную надо срочно везти в город. Нам, чтобы управиться, нужен ещё час.

– Клавдия Васильевна! Нам могут не дать разрешение на взлёт. А ночью мы и сами не будем взлетать

– Сколько у нас времени?

– Да его уже давно нет, – хмуро ответил я.

– Потерпите, миленькие, мы скоро управимся!

Вот так, одним словом, Клавдия Васильевна поставила всё на своё место. Здесь уже не я, а она была старшей, и я хорошо это понимал.

Выслушав врача, я вернулся к самолёту, забрался в своё кресло и, поглядывая на часы, включил рацию, доложил, что взлетим с заходом солнца, и добавил: «Прошу обеспечить посадку самолёта!» «Хорошо, мы что-нибудь придумаем», – после небольшой паузы ответил диспетчер.

А вокруг самолёта уже собралось полдеревни. Привезли мужчину с прободной язвой, молодую роженицу с мамой, ещё какого-то парня с застаревшей раной. И, оглядев стоящих возле вынесенного на воздух столика людей, за которым, согревая дыханием пальцы, держащие карандаш, примостилась в белом халате прилетевшая с нами пожилая медсестра, возле кошары неожиданно образовался стихийный медпункт по приёму больных. Таких событий, как прилёт санитарного самолёта, для Байтога стало событием. Вот и пошли-поехали все, кто мог, к кошарам. Ребятишки да и взрослые подходили к самолёту, заглядывали в кабину, расспрашивали, как заводится мотор, тут же сравнивали с техникой, которую хорошо знали: тракторами, машинами, мотоциклами. Было заметно, что особым вниманием у местных пользуется Солбон, он рассказывал, как у него брали кровь, как он внезапно отключился и как ему врачи дали «весёлый» сладкий и крепкий чай.

«Теперь этих впечатлений ему хватит надолго», – подумал я, наблюдая за ним из кабины.

Выглянуло солнце, тихое, низкое, как бы напоминая, что всё в этом мире быстротечно, напоследок успело заглянуть в кабину, минуту-другую скользнув по приборным стёклам, осветило бегущую стрелку часов и затухло, как бы давая знать, что светлого времени у нас почти не осталось. Я ушёл в себя, сидел и вспоминал свой первый в жизни полёт в лётном училище. Тогда кабина самолёта не казалась такой маленькой, тесной и холодной. Здесь же зимой на холодных и безжизненных просторах, между небом и тем, что называлось землёй, то и дело приходилось передавать штурвал помощнику и совать руки в меховые унты, чтобы согреть пальцы. «Солнце на лето, зима – на мороз», – вздохнув, подумал я и, по давней привычке, вновь сунул руки в унты. Почему-то вспомнил, как мой первый командир любил говорить, что кабина самолёта – единственное место, где он себя чувствует в безопасности… Почему-то тогда мне это казалось странным. Мир не был опасным или страшным, окружающий мир любил порядок и аккуратность и не терпел разгильдяйства, особенно при выполнении вот таких непростых заданий.

Наконец-то в кошаре открылась дверь, первыми, как куры из курятника, все в белых халатах, высыпали врачи, затем показалось широкое, как у Будды, лицо главного донора Байтога Солбона. Они вместе с Колей несли носилки с больной, следом шли дети и вытирали рукавами слёзы. Больную уложили на пол в самолёте. Было тесновато, но все расселись, привязались ремнями и замерли в ожидании, когда мы запустим двигатель. Прогретый и готовый к своей привычной работе, он, кашлянув, крутанул винт, я в окошко показал, чтоб столпившиеся около самолёта отошли чуть в сторону и стронул самолет с места.

По просеке забираясь в гору, мы подрулили к тому месту, где нырнули с горы вниз и впритык к крутому склону, там, где остались глубокие следы самолётных лыж, я развернул самолёт, выпустил закрылки и, подпрыгивая на горочках и заснеженных ухабах, целясь капотом в просеку, начал взлёт. Не добежав до просеки, как от трамплина, оттолкнувшись от очередного сугроба, самолётные лыжи освободились от цепких снежных лап, и сквозь строй елей и берёзок, как в щель, мы втиснулись в просеку. Под нами мелькнули кошары, махающий шапкой пастух Коля, другие провожающие и, развернувшись, взяли курс в сторону далёкого города. Через полчаса, ткнув пальцем в лобовое стекло, второй пилот произнёс:

– Вот и зажглась первая звезда! – И, кивнув в сторону грузовой кабины, предложил: – Может, позвать, пусть полюбуются?

– Зачем? Им сейчас не до этого. Они все свои силы оставили там, в Байтоге. – Я показал рукой за плечо и, улыбнувшись, добавил: – Можно сказать, нам сегодня повезло! Господь помог, да и мы все помогали друг другу. Иначе чуда бы не произошло. Она жива, а это самое главное.

– Бурят правильно сказал, сегодня большой праздник! Плохо, что в этой суматохе мы сами о нём почти не вспомнили.

В ночном аэропорту нас ждал почётный эскорт машин с включёнными фарами. Их установили вдоль укатанной снежной полосы и, увидев свет посадочных фар нашего Ан-2, они по команде включили свои фары. Среди них я заметил четыре белые машины «скорой помощи», которые прибыли по моей просьбе, чтобы забрать больных и отвезти их в областную больницу.

Ко мне подошла Клавдия Васильевна, тепло и, мне даже показалось, по-родственному улыбнувшись, сказала:

– С Рождеством Христовым вас! Честно говоря, я боялась, что вернемся с полдороги. А ещё хуже – опоздаем.

– Но не опоздали же! – сказал я. – Конечно, пришлось немного поработать у пастуха Коли лесорубом. Если бы вы попросили, то я бы с удовольствием пошёл в вашу бригаду санитаром.

– Да полно вам! – Клавдия Васильевна махнула рукой. – Каждый должен делать своё дело. Если понадобится, то звоните! Она протянула мне листочек, на котором стоял голубой больничный штамп хирурга высшей категории.

Снизу шариковой ручкой были написаны номер телефона и фамилия врача: Поротова Клавдия Васильевна. И, оглянувшись на поджидающую санитарную машину, предложила: – Уже поздно. Давайте мы вас подвезем.

– Нам ещё надо сдать самолет! А вы поезжайте. Вам тоже надо больных сдать. Спасибо за работу. А я вам позвоню…

С той поры прошло много лет. Вспоминая это санзадание, я всегда жалел, что позже так и не позвонил Клавдии Васильевне.

«Нервюра»

В моей жизни, в детстве, случились три события, которыми я очень гордился. Первое – когда научился ездить на велосипеде, да не на детском, как многие начинают ныне, а на взрослом, для этого приходилось выгибаться, как червяк, под рамой, чтобы достать ногами педали. Второй подвиг я совершил, когда научился плавать. Там главным было преодолеть чувство страха перед глубиной, поскольку мне не раз приходилось слышать, что на озере Курейка в воде обитает русалка, она может схватить за ногу и утащить в глубину. Моя завсегдашняя подружка и одноклассница Аня Пчёлкина потешалась над моими выпученными от страха глазами, когда я, держась берега, делал отчаянную попытку проплыть кружок, по-собачьи загребая под себя растопыренными пальцами холодную воду. Она же, стройненькая и прямая, подходила к берегу и, вытянув вперед ладошки, прямо надо мною прыгала в воду, показывая, что нырять и плавать можно легко, свободно и что она чуть ли не та самая русалка, которой глубина в радость.

И, наконец, коньки! У Ани были хоть и девчачьи, но настоящие, на них она даже не каталась, а летала по льду в белых ботинках! Швыркая носом, я в очередной раз приматывал отрезками от бельевой веревки заржавевшие снегурки к подшитым валенкам и на дрожащих, непослушных ногах даже не скатывался, а выползал на лед.

– Юрка, да это совсем просто! – смеялась она. – Главное здесь – научиться держать равновесие.

Легко сказать «научись», когда затянутые в закругленную сталь ноги не катили, а то и дело взлетали вверх, хлопнувшись на спину каждый раз приходилось на себе ощущать, что сила трения не зависит от площади соприкосновения. Надо отдать должное моей подруге, когда я падал, она тут же подлетала ко мне и помогала встать, не забывая спросить: «Юр, тебе не больно? Ты держи ноги твердо – и все получится», и, придерживая меня, как ребенка, катила по льду. Но постепенно ее усилия начали давать свои плоды, я самостоятельно, уже без ее подмоги, начал перемещаться по льду.

И все же однажды я сумел не только удивить Аню, но и забыть все свои промахи и падения. В одной детской книге я прочитал, что китайцы давным-давно придумали запускать в воздух бумажных змеев. По картинкам я попытался собрать змея, но у меня не получалось. На помощь пришел отец. Он настругал тонких фанерных палочек, скрепил из них по уголкам ниткой четырехугольный каркас. Затем крест-накрест соединил углы, обклеил продолговатый квадрат газетным листом, концы трех ниток собрал как бы шалашиком посреди квадрата и привязал к вершине катушку с нитками, а к нижней реечке для устойчивости и равновесия – тонкий тряпичный хвостик. Мы вышли в огород, и о, чудо! Склеенный и собранный из тонких реек змей, поймав плотный ветерок, выпорхнул из отцовских рук и, виляя хвостиком, потянул бумажную рамку вверх. Разматывая с катушки нитку, отец потихоньку отпускал змея, и он по большой дуге, подставив свою бумажную грудь невидимому потоку, послушно стал подниматься над крышами домов в бездонную глубину неба. Передав мне катушку с нитками, отец ушел по своим делам. И тут к нам прибежала Аня. Подставив ладонь ко лбу, она стала следить, как я, разматывая катушку, отпускал змея на большую высоту.

– Ты че, сам сделал? – каким-то незнакомым, удивленным голосом спросила она.

– Не-е-е, отец помог, – признался я.

– Юр, а можно мне подержать твоего змея? – неожиданно попросила она.

В голосе Ани я уловил незнакомые нотки.

– Конечно, – быстро согласился я, – только крепче держи катушку.

– А он не упадет?

– Не, не упадет, а ты смотри под ноги, еще, чего доброго, споткнешься.

– Как бы мне хотелось быть на месте этого бумажного змея! – призналась она, возвращая катушку. – Весь мир под тобой: дома, улицы, крыши… А ты одна рядом с ним в небе, и можно даже потрогать солнышко.

– Ты чего, сдурела? – прервал я. – От солнца можно сгореть, как Икар.

– А кто такой Икар?..

– Икар – сын Дедала. Они жили в Древней Греции на острове Крит. – И неожиданно для себя я рассказал Ане, что записался в авиамодельный кружок и что там мы будем делать настоящие самолеты и планера.

– А я хожу на курсы кройки и шитья, – призналась она и, почувствовав, что меня это не впечатлило, добавила, что ее родители наняли для нее репетитора для занятий по английскому языку. – Кстати, ее муж, Яков Иванович, руководит тем самым кружком, в который записался ты.

В нашем предместье Яков Иванович был известным человеком, говорили, что он участвовал в войне с фашистами, сбил несколько немецких самолетов и был списан по здоровью. Для меня же главным было то, что он лучше всех знал дорогу в небо и совсем не был похож на наших школьных учителей. На занятия он приходил в старой, видавшей виды кожаной куртке, разворачивал чертежи моделей и развешивал их на стене. Впервые от него я услышал незнакомые прежде слова: шпангоут, лонжерон, перкаль, стрингер, киль, нервюра. Казалось, названия и слова падали из другого, досель неведомого мне, мира. Однако больше всего мне нравилась поношенная летная куртка, от нее пахло кожей и махоркой, но мне тогда казалось, что она пахнет небом.

– Модели бывают трех типов: таймерная, резиномоторная и кордовая, – рассказывал Яков Иванович.

– А на какой поднялся в воздух Икар? – спросил я.

– Он летел на крыльях, которые собрал его отец Дедал. Сделаны они были из перьев, скреплены льняной нитью и смазаны воском. Перед тем как лететь, отец предупредил Икара, чтобы тот не поднимался слишком высоко, так как солнце растопит воск и может произойти непоправимое. Но Икар не послушался и упал в море. Говорят, что это была первая письменно зафиксированная авиакатастрофа.

– А когда полетели наши? – допытывался я.

– Наши? – Яков Иванович потер лоб и улыбнулся. – Был у нас такой первый в своем роде аэронавт, подьячий Никита Крякутный. Говорят, он смастерил себе крылья и, забравшись на колокольню на глазах у царя Ивана Грозного, сиганул с нее и, перелетев через стену, приземлился на берегу реки.

«Человек – не птица, крыльев не имать. Аще кто приставит себе аки крылья деревянна, противу естества творит, за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, тело окаянного, пса смердящего, бросить свиньям на съедение, а выдумку после священная литургии огнем сжечь». Суров был царь и слова его были страшны…

Но над нашими головами все равно начали летать не только бумажные змеи, но и железные птицы, и мы, задрав головы, кричали им вслед:

Аэроплан, аэроплан,

Посади меня в карман…

А в кармане пусто —

Выросла капуста…

Яков Иванович предложил нам самим собрать авиамодели, на которых, с его слов, нам предстояло выступать на районных соревнованиях. Я выбрал резиномоторную. Самым сложным и трудоемким оказалось изготовить из тонкой березовой фанеры нервюры для крыльев. Поскольку времени на их вырезку требовалось много, я принес из школьного подвала фанеру домой, где у отца под крышей нашего деревянного дома была оборудована мастерская. Там стоял верстак, а на стене были развешаны разные инструменты: пилы, молотки, напильники, острые сапожные ножи, пассатижи, кусачки, паяльники и прочие необходимые в хозяйстве вещи.

Заметив, что Аня серьезно заинтересовалась полетом воздушного змея, я пригласил ее к нам домой. Попасть в мастерскую было непросто, сначала по деревянной лестнице надо было подняться на сени, затем пройти под крышу. Поначалу Аня боялась: деревянная лестница была старой и шаткой. Но любопытство победило. Так же осторожно, как когда-то она меня вела по льду, я помог подняться ей на сени. Очутившись на твердой, застеленной крыше сеней, Аня с благодарностью глянула на меня.

– Ой, какой отсюда вид! – воскликнула она, придерживая рукой от налетающего ветра свою широкую красную юбку. – Отсюда можно запускать не только змеев, но даже и планер.

– Их еще надо сделать, – заметил я, стараясь не обращать внимания на ее развевающуюся юбку, и показал ей шаблон – продолговатую, с плавной горбинкой, вырезанную из тонкой березовой фанеры загогулину. – Это нервюра! – гордость переполняла меня. – Французы говорят: ребро.

И добавил, что для крыла надо вырезать двадцать четыре штуки – по двенадцать на каждое крыло.

Аня взяла шаблон и недоуменно пожала плечами:

– Только и всего? Мне она напоминает скелетик рыбки. Ой, нет! Тhat’s the Nike logo! Это логотип фирмы «Найк». Взмах крыла древнегреческой богини Ники.

Я вздохнул. Конечно, ногами можно выписывать разные пируэты на льду и даже свободно шпарить по-английски. Придумала какой-то скелетик! Что с них возьмешь! У них на уме одно: фантики да бантики.

– Согласно закону Бернулли (фамилию автора закона я, откашлявшись, для солидности произнес с особым удовольствием) устанавливается зависимость между скоростью потока воздуха и его давлением. Ну, это когда воздух обтекает крыло. Так вот, при движении крыла скорость обтекания сверху гораздо быстрее, чем снизу, а значит, крыло стремится туда, где давление меньше. То есть у него появляется подъемная сила. В этом и есть предназначение этих самых нервюр. Все поняла?

– Как? Как ты ее назвал? – переспросила Аня, раскрыв во всю ширь свои васильковые глаза.

– Нер-вю-ра! – по слогам произнес я.

– Ой, как это здорово! – неожиданно воскликнула она. – Твое имя Юра, а меня дома дедушка Кузьма называет Нюрой. Юра и Нюра – получается нервюра. Деда, когда я мешаюсь, называет меня пчелой. Мол, крутишься и жужжишь, как пчела.

У деда Кузьмы в деревне была пасека, и Аня не раз приглашала меня к нему в деревню, где можно было не только попробовать меду, но дед обязательно давал баночку со свежим медом домой.

– А можно я буду помогать вырезать тебе эти самые нервюры?

– Это сложно, еще порежешься. Вот посмотри. – И показал заклеенные пластырем пальцы.

– Зачем же обязательно резать ножом? Можно выпиливать профиль. Нарезать пилой заготовки, дрелью просверлить дырки, вставить в нее пилку – и вырезай себе на здоровье.

– Но их надо же держать, а у меня всего две руки!

– Заготовки можно зажать в тиски, – немного подумав, предложила Аня. – У тебя есть лобзик?

– Есть. У меня все есть! И казеиновый клей есть, и авиационный для перкали, он называется эмалитом. А еще фанера и папиросная бумага, – похвастался я. – Папиросной бумагой обклеивают нервюры, и получается настоящее легкое крыло.

Вообще-то верстак и все инструменты были отцовскими, но я одним словом для собственной значимости все присвоил себе.

– Можно мне попробовать? – кивнула Аня на лобзик. – А потом ты обработаешь их напильником. Тогда нервюры будут все одинаковые, красивые и ровные.

Я с удивлением глянул на нее. Похоже, я напрасно сомневался в ее технических способностях, голова у нее варила. Особенно мне понравилось, что нервюры должны быть красивыми.

– Ты не беспокойся, я все сделаю аккуратно. Попилю и отдам лобзик тебе, – предложила Аня, когда я закрепил фанерные заготовки в тиски.

– Ну, если тебе так хочется, – милостиво согласился я.

Высунув язык, Аня начала старательно двигать лобзиком – жиг-жиг снизу вверх. Недаром говорят, что люди любят смотреть, как течет вода, как горит костер и как работают другие. Двигая лобзиком, Аня напевала: Юра! Что ты смотришь хмуро? Нас поднимет в небо, тонкая нервюра.

– А ты переведи это на английский, – попросил я.

– На английский? – Аня хитровато улыбнулась. – Уилл флай. Ай лайк ю.

– Сойдет! – шмыгнув носом, сказал я.

Через какую-то минуту, когда я решил прибраться на верстаке, неожиданно услышал резкий щелчок.

– Ой, я сломала пилку! – расстроилась Аня. – Я нечаянно, хотела побыстрее, а пилка сломалась.

– Не зря говорят, что серьезное дело не терпит торопливых людей, – назидательным тоном проговорил я. – Нужно быть внимательным, спокойным, держать себя в руках и просчитывать каждый шаг. – И вдруг я поймал себя на том, что повторяю те же самые слова Якова Ивановича, которые он произносил перед началом занятий.

– Да я не хотела, все как-то произошло неожиданно! – оправдывалась Аня

– Ничего, мы сейчас вставим новую. Недаром говорят: через тернии и поломки мы все равно поднимемся в небо, – успокаивал я Аню.

– Хочешь, я приду, когда ты будешь клеить папиросную бумагу? – предложила она. – Резать и кроить материал я научилась, а уж с бумагой и подавно справлюсь.

– Конечно, приходи! Ты же знаешь, я всегда тебе рад. Вдвоем быстрее справимся.

И я пошел провожать Аню домой. Она шла молча, думая о чем-то своем и даже не оглядываясь по сторонам.

– Значит, ты решил стать летчиком? – неожиданно спросила она, когда я, вздохнув, уже собрался идти обратно в мастерскую. От неожиданности я остановился. Впервые меня спросили о том, о чем я еще и не задумывался: что ждет меня впереди и куда я пойду после окончания школы. Если честно, то выбор у нас в поселке был небольшим. Нередко можно было слышать, что живут здесь чуть ли не сплошные бандюги. И по нам давно тюрьма плачет. В лучшем случае ребята становились шоферами или слесарями, а девчонки шли в продавцы. Но Аня как-то обмолвилась, что она мечтает поступить в театральное училище.

– Артисткой хочешь стать? – завистливо спрашивал я.

– Да, артисткой из погорелого театра. Буду петь и плясать в нашем заводском клубе, – рассмеялась Аня.

Я почесал себе затылок. Говорить о том, чего не знаешь, я не привык. Возможно, еще не пришло время. Как и все, гонял по пустырю мяч, бегал купаться на Курейку, чинил велосипед, ходил в школу. Чего тут думать? Живи да радуйся! А тут на тебе, такой непростой вопрос.

– А может, когда-нибудь возьмешь меня в свой самолет пассажиркой? – поймала мой растерянный взгляд Аня. – Ведь мы уже попробовали сделать нервюру. Как ты говоришь, именно она, согласно закону Бернулли, помогает самолету оторваться от земли.

– А еще она может уходить из-под ног. – Я вспомнил, как раньше Аня поднимала меня с холодного льда.

– Да ты не думай! Все будет хорошо. Смотри вперед, тогда не запнешься, – засмеялась Аня и, чмокнув меня в щеку, побежала к себе домой.

Через несколько лет, уже в летном училище на уроке по конструкции самолета, преподаватель, показывая разрез крыла, скажет: «Подъемная сила крыла создается благодаря набору вот таких жестких профилей, которые французы назвали нервюрами».

Я слушал преподавателя, улыбался, мысленно перелетая в далекий и родной поселок. Первым письмом, которое пришло мне в училище, было письмо от Ани. В письмо она вложила отдельно листок, где были ее незамысловатые стихи, написанные почему-то в строчку:

Нюра и Юра, Анна и Юрий, Теплое лето, Пчелы и улий, Нюра плюс Юра, Память слаба, Это нервюра. Это судьба!

Мы плыли на одном корабле

В нашу жизнь люди приходят по-разному. Бывает, придут, посидят, как в автобусе, и выходят на очередной остановке. С Олегом Пащенко мы вместе проехали столько остановок, дай бог вспомнить. Познакомились, уже будучи взрослыми людьми, на приёмных экзаменах в Иркутский государственный университет, на факультет журналистики. К тому времени я уже был командиром корабля самолёта Ан-26, Олег – ответственным секретарём козульской районной газеты «Авангард». Кстати, многие из абитуриентов уже работали корреспондентами в газетах Якутии, Забайкалья, Новосибирска, Бурятии, Омска и Кузбасса. Особняком держались вчерашние школьницы, которые с некоторым удивлением поглядывали на солидных, знающих себе цену «газетных волков». Один из таких – Олег Пащенко. Он приехал из Красноярского края, худощав, одет в тёмный костюм и красную рубашку, на подбородке ямочка, взгляд из-под бровей быстрый, оценивающий. Внешне всегда отличался спокойствием, неторопливостью, не навязывал себя другим, заходил в аудиторию, как к себе домой, и было видно, что парень знает себе цену.

Во время сдачи экзаменов приехавший поступать в университет фотокорреспондент из Норильска (по фамилии Карасёв), не стесняясь, пытался сдавать экзамены с помощью фотовспышки. К сожалению, на сочинении этот приём дал сбой. Узнав, что ему поставили неуд, Карасёв с досады покряхтел, почесал «репу» и, забрав документы, поехал в иркутский аэропорт, чтобы улететь обратно в Норильск. Но судьба была благосклонна к абитуриенту. К нам, поблескивая очками, подошёл преподаватель Виталий Зоркин и спросил, где тот парень с фотоаппаратом, у потерпевшего есть возможность подать апелляцию и пересдать экзамен.

– Ребята, надо как-то сообщить ему, – сказал Пащенко.

– Да он уже, наверное, улетел, – предположил кто-то из девчонок.

У меня был телефон информационной службы иркутского аэропорта. Я тут же позвонил из автомата и, узнав, что рейс задерживается, попросил дикторшу, чтобы она пригласила Валерия Карасёва к справочной, и выскочив на улицу, поймал такси и помчался в аэропорт.

Через полчаса мы с беглецом уже ехали обратно в университет. Экзамен Карасёв сдал и стал нашим другом и сокурсником. Многими фотоснимками того времени мы обязаны ему.

А с Пащенко наши отношения не заладились. Мы встречались в аудитории, даже иногда кивали друг другу и рассаживались по своим местам, и после, даже не разговаривая, расходились, каждый по своим делам. У меня, тогда уже привыкшего к авиационному товариществу, такая подчёркнутая отстранённость вызывала некоторую оторопь: чего на пустом месте огород городить? Немного позже я понял, что здесь каждый как бы сам по себе и ждать, что тебе во время экзамена или при подготовке к нему бросятся на помощь, не приходилось. Что ж, все, должно быть, привыкли, что под статьёй или очерком стоит его фамилия, значит, и отвечать за всё написанное придётся самому.

Первым моим товарищем на курсе стал Сергей Кузнецов, невысокий, белобрысый авиатехник из Абакана. Он решил попробовать себя в журналистике, но, получив через шесть лет диплом, пошёл по проторённой дорожке, стал бортмехаником на вертолёте и большую часть жизни провёл в полярной авиации, так и не написав ни строчки.

Приезжая на сессию, Кузнецов останавливался в одном номере с Анатолием Статейновым. Если с Кузнецовым нас связывало небо, самолёты и вертолёты, то Статейнов, закончив ветеринарный техникум, должно быть, про себя решил, что с коровами он ещё разберётся, а как разобраться и понять тех, кто делает жизнь, и потом рассказать о них, – вот для этого он и приехал учиться на журналиста. Первое, что бросилось в глаза, – усы Анатолия и большой нос, да, пожалуй, ещё глаза, казалось, они сторожат не только тебя, но и окружающее пространство. В них время от времени мелькал хитроватый огонёк, мол, вы здесь все городские, считаете себя умными, но и мы, деревенские, не лыком шиты. И позже, слушая его деревенские байки, я думал, что такой не поморщится и всадит шприц не только корове или бычку. Сидит слушает нас, ёрзает на месте, как на сковородке, затем не вытерпит, вскочит: «А вот у нас был такой случай!..» Ещё я подметил, чем Толя подкупал слушателей: рассказывая ярко, образно, он не жалел ни себя, ни отца родного. Особенно забавляли его байки о своём родном селе Татьяновка, что находилось в Красноярском крае.

– У нас все, кто имеет такой же, как у меня, нос, обязаны моему папе, – поблёскивая глазами, с редким простодушием, но не без умысла признавался он. – После войны мужиков в нашей Татьяновке – раз-два и обчёлся. Вот и пришлось ему исправлять демографическую ситуацию. И даже, говорят, перевыполнял план! За что не раз был нещадно бит, но татьяновские бабы всё равно питали к нему какую-то непонятную приязнь. Росту отец был невысокого, но как начнёт говорить – заслушаешься! Умел себя преподнести. В деревне прозвище у него было Чурка. Думаю, шло это от конкурентов. Ну, естественно, часто пил горькую, ею гасил вину за своё непотребство, а напившись, чуть ли не на коленях просил прощения у тех, перед кем считал себя виноватым. А вот к старости что-то стукнуло ему в голову – занялся мой папаня философией. Завёл книжную полочку, на которой у него стояли Гегель, Фейхтвангер, Дидро, работы Карла Маркса. Но особенно он почитал русского мыслителя Николая Фёдорова, которого нередко называли московским Сократом. Он даже над полкой вывесил его высказывание: «Сущность православия заключается в долге воскрешения!»

«Мы ещё вернёмся на грешную землю! – подняв палец, с серьёзным лицом говорил родитель. – Возможно, в наших детях». Хотел воскреснуть и посмотреть, что стало после него, – делал вывод Толя. – Деревенские, видимо, поняв, что мужик просто так не станет читать мудрёные книги и заводить разговоры о бытие и вечности, перестали обзывать его обидным прозвищем, оно само собой и отвалилось за ненадобностью. А местные бабёнки и вовсе махнули на него рукой – кому нужен философ, это всё равно что двигатель без коленвала.

Вскоре Толя показал рукопись своей повести. В ней он описывал, как по тайге из лагеря бегут заключённые, матёрые убийцы и грабители. Мне она понравилась колоритными диалогами героев и динамизмом происходящих событий. Много позже Статейнов откроет в Красноярске своё издательство и будет выпускать книги, которые разойдутся по всему миру. И сам напишет самобытные повести и рассказы и выпустит несколько своих книг. В центре повествования будет его родное село Татьяновка, где основными читателями станут его родные и близкие ему люди.

А вот первый раз по-дружески с Олегом Пащенко мы поговорили уже на втором курсе, когда нас пригласила к себе в гости наша методистка Лидия Владимировна Носанова. Она была немного старше нас, умна, по-девичьи стройна, держалась с нами просто, но строго, и мы её обожали. Именно она сделала многое, чтобы мы стали на курсе одной командой. За столом мы оказались рядом с Пащенко, разговорились и быстро выяснили, что в футболе болеем за одну и ту же команду, любим прозу Василия Шукшина, его деревенских чудиков, и у нас много общего: почти один возраст и схожие оценки того, что происходит в стране и мире. И дальше мы уже сошлись настолько, что, прилетая в Красноярск, я звонил Олегу, он приезжал в аэропорт, передавал Лидии Владимировне контрольные работы, и мы, всё так же на ходу переговорив, прощались до очередной сессии.

Олег приезжал в Иркутск, останавливался в гостинице «Сибирь», я заходил к нему в номер, он доставал кипятильник и заваривал чай – с улицы, с холода и для разговора самое то. Засиживались у него подолгу, он рассказывал о себе, о своей большой семье, о родителях.

– Моя мама, Александра Фроловна (девичья фамилия – Богатина) была сержантом-радисткой, участницей Сталинградской битвы, – торопливо, как бы боясь что-то пропустить, рассказывал Олег. – А батя, Анатолий Иванович Пащенко, был выпускником Черкасского педагогического техникума, затем, после начала войны, окончил ускоренные офицерские курсы и стал зенитчиком. С моей мамой они познакомились в Кёнигсберге, там у них закрутилась любовь. После войны отец каким-то чудом разыскал свою фронтовую подругу и уже вместе с ней начал колесить по всей стране. Олегу запомнились хмельные выходки отца, ссоры и театральные примирения. И постоянные нехватки в семье, где бы они ни находились – в Краснодарском крае, на Украине, в Татарстане или в Сибири. Особый случай произошёл где-то в Новой Письмянке, отца будто бы проиграли в карты, и среди ночи к ним в комнату начали ломиться (как бы сейчас сказали «коллекторы»), пытаясь выбить дверь топором. Соседи, услышав крики малышей, вызвали милицию. Вскоре отец завербовался, и они уехали в Красноярский край. В чём-то рассказ Олега напоминал мне рассказы Толи Статейнова, который живописал деревенскую жизнь крупными мазками, всё как есть. Отсюда, из иркутской гостиницы, Олег оглядывал своих близких, себя – с понятной и снисходительной иронией и любовью, то даже его детские слабости напоминали мои собственные.

Помнится, как после очередных наших воспоминаний, я прочитал Олегу стихи Анны Ахматовой:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда.

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

От журналистики до писательства шаг непростой, а на деле – огромный. Во-первых, на это надо решиться. Во-вторых, чувствовать в себе силы, и я бы сказал, наглость заявить о себе своим видением мира и прийти к читателю со своим словом. К тому времени упавший с небес в журналистику, я мог похвастаться знакомством и даже общением с Распутиным, Шугаевым и Машкиным, которые на конференции «Молодость. Творчество. Современность» с серьёзными лицами, споря друг с другом, долбали мой опус, который я самонадеянно назвал повестью и которую впоследствии переделывал и переписывал одиннадцать раз. Это был хороший урок и учёба. Сжав зубы, я переделывал её раз за разом, попутно писал зарисовки и очерки о своих лётных встречах и впечатлениях, приносил их в «Восточку», которые заведующий отделом спорта и информации Володя Ивашковский тут же ставил в номер. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Спасибо Володе! Кроме того, в «Уральском следопыте» и «Полярной звезде» уже были опубликованы мои первые рассказы. Но и шишек иркутские писатели уже набили мне предостаточно.

Однажды прихожу в номер к Статейнову, смотрю – на кровати лежит свежий номер журнала «Литературная учёба», в котором псковский критик Валентин Курбатов разбирает мою повесть, отмечает промахи и недостатки. Не скажу, что прочитанное меня порадовало, но я понял главное: учился не только я, но на этих промахах учились и мои сокурсники. Тогда, во времена учёбы в Иркутском университете, мы ещё не знали, что будет с каждым из нас, но в общении много говорили о тех, кто был на слуху, кого знала вся читающая Россия: Николай Рубцов, Василий Белов, Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Евгений Носов. Почти на бегу, чаще всего чтобы сдать экзамены, читали и зарубежную литературу: Фолкнера, Кафку, Пруста, Ремарка, Томаса Манна, «Золотого осла» Апулея. Старались не пропускать лекции наших преподавателей: Леонида Степановича Любимова, Леонида Леонтьевича Ермолинского, Павла Викторовича Забелина…

Приезжих студентов в первую очередь интересовал живущий в Иркутске Валентин Распутин. Как-то в Союзе писателей я познакомил Олега с Валентином Григорьевичем, и позже между ними завязалась дружеская переписка. Был и такой случай: Распутин на поезде ехал из Москвы, я сообщил Олегу номер поезда, и они вместе с женой Галей во время краткой остановки, к большому удивлению Валентина, принесли ему горячих пирогов.

К тому времени уже привыкший оценивать и определять людей мерками кабины самолёта, я понял, что журналисты и писатели не укладываются в привычные моему глазу шаблоны. И мой тогдашний взгляд не всегда был зорким для понимания окружающего мира. Много позже пришёл к выводу, что я сам, да и сидящие рядом в пилотской кабине, по сути своей, были теми же пахарями, которые приставлены к плугу, чтобы бороздить воздушные поля, и даже набор слов, которыми пользовались мы в своей работе, был строго регламентирован: это можно, а другое – упаси господь! Такова специфика работы. Всё остальное, что было за рамками нашего понимания, что происходило, когда мы, покинув кабину, окунались в обыденную жизнь, казалось нам мелким и ненужным: лошадь, вернее, мотор, тянет вперёд, лемех переворачивает землю, а кто будет собирать созревший урожай – не наше дело. Уже осознанно прикоснувшись к литературе, я начал делать для себя маленькие открытия, ведь Анна Ахматова самолётов не водила, бычков и коров обходила стороной, но стихи писала – заслушаешься:

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей.

По мне, в стихах все быть должно некстати,

Не так, как у людей…

Журналист, да и вообще пишущий человек, должен раскрываться, обнажать себя. Подглядывать и кричать на прохожих через форточку или из-за забора – не его удел. Журналистика – дело индивидуальное, но именно пишущие и рассказывающие о происходящих в стране новостях, как говорят, держат руку на пульсе. Это те самые работники «почты» и «телеграфа», которые замешивают бетон под фундамент существующей власти. Разглядывая и стараясь понять журналистскую и писательскую братию, я открывал для себя, что есть простодушные, открытые люди. Но есть и притаившиеся, которые до поры до времени сидят как бы в засаде, не раскрывая и не выдавая свои симпатии и предпочтения, наблюдают, раздумывают, взвешивают, а уж потом, как мистер Икс, сняв маску, выходят на сцену. Сначала Олег для меня был одним из таких: сидит, молчит, наблюдает, а потом встаёт и начинает говорить – горячо и убеждённо. В такой момент он напоминал мне тот самый Засадный полк. Ну а уж когда дело доходило до драки, я знал, на него можно положиться.

Но так происходило до той поры, пока на горизонте не появлялась симпатичная девушка. Здесь Олега точно подключали к току высокой частоты, он начинал говорить, говорить, уделяя всё внимание невесть откуда взявшейся особе.

– Да он на них действует, как удав, – бормотал Валера Карасёв, понимая, что даже с фотоаппаратом соперничать с Пащенко в женском вопросе – пустое дело. Действительно, это было так. Многие наши студентки с курса, да и наша методистка Лидия Владимировна Носанова, были влюблены в Олега. При этом, уже начитавшись классиков, ссылались на Бунина, считая, что тот в «Тёмных аллеях» сделал женщину самым ярким и привлекательным объектом природы, которая существует не сама по себе, а только в одном предназначенном ей качестве. И сходились, вернее, соглашались с поэтом Василием Фёдоровым, который точно определил, что «по главной сути жизнь проста: ее уста, его уста…».

– Не умею я просить женщин, – как-то в особо доверительные минуты признался Виктор Астафьев Олегу.

– Так женщины первыми и не просят, – говорил Пащенко. – Если пришла, говорит и улыбается, желая понравиться, то, уверяю, она пришла к вам не в шахматы играть. Никогда не пытайтесь понять женщин, пользуясь своими мужскими мерками, обязательно ошибётесь. На то они и женщины! У них своя логика, вернее, полное её отсутствие. И мы их именно за это и любим…

Его слова были спорны, и я бы даже сказал, обыденные в своей простоте о причинах нелогичного поведения женщин, которые, говоря нет, подразумевают да. А бывает, пытаются казаться слабыми и беззащитными, когда им это надо.

– Да, в жизни нам иногда приходится грешить, а потом каяться, – признавался Олег.

– А ты не хитри и не говори себе, сегодня согрешу, а завтра покаюсь, – останавливал его Астафьев. – Давай лучше сегодня покаемся, ибо не знаем, доживём ли до завтра. А уж если и согрешим, всё равно ответ за сделанное будет одним. И надолго замолкал…

Ну чего тут скажешь! Виктор Петрович грешил, может быть, больше, чем другие, и частенько сам себе отпускал грехи, считая, что, став писателем, он тем самым как бы обрёл право обличать грешников, при этом все знали, от собственных прегрешений он убивать себя не станет.

Слушая его, я начинал понимать, почему в книге «Зрячий посох», посвящённой критику Александру Макарову, Виктор Петрович усадил себя за стол, который располагался не на берегах Чусовой, а, как он образно выразился, посреди России. С такой высоты было удобно и даже вполне безопасно громить и клеймить скопом (кстати, без фамилий и имён) всех чиновников и казнокрадов,

Quod licet Jovi, non licet bovi – Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку, – бывало говорил нам на лекциях Леонид Ермолинский. И хотя мы были студентами, в голову нет-нет да и приходила крамольная мысль: а можно ли всему верить, что написано и нацарапано пером, ведь, как утверждал Фёдор Тютчев, мысль изречённая есть ложь. Осмысливая прочитанное, я начинал сомневаться в том, что мне казалось основой всего, а тут выходило, что любовь и грех фактически одно есть продолжение другого, они, что родные сёстры, которым заткнули уши, усадили за один стол, мол, сидите и помалкивайте.

* * *

Потом Астафьев переехал в Красноярск, и мы познакомились ближе, он стал чаще приезжать к нам в Иркутск. Однажды на целую неделю я пригласил его с женой Марией Семёновной к себе в деревню Добролёт. Вместе с нами туда поехал Олег Пащенко и главный редактор «Советской молодёжи» Геннадий Сапронов. Там мы с Виктором Петровичем ходили на охоту, а по вечерам Астафьев пел песни Рубцова, а после были долгие, за полночь, разговоры о жизни и о войне…

Слушая Астафьева, я ловил себя на мысли, что мне совсем не нравятся оценки, которые он даёт, сравнивая немецких и наших солдат. Выходило, что немец обстоятелен, запаслив, обустроен в окопах и моторизирован на марше. У него всё продумано и просчитано на несколько шагов вперёд. Наш же чаще всего в обмотках, неряшлив, безалаберен и сиротлив. Холодный и голодный, мокнет, месит грязь по дорогам, жуёт то, что попадется… Такого можно только пожалеть. Генералы и офицеры вообще бестолковы, грубы, им наплевать на человеческие судьбы. А вот немецкого фельдмаршала Манштейна Астафьев просто боготворил. Говорил, что, осаждая Севастополь, Манштейн не только держал взаперти огромную группировку наших войск в Крыму, но и, по его словам, успел «сбегать» и взять Керчь, сбросив генерала Кулика в море, а потом разобрался и с Октябрьским, который в июне сорок второго, когда стало ясно, что Севастополь придётся сдать, бежал с офицерами штаба из города на самолёте, бросив подчинённых, переодевшись в гражданскую одежду. Оправдывая его тогда, я думал, что Астафьев говорит о наших промахах с мыслью, мол, надо учиться воинскому делу у более умелого противника.

Конечно же, беседовали о чём можно и о чём нужно писать. У каждого был и продолжал накапливаться свой опыт. А строительный материал был один – слово. Чехов утверждал, что, «… написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врем… И короче, как можно короче надо писать… Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять – и лаять тем голосом, какой Господь Бог дал».

Почти про всех ушедших писателей обычно говорят, что они радовались чужому успеху, что они были чужды самолюбия… Но в действительности всё было сложнее…

«Ещё никогда и никому не прощалось, если в своём деле он вырывался вперёд. Не жди тогда пощады, не ищи заступничества, для других ты выскочка, и больше всех его ненавидит тот, кто идёт следом, – признавался Валентин Распутин в «Уроках французского». Впрочем, и самому Распутину не могли простить даже кружку молока, которую он покупал на деньги, выигранные у своих дружков в чику. И даже когда стал известным и востребованным, не без умысла намекали, что мог бы и поделиться…

Я вспоминаю, что Валентина Распутина куда только ни пытались поставить! Несколько раз предлагали возглавить Иркутский Союз писателей. Но каждый раз он благоразумно отказывался. Ну разве можно возглавлять писателей?! И всё же на собраниях коллеги назначали его главным по связям с московскими издательствами и журналами – Валя там везде свой и при случае протолкнёт и наши рукописи.

А-а-а, нет, не проталкивалось! В дело вступало правило естественного отбора, столичные журналы и издательства продолжали печатать Распутина, Марка Сергеева, Шугаева, а другим присылали, как тогда было модно говорить, «похоронки».

К 1980 году у Олега вышло несколько рассказов, а повесть «Родичи» готовилась к печати в издательстве «Современник». Желая поддержать своего младшего товарища, Виктор Петрович написал ему рекомендацию в Союз писателей России. В том же году я познакомил Пащенко с ответственным секретарём по работе с молодыми авторами Союза писателей СССР Юрием Лопусовым, и тот пригласил нас в Свердловск на совещание молодых авторов. Там мы впервые увидели рослого, с ржаной шевелюрой, секретаря Свердловского обкома Бориса Ельцина. Собрали молодых писателей со всего Советского Союза. Приехали поэт из Чернигова Дмитро Иванов, прозаик из Курска Миша Еськов, поэт Михаил Зайцев из Волгограда и прозаик и драматург Юрий Поляков, ставший впоследствии главным ректором «Литературной газеты». Там обратила на себя внимание красивая и яркая блондинка, сотрудница «Литературной газеты» Слава Торощина. Она мёртвой хваткой вцепилась в секретаря обкома, стараясь завоевать доверие у первого лица области. И Ельцину она понравилась. В своём приветственном слове к участникам совещания, вручая нам книгу «Каслинское литьё», Борис Николаевич отметил её шелковистые, пшеничного цвета волосы и собственноручно вручил Славе книгу. Потом мы прочтём отчёт Торощиной о поездке, о встречах на Уральской земле, где она высказала свой либеральный критический взгляд на молодую отечественную литературу.

– Посмотри, как ловко и расчётливо она всех нас поделила на наших и не наших! – поразился Олег, прочитав размышления Торощиной.

– Зато вся читающая Россия теперь узнает о первом секретаре.

– Ты имеешь в виду Бориса Николаевича?

– Леонид Ильич уже порядком надоел. Всем нужен новый и молодой, но и его они быстро приберут к рукам. Поглядывающему на Запад московскому люду нужен свой человек. А ещё нынешняя молодёжь мечтает пить кока-колу, жевать бургеры и ходить в макдональдс.

После Свердловска мы через Москву поехали в Углич, Суздаль и Владимир, чтобы посмотреть, чем живёт Нечерноземье. Любовались храмом Покрова на Нерли, затем экскурсовод показала нам Золотые ворота во Владимире и место, где был убит Андрей Боголюбский. Подивились непредсказуемости и жестокости нравов русской истории (мы тогда ещё не знали, что она пишется каждый день, и нам придётся это увидеть и на своей шкуре прочувствовать). В русской истории ещё не написана последняя глава…

Вечером в саду за чаем с комсомольскими работниками и разговорами о всемирной отзывчивости русского человека мы слушали, как где-то неподалёку вечернюю тишину разрезают пулемётные очереди. Хозяева сообщили, что это на полигоне пристреливают оружия в Коврове. Тогда я ещё и не предполагал, что в девяносто третьем такие же очереди услышу в Москве, у стен Белого дома…

Наши очерки и впечатления о поездке были напечатаны в книге «Мы молодые», которая, как и предполагалось, была выпущена в издательстве «Молодая гвардия».

Из поездки по старорусским местам мы вернулись в Москву, где с утра услышали о неожиданной смерти Высоцкого. Все говорили о нём, в метро, на улицах, в магазинах. Олимпийская столица была немноголюдна, чиста и опрятна, не было обычных очередей, и можно было спокойно купить невиданный ранее финский сервелат и коробки конфет и даже редкое по тем временам «Птичье молоко». Позже москвичи с иронией скажут, нам не надо коммунизма, оставьте нам на всю оставшуюся жизнь Олимпийские игры и заполненные товарами прилавки магазинов.

– Всё в жизни имеет своё начало и свой конец, – изрёк я, посматривая на принаряженных в белые рубашки московских милиционеров. – Завтра вся Россия бросится в Москву скупать колбасу.

– А некоторые приедут, чтобы побывать на могиле Высоцкого. Всё проходит. Только об одних забудут на другой день, а о писателях и поэтах, я имею в виду настоящих, будут говорить и помнить ещё долго, – задумчиво ответил Олег.

К вечеру мы с большим трудом (по звонку Юрия Лопусова) устроились в гостинице Литинститута. Разворачивая простыни, Олег обнаружил на одной из них зажёванную стиральной машинкой огромную дыру:

– Давай на секунду представим, что в Москву приехали Астафьев с Распутиным и их бы уложили спать на драные простыни!

– Ну, если честно, то и они не всегда спали на простынях, – посмеялся я.

– Вот я иногда смотрю на Виктора Петровича… детдомовец, не один раз битый и перебитый, фактически выросший без отца и без матери. А вот везде становился душой компании, – улыбнулся Олег.

– Сегодняшний Виктор Петрович уже привык быть посреди России, – пошутил я. – А мы вот сидим посреди Москвы, и слава богу, что не на вокзале. Жить можно! Вон, в соседнем номере пьёт пятизвёздочный кумыс Давид Кугультинов.

– А-а-а! Это тот, который считает, что именно его имел в виду Александр Сергеевич Пушкин, когда писал: «Слух обо мне пойдёт по всей Руси великой, / И назовёт меня всяк сущий в ней язык, / И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой / Тунгус, и друг степей калмык».

– А что там Пушкин сказал про нас? – поинтересовался я.

– Что мы ленивы и нелюбопытны, – пошутил Олег.

– Мы ещё ничего не сделали, но уже ворчим, подавайте и нам глаженые простыни и коньяк…

– Ничего, обойдёмся, – ответил Олег и тихо стал напевать:

Спите, братцы, спите,

Всё вернётся вновь,

Всё в природе нашей повторится.

И слова и пули,

И любовь и кровь,

Времени не будет помириться…

Сегодня, оглядываясь на те безмятежные дни, когда жизнь можно было планировать на годы вперёд, я думаю, что те поэтические строчки Булата Окуджавы оказались пророческими. Так и произошло между Распутиным и Астафьевым. Уже когда не стало Виктора Петровича, Распутин с Валентином Курбатовым и Геннадием Сапроновым после поездки по мёртвой и всё ещё живой Ангаре заехали в Овсянку, постояли на могиле у своего старшего товарища. Вот уж действительно времени не нашлось, чтобы помириться при жизни…

В восьмидесятые годы Виктор Петрович Астафьев мог позволить себе многое. Износившаяся и отяжелевшая власть подыгрывала, ублажала известного писателя, разрешала говорить то, за что другим, тем, кто помельче, попросту «отрывала» головы. Выходило, надо было говорить и писать так, чтобы твое слово было услышано по всей России. И за её пределами. Но не у всех это получалось.

Иркутский писатель Евгений Адамович Суворов как-то обмолвился, что под деревом, которое взрастили над Валентином Распутиным, трудно чему-то вырасти. Попробуй за его раскидистой кроной разглядеть кого-то ещё…

Возможно, в чём-то Суворов был прав, поскольку с Распутиным они начинали вместе и, будучи студентами, жили в одной комнате. Что ж у каждого свой путь и своя судьба. Кстати, сегодня многие, кому Валентин Григорьевич давал рекомендацию о приёме в Союз писателей (таких в Иркутске было раз-два и обчёлся) или делал дарственную надпись на книгах – а он всегда это делал добросовестно и писал пожелания от души, – гордятся, что у них есть его автограф.

* * *

В 1983 году состоялась наша поездка с Олегом на семинар в Пицунду, куда нас из сибирского холода и хляби вытащили заведующий аппаратом ЦК комсомола Михаил Кизилов и всё тот же Юрий Лопусов.

Вёл семинар главный редактор «Роман-газеты», историк и писатель Валерий Николаевич Ганичев. Во время второй поездки в Пицунду, уже без меня, Олег Пащенко предложил его дочери Марине Ганичевой собрать молодых авторов на Енисее. Марина, работающая в ту пору редактором в издательстве «Молодая гвардия», поддержала его и порекомендовала Олега стать составителем сборника. И он, со свойственной ему расторопностью, приступил к делу, разослал по стране письма с предложением и просьбами присылать ему в Красноярск рукописи.

Сегодня, вспоминая те дни, мы иногда с грустью шутим, что пришли к Ганичевым кучей, сегодня же остались единицы. До сих пор я смотрю на Марину с восхищением, удивляюсь её умению ставить задачи, которые многим кажутся сложными и неподъёмными, и добиваться их выполнения. Но она каким-то чутьём и наработанным опытом знает, кто может справиться. Добавлю, что после развала издательского дела она вместе с Сергеем Ивановичем Котькало сумела наладить выпуск книг, журналов, сборников поэзии и вот уже почти пятнадцать лет проводит Международные Ушаковские сборы, московский конкурс «Гренадёры, вперёд!», которые проходят в разных странах и городах, фактически не имея стабильного государственного финансирования, помещения и положенного в таких случаях штата работников. Вот и пойми этих женщин! Марина, как и Анна Ахматова, сена не косила, воду на коромысле не носила, а скольким молодым и талантливым ребятам со всей России, и не только России, но и родной ей Украины и Белоруссии, открыла великие тайны русской истории и силу русского слова…

– Всё делается с помощью Божьей, – отвечает она, когда разговор заходит о её нынешней работе.

– Вот мы всё пишем, пишем, перевели тонны бумаги, вырублены целые леса, но в человеческом стаде больных меньше не стало, – молвил как-то ставший известным книгоиздателем Толя Статейнов. – А вот давайте на минуту представим, что нас не станет. И куда пойдут наши книги?

– Но давайте тогда будем молчать, – ответил Олег. – А кто восстановит картину того, что происходило в России, да и во всём мире в наше время?

Я вспомнил, что в его первой повести «Родичи» есть картинка: поезд протягивает себя сквозь темень, снег и ветер. Прочитав, я подумал, что все мы, пишущие, как бы протягивали себя сквозь ветер, снег, житейские неурядицы, непонимание, а порой и клевету тех людей, с которыми долгое время шли бок о бок по жизни.

– Подмечено, что радеющие за народ писатели, добившись признания и славы, авторитета, не прочь использовать, как стало модно говорить ныне, конвертировать в рубли, – не унимался Статейнов. – Ещё никто из великих не отказался от премий. Даже Распутин взял премию лагерного сидельца Солженицина.

И с чувством продекламировал:

На земле весь род людской

Чтит один кумир священный,

Он царит над всей вселенной,

Тот кумир – телец златой!

– Есть такое… – согласился я. – Книгоиздатели, в том числе и ты, сегодня с удовольствием печатают того же Астафьева и Распутина.

– Потому что у читателей есть на них спрос, – ответил Анатолий. – Мы и тебя издаем. Недавно вышел «Чёрный Иркут».

– Был у нас один известный журналист, который с иронией говорил: «Вдохновение ко мне приходит каждый раз, когда в шелесте пера я слышу шелест ассигнаций», – засмеялся я и добавил: – «Человеческую природу не обманешь». Вспомните, как Иисус обратился к толпе, желающей разорвать грешницу, сказав им: «Тот, кто без греха, пусть первым бросит в неё камень». И толпа разошлась… Есть резон спросить, а кто там судьи и чего они хотят, показывая на тебя пальцем?

* * *

В начале тёплого октября 1989 года большая группа писателей, которая присылала составителю Пащенко рукописи для общей книги «Молю прощения», приехала в Красноярск. Конечно же, все хотели встретиться и поговорить с Астафьевым. Олег договорился с Раисой Гостевой, возглавлявшей городской отдел культуры, чтобы гостям выделили большой автобус, и мы все вместе покатили в Овсянку на речку Ману. По дороге заехали в Академгородок и забрали с собой Виктора Петровича. Попутно посетили кладбище, где в августе 1987 года была похоронена дочь Астафьева, Ирина, тело которой привезли тогда Виктор Петрович и Олег из Вологды. Положили цветы, постояли у огромной, литой из металла оградки. Светило солнышко, воздух был прозрачен и по-осеннему свеж, уже наполовину с берёз опал жёлтый лист и сухо мялся под ногами, как бы подсказывая, что всё на земле тленно и временно. Пока Астафьев собирал с могилы лист, мы тихо пошептались, предположив, что Виктор Петрович предусмотрительно отгородил землю и для себя. Затем заехали в дом, где летом он уединялся для работы. Но и там задержались недолго, сорвали несколько уже подмороженных ранеток, походили по двору, так и не попив чаю, и вновь покатили дальше прямиком к Анатолию Буйлову. Астафьеву больше нравилось быть званым гостем, чем гостеприимным хозяином.

Буйлов строил прямо на берегу Маны огромную теплицу, а рядом рыл котлован под подвал, а малолетние сыновья помогали. Когда я подошёл к краю и заглянул вниз, то в голове мелькнуло, что Толя решил вручную одной совковой лопатой выкопать такой же котлован, в которых на якутской земле добывали алмазы. Я уже знал, что он спроектировал подвал для хранения сельхозпродукции, которую он собирался получать со своего огромного огорода и теплицы, и, по его прикидкам, запасов в нём должно было хватить на всю красноярскую писательскую организацию. Землю Толя кидал снизу на один уступ, с него на другой и лишь только после этого выбрасывал лопатой на поверхность. Каторжный труд. А далее его пацаны на маленьких тачках развозили землю по огороду. Толя сказал, что у них нормированный рабочий день и вечером он выдаёт каждому заработанные рубли.

– Мы пишем повести и рассказики, а вот у Буйлова эпический замах, везде и во всём! – поражённый открывшейся стройкой сказал я Пащенко. – Уже выдал «Большое кочевье», «Тигроловы», теперь пишет «Дебри». А возможно, напишет ещё и «Котлован» – о крепком русском хозяине, который накормит всю Россию.

– Посмотрим… – с какой-то неопределённостью в голосе ответил Олег.

Нам показалось, будто Буйлов не ожидал, что к нему на дачу нагрянет столько гостей. В ту пору мобильных телефонов ещё не было и предупредить о приезде было невозможно. Сопровождавшая писателей Гостева прихватила с собой торт. Но пока собирались, пока заезжали за Виктором Петровичем, затем на кладбище, прошло немало времени. И так как в планы Виктора Петровича не входило кормить такую ораву, то решили попить чаю у Буйлова и ехать обратно. Автобус остановился у крепкого, сколоченного из пилёных досок забора. Вся писательская братия, охая и ахая, разбрелась по участку смотреть грядки, заготовленные доски, брёвна, кирпич, затем расселась вокруг Виктора Петровича, и он начал кормить гостей своими таёжными байками. Буйлов, поднявшись из котлована, усадил свою жену Дарью чистить картошку, а сам вытащил из-под грубо сколоченного рабочего топчана мешок с гречкой, растопил печь и принялся варить кашу по-таёжному.

Каша поспела быстро. Буйлов достал из-под того же топчана ящик с тушёнкой, несколько бутылок спирта, начал разводить его, а мы дружно принялись вскрывать банки с тушёнкой, женщины расставили тарелки, кружки и разложили возле каждой ложки. Ме́ста за грубо сколоченным длинным столом хватило всем, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Вскоре после первого тоста, который был предоставлен Виктору Петровичу, все, в том числе и женщины, хватили спирту за гостеприимных хозяев, за сибиряков, за Виктора Петровича. Как говорят, война войной, а есть-то хочется. Позже все решили, что вкуснее таёжной каши, приготовленной матёрым Буйловым, никто и никогда не ел.

Темнело. Гости с песнями расселись в автобусе, и я вдруг, глянув в окно, увидел, как Буйлов построил у заплота всю свою семью, и они дружно начали махать ладошками, прощаясь с гостями. Но гостям было уже не до них: все были сыты, пьяны и, как говорится, мыслями в дороге. Виктор Петрович вновь вспомнил Колю Рубцова и запел:

Потонула во тьме

Отдалённая пристань.

По канаве помчался —

Эх! – осенний поток…

Вот так, с песнями, через час мы были уже в Красноярске.

Позже мне Олег обмолвился, что тот ящик с тушёнкой он привёз Буйлову накануне. А в 1992 и 1993 годах к Олегу как основателю «Красноярской газеты» один за другим приезжали на два-три дня Виктор Алкснис, Эдуард Лимонов, Владимир Жириновский, Александр Стерлигов, Михаил Астафьев, Владимир Исаков, Илья Константинов, Нина Андреева, Светлана Горячева, Александр Проханов, Сергей Кургинян, Тадеуш Касьянов. Многих из них Олег возил в Овсянку к Буйлову посмотреть на живого тигролова, послушать его таёжные рассказы, проекты и прожекты, связанные с планами по обустройству загородного гнезда.

Приезжая в Иркутск, Толя и мне показывал чертежи теплицы, бани и огромного дома, которые он собирался построить на берегу Маны. С его слов я знал, что он построил в дальневосточной тайге уже не одно зимовье, и верил, что Буйлов способен и на этот подвиг. Но оказалось, не стоит этого делать. Позже произошло непредвиденное: под тяжестью выпавшего снега обвалилась стеклянная крыша гигантской теплицы. При расчётах перекрытия, как потом отмечал Толя Статейнов, не хватило Буйлову грамотёшки. Затем начались семейные неурядицы. После развала страны честные и правдивые писатели стали не нужны власти, ручеёк гонораров усох, оставалось одно – идти по миру с протянутой рукой. Приехавший в Красноярский край генерал Лебедь выделил Толе трёхкомнатную квартиру в Дивногорске, и на этом дверка захлопнулась. Пащенко чем мог пытался помогать Буйлову: давал деньги, возил к нему известных людей. Но нельзя пережить за человека его нескладную жизнь. Растерянный Буйлов, заблудившись в бытовых и жизненных дебрях, ушёл от Дарьи, от собственных детей и уже с новой, молодой, но пьющей женщиной уехал в Тайшет, чтобы усыновлять и высиживать, как таёжная кукушка, чужих детей, и, как выяснилось чуть позже, это стало его последним кочевьем…

* * *

Мне запомнилась одна из самых грустных встреч с Распутиным в Иркутске. Был поздний осенний вечер. Свернув под арку, заметил впереди идущего пожилого человека. Обгоняя его, я неожиданно для себя увидел, что это, тяжело шаркая подошвами, бредёт Валентин Григорьевич. Я осторожно дотронулся до его плеча.

– А, это ты, Валера, – узнал он меня. И, помолчав немного, добавил: – Помнишь, ты мне рассказывал, как тяжело давались Василию Ивановичу Белову госдумовские ступеньки? Теперь вот и я запинаюсь о бордюры.

Проводив его до подъезда, я пообещал, что через пять минут заскачу, и побежал в ближайший магазин за тортом. Дверь в квартиру мне открыла невестка и, оглянувшись, крикнула:

– Валентин Григорьевич, это к вам! – И быстро упорхнула в соседнюю комнату. Обычно Валентин встречал меня и сразу же шёл на кухню заваривать чай. Здесь же я застал его одиноко сидящим на стуле в большой, заставленной книгами комнате. Кивнув в сторону, где слышался смех молодой невестки, он с горечью изрёк:

– Жениться надо один раз! Всё остальное от лукавого.

Я удивлённо глянул на него, мне показалось, что он сказал это даже не себе и не мне, а кому-то невидимому, сказал – и сам себе не поверил. Как будто хотел остановить самого себя, отгородиться от своего холодного одиночества, от того, чего уже нет и не будет… И тотчас же вспомнилось, как однажды я приезжал к Валентину на дачу. Хотя было солнечно и тепло, на нём были измазанные глиной кирзовые сапоги и старенькая, видавшая виды фуфайка, видимо, с самого утра копал грядки на огороде. Угостив меня чаем, он сказал, чтоб я отдыхал с дороги, а он закончит работу на огороде. Я пошёл за ним следом. Углядев, что в двери хлябает ручка, я решил поменять шарниры. И тут приехала невестка, занесла в дом сумку, затем вышла во двор, глянула на стоящее над крышей солнце, расстелила на лужайке одеяло, достала книжку, разделась, прилепила на нос листок, чтоб не обгорел, и улеглась загорать.

Распутин глянул в её сторону и с еле заметной улыбкой пошутил:

– Ну вот, кажется, все при деле.

Здесь же, в заставленной книгами, но пустой и полутемной комнате, глядя на одиноко сидящего Распутина, мне на ум пришли строки Михаила Юрьевича Лермонтова «Я б хотел забыться и заснуть!» Но как тут заснёшь или отгородишься от мира? Телефон звонит, просят прийти, поприсутствовать, сказать слово… Звонят уже не человеку, приглашают имя, чтобы поднять повыше планку предполагаемого мероприятия. Собственно, то, к чему он сознательно шёл долгое время. И что в итоге? Казённые радости, даже не радости, а повинность – иди сиди, слушай, когда и сидеть невмочь. Слушать чужое, пустое и ненужное, когда не только сознание, но и сердце уже не откликается – молчит, точно его нет вовсе, немое, готовое к неизбежному. Вообще-то литература, как птичка, ловишь её, кажется, вот она у тебя в руках! Схватил крепко и придушил, а если чуть-чуть приотпустил – выпорхнет, только её и видели!

Я понимал, что в эту позднюю минуту ему хотелось бы немножечко тепла, участия, душевного, ни к чему не обязывающего разговора – то, что раньше могла дать жена. Но Светлана Ивановна уже смотрела на него с той недосягаемой высоты, а он сидел посреди комнаты на стуле, один на один с тишиной и самим собой. На что решиться, где и в каком месте найти приют?..

Перед развалом страны Распутин написал две повести: «Прощание с Матёрой» и следом «Пожар». В центре повествования была всё та же ангарская деревня и те впечатления, которые подпитывали писателя всю жизнь. Тему жителей города он затронул разве что в своём последнем большом произведении «Дочь Ивана, мать Ивана». Как сказала мне однажды учитель литературы: «Прочтёшь такое – и тошно станет от нашей безысходности и человеческой злобы».

Следом Астафьев выдал «Печальный детектив» и «Людочку». Пригвоздил брежневскую эпоху, как определил один из критиков новые творения Виктора Петровича. Позже мы поймём, что это уже были подступы к «Проклятым и убитым». Когда в стране начался слом, Астафьев переобулся на ходу, ему, уже привыкшему быть во главе стола, хотелось продолжения банкета, почестей и наград. Пащенко, с его позицией, что «всё покроется любовью», его «Красноярской газетой», где чётко прослеживалась позиция по сохранению государства, ему стал не нужен. Испугался всенародно любимый и, чтобы его не тронули, готов был написать или подписать любое письмо. Что и сделал в открытой печати в 1993-м.

Распутин оказался крепче и честнее, хотя и ему было что терять…

Вообще отношения между писателями, впрочем, как и вообще между людьми, не бывают ровными. Об этом мы нередко говорили с Олегом, поглядывая на тех, кто шёл впереди нас.

– Никогда не приближайся к великим, – говорил я ему, когда он рассказывал о своих непростых, близких отношениях с Виктором Петровичем. – Виктор Петрович непрост, такой может пройти и раздавить мимоходом.

Много позже, став депутатом Верховного Совета, я перееду жить и работать в Москву. Там мы с Распутиным будем встречаться часто, поскольку Валентин был депутатом и даже некоторое время – советником Горбачёва. После расстрела Белого дома мы неожиданно окажемся в похожей ситуации, в тех служебных московских квартирах, в которых проживали. И он, и я, и другие депутаты, которые не побежали к Ельцину, попали в чёрные списки. Месть существующей власти была мелкой и жесткой: у нас в квартирах отключили свет и телефон. Мало того, был ночной визит омоновцев, которые сопровождали человека в черном плаще с требованием в трёхдневный срок освободить квартиру. Мы с женой собрали вещи, но для переезда обратно в Иркутск нужны были деньги, а их взять было неоткуда. В те же дни я узнал, что смогу вновь сесть за штурвал самолёта – и там, в Иркутске, подло, по-мелкому решили отомстить мне, сказав, что уж больно высоко взлетел. И попал в чёрный список. Теперь это твои проблемы! Мир, конечно не без добрых людей, деньги мне предлагали Василий Иванович Белов, Валерий Николаевич Ганичев, Валера Исаев. Но жить на подаяния – последнее дело. Я узнал, что Никита Михалков позвонил мэру Москвы Лужкову и сказал, что такого позора, когда у всемирно известного Распутина отключают свет и телефон, он не встречал. И к нам в квартиру начали наведываться корреспонденты западных газет, снимая собранные в узлы вещи и сидящих на них моих сыновей. Ночные визиты незваных гостей прекратились, но от этого денег дома не прибавилось.

Узнав, что неподалёку в парке начали выпиливать порченые, подгнившие деревья, и, вспомнив, что у себя в Добролёте для топки печек мне не раз приходилось пилить на чурки брёвна из сосны и листвяка, я пошёл в парк, посмотрел, поговорил с рабочими и напросился на работу. Меня проверили: попросили отпилить пару чурок – и о чудо! Взяли! Конечно, ручки «Дружбы» хоть и напоминали самолётный штурвал, однако работа была, прямо скажу, тяжёлой, как на лесоповале. Помню, как после первых заработанных рублей я пришёл домой, пропахший бензиновой гарью, и протянул деньги – платили исправно, в конце рабочего дня. Полмесяца я резал на чурки подгнившие вековые дубы и клёны – всё, на что укажет бригадир. Некоторые чурки были по метру в диаметре. Присев на одну из них отдохнуть, я насчитал более сотни годовых колец. Значит, некоторые из деревьев были посажены ещё во времена Российской империи. И вот сгнили.

Распиленные чурки отвозили на машине в строившийся здесь же, в густом дубовом парке «Грузинский дворик», а чуть подальше, в глубине за высоким забором, ударными темпами без пыли и шума было отстроено ещё одно гнёздышко: охрана в камуфляже, автоматический шлагбаум, пароль, сладкий запах шашлыков и дымок высокой трубы. Позже я узнал, что туда для услады на ночь привозили элитных проституток. Удобно, в центре Москвы, почти в лесу – ни шума тебе, ни внезапных проверок, за всё уплачено.

Я сидел на чурке, смотрел на красноватый, будто подмоченный кровью, дубовый срез, на котором отчётливо были видны годовые кольца, и думал: хорошо ещё, что нахожусь не в зоне, и вспоминал «Ловлю пескарей в Грузии», написанную Астафьевым незадолго до развала нашей большой страны. Повесть вызвала на съезде настоящую истерику у грузинских писателей, и первым, кто поддержал своего старшего товарища, был Валентин Распутин. Он вышел на трибуну и сказал, что мы живём в одном доме и должны прислушиваться к тому, что говорят близкие люди. Тогда мы ещё не понимали, что близкими мы уже давно не были. И нечего ждать сочувствия и понимания от наших южных коллег по перу.

«Пора браться за работу!» – призывал Астафьев на страницах «Красноярского рабочего». Выходило, что до этого дня страна прохлаждались, травила анекдоты, писатели ездили, гуляли, веселились, срывали аплодисменты читателей. Всё, пора с этим кончать! За работу, господа! Начало положено: согнанные со всей страны, наколотые и напоенные Гайдаром омоновцы своё отработали, пустили кровь из собственного народа, пришедшим на защиту защитникам Дома Советов. Теперь надо, не теряя темпа, довершить начатое и добить «гадину». Либеральная писательская тусовка уже наточила свои перья и обратились с призывом к всенародно избранному. И накатали письмо, которое Астафьев подписал, а позже начал вилять, мол, заставили или подставили без его согласия. Что ж, Бог ему судья.

Спустя годы от Олега Пащенко я узнал, что Виктор Петрович после расстрела Белого дома предложил красноярским писателям исключить Олега из писательской организации, говорил, что было его большой ошибкой дать рекомендацию Пащенко в Союз. И что бы вы думали? Исключили!

Одной рукой миловать близких, давая им рекомендацию, а потом той же рукой изгонять! Сегодня всё это кажется смешным, чего только ни сделаешь, когда в тебе поселилось старческое недержание. Ельцин однажды на большом совещании, оглядывая большой круглый стол, через губу сказал: «Не так сели!» Здесь же вроде похоже: не того приняли!

Незадолго до своего ухода Виктор Петрович признался, что, несмотря на все разногласия и ссоры, Олег был для него настоящим другом. Ну что тут скажешь?!

В последние годы жизни Астафьев со всех экранов принялся ругаться и кричать, что руководители страны были сплошь негодяями, маршалы и генералы – бездарями, да и вообще у нас не народ – народец. Недаром говорят, доброе слово в тенёчке лежит, а злобное, по дороге с лаем бежит. Спрос всегда найдётся. «Он же детдомовец, шпана, а в их среде жестокости много, – как бы оправдывая его, говорил Распутин. – Они слабого, как правило, добивают. Как только советская власть почила в бозе, Астафьев, обидевшийся на неё за то, что она ему больше ничего дать не может, бросился добивать её по законам детдомовской стаи…»

В 1989 году после поездки на дачу к Буйлову, в последний день нашего пребывания в Красноярске, нас посадили на теплоход, и мы поплыли по Енисею. Понаехавшие со всей страны молодые, да и не очень, писатели толпились на палубе, все старались протиснуться и сфотографироваться рядом с Виктором Петровичем, многие не отходили от него, совали свои книги. Олег, с театрально повязанным на шее длинным красным шарфом, был в окружении молодых, красивых и талантливых женщин. Виктор Петрович по-отечески, одним глазом хитровато поглядывал в его сторону, и мне тогда показалось, что и самому Астафьеву был по душе весёлый, праздничный галдёж и нравилось находиться здесь, как он любил говорить, на верхней палубе, посреди России.

Мы плыли на одном корабле, но ещё не знали, что каждый из нас плывёт в свою сторону…

Колыбель быстрокрылых орлов

В этот маленький приволжский городок, который на слух, точно молодец Руслан, через губу бубня и укая, поднимался на склон крутой горы, я приехал в конце августа шестьдесят первого года, имея в кармане голубенькую справку о том, что являюсь кандидатом в курсанты летного училища. Была ночь, на железнодорожном вокзале, выхватив у тьмы крохотный пятачок, единственная лампочка подсказала, что асфальтом здесь и не пахнет. Зато отчетливо пахло болотным метаном и силосом, давая понять, что сей край живет добычей нефти и сельским хозяйством.

Город был разделен на две части рекой и железной дорогой. Получив направление от местного жителя, мы вместе с чемпионом России по борьбе Федей Зворыкиным и омичём Володей Можаевым, взвалив на плечи чемоданы, по ухабам и хляби неизвестного пока нам «прошпекта Дубашинского» потащились в подгорную часть города, где в стенах бывшего женского монастыря, по существующей информации, приютилась колыбель быстрокрылых орлов. По дороге у озера Прорва нас подобрала машина и быстро подвезла к училищу. На КПП узнав, что я из Иркутска, стриженный налысо курсант, позже я узнал, что его звали Толей Замурием, облапав меня, заорал:

– Земеля!

И от его безысходного крика сердце моё дрогнуло, что же здесь было такое, чтобы заорать на всю Ленинградскую улицу. Подвезший нас летчик отвел в казарму и, указав на голую кровать, сказал:

– Пока располагайтесь здесь, а утром идите в штаб.

Мы расположились на голых пружинных кроватях и заснули. Разбудил нас уже знакомый истошный крик:

– Па-а-д-ъём!

По коридору, стуча ботинками и размахивая белыми крыльями, мчалось стадо здоровенных не то птиц, не то таких же, как и мы, парней.

Мы взяли свои чемоданы и пошли разыскивать штаб училища. Там, ожидая начальство, чтобы предъявить документы, от нечего делать я ознакомился с висевшей должностной инструкцией курсанта Бугурусланского летного училища и узнал, что отныне нашу жизнь будет определять инструктор и старшина летной группы. В инструкции указывалось, что курсант обязан с полным напряжением сил повышать свой идейно-теоретический уровень, беспрекословно выполнять приказания начальников, хранить государственную и военную тайну, удерживать товарищей от недостойных поступков, быть откровенным с инструктором, отлично изучать теорию и применять ее при выполнении летных заданий, настойчиво заниматься физической и строевой подготовкой. Мне особенно понравилось, что мы должны с усердием заниматься спортивными играми, поскольку это развивало выносливость, сообразительность, что является залогом долголетней и безаварийной работы. Кроме того, мы должны были иметь отличную выправку, бравый вид, знать фамилии своих прямых начальников вплоть до начальника Гражданского Воздушного Флота. Особо подчеркивалось, что при каждой возможности курсант должен изучать какой-то загадочный КУЛП. Подписана инструкция была начальником училища Сергеем Владимировичем Флоринским и начальником штаба Алексеем Филипповичем Ряховым.

Принимая документы, исполняющий обязанности начальника штаба Геннадий Васильевич Орлов разбросал вновь прибывших по разным ротам. Я понял, что хотя училище и имело статус гражданского, но порядки здесь были строгие. Это позже бугурусланским курсантам будет позволено многое, о чем мы и мечтать не смели: жить в городе, ходить без формы, не участвовать в утренних и вечерних построениях. У нас же все было так, как у военных: подъём, отбой, хождение строем в столовую и на занятия. А ещё начались почти каждодневные поездки в колхоз на уборку урожая. Нам там выделяли поле, засаженное кукурузой. Наша задача состояла в том, чтобы до приезда комбайна снять все початки. Мы шли вдоль кукурузного строя, снимали початки и относили их на расстеленный брезент. В какой-то момент между курсантами произошла перестрелка початками. Мне прилетел початок, я ответил. И тут откуда ни возьмись из кукурузных зарослей выскочил старшина первого отделения Владимир Цоун и схватил меня за руку:

– А-а-а! Попался! – со злорадством выкрикнул он и повел сдавать меня командиру батальона, который отвечал за порядок на уборке урожая. Накануне точно за такой же проступок был отчислен из училища один из курсантов. Об этом было объявлено на вечернем построении. Курсант плакал, просил прощения, но его всё же отчислили. Меня, понурившего голову, Цоун вел по грязи, как бычка на заклание. И тут на пути попался мой старшина Володя Черномор. Цоун толкнул меня к нему:

– Вот, поймал! – сообщил он. – Бросался початками!

Черномор поглядел на меня и, откашлявшись, спросил:

– Это так?

Я не поднимая головы согласно кивнул.

– Хорошо, я разберусь, – сказал Черномор Цоуну.

Когда Цоун отошел к своим курсантам, Черномор спокойным голосом сказал: – Возьми пару мешков и собери все разбросанные початки.

Я взял мешки, ушел к дороге, где ко мне присоединился такой же метатель кукурузных початков курсант Сулима. Валяющихся в грязи початков было много, мы присев на корточки начали собирать урожай. Проходивший мимо инструктор Мерлинов, увидев, как я старательно укладываю в мешок початки, спросил:

– Товарищи курсанты, как ваши фамилии?

Я назвал, он достал записную книжку и, уточнив, как правильно пишется моя фамилия, записал её и ушел по своим делам.

На вечернем построении командир батальона Геннадий Орлов объявил мне и Сулиме благодарность за качественную уборку кукурузы.

«Слава богу – пронесло! – подумал я, поглядывая на стоящего впереди Черномора и Цоуна. – А могли бы и отчислить!»

Хотя, честно говоря, все эти хозработы, построения, подъемы, караульная служба были не в тягость, свершилось главное, о чем мечтал в те годы, наверное, каждый мальчишка и попал в святая святых – летное училище.

Тогда в авиации еще не считали, сколько будем получать за свою работу и сравнивать с теми, кто уже летал не на «Аннушках», а на туполях. Мы были уверены: нам очень и очень повезло и наши самолеты – самые лучшие в мире. О тех, на которых мы тогда равнялись, и говорить нечего: Валерий Чкалов, Юрий Гагарин, Герман Титов, Георгий Мосолов, их знал весь мир. И мы вроде бы как становились продолжателями их дела.

То, что придет время и летчикам придется донашивать, дожевывать, в те времена не могло нам присниться даже в самом страшном сне. В корпусах учебно-летного отдела нас встретила блестящая плеяда преподавателей: умница-политэкономист Голов, хитроватый электротехник Горбань, непредсказуемый тактик ВВС Горбунов, надменный законник Велижанин, словно вышедший из болота, лесковский моторист Приходько, обворожительный штурман Баркоган, тихий, преподающий аэродинамику Яковлев, педантичный преподаватель конструктукции самолетов Штейнберг. И удивительно красивые преподавательницы: чертежница Нецкая и «англичанка» Добротворская.

А после к ним подключились летчики-инструкторы: с подпрыгивающей походкой Харченко, похожий на председателя колхоза Пикалов, порывистый Женкин, колобковатый Овсиенко, смуглый, как урюк, Мерлинов, осторожный Белослудцев, себялюбивый Шепиленко, матерщинник Митасов, обстоятельный Дерюгин, аккуратист Кожокин, спокойный и расчетливый Самаркин, добродушный замкомэска Василий Степанович Ковалев, который, говорили, начинал свою лётную жизнь с трижды Героем Советского Союза самим Иваном Кожедубом, импульсивный и честолюбивый комэска Юрий Федорович Ваничкин, постоянно углубленный и что-то бормочущий себе под нос Андрей Владимирович Быценко. Это от них мы узнали, что КУЛП – это не только инструкция по пилотированию самолета, но и написанная кровью философия летной профессии. А основа всего, как гласил КУЛП, строжайшая дисциплина и порядок.

А ещё был умница и душевный человек, бывший фронтовик – замполит Владимир Антонович Горбенко. И, конечно же, начальник штаба второго отряда Леонид Федорович Базалинский, которого мы меж собой называли котом Базилио. Это от него мы узнали, что был до нас курсант Тростянка, который, провинившись, словно шагающий экскаватор, вырыл огромную и глубокую яму под сортир, которым, говорят, пользуются до сих пор. Это под его руководством мы строили, красили, сооружали и держали в порядке сложную аэродромную и социальную инфраструктуру училища.

Лет десять назад, когда я приехал на встречу выпускников нашего курса, Юрий Федорович Ваничкин передал мне свои рабочие тетради за 1962–1963 годы. В них я отыскал все наши ошибки, те первые шаги по небу, да и не только по нему. Он дотошно и заинтересованно разбирал подготовку к полетам и весь процесс обучения. Мы были разными и очень схожими одновременно.

В тетрадях сохранились объяснительные записки Мишки Торонова, Володьки Нечаева, Бориса Глухарева по поводу распития ими спиртных напитков. А вот еще одна, совершенно уникальная. Объяснение Коли Ласковца по поводу самовольного посещения им и Кузьминым бани во время занятий. Здесь их голенькими и застукал начальник материально-технического снабжения училища Дубашинский. Добавлю: никто из провинившихся не был отчислен, все выпустились и еще долго и успешно потом летали. А вот Кураленко за то, что ночью выстриг Дмитриеву волосы на затылке и постоянно хамил и обманывал всех, отчислили.

Для чего я сейчас собираю упавшие с одного дерева и рассыпанные ветром пожелтевшие от времени листочки? Почему вдруг вспоминаю того же курсанта Суету, чемпиона Бугуруслана по борьбе и боксу, которого, как гласила легенда, не смогли во время одной из драк одолеть десять местных хулиганов? А местные были тоже не лыком шиты. В нефтяном техникуме учились братья Шамшаевы, прекрасные футболисты и хоккеисты, которые, бывало, могли вдвоём обыграть любую команду. И еще была татарская слобода, куда нам негласно запрещалось ходить. Но ходили и уводили от местных самых красивых девчат! Но в основном гуляли в городском парке или по «Броду», так среди молодежи в ту пору называлась улица Коммунистическая. Или бегали на танцы в «Нефтяник», а потом, когда нас разместили на Центральном аэродроме, стали ходить в «Строитель».

Танцы проходили под песни Майи Кристалинской, Вячеслава Трошина, Эдиты Пьехи. Но уже тогда входил в моду Иосиф Кобзон, Муслим Магомаев и совсем юные Мария Пахоменко и Лидия Клемент. Самыми модными были в ту пору песни «Карелия», «А у нас во дворе», «Песня остается с человеком». Но во время вечерних прогулок нам полагалось петь «Стальную эскадрилью». Из-за неё однажды произошел песенный бунт. Ермохин дает команду «Запевай!», а в ответ – молчок. Надоело петь одно и то же. Кое-как уладили конфликт.

Это с того времени вошли в наш быт курсантские заповеди и поговорки о том, что «Бог создал отбой и тишину, а черт – подъём и старшину». Летные заповеди были в основном шутливые, как, например, о брошюрке для курсанта, проходящего курс учебно-летной подготовки, того самого КУЛПа, о котором я прочел в первый день своего пребывания в училище.

Когда ложишься на кровать,

КУЛП надобно на сон читать.

А если ты пошел в сортир,

КУЛП прихвати – под гул мортир

Понятней станет летный мир…

Вернувшись снова на кровать,

Поймешь: КУЛП надобно везде читать!

Были и другие. Например, такое предостережение от преподавателя Приходько: «На посадке не козли, будет полный рот земли», «Даешь команду от винта, твоя жизнь зависит от шплинта». Последняя мне особенно нравилась: курсанты нашего отделения по росту были самыми маленькими, и нас в шутку все называли «шплинтами». А какими были соревнования между отрядами по художественной самодеятельности, по хоккею с мячом, футболу, баскетболу и волейболу! И еще новогодние вечера, на которые стремились попасть все девчонки города. Впрочем, сегодня даже уборка картошки кажется таким приятным занятием…

Но тогда еще тополя, что ныне подпирают небо, отделяя дорогу от летнего лагеря, были нашего роста, а сложенные из кизяка дома в Завьяловке были почти что все под соломенными крышами. Мне, выросшему в Сибири, было непривычно видеть земляные полы. В селе еще стоял старенький довоенный клуб, и теплыми субботними вечерами туда приходили местные девчонки и приносили с собой запах молока, хлеба и скошенной травы. Тогда в моду входили чарльстон и твист, но сухопарая заведующая клубом строго следила за нравственностью, а если кто пытался сплясать новомодный танец, тушила свет, и танцы прекращались. И мы, прихватив деревенских девчат, разбредались по окружающим Завьяловку густым лесопосадкам и камышам, а вслед нам из деревенского радиопродуктора летело: «Хороши вы камыши, камыши, камыши. Ве-че-р-р-не-ю по-р-ро-о-ою!»

Там же, в клубе или у себя в столовой, мы смотрели фильмы: «Человек-амфибия», «Рокко и его братья», «Люди и звери».

Однажды, возвращаясь после кино, я познакомился с худенькой и острой на язычок девчушкой. Звали её Валя, а фамилия у неё была Топчева. Она жила с родителями на железнодорожной станции. Чтоб идти в ногу со временем, она отрезала свою толстую косу и стала совсем как мальчишка. Когда мы купались в речке, она частенько вслед за нами прыгала с крутого обрыва в Кинель. В ту пору ей было лет пятнадцать, что, впрочем, не мешало ей, как выяснилось позже, обзывать меня Валеркой-салажонком… Наше по-настоящему первое назначенное свидание в лесопосадке закончилось пустячной ссорой, и на этом все завершилось. Овладевший всеми премудростями КУЛПа и вылетевший самостоятельно, я так и не смог простить ей «салажонка»…

Уезжая в свой последний отпуск, когда поезд проходил мимо завьяловского разъезда, я увидел её в последний раз. Был жаркий день, она спала прямо на деревянном крыльце, подложив под голову руку. Какие девичьи сны снились ей в тот миг?

Позже в один из приездов в Бугуруслан я вновь увижу её, она, чтоб скрыть морщинки вокруг глаз, даже в сумерках была в темных очках. Но время не прикроешь очками, всё меняется, всё проходит, в том числе и молодость… Узнав от Володи Ермохина, что в городском банке работает Галя Дороган, с которой когда-то мы катались на катке, вместе с ним после того, как объедим все наши памятные места в Бугуруслане: стадион, клуб «Нефтянник», берег реки Кинель, затем съездим в Завьяловку, где постоим у нашей превращенной в склад казармы, на обратном пути заедем к Гале, она напоит нас чаем с шоколадными конфетами и расскажет, кто и где находится ныне, кому-то из девчонок повезло, а кому-то и не очень…

Почему-то особенно запомнился нам приезд в Бугуруслан в 2003 году на презентацию книги «Колыбель быстрокрылых орлов». Позже нам расскажут, что администрация города распорядилась подмести и помыть город специально к нашему приезду. Потом была встреча в городской библиотеке, на которую молодая директор библиотеки Людмила Устименко пригласила творческих работников города, и мы, за чашкой чая вспомнив свою молодость, под баян споём наши любимые песни…

Весной, накануне выпуска в педучилище, я впервые услышал песню «Маленькая девочка», которую исполняла Валя Дятлова:

В огромном небе, в необъятном небе

Летит девчонка над страной своей.

Кто в небе не был, кто ни разу не был,

Пускай мечтают и завидуют ей.

Этой песней по громкоговорящей связи наш рейс встречал в сибирском Жигалово Коля Жабин. Тогда мечтали летать многие. Милые бугурусланские девчонки! Не открою особого секрета, если скажу, что главной мечтой для них было желание выйти замуж за курсанта! Сегодня бугурусланские невесты широко разбросаны по всей России. И как не вспомнить центральный аэродром, уютный стадион, сверкающий лёд на зеркальном катке и песни нашей юности:

Вьётся лёгкий вечерний снежок,

Голубые мерцают огни,

И звенит под ногами каток,

Словно в давние школьные дни.

Вот ты мчишься туда, где огни,

Я зову, но тебя уже нет.

Догони, догони, —

Ты лукаво кричишь мне в ответ.

В памяти, как после долгого сна, появляются такие когда-то очень близкие и знакомые имена и фамилии: Валя Шефер, Лиля Вирт, Валя Дятлова, Тоня Александрова и, конечно же, Люда Жилина. Она и её подруга Тоня Александрова единственные, кто позже писали мне письма в Иркутск…

Как-то со мною в Нюрбу к своему возлюбленному пилоту летела одна бугурусланская девчонка. В Иркутске, каким-то непонятным образом она разыскала меня, и я, выслушав её историю, взял к себе в кабину Ил-14, взял без билета, только потому, что она сказала мне, что она из Бугуруслана, билетов нет и ей нужно срочно попасть в далекую и холодную Нюрбу. Была она из Александровки и хорошо помнила нас, наш выпуск: кто с кем встречался, кто на ком женился, хотя в ту пору ей было-то всего лет десять.

Мне запомнилось, что в день моего рождения, когда мне исполнилось восемнадцать лет, инструктор Виталий Харченко подарил две спаренные пилотажные «зоны», и мы с ним на Як-18А крутанули сто тридцать три «бочки» подряд! Через стеклянный фонарь я видел, как Старое Тюрино, Завьяловка, Наумовка, соломенные крыши, белые мазанки домов уходили куда-то вбок, забирались на потолок и по дуге вновь возвращались на свое место…

Перед отбоем, по установившейся привычке, мои друзья подбросили меня к небу восемнадцать раз. Это были мои первые такие приятные «полеты» ночью. А потом были и настоящие, когда небо и земля становились как бы одним целым, и крохотные земные огоньки были продолжением Козерогов, Гончих Псов, а прорезающая насквозь с запада на восток бугурусланскую землю железная дорога казалась Млечным путем.

Сейчас, когда я пытаюсь понять, что же осталось в памяти, с той уже отошедшей в далёкое прошлое жизни на бугурусланской земле, припоминаю ночной проход по узкому дощатому коридору моих товарищей по казарме. Мы уже настолько привыкли друг к другу, что даже во сне по шагам могли определить, кто и зачем прошел мимо твоей кровати. Однажды поздним январским вечером после отбоя меня разбудили непривычные и неуверенные шаги в мою сторону. Я поднял голову и увидел старшин: Владимира Соловьева и Бориса Зуева. Они принесли горькую весть: умерла моя мама. Я помню, как вся казарма была вновь поднята на ноги, и курсанты собирали мне деньги на дорогу…

С тех пор прошло много лет. Со многими своими друзьями и сокурсниками я встречался в разных аэропортах не только нашей страны, но и в Улан-Баторе и Будапеште, Аммане и Анкоридже. И не только с ними. Едва заговорив, мы прежде всего интересовались, какое училище заканчивал. И если в ответ звучало: «Бугурусланское», то, как и у киплинговских героев, возникало теплое, родное чувство и желание сказать: «О-о-о! Да мы, брат, одной крови…»

В основном сегодня мы знаем друг о друге главное: кто кем стал и чего добился в жизни. А тогда мы с нетерпением ждали конца учебы и рисовали себе, каким будет у нас выпуск. С утра я с Венькой Кузнецовым, Витькой Казимирским и Иваном Чигориным пошли в Александровку. Там купили на четверых две бутылки «Сливянки». В обед в клубе начальник училища Флоринский вручил нам пилотские удостоверения. Под впервые прозвучавшую песню «Но зато не найти полчаса, чтоб молчала моя Бирюса» мы навсегда покинули казарму, по тропинке спустились к вокзалу, сели в автобус, который шел до города. Там, в городском парке, наш старшина Володя Ермохин, который все эти годы лучше всех соответствовал той висевшей должностной инструкции и был для нас во всем примером, реквизировал на время в автомате с газировкой пару стаканов. Мы сели на скамейку в парке, выпили портвейн. Через пять минут Ванька Чигорин открыл долго хранимую тайну, как они с Харченко, возвращаясь из Оренбурга, садились на вынужденную в степи и, быстро устранив неполадку, полетели дальше. Потом возбужденные и счасливые, напевая «Сиреневый туман над нами проплывает», мы двинулись на железнодорожный вокзал. Туда приехал проводить нас инструктор Женкин и ещё кто-то из инструкторов. Последние слова прощания, Валерка, давай! Пиши, как там. Приезжай в гости! Через полгода к нам в Иркутск от пролетающих экипажей долетела весть, что Борька Лебедев, или, как мы его в шутку называли Балбесом, ещё раз оправдал свою кличку и что он работает лёдчиком, долбит лед на перроне в Новосибирске. Жаль, он был неплохим барабанщиком и запевалой в нашем отрядном оркестре. И летал неплохо. Но любил подурачиться и выделиться на публике.

В первом звене были старшина Цоун и курсант Адамец, которых мы меж собой называли борец и клоун, Адамец и Цоун! Уже много позже, когда я прилетел рейсом в Якутск, встретив меня в пилотской гостинице, Володя Цоун, из-за которого я в самом начале учёбы чуть было не вылетел из училища, увидев меня и, должно быть, желая замять тот случай на кукурузном поле, принес мне целый мешок мороженого муксуна. «Ну, хоть так!» – с улыбкой подумал я и подписал ему только что вышедшую у меня книгу. Мы начали припоминать кто и где нынче летает и живет. Где-то в Запорожье, в агентстве «Аэрофлота», работает отрядный баянист – бугурусланец Борис Нагле. Это его, стоявшего на посту у склада ГСМ, натянув на себя простыни и двигаясь ночью со стороны кладбища, пытался напугать Коля Ласковец со товарищи. В Хабаровске живёт мой друг Венька Кузнецов. В летном училище, в музее, есть наша фотография 1963 года. Мы стоим серьезные и смотрим в свое будущее…

Кем быть, мечтали мы,

Кем стали…

Легко в неведеньи мечтать,

Нам головы кружили дали.

И вот итог: я стал летать

Открылись голубые выси,

И долго я гордился тем,

Что нужен. Честен. Независим.

Не знаю суетных проблем.

Ведомый легкостью невинной,

Принявший жизнь как благодать,

Любому встречному наивный,

Я душу был готов отдать.

Чудная юность – дуновенье

Незримых и свободных сил!

Я ликовал, я ждал событий

Они пришли, как острова,

И вслед нахлынувших открытий

Узнал я, что Земля мала…

Эти стихи подарил мне друг – поэт Гриша Калюжный.

Фактически как лётчики мы выросли в одной казарме, но у каждого был свой путь, своя судьба. Наше время совпало с золотым временем отечественной гражданской авиации, и каждый из нас внес свою лепту. В Питере живет отлетавший тысячи часов в небе Якутии Серега Файбушевич, которого за темный, почти чёрный цвет лица вслед за его старшиной Юрой Ростовым стали называть Томангой, так его прозвали в честь главного героя фильма, снятого по новелле Проспера Мериме о бунте чернокожих, которых из Африки на корабле везли через океан в далёкую Америку. И бывало, подражая работорговцу из фильма, Юра Ростов задирал Серёгу:

– Томанго, ты убил рыжего!

А в Буграх остался наш старшина Володя Ермохин. Он дорос до заместителя начальника училища по летной работе…

Прощай, Бугры, прочитанные главы,

Неси, Кинель, себя через века

Мы покидаем вас, зеленые дубравы,

Но улетим чуть позже. А пока…

Ещё поют, щебечут птицы,

И городок ласкает нас привычной тишиной,

Листая про себя последние страницы,

мы ж улетим. Не взяв его с собой.

Ему оставим мы Ермохина Володю,

учить летать почетнее вдвойне.

Наш старшина – козырный туз в колоде —

За нас за всех он справится вполне.

Мы рвались в небо стать его частицей

Поймать журавль летяший в облаках

Прости, Володя. Новые страницы.

Прочтешь без нас и в прозе и в стихах.

Многие из них уже на пенсии. К большому сожалению, уже нет многих: Ивана Чигорина, Володи Соловьева, Володи Комарова, Кондрата Белых, Валеры Ротова, Толика Коннова, Вити Горшкова, Эрика Корпачева, Бориса Зуева, Александра Косяка, Юрия Малютина, Валеры Пелиха. Вечная им память!

Наше так долго ожидаемое счастье растворилось в повседневных заботах. А может, оно, попросту не дождавшись, улетело на другом самолете.

Нам курсантские снятся погоны

Вылет был назначен в шесть утра из аэропорта Шереметьево. Я с трудом отыскал небольшой терминал, где должны были собраться выпускники БЛУ, чтобы лететь на традиционную встречу, посвященную юбилею училища. Зашёл в терминал и увидел, что с лестницы спускается невысокий, в темном костюме, седовласый мужчина. Завидев меня, нарядного, в галстуке, он спросил:

– Какого года выпуска?

– Шестьдесят четвертого.

– Салага! – с улыбкой сказал он и протянул мне руку:

– Юрий Дарымов – выпускник 1955 года, – и повел меня на второй этаж, где стоял уставленный бутылками и закусками стол. – Это в шесть-то часов! – глянув на сидящих за столом и пьющих кофе седовласых ветеранов гражданской авиации, обронил он.

– И зачем куда-то лететь? Может, давай останемся, сядем, поговорим, повспоминаем? – шутливо предложил я. – Таких столов нам, курсантам, не накрывали.

– Нас там ждут, – со вздохом сказал Юрий Петрович. – Но одну бутылочку с собой возьмем.

Столь ранний завтрак и самолёт до Бугуруслана нам предоставил генеральный директор авиакомпании «Русавиа» Александр Яковлев, который в последние годы Советского Союза возглавлял Актюбинское высшее лётное училище.

Начали знакомиться: Борис Грубий, Жорж Шишкин, Александр Яковлев, Юрий Таршин, Виктор Меркулов – эти фамилии были мне известны и раньше по публикациям в авиационной печати.

А вскоре Як-40 поднял нас в небо, и мы через два часа очутились в городе нашей юности – Бугуруслане.

Приютившее нас в своих стенах здание духовной семинарии было на ремонте, который после закрытия затянулся на много лет.

Мы ходили по этажам, пытаясь среди разрухи, рассыпанного там и сям песка, цементной пыли, бродя среди вековых полусгнивших плах отыскать самих себя, тот дух, то время, которое собрало нас в этих стенах.

В царство сказок возвратились боги.

Покидая мир, который сам,

Возмужав уже без их подмоги

Может плыть по небесам.

На Ленинградскую, 9 тянулись, сбившись по годам выпуска, небольшие группы бывших курсантов кто в чём: в кожаных куртках, в китайских ветровках, в летных костюмах с шевронами, в белых лётных с погончиками рубашках, в легких с заморскими зверями на груди трикотажных майках. Слетевшиеся со всего мира соколы были навеселе, на лицах сияли улыбки, которые с головой выдавали приехавших встретиться со своей молодостью бывших курсантов.

Завидев нас с Жоржем Шишкиным, ещё издали начинали кричать:

– Какой год выпуска?

Я называл свой, они, глянув на мои седые волосы, жали руку. Но когда Шишкин назвал свой год – пятьдесят пятый прошлого тысячелетия, – они, как по команде, делали стойку и, вскинув ладони к своим нетрезвым головам, показывая, что отдают честь знаменитому ветерану, такого динозавра они, пожалуй, не ожидали встретить на этой всем известной улице.

На ступеньках гостиницы, где нас разместили, к нам подошел белый как лунь сталинский сокол Василий Яковлевич Рузов и, поздоровавшись с каждым за руку, начал раздавать на ксероксе копии приказов, в которых было указано, кто и когда заканчивал летное училище. Мы знали, что он и сам заканчивал БЛУ ГФ в 1953 году и после почти двадцать лет возглавлял его. Много позже я познакомлюсь с моим сибирским земляком – летчиком-испытателем, первым поднявшим в воздух Ил-76, Героем Советского Союза Владимиром Михайловичем Тюрюминым, родившимся в маленьком таежном селе в верховьях реки Лены в Чанчуре и закончившим БЛУ в 1948 году, и так же, приложив ладонь к фуражке, отдам ему честь.

После ритуального посещения здания училища мы заглянули в городской сад, недалеко от дорожки я отыскал знакомый мне клен. В 1961 году, в свое первое увольнение, я сфотографировался, присев на деревянную развилку клёна. За годы моего отсутствия развилка поднялась ввысь, и до неё даже рукой достать было невозможно.

– «В природе все растет, течет и меняется», – подумал я, задирая голову, и вспомнил себя, вчерашнего десятиклассника, который после трехдневного путешествия из Иркутска, сойдя с поезда, наконец-то добрался до лётного училища. А через три года, которые позже покажутся мне тремя днями, получив пилотские свидетельства, уже став почти друг другу родными, мы, спустившись с горки центрального аэродрома, по железнодорожной ветке поедем в город, чтобы пройти в городской сад, чтобы там сначала на скамейке, а затем в ресторане «Кинель» отметить наш выпуск.

Прислонившись к дереву, я смотрел на оживленную улицу, по которой когда-то мы ходили сомкнутым строем на ноябрьские и майские праздники, а по субботам в городскую баню.

– Начищенные башмаки – лицо курсанта, – вдалбливал поставленный обучать нас строевому шагу майор Сульман.

– Ваши ботинки должны быть зашнурованы и блестеть, как хромовые, брюки не пузыриться на коленях, лицо выбрито… Подъем и построение за три минуты, хождение по территории только строем, а в учебно-лётный отдел под марш курсантского оркестра.

– Сегодня у нас боевая задача: поход в баню, – говорил Сульман. – Я научу вас ходить, а не прохаживаться и не ползать, как мухи! На вас смотрят, на вас равняются. Помните: вас здесь собрали, чтобы показать культуру. Как ходите, как отдаете честь старшим по званию. При строевом шаге рука должна идти назад до упора. По команде «равняйсь» голову нужно повернуть вправо. По команде «смирно» поставить её на прежнее место. Запомните: голова курсанту дана, чтобы думать, а мозги – чтобы соображать!

Стоящий рядом со мной курсант из местных, Борис Нагле, тут же вспомнил, что совсем недавно майора пригласили к старшеклассницам в школу, созданную после полёта в космос Юрия Гагарина, отряда юных космонавтов, и Сульман на первом же построении и небольшой лекции по основам строевого шага подал команду:

– Девушки, не умеющие отдавать честь вышестоящему начальству, два шага вперед!

– Курсант Нагле! Чего вы там бормочите? – неожиданно сделал резкое замечание Сульман. Слух у майора был что надо…

– Да мы вспоминаем, как надо отдать вам честь, – не моргнув глазом сказал Нагле.

– У вас что это за грязь под носом? Это же не по форме! Завтра срежьте свои усики. А теперь слушать сюда! Удар должен быть под срез ботинка впереди идущего. И, вытянув шею, скомандовал: – Рота-а-а! Для помойки в баню становись! И с песней, шагом ма-р-р-ш!

Запевала, как и положено, а им был назначен Борька Лебедев, которого почему-то после первого же построения прозвали Балбесом, запел:

В годы мирные, как в дни военные,

И тут мы, во всю мощь молодых глоток подхватили:

Подруг любимых нам не забыть,

Мы парни обыкновенные,

Умеем верить и любить.

Отбивая шаг по асфальту, вслед Борька, дурачась, вставлял свой припев:

Там соловей в кустах поёт,

И соловьиху к сердцу жмет,

Сову там филин обнимает, —

Но замуж точно не возьмет!

Усыпляя внимание майора Сульмана, мы продолжали:

Пусть подруги ждут, когда в походе мы,

Проходим с песней строевой,

Стоим мы на страже Родины,

Где каждый дом для нас родной.

И вновь Лебедев вел свою игру:

Трясется заяц, ждет лису,

Она давно с бобром в лесу,

Дают там жизни зверь – зверюшке

Кум – куме, Ванюшка – Нюшке.

А муж жене, да при луне!

Захар Григорьевич останавливал строй и грозно вопрошал:

– Что за своеволие? Дурному научились быстро, а чему-то дельному – мозгов не хватило. Ещё повторится, запевалу отчислю.

Запевала, конечно же, тут же исправился:

Друг на друга пусть и не походим мы,

Но все пойдём на подвиг любой,

Да мы вот с Сульманом – Захар Григоричем

Пойдем в последний смертный бой!

Сульман втягивал живот и, печатая шаг, как на параде, шел с нами параллельным курсом, отбрасывая руку назад, как учил – до упора.

А потом за нас взялся старшина эскадрильи Володя Ермохин, которого мы про себя за его службу в кремлёвском полку называли кремлевским служакой.

Уж он-то умел ходить, как никто другой. На его форме все курсантские нашивки были аккуратно пришиты, хэбэшный костюм сидел на нем, точно специально сшитый под него. Высокий, ладный, крепко сбитый, он открывал со знаменем все парады в Бугуруслане. Именно Ермохин организовал для нас в казарме хозяйский уголок, сбросившись по рублю, мы купили электроутюг, зубной порошок, катушки с нитками и иголками. На стене висела даже марля, чтобы мы случайно не сожгли брюки. После стрижки, похода в баню началась новая, уже связанная с небом и самолетами жизнь.

«Сегодня, сейчас ничего уже не вернуть, – думал я. – Можно лишь как бы отмотать плёнку и просмотреть с высоты сегодняшнего возраста, как всё было тогда, и попытаться разобраться, с чего всё началось? А началось оно с одного – с дисциплины, с теми требованиями, которые нам начали прививать с первого дня пребывания в лётном училище: жестко и требовательно, везде и во всём. Курсантский китель уже не только выделял, но и обязывал.

– Подворотничок должен быть белым, свежим и чистым, пуговицы на кителе блестеть, как у кота яйца, – говорил старшина нашей лётной группы Борис Зуев, который уже закончил техническое училище и успел до поступления в лётное поработать авиационным техником.

Уже ночью на гостиничной койке, припоминая то незабываемое время, я приходил к простому выводу, что курсант во многом был зависимым человеком. Его могли послать отскребывать унитазы, мыть полы в казарме, чистить картошку на кухне, собирать окурки, подметать дорожки, разгружать вагоны, рыть траншеи. Он зависел от настроения старшины, инструктора, преподавателя, да что там перечислять, даже парикмахер Сережа, снимая с наших голов волосы, между делом поучал: «Есть несколько золотых слов, которые должен знать каждый из вас: Виноват, исправлюсь! Так точно! Слушаюсь! Будет исполнено!» И тут же кричал: «А ну, не верти головой, не то отчислю!» Что и говорить, отчисление было самым страшным для нас наказанием. Чаще всего отчисляли за самоволки и пьянки. И нередко попадались те, с кого нам, казалось, надо было брать пример. В 1960 году после хрущевского указа о сокращении армии было расформировано Шадринское штурманское авиационное училище. Многие из молодых лейтенантов подали заявление в БЛУ. К Новому году половина из них была отчислена. После клятвы, что такого не повторится, Сергей Владимирович Флоринский, которого Володя Черномор почему-то, должно быть с испугу, называл Флоринского генералом, и тот оставил Володю и он впоследствии стал первоклассным летчиком, летающим на международных линиях.

Запомнилось, что тот же Борька Лебедев, бывало, из увольнения заходил в казарму по «схеме», перелазил через забор, стучал в окно, ему открывали, и он, полуголый, вползал в помещение и тащил следом свою грязную форму, которую подмочил, форсируя похожую на болото речку Контузлу.

Запомнилось, что преподаватели приходили на занятия почти всегда в свежих, наглаженных рубашках. А иногда и в кожаных куртках. Мы, с некоторой завистью, прислушивались, как тихо, почти неслышно поскрипывает кожа. «Придет время, и мы наденем такие же», – думал я.

А ещё я любил ходить в библиотеку лётного училища, где работала выпускница Бугурусланского педагогического училища – молоденькая, настоящая бугурусланская красавица – Ольга Пермякова, надо сказать, что многие из курсантов записывались в библиотеку, чтобы только поговорить с нею…

Поскольку я стал постоянным читателем, она стала подыскивать и рекомендовать мне книги, из которых мне особенно запомнилась «Данута» Алексея Карпюка. Долго в библиотеке она не задержалась, через какое-то время Ольгу увез в Иркутск пилот-инструктор Борис Иванов. Много лет спустя, приехав на презентацию книги о выпускниках Бугурусланского лётного училища «Колыбель быстрокрылых орлов» уже в Центральной городской библиотеке, работающая там директором Людмила Валентиновна Устименко, собрав лучшие творческие силы Бугуруслана сделала нам праздник души, когда нам всем вместе захотелось петь, читать стихи и говорить самое теплое и сокровенные слова хозяевам…

В конце мая 1962 года после занятий и сдачи экзаменов, нас перевезли в летний лагерь в Завьяловку, и мы сели в кабины Як-18А, впервые запустили двигатели, и нам дали порулить по аэродрому, чтобы через день перебраться на круглый и гладкий, как стол, аэродром Наумовка, чтобы впервые подняться в воздух. А сколько было в те дни разговоров! Тогда всё было впервые: первые взлёты и посадки, мертвые петли и боевые развороты с инструкторами. И первые потери, когда начали отчислять по нелётной. То есть курсант по каким-то причинам не мог освоить лётную программу. Научить ездить на велосипеде можно и медведя. Но доверить жизни сотен пассажиров ему не дадут. Во втором летном отряде, который располагался в Завьяловке, лётному делу нас учили великолепные пилоты и наставники: фронтовик Андрей Владимирович Быценко, с его знаменитым: «Ежу что я вижу вас, подлюки, насквозь», быстрый и резкий на слово комэска Юрий Федорович Ваничкин, начинавший летать в одной эскадрилье с самим Покрышкиным, добродушный и спокойный Василий Степанович Ковалёв. Моим первым инструктором был ставший впоследствии заслуженным пилотом Советского Союза Виталий Семенович Харченко.

14 июля 1962 года я вылетел самостоятельно, купил конфет, пачку папирос «Казбек» и угостил всех инструкторов, находившихся на старте. Всё – сбылось! Я лётчик, пилот гражданской авиации! На следующий год, я первым из лётной группы вылетел самостоятельно уже на самолёте Ан-2. А в это время мои иркутские сверстники ещё досматривали свои сны, а я уже мог как лейтенант запаса скомандовать им:

– Хлопцы, подъем!

Слава богу, у меня все случилось быстрее, сразу же после школы попал в лётное училище и уже не надо было ломать голову, куда поступать и чем буду заниматься дальше, всё определилось на много лет вперед, теперь местом моей работы стало небо.

Пилотские свидетельства под духовой оркестр нам выдавал начальник лётного училища Сергей Владимирович Флоринский.

После, уже без строя, гурьбой торопливо зашли в казарму, взяли свои чемоданчики, присели на дорожку и под песню в исполнении Майи Кристалинской «Таежный вальс» навсегда покинули казарму:

Ан-2 – удивительный, гениальный по своей простоте, самолет. Бывалые летчики шутили: чтобы убиться на нем, надо очень постараться. И все равно до сих пор я не пойму, почему этот самолет летал.

Иногда мы в разговорах об отечественной авиации шутя говорили, что конструктор Олег Антонов взял и нарисовал дюралевую кибитку поставил её на резиновые колеса, сбоку прицепил к ней по два крыла, убрал волов и лошадей, вместо них спереди прикрепил тысячу железных лошадей двигателя АШ-62 ИР. То была усовершенствованная версия двигателя М-25, который ставили на знаменитых И-16. Он-то и поднял железную пятитонную стрекозу в небо. Летавший к партизанам, мой командир Василий Касьянович Ерохин, говорил: «Сделай его Антонов лет на пять пораньше, он стал бы незаменимым партизанским самолетом на войне». Радиосвязь на нём была условной, а вот шум и вибрация от работающего мотора – запредельна. Но летчики любили и гордились, что летают на «Аннушке». Поставил поплавки – сел на воду, лыжи – сел на любом заснеженном пятачке. И не только сел, но и взлетел! Воздушный шедевр, которому нет замены уж столько лет!

Позже я пойму, что и после, уже в производственном отряде, зависимость от обстоятельств и существующих на тот момент порядков в авиации не пропала, я бы сказал – даже возросла. Ты должен был держать нос по горизонту, уши на макушке и без причин не высказывать свои мысли вслух. Делай своё дело и помалкивай! Всем был известен случай, когда министр Гражданской авиации страны Борис Павлович Бугаев за мысли вслух уволил своего заместителя Бориса Дмитриевича Грубия и отправил вторым пилотом на Ил-86.

А вот когда мы приезжали с новыми книгами о летном училище и его выпускниках – то это уже были встречи иного рода. Местные говорили, что начальство знало, что из самой Москвы приедут гости, и распорядилось подмести городские улицы. Нас принял мэр Бугуруслана, мы подарили ему свои книги, сувениры… Всё было на самом высоком уровне, гостей из Москвы, для которых город на Кинели стал лётной колыбелью, здесь уважали. Мы привозили с собой книги, в которых была описана судьба сотен людей, которым бугурусланская земля дала путевку в небо. Судьба людей состоявшихся, сделавших немало, для развития отечественной авиации.

Пилоты мы, пилоты, мы пилоты,

Веселая и дружная семья.

Полжизни подарил я самолету,

А остальное – прожил для тебя.

Бугуруслан тебя я не забуду.

Здесь первую посадку сделал сам.

И сам комэска жал мне руку,

Душа и сердце рвалось к небесам.

И вот сданы последние зачеты,

Раскроем дверь и выйдем за порог,

А это значит, мы уже пилоты,

И разлетимся кто куда, дружок.

И будешь ты химичить в Ашхабаде,

А я возить картошку в Магадан.

И будем колесить мы, как цыгане.

Такой, друзья, нам курс по жизни дан.

С этой песней, получив на руки свидетельства пилотов гражданской авиации, многие уезжали из Бугуруслана в новую, неизведанную жизнь. Летчиков в народе любили, более того – боготворили. И не только за красивую форму. Людям казалось, летчики могут все. Например, взять пассажиров и за пару часов доставить в отдаленное село. Потушить с воздуха пожар, привезти врача, доставить в город больного ребенка. За считанные минуты вертолетом поставить или убрать трубу и раскатать между опорами провода. Найти заблудившегося человека. Отыскать среди льдов свободный проход для судов. Сбросить в тайгу геологам продовольствие. Прополоть с самолета сорняки, уничтожить саранчу. И еще многое-многое другое. Связь по воздуху осуществлялась практически с любым населенным пунктом области. Быть там, где нужна скорость, где счет шел на часы и минуты. Где были необходимы точность, ловкость и сообразительность. Известно: такими люди не рождаются, такими их делали, такими они становились, перенимая опыт предыдущих поколений. Таким полигоном для нас, пожелавших летать в сибирском небе, стал иркутский аэропорт, 190-й летный отряд, куда я попал после училища. Еще его называли школой Васильева. Был ли Василий Васильевич с самого рождения отцом-наставником? Конечно, нет. Когда-то учили и его. И он ошибался, хотя за его плечами была работа в довоенных комсомольских бригадах, опыт полетов в небе Великой Отечественной войны и после ему довелось трудиться на сложнейших таежных трассах Восточной Сибири. И его подстерегали непредвиденные случаи. Нам было известно, что в конце пятидесятых его самолет после отказа двигателя упал в тайгу и загорелся. Васильев был крупный телом, как медведь. И все же они со вторым пилотом спаслись, выбравшись из кабины через форточку, в которую едва пролезала голова. А на помощь экипажу на место катастрофы, в тайгу на парашюте прыгнула хирург Лидия Поляничко. До этого она никогда не прыгала с парашютом…

В последний приезд в Бугуруслан на юбилей лётного училища нас с Виктором Георгиевичем Савиным, бывшим начальником Восточно-Сибирского управления гражданской авиации, прекрасным товарищем и первоклассным пилотом, поселили, как мы и попросили, в казарме. И были приятно удивлены, оказавшись в современном общежитии для курсантов, с просторными комнатами, новой сантехникой, с цветами в коридорах – чисто, удобно, ну гляди – не наглядишься, живи – не наживешься!

Утром мы вышли из общежития, как попали на утреннее построение, которое проводил Иван Иванович Первов. Среди стоящих курсантов оказались девушки в летной форме, настоящие красавицы, как выяснилось, все спортсменки с отменной техникой пилотирования, которые и учатся только на одни пятерки.

Иван Иванович – прекрасный баянист и певец, летавший раньше командиром Як-40 в Алдане. Но после того, как там закрыли аэропорт, он, оказавшись на улице, вернулся в родной Бугуруслан и стал заместителем директора училища по воспитательной работе.

От Первова мы узнали, что в лучшие времена лётное училище выпускало более 800 человек, а сейчас проходят программу обучения 371 человека, из них 48 девушек. Он представил нас курсантам и дал слово. Я, глядя на стоявших передо мной ребят, почему-то вспомнил себя, моих давнишних друзей, как мы боялись потерять лётную работу. И как этот страх покрывался любовью к небу, ради которой мы были готовы терпеть, переносить все трудности. После обычных приветственных слов я на память процитировал им Послание к коринфянам святого апостола Павла:

– Если я имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. Потому что любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, все переносит…

Любите своё дело – и оно вернется к вам сторицей…

Извольте, Словения!

В один прискок Словению не поймешь и не охватишь, хотя, по нашим меркам, страна небольшая. Она в полтора раза меньше площади озера Байкал и с населением всего-то два миллиона человек. Сами же словенцы утверждают, что если разгладить все словенские горы, то их страна не такая уж и маленькая. Расположенная на европейском перекрестке, Словения имеет общую границу с Италией, Австрией, Венгрией и Хорватией. Все в шаговой доступности. И с гордостью добавят, что в последний год Любляна признана самой зеленой столицей Европы. Действительно, когда смотришь сверху на Словению из кабины самолета, видишь гористую, сплошь покрытую лесом страну. Уже в международном аэропорту Любляны, едва ступив на землю, русское ухо сразу же вылавливает знакомые по смыслу, но почему-то исчезнувшие из нашего обихода слова, которыми пользовались наши предки, и некоторые из них до сих пор существуют в отдаленных селах Русского Севера. Когда, встречая, словенцы тебе говорят: «Добор дан!», «Приятели», «Хвала», «Лепо!», начинаешь «помыслять», что здесь, в этой стране, не требуется переводчик. Ну а когда словенская девушка в пограничной униформе, поставив печать в паспорт и показывая на распахнутую дверь, с улыбкой говорит: «Извольте», то хочется тут же выпрямить плечи, ответно улыбнуться местной красавице и ощутить в себе непреодолимое желание изволить, ощущая всей душой, что ты оказался не в чужой стране. Лишь немного позже узнаешь, что в Словении существует несколько десятков диалектов, но всех жителей страны объединяет литературный язык.

После первых же километров по словенской земле, начинаешь понимать, что попал в ухоженную, обустроенную страну; чистые обочины, хорошие дороги, которые то и дело ныряют в полукруглые темные тоннели, чистые горные реки, и почти в любом городке или селении островерхие католические церкви, которые, позванивая каждые четверть часа, напоминают о быстротечности нашего пребывания на грешной земле. После Москвы в глаза сразу же бросаются красные черепичные крыши домов. Впрочем, все зависит, в какую сторону от Любляны ты поехал. Если направился в сторону австрийской границы, например, в Верхнюю Крайну, то глаз отмечает другие цвета: в городках и поселках крыши чаще всего серого или черного цветов, подстать привычной форме австрийского мундира Первой мировой войны. Рассказывая о жителях Верхней Крайны, тебе с улыбкой скажут, что туда в гости обычно приезжают со своими бутербродами, поскольку народ там, мягко говоря, прижимист, даже есть выражение: «Скуп, как горенец». Сравнивая русских и немецких туристов, владельцы словенских ресторанов смеются, дневной доход с двух автобусов путешествующих швабов, равен вечернему доходу двух загулявших «новых русских», которые, соря деньгами, философски изрекают: «Однова живем!»

По пути к перевалу Вршич, где стоит русская часовня, нам то и дело попадали на глаза старинные крытые драньем дома, но отделанные с немецкой педантичностью – доска к доске. Австрийцы, да и словенцы, как и наши поморы, понимали толк в этом крепком, дешевом и, главное, долговечном материале. И сегодня в России, особенно в Сибири или на Крайнем Севере, под лиственничным драньем до сих пор стоят вековые бревенчатые дома. Здесь же, в Верхней Крайне, дома каменной кладки, чаще всего в два этажа: крепко, добротно, на века. Боковым зрением отмечаешь, что и сено здесь складывают не в стога, а в вертикальные сеносушилки под узкую деревянную крышу, где оно проветривается на специальных перекладинах. И пасеки стоят не так, как у нас, отдельными домиками, а блоками в одну стену с яркой раскраской на лицевой стороне. Поначалу мне в голову даже закралась крамольная мысль, что здесь, на стыке Европы, каждая пчела вышколена так, что, будь она австрийской, словенской или итальянской, будет брать взяток с желтого подсолнуха Евросоюза, а после, возвращаясь, начнет искать свой домик по цвету национального флага.

Но в той части Словении, что граничит с Италией, дома построены в традициях и стиле этой средиземноморской страны: беленые каменные стены с коричневыми балкончиками, красные черепичные крыши, уютные дворики, где под витыми навесами или в подвалах стоят огромные, грушевидной формы стеклянные бутыли для вина, и почти на всех окружающих склонах застыли легионы кустов виноградной лозы. Сразу становится понятно, почему словенцы обязательно напомнят, что они занимают одно из первых мест в Европе по количеству выпитого вина на душу населения. Каждый год в течение десяти дней проводится праздник Святого Мартина – «Мартинованье», так говорят словенцы, обозначая тот день, когда виноградный сок превращается в вино. Особенно большие праздники молодого вина проходит в Мариборе. К этому празднику хозяйки готовят разные угощения – жареного гуся, выпечку, виноград, другие кушанья и, конечно же, всех угощают молодым вином. Есть и другие праздники. Например, в Горишка Брда проводят фестиваль черешни. Кто побывал на нем, утверждает, что это самый настоящий гастрономический и фольклорный праздник Словении. На гербе и флаге Словении изображена самая высокая гора – Триглав. Ее высота 2864 метра над уровнем моря. Считается, что тот, кто хотя бы раз не поднялся на эту гору, не может считать себя настоящим словенцем. Вот и идут на эту вершину зимой и летом сплошным потоком взрослые и дети, чтобы, упаси бог, на них не показали пальцем. При встрече нам сказали, что словенцы встают рано, в семь часов утра уже открываются уличные кафе. Мы решили проверить, так ли это на самом деле? Встали чуть свет и пошли в самый центр города. И действительно, увидели, что мы не единственные полуночники: в районе Тройного пешеходного моста через реку Любляницу уже фотографируют местные достопримечательности туристы, а за столиками пьют кофе местные жители. Часа через два после начала работы местные делают для себя перерыв и снова идут перекусить. По-словенски это называется «сходить на малиц». Где-то к трем часам дня они заканчивают работу и расходятся по домам. Закрываются почти все магазины и государственные учреждения. Общаясь с местными жителями, начинаешь понимать, что спокойствие – главная черта словенцев. Они дружелюбны, вежливы, приветливы, то, чего не достает нам порой в той же Москве. Словенцы объясняют это очень просто: если я накричу на кого-то, потороплю, то в следующий раз, этот человек придет ко мне и сделает то же самое. Человеческие отношения – это улица с двухсторонним движением: как ведешь себя ты, так относятся и к тебе. Повсюду, в гостиницах, ресторанах, магазинах, учреждениях, доброжелательное, ровное, спокойное отношение друг к другу и к посетителям.

Через пару дней начинаешь размышлять, что многое можно было бы взять нам от словенцев в Россию. Например, самое простое и необходимое: сортировать и разделять мусор. Отдельно стекло, пластик, металлические банки, бумагу. Не кричать, не ругаться в очередях по любому поводу и без него. Построить или хотя бы обозначить отдельные дорожки для пешеходов и для велосипедистов. Посмотришь, почти во всех городках Словении на дорогах и улицах предусмотрены съезды для инвалидов, выделены дорожки для велосипедистов. Им здесь особый приоритет: посмотришь, то и дело шурша резиновыми шинами, колесят по дорогам и улицам на своих двухколесных конях стар и млад.

Словенцы любят путешествовать: как только выпадает свободная минута, они садятся на машины или велосипеды и едут кто к морю в Хорватию, кто в горы. Другие накручивают километры по всей Европе.

Рассказывают, что однажды на Гибралтаре один из англичан поинтересовался у словенца, сколько людей живет в его стране. Услышав, что их всего два миллиона, воскликнул: «Не может быть! Я за последние полчаса встретил здесь около десяти ваших соплеменников. Мне показалось, что вас больше, чем китайцев».

Ну как после этого не назвать Словению страной путешественников? Они гордятся своим летчиком, писателем, экологом Матевж Ленарчичем, который на своем самолете трижды облетел земной шар. В последний раз он это сделал на сверхлегком самолете. Расход топлива был всего лишь 250 литров на 4000 километров пути. Вес же самого летательного аппарата был всего 290 кг. Несколько раз Ленарчич попадал в непростые ситуации. Однажды, вылетев без разрешения из Монголии в сторону российской границы, после ее пересечения Матевж был посажен самолетами ПВО в Чите. После разборки Ленарчич продолжил свое путешествие и благополучно завершил его.

Не только на самолетах, но и на своих машинах словенцы за сезон наматывают тысячи километров. Подтверждением тому стала покупка машины одним нашим дипломатом. По паспорту машина была, по нашим понятиям, новенькой, была она выпущена всего-то год назад. Но на спидометре уже значилось больше сорока тысяч километров. Можно сказать, что за год он объехал вокруг земного шара. Особенно много машин на улицах Любляны, когда идет дождь. В хорошую погоду словенцы предпочитают передвигаться кто на велосипеде, кто пешком, поскольку все рядом, в пределах доступности.

Католическая церковь имеет большое влияние на общественную и политическую жизнь Словении.

В церковной жизни в период реформации начался переход местного населения в протестанты, затем наступил период рекатолизации. В некоторых городах начали изгонять католиков. Отдельные кардиналы симпатизировали реформаторам, поэтому папам было необходимо провести контрреформацию.

В 1524 году инквизиция была восстановлена в полном объеме, создан трибунал с неограниченной властью на территории любого католического государства. В середине шестнадцатого века издается Индекс запрещенных книг, согласно которому преследовался не только автор, но и продавец, и издатель, и читатель. Появляется новый монашеский орден иезуитов. Вселенский собор католической церкви в Триденте (1545–1563) принял решение об отвержении протестантизма, поддержке тех, кто боролся против реформации, провел реформу центральной католической власти, утвердив власть папы как непререкаемую и унифицировал богослужение по епархиям.

Это в полной мере коснулось тех территорий нынешней Словении, которые входили в состав Священной Римской империи.

На озере Блед существует местная легенда о безутешной вдове, муж которой, хозяин замка, был убит бандитами. По ее просьбе для церкви на острове отлили колокол. К сожалению, в то время, когда колокол перевозили на остров, начался сильный шторм на озере, лодка перевернулась, и лодочники утонули. Тогда бедная вдова поехала в монастырь в Рим, после чего римскому папе была поведана ее грустная история. Папа приказал отлить новый колокол и послать его в Блед. Этот колокол, который является теперь тем самым известным «колоколом желаний», был изготовлен в Падове в 1534 году. К церкви Успенья Девы Марии, которая находится на острове посреди Бледа, от воды ведут 99 ступенек. Существует старинный свадебный обряд. Жених, чтобы доказать свою любовь к своей избраннице, должен взять возлюбленную на руки и подняться к церкви по этим ступеням, и там они вместе должны ударить в колокол желаний, для того чтобы у них были здоровые и красивые дети. Но есть и другая легенда. В период рекатолизаци к стенам церкви, чтобы искупить свою вину, по этим ступенькам на коленях ползли вверх протестанты, этим они должны были доказать, что возвращаются в лоно католической церкви.

Первая русская дипломатическая миссия в Лайбахе, так до 1918 года называлась Любляна, появилась в 1821 году. Но еще раньше здесь останавливались суворовские войска, направлявшиеся в Италию для борьбы с французской армией, захватившей север и центр Апеннинского полуострова. Кстати, первым человеком, нарисовавшим на карте королевство Италия, был не Виктор Эммануил, а Наполеон Бонапарт. Сегодня эта политическая сказка породила миф об «украинском Пьемонте», который «открыл» в Галичине профессор Грушевский. Бонапарт стал и первым королем Италии. Он четыре раза посещал Лайбах, где ему был установлен памятник. И больше всего крови в итальянском походе пролили не австрийцы и не итальянцы, а русские солдаты Суворова. После оккупации Югославии Гитлер приказал считать словенцев «ославяненными» немцами и дал им несколько лет на исправление, чтобы те могли стать настоящими фольксдойчами, то есть этническими германцами, жившими в диаспоре. Но еще в 1927 году в Приморье был принят закон, карающий за использование словенского языка. Очень похоже на то, к чему стремится нынешняя власть на Украине. Новыми прогерманскими властями было предложено выселить 500 тысяч нелояльных словенцев в Сербию. Во время оккупации успели переместить только 100 тысяч. Была разгромлена Мариборская церковь, которая поддерживала партизан, вокруг Любляны немцами был возведен 30-километровый забор из колючей проволоки с контрольно-пропускными пунктами, где городское население подвергалось тщательной проверке. Параллельно создавались концлагеря для участников сопротивления. Глядя на сегодняшнюю Европу, Прибалтику, Украину, начинаешь понимать: все это уже было. И, светоч мировой демократии, Соединенные Штаты отгораживаются забором от Мексики, не желая пускать к себе бедных и нежелательных инородцев, и те же поляки, решившие отгородиться забором от белорусов и россиян…

Во время оккупации в Словении нашлись епископы, которые симпатизировали оккупантам, призывая местное население к сотрудничеству с фашистами. Следует добавить, что в итальянских частях, воевавших на Восточном фронте, были и словенцы – из песни, как говорится, слов не выкинешь. Нынешняя политика Евросоюза формируется не в Брюсселе, а в Вашингтоне: и что толку от того, что мундир гаулейтера был заменен фрау Меркель черными брюками канцлера.

Еще в немецком комсомоле фрау Меркель научилась держать лицо, но глаза не прикроешь юбкой; слушая ее, становится понятно, да, она и сама в этом после призналась, что всегда видела в лице России врага: у неё, как и у всех западников, на уме одно: слабым и зависимым – сидеть в прихожей на лавке, а если начнут пищать и проситься за стол, то указать им то место, которое они заслуживают. Объем товарооборота Словении с Германией намного превышает аналогичные показатели с Россией. Что ж, если для православных Бог есть любовь, то для немца сухой расчет и Ordnung muss sem.

Своей политикой, будь то Корея, Афганистан, Ирак или в ситуации с партнерами по Евросоюзу, тех же немцев их хозяева, американцы, всех давно повязали одной веревочкой – рецепт стар, как и мир: кому бомбы и снаряды, а кому – пустые посулы. В составе военной группировки НАТО, которая дислоцирована в Прибалтике, проходят службу до сотни словенских военнослужащих, чтобы продемонстрировать так называемую европейскую солидарность. Ну как тут не вспомнить пророческие слова Александра Сергеевича Пушкина в его стихотворении «Клеветникам России». Все актуально и сейчас. Как было, так и есть, ничего нового. Мы своей кровью заплатили за нынешнюю сытость и благополучие европейцев. Да и в последние годы по трубам гнали им дешевый газ. Потом трубы Северного потока американцы взорвали, чтоб Германия не дергалась, не жировала на дешевом топливе, а была в упряжи…

Стоит напомнить, что решение властей Словении послать своих солдат в Прибалтику вызвало возмущение многочисленных общественных организаций Словении, были проведены митинги и шествия против посылки словенских военнослужащих к границам России. Кстати, служба в армии в Словении по контракту. Живут солдаты дома, утром приходят в свою часть, как на работу, делают зарядку, затем учеба, строевая подготовка. А в три часа, как и все словенцы, разъезжаются по своим домам. Все, как в хорошем санатории: что бы там ни произошло, обед должен быть подан вовремя.

Если заглянуть в недавнее прошлое, то руководители нацизма планировали в случае своей победы во Второй мировой войне искоренить христианство из германских народов и заменить его реконструированным германским язычеством. Недавние находки на озере Блед в Словении подтверждают эти планы. В частности, на острове, который находится среди озера, на месте церкви Небовзятия Богородицы, которую нацисты планировали разрушить, должен был быть построен храм, посвященный Вотану. Эту идею предложил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. В реализации этого замысла нацистам помогала группа протестантских пасторов, которые кодифицировали немецкую мифологию, пробуя ее скрестить с элементами христианства. Так, новейшие археологические находки на Бледе подтверждают существование нацистского священного писания, которое должно было заменить Библию. А сама Святая книга христианства должна была быть полностью уничтожена. Рассказывают, что немцы завезли к озеру камень, из которого должен был быть построен 87-метровый исполин в честь Адольфа Гитлера, но после Сталинграда немцам уже было не до Вотана.

Пращура зла зачинателя,

Семени эльфов драконов.

Чудищ подводных и древних гигантов,

Восставших на Бога.

За что и воздалось им по делам их…

Из камня, который был оставлен немцами на берегу озера Блед, была построена резиденция Иосифа Броз Тито, которая и сегодня стоит и радует глаз многочисленных туристов. Рассказывают, что здесь, в Словении, чтоб стать епископом, надо быть неженатым священнослужителем. У сербов по-другому. «Пока ты не поймешь, что такое семья, ты не можешь быть священником», – говорят в Сербии. Русских в Словении около трех тысяч человек, говорят, украинцев больше, в основном тех, кто в последнее время приехал на заработки, а чуть позже после начала спецоперации, чтобы улизнуть от мобилизации. Но мигрантов с Украины сдерживает даже не вожделенная виза, а получение рабочего соглашения. А получить его здесь сложно, поскольку в Словении большой процент собственных безработных. Несмотря на негативное отношение к мигрантам с Ближнего Востока, к приехавшим в Словению русским относились благожелательно. Руководители Словении не раз подчеркивали, что они бы хотели более тесных экономических и культурных связей с Россией. Но всё и здесь решает заокеанский босс. Оставшись наедине, в разговорах с нашими соотечественниками уже не на камеру, скажут, что в Первую мировую войну надевшие австрийскую униформу словенцы очень скоро поняли, что не могут воевать со славянскими братьями. Вспомнят и тех солдат Красной Армии, которые, бежав из плена, вместе со словенцами воевали против фашизма в партизанских отрядах во Второй мировой войне. Уважение к России также связано и с культурой, начиная с Достоевского и заканчивая ансамблем Александрова или оркестром Валерия Гергиева. Для большинства словенцев Россия никогда не была врагом, скорее наоборот. Уж они-то знают, какие жертвы были принесены русским народом в двух мировых войнах.

Дорога к перевалу Вршич, что проходит в Словенских Альпах, нынче называется Русской дорогой, об этом напоминают дорожные указатели для автомобилистов. Горный серпантин, тоннели, хвойный лес, многочисленные снежные речушки, нависающие над головой заснеженные каменистые клыки – почему-то начинаешь думать, что, должно быть, здесь все осталось таким, как и при Сотворении мира. Эта дорога на перевал для тысяч русских мужиков, призванных в армию и попавших в плен в годы Первой моровой войны, стала дорогой на Голгофу. Пребывание в плену, жизнь – подневольная, рабская, смерть здесь была так же обыденна, как вздох: только что был – и вот душа твоя вознеслась к небесам. И ничего от твоего пребывания на земле: ни крестика, ни метки, ни могилы. Как я прочел на одном братском захоронении «вы, павшие солдаты, стали солью земли».

Первая мировая война изменила не только вооружение и способы ведения боевых действий, изменилось само представление о войне. Как тонко подметил писатель Алексей Николаевич Толстой, «все представления о войне, как о лихих кавалерийских набегах, необыкновенных маршах и геройских подвигах солдат и офицеров, оказались устарелыми. С первых же месяцев выяснилось, что доблесть прежнего солдата, огромного, усатого и геройского вида человека, умеющего скакать, рубить и не кланяться пулям, бесполезна. На главное место в этой войне были выдвинуты механика и организация тыла. От солдат требовалось упрямо и послушно умирать в тех местах, где указано на карте. Доблесть и лихость были излишни. Понадобился солдат без традиций, штатский, умеющий прятаться, зарываться в землю, сливаться с цветом пыли. Романтические постановления Гаагской конференции, – как нравственно и как безнравственно убивать, – были просто разорваны. И вместе с этим клочком бумаги разлетелись последние пережитки никому уже более не нужных моральных законов».

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз по железной дороге в Словению в 1941 году было этапировано несколько тысяч советских военнопленных. К весне 1942-го их осталось всего 147 человек. Остальные были вывезены и закопаны в ямах неподалеку от города Марибор. «Фабрика по уничтожению людей» – так называли концлагерь Марибор словенцы.

Когда в Марибор пришел эшелон с русскими военнопленными, ведомство Геббельса организовало киносъемку. Из вагонов для перевозки скота начали выходить изможденные, голодные, одетые в подобие военной формы Красной Армии живые скелеты. Местные жители вспоминают, что от них шел сильный запах. Они дотрагивались до своих пересохших губы, показывая, что хотят пить. Без содрогания на них было нельзя смотреть. Придерживая самых слабых, военнопленные сквозь строй конвоиров и лающих собак побрели за колючую проволоку, где им приказали построиться вдоль серой стены. Немецкие киношники с удовольствием производили съемку, чтобы продемонстрировать покоренной и послушной Европе, что Красная Армия – это сборище недочеловеков. Немытые, лишенные пищи и воды, заросшие, стояли вдоль серой стены Мариборского концлагеря русские парни. Им было все равно, что подумают о них местные жители. Их почти не кормили, вокруг лагеря, как вспоминают местные жители, не росла даже трава, потому что ее всю съели советские военнопленные от голода. Те, кому удавалось бежать из плена, уже никогда не сдавались живыми. Уже на другой день после прибытия первой партии военнопленных из лагеря начали вывозить на тачках умерших узников концлагеря. Конвейер смерти заработал. Кроме лагеря, в котором содержались только русские, в Мариборе были лагеря с пленными британцами, австралийцами, новозеландцами, поляками. Они получали по линии Красного Креста пайки, посылки, письма, как они сами вспоминали позже, хоть и плохо, но жить было можно. Самые нечеловеческие условия содержания были созданы только для русских.

«Сила Божия дала такую крепость душам верующих, что они готовы были перенести даже тысячу смертей», – говорил св. Иоанн Златоуст о мучениках первых веков христианства. «Когда читаешь документы и воспоминания о мучительном, тяжком и унизительном выживании русских военнопленных в австрийских и немецких лагерях в годы Первой и Второй мировой войн, то на память приходят именно эти слова», – писала историк Наталья Петрова в книге «Журавли над Словенией». И поневоле задаешься вопросом: что же помогло им оставаться людьми в этих нечеловеческих условиях? Сохранить в себе сочувствие к товарищам по несчастью, сострадание, выдержку, мужество переносить испытания? – И понимаешь: только сила духа. Именно она помогла продолжать сопротивление, сохранять верность Родине, память о родных и близких, наконец, желание жить.

В безбожный XX век, когда восторжествовал приоритет гражданских прав и свобод, в том числе свободы совести или, как горько шутили в России, «свободы от совести», иметь надежду на Божию помощь в мирный период казалась пережитком прошлого, некоем рудиментом. Особенно скептически относились к сохранению этого «пережитка» в среде людей образованных. Но и среди обывателей, пролетариев в первом поколении, атеистические настроения в начале XX века были очень сильны.

Войны показали, что гражданские права и свободы не способны помочь ни на поле боя, ни в лазарете, ни, тем более, в плену. Оказавшись в невыносимых условиях плена, пройдя через муки и испытания, офицеры и солдаты русской армии вспомнили о Том, Кто готов помочь всем страждущим, ищущим Его поддержки.

Постановления Гаагской конвенции, которые иногда называют «романтическими», были приняты в 1907 году и подписаны 44 странами, в том числе Россией. В 7-й статье главы 2-й этого документа говорилось: «Содержание военнопленных возлагается на Правительство, во власти которого они находятся. Если между воюющими не заключено особого соглашения, то военнопленные пользуются такой же пищей, помещением и одеждой, как войска Правительства, взявшего их в плен». На основе норм международного права в 1914 году в России было утверждено Положение о военнопленных, согласно которому военнопленными считались только «лица неприятельских сухопутных и морских ВС (кроме шпионов)», подданные воюющих с Россией государств, входящие в состав экипажей торговых судов и сопровождающие неприятельскую армию – газетные корреспонденты и репортеры, маркитанты, поставщики. С ними надлежало «обращаться человеколюбиво», не стеснять в «исполнении обрядов их вероисповеданий», сохранять при них собственность в неприкосновенности (кроме оружия, лошадей, военных бумаг). Военнопленных было разрешено привлекать к «казенным и общественным работам», но не изнурительным и не имеющим отношения к военным действиям. «Оплате вознаграждением» они не подлежали. Пищевое довольствие должно было быть «по возможности наравне с нижними чинами русских войск». Высшие офицерские чины должны были кормиться сами из выплат согласно табели окладов жалованья по чинам в русской армии от 1 мая 1899 года. Исполняя основные положения Гаагской конвенции на своей территории, Россия предполагала, что и по отношению к ее военнопленным будут применимы те же нормы права. Однако в реальной жизни все оказалось совсем не так, как на бумаге.

Использование труда военнопленных практиковалось во всех странах – участницах войны, а вот применение их труда на линии фронта и тяжелых физических работах запрещалось всеми нормами международного права. Как и жестокое отношение к пленным. В Австро-Венгрии военное министерство уже в августе 1915 года издало циркуляр, предписывавший использовать пленных на работах «военно-оборонительного характера». Планировалось, что военнопленные будут выполнять подобные работы за денежное вознаграждение. Однако для русских пленных приказ рыть окопы и строить укрепления на линии фронта против российских войск был равнозначен предательству. Поэтому ни за вознаграждение, ни под страхом применения устрашающих мер – палочных ударов и подвешивания к столбу – пленные работать отказывались. Показателен случай, происшедший в лагере Терезиенштадт. Там пятьсот человек наотрез отказались работать на линии фронта, и когда прозвучала угроза расстрела, по обычаю переоделись в чистое белье и выстроились, чтобы принять смерть. Офицер при виде спокойно стоявших и безропотно ждавших смерти пятисот человек был настолько поражен, что не привел приказ в исполнение, а отправил их под арест на две недели.

Другой случай произошел на перевале Брегисер. Сюда для строительства оборонительных укреплений против наступления итальянских войск 26 мая 1915 года под предлогом отправки на работы в частные хозяйства были переправлены русские военнопленные. Вся тысяча военнопленных солдат и унтер-офицеров отказалась от работ. Когда лишение пищи и подвешивание к столбам группами по десять – двадцать человек ничего не дали, начальник партии пригрозил всем расстрелом. Пленных построили, и они стали готовиться к смерти: молились, крестились и клали земные поклоны. Шестьсот человек не выдержали морального напряжения и согласились работать, еще двести человек согласились спустя четыре дня, в течение которых им не давали есть. Оставшиеся двести военнопленных, так и не согласившиеся работать на линии фронта, были построены вдоль шоссе. Унтер-офицера лейб-гвардии Измайловского полка Федора Лунина и еще пятерых солдат поставили перед строем и задали вопрос: будут ли они работать? Вслед за отказом Лунину завязали глаза, он перекрестился, положил земной поклон и, вытянув руки по швам, стал ждать смерти. Его и троих солдат – Филиппа Куликова, рядового 193-го Свияжского полка, Ивана Катаева, рядового 47-го Украинского полка, и Ивана Иванова Тимофеева, рядового 324-го Клязьминского полка, расстреляли.

Часовня на перевале Вршич в Словении, построенная руками русских военнопленных в годы Первой мировой войны – символ веры и надежды, который был с любовью воздвигнут в память о товарищах, погибших под снегами горных лавин на строительстве дороги. Чтобы отдать дань уважения русским солдатам, её посетил Владимир Путин во время своей поездки в Словению. А лагерь Марибор, где от непосильного труда умерли сотни русских заключенных в годы Второй мировой войны, – напоминание о преступлениях нацизма.

По ущелью рядом с перевалом Вршич, мимо площадки, где стояли бараки для военнопленных, прыгая по камням, смывая все следы прошлого, судьбы насильно попавших сюда людей, следы дело рук их, оставляя нам зыбкую память и воспоминания современников, сбегает ручей. А рядом вот уже сотню лет стоит построенная русскими военнопленными русская часовня. И ее пытались разрушить. Но благодаря усилиям посольства России в Словении она сохранена и сегодня включена в перечень памятных мест, которые посещают туристы со всего мира. За день их набирается сотни. Оказавшись здесь, в Словении, среди западных славян, начинаешь понимать, что наши судьбы, судьбы наших народов переплетены, и то, что происходит на этом европейском перекрестке, тотчас же находит отклик в другой ее части. Словенцы долгие годы были в составе Австро-Венгрии, Югославии и теперь обрели собственную государственность. Эти изменения происходили под влиянием или в результате тех катаклизмов, которые сотрясали Европу за последнее столетие. И наша государственность почти синхронно и параллельно меняла свои формы и флаг. Была Российская империя, затем – Советский Союз, теперь – Россия. Говорят, что все в мире взаимосвязано. За событиями планетарного масштаба стоят конкретные люди, их мысли, стремления, убеждения, философия. Ничего не происходит сразу и вдруг. Но расплачиваться за ошибки политиков приходится тем, кто спокойно живет, радуется каждому отпущенному ему Богом дню и наивно полагает, что его неучастие или созерцательность гарантирует ему такой же спокойный завтрашний день. Но они глубоко ошибаются. Где-то уже родился Гаврила Принцип или Адольф Шикльгрубер. А неподалеку уже ходят Александр Парвус, эрцгерцог Фердинанд, Отто Бисмарк, Петр Столыпин, Владимир Ульянов со своими честолюбивыми планами по переустройству существующего мира. Уже нам сегодня по телевизору показывают Генри Киссинджера, Збигнева Бзежинского или Мадлен Олбрайт, которая на упоминание, что в Ираке погибло больше детей, чем в Хиросиме, с присущим американцам прагматизмом ответила, что «цена, мы думаем, того стоила». «Мы за ценой не постоим» поется уже в нашей песне. Да, не постояли. Заплатили самой высокой ценой, поскольку они войну не начинали, они закончили войну! Думали, навсегда.

Но после крушения плана Барбаросса появились планы Джорджа Маршалла, Аллена Даллеса. И уже в наши дни, на гребень политической волны взлетают политики, дипломаты, а потом за дело, как правило, взялись военные, которых, как пожарных, исчерпав все аргументы, призывают вмешаться и кулаком доказать, что «государство, неспособное кормить свою армию, будет содержать чужую». Существует утверждение, что применение силы есть продолжение политики, но только другими методами и другими средствами. На мировую сцену выходят те, кто уже мечем и огнем начинают вершить судьбами миллионов людей. Так появлялись Луи Бонапарт, Иоахим Мюрат, Андре Массена, Пауль Гинденбург, Фридрих Паулюс, Вальтер Модель, Эрих Манштейн. Впрочем, это неполный перечень имен и фамилий людей, не понаслышке знающих силу русского оружия и военный талант русских полководцев: Александра Суворова, Михаила Кутузова, Алексея Брусилова, Константина Рокоссовского, Георгия Жукова. «У России нет союзников, – говорил Александр III. – Нашей огромности боятся. Во всем свете у нас только два верных союзника: ее армия и флот». И все же настоящими союзниками Советского Союза во Второй мировой войне были югославские партизаны и Народно-освободительная армия Югославии во главе с маршалом Тито. Сегодня наступили другие времена и пришли иные нравы. Движение нашей государственности чем-то напоминает мне Русскую дорогу в Словенских Альпах, являя собой сплошной серпантин, с крутыми поворотами, неожиданными тупиками и обрывами. Сильных боятся, уважают – о слабых вытирают ноги. После окончания Второй мировой войны прозвучала Фултонская речь Уинстона Черчилля, следом появляется доктрина Трумена по сдерживанию СССР и уничтожению коммунизма. Теперь уже бывшие союзники в своих приказах явили свою истинную сущность, называя своих противников бандитами и другими далеко не дипломатическими словами. Так, например, командующий войсками в Корее генерал Харрисон издал приказ, предписывающий уничтожать «всех красных бандитов, чтобы освободить Северную Корею», а Дуглас Макартур предложил президенту Трумэну применить ядерное оружие против китайских добровольцев и русских летчиков, размещенных в Китае. Находясь на территории Словении, и оглядывая с перевала Вршич наше прошлое, начинаешь думать о настоящем и вспоминать тех дипломатов, кто по своему долгу, пытался и предпринимал немалые усилия, чтобы защитить интересы своих стран. От их усилий зависит многое, если не все, чтобы все противоречия разрешилось миром и согласием. Они, по образному выражению одного писателя, не только сторожевые гуси, которые возвещают о наступающей опасности, но и опытные лоцманы, которые призваны направлять корабли по безопасному фарватеру. На память приходят имена министра иностранных дел Сергея Сазонова, посла в Париже накануне Великой войны Александра Извольского, посла в Сербии Григория Трубецкого, министра иностранных дел Советского Союза Вячеслава Молотова, Андрея Громыко, министров иностранных дел Российской Федерации Евгения Примакова, Сергея Лаврова. А ныне уже на слуху Украина, специальная военная операция и звучат имена генерала Сергея Суровикина, бойцов ЧВК «Вагнер», которыми руководил Евгений Пригожин. И вновь нам показывают кадры обмена пленными, их тысячи. А ещё показывают лица и глаза тех, кто добровольно пошел защищать русский мир, и тех, кто ринулся спасать свои жизни за бугор… Российские и украинские бегуны оказались и в Словению. И оказалось, что для словенцев те и другие на одно лицо; привычки, русский говор, все указывают, что они долгое время варились в одной посудине и сегодня, особенно российские бегуны, у которых не шибко густо в карманах, напоминают летающие по европейским помойкам воронье. Для украинцев Европейским Союзом брошены подачки, даже отправлены Киеву МиГ-29 и другое советских времен вооружение, а для бегунков из России – фига в кармане. Даже для словенцев они никогда не станут своими, для таких «извольте» слишком много. В лучшем случае скажут «брже пролази», то есть быстрее проходите…

Еще раз о патриотизме

Беседа депутата Госдумы РФ Анатолия Грешневикова с писателем Валерием Хайрюзовым

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Валерий Николаевич, когда мы с тобой были народными депутатами РСФСР, находясь в одной фракции «Россия», и защищали страну от разрушительных и грабительских реформ Ельцина – Гайдара – Чубайса, то нас называли красно-коричневыми, антисемитами и фашистами. Слово «патриот» тогда было ругательным. Тот наш парламент расстреляли из танков. Сегодня быть патриотом в России, наоборот, стало модным и престижным. Можешь ли ты отличить патриота от не-патриота? Какой смысл вкладываешь в понятие «патриотизм»? И почему в период военного противостояния России с Западом молодые ребята – а таких оказалось ни много ни мало, почти 700 тысяч – любящие, как они говорят, свою страну, сбежали за границу? Многие эксперты считают, что это не трусость, не страх перед смертью, а нечто ещё более опасное – нежелание защищать Россию, решившую преодолеть колониальную зависимость от Запада в области экономики и культуры, отказаться от идеологии общества потребления, вставшую на путь защиты традиционных ценностей. Чем ты объясняешь столь громадную и опасную статистику?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Это их выбор и жалеть таких не стоит. Даже называть их «молодыми ребятами» не поворачивается язык. Они, даже живя в России, не связывали свою судьбу с судьбой Отечества. Бог им судья! Убежали туда, где, как им кажется, безопаснее: в Казахстан, Грузию, Армению, Турцию, Израиль… Поживем – увидим, что с ними будет дальше. Достаточно заглянуть в недавнее прошлое и посмотреть, а где же те, кто не сходил с экранов телевизоров в девяностые, «святые» годы, кто вещал, как тогда шутили, «из любого включённого чайника и утюга»: бурбулисы, немцовы, шахраи, шейнисы, носовцы, ковалёвы и иже с ними. Откуда они взялись и куда подевались? Ведь все они не были «засланными казачками», а родились и жили рядом с нами, ходили с нами в одни школы, учились у тех же учителей, что и мы. Я не раз задавал себе вопрос, как могло случиться, что Дмитрий Волкогонов, главный замполит Советской армии, стал одним из разрушителей советского государства? Откуда, из какого угла выползли такие фигуры, как директор ФСБ России Бакатин или министр иностранных дел Козырев?

Во время VIII съезда народных депутатов даже среди иркутских депутатов, точно по команде, из кремлёвского зала следом за Ельциным по-собачьи выбежали бывший начальник Братскгэсстроя Анатолий Закопырин, журналист «Комсомольской правды» Игорь Широбоков, водитель (или, как его называли, «депутат из рабочих») Геннадий Алексеев, сорвался и человек «от сохи» – представитель Усть-Ордынского Бурятского автономного округа, директор совхоза «Баяндаевский» Павел Имедоев. До сих пор жалею, что председательствующий на съезде Руслан Хасбулатов не поставил на голосование вопрос о лишении бегунов депутатских полномочий. «Бес попутал!» – позже скажет он. Сколько же таких бесов вилось вокруг Ельцина? Уж кто-кто, но сам Руслан Имранович после избрания Председателем Верховного Совета РСФСР с редкостным умением и рвением начал на съезде расчищать дорогу к единоличной власти бывшему первому секретарю Свердловского обкома КПСС.

Голосами этих людей, их стараниями Ельцин стал управляемой гирей, при помощи которой были разрушены скрепы нашего государства. Прозрение пришло позже, когда страну начали заливать и дешевым спиртом «Ройяль», который производился в Гамбурге, и заваливать собачьей тушёнкой, называя всё это гуманитарной помощью. Раньше мы поставляли продовольствие в развивающиеся страны Латинской Америки и Африки, а теперь объединённая с нашего согласия Германия присылала нам, бывшим своим победителям, залежалые консервы и технический спирт: «Пейте и закусывайте, славяне!» – так что смертность в России за один год возросла более чем в шесть раз. По всей стране начали останавливаться заводы и фабрики, а из страны самолётами начали вывозить золотой запас. На самом высоком уровне заговорили, что Японии надо отдать Южные Курилы, чтобы заключить с ней мирный договор. Именно тогда начали предавать наших прежних союзников и друзей по всему миру. Это стало сигналом для всех сепаратистов и националистов. Именно тогда подняли голову бандеровцы на Украине и националисты в Прибалтике.

И чего сегодня бросать камни в Ельцина? Своими руками мы его подняли, на своём горбу тащили во власть. После короткой отсидки в следственном изоляторе «Лефортово» Руслан Имранович Хасбулатов наконец-то прозрел и в своих записках начал признавать свои заблуждения. Что ж, камерная обстановка иногда помогает приходить к здравым рассуждениям. Это позже и рядовые избиратели, как защитную мантру, начали, оправдываясь, восклицать: «Мы за Ельцина не голосовали!» Голосовали, чего уж там!

Почему я возвращаюсь в те ныне далёкие девяностые годы? Не только потому, что был свидетелем и участником тех событий. Сегодня ответы на многие вопросы, надо искать там и понимать, что произошло с нашими, как мы иногда говорим, украинскими братьями. И с какими коварными врагами мы, ослабленные и неподготовленные, схлестнулись в ожесточённой схватке. Признаюсь, все 90-е годы, всё то время было ощущение падающей на нас стены…

Став депутатом Верховного Совета и очутившись в Москве, я начал присматриваться к своим коллегам-депутатам и с некоторым удивлением отметил эйфорию тех, кто ещё вчера стоял за станками, сидел за штурвалами самолётов – им тогда казалось, что наконец-то исполнилось всё, о чём они даже мечтать не смели. Не понимая и не ощущая, что они – всего лишь живые человечики, которым отведена определенная роль: выстроить управляемую и подчинённую заокеанским хозяевам власть в России. Как иногда говорят: «Не хочешь – заставим, не умеешь – научим!» Или купим. После первой же сессии, во время летних каникул, группа либерально настроенных депутатов была приглашена в Соединённые Штаты, где с ними была проведена определённая работа, включая ряд встреч, в том числе – даже с бывшим президентом США Джимми Картером. Такие контакты продолжались и в Москве, когда того же Илью Константинова и Михаила Астафьева приглашали на беседы в посольство США, поскольку со временем они вошли в оппозиционный Ельцину Фронт национального спасения России. Это позже, после расстрела Белого дома, по призыву творческой интеллигенции: «Раздавите гадину!» была открыта «охота на ведьм» с указанием конкретных миллионов за поимку наиболее известных оппозиционных лидеров. Когда того же Илью Константинова схватили на улице и затащили в машину, полицейский начал, не стесняясь задержанного, прикидывать, что он купит на объявленную за поимку государственного преступника награду. «Возьму холодильник, телевизор и видак», – загибая пальцы, начал перечислять он.

В этом мире всё имеет свою цену, и американцы, пригласив Илью Константинова и его товарищей поглядеть Америку, выдали приличные чаевые. Что ж, когда к их ногам упала такая страна, пачка долларов – мелочёвка. Сегодня на Украину банкноты, как и ракеты, завозят грузовыми самолётами. Деньги-то что – всего лишь отпечатанная бумага! Дают тебе, когда нужно твоё согласие, – дадут и другим, чтобы заткнуть рот.

Сегодня из нашей страны первыми уехали те, для которых Россия – не Отечество, а место, где можно было заработать, чтобы потом уехать в ту же Америку или в Израиль.

Туда ещё с начала восьмидесятых годов шёл поток бывших наших соотечественников. Почему-то на ум приходит шутливая песня Владимира Высоцкого:

Мишка – врач, он вдруг затих:

В Израиле бездна их,

Там гинекологов одних —

Как собак нерезаных;

Нет зубным врачам пути —

Слишком много просится.

А где на всех зубов найти?

Значит – безработица!

Мишка мой кричит: «К чертям!

Виза – или ванная!

Едем, Коля, – море там

Израилеванное!..»

Говорят: какое время – такие и песни. Например, бывшему детдомовцу Николаю Рубцову, ставшему замечательным русским поэтом, виделось другое:

Я весь в мазуте, весь в тавоте,

Зато работаю в тралфлоте!

Печально пела радиола,

Звала к любви, в закат, в уют…

На камни пламенного мола

Матросы вышли из кают.

Они с родными целовались.

Вздувал рубахи мокрый норд.

Суда гудели, надрывались,

Матросов требуя на борт.

И вот опять – святое дело!

Опять аврал, горяч и груб,

И шкерщик встал у рыбодела,

И встал матрос-головоруб…

Мы всю треску сдадим народу,

Мы план сумеем перекрыть.

Мы терпим подлую погоду,

Мы продолжаем плыть и плыть.

Я, юный сын морских факторий,

Хочу, чтоб вечно шторм звучал.

Чтоб для отважных вечно – море,

А для уставших – свой причал…

Действительно, в те застойные годы страна и люди начали уставать. От очередей в магазинах, от вранья тогдашней власти. Вообще, людям всегда нужна перемена мест, смена впечатлений. А тут, куда ни глянешь, везде и всюду одно и то же. С экранов, шмакая дряблыми губами, то и дело вещали усохшие старики. Даже молодые партийные и комсомольские работники уже сами не верили в то, что им предлагали говорить и делать. Накопилась критическая масса перерожденцев, которые с охотой рванули бы на Запад, в другую – как им казалось, райскую – жизнь. Но и эта прослойка была неоднородной, у большинства побудительным мотивом стало вполне естественное стремление жить лучше, ходить в джинсах, майках, пуховиках и кофточках, жевать заморскую жвачку, которая освежает дыхание, не стоять в магазинах за продуктами и водкой, смотреть ту видеопродукцию, которую до поры до времени прятали и прикрывали фиговым листком, ограничениями для детей и людей с расстроенной психикой, которые, впрочем, никто и не собирался соблюдать. Исподволь подводили к мысли: всё, что делалось в нашей стране за последние семьдесят лет, – плохо и мерзко на фоне сытой жизни в «свободном мире», и от этого плохого и мерзкого надо побыстрее освобождаться, а крутить гайки и возиться в тракторной смазке – дело тех, кто большего и не достоин.

Я вспоминаю, что одним из любимых занятий моих коллег, лётчиков гражданской авиации, было сравнение зарплат командира корабля американского «Боинга» с тем, что получаем мы. Цифры были явно не в нашу пользу. Все другие льготы, которое предоставляло государство: бесплатную форменную спецодежду, бесплатные санаторные путевки, бесплатный перелёт, почти бесплатные ясли и детские сады, бесплатное образование, бесплатное занятие спортом, копеечный проезд в общественном транспорте, – всё это не бралось в расчёт. Всё закрывала итоговая сумма наших американских и европейских коллег.

Родителей почти не волновало, куда ходят и что смотрят их дети. А следовало бы! Там и сям стали появляться полуподпольные видеоцентры, где за плату можно было смотреть то, от чего у понимающих людей волосы вставали дыбом, по всей стране срабатывал горбачёвский посыл: «Разрешено всё, что не запрещено!» Для зарубежной, в основном американской, кинопродукции была открыта зелёная улица. Возразить или противопоставить иную точку зрения, защитить свой дом, своих детей от хлынувшего потока низкопробной информации стало невозможно – тем более телевизор и «видак» становились повседневной реальностью в каждом доме, а формированием и подачей телевизионных программ занимались те, кто ненавидел всё русское или советское. Слово «совок» стало самым ходовым – чтобы отвратить людей от всего, на чём держалось их сознание. Это потом философ-диссидент Александр Зиновьев скажет, что стреляли в коммунизм, а попали в Россию. Патриотизм, по словам тех же англичан, последнее прибежище негодяев. А негодяями, в понимании обывателя, конечно же, были партийные боссы, имеющие продуктовые пайки и наборы, хорошую зарплату, которую они всё время для себя повышают, ездят на чёрных «Волгах», содержат молодых любовниц и так далее. Надо жить здесь и сейчас, а лучше всего – даже не здесь, а в Испании или в Англии. Ну, на худой конец, в Израиле. Но до поры до времени они были расчётливы и деловиты, им нужен был тот, кто грохнет по столу кулаком и всё перевернёт к чёртовой матери. Как это ни странно звучит, такого нашел Лигачёв в Свердловском обкоме партии: амбициозного, расчётливого, но, как и все партийные боссы, бездейственного, вспомнить хотя бы случай, когда по приказу министра обороны Язова в 1991 году в Москву начали входить танки, пьяный Ельцин собирался уже рвануть в посольство США. Так вот, такого расчётливого и управляемого нашли. Который был способен не только стакан опрокинуть, но под хмельком опрокинуть вообще всё, что попадёт ему под руку. Те же, кто поставил на Ельцина, мыслили шире, они подключили информационный ресурс и начали рисовать образ человека обиженного, болеющего и страдающего за народ. Пишущая и снимающая – надо сказать, не без таланта – журналистская братия типа Миши Полторанина облепила его, как породистого пса, и стала сопровождать во всех передвижениях и поездках. И случилось неожиданное: под патриотические возгласы и народные шествия всенародно любимый опрокинул не только словоохотливого, похожего на дворнягу, генсека Горбачёва, но и стоящую за ним трухлявую систему, из которой, собственно, и взросли они вместе. Зачем искать палача на стороне, он всегда найдётся рядом…

Вообще же, выяснять, кто – патриот, а кто – нет, занятие пустое. Патриотизм – не панацея от тех бед и проблем, которые есть в России. Чаще всего за этим словом удобно прятаться хамелеону: сегодня он – патриот, а завтра, как бабочка-капустница, объев свежую зелень, перелетит на другое дерево. Такое уже бывало. Был Тушинский вор, была Марина Мнишек, потом выныривали помельче: Власов, Пеньковский, тот же Бакатин. И всё же за всю тысячелетнюю историю государства Российского не было человека, который бы, стоя на трибуне американского конгресса, капитулировал перед ненавистниками русского народа и, не поперхнувшись, брякнул на весь мир: «Господи! Благослови Америку!» Патриотизм – это прежде всего совестливость. Это когда думаешь не только о себе, но и о тех, кто рядом, с кем придётся жить дальше и не думать, что ты мог бы сделать, но не сделал. Лично мне больше слова «патриот» нравится определение «сын Отечества».

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Для Белова и Распутина важную роль в творчестве сыграла глубокая философская идеологема писателя-славянофила Достоевского, которую они последовательно исповедовали: «По-моему, порядок в земле и из земли, и это везде, во всем человечестве, – писал Фёдор Михайлович. – Весь порядок в каждой стране – политический, гражданский, всякий – всегда связан с почвой и характером землевладения в стране». Так как тебе повезло и дружить, и общаться с Беловым и Распутиным, скажи, что они считали главным и ценностным в обустройстве России в соответствии с русским социальным идеалом, какую загадку русской души несли герои их книг?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Федор Михайлович Достоевский в своей юбилейной речи, посвящённой Александру Сергеевичу Пушкину, сделал попытку не только обозначить проблему между западниками и славянофилами, возникшую в России, но и попытаться, прикрывшись авторитетом Пушкина, найти точки, которые, по его мнению, могли примирить или хотя бы снизить градус полемики и разглядеть возможность мирного сосуществования двух течений в политической жизни России. Достоевский писал: «Ибо что же тут делать: в интеллигенции и в Европе лишь правда, а потому хоть у вас и восемьдесят миллионов народу (чем вы, кажется, хвастаетесь), но все эти миллионы должны прежде всего послужить этой европейской правде, так как другой нет и не может быть. Количеством же миллионов нас не испугаете. Вот всегдашний наш вывод, только теперь уж во всей наготе, и мы остаёмся при нём. Не можем же мы, приняв ваш вывод, толковать вместе с вами, например, о таких странных вещах, как le Pravoslavie и какое-то будто бы особое значение его. Надеемся, что вы от нас хотя этого-то не потребуете, особенно теперь, когда последнее слово Европы и европейской науки в общем выводе есть атеизм, просвещённый и гуманный, а мы не можем же не идти за Европой».

Опыт отъезда за бугор наших соотечественников начался не вчера. Кто хотел, тот уезжал или убегал ранее, как это сделал соратник Ивана Грозного – князь Андрей Курбский, и позже он воевал в составе польских отрядов против русских, затем Александр Герцен, автор «Колокола», который, по мнению Ленина, разбудил Россию. Тот, отъехав в Туманный Альбион, начал исходить слюной во время Крымской войны, не только обвиняя собственное Отечество, но фактически став на сторону её врагов. А что, сейчас таких стало меньше? Анна Ахматова сразу же после исхода белой армии из Крыма написала такие строки:

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля…

Бегунам всегда казалось: на Западе они будут приняты, обласканы (свои же) и, конечно же, будут равными, поскольку они не чета вымаливающим копейки марокканцам, афганцам, ливийцам, они приехали не с пустыми руками, у многих в России осталось своё дело и даже наёмные работники. Но оказалось, что нужны-то они были в России, когда бегали за Навальным по Болотным и другим площадям. А в Америках, как в песне: «Деньги есть – Уфа гуляем, денег нет – Чишма сидим!» Нет денег – так даже в самом распрекрасном, почти русском Брайтон-Бич, вставайте в очередь мыть посуду. Деньги есть – Нью-Йорк гуляем, денег нет – в трубу летим!

«Для чего слеп плачет, что зги не видать», – усмехаясь, говорил про таких Василий Иванович Белов и дополнял: «Пролитое полно не живёт».

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Валерий Николаевич, врагов мы теперь знаем в лицо. А кто нынче наши союзники?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Александр III говорил, что у России есть два союзника: её армия и флот. Я бы добавил: есть ещё русский учитель и русский язык. Русский язык, русская история стали той объединяющей силой, которая сделала Россию великой. И сделал это русский учитель.

Как пишет учитель истории, писатель Наталья Георгиевна Петрова: «После безумия 90-х началась реформа образования. Сегодня она закончена, потому что достигла своих целей: наше образование скопировало чужое или чуждое, и у нас сейчас ровно та ситуация, которая была 100 лет назад, когда внедрили популярный в начале XX века американский метод проектов и тестирование вместо устных экзаменов. В 1920-е годы в Советской России тоже отвергли традиции русской школы, вместе с предметами, учебниками, уроками, экзаменами, отметками и учителями – их заменили «шкрабы», школьные работники. Кстати, такой предмет, как история, тоже отменили. И что же? Прошло десять лет, началась индустриализация, потребовались специалисты, а не люди, осведомлённые о чём-то в общих чертах. И тогда всё вернули в прежнее русло: и предметы, и уроки, и учебники, и историю, и даже учителей с отметками и экзаменами. И это были те же учителя, которые до 1917 года преподавали в гимназиях и училищах. Правда, в новых программах отменили латынь и греческий, логику, Закон Божий, два иностранных языка – но остальное сохранили. Вместо нововведений, взятых из опыта американской школы для фермеров, вернулись к своей национальной школе, у которой есть проверенные опытом традиции. И выпускники этих советских школ выиграли войну».

А теперь наш учитель – уже не воспитатель для родителей и детей, как это было ранее, не истина в последней инстанции, но фигура, зависимая от всех и вся. Он – призванный «оказывать образовательные услуги» наёмный работник, который не любит свою работу – у наёмника любви к своим хозяевам нет и быть не может. Тот, кто провёл школьную реформу в современной России, знали истинное предназначение русского учителя.

От рождения и до своей кончины мы живём в системе исторических, географических, временных, психологических, экономических, социальных координат. Ещё в лётном училище нас учили: для того, чтобы правильно ориентироваться, чтобы попасть в нужное время в нужное место, необходимы полётные карты. Сидишь за штурвалом и, сличая карту с местностью, отмечаешь, где находится самолёт в данную минуту. То же самое происходит и в жизни. Сравнивая прочитанный текст рассказа или повести с реальной жизнью, ты отмечаешь про себя, всё ли так происходило или бывало в твоей жизни. Не знали мы только одного. Этот эффект сличения, смещения так называемой правды с истиной уже давно используют специалисты по информационным войнам. Для того, чтобы заманить людей так называемой напечатанной «правдой», воздействовать на психику человека, была придумана система «ложных маяков». Задача была одна – заманить, исказить, увести от истинного, нужного курса, сделать человеческий мозг податливым и управляемым. Таких управляемых вели и продолжают вести куда надо. Например, сегодня это делается при помощи гаджетов, социальных сетей, при помощи которых берут в полон не только отдельно взятого человека, но и целые государства.

Спросите, как отличить ложное от истинного? Что может быть мерилом или правилом в подобной войне? Личный и не только личный опыт. Тщательная и выверенная подготовка, знание психологии, медицины, собственной истории, и, конечно же, особенности воздействия наших врагов на психику человека. Как уберечься и распознать подвох? Задайте хоть один раз себе вопрос: кому выгодно, чтобы ты замолчал и убрался с дороги или двинулся туда, куда тебя хотят завести? Особенно когда тебя при этом уговаривают и заглядывают в глаза… Кстати, мелькающая на экранах реклама и клиповая подача информации – это один из элементов массовой психологической обработки населения…

С нашей стороны надо не ждать, и не вскармливать негодяев, которые на весь мир начинают кричать, что будут стрелять в своих недавних товарищей, и им, мол, всё равно, что останется от России, от русского мира: обломки или ядерный пепел…

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Героями твоей книги «Мы же русские!» являются истинно русские писатели: Белов, Распутин, Астафьев, Вампилов… Можешь ли ты назвать кого-то из современных писателей, равных Белову и Распутину, Абрамову и Вампилову, Солоухину и Залыгину?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Василий Иванович Белов, Валентин Григорьевич Распутин, Виктор Петрович Астафьев?! Да, мне довелось общаться с ними. Но зачем пытаться подогнать или уравнять одних с другими? Все писатели разные по характеру по темпераменту, по жизненному опыту. И внешне они были разными. Объединяло их, на мой взгляд, одно; они с детства знали, что такое крестьянский труд. И писали об этом точно, выверенно, не скрывая своей любви к родной земле. Я не раз заставал Распутина в рабочей одежде, кирзовых сапогах и фуфайке, когда он копал огород, сажал картошку, огурцы, помидоры, морковь, свеклу у себя на даче. Видел и руки Василия Ивановича Белова: крупные, привыкшие к топору, с сухими мозолями и жёстким рукопожатием. В разговорах, если собеседник пытался навязать ему свою волю, он сразу же, без оглядки, не расшаркиваясь перед собеседником, бросался в спор, глаза его начинали сверкать из-под седых нависающих бровей – ну, «ни дать ни взять» бульдог, который от своего не отступит и будет трепать, насколько хватит сил. Доверял он больше всего своему уму и сердцу. Да, и не привык проигрывать спор, уверовав, что его мнение правильное и окончательное. А дальше – твоё дело: согласишься ты с ним или отступишь. Авторитет среди читателей у него был огромным. Особенно любили его в Вологде. Любили за прямоту, за умение сказать правду в глаза тем, кому было не принято её говорить. Рассказывали, был такой случай. Однажды, ещё в советское время, во время поездки писательской делегации в Грузию на торжественном приёме по случаю отъезда делегации он попросил слово и, сравнив условия жизни в Вологодской области, где природные условия гораздо суровее грузинских, приведя цены на зелень, яблоки, мандарины, фрукты и добавив, что его землякам при сильных морозах нужны дополнительные расходы на зимнюю одежду, Василий Иванович заглянул в подготовленную бумажку и назвал бюджеты Вологодской области и Грузии. Цифры для его Вологодчины оказалась в разы меньше, чем для южной республики. Хозяева с холодным любопытством смотрели на заикающегося русского мужичка, но ту травлю, которую они много позже учинили Виктору Астафьеву за «Ловлю пескарей в Грузии», поднимать не решились, сказали только, что готовы сброситься и помочь конкретно Василию Ивановичу пережить холодную зиму. Поднимать крик и выносить сор на люди им тогда было не с руки, момент ещё не созрел. Это уже в конце восьмидесятых грузинские писатели во время писательского съезда набросились на Астафьева, и уже Распутину пришлось выходить на трибуну, чтобы защитить собрата по перу. Но вот после расстрела Белого дома, когда по указанию мэра столицы Лужкова в московской квартире Распутина отключили свет и телефон, Астафьев, к которому в Овсянку приезжали Горбачёв и Ельцин, и рта не раскрыл, чтобы сказать своё слово в поддержку и защиту Валентина Григорьевича.

Распутина в Иркутске уважали, но его замкнутость заставляла людей держаться как бы на расстоянии от него. Да и сам он в объятия читателей не бросался. Иного, как бы тогда сказали, производственного опыта у Распутина не было, писательство было для него единственной профессией. Наибольшую известность ему принесли полемические очерки о «повороте» северных рек, водой которых наше руководство хотело напоить среднеазиатские республики, а также защита озера Байкал. Надо вспомнить, что после окончания университета он недолгое время работал на иркутском телевидении, где за материал о невинно осуждённом писателе-иркутянине Поликарпе Петрове Распутина уволили, и он уехал работать в Красноярск, в молодёжную газету.

В начале девяностых годов среди патриотов был очень популярен «Литературный Иркутск», который Распутин тогда предложил возглавить молодой писательнице Валентине Васильевне Сидоренко. Сам Валентин Григорьевич стоял у неё как бы за спиной, по возможности искал средства на финансирование, советовал и подыскивал интересные статьи и очерки.

В своей литературной работе Распутин был похож на крестьянина, тщательно, как зёрна, отбирал слова, взвешивая их на невидимых весах. Как он сам вспоминал, в период учёбы в иркутском университете, он стеснялся своей одежды, своего безденежья и деревенского языка, но потом понял, что ангарский говор односельчан и есть та кладовая, которую дал ему Господь, и её надо открывать для читателей, а не держать на запоре. Своих героев он пропускал через собственную душу, пытаясь не только разглядеть их характеры, но и для более полного проявления этих характеров столкнуть героев друг с другом, при этом наделяя каждого только им присущими словами и интонациями. Иногда получалось даже с перехлёстом, про Распутина иногда говорили: где это он находит таких женщин, которые говорят и рассуждают как преподаватели филологического факультета, начиняя речь забытыми словами, которые сегодня даже по отдалённым деревням трудно сыскать? Но потом притихли, когда другие критики и филологи начали ставить Распутина на одну доску с Достоевским. Иркутянка Галина Витальевна Афанасьева-Медведева – сама преподаватель, доктор филологических наук, ставшая лауреатом Государственной премии, – когда-то, опьянённая и очарованная ангарским говором героев Валентина Григорьевича, всю свою молодую энергию и жизнь положила на то, чтобы собрать многообразие народных говоров Восточной Сибири и поместить под обложку «Словаря народного слова в рассказах и повестях Валентина Распутина». Хочу привести здесь небольшой отрывок из предисловия Валентина Курбатова к этой книге: «Человек как будто на минуту выходит из порядка жизни и смущённо останавливается посреди чужой речи; как хорошо, как ясно и вместе с тем «ново», будто слух сполоснули: «В ком чё есть, то и будет. И хошь руки ты б его, хошь испечалься об нём – он своё возьмёт. Никакой правью не поправишь». И как непривычны эти вдруг услышанные и становящиеся отдельными слова: «говоря, елань, завозня, дивля»… Да и не они даже, а само течение речи, где эти «чё, ить, ажли» естественны, как дыхание. Никаких других слов не сыщешь, потому что тогда суть сказанного потеряет народную правду. Тут открой на любом месте и тут же весь там – в середине жизни – и колыбельная память, хоть ты и родился на другом и в другой среде, унесёт тебя в горький свет закатывающейся жизни. И мы ведь ещё вчера не останавливались в чтении и не думали о словаре. Вот поэтому мы узнали и полюбили «деревенщиков», что они возвратили нас в полноту дома и Родины, чтобы мы ещё могли наглядеться и ухватиться душой, чтобы не потерять себя в исчужа завезенной новой реальности. Теперь вот поневоле думается, что в «Деньгах для Марии», в «Последнем сроке» в «Прощании с Матёрой» он и сам торопился нажиться той любовью и светом, оплакать, обвыть её, как учила старуха Анна».

Сегодня Галину Витальевну знают и уважают все, кто любит и ценит русское слово, русскую речь, Её книги – не только памятник Валентину Распутину, но и настоящая кладовая для тех, кто придёт ему на смену.

По моим ощущениям и наблюдениям, Распутин, как это было принято говорить, в своих рассказах и повестях, не раскрывал человека, а как бы ждал, когда тот раскроется сам. Есть писатели, которые из кожи вон лезут, чтобы оказаться на виду, в центре всеобщего внимания, высказываясь по любому поводу и без повода. Про таких говорят: «Мели, Емеля, твоя неделя!» Распутин в жизни был не особенно словоохотлив, чаще всего он помалкивал. Лучше всего его можно было разглядеть в написанном или напечатанном слове. Если он его поставил, то оно будет стоять крепко и на своём месте. И не постесняется убрать или исправить, если оно вызывает сомнение.

Конечно же, он не мог оставаться в стороне от того, что происходило в России. Когда начались выборы в Верховный Совет СССР, выдвигать свою кандидатуру не стал, но, как и Василий Иванович Белов, от предложения пойти по списку не отказался и прямиком угодил в депутаты, а после и в помощники Горбачёва, наивно полагая, что можно напрямую повлиять на принимаемые решения.

Кстати, в те годы многие российские депутаты решились пройти через горнило выборов, считая, что они известны и любимы в народе. Но для многих этот тест оказался холодным душем. Я помню, как иркутские писатели после криков и скандала на своём собрании выдвинули кандидатом в депутаты главного редактора «Литературного Иркутска» Валентину Васильевну Сидоренко, которую поддерживал Валентин Распутин. В результате тайного рейтингового голосования Валентина Васильевна набрала наибольшее число голосов и обошла секретаря Иркутской писательской организации поэта Ростислава Филиппова. Но, добившись своей маленькой победы, дальше бороться за доверие избирателей не стала, заявив, что вообще-то много званых, да мало избранных и что она будет заниматься тем, что нужнее всего, – газетой. Побеждать своих мы научились, но для чего же тогда было затевать весь этот сыр-бор?

Кстати, меня выдвинули не писатели, а коллеги-авиаторы от объединенного авиаотряда. Тогда я ещё не знал, какой тяжелый и изнурительный многомесячный зимний марафон предстоит пройти. Двенадцать крепких и сильных соперников по одному округу, люди известные, имеющие деловую репутацию, работавшие секретарями горкомов и обкомовских структур, обладающие партийным, административным и финансовым ресурсом и жизненным опытом. Ранние утренние поездки в переполненных трамваях и автобусах, встречи в гаражах, школах, на планерках в поликлиниках, в швейных мастерских, в цехах заводов и магазинах, в казармах перед отбоем, и даже в церковных приходах. А была ещё поездка в Монголию, где к нашему округу были приписаны воинские части. Там, в Суланхэрэ, на границе с Китаем, приехавших кандидатов чуть было не расстрелял солдат-азербайджанец, решивший отомстить за события в Баку, но его, к счастью, успели перехватить прямо у порога солдатского клуба, куда он бежал с автоматом в руках. Вспоминая то время, хотелось бы отметить, что страна работала, все надеялись, что жизнь развернётся в нужную и правильную сторону. Кстати, я видел, что люди доверяли лётной форме и тем книгам, которые я успел написать и издать. Так что шанс у каждого из писателей был…

Запомнилось, сразу же после писательского собрания, ко мне подошёл Валентин Григорьевич, к тому времени уже ставший союзным депутатом, начал говорить: мол, ты, Валера, не боишься, что однажды к тебе в квартиру постучится цыганка, а за нею куча ребятишек и скажет, пока ты, депутат, не добьёшся ей квартиры, она поживет у тебя? Я с некоторым удивлением глянул на него. Позже, уже после расстрела Белого дома, он на моём дне рождения сам вспомнил и так объяснил тот эпизод. «В своё время Фёдор Тютчев написал стихи:

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Я думал, что в этом поэтическом преувеличении есть какая-то неправда, – продолжил Распутин. – Ну какое может быть блаженство в минуты страшные и роковые?! А эти страшные дни и минуты наши враги кажут по телевизору; горящий Белый дом, бегущих по улицам людей, солдаты в касках и стреляющие по окнам российского парламента русские танки. А ведь там – наши соотечественники, живые люди, народные депутаты, персонал. И это не сон, это у нас, на российском телевидении, вещает американский канал CNN. Но уже сегодня, спустя некоторое время, я могу сказать: прав был поэт. Это были минуты, когда сидящие там депутаты смогли показать себя, свой характер, свою силу, своё человеческое достоинство. Здесь я могу назвать Сергея Бабурина, Анатолия Грешневикова, Виктора Спирина, Владимира Подлужного, Леонида Ясенкова, Валентина Редькина, Владимира Вершинина. Мне приятно, что они почти все сибиряки и Валерины друзья. Мне хотелось бы напомнить один случай. В начале девяностых годов, когда я узнал, что Валера выдвигается в депутаты, я при встрече сказал: «Зачем тебе это? Одно дело, когда тебя впрягают, но зачем добровольно лезть в эту упряжку?» Живёт себе человек за милу душу, летает, пишет книги издаёт их – и решил напугать его цыганкой! А только позже до меня дошло: надо же такое сказануть – напугать лётчика! То, что довелось испытать российским депутатам, Валериным друзьям, сегодня трудно представить. Это была судьба совсем иного рода и начинаешь думать: да, поэт был прав, что блажен тот человек, кто посетил наш мир в минуты роковые, и начинаешь понимать: вы нас гнёте? Ничего, мы выстоим и пойдём дальше, уйдём в глухую оборону и, как Москва ушла от Наполеона, так и Россия уйдёт от Ельцина и от тех, кто сегодня рядом с ним управляет Россией. Вернее, думал, что управляет…»

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Валерий Николаевич, однажды на иркутском телевидении Василию Ивановичу Белову был задан такой вопрос: «Зачем России нужны храмы? Можно, наверное, сохранять духовность и без них?»

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Было такое. У меня даже сохранилась запись той беседы, когда они были на иркутском телевидении вместе с Валентином Григорьевичем Распутиным. «Русский – значит православный, – ответил тогда Белов. – Русский народ и духовность – неразделимы! Трагическое разделение русского человека и как следствие разделение русского народа произошли, когда случился церковный раскол и начало дробиться наше духовное сознание. У нас в Вологде был митрополит – святитель Игнатий, который встречался с Александром Сергеевичем Пушкиным. Он говорил, что корень нашей духовности один. И противник у нас один – это атеизм. Это неверие в Бога нашего и Спасителя. Я уверен, что нельзя возродить духовность без храма. Я у себя в деревне Тимонихе решил возродить храм. Жителей в когда-то богатой и населённой деревне почти не осталось. Но в голове засела и не давала покоя одна мысль – что воскресение единого нашего дома, тела нашего, невозможно без восстановления церквей и приходов. Но для этого нужен первый шаг. Недаром у нас говорят: «Почин дороже дела». Осмотрел заброшенную церковь, прикинул, что могу сделать один и кого потом попрошу на подмогу, взял лом, топор, пилу и, перекрестившись, принялся за работу. Ещё никогда не работал я с такой охотой, точно Господь мне сам помогал. Кой-где заменил оклад, починил крышу, сделал крест. Он оказался тяжёлым, его я вырубил из лиственницы. Но поскольку помощников, кроме Господа Бога, поблизости не оказалось, решил при помощи верёвок поднять крест на купол. Было это после дождя, а я торопился закончить работу. И, поскользнувшись, сорвался! Но Господь и здесь помог, уберёг меня – ободрав руки в кровь, я сумел зацепиться и спуститься на землю. Крест я всё же установил, когда подсохло. Поглядел на него издали – стоит крепко, на своём месте. В душе шевельнулось доброе и хорошее чувство: вот стоит начать – и всё получится. Отвечая на заданный вопрос, могу сказать, надо соединить культуру светскую и духовную. Начать со «Слова о полку Игореве», «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона и потихоньку двигаться дальше…»

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Многие герои твоих книг: «Приют для списанных пилотов», «Опекун», «Колыбель быстрокрылых орлов» «Колумб Вселенной», спектаклей «Сербская девойка», «Святитель Иннокентий», «Стюардесса» и других, – это носители подлинно русских ценностей. Когда я писал предисловие к твоей книге, я назвал тебя русским Экзюпери. Ты – не только выдающийся русский писатель, но и прекрасный лётчик, пилот первого класса, командир корабля. Поделись своими размышлениями, каким был самый запоминающийся в твоей судьбе полёт, и какую свою книгу ты бы посоветовал школьникам прочесть в первую очередь?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Какую книгу прочитать? Скорее всего, детскую, «Истории таёжного аэродрома». Ещё, пожалуй, «Гагарин. Колумб Вселенной». Какой полёт мне больше всего запомнился? Наверное, первый и последний. А так их было тысячи, и каждый был не похож на предыдущий. Что мне дала авиация? Она дала мне профессию, работу, возможность посмотреть на нашу планету сверху. Подарила незабываемые впечатления и возможность общаться с разными людьми. У тех, кто сидел со мной в кабине, были свои взгляды на нашу работу. Запомнилась одна и та же реплика штурмана, когда после рейса на бодайбинские прииски он, подводя итог, задавал, как бы сам себе, один и тот же вопрос: «Может ли наша зарплата компенсировать затраченное время?» В то время один рабочий лётный день стоил примерно двадцать рублей. Полетавший в Авиаэкспорте и знавший, сколько получают лётчики в зарубежных авиакомпаниях, он мрачно вопрошал: «Кто же там у Господа работает бухгалтером?»

По его мнению, та зарплата, которую он получал за полёты, была несправедлива и мала.

– Ты что, и там бы хотел зарплату получать? – смеялся я, кивая головой в потолок кабины. – Туда тебя на работу не брали, а туда, – я перевёл взгляд на пол, – с собой ничего не возьмёшь! Ежедневная качественная наша работа – это пульсирующая кровь в артериях большого организма, имя которому – государство. Если заглядывать чуть подальше, то укрепление его обороноспособности.

– Может, пусть этим занимаются те, кто носит военную форму и кого, в том числе, мы содержим? – отводя глаза, говорил он.

А вот мой первый командир отряда Васильев Василий Васильевич, который прошёл войну и летал к партизанам, отвечал на подобные вопросы так:

– Кто не кормит свою армию, тот будет кормить чужую!

В авиации штурманов считали «белой костью». Каково же было моё удивление, когда после развала нашей страны и нашей гражданской авиации мой штурман подался в торговлю, стал рубить мясо на рынке и всякий раз при встрече подчёркивал, что получает там в несколько раз больше, чем за полёты. После его слов мне становилось не по себе. В наше время многие мои сверстники мечтали попасть в авиацию и, так же как и я, про себя молили об этом Бога. И Он такую возможность предоставил. Но не всем, и в том была Его воля. А что – могло ли быть по-иному?

«Есть как бы два времени, два пространства. Одно – историческое, календарное, другое – неисчислимое, – говорил Александр Блок в своей статье «Крушение гуманизма». – Только первое время и первое пространство неизменно присутствует в цивилизованном сознании; во втором мы живём лишь тогда, когда чувствуем свою близость к природе…»

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые —

Как слёзы первые любви!

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Поэт был прав, каждый в жизни несёт свой крест. «Самолёт – не цель, он всего лишь орудие. Такое же орудие, как плуг», – писал Антуан де Сент-Экзюпери. И мы, взяв в руки этот плуг, принялись пахать воздушную целину. Поначалу мир кабины самолёта показался мне огромным, но, попривыкнув и после освоив уже другие, более современные самолёты, – этот мир стал меняться на глазах, я увидел, что наша планета мала, её при взгляде сверху, как глобус, можно было при желании обнять руками. И самолёт стал для меня и для моих пассажиров, как удав, который заглотил, но обещал выпустить. Спустя тридцать лет он это сделал, выпустил меня, поседевшего, но целого с отметиной в лётной книжке 15 тысяч часов налёта, а это, я прикинул чуть позже, – больше двух лет, которые провёл в воздухе. Одной заботой стало меньше, одной слезой человеческая река стала мелей. Что я потерял и что в итоге приобрёл? Провёл огромное время между небом и землёй, как бы подвешенный на невидимой верёвке. И где моя жизнь, неслышно, как страница за страницей перелистывалась час за часом, день за днем. Да, я пытался на чистых листах бумаги фиксировать то, что видел и ощущал. Работающая пила лопастей, звук моторов пытались перемолоть весь встававший на пути самолёта воздух и всё небо, обрывки моих дум и мыслей. Сегодня, когда многое позади, я думаю, что эта работа была нужна не только мне. В мой самолёт входили и выходили из него люди – и то было движение из одного состояния в другое. Всё живое должно и обязано двигаться и перемещаться. Я пытался понять, зачем и для чего это движение, зачем люди на земле, сегодня… Значение идеи пути определено Александром Блоком, как сознание особого движения, позволяющего вместить в образы мгновенных переживаний всю историю мира, его прошлое и будущее, – ведь именно путь должен быть средством постижения сущности мира, как его гармонизация. Сегодня, когда другие сидят в кабинах самолётов, я тихо и спокойно еду в метро и вижу своих бывших пассажиров, которые сидят, уткнувшись уже не в газеты и книги, а в гаджеты. Да, это они – уже московские, а не сибирские. Я размышляю: зачем эта стадная привычка? И что там они видят и читают? Желание остановить время, отвлечься, глядя на мелькающие лики, свои или своих близких; круг этот постоянен и это не что иное, как бесконечная погоня глядеть в лицо своей надвигающей старости? После очередной остановки они прячут свои гаджеты в карман и выходят, а им на смену в вагон вливаются другие, быстрыми глазами ищут свободные места и с полным правом плюхаются на них – чтобы хоть и на краткое, от остановки до остановки, время сказать себе: «Жизнь удалась!» Как по команде, у них в руках появляются всё те же гаджеты, чтоб знать, что будет завтра или через день. Самая читающая страна стала самой разглядывающей себя державой. Привычно и как-то горько смотреть на одну и ту же картину. Хочется думать, что я ошибаюсь; не прав медведь, что корову съел, не права и корова, что в лес забрела.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Василий Иванович Белов, автор великой книги «Лад», отвечая на мой вопрос, когда мы возродим русскую деревню, ответил: «Деревню уже не возродить». Так на чём должны вырасти Беловы и Распутины, если той деревни, которая взрастила их, уже нет и, видимо, не будет?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Думаю, Василий Иванович был прав; ту деревню, в которой он родился и жил – не возродишь. Деревня будет, но она уже будет другая. Давай вспомним небольшое стихотворение Николая Иванова:

Никогда

Ничего не вернуть,

Как на солнце не вытравить пятна,

И, в обратный отправившись путь,

Всё равно не вернёшься обратно.

Эта истина очень проста,

И она, точно смерть, непреложна.

Можно в те же вернуться места,

Но вернуться назад

Невозможно…

Распутин тоже говорил об исчезновении той деревни, которую любил и знал. Но остановить письмом, словом, можно того, кто способен читать и мыслить самостоятельно, делать из этого правильные выводы. Как, например, сделал Хасбулатов, находясь в камере «Лефортово». Но всех-то не посадишь и не переубедишь. А писать и читать люди будут. Только о чём? Недавно на конференции «Молодость. Творчество. Современность», проходившей на Байкале, один из обсуждаемых начинающих писателей – кстати, уже ставший руководителем творческого объединения «Неоклассический синдром», – рассказывая о своём творчестве и о себе, о западных писателях, на кого он равняется и кому подражает, заявил, что русская культура как более слабая должна быть поглощена западной культурой, а деревенская проза ныне уже почти исчезла. Да и была ли она? И сделал оговорку: «Ну, возможно, специальная военная операция на какое-то время и задержит процесс поглощения русской цивилизации, но в конечном итоге она обречена». Я спросил, кого он знает из представителей деревенской прозы.

– Да чего их вспоминать?! – поморщившись, сказал он про «деревенщиков». – Писали про трактора, гайки, про деревенских пьяниц и чудаков.

– И это всё?! – спросил я.

Ответом мне было молчание.

Выходит, ложные маяки есть, они подают сигналы, отыскивая единомышленников, и считают, что только они достойны первых премий и всевозможных вознаграждений. И взращивают их не где-нибудь, а в родном моём городе. А разговоры о всечеловеческих ценностях, о которых кричали «великие» и, как они считали непризнанные, в конце восьмидесятых годов захлопывая двери в наш общий союз писателей и создавая свои союзы, как были, так и остаются ширмой, из-за которой они диктуют свои взгляды и, не стесняясь, выказывают свои аппетиты. И всё это не закончилось с началом спецоперации, а лишь на время отложено. Но, как говорится в Псалме 27-м: «Воздай им по делам их, по злым поступкам их; по делам рук их воздай им, отдай им заслуженное ими. За то, что они невнимательны к действиям Господа и к делу рук Его, Он разрушит их и не созиждет их».

В прошедшем году в Иркутске проходила конференция «КНИГАМАРТ». На неё были приглашены в основном лауреаты всероссийской премии «Книга года», где одним из главных идеологов являлся оппозиционно настроенный к нынешней российской власти русофоб Дмитрий Быков, который после начала спецоперации одним из первых рванул «за бугор». В Иркутск были приглашены его «отличники». И совсем не случайно на эту конференцию была приглашена, но не смогла приехать выросшая в Усть-Илимске Оксана Васякина. «Женское тело у Васякиной показано в противостоянии мужскому, мужчина воспринимается как организатор и контролёр социальной среды. Но он поражён, как писала когда-то Александра Коллонтай, эмоциональной атрофией, «любовной импотенцией», в отличие от импотенции физиологической; в пределе «любовной импотенции» – такое овеществление женщины, как изнасилование. В поэзии Оксаны Васякиной реакцией женщины иногда становится ответное насилие, разрушение мужского тела. Но поскольку трёхмерного тела, как ни крутись, в двухмерные строчки не уместить, это вербальное насилие против вербального тела…» – писали о «творчестве» Васякиной критики и добавляли, что это «сообразуется с современным культурно-устойчивым образом Сибири».

Главным лауреатом конференции стал Дмитрий Данилов с книгой «Саша, привет!», о которой в аннотации говорилось, что редко бывают книги, которые ещё до чтения вызывают такой восторг. Здесь всё понятно: если есть бюджетные деньги, то обязательно надо дать с восторгом, не раздумывая, и даже не читая… Автор говорит о призрачной свободе в современной России. По мнению лауреата, человек, живущий в нашей стране, уже с самого своего появления на свет приговорён и поэтому априори несвободен.

Я понимаю, что хозяева конференции вправе приглашать всех, кого они считают нужным, то есть приглашать блуждающих «звёзд», которые называет советскую литературу классическим мороком. Для таких «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Как закалялась сталь» Николая Островского, «Молодая гвардия» Александра Фадеева – всё это давно надо отправить в печь и как можно быстрее забыть…

В последние годы многие литературные мероприятия проходят в Иркутске под флагом Валентина Распутина и Александра Вампилова, которых трудно заподозрить, что они своим творчеством морочили нам головы. Но сегодня их уже нет среди нас, возразить или что-то поправить они не в состоянии. А под их имена к нам в Сибирь приезжают авторы, которые не скрывают, что презирают русскую культуру, презирают Россию: и советскую, и нынешнюю, в которой мы все сегодня живем. Прилетают за казенные деньги и выступают под крышами библиотек, чтобы показать, что они со своими опусами успешны и востребованы. А Сибирь для них – полигон, край непуганых идиотов, чей удел – молчать и проглатывать всё, что им подадут.

Почему-то мне вспомнился вопрос Василия Ивановича Белова после того, как мы во время поездки в охваченную войной Югославию летом 1995 года, в городе Брчко, проскочили под обстрелом Посавинский коридор, оставив позади себя взрывы снарядов и ощущение близкой смерти, которая была от нас в нескольких шагах. Тогда, повернувшись к Распутину, Василий Иванович неожиданно спросил: «Валя! Как ты думаешь, нас ещё долго будут читать?» Этот вопрос он, видимо, не раз задавал себе. Не предполагал тогда Василий Иванович, что главным занятием или развлечением самого читающего народа в мире станет просмотр и чтение гаджетов. Может, для того, чтобы закрыться ими, как шторой, и не видеть окружающий мир…

«Чего хвалить не умеешь, того не суди. Не делай добра, ругать не будут. Правда светлее солнца. Шуту в дружбе не верь. В слепом царстве – слепой король. В дороге и отец сыну товарищ. Добро того бить, кто плачет. Ключ сильнее замка. Не бойся истца, бойся судьи. Не по летам бьют, а по ребрам. Убыток уму прибыток…» – эти и многие другие пословицы я выписал из книги Василия Ивановича Белова «Лад». «Стихия народной жизни необъятна и ни в чем несоизмерима, – писал Василий Иванович. – Постичь её до конца никому не удавалось, и, будем надеяться, никогда не удастся». Тогда мне пришло в голову, что также не удастся разгадать и свойства человеческой тупости, глупости и равнодушия к тому, что было до тебя, на чьём фундаменте ты хочешь построить своё, и чтоб оно стояло как можно дольше.

«Алфавит велик, век быстр, времени мало. Но только в будущей, молодой России обращено наше упование, наша вера, – говорил философ начала прошлого века Сергей Булгаков. – Если история других народов – история Отцовства, то наша история – это история Сыновства. Ибо идея нации не то, что она думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности Пред нами опять стоит антиномия славянофильства и западничества, в новой лишь её постановке. Тогда, как и теперь, западничество, то есть духовная капитуляция пред культурно сильнейшим, остается линией наименьшего сопротивления… Наши культурные силы разрозненны и слабы. Русская идея вертикально вытягивается от земли до неба. Раздольная горизонталь русской мысли перекрещивается с вертикальной и образует Крест наш».

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Ещё лет десять назад Валентин Распутин назвал нашу страну колонией, определил и признаки тому: чужая экономика, чужая архитектура, чужие песни, чужая еда и т. д. Никто тогда не оспорил его выступление на Всемирном русском соборе. Но никто в правительстве и не думал избавляться от колониальной зависимости ни в самолётостроении, ни в семеноводстве, ни в станкостроении. Результат – армия по-сердюковски развалена, станкостроение по-чубайсовски уничтожено. Зато много разговоров об импортозамещении. Есть ли, на твой взгляд, в России сила, способная услышать Распутина и того же Проханова, способная избавиться от колониального пресмыкания перед Западом и вывести Россию на самобытный путь развития? На кого ты возлагаешь надежды? Без национально мыслящей элиты не будет никакого развития. Но откуда они возьмутся, если власть в руках русофобов скрытых и нескрытых? И дело не в том, что такой западник, как руководитель «Сбера» Греф, заявил о вредной политике: «Уход иностранных компаний из России – один из самых негативных факторов для нашей экономики». Включи телевизор – и там не увидишь ни русских писателей, ни художников. Мы с тобой недавно были на 90-летии замечательного поэта, редактора ведущего патриотического журнала «Наш современник», равного которому по следованию национальным традициям сегодня нет, большого подвижника Русского мира Станислава Куняева. Да, Путин прислал юбиляру тёплую телеграмму. Был ещё высокий орден от патриарха Кирилла. Но прекрасный творческий концерт юбиляра прошёл не в Кремлёвском Дворце съездов, и на экранах телевизоров его не показали. Что касается орденов государственных, то их дают таким смехачам, как Хазанов. У государственника Куняева нет ни одного ордена «За заслуги перед Отечеством», хотя я хлопотал перед Министерством культуры о награждении, а Хазанов – аж полный кавалер этого высокого ордена. Ну и как при такой политике зародится национально мыслящее поколение?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Куняев в этих орденах и не нуждается! Он на всё это, на всю суету, уже давно смотрит с высоты своего возраста. Всему своё время. Станислав Юрьевич уже получил всё, что необходимо поэту, писателю, издателю в России. Это признание и любовь читателей, возможность заниматься своим любимым делом…

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Настоящий русский патриот, народный артист Александр Михайлов, постоянно выступающий на Донецкой земле, где идёт война с неонацизмом и бандеровщиной, возлагает надежды на молодых солдат и офицеров. 7 декабря в газете «Аргументы недели» он обнародовал свою позицию: «Они вернутся с фронта и откроют нам новых поэтов, писателей, композиторов. Это не Новороссия, это новая Россия. И когда с войны вернутся сегодняшние парни, они сметут всё наносное, всю пену, заполонившую театр и кинематограф. Дай бог нам до этого дожить». Как ты думаешь, а доживём ли? Я не верю, так как вижу, что и в Центре, и на местах сидят чиновники с мышлением космополитов и западников. И когда молодые герои России вернутся с победой, то первое, что они услышат: «Мы вас туда не посылали…» Развей мои сомнения!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Александр Яковлевич Михайлов прав, они вернутся! И вернутся с Победой! И это будут другие люди и уже другая страна. Я уверен, мы до этого доживем. В 93-м нам казалось, что уже никогда не будет той России, которую мы знали и любили. Но прошло время, долгих тридцать лет, пена, правда, ещё не вся схлынула, часть затаилась, часть сбежала. Но воздух становится чище, и появилась Надежда и уверенность. Давай вспомним стихи Николая Гумилёва:

…Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или волны гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьётся в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Валерий Николаевич, одну из своих новых книг ты назвал «Мы же русские!». А кто, по-твоему, может называться русским? Можешь назвать главное качество, отличающее русского человека от всех других?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Это те люди, которые живут в России, любят Россию и готовы отдать свою жизнь за Россию.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. В нашем Союзе писателей тысячи членов Союза, но все ли они русские по духу, по подвижническим делам? Что для тебя означает понятие «русский писатель»? Обязывает ли это обозначение к чему-либо?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Прежде всего, это совестливый человек.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. В этой же книге у тебя прозвучала интересная и весьма интригующая мысль: «Если спорить, то с Василием Беловым, если молчать, то с Валентином Распутиным». Вопрос простой: о чём ты спорил с Беловым и зачем молчал с Распутиным? Второй вопрос в продолжение этой темы… Не ощущаешь ли ты себя одиноким, потеряв таких собеседников? Можешь ли ты с кем поспорить, как с Беловым, и помолчать, как с Распутиным?

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Со многими близкими мне писателями, да и не только близкими, у меня бывают хорошие и дельные разговоры. И молчим, когда надо. И спорим. Например, с тобой, когда встречаемся или когда я приезжал к тебе в Борисоглеб. Сошлюсь опять-таки на Василия Ивановича Белова: «Не люби потаковщика, люби встречника».

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Как ты понимаешь свою миссию почвенничества?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. У меня такой миссии нет. Я даже не знаю, что это такое.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Я долгое время переписывался с писателем и литературным критиком Валентином Курбатовым. После ухода из жизни Валентина Распутина он писал мне, что остался совсем одиноким, общаться не с кем… Он называл Белова, Астафьева, Распутина последними русскими писателями. Не сразу я понял, какой смысл он вкладывал в понятие «последние». Лишь с прочтением его книги переписки с Распутиным «Каждый день сначала» пришло осознание, что с уходом из литературного и политического пространства деревенской литературы и её идеологов Распутина, Белова, Абрамова больше таких писателей не будет, они – последние. Цитирую Курбатова: «Забвение торопится отнести ещё вчера всеобщую для русского сознания «деревенскую» литературу к почтенной истории, уже ничего не определяющей в нынешнем миропонимании. Они и сами, «деревенщики»-то, чувствовали закат («Последний поклон», «Последний срок», «Прощание с Матерой»), но всей любовью и памятью еще надеялись удержать лучшее в человеке – долгую землю и высокое небо… Валентин Григорьевич и тут был последним». Трудно не согласиться, что с уходом Белова и Распутина подобных писателей не будет, еще больнее осознавать, что с их уходом мы теряем «деревенскую» литературу с «долгой землей и высоким небом». Но трагедия в другом, в том, что они – последние русские писатели. Конечно, писать о деревне кто-то будет, но это будет не литература Белова и Распутина, а значит, Курбатов прав – они последние, и последние потому, что русские. В чем ты видишь русскость «деревенской» прозы Белова и Распутина? Что для тебя значат «долгая земля и высокое небо»? Чем чревата для России потеря не только Белова и Распутина, но и той деревенской литературы, которая «удерживала лучшее в человеке – «долгую землю и высокое небо»?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Анатолий Николаевич! Давайте не будем пессимистами. Последние – это не для России. Будут, но уже другие. Были: Лев Николаевич Толстой, Михаил Александрович Шолохов, Василий Иванович Белов, Валентин Григорьевич Распутин. Сегодня есть Александр Андреевич Проханов, Владимир Николаевич Крупин, Станислав Юрьевич Куняев… Каждый из них по-своему отразил эпоху, в которой они жили и живут, оставляя не только свои книги, но и передавая тем, кто придет им вслед, как и за что можно любить и отстаивать своё Отечество, родной язык и родную землю. А по поводу утверждения Валентина Курбатова, что, мол, стало не с кем поговорить. Это же чистая человеческая гордыня. Для него и Распутин, и Астафьев были людьми, на которых он как критик делал себе имя. Бывало, даже говорил не только за себя, но и за них, где просили, а где бы можно было и помолчать.

Анатолий ГРЕШНЕВИКОВ. Вырождение русской нации – в настоящее время это не только вопрос демографии и сбережения народа, но вопрос выработки национальной идеологии, переоценка ценностей, избавление от преклонения перед Западом, создание русских школ, взращивание национально ориентированной элиты. Однако, чтобы всего этого добиться, нужны лидеры, пассионарии, подвижники с глубоким национальным самосознанием. Это понимают и те последние русские мыслители и подвижники, которые в меньшинстве и чьи книги мало кто читает, но эти книги, увы, с такими же горькими названиями, как у Белова и Распутина: у замечательного писателя Владимира Крупина – «Последний бастион святости», у историка Натальи Нарочницкой – «Русский рубеж», у православного писателя и издателя Александра Крутова – «Трудно быть русским», у поэта Станислава Куняева – «Сквозь слёзы на глазах…», у писателя Михаила Чванова – «Мы – русские?» и т. д. Есть ли у тебя рецепт возрождения России как великой империи, как русской цивилизации? Согласись, что Россия может выжить, только если будет великой и сильной, а таковой она может быть только при сохранении и развитии русской идентичности, культуры, традиций, веры?!

Валерий ХАЙРЮЗОВ. Анатолий Николаевич, в самом этом вопросе есть ответ. Я – не врач, и рецептов у меня нет. Но если обратиться к истории России, то можно отметить одну закономерность. Когда власть и народ были едины, мы были непобедимы. А в том, что мы победим, я не сомневаюсь.

Иннокентий

Пьеса в двух действиях

Действующие лица:

Фрося – дочь Катышевцева, 18 лет

Наталья Павлантьевна – жена Катышевцева, 50 лет

Петр Данилович Катышевцев – купец, бывший городской голова, 55 лет

Елизавета Ивановна – 55 лет, хозяйка дома, у которой раньше жил Иннокентий

Николай Дмитриевич Свербеев – старший чиновник особых поручений, 25 лет

Владыка Иннокентий – 57 лет

Николай Николаевич Муравьев – генерал-губернатор, 40 лет

Екатерина Муравьева – жена губернатора, 35 лет

Николай Францевич Лажкин – правитель конторы Американской компании, 50 лет

Сергей Самарский – мичман, 23 года

Глаша – прислуга в доме Катышевцева

Капитан Невельской

О. Данила – священник

О. Тихон – священник

Тырынтын – вождь

Печник

Яшка-тунгус

Англичанин-миссионер

Английские офицеры с фрегата

Мария – путешественница, 30 лет

Действие происходит в столице Восточно-Сибирского края Иркутске перед началом Крымской войны. 1854–1855 годов и на берегу Охотского моря в Аяне.

России еще не уступила Аляску и Алеутские острова Соединенным Штатам Америки. И российский флаг еще не поднят над Амуром. Иннокентий Вениаминов, будущий митрополит Московский и Коломенский, просветитель коренных народов (алеутов, колошей, якутов, тунгусов) Америки и восточных территорий, входящих в состав Российской империи, оказывается в центре событий, которые окончательно сформировали границы России на востоке нашей страны.

Действие первое

Картина первая

Кабинет генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева. В углу – большие напольные часы, рядом – на подставке – коричневатый глобус, над ним, на стене, карта мира. На карте зеленой и коричневой красками выделена Российская империя. Сверху, по самому краю карты, крупными буквами надпись: «Ничего не проглядеть, на все быть готовым!»

В центре кабинета – дубовый стол, на нем письменные приборы, вдоль стены – кресла. Над столом портрет императора Николая I.

Закинув руки за спину, Муравьев ходит вдоль карты.

Муравьев. Итак, час пробил! Война со всей Европой. Да что там с Европой, со всем миром! И что мы имеем здесь, на востоке? А имеем мы безлюдные холодные пространства. Из одного конца в другой – год пути. Кругом одни прохвосты: ссыльные, убийцы, каторжане, а в нашей Америке – ушкуйники. Золото, пушнина, морской зверь – все мимо, все сквозь пальцы. Казна пуста. Я связан по рукам. Как в ссылке: дорог нет, кони и то дохнут на болотных тропах. Все держится на слове Божьем. (Оглядывается и уже громче.) И на государевом слове. (Вновь оглядывается, точно не доверяя себе.) Сюда (проводит по карте рукой) можно запихать несколько Европ. И еще место останется. (Подходит ближе к карте, всматривается.) Здесь все, как и при матушке Екатерине. Вон даже на картах Сахалин показан, как полуостров. А Невельской доказал, что Сахалин – остров. Утер всей Европе и Лаперузу нос. Молодец! А его хотят за это в тюрьму упечь! За то, что нарушил инструкцию и провел опись без разрешения. Да если бы русский человек жил и действовал по инструкции, сидеть бы нам сегодня не на берегах Великого океана, а на Яузе. Сейчас настал решающий час, может быть, минута.

(Подходит к столу, звонит в колокольчик.)

(В дверях появляется чиновник особых поручений Свербеев.)

Свербеев. Звали-с?

Муравьев. Где его преосвященство?

Свербеев. Ищим-с, ваше превосходительство!

Муравьев. Он что – иголка? Мне доложили, что еще вечером он миновал заставу на Веселой горе.

Свербеев. Вещи его преосвященства в гостинице, что при Благовещенской церкви. А его самого нету-с. Полное отсутствие присутствия.

Муравьев. Что, его выкрали?

Свербеев. Не могу знать-с. Но мною приняты меры. По всему городу его ищут-с – курьеры, казаки, полицмейстер, жандармы. Но мало кто его знает в лицо.

Муравьев. Если у себя под боком человека не можете найти, то за что вам платят жалованье?

Свербеев. Непременно найдем-с, ваше превосходительство.

Муравьев. Что слышно с того берега?

Свербеев. Экспедиция Ахтэ сидит и ждет переправы через Ангару, в Вознесенском монастыре. Пьют водку. Там же управитель Американской компании Николай Францевич Лажкин. А с ним англичанин-миссионер.

Муравьев. Веселая кампания подобралась: немцы, чухонцы да еще англичанин. Слава богу, Ангара их от нас отгородила, держит их. Вот что – ступай и передай приставу: не найдет Иннокентия – сгною в Нерченских рудниках.

Свербеев. Лед по Ангаре уже почти прошел. Утром с того берега переправился морской офицер из Петербурга – Самарский. Лихой моряк, не испугался. Он с пакетом следует на Камчатку.

Муравьев. Сделай все, чтобы задержать Лажкина и Ахтэ. Я должен до их приезда переговорить с Иннокентием. Это вопрос жизни и смерти для всего нашего дела. И не спускайте глаз с этого англичанина. Но будем с гостем вежливы и предупредительны.

Свербеев. Неспроста он в такую даль забрался.

Муравьев. Есть у нас в правительстве люди, которые перед англичанами готовы на коленях ползать. Но с миссионерами мы не воюем. (Ходит по комнате.)

Вот что, Самарского срочно ко мне. Надо узнать самые свежие новости из Петербурга.

Свербеев. Этим новостям уже месяц.

Муравьев. Что поделаешь. К сожалению еще не изобрели ковер-самолет.

Свербеев. (Идет к дверям, выглядывает.) Ваше превосходительство, Самарский уже ждет в приемной. (Закрывает дверь.) А с ним жена городского главы Наталья Павлантьевна Катышевцева.

Муравьев. А она по какому делу?

Свербеев. Она вместе с Самарским пришла, оказывается, они знакомы. Он остановился у Катышевцевых.

Муравьев. (Как бы раздумывая.) А что слышно о Невельском?

Свербеев. Ждем-с. Я наказал: как только въедет в город – так прямо к вам.

Муравьев. Хорошо. Но первое дело – владыка Иннокентий. А экспедицию задержите еще хотя бы на сутки.

Свербеев. Будет исполнено-с, ваше превосходительство.

(В кабинет входят Самарский и Наталья Павлантьевна.)

Муравьев. Рад. Рад вас видеть. Как добрались? Я уже наслышан, как вы форсировали Ангару.

Самарский. Да в том моей заслуги мало. Лодочник умелый попался.

Муравьев. Ну, не скажи, не скажи. Здесь решимость нужна.

Наталья Павлантьевна. Сергей Львович всегда смелостью отличался. Он, ваше превосходительство, уже успел отличиться в Синопском сражении. Его Павел Степанович Нахимов послал с донесением в Петербург. Теперь Сергей Львович следует в Петропавловск. Вы меня извините, окажите милость: задержите его в Иркутске на несколько дней. Мы когда в Рассею ездили, у них останавливались.

Муравьев. Думаю, мы это решим. Скажите, а как ваши американские дела? Слышал я, будто вы совсем оставили пушной промысел на островах?

Наталья Павлантьевна. Да, это так. Сейчас мы в основном сидим в Кяхте, покупаем у китайцев чай. А что? Близко и выгодно. А Америка… За морем телушка-полушка, да рубль перевоз. Не едут туда люди: дорого, опасно, риски большие. Да, бывает густо, а чаще пусто. Бостонцы там расхозяйничались, натравливают индейцов на наших, судна грабят.

Муравьев. Мне это знакомо. Вот жду не дождусь его преосвященства Иннокентия. Он положение дел знает не с чужих слов. (Муравьев звонит в колокольчик. Приоткрывается дверь, появляется прислуга.) Чаю нам!

(Вновь в кабинете появляется Свербеев.)

Свербеев. Ваше превосходительство – нашли. И еще: Лажкин с миссионером только что переправились через Ангару.

Муравьев. Извините, у меня срочное дело. А вы угощайтесь. Вас, господин офицер (смотрит на часы, досадливо машет рукой) – даже часы встали – вечером жду вас здесь.

Наталья Павлантьевна. Ваше превосходительство! Николай Николаевич! Разрешите пригласить вас завтра откушать с нами.

Муравьев. Непременно буду. У меня к Петру Дмитриевичу есть неотложное дело. (Быстро одевается и уходит.)

Картина вторая

Комната. Иннокентий в блузе и очках сидит на табуретке посреди комнаты и ремонтирует большие напольные часы.

Входит Елизавета Ивановна с самоваром, ставит его на стол.

Елизавета Ивановна. Не угодно ли, батюшка, покушать чаю. Вчерась купила китайского в лавке у Катышевцевых. Глаша, их горничная, мне сказала, что свежий, только что привезли из Кяхты.

Иннокентий. Да вот закончу, тогда и почаевничаем. У тебя хорошо, покойно, как в те старые времена, когда я жил у тебя. Столько лет я не был в Иркутске… Отдохну здесь хоть пару часов от мирской суеты. А в гостинице, где остановился, нет покоя ни днем, ни ночью.

Елизавета Ивановна. Такая наша доля. Спасибо тебе, батюшка, что нашли время и пришли. Уж я и не знаю, как отблагодарить.

Иннокентий. Это я тебя, милая, должен благодарить. Часы у тебя редкие, таких сейчас не делают. Когда они на ходу, то, как живые, идут себе, отсчитывают время. Они вроде бы как и за тобой поглядывают: что сделал, чего не успел.

Елизавета Ивановна. У Катышевцевых тоже часы стоят. И починить некому. Нет в городе мастеров.

Иннокентий. Механизм сложный. Здесь ты не только с часами, а с тем, кто их придумал, ведешь разговор. Создатель вроде бы и с тобой секретами делится. Загадки задает. Одно цепляется за другое, все как в жизни.

Елизавета Ивановна. Да и я с ними, когда они шли, как с живым человеком разговаривала. А какие они мелодии играли!

(В дверях раздается колокольчик.)

Елизавета Ивановна. Кого это еще нелегкая принесла?

(Дверь открывается, на пороге чиновник особых поручений при губернаторе Николай Дмитриевич Свербеев.)

Свербеев. Доброго здоровья, господа хорошие!

Иннокентий. Здравствуй молодец, коль не шутишь.

Елизавета Ивановна. С чем пожаловали, если не секрет?

Свербеев. Мне сказали, что здесь можно отыскать его преосвященство. У меня поручение от губернатора – найти и доставить в резиденцию.

Иннокентий. Прямо и доставить.

Свербеев. Виноват – пригласить к его превосходительству.

Иннокентий (раздумчиво, вроде про себя). Да, время. Не остановишь его.

(Качнув маятник, Иннокентий закрывает дверку часов. Через какое-то время часы начинают выбивать мелодию):

Вечерний звон, вечерний звон,

как много дум наводит он.

Иннокентий. Замечательная песня. (Напевает):

О юных днях в краю родном,

Где я любил, где отчий дом.

Свербеев (обращаясь к Иннокентию). Я вижу, ты – часовщик. Не мог бы ты, уважаемый, починить часы губернатору? Уже месяц как стоят.

Иннокентий (с улыбкой). Можно. А почему нельзя?

Свербеев. Мы хорошо заплатим.

Иннокентий (с улыбкой). Тем более.

Свербеев (Елизавете Ивановне). Если его преосвященство зайдет, вы ему скажите: губернатор его срочно ждет. (Выходит.)

Иннокентий. И здесь нашли. И всем срочно. Торопятся, точно на войну.

Елизавета Ивановна. Так война и есть.

Иннокентий. К сожалению.

(Поворачивается к Елизавете Ивановне.)

Ну и как там поживает мой старый приятель Петр Данилович Катышевцев?

Елизавета Ивановна. Живет на широкую ногу. Деньги к деньгам. Я вам сейчас варенья принесу. Брусничного.

(Иннокентий подходит к фисгармонии. Наигрывает и подпевает себе:)

И как я с ним, навек простясь,

Здесь слушал звон в последний раз…

Иннокентий. Ну, вот я снова здесь, где когда-то меня будил перезвон этих часов.

(Открывается дверь, и в комнату входит келейник Иннокентия Яшка-тунгус).

Яшка-тунгус. Вы просили найти отца Тихона.

Иннокентий. Где он?

Яшка-тунгус. Здесь. Ждет в сенях.

Иннокентий. Еще что надумал, в сенях. А ну, зови!

(Входит отец Тихон. За ним Яша-тунгус.)

Иннокентий. Да ты присаживайся, Тихон. Говорят, в ногах правды нет.

Тихон. А ее вообще нет, правды-то!

Иннокентий. Ты неправ, Тихон.

Тихон. Владыко, служу исправно. Молюсь за чад своих денно и нощно. Но как пили, так и продолжают пить. Как били жен, так и продолжают бить. Вот она, вся правда.

Иннокентий. Скажи, Тихон, сколько лет ты служишь в Богоявленской?

Тихон. Пять лет, владыко.

(Пауза. Иннокентий медленно прохаживается по комнате, затем оборачивается к Тихону.)

Иннокентий. Как ты смотришь на то, чтобы сменить место службы?

Тихон. Как прикажите, владыко.

Иннокентий. Я желаю твое мнение знать.

Тихон. Пусть будет по-вашему.

Иннокентий. Хочешь поехать служить на Ситху? Новое место, другие люди.

Я там двадцать лет отслужил. Алеуты – добрый народ, боголюбивый. На службе, как зайдут в храм, так и стоят, не шелохнувшись. Всегда и во всем готовы прийти на помощь.

Отец Тихон. Это где, за морями?

Иннокентий. Да, на Алеутских островах. Там священник недавно скончался, и заменить его некем.

Отец Тихон. Так это в Америках! (Падает на колени.) Владыко, не губи! У меня малое дитя. Ехать с ним в Тмутаракань, на съедение диким! Оттуда намедни казак был у меня, говорит, голод там, люди коренья грызут, из-за гнилой рыбы дерутся. Уж лучше в солдаты!

(Пауза.)

Иннокентий (хмуро). Встань, отец Тихон, иди с Богом. Насильно никто тебя посылать не будет.

(Тихон, пятясь задом, выходит.)

Яша-тунгус. Владыко, пошли в Америку отца Данилу. Он местным придется по душе.

Иннокентий. Данилу? Да его за пьянство лишили рясы.

Яша-тунгус. Народ его шибко любит. Говорят, сколько бы отец Данила ни выпил, но службу до конца стоял.

Иннокентий (хмуро). Крепок говоришь? Что не дурно, то потешно. Пусть ходит по кабакам и там стоит сколько сможет. Тьфу!

Яшка-тунгус (бормоча). Чоё-то осерчал нынче батюшка, шибко осерчал!

(Выходит из комнаты.)

Иннокентий (с тяжелым вздохом). Царица Небесная, вразуми чад своих.

(В комнате с подносом в руках появляется Елизавета Ивановна.)

Елизавета Ивановна. Царица Небесная, слышит тебя батюшка, даже если ты молчишь.

Иннокентий. Каждый день я молю Господа нашего, чтобы он дал мне силы и разумение понять мир, в котором пребываю.

Елизавета Ивановна. Вот чаю с вареньем скушай, батюшка, все плохое и уйдет.

Иннокентий (как будто рассуждает сам с собой). Я постоянно подвержен искушению: просить сильных мира сего. Для этого и сюда стопы свои направил.

Елизавета Ивановна. Просьба не грех.

Иннокентий. Где найти людей, благочестивых, ревностных и деятельных? Кто поедет в наши американские колонии и продолжит дело, которому я отдал лучшие годы?

Елизавета Ивановна. То, что сегодня кажется невозможным и трудным, завтра покажется легким и простым. Найдутся и люди.

Иннокентий. Огорчил меня Тихон, огорчил. Надо же! Чтобы не ехать в Америку, готов идти в солдаты. (Делает паузу.)

Как пережить нам эту войну? – Тихон прав, на Алеутах голод, нет хлеба, люди умирают. А западные цивилизации ведут себя, как флибустьеры: останавливают наши корабли и выгребают из трюмов последнее. Заберут англичане у нас Америку, заберут!

Елизавета Ивановна. Почему вы не поспешаете к губернатору?

Иннокентий (с улыбкой). Есть мнение, что губернатор все может. Лишь бы к нему попасть. А он возьмет, откроет ларь и отсыплет – кому золота, кому овса.

(В комнату заглядывает Яшка-тунгус.)

Яшка-тунгус (громко, вроде бы как самому себе). И накормит всех пятью хлебами. Да не заберут, батюшка, Америку!

Иннокентий. Ты прав, не заберут. Мы ее сами отдадим!

Елизавета Ивановна. Батюшка, неужели ты выведешь за штат отца Тихона накануне Пасхи?

Иннокентий. Мы несем службу Господу нашему каждую минуту, а не от праздника до праздника.

Елизавета Ивановна. У отца Тихона мать больная, дите малое.

Иннокентий. Я хотел дать ему возможность исправиться.

Елизавета Ивановна. Бывает, что человека оговаривают. Почему надо верить на слово одной стороне и не спросить другую?

Иннокентий. Если бы я занимался только этим, то проходил бы по другому ведомству.

Яшка-тунгус. Я вот одного не пойму: у губернатора вон сколько народу – тыщи! А идут к нам.

Елизавета Ивановна. И хорошо, что идут.

Иннокентий. Американская компания при всем своем усердии не в состоянии делать пособий более тех, какие мы имеем. Вот сижу и думаю, к кому пойти.

Елизавета Ивановна. Надо идти к нашим купцам.

Иннокентий. Да, ты права.

Елизавета Ивановна. Говорят, в Иркутск пожаловал сам управитель Американской компании Николай Францевич Лажкин.

Иннокентий. Дай-то бог, надо бы и с ним повидаться.

Елизовета Ивановна. Когда Тихон выходил, на нем не было лица.

Иннокентий. Он сказал, что хочет в солдаты.

Елизавета Ивановна. Так сейчас же война!

Иннокентий. Я его за язык не тянул. Признаюсь, меня часто посещают сомнения. Но когда я выхожу к людям, все сомнения оставляю при себе. В Америке, на Уналашке, я вначале жил с женой моей и с малым дитем, среди туземцев, в землянке. И там меня посещали сомнения, прав ли был я, подвергая свою семью испытаниям.

Иннокентий (помолчав). Вот что, матушка. Помню, ты раньше неплохо пела. Может, утешишь мою душу? Спой, милая, что-нибудь.

Елизавета Ивановна. Да я, право, и не знаю что. Давно за гармонию не садилась. Но так уж и быть.

(Садится за фисгармонию, перебирает клавиши. Входит Яшка-тунгус.)

Яшка-тунгус (шепотом). Владыко! Здесь девица к вам. Говорит, что знает вас.

Иннокентий (тихо, но уже с улыбкой). Часы пошли, и люди пришли. Теперь их не остановишь. Ты что, Яша, и ее в сенях оставил? Зови!

(В комнату входит дочь Катышевцева, Фрося. Делает попытку упасть на колени. Иннокентий, глядя на нее, показывает, чтобы она встала с колен и, прикладывая палец к губам, показывает глазами на Елизавету Ивановну. Фрося приподнимается.)

Елизавета Ивановна. Я краем услыхала, как отец Тихон про нас, про женщин, сокрушался. Может, эту? (Поет):

У церкви стояла карета,

Там пышная свадьба была,

Все гости нарядно одеты,

Невеста всех краше была.

На ней было белое платье,

Венок был приколот из роз,

Она на святое распятье

Смотрела сквозь радугу слез.

Фрося (Вновь падает на колени и говорит шепотом.) Владыко, прости меня, грешную. (Иннокентий вновь показывает, чтобы она встала с колен. Затем подходит к ней и приподнимает. Фрося, встав, скороговоркой, точно боясь, что Иннокентий не будет слушать, зашептала): Владыко, будьте милостивы, выслушайте меня!

(Иннокентий вновь прикладывает палец к губам.)

Когда ей священник на палец

Надел золотое кольцо

Из глаз ее брызнули слезы

Ручьем потекли на лицо.

Фрося (сквозь слезы). Прямо, как есть, это про меня.

(Елизавета Ивановна закончила петь, обернулась.)

Елизавета Ивановна. Ой, кто к нам пожаловали! Фросенька, проходи, милая! (Поворачивается к Иннокентию.) Это Фрося. Дочь Павла Даниловича Катышевцева, ваша крестница к нам пожаловала.

Иннокентий (после некоторой паузы). Какой ты, Фросюшка, красавицей стала! С чем пришла? Что гложет тебя? Сказывай толком.

Фрося. Я, право, и не знаю, с чего начать.

Иннокентий. С самого главного.

Фрося. Владыко, я не знаю, что мне делать, как поступить. Или в Ангару броситься, или идти за постылого?

Иннокентий. Даже так?

Фрося. До сего дня я жила, как птичка божья. Пела, веселилась. А тут на Крещенье заслали к нам сватов. И после Пасхи я должна дать свое согласие.

Иннокентий. И что?

Фрося. Я его совсем не люблю. А папенька настаивает. В такой день мне, право, неудобно говорить вам о таком.

Иннокентий (вздохнув). Все свершается по воле Божьей.

Фрося. Но я его не люблю!

Иннокентий. Голубка! А ну, садись за стол. (Наливает чай и подает Фросе.)

Фрося. Владыко! Я люблю родителей.

Иннокентий. И я о том же. Родители не желают тебе зла.

Фрося. Но они знают только то, что знают они. Меня, моего сердца, моим чувствам там нет места.

Иннокентий (раздумчиво). Откуда тебе это известно?

Фрося. Меня никто не спрашивал. Это выбор моего папеньки.

Иннокентий. Понятно…

Фрося. Я каждый день прошу Господа, чтобы он помог мне.

Иннокентий. Святые отцы говорили: либо то, о чем ты молишь, тебе не нужно, либо от тебя ждут больших усилий. Подождать надо.

Фрося. Но сколько?

Иннокентий. Во время Своей земной жизни Господь смиренно, со всем усердием и любовью исполнял то дело, на которое послал Его Небесный Отец. Он терпел и нам велел…

Фрося (осмелев). Владыко! Я стараюсь себя превозмочь, но у меня это плохо получается… У нас проездом на Камчатку остановился Сергей Львович Самарский. Мои родители давно знакомы с его семьей. Три года назад мы гостили у них в Москве.

Иннокентий. Выходит, на нем свет клином сошелся?

Фрося. Люблю его пуще смерти.

Иннокентий. А если его отправят в Америку. Поедешь?

Фрося. Хоть на край света!

Иннокентий. Вот это по-нашему! Хоть на край света. Только где он, этот край?

Фрося. Я знаю – я сейчас стою на самом краю.

Иннокентий. Твоя жизнь только начинается. И не надо вот так сразу очерчивать ее. Твой батюшка упрям, знаю это не понаслышке.

Фрося. Я готова на все.

Иннокентий. Ты, дева, не разжигай себя. И нас. Твое дело непростое, даже не знаю, с какого края подойти.

Фрося. Владыко, вы попросите его! Я буду всю жизнь за вас молиться.

Иннокентий. Будем молиться вместе. А пока иди. И успокой свою душу.

Фрося. Спасибо, батюшка.

(Фрося выходит. Проводив Фросю, Елизавета Ивановна возвращается.)

Елизавета Ивановна. Жалко девушку. Катышевцевы ее, крохотную, из сиротского приюта взяли. Удочерили. Теперь она стала единственной наследницей. А Катышевцев на седня самый богатый в городе. Миллионщик!

Иннокентий. И за кого ее хотят отдать?

Елизавета Ивановна. Скорее всего, за старого и богатого. Деньги к деньгам. Чего еще-то ждать. Нас ведь не спрашивают. Мы, женщины, были и остаемся подневольным, скоропортящимся товаром. А она будет несчастна еще до свадьбы.

(Открывается дверь, на пороге неожиданно возникает подвыпивший печник Трофим. Елизавета Ивановна закрывает собой ему дорогу, достает монету.)

Елизавета Ивановна (шепотом). Бери и уходи. Владыка занят.

Печник. Ну, как это тебе, уважаемая, объяснить. Я здесь с поручением от вождя Тырынтына. Он приехал сюда, чтоб встретиться с владыкой.

Елизавета Ивановна. В другой час, милейший.

Печник. Тырынтын приехал аж с берегов Восточного моря! Три месяца был в дороге.

Елизавета Ивановна. Подумаешь, удивил! Владыка сам только что с Камчатки прибыл.

Печник. В его стаде тысячи оленей. Иннокентий знает его лично.

Елизавета Ивановна. В стаде Христовом, которое окормляет батюшка, прихожан намного больше.

Печник (с сердцем). Да растудыть твою мать! Я ей про Фому, а она про Ерему. Когда я был мальцом, владыко на Уналашке учил меня кирпичи класть.

Елизавета Ивановна (сердито). Но пить-то он тебя не учил? Да еще в пост. И помыться бы надо. Лицо все в саже.

Печник. Виноват. Самую малость.

Елизавета Ивановна. И тем более ругаться нехорошими словами.

Печник. Извиняюсь – вырвалось!

Иннокентий. Елизавета Ивановна, кто там у тебя?

Яшка-тунгус. Да здесь печник.

Печник (просящим голосом). Владыко! Хочу припасть…

Яшка-тунгус. Ты, паря, однахо, иди и проспись. И умойся. А то прямо как из трубы вылез.

Елизавета Ивановна. И я ему о том же. В порядочные места в таком виде не ходят.

(Пытается вытолкнуть печника. Иннокентий быстрым шагом спешит к печнику.)

Иннокентий. Трофим! Ты ли это, друг мой! Какими судьбами?

(Обнимает печника. Тот падает на колени.)

Иннокентий. Встань, встань, Трофим! Не позорь меня перед людьми. Елизавета Ивановна, налей нам чаю. Вот сейчас и почаевничаем. Надо же, какая встреча!

(Звенит колокольчик. В дверях появляются два морских офицера. Это капитан Невельской и мичман Самарский. Следом за ними – Свербеев.)

Свербеев. Я же вам сказал – владыки здесь нет.

(Невельской смотрит на Иннокентия, затем на Свербеева.)

Яша-тунгус. А это кто по-твоему?

Свербеев. Часовщик!

Яша-тунгус. Часовщик? Да его вся Америка знает! (Иннокентий идет навстречу, обнимает Невельского.)

Невельской. Благословите, владыко.

Иннокентий (шутливо). Яша, он прав, сегодня я работаю часовщиком.

Невельской. Владыко, вы простите, что я к вам такой большой командой.

Иннокентий. Я рад, что такие люди посетили эту скромную обитель.

Невельской. Хочу представить: мой молодой друг, кстати, участник Синопского сражения, Сергей Самарский.

Иннокентий. Рад, рад видеть тебя, Геннадий Иванович, и твоего товарища в добром здравии.

Невельской. Господина мичмана отправили с личным донесением губернатору. А потом его ждут на Камчатке. А я здесь с донесением по Амуру. Завтра буду докладывать генерал-губернатору.

Свербеев. Господа офицеры. Владыко, прошу прощения. Не узнал вас! Я здесь по поручению. Губернатор ждет вас. Просил передать, не удостоите ли, ваше преосвященство, разделить его убогую трапезу.

Иннокентий. Его превосходительство без просьбы к убогой трапезе не пригласит. Я, ваше превосходительство, со своей стороны, готов исполнить приказание, но надо испросить мою хозяйку. Не знаю, какую резолюцию она положит, позволит ли монаху Иннокентию отлучится из кельи – хоть и на убогую трапезу игемону Николаю.

Елизавета Ивановна. Давайте хоть чаю попьем.

Иннокентий (Свербееву). Вот видишь. Садись с нами. Будем пить чай.

Свербеев. Я должен доложить.

Иннокентий. Ну, коли недосуг, то иди и доложи. Так и доложи: занят.

Свербеев. А как же с часами?

Иннокентий. Как видишь, идут и звонят.

Елизавета Ивановна. Наконец-то и здесь пошло время. А то остановилось, застыло.

Свербеев. Владыко, я про губернаторские.

Иннокентий. Зайду и посмотрю. (Свербеев кивает головой и выходит.)

Елизавета Ивановна. Чай готов. Прошу.

(Иннокентий с офицерами и печником садятся за стол.)

Картина третья

Открывается дверь. В дверях в сером плаще появляется Муравьев. Быстро оглядывается и дает знак Свербееву, чтоб тот остался за дверями. Навстречу генерал-губернатору спешит Яшка-тунгус.

Муравьев. Скажи его преосвященству, что Николай Николаевич просит его принять. И не делай такое лицо. Я знаю, он здесь.

Яшка-тунгус. А мне все равно. Кто Николай Николаевич, а кто Никита Сергеевич. Если просите, то подождете. Владыка занят.

Муравьев. Скажи, что просит самый главный.

Яшка-тунгус. Здесь самый главный – владыка. Жди!

(Открывается дверь, заглядывает Свербеев.)

Свербеев. Ты как разговариваешь! Ваше превосходительство, может, я его того…

Муравьев (строго). Спокойно. Инородец поступает по-инструкции. У них в церкви дисциплина, пожалуй, посильнее солдатской – иначе нельзя. Закрой дверь.

Яшка-тунгус. Если ты главный, то, мил-человек, скажи, почему меня седня в лавке обсчитали?

Муравьев. А ты кто будешь?

Яшка-тунгус (с гордостью). Я Яшка-тунгус, келейник владыки. Меня седня утром в лавке обсчитали.

Муравьев. Что же, прикажешь в каждую лавку полицейского ставить?

Яшка-тунгус. Если ты главный, то прикажи, чтоб не воровали. Чтоб не обсчитывали, не ругались. Как в Писании сказано: «Не воруй, не греши, не желай жены ближнего своего».

Муравьев. Люди живут не по Писанию. И Писание – не инструкция.

Яшка-тунгус. В храмах-то прилюдно не пьют. А вот в господских домах вино на чашечках подают, а ведь пить – грех. Я на Камчатке одного встречал, он кричал: «я вождь – тоён». А вышло, что у него умоповреждение.

Муравьев. Вот что, милейший. Иди и доложи: пришел генерал-губернатор.

Яшка-тунгус. Генералы все на войне.

Муравьев. Занятно-занятно. (Свербеев помогает ему снять плащ, он остается в генеральском мундире. Из комнаты навстречу Муравьеву уже спешит Иннокентий.)

Иннокентий. Ваше превосходительство! Не ожидал! (Благословляет Муравьева.)

Муравьев. Как говорится, если гора не идет к Магомету, так Магомет идет к горе. За вами не угонишься. Я в Якутск, а вы на Камчатку. Я на Камчатку, а вы в Америках.

Иннокентий. Да полно вам. Приехал и первым делом решил навестить свою обитель.

Муравьев. Ваше преосвященство! Срочность моего появления здесь вызвана чрезвычайным обстоятельством. Из Петербурга с особыми поручением прибыла экспедиция. Ей поставлена задача установить границу с Китаем по Становому хребту.

Иннокентий (недоуменно). А как же Амур?

Муравьев. Амур отдать Китаю. И запереть нас, как в бочке. Ваше преосвященство! Я прошу вашей поддержки и помощи. Сами понимаете, время непростое: война. Казна пуста. Я решил сделать большой сплав по Амуру и показать всему миру, в том числе и нашему правительству, что мы готовы твердой ногой стать на Амуре.

Иннокентий. В чем я вам мог бы оказать помощь?

Муравьев. Благословите меня на столь необходимое для России дело. Я знаю: государь-император очень уважает вас, и ваше слово будет услышано.

Иннокентий. Я готов помочь вам.

Муравьев. Завтра Катышевцевы приглашают меня к себе. Будет разная публика.

Иннокентий. Я вас понял, ваше превосходительство. Пользуясь случаем, хочу высказать вам личную благодарность. Вы позаботились, чтобы от Якутска до Охотска не продавали вина. Доброе дело приносит добрые плоды.

Муравьев. Да, действительно против тайного провоза приняты строгие меры. Если будем завозить туда вино, то местное население сопьется и вымрет, как вымерли мамонты.

Иннокентий. Вы считаете, что они от водки вымерли?

Муравьев. Не ловите меня на слове. Рад, рад был повидать вас. Я спешу. Вы уж извините. Кругом чужие глаза и уши. Пришлось навестить вас инкогнито. Жду вас к себе. (Идет к двери, на секунду останавливается.) Вот увидите, они еще, как мухи, начнут жужжать! (Выходит.)

Картина четвертая

Сергей. Ваше преосвященство, позвольте слово молвить.

Иннокентий. Суворов слово не просил, Суворов слово брал. Я думал, что губернатор послал вас, чтобы привести к нему на аудиенцию силой.

Сергей. Ваше преосвященство! Я прочитал ваши записки об островах Уналашкинского отдела. Замечательно! За Уралом огромные неосвоенные территории, дикие места. Чем глубже проникаешь в Сибирь, тем все больше убеждаешься: только просвещение может принести реальную пользу этим краям.

Иннокентий. Измерение просвещения народного числом грамотеев очень может быть ошибочным, потому что грамотность без нравственности есть тоже, что нож у своевольного ребенка. Просвещают один ум. А сердце? А нравственность?

Сергей. Что же делать, владыко? Подскажите, куда направлять стопы наши? Чтоб была большая польза Отечеству нашему.

Иннокентий (глядя на Сергея). Вы спрашиваете меня, куда направить ваши молодые силы? Поезжайте на Амур. В России много народу… и все идут по одной дороге… В Петербурге нельзя не только идти против всех, но даже нет возможности остановиться и подумать – собьют с ног. А здесь… можно и против идти. А, сколько еще непочатого! Господь дал мне желание ехать в Америку. И первая моя мысль была: «Вот там-то я уже буду действовать один, я буду учить и учиться, когда и как хочу».

Невельской. Владыко прав, уж если ехать, то на Амур. Спасибо вам, владыко, что вы поддерживаете наши усилия.

Иннокентий. Как там мой сын?

Невельской. Гаврила вместе с матросами на Петровском несет службу. Разделяет с ними все тяготы. Мы там открыли часовню.

Иннокентий. Бог ему в помощь.

Сергей. Вот вы, владыко, говорите, что вера православная укрепляется делами, подвигами во имя Господа нашего Иисуса Христа. Я часто задаю себе вопрос: отчего это, что я не хочу и не желаю думать и делать, то думаю и делаю?

Иннокентий. Ваш вопрос, сын мой, доказывает, что вы думаете, а думать способны только умные.

Сергей. Но я не всегда исполняю заповедей Христовых. И не один я так живу, почти все так делают. Грешен я, владыко. (Замолкает.)

Иннокентий. И что же?

Сергей. На дуэли дрался с приятелем. За это меня сюда отправили.

Иннокентий. Дурное дело нехитрое. Из-за чего дрался?

Сергей (оглянувшись, тихо). Виноват, батюшка. Из-за женщины.

Иннокентий. Надеюсь, жив противник-то?

Сергей (обрадованно). Жив, конечно, жив! Но шуму… Суд чести. Чуть не разжаловали. Павел Степанович Нахимов заступился.

Иннокентий. Кайся, сын мой, и служи.

Печник. Владыко! Я не один. Со мною вождь Тырынтын.

Иннокентий. И где же он?

Печник. Да неподалеку, в сенях или во дворе.

Иннокентий. Яша, я тебя накажу! Людей в сенях держишь.

Яшка-тунгус. Так я не ожидал, что они разом. И как только разузнали?

Иннокентий. Пусть заходят все! Я рад, рад всех видеть.

(В комнату входит вождь Тырынтын. За ним женщины несут подарки, кухлянки, песцовые шапки.)

Печник. Они у меня остановились, владыко. Я им хотел город показать, а вождь сказал, что хотел бы видеть только вас.

Тырынтын. Здорово, Кентий! Давненько я тебя не видел. Зим десять будет.

Иннокентий. Да, давненько не виделись.

Тырынтын. Я приехал, чтобы увидеть, где в каменных чумах живет Христос.

Иннокентий. Он живет везде, там и здесь. (Показывает глазами на небо, потом прикладывает руку к сердцу.)

Тырынтын. Еще я хотел посмотреть дом, где ты родился. Мне в Анге показали. А еще я хотел увидеть, где ночует Солнце.

Иннокентий. Оно все время в движении. Как и наша душа.

Печник. Владыко! Если Бог милосерд, так почему он некоторых лишает своего Небесного Царствия. Или келейник, по своему усмотрению, начинает держать нас в сенях. Тебя пропущу, а ты иди и проспись.

Иннокентий. А ты что, Трофим, вертишь головой и не сидишь спокойно?

Печник. Да солнце прямо в глаза, не дает покоя.

Иннокентий. Вот тебе ответ на твой вопрос. Не Бог лишает грешника своего Царствия, а они сами не выносят его света.

Печник. Но в Библии сказано, что первым в Царствие Божие попал как раз грешник.

Иннокентий. Перед распятием этот грешник признался, что осужден справедливо за содеянное. Так что у каждого согрешившего остается надежда.

Печник. Владыко, прости меня, грешного! Выпил я сегодня малость.

Иннокентий. Проси не у меня, а у Господа нашего.

Тырынтын. Кентий! Я приехал сказать тебе, что решил принять твою веру

Иннокентий. Это хорошо. Но ответь, почему не захотел креститься тогда?

Тырынтын. Чтоб стать такими же, как и ваши купцы? На сердце одно, а на уме – другое.

Иннокентий. Я знаю, что ты имеешь медаль от царя. Почему не надел ее?

Тырынтын. Я слышал, что у тебя много медалей. И ты не посмел надеть.

Иннокентий. Но ты и я имеем медаль от одного и того же царя. Стало быть, в этом отношении мы равны.

Тырынтын. Я этого не знал. (Молчит.) Кентий! Жизнь без Бога худая. Я долго думал и вот приехал к тебе. Долго ехал. Вот хочу, чтобы ты окрестил меня.

Иннокентий. Хорошо.

Тырынтын. Я готов хоть сейчас.

Иннокентий. Ты долго ждал. Подожди еще немного. Я тебя буду крестить не здесь, а в храме.

Сергей. Владыко! По России ныне гуляют прокламации. Их авторы убеждают, что Бога нет, что брак должен быть уничтожен. Предлагают жить без Христа, без креста, без поста.

Иннокентий. И это самое страшное. Вначале затмение в умах, а потом и в делах. Что мне ответить на твой вопрос, сын мой? Да хотя бы ты и подлинно знал, что все живущие с тобой, и даже те, которые должны быть примером добродетелей и благочестия, живут не по-христиански, то какая тебе от этого польза? Погибель их не спасет тебя. На Страшном суде не защитит тебя то, что не один ты худо жил на свете.

Сергей. Так что же делать?

Иннокентий. Россия спасалась подвигами духовных пастырей. Всегда находится тот, кто встает и идет впереди стада.

Сергей. Такие, как Пересвет?

Иннокентий. Господь вчера и днесь все Тот же. Тихон Задонский говорил: «Обращайтесь умом и сердцем вашим к небу и вечности».

Невельской. Истинно так, ваше преосвященство! (Крестится.)

Иннокентий. Открывать и обличать недостатки легче, чем их исправлять. Для неверующего смысла жизни нет. Жизнь земная нам дана для того, чтобы быть спасенным и попасть в Царствие Божие. Разве чревоугодие, роскошь, обладание вещами может быть смыслом жизни?

Сергей. Истинно так, ваше преосвященство…

Иннокентий. Самый опасный и коварный враг в нас самих. Победишь его – многое тебе станет подвластно.

Сергей. Павел Степанович Нахимов доказал, что мы многое можем.

Невельской. Сергей Львович участвовал в Синопском сражении.

Иннокентий. Уже наслышан. И если бы только в нем одном. (Улыбается.) Синопский бой – славное дело! Россия всегда будет помнить эту викторию.

Невельской. Слава Павлу Степановичу Нахимову. Слава России! Владыко, Сергей Львович направлен с поручением на Камчатку. Но мы к вам с одной непростой просьбой. Три года назад вы благословили меня на брак с Катей Ельчаниновой.

Иннокентий. Как она. Жива, здорова?

Невельской. Лучшего помощника и друга трудно сыскать. Везде Катенька со мною. В беде и в радостях. Сейчас она вместе с семейством вашего сына в Петровском.

Иннокентий. Слава богу! (Крестится.)

Невельской. Мы пришли просить вас, владыко, поучаствовать в судьбе моего младшего товарища. Здесь, в Иркутске, живет его возлюбленная.

Иннокентий. И зовут ее Фросей?

Самарский. Так точно, ваше преосвященство. Хочу связать с нею судьбу свою. Но есть одно препятствие. И очень серьезное.

Иннокентий. Да уж наслышан. Дело непростое. Я приглашен на ужин к Петру Даниловичу. Буду просить за крестницу. Но есть опасения. Бывает, человеку, что быку, что-то втемяшится в голову. И не свернешь.

Самарский. Всю свою жизнь будем помнить вашу милость.

Тырынтын. Твою просьбу, Кентий, нужно укрепить. Я за свою младшую жену (показывает рукой на жену) отдал вот сколько оленей. (Показывает растопыренными пальцами несколько раз.) Хочу я, Кентий, сделать твоему сыну, этому молодому офицеру, подарок. Дарю ему стадо оленей.

Самарский. Вот как! Не ожидал. И что я буду с ними делать?

Тырынтын. Когда у тебя есть стадо, ты можешь говорить со всеми, как равный. А так ты один из многих. А с оленями ты человек!

Невельской. Дают – бери! С этой минуты, Сергей, ты тойен, настоящий тунгусский помещик. А что? Вождь прав! Теперь будущему тестю будет трудно тебе отказать.

Тырынтын. А тебе, Кентий, я хочу подарить кухлянку, трубку из моржового клыка и нож. Ты много думаешь – нужна трубка. Много ездишь – понадобится кухлянка, в тайге волки – пригодится нож.

(Тырынтын раскладыает на столе подарки. Ему помогает молодая жена. В руках у вождя оказывается ременной кнут.)

Иннокентий. А зачем кнут?

Тырынтын. Побивать нерадивых жен.

Иннокентий. Жены у меня уже давно нет. Господь забрал ее к себе.

Тырынтын. Ну тогда его. (Показывает на Яшку-тунгуса.) Чтоб шибче бегал. (Смеется.)

Иннокентий. Мой друг вождь Тырынтын будет не в обиде, если я подарки передам молодому офицеру. Ему еще ехать да ехать. Все что ты мне подарил, ему сгодится в пути.

Самарский. Ваше преосвященство, я не могу принять.

Иннокентий. Ты мне и вождю сделаешь приятное.

Самарский. Премного благодарен, но не могу.

Иннокентий. Кухлянку возьми. Тебе еще она пригодится. А в шинельке задубеешь. Для Черного моря она сойдет. А здесь тайга, дальше холодная тундра. Да и не можем мы героя Синопской баталии оставить без подарка.

Невельской. Бери, Сергей, бери. Кухлянка к твоему стаду очень даже подойдет.

Иннокентий. Елизавета Ивановна, распорядись дарами. А тебя, Тырынтын, хочу поблагодарить еще раз за заботу. Заходи завтра в Богоявленскую.

Тырынтын. Я согласен, Кентий. Пусть будет так.

(В дверях раздается звон колокольчика, шум. К комнату пытается пройти женщина, одетая в дорожный костюм. Это французская путешественница Мария. Яша-тунгус преграждает ей дорогу.)

Мария. Почему меня везде останавливают? Я с Россией не воюю.

Яшка-тунгус. Ага, такую удержишь.

Мария. Мне сказали, что здесь я могу узнать, далеко ли мне еще до Камчатки.

Яшка-тунгус. Это вам надо на почту.

Мария. Скажите, почему этот янычар меня хватает за руки?

Яша-тунгус. Я не янычар. Я тунгус

Мария. Мне все равно: богдыхан, Чингисхан!

Яшка-тунгус. Я келейник владыки.

Мария. Может быть, вы мне келейно скажите, сколько мне еще ехать до Камчатки?

Иннокентий. Яша, кто там шумит? Пропусти.

(Окинув Яшку-тунгуса презрительным взглядом, Мария величественно подходит к Иннокентию. Останавливается возле офицеров и делает книксен.)

Яшка-тунгус. Еще одна. Крутит пальцами возле виска. С умоповреждением.

Мария. Я пожалуюсь губернатору. И он вас сошлет.

Иннокентий. Нас уже сослали. Зачем вам, уважаемая, нужна Камчатка?

Мария. Я ее разорю!

Иннокентий. Вот как!

Мария. Мой муж Жан – негодяй!

Иннокентий. Но при чем тут Камчатка? Откуда вы?

Мария. Из Парижа.

Иннокентий. О! Неужели?!

Мария. Я, сударь, путешественница. Да, да! Уже второй год еду из Парижа! Выехала еще до войны. При разводе мой муж Жан заявил мне: «Мадам, я буду платить за каждое лье, которое будет разделять нас». Я его поймала на слове. Составила договор, он подписал, я заверила его у нотариуса, наняла карету и поехала. Он влип! Теперь я его точно разорю! Так сколько мне еще до этой Камчатки?

Иннокентий. Ровно столько, сколько проехали.

Мария. О боже! (Делает паузу.) Но это же замечательно! Я пущу его, как говорят мои русские друзья, по миру.

Невельской. Мадам, но есть еще место в Российской империи, до него ровно вдвое больше расстояние, чем отсюда до Парижа. Нужно на Камчатке сесть на корабль и уплыть в Америку

Мария. Вот не знала! Вы мне поможете? Я уже больше года в дороге. Россия такая длинная и долгая. Луи Наполеон – болван. Влез в войну с Россией. Мало ему Бонапарта. Как говорят русские, чтоб у него, змея подколодного, корова не отелилась.

Иннокентий. О-о-о! Да вы хорошо говорите по-русски.

Мария. Меня обучают извозчики. Какие они у вас обходительные. И накормят, и укутают. А начнут про жен рассказывать, такой хохот, что тараканы с потолка падают. Нет, Россия наставит, как это у вас говорят, обломает рога Луи.

Невельской. Точно, обломает. Ну, в этом мы горазды. (Оборачивается к Эмме.) Я знаю, кто вас поймет. Это жена генерал-губернатора. Она, как и вы, парижанка.

Мария (хлопая в ладоши). О-о-о! Это было бы к месту. Мой кошелек пуст. Проводите меня к ней. Я думаю, в этой глуши нам будет о чем поговорить. Я расскажу ей последние парижские новости. Заодно и пообедаем.

Иннокентий. Елизавета Ивановна, накорми мадам.

Мария. Благодарю вас за теплый прием. Но будет лучше, если бы вы выделили мне некоторую сумму. Я вам сразу же верну.

(Иннокентий достает деньги и протягивает Эмме.)

Мария. Благодарю вас мастеровой человек. (Одарив Иннокентия улыбкой, Мария останавливается около морских офицеров.)

Мария. Красавцы! Почему вы мне не встретились ранее. (Улыбнувшись, Невельской и Самарский достают деньги.)

Невельской. Кстати, мой друг держит путь на Камчатку.

Самарский. Вы бы могли составить мне компанию.

Мария. О-о-о! Я была бы счастлива! Вы где остановились?

Самарский. У Катышевцевых.

Мария. О, я только что разговаривала с его дочерью. Как ее? О, да – Фрося. Милая, несчастная девушка! Ее папа, как это по-русски – заевшийся кот. Ой, я хотела сказать – твердолобый. Вы не будите возражать, если я нанесу визит?

Самарский. Мне надобно спросить позволения.

Мария. Предоставьте это мне.

(Взяв у офицеров деньги и обмахиваясь ими, как веером, Мария направляется к двери, но неожиданно останавливается около Яшки-тунгуса.)

Яшка-тунгус. Я не подаю.

Мария. Пардон, мой милый янычар. Своей прямотой вы меня очаровали.

(Выходит.)

(Иннокентий прохаживается по комнате.)

Иннокентий. Куда нам до просвещенной Европы! Такие разрешения на брак у маменьки с папенькой не спрашивают. Бывает, оказывается и такая миссия – разорить. Надо же такое придумать. Тут своего не пошлешь, а эта заморская дива тащится. И чем далее, тем для нее выгоднее.

Невельской. Иркутск – совсем как столица. Жена губернатора – француженка. Гости из Парижа.

Самарский. И даже из Америк.

Невельской. Такая точно разорит. И не только Жана.

(Офицеры прощаются с Иннокентием и выходят. Следом за ними, провожая гостей, выходят Елизавета Ивановна, печник с посольством Тырынтына. Иннокентий вновь подходит к стене, где висят часы. Снимает рабочий фартук и начинает собирать инструмент.

В дверях появляется правитель Американской компании Лажкин. Увидев Иннокентия, радостно разводит руками.)

Лажкин (крестясь). Слава богу, застал! Весь город перевернул. (Обращается к Яшке-тунгусу.) Вот что, любезный, изволь доложить владыке, что к нему Правитель Американской конторы Николай Францевич Лажкин.

Яшка-тунгус. Ваше благородие, владыко занят.

Лажкин. Твое дело – доложить!

Яшка-тунгус. Яшку обижать не надо.

Иннокентий (обернувшись). Чего там расшумелись?

Яшка-тунгус. Владыко! К вам управитель конторы мериканский тойен Лажка.

Иннокентий (помолчав). Рад видеть вас, Николай Францевич.

(Лажкин многозначительно кивает Яшке и с отработанным достоинством проносит свое тело мимо келейника. Вынув изо рта трубку, Лажкин припадает к руке владыки. Иннокентий крестит его и указывает рукой на диван.)

Иннокентий. Николай Францевич, присаживайтесь. (Громко.) Яша! Принеси чаю.

Яшка-тунгус. Может, огненной воды?

Лажкин. Премного благодарен. Я на посту.

Иннокентий. Как вы сказали?

Лажкин. Пошутил, владыко, пошутил. Вот только от табака не могу отказаться. Кивает в сторону Яшки-тунгуса. Чего вы, владыко, его держите? Он ведь по-русски два слова едва вяжет.

Иннокентий. Чем обязан?

Лажкин. Владыко. Я только что из Санкт-Петербурга. И прямо к вам. Насилу отыскал. Но есть несколько вопросов, которые не терпят отлагательств.

Иннокентий. Благодарю за столь высокую честь.

Лажкин. Меня привела к вам тревога и боль за наши с вами дела. (Лажкин замолкает.)

Иннокентий. Я вас слушаю.

Лажкин. Вы сами знаете, каково с начавшейся войною положение в наших американских колониях.

Иннокентий. Да, дела хуже некуда. Мне тут письмо с Камчатки передали. Исправник пишет, что у губернатора Завойко произошло умоповреждение. Когда ему говорят резонно, он удерживал свой хохляцкий характер, а теперь не хочет слушать никаких резонов и дал полный ход своему упрямству.

Лажкин. Что исправник – лекарь? Судить и рядить не его дело. Для защиты Камчатки от англичан Завойко просит прислать туда десять тысяч солдат.

Иннокентий (с улыбкой). То-то наши купцы руки потирают. Считают, сколько спирта туда надо завезти.

Лажкин. С началом Восточной войны связь с колониями почти прервалась. Вы, должно быть, и сами знаете, что корабли останавливают, уводят в полон. Торговли никакой. Промысел почти прекратился. Мы не можем завести в Америку зерно. Цены взлетели. Вот и приходится везти водку. Для русского человека она все равно что лекарство.

Иннокентий. Ранее в моем родном селе Анга вина за целый год выходило не более бочки. Но ныне там кабак. Посетителей в нем всегда довольно.

Лажкин. Что поделаешь, пили и будут пить. Особенно сейчас, когда война.

Иннокентий. Сколько крепких людей на Руси хмельная река смыла?

Лажкин. Владыко, надо трезво смотреть на то, что сложилось веками. Слава Руси, ее питие.

Иннокентий. От пития и происходит умоповреждение, Николай Францевич. Ты скажи, удалось ли договориться с иркутскими купцами?

Лажкин. Это вы на поставку зерна?

Иннокентий. Да.

Лажкин. У меня твердый договор с Катышевцевым. У него зерно есть. С остальными сложнее.

Иннокентий. Спасибо за ваши хлопоты.

Лажкин. Дело это не частное, государственное. Одного не могу понять. В такое грозное для империи время губернатор наш Муравьев затеял сплавляться по Амуру. Сто шестьдесят лет назад мы там уже были. На том месте, где был Албазин, все травой поросло.

Иннокентий. Сегодня для России момент истины. В свое время Ермак Тимофеевич перешагнул Каменный Пояс, и вот мы здесь, в Сибири. Петр проломил окно в Европу. У России есть шанс выйти к океану через Амур.

Лажкин. Владыко, что вам мало дел апостольских?

Иннокентий. Нам нужно зерно. Его будем выращивать на теплых амурских землях. Если наша цель – завозить вино, то, конечно, можно закрыть глаза на Амур.

Лажкин. Но это же война!

Иннокентий. На Амуре не будет пороха.

Лажкин. И все же считаю, что Амур пустая трата средств. Если мы не укрепимся в колониях, можем потерять Америку. Посмотрите, весь мир ополчился против России. Заняв Амур, мы непременно столкнемся с Китаем. Англия будет на стороне маньчжуров. Я только что из Петербурга. Канцлер Нессельроде считает, что у нас хватает дел в Европе и в Крыму.

Иннокентий. Амур прямая дорога к океану. Только что здесь был Невельской. Он утверждает, что морские корабли могут беспрепятственно входить и выходить через него в океан.

Лажкин. Владыко! В столице не одобряют действий Муравьева. Его либерализм с государственными преступниками Трубецкими и Волконскими вызывает недовольство министра внутренних дел.

Иннокентий. Господь их уже простил. За один и тот же проступок нельзя наказывать дважды.

Лажкин. Надеясь на высокое покровительство и природную ловкость, губернатор делает необдуманные поступки. Во всех его действиях сквозит сепаратизм.

Иннокентий. За советом уж больно далеко ездить. Мне в Америку из Петербурга письма шли больше года.

Лажкин. Нам надо знать, что думают там. (Лажкин показывает на потолок.)

Иннокентий. Что там, знает один Господь.

Лажкин. Я хотел сказать, что интересы Компании и церкви всегда совпадали. Что хорошо для Компании, то хорошо и для наших американских миссий.

(От волнения Лажкин пробует раскурить трубку. Она не разгорается.)

Хочу вам по секрету сказать. В столице сложилась партия. Хотят предложить императору продать Аляску и Алеуты.

Иннокентий. Торгаши они везде торгаши. Если нет своего, то зарятся на то, что плохо лежит.

Лажкин. Мы здесь в этом деле должны быть заодно.

Иннокентий. Николай Францевич, правда, что Завойко предлагает бросить Амур и сделать главный наш порт на Камчатке?

Лажкин. Завойко уже согласовал этот вопрос с Нессельроде и военным ведомством. Но Муравьев закусил удила. Владыко! Мы с вами всегда шли в одном направлении.

Иннокентий. Если вы так хорошо знаете, куда идти, то, может быть, понесете и мой крест?

Лажкин. Господь с вами, владыко! У каждого своя ноша.

Иннокентий. Николай Францевич, простите меня, грешного. Куда глазом ни кинь, везде поборы, пьянство и самоуправство. Прихожане идут не к вам, а жалуются нам. А ведь вы – власть.

Лажкин. Да какая власть. Одна видимость!

Иннокентий. Каждый раз я даю себе слово ни об одном недостойном деле хлопотать не буду, а придержателей власти, тех же исправников, буду хвалить и превозносить донельзя – это самое лучшее средство для достижения мирной и покойной жизни.

Лажкин. Так я могу надеяться?

Иннокентий. Попытка не штука, спрос не беда. Амур нужен не мне. Амур нужен России. (Некоторое время смотрит на Лажкина.)

Иннокентий. Николай Францевич, сделай одолжение. Помоги мне поставить часы на прежнее место.

Лажкин. С удовольствием. (Подходят к часам и по команде Иннокентия пытаются пронести вдоль стены, где стоят лавки и стулья.)

Лажкин. Ваше преосвященство. Здесь же неудобно. Чего мы корячимся. Давайте изберем другой путь.

Иннокентий. Какой, подскажите?

Лажкин. Так нужно нести мимо стола и мимо стульев. Они же мешают.

Иннокентий. Разумно. Чего таскать вещи и зерно через Якутск, а далее через болота и горы, надо обойти их. А обойти их можно только по Амуру.

Лажкин. Владыко, вот уж не ожидал я от вас такого коварства!

Иннокентий. И опыт, сын ошибок трудных…

Лажкин. Красиво сказали.

Иннокентий. Это не я, это Пушкин.

Лажкин. Владыко! Государь-император и правительство обеспокоены. Казна пуста. На совете учредителей я всегда думаю, как помочь нашим американским приходам. Но из каких сумм? Тут и вино в лыко.

Иннокентий (усмехнувшись). Премного благодарен, Николай Францевич, за ваши хлопоты.

Лажкин. Поверьте, мы вместе должны делать богоугодное дело.

Иннокентий (иронично). Уж не прикажите и мне винокурный завод открыть?

Лажкин. Что вы, что вы, владыко!

Иннокентий. Николай Францевич, давайте, как говорится, вернемся к нашим баранам. Вам бы не ко мне, а к иркутским купцам стопы свои направить. Овес, ячмень – у них. Если купцам будет выгодно, они не только до Америки, но и в Шанхай его доставят. Как говорят печники, если нет тяги, то и печь – одни кирпичи. Вот трубка. Нет тяги – и не раскуришь.

Лажкин (глядя на трубку). Видно, забилась. Как вы это, верно подметили, владыко. (Лажкин делает паузу.) Компания дает купцам преференции. Но и церкви помогает.

Иннокентий. От своих трудов мы не ищем выгоды. Бог – есть любовь. Какие же с любви могут быть проценты? Но ваша тревога мне понятна. Людей в Америку надо не ссылать, а чтоб они сами хотели туда ехать.

Лажкин. И я о том же.

Иннокентий. Боюсь, потеряли мы Америку. Нет людей – нет разумной политики в отношении колоний.

Лажкин. Нам с вами надо быть заодно.

Иннокентий. Компании надобно брать большие расходы по обустройству заморских территорий. И сделать это можно посредством присоединения Амура. Чтоб удержать дальнее, надо обустроить ближнее. У нас почти нет дорог до Иркутска.

Лажкин. Владыко, у нас нет даже дорог к Черному.

Иннокентий. Еще раз повторю, Амур самая удобная дорога к океану.

Лажкин. Как к вам достучаться – не пойму. Вроде бы говорим про одно, а в результате: кто в огород, а кто и от ворот.

Иннокентий. Вы пришли поговорить, так говорите. Я не меньше вас думаю о моих американских чадах. Но я не политик. Я богослов. Может, вам следовало все ваши заботы высказать Муравьеву?

Лажкин. Но мне хотелось вначале послушать вас. И по возможности заручиться поддержкой.

Иннокентий. Свои мысли я вам высказал.

Лажкин (примирительно). Умные люди говорят, что любовь и голод правят миром. Владыка, хочу поделиться с вами еще одной своей, личной, так сказать, заботой. К-хе, к-хе! Надумал я взять в жены девицу. Прошу вашего совета, а если позволите, и благословения. Я вдовец, но еще полон сил.

Иннокентий. Такой вопрос вы можете решить и без моего совета.

Лажкин. Как сказать. Разница в возрасте. Мое положение в обществе. Скажу прямо, ваше благословение поможет снять многое.

Иннокентий. И кто же ваша избранница?

Лажкин. Ваша крестница, дочь Катышевцева – Ефросинья.

Иннокентий. Если есть согласие, то в чем же дело?

Лажкин. Хочу просить вашего благословения.

Иннокентий. А вы у нее спросили?

Лажкин. Согласие есть. Родителя. Я не думаю, что она будет против. Мы будем жить в Санкт-Петербурге. У нее появится возможность путешествовать, увидеть Европу. Согласитесь, во всех отношениях это выгодное предложение. Ее папенька, Петр Данилыч, уже дал свое согласие.

Иннокентий. Вот как! (Подумав немного.) Судьба простой девушки похожа на судьбу России. Ее завлекают, заманивают яркими картинками. А потом продают. Вот такие у нас амурные дела.

Лажкин. Владыко, вы это о чем?

Иннокентий. Да я все о наших американских колониях. Разлад в душе – разброд в делах. Николай Францевич, Фрося мне не чужой человек. Я бы хотел, чтобы она была счастлива.

Лажкин. Так и я хочу. В нашем возрасте на любовь и все прочее уже смотришь более прагматично. У молодости есть определенные достоинства. Но и недостатков полно. Не буду скрывать, Петр Данилович мне интересен как партнер. Повторюсь, мы с ним уже о некоторых деталях нашего взаимодействия проговорили. И договор составили.

Иннокентий. Так зачем было идти ко мне? (Настенные часы начинают отбивать время. Затем колокольчики выводят мелодию: «Вечерний звон, вечерний звон».)

Яшка-тунгус (глядя на часы). Батюшка. Нам уже пора ехать. А то неудобно – ждут.

Иннокентий. Давайте, Николай Францевич, вернемся к этому разговору чуть позже. Меня уже, действительно, заждались.

Лажкин. Не смею вас задерживать.

Иннокентий (Яшке-тунгусу.) Ты иди, предупреди Свербеева.

Лажкин. Вы к Муравьеву?! Так может, на моей карете? Я вас подвезу.

Иннокентий. Свербеев на кошевке[2]. Он уже который раз сегодня приезжает. (Лажкин приподнимается с дивана). Вы Николаю Николаевичу поведайте о нашем разговоре.

Яшка-тунгус (быстрым шагом входя в комнату). Владыко! Здесь, в сенях, эта. (Крутит возле виска пальцем.) Я сейчас ее прогоню.

Иннокентий. Я тебе прогоню. Зови!

(Входит Мария, падает на колени и, заливаясь слезами, пытается поцеловать ноги Иннокентия.)

Мария. Батюшка, прости меня, грешную! Я узнала, кто вы, и пришла вернуть вам деньги.

Иннокентий. А если бы не узнала?

Мария (вновь со слезой в голосе). Батюшка! Упала я дальше некуда.

Иннокентий. Встань! И сказывай толком.

Мария. На улице Данила встретил отца Тихона.

Иннокентий. Это какой еще Данила?

Мария. Священник. Тот, которого вывели за штат. Они, оказывается, знакомы с Тихоном, учились вместе в семинарии. Тихон сказал, что был у вас. Все рассказал. Так вот, я, мы согласны поехать в Америку вместо него.

Иннокентий. Позвольте поинтересоваться, куда?

Мария. В Америку. Здесь нам невозможно. Нам хоть в Америку, а мне хоть в петлю.

Иннокентий. А как же ваш муж Жан?

Мария. Я все придумала. Я не француженка.

Иннокентий. Кто же ты?

Мария. Я приблудная овца, блудница, падшая женщина.

Иннокентий. Встань, дочь моя. Монеты убери, спрячь, прошу тебя! Не важно как, но ты их заработала. И дающий и берущий суть одна. Это всегда испытание и соблазн.

Мария. Я их здесь оставлю, батюшка, они жгут мне руки.

Иннокентий. Если невмоготу, то пойди в церковь, помолись и поставь за всех нас свечу.

Мария. Батюшка. До конца дней своих я буду ставить за вас свечу.

Иннокентий. А вот этого делать не следует. Это хорошо, что пробудилась и пришла. Но не зарекайся.

Мария. Батюшка! Тяжкий грех на мне! Родилась я в Вильно, в хорошей семье. Наш гувернер хорошо знал европейские языки. Мы бывали и в Париже. Но вскоре родители мои умерли. Когда подросла, меня отдали за нелюбимого. И полетела я с горы по наклонной, потом опустилась совсем. Придумала эту историю с француженкой. Мне поверили. И стала я гастролершей. И поехала с этой историей по России. Так безбедно добралась до Иркутска. Но иногда, оставшись наедине, молила Бога, чтобы это скорее закончилось. Но не хватало сил. Молилась, но избавление не приходило. Каялась и грешила. И все равно на душе было тяжко и гадко. Как-то зашла в Харлампьевскую. Службу там нес отец Данила. Я ему на исповеди поведала о всех своих грехах. (Мария замолчала.)

Иннокентий. И что же?

Мария. Батюшка! Дальше мы стали падать вместе. А сегодня он от отца Тихона узнал, что есть место, где нужен священник. Батюшка! Дай нам возможность искупить грехи наши тяжкие. Я хочу поехать с ним. Будем, если позволит Господь, вместе просить Господа нашего о спасении.

Яшка-тунгус. Владыко! Там нас ждет Свербеев.

Лажкин. Милочка, вы со своей исповедью не вовремя. Владыко должен ехать.

Иннокентий. Яша, ты выйди и скажи порученцу, что я плохо себя чувствую и не смогу поехать к его превосходительству.

(Лажкин, изумленный, смотрит на Иннокентия, затем, покачивая головой, идет к двери. Его провожает Яшка-тунгус.)

Лажкин. И он еще меня спрашивает, зачем я пришел? А чего эта мадам приперлась!

Яшка-тунгус. Она, уважаемый, пришла. Припираются другие.

Лажкин. Но, но, полегче на поворотах!

Яшка-тунгус (с достоинством). Я, уважаемый, раньше хорошим охотником был. Белку в глаз бил.

Лажкин. А я таких, как ты, как щенков, топил.

Яшка-тунгус. Полегче на поворотах, барин! (Выходят.)

Мария (Иннокентию). Батюшка, у меня не раз мелькала мысль постричься и уйти в монастырь.

Иннокентий. Так прямо и в монастырь? А может, лучше в театр?

Мария. Я понимаю. Вокруг столько соблазнов. А когда я начинаю заглядывать в себя, то мне становится страшно.

Иннокентий. Не все, кто ходит на исповедь, исправляются. Но ходить надо. Чтобы разобраться в себе самой и найти путь к Богу.

Мария. Я очень хочу найти. Поверьте мне!

Иннокентий. Господи, вразуми нас, грешных!

Елизавета Ивановна (выходя из кухни). Ты это мне, батюшка?

Иннокентий. Себе, себе, голубушка! Елизавета Ивановна, ставь самовар. Будем чаевничать. Яша, запри дверь, что-то холодом нанесло.

Елизавета Ивановна. И вы, батюшка, не поедете к губернатору?

Иннокентий. Представь себе (улыбается). Там такого чая, как у тебя, не подадут. И в монастыре тоже.

Картина пятая

Дом купца Катышевцева. Большая зала. Прямо две двери: одна входная, другая в столовую; слева окно во двор. Справа винтовая лестница на балкон, где видна дверь в спальню, и с торца окно на улицу. Возле окна стоит горничная Глаша и кого-то высматривает за окном. Неподалеку от нее кресло. Внизу, посреди залы, большой стол со стульями, за ними в простенке трельяж. Рядом с ним физгармония. У окна рабочий столик, диван, перед ним маленький столик, несколько кресел. На столике стоит глобус.

В двери спальни появляется Петр Данилович. На нем бархатный халат. Петр Данилович уваливается в кресло и чешет бороду.

Петр Данилович (строго). Смотри не проворонь!

Глаша (обиженно). Я дворника послала. Как только будут подъезжать, он даст знать.

Петр Данилович (сердито бормочет). Кругом растяпы…

Глаша (оглядывается на Катышевцева, поджимает губки). Нет, вы мне сегодня не нравитесь. Уж не заболели ли часом?

Петр Данилович. Я заболел?

Глаша. Я за вас переживаю. Пасха, праздник! А вы что – так, в халате, и будете?

Петр Данилович (хватаясь рукой за сердце). Растил, лелеял – и все псу под хвост. Эх, жизня!

Глаша (испуганно). Барин, что с вами? Может, доктора позвать?

Петр Данилович. Дура! Зачем мне доктор.

Глаша. Чтоб он вам кровь отворил. Ведь вижу, страдаете. Так вас и кондрашка хватит.

Петр Данилович. Из-за ваших вывихов может и хватить.

Глаша. Чем же мы вам не угодили?

Петр Данилович. Нормальный человек чем думает? Головой.

Глаша (удивленно). И мы тем же местом. Иногда от мыслей она прямо раскалывается.

Петр Данилович. Голова у вас для гребешка и пудры.

Глаша. Обижаете, барин.

Петр Данилович. Вас обидишь! Ангелы непорочные. Шейка копейка, алтын голова, по три денежки нога. Правду люди говорят: маленькие дети спать не дают, а от больших и сам не уснешь.

Глаша. Вы Фросю не обижайте. Она у нас золотце. Душа ангельская. Так вся и светится.

Петр Данилович. Поперек родительской воли идти вздумала. Ну, чем Лажкин не пара?

Глаша. Не знаю, не знаю!

Петр Данилович. Стерпится, слюбится. Представь, Катышевцевы и Лажкины вместе. Тогда бы не только Кузнецов, вся Россия, да что там Россия, Англия предо мною шапку бы ломала.

Глаша (крестясь). Господи, вразуми барина.

Петр Данилович. Ты не бормочи, ты громче говори… Ты скажи, что сегодня народ после службы говорил?

Глаша. Про войну говорил. Что цены на хлеб поднялись. Но больше всего про владыку Иннокентия. Свой ведь, нашенский, иркутский.

Петр Данилович. А до какой высоты поднялся! Говорят, сам царь с ним советуется. Архиерей Якутский и Камчатский, Американский. (Подходит к глобусу, вертит его.)

Глаша. Весь город к нему седня поехал.

Петр Данилович (чуть ли не со стоном). Увидеть бы его, к руке припасть. Принеси-ка кофе… (делает паузу) со сливками.

(Глаша быстро спускается по лестнице и бежит на кухню.)

Петр Данилович. Сколько я для города сделал? Мог бы в столицах жить, по Европе кататься. Нет же, мне здешних комаров и прочих паразитов кормить. Здесь знают одно слово – дай. На богадельню, на лечение. И лечение одно – пропить. Неужели Владыка не приедет? Тогда всех бы я, Петя Катышевцев, умыл. Глашка! Где ты там запропастилась?

Глаша. Бегу, Петр Данилович, бегу!

(Поднимается на второй этаж, подает на подносе кофе. Петр Данилович пробует и тут же сплевывает.)

Петр Данилович. Я тебя с чем просил? С коньяком. А ты мне?

Глаша. Вы просили со сливками.

Петр Данилович (грозно). С чем?

Глаша. Со сливками.

Петр Данилович. Ты хочешь сказать, что я уже ничего не помню? Из ума выжил?

Глаша (испуганно). Да что вы, бог с вами. Я сейчас сбегаю и принесу с коньяком.

(Быстро уходит.)

Катышевцев. (Тяжело ступая, спускается вниз, в залу, останавливается возле стены. На ней вывешена грамота. Читает.) «Катышевцев – почетный гражданин города». (Подняв со значением палец вверх.) Это тебе не пряжка в петлице! Кто у нас еще в городе такую имеет? Кузнецов? Да он купил ее. Подумаешь, дал деньги на больницу. Кузнецовская больница. За это ему орден дали. Кому? Бандиту с большой дороги. А я своим горбом, заботами, плаваниями по морям и океанам. Недоедал, недосыпал! Нужду терпел, холод. (Разглядывает себя в зеркало.) А чего я переживаю? Печень у меня в порядке. Сердце – не жалуюсь. Селезенка в норме. А у Кузнецова? Кутил, блудил. Теперь деньги на больницы изводит. (Делает паузу.) Глафира, где мои награды? Где ленты?

(Глаша вбегает с подносом.)

Глаша. Да я вам все на комод положила. В бархатной шкатулочке.

Петр Данилович. Ты мне их не в шкатулке, ты их мне на грудь, на сюртук повесь! Чтоб все по ранжиру и на месте. Кстати, а где брегет, который мне еще прежний губернатор пожаловал?

Глаша. Это те часы?

Петр Данилович. Да, да, с благодарственными словами?

Глаша. Так они не идут. Вы сами говорили, что-то в них сломалось. Я их достала и на столе оставила. Крышечку с надписью лицом вверх положила. Пусть читают.

Петр Данилович. Все у тебя не слава богу! И это у Катышевцева, которого знают от Аляски до Петербурга, от Кяхты и до Ледовитого океана. Кстати, Глаша, шампанское привезли?

Глаша. Еще на прошлой неделе. И шипучки этой и французского вина.

Петр Данилович. Ну, этим никого не удивишь. Достань ту, которую я сам настоял на кедровых орехах. Я ею губернатора угощал. Она ему понравилась. Правда, и он меня удивил. Когда выпили, я ему

Вечерний звон, вечерний звон …

А он мне:

Вспомним братцы, это время…

Как повел нас генерал

Чрез высокий и холодный.

Тот кавказский перевал…

Глаша. Владыко в Благовещенской всенощную служил. В Иркутске он гость ныне редкий. А седня его обыскались. Ушел и никому не сказал – куда.

Петр Данилович (вздохнув). Страсть как хочу его видеть. Припасть к руке и умереть. Да, да и умереть!

(Тихо напевает.)

Судьба играет человеком,

Она изменчива всегда,

То вознесет его высоко,

То бросит в бездну без следа!..

Глаша. Чего это вы, барин, помирать вздумали? Еще с внуками понянчитесь.

(Напевает.)

Ты, моряк, красивый сам собою,

Тебе от роду двадцать лет

Петр Данилович (грозно). А я не позволю!

(Глаша делает вид, что не слышит.) Уж как гость наш, Сергей-свет Львович на Фросю глядит. (Вновь запевает.)

Ты, моряк, красивый сам собою…

Петр Данилович (сердито). Вам, бабам, только бы расшитый мундир да оловянные пуговицы. А что там, за душой? Не визитки, не кредитки!

Глаша. Зря вы так, барин. Сергей Львович молод, хорош собою. А как ему идет форма! Люблю военных. Особливо морских. Когда после всенощной расходились, так меня просто затерзали. Кто такой и откуда?

Петр Данилович (зевнув). Были мы три года назад у Самарских в Москве. Именьице так себе. У меня заимка, по сравнению с их домом – дворец.

Глаша. Наталья Павлантьевна сказали, что они с гостем нашим еще в губернаторский дворец зайдут. Сергей Львович сказали, ему надо отметиться. Бумаги показать.

Петр Данилович. Ты тоже сегодня что-то расчирикалась. Как там на кухне?

Глаша (отходя от окна). Да все готово. И куличи и расстегаи. Печь, ну та, которую недавно выложили, сама радость. Все на ней скворчит. Хорошего я печника нашла. (Останавливается, достает из кармана пачку игральных карт.) Вы еще карты просили. Я принесла. (Протягивает нераспечатанную пачку.)

Петр Данилович. О господи! Мне нужны не игральные карты, а географические. Чтоб можно было землю на них обозревать. Офицеры, особливо морские, любят карты. И владыко любит. Я слышал, что, когда началась война, заказал помощнику губернатора Свербееву карту Крыма. Принеси-ка пакет, что мне в прошлом году из Санкт-Петербурга прислали. Тот, что в серой обертке. Там карты должны быть.

Глаша (всплеснув руками). Барин, Петр Данилович! Что же вы меня не предупредили! Я убиралась, развернула его. Гляжу, хорошая бумага. Я в нее омуль завернула.

Петр Данилович. Ты что, дура, наделала!

Глаша (испуганно). Я только обертку использовала.

Петр Данилович (уже мягче). Она, видите ли, думала! Как играть в подкидного дурака, знают. И в штос. А вот как по карте доехать до Камчатки, не знают.

Глаша. А извозчики на что?

Петр Данилович. Вспомни, месяц назад, как вы блудили с этими извозчиками?

Глаша (обиженно, скороговоркой начала рассказывать). Так в пургу и в собственном дворе заблудиться можно. А тогда выехали мы, благословясь, зги божей не было видно. Вскоре стемнело, поднялась метель, страсть какая – боже упаси! Господь нам помог, встретили владыку, он и доставил нас до дома.

Петр Данилович (с завистью). Это тебе, дур-р-ра, свезло! Не кто-нибудь, а сам Иннокентий вас вывел. Он и корабли, куда надо приводил и по нашим просторам, как в собственном доме. И людишек видит насквозь. Я, как и он, люблю карту смотреть. Хребты, реки, моря. (И мечтательно с ностальгией в голосе продолжил.) Куда меня леший только ни заносил. Страшно вспомнить! (Смотрит на Глашу.) Чего уставилась! Иди и принеси карту. Не заблудись. Рысью иди. А еще принеси китайские. Они у меня на шкафу лежат.

Глаша (сердито бормоча, уходит). Глаза бы мои не смотрели. Давно бы ушла, если бы не Фросюшка!

(Петр Данилович подходит к глобусу крутит его.)

Петр Данилович. Сергею Львовичу, гостю моему, надо показать, где бывал, что видал, чем торговал. Эх, мне бы годков двадцать сбросить, так и я бы. (Напевает.)

По морям, по морям.

Нынче здесь, завтра там!

(Достает из шкафа мерзавчик, наливает в хрустальный стакан, выпивает. Крякает. Запивает принесенным Глашей кофе.) Хороша наша водочка! Коньяк супротив нее – пойло. Клопами воняет. Здесь с этими тараканами и клопами всю Европу забудешь.

(Входит жена Катышевцева, Наталья.)

Наталья. Вы тут про Европу сказали. Где же ее забудешь? Вон она сама к вам в гости пожаловала.

Петр Данилович. Это ты Европа? Ты больше на Сибирь смахиваешь. Необъятна, красива. Ну, матушка, Христос Воскресе!

(Пытается обнять ее.)

Наталья Павлантьевна. Не пытайся, не обхватишь! (Но целует мужа, морщит нос и отстраняется.) Уже успел приложиться. Ведь у нас гость!

Петр Данилович (взволнованно). Что владыко! Где он?

Наталья Павлантьевна. Будет-будет. Самарского Фрося повела в зимний сад.

Петр Данилович. Да там не прибрано.

Наталья Павлантьевна. И я Фросе говорю. А она – хочу показать. Ты не представляешь, кого я в храме встретила! Капитана Невельского! Они, оказываются, с Самарским знакомы. Плавали вместе. Я их пригласила к нам. Сказали, что будут.

Петр Данилович. Ну а что владыко? Не томи, говори!

Наталья Павлантьевна. Выполнила твое поручение, выполнила. Владыко обещал быть. И губернатор.

Петр Данилович. Вот за это люблю! (Обхватывает жену и целует в обе щеки.) Посоветоваться с ним хочу насчет Фросюшки. Ведь она его крестница.

Наталья Павлантьевна. Она уже к нему подходила.

Петр Данилович (встревоженно). И чего?

Наталья Павлантьевна. Да ты у нее сам попытай.

Петр Данилович. Кстати, тебе к сведению. Плавает только дерьмо. Моряки не плавают, а ходят.

Наталия Павлантьевна. Самарский этот точно не плавает. Походочка, как в море лодочка. Меня все останавливают и спрашивают. Кто такой? Откуда? Встретила Николая Николаевича с женой и Дмитрия Николаевича Свербеева с Трубецкой. Какая красивая пара! Похристосовались. Я их всех к нам пригласила.

Петр Данилович. Всякое даяние от Бога, благо есть.

Наталья Павлантьевна. Все по промыслу Божьему. И гость вовремя и люди нужные.

Петр Данилович. Ты – мое главное богатство.

Наталья Павлантьевна. Только узнал? Знаешь, Петя, я со стороны на нашу Фросю и Сергея Львовича посмотрела. Какая пара!

Петр Данилович (громко с укоризной). И у тебя мозги свихнулись! Он же служивый человек. Сегодня здесь, завтра на Камчатке. К тому же дворянин. У него, может, уже есть партия.

Наталья Павлантьевна. Мы тоже люди не последние. Ты бы видел, как он на Фросеньку нашу посматривает. Сказал, что за три года, что не виделись, Фрося в настоящую красавицу превратилась.

Петр Данилович. Верно, товар незалежалый. Только, я погляжу, ты и под меня подкоп делаешь. Сговорились!

Наталья Павлантьевна. Знаю, ты Лажкину слово дал, но она-то еще дите неразумное. Представь, Фрося – столбовая дворянка. Кузнецов умоется.

(Петр Данилович начинает нервно ходить вокруг Натальи Павлантьевны.)

Петр Данилович. И ты туда же! Лажкин нам такого предательства не простит. Своими руками могущественного врага наживаем. Все, я решил. Будет по-моему!

Наталья Павлантьевна (ласковым голоском). Надо дать Лажкину отсрочку до осени. Мол, еще молода, ума не набралась.

Петр Данилович. Только гость-то наш – того. С прибабахом. Говорят, уже и на дуэлях дрался.

Наталья Павлантьевна. А вспомни себя. Всех моих кавалеров чуть не перестрелял.

Петр Данилович. Мне сегодня ночью маменька приснилась. Посмотрела на меня и сказала: «Петенька, когда ты сердишься, я знаю, ты неправ».

Наталья Павлантьевна. Именно об этом владыка сегодня говорил. Сначала сеется семя душевное, а потом духовное. (Делает паузу.) Ты бы шел переоделся.

Петр Данилович. Так кто же меня оденет? Глаша! Где ты опять потерялась.

Глаша. Я туточки. Вы бы меня кликнули. Я бы вас быстро и одела.

(Уходят в опочивальню.)

Картина шестая

В залу входит дочь Фрося, за нею Сергей Самарский.

Фрося (громко). Папенька, слышали новость? Князь Сергей Волконский подал прошение. Хочет, чтобы его зачислили в действующую армию и отправили воевать в Крым.

Петр Данилович (кричит из спальни). Ему о душе думать надо, а не о поле брани.

Фрося. Встретили Кузнецова. Смеется. Говорит, по дороге бы князь не развалился.

Петр Данилович (появляясь на втором этаже, кричит возмущенно). Над кем смеется?! Над князем, героем войны!..

Наталья Павлантьевна. Ты вольнодумством не занимайся. Волконский ныне кто? Государственный преступник. Будет воля царская, направят куда надо.

Петр Данилович. Ты, как всегда, мудра. Это я про Кузнецова. Тот в солдаты не попросится.

Наталья Павлантьевна. Да и зачем это ему. Солдат на Руси много.

(Петр Данилович, уже одетый, спускается в залу).

Сергей Львович. Христос Воскрес, Петр Данилович!

Петр Данилович. Воистину Воскресе!

(Целуются.)

Сергей. Мы Отечество от неприятеля защищаем и Веру нашу Православную. Вы, Наталья Павлантьевна, для меня в Иркутске, как моя маменька. Петр Данилович, ну я, право, не знаю, как вас благодарить.

Наталья Павлантьевна. Тебе, Сергей Львович, мы тужурку присмотрели. Примерь, пожалуйста.

Сергей. Да у меня есть. Кухлянка.

Наталья Павлантьевна. А ты примерь, примерь эту.

Сергей. Да что вы, право!

Фрося. Пусть папенька посмотрит. Я выбирала.

(Сергей надевает тужурку, смотрит в зеркало. Наталья Павлантьевна поправляет ворот.)

Петр Данилович. Кто выбирал?

Фрося. Я. А что?

Петр Данилович. Эта куртка на мальца. Задница на голе. В городе еще в такой куда ни шло. А ему по тайге, да в трескучие морозы.

(Сергей с трудом снимает тужурку.)

Сергей. Хорошая тужурка. Но у меня уже есть. Мне владыко подарил.

Фрося (сквозь слезы). Папенька, я хотела как лучше.

Петр Данилович. Надо было мерку снять. Все продумать, все взвесить. (Подходит к глобусу.) Посмотри. Ему до Камчатки еще семь верст киселя хлебать. На Камчатке говорят: у нас уже и петух прокукарекал, а там, в столицах, только спать укладываются.

Сергей. Да, необъятна Россия. Едешь, едешь – и конца края не видно. А приедешь в какой-нибудь городок, все, как и везде.

Петр Данилович. А вот по Лене поедешь и далее к Охотску, то насмотришься всякого. Разбойники-ямщики, холодные поварни, где спать приходится на полу прямо у очага. Туда не тужурку, туда кухлянку меховую надо брать или борловую доху из шкуры дикого козла. Без нее, если задует хиус, пиши пропало. И дорога, черт ногу сломит. Тогда Иркутск, точно, раем покажется.

Сергей. Я казенный человек. Мне куда прикажут, туда еду. Кстати, хочу сказать вам забавную историю. Мы с капитаном Невельским зашли к одной его знакомой – Елизавете Ивановне. А там встретили Иннокентия.

Фрося (с улыбкой). Часы ремонтирует.

Петр Данилович. Он в этом деле мастер.

Сергей. И еще там вождь был. Тырынтын.

Фрося. Можно я скажу?

Сергей. Так и быть, уступаю.

Фрося. Вождь подарил Сергею стадо оленей!

Сергей. А к стаду еще и кухлянку.

Петр Данилович. И что он с ним будет делать?

Сергей (смеясь). Теперь я буду тоёном.

Петр Данилович. И сколько голов в стаде?

Сергей. А кто их считал? Несколько сот.

Петр Данилович. Он, случаем был не пьян?

Сергей. Да что вы! Вождь посчитал, что я сын Иннокентия. И сделал мне подарок.

Петр Данилович. Надо подумать, как ими распорядиться.

Сергей. Да никак. Я сделал вид, что принял, а там пусть себе гуляют по тайге. Мне они ни к чему.

Наталья Павлантьевна. Это сейчас ни к чему.

Петр Данилович. Места вокруг океана дикие. Посмотришь, с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – болота да мох.

Сергей. Петербург тоже на болоте был выстроен.

Петр Данилович. Владыко Иннокентий рассказывал, как у него в Петербурге за прописку пашпорта вымогали. А здесь все больше борзыми щенками.

Сергей. Это как?

Петр Данилович. Нравы здесь попроще. Понравишься – все тебе сделают за спасибо. Как, например, этот вождь. А не понравишься, будешь деньги давать – и не посмотрят. Здесь за вход берут рубль, а за выход – три.

Фрося. Папенька, да вы не пугайте Сергея Львовича. Будете стращать, я сама его поеду сопровождать.

Петр Данилович. Ты, милая, еще не знаешь, что такое гнус!

Фрося (подходя к трельяжу и поправляя прическу). Не знаю, и знать не хочу!

Сергей. Я вот уже месяц в дороге. Многие города проехал. Казань, Омск, Тобольск, Красноярск. Иркутск – лучший город за Уралом. Почти Европа. Люди одеты хорошо, добротно. Барышни ходят не в тех сапогах, которые носят барыни в Петербурге и которые похожи на конфеты бумажные. А в меховых. В ресторации кадриль танцуют. А Фрося, я хочу заметить, и в Москве была бы первой красавицей

Фрося (оглядываясь). Вы, Сергей Львович, меня в краску вгоняете.

Глаша (с балкона). Ой, звонят. Кто-то подъехал!

Наталья Павлантьевна. Петр Данилович, а почему ты без Анны?

Петр Данилович. Ой, матушка, забыл. (Поднимается по лестнице на второй этаж. Следом за ним спешит Глаша.)

(В прихожей появляется Мария. Фрося идет к ней навстречу.)

Фрося. Рада вас видеть в нашем доме. (Оборачивается к Самарскому.) Это Мария, француженка. Она путешествует.

Самарский. Мы знакомы.

Мария. Я уже не путешествую. Я теперь хочу уехать в Америку. Навсегда.

Фрося. Вот как?

Мария. Я была на исповеди у владыки Иннокентия. Я ведь его не знала и приняла тогда за часовщика.

Фрося. Батюшка знает толк в ремеслах. Папенька сказывал, что в Америке он на часовне собственноручно изготовил часы.

Мария. Он выслушал меня, постарался понять всю гибельность моей жизни. А ведь она, как и твоя, начиналась радостно. А потом меня отдали за нелюбимого.

Фрося. Ой, как я вас понимаю!

Мария (тише). Ну что, удалось тебе поговорить с папенькой?

Фрося. Нет. Я боюсь.

Мария. Я вот так же боялась. И теперь пожинаю плоды. А они все гнилые. Хочешь, я поговорю с твоим отцом? Поведаю свою историю.

Фрося. Я была у владыки.

Мария. И что?

Фрося. Он сказал, что все очень скоро разрешится.

Мария. Дай-то Бог! (Перекрестившись, выходит.)

Картина седьмая

Открывается дверь. В залу входят капитан Невельской. Рядом с ним управляющий Американской компании Лажкин с английским миссионером, чиновник особых поручений Свербеев с молодой княжной Зинаидой Трубецкой.

Невельской. Христос Воскресе!

Сергей Львович, Фрося и Наталья Павлантьевна (отвечают хором). Воистину Воскресе!

Наталья Павлантьевна. Проходите, гости дорогие. Рады вас видеть. Это такая честь для нас. (Гости оглядываются, Фрося подбегает к трельяжу и вновь начинает поправлять платье и прическу.)

Невельской. И для нас большая честь – посетить известный не только в Иркутске, но и во всей России дом Катышевцевых. Тут у Кузнецовых угостили меня омулем. Стражду в пламени сем – дайте воды!

Наталья Павлантьевна (громко). Глафира! Капитану Невельскому, которому подвластны пучины морские и воды пресные, графин со святой водой.

Невельской. Да мне любой.

Наталья Павлантьевна. Мы рады в день Святой Пасхи принимать у себя героев, которыми гордится вся Россия. Все разговоры в городе только о вас.

Невельской (с улыбкой). Мне приятно слышать это, но я привык говорить о вещах более прозаических.

Лажкин (с усмешкой). Например, о ценах на хлеб.

Наталья Павлантьевна. Кто же не слышал. В связи с войной и об этом говорят.

(На втором этаже появляется Петр Данилович, уже одетый в сюртук, на груди орден, на шее – Анна. Спускается по лестнице.)

Лажкин. Христос Воскресе, Петр Данилович!

Петр Данилович. Воистину Воскресе!

Лажкин. Давно к вам собирался. (Подходит и целуется с Катышевцевым.)

Петр Данилович. Здесь о хлебе вспомнили. Правильно, не хлебом единым…

Лажкин. Как говорится, праздник праздником, а дело – делом. Без хлеба и ноги протянешь. Это Христос мог семью хлебами весь народ накормить.

Петр Данилович. Да, подорожал нынче хлеб. Весна, надо ждать нового урожая. А если хлебов нет?

Лажкин. Я справлялся, у вас, говорят, есть. Да и не может не быть у Катышевцева!

Петр Данилович. Кое-что есть. Весь вопрос в цене. Здесь она одна, в Охотске – другая, а на Камчатке – третья. Я уже не говорю про Америку.

Лажкин. Я сегодня говорил с Кузнецовым.

Петр Данилович. И что, дешево дает?

Лажкин. Два рубля с гривной.

Петр Данилович. Однако. А наведывались у других?

Лажкин. Другой – это вы, Петр Данилович. Может, по-родственному и решим.

Петр Данилович (оглядывается на Фросю, бурчит). Но ты, братец мой, шельма! Тебе дочь моя нужна или ячмень по дешевке?

Лажкин. Не без того, Петрович, не без того.

Петр Данилович. А каковы нынче овсы?

Лажкин. У всех по-разному.

Петр Данилович. Да что мы посуху разговор разговариваем. Глафира! Принеси-ка нам графинчик. И закуску.

Глаша. Несу, уже несу! (Подает Невельскому поднос, на котором стоят хрустальный графин и стакан. Тот наливает в стакан, пьет и поперхается.)

Невельской (с потягом). Воистину, святая вода.

Петр Данилович (строго). Что, опять перепутала?

Глаша. Просили выпить.

Невельской. Да, да, все правильно. Я уже не горю, я полыхаю. Но много легче. Спасибо вам, сударыня.

Глаша. На здоровье.

Петр Данилович. Закусочку, и быстро!

(Глаша спешит на кухню. В окно кухни заглядывает нищий.)

Глаша. Да погоди ты, чумазый! Я сейчас приготовлю и подам.

Нищий (извиняющимся голосом). Не мне, моим господам-товарищам. (Гладит себя по животу.)

Глаша. Сегодня Пасха. Ты хоть помолился? (Подает ему сверток с едой.)

Нищий. Христос Воскрес!

Глаша. Воистину Воскресе!

(Нищий берет сверток, крестится и исчезает за окном.

Петр Данилович с фужером подходит к Невельскому. Чокаются и выпивают.)

Петр Данилович (после паузы). Геннадий Иванович, а что там, на морях-океанах, нынче пьют?

Невельской. То же, что и раньше.

Петр Данилович. Ну, а что англичане?

Невельской. Те пьют – боже упаси. Хуже нашего брата.

Лажкин. Пьют, но ума не пропивают. Не то что наш брат. Прошу познакомиться. Мой друг из Англии Гарри. Миссионер.

(Все раскланиваются.)

Невельской. Так если бы хоть качественный спирт поставляли. А то везете всякую дрянь.

Лажкин. Что производят на винокуренных заводах, ту и поставляем.

Невельской. Тогда лучше совсем не поставлять.

Лажкин. До нас донесся слух, что вы самовольно сделали опись устья Амура. Канцлер Нессельроде рассержены. Я только что из столицы, меня спрашивали, кто дал разрешение?

Невельской. Позиция Компании понятна.

Лажкин. Мы против еще одной войны. На этот раз с Китаем. Россия может потерять не только Америку, но и Камчатку.

Наталья Павлантьевна. Упаси господь! Воевать с Китаем. Да их, как мурашей!

Петр Данилович. Николай Францевич, ты прав. Если начнется стрельба, то торговля через Кяхту накроется. Мы понесем миллионные убытки.

Лажкин. Вы, капитан, прежде чем пускаться в авантюры, купцов бы послушали, народ.

Наталья Павлантьевна. Тогда хорошего чаю не попьем и шелка не поносим.

Невельской. Китайцев на Амуре нет.

Лажкин. Китайцы есть везде!

Наталья Павлантьевна. Николай Францевич!

Лажкин. Матушка, я весь внимание.

Наталья Павлантьевна. Я вот что хотела сказать. (Смотрит на мужа). Петр Данилович, ну чего молчишь?

Петр Данилович. Николай Францевич, мы здесь помозговали. (Крутит головой, оглядывается на Фросю. Наталья Павлантьевна тыкает его под бок. Петр Данилович ужимает голову в плечи.)

Наталья Павлантьевна (сладким голосом). Дорогой Николай Францевич. Фрося еще молода. Давайте подождем до осени. А сейчас сами видите, время, какое. Война, неспокойно.

Лажкин. Так я же на войну не собираюсь. Иль вы решили на ходу соскочить?

Петр Данилович. Николай Францевич! Ты же меня знаешь. Да я сам за тебя готов был идти.

Наталья Павлантьевна. Петя! Ты чего мелешь? (Поворачивается к Лажкину.) Немного перебрал. Да еще прихворнул.

Петр Данилович (начинает откашливаться, затем как бы оправдываясь). Ну, это я образно. Фрося, у нее сквозняк в голове. Еще не созрела. Давай, Николай Францевич, повременим.

Наталья Павлантьевна. Да, да, подождем.

Лажкин (с сердцем). Это, видимо у вас сквозняк. (Вертит около виска пальцем.) Да вы меня за кого принимаете? Прежде чем такое говорить, думать надо!

Петр Данилович (вскрикивает). Что за тон! И это со мной, почетным гражданином города! Вот тебе пшеница! Вот тебе овес! (Показывает кукиш.) Пусть сгниет, но и пуда не продам.

Лажкин (обиженным голосом). Уважаемые. Я сделал вам дельное предложение. Не я, а вы пошли на попятную.

Наталья Павлантьевна. Николай Францевич, вы уж нас извините. Породниться с вами – это большая честь. Петр Данилович сегодня взволнован. Вот и вырвалось.

Лажкин (бурчит про себя). Да я неслепой, вижу, как вокруг неё этот морячок вьется. Точно говорят, провинция – это не место проживания. Это состояние. Овес не мне нужен. Его ждут в Америке.

Петр Данилович. Ничего, подождут-с!

Лажкин. Тебя бы туда, чтобы ты погрыз гнилые коренья.

Петр Данилович. А что, ты думаешь, не грыз? Нашел, чем напугать!

Наталья Павлантьевна. Господа, господа, успокойтесь. Нельзя в такой день ссориться. Грех.

(В залу вбегает Глаша.)

Глаша (выпучив глаза, громко говорит). К нам владыко Иннокентий!

Лажкин (на ухо Катышевцеву). Я намедни был у него. Просил благословения. Он согласен.

Петр Данилович (удивленно). Вот это фортель!

Картина восьмая

Открывается дверь, входит Иннокентий. За ним следует вождь Тырынтын. Петр Данилович и Наталья Павлантьевна спешат к владыке.

Иннокентий. Христос Воскресе!

Все хором отвечают. Воистину Воскресе! (И так троекратно.)

Иннокентий. Мир сему дому и гостям, и всем боголюбивым христианам. Сегодня на Святой Руси праздник. Порадуемся и мы вместе со всеми. Ибо наше благополучие и блаженство находится только в Боге.

(Петр Данилович и Наталья Павлантьевна припадают к руке владыки. Следом преподают к руке Фрося, Сергей и другие гости. Петр Данилович берет владыку под руку и ведет вдоль стены, показывая и рассказывая о доме. Возле лежащих на столе часов владыко задерживается, берет их в руки, рассматривает.)

Петр Данилович. Вот, владыко, часы дорогие, притом жалованные, остановились другую неделю, а поправить здесь некому.

Иннокентий (крутит завод, улыбается). Петр Данилович! Сами знайте и другим скажите, что незаведенные часы никогда не ходят.

Петр Данилович. Слушаюсь-с, владыко!

Иннокентий. Тут не слушаться, тут знать надо. Петр Данилович, небось слышали, большое дело затевается. Сплав по Амуру. (Оборачивается). Верно, я говорю, Геннадий Иванович?

Невельской. Для сплава нужны припасы, хлеб. Кроме того, хлеб нужен и для Камчатки, и для наших американских колоний. На Аян не дорога, а тропа. Много не завезешь. Лошади по уши проваливаются. Сплавленный по Амуру хлеб будет на Камчатке дешевле более чем в три раза.

Лажкин. А я говорю, Амур – пустая и опасная затея! Мы предлагаем иркутским купцам, которые будут вкладывать капиталы в Камчатку и Америку, дополнительные преференции.

Петр Данилович. Николай Францевич, а что вы раньше нас зажимали.

Лажкин. Вас зажмешь! Вот скажи, где ты свой капитал нажил? Занимаясь зверовым промыслом на Командорах и Алеутах. При протекции Компании.

Петр Данилович. Амурские края богаты рыбой. Там можно овощи и хлеб выращивать. И прииски новые открывать. Недаром англичане, да и американцы, вовсю на них зарятся.

Невельской (глядя на миссионера). Для наших друзей везде и все плохо лежит.

Лажкин. Нам на Амуре делать нечего.

Петр Данилович. Вам, может, и нечего, а мы уже давно присматриваемся.

(Миссионер подходит к Иннокентию.)

Миссионер. Сэр, я вас уже встречал. Помните Калифорнию? Орден иезуитов? Вы тогда им орган привезли.

Иннокентий. И что же вы там делали?

Миссионер. Хочу сделать вам приятное. Я приехал специально, чтобы посмотреть на вас. Молва о ваших делах уже давно гуляет по Америке.

Иннокентий (с улыбкой). Гуляет? Значит, когда проспится, то прослезится.

Миссионер. Не понял вашей шутки.

Иннокентий. У нас, у русских, про гуляк говорят – ели, пили, веселились, а наутро – прослезились.

Миссионер. Мне было интересно посмотреть на знаменитого русского, о котором знала все Западное побережье Америки. Монахи были в восторге от вашего подарка. И от вашей духовной музыки.

Иннокентий (усмехнувшись). А что же вы здесь делаете?

Миссионер. Я миссионер. Я даже специально выучил русский, чтобы лучше понимать, чем вы берете туземцев.

Иннокентий. Наша миссия – идти со словом Божьим, а не с пушками и ружьями.

Миссионер. Пушки и ружья – в определенной ситуации тоже аргумент. Генерал Паскевич ходил в Венгрию не с крестом. Мы тоже используем разные возможности. Над Британской империей никогда не заходит солнце. Что хорошо для Британии, то хорошо и для Бога.

Глаша (вбегая). К нам сам Николай Николаевич Муравьев пожаловали!

Картина девятая

В залу входит Муравьев с женой.

Муравьев. Христос Воскресе!

Все хором отвечают. Воистину Воскресе!

(Муравьев быстрым шагом подходит к владыке и припадает к руке.)

Петр Данилович (тихо шепчет Наталье Павлантьевне). Вот маменька бы порадовалась! Европа, Азия и Америки, все ко мне, все в мой дом. (Муравьев подходит к Фросе и Сергею.)

Муравьев. Ты, я посмотрю, господин офицер, уже и нашу красавицу здесь присмотрел? Одобряю, одобряю!

(Сергей смотрит на Фросю, затем на Катышевцева.)

Муравьев. Надеюсь, на свадьбу пригласишь?

Петр Данилович (вклинивается между ними). Николай Николаевич, позвольте, я вам дом свой покажу. А вот и моя половинка. (Берет Муравьева под руку и подводит к Наталье Павлантьевне. Уже все вместе идут по гостиной.)

Иннокентий (подходя к Сергею с Фросей). Что, голуби, притихли?

Фрося (тихо). Батюшка, я перемолвила с матушкой. Она обещала поспособствовать.

Иннокентий. Добрый знак.

Фрося. Но папенька непреклонен.

Иннокентий. Бывает. К вечеру дождик собирается, а утром солнышко.

Фрося. Я уж и так, батюшка, и эдак. А он еще пуще серчает.

Иннокентий. Кто быстро воспламеняется, тот быстро и остывает. (Смотрит на Сергея.) Значит, приглянулась тебе наша сибирская дева?

Сергей. Пуще жизни.

Иннокентий (улыбнувшись). По-якутски это будет звучать так: «Мин эйигин таптыыбын кисс учугей».

Фрося. Кыысс учугей. Как это замечательно! А как будет дочь моя.

Иннокентий. Мин кыыгыым. (Поворачивается к Сергею.) Уруй айхал! Честь и Слава победителю турок.

Петр Данилович (с улыбкой хлебосольного хозяина, громко). Ваше высокоблагородие и ваше преосвященство! Дамы и господа! «Отче наш» начинается с просьбы о хлебе насущном. Трудно хвалить Господа и любить ближнего на пустой желудок. Прошу к столу, гости дорогие.

Идут в столовую. Петр Данилович семенит рядом с четой Муравьевых. Усаживаются за стол.

Иннокентий (громко). Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав! (Делает паузу.) Христос Воскресе!

Все хором отвечают. Воистину Воскресе!

Муравьев. Давайте выпьем за царя нашего – батюшку. За победу русского оружия.

Невельской. И за Амур.

Петр Данилович. Я смолоду пил только сивуху.

Муравьева. Это такой коньяк. Да?

Муравьев. Своего разлива. От него разит за версту

Иннокентий. С праздностью тесно связана страсть пьянства, которая причиняет большой вред телу и душе.

Наталья Павлантьевна. Трудно малому без родителя, а взрослому без Бога.

Иннокентий. Пьяница всегда и всем в тягость. И кто страдает? Прежде всего – женщины.

Наталья Павлантьевна. Владыко, вы правильно говорите. Много ли достается радостей на долю женщин? Кажется, они счастливы и блаженны только до первого ребенка; а там – почти беспрерывные хлопоты, заботы, печали, и скорби. А если еще пьющий муж.

Иннокентий. Ребенок не сосуд, который надо заполнять, а светильник, который надо зажечь.

Муравьева. Смотрю я на вас, Фрося, и радуюсь. Вся сегодня светитесь. Уж не влюбились ли вы?

Фрося. Да, да, я влюблена! И сегодня, сейчас мне хочется обнять весь белый свет. И вас вместе с ним.

Муравьева. Я вас хорошо понимаю.

Фрося. Любить – значит не принадлежать себе, перестать жить для себя, перейти в существование другого, сосредоточить на одном предмете все человеческие чувства – надежду, страх, горесть, наслаждение; любить – значит жить в бесконечном ожидании.

Муравьева. Это очень хорошо! Очень возвышенно, поэтично. Мне нравится, как вы все это описываете. Фрося, продолжайте.

Фрося. Жить, мыслить только для его счастия, находить величие в унижении, наслаждение в грусти и грусть в наслаждении, предаваться всевозможным противоположностям, кроме любви и ненависти. Любить – значит жить в идеальном мире. В этом мире небо кажется чище, природа роскошнее; разделять жизнь и время на два разделения – присутствие и отсутствие, на два времени года – весну и зиму, первому соответствует весна, второму – зима.

Муравьева. Но это так тяжело – любить.

Фрося. А быть любимой. Это такое счастье!

(Подходит Петр Данилович. Слушает Фросю.)

Петр Данилович. Любовь хороша. А если в кармане ни гроша?

Фрося. Деньги не главное.

Петр Данилович. Хотел бы я увидеть голодных, но влюбленных. И птичка на голодный желудок не поёт.

Иннокентий (раздумчиво). Бог есть Любовь. Она долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносит, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. И преодолевает все. Это молодость. Зачем с высоты своего возраста становиться ей поперек?

Петр Данилович. Я хочу своей доченьке счастия.

Иннокентий. Да покажите мне того, кто бы этого не желал.

Петр Данилович (осторожно). Владыко, мне сказали, что у вас намедни был Николай Францевич?

Иннокентий. Был. И что?

Петр Данилович. Да я про наши с ним дела. Про зерно.

Иннокентий. Торговых дел я не касаюсь.

Петр Данилович (раздумчиво). Да и я так же мыслю.

(Пауза.)

Муравьев. Мои родители говорили: первую половину дороги путник думает о том, что позади, а вторую о том, что впереди. А у нас здесь расстояния. Месяцами в дороге.

Иннокентий. Годами, ваше превосходительство. Повозку, в которой я ехал из Якутска, очень можно назвать гробом. Только вместо холста или миткаля внутри она была обита медвежиной. Но находятся люди, которым нравятся наши расстояния.

Сергей. Как сказал Николай Васильевич Гоголь, в России две проблемы: дороги и дураки.

Муравьев. Ну, думаю, дураков здесь нет. А дороги построим и, которые есть, поправим. Давайте попросим нашего гостя рассказать о Синопском деле. Все наслышаны, хотят знать подробности. Турок – враг упорный и коварный. В ту кавказскую кампанию я на своем горбу почувствовал, что значит стоять под пулями.

Невельской. Слава Николаю Николаевичу! Слава русскому оружию! Ура! Ура! Ура!

(Все встают и громко кричат «ура!». Затем садятся и смотрят в сторону Сергея Львовича. Сергей, немного смущенный таким к себе вниманием, встает.)

Муравьев. Можете сидеть. Я вам разрешаю.

Сергей. Не могу-с! При столь высоком собрании. Так вот. Из Севастополя мы вышли еще задолго до начала боевых действий. Через несколько дней мы обнаружили турецкий флот в Синопской бухте и блокировали его. В начале ноября к нам из Севастополя подошла эскадра под командованием Новосильского. И тогда Павел Николаевич решил атаковать. У турок кроме кораблей были еще береговые батареи. Но наши комендоры стреляли превосходно.

Невельской. Как жаль, что я не участвовал в этом деле! Даже простым матросом.

Муравьев. У каждого в жизни свое дело. В прошлую кавказскую войну я был ранен. И до сих пор горжусь этим. Но слушаем нашего героя.

Сергей. Через пару часов было все кончено. Виктория полная. Главный английский советник Адольф Слейд бежал в Стамбул.

Муравьев. Молодец Павел Степанович! Действовал, как Ушаков при Килькирии.

Невельской. Думаю, что они и Камчатку не оставят в покое.

Лажкин. Уже задерживают корабли Компании.

Сергей. Вот поэтому я и спешу туда.

Муравьев. С нами Бог! Вот что, господа! Я назначаю Сергея Львовича своим представителем на Камчатке.

(Все женщины хором.) Ура, ура! Генерал-губернатору!

Наталья Павлантьевна (шепотом мужу). Я тебе говорила!

Муравьев. С нами Бог!

Петр Данилович. С нами царь-батюшка и Вера наша православная. И наш мудрейший генерал-губернатор Николай Николаевич! Но есть у нас слабое место. У себя в доме западников расплодили. Тех, кто бы желал России поражения.

Иннокентий. Самый страшный для нас противник – это мы сами. Столичные раскольники желали бы, чтобы поле наше там, в Америке, было засеяно протестантизмом.

Петр Данилович. У нас и в столице немцев полно.

Иннокентий. Американская компания наша, управляемая ныне почти одними лютеранами и в коей главный деятель – финляндец, ныне присылает на службу в Америку и в другие места ставят исключительно финляндцев и немцев…

Лажкин. Я не вижу в том ничего плохого. Кто достоин, того и посылаем.

Муравьев. Дорогой Николай Францевич! Если бы они еще соблюдали интересы России.

Лажкин. Вот допустим я католик. И что из того?

Петр Данилович. Так ты католик!

Лажкин. Я к примеру. Что, мы еще должны анализ крови делать? Нессельроде – лютеранин. Но государь ему доверяет.

Муравьев. Думаю, что государь понимает всю пагубность такой политики. Поэтому он и назначил владыку Иннокентия на столь отдаленную и значимую для России епархию. Ваше преосвященство. Могли бы вы нам поведать, как проходила ваша аудиенция у императора?

Иннокентий. Государь-император поблагодарил меня за службу и спросил, где я получил образование? «В Иркутске», – ответил я. «Как принимают веру нашу тамошние жители?» – спросил он. Я ответил, что только там и узнал, что есть духовные утешения. «Я хочу сделать вас Камчатским архиереем», – подумав, сказал он. «Я весь в повелениях вашего величества, – ответил я. – Всею душою рад и готов, и желаю служить там, пока могу, даже умереть там, ибо Господня земля…»

Муравьев (оживленно). В Европе, да и самой России, не представляют, что такое Сибирь.

Петр Данилович. Медведи по улицам ходят. И я – один из них.

Муравьев. Семейства, которые были посланы в Сибирь на поселение в зачет рекрута, конечно, оставляя свою родину, плакали и были оплакиваемы; но эти слезы уже давно иссякли; в пустынях Сибири процветают селения и города. А будущее будет вот за ними. (Муравье показывает рукой на Сергея и Фросю.) Вот они, их дети встанут крепко на этих землях.

Невельской. Ваше превосходительство, надо занимать Амур. Дабы кто-то из европейцев не предупредил нас.

Муравьев. Меня, Геннадий Иванович, уговаривать не надо.

Иннокентий. России на Восточном море нужен флот.

Муравьев (шутливо). И командовать флотом я бы назначил вас, ваше преосвященство.

Иннокентий. Благодарю за столь высокую оценку моих скромных возможностей. Богу – Богово. Мне и своих забот хватает.

Муравьев. Ваше преосвященство! Позвольте мне, в такой день посоветоваться с вами.

Иннокентий (с улыбкой). Я весь внимание.

Муравьев. В Петербурге сложилась партия, которая считает, что не время занимать Амур. Они утверждают, что все мы европейцы и в Азии нам делать нечего.

Лажкин. Мы уже в Азии. Зачем нам Китай. У нас есть Америка. Её бы удержать. Казна и так пуста. Амур заберет последнее.

Невельской. Ваше преосвященство, Крузенштерн исследовал острова на Тихом океане, на которых теперь прекрасно расположились европейцы. Боюсь, что такое же произойдет с Амуром.

Иннокентий. Успех всякого доброго дела зависит от Бога.

Муравьев. Но мы сами в большом раздумье.

Невельской. Сибирью будет владеть тот, у кого в руках левый берег и устье Амура. Мы там построим церкви, дороги, откроем прииски и порты. Туда потянутся люди со всей России.

Лажкин. А если война. Еще одна. Но уже с Китаем?

Невельской. Смелым Бог владеет! Амур пока что не занят. Китайцев там нет.

Лажкин. Остудись. Что тебе лавры Нахимова покоя не дают? Еще успеешь навоеваться.

Муравьев. Владыко, а что думаете вы?

Иннокентий (раздумчиво). Скажу только, что присоединение Амурского края есть благо и счастие для самих соседей наших, ибо рано или поздно они чрез нас просветятся светом Христовым, а этого какое благо может быть выше и прочнее?

Лажкин. Да не с крестом мы туда идем!

Иннокентий. Идем со словом Божьим. (Делает паузу, поворачивается к Муравьеву.) Иди, граф, на Амур, иди! Господь благословляет и споспешествует всякому доброму начинанию.

Лажкин. Владыко, на что вы благословляете?

Иннокентий. На доброе дело, Николай Францевич, на доброе.

Муравьев. При встрече мне государь-император дал добро на сплав по Амуру. Но сказал: «Сплавляйся, но чтоб при этом не пахло порохом». Я еще сомневался, но сегодня, получив ваше благословение, решился.

Иннокентий. Бог вам в помощь.

Лажкин. Все слышали, я был против.

Муравьев. Еще одно слово – и я вас отправлю в Нерчинск.

Лашкин. Лажкины еще никогда не были на рудниках. Вот Муравьевы были!

Муравьев. Успокойтесь, милейший. Как говорится, от тюрьмы и от сумы… И зря не тревожьтесь. Вашему благодетелю донесут, все как есть. Но мы уже не повернем назад. И города будем строить по Амуру. И главный из них назовем… Что вы, владыко, думаете по этому поводу?

Иннокентий. Назовем его Благовещенском. Благая весть.

Муравьев. Ой, как хорошо! Превосходно! Назовем в память о церкви, где вы, ваше преосвященство, начинали служить.

Иннокентий. Благодарю вас, ваше превосходительство.

Петр Данилович. Ваше высокопревосходительство. Лежал я сегодня и думал. Болит душа за дела наши. Уснуть не могу. Качают наше золото, берут меха, все тянут отсюда. А сибиряки – в темноте, отсталые. Подсчитать если, сколько одна Компания выкачивает отсюда богатств!

Лажкин (возмущенно). Компания не только качает, но и вкладывает. На освоение территорий, закупку и постройку новых судов, на обеспечение приходов, на обучение туземцев грамоте.

Петр Данилович. Могли бы давать и больше.

Лажкин. Вы бы, Петр Данилович, не заглядывали в чужие карманы, а поскребли бы в своих…

Иннокентий (примирительно). Торговля, купечество здесь, как кровь в жилах, помогает распространению населения.

Муравьев. Для Сибири купечество – огромная сила. Мы еще думаем, а они уже знают, куда идти и во что вкладывать свои капиталы. Думаю, что Сибирь прирастет и наберет невиданную силу посредством присоединения Амура. И не военные там будут в заглавных ролях, а иркутское купечество: Трапезниковы, Катышевцевы, Кузнецовы, Баснины.

Петр Данилович. Мы точно живота не пожалеем. Я уже прикидывал, как и чем мы можем послужить Отечеству нашему.

Лажкин (усмехнувшись). Ой-ой-ой! Держите меня! Мы еще на Амуре не стали, а уже в уме проценты. Во что обойдется эта авантюра, а то, что это авантюра, я не сомневаюсь.

Муравьев (грозно). Николай Францевич, ты что – меня считаешь авантюристом?

Лажкин. Вы, Николай Николаевич, извините, мягко стелите. Скажу прямо, канцлер Нессельроде против движения на Амур.

Муравьев (хмуро). Нессельроде – это еще не вся Россия.

Лажкин. Что такое Россия? Это даже не мы, вот все здесь стоящие. Россия – это миллионы голодных ртов. И все они хотят пить и есть.

Муравьев. Поэтому России нужен Амур с богатой землей, теплыми незамерзающими бухтами и прямой дорогой к восточным морям.

Иннокентий. Туда нужно побольше хороших товаров завозить.

Петр Данилович. Вот мы и завозим.

Свербеев. Дай вам волю, вы бы все вином залили.

Петр Данилович. Кузнецов зальет, я его знаю. А у меня руки чистые.

Свербеев. А кто в Троицке винокуренный завод открыл?

Петр Данилович. Все винокурню держат.

Сергей. Надо народ просвещать. Тогда он не будет подвержен пьянству.

Иннокентий (вздохнув). Лучшее просвещение – дело. Якуты и алеуты – хорошие скорняки, слуги и ремесленники. Но особенно способны к плотницкой и столярной работе. Дайте им образец, и они сделают совершенно такую же вещь.

Свербеев. Приехав в Америку, вы начали учить туземцев плотницкому и столярному делу.

Иннокентий. И в кузне они работали. Хорошо работали. А какой потом храм отстроили! Сами научились делу, детей своих научили. Чем больше я знакомлюсь с дикими, тем более люблю и тем более убеждаюсь, что мы с нашим просвещением далеко отклонились от пути к совершенству, почти не замечая того; ибо многие так называемые дикие гораздо лучше многих так называемых просвещенных в нравственном отношении.

Невельской. Туда не водку надо вести, а просо, рис, леденец и мануфактуру. А ячмень мы там сами начнем выращивать.

Петр Данилович. Никак ты, Геннадий Иванович, хочешь записаться в гильдию и открыть лавку на Кяхте?

Муравьев. Да нет, он все для Амура!

Невельской. Нужны деньги, и немалые.

Муравьев. Если расшевелить Трапезниковых, Басниных, Кондинских, верфи бы свои завели, флот. Будут порты, корабли, так поплывем повсюду. Но сначала надо плыть по Амуру.

Иннокентий. Я бы сам, ваше превосходительство, стал за руль и повел корабль. Мне уже приходилось и на байдарке ходить и с Божьей помощью компанейским судном управлять. Если надо, я могу быть механиком, простым матросом. Лишь бы быть полезным в этом деле.

Муравьев. Владыко, всей России известно ваши месячные скитания на корабле. Когда вы взяли команду над кораблем и спасли людей. Расскажите, как это вышло?

Иннокентий. Господь нам помог.

Муравьев. Первый амурский пароход назовем именем кого-либо из почетных граждан Иркутска. Тот, кто первым даст деньги.

Петр Данилович. А когда встанешь на Амуре?

Муравьев. Это не только от меня зависит.

Петр Данилович. А сколько стоит пароход?

Муравьев. Надо переоборудовать Шилкинскую верфь, машины заказать на Петровский завод. Не стоять же нам с протянутой рукой перед англичанами.

Петр Данилович. А что Кузнецов?

Невельской. Говорит, что уже дал миллион на больницу, еще на приют. Обещал.

Лажкин. Ефим – бандит. Одной рукой дает, двумя берет.

Петр Данилович. Это точно. Я тоже дал на постройку театра. И Вознесенской церкви, где я состою старостой, жертвую.

Лажкин. Пришло время душу спасать, вот и жертвуешь.

Петр Данилович. Да замолчишь ты в конце концов, козел столичный?!

Лажкин. Это ты кого, меня козлом? Да если б ты был дворянином, то я бы тебя на дуэль.

(К Лажкину быстро подходит Сергей.)

Сергей. Я готов встать на место Петра Даниловича.

Лажкин. Господин офицер, не лезьте не в свое дело!

Сергей. Нет, это мое дело!

Лажкин. Ваше дело, господин офицер, за государя-императора умирать, а не на дуэлях драться.

(К спорящим подбегают женщины.)

Муравьева. Господа, господа, вы это что в такой-то день! Ведь праздник! А ну, помиритесь и протяните друг другу руки.

Иннокентий. Если вы этого не сделаете, то я на вас наложу епитимию.

Лажкин. Пусть он извинится.

Петр Данилович. Извиняюсь, погорячился. Прости, Николай Францевич, меня, грешного.

Лажкин (с неохотой). И ты меня прости, Петр Данилович. Если бы не владыко, то…

(В дверях появляется печник. Все замолкают и смотрят на него.)

Печник. Барыня, я седня шел и Глафиру встретил. Спрашиваю: как там барин, веселый или смурной. Она ответила: болеет. Ну, я тогда и решил, что тяга у вашей печи плохая. Зашел справиться.

Наталья Павлантьевна. Я не понимаю, о чем это он. И кто его сюда пустил?

Глаша. Так это же наш печник. Он нам печь делал. (Печнику.) Хорошая тяга, хорошая, тянет, ну просто не нарадуешься.

Наталья Павлантьевна. И что, нужно именно сегодня? Дай ему (сует монету) за хлопоты.

Печник. Барыня, я человек небедный. Мне главное, чтоб тяга была. И чтоб от моей работы людям радость. (Поворачивается к Иннокентию.) Вы меня, владыко, когда-то этому научили. Благодарен вам на всю жизнь. (Кланяется, затем достает из кармана бумажки.) Вот за неделю заработал. Хочу пожертвовать на храм.

Муравьева. Ах, какая прелесть!

Петр Данилович. А теперь слушайте слово Катышевцева! Два пуда золота даю для начала. А еще, владыко, даю на обустройство церквей на Амуре. И на ремонт храма. Где я службу у вас стоял. И еще на обустройство храма Казанской Божьей Матери, что в Аяне. Мы на Охотском море в шторм попали. Думал, конец. Но произошло чудо. Когда приплыли в Аян, я пошел в церковь и там дал слово пожертвовать на храм.

Муравьев. Вот это русская душа!

Иннокентий (улыбнувшись). Длинная у тебя память, Петр Данилович.

Петр Данилович. Да все было недосуг, владыко.

Печник. Извиняйте, господа хорошие.

Иннокентий (провожая печника к двери). Хорошо, что помнишь хорошее. Да хранит тебя Господь. Твоя лепта угодна Богу. Потому как не от жиру, а от души.

Муравьев (подходя к Катышевцеву). По рукам, Петр Данилович?

Петр Данилович. По рукам!

Лажкин. Петр Данилович, а как с хлебом? Продашь или к Кузнецову идти?

Петр Данилович. Ты меня, Николай Францевич, достал.

Иннокентий. Без Амура и хлеба нам не удержать колоний. Англичане или американцы скупят их. Выручай, Петр Данилович.

Петр Данилович (Лажкину.) Продам, продам! Но скидок не будет.

Лажкин. Уж кто бы сомневался.

Невельской. А нельзя ли достать мне где-нибудь карты Амура.

(Петр Данилович подходит к боковому столу, там, где рядом с глобусом лежат карты.)

Петр Данилович. Бери, Геннадий Иванович, бери. Специально приготовил. Можешь все забрать. У меня даже китайская карта есть. А вот эту карту я вам, владыко, хочу подарить. Вашу епархию и на карте одним глазом не окинешь. Вся Европа в нее десять раз могла бы вместиться. А это глобус. Заграничный. Вместе с доставкой пятьдесят тыщ за него отдал. Кузнецов, когда узнал, чуть не лопнул от зависти.

Иннокентий (смеясь). Петр Данилович, зависть не менее зловредна, чем гордость, от которой она и рождается.

Петр Данилович. Виноват, владыко! Каюсь. Господи, прости мя грешного! Борюсь я с собой. И когда как. То она меня, то я ее.

Иннокентий. От помыслов никто не бывает свободен, всякого человека они влекут к чему-то дурному, но от нас в полной мере зависит не соглашаться с ним и не вступать в беседу, и тогда они постепенно начнут удаляться.

Не говори, что нет спасенья,

Что ты в печали изнемог:

Чем ночь темней, тем ярче звезды,

Чем глубже скорбь, тем ближе Бог.

Петр Данилович. Я с самого утра, владыко, скорбел. Хотя праздник, Пасха. Грешный, думал, совсем меня забыли. Хотелось к руке припасть, попросить благословения и умереть.

Иннокентий. Да полно вам, Петр Данилович! Вы еще в самой силе. А туда не торопитесь. Всех Он нас призовет, но каждого в свое время.

Петр Данилович. Владыко, я – великий грешник.

Иннокентий. Так уж и великий?

Петр Данилович. По молодости чего только не было.

Иннокентий. Все мы грешны.

Петр Данилович. Истинно так, владыко! Сейчас вижу вас – и слезы радости так и льются. Счастье-то какое! В любом деле надо иметь кормчего. Такого, как Николай Николаевич. Иркутску, всему нашему краю повезло, что у нас такой губернатор. Мне немало чего пришлось повидать. Владыко знает. В бурю на лодке, как бы искусен гребец ни был, с ним можно погибнуть, а с таким кормчим, как вы, ваше превосходительство, – никогда.

Муравьев. Да полно вам. Мы все здесь служим Вере Православной, Царю и Отечеству. Вот отгоним басурманов и встанем на Амуре.

Иннокентий. Раньше людей легко было вести: сначала на всякое дело придут, возьмут благословение, а потом уже делают, а теперь сами все делают, а потом благословение просят.

Муравьева. Батюшка, расскажите об Америке. Поют ли там песни? На каких инструментах играют?

Иннокентий. Народ – везде народ. Если вы спрашиваете об алеутах. То и они поют. Каждый свое. И калоши и алеуты и русские.

Муравьева. И что они поют? На чем играют?

Иннокентий. Был я в Калифорнии. Иезуиты заказали орган. Один вал я сделал с духовной музыкой, другой с народными песнями. (Подходит к фисгармонии. Одной рукой наигрывает духовную спокойную мелодию.) Завел им духовные, но особого удовольствия они не высказали. Тогда я завел «камаринскую». (Наигрывает «камаринскую».) Они тут же пустились в пляс.

Невельской. Я на Филиппинах видел своими глазами, как местные жители побивали камнями белого человека. Им оказался миссионер.

Иннокентий. Люди не любят, когда им что-то навязывают. Доброта – главнейшее качество, особливо для того, кто готовится быть наставником других.

Петр Данилович. Владыко, будьте любезны, сыграйте. А моя дочь Фрося исполнит песню.

Иннокентий. Пусть это сделает тот, кто хорошо это умеет. А я послушаю.

Фрося. Нет, нет, владыко, сыграйте. У вас это хорошо получается. Я буду просто счастлива.

(Иннокентий подыгрывает.)

Фрося (поёт). Ах ты, душечка, красна девица…

(После исполнения к владыке и Фросе подходит жена Муравьева.)

Муравьева. Шарман, шарман!

(Все хлопают.)

Наталья Павлантьевна. Мою бы Фросю да во Францию. Париж точно был бы у ее ног.

Муравьев (улыбнувшись, кивает на стоящих рядом Фросю и Сергея). Сегодня у ее ног – победитель турок.

Петр Данилович (беспомощно). Все, что я задумывал, все поломал.

Иннокентий. Если ты древо, то не возносись над ветвями.

Петр Данилович. Знаю, владыко. Побеги и ветви не разумеют, что не ты корень носишь, но корень тебя.

Иннокентий. Вольному – воля, спасенному – рай. Ветка сама отыщет свой путь в пространстве, прислонится к земле и даст свой корень.

Петр Данилович. Если б так.

Сергей (глядя на Фросю, напевает):

Когда б имел златые горы

И реки полные вина,

Все отдал бы за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

Не упрекай несправедливо,

Скажи всю правду ты отцу,

Тогда свободно и счастливо

С молитвой мы пойдем к венцу.

Фрося. Сердце мое готово выскочить из груди. Я боюсь.

Сергей. Милая Фросюшка! Смелость города берет. Мне отец Иннокентий так и сказал: «Идите – и все у вас получится».

Фрося. Так и сказал?

Сергей. Да, да, именно так и сказал. Суворов слова не просил, он его брал.

Фрося. Но я не Суворов.

Картина десятая

Стоят Муравьева и Фрося. К ним подходит Наталья Павлантьевна.

Наталья Павлантьевна. Но я слышала, что у твоего возлюбленного уже была женщина?

Муравьева. Сердце ищет друга. И не сразу находит. Такова природа не только мужчин, но и женщин.

Муравьева. Надо радоваться жизни, любить такой, какая она есть.

Наталья Павлантьевна. Мы – самоеды. Или все, или ничего.

Муравьева. Жизнь женщины похожа на цветок. Вот она распускается, ею любуются, хотят сорвать и иметь в своем букете. Но потом вырастают другие цветки. И уже вокруг них начинают кипеть страсти.

Фрося. За любимым я готова хоть на край света.

Муравьева. Мне раньше казалось, здесь холодные люди. Лед, зима, мороз. Но здесь щедрые и горячие мужчины. Они понимают музыку и любят красивых женщин. Россия – страна контрастов. Неграмотное население. Но многие говорят по-французски Холодные, почти безлюдные просторы. И рабское поклонение власти.

(К беседующим женщинам подходит Лажкин.)

Лажкин. В Париже или около Парижа грамотных, наверное, больше, чем в России. Но где больше разврата, возмущений, переворотов, беспокойств. И отчего?

Муравьева. Если бы я жила в Париже, я бы тоже возмущалась и ругала правительство. Но я живу в России и говорю: так угодно Богу.

Наталья Павлантьевна. Да ты совсем не француженка. Ты до мозга костей наша. За это мы все тебя любим и боготворим.

Муравьева. Вот доберется твоя дочь до Камчатки и не такое еще услышит. Все мысли, слова, дела у мужчин – все зиждется на песке. Сегодня бегут к одной цели, спешат, сбивают друг друга с ног, делают подлости, льстят, унижаются, строят козни, а завтра – и забыли о вчерашнем, и бегут за другим. Сегодня восхищаются одним, завтра ругают; сегодня горячи, нежны, завтра холодны… нет! Как посмотришь – страшна, противна жизнь!

Наталья Павлантьевна. И этим она хороша.

(К беседующим женщинам подходит Сергей, берет Фросю за руку.)

Фрося. Матушка, прости нас. Мы к тебе. Ой, я боюсь говорить. С чего начать? (Смотрит на Сергея.)

Наталья Павлантьевна. Говори, что там у вас.

Сергей. Наталья Павлантьевна, вопрос спешный. И не терпящий отлагательств. Вы знаете, через два дня я уезжаю на Камчатку и далее. Сколько мне отведено сроку быть там – неизвестно. Так вот. Я хочу взять Фросю с собой.

Наталья Павлантьевна. Как это – взять?

Сергей. Я прошу руки вашей дочери.

(Пауза.)

Наталья Павлантьевна. К чему такая спешка?

Фрося. Маменька, прости. И прошу твоего благословления.

Наталья Павлантьевна. А ты хоть согласна ехать неведомо куда?

Сергей. Она согласна.

Фрося. Но мы ни минуты не можем друг без друга.

Сергей. Поэтому я и решился на такой поступок.

Наталья Павлантьевна. Отец знает?

Фрося. Я боюсь ему говорить.

Сергей. Если вы согласны, то я подойду и попрошу у него благословления. Он только что обнимал меня и говорил, что я ему теперь как сын.

Фрося. Я бы хотела у владыки попросить.

Муравьева. Наталья Павлантьевна, ведь это замечательно! Мы присутствуем при важном событии. Молодой человек, герой войны, делает решительный шаг. В свое время я вот так же бросилась в омут и очутилась на краю земли. Все мои парижские знакомые были в шоке.

Наталья Павлантьевна. Я тоже в шоке.

Муравьева. Радоваться, голубушка, надо.

Наталья Павлантьевна. Ой, не знаю, не знаю!

Лажкин. Нет, вы посмотрите, какое коварство!

Муравьева. Николай Францевич, вы это о чем?

Лажкин. А ведь могла бы действительно блистать в Париже. Но она выбрала вшей на постоялых дворах и казармах.

Муравьева. Николай Францевич, да что с вами? На вас лица нет.

Лажкин. Да, действительно. Что-то мне сегодня нездоровится. Пожалуй, пойду. Вы передайте генералу-губернатору мои извинения. (Двигается к двери, где Глаша тут же подает ему пальто.)

(Петр Данилович подходит к Лажкину.)

Петр Данилович. Николай Францевич, ты что уходишь?

Лажкин. Спасибо за угощение. Буду помнить долго.

Петр Данилович. Николай Францевич, еще раз прости меня.

Лажкин. Петр Данилович, знаешь, что я тебе скажу? Обида прощается, но не забывается.

Петр Данилович. Кто старое помянет, тому глаз вон. Давай помиримся. А я уж в долгу не останусь.

Лажкин (поглядывая на Иннокентия, говорит с усмешкой). И любовь иногда способствует движению капиталов. Не возгордись, Петр Данилович. Птаха улетает, но неизвестно, где она сядет. На все воля Божья. (Уходит.)

Петр Данилович. Недаром говорят: тупо ковано, не наточишь, глупо рожено – не научишь.

(К Фросе и Сергею подходит Иннокентий.)

Иннокентий. Мне уже ведомо о вашем столь неожиданном для родителей решении. На моей памяти это второй случай. Несколько лет назад в Гижиге, направляясь на Аляску, чиновник некто Хотимский, уже сел в коляску. И тут его спросили, что он будет делать там без жены. Он вышел из коляски, зашел в дом, где ночевал. И сделал предложение хозяйской дочери. Пригласили священника, он их обвенчал, и они вдвоем тронулись в путь. Через несколько лет я встретил его в Анадыре. У него уже было четверо детей.

Сергей. Владыко, благослови нас.

Иннокентий (осеняет крестом молодых). Отче, прииде час: прослави Сына Твоего, да и Сын твой прославит Тя. Радуйтесь в надежде, будьте терпеливы в скорби, в молитве постоянны.

(Все вокруг начинают поздравлять молодых.)

Петр Данилович (Наталье Павлантьевне). Вот бы моя маменька сейчас посмотрела.

(И владыко и генерал-губернатор поздравляют Фросюшку.)

Наталья Павлантьевна. Это они меня поздравляют. И что бы ты без меня?

Петр Данилович. Каюсь, каюсь, матушка!

Картина одиннадцатая

Иннокентий приглашает всех выйти на улицу. Идут к церкви. На паперти сидят нищие. Чуть поодаль стоит шаманка с сыном. Завидев идущих, один из нищих, приподняв шапку, начинает кричать Муравьеву.

Нищий. Эй, генерал, отбомбись!.. А если денег нет, рядом садись!

(Петр Данилович достает свой кошелек.)

Нищий (весело). С таким-то кошелем, не то что к приказчику, к царю можно идти. Не побрезгует, во всякое время примет.

Другой нищий. А это кто такой? Неужто сам митрополит Московский к нам пожаловал? Гляди, паря, да его сам губернатор сопровождает! Чудны твои дела, Господи!

Нищий. Нет, к нам владыка отец Иннокентий пожаловал. Утром я его в Благовещенской видел, он там служил.

Другой нищий. Сейчас дождь пойдет!

Нищий. Никак наградят. Прямо из своей руки.

Другой нищий. Догонят, еще из казны добавят.

Нищий. Держи карман шире. Как бы зубы не повыбивали.

Другой нищий. При владыке побоятся.

(Иннокентий христосуется с каждым и одаривает деньгами. К нему подходит шаманка, припадает к руке. Иннокентий крестит ее, дает ей бумажку. Глядя на него, делает это губернатор Муравьев и все, кто был в доме Катышевцева. Петр Данилович сорит деньгами. Чуть в стороне на ступеньках стоят Яшка-тунгус и отец Данила.)

Иннокентий. Христос Воскресе!

Данила. Воистину Воскресе, владыко. Вы ли это?! Вот радость! Действительно сегодня Светлый день.

Иннокентий (чуть отстраняется и разглядывает Данилу.) С глазами у меня беда. Плохо видеть стал. Неужели Данила?

Данила. Я, я, батюшка!

Иннокентий. Сегодня мой келейник Яков слово за тебя держал.

Данила. Владыко. Я готов следовать, куда укажет ваша рука. Свет мал, а Россия велика. И над нею Господь наш милостивый.

(К Даниле подходит Петр Данилович с Натальей Павлантьевной.)

Петр Данилович (радостно). Кого я вижу, Данила! Рад тебя видеть.

(Из-за Данилы выходит нищий. Петр Данилович протягивает ему ассигнацию. Нищий берет и прячет ее в карман.)

Данила. Христос Воскресе, Петрович!

Петр Данилович. Воистину Воскресе!

(Целуются.)

Данила. Пусть в твоем доме, Данилович, будет всегда достаток, и чтоб гости любили бывать у тебя.

Петр Данилович. Ну а рюмку ты со мной, надеюсь, выпьешь?

Данила. Не откажусь.

Яшка-тунгус. А со мной?

Наталья Павлантьевна. Это что за туземец?

Данила. Это не туземец, это крещеный человек. Зовут его Яшка, Яков. Его от Енисея-батюшки до Лены-матушки все лесные люди знают. (Яшка-тунгус согласно кивает.) А сегодня он у владыки келейником служит.

(К Иннокентию подходит Муравьев со свитой.)

Данила. Кого я вижу! Николай Николаевич, ваше превосходительство. Вот не ожидал. Вы, должно быть меня не помните. А мы с вами еще с кавказской войны знакомы.

(Все окружают Данилу.)

Данила. Христос Воскресе, люди добрые!

Все хором отвечают. Воистину Воскресе! (Крестятся.)

Данила. Николай Николаевич, возможно, помнит, в кавказскую войну я в третьем гренадерском полку офицером служил.

Муравьев (возбужденно). Так это не вы ли, голубчик, дрались на дуэли с поручиком? Как там его – Шульцем, Шмульцем?

Данила. Шпульцем.

Муравьев. Был такой задира.

Данила. И память же у вас, ваше превосходительство! Я здесь всем говорю, что знал вас, но мне не верят.

Муравьев. Всегда рад видеть тебя, старого товарища.

Данила (с усмешкой). До Бога высоко, до царя далеко. После кавказской войны, где я служил под началом Николая Николаевича, меня в Сибирь сослали. Здесь Петр Данилович, дай бог тебе здоровья, к себе взял. И в Якутске я был, и в Охотске, и на Камчатке, и на Командорах. Потом аж до Америки добрался. Там мы зверя били. Потом обратно я поехал. Думал, приеду в Россию, заживу в своем доме счастливо и богато. А тут убили отца.

Трубецкая. Ах, какая беда, право!

Данила. Тогда не то что теперь: не открыли убийцу. Потом моя хозяйка умерла: ну бог с ней! Божья власть, а все горько. Потом сгорела изба, а в ней восьмилетняя дочь. Женился вдругорядь, прижил два сына; жена тоже умерла. С сгоревшей избой у меня пропало все имущество, да еще однажды украли у меня тысячу рублей, а другой раз тысячу шестьсот. А как наживал-то. Как копил! А потом от ветрянки сыновья померли.

Трубецкая. Страдания Иова!

Данила. А потом с легкой руки владыки священником стал. Нынче хожу с протянутой рукой.

Иннокентий. И что, Данила, собираешься делать дальше?

Данила (повернувшись к Иннокентию). Хочу, владыко, попросить вашего благословения уехать на Камчатку или Амур. Я к строю еще гож, белку стреляю, на медведя хожу. Думаю, сегодня, когда война, могу хоть с турком, хоть с англичанином. Мне не привыкать.

Иннокентий. Крест нести, Данила, гораздо тяжелее.

Данила. Я от креста не отказываюсь. Хочу быть полезным там, где тяжелее. Быть рядом с русским воинством.

Иннокентий. Есть у меня мысль попросить тебя служить в Аяне.

Данила. Там же, я помню, отец Петр служит.

Иннокентий. Служил. Сейчас его там нет.

Данила. Я, владыка, не привык выбирать. Поеду туда, где угодно будет Господу нашему. Я человек служивый. Мне говорят, я исполняю.

Яшка-тунгус. Отпусти и меня с ним, владыко. Яшка бьет белку в глаз.

Муравьев. Яков, а почему ты медаль не носишь?

Яшка-тунгус. Это какую медаль?

Муравьев. Пожалованную самим государем-императором. За то, что ты спас весь свой род. Оленей пригнал.

Яшка-тунгус. Так в этом нет ничего геройского. Если бы мне ее, как Даниле, за войну дали.

Петр Данилович. Глаша, а ну, налей нам по стакану. Хочу выпить с настоящими мужиками.

(Глаша разливает в расставленные на подносе хрустальные стаканы. Все выпивают и троекратно целуются. Слышится: «Христос Воскресе! Воистину Воскресе!»)

Данила. Не предполагал, что удосужусь принять чарку от самого Катышевцева.

Иннокентий. Крепко стоишь, Данила?

Данила. Владыка, умру, но не упаду и не посрамлю веру нашу Православную.

Лажкин (с усмешкой). Дрожи, Британия.

Иннокентий. Сейчас на Камчатке ты будешь нужнее. Но зелье брось. Скольких оно раньше времени на тот свет отправило.

Данила. Виноват, владыко! Грешен. Даю слово, сегодня принял последнюю. Я и сам от нее страдаю.

Петр Данилович. Отец Данила. Коль ты собрался на Камчатку, то мне такой человек в самый раз. Послужи, если можешь. Мысль у меня мелькнула. Дочь моя, Фрося, будь неладна, собралась на Камчатку. Ты там все и всех знаешь. Сопроводи. Все расходы беру на себя.

Данила. Чудны дела твои, Господи!

(К Катышевцеву решительным шагом подходит Глаша.)

Глаша. Петр Данилович, Наталья Павлантьевна! Вы как хотите, а я Фросюшку одну не отпущу. Поеду с ней.

Иннокентий (шутливо). Когда нас в Америку отправляли, то мы тянули жребий.

Глаша. Благослови нас, батюшка.

Иннокентий. Кто не испытал нужд, тот не может верить нуждающимся и тот худой хозяин, а худой хозяин – худой пастырь. Благословляю тебя, дочь моя. Храни себя в чистоте: не связывайся с теми, кто не охотник молиться Богу, как бы он ни был учен и умен.

Петр Данилович. Глафира! А кто меня по утрам одевать будет? И кофий в постель подавать?

Наталья Павлантьевна. Если не она, тогда я поеду. Надоел ты мне со своими капризами хуже горькой редьки!

Петр Данилович. А по мне хоть все езжайте.

Иннокентий. Ангела-хранителя, дети мои, вам в дорогу.

(Сергей, Фрося, Глаша, а вслед за ними Данила и Яшка-тунгус падают на колени. Иннокентий осеняет их крестным знамением. К Иннокентию подходят Мария с Муравьевой.)

Мария. Батюшка! Мне сказали, что в дорогу нужно попросить у вас разрешения.

Муравьева. Благословения.

Мария. Да, да, я прошу вашего благословения.

Иннокентий. Твердо решила?

Мария (твердо). Да, батюшка!

Иннокентий. Отправляясь в дорогу, надо выбросить все худые мысли и взять добрые.

Мария. Вот я и хочу взять ваши слова с собой.

Действие второе

Картина первая

Побережье Охотского моря. Порт Аян. Церковь Казанской Божьей Матери. Сбитый замок. На двери, на гвозде, прибита прокламация. На полу разбросаны те же прокламации. Справа от нее еще одно помещение. Это притвор церкви, приспособленный под трапезную. В церковь входит Иннокентий останавливается, осматривается, затем читает прокламацию.

Иннокентий. «Жители Аяна! Не опасайтесь возвращаться в ваши жилища. Вам не будет сделано никакого вреда. Но только при одном условии. Если вы не будете препятствовать нашим отрядам, которые посылаются для снабжения дровами и водой для наших кораблей. Ваши корабли и суда подлежат конфискации. Командующий английской эскадры адмирал Чарльз Фридерик».

(Иннокентий срывает прокламацию, затем начинает наводить порядок, устанавливает скамьи, убирает в ведро разбросанные бумаги.

Из бокового притвора в черном выходит матушка.)

Матушка. Сын мой, зачем ты не послушался дочь свою, Катеньку, и направил стопы в Аян? Она предупреждала, что в Аяне англичане.

Иннокентий. Отец мой Евсей говорил: «Волков бояться – в лес не ходить». Я должен быть со своей паствой. А если англичане нагрянут, то я им не нужен. Возьмут меня в плен себе в убыток. Ведь меня кормить надо.

Матушка. Береженого Бог бережет.

Иннокентий. Не пристало священнику бегать и прятаться от неприятеля по кустам. Я вспомнил моего предшественника иеромонаха Ювеналия, которого на Аляске растерзали дикие. Он мог убежать, мог спрятаться. Но он, осенив себя крестом, шел на диких, увешивая их и показывая им, что не боится их.

Матушка. Храбрость нужна солдатам. Зачем она священнику?

Иннокентий. Храбрость – дар Бога. Ювеналий принял мученическую смерть, но после его подвига многие дикие американцы приняли Веру Христову. В том месте, где были останки проповедника, явился дымный столб, простирающийся к небу.

Матушка. И все же мне страшно за тебя.

Иннокентий. По-настоящему страх посетил меня, когда я служил на Уналашке и общался со стариком Смиренниковым. Однажды он предложил встретиться с его товарищами, белыми людьми, которые знал обо мне больше чем я сам. Я испугался, как же я пойду к ним, ведь я грешный человек, следовательно, и недостойный говорить с ними, и это было бы с моей стороны гордостью и самонадеянностью. Для меня это было бы свиданием с ангелами.

Матушка. Да хранит тебя Бог.

(Матушка уходит, и в церкви появляется Лажкин.)

Лажкин. Владыко, как здесь очутились?! На горизонте английская эскадра. Они два дня назад заходили в порт, грабили склады. Население разбежалось. Вы подвергаете себя неслыханной опасности.

Иннокентий. Николай Францевич. Что нам на своей земле в берлогах прикажете сидеть? Вы предлагаете показать англичанам спину. Непрошеным, незваным. Мы должны показать, что это наша земля.

Лажкин. Для них не существует ни наших, ни международных законов. Они останавливают корабли и ведут себя, как настоящие разбойники.

Иннокентий. Противник, он ведь и есть противник. Ему мы должны противопоставить свою волю.

Лажкин. На вашем месте я бы уехал. Ведь вы для России все равно что апостол Павел.

Иннокентий. Апостолов было немного. А Павел только один. В тысячу раз легче бороться со страстями до падения; а, падши раз, делаешься уже их невольником и рабом.

Лажкин. Я собрался на Ситху. Ждал корабль. А тут приплыли англичане.

Иннокентий. А я ехал на Амур. Осмотреть там епархию. Сына своего Гаврилу повидать. Другой, более короткой, дороги туда нет.

Лажкин. Я сейчас отбываю в Якутск, А уж далее поеду в Иркутск, доложу губернатору, что видел, что слышал. Эх, не послушались вы меня, не поддержали!

Иннокентий. Провидение благословило нас закрепить за Христом Амурский край последней несокрушимой печатью – созданием в нем паствы и церквей Христовых. Для этого усилий одного человека недостаточно.

Лажкин. Но и пылинка, вовремя брошенная на весы, склоняет их в другую сторону. Кстати, здесь Петр Данилович Катышевцев с женой. Они тоже собрались на Камчатку. Петр Данилович, по примеру Волконского решил Россию защищать солдатом. (Вынимает изо рта трубку, приставляет ее к виску и начинает вращать.) По дороге ему сообщили новость, его дочь Фрося должна вот-вот разродиться. И что господин Самарский был ранен при обороне Петропавловска. А после они выехали с семьей на компанейском корабле и пропали. Вот Петр Данилович ждет судно ехать на Камчатку. Здесь нанял вооруженных якутов.

Иннокентий. Купеческое дело – торговать, а не воевать. Ну, беда с ними!

Лажкин. Сейчас они ждут меня в лесу, чтобы ехать вместе до Якутска.

Иннокентий. Господь вам в помощь, Николай Францевич. Передайте многоуважаемому Константину Петровичу и Наталье Павлантьевне мое благословение. И скажите, что нельзя поддаваться унынию. Господь поможет, и их возлюбленные чада отыщутся. Будем молиться за них.

Лажкин. Передам, обязательно передам. (Вздыхает.) Что теперь будет с Камчаткой, что будет с Америкой? Англо-французская армада караулит каждый шаг. Слышал я, что здесь, на Восточном море, пятьдесят шесть вражеских кораблей.

Иннокентий (раздумчиво). Следовательно, как бы Камчатку ни укрепляли – ей не устоять. Наши суда укрылись в Амуре и в совершенной безопасности.

Лажкин. Путятин и Невельской увели корабли вверх по Амуру. Духовенство русской Америки собрало деньги серебром на военные нужды. Но англичане остановили корабль и все забрали.

Иннокентий. Мы не обеднеем, они не станут богаче. Наемники – всегда наемники, особенно у слепых. Надо помолиться за павших соотечественников, которые до конца выполнили свой долг. Жизнь – сложное дело. Опора одна – Господь!

Лажкин. Местные, когда в лес убегали, посуду на огородах зарыли. Иконы, кресты, кадила, всю церковную утварь унесли. Сигнальные пушки зарыли. Англичане нашли посуду и взяли ее себе. Кто-то из наших выдал. Но свои же воруют. Товары компанейские растащили. Урону от них больше, чем от неприятеля. Беда, право!

Иннокентий. Не в первый раз открывается здесь воровство. Но смотришь-посмотришь – дело совсем не так кончится, как можно было ожидать; все и вокруг – родня, а свой своему поневоле друг. Для России эта зараза, может оказаться опаснее и страшнее всяких неприятельских нашествий.

Лажкин. Якуты, увидев, что русские побросав и закопав вещи, убежало в лес, перестали исполнять христианские обязанности. Разбежались по улусам, говорят, что будут шаманить и отпугивать англичан. И отец Петр, который здесь служил, первый отъехал.

Иннокентий. Каюсь, отец Петр – моя вина. Болезнь надо лечить вовремя. Порою нужно отрубить больной палец, чтоб было спасено все тело.

Лажкин. Все рушится. Компания – банкрот. Владыко, подскажите, что делать? Чем утешится душа наша?

Иннокентий. Надо ударить в колокол и показать, что церковь наша стоит и будет стоять на этой земле.

Лажкин. Кто же ударит? Вы, ваше преосвященство?

Иннокентий. А что? И ударю.

Лажкин. Я преклоняюсь перед вами, ваше преосвященство. Но колокольным звоном вражескую силу не отгонишь.

Иннокентий. Вспомните. Вначале было слово. А потом пошли дела. Если бы Николай Николаевич прошлым летом не сплыл по Амуру и не сплавил с собой хлеб и людей, то Петропавловск был бы уничтожен неприятелем. Конечно, бог знает, что будет далее, но неприятель пока отбит.

Лажкин. Но корабли его заходят в Аян, как к себе домой.

Иннокентий. Ничего. Но в Амур-то они не заходят.

Лажкин. Владыко, и я признаю свою неправоту, когда настаивал против Амура. Но этим дело не закончится. После перемирия начнется торг, и нам придется уступить американские колонии.

Иннокентий. Да полно вам, Николай Францевич. Мы не святые и предвидеть все невозможно. Зато у России теперь есть Амур. Встали там и будем стоять.

(Лажкин уходит. Иннокентий вновь принимается прибирать в церкви. Открывается дверь, и в церковь вбегает Яшка-тунгус.)

Яшка-тунгус. Батюшка! Беда. Англичане на берегу. Бежать надо!

Иннокентий (спокойно). Рад тебя видеть, сын мой, живым и здоровым.

Яшка-тунгус. Я только что был мертвым. Плыли мы с Камчатки, нас остановили и взяли в плен. Десять суток мы сидели в трюме. А я прыгнул от них в воду. Меня стреляли. Но видишь живой. Сюда прибежал.

Иннокентий. Молись. Господь тебя спас.

Яшка-тунгус. Я каждый день ему молюсь. Утром и вечером. Когда спать ложусь и когда встаю.

Иннокентий. Как ты на корабль-то попал?

Яшка-тунгус. Мы, батюшка, летом прибыли на Камчатку. Губернатор – Василий Степанович – добрая душа, нас принял, дал помещение. Петропавловск тогда к обороне готовился. Ну и мы в стороне не стояли. Сергей Львович был назначен на батарею. Данила обучал военному делу камчадалов.

Иннокентий. И где они сейчас пребывают?

Яшка-тунгус. В плену английском. Когда подошли корабли, началась страшная пальба. Они высадили десант. Я впервые в жизни стрелял по живым людям. Прости меня, Господи!

Иннокентий. Яша, это война.

Яшка-тунгус. Завойко – губернатор, так нам и сказал. Умрем за веру, царя и Отечество. Когда хранцузы высадились и полезли в гору, Сергей Львович ударил по ним из пушки. Данила был среди матросов и читал молитвы. Когда хранцузы подошли вплотную, матросы и камчадалы ударили в штыки. Хранцузы и англичане бросались от наших в море прямо с утеса.

Иннокентий. Завойко мне писал, что десант насчитывал девятьсот человек, а наших было около трехсот.

Яшка-тунгус. Мы их там положили несчитано, а остальные бежали к лодкам, как испуганные олени. Сергей Львович был ранен. Его и Данилу Завойко посадил на компанейское судно вместе с женой Фросей, ребенком, Глафирой. Они меня с собой взяли. При выходе из Петропавловска нас остановили англичане.

Иннокентий. Будем молиться во Славу нашего оружия и чтоб воцарился мир.

(В церковь входят вооруженные ружьями якуты. Впереди всех вождь Тырынтын.)

Тырынтын. Кентий, там англичане с корабля. Направляется сюда. Уже близко. Это те, что приплывали сюда недавно. Возле ограды лошадь.

Иннокентий. Предлагаете бежать?

Тырынтын. Мы пришли тебя защищать.

Иннокентий. На все воля Божья. Мы у себя дома. И не пристало хозяевам бегать от гостей. Даже непрошеных.

(Якуты начали о чем-то шептаться.)

Иннокентий. За меня не беспокойтесь. Я буду молиться за вас.

Тырынтын (помявшись). Мы думали, ты нас бросишь, как негодных собак, а ты приехал к нам.

Иннокентий. Мне государь наш Николай Павлович при встрече сказал: «Там, где поднят российский флаг, он не должен более спускаться». Там, где прозвучал колокол, служба не должна прерываться. Идите, дети мои к своим семьям и молитесь. А с оружием в храм заходить нельзя.

Тырынтын. Мы будем тебя защищать.

Иннокентий. Меня Господь защитит. А ты скажи своим людям, пусть уходят.

(Якуты выходят из церкви. Тырынтын остается. Он садится на пол и, склонившись, начинает читать молитву.)

Иннокентий. Мы теперь вместе. На все времена. И якут и русский и тунгус.

Яшка-тунгус. Мы теперь не только подданные русского царя, но и царя Небесного – Иисуса Христа.

(Иннокентий встает на колени и начинает молиться. Затем оборачивается к Якову и Тырынтыну.)

Иннокентий. Вы бы ушли. Если они сейчас сюда зайдут, то могут арестовать и расстрелять.

Яшка-тунгус. Батюшка, позволь мне остаться с тобой. Чему быть, того не миновать.

Иннокентий. И все же я советую уйти.

Яшка-тунгус. Жизнь одна. А от смерти все равно не убежишь. Я буду с тобой.

Тырынтын. Мы с тобой, Кентий, пойдем до конца.

Иннокентий. Как знаете.

(Яшка-тунгус и Тырынтын становятся рядом с Иннокентием на колени.)

Картина вторая

Иннокентий (молится). Скоро предвари, прежде даже не поработимся врагам хулящим Тя и претящим нам, Христе Боже наш: погуби Крестом Твоим борющия нас, да уразумеют, како может православная вера, молитвами Богородицы, Едине Человеколюбе. (Делает паузу, бьет поклоны.) Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день.

(Раздается топот множества ног. В церковь вваливаются англичане. С офицером в церковь входит Мария. Иннокентий, не обращая на них внимания, продолжает молиться.)

…Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой.

Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня.

Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь.

(Англичане, пошумев, успокаиваются и ждут окончания молитвы. Когда Иннокентий заканчивает молитву и встает, к нему подходит старший офицер с Марией.)

Мария (шепотом). Батюшка! Мы плыли на корабле. Нас взяли в плен. Я им сказала, что я знаю языки и могу быть полезна. Меня освободили и взяли переводчицей.

Иннокентий. Я понял тебя, дочь моя.

Офицер (по-английски). In the call of duty I have to imprison you.

Мария. По долгу службы я должен вас взять в плен.

Иннокентий. Я человек невоенный. Пользы от меня никакой. Напротив, вы причините себе только убыток. Меня же кормить надо.

Яшка-тунгус. Тунгус попадает пулей белке в глаз. Он убьет каждого, кто притронется к батюшке.

Офицер. Then we’ll capture this man. He has fled from the ship.

Мария. Тогда мы возьмем этого человека. Он сбежал с корабля.

Иннокентий. Это мой келейник.

(К офицеру наклоняется миссионер и что-то шепчет на ухо.)

Офицер. Oh, I am glad to see a so well known and respected missioner here in the desert.

Мария. О, я рад видеть здесь, в пустыне, столь уважаемого и знаменитого миссионера.

Иннокентий. Признаться, а я не очень.

(Сопровождающие офицера начинают громко смеяться.)

Мария. Что сделалось смешным, стало неопасным.

(Пауза.)

Иннокентий. Господин офицер. Вы не в поварне, а в храме Божьем. Прикажите своим людям вести себя пристойно.

(Мария шепчет что-то на ухо офицеру.

Пауза.)

Офицер. Hush! Stop talking!

(Англичане замолкают.)

Мария. Господин офицер сказал, чтобы они заткнулись.

Иннокентий (Яшке-тунгусу тихо). Если бы они знали, о чем молился я, то наверняка бы тут же растерзали меня.

Мария. Они молодые люди и случайно посмеялись. Они не видят в этом оскорбления вашей церкви.

Миссионер. Философы говорят, кто любит истину, тот ненавидит богов.

Иннокентий. Так вот цель вашего путешествия. Надеюсь, вы не считаете себя философом?

Миссионер. Я подданный ее величества. Вы здесь случайно или как?

Иннокентий. Случайности не существует; все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие.

Миссионер. Добро потеряешь – не много потеряешь, честь потеряешь – много потеряешь, мужество потеряешь – все потеряешь. Ваши люди разбежались, они потеряли мужество.

Иннокентий. Если вы были при штурме Петропавловска или Севастополя, то могли убедиться в обратном.

Миссионер. Русские фанатики. Им недорога жизнь.

Иннокентий. Нет, мы любим жизнь. Судить наш народ надо не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы он стать.

Офицер. Good soldier must not think of hospital.

Мария. Господин офицер сказал, что хороший солдат не должен думать о госпитале. Русские – действительно храбрые люди.

Иннокентий. Если в классе двадцать учеников, из них один плохой, а девятнадцать – хорошие, так легче воспитать одного. А если остался один хороший ученик, а девятнадцать – нет, то погибнет и последний. Господин офицер. Даже самые счастливые войны не приводят к миру. Но все войны рано или поздно заканчиваются. Давайте пройдем в трапезную и покушаем чаю.

Мария. С удовольствием принимаем ваше приглашение.

Офицер. By authority given to me by the Queen, I call a truce for today.

Мария. На сегодня властью, данной мне королевой, объявляю перемирие.

Иннокентий. Давно бы так. Яков, вздуй самовар.

(Уходят в другую комнату, Яшка-тунгус и Тырынтын начинают суетиться возле самовара.)

Мария. Батюшка, на корабле Самарский с Фросей. Я постараюсь уговорить англичан отпустить их.

Иннокентий. У вас на корабле мои соотечественники.

Миссионер. Откуда это вам известно?

Иннокентий. Господь подсказал, что это так. Проку от пленных немного. Кстати, одна из них беременна.

Миссионер. Уже родила.

Иннокентий. Тем более. Человек бедный, но независимый состоит на побегушках только у собственной нужды, человек богатый, но зависимый – на побегушках у другого человека, а то и нескольких сразу.

Миссионер. Но там есть офицер.

Иннокентий. Он ранен.

Миссионер. Вы и это знаете? Откуда?

Иннокентий. Господин офицер. Вы служите королеве, они – государю нашему. Служивый человек – подневольный человек. Отпустите моих друзей и соотечественников. Господь вас не забудет.

(К офицеру подходит Мария и что-то взволнованно говорит ему.)

Офицер (вставая). Today is a birthday of Mother Queen.

Мария. Сегодня день рождения королевы-матери.

Офицер. They will be free.

Мария. Господин офицер сообщает, что в честь такого знаменательного дня он отпускает священника и эту женщину с ребенком. Офицера не может, он пленный.

Иннокентий. Он ранен. Ему необходимо лечение. От того, что на судне останется любимый человек, радости у молодой матери не прибавится.

Миссионер. Кто его в этой пустыне будет лечить? А у нас есть врач.

(К офицеру вновь подходит Мария и начинает взволнованно убеждать его. Через минуту офицер дает распоряжение одному из нижних чинов. Тот выходит из трапезной.)

Миссионер. Пастырю необходим правильный способ воздействия на паству. Для одних нужен бич. Для других – узда. Для одних полезна похвала, для других укоризна, но то и другое – вовремя.

Иннокентий. Согласен. Человек – это своего рода цветок, охотно распускающийся в тихую полночь и увядающий от прикосновения грубых рук, поэтому к каждому должен быть свой подход.

Миссионер. Но как подойти к душе грешника, чтобы расположить его к духовному обновлению?

Иннокентий. Нужно найти в нем зародыши добра и побудить их к произрастанию. Мысли – все равно что дела. Тело – это только одежда души. Живет душа, вот и необходимо ее питать. Василий Великий сказал: «Если бы родители прилежно воспитывали чад своих, то не нужны были бы ни законы, ни суды, ни тюрьмы» – вот это идеал воспитания.

Миссионер. Чего учить детей молитве, если они не могут понимать ни слова.

Иннокентий. Будет время, придут в возраст – и сами станут молиться. Дети – не стадо овец, которых выращивают, для того чтобы стричь.

Миссионер. Так для чего же тогда наши старания? Думаю, что цель здесь у нас одна – приумножить свою паству.

Иннокентий. Для нас, православных, Бог – есть любовь. А что сделано с любовью, то и держится долго, и стоит крепко. Любовь – это не чувство, а добровольное жертвенное служение, поскольку любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде. Она сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит и никогда не перестает.

Миссионер. Я читал ваши труды. Но зачем давать калошам и алеутам грамоту?

Иннокентий. Чтоб они имели радость читать и слышать Божье слово на родном языке.

Миссионер. Я пытался выучить язык дикарей и пришел к печальному выводу. Это бесполезное занятие. Кому нужен этот птичий язык?

Иннокентий. Да, непросто. Русский выучить легче, чем язык якутов или алеутов. Что значат трудности английского выговора, в сравнении с этими звуками. А какая грамматика! То падеж впереди имени, то притяжательное местоимение слито с именем. Но все, что перестает удаваться, перестает и привлекать.

(Яшка-тунгус выходит из трапезной.)

Миссионер. Здесь от ваших я услышал русскую поговорку: «Закон – тайга, медведь – хозяин». Вас бы здесь не встретили, все сказанное подтвердилось бы. Что в вашем понимании добро?

Иннокентий. Пчела прилетает, садится на цветок, берет оттуда нектар. Следом приползает паук и из того же цветка извлекает яд. Так и человек. Из окружающего нас мира можно брать хорошее или дурное. Один строит, другой разрушает. Но лишь добро дает человеку ощущение радости и созидания. Добро – это радость, это ощущение Господа Бога нашего в себе.

Миссионер. Мы по-разному смотрим на одну и ту же вещь. Отчего это происходит?

Иннокентий. И это хорошо. Нельзя допускать, чтобы толпа простых и безграмотных людей толковала Библию по внушениям какого-нибудь еретика или плута, подкупленного и присланного – чтоб, объясняя Священное Писание криво и превратно, посеять в легковерные сердца их разврат и неистовства, удобнее сделать их хуже и свирепее всякого дикаря и язычника. Тому, кто пожелает истинно честно служить своему Отечеству, нужно иметь много любви к ней, которая бы поглотила все другие чувства.

Миссионер. Искушения показывают человеку, какой он есть. А он гадкий, завистливый, жадный, жалкий, способный на любую подлость. Вспомните Иуду. А это был один из учеников Христа. Но оступился всего лишь за тридцать сребреников.

Иннокентий. Искушения попускаются Богом для духовной пользы человека. Именно в терпении состоит христианский подвиг. Без терпения невозможно совершенствование и спасение души. Святитель Тихон Задонский говорил, что «самонужнейшее дело есть родителям воспитывать детей своих в страхе Божии и добронравии. Без того всякое учение и воспитание ничего. Деревце малое, к которой стороне наклонено будет, так будет и расти; тако и малые дети, как воспитаны, будут, так будут и жить. Многие обучают детей своих иностранным языкам, иные художествам обучают, но о христианском обучении и воспитании небрегут: таковые родители к временной жизни рождают детей, но к вечной жизни их не допускают».

Миссионер. И все же я полагаю, только просвещение может спасти человечество.

Иннокентий. Знакомо, слышал такое. Нет, только любовь! Просветить – не значит научить или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь. Слово это взято из нашей Церкви, которая уже почти тысячу лет его произносит, несмотря на все мраки и невежественные тьмы, отовсюду ее окружающие, и знает, зачем произносит.

Миссионер. Слово должно материализоваться. Тогда только можно увидеть результат.

Иннокентий. Результат?

Миссионер. Да именно, результат. Нашей церкви есть что сказать и что показать.

Иннокентий. Вы же миссионер, а не материалист. Вы знаете, зерна произрастают не сразу. В любом деле нужно время.

Миссионер. Вот оно-то и материально. Время – деньги. А оно работает против вас.

Иннокентий. А душа человека? Горе тому, кто призван и поставлен благовествовать и не благовествует! И еще горше тому, кто прошел сушу и море для того, дабы обратить других, делает обращенных сынами геенны, сугубейшими себя! Я всегда считал, что учителями детей должны стать священослужители, даже причетники, коим бы не забывать, что все, кто служит церкви, от пономаря и даже звонаря, не что иное, как орудие Божие. Если угодно Богу, Он и звоном звонаря тронет сердце человека, на которого Он прозрит. Оставить родину и идти в места отдаленные, чтобы обращать на путь истины людей, еще блуждающих во мраке неведения, и просвещать светом Евангелия еще не видевших сего спасительного света – есть дело поистине святое и равноапостольное. Блажен, кого изберет Господь и поставит на такое служение! Ибо мзда его многа на небеси.

Миссионер. Потерпев поражения в войне, России придется уступить свои американские колонии. И все ваши усилия пойдут прахом.

Иннокентий. Теперь мне стало понятно, зачем вы здесь.

Миссионер. А я этого и не скрывал.

Иннокентий. Время – критерий истины. Поживем – увидем, кто и с чем останется.

(В трапезную с шумом и под конвоем вводят Константина Петровича Катышевцева и Наталью Павлантьевну. Иннокентий поднимается и идет к ним навстречу.

К офицеру подбегает один из конвойных.)

Мария. Говорят, что поймали русских шпионов.

Иннокентий. Это не шпионы. Это добропорядочные граждане Иркутска.

Наталья Павлантьевна (плача). Мы целый месяц добирались до Аяна, чтобы сесть на корабль и привезти домой нашу Фросю. А нас арестовали.

Иннокентий. Господин офицер. Это родители тех русских, которые находятся под арестом на вашем судне.

Петр Данилович. Владыко! Вы им скажите. Я готов дать за них выкуп.

(Вновь раздается шум и топот множества ног. В трапезной появляется священник Данила, Сергей Львович Самарский, Фрося с ребенком, Яшка-тунгус, Глаша, якут. Англичане встают, прощаются с Иннокентием и выходят из трапезной.

Петр Данилович и Наталья Павлантьевна со слезами бросаются к Фросе и Сергею.

Вдали раздается гром артиллерийского залпа. Затем еще и еще.)

Петр Данилович. Владыко! Неужели англичане палят в вашу честь?

Иннокентий. Это они палят в честь королевы-матери. Пусть изводят порох. А мы помолимся Господу Нашему за успешное разрешение от плена наших чад.

Мария. Батюшка, я должна идти на английский корабль.

Иннокентий (некоторое время молча смотрит на Марию). Дочь моя! Все совершается по воле Божьей. Ты оказалась здесь к месту и ко времени. Мы тебе все благодарны.

Мария. Все разрешается по воле Господа нашего Иисуса Христа. Они (кивает на Сергея и Фросю) должны благодарить вас.

Иннокентий. Все в руках Господа нашего. (Встает и осеняет себя и Марию крестом. Следом все в трапезной осеняют себя крестом и встают на колени.) Яков, поднимись на колокольню и ударь в колокол. Пусть все в округе знают: неприятель отбыл отсюда навсегда. А мы будем молиться. Встает на колени. Господи! Пред Тобою и от Тебя все желание мое; твори волю Твою во мне и чрез меня; благослови меня на служение Тебе благословением неотъемлемым; даруй мне новое желание и новые силы быть полезным Церкви и Отечеству. Господи Иисусе Христе, новый свет благодати святительской, который Ты благоволишь пролить в те отдаленные страны, да будет знамением и зарею просвещения православною нашею верою всех живущих там язычников! Святая Дево и Богородице, святии апостоли, святителие, праведнии и вся Небесная Церковь, усердно молю Вас, молитеся о мне Господу. (Раздается звон колокола, вначале робко, затем все громче и торжественнее.) Молю и вас, богоизбранные отцы и предстоятели сущей на земле Церкви, восприимите меня в молитвы ваши и молите Господа, да будет со мною благодать и милость Его всегда.

Хозяйка Русской Америки

Пьеса

Действующие лица:

Григорий Иванович Шелихов – купец

Наталья Алексеевна Шелихова

Питерс – английский купец, начальник экспедиции.

Анна – дочь Шелихова

Николай Петрович Резанов – камергер

Беллигс – англичанин, руководитель экспедиции

Павел Лебедев-Ласточкин – купец

Иван Ларионович Голиков – купец

Константин Алексеевич Самойлов – управляющий

Мирон Бритюков – лекарь

Ка-тыла – вождь индейцев и переводчик

Александр Андреевич Баранов – купец

Герасим Измайлов – штурман

Прохор Пьяных – зверобой

Дмитрий Мутин – зверобой

Катерина – алеутка

Иннокентий Седых – домашний лекарь

Жена генерал-губернатора

Дети алеутов

Действие первое

1783 год от Рождества Христова. Охотск. Деревянная изба на берегу моря. Слышен колокольный перезвон. Звонят Благовест. В комнате перед иконой стоит на коленях Григорий Шелихов и молится. Рядом с ним жена Наталья Алексеевна.

Шелихов. Владыко Господи Иисусе Христе, Боже наш, вместе со святыми Своими учениками и апостолами плававший, бурный ветер утишивший и повелением Своим волны на море успокоивший! Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь Помощником и Заступником, ибо Ты Бог Благий и любящий человеков и Тебе славословие приносим, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

(Встают, зажигают свечи и, перекрестившись на образа, подходят к открытому окну.)

Наталья. Чуешь, Гриша, как ветерком море наносит, а над морем, глянь, птиц разных зело много, яко снег на воде, и как чайки витают, да большие какие!

Шелихов. Так зверобои рыбу почистили, за борт требуху выбросили, вот они и хватают. Прожорливые, упаси бог!

Наталья. Как вспомню, каков путь проделали, сколько лошадей сменили, гнус, холод перемогли!

Шелихов. Да уж! От Рыльска до Иркутска я больше месяца добирался. Думал, болота и земля никогда не закончатся, а до Охотска ешо больше. Смотрел на тебя и удивлялся. Ну ладно, я мужик, но как ты таку дорогу одолела?!

Наталья. Тебя ради, Гришата, и дорогу тяжкую, и каменья на тропах, гнус и снега перетерпела. Даже Лена-река подсобляла, несла, и мне, казалось, шептала быть с тобой рядом.

Шелихов (засмеявшись). Чудишь, милая!

Наталья. Не я чудю. Это ветер чудит и воздух. А звонарь баский. За морями в Америках тако не услышишь поди?

Шелихов. За морями места дикие, тамошний народец Бога истинного не знает, церквей и колоколов нет, они скалам и деревьям молятся.

Наталья (вздохнув). Возможно, дух антихристов прельшает их. Дедушка внушал мне, что не убойся Царя царствующего, так убойся Господа господствующего.

Шелихов (раздумчиво). Когда-то ешо в Рыльске мне, бывало, приходилось спать на голом полу. Сейчас, когда у меня появились деньги, моя жизнь изменилась (делает паузу), но только не я сам. Отец мой говорил: не гонись, Гришка, за деньгами, сам иди им навстречу. Не сидеть же здесь в этом гнилом Охотске пнём, двигаться надо далее, плыть по океяну, навстречь солнцу. Деньги, даже самые большие, не могут вернуть время. Нельзя полагаться на доходы, которые мы надеемся получить. Делать и делить деньги – самая большая ошибка в жизни. А я хочу быть полезным Отечеству нашему. В америках манна небесная сверху не сыплет, всё руками, горбом, здоровьем достаётся. Надо строить в америках гавани, суда, открывать пахотные земли. Славороссия – вот моя цель! Надо начинать сегодня, сейчас, но с прицелом на века.

Наталья. Не дадут, Гриша!

Шелихов. А кто меня остановит?

Наталья. Кто остановит? Компаньоны, купцы наши! Я не пойму, как ты сумел с ними договориться? А вдруг прогорим и попадём в кабалу? Да мало ли что может произойти! Наберёшь силу, первым будет Ласточкин, да и Голиковы не дадут развернуться.

Шелихов. Ты што, предлагаешь сидеть дома?! Лучше всего в берлоге и сосать лапу, как медведь. Других-то, кто бы дал нам деньги на постройку кораблей, не нашлось. Да, условия кабальны! Но другого случая может и не быть. За одну шкуру калана в Иркутске шестьдесят рублёв дают, за соболя – три, а за огненную лису – два.

Наталья. Выходит, за две лисы можно купить одну корову. За моё обучение дедушка платил гувернёру сто пятьдесят рублёв в год. Да, пушной промысел выгоден. Но и риски каки!

Шелихов. Постройка и снаряжение одного корабля обошлись мне в тридцать тыщ. Даже продав твово дедушки дом, нам не хватило бы на один галион. Вот и пришлось идти к моим родственникам. И Ласточкин тоже подбросил. Да, они видят своё, мы – своё! Я уверен, все затраты вернём, да ешо с прибылью останемся.

Наталья (вздохнув). И како, Гриша, место в твоей Славароссии мне?

Шелихов. Тебе? Коль ниточка соединилась с иглой, будем шить свою судьбу вместе.

Наталья. И я о том же, Гришенька!

(За окном, где промысловики, носят на галион мешки. Слышен крик.)

Голос. Чаво расселись! Всех на кишках перевешу, лодыри! Три дня пьянствовали, балду били. А ну, шевелись шибче, а то я вас, собак, на стеллы вздену! Как тово делают дикие. Митрий, чаво молчишь? Стегай их мать в душу! А ты, Рыбья Кость, заткни язык-то свой, пока я добрый! Не могу тебя зреть!

Ответный голос. Чего ревёшь? Сам потаскай!

Голос. Кто чей хлебушко мякает, на того не вякают.

Шелихов. Один глаз, да зорок, не надо и сорок. (Выглядывает в окно.) Митрий! Да уйми ты дурака тово! Шапку-то с него сыми, пущай балду ему ветерок поостудит.

Пьяных. Барин! С этим псом нам дале ужо жить неможно. А ешо тремя перстами крестятся!

Ответный голос. Трюмы полные, а тутока с голоду подыхай!

Пьяных. Так ежели сдохнешь, воздух чище будет!

Наталья (со вздохом). И эти тожь с тобой пойдут?

Шелехов. Других здесь нет. Сейчас они таки, а завтра верёвки с них вяжи. Разбойники, варнаки, кандальники, беглые. Всем, вестимо, что у сатаны в подручных черти приставлены. Мутин с Прохором Пьяных сюда в кандалах по этапу пришли. Убивцы. Их Павел Ласточкин нанимал. Чуть што, хватаются за ножи.

Наталья. Ну, ты и сказанул! У сатаны? Не буди лиха, пока тихо!

Шелихов. Да это я к слову. Приходится кого кнутом, а кого и пряником. Ежели и грешник, а в ём кака-никака всё ж человеческая душа мается. Лютеране и католики, те за мзду служат. А наши? Што заработают, тут же спустят. Да и купцы! Чем они лучше этих? Сожрут и не заметят.

Наталья. Я слыхала, что при дворе государыни нашей много немцев и финлянцев служат. Командор Беринг был датским подданным.

Шелихов. Да что Беринг! Командор своё дело сделал. Упокоился на острове. Я слыхал, што государыня-матушка наша, Екатерина, ещё одну экспедицию в наши моря послала. Беллигса, англичанина. Будто для открытия земель новых. Но мне сказали, послан он как бы для досмотра. Кто сколько заработал или украл у казны в пушном промысле. Ужо этот своих англичан досматривать не будет. В наши карманы заглядывать начнёт.

(В избу входит управляющий делами Самойлов, крестится на образа.)

Самойлов (кивает головой на окно). Жульё эвон каку силу набрало! То им подай, другое. Утробы у них ненасытные. Пусть им Господь наш милостивый подаст. (И повернувшись к иконе, глухо читает молитву.)

Наталья. Плачь есть дух сокрушен, сердце сокрушено и смиренно, которое Бог не уничижит. Константин Алексеевич, а каки в Америках дикие? Такие же, как и наши якуты?

Самойлов. Не, не таки, Наталья Алексевна! Дикие в америках они разной масти. Есть бравые, у них рожи, как сковорода, они её ольховой краской мажут, но жилисты, сами себе на уме, коварны, когда их много – боевиты. Когда надо, нападают внезапно, чаще ночами. Всё стрелами да копьями. Доспехи сделаны из дерев, тело защищено толстой кожей. Но супротив огненного боя слабы, бегут. Живут срамно! Но по нужде – не грех. (Оборачивается к Шелихову.) Григорий Иванович, чаво звал-то?

Шелихов. Константин Лексеевич, скоко ещё грузить будете?

Самойлов. Почти всё готово. Судна знатно проконопатили и засмолили. Хоть за три океана ходи, выдюжат, а то, бывало, отчёрпывать воду замаешься, дюже течь доставала. Бочки с водой, провиантом, солониной загружены. Огненный припас, порох, свинец, ружейные замки, котлы и медь для их починки, лафтаки, такелаж, соль, несколько бочонков рому и бочки с водкой.

Шелихов. А квашеную капусту, клюкву, щавель, леденцы загрузили?

Самойлов. Квашеная капуста, клюква, брусника, морошка в бочках. Ещё у камчадалов пару бочек черемши выменял. Она дюже от морской болезни годна. Англичанин, капитан ихний, Джеймс Кук, отведав нашей квашеной капусты, завёл на своих кораблях делать её запасы и спасаться ею от цинги. Тутока мне Мутин подсказал, чтоб капуста в бочках не портилась, в неё нужно осиновое полено запихать.

Шелихов. Пусть он себе его в задницу запихает.

Самойлов. Зря, ваше благородие, говоришь. Проверено дедами нашими, осина не только для кола годна, но и гниль она убивает. А ешо от цинги лиственничный отвар и кедровый стланик.

Шелихов. Ты ешо с собой лебеды возьми, её у нас голодным хлебом кличут. Не прихватил?

Самойлов. А што, нужда заставит, и она в дело пойдёт! К утру всё будет на кораблях. Для меновой торговли десять пуд бисера, сто тысяч голубого цвета корольков, два пуда бисера белого и красного. Даже наливочку крепкую «Ерофея Ерофеевича» для вас в штофах доставили!

Шелихов. Добро, расторопен. «Ерофеич» часом дружок, а другим вражок! (Смеётся.) Пьёшь, голова светлеет, а ноги после неё не слухают. А лимоны?

Самойлов. Подвезли, но мало. Вялые. Это Ласточкин, ваш пайщик, распорядился. Портовые кличут его Лимоном. Кислый и жадный до смерти, от его вида аж зубы сводит. А твоего родственника, Ваньку Голикова, зверобои Гольцом кличут. Смеются, што его за вёрткость на одном месте не зашибёшь. От него семена картошки привезли, их тут чёртовым яблоками называют, на рассаду, несколько кулей погрузили. Ешо свёклу, репу, турнепс и просо.

Шелихов. Надо на островах попробовать раскопать землю. И картоху рассадить. Авось примется, своё будем есть, а не привозное.

Самойлов. Я, грешным делом, подумал, ты свово Гольца решил рассадить? Да такой и на камне прорастёт!

Наталья. Гришата, я тож хочу внести свою долю.

Шелихов (смеясь). Что, лишние деньги завелись? На них можно купить только лишнее.

Самойлов (усмехаясь). Красивая женщина – рай, для души – ад, а для кармана – чистилище.

Шелихов. Ну и сказанул! У Наташи копейка к копейке. Мне впору к ней в приказчики наниматься.

Наталья (несёт небольшой сундучок). Вот мне с рязанского завода, что на Проне-реке, от Панкратия Рюмина привезли. Металлические иглы. Говорят, иглой и бороной деревня стоит. Тыщу рублёв серебром заплатила. Дедушка говорил, што туземцы за одну иглу несколько бобровых шкур дают. А у нас в Иркутске, сама торговалась, за пять десятков первосортных соболей одну бобровую шкуру предлагают.

Шелихов. О-о-о! Да ты мне, дорогуша, ещё раз нос-то утерла! Верно говорят, чтоб вложения остались целыми и незамеченными, надо вкладывать только в женщину.

Самойлов (удивлённо). Не баба – купец в юбке! И как это всё в одном человеке вмещается? Кошки в лукошке ширинки шьют, кот на печке толокно толчёт. А баба – она всё в дом!

(Шелихов подходит к Наталье, обнимает.)

Шелихов. Вот и всё! Дальше только океян. Тебе домой, в Иркутск, а мне на корабль.

Наталья. Гришенька! Пока Бог изволит, живём вместе и разлучить нас никто не в силах. Мой дом там, где ты. Я решила! Иду с тобой и дальше. Один уйдёшь, как знать, вернёшься – меня не найдёшь!

Шелихов. Да ты ума лишилась? Нет и ещё раз нет. А как же девочки? Дорога по морю опасна, многих пучина забрала.

Наталья. Дети останутся с нянькой. А я с тобой.

Шелихов (подумав). Нет-нет, ни в коем разе! Вертайся обратно в Иркутск. Так мне будет спокойнее. И тебе. Ещё ни одна русская женщина не ходила за океан.

Наталья. Значит, первой буду я. Сон мне сёдни приснился. Дикие на тебя напали. И кровь ручьём, а я бегу к тебе – и меж нами пропасть, тоже кровью, а не водой залитая.

Шелихов. Скажешь тож. Это к погоде.

Наталья. Когда мы вместе, Бог с нами!

Шелихов. Впереди пучина морская. Океян. Всё может быть! Вдруг воздвинет дьявол бурю великую и нас, утопших, вынесет на берег, как деревья, которые плавником называются. Плата большая, тутака одной молитвой не откупишься.

Наталья. Не страшней, чем та дорога, которую я одолела верхом на коне по якутским кручам и болотам. На жизнь с тобой и на смерть, ежели суждено, знай, Гриша! Я не поддамся, не потопну. Даже к Богу с тобой доплыву! Вернёшь, высадишь, удачу потеряешь!

Шелихов (помолчав). Там же дикие! Тебе одной особую охрану надо ставить. Кроме того, на корабле кругом мужики, и тут ты с голыми ногами! Смута и непотребство одно.

Наталья А в шароварах ходить буду.

Шелихов. А куда это денешь? (Растопырив ладони, Григорий Иванович поднёс руки к груди.) Их под штанами не спрячешь.

Наталья. А я и не собираюсь прятать! Не барышня на балу. На корабле я член команды.

Самойлов (вроде бы как про себя). Баба на корабле – быть беде! А уж в америках и подавно.

Наталья (громко и с нажимом). Константин Лексеевич! Чо там бормочешь? Если что не так говорю, можешь вместо меня в Охотске остаться. А я в америках от кого хошь отобьюсь!

Самойлов. Дак я это как бы вам, хозяйка, сказать…

Наталья. А ты так и скажи! Один глаз хорошо, а два – лучше. Кто о вас за морями доглядывать и заботиться будет?!

Шелихов. (Ходит по комнате. Вдруг останавливается и машет рукой.) Эх, была не была! Плывём вместе. (И, подхватив её на руки, несёт к двери.)

Наталья (оглянувшись). Самойла, ты с нами аль в Охотске остаёшься? Если остаёшься, в избе спасён будешь.

Самойлов. С вами, с вами! С тобой, с тобой хозяйка! Поперёк идти – себе дороже. Хозяюшка Америки ты наша! Вольному воля!

Наталья. А спасённому – рай! Гришенька! Если бы ты знал, как я тебя люблю! Пуще своего сердца.

Самойлов (вздохнув). Своя воля, своя и доля!

Действие второе

Алеутские острова. Кадьяк.

Самойлов. Григорий Иванович! Тут тако дело! Кто-то вскрыл бочки с водкой.

Шелихов. Ты поставлен на догляд, ты и разбирайся. Кака недостача?

Самойлов. Не мерил. Но на глаз ведро, другое, а то и поболее (неуверенно). Может, протекло?

Шелихов (громко). Ты мне дур-р-ру не гони! Скажешь, что испарилась или в дерево впиталась? Проведи дознание. Нет, я сам проведу! Кто имел доступ? У кого кроме тебя от кладовой ключи?

Самойлов. Григорий Иванович! С теми ключами я почти в обнимку сплю. Постой, постой, припомнил! Ешо у штурмана нашего, у Измайлова, ключи.

Шелихов. Зови его сюда, будем разбираться!

(Входит Измайлов, стараясь держаться прямо, не шатаясь, мнёт бороду.)

Измайлов. Звали, Григорий Иванович?

Шелихов. Звал (делает паузу). Опохмелиться хочешь?

Измайлов. Да не отказался бы!

Шелихов (жёстко). Ты скажи, зачем без спросу лазил в кладовую и брал водку?

Измайлов. Так это я как бы того-сего, проходил мимо, мне показалось вроде бы подваниват. Заглянул, можно сказать, случайно заглянул, нет ли там течи.

Шелихов. И сколько вытекло?

Измайлов. Да на глаз трудно сказать.

Шелихов. А я знаю, сколько, несколько вёдер! И догадываюсь, куда протекло, в твою утробу!

Измайлов. Так брали для лечения. Лекарь ваш, Бритюков, сказал: водка дюже помогат от цинги. А раз дохтор говорит, надо выполнять.

Шелихов. Што, и он лакал?

Измайлов. Так мы понемногу. Лекарь говорил, лучше иметь дело с выпимшим, чем с покойником.

Шелихов (Самойлову). Лексеевич! А ну, кликни сюда Бритюкова!

(Входит Бритюков, поворачивая лицо от одного к другому, пытается понять, для чего его позвал Шелихов.)

Шелихов. Мирон! Сколько из команды корабля за переход через океян отдали богу душу?

Бритюков. Четверо. Цинга проклятущая одолела. Организм оказался слабым.

Шелихов. И что ты им давал, чтобы спасти?

Бритюков. Да всё, что и остальным. Травяные отвары, капусту, клюкву.

Шелихов. Водку давал?

Бритюков. Так вашей команды не было. Если б знать, то бы дал!

Шелихов. Тогда скажи, кто вам дал команду брать из бочки водку и поить ею штурмана?

Бритюков. Так не я распоряжаюсь бочками! Принесли, ну, пригубил чуток. На предмет годности. Хоть и водка, а срок у любого продукта есть. Перед раздачей пищи я пробу обязан сымать.

Шелихов. Так вот, послухай, што я тебе скажу. (Шелехов делает паузу.) Договор с тобой расторгаю. И высаживаю на берег. Тебя и Измайлова. Живите там одни с дикими!

Бритюков. Григорий Иванович! Отец родной! Виноват! Прости, Христа ради! Если б я знал, да я бы выплеснул её за борт. У меня в голове и мысли такой не было – взять и напиться! Да ещё кого-то напоить!

Шелихов. Да кому твоя тюленья башка нужна! Иди, лекарь-пекарь, видеть тебя не хочу.

Измайлов. Григорий Иванович! Ты хотя бы меня выслушай! Вот когда мы идём под парусами, и когда по сектанту смотрю на небо, на звёзды, я знаю, где мы находимся и куды движемся. А вот когда захожу в трюм, ложусь на лежак, то теряю представление, где я и што со мной. И для чего я вообще? Куда и што во мне движется или ужо готово умереть или умерло? А может, я последний день живу? Ваше купеческое дело понятно. От малых денег к большим идёте. А я от молодости к старости ногами двигаю. Никто меня не ждёт. Ни жена, ни дети. А чарку принял – и вроде бы как парус над головой поднял. Всё на своё место стало…

Шелихов. Так с водкой к смертушке своей не идёшь, а бежишь. Наше место в жизни Господь Бог определяет.

Измайлов. Не Господь определяет, а ты, Григорий Иванович. Господь мне деньги не платит. Прости меня, Господи, за богохульство!

Шелихов. Сам водку пью и горазд понимаю, что после вахты православному человеку нельзя не выпить… Что ж, разве я против? Пейте, да дело разумейте и головы не теряйте.

Измайлов. Мы и то думаем, зачем ты себе такие права разрешил, а у нас отнял? С твоего водочного поднесения нож али стрела американская слаще, что ли, станут?

Шелихов. Иди проспись!

(Измайлов выходит. В избу входит вождь коняг Ка-тыла.)

Ка-тыла (громко). Тоён Ше-лих! Я принёс тебе шкуру бобра.

Шелихов. И чего ты за неё просишь?

Ка-тыла. Огненной воды. Водовки. Немного, как для морской птички.

Шелихов. Слава богу, птички не пьют. Водку дать не могу. Буду давать в награду только тому, кто принесёт менять на штоф не меньше двух бобровых шкур.

Ка-тыла. Ше-лих, ты хитрый и несправедливый! Ты знаешь, как редки морские бобры и как много людей и байдар нужно для охоты за ними. А шкура бобра всегда достаётся богатым, имеющим калгу-каюра – раба-гребца на байдаре. Бедному же охотнику, которому нужно самому и каюрить, и стрелку спускать, говорят: «Как ты мог убить бобра? Ты должен был каюрить».

Шелихов. Так всегда было, будет и должно быть: один гребёт и везёт, другой добычу берёт.

Ка-тыла. Кто это установил?

Шелихов. Бог!

Ка-тыла. А кто такой Бог?

Шелихов (помолчав). Тот, кто дает всё. Одним богатство, другим – бедность.

Ка-тыла. Он – несправедливый человек!

Шелихов. Он не человек. Он Бог!

Ка-тыла. Законы должны быть равны для всех.

Шелихов. Для Бога все равны. Он любит каждого по отдельности и всех сразу.

Ка-тыла. А ты можешь попросить его, твоего Бога, за меня и за моих близких? Пусть не болеют. Не умирают. И после охоты огненной воды сколько захочешь.

Шелихов. Вот привезём священника, построим церковь, где каждый сможет передать ему свою просьбу.

(Входит Наталья.)

Ка-тыла. Хозяйка! Мне понравилось, как вы держите огонь в камнях. И как ветками себя хлещете.

Наталья. Это у нас баней называется. Мы тебя научим париться с веником и горячим паром.

Ка-тыла. А после водовкой поить будете?

Наталья. Нет! После бани будем пить квас. Хочешь квасу?

Ка-тыла. Нет, я хочу огненной воды. Всего глоточек. Я вам принёс чёрный камень. Он в руках крошится. Там, за горами, в земле колошей, есть каменное чёрное дерево. Его в огонь бросишь, тепло от него лучше, чем от плавника. (Ка-тыла протянул Наталье кусок угля. Шелихов перехватил уголь, начал рассматривать.)

Шелихов. Уголь? Это земляной уголь? Ты не врёшь, Ка-тыла?! Земляное топливо. В России, на Урале и Колывани, уголь водится. На нём чугун плавят. Мы здесь сделаем печи и наплавим столько чугуна, что не надо будет из России железо везти! Ка-тыла, а золото, золотишко в этих землицах есть?

Ка-тыла. Золото? Какое оно, зо-ло-то? Его пьют, едят? Оно греет?

Шелихов. Э-эх… моржовая голова! Не понимаешь? Золото… оно жёлтое, тяжёлое, сверкающее, как солнце зимой.

Ка-тыла (пренебрежительно). Не греет?! Есть, есть и такое: жёлтое, тяжёлое и холодное. Старики говорят, раненый олень бежал, кровь терял. В землю оно попало, от холода затвердело и пожелтело. А от огненной воды я лечу быстрее орла. Ше-лих, ну хоть один глоток!

(Наталья наливает в кружку, подает Ка-тыле. Ка-тыла выпивает, замирает на минуту.)

Ка-тыла. Ты, хозяйка, наших, кто приходит со шкурами, близко не пущай. Они приходят, смотрят, где стоит охрана. С нехорошими мыслями приходят. Для них руссы были и будут врагами. Ше-лих! Ты выйди, посмотри, русы выпьют огненной воды и спят. А если ночь? Порежут, как тюленей. Хозяйка! Эту шкуру бобра я дарю тебе. Ты спасла меня. А ещё Ше-лих говорил про кровь оленей. Я нашёл у колошей в реке кусочек. Он тяжёлый, но мнётся от удара камнем. Я сделал из него кольцо. Оно у меня на груди. Возьми. Пусть оно будет у тебя и хранит от всех бед. (Снимает жёлтое кольцо и протягивает Наталье. Затем, подпрыгивая и ударяя себя в грудь, уходит.)

Наталья. Гришата! А ведь это золото! (Наталья рассматривает подаренное кольцо, следом за ней то же самое делает Шелихов.)

Шелихов. Вождь сделал тебе царский подарок. Золото и уголь в этих краях водится. Только не на островах, а в Калифорнии. Теперь я знаю, куда нам двигаться!

Наталья. Надо с этими подарками ехать в Петербург и показать их государыне.

Шелихов. Нет, надо нам добраться до Калифорнии. Ка-тыла покажет, где он всё это нашёл.

Наталья. Но там враждебные нам колоши. Сил, чтоб их одолеть, у нас, Гриш, нет.

Шелихов (со смехом). Но у нас есть огненная вода. Они за неё всё отдадут.

Наталья. Наши к выпивке привычны, но и они, нахлебавшись, в ползающих тварей превращаются. Надо что-то делать!

Шелихов. Для туземцев огненная вода – смерть! Всё! Продажи на вынос не будет. Кому выпить охота, пусть ко мне приходит. Поднесу и на счёт запишу, но не более штофа на месяц. А кто дикому водку даёт, тот на себя и товарищей нож готовит.

Наталья. Ка-тыла увидел то, к чему мы привыкли. Ты выйди и проверь караул. Кто сидит или спит. Кто спит, того плетью не поднимешь.

Шелихов. Теперя положенный на месяц водочный паёк надо увеличить. Только тем, кто с охоты возвращается. И предупредить, чтоб местных не спаивали. Узнаю, накажу! Взяла и налила! Тебя перву.

Наталья (со смехом). Тогда, Гришата, будешь спать от меня отдельно.

Шелихов. Я Ка-тылу к тебе в охрану поставлю. Он теперь твой раб до конца дней своих.

Наталья. Ка-тыла умён и наблюдателен. У него нет второго дна.

Шелихов. И откуда это в тебе? Два слова – и они возле тебя, как ручные. Ну, если б только дикие! И наши зверобои тебе в рот заглядывают.

Наталья. Вот ты крёстный отец моей помощницы Катерины. Она предлагает собрать местных и наших промысловиков, угостить их чаем с сухарями. Говорит, пусть они покажут нам свои танцы. А мы споём наши песни. Надо нам самим их к себе приучать. И не только водкой.

Шелихов. Дело глаголишь. Можно не только песни, но и сплясать. Я ещё не разучился.

(Встаёт и вприсядку, выбрасывая вперёд ноги, идёт вокруг Натальи.)

Наталья. Для них ты, Гришата, отец, царь и псарь одновременно. Исправников здесь нет. Люди у нас здесь вольные и подневольные: солдаты, плотники, охотники, рыболовы. А для нас они самая что ни на есть опора и поддержка. Из одного камня стену не построишь. Надобно их собрать, замесить раствор. Тутака и чай с сухарями пойдёт.

Шелихов. Угостим гостей кашей, пирогами с рыбой. Пусть посмотрят, как мы пировать умеем.

Наталья. Думка у меня есть. А что, если привезти в Иркутск детей алеутов. Пригласить обчество, губернатора. Пусть они им свои танцы покажут. Думаю, произведут фурор.

Шелихов. А ешо пошить им морскую военную форму. И войдут они в залу под барабанный бой.

Наталья. Эта хорошая мысль.

Шелихов. Надо пригласить вождей и показать туземцам могущество русских, чтобы легче было набирать охотников и гребцов. (Кричит.) Лексеич, зайди, говорить хочу.

(Входит Самойлов.)

Самойлов. Иванович! Чаво звал?

Шелихов. Мне нужен бочонок пороха. Фейверк хочу устроить.

Самойлов. Григорий Иванович! Ты чо надумал? У нас и так огненных припасов с гулькин хвост, а ты решил бочонок пороху извести.

Шелихов. Этим зарядом я расположу диких к себе и к тому делу, кое мною умышлено. Надо подложить под огромный валун бочонок и провести к нему прожиренный и обсыпанный порохом фитиль. Собрать вождей и рвануть!

Самойлов. Ой, батюшка, чо надумал! Мы-то сами на воздух не взлетим?

Шелихов. Не бойсь, не взлетим! Я всё продумал. А ешо повесим фонарь Кулибина. Пусть полюбуются.

(Через несколько дней из ближних и дальних селений собралось несметное число коняг, приглашённых посмотреть «чудо» русских.)

Шелихов (громко и степенно). Воины и вожди! Глядите, как велико могущество людей моего племени! Я пошлю к этому камню огненную змею, и она съест камень. Тот, кто владеет такой силой, может многое!

(Шелихов поднёс к фитилю горящий факел, и огонь змейкой, разбрызгивающей золотые искры, побежал к камню.

Коняги, ничего не подозревая, переводили глаза с камня на вытянутую руку русского тойона, но, наскучив долгим горением фитиля, готовы были уже усумниться в могуществе Шелихова, как вдруг грохот мощного взрыва поверг их ниц. Все увидели, как огромный камень сорвался с вековечного места, взлетел в воздух и рассыпался мелкими осколками. Даже у толмача, хорошо знавшего великого Ше-лиха, дрожал и обрывался голос, когда он переводил слова русского предводителя конягам.)

Шелихов. Мне нужно тысячу байдар и на них два раза столько же храбрых воинов, которых я поведу на охоту в Страну Солнца. Примите честь, оказываемую мною, и через три дня вечером приходите ко мне с именами воинов. Я владею силой, какую вы сами видели. Со мной вы сможете сделать многое такое, што не знают и не ведают ваши недруги.

(Через три дня коняги поздним вечером стояли перед крыльцом избы Шелихова и смотрели на новое проявление его могущества: большой кулибинский зеркальный фонарь висел над крыльцом и мощным потоком света, усиленного заложенными в нём оптическими стеклами, прорезал ночную тьму. Фонарь этот Шелихов приобрёл по сходной цене в Москве, где познакомился с его изобретателем, самоучкой Иваном Петровичем Кулибиным.

В благоговейном страхе шептались дикари и с готовностью, не спрашивая ни о чём, накладывали на разостланную юфтевую шкуру отпечатки омоченных в сажу пальцев, в знак согласия на неслыханную в этих местах далёкую экспедицию.)

Ка-тыла. Тойон Ше-лих имеет власть сводить на землю солнце!

Наталья. Не только солнце. Седня будем ешо чай пить с сухарями и танцы танцевать.

Ка-тыла. А водовку давать будете?

Шелихов. Дадим. Но немного. А то вы тут такие танцы начнёте!

Бритюков. Совсем с ума сошли. Да они, напившись, перережут друг друга.

Наталья. Мирон, ты не бойся, не перережут. Вот если б украли, то могли.

(Русские и алеуты показывают свои танцы, пьют чай. Водят хороводы.)

Самойлов (рассказывает промысловикам). Но ешо Григорий Иваныч заохотил алеутов к письму и чтению. Пишет, к примеру, в дальнее селение портовщику, русскому, вестимо, указание по нашим делам, с ним мешочек леденцов либо корольков, якобы в подарок посылает, а в бумажке пропишет: «Шлю столько-то леденцов (али ешо чего), пересчитай тут же при гонце и спроси с него, ежели недостачу обнаружишь». Умора была глядеть, как ошарашенно озирались они, когда спрашивали: а куда девалось столько и столько леденцов либо ещё чего? «Откуда ты можешь знать, – отпирается гонец, – сколько их было? Их много». «Бумажка сказала, что ты съел десяток», – отвечаем.

Иные потом хитрить пробовали: положат в дороге бумажку под камень или песком присыплют, чтобы не видели, сколько вытащил мелочишек, а оно опять всё в известность приходит. Ну и пошла меж алеутов слава: «Сильные знаки имеют лусы, чёрные по белому рисуют. Поглядят на них и знают, што ты закон нарушил…», «Всё видит бумажка, сильней шамана бумажка!».

Самойлов (Шелихову, когда остались одни). Диких замануть аль обмануть большого труда не надо. Только промысловики наши бузят.

Шелихов. А чего им не хватает? Сходим в Калифорнию и потом в Охотск. Когда ешо случай такой представится?

Самойлов. Нарвёмся, Иванович. Люди устали. Надо бы с ними поговорить.

Шелихов. Ещё чаво! Иди и говори.

Самойлов. Я-то пойду. Только они тебя послухать хотят. Ты им здесь как отец. Григорий Иванович, плыть в Калифорнию добром не кончится. Почти три года прошло, как мы с Охотска вышли. Пороху-то всего два бочонка осталось. Без баб мужики озверели. Местных жонок сильничать начали. Добром это не кончится. Да и на них полагаться нельзя, особливо ежели приметят, што огнеприпасы у нас вышли. Плыть в Охотск надобно и в том же году назад возвернуться, чтоб на пепелище не прибыть.

Шелихов. Выходит, стариков отвезти, которые в родной земле костям покой могли бы найтить, а ослабших, которым мука и крупа нужна, да на печь с бабой.

Самойлов. Я покоя костям не ищу и с тобой рядом стану, если поведёшь корабли не в Калифорнию, а в Охотск.

Действие третье

Изба. У стены лежак. На нём спят Наталья и Шелихов. Наталья приподнимает голову и тревожно смотрит в сторону двери.

Наталья. Гриша! Гришь! Ты слышишь?

Шелихов. Да что там слышать, спи!

Наталья. Мне почудилось… Будто сова кричит.

Шелихов. Когда чудится – покрестись! Здесь сивуч может кричать, птицы разные. Давай спи!

Наталья. Нет, Гриша, мне что-то тревожно. Я пойду посмотрю, заперта ли дверь.

(Встаёт с лежанки и идёт к двери. Неожиданно в дверь стучат.)

Катерина. Матушка, вставайте! Беда! Кахтаканцы напали!

(За окном раздаётся боевой клич улю-лю-лю-лю! Следом крик.)

Ка-тыла. Ше-лих, вставай! Поднимай своих воинов!

(Шелихов соскакивает с лежанки, срывает с оконца рыбий пузырь. Доносятся крики и звуки стрельбы. Неожиданно в комнату через дверь вваливаются зверобои, а следом вооружённые топорами и пиками индейцы, валят на пол Катерину. Наталья бросается ей на помощь. Они валят на пол и Наталью. Она отбивается. Индейцы пытаются вытащить её из избы. Шелихов стреляет по нападавшим из мушкета. В это время в избу через оконце прыгает Ка-тыла и топором начинает крушить своих соплеменников.

«Улю-лю-лю!» – кричит он звериным голосом.

Через некоторое время схватка заканчивается. За окном крики и стрельба затихают. На полу лежат убитые и раненые. Ка-тыла, весь окровавленный, загнал в угол своих соплеменников.)

Шелихов. Где лекарь?! Лекаря сюда! Бритюков! Мирон, где ты, сукин сын? Разыщите его! Надо перевязать раненых.

Наталья. Да мы счас, счас их перевяжем!

(Срывает с себя исподнюю рубашку, рвёт её на полосы и начинает перевязывать раненых. Следом то же самое делает Катерина. Через некоторое время появляется лекарь Бритюков, открывает свой саквояж, достаёт из него бутылочки, суёт раненым под нос.)

Бритюков. О, какая жестокость! Боже ты мой! Дикие, дикие люди! В наш просвещённый век калечат друг друга.

Шелихов. Мирон, скажи, а простынь можно пользовать для перевязки?

Бритюков. Ну, если в ход пошло нательное бельё.

Измайлов. Вот дикие опять показали зубы. А приходили, улыбались, пили чай. И водку им подавали.

Бритюков. Теперь начнут мстить. Сущность человека понять сложно. Седня так, завтра по-другому. Самое лёгкое – надеть себе на лицо улыбку, А что за ней, одному Богу известно.

Шелихов. Как раненые?

Бритиков. А чё им сделается? Выживут. Они привычны. Им бы водочки, она обезболивает.

Шелихов (Измайлову). Герасим, сходи принеси.

Наталья. Я схожу.

Шелихов. Ты сначала натяни свои шаровары. Кто же в исподнем по двору бегает!

(Наталья достаёт из-под подушки шаровары, быстро натягивает их и выбегает из избы.)

Действие четвертое

Изба. На стене живописное лицеподобие государыни Екатерины. Чуть левее круглое большое зеркало. Сидит Наталья. В руках держит гусиное перо. Перед ней лист бумаги и горящая свеча. Шелихов ходит вокруг стола и диктует отчёт о своих впечатлениях от житья в Новом Свете.

Шелихов. Я хочу сделать описание нашего путешествия, как судовой журнал.

Наталья. Это хорошая мысль. Только чтоб описание не напоминало амбарную книгу. Коротко, ёмко и всё по делу.

(Смотрит на себя в зеркало и поправляет прическу.)

Шелихов. Да хороша, хороша, чего тут.

Наталья. Я вчера заметила парочку седых волос.

Шелихов. Это у тебя после нападения диких.

Наталья. Может быть. Я их вырвала. (Читает вслух написанное.) «Путешествие рыльского купца Григория Иванова Шелихова из Охотска по Восточному океану к американским берегам.

Построив при Охотском порте в 1783 году от компании три галиона и наименовав оные: первый – «Трёх Святителей», второй – «Св. Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы», третий – «Св. Михаила», я отправился в Восточный океан 4 1783 года августа 16-го дня из устья реки Урака, впадающей в Охотское море, с 192 человеками работных людей; и, будучи сам на первом галиоте с женой моей, которая везде за мной следовала и все трудности терпеть не отрекалась, назначил, на случай разлучения судов противными ветрами, сборным местом остров Берингов. 31 августа приплыли к первому Курильскому острову, но противный ветер не допустил пристать к оному до 2 сентября. Сего числа, став на якоре, сходили на остров и запаслись пресной водой; 3 сентября пустились в назначенный путь, на котором 12-го числа сделавшийся шторм, продолжаясь двое суток, разлучил все галиоты один от другого. Буря сия столь была велика, что мы лишились было и надежды в спасении своей жизни; но однако ж 14-го числа два первых галиота сошлись и пристали на Берингов остров 24 сентября, расположась прозимовать на оном как в ожидании третьего галиота, на коем было людей 62 человека…»

Шелихов. Это я хочу отвезти и напечатать в Петербурге. Прочитают, может самой государыне покажут. Она человек читающий, любит сказки и описание путешествий. А далее, как Господь распорядится.

Наталья. Гришата! Ты прав, возвратимся, а опосля надо ехать в Петербург. Нужны люди, знакомства. Помогать начнут, когда увидят свой интерес в нашем деле. У человека два настроения: когда садится за накрытый стол и когда, насытившись, выходит. То, что ты пишешь, прочтут, и если это тронет, то они будут на нашей стороне. Ты в письме не купец, ты – путешественник. Для них твоё письмо – сказка про неведомое. Им надо показать, кто такие алеуты, коняги, колоши, их обычаи, что едят, во что одеваются, чем богат этот край, что кроме пушнины можно отсюда взять. Я тутока попыталась нарисовать, как они выглядят.

(Показывает листок с рисунками алеутов.)

Шелихов. Похоже. И где ты этому научилась? Как тебе в один глаз удаётся увидеть самое главное?

Наталья. Мишель. Он у нас был гувернёром. Славный французик. Он мне говорил: «Мадмазель! Дессинер авес дес граунс». Хорошо рисуешь.

Шелихов. Он прав, хорошо! Что ж, поплыли дальше. (Диктует дальше Наталье.) «…Коняги люди рослы, здоровы, дородны, круглолицы, волосы черны, а редко темнорусы, которые мужеской и женской пол стригут в кружок. Знатных же мужей жены отличают себя от прочих тем, что, зачесывая несколько волосов наперед, подстригают их до бровей. Мущины, женщины и девки, средней хрящ в носу прокалывают, так же искалывают все уши и нижнюю губу, у каждого мущины нижняя губа прорезана, и чрез то с первого взгляда показываются так, как с двумя ртами. В сделанную в среднем хрящу носа дыру вкладывают длинную кость; а у кого есть бисер и корольки, те привешивают оные к ушам, к губе и к носу, почитая то за самую лучшую вещь и украшение. Бороды не стригут, рубах все не имеют, ходят босые, а дома и совсем нагие, только что спереди опоясываются каким ни есть звериным лоскутом. Есть люди добрые, а есть настроены к нам воинственно…»

Наталья. Я всё не могу прийти в себя после того ночного нападения диких. Ежели б не твой выстрел и не крик Катерины, они зарезали бы нас.

Шелихов. Ка-тыла вовремя подоспел. Я боюсь одного, пройдёт немного времени, дикие купят у бостонцев порох и начнут стрелять уже не стрелами, а из ружей.

Наталья (раздумчиво). Всё может быть. Где деньги, там и война. Ну да ладно, пошли писать дальше. «Сила денег диким неведома. Живут в землянках, имеющих стены, обитые досками; окна на верьху; оконницы делаются из кишок и пузырей из рыб. Одежку шьют жильными нитками. Печей во оных нет, и огня не разводят, по тому, что довольно оне теплы и без того: из таких же землянок и бани их состоят, в коих парятся травою и березовыми вениками. Жар в них производят каменьями, нажигаемыми в поварне и в баню приносимыми; жар от них делается весьма великий, и никогда угару не бывает; париться они отменные охотники. Кухня у них общая, в кою двери, или лазеи во круг ее. Впрочем, жизнь их есть разбойническая; кто чаще, больше и удачнее украсть что успеет, тот чрез сие большую похвалу среди своих заслуживает».

Наталья. Они смышлёны, быстро учатся как хорошему, так и плохому. Ты про нападение и про нашу битву с ними писать намерен?

Шелихов. А то как же! Пусть не думают, что нас здесь цветами встречали. И всё же дружелюбие, желание говорить с ними на понятном им языке – вот единственно верный путь. (Продолжает диктовать Наталье.) «…Таковое мое дружеское с ними поведение час от часу привязывало их ко мне более, и они, не зная чем угодить мне, приводили детей своих в аманаты тогда, когда я и не требовал их и когда они не нужны мне были; но я, чтобы не оставлять их в неудовольствии, многих принимал, а других, одарив приличными для них вещами, отпускал. После такой их ко мне привязанности старался я познать их богослужение, они только признают два в мире существа, два Духа: одно доброе, другое злое, присовокупляя об оных нелепости, свойственные их невежеству и дикости. Видя сие, сделал я попытку рассказать им сколько можно простое и внятное о христианском законе, а как увидел величайшее их в том любопытство, то начал я любопытствующим в свободные часы преподавать точное понятие о нашем законе и до истинного доводить пути, чем и зажег их сердца; словом, еще до выезда моего сделал я христианами из них сорок человек, кои и крещены были с такими обрядами, какие позволяются без священника». Записала? Молодец! По приезду в Иркутск, я буду просить правительство направить сюда духовную миссию. Но не могу же я быть купцом и батюшкой в одном лице. Надо приобщить диких к нашей Христовой вере и донести, что Бог есть любовь.

Наталья. Любовь? Для диких это сложно. Даже для меня. Женщин здесь почти нет. Промысловики звереют.

Шелихов. Они таки же люди. Надо токмо в глубь землицы этой пройти, а для того скотинку сюда завести: коров, коз, лошадей. Травы здесь много. Пусть пасутся и размножаются. Их раздобыть Александр Андреевич Баранов поможет, наменяет у чукотских людишек.

Наталья. Я к нему давно присматриваюсь.

Шелихов. Крепкий и толковый муж. Сам родом он с Каргополя. Я ево хочу сосватать сюда управляющим делами Американской компании вместо Самойлы. Лексееч постарел. Тут нужен человек расторопный, деятельный. А ешо, Наташа, задумал я экспедицию вдоль материка в Калифорнию, тысячу байдар с алеутами под охраной двух кораблей.

Наталья. Это ж далеко! Да и люди недовольны. Одёжка поизносилась, хвори одолевают. Надо всё продумать и подготовить. Хочу сказать, не все за тобой в эту Калиформию поплывут. Разговор тут я слышала Пьяных с Мутиным. Ругаются, ворчат.

Шелихов. А-а-а! Это те, кого нам Ласточкин подсунул? Ничё! Я им быстро глотку заткну.

Действие пятое

Вокруг стола сидят на лавках Шелихов, Самойлов. К Шелихову подходит промысловик Прохор Пьяных и смотрит на купца. В дверях столпились другие промысловики.

Шелихов. Прохор! Напился, так иди проспись!

Пьяных. Мы пришли поговорить! Не хошь по-хорошему, будем по-плохому.

Шелихов. Иди проспись, потом поговорим.

Пьяных. Нет, мы хотим счас!

Шелихов. Пшол вон, не то плетью огрею! (Машет рукой в сторону собравшихся промысловиков.) И вы тоже валите отсель.

Самойлов. Ты это напрасно, Григорий Иваныч! Хотим – погудки слухаем, хотим – разговоры ведём, а тебе не нравится – уйди в свою избу.

Шелихов. Вот как ты хозяину ответствуешь, Константин Лексеич! Вместо порядка, добронравия…

Самойлов. Я тебе здесь не урядник, тут все люди вольные. Ты бы лучше, Григорий Иваныч, мужикам сказал, до какого времени мы тут за мягкой рухлядью гоняться будем?

(И сразу как плотину прорвало: зверобои вскочили на ноги и, перебивая друг друга, зашумели, загалдели.)

Пьяных. Иваныч! Срок кабальным вышел! Да и запас огневой кончился! А приварок словно на воробья выдаётся!

Шелихов. Вот сходим в Калифорнию и пойдём в Охотск. Не пустые, а с полными трюмами. Там, по слухам, водится золото и уголь. Рухлядь скоро закончится, а золото и уголь всегда будут в цене.

Пьяных. Туда сходить, ещё полгода пройдёт. Наш терпёж кончился. Вот чё скажу я тебе, Иваныч. Мы счас выбьем клинья и спустим корабли на воду! Нашёл чем заманить – углём и золотом! На Луне, наверное, тож золото имеется. Токо попробуй достань его!

Мутин. Даже Пашка Ласточкин нас мордой в грязь не тыкал!

Шелихов. Слушайте меня, горлопаны ярыжные! В сентябре на Охотск «Святителей» снаряжаю, двадцать человек пойдёт, остальные со мной до будущего года останутся, пока вернутся «Святители» с запасами.

Пьяных. Кто тебе сказал, что найдутся дураки остаться? Ты нас со свету изжить вознамерился, да не таковские мы! Мы у тебя вырвем лапы загребущие, купеческие!

(«Эй, наддай! Прощупаем, из какого он теста!» – взревели зверобои. Кое-кто выставил перед собой тяжёлые мушкеты, а кто-то и нож выхватил из-за голенища.)

(В избу вошла Наталья.)

Наталья. О чём тутока товарищи походные расшумелись? Кто это в гости с мушкетами и ножами ходит? А ну, живо спрячьте!

Мутин. Матушка, хоть ты нас послухай! Сама видела, живьём гниём в этой сырости. Солнца не видим. Зубы вываливаются. Цынга началась.

Шелихов. От цынги надо пить свежую кровь тюленей и моржей.

Мутин. Я тутока гляжу, нашу кровь готовы пить. И за что? Вдолби ему, плыть надо не в Камильформию, а в Охотск.

Наталья. А кто вам сказал, что прямо сейчас мы поднимем паруса и пойдём в Калифорнию?

Пьяных. А чаво он плёткой махать начал! У нас на плётку кой-чаво другое найдётся.

Наталья. Чего разорались?! Я с вами здесь с самого начала. И все мы вместе терпели сырость. Поперёк воли не пойдём. И ломать вас через колено не будем.

Шелихов. Это чего ты тут несёшь?

Наталья. Помолчи, Гриша!

(Наталья властно положила ладонь на плечо мужа.

И тут за спиной Натальи появилась атлетическая фигура Ка-тылы. Медно-красное лицо индейца, испещрённое свирепой голубой татуировкой, выражало решимость. В одной руке он держал копьё, в другой топор.

Зверобои помнили, что вся шелиховская партия спасением жизни во время первой же стычки с дикими была обязана ему, Ка-тыле. Именно он предупредил о вероломном нападении кыхтаканцев.)

Ка-тыла. Ше-лих – мой брат! Матушка (кивнул на Наталью) – моя мама. Меня за него можно убить… Себя не буду защищать, а за нее… (Ка-тыла вновь скосил глаза в сторону Натальи Алексеевны.) За неё никого в живых не оставлю!

(Оторопевшие зверобои стали растерянно поглядывать друг на друга.)

Наталья. Господа походные! Шабашь, плохо или хорошо, но так дело не решишь. Криком да на горло брать – пустое и опасное дело. До дома отсель тыщу вёрст. От нас соседи наши только и ждут, чтоб мы здесь друг другу глотки перегрызли. Им от тово одна радость. На себя поглядите. Да вы хуже диких!

Пьяных (кривя губы). А мы таки! Не надо нам в рожи плетью тыкать. Если чо, на куски порвём!

Наталья. Прохор, да неужто это ты говоришь?! Ты, который заслонил меня собой, когда дикие ночью резать нас надумали! То, что им не удалось, теперя сам решил меня разорвать?!

Пьяных. Да ты что, матушка? Я и счас за тебя кому хошь голову проломлю.

Наталья. Тебе, Прохор, верю! Давайте так. Завтра соберёмся и спокойно всё обсудим. Как жить дальше? По какой цене добытую пушнину продать, дорученьица – кому чего надобно и на все ли деньги, да и какой наказ компаньонам: сколько и чего представить они должны для промысла. Приговорим, подпишем, за бесписьменных понятые скрепят, и по прибытию в Охотск отошлём. А я… а мы обещаем всё выполнить. Крест на том целую. Ешо хочу сказать, на разговоры с мушкетами и ножами не ходят.

Пьяных. А что? Матушка, хозяюшка и заступница наша, Наталья Алексеевна дело говорит. Пошли, мужики.

Наталья. Чего идти? Пришли, так надо бы и чаю попить. Катерина! Ставь на стол самовар. И доставай сухари.

Пьяных. А может, чаво и покрепче найдёте? Для сугреву.

Наталья. Катерина! Достань штоф «Ерофея Палыча», выпьем мировую, а то что-то зябко.

Пьяных. Вот это по-нашенски! Мужики, мушкеты в угол ставьте! И за стол.

Наталья. Но сначала помойте руки.

Действие шестое

После обеда с Шелиховыми промысловики ушли по своим землянкам. С Шелиховым осталась одна Наталья Алексеевна.

Наталья. Гришата, брось ты эту Калиформию. На кой прах она тебе сдалась? Готова с тобою и в этой мокрети навеки остаться, токмо на доченек хочу ещё раз глянуть! Неужто я того перед тобою не заслужила?

Шелихов (помолчав). Что ж, против общей воли не пойду. Корабль доведу до Охотска, а опосля, на следующий год сюда поворотным рейсом приплывём. А сейчас пошли спать. Завтра галиот снаряжать и договор составлять.

Наталья. А ешо тебе новость скажу. Кажется, я за… затяжелела… Поэтому боюсь в Калиформию плыть, а одной остаться ешо боязней. Сплывём в Охотск, разрожусь, пока соберёшь припасы на корабль, и опять возвернёмся, токмо уж с сынком.

(Шелихов сдвинул брови. Уставился на жену. Молчал.

Наталья Алексеевна попала в самое слабое место души морехода – жаждал иметь сына, наследника и продолжателя его дела.)

Шелихов. Давно понесла?

Наталья. Успеем доплыть.

Шелихов. Чем ты, государыня-боярыня, голытьбу заворожила? Если милости твоей не убудет, ты и впредь меня, сироту твоего Гришку, защищай! Разбойники мои, как овечки, тебя слушают.

Наталья. А ты, Гришата, не иди поперёк. Всё, что было построено, сломаешь за одну минуту.

Шелихов. Я через хляби морские пробивался, чтоб мне по печи скучать? И тебя взял…

Наталья. Ты взял, а они таких же, как я, покинули. Не в хозяевах ходят, и ты не торопись тузом себя выставлять. Надо их в нашем деле сделать товарищами.

Шелихов. А вот как с пайщиками быть? Они узнают о нашем новом договоре с промысловиками, крик подымут! Загребут всё – и глазом не моргнут.

Наталья. Посмотрим. Чего раньше времени горевать. Надо здесь огонь потушить. Извелись в этой мокрети, домой у всех душа просится.

Действие седьмое

Изба. За столами сидят выборные от промысловиков: Самойлов, Пьяных. Наталья Алексеевна.

Шелихов. Константин Лексеич, прикажи писарьку нашему приговор составить и поимённые реестры на добро добытчиков заготовить. Приказчиков компанейских и начальство в Охотске ты знаешь. Всю пушнину своей объявят и расхватают, а судиться с ними – с богатым да сильным, на правеж в ряд не становись, запутают! Писарское писание мне подай, я в контрактах и запродажных записях подправлю где надо, чтоб людей не обидели. Меня на мякине не проведёшь!

Самойлов. Как прикажешь, Григорий Иваныч.

Шелихов (широко перекрестясь). Начнём, благословясь, братцы!

«1785 года, декабря. В американских странах, на острове Кыхтаке рыльский купец Григорий Иванов Шелихов с товарищи и со всеми при гавани лично находящимися мореходцами учинили завести торговлю…»

Пьяных. К чёрту торговлю!.. Чего там купцов иркутских мёдом по губам мазать! Писать надо об ином, о том, чего мы из-за торговли этой претерпели.

Промысловики. Правильно!

Пьяных. Григорий Иваныч, допрежь поставь наши жалобы, чего мы за купеческую наживу натерпелись, чтоб запершило купцам от меду того!

Шелихов. Быть по-вашему! Пусть второй статьёй идут наши докуки и беды.

Наталья. А третьей статьёй проставьте недостачу нашего обихода! Кашевары из силы выбились, варить приходится без локши[3] и круп, да и варить не в чем…

Шелихов. Тоже дело! Запиши про котлы худые, писарь! И про снасть рыбацкую.

Наталья. И выходить по сим неминуемостям потребно в Охотск.

Добытчики. Правильно!

Шелихов. Ежели думаете правильно, запишем и это! «При благополучном прибытии в Охотск принадлежащие всем компаньонам меха на свои паи к себе взять, а достальные бобры, лисицы, выдры, хвосты, лоскуты бобровые, принадлежащие по разделу остающимся здесь нашим людям, продать, с тем чтобы на вырученные деньги искупить потребные каждому вещи…»

А на последях, братцы, придётся записать, чего нам хозяева безденежно прислать обязаны. Сверх того вам же, компаньонам, «надлежит для компании прислать в награду пятьдесят пуд тонкого на невода прядева, сто бычьих лавтаков, тридцать пуд больших котлов…»

И последнее! Судно стараться, нимало не медля, отправить из Охотска сюда того же лета, чтобы по заступлении на наши места присланных от вас людей мы свободны были с Божьей помощью выходить отсюда в Охотск.

Подписывайтесь, добытчики, а неписьменные противу имени своего крест ставьте.

Наталья. Награждения свои промышленным ты и вовсе не посчитал, а отдать беспременно придётся, об обязательствах, выданных от себя многим промышленным.

Шелихов. И что дальше?

Наталья. А вот что! Меня ссадишь, в дом проведёшь – и плыви в Петропавловск, там оглядишься и придумаешь, что делать. Исправник камчатский Штейнгель посулов не берёт, а растолкуешь, как и чем тебя опутали, глаза прикроет, даже если ты и продашь шкуры чужеземным китобоям.

Шелихов. Ты и это продумала?

Наталья. Делай, как сумеешь, но интерес людей наших блюди, и всё, что обещал, до копеечки выплати. А деньги… о них не думай, с компаньонов своих судом возьмёшь, по доверительной бумаге ты вправе усердных за счёт компании поощрять.

Шелихов. Ох, спасибо тебе, матушка! Ты беду нашу как руками развела! Ну что, будем подписывать?

(20 мая 1786 года с огрузневшей, но бодрой и сияющей Натальей Алексеевной Григорий Шелихов вышел из Трехсвятительской гавани в обратное плавание.

После разговора с женой Григорий Иванович собрал своих промысловиков, взял с них клятву не проронить ни словечка и, обрисовав положение, предложил идти на Камчатку.

Но мореходы решили стать на рейде в четырёх-пяти верстах от берега, спустить на берег Григория Ивановича с женой, а также самых слабых из команды и пассажиров «Трех святителей». А когда Григорий Иванович вернётся, сняться и идти на Петропавловск.

К полному своему удовольствию, в самую последнюю минуту он вдруг увидел спешившего на байдаре к кораблю охотского асессора Коха. Кох понял, что Шелихов в судную канцелярию теперь уже не зайдёт, решил навестить морехода на корабле сам. И всё же он опоздал).

Действие восьмое

Охотск. В конторе сидят начальник порта коллежский асессор Кох и капитан Беллингс.

Беллингс. Шелихова нужно задержать! Потрудитесь, господин комендант, немедля исполнить моё требование.

Кох. Я б задержал, но улетел он ужо, сукин сын. Благодаря своей бабе. Всех вокруг пальца обвела. Приплыла ко мне, говорит, мы здесь до весны поживём. Избу подыскать попросила. Ну, я уши и развесил.

Беллингс. Оказалось, что у вас действительно длинные уши и короткий ум! А ещё хвастались, что на небе Бох, а в Охотске Кох!

Кох. В силу присвоенных вам полномочий, сделать это можете только вы, господин капитан. Этот купец – опасный человек и окружил себя такими же людьми. Чуть что, за ножи и мушкеты. А двадцати инвалидов, оставшихся в моей команде, совершенно недостаточно, да они ещё к тому же все работают на него. Потому что он им платит. Может быть, заплатите вы? Нет, нет, я не имею силы, только вас этот дикий купец может послушать. Попробуйте сами его поймать.

Беллингс. Я за ним гоняться не буду. Но и на него найдётся управа. Есть у меня одно письмо. Ох и дорого бы дал купец за него.

Кох. Так пошлите его куда надо.

Беллингс. Придёт время, дадим ход.

Действие девятое

Шелихов не доплыл до Петропавловска, а высадившись на шлюпке в Большереченске, вдруг обнаружил, что «Трёх святителей» унесло от берега штормом. Узнав от местных, что в Петропавловске-Камчатском стоит английское судно, он принимает решение пересечь полуостров по земле, встретиться и поторговаться с англичанами.

Петропавловск-Камчатский. Переговоры у камчатского коменданта-исправника Штейнгеля. Встреча с капитаном английского купеческого судна англичанином Виллиамом Питерсом. По просьбе Шелихова Иван Штенгель решил помочь с переводом, но Шелихов, сидя за столом, уставленным штофами с водкой и закусками, пытается и сам говорить с капитаном на ломаном английском.

Шелихов. Давайте закурим трубку мира, как делают союзные нам американцы. Благополучно ли плавание изволили провести?

Питерс. О да… нет, нет! Собственно, чудом добрался до вас. Где-то около открытых мной островов, туземцы их называют Чисима, замечательные острова, цепь вулканов, они заряжают воздух бурями, я потерял кливер, потерял фор-мачту, потерял грот. Прошу помощи в ремонте!

Шелихов. Словом, тяжело далось вам открытие наших Курил. Камушки эти, как и американские, и самые берега Америки до острова Нутка, суть земли российского владения, и давно открыты.

Питерс. О-о-о! Кто же признал вашу географию?

Шелихов. Мы! И кого это касается?

Питерс. Понятно, понятно… Спорить не о чем, мы ещё будем иметь время договориться о наших общих интересах. А пока до времени, которое не за горами, меня интересует, – говорю прямо, как деловой человек с деловым человеком, – сколь долго вы думаете пробыть в Америке? Хочу знать как представитель интересов Гудзонбайской компании.

Шелихов. Пришли на Аляксу позже русских, а есть тоже хотим! Что же, мы супротив того не пойдём.

Питерс. Прекрасно сказано! Ха-ха! Значит, по рукам? Мы хотим договориться о взаимной пользе и деловом купеческом сотрудничестве.

Шелихов. Почему не договориться? Места для всех хватит, уживёмся. И худой мир лучше доброй ссоры. My friend – дружище, чтоб не ворочаться тебе с грузом и не вызывать хозяйского неудовольствия, готов я у тебя, for friendship – дружества ради, весь груз купить, ежели цену сбавишь и векселями возьмёшь. Money, казны то есть, но при себе не имею, но власти российские поручатся, что я все заплачу! Векселями. В Москве иль Петербурге с процентами!

(Виллиам Питерс, посчитав это предложение соблазнительному действию виски, которое принёс с собой Шелихов, даже удивился. Но думал недолго. У него было поручение Ост-Индской компании проникнуть в неведомые, на краю света, владения русских и во что бы то ни стало завести там с ними торговлю. Чего же лучше! И Питерс на условия Шелихова согласился, дав со своей стороны обязательство уплатить при расчёте установленные русским правительством пошлины.)

Штенгель. Ох и мошенник же ты, Григорий Иваныч! Как сумел с англичан заматерелую гордость сбить, да заодно с нею и цены на товары скинуть! Ведь Питерс-то по прибытии к нам в Петропавловск цену груза в двенадцать тысяч объявил!

Шелихов. Облыжно мошенником меня называете, ваше высокоблагородие! По славе о сей выгоднейшей торговле стекутся отовсюду купцы и всякого народа многочисленность. Но вот в рассуждении о курсе кораблей Ост-Индской компании, как и судам других держав, надлежит границы поставить да на картах линию обозначить, чтобы они в север и северо-восток на обысканные российскими подданными земли и острова американские не уклонялись. Наш интерес в том, чтобы подданные других наций не могли входить в пользы, отечеству нашему принадлежащие!

Штенгель. Это уж не в моей власти! Об этом ты, Григорий Иваныч, в Петербурге перед престолом хлопочи.

Шелихов. Не премину-с, ваше благородие, и не сробею.

(Годом позже, по прибытии в Петербург, в конце 1787 года, в поисках правительственной поддержки дороге в Америку, он действительно чистосердечно сообщил обо всём этом Коммерц-коллегии и императрице в своей «Записке о странствованиях в Восточном море»; сообщил и о полученной в этой сделке прибыли: «полтинник на рубль».

Получив за проданный груз векселя, в которых подпись Шелихова была удостоверена и скреплена государственной печатью камчатского капитан-исправника барона Ивана Штенгеля, капитан Питерс при разгрузке задержал и заупрямился выдать пять ящиков чая жулана, корзину китайских чашек и несколько кусков дабы. Возник спор, едва не расстроивший сделку.)

Шелихов. Ну, на что они вам занадобились? Уступи хотя бы чай. В Кантон идёте, там чаю наберётесь по самые бимсы верхней палубы!

Питерс. Чай и китайские товары я в Кантоне на комиссию взял. По китайским законам потерпевший кораблекрушение не отвечает за груз. Нужны, конечно, доказательства… Вот то, что я оставил, в морской воде выкупаю, разобью, изорву – и сдам Лихудзе… Кораблекрушение! Я, кажется, смогу вам представить ещё более убедительное доказательство выгод взаимной дружбы. Вы дадите мне корабельного мастера, лес и десяток плотников поставить новые мачты, а я передаю в ваше распоряжение пятьдесят человек из моего экипажа до окончания разгрузки.

Шелихов. Хорошо! Завтра люди будут.

(Когда на следующий день плотники поднялись на искалеченный клипер, вооружённые заткнутыми за кушак топорами, англичанин, выйдя к ним навстречу в расшитом всеми цветами радуги мундире, был неприятно удивлён бедностью их снаряжения.)

Питерс. Кто такие?

Шелихов. Что, у вас глаз нет? Плотники! Пришли чинить корабль.

Питерс (Штенгелю). Шелихов, как и следовало ожидать, обманул нас!

Шелихов (Штенгелю). Переведите ему: пусть за нас не болеет, чем работать будем. Вот так, ваше высокоблагородие, учиться надобно у английских купцов капиталы наживать! Такой коммерции у нас даже в Кяхте не случалось.

(Штейнгель усмехнулся, он и виду не подал, что понял, – невозмутимо продолжал переводить путаные объяснения англичанина.

Прибыль предвиделась немалая, поэтому на обещание денег плотникам и на натуроплату солью, чаем и штофами с «Ерофеечем» Шелихов не скупился.)

Штенгель (прощаясь с Шелиховым). Там, где ты, Григорий Иванович, прошёл, англичанам делать нечего. Уж на что Павел Ласточкин проходимец! Ну, куда ему до тебя! Я посмотрел и подумал, нюх у тебя звериный! Тебя, голого, без рубашки, высади на льдину к белым медведям, ты и с ними проведёшь торги и обдерёшь их как липку, и без шкур оставишь. Откуда это в тебе?

Шелихов. Моя жена, Наталья Алексеевна, говорит, что мы все здесь по деньгам ходим. Надо только нагнуться и поднять.

Штенгель. Да вот каждый день перед образами поклоны бью, а в кармане не прибавляется.

Шелихов. Не оставлю я и тебя, ваше благородие, в накладе, не оставлю!

(Штенгель от добровольной работы переводчиком в накладе не остался. Шелихов рассчитался с ним щедро.)

Действие десятое

Иркутск. Наталья Алексеевна диктует своей дочери Анне письмо Шелихову в Охотск.

«Любезный друг мой Григорий Иванович!

Письма Ваши из Охотска я имела удовольствие получить и сердечно радуюсь, что Вы, слава богу, здоровы и так же, на счастье дочери нашей Елизаветы, которая родилась 5-го числа сего же месяца, вышло и судно. Так я тебя поздравляю и с дочерью, и с судном. Теперь скажу, что получила из Петербурга на почту письмо и книга большая писанная под названием «Путешествия Чичагова в Ледовитом море». Николай Петрович Рязанов пишет, что умерла жена Гаврилы Державина 15-го июля. Бобры, купленные Шлитом, Кочергин получил и отправил в Москву. Что же дела тут плутуют большие плуты, о которых я терплю-терплю, да скоро одному тресну. Вручаю себя к Вам милостью Божией и уверяю мою к Вам искреннюю преданность. Желаю Вам доброго здоровия и остаюсь по смерть искренне Вашей женой Вам всегда покорная и послушная. Наталья Шелихова».

Действие одиннадцатое

Охотск. Шелихов сидит за столом. Раздаётся стук в двери, на пороге появляется капитан Беллингс.

Биллингс (присаживаясь на лавку). Как ваше самочувствие, господин капитан? Я решил навестить вас для важного разговора.

Шелихов. Седня у меня одни только важные гости и разговоры. Но я готов. Что изволите, господин капитан?

Беллингс. Подумаем и вы, и я ещё раз, или, как русские говорят, семь раз будем резать и один раз отмерим. Я к вам со скверным известием от лекаря вашего Мирона Бритюкова, его письмо, а вы мне – double copy глупый map's – и никому ни слова об этой благоразумной accomodation.

Шелихов. Я вас правильно понял, вы мне письмо Бритюкова, а я вам карту моих плаваний по Восточному океяну?

Беллингс. О да, так и есть! Ну что, по рукам? (Без стеснения хлопнул он ладонью по столу.) Мне копию карты.

(Шелихов догадался, что предлагаемая сделка Биллингса нужна ему, чтобы прикрыть бездеятельность своей экспедиции результатами, добытыми Шелиховым с товарищами. Мореход понял сделку как прямое посягательство английского лазутчика на овладение его только что родившейся Славороссией.)

Шелихов. Допрежь продолжения приятного разговору и визитации ко мне предварить вас должен: у русских людей, войдя в избу, испокон веку положено перед святыми образами шапку скидывать и под шляпой в избе не сидеть. Извиняйте, держусь обычая предков моих! И думаю, что привычек тунгусов немаканых (некрещёных), у которых пушнину на складские товары вымениваете, Вам, сидя у меня, не след придерживаться!

Беллингс. Jes… да… шляпу, да, надо перед икон снять.

Шелихов. И перед русскими шляпу скинете! Вы Бритюковым меня изобличаете, а обитателей страны сей, коих я по их же охотному соглашению и мужеска и женска полу, и больших и малых, до сорока человек взял с собой и в Охотск привёз, этих вы допросили? То-то! Не спрашивали, предавал ли я их отцов и матерей разорению и смерти? А я треть вывозных американцев по показанию Отечества нашего с наградой обратно восвояси отправлю, другую треть намерен доставить ко двору её величества, а тех малолетних, что остались в Охотске или в Иркутске, обучал грамоте за свой кошт, в Америку по их воле перешлю. Через них, обученных и просвещённых, тамошние роды могут много о довольствии нашей державы услышать, а потому к поправлению своему захотят у себя лучшего учреждения и порядка.

Беллингс. Придётся и мне с гонцом послать известий Бритюкова на жесткости ваши, когда вы человеков тамошних государыне в подданство склоняли. Самая лучшая медаль имеет оборотный сторону. Этим вы насилий своих, о коих от Бритюкова всё уже дознано, не опровергнете, господин Шелихов… Государыня ревностно оберегает славу покровительницы диких народов, европейским мнением за нею установленную.

Шелихов. Если сподоблюсь быть перед стопами у Её Императорского Величества, обо всём по долгу усердия моего к Отечеству беспристрастно поведаю… И поистине готов, как вы сами молвили, семь раз отрезать: карты по памяти изготовить не берусь, Бритюкова враньем не интересуюсь, а за бобрами, обещанными женой моей на шубу, не постою…

(Биллингс понял, что открытий на Алеутских островах, а тем более на американском побережье за счёт Шелихова ему не удастся осуществить, но десять – двадцать бобровых шкур упустить тоже не хотелось.)

Беллингс. О да, пожалуйста… if you please… Я тоже имею время не торопиться отсылать рапорт. I hope we shall meet again, mylady. Очень, очень сожалею, что господин Шелих не видит своих истинных друзей…

Шелихов. Огорчаюсь, не могу вас, господин Биллингс, удовольствовать. Чего нет, того нет, отослал карту гонцом в Петербург верноподданническим донесением, где и сколько диких в российское подданство привёл…

Беллингс. Я имел честь перед этой с вами встречей говорить с вашей сударыней Натальей Алексеевной. Она обаятельный и умный человек. Вам повезло. Это лучшая ваша сделка в жизни.

Шелихов. Везёт тому, кто везёт, господин капитан. Бобры выбрать самолично, или вы ко мне в амбар сами пожалуйте?

Беллингс (вставая с лавки). Я привык верить своим глазам.

Действие двенадцатое

Иркутск. Наталья Алексеевна диктует письмо Шелихову. Пишет письмо её дочь Анна.

«Милостивый государь! Мой любезный друг Григорий Иванович. Желаем Вам всякого благополучия и доброго здоровья, а о Вашинке весьма печалюсь и не знаю, как его беречь от воспы, потому что здесь, в Иркутске, сердитая на детей воспа. У Сибирякова Михаила Васильевича умерли в привитой воспе две внучки и дочь, а я только надеюсь на Создателеву волю. Ещё Вам доложу, что генерал-губернатор весьма болен со своей племянницей Варварой Александровной, копию от него я получила с Беленцова рапорта, которую и послала Никите Никитичу Демидову. О кяхтенских товарах уведомить Вас не могу. Не забудь, батюшка, по приезду в Охотск прислать батист из лавки да моё длинное платье. Да чево Вы мне не изволили сказать, что взяли у Константина Ивановича Дюпина дом. Мне кажется, от жены таить нехорошо, они мне сами сказали, что отдали Вам за четыре тысячи рублей. Дети Ваши: Анна, Катерина, Авдотья. Александра, Васюточка просят Вашего заочного благословения. И прощай, любимый друг, пиши к нам почаще и желаю Вам скорого к жене возвращения.

Наталья Шелихова».

Действие тринадцатое

Иркутск. Сидят Наталья Алексеевна с дочерью Анной.

Наталья. Сказывают, в Иркутск из Петербурга с особыми поручениями приехал камергер Николай Петрович Резанов. Все от него без ума, красив, высок, строен. Мундир на нём сидит, как влитой. Все его хотят у себя видеть.

Анна. А кто такой Резанов?

Наталья. Николай Петрович служил в Измайловском лейб-гвардии полку. Сейчас правитель канцелярии у Гаврилы Романовича Державина, секретарь самой императрицы.

Анна. Николай Петрович Резанов! Хотелось бы и на него глянуть! Маменька, давайте соберём гостей. Покажем танцы и песни алеутских детей. Пригласим к нам Николая Петровича.

Наталья. А что? Дело говоришь. Пригласить его и гостей на ужин. Думаю, и генерал-губернатор будут с супругой. Покажем им воспитанников наших – детей алеутов.

Анна. А ещё песню Василия Тредиаковского «Весна катит». (Напевает.)

Весна катит,

Зиму валит,

И уж листик с древом шумит.

Поют птички

Со синички,

Хвостом машут и лисички.

Взрыты брозды,

Цветут грозы,

Кличет щеглик, свищут дрозды,

Льются воды,

И погоды;

Да ведь знатны нам походы.

Канат рвется,

Якорь бьется,

Знать, кораблик понесется.

Ну ж плынь спешно,

Не помешно,

Плыви смело, то успешно.

Ах! широки

И глубоки

Воды морски, разбьют боки.

Вось заставят,

Не оставят

Добры ветры и приставят.

Плюнь на суку

Морску скуку,

Держись черней, а знай штуку:

Стать отишно

И не пышно;

Так не будет волн и слышно.

Наталья. Да я сама встану и запою вместе со всеми. А если надо, и спляшу. Завтра в Богоявленской служба. Мне сказывали, Николай Петрович там будут. Предупреди Катю, пусть всё приготовит.

Действие четырнадцатое

Иркутск. Богоявленская церковь. После службы Наталья Алексеевна подводит к Николаю Петровичу Резанову свою дочь Анну. Чуть сзади, прикрыв голову платком, в окружении детей Шелиховых и алеутских стоит прислуга Натальи, Катерина.

Наталья Алексеевна. Ваше высокоблагородие, Николай Петрович! Прошу простить меня, грешную. Вы помните, мы с вами познакомились в Петербурге, на ужине у Никиты Никитовича Демидова? Вот решилась подойти и напомнить вам о себе.

Резанов. Наталья Алексеевна! Рад. Очень рад вас видеть! Я и сам хотел подойти к вам. У меня поручение встретиться с Григорием Ивановичем. Ему от Гаврилы Романовича личное письмо, и ещё одно, что-то вроде памятки из Коллегии по иностранным делам. Гаврила Романович знает о его желании посетить и для выгоды всей Восточной части Сибири, а может быть, и для всего государства наладить торговые и иные отношения с Японией.

Наталья. Да, он только об этом и говорит. Он немного приболел и не смог пойти на службу. Позвольте представить вам мою дочь Анну.

Резанов. О! Я и сам рад познакомиться с такой красивой и обаятельной девушкой!

Анна. И я рада познакомиться с вами, Николай Петрович. Маменька сказывали, что вы сами родом из Иркутска?

Резанов. Нет, Господь и мои родители сподобили родить меня в Петербурге. Но после мой отец служил здесь председателем совестного суда. Спешу сообщить, что книжку вашего папеньки, Григория Ивановича, «Путешествие по Восточному океану к американским берегам» пошла нарасхват. Даже передают друг другу почитать. Очень высоко оценили её Гаврила Романович Державин и Никита Никитович Демидов. Книгу уже переиздали в Германии и других странах. Прочитав её, мне и самому захотелось побывать на тех далёких американских островах. Я даже написал записку в Адмиралтейство с предложением пойти в кругосветное плавание к берегам Америки.

Анна. И я бы, как в своё время моя матушка, отправилась бы в такое путешествие.

Резанов (поворачивается к Наталье Алексеевне). Я, многоуважаемая Наталья Алексеевна, наслышан о вашем рискованном предприятии в Новый Свет. Это настоящий подвиг! Вы первая русская женщина, которая сподвиглась на такое предприятие!

Наталья. И была ему помощницей во всех его делах. Даже пришлось пережить нападение диких. Слава богу, уцелели!

Анна. А я несколько раз переписывала рукопись набело перед тем, как батюшка с матушкой поехали в Петербург. Как бы я хотела съездить и посмотреть Петербург! А вы видели государыню?

Резанов. Господь дал мне такую милость! Я имел счастие видеть нашу государыню и охранять её величество во время поездки в Крым. А чем вы здесь изволите заниматься?

Анна (с улыбкой). Чем? Пишу письма, разбираю бумаги, учу играть и петь детей, которые приехали в Иркутск из Америк. Они мне куклу свою подарили, настоящая американка. Они её, чтоб сделать мне приятно, Аней назвали. Когда мне грустно, я с ней играю, наряжаю в меховую парку и разные красивые платья. У неё даже есть своя байдарка. Хотите, я вам её покажу? А лучше, если у вас найдётся время, я познакомлю с детьми. Вон они стоят с Екатериной. Она тоже с Алеутских островов. Матушка хочет показать их умение Якову Варфоломеевичу, нашему генерал-губернатору. Фетка с Евришкой играют на флейтах хорошо, а трое, Епишка, Атаку и Петрушка, на скрипицах изрядно. Андрюшка тупо на басу учится, и учитель уже ево драл два раза, и если понятным ещё вдаль не будет, намерен ево оставить и более не учить. Матушка готовит их к балу, распорядилась сшить морскую форму. Выйдут к гостям строем под барабан.

Резанов. Если матушка ваша, Наталья Алексеевна, позволит вас, милая Аннушка, пригласить прогуляться по городу, мы бы сходили на Ангару, выпили горячего какао с молоком.

Анна. Я бы с удовольствием, но меня одну не отпустят.

Наталья. Да я с удовольствием составлю вам компанию.

Резанов. Так, может, и детей с собой взять?

Наталья. Они пойдут домой, отобедать и заняться музыкой.

Анна. Я бы сходила прогуляться в Губернаторском саду. Он сейчас красивый необыкновенно! Ветки все в куржаке. С Ангары наносит сыростью, и всё оседает на деревья. Было бы лето, то можно было съездить на Байкал. Его называют озером, но оно как море. И воздух там другой.

Резанов. Меня уже туда свозили. Байкал уже замерз, а Ангара у Шаман-камня парит от холода, но свободна ещё от льда.

Анна. Я мерзлячка, люблю тепло. Матушка хочет собрать гостей, показать детей, которых привезли из Америк. Вы придёте? Скажу вам по секрету. Они должны выйти к гостям под барабанный бой.

Резанов. С огромным удовольствием! Чтобы посмотреть представление и станцевать с вами. Под барабанный бой.

Анна. Вы даже не представляете, как я буду рада!

Действие пятнадцатое

Иркутск, дом Шелиховых. Анна входит в спальню к отцу.

Анна. Батюшка! Гости съезжаются, а вы всё письма читаете и кофе пьёте! Маменька обижена вашим неглиже! Говорит, извольте идти одеваться и гостей встречать. Там Николай Петрович Резанов пришли, желают поговорить с вами.

Шелихов. Мне вчера Николай Петрович письмо передал. Читаю, изучаю. Пусть заходит. Я счас оденусь.

(Через несколько минут Анна вводит в кабинет Шелихова Николая Петровича Резанова. Григорий Иванович уже в сюртуке смотрит в заледенелое окно. Но, увидев дорогого гостя, обнимает его и ведёт к столу.)

Шелихов. Присаживайтесь, Николай Петрович! Кофе, чай или чего покрепче?

Резанов. Премного благодарен вам, Григорий Иванович! У меня к вам короткий деловой разговор. Собственно, ради него я сюда и пожаловал. Мне говорили, что вы собрались в Японию?

Шелихов. Наташа! Ты меня слышишь?

Наталья. Слышу, дорогой, слышу!

Шелихов. Будь добра, достань ту карту, которую ты вычертила.

(Наталья приносит карту. Шелихов развернул её. Наталья уходит.)

Шелихов (проводит по карте пальцем). Даст Бог, хочу пройти по гриве от Байкала до берега того моря, куда впадает река Чёрная, называемая по-татарски Урум, а по-нашему Амур-батюшка, и другая – Удь. А надобно будет, и дальше, на реку Шунгури проследую той дорогой, по которой манджуры двести лет назад китайским государством овладели. Или ещё проще, в устье Уди против Шантарских островов, давно русскими разведанных, шняк выстроить, на нём к югу плыть, пока не встречу места для гавани. Построим флот и крепко станем на обеих российском и американских берегах. Хочу летом совершить плавание в Японию, наладить с ними торговлю. Нераскрытая и неведомая нами страна с огромными возможностями!

Резанов. Григорий Иванович! Я готов быть вашим помощником во всех ваших делах. Когда я уезжал из Петербурга, Гаврила Романович Державин просил передать вам, что внимательно следит за вашими делами на благо государства Российского. Он просил передать вам некоторые советы, которые ему любезно передали из Иностранной коллегии, чтобы облегчить и помочь вам в сношениях с азиатами. Я начал работу над японским разговорным словарём и копию решил передать вам.

Шелихов. Премного благодарен вам, Николай Петрович! Я этого не забуду и отблагодарю вас!

Резанов. Советы, касаемые ваших встреч с японцами. Ненависть японцев к обосновавшимся там голландцам вызвана тем, что они ведут себя в Японии, как у себя дома. Японцы живут замкнуто, на берег европейцев не пускают. Держат на кораблях. Посему, надо предупредить ваших людей, матросов, промысловиков и всех, кого вы предполагаете взять с собой, чтобы они по обычаю и привычке не делали при молитве крестных поклонений, а сохранять веру в сердце своём. По возможности изъять у них образы, крестики, молитвенники и всё, что только изображает христианство.

Шелихов. Так что, прикажете под них пристраиваться? Нет, я на это не смогу пойтить! Меня свои же за борт выкинут!

Резанов. Григорий Иванович! Я вас понимаю. Но для пользы дела придётся потерпеть, хотя бы во время переговоров. Справедливость, принадлежащая достоинствам вашим и усердию к пользе государственной, опытами доказанному, доставляет мне особенное удовольствие сказать вам, милостивому государю моему, сколь приятно мне разделить с вами и славу исполнения высочайше возложенного на вас первого переговорщика у двора японского. Приближаясь к берегам сей империи, сколь ни уверен я в дисциплине как вами, так и всеми вашими людьми строго наблюдаемой, но не менее того долг мой есть ещё с моей стороны повторить сколь нужно, чтоб по приходе в Японию они ещё более как на корабле, так и на берегу между россиянами всегда и без малейшего послабления существовали. Внушите всем, что сохраняемая с японцами вежливость послужит к чести каждого особенно; что без всякого, однако ж, унижения скромным и снисходительным обращением можно снискать ласку и любовь сего народа и в то же самое время произвесть в умах японцев приличное о достоинствах Российской империи впечатление; что, сколь ни странны кому покажутся обычаи их, удаляться всячески должно, чтоб не подать со стороны нашей насмешливою вида, и словом, благоразумием и осторожностью избегать всего, что только может подать повод к малейшему их неудовольствию.

Объявите вашим помощникам, чтоб на берегу они вели себя скромно, ни малейшего излишества, а тем паче буйства не производили, что осторожное поведение каждого вменится ему у всемилостивейшего нашего государя в заслугу. Объясните, что японские законы весьма строги, и хотя ни от кого ничего, кроме приятного, не ожидаю я, но буде бы против всякого чаяния кто-либо вышел из правил, здесь предписанных, то справедливость заслуженного наказания лишит вас всякой возможности облегчить участь преступившего, и таковой будет предан в жертву японского правосудия.

Шелихов. За себя могу поручиться, но как поведут мои товарищи, не берусь!

Резанов. Григорий Иванович! В обрядах сей нации есть, чтоб у иностранных выведывать разным образом о правлении их, вере, военных ополчениях и прочем, то дабы разнообразные ответы не подали ни малейшего подозрения, к которому японцы склонны, прилагаю нам могущие от них быть главнейшие вопросы, ответы, которые должны быть у всех россиян единогласными. Предварите всех, чтоб всякие разговоры с японцами были каждым содержаны в памяти, и по окончании дня попросите их доставлять вам. В рассуждении нетерпимости японцами христианской веры известны вы, милостивый государь мой, какие нужны предосторожности, чтоб отнюдь не были производимы наружные знаки нашего богослужения. Не упустите из виду, чтоб знающие на корабле язык португальский или голландский никогда их не потребляли, и буде бы японские переводчики начинали на нём объяснения свои, то надо делать вид и показывать своё незнание.

Шелихов. Неведомы Твои пути, Господи! Постараемся для пользы государевой потерпеть и всё учесть.

Действие шестнадцатое

Дом Шелиховых. Наталья Алексеевна вышла к гостям в платье необычного среди купеческих жен фасона. Поверх глухого сарафана из дорогой китайской парчи, расшитой серебряным замысловатым узором, был надет кунтуш плотного синего шёлка, отороченный по краям драгоценным баргузинским соболем. Из широких откидных рукавов кунтуша выбивалась белопенным водопадом кисея рубашки. Голову венчала кика из тончайших серебряных кружев домашней работы, подобная короне владетельной особы. Кроме всего этого великолепия, на плечах её по купеческому обыкновению лежал тёмный и скромный старинный полушалок. Вечер начинается с выхода под барабанный бой детей алеутов. Все в восторге. Именитые гости косились на чету Шелиховых и фыркали исподтишка.

Жена генерал-губернатора. Вольничает в кургузом под чужеземца. И Алексеевна хороша – дворянкой, барыней вырядилась, а дочку, как гусыню, в корзину с яйцами всадила. Был бы жив дедушка ейный, он бы показал внучке и правнучке, как в робах ходить срамиться!

Голос. Приберут они к рукам гостя Николая Петровича, приберут. Весь ужин и все танцы ради того задуманы.

(Шелихов подходит к приглашённому на званый вечер купцу Александру Баранову.)

Шелихов. Я к тебе, Александр Андреевич, с разговором.

Баранов. Ну ты удивил, Григорий Иванович! Нарядил детей! Так, пожалуй, ты всю Америку в форму оденешь? И ходить под барабан строем?

Шелихов. Слава богу, шутка удалась! Это моя Наташа расстаралась. Хочу просить тебя, Александр Андреевич, поехать в Америку и стать управляющим наших американских колоний.

Баранов. В Аме-ри-ку?! Вот уж чего-чего, но такого предложения не ожидал! Чужая сторона, и уж мне-то вовсе она не нужна. А я думал, ты новую землю открыл и зовёшь меня в эту свою Славороссию…

Шелихов. Да оно так и есть! Это страна, которой ещё нет, но котора будет, если наладить в ней жизнь.

Баранов. Григорий Иваныч! Дай срок, сбегаю в свои магазины по чукчам и корякам, тогда подумаю, как с предложением твоим быть! Идут слухи, что приказчики мои водкой среди немаканых зашибать стали, нарушили мой запрет, и вот разметали пьяные чукчи мои склады. Всё добро безденежно растащили. А тут и Лаксман завод присвоил. Выходит, нищим я стал, яко благ, яко наг, яко мать родила…

Шелихов. Я за деньгами не постою. Деньги… что деньги, тьфу! Проси, чего хочешь, не пожалею!

Баранов. И по мне не в деньгах порог соглашению. Но на старости лет внаймы идти неохота, под чужую дудку плясать…

Шелихов. Александр Андреич! Ты меня знаешь, проси, чего хочешь! Будешь главным управителем в Славороссии.

Баранов. С тобой, Григорий Иваныч, не разминешься, а уж купцы, компанионы твои, иркутские тузы Голиковы да и якутский Лебедев-Ласточкин… Бр-рр! Эти мне руки свяжут! В одной берлоге с ними не уживёмся.

Шелихов. Я делу хозяин! Не они, а я их свяжу, в мешок посажу и в Ангару брошу!.

Баранов. Не хвались, воевода, на рать вставая, хвались с рати вернувшись! Поживём – увидим. А сейчас я пойду подушку ломать, со светом выезжаю, времени бы не упустить. Раньше июня, даст Бог, до Верхоянска по Яне зимниками добегу, переживу лето там, а в сентябре, благословясь, на Индигирку, Колыму и дальше в Чукоцкую земельку и к юкагирам на Анадырь тронусь. Версты-то немереные… Годочка через два-три, если жив останусь, вернусь в Иркуцк, тогда обо всём договоримся. Посмотри, как столичный гость, Николай Петрович Резанов, за вашей дочерью ухаживает!

Шелихов. Пусть танцуют. Это всё равно лучше, чем по холодным нашим просторам в пургу и морозы ездить.

(Баранов пользуясь тем, что внимание хозяина и застольных гостей было отвлечено пляской и пением, выскользнул из трапезной.

К Наталье Алексеевне и Шелихову подходит Резанов, держа за руку Анну.)

Резанов. Григорий Иванович, Наталья Алексеевна! Я хочу сообщить. Я делаю Аннушке предложение!

Шелихов (удивлённо). Вот так и сразу?

Наталья. А она, она-то согласна?

Анна. Да, маменька, я согласна!

Шелихов. Вот так подарок! Будет кому передать своё дело. А дел у меня – за две жизни не управлюсь! Но с вашей помощью, думаю, осилим.

Действие семнадцатое

Дом Шелиховых в Иркутске. На кровати лежит Шелихов. Рядом с ним лекарь Иннокентий Седых и Наталья.

Наталья. Не могу понять, вчера ешо здоров был, плясал и пел, в Японию собирался плыть. А ночью прихватило. Рвота, температура поднялась.

Седых. Надо, Григорий Иванович, вам отдохнуть. Сколько вёрст по морям, тайге, недосыпал, а бывало, и недоедал. Простуда сидела внутри, и вот дала знать. Надо бы кровь пустить. Может, полегчает?

Шелихов. Во всех восточных землях нашей империи недостаток медицинских чинов, от которого оспа, жёлтая горячка и другие повальные болезни вырывают там людей селениями, гибель от одного острожка до другого распространяется весьма скоро; многие поголовно опустошены. Надо позаботиться и выделять деньги для госпиталей и медицинских чинов. Иначе все усилия наши стать твёрдой ногой на новых землях пойдут прахом.

(В спальню заглядывает Анна.)

Анна. Маменька, там дядя Ваня Голиков с Ласточкиным пожаловали. Хотят видеть папеньку.

Шелихов. Вот ешо не помер, а черти уже явились. Уж они-то мне кровушку попьют!

Наталья. Я им сейчас от ворот поворот покажу. Когда оздоровишься, тогда и говорить будем.

Шелихов. Ты выйди и скажи, пусть подождут. Я-то знаю, с чем они пожаловали. Один пай в казну, восемь – Голикову и Ласточкину А с чем мы остаёмся? В Америку поплыли с рублём, с тем и вернулись.

Наталья. Ежели мы с ними пойдём встык, то они до сумы и тюрьмы беспременно доведут.

Шелихов. Это мы ещё посмотрим! Где они?

Наталья. Ждут в большой зале. Может, с ними поосторожнее, поласковее?

Шелихов. Обниму и расцелую всех сразу и каждого по отдельности. За все наши потом и кровью заработанные денежки.

Наталья. Как-то бы уладить всё. Нам ещё с ними жить.

Шелихов. Жить?! Да они за копейку, которая уходит мимо их карманов, родную мать удавят. Уж я-то своих родственников знаю! А про Лимона и не говорю. Им кусок урвать, а мне Славороссию поднимать. Ничё, мы пойдём своей дорожкой. Будем создавать свою, Американскую торговую компанию. А эти в накладе не останутся. Вложив деньги в совместное дело, они на каждый вложенный рубль уже получат рубль прибыли.

Наталья. Наши визитёры будут настаивать, чтобы мы им отдали согласно обговоренным паям.

Шелихов. То-то и оно! Наташа, подай мне кафтан. Придётся идти и говорить.

Седых. Григорий Иванович! Вам нельзя вставать!

Шелихов. Как-нибудь, с вашей помощью дойду. Эти же из гроба поднимут.

Седых. Я категорически против! Ни в коем разе нельзя вам!

Шелихов (вздохнув). Что ж, придётся подчиниться. Наташа, скажи им, что сейчас выйть не могу. Лекарь не разрешает.

Седых. Ни в коим разе!

(Наталья входит в зал, где сидят Голиков с Ласточкиным.)

Наталья (после рукопожатий и объятий). Приболел Григорий Иванович. Сегодня он не может принять. Просил извиниться.

Ласточкин. Да бросьте прятать его! Наслышаны, как вчера у вас на вечеринке он так лихо отплясывал, аж пыль до потолка. Чего кота за хвост тянуть?

Наталья. То было вчера. А сегодня лежит. Весь горит. От себя хочу сообщить, что доверие ваше, господа вояжиры, люди, отданные под его управление, оправдали. Нашими трудами и подвигами, в коих, часто бывало, и жизнь на кон ставили, нагромоздили мы на каждый учредительный пай по двести пятьдесят тысяч рублей в мягкой рухляди и иных американских товарах.

Голиков. Земной поклон вам, Наталья Алексеевна, за усердие и попечение об нашем интересе. Если ты помнишь, на меня, вместе с посланным в Америку племянником, Михаилом, записано шесть учредительских паев.

Ласточкин (со смехом). Выходит, просчитался я, на три пая согласившись?! Из пустой, думалось, затеи, на кою Григорий подбил, дело получилось, а!

Наталья. Поклоны Богу бейте, а просчёты уж при себе оставьте. Что же касаемо дела нашего и людей, поимейте совесть рассчитаться с ними по человечеству. Они ли хребты не ломали, крови-жизни для вашего прибытку не щадили! И потому Григорий Иванович полагает, до того, как к дележу приступать, одну десятую промысла отделить в награждение усердных и добронравных работных по предложенному списку. Он обещал, что мы их награждением не забудем, тем паче, что и выдать-то пустое придётся – по три тысячи рублей на пятьдесят человек, что в живых состоят, да ещё тысячи примерно по две – семьям-сиротам сорока погибших передать. Это ведь за три года, что они под смертью ходили! Что до нас касаемо, то он требует достальной промысел поровну разделить на четырёх учредителей, хотя племяш ваш, Михаил, и жалованья капитанского отробить был не в силах. Предлагаем навар разделить на четверых.

Голиков. Вот так поворот? Наталья Алексеевна! У вас вроде как у мужа вашего, жара нет. Может, с головой что? Вы что, очумели? Аль кресты в америках потеряли?

Ласточкин. Нет, не потеряли. Они с муженьком своим считают, что это мы потеряли. Нет, на такое мы не пойдём! За таки дела мы вас по миру пустим.

Наталья. Да полно вам причитать! С каждого вложенного рубля вы получите двойной навар. Перед отплытием в Охотск мы с промысловиками и зверобоями договор составили и обязались всё выплатить.

Ласточкин. Кстати, а что там было перед отплытием в Охотск? Сказывают его, твово мужа, чуть не вздернули свои же товарищи-промысловики. И не сбросили на корм акулам! После таково им-то за что платить?

Наталья. Что было, то сплыло!

Ласточкин. О, как заговорила! И вооще, како твоё бабье дело в дела наши купеческие соваться? Твоё дело – рожать да сопли деткам подтирать. Поди на кухне место для тебя найдётся?

Наталья (жестко). Будет в том надобность, я и вам сопли подотру, а то и бороды обрежу. Разговор с вами, господа компаньоны, веду по поручению мужа мово, Григория Ивановича Шелихова.

Ласточкин. От варначья храбрости набрались! Но не на боязких напали, устоим, а нашего не отдадите, в долговую посадим! Пришлём оценщиков и понятых приёмку делать и обдерём. По судам затаскаем.

Голиков. Передай Гришке, он ешо пожалеет.

Ласточкин. Да, да, передай ему, будет дрыгаться – раздавим!

Наталья Доверие ваше, люди, отданные под управление Григория Ивановича, оправдали. Не принимаете наших условий, Бог вам судья.

Голиков. В нашем деле Бог вам не помощник и не судья. Решили судиться, будем судиться.

Ласточкин. Погоди ужо, мы с вами за всё разочтёмся!

Наталья. Не опоздайте к расчёту, дорогие пайщики! Это наше крайнее слово. Теперь в нашем лице ежели у вас возникнет такая необходимость, будете иметь дело с Российско-Американской компанией.

Ласточкин. Век длинный, а у бабы ум короток. Ждите понятых. Для Гришки его Славароссия поместится в одном подвале.

Наталья. Хорошей вам дороги. Только о притолоку не ударьтесь!

Последнее письмо

Николая Петровича Резанова

свояку Михайло Матвеевичу Булдакову

От генваря 24 дня 1807. Получено с курьером 6-го марта 1807 года.

«Наконец я в Иркутске! Лишь увидел город сей, то и залился слезами. Милый, бесценный друг мой живет в сердце моем одинаково! Я день, взявшись за перо, лью слезы. Сегодня день свадьбы моей, живо смотрю я на картину прежнего счастья моего, смотрю на все и горько плачу. Ты прольешь также слезу здесь, что делать, друг мой, пролей ее, отдай приятную эту дань ей; она тебя любила искренне, ты ее также. Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы мои меня оставляют. Я день ото дня хуже и слабее. Не знаю, могу ли дотащиться до вас. Разочтусь с собою и со временем, и буде нет, но не могу умирать на дороге и возьму лучше здесь место, в Знаменском, близ отца ее. Письмо матушки Натальи Алексеевны и детей, сегодня же с курьером полученное, растравило все раны мои, они ждут меня к Новому году, но не знают, что, может быть, и век не увижусь. Матушка описывает, что граф Румянцев столько к ней милостив, что присылает наведываться о сиротах моих; у меня текут опять слезы, и благодарность извлекла их. Матушка пеняет, что я причиною, что граф на меня в неудовольствии, но обещает столько же быть ко мне благосклонным, как и прежде, и что всякого мне добра желает. Сожалею, что старушка огорчается, жалею, что и граф не снизошел моей слабости. Я был огорчен до крайности, писал горячо, но умру с тем, что пишу правду, когда между тем потерпел так, что ранее в гроб иду и так думаю, что надобно бы видеть разницу между доброю и дурною нравственностью. Но я не виню графа, потому что нет ему пользы вредить мне, впрочем, теперь, слава богу, все кончилось. Все получили награды, и один только я ничего не желаю потому, что не о том мыслю и ничего не удобен чувствовать. Видно, полно писать, я некстати слезлив сегодня.

P.S. Поклонись, мой друг, Евстрату Ивановичу, Ивану Петровичу и Ивану Осиповичу Зеленскому. Много, много благодарен им, что помнят меня. Бесценным Дружининым и Севастьяновым скажи, что я и в Якутске часто был у них. Генваря 26 дня.

Не мог я оногдысь окончить письма моего, моральные страдания мои растравили еще более мою физику, все эти дни я приметно слабеть начал. Между тем у меня беспрестанно люди, а на них и смерть красна. Генерал-губернатор всякий день у меня бывает, иногда раза по два, и вечера проводит. Дружба сего честного человека и доброго услаждает меня. Он благодарит тебя за доставленную о характерах здешних жителей записку. Говорит, что он ничего не нашел справедливее, и мне приятно слышать твое беспристрастие. Я говорил с ним о компании, о пользах ее, о невозможности Сибири существовать без нее в благоденственном виде. Иван Борисович со мною согласен, воспламенился обширными моими планами, обещает всю помощь и искренне признался мне, что хотя граф Румянцев как истинный патриот поручил ему компании покровительствовать, но что в то же время столь же близкие к престолу люди совсем противные внушения ему сделали, так что, чему верить, не знал он, но что нынешнее со мною свидание рассекло для него этот гордиев узел. Не знаю, как у вас будет принят мой план, я не щадил для него жизни. Горжусь им столько, что ничего, кроме признательности потомства, не желаю. Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои; я плавал по морям, как утка; страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих. Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил, я сделался равнодушен; и хотя жил с дикими, но признаюсь, что не погасло мое самолюбие. Я увидел достоинство человека и несравненно чувствую себя горделивее, нежели прежде был я. Я увидел, что одна счастливая мысль моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них разливать себя. Испытал, что одна строка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе воображать не мог. А все это вообще говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа. Но гордость ту, чтоб в самом себе находить награды, а не от монарха получать их, да и не за что, когда один милостивый выбор его доставил мне такое счастье, которого никогда ни я, ни дети мои заслужить не в силах. Приехав в Якутск, видел я благодарность соотчичей моих, весь город за рекою встретил меня, и наперерыв угощали. Здесь, в Иркутске, еще более видел ласки их, меня задавили поздравлениями. Начиная с генерал-губернатора и военного генерала здешней инспекции, все наперерыв, как чиновники, так и граждане, давали всякий день праздники, обеды, балы, ужины. Я из благодарности, хотя без удовольствия, но таскался всюду, и из той же благодарности дал и я всему городу в доме училища на 300 человек обед, бал и ужин, который мне 2 т. руб. стоил. Из Томска получил нарочного, что город приготовил мне дом со всею прислугою, здесь также наперерыв иметь старались меня, и г-н Ситников, уступя мне прекрасный дом свой, барски меблированный, дает мне стол, экипаж и ни до малейшей не допускает издержи. Признаюсь, что искренний и невынужденный прием сей для меня всех почестей лестнее. Остается мне пожелать только того, чтоб труд мой монарху угоден был, верь, что мне собственно ничего не нужно. Не огорчайся, мой друг, что описывая в настоящем виде компанию, не пощадил я ни мало дурного производства ее, ты нисколько не виновен в том, но мне слишком дорого стоит труд мой, чтобы я в чем-либо закрыл истину. Как добрый купец, вникал я в торговлю вашу, я не думал быть им, но Государю угодно меня в купцы пожаловать, и я все силы употребил, чтоб в полном виде достичь звания сего. А видя успех, я горжусь им. Много желал бы писать тебе, но истинно сил нет. Еще 23-го приготовил бумаги, но по сей день эстафета не отправлена. А затем и к родным не пишу. Пусть письмо это общим будет. Поклонись от меня всем нашим друзьям и приятелям, вспомнившим меня, благодетелям моим, Александру Андреевичу и Гавриле Романовичу. Скажи, любезный друг, всеусерднейшее мое почтение, в свое время увидят они благодарность мою там, где не закрыты чувства каждого. Я забыл тебя поздравить с орденом. Как мне жаль, что не могу я своих отдать тебе, они мне в тягость. Прости, любезный друг Михайло Матвеевич, до свидания, верь, что искренне любит тебя преданный тебе брат твой Н. Р.

P.S. Милую сестрицу с детьми бесчетно целую, за своих много, много благодарю вас.

Из калифорнского донесения моего не сочти, мой друг, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь следствие энтузиазма и новая жертва Отечеству. Контенсия мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю ее, и плачу о том, что нет ей места в сердце моем, здесь я, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, сохрани тайну.

Писем я не только от Гаврилы Романовича, но и ни от кого во всю бытность мою не получил ни строчки. Не менее того, чувствительно благодарю всех, кто меня вспомнили, я беспрестанно катался по морям, и так мудрено было и письмам найти меня».

Примечание. Григорий Иванович Шелихов скоропостижно скончался и был похоронен в Знаменском монастыре города Иркутска. На его безвременную кончину Гаврила Державин написал эпитафию:

Колумб здесь русский погребен,

Проплыл моря, открыл страны безвестны.

И зря, что все на свете тлен,

Направил парус свой

Во океан небесный —

Искать сокровищ горних, неземных…

Все дела по управлению Российско-Американской компании взяла на себя его жена, Наталья Алексеевна Шелихова. Император Павел I пожаловал ей и её детям дворянство. Одна из самых успешных женщин России, которая первой побывала на берегах Америки, умерла и похоронена в Москве, в Донском монастыре.

Примечания

1

«Пришёл, увидел, победил!» (лат.)

2

Легкие сани.

3

Лапша.

Content

Валерий Хайрюзов
Добролёт
Повесть, рассказы, пьесы

Удав заглотил

Любка

Добролёт

Тихое место

Старая школа

Лесничий

Коля Речкин

Глаша

Челюсник

Умка

Висячий мостик

Чучело

Ведьмак

Баня

Маленький ковбой

Росомаха

Змеиная гора

Санзадание

«Нервюра»

Мы плыли на одном корабле

Колыбель быстрокрылых орлов

Нам курсантские снятся погоны

Извольте, Словения!

Еще раз о патриотизме

Иннокентий Пьеса в двух действиях

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Картина восьмая

Картина девятая

Картина десятая

Картина одиннадцатая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Хозяйка Русской Америки Пьеса

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Действие пятое

Действие шестое

Действие седьмое

Действие восьмое

Действие девятое

Действие десятое

Действие одиннадцатое

Действие двенадцатое

Действие тринадцатое

Действие четырнадцатое

Действие пятнадцатое

Действие шестнадцатое

Действие семнадцатое

Примечания