Скотт Паразински, Сьюзи Флори

Выше неба

История астронавта, покорившего Эверест

Scott Parazynski and Susy Flory

THE SKY BELOW

Text copyright (c) 2017 Scott Parazynski

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Афанасьев И. Б., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящаю эту книгу моим родителям, Эду и Линде, которые вдохновили меня на исследования; сыну Люку, который первым научил меня безусловной любви без каких бы то ни было претензий и ожиданий; дочери Дженне, которая изумляет меня и приносит в мою жизнь абсолютную радость; моей великолепной жене, Мини, любви всей моей жизни.

Все возможно, пока не доказано обратное; а если обратное доказано, просто надо быть более изобретательным.

Предисловие

Пока я не уволился из NASA[1] и не перешел к другим занятиям, моей основной задачей в космическом агентстве было руководство обучением астронавтов обращению с научными полезными нагрузками – сначала для серии полетов лаборатории SpaceLab[2], а затем для Международной космической станции (МКС)[3]. Хотя я не занимался лично миссиями, которые проводились с участием самого доктора Скотта Паразински, я немало знал о нем почти с самого начала его космической карьеры. Его первым полетом был рейс STS-66[4] – миссия ATLAS-3, которую готовил и проводил центр в Хантсвилле, штат Алабама, в котором я работал. Проходящие у нас подготовку нередко заговаривали об этом астронавте; по рассказам инструкторов, Скотт был исключительно сообразительным, старательным и вежливым.

Иначе говоря, он не только схватывал все на лету, но и был впридачу очень приятным человеком. Позже мы узнали, что помимо этого Паразински смел, силен и решителен, но с точки зрения инструкторов именно обучаемость и легкость в общении были наиболее важными качествами. Когда мы узнали его еще лучше, у нас возникло желание, чтобы Скотт выполнял все наши миссии. Мы дали знать об этом нашим руководителям. Повлияло ли это на какое-либо из его назначений, не знаю, но надеюсь, что повлияло.

Еще одной моей функцией в NASA была работа в «имитаторе нейтральной плавучести» NBS (Neutral Buoyancy Simulator) Центра космических полетов имени Маршалла – гигантской емкости с водой объемом миллион галлонов, где астронавты отрабатывали навыки работы вне корабля – иначе говоря, выхода в открытый космос в герметичном скафандре. Хотя обычно моя работа в NBS заключалась в том, чтобы страховать космонавтов как инструктор-водолаз, иногда мне приходилось самому лезть в скафандр, чтобы понять, каким процедурам астронавт должен будет следовать во время реальной космической миссии.

Работая в скафандре или, как его официально называют, «агрегате для внекорабельной деятельности» EMU (Extravehicular Mobility Unit), человек чувствует себя так, как будто на него одновременно напялили десяток шинелей. Перчатки, также находящиеся под давлением, делают осязание полностью бесполезным, а сила нужна только для того, чтобы держать гаечный ключ. Не все астронавты уверенно работали в скафандре. Сотрудники NBS очень хорошо знали тех, кому эта работа подходила, и тех кому не очень. Скотт числился среди первых – в этом деле он был действительно хорош. Словно шестое чувство подсказывало ему, где что находится; ему не надо было скручиваться в штопор, чтобы выбрать и использовать необходимые инструменты, даже если шлем ограничивал обзор или громоздкость скафандра мешала приступить к работе. Эта врожденная способность очень пригодилась Скотту в конце карьеры в NASA, когда все, что от него требовалось – выйти наружу и (без специальной подготовки) избежать поражения электрическим током, спасая МКС с помощью хрупкого ручного инструмента.

Конечно, судьбу Скотта Паразински нельзя сводить к его карьере астронавта. Проще говоря, я думаю, справедливо будет сказать, что Скотт – это чудесный человек, который за свою жизнь совершил больше подвигов, чем большинство из нас может себе представить или даже пожелать. Хотя большинство его приключений были опасны для жизни и сопряжены с высокой вероятностью неудачи, Скотт всегда оставался тем человеком, который упорно движется в нужном ему направлении, и каким-то образом ему неизменно удавалось прийти к цели. Теперь, держа в руках эти мемуары, мы можем пройти вместе с ним его путь, и это действительно потрясающе.

Гомер Хикэм, автор книги «Ракетные мальчики: мемуары»

Что послужило источником вдохновения для этой книги

Эта книга была написана в честь женщин и мужчин группы поддержки миссии STS-120, которые трудились не покладая рук день и ночь с 31 октября по 2 ноября 2007 года, чтобы спасти солнечную батарею P6-4B Международной космической станции. Увы, их блестящая работа так и не была достойно отмечена. Их изобретательность, стойкость и командные действия спасли не только солнечную батарею МКС, но и многое другое. В эту замечательную команду входили:

– великий Кевин Пэр, ныне, увы, покойный;

– Дерек Хассманн, ведущий руководитель полета МКС;

– Дина Контелла, ведущий специалист по выходу в открытый космос;

– Сармад Азиз, ведущий специалист по робототехнике;

– Эллисон Болинджер, руководитель работ в открытом космосе;

– Скотт Стовер, ведущий специалист по управлению полетами;

– Ребекка Турз, менеджер комнаты оценки миссий NASA.

Группа № 4 Центра управления для проведения работ в непредвиденных обстоятельствах в составе Аннет Хасбрук (руководитель полета), Джона Рэя, Гленды Лоус, Кристи Хансен, Джо Таннера, Майка Стила, Эндрю Клема, Дины Смит, Роберта Пикла, Винсента Лакорта, Каузера Имтиаза, Дэйва МакКанна, Дона Кампилонго, Курта Карлтона, Дэви Мур и Скотта Киперса.

Наши операторы голосовой связи Стив Суонсон и Кевин Форд.

Вся водолазная команда Лаборатории нейтральной плавучести.

Лаборатория виртуальной реальности: Дейв Хоман и Эвелин Мираллес.

Экипаж экспедиции МКС-16: Пегги, Клэй и Юрий.

Экипаж миссии STS-120: Пэмбо, Замбо, Флэмбо, Боити, Робо и Итальянский Жеребец.

Глава 1

На плечах гигантов

«Ни одно приключение нельзя назвать веселым, пока оно не закончилось»

– менеджер программы пониженной гравитации Дом (Доминик) Дель Россо, NASA

Лагерь 2 на Эвересте, 2008 год

До восхода солнца на южной стороне горы Эверест еще далеко. Я сижу в палатке в Лагере 2 на высоте 21 000 футов (6400 метров) над уровнем моря, на пути к вершине. Восходящие потоки воздуха всю ночь пытались разорвать тонкие рипстопные нейлоновые стенки, и пока не намерены униматься, но спать мне мешает не пробирающий до костей холод и не яростные порывы ветра. Всему виной жгучая боль в спине.

Будильник в наручных часах зазвонил в 3:00 ночи. Я с усилием выбираюсь из спальника, решив не обращать внимания на свое состояние. Надев ботинки и кошки, затягиваю поясной ремень страховочной системы[5] до тех пор, пока он не сдавливает меня клещами. Это помогает, и спина чувствует себя немного лучше, когда мы отправляемся навстречу предрассветному холоду.

Подъем из Лагеря 2 в Лагерь 3 означает ошеломляющий маршрут более чем на 3 тысячи футов вертикально вверх по твердому синему льду, в том числе по бергшрунду[6] – массивной трещине, образованной мигрирующим ледником, отколовшимся ото льда на горе выше.

В мою команду входят шерпы[7] Ками и Анг Намья, а также Чип Поповичу, Вэнс Кук и Адам Яниковски, мой хороший друг, с которым я пытался покорить Денали[8] несколько лет назад.

После того как мы перебираемся через расщелину по заранее намеченному направлению, мы поднимаемся по короткому почти вертикальному слою льда, чтобы попасть на саму «Стену[9] Лхоцзе[10]» – длинный, очень крутой ледяной склон, ведущий к Лагерю 3 на высоте 24 500 футов (7473 метра) над уровнем моря. За то, чтобы добраться до лагеря, я плачу недешево – 4 часа пути, боль в напряженной спине, и так далее.

Лагерь 3 – ближайшая (и, безусловно, наименее удобная) остановка на пути к вершине. Он расположен на нескольких небольших площадках, выбитых на очень крутом склоне горы. Альпинисты, как правило, стараются не выходить ночью из палаток по нужде, поскольку это опасно – рискуешь запутаться в веревках, поскользнуться и рухнуть вниз, сползти по склону Лхоцзе и закончить свое земное существование, разбившись вдребезги в бергшрунде и Долине Молчания в 2500 футах (760 метрах) ниже. Если мы хотим совершить успешный рывок к вершине, крайне важно отдохнуть здесь как можно лучше, и закинуться какой-нибудь пищей.

Прибыв в Лагерь 3, мы с приятелем Адамом спешим обустроиться задолго до заката. Когда я в конце концов, снимаю поясную обвязку, чтобы забраться в спальный мешок, боль и скованность возвращаются с прежней яростью. «Мне просто нужно немного поспать, – говорю я себе, – Тогда я смогу встать и пойти утром на вершину». Такое чувство, что кто-то полосует мои нижние позвонки ножом Рэмбо. Корчусь в спальном мешке, когда боль наступает и отступает волнами, снова и снова. Дышать трудно.

Делаю все, чтобы поддерживать себя в хорошей физической форме, но в реальности я – стареющий астронавт, а космические полеты не полезны для спины. Мысленно представляю свой позвоночник в виде «Падающей башни»[11], которая по ходу игры становится все менее жесткой. Двуногость и прямохождение сыграли с людьми злую шутку: они реально разрушают позвоночный столб и межпозвоночные диски: даже у обычного человека эти невероятные нагрузки отзываются давлением на диски позвоночника до 16 килограмм на квадратный сантиметр.[12]

Но я – идеальный претендент на серьезные проблемы со спиной, и не только потому, что уже немолод и не молодею. Прибавьте рост 191 сантиметр (когда не сутулюсь), а затем учтите воздействия сильных перегрузок, которым я подвергаюсь при участии в соревнованиях по санному спорту и полетах на скоростных самолетах.

Наконец (что, скорее всего, еще важнее), мои многочисленные космические полеты и выходы в открытый космос означают, что возникновение заболеваний позвоночника почти так же неизбежно, как разрушение перегруженной шаткой «падающей башни». В невесомости позвоночный столб выпрямляется, и межпозвоночные диски набухают, пока на них не действует сила тяжести. Поэтому в космосе я бы подрос до внушительных 199 сантиметров в отсутствие силы тяжести, что достойно игрока Национальной баскетбольной ассоциации (к огромному сожалению, я подошел бы для нее ростом, но не талантом). Но возврат к гравитации всегда означает возвращение к первоначальному росту или даже чуть меньшему.

Для большинства астронавтов растягивание позвоночника в невесомости – рутина, поэтому размер скафандра выбирается с учетом временного увеличения роста. Это в теории. Инженеры NASA накидывают лишний дюйм к длине его верхней жесткой части, но этого всегда маловато, и перед выходом в открытый космос упираешься макушкой в шлем – «костюмчик» явно маловат. Через несколько минут тело приспосабливается: скафандр, по-видимому, создает избыточное давление на бедные межпозвоночные диски и сжимает позвоночник, убирая лишнюю высоту.

Я знаю, что моя боль в спине – большая проблема здесь, на горе. Но время уходит, а на карту поставлено многое. Подъем на Эверест[13] зависит от множества факторов, и большинство альпинистов в Гималаях стремятся успеть к сезону дождей до наступления летнего снегопада, потому что в это время, как правило, немного теплее. В мае, как правило, есть «метеорологическое окно» продолжительностью в одну-две недели, когда условия самые благоприятные. Тем не менее, даже тогда температура в среднем составляет –25 °C, а скорость ветра порой достигает 22 метров в секунду.

Большинство людей не знают, что вершина горы почти уходит в стратосферу – вот как она высока. Здесь в полной мере ощущается мощь восходящих потоков воздуха, которые обрушиваются на гору со скоростью до 78 метров в секунду. Для сравнения: тропический шторм считается ураганом, когда скорость ветра в нем достигает всего 33 метров в секунду, а ураган 5-й категории, самый сильный, достигает максимума скорости в 70 метров в секунду. Это означает, что ветры Эвереста следовало бы отнести к ураганам 6-й или даже более высокой категории, если бы эти категории существовали; температура же здесь может упасть до –73 °C.

Сегодня уже 59-й день моей экспедиции на вершину мира. Я строил планы и расчеты, надеясь на успех, но готовясь и к серьезным препятствиям на пути, совершил 4 похода[14] по мучительному, почти вертикальному и зачастую смертельно опасному ледопаду Кхумбу,[15] замерзшей реке из смеси снега и ледяных глыб, покрытой головокружительными трещинами, распахивающимися под ногами, иногда на глубину более 45 метров. Я вонзал кошки на своих ботинках в твердый синий лед Стены Лхоцзе, поднимаясь выше, чем когда бы то ни было прежде, чувствуя, как молочная кислота жжет мышцы ног, а вздымающиеся легкие предупреждают, что я уже почти на пределе. И сейчас я пытаюсь взобраться туда, куда люди никогда не должны были ступать, и жду не дождусь, когда спина почувствует себя лучше. Эксперты рекомендуют проводить на этой высоте не более 48 часов,[16] иначе организм начинает разрушаться, следовательно, у меня мало времени. Больше всего мне сейчас нужно отдохнуть в Лагере 3 и дать спине шанс исцелиться. Если это еще возможно.

Адам засыпает в палатке перед закатом, глаза прикрыты банданой, на лице – кислородная маска. Он немедленно начинает храпеть, глубокие вдохи чередуются с периодами тихого апноэ. Звучит жутко и напоминает предсмертный хрип, но рациональная часть моего мозга говорит мне: это просто физиологическое состояние, известное как дыхание Чейна-Стокса,[17] нормальное на этих экстремальных высотах.

Я бы отдал все, что угодно, чтобы захрапеть самому, но вместо этого следующие 12 часов провожу, ворочаясь в спальнике, тщетно пытаясь отыскать такое положение тела, в котором боль уймется или хотя бы ослабнет на ступеньку. В аптечке для экстренных случаев есть несколько таблеток оксикодона,[18] но на такой высоте даже малая доза наркотических средств может привести к остановке дыхания. Я решаю, что дышать важнее, и терплю боль. Все, что у меня есть этой очень долгой ночью – лед, неловкие попытки вытянуться в спальном мешке и большие надежды на исцеление.

Это худший из возможных кошмаров: всего в 24 часах пути от вершины моей мечты я всю ночь не могу заснуть от жгучей боли, а с утра становится и того хуже. Что это, черт побери, такое? Корчусь в спальном мешке, пока боль то накатывает, то отступает. Сейчас, на высоте 24 тысяч футов, где кислорода в воздухе всего 40 % от того, что есть на уровне моря, дышать еще труднее. Несмотря на то, что я провел в горах уже почти 8 недель и, как мне казалось, привык к разреженному воздуху, сейчас ощущения таковы, как будто меня медленно душат. Но когда меня от боли кидает в холодный пот, недостаток кислорода отходит на второй план.

Каждые 30 секунд в течение ночи поворачиваюсь с боку на бок и вместо отдыха ощущаю полное и крайнее истощение. Это похоже на худшее из моих дежурств в больнице, во время которого приходилось бегать к пациентами всю ночь напролет, однако сейчас у меня еще есть ощущения гипоксии, некоторого обезвоживания и недоедания, а также здоровая порция боли. Это не входило в мои планы.

Я явно не готов к восхождению, но ровно в 5:30 шерпы Ками и Анг Намья расстегивают молнию на палатке, засовывают внутрь головы и передают нам кипяток, чтобы мы могли приготовить чай и съесть немного овсянки. Они стремятся подняться по «Стене Лхоцзе», чтобы быстрее добраться до вершины из нашей следующей точки назначения – Лагеря 4, также известного как «Южный Кол».

Удастся ли мне это сделать?

Адам снимает бандану, садится и смотрит на меня. Хмурится, отзеркаливая мою собственную гримасу, глядя в мои налитые кровью глаза, смотрящие на него поверх кислородной маски.

«Чувствую себя погано, но должен попробовать», – говорю я достаточно громко, чтобы он услышал меня сквозь маску.

Он понимающе кивает, вылезает из спальника и одевается, а затем поворачивается, чтобы помочь мне. На этот раз я не могу экипироваться самостоятельно: я спал в толстом утепленном костюме, и теперь мне нужна помощь, чтобы забраться в ременную обвязку и громоздкие ботинки, которые промерзли до –50 °C. Несколько раз я вынужден останавливать Адама, чтобы стихли спазмы в нижней части спины, прежде чем продолжать. Стараюсь не кричать и не плакать.

Час спустя, в 6:30, мы почти готовы, и я заставляю себя выбраться из палатки. Команда по очереди помогает мне приладить кошки, а радио в это время передает голоса наших товарищей по команде Кейси и Ари, празднующих подъем на вершину. В их голосах звучит радость, но мне становится стыдно, когда понимаю, что испытываю зависть, а не счастье.

Боже, каким же мелочным я могу быть… Избавься от этого, просто радуйся за них и забудь эту чертову боль! Мои друзья стоят на вершине самой высокой горы в мире, и если спина уймется и не будет мешать, я тоже буду там всего через 24 коротких часа.

Погода наверху сегодня отличная, – 25 °C, а ветер – менее 7 метров в секунду. Прежде чем стартовать, я хочу сесть и попробовать вытянуть спину, но места не хватает. Трудно даже поворачиваться, пока Ками заменяет мне кислородный баллон для предстоящего восхождения. Этот процесс на некоторое время отвлекает меня от боли, но когда я снаряжен, судороги возвращаются с удвоенной силой. Нет больше сил стоять вертикально. Навалившаяся боль заставляет скорчиться между палатками, где я размышляю о своем положении.

На работе я взял двухмесячный отпуск, оставил дома (несчастную) жену и двух замечательных детей и расписался над пунктирной линией, взяв 40 000 долларов под залог дома, чтобы оплатить кредит за это приключение. Проваливаясь в уныние («скорее всего, моя мечта никогда не сбудется, много времени, сил и денег потрачено впустую»), вдруг ясно вижу Южную Вершину над правым плечом. Она мучительно близко и до нее осталось всего около суток пути. Снова шевелится надежда: может быть, смогу, может, надо просто прекратить скулить… Разве нельзя пересилить себя и преодолеть это?

Знаю, у меня не так много времени, чтобы понять, справлюсь ли я. Вижу и слышу, как другие затягивают страховочную систему и поднимают рюкзаки. Сейчас или никогда! Но я в мучительной нерешительности и не уверен, должен ли пойти со своей командой.

В голове крутятся вопросы: если сегодня повернусь спиной к вершине, дождусь ли еще одной попытки? Смогу ли позволить себе это? Согласится ли на вторую попытку жена? Останется ли у меня вообще жена после такого?

Если я пойду, как это повлияет на шансы подняться на вершину для моих товарищей по команде? Скорее всего, они останутся со мной, особенно если спине станет хуже, или я попаду в трудное положение. Честно ли это по отношению к ним? Речь идет не только о моем самопожертвовании. Если боль усилится, и рухну, умру ли я? Окажутся ли мои товарищи по команде в смертельной ситуации, и тоже будут рисковать своими жизнями?

«Пытаешься подняться, да?» – голос шерпа Ками выдергивает меня из мучительного раздумья, и я вижу этого постоянно улыбающегося Железного Человека из Гималаев. Он смотрит на меня с серьезным беспокойством.

Не уверен, что собирался сделать именно это, но, хотя мне не хватает ни твердости, ни сил, решаюсь проверить. Поясницу полностью свело, я с трудом поднимаюсь на ноги и занимаю очень неустойчивое положение. Пока спина карает меня за каждое движение, я стою, задержав дыхание, а затем, несколько секунд спустя, медленно начинаю прокладывать путь к четким линиям крутых скал всего в пятидесяти футах от меня. Иду как переломанный человек Франкенштейна, но это лучшее, на что я способен. Может быть – ну, теоретически – моя спина расслабится, как только я пойду.

Не впервые сталкиваюсь с такой дилеммой. Иногда просто некуда идти, кроме как вверх.

Глава 2

В ожидании развязки

«Хороший альпинист планирует восхождение наперед»

– Джон Лонг, «Как заниматься скалолазанием»

Саут-Платт, Колорадо, 1992 год

Я на какой-то сумасшедшей высоте и за каким-то чертом залез сюда без страховки между мной и Джоном. Если что-то и помешает мне скатиться к самой начальной точке маршрута – то россыпь зубчатых валунов на пути.

Остальной мир исчезает, оставляя меня наедине с почти безупречно гладкой каменной стеной. Я тщательно осматриваю крутую гранитную глыбу на предмет потенциальных трещин, куда можно вставить небольшое кулачковое устройство типа эксцентричной закладки с проволочной петлей.[19] Я бы отдал все, что угодно, за крюк и карабин на этой стене. Падение с высоты в 30 или 40 футов будет очень, очень болезненным. Похоже, я влип.

Растопырив руки как геккон, прижимаюсь к грубому граниту, чувствуя крошечные неровности в камне – нет ничего, за что можно зацепиться.

Вижу трещину слева. Подойдет? Нет, слишком далеко.

Но справа что-то есть; небольшой выступ, до которого я дотянусь, если смогу продвинуться еще на 10 футов или около того. Что-то похожее на шишку. Могу ли я подтянуться на дюйм выше? Нет, тоже не могу. Ничего твердого, на что можно было бы наступить, только микроскопические шероховатости в желтовато-коричневом граните, куда можно просунуть пальцы. Мне придется сделать рывок к этой шишке, но она выступает недостаточно, чтобы зацепиться за нее, поэтому я застрял, застыл на месте, подошвы распластались по скале и прилипли к ней из-за трения, сомнений и быстро нарастающего страха.

Вдыхаю запах нагретых солнцем скал и сосен, а руки потеют несмотря на магнезию[20]. Чувствую, как начинает колотиться сердце. Икроножные мышцы горят, а потом начинают безудержно дрожать, словно в эпилептическом припадке. Не ноги, а иголка в швейной машинке. Вот это очень плохо. Это значит, я у границы истощения и паники. Смотрю вниз – теперь и Джон знает, что у меня проблемы.

– Не могу вбить ни одного колышка, – говорю я Джону, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, но он немного срывается. – Эй, где следующее место, куда можно закрепить страховку?

– Просто продолжай, – Джон, как обычно, немногословен и хладнокровен.

Вот дерьмо.

Неподходящее время для смерти: я только-только собрался уехать в Хьюстон.

Выбранный из тысяч добровольцев для подготовки в астронавты, я надеюсь воплотить в жизнь свою детскую мечту. У меня перед глазами уже бегут унизительные заголовки: «После падения новобранца-астронавта с 30-футового обрыва остался огромный кратер». Та-дам… Жалкий конец.

Мы с приятелем Джоном Макголдриком выехали из Денвера рано утром, побросав альпинистское снаряжение в кузов моего пыльно-синего «Рэнглера». Подпевая гитарным риффам с затертой кассеты Dire Straits, я еще не осознал, насколько подойдет название этой группы[21] к предстоящему подъему. Мы направились к Саут-Платт недалеко от Колорадо-Спрингс и Пайн-Джанкшн, обширной области гранитных куполов, скал и утесов, где на сотнях квадратных миль раскинулось больше двух тысяч альпинистских маршрутов. Планировалось подняться по трассе «Лефт-Аут» на скале Бакснорт, где есть некоторое количество классических трасс по прекрасному граниту. Печально известная «Щель Сфинкса», один из самых сложных технически скалолазных маршрутов в Америке, притаилась через дорогу. Мы приехали поздним утром и бросились с места в карьер, готовясь к первому восхождению за день.

Мы с Джоном участвуем в программе ординатуры по обучению неотложной медицинской помощи. Худой и обветренный Джон немного старше меня. Несколько лет он вкушал прелести жизни на Аляске: работал рудокопом, плотником, золотоискателем и альпинистом-инструктором, ночуя то в кузове своего грузовика, то в сломанном школьном автобусе, а потом и в доме, который выстроил себе сам. Затем продал все нажитое и вернулся с Аляски, чтобы в 48 лет поступить в мединститут. «Обычный путь в карьере медицинского работника», ну, вы понимаете… Сейчас Джон – главный ординатор программы по оказанию неотложной помощи, чертовски хороший альпинист и мой наставник по скалолазанию.

Будучи опытнее и старше, он часто выступает ведущим в нашей паре. Вместе с ним я уже ходил на «Лефт-Аут»; мы устанавливали верхнюю страховку, чтобы подняться на утес с левой стороны, а также якорь (систему блоков) в верхней части трассы. Вся прелесть верхней страховки в том, что если сорвешься, твой напарник, контролирующий веревку, не даст пролететь больше пары футов.

Для преодоления более сложных маршрутов ведущего альпиниста страхует ведомый, а это означает серьезные пробелы в безопасности и, возможно, падения с больших высот. Если сорвешься, находясь в десяти футах над последней точкой привязки, придется пережить стремительное падение, по крайней мере, на двадцать футов, до момента резкой остановки. При условии, что у партнера молниеносная реакция.

Утро я начал готовым к захватывающей задаче – идти по трассе первым, на верхнем конце веревки, с нижней страховкой. Я готов был отринуть комфорт и окунуться в проблемы, волнения и опасности скалолазания.

Смена ведущего на подъеме – это нечто особенное, что трудно объяснить людям, которые никогда этого не испытывали.

Но теперь, когда я повис на стене, разум под воздействием адреналина постепенно проясняется. Я осознаю, что пренебрег проверкой сложности этого конкретного маршрута. Не будь я столь небрежен, и я бы понял, что эта особенно гладкая гранитная стена с очень небольшим числом точек крепления – без трещин, зацепок, выступов, шлямбуров, без верхней страховки на экстренный случай – это нечто.

Вижу вокруг себя лишь несколько шероховатых пятен, мелкие вмятины и каменную рябь. Это все, и этого недостаточно. У меня с собой есть карабины, проволока, закладки и веревки. Лишний груз. Как ведущий в паре я снаряжался для того, чтобы подниматься, ни за что не цепляясь. Спасательный круг бесполезен, когда он ни к чему не привязан.

Выживание зависит от правильного выбора точки, куда ступать, спокойного расчета, и таких же спокойных поисков неровностей в камне, на которые можно поставить ногу. Крошечные точки опоры на отвесной скале дают меньше контакта, меньше трения и меньше остановок – все это создает невероятную нагрузку на ноги. Для того, чтобы поддерживать равновесие при таком ограниченном трении, требуются сильнейшая концентрация и контроль. Об этом стоило помнить лучше.

Мой роман со скалолазанием начался давным-давно в Греции. Когда-то ветер сточил коричневые горы над приморской Глифадой, южным пригородом Афин, а солнце прожарило насквозь все остальное. По этим лысым холмам я начал подниматься без страховки в пятнадцать лет.

По выходным взбегал по склонам, обходя выбоины, в которых можно было вывихнуть лодыжку, предпочитая подъем вверх по выбранным валунам.

В воображении крутилось невероятное кино: я карабкаюсь по пугающей северной стене Эйгера[22] или вбиваю кошки в последние ступени, ведущие на седую вершину Эвереста. Мое сердце бешено колотилось, а легкие трепетали от возбуждения и адреналина. Я переносился в мифические горы, о которых так часто читал, представлял себе, что поднимаюсь вместе с героями-альпинистами – Морисом Эрцогом[23], Джоном Харлином[24], Генрихом Харрером[25], Джорджем Мэллори[26], Эндрю Ирвином[27], Эдмундом Хиллари[28], Тенцингом Норгеем[29], Крисом Бонингтоном[30], Райнхольдом Месснером[31]. Прокручивая как мантру этот список в своей голове, иногда даже осмеливался добавить – «и Скоттом Паразински».

Однако в Афинах не было таинственных зияющих трещин или ледяных башен высотой с небоскреб. Только распушенный ветром дикий лук и разбросанные между глыбами и осыпями сорняки по колено.

Но, завороженный воображаемыми картинами, питаемыми литературной классикой по исследованию гор, которую я глотал в детстве в огромных количествах, я видел вокруг себя крутые обрывы и величественные пейзажи, доступные прежде лишь немногим.

Очень хотелось когда-нибудь подняться в редкий, дурманящий воздух, о котором читал… Однако мне было еще очень далеко до этих потрясающих вершин – и по годам, и по расстоянию, и по моим собственным навыкам.

Среди камней скрывалась золотая жила для подростка-мусорщика: после ужасов Второй мировой войны, полыхавшей 10-летиями ранее, когда греки сражались с захватчиками, земля была усеяна старыми пулями, ржавыми ящикам из-под боеприпасов и неразорвавшимися минометными снарядами. Однажды мы с приятелем наткнулись на одну такую мину – она была слегка помята, но почти нетронута. Хорошо, что в юности все мы «молоды и бессмертны», поскольку охота на неразорвавшиеся боеприпасы, которым уже много 10-летий, не всегда заканчивается удачно. К счастью, раскопки в древнем мусоре так и не принесли мне премию Дарвина[32].

Повзрослев, я продолжил пешие походы и лазал по скалам, где мог. В конце концов я увлекся лазанием по замерзшим водопадам: вооружившись ледорубами, примотанными к рукам, и стальными кошками, надетыми на ботинки, я стал похож на зимнюю версию Человека-паука.

Моя любовь к горам в конечном итоге привела меня в программу по обучению неотложной медицинской помощи в Колорадо, где я мог еще больше времени проводить на горном воздухе, прокладывая пути по пересеченным хребтам, куда осмелились бы ступить немногие. Там я встретился с удивительной свободой, окруженной такими перспективами, которые быстро стали одной из величайших страстей моей жизни.

Кричу Джону: «Какая здесь категория сложности?»

«5.10X»

Что? Это не то, что я хотел услышать. В десятичной рейтинговой системе Йосемити[33] «5.10X» означает, что если ошибешься, все кончено. Если упадешь – умрешь.

«Слезу – убью!», – кричу я Джону, но не уверен, что мне вообще представится такая возможность.

Теперь я не только напуган, но и зол. Злость буквально клокочет во мне. О чем я только думал? Этого не могло случиться даже в дурном сне! Джон, кажется, всегда знает, что делает, и никогда не показывает никаких внешних признаков страха. Обычно он ведущий, я ведомый, и восхождения проходят легко. Он излучает уверенность и опыт. Я ему доверяю потому, что никогда раньше он не вводил меня в заблуждение: считаю, что он знает мои навыки и уверен, что я могу быть ведущим на восхождении. Но это точно не укладывается в моей голове: о чем, черт возьми, он думал? Хотя, если честно, в происходящем вины Джона нет. Снизу подъем не выглядел опасным, когда я поправлял свою «беседку» и рассматривал маршрут, по которому уже поднимался несколько раз с верхней страховкой.

Поскольку поверхность скалы гладкая, и ни слева, ни справа нет ничего, что могло бы мне помочь, я могу либо попытаться сползти вниз – и, возможно, упасть и сломать несколько костей – либо подняться, используя свои навыки. Других вариантов нет.

Кажется, что я цепляюсь за скалу уже целых 10 часов, хотя на самом деле проходит всего 10 минут. Смотрю вверх, напрягая шею, и, наконец, вижу небольшой выступ несколькими футами выше. Над выступом скала имеет небольшой изгиб в сторону, а это означает, что уклон там уменьшается, и управляться будет чуть легче. Уже один этот факт помогает немного расслабиться и дышать глубже. Но я должен преодолеть судороги в ногах, если намерен выжить.

Чуть замедляю дыхание, затем еще и еще.

Ты уже совершал это восхождение раньше. Другого пути вниз нет. Ты должен пойти на это.

Снова смотрю вверх, прикидываю, куда поставить руки и ноги, и начинаю. 10 минут спустя я нахожусь на верхнем конце веревки и пристегнут к якорю. Готово.

Нет теплого, обволакивающего чувства успеха или достижения. Просто радуюсь тому, что выжил. Оглядываясь назад: это было самое страшное, что я когда-либо делал в космосе, в небе, на земле или в море. Включая ситуацию, когда я рисковал сорваться в вулкан.

Я не упал, поэтому не умер.

Сделав первые несколько шагов по скале, вхожу в очень знакомое состояние сверхсосредоточенности: в центре сознания остается только материальная головоломка, которую нужно решить, остальной мир просто исчезает. Я буквально погружаюсь в гладкую скальную стенку передо мной.

Со временем я научился переходить «в поток»[34], где могу отключиться от посторонних вещей, не способствующих успеху. Очнусь, когда это будет действительно важно, хотя не совсем уверен, как именно. Высокая эффективность, когда находишься на пике своих сил и не можешь ошибаться, опирается на предварительную визуализацию предстоящего события, что означает изучение и тщательную подготовку. Но при первой серьезной трудности на этом подъеме я запаниковал вместо того, чтобы войти в поток. Растерянность взяла верх над эффективностью, и это могло меня убить. Неглубокое паническое дыхание и недостаток внимания – первые шаги на пути к катастрофе.

Облегчение разливается по телу, заполненному молочной кислотой, очищая голову от запаха страха, земли и пота. Позволяю себе выругаться, осознав, что виноват именно я, а не Джон. Именно я оказался слишком самоуверен, расслабился и позволил себе попасть в рискованную ситуацию. Оказался слишком доверчив и напрасно успокоился, не задав заранее нужных вопросов. Все свелось к тому, что оставались только я и скала, и скала почти победила. Не имел представления о трудностях, действовал слишком небрежно. Слишком глупо.

В следующий раз все будет иначе. Если посчастливится пройти подготовку в астронавты, получить назначение в полет и, возможно – если действительно повезет – выйти в открытый космос, повторения не будет. Ставки слишком высоки, там второго шанса нет. И никаких трясущихся ног.

Глава 3

Ракетный мальчик

«Именно возможность осуществления мечты и делает жизнь интересной»

– Пауло Коэльо, «Алхимик»

Гора Олимп, Марс, 1979 год

Я – ребенок. Если я хочу полететь на Марс, я просто закрываю глаза и слышу: «Хьюстон, «Одиссей» совершил посадку». Через несколько минут в скафандре вылезаю из люка и спускаюсь по лестнице на Красную планету.

Смотрю вниз и вижу свои ноги, обутые в большие белые ботинки с серыми резиновыми мысками. Медленно спускаюсь по лестнице. Золотистый светофильтр защищает глаза от яркого солнечного света. Крепко сжимаю руки в космических перчатках, внутри пузыря гермошлема слышится мое шумное дыхание.

Осторожно спускаюсь на последнюю ступеньку, вспоминая о миллионах людей, которые, вероятно, сейчас смотрят телевизор. Ставки высоки: я хочу, чтобы страна гордилась мной, глядя на американский флаг на моем плече и надпись NASA у меня на груди.

Перед тем, как сойти с лестницы, я репетирую свою речь. После чего ступаю ботинками на ржавую марсианскую почву. Осматриваюсь и вижу груды камней, скалистые горы и желто-белые облака на небе.

Есть ли здесь живые существа? Если за этими горами живут марсиане, как они выглядят? Надеюсь, что они дружелюбны и знают, что мы, люди, пришли с миром. Оставляю табличку с выгравированной надписью: «Здесь люди с планеты Земля впервые ступили на планету Марс. Июль 1979 года». (Кеннеди отправил человека на Луну в 1969-м, поэтому я подсчитал: чтобы отправить кого-то (надеюсь, меня) на Марс понадобится еще около десяти лет).

Но сначала у меня есть важное послание для всех на Земле. Я прочищаю горло и глубоко вздыхаю. «Это маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества и для вселенной»[35]. Нил Армстронг – самый крутой человек в мире, поэтому мне не нужно слишком много добавлять к его словам.

Хотя я еще не добрался до Марса (пока), страсть к путешествиям унаследована от родителей, которые, вероятно, сразу купили бы билеты на Марс, если бы могли.

Моя мама, Линда Марш Гайард, родилась в 1937 году в Минеоле, штат Нью-Йорк, и вместе с младшей сестрой Стефани воспитывалась на Лонг-Айленде отцом-офтальмологом и матерью-медсестрой. Маленькая и белокурая, со страстью к моде, мама была капитаном школьной группы чирлидерш[36], а затем изучала французский в колледже Кеука в северной части штата Нью-Йорк. Однажды летом в середине учебного года, незадолго до неожиданной смерти своего отца, она уплыла на работу в лагерь YMCA[37] в Австрии для детей беженцев, спасающихся от Венгерской революции[38]. В свободное время она поездила по Европе, и тем летом решила, что путешествия станут ее основным призванием в жизни. Когда она закончила колледж, она стала стюардессой авиакомпании Eastern Air Lines.

Мой папа, Джон «Эд» Эдвард Паразински, родился в 1935 году в Баллстон-Спа, Нью-Йорк и был единственным ребенком в семье. Он вырос в Саратога-Спрингс, где город вращался вокруг ипподрома, самого старого в стране. Долговязый, с быстрой реакцией и не совсем обычным чувством юмора, папа учился в Корнелльском университете, получая стипендии, в том числе от Учебного корпуса офицеров запаса ВВС США. Всего за 6 лет он получил диплом инженера и магистра делового администрирования. Потомок польских иммигрантов, которые прибыли в Штаты через остров Эллис, он первым в своей семье поступил в колледж, играл на саксофоне в джаз-бэнде диксиленд и всегда говорил, что «если бы тратил время и на учебу тоже, то мог бы получить еще одну степень».

Мама и папа познакомились на студенческой вечеринке в весенние каникулы в Корнелле.

Работа стюардессой оказалась недолгой – Эд сделал Линде предложение, они поженились на Лонг-Айленде и как следствие общей страсти к путешествиям разорились на трехнедельный медовый месяц в Европе.

Папа начал свою службу в Учебном корпусе офицеров запаса лейтенантом на инженерных должностях. Шаг первый: поездка через всю страну к первому месту назначению на базу ВВС Макклеллан в Сакраменто, штат Калифорния, где мама устроилась на работу учительницей французского и испанского языков в средней школе.

Шаг второй: авиабаза Литтл-Рок, штат Арканзас, где папа занимался пусковыми установками межконтинентальных баллистических ракет «Титан II» – системы оружия времен холодной войны, включающей 54 пусковых комплекса в трех штатах. «Титаны II» несли ядерные боеголовки по 9 мегатонн каждая и могли быть запущены для поражения целей, расположенных в Китае и Советском Союзе на растоянии в несколько тысяч километров от места старта.

Когда мама была на 6 месяце беременности, родители решили организовать каникулы в Рио и записались на военный самолет. Полет был отложен на неделю из-за высадки в Заливе Свиней[39], но, несмотря на это, они прекрасно провели время в Бразилии. Семейная шутка о том, что я путешествовал еще до того, как появился на свет, унаследовав страсть к приключениям молодой пары, многое говорит о моем врожденном авантюризме.

Я родился 28 июля 1961 года в Литтл-Роке, всего через три месяца после первого космического полета русского космонавта Юрия Алексеевича Гагарина. Мама говорит, что я был самым счастливым малышом, какого только можно вообразить, высоким и худым ребенком-попрыгунчиком. Научившись вставать в кроватке, я также научился быстренько переползать по полу к окну, откуда махал рукой другим жителям нашего жилого комплекса, идущим на работу. Каждый день. Не мог дождаться, чтобы выйти из квартиры и тоже отправиться куда-нибудь.

Когда мне исполнился год, мы переехали в Новый Орлеан. Папа перешел из ВВС в Boeing для участия в лунной программе Apollo. Эта компания получила контракт NASA на разработку и постройку первой ступени могучего «Сатурна» – ракеты-носителя корабля «Аполлон». Работа была долгой и захватывающей. Вскоре после этого, в середине первого класса, мы в конечном итоге переехали на восток, и папа продолжил работать на Boeing из Вашингтона, округ Колумбия, в штаб-квартире NASA.

Мне нравится папина мастерская в подвале в Арлингтоне, и впридачу папа позволяет возиться с его инструментами. Я учусь угадывать, что он делает, и подбегаю, чтобы помочь, когда смогу. Мне нравится процесс созидания – проектирование, планирование и покупка материалов, затем резка, сверление, ковка и крепление болтами. Папа помогает мне делать модели ракет, в том числе «Большую Берту».

Начни с огромной простой картонной трубки, как будто вынутой из гигантского рулона туалетной бумаги. Добавь носовой обтекатель из бальзового дерева, соединенный с трубкой «амортизирующим шнуром» (так причудливо называется резиновая лента). Затем вырежи 4 хвостовых стабилизатора из листовой бальзы и приклей на место. Наконец, заверши сборку, добавив твердотопливный ракетный двигатель и парашют, и получишь пиротехнику, обладающую большой убойной мощью. В экипаж моих кораблей обычно входят муравьи и пауки, но, клянусь, – все до единого возвращаются в целости и сохранности.

Мне повезло – 3 марта 1969 года мы с семьей были на запуске «Аполлона-9» в Космическом центре имени Кеннеди во Флориде, наслаждаясь зрелищем оглушительного старта с ближайшего пляжа примерно в 10 милях от ракеты. Я чувствовал мощь, сотрясающую мою грудную клетку, когда командир корабля Джим МакДивитт, пилот командного модуля Дэйв Скотт и пилот лунного модуля Расти Швайкарт выходили на низкую околоземную орбиту, чтобы провести 10 дней, проверяя ряд аспектов, важных для посадки на Луну.

Экипаж выполнял первый пилотируемый полет лунного экскурсионного модуля LEM[40], включая стыковку и отделение от ракеты-носителя, а также первый выход в открытый космос в аполлоновском скафандре, всего через два месяца после того, как Советы осуществили переход экипажа из корабля «Союз-5» в «Союз-4» через открытый космос. Космическая гонка между Америкой и Советским Союзом была на пике.

Миссия «Аполлона-9» доказала, что LEM пригоден к пилотируемому полету и проложит путь к конечной цели, высадив американцев на Луну.

Я в восторге и решаю: вот чем я хочу заниматься в будущем. С этого момента все, что делаю на земле, в небе или в море, становится частью моей программы, направленной на то, чтобы когда-нибудь выйти в космос. Это в моей ДНК – работая в фирме Boeing, мой папа помогает спроектировать и испытать ракетный корабль, который первым доставит людей на Луну.

«Сатурн-5» – это трехступенчатая ракета на жидком топливе, в конце 1960-х и начале 1970-х годов 13 раз стартовавшая из Космического центра имени Кеннеди во Флориде. Она не только доставила 27 астронавтов на Луну, но и позже вывела на орбиту первую американскую космическую станцию «Скайлэб». «Сатурн-5» – самая высокая, тяжелая и мощная ракета в мире, доведенная до стадии эксплуатации. Также она надежна, из-за ее сбоев или поломок никогда не гибли экипажи и не терялись грузы.[41] Она была спроектирована под руководством Вернера фон Брауна[42] и Артура Рудольфа[43] в Центре космических полетов имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, вместе с несколькими авиакосмическими подрядчиками, включая компанию Boeing, в которой работает мой папа.

В один из вечеров папа приглашает поужинать к нам домой Германа Ланге, блестящего заместителя Вернера фон Брауна. Бывший немецкий инженер-ракетчик говорит с сильным акцентом. Мама ставит на стол наш лучший фарфор и хрусталь, и присутствие гостя оказывает на меня сильное впечатление. Разговоры об отправке астронавтов на Луну и Марс ошеломляют.

Я так и не перерос эту детскую мечту о Красной планете. Глубокое врожденное любопытство к окружающему миру не дает мне усидеть на месте.

Ходить в ресторан с родителями – настоящая пытка. Я учусь убегать («простите, хочу в туалет»), иногда через несколько минут после того, как усаживаюсь за стол. Выскакиваю через заднюю дверь, мне все равно, пирс это или автостоянка – на заднем дворе всегда есть что-то интересное.

Исследую русло пересыхающего ручья, текущего за нашим домом через близлежащие леса и окрестности. Однажды нахожу змею и гордо несу ее в наш аквариум, наслаждаясь маминым ужасом. Но иногда застреваю в скучном классе или в утомительной поездке на машине, не имея возможность выбраться и осмотреться. Вот когда замыкаюсь в своих мыслях и снова спускаюсь по лестнице на Марс. Все, что мне нужно – это скафандр и космический корабль, а умение заглядывать далеко вперед уже есть.

Поскольку свертывание программы Apollo начинается в 1972 году не смотря на 6 успешных высадок на лунную поверхность и другие технологические достижения, которых и не счесть, похоже, по какой-то причине Америка потеряла интерес к изучению Луны. Мои предки видят, что происходит, и начинают планировать новое приключение. Одно из мест, где Boeing действительно нуждается в помощи – Дакар, Сенегал, самая западная точка африканского континента. Они хотят открыть офис в точке, где на песчаном побережье Атлантического океана к югу от Дакара строится крупный туристический курортный комплекс. Идея состоит в том, чтобы европейские туристы, желающие поджарить на солнышке свои бледные телеса в середине зимы, могли купить билет на «Боинг 747» и отправиться на новый прекрасный курорт в Дакаре. Новые места отдыха означают, что понадобится больше самолетов компании Boeing.

Столица Сенегала Дакар расположена на полуострове Кап-Верт между устьями рек Гамбии и Сенегала. Расположение на западном краю Африки сделало город выгодной отправной точкой для трансатлантической и европейской торговли, превратив его в крупный региональный порт. Мама счастлива, что сенегальцы говорят по-французски (город когда-то был одним из главных форпостов колониальной империи Франции), я собираюсь поступить в среднюю школу, и хотя ничего не знаю о Дакаре, мое сердце буквально рвется к невероятным приключениям. Благие намерения… Бабуля Паразински находит такую географию слишком запутанной и гораздо менее восторжена. Пытаясь отговорить нас от переезда в Африку, она присылает по почте газетную вырезку: «Большая белая акула замечена в Пуэрто-Рико».

Мы собираем вещи, прощаемся с друзьями и родственниками и в приподнятом настроении отправляемся до промежуточной остановки в Париже, где теряем большую часть нашего багажа (кража со взломом автомобиля прямо в центре Монмартра). Ситуацию усугубляет то, что остатки багажа теряются при перелете компании Air Afrique в Дакар. Обойдя полмира, мы прибываем на место даже без смены белья.

Не останавливаясь перед трудностями, с присущим мне оптимизмом я немедленно влюбляюсь в дружелюбных сенегальцев, теплый воздух и чистую воду, в которую так и хочется нырнуть. Мои родители записывают меня в единственную англоязычную школу Dacar Academy. Это частная баптистская школа для детей, чьи родители-миссионеры уезжают в Мавританию, Мали и дальше в африканские дебри. Среди моих одноклассников дети из разных стран, включая Южную Корею, Нигерию, Вьетнам, Кубу, Сенегал, Испанию и Америку. Я воспитан в сдержанном римско-католическом обществе, поэтому немного шокирован высоким градусом их религиозности. Фанатичные баптисты тратят час или два в день на штудирование Библии и пение псалмов, плюс обычные академические предметы, в том числе физкультура и французский. Начинаю довольно бегло говорить по-французски и на местном наречии языка волоф[44]. Nanga Def?[45]

Мой любимый учитель – он же мой тренер по баскетболу, энергичный добродушный парень – погибает: в сумасшедшем потоке транспорта на улице Дакара он старается увернуться от затормозившего грузовика, разворачивает мопед и оказывается на встречной полосе. Я тяжело переживаю потерю – это первая смерть близкого мне человека. Похороны усугубляют мою печаль: оказывается, на них никто не плачет! Кажется, я единственный, кто шокирован и удивлен тем, что он умер.

Вокруг меня радостные разговоры о том, какую чудесную жизнь прожил Тренер и что теперь он на небесах, поэтому мы должны ликовать по этому поводу и радоваться за него. Я уверен, что рай изумителен, но просто не могу соотнести его со смертью. По своей сути знаю, что жизнь на Земле – это тоже чудо, праздник, которым следует наслаждаться как можно дольше.

Жизнь меняется в лучшую сторону, когда после школы я выхожу на улицу, чтобы изучать окружающий мир. Чтобы помочь нам по дому родители нанимают 20-летнего англоговорящего гамбийца по имени Дембо, и мы сходимся. Вместе с ним мы моем нашу большую овчарку мраморного (черно-серо-белого) окраса по имени Арашид («арахис» по-французски), и я учусь играть в футбол (точнее в то, что называет футболом весь мир за пределами Америки). Дембо также учит меня водить праворульный «форд-универсал», принадлежащий родителям, на заброшенной французской авиабазе неподалеку от дома. Домашняя прислуга легко доступна (многие люди нуждаются в работе), в результате мы нанимаем еще и приветливого Диало в качестве повара (правда, несколько неуклюжего) и сонного мистера Сану в качестве ночного сторожа.

Я не уверен, что нам действительно нужна вся эта прислуга, но мои родители говорят, что если ты в состоянии помочь, то следует это сделать.

За несколько западноафриканских франков наша семья по выходным часто отправляется на пароме на красивый остров Горе, в прошлом мрачное место, главный центр работорговли на африканском побережье. Мои родители также снимают небольшой домик на соседнем острове Нгор, прямо на небольшом утесе в нескольких футах от кромки воды. Большую часть выходных мы проводим в яркой пироге с подвесным мотором, отдыхаем, плаваем и ныряем с друзьями. Я люблю прыгать с шаткого трехметрового трамплина в заливчик прямо перед домом. Несмотря на то, что залив небольшой, он достаточно глубок; здесь я плаваю между подводными камнями, кишащими морскими ежами, иглобрюхами и муренами. Я узнаю, как добраться до скал, тщательно выбирая время между волнами, и как ловить морских ежей. Мы нарезаем их пополам и едим сырыми обычной ложкой. На вкус они соленые и склизкие, но я быстро привыкаю.

Вскоре я уже могу нырнуть на 25 или 30 футов в глубину (7–9 метров), затаив дыхание и скользя между скальных выступов. Местные жители всегда так поступают при подводной охоте и сборе морских ежей, поэтому мне это кажется несложной задачей. Учусь рыбачить с острогой, и ныряю с трубкой к крючку с наживкой на леске, чтобы понять, что клюнуло. К счастью, сам никогда не становлюсь добычей.

По мере совершенствования во фридайвинге[46] я начинаю поднимать со дна сокровища – старый хлам с рыболовных лодок: утонувшие шкивы, снасти и якоря. Открываю свой собственный маленький музей в сарае, пристроенном к пляжному домику, и храню там свои находки.

Чувствую себя под водой как дома, спокойным и умиротворенным хозяином этой непривычной среды.

Весь океан, кажется, открывается подо мной и зовет погрузиться еще глубже.

У фридайвинга есть свои ограничения, поэтому, когда старшие французские ребята предлагают научить меня погружению с аквалангом, для меня это уже не игра: читаю все, что могу, о подвигах капитана Жака Ива Кусто и его «Калипсо», и смотрю его документальные фильмы.

Все инструкции по нырянию с аквалангом сводятся к тому, что мне пристегивают к спине два 80-футовых[47] баллона и просто говорят: «Возвращайся, когда у тебя кончится воздух».

Резиновый загубник регулятора[48] воняет старьем и имеет соленый привкус, но я представляю себя Жаком Кусто и погружаюсь под воду на 30 футов. Удивляюсь громкости своего дыхания, которую подчеркивают булькающие звуки пузырьков воздуха, поднимающихся к поверхности. Наслаждаюсь временем, проведенным под водой и ощущением того, что мне не нужно спешить обратно, как при фридайвинге. Я буквально обманываю смерть уже в том первом погружении с аквалангом, несанкционированном и неподготовленном, это цепляет и волнует с самого первого вздоха. Именно тогда решаю научиться правильно погружаться, хотя не совсем готов посветить родителей в свои окончательные планы.

После пары идиллических лет в Дакаре папа вываливает на стол сюрприз: «Мы переезжаем в Бейрут», – говорит он, сообщая новости о своем следующем назначении в компании Boeing. Мне нравится жизнь в Дакаре, и я не хочу бросать школу, Дембо, мои клады, пса Арашида. Кроме того, я ничего не знаю о Ближнем Востоке. Мы снова собираем вещи, прощаемся со всеми и садимся в другой самолет, чтобы направиться на восток.

По дороге останавливаемся на Рождественское сафари в Кении и Танзании. Фауна удивительна – изящные газели, стада слонов, зебр, жирафов, антилоп гну, гиен, гепардов и львов бродят по широким просторам. Мой взгляд перебегает от дикой природы к заснеженной вершине Килиманджаро: мечтаю о том, как буду выглядеть и чувствовать себя, если окажусь там.

Во время экскурсии по заповеднику видим небольшую группу львов.

Наш кенийский гид останавливает машину и объявляет: «Встреча львов!»

Прикручиваю 200-мм телеобъектив к зеркалке и, выскакивая из лендровера, готовлюсь снимать. Мой Canon FTb должен сделать свое дело. Увы, «встреча львов» оказывается спариванием[49]. Хмм… Биология на практике. Некоторые важные уроки жизнь преподносит за пределами классной комнаты.

Ливанский Бейрут – изящный и изысканный город с пятитысячелетней историей на побережье Средиземного моря. Банковская столица Ближнего Востока на тот момент сочится нефтяными деньгами и богатой культурной жизнью. Здесь находится ближневосточный офис Boeing. Мы приземлились в январе 1975 года и нашли действительно хорошую квартиру недалеко от центра города, всего в квартале от главной улицы Хамра-стрит. Похоже на Париж – яркий и шумный, разве что вместо блинниц киоски с шаурмой. Мое любимое место для прогулок с друзьями или в одиночку – рынок, он же восточный базар, переполняющий органы чувств запахами специй и еды, блеском золота, бархатом ковров, звоном меди и навязчивыми призывами к молитве.

Я поступаю в известную в академических кругах Школу американской общины в Бейруте, где вскоре узнаю, что «несколько слишком отстал».

Миссионерская школа в Дакаре тратила много времени на изучение Библии и музыки, но после нее я оказался не силен в английском и математике. Поскольку прошла уже половина учебного года, мне приходится много заниматься, чтобы догнать своих новых сверстников. С помощью наставника и учителей скоро овладеваю навыками современной алгебры и игры в баскетбол. Я со своими растрепанными светлыми патлами и тощей фигурой далеко не самый популярный человек в классе и даже вынужден терпеть издевательства.

Мы останемся в Бейруте всего несколько месяцев до начала гражданской войны в Ливане. Война продлится более 15 лет, и Бейрут разорвут на части мусульманское большинство (в основном неимущее) и христианское меньшинство (относящееся к правящему классу). Центр города станет ничейной землей, известной как «Зеленая линия», и большая часть территории будет практически полностью разрушена. Погибнут тысячи, множество народу покинет страну. Вокруг города появятся лагеря беженцев и контрольно-пропускные пункты на шоссе.

Я провожу беспокойные дни закрывшись в нашей квартире, соседние офисы не работают, дороги пусты, а вдалеке гремят выстрелы снайперов и взрывы. Однажды мы с мамой присутствуем на дружеской вечеринке у бассейна в очаровательном отеле «Сент-Джордж», где раньше тусовались дипломаты и кинозвезды. Снайпер с одной из соседних высоток выцеливает отель. Либо он паршивый стрелок, либо просто пытается напугать представителей западных стран, тем не менее, после нескольких трескучих выстрелов из винтовки зона вокруг бассейна пустеет. Я не слишком напуган, но просто сосредоточился на том, чтобы отвести всех в укрытие.

Мама все сильнее настаивает на том, чтобы я оставался дома по мере того, как ожесточается конфликт. Однажды в два часа ночи буквально в двух шага от нас взрывается супермаркет Смита. Окна зданий вокруг разлетаются под какофонию разбитого стекла. Выглядываю на улицу и вижу, как сотни людей бегают по горящему зданию, проламываясь сквозь обломки, когда прибывают полицейские. Я настаиваю на том, чтобы пойти туда и побродить среди ночи вместе с другими напуганными жителями, пока пожарные и полиция заняты.

Я спрашиваю людей вокруг: знают ли они, что произошло? Магазин принадлежит англичанину и его ливанской жене, и они в основном обслуживают западных покупателей Бейрута. К нашему удивлению, они открывают магазин уже на следующий день. Моя мама спрашивает миссис Смит: «Когда вы снова открылись?» «Дорогая, мы и не закрывались никогда». А магазин уже предлагает молоко и газеты, как будто ничего не изменилось.

Почти сразу после взрыва компания Boeing решает временно перевезти свой персонал в греческие Афины, чтобы дождаться, когда в Ливане все успокоится. Хотя война носит спорадический характер, она слишком близка и смертельно опасна. Мы собираем все, что можем, и с баулами мчимся на такси в бейрутский аэропорт. По дороге замечаю специально устроенные заграждения из чадящих автопокрышек на дорогах, слышу усиливающуюся стрельбу и вижу дым, поднятый артиллерией в горах за городом, а также несколько пыльных танков на городских улицах.

Я не слишком разочарован отъездом, готовлюсь к новым приключениям, и у меня есть ощущение, что Греция может быть отличным местом, чтобы научиться подводному плаванию, на этот раз так, как надо.

Глава 4

Жажда странствий

«Лишь тот, кто рискнет зайти слишком далеко, обретет возможность узнать, на что он способен»

– Томас Стернз Элиот

Афины, Греция, 1975 год

Изредка спрашиваю себя, как выглядела бы жизнь «за белым заборчиком», если бы мы остались в американском пригороде? Я ходил бы в среднюю школу Йорктауна, бегал бы за теми же девчонками, которые когда-то подначивали меня в начальной школе, и вел бы жизнь так называемой типичной американской молодежи. Иногда возникает тоска по последовательности и предсказуемости и, конечно, беспокойство из-за того, что каждые пару лет мы переезжаем и друзей приходится искать заново. Но в основном наслаждаюсь, регулярно начиная с нуля в новой стране и в окружении новой культуры.

Греки наслаждаются жизнью и никогда не парятся по мелочам. «Ола Эйнаи Эндакси!»[50], или «все в порядке!». Для моей мамы непринужденный средиземноморский уклад смягчает напряженность, возникшую в Бейруте, и я скоро неплохо устраиваюсь в Школе американской общины в Афинах, одной из двух англоязычных школ в городе. Многие из моих одноклассников тоже приехали из Бейрута, и очень приятно пойти в новую школу с несколькими старыми друзьями.

В Бейруте я выучил ругаться по-арабски как пьяный матрос на берегу, хотя, конечно, не перед родителями, особенно перед мамой. В Греции овладеваю искусством витиевато материться, быстро усвоив важнейшие непристойные выражения с соответствующими жестами.

Работа отца (маркетинг самолетов и авиационных услуг по всему Ближнему Востоку) на самом деле остается прежней – меняется только его служебный адрес. Но мама сталкивается с новыми проблемами: она намерена найти для нас место, где мы сможем жить и постоянно общаться. Прожив пару месяцев в афинском «Хилтоне», мы поселились в Глифаде, сонном пригороде Афин, через дорогу от моей средней школы. Поблизости находится совместная греко-американская авиабаза Эллиникон, поэтому по выходным здесь много других американских детей, а также взрослых американцев-экспатов.

Семейная страсть к путешествиям и впредь бросает нас в такие места как Египет, Советский Союз, Австрия, Бельгия, Польша, Турция, Венгрия, Румыния, Индия, Таиланд, Сингапур, Гонконг и Япония. В моем ведении оказывается поистине впечатляющая коллекция гигиенических пакетиков, собранных мной и нашими друзьями во время перелетов. Пакет от Royal Nepal Airlines, расписанный вручную – мое сокровище, а пакеты от TWA[51] я использую по назначению или храню в этих странным контейнерах кассеты с фотопленкой для проявки.

Как будущий абитуриент пытаюсь избавиться от равнодушного отношения к учебе. В мозгах что-то щелкает, побуждая меня принять осознанное решение учиться в школе как можно лучше: чтобы продолжать жить полной приключениями жизнью и путешествовать, как мои родители, мне нужно поступить в престижный колледж. Каким-то образом обнаружив своего «внутреннего ученика», почти мгновенно перехожу из неуспевающих в отличники. Помогает то, что при изучении литературной классики или географии древнего мира, я могу на самом деле посетить римский Колизей или греческий Акрополь. И люблю отправляться с друзьями на греческие острова по выходным.

Увы, моя греческая идиллия внезапно заканчивается: папа получает новое назначение – на этот раз в Тегеран, Иран. Новость сильно расстраивает: родители всегда пытаются включить меня в процесс принятия решений – не официально, конечно, заранее дают мне знать, когда и куда мы переедем, а затем выслушивают мои соображения. На этот раз большого энтузиазма от меня не исходит.

Я пустил корни в Афинах и не хочу покидать школу, своих приятелей, товарищей по баскетбольной команде, симпатичных чирлидерш и свои бурно развивающиеся подводные приключения. Папа говорит, что мы всегда можем вернуться в штаб-квартиру Boeing в Сиэтле, но меня не радует переезд в холодный сырой Вашингтон после трех лет жизни в Греции. Однако, к сожалению, остаться мы не можем, поэтому, как бы трудно нам ни было, мы собираем пожитки для предстоящего переезда в столицу Ирана.

Лежащий на высоте 1200 м Тегеран расположен недалеко от Каспийского моря, на стратегическом перекрестке между Турцией, Афганистаном и Ираком. Заснеженный Эльбрус нависает над городом, и я надеюсь, что у меня будет шанс изучить его. Но через три дня после нашего прибытия вспыхивает революция. 8 сентября 1978 года – «Черная пятница»[52], бойня на площади Жале.

Остановившись в тегеранском «Шератоне», мы оказываемся в первых рядах свидетелей событий: ревущие с крыш громкоговорители призывают к массовым демонстрациям. Иранский народ в ярости: шах Мохаммед Реза Пехлеви, провозгласивший себя «шахиншахом» (императором или «царем царей»), отменил многопартийную политическую систему в пользу своей собственной растахизской[53] партии и объявил военное положение. Во время акции протеста на площади Жале, где толпы требуют исламского правления, военные открывают огонь, и западные СМИ сообщают о 15 тысячах погибших, раздувая пламя революции. В действительности убито меньше 100 человек, но эмоциональный раздрай подталкивает страну к полномасштабной революции в попытке отстранить шаха от власти и заменить его ультраконсервативным исламским священнослужителем.

Папа – оптимист: делая ставку на быстрое и мирное завершение протестов, он идет работать в офис Boeing по продаже самолетов на Ближнем Востоке, а я поступаю в 12-й класс американской школы Тегерана, где обучаются 1059 старшеклассников. Записываюсь на 4 курса с углубленным изучением предметов и, в конечном итоге, становлюсь запасным центрового игрока мощной команды «Викинги», проводя ежедневные изнурительные тренировки по американскому футболу после школы. Мама каждый вечер добросовестно стирает мою майку с номером 74 в раковине отеля местным стиральным порошком «Барф»[54] («Снег» на фарси).

Отсутствие талантов и неумение реально доминировать на поле «Викинги» компенсируют энтузиазмом, который получают, собравшись в кучу перед каждой игрой. Все, что я делаю со своей стороны – просто ввожу мяч в игру и толкаю его в те ограниченные минуты, которые мне отведены, а также исполняю роль посредственного кикера[55]. В начале сезона мне сказали, что из меня получится отличный принимающий[56], потому что я высокий и быстрый, но прогресса нет – моя игра в контактный футбол оказалась просто ужасной. Полагаю, мои инстинкты самосохранения слишком сильны. Мне не нравится, когда парни бегут прямо в лоб, чтобы выбить из меня все дерьмо. Но даже ничего не представляя из себя в спорте, я все-таки являюсь частью команды, и это помогает мне найти свое место в новой школе.

К тому же я начинаю подавать заявления в колледжи, и поскольку у нас в отеле нет пишущей машинки, по вечерам мы ходим в папин офис, чтобы заполнить и отправить бланки по почте. Подаю заявку в место под названием Стэнфордский университет, хотя никогда там не был.

Атмосфера в городе остается напряженной, с минаретов раздаются яростные речи. Магазины часто закрываются, не хватает еды и топлива, а 8-часовой комендантский час означает, что улицы ночью пустеют. Начинаю замечать больше людей в черных одеждах и женщин в парандже. Мой рост и светлые волосы, кажется, вызывают явную ненависть, и я не могу ходить в школу, как в Бейруте: чувствую сильную враждебность со стороны местных жителей ко всему западному, выражающуюся посредством беспорядков, костров и стрельбы.

В декабре получаем уведомление о том, что 2,5 тонны (5500 фунтов) нашего домашнего скарба наконец-то прибыли из Афин, и 23 декабря папа организует доставку. Мы переезжаем в неплохой, хотя и маленький съемный дом в комплексе, окруженном стеной, но почти сразу папа находит записку на стекле своей машины: «Умри, империалистическая свинья! У тебя месяц, чтобы покинуть страну, иначе мы тебя убьем».

Мама вне себя, и после этого мне запрещают покидать дом кроме как для ежедневных поездок в школу и из школы.

Папа уверен, что шах может подавить восстание силами армии, и хочет вернуться к свой работе, надеясь на светлое будущее. Но сразу после того, как мы возвращаемся с рождественских каникул, нам сообщают, что Boeing решил закрыть региональное представительство в Тегеране. Моя школа тоже закрывается, и родители соглашаются, чтобы я закончил последний год учебы в Афинах с моими друзьями. Мы спасаемся бегством.

Позже узнаю, что руководитель американской школы в Тегеране Уильям Кеу, огромный как медведь, был одним из заложников, которых исламисты удерживали в течение 444 дней[57]. Трудно поверить в происходящее: мы наблюдаем, как некогда процветающая страна с такой богатой историей погружается в угнетение и хаос.

Одно воспоминание преследует меня до сих пор. За месяц до эвакуации мы решаемся уехать из Тегерана на несколько дней, чтобы отпраздновать в Афинах День Благодарения и на короткое время избежать террора и волнений. Возвратившись в конце ноября видим: все стало еще хуже. В аэропорту меня не просто обыскивают, а по-настоящему лапают. Аэропорт Тегерана заполнен людьми, отчаянно пытающимися выбраться из страны, обратно возвращаются лишь такие сумасшедшие, как мы. Таможенники кричат на фарси, издеваются. Чувствую кипящую ярость, направленную на меня, высокого испуганного белобрысого парнишку в синей вязаной лыжной шапке. Наконец, покинув аэропорт, мы забираемся в дряхлый дизельный мерседес-такси и возвращаемся к съемному дому. В машине ужасная жара, но я дрожу, обхватив руками грудь. Наклоняюсь вперед, пытаясь уловить тепло из вентиляционного отверстия, а родители на заднем сиденье прижимаются друг к другу, пар от их дыхания виден в свете встречного движения.

Такси тормозит, мы поворачиваем за угол и приближаемся к баррикаде, окруженной прожекторами. Офицер в форме императорской гвардии подходит к окну водителя, затем начинает махать винтовкой и кричать на фарси. Ему нужны наши паспорта. Водитель забирает у нас документы и передает ему. Военный заглядывает в кабину, направляет фонарик на каждого из нас, смотрит в наши паспорта.

Пока я жду, дрожа, что-то заставляет меня повернуться и посмотреть в окно справа. За грудой мешков с песком стоит пацан. Кажется, ему лет 15–16, он немного моложе меня, и направляет автомат прямо мне в лоб.

Могу сказать, что ему холоднее, чем мне.

Каждый раз, когда его тело вздрагивает от холода, автомат дергается – а палец на спусковом крючке – мое сердце трепещет. Я смотрю на парнишку и не могу отвести взгляда. Смотрю, кажется, целую вечность, и вижу в его глазах страх и неуверенность, отражающие мои собственные чувства.

Наконец, таксист заводит двигатель и разрушает этот замерший мир: нам возвращают документы, и мы минуем контрольно-пропускной пункт. Я оглядываюсь назад, и лицо пацана растворяется в тенях, хотя я все еще могу различить, как пляшет блик на дрожащем стволе его автомата.

Пережил ли этот парень революцию? Нашел ли достойное будущее? Женился, завел семью? Отправился ли в путешествия? Сбылись ли его мечты, или конфликт и революция раздавили его? Этого я не знаю и уже никогда не узнаю, но все еще думаю о нем время от времени.

Полет из Тегерана в Афины занимает 4 часа, но мы чувствуем себя как на другой планете, поскольку беспорядки, зажигательные крики с вершин минаретов и ночные комендантские часы на солнце сменяются музыкой бузуки[58] и анисовой водкой узо, которую «могут пить даже несовершеннолетние». После того, как нас устроили в греческом аналоге Residence Inn, папа отправляется в Сиэтл, штат Вашингтон, на работу в штаб-квартиру Boeing. Это нелегкое для него время: мы с мамой на другом конце света в солнечных Афинах, а он трудится в дождливом Сиэтле. Я благодарен родителям за то, что они позволяют мне закончить школу в Афинах вместе с друзьями. Я даже получаю свой прежний номер в школьной баскетбольной команде.

Учителя и ученики школы американской общины привыкли к тому, что кто-то постоянно приходит и уходит, поэтому в середине года я снова возвращаюсь к курсам с углубленным изучением предметов, занятиям спортом и вылазкам на природу с друзьями, и чувствую себя так, как будто никуда и не уезжал. Хотя я все еще немного застенчив, но мне удается завести приятелей сразу в нескольких школьных группировках. Поскольку отец оставил меня старшим в доме, я проверяю «границы самостоятельности», чем, конечно же, способствую появлению седых волос на голове моей мамы. По большей части мы с приятелями отвечаем за свои поступки и ведем себя правильно, но однажды вечером оказываемся в греческой тюрьме.

Помните фильм «Полуночный экспресс»[59], в котором молодого американца арестовала турецкая полиция за попытку вывезти гашиш из Стамбула? Это ужасная, мучительная и впридачу основанная на реальных событиях история о Билли Хэйсе, которого пытали, а затем приговорили к 30 годам тюрьмы. Фильм только что вышел, и мы с друзьями посмотрели его вместе, а потом наша компания решила прогулять школу в пятницу и отправиться на пароме на остров под названием Спеце. Побросав в рюкзаки шорты, футболки и немного еды, мы собирались разбить лагерь на одном из прекрасных пляжей, а на следующий день дождаться прибытия еще нескольких человек.

«Летающий дельфин» – совершенно новое судно на подводных крыльях[60], которое за два часа доставит нас на остров. Нас на борту 8 или 9 человек, и внутри каждого достаточно пива Amstel, чтобы потерять контроль и сбить регулировку громкости. Мы начинаем галдеть, но, по моему мнению, держимся одной группой и не привлекаем излишнего внимания. Вдруг я выглядываю в окно и вижу моего приятеля-дикаря Джона: с улыбкой Чеширского кота он карабкается по внешней стороне быстро несущегося судна.

По прибытии на пирсе нас ждет «комитет по встрече» – строгий патруль греческой полиции. Должно быть, капитан заранее позвонил, чтобы пожаловаться на шум и наше буйное поведение. Сначала я не слишком волнуюсь и ожидаю, что полицейские пожурят «дерзких, ошеломляюще противных» американцев, но не знаю, что у некоторых из нас есть не только ореховая смесь для быстрого перекуса.

Полиция тащит нас в участок, обыскивает, роется в наших рюкзаках и в 4 из них находит марихуану и принадлежности для ее употребления. Хотя я далеко не пай-мальчик, и пару раз в прошлом пробовал (и даже дунул), мой рюкзак чист. Я и не будучи обдолбанным могу вести себя как полный придурок, и наркотики меня никогда не привлекали.

У Марка Уолпера в рюкзаке – пакет с маршмеллоу, который мы хотели поджарить над костром на пляже, и полиция роет носом землю, подозревая, что обнаружила новую экзотическую разновидность наркотика. К счастью, Марк провел детство в Афинах и свободно говорит по-гречески, поэтому он убеждает полицию попробовать. Когда они наконец поняли, что зефир – это просто зефир, Марк сорвался с крючка. Впрочем, маршмеллоу полиция все равно изъяла.

Тех из нас, у кого в рюкзаке или на теле при обыске не нашли ничего, освобождают на следующее утро после напряженной ночи и короткого сна в кутузке. В какой-то момент они заставляют нас делать отжимания – полагаю, чтобы хоть как-то наказать. Выйдя из участка, мы звоним родителям, чего нам не разрешили сделать вечером. Я беспокоюсь о том, как отреагирует мама, и хочу сообщить ей, что со мной все в порядке. Мама с друзьями в Карпениси, небольшом горнолыжном курорте к северу от Афин, но она успокаивает меня и все понимает, а я почти в слезах, все еще очень боюсь возможных последствий.

На следующий день мы прощаемся на пирсе с 4-мя нашими приятелями-преступниками: их отправляют в афинскую тюрьму на том же судне, на котором мы прибыли. Без долгих обсуждений и не придумав ничего лучшего мы отправляемся на пляж, чтобы продолжить поход, переживая за своих друзей. Вся наша еда осталась у полицейских, поэтому мы голодны и почти разорены. Решаем поймать несколько местных полудиких цыплят, обитающих на острове, чтобы приготовить на костре. В конце концов ловим одного или двоих, и сворачиваем им шею. Затем надо выяснить, как их общипать, и я уверен, что мы все делаем неправильно. В конечном счете мы готовим их, но это – худшее куриное мясо в моей жизни, и оно едва ли утоляет голод. Очень хочу вернуться домой и успокоить нервы. Но как же я безумно рад свободе!

В следующий понедельник меня вызывают в кабинет вице-директора по поводу двух противоречивых сообщений. Во-первых, за прогул я, как и остальные, буду отстранен от учебы на два дня. О’кей, я ожидал чего-то подобного. Во-вторых, меня спрашивают, смогу ли выступить в роли второго капитана команды афинской Школы американской общины по трекингу[61], которая собирается поехать на ежегодный турслет в Каир? Вице-директор Дерри – наш тренер по трекингу. Видимо, он все еще ценит меня, но определенно кажется, его нынешнее мнение обо мне противоречиво.

Четверых ребят, «взятых на контрабанде», в итоге приговаривают к пожизненному заключению в тюрьме. Посольство США ходатайствует об их освобождении, но правительство Греции непреклонно: они нарушили закон и должны понести наказание. В конце концов их выпускают под залог, и вскоре все четверо покидают страну.

После того, как улеглись страсти по «Полуночному экспрессу», я возвращаюсь к своим приключениям: я намерен получить надлежащий сертификат аквалангиста. Мама ловко ставит передо мной, казалось бы, неразрешимую задачу завербовать еще двух приятелей и их родителей, чтобы они поехали со мной на машине на другой конец города на уроки подводного плавания. Я справляюсь с этой задачей, и в течение двух часов нахожу пару друзей среди соседей, готовых посвятить три вечера в неделю долгим поездкам и занятиям. Мы погружаемся в холодный до чертиков бассейн, выполняем упражнения и возвращаемся по горным дорогам, объезжая случаные стада овец, приезжая домой около полуночи и совершенно вымотанными. Дайвинг в Греции даже лучше, чем в Дакаре – древности разбросаны на морском дне почти повсюду. Рыбы в загрязненном Средиземном море маловато, но где бы я ни я нырял, везде вижу осколки керамики. Однажды даже замечаю целую неповрежденную амфору, огромную глиняную урну с заостренным дном, которую, вероятно, использовали для хранения оливкового масла или вина. Это сосуд длиной 3–4 фута с широким горлом и изогнутыми ручками, частично утопленными в бока. Ему, наверное, 2000 лет, и он, вероятно, попал на дно с торгового корабля, который постигла печальная участь. Охота за сокровищами строго воспрещена, поэтому я оставляю амфору на месте. Не буду рисковать, я усвоил урок острова Спеце.

Скоро выпускной, и я жду ответа на мои 12 заявок на поступление в университет. В самом деле не знаю, примет ли меня один из наиболее уважаемых вузов, в который я хочу поступить из неизвестной зарубежной школы. Конечно, Гарвард быстро дает понять, что меня здесь не ждут, но, поскольку у меня есть родственники в Сиэтле на Западном побережье, я считаю, что в любом случае Стэнфорд будет лучшим вариантом. Затем наконец приходит толстый конверт из Стэнфорда. Я им подхожу!

Папа летит в Афины на мой выпускной, и когда мы собираем вещи и готовимся вернуться в Штаты, я задумываюсь о своем будущем. Моя мечта стать астронавтом все еще жива, хотя я никогда о ней не говорю. На данный момент я решаю стать доктором, как мой дедушка. Я изучаю ранние наборы в отряд астронавтов по программе Space Shuttle и понимаю, что трое новобранцев отряда 1978 года, состоящего из 35 человек, по прозвищу TFNG (от Thirty Five New Guys – «35 новых парней», или неофициально и более правильно «The F * cking New Guys» – «Новички хреновы»), были врачами.

В Сиэтле нахожу подработку на лето санитаром в Реабилитационном центре в Киркленде. Фактически я – грузчик по найму, но новая работа быстро начинает приносить не только зарплату. Хотя она и оплачивается по минимальному тарифу и сопряжена со значительными трудностями, обнаруживаю, что мне действительно нравится знакомиться с пожилыми пациентами и оказывать им помощь. Моя самая любимая пациентка – Элис. Сотрудники Центра ласково называют ее «Алисой в Стране Чудес». Эта милая пожилая дама весь день шаркает ногами по коридорам и рассказывает тихие истории всем, с кем пересекается.

Лето пролетает незаметно, и прежде, чем я осознаю это, еду в Стэнфорд.

Университет, безупречный зеленый университетский городок со зданиями из песчаника в испанском стиле, увенчанными красными черепичными крышами, располагается на полуострове к югу от Сан-Франциско. По мне это прекрасно – рядом так много замечательных приключений на свежем воздухе. Кроме того, это один короткий перелет от дома, хотя и не слишком близко.

В течение лета я работаю лаборантом в Научно-исследовательском институте здоровья в Иссакуа, штат Вашингтон. Самое начало эпохи рекомбинантных ДНК и стремления раскрыть секреты генома. Лаборатория занимается поиском лекарства от африканской сонной лихорадки: болезнь передается мухой цеце и сеет хаос во многих районах, где я жил и путешествовал в детстве. В свободное время работаю вместе с папой, ремонтируя красный кабриолет 1964 года, который становится моей первой машиной. Прошло немало лет с тех пор, как мы с папой строили модели ракет, и очень здорово снова возиться с ним в его мастерской.

К концу четвертого года учебы в университете, весной 1983 года приходит время принимать решение относительно мединститута. Я люблю Стэнфорд и хочу быть рядом с моей нынешней девушкой, которая пойдет в мединститут где-нибудь в штате. Хотя я подаю заявление в несколько заведений по всей стране, когда, наконец, меня принимают в Медицинскую школу Стэнфордского университета, решение созревает. Также подаю заявку и выигрываю стипендию Национального института здравоохранения в области биологии рака, начиная с того, чтобы стать врачом-ученым в области биомедицинских исследований.

Медицинская школа – настоящая атака на твою память, огромный поток сомнительных фактов, которые когда-нибудь могут оказаться (или не оказаться) критически важными для спасения вашего пациента.

Поскольку невозможно сообразить, что важно, а что нет, начинаешь с того, что пытаешься запомнить абсолютно все. Быстро приходишь в себя: непонятные биохимические пути и «зебра» редких болезней стратегически помещаются в кратковременную память, чтобы – как мы надеемся – сохраниться до выпускных экзаменов, но вряд ли на всю жизнь. К счастью, медицинская школа Стэнфорда пройдена, с успехом или нет, оценить трудно, но верно изречение «P равно MD»[62].

Одной из фундаментальных основ медицинской школы является лаборатория анатомии, которая учит разбираться в сложной сантехнике, электропроводке и отделке чудесного дома – человеческого тела, созданного бездной лет эволюции. Благодаря неизвестным донорам мы с одногруппниками используем обработанные формалином коричневато-серые трупы, изучая необычайную сложность тела. К счастью, в конечном счете мы становимся невосприимчивы к резкому запаху.

Однако живой пациент по имени Джордж напоминает мне, что ставки высоки. Будучи студентом-первокурсником медицинского факультета, я работаю с командой скорой помощи, выезжающей по вызову среди ночи. Мужчина – потный и бледный – лежит на полу своего дома, а его жена склоняется над ним. Фельдшеры интубируют его; я делаю непрямой массаж сердца. Мы почти теряем его, а затем возвращаем к жизни. Наконец его удается стабилизировать, и мы отвозим его под вой сирены в отделение неотложной помощи Стэнфорда. Его снова реанимируют, и я провожу с ним еще пару часов, сражаясь за его жизь весь вечер и надеясь, что ночью он выкарабкается.

Ухожу домой измученным, проваливаюсь в короткий сон, а на следующее утро возвращаюсь к учебе.

Планирую провести экскурсию по больнице для будущих студентов-медиков. Мы проходим мимо палаты интенсивной терапии Джорджа. Шторы закрыты. Джордж внутри, но он мертв. Видимо, умер рано утром, а его жена еще не приехала.

Я ошеломлен. Автоматически объясняю студентам, что произошло, а затем делаю все возможное, чтобы скрыть свое потрясение. Я опустошен. Прошлой ночью мы спасли человеку жизнь, а через несколько часов он умер. Иду домой и, к собственному удивлению, не могу сдержать слез. Понимаю, что существют проблемы, которые медицина не может решить. Шок от вида безжизненного тела Джорджа остается со мной. Это мой самый первый пациент, и я его потерял. Внезапно жизнь кажется очень хрупкой штукой, и это заставляет меня хотеть жить на всю катушку и как можно сильнее ценить каждое мгновение.

Глава 5

Доктор санки

«Скоростное катание на санях – единственный вид санно-бобслейного спорта, в котором время скольжения измеряется с точностью до тысячных долей секунды»

– с сайта американской команды по санному спорту

Пало-Альто, Калифорния, 1985 год

Плакат в спортзале сразу бросается в глаза – в нем что-то говорится о санях. Стэнфордская студентка Бонни Уорнер, член олимпийской сборной США по санному спорту 1984 года, проводит по всей стране однодневные летние отборочные соревнования в поисках представителей других видов спорта, которые могут заинтересоваться скоростным спуском на санях.

Этот спорт гипнотизирует меня с прошлых зимних Олимпийских игр: пулей просвистеть по ледовой трассе на санях размером с поднос из кафетерия со скоростью до 90 миль в час с чрезвычайными перегрузками на безумно крутых виражах? О боже, да!

Итак, в 1985 году провожу свой 24-й день рождения среди 75 совершенно незнакомых людей неподалеку от Стэнфордского линейного ускорителя и столицы венчурного капитализма, лежа на спине и уклоняясь от движущихся конусов на крутом склоне у Сэнд-Хилл-роуд.

Энергичная и сильная Бонни устраивает почти нереальный слалом и показывает нам, как делать карвинговый[63] поворот на грубых тренировочных салазках, оснащенных колесами от карта. Она демонстрирует способы управления санями, нажимая плечом и подтягивая противоположную голень. Приемы требуют чрезвычайной сосредоточенности, ловкости и быстрой реакции в сочетании с любовью к адреналину. Как будущий астронавт я полагаю, что приключение, где адреналина выше крыши, поможет мне в будущем научиться справляться с другими сложными ситуациями.

К концу дня, взмокнув под шлемом на летнем солнце, остаюсь одним из немногих, кто проходит трассу невредимым, и осознаю, что у меня есть ненасытная жажда скорости. Санный спорт заставляет меня чувствовать себя живым даже сильнее, чем вождение родстера или полет на «Цессне». Мечтаю о том, как выйду на настоящую ледовую трассу в Центре олимпийской подготовки в Лейк-Плэсиде, Нью-Йорк. Сюда меня пригласили на три недели тренировок – и я заболел этим спортом на всю жизнь.

Официально сани стали олимпийским видом спорта только в 1964 году, на играх в Инсбруке, Австрия. Несмотря на то, что я достаточно опытный и бесстрашный лыжник, никогда бы не подумал, что окажусь ногами вперед на санях, движущихся на варп-скоростях[64] к олимпийским наградам. «Олимпийские мечты сбываются», обещает объявление в спортзале. Отправляюсь за этой мечтой.

При спуске на санях переход от озноба на старте к облегченному выдоху в момент удара в пенопласт обшивки в конце трассы занимает меньше минуты. Садишься на сани прямо, облаченный в прорезиненный спортивный костюм из лайкры и остроносые сапоги, шипованными перчатками осторожно опускаешь защитное стекло, превращающее тело человека в обтекаемую пулю. Ты – в другом мире, слышно только эхо собственного дыхания в тишине шлема. Зафиксировав каблуки на изгибах полозьев, сильно раскачиваешь сани взад-вперед из сидячего положения, а затем, резким толчком таза и движением плеч отталкиваешь поручни по бокам от стартового створа. Потом 2–3 быстрых агрессивных гребка шипованными перчатками по твердому льду, и вот оно, время обрести душевное равновесие и каким-то образом даже стать грациозно-изящным.

После старта плавно ложишься на спину ногами вперед на сани весом в 50 фунтов и стремишься вдоль идеальной воображаемой кратчайшей линии вниз по трассе. Давишь ногами и плечами, меняя точку контакта полозьев со льдом. Если все делаешь правильно, то сани управляются легким изменением положения тела, без лишних заносов, которые срезают лед и увеличивают время спуска. Это очень необычно – когда мир проносится мимо с ошеломляющей скоростью, надо расслабиться. В этом спорте выигрыш часто измеряется в миллисекундах, а чем незаметнее и плавнее движения на входе, и чем меньше ошибок, нуждающихся в исправлении, тем быстрее движешься.

Шлем и стекло защищают голову и лицо от увечий, а шейный ремешок предохраняет затылок от отскока ото льда. Во время самых жестких поворотов саней тело испытывает перегрузку в 6 единиц (6 g). Очень тонкие пластиковые прокладки, отформованные под ваши запястья, локти, колени и плечи, смягчают боль при случайном касании боковой стенки трассы, но ничто не поможет, если потеряешь контроль и загремишь рикошетом, как мелочь в кармане джинсов внутри барабана стиральной машины.

Для победы в соревнованиях надо распластаться на санях и расслабиться, поглощая микронеровности, когда с грохотом летишь вниз по ледяной трассе. Один из наших тренеров, советский невозвращенец Дмитрий Фельд, говорил мне на своем ломаном amerikanskom: «Держи голову ровно, или я отрублю ее, как большевик в революцию». Отличный совет, так как, выгибая шею, чтобы осмотреться, создаешь огромное аэродинамическое сопротивление, поэтому надо (насколько это возможно) полагаться на периферийное зрение, но в большинстве случаев все вокруг размыто.

В идеале, входя в вираж перед поворотом необходимо лишь ненадолго взглянуть вниз из-под мышки, но по большей части времени голова должна находиться по потоку далеко сзади, и судить о том, как проходишь трассу, можно лишь боковым зрением.

Набивая синяки и шишки, я быстро узнаю, что ключ к динамическому управлению санями – это тщательно рассчитанное и изящное применение силы. Учусь направлять свою энергию и тревожность на разгон по трассе в Лейк-Плэсиде, стуча стальными полозьями и сбивая кристаллы льда с почти вертикальных стен. Со скоростью 50, 60, а потом и 70 и даже 80 миль в час передо мной проносятся испуганные лица моих сверстников. Каждый заезд длится от 45 до 50 секунд, но к тому времени, когда пересечена финишная черта, я, как правило, обливаюсь потом, задыхаюсь, иногда получаю ушибы, и всегда – адреналин зашкаливает, когда я выхожу из состояния похожего на транс или поток.

В таком состоянии можно выполнять не более 4–6 заездов в день, а общее время, проведенное на льду, составляет менее 6 минут. Все остальное – это подготовка тела и сознания, а потом отдых.

Возможно, это не так опасно, как кажется? В то время как спортсмены получали серьезные увечья, а два олимпийца погибли при подготовке к соревнованиям, большинство травм на санях – это удары и ушибы, хотя и покрывающие порой тело с головы до ног. Несмотря на скорость и выброс адреналина, который, честно говоря, может вызывать зависимость, спуск на санях – не лучший спорт для помешанного на скорости наркомана или сорви-головы. Требуется дисциплина и спокойствие, чтобы убедить сани безопасно съехать по трассе.

Недолгое пребывание в Лейк-Плэсиде заставляет нас, новичков, отнестись к спорту серьезно, и в моем случае это срабатывает. Я подсел. Мои плановые три недели превращаются в целую зиму, поскольку я всерьез думаю побороться за награды Калгари-88. Бонни Уорнер говорит, что для подготовки к участию в соревнованиях обычно требуется 4 года тренировок, поскольку другие саночники начинают заниматься спортом с детского возраста. Предстоит соревноваться за одно из четырех мест с парнями, которые уже профессионалы, так что нужно наверстать упущенное за два с небольшим года, оставшиеся до отбора в сборную США для участия в зимних Олимпийских играх 1988 года. Никогда не забуду, как мы с длинноволосым Джоэлем Пескиным в его «Шэви Эль-Камино» едем к трассе: сани и его фиолетовый спортивный костюм лежат в багажнике, а из динамиков стереосистемы гремит Highway to Hell AC/DC.

По прошествии трех месяцев прохожу всю трассу в мужской одиночной категории – редкое достижение для начинающих саночников. Лейк-Плэсид известен среди опытных конкурентов как самая трудная в мире трасса для мужчин. По словам тренера Дмитрия, «на вираже № 3 вместо того, чтобы смотреть вперед, смотришь в глаза Богу».[65] Тренировка сознания оказывается не менее важна, чем физическая тренировка тела, и кажется, что одно сопрягается с другим. Сюда входит и понимание опасностей в конкретной ситуации, и определение стратегии для их преодоления.

Неудача чревата тяжелыми ушибами и мучительной болью в суставах, когда тело рикошетит ото льда словно маленький стальной шарик в каком-то адском пинболе. Но без этого я не могу прочувствовать, насколько я живой, и подсознательно твержу уроки, которые растянутся на всю жизнь. Я начинаю глубоко исследовать стоящие передо мной проблемы, нахожу подходящие решения для тела и сознания, а затем методично подступаю к самым сложным задачам с большей уверенностью.

Мама по природе осторожна и по-матерински заботится обо мне, поэтому не приходится напоминатьей, что я не собираюсь получать травмы. Верьте или нет, но я на самом деле очень забочусь о безопасности. Адреналиновые наркоманы – не мои герои. Итальянец Пауль Хильдгартнер,[66] завоевавший три олимпийские медали в санном спорте за упорство и стабильные результаты – вот образец, к которому я подсознательно стремлюсь.

Начинаю практиковать предварительную визуализацию,[67] лежа на полу или на скамейке перед забегом, физически и мысленно беря себя в руки. Я хорошо умею двигать своим телом в той же последовательности, в какой оно будет двигаться во время заезда по трассе. Позже использую этот навык во многих жизненных ситуациях – от хирургических процедур до подводного плавания и от выхода в открытый космос до высокогорного альпинизма. Узнаю, что если не можешь заранее предвидеть успех, он случается гораздо реже.

Из Калифорнии сообщаю в Стэнфорд, чтобы мне позволили разработать новый учебный план для медицинской школы с учетом пяти месяцев всесторонней подготовки и соревнований по санному спорту с ноября по март. Затем следуют 7 месяцев коловращения в клинике медицинской школы и поддержание формы. Интенсивное поднятие тяжестей, бег на короткие дистанции, бег по ступенькам стадиона Стэнфорд и езда на велосипеде становятся частью моих тренировок в межсезонье, когда я не курсирую на санках, поставленных на колеса, уклоняясь от оранжевых конусов, бегунов и собак, несясь на скорости 40 миль в час вниз по самодельной трассе для слалома в Сэнд-Хилл-роуд. Стэнфорд оказал мне огромную поддержку в моих поисках, и преподаватель-медик часто гордо представляет меня на обходах в больнице как студента-люгера[68].

«Мы предпочитаем, чтобы нас называли саночниками», – протестую я, но безрезультатно.

Мой партнер в межсезонье – парень по имени Рэй Окампо. Мы сошлись на баскетболе. Кроме того, его отец служил во флоте, поэтому он, как и я, постоянно переезжал в детстве. Рэй – самый приятный, привлекательный и сердечный из всех, кого только можно встретить. Он работает штатным адвокатом в небольшой, но быстро развивающейся IT-компании Oracle (главным юрисконсультом которой станет впоследствии), когда не гоняет на санях. Он родился на Филиппинах и прожил большую часть своей жизни в Соединенных Штатах. Рэй планирует побороться за место в олимпийской сборной США, но на случай, если не выйдет, имеет запасной план, вдохновленный Уолтером Митти[69]: побороться за Филиппины.

Так как я выше, чем большинство спортсменов-саночников, и у меня длинные руки и ноги, приходится дорабатывать сани под свое телосложение. В Центре олимпийской подготовки в Лейк-Плэсиде есть небольшая мастерская, где мы работаем с санями. Я покупаю свои на распродаже и затем модифицирую сиденье (обтекатель, где будет лежать мой торс) вместе с куфенами (Kufen – по-немецки «полозья»), на которые буду давить ногами. Ткань и лента из стекловолокна нарезаются по размеру, вымачиваются в вонючей эпоксидке и формуются вручную в виде изогнутой хоккейной клюшки (при этом обрывки остаются на руках и на одежде). Как только сани высохли и отшлифованы, на передней части полозьев пишу их название. Называю их в честь самых знаменитых из известных мне санок – «Роузбад» (Rosebud[70]). Рэй также возится со своими санями и нарекает их «Кори Акино Экспресс» (Cory Aquino Express), отмечая таким образом падение филиппинского диктатора Фердинанда Маркоса[71].

На пути к олимпийским состязаниям я участвую в соревнованиях в Лейк-Плэсиде, а затем в Европе, в одиночном и парном разрядах[72]. Но парный заезд чуть не прерывает мою карьеру в санном спорте и только чудом не закрывает мне путь в космос. В преддверии Национального чемпионата по санному спорту 1987 года, примерно за год до зимних Олимпийских игр, я оцениваю свои шансы: становится ясно, что соревнования в парном катании на санях будут немного более легким способом попасть на олимпиаду. «Роузбад» не подходит для двух человек, поэтому я одалживаю старые сани-двойку и готовлюсь к выходу на лед с жилистым Риком Фраем, бывшим борцом, который будет на санях номером один. Я буду номером два, как водитель, пристегнутый к верхней площадке саней, а Рик должен будет помогать передавать усилия от меня полозьям на льду.

В финальном заезде мы хорошо стартуем, ускоряемся, минуя верхние виражи, но при переходе от кривой № 10 к кривой № 11 сталкиваемся с проблемой: очень поздно выходим из огромного виража в форме греческой буквы омега (Ω), за что приходится платить серьезную цену. Примерно 400 фунтов стали, дерева, стекловолокна и двух тел, движущиеся со скоростью, примерно 60 миль в час, превращаются в мячик для пинг-понга. Мы входим в следующий вираж слишком поздно, и, прежде чем я это осознаю, переворачиваемся, повиснув в воздухе вниз головой, а моя правая голень все еще скользит по дальнему краю трассы.

Все происходит так быстро, что видя сплошной лед на 4 фута под собой, мне трудно понять, что на самом деле происходит? Я все еще привязан к снаряду, который, кажется, навсегда потерял опору. Но каким-то образом мы падаем на бок, скользим на плечах, дыхание полностью сбивается. Не иначе как с божьей помощью нам удается стабилизировать сани и проскочить через финишную черту. Чудом, сделав глубокий вдох и проверив, все ли части тела на месте, мы оба медленно уходим, приветствуя зрителей (они аплодируют стоя) со смесью испуга и облегчения на лице.

Для того, чтобы достичь наилучшего результата на Олимпиаде следующей зимой, начиная с этого дня концентрируюсь на том, чтобы стать самым лучшим саночником-одиночкой, какие только могу быть.

Заезд по трассе для мужчин-одиночек[73] в Лейк-Плэсиде до сих пор считается настолько опасным, что некоторые иностранные спортсмены отказываются участвовать в соревнованиях, но у команды США выбора нет. Нередко саночники получают травмы, падая лицом на лед или рикошетя от стенок трассы на ужасном переходе между виражами № 2 и № 3, когда правая и левая сторона меняются менее чем за мгновение ока.

Мне удается собрать воедино лучшие заезды в моей жизни при отборе в олимпийскую сборную – серию из трех гонок, каждая из которых состоит из 4 заездов. Я записал свои лучшие результаты, включая два 7-х и одно 13-е место. Поскольку на табло в нижней части трассы есть 7 мест для имен участников, очень приятно видеть слово «PARAZYNSKI», сложенное из лампочек.

Сколько бы я ни готовился и ни тренировался (включая бесконечные часы ночных морозных тренировок в Лейк-Плэсиде при ледяном ветре), при отборе в Национальную сборную США на Олимпиаду 1988 году я финиширую девятым. Только первая тройка может участвовать в соревнованиях, а четвертый – запасной. Мне уже 26, и моя олимпийская мечта внезапно рушится. Всего этого времени и всей этой боли – вместе с дрожью, потом, синяками и часами предварительной визуализации – оказалось недостаточно. Я отдал все свои силы, но, к сожалению, пришло время оставить «Роузбад».

Затем звонит Рэй Окампо. «Эй, почему бы тебе не приехать в Альберту и помочь мне?» Альберта? Калгари? Что? Я не часто видел Рэя в последнее время (он тренируется и участвует в гонках на других трассах, когда не работает по 16 часов в Oracle), и оказывается, что Олимпийский комитет Филиппин собирается принять его двойное гражданство и разрешить ему участвовать зимней Олимпиаде 1988 года. Рэй – в команде по санному спорту, и ему нужен тренер. Я. Поеду. На. Олимпиаду!

По словам Рэя, он обратился ко мне по нескольким причинам. Во-первых, из-за симпатии, во-вторых, зная, что я построил собственные сани, и кое-что понимаю в них. В-третьих, я почти что врач и обладаю навыками неотложной помощи, которые, как мы оба надеемся, не понадобятся. Наконец, он предполагает, что мы отлично проведем время вместе в Олимпийской деревне. Кроме того, он вспоминает, что одна из моих личных целей – встретиться с гламурной и очень популярной фигуристкой Катариной Витт[74] из Восточной Германии.

Моя собственная олимпийская мечта рухнула, но дружба с Рэем приводит к чему-то еще большему – я поддерживаю олимпийскую мечту друга. Если я хочу учиться на неудачах, я должен быть открыт для новых идей и разных путей к успеху. Как тренер Рэя и глава филиппинской делегации на зимней Олимпиаде (последнее – вынужденное повышение, поскольку никто из Олимпийского комитета Филиппин в Калгари не явился), получаю почетное право остаться в Олимпийской деревне вместе с другими спортсменами, включая Эдди «Орла»[75] и ямайскую бобслейную команду. И, да, Рэй знакомит меня с Катариной Витт! Посещаю ежедневные планерки руководства олимпийских комитетов. Играю в видео-аркады на автоматах, потею в тренажерном зале, танцую на дискотеке и угощаюсь тяжелыми углеводами вместе с другими атлетами.

Лучший момент – шествие команд на церемонии открытия. Мы, безусловно, самая маленькая делегация на параде. Рэй называет нас «блондин и филиппинец», и я никогда не забуду, как он гордо нес флаг, когда мы вышли на стадион под громкие возгласы. Даже при том, что холодно до обморожения мозга —10 °C – мы решили не надевать шапки, чтобы зрители могли видеть контраст между моими золотыми локонами и черной смолью волос Рэя. Наши сине-красные лыжные куртки с желтой вышивкой смутно напоминает цвета филиппинского флага. Толпа, кажется, действительно болеет за нас, даже несмотря на разочарование: ABC[76] объявляет перерыв на рекламу в то время, когда нас формально объявляют, и мы радостно принимаем роль очаровательных аутайдеров. Рэй все еще клянется, что нас приветствовали громче всех, даже громче, чем канадскую команду. Я не совсем уверен, но мои уши заледенели и все еще не оттаяли, оставшись без шапки тем вечером.

Пришлось сильно напрячься, когда всего за два дня до церемонии открытия Рэй разбил один из полозьев, используемых для управления. Он должен пройти завтра трассу без сучка и задоринки, если хочет получить шанс на официальное участие в состязаниях. Ремонтирую полоз, пока по телевизору идет «МакГайвер»[77]: представляю себя хирургом-ортопедом, столкнувшимся с переломом бедренной кости с полным смещением отломков – соединяю «кость», затем оборачиваю ее стекловолокном и заливаю смолой. Шлифую лезвия полозьев[78], а затем всю ночь крашу в подвальной мастерской Олимпийской деревни. «Кори Акино Экспресс» выглядит хорошо – как новый. И на следующий день Рэй действительно готов участвовать в соревнованиях, представляя страну, в которой родился. Сказать, что мы оба в восторге – не сказать ничего.

В своем 4-м и последнем заезде олимпийских соревнований по санному спорту среди мужчин Рэй финиширует 35-м и не получает медалей. Но уже само участие в Олимпиаде означает гонку по льду за личным рекордом, в которой он выступил против заслуженных ветеранов на санках, собранных из обломков за ночь аварийного ремонта. И в довершение всего, каждый олимпиец, не исключая и тренеров, получает особую бронзовую медаль (но без ленты). Может, это звучит глупо, но, будучи гордым другом Рэя и его пит-стопным[79] механиком, я чувствую, что это и мой звездный час.

Глава 6

После смерти отоспишься

«Распахни объятья мигу,

Окунись в себя, как в книгу —

Сегодня в ней напишешь ты

Лишь первую страницу».

– Наташа Бедингфилд, «Ненаписанное»

Моффет-Филд, Калифорния, 1988 год

Несмотря на то, что я никогда не говорю об этом открыто, даже своим родителям или девушкам, с которыми встречаюсь, мечта стать астронавтом по прежнему жива, она горит у меня внутри. Я секретный ASHO (произносится как аз-хо), сокращенно от Astronaut Hopeful («Надеющийся стать астронавтом») – лестное прозвище, которое настоящие астронавты используют для людей вроде меня, которые хотели бы стать такими как они. Мои покатушки на санях – это просто еще одно приключение, и когда тренер Дмитрий и другие побуждают меня продолжить подготовку к Зимним Олимпийским играм 1992 года в Альбервиле, я осознаю, что пора двигаться дальше. Мне нужно повернуть всю свою энергию обратно в медицинскую школу, отложить в сторону мечту о полетах на льду и вместо этого преследовать мечту о полете в космос.

Сразу после возвращения с Олимпийских игр в Калгари я подаю заявку на стипендию для аспирантов NASA в Исследовательском центре Эймса, прямо по шоссе 101 от Стэнфорда. В обмен на мою работу и помощь в исследованиях NASA заплатит за год обучения в медицинской школе, и я получу небольшую задачу в настоящей космической программе. Я работаю в лаборатории физиологии доктора Алана Харгенса, начальника отделения космической физиологии.

Алан, доктор философии с датскими корнями, известен во всем мире своими новаторскими экспериментами в области гравитационной биологии и является одним из самых умных ученых, каких я когда-либо встречал. У него потрясающее остроумие, он по памяти может цитировать десятки ярких лимериков[80], и, как известно, сам способен создавать оригинальные лимерики для особых случаев.

Доктор Харгенс широко известен опубликованной им статьей о том, как некоторые особенности физиологии жирафов предотвращают опухоли конечностей и мозга. Он проводил исследования по адаптивной физиологии животных во всем мире, включая Антарктиду. В Центре Эймса (NASA) он пытается определить, почему у астронавтов в космосе отекает лицо. Мой проект в его лаборатории особенно дерзок – мы стремимся измерить 4 так называемых «давления жидкости Старлинга»[81], поместив человека на ложе с наклоном 6° головой вниз. Перераспределение жидкости, возникающее при этом, имитирует процессы, происходящие в организме в космической невесомости. Для последующих исследований мы используем парикмахерское кресло, хирургический микроскоп и микропипетки, доведенные до настолько малой толщины, что можно вонзить иглу в бьющийся кровяной капилляр и измерить пульсирующее внутри давление. Результаты этого исследования получают широкую известность, цитируются и, в конечном итоге, публикуются в американском «Журналом прикладной физиологии».[82]

В космосе у астронавтов часто развивается отек или припухлость лица, сопровождаемые легким насморком и головной болью, потому что из-за отсутствия силы тяжести кровь и тканевые жидкости не приливают больше от головы к ногам, как это происходит на Земле. И напротив, у астронавтов, по-видимому, развиваются «птичьи лапки» – жидкости так перераспределяются в центральной системе кровообращения, что обхват ног (бедер и голеней) уменьшается на 10–30 %.[83]

Через несколько дней в космосе устанавливается новый баланс жидкости, и отек лица сходит, хотя у некоторых астронавтов при длительных экспедициях наблюдаются значительные, потенциально необратимые изменения остроты зрения. Сейчас известно, что это – результат легкого хронического повышения внутричерепного давления. Для ученых-медиков важно понять это явление и решить проблему в интересах будущих астронавтов, отправляющихся в длительные экспедиции, особенно тех, кто когда-нибудь предпримет двух– или трехлетнюю миссию на Марс.

У меня также есть возможность поработать с другим ученым NASA с мировым именем, доктором Эмили Мори-Холтон. Она – первопроходец в области исследования физиологии костей и изобретатель техники для имитации физиологических эффектов невесомости у крыс, называемой «подвеска задних конечностей»: грызуны перемещаются в своих клетках, перебирая передними лапками, в то время как их задние конечности и хвост удерживаются над полом с помощью приспособления, напоминающего тележку. Это позволяет на клеточном уровне изучать процессы формирования и развития кости при разнообразной физической активности человека, включая работу астронавтов в космосе.

Мы с коллегами придумали компактный и легкий тренажер для использования в космосе, позволяющий космонавту воздействовать одной стороной своего тела на другую с очень большим напряжением. Стопка «блинов» от штанги в невесомости мало полезна для упражнений с отягощением, поэтому мы называем наш тренажер «Устройством создания сопротивления между конечностями» ILRD (Inter-Limb Resistance Device) на языке NASA. Я впервые попробовал невесомость на вкус при испытаниях этого устройства вместе со своими соавторами, Аланом Харгенсом, Дугом Швандтом и Майком Аратовым, на печально известной «рвотной комете» – специально модифицированном самолете KC-135, который используется NASA для полетов по параболе: его пассажиры могут ощущать невесомость длительностью от 25 до 35 секунд. Лицо сводит улыбка от уха до уха, когда я выполняю 5 последовательных вращений по одной параболе.

Наша работа настолько успешна, что авторитетные научные журналы публикуют ее результаты, и я впервые выхожу на трибуну, чтобы с волнением представить их на научной конференции. Больше всего я люблю возиться в лаборатории NASA – это возвращает меня к тому веселому времени, когда в отцовской мастерской мы с папой делали ракеты для запуска в космос дружелюбных насекомых-соседей.

Но я несколько переусердствовал в этом, и в последний момент откладываю сдачу вступительных экзаменов. Мне также нужно подать заявку на специальную подготовку, которая называется ординатура, – следующий этап медицинской карьеры, включающий опыт работы в клинике. Лучший выбор для меня – программа стажировки в Бостоне в знаменитой Женской больнице Бригэма (Brigham and Women’s Hospital) при Гарвардской медицинской школе. Затем я собираюсь завершить вторую программу экстренной медицинской помощи в больнице общего профиля Денвера (Denver General Hospital). Обе наиболее престижны в своих категориях, поэтому у меня есть еще несколько запасных вариантов на всякий случай.

Еду в Бостон, чтобы пройти собеседование на стажировку в «Бригэме» у доктора Маршалла Вольфа, блестящего врача чрезвычайно высокого класса, с галстуком-бабочкой на шее. Он известен как заботливый и чуткий наставник интернов, проходящих подготовку по его программе – многие впоследствии оказывают огромное влияние на мировую медицину, включая доктора Пола Фармера, известного своей гуманитарной деятельностью в Гаити.[84]

«Чем вы планируете заниматься через 10 лет?» – спрашивает доктор Вольф.

«Не могу вам сказать», – мне удается улыбнуться, хотя и немного нервно.

«Почему?»

«Если скажу, вы меня не возьмете».

Он слегка улыбается в ответ и поправляет галстук-бабочку.

«Итак, если вы уже знаете, что я вас не возьму, что вам мешает сказать?».

Это он так шутит? Я не уверен, и понятия не имею, как он отреагирует. Мой ответ может означать конец моей карьеры врача.

С трудом сглатываю ком в горле и делаю решительный шаг, раскрывая самую глубокую и потаенную мечту. Раньше я почти никогда не произносил это вслух:

«Я хочу стать астронавтом».

Он смотрит на меня, уже без улыбки.

Я жду.

Он снова улыбается.

«Почему вы думаете, что я не приму вас из-за желания стать астронавтом? Астронавтом вы сможете работать по нашей программе и сделаете больницу «Бригэм» известной на весь мир».

Вот так.

Позже он расскажет мне, что не мои передовые исследования для космических программ и не мои приключения с санями убедили его. Или мои баллы учебно-экспериментального теста, показавшие, что я могу работать и хорошо взаимодействовать с другими. Нет – он просто посчитал меня интересным уникумом. Это все равно, что назвать человека «особенным» или «хорошим», когда он предпочитает быть дьявольски красивым. Но мне нравится, что доктор Вольф воспринимает меня всерьез, и он, кажется, верит в меня. Группа людей, в которую он входит, убеждена, что они изменят лицо медицины.

Когда наступает день выбора, открываю конверт, в котором оказывается моя судьба. Чувствую удивительную эйфорию вперемежку с нотками неверия. Меня выбрали первые два пункта моего списка несмотря на очень неравные шансы. Еще один скачок на моем пути к тому, чтобы стать врачом-астронавтом.

Прежде чем я смогу начать стажировку в Бостоне, мне нужно пройти непростой профессиональный тест, состоящий из нескольких частей, называемый экзаменом на получение медицинской лицензии в США[85]. Записываюсь на тестирование, параллельно работая в лаборатории, и отвожу на учебу не слишком много времени. Разве могут возникнуть какие-то трудности? В конце концов, я ведь провожу исследования в области экстремальной физиологии человека и животных. Но как только начинается 8-часовой экзамен, понимаю, что два или три года не занимался фундаментальными научными исследованиями, а тестирование охватывает широкий круг предметов, включая патологию, фармакологию, микробиологию, биохимию, науки о поведении, питании, старении и генетике.

Пытаюсь чем-нибудь заняться, ожидая результатов теста, с комком в горле 1–2 раза в день проверяя почтовый ящик. Наконец, приходит конверт. На этот раз разрываю его с трепетом, надеясь, что каким-то образом получил золотой билет. Но он… совсем не золотой: 2 из 6 разделов провалены. Пока не пройду их, мое будущее останется в подвешенном состоянии. В ужасе чувствую себя физически больным, сердце бешено колотится в груди каждый раз, когда вспоминаю о результатах теста. Более того, я смущен: никогда по-настоящему не проваливался ни в чем значительном, за исключением, возможно, занятий в хоре в 7 классе, когда я эффектно имитировал пение интенсивной артикуляцией губ.

Экзамен нужен, чтобы узнать, кто я на самом деле, и заново изучить два проваленные раздела; если я их пройду, буду на пути в Гарвард и дальше. Если нет, смогу жарить гамбургеры в «Макдональдсе» (не то, чтобы с этой профессией что-то не так, но она не имеет почти ничего общего с мечтой моей жизни; и кроме того я не слишком хороший повар). Стряхиваю пыль с методичек, которые, по сути, и не брал в руки, и с удвоенной силой изучаю фармакологию и патологию. Снова иду на экзамен и прохожу тест, но это не слишком радует. Понимаю, что следует умерить пыл и постоянно оценивать свои приоритеты: я был слишком сосредоточен на своей лабораторной работе.

Программа Вольфа сложная, много ночей я провожу без сна, но за год работы в Бостоне мой интерес к воздействию космоса на организм и физиологию человека только растет. Я снова чувствую себя обладателем значка «Скаута-орла»[86] – еще одна важная веха на моем долгом пути в космос.

После года в Бостоне загружаю синий джип «Рэнглер», первую приобретенную мной машину, и направляюсь через всю страну в Скалистые горы Колорадо. Жду не дождусь восхождения. Знаю, что здесь 59 четырнадцатитысячников (пики с высотой не менее 14 тысяч футов), и когда пока я мчусь в джипе, надеюсь найти время, чтобы покорить хотя бы часть из них.

Снимаю небольшую горную хижину в Эвергрине, штат Колорадо, примерно в 45 минутах езды от Денвера. Но ежедневные поездки на работу – невеликая плата за то, чтобы жить на высоте 7500 футов (2290 метров), имея возможность выйти через переднюю дверь и сесть на горный велосипед или в джип и совершить вылазку в горы. И мне нужно это спокойствие, чтобы овладеть программой обучения экстренной медицинской помощи, насыщенной энергией и драматизмом.

«Книга Бытия» неотложки больницы общего профиля в Денвере выглядит как фотоальбом под названием «Клуб ножа и пистолета» (The Knife and Gun Club), производящий жуткое впечатление. Это больница и травматологический центр в городе, претерпевающем резкие изменения, а необходимость в постояном и быстром принятии решений, от которых зависит жизнь или смерть, делают ее идеальным местом для овладения профессией. Преподаватели – отнюдь не белые и пушистые, но я знаю, чего ждать (а это, как правило, вообще бомба).

Скорая помощь – это дежурство по сменам, между которыми случаются многочасовые паузы, когда я ухожу с работы и отправляюсь домой в горы. Мой лучший друг в программе – Марк Радлауэр из Нью-Йорка, с пыльно-каштановыми волосами и улыбкой мудреца. Это отнюдь не типичный выпускник MIT[87], по крайней мере, как не такой, какими я их себе представлял. Он очень хорошо разбирается в иронии и абсурде, и всегда готов залезть на скалу, подняться на четырнадцатитысячник или покататься на лыжах, если мы не мчимся на вызов.

Наш девиз: «После смерти отоспишься» и, несмотря на постоянное нервное истощение, мы заставляем себя выходить на свежий воздух и что-то делать, даже если тело умоляет о сне. Часто мы работаем всю ночь, потом прыгаем в машину и уезжаем на целый день кататься на лыжах со склонов гор.

Приоритеты приоритетами, но я даже нахожу время для отношений с очень милой женщиной, работающей по программе обучения в ординатуре. Когда, в конце концов, мы расстаемся, она называет меня «неупокоенной душой», пытаясь заставить меня понять, что я совершаю большую ошибку. К ее ужасу, это описание действует скорее вдохновляюще: моя неупокоенность – то есть беспокойность – от того, что в этой жизни много дел.

Жизнь в самом сердце колорадских Скалистых гор, в окружении высоких пиков, пробуждает путешественника в моей душе: хочется покорить каждую вершину, взбираясь по гребням холмов и карабкаясь по гладким стенам.

Утро обычно начинается следующим образом: я вдыхаю прозрачный и свежий утренний воздух, наслаждаясь ароматом вечнозеленой хвои и наполняя им альвеолы до самой диафрагмы. А-а-а. Наполняюсь чистотой, благодарностью и – самую капельку – самодовольством. Жизнь – офигенная штука!

Глава 7

Скажи «сы-ы-ы-ы-р»

«Если сразу не получилось, то прыжки с парашютом определенно не для вас»

– Стивен Райт

Скалистые горы в штате Колорадо, 1991 год

К этому времени я уже достаточно опытный горный турист, но по-прежнему новичок в альпинизме и скалолазании. Понятия не имею, сколько времени понадобится, чтобы покорить все оставшиеся четырнадцатитысячники, но решаю попробовать. В студенческие годы в Стэнфорде я ходил в походы в Сьерра-Неваде с Доном Кларком – таким же приключенцем, как я сам. Отучившись на инженера в Сакраменто, Дон продолжил семейный бизнес, возглавив крупную строительную компанию. Он всегда был полон энтузиазма и энергии, хотя в первые годы нам зачастую не хватало совместного планирования и принятия общих решений.

Дон очень рад моему переезду в Колорадо, и вскоре вместе со мной совершает зимнее восхождение на Пик Лонгс (Longs Peak) в Национальном парке Роки-Маунтин[88]. Даже в солнечные летние месяцы подняться туда непросто, и прямо-таки жутко, когда погода меняется. К сожалению, мы попали в метель и две ночи вынуждены были провести в палатке на высоте 11 тысяч футов (3400 метров) над уровнем моря – два здоровенных парня в полной зимней экипировке в крошечной палатке – надеясь, что погода прояснится, чтобы можно было подышать свежим воздухом и двинуться вверх. Одним из неприятных побочных эффектов перехода на большую высоту с более низким атмосферным давлением является следствие закона Бойля-Мариотта: чем выше поднимаешься, тем сильнее расширяется газ, в том числе и содержащийся в желудочно-кишечном тракте. Это состояние настолько заметно, что даже имеет медицинское название «высотный метеоризм» HAFE (High Altitude Flatus Expulsion). Представьте, как мы были благодарны ветру и улучшению погоды.

В поисках следующей большой задачи звоню Дону и Марку с полусырой идеей: «Пойдем этим летом по карнизу Стеттнеров (Stettner’s Ledges) на Пик Лонгс». Это означает реальный альпинизм, а не просто пеший поход в горы. Я немного потренировался в скалолазании на местных скальных россыпях под руководством более опытных альпинистов и думаю, что смогу первым пойти мультипитч[89] к вершине высотой 14 259 футов (4349 м). Между тем у Марка практически нет опыта восхождения ведущим в связке, а Дону и вовсе не помешал бы урок по основам скалолазания. Конечно, что же могло пойти не так?

Накануне вечером мы поднялись к озеру Чазм (Chasm Lake), чуть ниже ледника Миллса (Mill’s Glacier), над которым зловеще вздымается Алмазная стена (Diamond Face) Пика Лонгс. Прибываем на место в сумерках, перебираемся через нагромождение неровных глыб, освещая налобными фонарями импровизированный лагерь, который устраиваем под выходом скалы на краю озера. Ужасная ночь, дует ветер, несколько часов подряд хлещет дождь; ждем первого луча света и затишься посреди ливня, чтобы выступить в путь.

Озябшие, встревоженные и возбужденные, поднимаемся рано утром и готовимся к предстоящему восхождению. Я держу быстрый темп, зная, что Марку надо вернуться в больницу к 23:00 и заступить на смену (скорая помощь), а это в двух часах езды отсюда, не считая времени на то, чтобы принять душ и переодеться. Поскольку я – единственный ведущий альпинист и нас всего трое на маршруте, мы должны пройти 6 питчей.

Иду номером первым на участке (около 150 футов или около того) из выступов и элементов, известных как «двугранные углы» (они напоминают открытую книгу, на страницы которой можно ставить ступни ног и кисти рук). Затем страхую партнеров или перехватываю веревку Дона, когда он поднимается до моего уровня; веревка идет через эксцентрик, что позволяет мне быстро отцепить ее и предотвратить падение Дона более чем на несколько дюймов, если он поскользнется.

Задача Дона на подъеме не только не слишком часто смотреть вниз, но и забирать страховочные приспособления, которые я оставлял на своем пути вверх. Это механические эксцентрики и другие закладки, которые можно втиснуть в трещины, чтобы удержать меня от случайного падения. Затем надо страховать подъем Марка до нашей позиции, прежде чем я смогу продолжить движение к следующему участку каменной стены. Сначала приходится торопиться, потом ждать, но в целом процесс очень медленный.

К сумеркам выходим к примечательному месту на Алмазной стене Пика Лонгс под названием Бродвей. Несмотря на то, что технические сложности кончились, до настоящей вершины еще несколько сот футов головокружительного подъема. Учитывая поздний час и приближающееся дежурство Марка, нам пора спускаться, и поскорее. Минуем траверс налево по Бродвею, чтобы добраться до Бараньего Ската (Lamb’s Slide), верхней части ледника Миллса, часто используемого для спуска по данному маршруту.

Когда начинает темнеть, осознаю еще одну огромную проблему: у нас нет ни одного ледоруба или хотя бы пары кошек, чтобы спуститься по припорошенному снегом леднику, гладкому как каток. Обвязываемся веревками, включаем налобные фонари и посреди ночи медленно-медленно продвигаемся вниз с помощью самодельных якорей. Время от времени слышим свистящий грохот: сорвавшийся над головой камень на жутковатой скорости проносится мимо.

Около двух часов утра, наконец, возвращаемся в базовый лагерь, разбитый вчера вечером, физически вымотанные, но ощущая огромное облегчение: мы только что обманули смерть. Тем не менее, Марк оказался в очень неприятном положении: он пропустил свое дежурство, и нет никакой возможности сообщить кому бы то ни было, что с нами все в порядке. Просыпаемся задолго до рассвета, еле передвигаем ноги по пути к машине, и по пути встречаем двух своих друзей-ординаторов скорой помощи, которые приехали на поиски: наши подружки по понятным причинам напуганы нашим отсутствием и позвали подкрепление, чтобы проверить, как мы. Обещаем себе вернуться сюда еще раз, чтобы поставить галочку об успешном подъеме на вершину.

В следующий раз вечером, после восхождения от тропы к Пику Медвежонок (Little Bear Peak), мы с Марком обсуждаем, куда пойти утром. Ставим палатку в густом лесу чуть ниже опушки, на высоте 9 тысяч футов над уровнем моря. Утром, когда вылезаем из спальных мешков и переносим вечерние дебаты в холодную предрассветную мглу, выдыхаемый мной воздух образует огромные облака конденсата, а я спешу ответить на зов природы, опорожняя мочевой пузырь на соседний куст.

«Эй, Скотт! Почему бы тебе не сбегать вниз, и не принести нам пару чашек латте?!» – кричит Марк из своего спальника.

«Прошу прощенья за мой польский, но не пошел бы ты…» – отвечаю я ему.

По мере роста технических навыков становлюсь отличным составителем планов экспедиции, руководителем и напарником по команде. Более того, помимо собственно техники, «горная школа» учит меня командной работе, находчивости и усидчивости, которые в конечном итоге пригодятся в тех необычных мирах, в которые я жажду попасть.

Люблю преодолевать трудности в горах и наслаждаться чувством выполненного долга вместе с друзьями. Мне нравится жизнь, полная приключений, и дороги даже те случайные мучительные моменты, когда осваиваю новые навыки, например, редкие случаи, когда оказываюсь во мраке и вынужден разбить бивуак под звездами, чтобы с минимумом снаряжения спускаться при свете следующего дня. Даже если что-то идет не так, а маршруты становятся все более сложными, мы находим лучшие решения, часто набиваем шишки, а затем смеемся над всем этим, возвращаясь к цивилизации и горячему завтраку.

Кроме того, начинаю видеть много общего между экстренной медицинской помощью и скалолазанием.

В работе отделения скорой помощи денверской больницы общего профиля нет недостатка ни в адреналине, ни в травмах. Я учусь внимательно наблюдать за пациентами, спокойно оценивать происходящее и работать с данными (их всегда меньше, чем нужно, особенно когда различные сложные случаи идут потоком), после чего, основываясь на собственных оценках и полученных клинических заключениях вместе с командой скорой помощи принимать критически важное решение о том, как лечить пациента.

И жить с этим решением.

Учусь подсознательно предвидеть возникающие проблемы, хотя и не знаю наверняка, когда и как они проявятся. И работа в скорой помощи, и скалолазание иногда требуют прыжка веры[90]: глубоко вздохнуть, не смотреть вниз и быстро принять решение о том, каким будет следующий шаг. Полностью остаться в этом моменте, а следующими несколькими движениями превратить мир во всепоглощающую головоломку, требующую концентрации всех познаний. Мысленно проложить маршрут и действовать с уверенностью, что ноги выдержат, а пальцы схватятся за то, чего глаза еще не видят.

В конце первого года моей работы в Колорадо NASA начинает отбор новой группы астронавтов, и эта новость грохотом отдается в сообществе ASHO. Отправляю заявку и, как только приходит бланк, проверяю надежность своей электрической пишущей машинки, прежде чем его заполнить. Подхожу к анкете с необычной энергией и волнением. Однако она вполне исчерпывающая и включает предоставление рекомендаций, а также запрос о допуске для проверки безопасности – надо указать каждое место жительства. Мой список длинный и содержит экзотические названия: Арканзас, Луизиана, Вирджиния, Сенегал, Ливан, Греция, Иран, Греция, Вашингтон, Калифорния, Массачусетс, а теперь еще и Колорадо.

Честно говоря, не думаю, что пройду настоящее собеседование на астронавта с первого, или, возможно, даже со второго или третьего раза: все кажется слишком недосягаемым.

Я до сих пор остаюсь фанатом-любителем и думаю о том, смогу ли хоть когда-нибудь проникнуть в «верхние слои» NASA. Но потом считаю: астронавты – просто люди, которых иногда отправляют в очень крутые командировки, и собираюсь попробовать стать таким человеком. Если я смогу просто приехать в Хьюстон на первое собеседование, возможно, через несколько лет, у меня будет шанс получить эту работу.

Через пару месяцев после того, как я отправил свою анкету, мне позвонила Тереза Гомес из Офиса отбора астронавтов и, к моему большому удивлению, сообщила, что Хьюстон хочет встретиться со мной для собеседования: анкета чудесным образом оказалась на вершине кипы. Мой график работы в больнице общего профиля в Денвере настолько плотный, что не могу отлучиться на первую неделю собеседований, которую мне предлагают, и это пытка. Трудно вырваться на целую неделю; я должен так перетасовать график со своими друзьями-ординаторами, чтобы обменяться сменами и совершить поездку.

Месяц провожу в беспокойном ожидании, а затем направляюсь в Космический центр имени Джонсона, чтобы получить шанс стать настоящим астронавтом. Когда меня вызывают в NASA, обнаруживаю, что вошел в группу из 22 кандидатов в астронавты. Ни хрена себе, я здесь! Это уже за гранью крутости.

Я в восторге от моих конкурентов – летчиков-испытателей, опытных ученых и видных инженеров – и сразу осознаю: это крепкие орешки.

Все они, вероятно, могут стать выдающимися астронавтами (за исключением одного крайне занудного ботаника, который очень умен, но слишком старается удивить всех своими познаниями; кроме эксцентричности в нем есть что-то, отбивающее всякое желание провести вместе с ним 6 месяцев в тесной консервной банке). Это состоявшиеся, опытные, умные, веселые и обаятельные люди. У меня нет шансов. В результате хочу просто потусить с ними и узнать как можно больше, чтобы вернуться в следующий раз и получить эту работу.

NASA размещает нас в маленькой унылой гостинице прямо у ворот Центра Джонсона, каждое утро посылает за нами минивэн и присматривает за всем, что мы делаем. Наша первая встреча с Дэном Бранденстайном[91], ветераном программы «Спейс Шаттл» и действующим начальником Управления астронавтов, а также с Джоном Янгом[92], который участвовал в первой пилотируемой миссии «Джемини» и был первым человеком, который в одиночку облетел Луну по орбите во время экспедиции «Аполлон-10», а позже, будучи командиром «Аполлона-16», ступил на лунную поверхность. Позже он дважды командовал полетами космических челноков, в том числе самой первой дерзкой миссией по их запуску. Эти парни – живые легенды, и я благоговею перед ними.

Достопримечательности окружают: изящные Т-38[93] ожидают пилотов в ангаре Эллингтон-Филд; гигантский крытый бассейн, погружаясь в который астронавты в скафандрах приобретают нейтральную плавучесть и тренируются для выхода в открытый космос. Настоящие действующие астронавты ходят по залам и время от времени разговаривают с нами. Помню, как повстречал Кэти Салливан[94] из миссии по развертыванию космического телескопа Хаббла – я заметил ее, когда она шла через ангар Эллингтон-Филд и улыбалась. Возможно, она вспоминала свой первый удивительный визит в это место в надежде стать астронавтом. Быстро подхожу к ней и здороваюсь. Она очень любезно разговаривает с этим случайным неизвестным ASHO, и это заставляет меня почувствовать, что «звезды становятся ближе».

В промежутках между информационными брифингами и осмотром достопримечательностей проходят многочисленные медицинские процедуры, в том числе медосмотры и психологические обследования, бесконечные сканирования, сдача галлонов крови и страшная проктосигмоидоскопия[95] – эту процедуру проводит приветливая медсестра Мона. «Скажи «Сыыыыр»», – дразнит она меня, когда я смотрю на подготовленный ею шланг невероятной длины, который должен пройти снизу вверх сквозь мои внутренности.

С трепетом обращаюсь к доктору Хайну, врачу, выполняющему процедуру: «Обязательно остановитесь, когда изнутри увидите мои зубы».

Потею от страха и надеюсь, что они не найдут ничего такого, из-за чего я могу сойти с дистанции, и стараюсь быть самым крутым. Подготовка астронавта обходится в миллионы долларов, поэтому NASA выполняет все эти тесты, чтобы убедиться, что набирает только людей, которые останутся здоровыми в течение многих лет и многих миссий.

В одном из тестов используется большой круглый надувной предмет, похожий на белый пляжный мяч. «Личное спасательное средство» PRE[96] было якобы изобретено, чтобы транспортировать астронавта без скафандра из одного челнока в другой в случае чрезвычайной ситуации. Шарик диаметром всего 34 дюйма (86 см) позволял одному из членов экипажа свернуться калачиком в темноте и продуманным способом обеспечивал подачу воздуха для дыхания. Меня подключили к ЭКГ и велели залезть внутрь, чтобы можно было проконтролировать мою способность справляться с клаустрофобией.

«Ныряй внутрь и дай нам знать, о чем думаешь», говорит техник.

Скрючиваю свое длинное тело в позу эмбриона и спрашиваю: «Нельзя ли включить мне MTV?».

Обычно сложно понять реакцию на новые, экстремальные ситуации, но для меня это не составляет большого труда: ощущая комфорт и уют (и это при том, что застрял на неопределенное время внутри чего-то размером с мяч для гимнастических упражнений), я быстро расслабляюсь и засыпаю. Вместо того чтобы колотиться изо всех сил от стресса, сердце замедляет биение до 40 ударов в минуту. Поскольку я заснул, понятия не имею, сколько времени провел внутри. Наконец, молния расстегивается, мне протягивают руку и трясут меня за плечо. Улыбки лучше слов говорят мне, что я прошел испытание. Ни малейших признаков клаустрофобии.

Тем не менее, собеседования – это самое главное. Хорошо, что можно расслабиться в PRE, а также «кристально чистым» предстать перед врачами и психологами, но отборочная комиссия желает оценить нас лично. Чтобы сохранять спокойствие и непринужденность, продолжаю говорить себе, что это всего лишь «тестовый прогон». Собеседования проводятся в непримечательном одноэтажном стандартном блоке, пристроенном к спортзалу и жилым помещениям в задней части космического центра. Проходя через двойные стеклянные двери, я с радостью вижу улыбающееся лицо Терезы, которая царствует в маленькой приемной с серым казенным ковром и парой диванов. Окон нет. Брошюры с описанием космического центра и процесса отбора астронавтов на кофейном столике в зоне ожидания помогают скоротать время.

Нас вызывают по одному в крошечный конференц-зал без окон, обитый сине-серой тканью, с несколькими маленькими фото стартующих шаттлов на стенах. Два длинных стола расположены в форме буквы «Т», вокруг столов сидят мужчины и женщины, которых я немедленно узнаю, поскольку очень их уважаю.

Среди них Кэролин Хантун (директор по астробиологии и космической медицине Космического центра имени Джонсона), Дуэйн Росс (управляющая службой отбора астронавтов), а также астронавты Джон Янг, Ри Седдон[97], Хут Гибсон[98], Джефф Хоффман[99] и Дик Кови[100]. Мне указывают на пустое кресло в окружении интервьюеров.

Хут просит рассказать о моем летном опыте. Я с детства мечтал управлять летательными аппаратами, и научился летать на самолете в мединституте, поэтому с большим волнением рассказываю о фантастическом путешествии через всю страну, которое только что совершил с приятелями, вылетев из Денвера в Теллерайд, штат Колорадо, затем в Гранд-Каньон, в Долину Смерти и обратно. Когда меня спрашивают, как, по моему мнению, можно достичь успеха, я подчеркиваю свою веру в важность самоотверженного труда, настойчивости, командной работы и везения. Дик спрашивает, что было бы, если бы я получил стипендию Родса[101]?

«В таком случае я был бы очень горд, – отвечаю я. – Но я и сейчас очень горд. Судя по невероятному стечению людей, с которыми пришлось общаться на этой неделе, большинство из них, вероятно, кандидаты в выдающиеся астронавты».

На пути к этому моменту мне очень помогли невероятно щедрые люди, и я благодарен за возможность 90 минут провести в этом крошечном темном конференц-зале, чтобы попытаться достичь главной цели моей жизни. Я ждал этого момента с самого детства, и покидаю Хьюстон, чувствуя себя так, словно сделал все возможное. Понятия не имею, вошел ли я в число претендентов, но рад, что был частью группы действительно потрясающих людей. И каждый из них хочет иметь свой скафандр[102]. Теперь пришло время ждать. И мечтать.

Глава 8

Кабаны в Хьюстоне

«Существует единственный способ проделать большую работу – полюбить ее. Если вы к этому пока не пришли, подождите. Не суетитесь. Сердце поможет вам узнать интересное дело, когда вы с ним встретитесь»

– Стив Джобс из речи перед выпускниками Стэнфордского университета, 12 июня 2005 года.

Денвер, штат Колорадо, 1992 год

Каждый раз, когда звонит телефон, думаю, что это должен быть тот самый звонок.

Из-за тяжелой нагрузки (наплыв пациентов) некоторые дежурства в отделении скорой помощи длятся по 36, а то и по 48 часов. Невозможно выйти, запрыгнуть в джип, и долго-долго ехать домой. Волнуюсь во время очень длинных смен: может быть, ОНИ пытаются дозвониться до меня прямо сейчас? Каждый раз, возвращаясь с работы, испытываю беспокойство, сворачивая на крутую узкую грунтовку. «Успокойся, не торопись…» – говорю я себе, влетая в дом, чтобы проверить автоответчик.

Я по-прежнему занят работой, скалолазанием, катанием на лыжах; кроме того, провожу время со своей новой девушкой, Гейл, медсестрой педиатрического отделения. Мы знакомимся на свидании вслепую, и я узнаю, что она переехала из Бостона в Колорадо, чтобы научиться кататься на лыжах. Мне нравится ее спокойствие и сдержанность, а также едкое чувство юмора. Познакомившись, выходим поесть суши и застреваем за разговором на несколько часов. «Как собираешься жить дальше?» – спрашивает она.

Делаю паузу.

Надо ли ей говорить? Я до сих пор не привык рассказывать о мечте всей своей жизни. Может быть, пиво действует, но таки решаюсь выплеснуть то, что накопилось: «Я хочу пройти программу неотложной медицинской помощи, но больше всего на свете я хочу летать в космос».

Гейл молча смотрит на меня. Позже я узнаю, что дома она позвонила маме по поводу нашего первого свидания.

«Никогда не поверишь, чем этот парень хочет заниматься».

«Хм?»

«Он хочет быть астронавтом!»

«Встречаются же чудики…» – говорит ее мама.

Но хотя отношения с Гейл помогают отвлечься, я все еще жду. И жду. И снова жду. Никогда не умел так упорно ждать. Январь. Февраль. Март проходит, а я до сих пор не знаю вердикта: «Так быть или не быть астронавтом?»[103]

Немного обнадеживают сообщения от друзей и членов семьи: по их словам агенты правительственного Управления кадровой службы (УКС)[104] наводили обо мне справки, пытаясь определить, все ли написанное в моем заявлении – правда, и можно ли мне выдавать допуск к секретной информации и «ключи от шаттла»? Агенты безупречны в своих поисках, они даже разговаривают с давними бывшими подругами, о которых я разумно не упоминал. Но УКС ловко раскапывает дополнительные связи, беседуя с друзьями, коллегами и членами семьи. Даже доктор Эмили Мори-Холтон, мой наставника из Центра Эймса, утверждает: к ней в офис заглядывало УКС, чтобы расспросить обо мне.

Агент УКС: «Как вы думаете, стоит ли его нанимать?»

Эмили: «Нет, конечно!»

«Почему нет?»

«Он слишком хорош для NASA».

Неловкое молчание, затем смех.

Эмили говорит, что она хвалила меня, сообщив агенту, что я достаточно умен и креативен, чтобы всколыхнуть мир медицины. Не думаю, что заслуживаю такой похвалы, но очень благодарен за дружбу и поддержку.

Однажды утром я пребываю в оцепенении после долгого ночного дежурства на скорой помощи. Это была одна из тех самых бесконечных смен: кручусь, как белка в колесе, задница в мыле, ни присесть, ни выйти в туалет; уезжая с работы, мне пришлось даже остановиться на обочине шоссе I-70 подремать минут пятнадчать, чтобы хватило сил последующие 45 минут вести машину до Эвергрина. В конце концов я добрался до дома и упал на кровать прямо в униформе, весь в поту и бетадине. Сон, длившийся не более часа, прервал внезапный телефонный звонок.

«Алле?» – бормочу я, еще не понимая до конца, во сне это происходит или наяву.

«Привет, Скотт. Это Дон Падди из NASA. Как дела?» – голос Дона звучит неестественно медленно и низко, вероятно оттого, что я еще не совсем проснулся. А, может быть, оттого, что ему интересно, чего это я так насторожен в 10:15 утра? Но когда слышу этот тягучий оклахомский акцент, по телу разливается волна адреналина, вытягиваюсь в полный рост в постели, словно держу в руках лотерейный билет и ожидаю совпадения 6 – последнего – номера.

Постойте: это – как раз нужное время и нужный человек. Дон Падди – директор NASA по подготовке экипажей. Так и должно быть! Здравый смысл (точнее, общепринятые правила) кандидата в астронавты говорит, что звонок от Падди, вероятно, означает новости хорошие, в то время как звонок от менеджера отдела отбора астронавтов Дуэйна Росса – плохие. Росс – исключительно приятный парень, вероятно, именно поэтому ему поручают озвучивать отказы.

Дон и Дуэйн известны своими жестокими подначками в адрес тех, кто хочет стать астронавтом. Слышал, что иногда звонит Дуэйн, и когда человек на том конце провода начинает переваривать факт, что его не приняли в программу, трубку берет Дон и задает как бы случайный вопрос типа: «Скажите, вы по-прежнему хотите работать у нас?» Таким образом, никогда не знаешь наверняка, что произойдет при беседе с этими двумя шутниками, пока не услышишь волшебные слова.

Падди работает в NASA с 1964 году. Он занимал должность 10 по счету руководителя полетами, сменив таких легенд NASA, как Крис Крафт[105] и Джин Кранц[106]; руководил командами во время программы «Аполлон», а также во время трех длительных миссий на «Скайлэб» в 1973 и 1974 годах. Он был директором полета в самом первом полете шаттла «Колумбия» STS-1. Этот скромный человек – легенда, и он звонит мне.

Глубоко вздыхаю, задерживаю дыхание и чувствую, как все тело превращается в гигантское ухо, ожидая, что голос Дона произнесет слова, которые очень хочется услышать с самого детства.

«Скажите, вы все еще хотели бы работать у нас? – Падди по-прежнему не спешит. – Мы были бы очень рады видеть вас в нашей команде».

«Да сэр. Мне бы этого очень, очень хотелось». Не могу поверить в услышанное, и прямо сейчас не могу подобрать никаких подходящих слов в ответ…

«Рад слышать. Пожалуйста, имейте в виду, что пресс-релиз до завтра не выйдет, поэтому, пожалуйста, никому не говорите. Это строго конфиденциально».

«О, нет, сэр. Я никому не скажу», – быстро соглашаюсь на это как на обязательное условие при приеме на работу.

Разговариваем еще несколько минут о чем-то, но в памяти ничего не остается, поскольку в голове крутится лишь одно: я буду чертовым астронавтом! Мозги работают с невероятной скоростью, думая о звонках, которые надо сделать в ближайшие 10 минут, чтобы сообщить своей семье невероятные новости.

Вежливо попрощавшись, кладу трубку, и во всю глотку ору, прыгая по своей хижине и размахивая руками, исполняя дикий танец перед невидимыми зрителями. На календаре 31 марта 1992 года: чувствую, что моя жизнь застыла в позе бегуна на низком старте перед чем-то необыкновенным.

Вопреки собственным обещаниям, делаю незаконный телефонный звонок родителям, установив новый мировой рекорд по нарушению конфиденциальности. Уж с ними-то я просто обязан поделиться счастьем в первую очередь!

Заклинаю их хранить секрет, но не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, станут ли они хранить обет молчания в будущем. Мамин голос дрожит, я чувствую, как слезы наворачиваются на ее глаза, и она начинает рыдать. Большая часть разговора остается за папой. «Не могу в это поверить. Не думал, что у тебя получится с первого раза. Это просто изумительно!»

Затем звоню Гейл и моим лучшим друзьям. Вышагиваю взад и вперед, растягивая телефонный шнур на всю длину, делюсь невероятными новостями, и сердце как будто носится на санях внутри грудной клетки. Моя мечта сбывается! Мысленно повторяю телефонный разговор снова и снова, и несколько дней подряд не могу уснуть, как обычно. Не покидает мысль: «Это случилось! Я в самом деле буду астронавтом».

До 3 августа не сообщаю ничего в Центр Джонсона, и у меня остается достаточно времени, чтобы найти жилье в Хьюстоне и подготовиться к переезду. Нужно поговорить с Гейл. Мы много времени проводим вместе и за несколько месяцев понимаем, что не хотим расставаться, поэтому Гейл решает переехать со мной. Мы рады начать совместную жизнь в Хьюстоне.

Я все еще прохожу ординатуру по программе неотложной медицинской помощи: до выпуска осталось чуть больше года, и руководство программы – следующие по очередности люди, с которыми надо поделиться новостями. Они хорошо знали о моем намерении стать астронавтом, но, как и я, не думали всерьез, что такой шанс появится до окончания обучения и начала клинической практики. Они заметили, насколько ревностно я отнесся к презентации по космической медицине, которую представлял на рассмотрение в ординатуру. Пытаясь упаковать все аспекты космической медицины в 45-минутную лекцию, я все разобрал по косточкам, хотя это было излишне детально и слишком долго. Некоторые присутствующих заснули – они предпочитали презентации с обилием крови и кишок – но я говорил о самой крутой теме в известной мне вселенной. «Это было очень хорошо, – сказал один из преподавателей, пытаясь сделать мне комплемент. – Можно сказать, вы страстно увлечены предметом».

Подача официального заявления об уходе из программы экстренной медицинской помощи добром не кончается: агрессивный характер программы в каком-то смысле отражает суть работы отделения неотложки денверской больницы, и эмоциональной поддержки коллег в своем решении перейти в NASA не чувствую.

Их легко понять – здесь всего 12 ординаторов соответствующего класса, поэтому, если кто-то уходит, образуется дыра в штате. Мои самые близкие друзья в восторге, но жаль, что кое-кто, с кем я работал рука об руку, по меньшей мере не слишком рад. Я не ждал торжественного парада в свою честь, но их реакция крайне разочаровывает.

Летом, собираясь переезжать, провожу все свободное время в горах, стараясь покорить как можно больше четырнадцатитысячников. Кроме того, усиленно занимаюсь скалолазанием с Джоном МакГолдриком и другими приятелями. Моя подготовка в астронавты будет трудной, свободного времени не останется, и, насколько мне известно, в штате Техас не так много гор.

Подъем на гранит Лефт-Аута, где я чуть не убился (любая травма могла впоследствии привести к отстранению меня от космической программы), большой проблемой для Джона не был. Позже он сказал, что не задумывался, достаточно ли я подготовлен конкретно к этому подъему в качестве ведущего в связке, но чувствовал, что меня не стоит сдерживать. Джон не из тех, кто вслух волнуется или восхищается, поэтому, когда я рассказал ему о звонке из NASA, он лишь бросил: «Это круто», но при этом не пытался отговорить меня. Именно от Джона я многое узнал о том, как быть партнером и лидером.

Собрав и упаковав домашний скарб для переезда в Хьюстон, мы с Гейл решаемся «покараванить» на моем изношенном джипе и ее «Форде Бронко». Прилетели мои родители, чтобы часть путешествия провести вместе с нами. Перед тем, как покинуть Колорадо, останавливаемся у Пика Хэндис (Handies Peak) возле Теллерайда, и Гейл взбирается номером вторым в моей связке, пока я покоряю последний четырнадцатитысячник.

На округлой скалистой вершине нет никаких признаков цивилизации, и кажется, что стоишь на крыше мира, а вокруг раскинулись заснеженные пики. Волнующее восхождение в сочетание с большим переездом и переходом на работу моей мечты подкидывают идею: поднявшись на вершину, я спонтанно решаюсь задать Гейл один вопрос. У меня нет кольца, но я не могу придумать лучшего места, чтобы попросить ее выйти за меня замуж.

Погода не радует: на горизонте сгущаются грозовые тучи, и к тому времени, как мы возвращаемся к транспортным средствам, оставленным на тропе, уже идет дождь. Молнии представляют здесь серьезную опасность: в результате их ударов почти каждое лето – в основном в июле – в Колорадо гибнут альпинисты. Но непогода пережита, Гейл говорит «да», и мы спускаемся с горы. Холодно и сыро, но счастливые и взволнованные мы начинаем совместную жизнь.

Неделю спустя, после очень тревожной ночи, прихожу на работу в Космический центр имени Джонсона, и меня официально приводят к присяге как государственного служащего. В первый день я одет в светло-коричневый костюм и галстук – к счастью, это один из немногих случаев, когда мне приходится носить галстук в должности астронавта.

Я взволнован, как пятилетний ребенок в первый день в детском саду. Большую часть времени занимают вводные инструктажи. 14-й набор астронавтов (NASA Astronaut Group 14) позже получил прозвище «Кабаны» (Hogs) – остальная часть Управления астронавтов считает, что «свиньи в космос летать не могут, и поэтому не наберут нужных задач для реализации миссии». В нашей группе 3 женщины и 21 мужчина: 4 пилота-астронавта, 5 специалистов по международным миссиям (по одному из Италии, Франции и Японии и два из Канады) и 15 специалистов по миссиям NASA, включая меня.

Нас приветствуют Джон Янг и некоторые из старших астронавтов, включая моего нового босса Дэна Бранденстайна, начальника Управления астронавтов, с которым я также встречался во время недельного отборочного интервью. Мы встаем и представляемся нашим новым коллегам, а затем присутствуем на короткой пресс-конференции перед макетом того, что в очень отдаленном будущем станет Международной космической станцией.

Нервно – но с энтузиазмом – сообщаю свое имя, краткую биографию и коротко рассказываю о том, как пришел в NASA. Это мои первые официальные слова в качестве астронавта. Все вокруг в тумане, но я кое-как рассказываю о том, как мне не терпится летать.

Несмотря на то, что пресс-конференция достаточно «ванильная», и почти все внимание средств массовой информации сосредоточено на иностранных астронавтах-партнерах, я испытываю невероятное чувство восторга. Шаг в неизвестность! Когда мысленно готовишься к чему-то столь захватывающему, не до конца понимаешь, куда направляешься… Надеюсь и верю, что как и у всех остальных представителей команды «Кабанов», моей судьбой в конце концов станет путешествие в космос. Но к тому же поражаюсь всему, чему придется научиться, а заодно неизвестным и пугающим чувствам, которые предстоит пережить, прежде чем смогу – во всяком случае, надеюсь, что смогу – прокатиться на ракете.

Вспоминаю учебный план по тренировкам на выживание на суше и воде, полетам на реактивном самолете Т-38 и имитации миссии шаттла, который получил по почте несколько недель назад, и ожидаю, что буду проводить много времени в учебных классах вместе с группой избранных. Все они неординарны, и мне интересно, буду ли я соответствовать остальным? Смогу ли выступить на их уровне? Буду ли успевать? Слишком много вопросов, и я пока не знаю, как с ними справиться. Определенно не стоит выносить их на публику. Астронавты известны своим стоицизмом, и я должен соответствовать этому критерию.

Еще одна проблема – моя внешность. Несмотря на то, что мне 31 год, у меня все еще детское лицо 12-летнего ребенка, и я боюсь, что никто не воспримет меня всерьез, особенно когда дело дойдет до полетов. Через несколько дней один из моих коллег по группе, опытный и веселый летчик-испытатель ВМС по имени Кент Роминджер[107] решает, что мне нужен надлежащий авиационный позывной. В знак уважения к моей молодости, внешнему виду, росту, светлым волосам и медицинской подготовке он нарекает меня «Дуги Хаузер».

Помните сериал «Доктор Дуги Хаузер» (Doogie Howser, M.D.)? Он шел по телевизору с 1989 по 1993 год, и Нил Патрик Харрис исполнял роль гениального подростка, получившего лицензию врача в возрасте 14 лет. Хотя я вдвое с лишним старше, должен признать, выгляжу примерно также. Прозвище приклеивается как репей и, к моему большому огорчению, довольно скоро все зовут меня «Дуги».

Я не знал прежде о проверенной временем традиции в кругах военной авиации, когда старшие сослуживцы эскадрильи выясняют, какой позывной вам дать – смешной или унизительный. Приходится притвориться, что мне нравится эта кличка, потому что тогда, возможно, они продолжат поиск и, в конце концов, найдут то, что мне не понравится. Если новый позывной заставляет съежиться, то в среде пилотов он наверняка закрепится за тобой на всю жизнь. Поэтому, хотя и не могу, как герой телесериала, удержаться от медосмотра беременной, почти сразу принимаю этот позывной. До того момента, как мне придумывают новый.

Глава 9

Дуги начинает

«Полет на самолете ничем не отличается от езды на велосипеде. Достать редкие бейсбольные карточки гораздо труднее»

– капитан Рекс Крамер в фильме «Аэроплан!»

Хьюстон, штат Техас, 1992 год

Хотя в первый день работы я надеваю галстук, чтобы сделать фото для удостоверения NASA, впоследствии моей униформой становится повседневная одежда астронавтов кэжуал-стайл: брюки цвета хаки и рубашка поло. Но вот что отличает нас, ничтожных кандидатов, от героев космоса, таких как врачи-астронавты Бернард Харрис и Ри Седдон, к которым я долго присматривался, так это монограмма на рубашке, с логотипом и номером выполненной миссии.

Каждая миссия шаттла обозначается как «STS (от словосочетания «Космическая транспортная система» (Space Transportation System), означающее какой-либо полет челнока) номер такой-то». Самый первый полет системы Space Shuttle – STS-1 – был испытательным. Он начался 12 апреля 1981 года с мыса Канаверал во Флориде и закончился спустя 55 часов на авиабазе Эдвардс на дне сухого озера в высокогорной пустыне близ Ланкастера, штат Калифорния. Ветеран программ «Джемини» и «Аполлон» Джон Янг вместе с пилотом Бобом Криппеном управлял «Колумбией» – самым сложным космическим кораблем из летавших (причем отметим – беспилотного испытательного запуска перед этим не было). К моему прибытию на подготовку в августе 1992-го номера STS перевалили за пятый десяток.

Несколько месяцев слушаю лекции, изучаю учебные пособия и схемы систем космических аппаратов, посещаю полевые центры NASA и знакомлюсь со многими научными дисциплинами из области космоса, за которые в конечном итоге мы будем отвечать на орбите. С головой ухожу в материаловедение, физику горения, метеорологию, океанографию, геологию, биохимию и звездную навигацию. Среди приглашенных лекторов есть космические знаменитости – легендарный руководитель полетов Джин Кранц и астронавты Нил Армстронг, Алан Бин и Чарли Дьюк рассказывают о вылазках на Луну и о душераздирающей миссии «Аполлон-13», которая едва не закончилась катастрофой.

Практические занятия с использованием трехмерных моделей подсистем шаттла готовят меня к управлению челноком, его роботизированным манипулятором, к выходам в открытый космос, знакомят с циклограммой подготовки и запуска, с операциями по стыковке, сходу с орбиты и посадке. Особенно мне нравится имитатор движения SMS (Shuttle Motion Simulator): забираешься в кабину, оснащенную функционирующими дисплеями и элементами управления, как у челнока, и она грохочет, трясет и бросает тебя из стороны в сторону как при запуске, нет только перегрузок (их испытываю позже на центрифуге авиабазы Брукс в Сан-Антонио, штат Техас).

При многократном прогоне циклограмм неизменно разверзаются адовы бездны: в условия полета бедного шаттла, карабкающегося на орбиту, хитрые инструкторы вводят одну аварию за другой. Звуковые и визуальные сигналы меняют друг друга как сошедший с ума фейерверк в День независимости. Идущие подряд отказы в одних системах вызывают аварии в других. Выход из строя компьютера, а затем шины электропитания или маршевого двигателя абсолютно неприемлемы, поэтому надо диагностировать и устранять проблемы до того, как они усугубятся. В определенных условиях выжить невозможно. Признаком того, что все пошло не так, становится вздрагивание и выключение тренажера: его кабина накреняется, качается в сторону и опускается в нейтральное положение. Это не лучший день для Управления астронавтов. Инструкторы на тренажере ежедневно безжалостно стараются приблизить нас к пределам возможностей, чтобы во время настоящей миссии знания позволили уверенно совершить путешествие в космос и вернуться обратно.

Сначала чувствую себя подавленным, задаюсь вопросом, смогу ли соответствовать ожиданиям, возвращаюсь к ощущениям, пережитым в мединституте, когда пытался пропустить через себя весь льющийся поток информации. Тогда у меня открылся (или я его открыл) навык фотографического запоминания, но, к сожалению, биохимические реакции и фармакологические взаимодействия, которые запомнились для зачетов в мединституте, задержались в голове ненадолго. Виной тому – мнемонические техники, которые я использовал для быстрой фиксации фактов. Чтобы летать в космосе, нужно готовиться системно и сохранять в голове огромное количество знаний. От этого может зависеть наша жизнь и успех миссии.

Каждое утро глядя в зеркало, получаю дополнительный стимул реально разобраться в себе. Вижу в отражении лицо ребенка, который физически неспособен отрастить настоящие усы или бороду (2-месячные прозрачные усишки выглядят так, будто я не смыл грязь под носом). Не хочется, чтобы шеф уволил молодого «космического туриста», когда дело дойдет до назначения в полет, поэтому моя лучшая защита – нападение: надо хорошо готовиться. Если не готов к занятиям в классе или на тренажере-имитаторе, это, как правило, довольно заметно. Конечно же, мне совсем не хочется повторить то злополучное восхождение на Лефт-Аут или неудачи на экзамене в меде.

При овладении санным спортом также, как новой медицинской или хирургической процедурой, важно практиковаться намного больше необходимого минимума. В безжалостном космическом мире надо подробно знать, как что функционирует, понимать, как это может сломаться, и иметь представление о том, как реагировать, если не сработают ни план А, ни план Б. Применим медицинский принцип primum non nocere («во-первых, не навреди»): сталкиваясь с проблемой на имитаторе или в космосе – не усложняй ситуацию.

Другой фактор, который давит на психику – это неофициальная, но постоянная оценка астронавтов со стороны наших инструкторов, сотрудников Центра управления полетами, коллег и общественности. Я чувствую ответственность за сохранение профессиональной чести Управления астронавтов для налогоплательщиков, которые поддерживают нас. Всегда думаю о том, что могу оказаться первым и единственным астронавтом в жизни случайно встретившегося со мной человека, и создать у него неизгладимое впечатление обо всем нашем Управлении. Я думаю, именно по этой причине мы все стараемся поддерживать наши ценности и представлять NASA, страну и свое призвание с самой лучшей стороны.

Хотя я счастлив в браке, я влюбляюсь повторно – на этот раз в обтекаемые реактивные Т-38, которые базируются в Эллингтон-Филд в нескольких минутах пути на машине от Центра Джонсона. T-38 Talon фирмы Northrop – двухместный двухдвигательный сверхзвуковой реактивный самолет с дельтавидным крылом, используемый NASA для подготовки и перевозки астронавтов по всей стране. Даже на парковке он похож на некий авиационный спорткар для преодоления звукового барьера. В свой первый полет на Т-38 я отправляюсь со Стефани Уэллс, потрясающей и очень доверчивой женщиной-инструктором NASA, которая сразу после отрыва от взлетной полосы дает мне штурвал, а затем учит разгоняться и подниматься на ослепительных скоростях. Переход от «Цессны» к T-38 подобен пересадке с пони, страдающего артритом, на чистокровную скаковую лошадь в самом расцвете сил.

Т-38 летают на сверхзвуке, ныряя и легко скользя при скорости до 1,3 Маха на высоте 40 000 футов (12 200 метров), примерно на 10 000 футов (3050 метров) выше трасс обычных авиалайнеров. Они способны подвергнуть пилотов 6-кратной перегрузке – в 6 раз выше силы тяжести. При этом трудно поднять мизинец, а обычный человек может потерять сознание. Как астронавт – специалист по полетам, я вынужден занимать заднюю часть кабины. Только пилотов с военной подготовкой допускают в переднее кресло, но и на заднем чувствуешь себя летящим в ракете, пусть и не выходя за пределы атмосферы. Управление требует пристального внимания – на этих скоростных самолетах автоматизации нет, и рискуешь в мгновение ока потерять нужную высоту, если не будешь осторожным. Но какое это удовольствие – быть пристегнутым к креслу-катапульте и летать в строю, выполняя акробатические маневры, переворачиваясь вверх ногами и возвращаясь назад! Я поставил бы это на одну доску с лазанием по замерзшему водопаду.

С детства мне нравились все летательные аппараты. Безусловно, этот интерес унаследован от отца: в ВВС он хотел стать пилотом, но зрение помешало ему осуществить эту мечту. С неизменной страстью ко всему, что летает, он любил мастерить со мной модели ракет и самолетов. Когда в мединституте я учился летать на вызывающей клаустрофобию «Цессне-152», меня буквально «зацепило» с самого первого виража. Эти достижения держались в секрете вплоть до выпускного, и стали огромным сюрпризом для родителей (особенно для мамы), когда я отвез их на аэродром и взял с собой полетать.

Управление одномоторным самолетом с негерметичной кабинной в горах Колорадо (высоты до 14 000 футов, один на один с крупными горными вершинами) требовало большой дисциплины. Стремясь выполнять высотные полеты, я стал в них довольно искусным. Подходя к горным перевалам под углом 45°, следует быть готовым к быстрому отступлению, если на той стороне хребта обнаруживается сильный нисходящий поток. Нужен четкий план, тщательная подготовка и постоянные проверки количества топлива и метеоусловий. Всегда приходится думать о том, что двигатель может отказать, и надо будет спускаться и приземляться – на плоскую вершину или даже на шоссе I-70.

На случай, если когда-нибудь придется катапультироваться из Т-38 в неподходящем месте, NASA отправляет «Кабанов» на авиабазу Фэйрчайлд в штате Вашингтон на трехдневную тренировку по выживанию на суше. Мы проходим чуть более мирную версию курсов ВВС под названием «тренировка на выживание, уклонение, сопротивление и побег» SERE[108]. Поскольку пилотов NASA ожидают полеты Т-38 лишь над мирным континентальным районом США, тренировка заключается, в основном, в групповом походе, направленным на сплачивание коллектива, с развитием некоторых полезных навыков выживания, за исключением жесткого сопротивления и уклонения от «неуставных отношений» (дедовщины).

Понимаю, что будет нетрудно, когда по пути к месту учений инструкторы позволяют нам сделать остановку, чтобы затариться в магазине Safeway «серебряными пулями» (баночным пивом Coors Light) и много чем еще. Мы узнаем, как пережить катапультирование (надо смотреть в сторону горизонта и правильно выполнять приемы парашютной посадки с перекатом после приземления), как привлечь внимание спасателей (пускать солнечные зайчики с помощью зеркала и стрелять из ракетницы) и как добывать пропитание (это было самое худшее – как медика меня привлекли к разделке симпатичного белого кролика, чтобы сделать из него шашлык на костре к ужину).

Когда тренировка завершается, мой одногруппник Джон Грансфилд[109] с легкостью может выиграть конкурс на самую густую растительность на лице: отрастив бороду как у горца, Джон теперь вполне сойдет за своего в группе «Зи-Зи Топ»[110]. Я же, определенно, нахожусь на другом конце спектра: мое лицо по-прежнему гладкое как у младенца, и кличка «Дуги Хаузер» становится моим позывным по жизни, хотя я и с трудом ее переношу.

Через год подготовки получаю «серебряные крылышки астронавта» – небольшой значок-гвоздик, прикрепляемый на лацкан пиджака: эмблему, изображающую комету со звездой на конце, пролетающую через гало, придумали астронавты программы «Меркурий», а серебро[111], из которого значок сделан, ясно говорит, что подготовка пройдена и меня можно назначать в полноценный полет на шаттле. Знаю, что до полета не почувствую себя настоящим астронавтом, и мне не терпится сделать следующий шаг.

Глубоко погружаясь в процесс подготовки, замечаешь интересную трансформацию сознания. Будучи ASHO, я всегда представлял астронавтов небожителями, но, несмотря на пугающие достижения моих одногруппников-кандидатов и присутствие седых ветеранов в Управлении астронавтов, пришел к выводу, что они – просто люди, такие же как я, со своими сильными сторонами, достижениями, слабостями и даже случайными страхами. Единственное исключение – Джон Янг. Он ходил по Луне, управлял этой неистовой первой миссией шаттла, и все такое. Когда надо лететь на самолете с Джоном, с тобой всегда обращаются как с главным членом экипажа, а техники несут за тобой парашют и сумку. С заднего сидения его Т-38, следующего в Эль-Пасо для проведения сеансов на STA[112], я слышал, как Джон простыми словами со своим южным акцентом описывал прыжки при 1/6 гравитации на Луне и подготовку к STS-1. Для меня он всегда будет стоять на недосягаемо высоком пьедестале.

За несколько месяцев до окончания подготовки мы с Гейл поженились в Чатеме, штат Массачусетс, и поселились в пригороде Хьюстона Клир-Лейк, в маленьком таунхаусе с причалом. Мы довольны жизнью у воды (хотя она, вопреки названию, не безупречно чиста)[113], и видом на дорогие дома через дорогу. У нас есть байдарка-каяк и виндсерфер, рядом причалена парусная лодка моего одногруппника Криса Хэдфилда[114].

Подготовка продолжается, и в конце 1993-го меня с двумя другими «Кабанами», Жаном-Франсуа Клервуа[115] (из Европейского космического агентства) и Джо Таннером[116], вызывают в угловой офис. Хут Гибсон, возглавляющий Отдел астронавтов NASA, шокирует плебеев-кандидатов, которых просят к нему зайти. К тому же Хут – весьма заслуженный и опытный летчик-истребитель ВМС и испытатель, при всем при том очень душевный, обаятельный и веселый парень. Но мы трое не знаем, чего ожидать, и когда садимся на стулья, чувствуем себя как школьники, которых вызвали в кабинет директора.

Глава 10

Ракетный рейд салаг

«Хотелось бы, чтобы бытие знаменитостью спасло меня от запоров»

– Марвин Гэй

Космический центр имени Кеннеди, 1994 год

«Дуги, ты так хреново справлялся с работой в отделении внекорабельной деятельности, что нам придется назначить тебя на полет. И вам, ребята, тоже придется полететь с ним», – сообщает Хут, улыбаясь всем нам.

Мы трое разражаемся аплодисментами и выражаем свои чувства жестами «Дай пять!», пугая чертей-админов, притаившихся за дверью его кабинета.

«Никому не рассказывайте до завтра, пока не выйдет пресс-релиз», – говорит Хут.

Что-то такое я уже слышал раньше, но вряд ли наша троица сумеет утаить самые лучшие новости во вселенной, услышанные только что. Выходим из комнаты, пытаясь сохранять спокойствие, но как только дверь за нами закрывается, не в силах сдержать радость, начинаем обниматься со всеми встречными, хлопаем их по ладоням и тихо кричим «ура!».

Босс на мгновение высовывает голову из кабинета: «Ребята, разве я не предупреждал вас?»

«Салаги…!» – бормочет он, закрывая дверь.

Миссию STS-66 планируется осуществить на шаттле «Атлантис» в ноябре 1994 года. У нас будет замечательный экипаж. Мы, новички, Жан-Франсуа, Джо и я, будем выполнять функции специалистов по полету. Покладистый Дон Макмонэгл[117], летчик-испытатель ВВС и ветеран двух предыдущих миссий шаттла – наш очень опытный командир. Резкая, как удар бича, Эллен Очоа[118], доктор наук по электротехнике из Стэнфорда (хотя я там с ней ни разу не встречался) – наш главный специалист по полезной нагрузке.

На STS-66 в космос в третий раз поднимется атмосферная научно-прикладная лаборатория ATLAS (Atmospheric Laboratory for Applications and Science), с помощью которой исследуется энергия Солнца и, что более важно, изучается влияние изменения солнечного излучения на климат и окружающую среду. В отсеке полезного груза «Атлантиса» мы повезем комплект сложных приборов, а также небольшой отделяемый научный спутник с немецкими криогенными инфракрасными спектрометрами и телескопами CRISTA (Cryogenic Infrared Spectrometers and Telescopes) для наблюдения за атмосферой, и спектрографом высокого разрешения MAHRSI (Middle Atmospheric High Resolution Spectrograph Investigation), разработанным Исследовательской лаборатории ВМС США для изучения дневного свечения мезосферы. Короче говоря, мы полетим вместе с кучей инструментов[119] для изучения изменения климата, а также составления карты распределения озона и характеристик озоновой дыры над Антарктикой.

Знать состояние озонового слоя важно всем. Если продолжать выпуск хлорфторуглеродов (ХФУ), широко используемых в качестве хладагентов, толщина этой защиты в атмосфере уменьшится, что может привести к повсеместной гибели планктона в океанах, неблагоприятным воздействиям на сельскохозяйственные культуры и увеличению числа случаев возникновения рака кожи.

Страны, подписавшие «Монреальский протокол 1987 года[120]», заключили глобальное соглашение о поэтапном отказе от использования ХФУ, и наша миссия будет состоять в том, чтобы детально изучить, выздоравливает ли в результате пациент-Земля. Еще одна цель полета – подготовка к будущим миссиям на «Мир» и МКС, в которых шаттл будет приближаться к станции снизу.

Лозунг «Планируй успех, но готовься к неудаче» пронизывает все тренировки. Невозможно предвидеть все сбои и комбинации отказов, которые могут произойти на орбите, но, досконально понимая, как работает «железо» (корабль и его полезные нагрузки), можно иметь план «Б» на крайний случай.

Один такой план действий в чрезвычайных ситуациях мы разрабатываем в Германии, изучая научный спутник CRISTA-SPAS. Если по какой-либо причине вернуть его обратно в шаттл после 9 дней свободного полета не удастся, бесценные данные о распределении озона в атмосфере будут навсегда потеряны. Никакую информация от аппарата передать в шаттл или на Землю в режиме реального времени нельзя. Отмечу, что блок обработки данных, куда записывается подробный снимок верхних слоев атмосферы, крепится в спутнике на специальных болтах со шлицами под отвертку типа «торкс»[121]. Хотя эти болты трудно раскрутить (да у нас и не будет никаких специальных инструментов для этого во время выхода в открытый космос), мы придумали как немного изменить сменные наконечники для отвертки, имеющиеся внутри челнока, и вытащить блок обработки данных в экстренном случае.

Это будет напряженная миссия с круглосуточными экспериментами в отсеке полезной нагрузки. Используя роботизированный манипулятор, Эллен и Жан-Франсуа извлекут из грузового отсека шаттла спутник CRISTA-SPAS и отпустят его для сбора данных. Через 9 дней мы вернемся и заберем его. Во время свободного полета спутник, работающий от аккумуляторов, накопит огромный объем информации для последующего анализа на месте. Помимо этого я приму участие в одном из собственных экспериментов с оборудованием для тренировок ILRD, которое разработано в лаборатории Алана Харгена в Центре Эймса (NASA). Годичная подготовка к миссии включает поездки в Германию для обучения обращению со спутником, работу с научными приборами в Центре космических полетов имени Маршалла (Хантсвилл, штат Алабама) и другие операции в Космическом центре имени Кеннеди во Флориде. Большая часть перелетов по стране на T-38 выполняется быстрее и захватывает дух гораздо сильнее, чем коммерческие рейсы.

Утро запуска – 3 ноября 1994 года, но я проснулся задолго до того, как сработал будильник – прямо как маленький ребенок, надеющийся после Рождества найти под елкой пневматическую винтовку Red Ryder BB. Гостиница для экипажей расположена на 3 этаже здания операций и проверок OCB (Operations and Checkout Building) Центра Кеннеди. Во всех наших комнатах нет окон: необходимо настроить наши внутренние часы таким образом, чтобы они соответствовали стартовому «окну». Единственный способ, по которому можно понять, что пришло время просыпаться, – это дразнящий запах жареного бекона из дальнего коридора, доносящийся до моей комнаты через замкнутую систему циркуляции воздуха в помещениях экипажа.

Собираясь, чувствую себя живым как никогда ранее. Сегодня день, о котором я мечтал большую часть своей жизни. Это – день, когда сбывается мечта, это даже больше, чем звонок от Дона Падди. Я прошел все тренировки на тренажере-имитаторе полета и на центрифуге, говорил со многими другими астронавтами, которые были там и делали это, и чувствую, что знаю, на что это будет похоже. Но сегодня я надену настоящий памперс для взрослых[122] и все такое. Со мной на борту будет некий сувенир: я пригласил наблюдать за запуском исследователя подводных глубин Жака Кусто[123], и он даже принес мне одну из своих знаменитых вязаных красных шапочек. Надеюсь вернуть ее когда-нибудь ему лично!

Имитация полетов на тренажере и генеральные репетиции пусков закончились, и меня сейчас пристегнут к креслу челнока, который с помощью более 7 миллионов фунтов тяги преодолеет гравитацию. Проползаю через боковой люк на руках и коленях и оказываюсь на средней палубе шаттла, а затем поворачиваю вправо и могу опустить ноги в кабину пилота. Это немного сбивает с толку, но команда техников помогает мне устроиться на своем месте, прямо под пилотом, Куртом Брауном[124]. Лежа на спине и задрав колени выше уровня сердца, в течение следующих нескольких часов перед запуском полностью осознаю важность подгузника.

За 9 минут до запуска атмосфера внутри накаляется. Директор по запуску завершает опрос своих инженеров, да и погода выглядит неплохо, поэтому, если в эти последние минуты на Земле кто-то ненароком не нажмет выключатель или какая-нибудь критически важная система не выйдет из строя, мы сиганем с планеты в клубах пара и пламени.

Интересно, что произойдет, если я начну кричать: «Выпустите меня отсюда!»

За 10 секунд до старта огромный поток воды обрушивается под челнок, рассеивая тепловые и звуковые волны от трех маршевых двигателей, оживших в хвосте корабля. Опустив стекло шлема и вдыхая кислород кабины, слышу низкий, тихий грохот подо мной. Ничего страшного – все как в тренажере-имитаторе.

Энергия твердотопливных ракетных ускорителей SRB[125] мгновенно создает невероятное ускорение, быстро увеличивая вес моего тела в три раза. Это очень похоже на один из моих самых волнующих заездов на санях, но многократно круче. Затем возникает вибрация – как от расхлябанной стиральной машины, трясущейся и стучащей по полу – затрудняющая считывание электронно-лучевых дисплеев в кабине.

В течение следующих 8 с половиной минут невероятная сила, в три раза превышающая силу тяжести, не дает мне даже приподняться с кресла. С моей точки зрения, это самый лучший аттракцион в парке развлечений, который растягивает губы в болезненной улыбке. Когда «Атлантис» во время подъема в космос делает хороший перекат на спину[126], смотрю вниз в зеркальце, расположенное на моем колене, и вижу волны на пляже внизу, а также рассеянные облака, проплывающие подо мной.

Через две минуты после запуска, когда отделяются ускорители, у меня на короткий миг начинается паника: ожидал увидеть яркую вспышку света через передние стекла, которая знаменовала бы отсоединение ускорителей и началу работы маршевых двигателей. Но когда ускорители отвалились, стало тихо, и вибрация исчезла. Возникло ощущение, что мы замедляемся. «Бог мой – только что отказали все три маршевых двигателя, и мы падаем обратно на Землю, как осенний лист с дерева!»

Осматриваю кабину: но никто кроме меня не встревожен. Люди в передних креслах и Джо Таннер слева от меня заняты своим делом, никакого выражения страха на лицах. Быстро понимаю, что все хорошо, происходит обычный переход ко второй фазе полета, когда вибрация и ускорение от работы SRB внезапно исчезают. Хотелось бы это предвидеть.

К счастью, у меня не так много дел во время этого первого запуска. Как «Первый специалист миссии» MS1 (Mission Specialist 1), я должен находиться в резерве, служить справочником по всем системам корабля, «сохраняя глобальную осведомленность о текущем положении». Если произойдет какой-то сбой, смогу помочь, особенно в случае возникновения множественных, сложных отказов.

Проходит команда на отключение главных двигателей MECO (Main Engine Cut-Off). Гравитация – ноль, и я в полном порядке! Момент исчезновения ускорения ощущается, когда я приподнимаюсь из кресла, а по сторонам от меня начинают плавать кабели связи и передачи информации. Смотрю в передние стекла «Атлантиса» и вижу внизу глубокий черный космос и блестящую синюю кривизну родной планеты. Мы уже движемся над Европой, и этот образ запечатлевается в моей памяти навечно.

10-дневная миссия проходит практически без сбоев, мы собираем достаточно данных для работы сотен аспирантов и докторантов. Эллен и Жан-Франсуа извлекают из шаттла спутник CRISTA-SPAS, хотя в какой-то момент становится непонятно, можно ли будет засунуть его назад в отсек полезного груза и зафиксировать должным образом для возвращения домой. Краткое мгновение мы с Джо ликуем, думая, что у нас появится шанс стать героями и вручную зафиксировать SPAS, выполнив непредвиденный выход в открытый космос. Но – черт их подери! – два оператора манипулятора умело решают проблему…

Перед полетом я очень хотел разыскать и сфотографировать Эверест сверху. Тщательно изучил карты, на которых обозначалась трасса нашего пролета над Землей и указывались заметные ориентиры в Тибете к западу от горы, включая метко прозванные «Озеро-бабочка» (Bowtie Lake) и «Озеро-бокал шампанского» (Champagne Glass Lake). Хотя мы будем двигаться с огромной скоростью, они должны указать мне на основные ледниковые объекты Гималаев, включая ледник Ронгбук (Rongbuk Glacier), который, в свою очередь, послужит указателем на вершину горы.

Уже при первой возможности мне удается увидеть ориентиры через телеобъектив, и я лихорадочно делаю снимки, которые становятся одними из лучших фото Эвереста, когда-либо полученных в совершенно безоблачный день. К ним можно отнести удивительные стереопары – два изображения, снятые с интервалом в несколько секунд, создающие почти топографический вид различных маршрутов к вершине. Что, если я и в самом деле, когда-нибудь буду стоять там и вглядываться в космос?

В «рабочий полдень» хочу установить (или, по крайней мере, зафиксировать для себя) необычный рекорд: проехать вокруг планеты на велосипеде в космосе. Наш велоэргометр подходит как нельзя лучше: он расположен на летной палубе, прямо под иллюминаторами, прорезанными в потолке кабины. Поскольку мы летим так, что последние обращены к Земле – как требовала вся наука в отсеке полезного груза – представляю, что нахожусь в лодке со стеклянным дном, за 90 минут (полный виток) проплывающей над Гималаями, коралловыми атоллами Тихого океана и великими Андами. Музыка Эрика Клэптона[127], Эла Джерро[128] и Полы Абдул[129], вдохновляет меня быстро и с усилием крутить педали, пока капли пота на коже не сливаются в одно блестящее полотно, тонким слоем покрывающее тело. Поскольку любое внезапное изменение ориентации шаттла может привести к тому, что соленые брызги полетят на соседей по кабине или на панели управления, под рукой всегда есть полотенце.

Кроме того, в тот же полдень я немного повеселился с Жаном-Франсуа, которого все зовут «Билли Бобом», потому что наш пилот из Северной Каролины[130] не может выговорить его полное имя. Билли Боб – жилистый, среднего роста, с темными волосами, всегда готовый улыбнуться и пошутить. Мы все теряемся, когда он пытается сложить выражение типа «Я дюмайю, ми все должны пойти тюда-сюда…» с сильным французским акцентом (может, он с юга Франции?). Мы с ним изобретаем, пожалуй, первый в мире вид спорта для нулевой гравитации – космический теннис. Нам обоим нравится играть в теннис на земле, но переход к невесомости добавляет огромные стратегические возможности (в том числе и при получении телесных повреждений). Вместо ракеток зажав в руках журналы с описанием процедур, и используя в качестве самодельного теннисного мяча шарик из скомканной клейкой ленты, организуем игровую площадку на средней палубе. Становимся друг против друга и пытаемся пробить мяч: он отскакивает от пола, потолка, стен в наши спины. Пытаемся отбить его, прыгаем и часто зависаем в акробатическом прыжке, полностью теряя контроль над положением своего тела.

«Эспандер» ILRD, над которым я трудился в меде, работает в космосе как тренажер чемпиона. Я установил его на средней палубе и снимаю на видеомагнитофон, как жму железо… без железа; с помощью ряда шкивов и ремней с усилием пытаюсь отвести одну часть тела от другой, что требует громадного напряжения мускулов и вызывает быстрое истощение менее чем за 15 минут.

Изучаю все тонкости принятия пищи, сна, полетов и тренировок в условиях микрогравитации. Провожу десятки экспериментов, лечу небольшие недомогания моих товарищей по экипажу и делаю сотни фотографий, включая потрясающие снимки Эвереста, которые потом долгие годы будут разжигать мое воображение.

Единственное, в чем я не мастер – это ситуация с туалетом: по-видимому, у меня в самом деле запор, вызванный обезвоживанием и отсутствием вектора силы тяжести. В космосе гравитация не помогает кишечнику, и все зависит от сокращения гладких мышц, называемого перистальтикой – оно проталкивает содержимое внутренностей через желудочно-кишечный тракт. После пары дней пребывания на орбите я раздуваюсь как мяч и чувствую себя неловко от того, что происходит в нижней части моего тела. Говорить об этом не принято, но, слава Богу, есть лекарство, которое называется «дульколакс» (или «бисакодил», если вы фармаколог).

Опыт пользования туалетом веселья тоже не вызывает. Высаживание на «космический горшок» требует много суеты: сначала надо установить ширму, ограждающую от посторонних глаз, затем вставить «адаптер для мочеиспускания» в дренажный шланг и сесть на стульчак (пардон, на «трон»); ступни должны быть пристегнуты; ягодицами следует прижаться к поверхности стульчака для создания хорошего вакуумного уплотнения.

Затем надо открыть отверстие в вакуумной системе, надавив на что-то, похожее на ручку переключения передач старинного «Форда-А», прислушаться, начинается ли процесс втягивания воздуха (и всего остального), а потом понять, что из тебя ничего не выходит…

Для новичка процесс «настройки» и «сброса» занимает от 3 до 5 минут. Множественные «ложные срабатывания» впустую тратят мою энергию и время, и только благодаря чудесным таблеткам я, в конце концов, обретаю истинное облегчение к восьмому или девятому дню полета.

При восхождениях на гору, на мультипитчах и подъемах на заснеженные вершины я оказывался в самых разных (в том числе очень сложных) ситуациях, но сейчас момент был настолько напряженным, что пришлось признаться в проблеме врачу экипажа, находящемуся на земле. Мой внутреннний спутник работает отлично. А мой внутренний сантехник? Не очень…

Глава 11

Космические задницы

«Если ты не прыгаешь вышего головы, как ты узнаешь, какого ты на самом деле роста?»

– Томас Стернз Элиот, американский и британский поэт, драматург и литературный критик

Звездный городок, Россия, 1995 год

Прочувствовав вкус своего первого космического полета, понимаю, что выиграл в лотерею целую дюжину идущих один за другим джек-потов. Как только мой внутренний сантехник снова начинает работать (спасибо земной гравитации), и больше нет ощущения, что 9 блюд французской кухни одно за одним маршируют по кругу внутри кишечника, до меня, наконец, доходит, что самая неизбывная детская мечта исполнилась. Часто смотрю в ночное небо и думаю: черт возьми, а я ведь действительно был там!

Перед первой миссией я обычно стеснялся выступать на публичных мероприятиях, хотя это фактически и есть основная работа астронавта между полетами. На детскую аудиторию всегда производили сильное впечатление мой синий летный костюм и разноцветные нашивки «настоящего астронавта», но я часто чувствовал себя обманщиком, словно подводил публику, признаваясь, что на самом деле еще не был ТАМ. Но теперь-то я астронавт на все сто, и могу выступать в качестве представителя NASA, гордо носящего «золотые крылышки».

Однако во мне горит желание вернуться в строй и как можно скорее все повторить. Случай подворачивается на обычной планерке в понедельник – наш начальник задает вопрос (или, может быть, лучше сказать, с мольбой просит): есть ли желающие выполнить длительный полет на российскую космическую станцию «Мир»? Среди летавших астронавтов добровольцев очень мало, потому что для этого требуется переехать в Россию, научиться говорить и читать по-русски, а также управлять абсолютно другими космическими аппаратами, да и вообще, жить в совершенно другой культурной среде.

Шаттлы летают 6–7 раз в год, и следующий случай попасть в космос может появиться лишь через пару лет, в зависимости от того, как часто будет выполняться ротация среди участников миссий. Поэтому возможности почти сразу же вернуться к тренировкам вкупе с приключениями за границей действительно заманчивы.

Не испортит ли мне мою карьеру перерыв в подготовке к следующей миссии, и не поставит ли под угрозу мой брак предложение затащить Гейл в Россию? Тем же вечером мы с женой это обсуждаем, и она, кажется, готова к русскому походу. На следующий день захожу в офис Хута Гибсона и с энтузиазмом говорю, что согласен поехать в Россию, чтобы совершить длительный полет. Мой кишечник (уже полностью восстановившийся) шепчет, что это будет нечто необычайное.

«Поезжай, Дуги», – говорит Хут, обычно улыбаясь. Он просто пожал мне руку – и работа моя, а для него одной заботой о «Мире» меньше.

В тот же день руководитель отделения внекорабельной деятельности Марк Ли[131] спрашивает, готов ли я через две недели провести несколько тренировок по обслуживанию космического телескопа Хаббла в гидробассейне невесомости? Он уже назначен в группу выхода для второй миссии к Хабблу, к которой, как он говорит, я уже приписан.

Выход в отрытый космос – одно из самых желанных для меня летных заданий. Откровение Марка поражает меня, как крепко слепленный ком сибирского снега, запущенный прямо в лицо: я только что отказался от величайшего задания в моей жизни, потому что мне не терпится вернуться в космос… Буду ли я терзаться этим вдали от дома и основного офиса астронавтов в долгосрочной перспективе? Почему я не мог быть чуть более терпеливым?!

Практически сразу начинаю интенсивный курс овладения русским в Военном институте иностранных языков DLI[132] в Монтерее, штат Калифорния. По 8 часов в день работаю с русскоязычным инструктором. Каждое слово произносится по-русски, а новые термины воспринимаются только в контексте; невозможно попросить перевести что-нибудь на английский или тайно заглянуть в словарь. Это психологически очень трудно и порой расстраивает, но у меня хорошая восприимчивость к языкам – наконец-то окупаются мое раннее знакомство с французским в Дакаре, плюс свободное владение ругательствами на разных языках. Более того, я провожу обеденные перерывы у кромки воды в заливе Монтерей – одном из самых красивых и вдохновляющих мест на планете – слушая магнитофонные записи на русском.

Спустя всего три недели тяжелейшей долбежки в Монтерее и стремительно растущих познаний русского в NASA, возвращаюсь в Хьюстон вместе с несколькими преподавателями из DLI. Они включили меня вместе с рядом других астронавтов и специалистов Центра управления полетами в импровизированную программу «глубокого погружения». Классы находятся за Космическим центром имени Джонсона. Окружающая атмосфера удручает, особенно по сравнению с пейзажами калифорнийского побережья.

Нам поручено просто забыть о том, что происходит в Управлении астронавтов в парах миль от дома, отключиться от электронной почты, прекратить встречи с сотрудниками и подготовку к полетам, и сосредоточиться на интенсивном обучении языку. Занятия с инструкторами, беседы по-русски с нашими сверстниками, компьютерные тренировки и письменные упражнения – благие намерения, но тот факт, что наша обычная жизнь проходит мимо настолько близко от нас, делает погружение менее эффективным. По крайней мере, у меня это начало вызывать энтузиазм по поводу переезда в Звездный городок в России.

Оказаться вдалеке от центра активности астронавтов, особенно в первые дни российско-американского партнерства, на многие месяцы оторваться от суеты проводимых экспедиций шаттлов, дружеских отношений, объявлений о назначении в экипаж, полетов на Т-38, подготовки к миссиям и остального движения, которое невозможно отделить от статуса астронавта… Я отправляюсь в изгнание, на «обратную сторону» космической программы, которая, насколько знаю, так же холодна и несчастна, как Сибирь Федора Достоевского.

Центр подготовки космонавтов (ЦПК) имени Гагарина в российском Звездном городке – гаснущая звезда бывшего Советского Союза, с путаницей невзрачных быстро стареющих зданий, расположенных в красивом березовом лесу в 25 милях к северо-востоку от Москвы. ЦПК назван в честь Юрия Алексеевича Гагарина, первого человека, совершившего полет в космос, а также полный виток вокруг планеты. В апреле 1961 года Гагарин облетел Землю на своем космическом корабле «Восток», и безопасно катапультировался из кабины непосредственно перед посадкой[133].

Первый этап космической гонки русские выиграли: американский астронавт Алан Шепард[134] поднялся на корабле «Меркурий» по суборбитальной траектории лишь в следующем месяце. Русские также сделали нас, первыми отправив женщину в космос: всего два года спустя примеру Гагарина последовала Валентина Терешкова на «Востоке-6». К сожалению, нам потребовалось 20 лет, чтобы догнать их: NASA не пускало женщин в космос до тех пор, пока Салли Райд не поднялась на шаттле в 1983 году.[135]

В восторге от того, что буду тренироваться в местах, где зародилась реальная космонавтика, вместе с Гейл собираю вещи. Мы летим в Москву на обещанный двухлетний срок, который должен кончиться 4-месячным полетом на борту станции «Мир», и переезжаем в трехэтажный жилой дом советской эпохи, называемый «Профилакторий» («профи» для краткости), который, как мы нервно шутим, «считается безопасным местом для жизни». Изначально его построили в начале 1970-х для размещения американских членов экипажа экспериментального полета «Аполлон» – «Союз» (ЭПАС), завершившегося в 1975 году стыковкой кораблей «Союз» и «Аполлон».

Хотя у нас нет и никогда не было прямых доказательств того, что наши беседы кто-то прослушивает, само происхождение этого места, восходящее к годам Холодной войны, и характер нового этапа российско-американского сотрудничества в космосе, называемый «Фазой 1», прощупывающий почву для совместного создания МКС («Фаза 2»), заставляет нас верить, что все вокруг пронизано подслушивающими и подсматривающими электронными «жучками».

В нашем распоряжении 2-комнатная квартира на первом этаже, в которой есть спальня и гостиная, а также доступ к общей кухне в коридоре. Телевизор транслирует несколько западных телепрограмм с русским дубляжем. Иногда прихожу домой, чтобы вместе с Гейл посмотреть телевизор: громкость вывернута на полную в попытках расслышать английский на заднем плане. Я не уверен, что ей нравится «Досье детектива Рокфорда»[136], но слышать что-то на родном языке приятно нам обоим.

Гейл устраивается медсестрой на неполный рабочий день в расположенную в Москве американскую клинику для экспатов, а в остальное время занята изучением русского языка и еженедельным шопингом в московском «Седьмом континенте» – супермаркете западного стиля, с доступом к приличным свежим и замороженным продуктам (большая часть которых импортируется из Западной Европы). На выходные она организует поездки подальше от ЦПК. Вокруг мало кто говорит по-английски, и хотя исторически правительства наших стран часто были в контрах, русские люди невероятно гостеприимны.

Звездный Городок расположен на бывшей закрытой базе советских ВВС[137] и не обозначен ни на одной из свежих карт региона[138], несмотря на то, что иностранным космическим державам о нем все известно. Зона подготовки с немного мрачно выглядящими зданиями отделена от жилой зоны забором из колючей проволоки со множеством дыр и якобы вооруженной охраной. Однако теплый добрый характер хозяев заставляет нас чувствовать себя как дома. Вокруг благоприятная семейная обстановка: у небольшого озера перед «Профилакторием» играют дети, а в лесу молодые семьи ищут землянику.

Вид генерала Юрия Глазкова, знаменитого, но в то же время приветливого космонавта и дважды Героя Советского Союза[139], выгуливающего в парке свою крошечную собачку, снимает любое напряжение или опасения, которые могли бы возникнуть у нас в такой обстановке. Более того, опыт проживания в пострадавших от войны регионах помогает мне справиться с любой ситуацией, поэтому я согласился и приступил к работе.

В развитии нашей совместной российско-американской программы полетов существует невысказанная напряженность. Даже я чувствую это, когда ведутся деликатные переговоры о том, как делиться информацией о таких фундаментальных вещах, как учебные пособия (здесь их называют «конспектами»), о фактическом содержании подготовки, финансировании программ и других вопросах, которые пронизаны политикой. Русские аналитичны и медлительны в принятии решений, задают много вопросов и тщательно контролируют свой бюджет и намерения. Они редко дают понять, о чем думают, пока стратегически не будут готовы к разговору с нами.

Единственный американец, с которым я много общаюсь, – это еще один «кабан» из моего набора – группы № 14 – по имени Джерри Линенджер[140]. Я буду его дублером в четвертой длительной американской миссии на «Мир», а затем стану основным членом экипажа в пятой. Одновременно там находятся два других астронавта, Джон Блаха[141] и Шеннон Люсид[142], но они живут и тренируются в другой части Звездного, готовясь к полетам, которые должны состояться в самое ближайшее время.

Джерри, также выпускник мединститута, только что завершил свою первую миссию на шаттле STS-64, за пару месяцев до моего полета. В России он живет один, без своей жены Кэтрин, и мы почти каждый день проводим тренировки вместе. Будучи заочным холостяком, он часто ужинает с нами, и, к счастью, всегда помогает Гейл убрать со стола и помыть посуду.

Помимо изучения техники (системы жизнеобеспечения корабля «Союз» и все такое), формально частью нашей подготовки является физкультура. Наш русский тренер Анатолий (для краткости просто Толя) полон решимости продемонстрировать свои качества наставника, значительно улучшив наш текущий уровень физподготовки. Три раза в неделю мы проводим тренировки по плаванию, кроссы на беговой дорожке и силовые тренировки в хорошо оборудованном тренажерном зале.[143] Мы с Джерри занимаемся подтягиваниями, приседаниями, жимом лежа, ныряем в бассейн с трехметровой вышки. Одним из основных пунктов программы является теннис, и иногда легкие состязания между Джерри и мной накаляются до такой степени, что мы орем друг на друга. Это помогает нам не сойти с ума.

«НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!» – выдаю я с ударом справа.

«Подожди пока я тебя сделаю!» – его мяч проносится над моей головой.

Когда мы выходим бегать, Толя помечает нашу первую стометровку, что называется, «от забора и до обеда»: забег должен кончиться там, где стоит тренер. Я немного удивлен, когда он обозначает финишную черту, прочерчивая ногой на гаревой дорожке отметку, которую я грубо оцениваю на все 120 метров. Через несколько недель дистанция сокращается примерно до 100 метров. Наконец, начинаю понимать, что он делает, когда 10 недель спустя он рисует новую финишную черту в 80 метрах от старта. Благодаря особой толиной технике измерений, преодолеваю стометровку с самым лучшим результатом из всех, которые у меня были, вероятно, близко к олимпийскому рекорду. Уверен: Анатолий получает от начальства хорошие бонусы за потрясающий прогресс, достигнутый нами под его руководством.

Гораздо более сложная задача – овладеть языком. Мы с Джерри каждый день проводим несколько часы с «лучшим русским сержантом-инструктором», добросердечной Зинаидой Николаевной. Пожилая женщина, внешне – классическая babushka с доброй душой и мягкой улыбкой, даже за нашим ежеутренним чаем с печеньем в комнате отдыха космонавтов она не позволяет нам произносить ни звука по-английски. К счастью, она знает французский, и если все-таки возникнет неуверенность, в крайнем случае я могу как-то коммуницировать с ней, но, как правило, мы прилагаем целенаправленные усилия для достижения полного взаимопонимания по-русски, самостоятельного контекстного перевода и постоянного расширения нашего словарного запаса. Она скрупулезно относится к произношению и остро чувствует все ошибки в речи. Для нее сейчас (а для нас – потом, на орбите) особенно важно социальное взаимодействие, включая понимание русской культуры и кухни. Но еще важнее изучение технической терминологии.

Все наши инструкции и письменные материалы, в том числе по системе управления кораблем «Союз», написаны по-русски. Для того, чтобы работать на тренажере, нам также необходимо изучить системы космической станции «Мир» – средства жизнеобеспечения, электроснабжения, связи, наведения и управления, бортовые компьютеры и т. д. Другого выхода нет. Я должен практически свободно говорить и читать по-русски, потому что два других члена экипажа, которые будут со мной на борту «Мира», будут говорить преимущественно по-русски, возможно, лишь с небольшим намеком на пиджин-инглиш[144].

Ракета-носитель «Союз» очень отличается от нашего шаттла, хотя российские и американские космические программы развивались одновременно, поэтому нам необходимо изучить новые процедуры запуска, стыковки и посадки, а также новые протоколы выхода в открытый космос и даже другие скафандры с повышенным давлением наддува[145].

Во времена, предшествующие повсеместному распространению скайпа и широкополосного доступа в Интернет через вай-фай, у нас было не так много возможностей общаться с друзьями и родственниками. В результате, чувство изоляции и отстраненности становилось реальным и крепло по мере того, как мы все дольше оставались оторванными от головного офиса NASA. Неудачная попытка выяснить, когда мы вернемся в Хьюстон для обещанного отпуска, особенно расстраивает Джерри. По выходным мы с Гейл совершаем путешествия на поезде в Москву, Санкт-Петербург, Киев и другие близлежащие города, и у меня возникает возможность улучшить свои навыки устного общения.

Я знакомлюсь с одним из наших инструкторов, офицером российских ВВС Сашей, который учит нас премудростям эксплуатации системы связи космического корабля «Союз». Как и его коллеги, он преподает свою дисциплину очень четко, по регламенту, широко используя плакаты со схемами, в которые выразительно тычет указкой, чтобы убедиться, что мы все понимаем. После нашего знакомства он всего за 1000 долларов продает мне свой русский мотоцикл с коляской «Урал», от которого хотел избавиться. Это, наверное, удача для него и невероятная покупка для меня. Я катаюсь на мотоцикле, изучая сельские окрестности, и представляя, каким хитом он будет, если удастся привезти его домой в Хьюстон: хотя ему всего несколько лет, это копия немецкого BMW времен Второй мировой, прямо из «Героев Хогана»[146].

Через 4 месяца обучения приходит время получить гипсовый слепок задней стороны моего тела. Это давняя традиция: из-за устройства спускаемого аппарата «Союза» так делается для каждого космонавта, возвращающегося в корабле. Хотя я планирую стартовать и вернуться на шаттле, мне, возможно, потребуется использовать русский спускаемый аппарат в чрезвычайной ситуации, а кресло должно быть четко подогнано к моему телу, чтобы поглощать воздействие «управляемой аварийной посадки» при приземлении в застывшую степную грязь в Казахстане.

Российские инженеры прилагают большие усилия, чтобы создать индивидуальное сиденье для каждого космонавта, изготавливая его с учетом точных характеристик конкретного человеческого тела, от головы до таза и бедер. Для этого требуется сделать детальный гипсовый слепок тела космонавта. И вот я облачен в обтягивающий тело комплект нижнего белья (кальсоны и рубашку), тонкий как бумага. Его размер слишком мал, и мои ощущения лучше всего можно описать словосочетанием «атомный клин»[147].

Проходя по коридору в лабораторию без сопровождения и очень неловко пытаясь сохранить благопристойность, стоически опустив ладони спереди и сзади, вижу по сторонам десятки белых гипсовых слепков задних частей космонавтов в натуральную величину. Неужели это необходимая веха на пути к величию? Скоро узнаю.

Несколько минут спустя лежу в огромном стальном чане, а десяток инженеров мужского и женского пола в белых лабораторных халатах льют галлонами гипс, стремясь полностью заштукатурить нижнюю часть моего тела. Гипс холодный, влажный и липкий, а незнакомцы похлопывают и уминают его повсюду, быстро бормоча что-то неразборчивое (мои уши в основном закрывает шапочка, а читать по губам русскую речь я не умею). Когда процесс, наконец, завершен, чувствую, что они должны мне ужин, цветы и кое-то еще.

Две недели спустя, после того, как гипсовый слепок моей задницы объявился и был проанализирован, кресло изготовлено в точном соответствии с моими «спецификациями». Меня вызывают на примерку и пристегивают к нему. Я облачен в русский скафандр «Сокол»[148], и не слышу всего, что говорится во время оживленной дискуссии, но вижу, как инженеры хмурятся и качают головами. Пару недель спустя подозрения подтверждаются: плохие новости – инженеры определили, что мое телосложение (рост 6 футов и 3 дюйма) слишком велико для кресла[149], которое будет установлено внутри спускаемого аппарата «Союза».

Решение безапелляционное. Моя долгосрочная миссия на «Мир» провалена, и все усилия по физической, технической и языковой подготовке напрасны. Гейл не очень разочарована этой новостью – она готова вернуться в Штаты, к своей работе в техасской детской больнице и к американской жизни. Мы вместе прошли через это задание, которое оказалось нелегким.

Но в итоге есть и пара плюсов. На зависть соседям у меня будет самый крутой мотоцикл. А еще лучше, у меня есть новое прозвище. Да уж! Больше никакого «Дуги», отныне я – «Слишком высокий Паразински» или, для краткости, просто «Слишком высокий».

Глава 12

Юный Скайуокер

«Испытай полет единожды, и твои глаза навечно будут устремлены в небо. Однажды там побывав, на всю жизнь ты обречен тосковать о нем»

– Леонардо да Винчи.

Отделение интенсивной терапии для новорожденных, Техасская детская больница, 1997 год

Несмотря на то, что я вернулся со штемпелем «в карьере космонавта отказать», все же сохранилась надежда посетить космическую станцию «Мир». Однако для этого – с учетом моего слишком высокого роста – понадобится место на шаттле. Поэтому, возвращаясь к работе в NASA, я надеюсь на еще один полет.

Тем временем мы готовимся к еще одной миссии – родительству. Гейл беременна нашим первым ребенком, сыном, и я слежу за процессом развития одновременно с гордостью и эйфорией отца-новичка, и восторгом врача, увлеченного чудом биологии и физиологии, разворачивающимся в моем собственном доме.

Когда-то, будучи студентом-медиком, я серьезно задумывался о специализации в области акушерства и гинекологии: по крайней мере, 20 раз принимал роды в Медицинском центре долины Санта-Клара (Santa Clara Valley Medical Center) вместе с потрясающей женщиной, гинекологом-ординатором, источающей страсть к работе. Мне нравилось быть частью чуда рождения, хотя дети, кажется, нарочно рождались в основном посреди ночи.

Невероятное крещендо командной работы завершается множеством событий, совершающихся впервые – первое дыхание новорожденного, его первый крик и первые нежные объятия измученной родами мамы. Никогда не забуду одну мамашу, которая уже родила 9-х, и лишь недавно обнаружила, что снова беременна и очень быстро включилась в процесс. В итоге с моей помощью она произвела на свет 10 ребенка прямо в коридоре. К счастью, все окончилось хорошо.

Любая беременность, в которой участвует такая пара, как мы – врач и дипломированная медсестра – разумеется, скрупулезно анализируется и отслеживается двумя людьми, которые слишком много знают, чтобы позволить природным процессам идти своим чередом. Но все месяцы беременности у Гейл проходят отлично. УЗИ и другие тесты благоприятны, и мы думаем об именах, готовим детскую и надеемся стать родителями.

Однако со временем возникает потенциальная проблема. Ближе к дате родов выясняется, что наш ребенок находится в материнской утробе головкой вверх, когда ему положено быть головкой вниз. Тазовое предлежание при родах – реальная проблема, поскольку кроме других возможных осложнений, вокруг шеи ребенка может намотаться пуповина. Гейл записывается в больницу на процедуру, чтобы изменить положение плода, но плоду наплевать на все старания и процедуры. Возможно, такое сопротивление намекает на его сильную личность.

Наконец, акушер назначает Гейл кесарево сечение, и вечером перед родами она с жадностью поглощает эпический омлет на завтрак у Denny’s[150]. На следующее утро я нахожусь в родовой палате и, задержав дыхание, заглядываю за ширму к анестезиологу. Смотрю в тот момент, когда они вскрывают матку, и вдруг – там ребенок, энергично шевелится и напоминает инопланетянина! Я хочу перелезть через ширму, схватить и крепко обнять его. Но разум доктора тормозит этот импульс, и я жду. К счастью, после того как новорожденного обтирают, он избавляется от своей инопланетной внешности, и мы с Гейл радостно приветствуем нашего первенца, Люка Эндрю Паразински, появившегося на свет 8 января 1997 года.

Люк родился в один день с Элвисом Пресли, поэтому я говорю всем, что это второе пришествие короля. Но, честно говоря, он получил свое имя от Люка Скайуокера[151]. Я хотел, чтобы его инициалы сочетались с фамилией Паразински, для этого имя должно быть коротким и запоминающимся. Лучше уж суровый воин джедай, чем кукукнутый рок-н-ролльщик.

При весе 8 фунтов 11 унций (3 килограмма 940 граммов), Люк напоминает извивающегося миниатюрного лысого борца сумо с чудесными пронзительными глазами. У меня прекрасный сын! От волнения мое сердце вырывается из груди, и я одержим огромной, неподдельной любовью. Люк – самой замечательное, что я когда-либо видел в жизни, не могу поверить, что мы наконец повстречались с ним.

Однако мой восторг недолог: кожа Люка не розовеет, как должна, и после обследования наши педиатры определяют, что на самом деле он появился на свет на две недели раньше срока, дают ему кислород и отправляют в детскую палату.

Две недели – это не слишком рано, и, на мой взгляд, Люк выглядит достаточно крупным и крепким на фоне остальных младенцев в окружающих инкубаторах для выхаживания новорожденных. Несмотря на то, что цвет его покровов улучшается из-за дополнительной подачи кислорода и Люк изо всех сил пытается дышать самостоятельно, он делает это с огромным трудом. Примерно через 10 часов становится ясно, что Люку нужно провести еще несколько дней в инкубаторе, и его досрочное появление на свет привело к развитию болезни гиалиновых мембран, также называемой «младенческим респираторным дистресс-синдромом».

Иногда эта болезнь возникает из-за того, что в легких недоношенных детей не хватает сурфактанта – специального вещества, которое помогает держать альвеолы раскрытыми и нормально функционирующими[152]. Когда этого поверхностно-активного вещества не хватает, легкие Люка не могут переносить в кровь достаточное количество кислорода и удалять углекислый газ. Со временем эта болезнь у большинства детей проходит, но, будучи взволнованным, а теперь еще и весьма обеспокоенным молодым отцом (Гейл еще не отошла после операции), я пребываю почти в таком же бедственном положении, как и Люк. Остаюсь рядом с ним и прижимаю его к себе всякий раз, как могу, но каждый раз, когда смотрю на его расширяющиеся ноздри и фиолетовые губы, чувствую, что и сам не могу дышать. Ему нужно будет доставить сурфактант в легкие через дыхательную трубку и провести несколько дней в отделении интенсивной терапии новорожденных в Хьюстоне.

Как только состояние Гейл позволяет, мы садимся на телефоны и обзваниваем всех коллег-медиков. Гейл организует перевод Люка в отделение реанимации новорожденных в техасской детской больнице в центре Хьюстона, где сама работает.

Люку предстоит провести 40 минут в машине скорой помощи в сопровождении высококвалифицированной транспортной группы детской интенсивной терапии, известной как «Команда кенгуру» (Kangaroo Crew). Гейл нужно еще пару дней до полного выздоровления, поэтому я остаюсь один. Расстроенный и очень взволнованный, как маньяк еду в центр Хьюстона и даже на целых 15 минут опережаю машину скорой. Поскольку план по переезду Люка приближается, звоню нашим родителям, которые планируют немедленно вылететь в Хьюстон, чтобы помочь нам физически и морально.

Как только Люк прибывает и проходит обследование в отделении интенсивной терапии, начинается трехдневное бдение: мое состояние меняется от уверенности в том, что здоровью сыны будет оказана наилучшая помощь, до полного ужаса. Помимо беспокойства о том, выживет ли он вообще, задумываюсь о его будущем. Если ему действительно станет лучше, окажет ли болезнь влияние на его жизнь в долгосрочной перспективе? Не будут ли ослаблены легкие и повреждено сердце?

Чувствую отчаяние, шепчу молитвы, иногда начинаю реветь. Но не могу сделать ничего, что может повлиять на результаты лечения. Транс (попадание в состояние гиперфокуса или потока) проблему не решит. Мои методы визуализации здесь не сработают. Вместо этого приходится ждать, наблюдать и доверять специалистам.

Присутствую в больнице каждый раз, когда приходит команда отделения интенсивной терапии для новорожденных. Они обращаются ко мне и как отцу, и как к врачу, просматривают медицинскую карту и делятся планами. Заставляю их давать ответы: «Я не вижу следующего уровня лечения. Почему у него жар? – вопрошаю я. – Каков реальный прогноз? Что будем делать, если ситуация выйдет из-под контроля?»

Знаю, что ни простых решений, ни волшебной палочки нет – для развития легких Люка нужно время. Иногда, когда я не в силах больше держать глаза открытыми, захожу в маленькую приемную, которую больница любезно превратила в мою комнату отдыха (поскольку Гейл здесь работает), и пытаюсь вздремнуть. Не хочется спать вдали от сына и дольше, чем это жизненно необходимо. Приношу небольшой проигрыватель компакт-дисков и динамики, чтобы сыграть Моцарта Люку, находящемуся в боксе интенсивной терапии. Интересно, слышит ли он музыку поверх ритмичной работы респиратора и писка мониторов? Не знаю, повлияет ли на IQ и когнитивное развитие ребенка «Эффект Моцарта»[153], в котором классику проигрывают плоду в материнской утробе или новорожденному, но хочу увеличить шансы Люка любым доступным способом.

Его крошечные голубые глазенки, полные жизни, очаровывают. «Какое же ты чудо! – думаю я, когда смотрю на него с глубочайшей любовью. – Каким образом ты возник из двух крошечных клеток?» Это красивое и очень сложное человеческое существо родилось беззащитным и полностью зависимым от меня и Гейл, а также от команды педиатров, медсестер и техников, поддерживающих его дыхание. Так много надежд я с ним связываю! Не желаю, чтобы он когда-либо нуждался в чем-либо, страдал от боли или жестоких разочарований, хотя какая-то часть меня знает, что это нереально. Я хочу, чтобы он жил полной жизнью, и надеюсь взять его с собой в путешествия по миру, как делали со мной мои родители. В те первые дни страх перед его жизнью и будущим мучителен, так как я не могу контролировать процесс.

После проведенной в больнице недели – самых долгих 7 дней в моей жизни – легкие Люка достаточно созрели, чтобы мы забрали сына домой. Он быстро растет и становится моим лучшим другом и приятелем. Никогда не забуду его в спортзале астронавтов, когда ему было всего несколько месяцев. Даже в очень раннем возрасте он любит играть с баскетбольным мячом, и этим так очаровывает всех входящих. Помню, как однажды в субботу тренирующийся в зале астронавт Джим Павелчик[154] сказал: «Люк улыбается всем своим телом!»

Моя цель как отца – постараться разделить с Люком как можно больше замечательных впечатлений и попытаться вручить ему весь набор ключей, которые помогут выбрать любой жизненный путь.

Год выдается напряженным: он начался с радости, которая быстро перешла в отчаяние, но зная, что Люку хорошо, и гордясь этим, вновь погружаюсь в пучину безудержного оптимизма. В NASA меня назначили на следующую миссию, и она будет грандиозной: я стану частью экипажа STS-86, запуск которого для стыковки с «Миром» запланирован на сентябрь. Мой русский язык все-таки пригодится.

И не только: у меня есть мой крохотный коренастый звездопроходец-Скайуокер, приветствующий меня каждый раз, когда я вхожу в дверь. Но я тоже собираюсь быть звездопроходцем! Начинаю специальную подготовку к полету для своего первого выхода в открытый космос, который в NASA называют «внекорабельной деятельностью» (ВКД). Я очень взволнован, так как в подробностях изучаю ВКД с первых дней своей работы в Управлении астронавтов. Полет на шаттле – это одно, но пик человеческих переживаний – это возможность покинуть корабль и выйти наружу в собственном маленьком космическом аппарате EMU (Extravehicular Mobility Unit), который известен большинству просто как скафандр.

По мере развития программы МКС прогулки в космосе станут важной частью большинства миссий. Роботы не могут выполнять всю необходимую работу по установке, активации и ремонту модулей. Адаптивность человека и его умение творчески решать проблемы будут ключевыми моментами для сложных полетов типа обновления космического телескопа Хаббл или постройки МКС. Теперь астронавтам-звездопроходцам придется выполнять все более сложные задачи по сборке и обслуживанию станции, и я надеюсь помочь в разработке некоторых инструментов, процедур и планов действий на случай непредвиденных обстоятельств при будущей внекорабельной деятельности.

Как врач, я восхищаюсь скафандрами для ВКД, которые должны поддерживать жизнедеятельность космических путешественников и обеспечивать их работу в среде, абсолютно враждебной для человеческого тела и безо всяких скидок на ошибки. В замороженном бескислородном космическом вакууме одна из самых больших опасностей – утечка кислорода из скафандра. Микрометеороидные частицы размером с песчинку могут пробить скафандр и вызвать почти мгновенную смерть[155], а тело взорвется внутри. Чтобы защитить человека, наружные слои скафандра включают майларовую изоляцию, силовую оболочку, огнестойкий слой и кевлар, который на земле используемый для изготовления пуленепробиваемых жилетов.

Другая серьезная опасность – это декомпрессионная (кессонная) болезнь, которая очень хорошо знакома мне по опыту подводного плавания. Если давление внутри скафандра не изменяется должным образом, выход в космический вакуум может привести к расширению пузырьков азота в кровеносных сосудах астронавта, вызывая сильную боль, спазмы и даже паралич или смерть[156]. Более высокое давление в скафандре снижает риск возникновения декомпрессионной болезни, но повышает жесткость сгибов и уменьшает ловкость астронавта. Как аквалангисты, ныряющие на большую глубину и выполняющие остановки для предотвращения декомпрессионной болезни, прежде чем выходить в космос, астронавты должны очистить кровь от азота, вдыхая 100-процентный кислород.

Запас кислорода для ВКД, а также агрегаты, обеспечивающие функционирование скафандра, размещены за спиной в «Основной системе жизнеобеспечения» PLSS (Primary Life Support System), напоминающей большой рюкзак.

Еще одна проблема – контроль температуры человеческого тела. Предмет в околоземном космосе, помещенный в тень, может остыть до –157 °C, а выставленный на солнце, нагреется до +121 °C. Чтобы противостоять этим крайностям, PLSS прокачивает воду через сотни футов гибких трубочек, вплетенных в облегающее нижнее (нательное) белье астронавта.

Другая серьезная опасность – внезапный отрыв астронавта от страховки и улет в космос. На этот случай выходные скафандры имеют две линии страховки: первая – трос, связывающий человека с шаттлом, вторая – миниатюрный реактивный ранец, называемый «Упрощенное устройство для спасения при ВКД» SAFER (Simplified Aid for EVA Rescue) и обладающий средствами, позволяющими вернуть оторвавшегося астронавта на шаттл.

Все это оборудование невероятно сложное и громоздкое. Чтобы его надеть астронавту требуется помощь, а для правильной работы – большая практика. Вот где помогает гидробассейн. Инструкторы ВКД тренируют членов экипажа работе в условиях «подводной микрогравитации», имитирующей космическую невесомость путем создания нейтральной плавучести. Я начинаю готовиться к выходу в открытый космос в Хьюстоне в огромном бассейне, который называется «корпусом для отработки операций в невесомости» (Weightless Environment Training Facility).

Полноразмерный макет отсека полезной нагрузки челнока, в котором могут практиковаться космические путешественники, находится на дне бассейна длиной 75 футов, шириной 50 футов и глубину 25 футов (23 на 15 на 7,6 метров), заполненного водой.

Я полечу в экипаже под командой Джима Уэзерби[157], он же «WXB» (произносится «уэкс-би»), опытного летчика-испытателя военно-морского флота и опытного командира шаттла, который выполнил первое сближение с «Миром» в полете STS-63. На этот раз WXB и его команда будут стыковаться со станцией, а я выйду в космосе с легендарным российским космонавтом Владимиром Титовым[158].

Владимир Георгиевич («Володя») Титов – прославленный командир корабля «Союз», а также первый человек, который провел 365 дней подряд вне Земли. А еще он известен тем, то пережил несколько опасных для жизни моментов, в том числе близкую к катастрофе ситуацию при запуске, когда в нижней части ракеты-носителя его «Союза Т-10» всего за минуту до запуска начался крупный пожар, а автоматическая система аварийного спасения (САС) не сработала из-за сгоревших проводов. Два оператора из пусковой команды вручную по радио передали команду на включение САС, которая увела спускаемый аппарат от взрывающейся ракеты. Титов и его товарищ по экипажу пережили 17-кратную перегрузку при работе системы аварийного спасения и безопасно приземлились в нескольких милях от старта[159].

В правом кресле на взлетной палубе будет Майк «Блумер» Блумфилд[160], добродушный пилот ВВС и игрок Футбольной академии. Харизматичный француз Жан-Лу Кретьен[161], бригадный генерал и летчик-испытатель, который ранее дважды участвовал в советской космической программе, назначен таким же, как и я специалистом по полету. Для новоиспеченного папы и впервые выходящего в космос астронавта у меня будет много работы, соответствующей предстоящим задачам. Не говоря уже о том, что я смогу освежить свой русский. «Поехали!».[162]

Со времени самого первого «бип-бип» «Спутника-1», напугавшего Штаты в 1957 году, Россия и Америка включились в технологическую и идеологическую гонку в космосе. Несмотря на то, что мы выиграли этап высадки людей на Луну, одна из областей, где русские доминировали, началась с разработки и успешной эксплуатации первой космической станции «Салют-1»[163] в 1971 году. Пока США «трогали воду», отправляя три экипажа на свою космическую станцию «Скайлэб»[164] в середине 1970-х годов, Советы продолжали вкладывать ресурсы и внимание в разработку и последовательное усовершенствование станций «Салют» и в конечном итоге построили «Мир».

«Мир» – первая постоянно обитаемая длительно действующая исследовательская станция. Она оставалась на орбите с 1986 года до того, как сгорела в атмосфере над южной частью Тихого океана в 2001 году. На борту этой лаборатории, исследующей широкий спектр процессов в микрогравитации – от биологии растений и физиологии человека до материаловедения, астрофизики и метеорологии, экипажи проводили эксперименты и испытания новейших систем жизнеобеспечения, поддерживающих жизнь космонавтов.

Одной из основных целей предстоящей миссии будет возвращение на шаттле астронавта NASA Майка Фоула после 145 дней пребывания на «Мире». Как ни странно, если бы я был на какой-то дюйм короче, то мог бы остаться там после Майка. Но я очень рад намеченному свиданию с «Миром», чтобы вернуть Фоула на американскую землю – то есть на «Атлантис».

Сложность, с которой мы столкнемся, связана с разгерметизацией модуля «Спектр», возникшей во время неудачного испытания нового метода сближения и стыковки с помощью корабля снабжения «Прогресс», потерявшего управление[165]. Фоул и его экипаж спасли положение, предотвратив потерю всей станции, поэтому я уверен, что он будет рад вернуться домой после такой изнурительной миссии.

Другое странное совпадение заключается в замене второго американского космонавта в предстоящем полете. Это моя коллега по группе «кабанов» Венди Лоуренс[166]. Она имеет степень магистра Массачусетского технологического института и опыт полетов на вертолетах ВМФ. В последнее время Венди работала директором по операциям в российском Звездном городке, пока не стала кандидатом на следующий длительный полет.

Из-за миниатюрного роста Венди оказалась на противоположном от меня конце антропометрического спектра. По воле судьбы, после столкновения «Прогресса» со станцией потребуется ряд выходов в космос для выполнения ремонта «Мира». Венди – невероятно способный астронавт во всех отношениях, но, к сожалению, российский скафандр «Орлан» чудовищно велик ей; она столь миниатюрна, что может даже вытащить руку из герметичного рукава «Орлана», засунуть внутрь кирасы и почесать нос! За несколько недель до того, как полететь в составе STS-86 на «Мире» в качестве замены Майка Фоула, ее вычеркнули из списка на длительную экспедицию. Можно даже угадать ее прозвище – «Слишком короткая». Она и я шутливо называем себя «Русские отказники» (The Russian Rejects).

Следующим в очереди находится сбитый с толку врач-астронавт по имени Дейв Вулф[167], у которого создалось ошибочное мнение, что его много месяцев не допустят к полетам. Он с энтузиазмом присоединяется к ускоренному циклу подготовки с тренировкой определенных навыков, необходимых, чтобы присоединиться к нашему экипажу. Нам приходится прифотошопить его к официальному портрету экипажа, а на небольшой вкладке, прикрепленной к нижней части эмблемы миссии просто написано Вулф. По какой-то странной причине он не слишком заботится о своем новом прозвище… «Слишком средний»

Глава 13

Макгайверинг «мира»

«Должно быть, настало время расширить круг возможностей»

– Ричард Дин Андерсон в роли секретного агента Мак-Гайвера

Космическая станция «Мир», 1997 год

Поскольку наш экипаж [в котором есть «Слишком короткая» Венди Лоуренс, «Слишком высокий» Скотт Паразински и «Слишком средний» Дэвид Вулф] готовится к предстоящей миссии, я удивляюсь тому, как бывшие соперники – американцы и русские – работают рука об руку в общей космической программе, справляясь с рядом существенных кризисных явлений, возникших на «Мире». Даже до столкновения с «Прогрессом» случались серьезные промахи, которые могли стать фатальными для Джерри Линенджера и его товарищей по экипажу. Когда Саша Лазуткин[168] в модуле «Квант» запустил генератор кислорода, из-за примесей, находящихся в шашке, на борту возник пожар. Устрашающая струя пламени преградила путь трем членам экипажа к кораблю «Союз», служащему спасательной шлюпкой, а внутренности герметично закрытой станции заполнились удушливым дымом, слепящим глаза. К счастью, факел не прожег тонкий алюминиевый корпус модуля. Все 6 членов экипажа выжили благодаря ограниченному запасу аварийных кислородных масок, тщательной подготовке и здоровенной доле везения[169].

Без преувеличения можно сказать, что после этого удача отвернулась от «Мира», на котором случались непрерывные отключения электроэнергии, а в системе жизнеобеспечения разнообразные гремлины кишели. Мы возьмем с собой сменную систему очистки атмосферы от углекислого газа «Воздух», не говоря уже о запасном компьютере системы управления положением станции в пространстве.

Незадолго до нашего старта наметилась проблема, способная в принципе помешать стыковке: три воскресенья подряд во время проверок с поддержанием ориентации «Мира» возникали значительные сбои. Меня осенило: мы попытаемся приблизиться и пришвартоваться к станции с истекшей гарантией! Честно говоря, «Мир» уже пережил проектный срок работы, и его реанимация после нескольких случаев практической потери вывела космический макгайверинг[170] на совершенно новый уровень. У русских нет корабля типа «Спейс Шаттл» для доставки на «Мир» ремкомплектов, поэтому космонавтам приходится разбирать на запчасти старое или неисправное оборудование, используя детали и проводку для ремонта[171].

Во время маневров подхода и стыковки я должен буду играть роль навигатора, плавая справа от Джима и наблюдая наше место назначения через верхние иллюминаторы. Блумер, наш пилот, будет вырабатывать программные сигналы управления полетом шаттла с переднего пульта кабины. Моя работа состоит в том, чтобы собирать вместе показания различных имеющихся у нас датчиков для определения дальности и относительного движения, а также мониторить точность совпадения осей стыковочных систем «Мира» и шаттла, и во время подлета передавать эту информацию командиру.

Находясь на большом удалении от станции, мы будем использовать радиолокационную систему и лазеры, но когда до стыковки останется 100 футов, нам придется в значительной степени полагаться на видеокамеры, смотрящие через люк стыковочной системы в направлении специальной мишени и позволяющие мне определить, насколько совмещены стыковочные оси шаттла и станции.

Из-за проблем с компьютером и управлением ориентацией, с которыми сталкиваются русские, мы даже учимся сближаться с вращающейся космической станцией, стыковочный узел которой может находиться не в том направлении, которое нам указали. Мы тренируемся в купольном имитаторе виртуальной реальности с удивительно реалистичным рендерингом «Мира», вращающегося вокруг Земли, которая при этом сама поворачивается под нами при динамически меняющемся освещении, которые будет ожидаться в день стыковки. Посовещавшись с русскими инженерами наши специалисты управления полетами решают, что мы все еще можем безопасно состыковаться с «Миром», используя план действий в чрезвычайных ситуациях и дополнительную подготовку. При необходимости мы вручную переориентируем челнок и разберемся с ошибками в угловой скорости «Мира». «Их системы настолько хороши, что – я предвижу – нам не нужно будет стыковаться вручную» (или переориентировать шаттл в соответствии с ориентацией станции «Мир»), уверяет нас Джим перед полетом.

Мы стартуем на борту шаттла «Атлантис» из Космического центра имени Кеннеди во Флориде в 10:34 вечера 25 сентября 1997 года. Это мой второй полет, и я уже не столь напряжен, но еще более взволнован. Больше всего на свете я с нетерпением жду выхода в открытый космос, который также станет первым примером совместной российско-американской внекорабельной деятельности с борта шаттла.

Вечер старта – особенный, он сопровождается световым шоу: молнии отбивают энергичную чечетку о берег. Все, кого я знаю и люблю, находятся примерно в 5 милях отсюда, глядят на меня, на шаттл, залитый ярким ксеноновым светом, но, очевидно, меня не видят. Как специалист по полету № 2 и бортинженер шаттла, я поднимаюсь на борт корабля последним. Нахожусь на 195-футовом уровне пусковой башни, в то время как наземная команда пристегивает членов экипажа к креслам. Мой прекрасный малыш – там, вместе с моими близкими и друзьями. Что они думают в этот момент? Хотелось бы, чтобы они видели мое сияющее лицо прямо сейчас, чтобы оно их успокаивало.

Запуск проходит успешно и без происшествий, и всего за 8,5 минут шаттл стартовой массой 4,5 миллиона фунтов (около 2000 тонн) разгоняется с нуля до 17 500 миль в час, безопасно перенося нас на орбиту. Чувствую себя как дома, и все мы быстро собираемся превратить наш ракетный корабль в орбитальную лабораторию и судно материально-технического снабжения. Если все пойдет хорошо, на третьи сутки полета мы будем стыковаться с «Миром».

Когда мы приближаемся к «Миру», он вырастает из яркой звезды на горизонте в огромного паука, висящего над головой. WXB и я не спускаем глаз с цели. Собрав данные от бортовых приборов, на расстоянии около 100 футов проводим предварительную визуальную оценку, чтобы убедиться, что российская космическая станция находится в необходимом для стыковки положении. Но что-то не так. Мы чувствуем – что-то явно не так.

Расстояние еще слишком велико, чтобы можно было увидеть на маленьком мониторе видеонаблюдения крест мишени на люке «Мира»; чтобы провести точную визуальную оценку, необходимо подойти примерно на 30 футов. Но даже со 100 футов легко увидеть, что вся космическая станция перекошена на одну сторону. WXB даже заявляет, что мишень каким-то образом погнулась во время летнего столкновения с «Прогрессом».

«Посмотри на это», – говорит он, похлопывая Блумера по руке. Он вызывает Хьюстон, говорит о несоосности и сообщает на Землю, что мы, вероятно, выполним стыковку вручную. У нас не так много времени для обсуждения, поскольку мы все еще приближаемся к станции.

Расхождение в два градуса по любой из осей вращения – тангажа, рыскания или крена[172] – представляет из себя серьезную проблему. Картина, которую я вижу на мониторах видеонаблюдения, говорит о том, что мы сильно отклонились во всех трех направлениях. Не предполагалось, что «Мир» будет выглядеть как сейчас, поэтому наши преподаватели никогда не закладывали в программу тренировок в виртуальной реальности такую странную ошибку. Если сравнивать то, что видно на мониторе, с различными метками соосности, в том числе направляющей линией и крестом, можно констатировать, что наша фактическая реальность дико не соответствует номинальной.

Быстро устанавливаю, что действительно имеет место отклонение по нескольким осям. Возможно ли это в реальности? Осознаю, что, действуя в соответствии с планом, мы столкнемся с «Миром», нанеся ему и себе серьезный ущерб. Авиаторы часто шутят по поводу ситуаций с серьезным «фактором сжатия очка»[173], означающим адреналиновый отклик (о, черт!), заставляющий бесконтрольно напрягать ягодицы. Это один из очень важных моментов, хотя случайному наблюдателю в кабине может показаться, что все пройдет спокойно.

До «Мира» еще 30 футов, но WXB запускает микродвигатели, останавливая и удерживая «Атлантис» на месте, пока мы говорим с Хьюстоном по радио: Земля должна оценить ситуацию. Сразу же вычисляю, а затем пересчитываю данные, убеждаясь, что шаттл сориентирован для стыковки неправильно. «Полетаем вручную», – приказывает WXB.

В тесной кабине и с крошечными телевизионными мониторами я – единственный, у кого есть четкое представление о ситуации, хотя WXB и Блумер делают все возможное, чтобы поддержать меня, заглядывая мне через плечо. Обладая полнотой информации, понимаю, что, по сути, все зависит от меня, называю последние угловые поправки Блумеру, который вводит их в наш бортовой компьютер. Как только мы приступаем к маневру, задерживаю дыхание. Мишень появляется в центре, и WXB направляет нас к ней.

Затем – успех. Мы стыкуемся, хотя в это невозможно поверить! Но я взволнован: вижу в иллюминатор бывшую советскую космическую станцию, и понимаю, что чуть меньше чем через час буду плавать внутри. С ума сойти…

Позднее несоосность корабля и станции определили как понятную ошибку, допущенную из-за человеческого фактора: при ежедневном обновлении данных навигационной системы космонавты сориентировались не на ту звезду, примерно в 6° от предполагаемой цели. Несоосность не была связана с уроном, нанесенным столкновением. Что касается самой стыковки, успех стал результатом нашей великолепной подготовки, отличной командной работы, спокойного лидерства WXB и прекрасной демонстрации философии NASA в отношении дублирования и резервирования. Предварительное планирование действий в случае множественных неудач увеличивает шансы на выживание и успех.

Открытие люков и первый полет внутри «Мира» необычны, особенно когда наши друзья Майк, командир Анатолий Соловьев[174] и бортинженер Павел Виноградов[175] грациозно движутся в своем орбитальном доме. Стыковочный модуль забит старыми, неработающими приборами и сетчатыми мешками, полными снаряжения и мусора. Все закреплено тросами, звенит и плавает у стен, готовое к возвращению на «Атлантисе». Следующий модуль, «Кристалл», так напичкан, что мне с большим трудом удается протиснуться через темный центральный проход. Здесь пахнет чем-то влажным и затхлым, как в доме моей покойной прабабушки в северной части штата Нью-Йорк. Я весьма рад попасть сюда, но еще больше рад тому, что через 5 дней отсюда улечу.

Здороваться с русскими и снова увидеть Майка в живую очень радостно, но мысли быстро возвращаются к подготовке к моему первому выходу в открытый космос, который должен состояться через пару дней. Еще важнее то, что пока шаттл пристыкован к «Миру», мы должны провести полномасштабную операцию по замене Майка Фоула на Дейва Вулфа, вместе со всем научным оборудованием и личными вещами, не говоря уже о перемещении большого количества грузов, которые мы доставили для экипажа станции, включая еду, устройство для удаления углекислого газа и компьютер системы управления ориентацией – всего 10 тысяч фунтов (около 4500 кг)[176].

Наш с Владимиром выход в открытый космос, запланированный на 5 часов, расписан по минутам: снаружи «Мира» надо снять 4 экспериментальных полезных груза, которые были выставлены в космический вакуум 2 года назад для сбора мелких следов орбитального мусора на специальных коллекторных пластинах и аэрогелях[177]. Также мы прикрепим к внешней части стыковочного модуля колпак, который позволит обитателям «Мира» устранить утечку в корпусе «Спектра» (есть предположение, что она находится под точкой крепления одной из панелей солнечных батарей).

И – что волнует больше всего – я опробую наш новый аварийный реактивный ранец! Я собираюсь первым запустить в действие «космический парашют».[178] Он был спроектирован для того, чтобы все представители NASA во время внекорабельной деятельности располагали им в качестве устройства самоспасения, способного вернуть астронавта обратно на космический корабль. И, хотя наши катушки с тросами безопасности никогда не выходили из строя, вследствие чего нам не приходилось беспокоиться о таких вещах, но это – важный страховой полис, и я надеюсь, что мне не надо будет предъявлять страховые претензии. Известно, что во время прошлых миссий выходящие в открытый космос иногда упускали поручни из рук и улетали, хотя, к счастью, до сих пор им всегда удавалось возвращаться назад.

Как квотербек[179] в субботу перед Суперкубком, ночью не сплю: мой разум занят повторением задач следующего дня. Мы с Володей встаем рано, и после того, как мне помогают облачиться в выходной скафандр, на этот раз для настоящего выхода в открытый космос, чувствую себя морально и физически готовым к одному из самых великих дней в моей жизни. Я прошу экипаж шаттла не включать фары отсека полезной нагрузки, чтобы можно было увидеть звезды, выплывая из люка. Точно также, выходя с заднего крыльца, выключаешь свет, чтобы попытаться разглядеть в небе Млечный путь.

Поворачиваю рукоятку механизма открытия люка, тяну крышку к себе, а затем откидываю ее вниз под собой. Открыв теплозащиту, отделяющую меня от огромной вселенной, высовываюсь по пояс в космос. Сначала сосредотачиваюсь на подключении катушек безопасности – своей и Владимира – изо всех сил пытаясь игнорировать зов потусторонней среды, в которую попал впервые.

Как только мы надежно зафиксированы тросами и можем безопасно выйти наружу, меня осеняет: вижу триллионы и триллионы звезд в тонкой пелене над головой. А потом вижу Анатолия – обладатель мирового рекорда, больше других проведший в открытом космосе, улыбается мне как доброжелательное космическое божество из крошечного иллюминатора в базовом блоке «Мира».

Но едва начинаю расслабляться и наслаждаться ощущениями, моментально материализуется новый «фактор сжатия очка». Краем глаза замечаю какое-то странное движение слева от меня. Но Владимир еще не вылез из люка! Когда поворачиваюсь в этом направлении – а в скафандре и шлеме сделать это нелегко – то вижу витки троса, плавающие вокруг меня.

Трос безопасности – это стальной оплетенный канатик длиной 55 футов (почти семнадцать метров), смотанный в корпус с пружинным механизмом втягивания, предназначенным для предотвращения провисания и обматывания петель вокруг астронавта или элемента космического аппарата, по которому мы ползем. Катушка – спасательный круг, чтобы случайно не уплыть в космос. Кажется, ее механизм отказал по неизвестной причине. В панике смотрю вниз и вижу, как металлический трос змеится вокруг меня, скользя в невесомости как живой. Что если он обхватит мои руки или ноги или поймает Володю?

Протягиваю руку и осторожно тяну трос, но катушка игнорирует этот жест, отказываясь втягивать трос обратно. Несколько раз включаю механизм разблокировки, пытаюсь затолкать трос обратно, постучать по замку сбоку. Пробую все комбинации, которые, с моей точки зрения, способны вдохнуть жизнь в заклинивший механизм. Понимаю, что мой выход в открытый космос может закончиться еще до того, как начнется. Ужасно нервничаю: неужели придется отменить все операции?

Володя терпеливо ждет, когда я, наконец, прибегну к русскому варианту и использую оба длинных кольца троса почти как ледорубы, будто поднимаюсь на замерзший водопад. Я закидываю один трос на поручень, затем перемещаю второй на следующий поручень. Центр управления в Хьюстоне дает одобрение, и мы, к счастью, возвращаемся к работе. Но сначала связываем в узел трос из своенравной катушки – опять же, это непростая задача, когда действуешь в больших жестких перчатках скафандра – затем переходим на станцию «Мир», перебирая руками по тросу. Беру себя в руки, успокаиваюсь, расслабляюсь и, наконец, понимаю, что хочу выполнить все пункты нашего списка операций, даже если не все пойдет так, как прописано в инструкции.

Первые минуты этого «выхода» (или выползания) в открытый космос проходят напряженно, и частота моего пульса достигает 112 ударов в минуту. Как только беспокойство немного стихает от осознания того, что Хьюстон не собирается дать мне ужасную команду «прервать ВКД» (преждевременно прекратить выход в открытый космос), в моей душе разливается восторг. Когда я перебираю руками по желтым поручням шаттла и перехожу вверх по стыковочной системе на «Мир», мое сердце, в конце концов, стучит не чаще 42 раз в минуту, и я нахожу нужный темп. Теперь я настоящий звездопроходец.

По процедуре испытания реактивного ранца, известного как SAFER, я включаю тумблер питания. Проверка происходит более-менее так же, как на тренировке, и на маленьком жидкокристаллическом дисплее выводятся различные сообщения.

В конце концов сквозь скафандр доносится щелчок, сообщающий, что все 24 реактивных сопла запрограммированы на последовательное включение, но никаких движений не ощущаю. Хьюстон вызывает: ««Атлантис», это Хьюстон, для ВКД: Скотт, ты почувствовал струи?» Так хочется сказать «да», но боюсь, мне не хватает чувствительности, чтобы их зафиксировать. К своему счастью, сообщаю: «Ответ отрицательный. Заметного движения нет, но я слышал щелчки». Уже после завершения миссии выяснилось, что батареи ранца не дали достаточно тока, чтобы включить так называемый пиротехнический клапан[180]. Хотя газ не попадал в реактивные сопла, все остальное работало просто отлично. Сложно было бы не смутиться, если бы я сообщил обратное!

Пробыв в открытом космосе 5 часов и 1 минуту и успешно решив все поставленные задачи, мы возвращаемся. Колпак для солнечной батареи «Спектра» прикреплен к стыковочному модулю с помощью пары российских крючков на привязи. 4 экспериментальных блока размером с чемодан, предназначенные для оценки характеристик окружающей среды вокруг станции, сняты с внешней поверхности «Мира». Некоторые общие устройства, которые будут использоваться как в российских, так и в американских скафандрах для выхода в открытый космос, оценены, а я даже нашел критическую неисправность в своем реактивном ранце. Испытания SAFER проведены с моим участием безопасно (я не рисковал уплыть далеко), но к тому же я рад, что в этот конкретный день «космический парашют» не понадобился, хотя страховочный трос и решил меня подразнить. Словно крылья вырастают за спиной: я смог внести малую толику в эти первые (в своем роде) и очень важные работы, даже столкнувшись с неожиданными проблемами.

Во время миссии «Атлантис» облетает планету 169 раз и преодолевает более 4,3 миллиона миль. И в течение этих 259 часов, проведенных в космосе, мы, как и горстка экипажей программы «Шаттл-Мира» до нас, демонстрируем, что освоение космоса – это уже не гонка сверхдержав, а демонстрация мирной и очень продуктивной кооперации.

Наш интернациональный экипаж объединяется для выполнения очень сложной миссии, подходящей для будущего космического сотрудничества, включая планы по строительству Международной космической станции и, возможно, даже совместную миссию на Марс. Это лучшее, что случилось со мной до сих пор. За исключением встречи с Люком. Теперь мы оба Скайуокеры.

Глава 14

«Звездный доктор»

«Вы знаете, и у стариков могут быть мечты»

– Джон Гленн

Новый Орлеан, 1969 год

Мне почти 8 лет, и 16 июля 1969 года я, так же как мама, папа и 530 миллионов других людей, прирос к экрану черно-белого телевизора с пузатой трубкой. Мы ждем, когда ракета Нила Армстронга, Майкла Коллинза и Базза Олдрина покинет мыс Кеннеди и отправит в космос «Аполлон-11». В середине восьмидневной миссии Армстронг выйдет на Луну с незабываемой фразой: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для человечества».

В эту великую неделю космос находится в центре внимания, и наша жизнь вращается вокруг беспрецедентных событий, происходящих в гостиной. Я впитываю все это. Но один астронавт уже произвел на меня огромное впечатление: Джон Гленн, первый американец на орбите вокруг Земли. Фото, где он с уверенной улыбкой забирается в крошечный люк капсулы «Меркурий» в своем блестящем серебристом скафандре, намертво впечаталось в синапсы моего головного мозга.

Заслуженный летчик-истребитель Корпуса морской пехоты из Огайо, совершивший 149 боевых вылетов как во Вторую мировую, так и в Корейскую, Джон был также известен тем, что лично сбил три русских МиГа в последние дни войны в Корее. Еще выше он поднялся в 1959 году, когда установил мировой рекорд, совершив трансконтинентальный полет со сверхзвуковой скоростью из Калифорнии в Нью-Йорк за 3 часа 23 минуты[181]. Забудьте о Супермене – Джон Гленн оказался парнем покруче.

20 февраля 1962 года Джон вступил в ряды бессмертных, когда совершил полет «Меркурий-Атлас-6» на космическом корабле, которому дал имя «Дружба-7» (Friendship-7). Уолтер Кронкайт[182], страстно рассказывающий о запуске на канале CBS News, примерно через 50 секунд после старта взволнованно воскликнул: «Похоже, прекрасный полет… Давай, детка!»

Когда новостные программы и документальные фильмы показывали невероятные полеты «Меркуриев», «Джемини» и «Аполлонов», я был прикован к экрану, запоминая картинку, звуки и диалоги. Сокращенная версия 4-минутного репортажа о старте играла в моей голове снова и снова, как лента на перемотке. Я представлял себе огонь… пар… вибрации… затем задерживал дыхание и наклонялся вперед, как ракета, поднимающаяся со стартовой площадки вдоль башни обслуживания.

Капком[183]: «Три… два… один… ноль»[184]

Гленн: «Роджер.[185] Часы идут. Мы в пути»

Капком: «Слышу [вас] громко и ясно»

Гленн: «Роджер. Программный разворот по крену… Здесь трясет чуть-чуть… Немного вибрирует… вот приближается… Здо́рово… сглаживание очень хорошее. Давление в кабине снижается… сейчас полет очень плавный… Все системы работают».

На орбите Гленн произносит фразу, которая приводит в восторг миллионы детей, интересующихся космосом, включая и меня: «Роджер. Зеро-g (гравитация – ноль), и я чувствую себя прекрасно».

Я боготворю скромную крутость Джона Гленна. Он сам влетел ракетой в космос, перенес семикратную перегрузку на опасной машине, делал то, что еще никто никогда не делал, и все это без гарантии возвращения домой. Его голос звучал с энтузиазмом, но почти без усилий, с некоторой усмешкой.

Гленн три раза облетел вокруг нашей родной планеты со скоростью примерно 17 500 миль в час. Необычное поведение теплозащитного экрана поставило под сомнение вопрос, сможет ли астронавт безопасно вернуться с орбиты, и запланированная семивитковую миссия была сокращена всего до 4 часов и 56 минут.

Он благополучно приводнился в Атлантическом океане около острова Гранд-Терк на Багамах. Спустя два года после полета на «Меркурии» Гленн ушел из NASA в бизнес, а затем стал политиком и, в конечном итоге, был избран в Сенат США. Джон Гленн был национальным героем и непревзойденной знаменитостью. Даже если бы он не отказался от космической программы, все считали, что NASA не рискнуло бы его жизнью, позволив ему полететь снова. Никто не хотел потерять первого американского астронавта, достигшего орбиты. Эта же участь, как сообщали, постигла его коллегу, которого также любила вся страна – Юрия Алексеевича Гагарина, которому предоставилась единственная возможность совершить первую орбитальную миссию до своей безвременной гибели при авиакатастрофе учебно-тренировочного самолета в 1968 году.

Через 36 лет, 8 месяцев и 9 дней после его исторического полета, Джон Гленн собирается все повторить. В возрасте 77 лет. И я назначен его личным врачом в космосе.

Шеф астронавтов Кен «Тако» Кокрелл[186] выделяет меня на утренней планерке в понедельник, и просит немедленно зайти к нему в офис. Три года назад я уже отличился, когда начальник попросил меня зайти после еженедельного общего собрания, но на этот раз слишком рано даже мечтать о том, чтобы меня снова назначили в полет. Возможно, он попросит меня переехать в Россию на должность директора по операциям, или – что еще хуже – надеть галстук в Здании № 1 в качестве сотрудника Управления астронавтов. Последнее, вероятно, будет означать ограничения в тренировках и более длительное ожидание до следующего полета, но я готов ко всему – может быть, мне нужно некоторое время на рабочем месте, так как я чувствую, что моя летная карьера до сих пор была слишком головокружительной.

Но внезапно Тако просит меня об участии в миссии шаттла «Дискавери», намеченной на 29 октября 1998 года, о которой шепчутся все вокруг. В ней не запланировано никаких выходов в открытый космос, что несколько разочаровывает после того, как я впервые почувствовал вкус внекорабельной деятельности, но наличие на борту живой легенды, такой как Джон Гленн, является серьезным утешением. Вместо выходов во время STS-95 предполагается выполнить 83 различных научных эксперимента, включая развертывание и последующее возвращение спутника массой 3000 фунтов под названием «Спарта» (Spartan) для изучения короны или атмосферы Солнца и испытания новой системы охлаждения в рамках подготовки к следующей миссии по обслуживанию космического телескопа Хаббла.

Не могу в это поверить, поскольку с момента моего последнего полета прошел всего год. После возвращения из рейса на «Мир» я смирился с тем, что придется встать в конец очереди и долгие годы ждать следующего полета. Но так как я врач-астронавт, мне везет: мои уникальные навыки могут пригодиться в этой миссии.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, поскольку напоминает решение физических загадок природы вместе с Альбертом Эйнштейном, восхождение на вершину Гималаев с сэром Эдмундом Хиллари, или игру в баскетбол с Майклом Джорданом. Для астронавта это настолько увлекательно, насколько вообще возможно. Нет никого подобного Джону Гленну. Он пользуется большим уважением не только среди астронавтов программ «Меркурий», «Джемини», «Аполлон», «Скайлэб» и «Спейс Шаттл», но и во всем мире. Он 4 раза избирался в сенат и даже был серьезным претендентом на пост президента от Демократической партии в 1984 году.

Не всех возбуждает запуск в космос настолько пожилого гражданина, как сенатор Гленн. Несмотря на то, что для своего возраста он здоров, никто не знает в точности, как повлияют на него суровые условия космического полета и возвращения с орбиты. Ему приходится лоббировать это мероприятие, но он – летчик корпуса морской пехоты и, естественно, он очень настойчив. Хотя некоторые голоса в правительстве и средствах массовой информации обвиняют NASA в постановке рекламного трюка, Джон приводит убедительные доводы: его участие будет способствовать пониманию проблем, связанных с возрастом, а это – один из приоритетов его как выборного должностного лица.

Запланированы эксперименты по оценке его общего физического состояния, включая адаптацию стареющего тела к космическому полету, определение мышечной силы (будут ли мышцы атрофироваться быстрее?), выносливости сердечно-сосудистой системы, иммунной функции и режимов сна. По сути, Джон станет морской свинкой для гериатрических исследований на орбите.

Когда Джон впервые полетел в космос, он был и командиром, и пилотом, и сам себе врачом. В то время никто не знал, как орбитальный полет подействует на человека (а русские, естественно, не делились с нами какой бы то ни было информацией), поэтому на борту «Дружбы-7» была аптечка, хоть и очень маленькая: морфин от боли, сульфат мефентермина (сердечный стимулятор) от шока, гидрохлорид бензиламина от укачивания и рецимический сульфат амфетамина в качестве стимулятора (в настоящее время иногда используемый для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности).

Медицинский набор «Дискавери» будет гораздо шире, поскольку на корабле с экипажем из 7 человек больше места. Кроме того, мы проведем на орбите несколько дней, а не несколько часов. Добавьте к этому огромное число биоэкспериментов с пожилым астронавтом, а также дополнительные медицинские инструменты и лекарства помимо типичной аптечки шаттла.

Хотя Джон сдает медицинские тесты с удивительными для своего возраста результатами, на всякий случай[187] у нас будет дефибриллятор и более полный набор лекарств для расширенной поддержки сердечно-сосудистой системы по протоколу ACLS.[188]

Чувствую огромную ответственность, связанную с пометкой «Личный врач Джона Гленна в космосе» – так меня часто называют во время выступлений перед полетом. Также понимаю, что если во время нашей миссии с Джоном случится что-то плохое, то я могу выйти в открытый космос без скафандра. «Ребята, извините, я на секунду выскочу, чтобы протереть стекла и проверить уровень масла. Ждать не нужно».

Во время STS-95 будут проведены и другие исследования, в том числе комплексный японский эксперимент с участием двух жабовидных рыб,[189] в большие полукруглые ушные каналы которых хирургически имплантированы электроды. На Земле внутреннее ухо позволяет рыбам-жабам определять, где верх, где низ, но как все будет работать в космосе, где нет заметного вектора гравитации. Японка Тиаки Мукаи, кардиохирург,[190] наш специалист по полезной нагрузке № 1, отличается яркой индивидуальностью и безграничной энергией. Она будет отвечать за рыб-жаб, которые выглядят как мордастые сомы с огромными усами. Тиаки ласково называет своих питомцев «специалистами по полезной нагрузке № 3 и № 4». Она будет следить за адаптацией «звездных рыб» к условиям запуска и невесомости, чтобы помочь лучше понять проблему космической болезни движения[191].

Когда Джон впервые заходит в новый офис экипажа, все наши в сборе. Несмотря на то, что он будет членом нашей команды, все немного потрясены и смущены. Не знаем, как правильно к нему обращаться? Чувствуя это, он сразу же говорит: «Пожалуйста, зовите меня просто Джоном, или Специалистом по полезной нагрузке № 2. Если кто-нибудь из вас скажет «сенатор Гленн», я пропущу это обращение мимо ушей!»

Он сразу же становится полноправным членом экипажа, что позволяет готовиться к полету в непринужденной обстановке. Не могу не сообщить Джону, что мне было всего 7 месяцев, когда он впервые полетел в космос, чем вызываю игривую гримасу на его лице. Также подначиваю его тем, что длительность моего выхода превышала продолжительность его первого полета в космос. К его чести, он воспринимает все это с чувством юмора.

Тиаки, которая 4 года назад уже летала на шаттле в биологической миссии STS-65, является Специалистом по полезной нагрузке № 1. Поскольку она считает рыб-жаб Специалистами по полезной нагрузке № 3 и № 4, Джон отмечает, что он просто опередил рыб в рейтингах. Это какое-то понижение в должности, но, похоже, его оно не беспокоит. Стив «Стиви Рэй» Робинсон[192], ветеран-специалист по полету и блестящий авиационный инженер – на все руки мастер из Калифорнийского университета в Дэйвисе и Стэнфордского университета, будет наблюдать за десятками различных приборов в миссии в качестве нашего командира по полезным нагрузкам, оператора роботизированного манипулятора и Специалиста по полету № 1. Он позаботится о том, чтобы мы были должным образом подготовлены для выполнения всей работы «наверху».

Я сыграю роль Специалиста по полету № 2 или бортинженера, проведу множество экспериментов, некоторые с применением роботизированного манипулятора, и буду выполнять свои медицинские обязанности. Еще одним Специалистом по полету будет новичок Педро Дуке[193] из Европейского космического агентства. Почти сразу же его называют «Хуан Гленн», в связи с тем, что вскоре он станет первым испанцем в космосе. Я снова лечу с Куртом Брауном (из STS-66), который на этот раз будет в кресле командира. Наш талантливый пилот – полковник ВВС Стив «Пинто» Линдси[194], мастер отпускать шуточки по любому поводу. «Я хотел бы поблагодарить всех маленьких людей, по чьим головам я прошел, чтобы стать тем, кем я являюсь сегодня»[195], – одна из его любимых фраз, которую он обычно произносит, поднимаясь на сцену, чтобы произнести речь. Я до сих пор не уверен в истинном происхождении его позывного в стиле «Зверинца» (Animal House)[196], но он постоянно вспоминает эпизоды из этого фильма.

Джон со страстью включается в тренировки и выполняет все порученные ему эксперименты и задачи, даже те, что связаны с кровопусканием. Поскольку он участник десятка различных тестов в области наук о жизни, определяющих, как его адаптация к космосу и возвращению на Землю может отличаться от реакции более молодых астронавтов, на протяжении всей жизни ему приходится бороться со своим страхом перед иглами (в этом я от него не отличаюсь). Из-за того, что сбор предварительных медицинских данных выливается в бесконечный ряд пробирок с его кровью, я получаю новую кличку «Граф Паразинскула». Пользуясь возможностью немного подразнить его, мысленно планирую взять с собой пластиковые вампирские клыки, чтобы сделать кровопускание на орбите чуть более веселым, по крайней мере, для меня.

Хотя участие Джона в нашей миссии кто-то ставит под вопрос, оно оказывается огромным подспорьем для NASA: публичность в подавляющем большинстве также хороша, как и наука.

Утро дня запуска 29 октября 1998 года с точки зрения стороннего наблюдателя выглядит как настоящий цирк: в Космическом центре имени Кеннеди, пожалуй, самое большое число зрителей со времен «Аполлона-11», все с нетерпением ждут возвращения Джона в космос. Присутствует также половина Конгресса США вместе с президентом Биллом Клинтоном и его женой Хиллари. Но для нас в жилых помещениях экипажей Центра ничего не меняется с того момента, как три недели назад мы отрабатывали финал генеральной репетиции запуска – «Демонстрационный тест обратного отсчета с терминальной фазой» TCDT[197]. Разница лишь в том, что мы собираемся разыграть «братьев» Гленн.

С нашей точки зрения Джон такой же новичок в космосе, как и Педро, поскольку во время своего первого полета прорву лет назад он не мог подняться со своего кресла и реально поплавать по кабине. Поэтому мы, «ветераны», спрятали в карманы на молнии наших оранжевых высотно-компенсационных костюмов LES (Launch and Entry Suits) специально подготовленные ламинированные зеленые посадочные талоны. По прибытии на площадку нас встречают офицер спецназа и вертолет «Блэк Хок», кружащий над головой. Когда мы покидаем переделанный в «Астровэн» обычный дом на колесах, нас строго просят предъявить посадочные талоны на рейс STS-95. Я до сих пор улыбаюсь от уха до уха, вспоминая, с каким неистовством два Гленна – Джон и Хуан – пытаются найти по карманам свои билеты в космос!

Сам запуск одновременно и волнует и, к счастью, проходит без приключений, за одним коротким исключением: офицер по безопасности полигона объявляет: «Радар перегружен». Это означает, что вблизи стартовой площадки находится неизвестный летательный аппарат. К тому времени отношения с Ираком очень напряжены, поэтому на мгновенье представляю, что Саддам каким-то образом смог направить на нас свой самолет. Но оказывается, это пара пилотов «Цессны» предприняла самую сумасшедшую авантюру в своей жизни – вторжение в запретное воздушное пространство над заправленным шаттлом, стоящим на старте. Представляю, как их преследовал боевой «Блэк Хок» и принуждал совершить экстренную посадку.

Как только мы благополучно оказываемся на орбите, наступает особый момент: Джон поднимается на верхнюю палубу и видит родную планету из космоса впервые почти за 37 лет. Я пытаюсь по-быстрому запечатлеть это на фото, и думаю, что могу даже разглядеть слезы в его глазах.

Между тем, в тот же самый момент на глаза моего сына слезы навернулись совсем по другому поводу: маленький Люк (ему в тот момент было год и 10 месяцев) вместе с другими членами семьи был заперт в кабинете директора в Центре управления запуском в ожидании визита президента США. Как и мне в его возрасте, ребенку просто хотелось выйти и побродить по коридорам; сидеть в офисе без движений было пыткой.

Наконец, Клинтоны прибывают и здороваются. Но когда пришло время фотографировать Люка и Гейл с президентом Клинтоном, фотограф на нервах сообщает, что пленка кончилась. Гейл делает все возможное, чтобы удержать Люка на руках в течение долгого ожидания, пока перезаряжают фотоаппарат. Но сразу после того, как снимок сделан, Люк поворачивается и бьет лидера свободного мира по руке. Оказавшись на ногах, пинает Первую Леди в голень и выбегает за дверь. Большинство людей в комнате истерически хохочут. Люк даже приходит домой с парой наклеек секретной службы.

Хотя Джон входит в «Первую семерку» астронавтов[198], его исторический полет длился всего несколько часов, и он не пытался поесть или поспать в космосе. На шаттле он согласился участвовать в эксперименте по сну, требующему спать две ночи в специальном головном уборе, снабженном электродами, фиксирующими электромагнитные волны его мозга. Участвуя в исследованиях сна, он и Тиаки носят микрофоны вместе с черными майками, в которые вшит блок фиксации, отслеживающий прочие показатели жизнедеятельности. Мне, Стиви Рэю и Пинто нужен примерно час, чтобы перед сном помочь им прикрепить электроды на голову и надеть остальное снаряжение. Затем они уходят в помещения для сна, похожие на гробы, и, чтобы ненароком не уплыть, застегиваются на молнию в спальных мешках. Они бодро носят это снаряжение во благо науки и, по сообщениям, спят достаточно спокойно. Их достойная Хэллоуина внешность, вероятно, не причиняет им неудобства во время сна, но разрушительно действует на мой отдых.

Очень хорошо, когда в экипаже один (или два) иностранных астронавта – они имеют право привезти с собой на борт одно или два специальных блюда. Педро захватил немного вкусного и острого испанского твердого сыра манчего и хотел привезти вкуснейший хамон (сыровяленый свиной окорок), но последний не прошел микробиологическое тестирование. Вклад Тиаки в наш рацион – японский кокосовый рис с карри, прекрасный запах которого разносится по всему кораблю.

Семья каждого члена экипажа выбирает песню, от которой мы просыпаемся. От моих – «Как прекрасен этот мир» (What a Wonderful World) Луи Армстронга. Но гораздо лучше однажды утром звучит спокойная песня «Лунная река» (Moon River), которую поет хороший друг Гленна Энди Уильямс. Эта песня получила премию Оскар в 1962 году[199], когда Джон впервые полетел в космос. Также я имею честь наблюдать специальное приветствие жителей Перта и Рокингема в Австралии, которые включают свет, когда мы пролетаем над ними на шаттле. Точно так же они приветствовали Джона во время полета «Дружбы-7».

Мы выполняем десятки экспериментов в герметичном лабораторном модуле под названием «Спейсхэб», стоящем внутри отсека полезной нагрузки и соединенном со средней палубой шаттла длинным туннелем. Научные открытия в области биологии растений и кристаллизации металлов прерываются на время установки «ускорителя перехода» между двумя отсеками: закрепляем тугой канат от тарзанки между двумя поручнями и, прижав ноги к катапульте, можем стартовать. Тело превращается в F-111[200] или F-18[201], покидающий палубу авианосца с катапульты. По мере выполнения миссии мы все увереннее управляем нашим «вектором тяги», хотя для одного из членов экипажа подобные полеты заканчиваются наложением швов: Стиви Рэй вплывает на среднюю палубу так, как будто ничего не произошло, совершенно не подозревая, что у него на лбу темнеет кровяное пятно и растет «третий глаз». Мы с Тиаки смотрим друг на друга, сначала с беспокойством, а затем с волнением. Нам придется стать первыми врачами, сделавшими операцию в космосе! Естественно, мы без конца подначиваем Стива, что он – отличный спортсмен. Шутки-шутками, но ему действительно нужна повязка в форме бабочки, чтобы закрыть небольшой разрыв тканей на лбу.

Результаты исследования сна показывают, что Джон спит ночью примерно 6,5 часов, что для шаттла вполне нормально, хотя ему требуется больше времени для ухода в фазу быстрого сна[202], чем более молодому человеку, а это означает, что во время путешествия у него развивается кумулятивная усталость. Кроме того, даже несмотря на то, что Джон невероятно силен и вынослив для 77 лет, при приземлении его немного тошнит. Он с трудом ходит, пока тело и внутреннее ухо[203] не приспособятся к земной гравитации.

После возвращения домой мы как экипаж STS-95 еще раз облетаем вокруг планеты на гораздо меньшей высоте, посещая космические агентства и встречаясь с прессой и школьниками в Соединенных Штатах, Европе и Японии. В последнюю ночь, которую мы проводим вместе перед тем, как наши пути разойдутся, едем в гостиничном лифте в Киото, Япония и замечаем в глазах Джона мерцание, которое нам всем очень хорошо знакомо. Он поворачивается к Курту, командиру нашей миссии:

«Знаешь, Курт, ты второй лучший командир, которого у меня был».

Весьма достойный комплимент, поскольку в первом одиночном космическом полете Джон был сам себе командир.

Через 9 дней, 19 часов, 54 минуты, пройдя 3,6 миллиона миль, «Дискавери» приземляется в Центре Кеннеди во Флориде сразу после полудня 7 ноября 1998 года. Все специалисты по полезной нагрузке (включая рыб-жаб) в часы моего дежурства находились в добром здравии, и я удостоился чести быть частью команды Специалиста по полезной нагрузке № 2, добавив к его космическому резюме дополнительные 150 с лишним витков.

Когда я повзрослею, хочу быть как Джон. Он никогда не переставал мечтать.

Глава 15

Сила и честь

«Единственное, что ожидаешь от выхода в открытый космос – это неожиданностей»

– сказано мне врачом-астронавтом Стори Масгрейвом, единственным, кто летал на всех 5 шаттлах

Международная космическая станция, 2001 год

Секреты назначения и перетасовки состава летных экипажей тщательно охраняются обитателями углового офиса. Мое обычное отношение к этому стараться не высовываться и просто продолжать выполнять работу в меру своих творческих способностей, веря, что что-то хорошее в конечном итоге произойдет. Поскольку я профан в офисной политике, изо всех сил стараюсь держаться от нее подальше.

Мне сказали, что мое имя занесли в список будущей миссии по сборке космической станции, для которой разрабатываются процедуры выхода в открытый космос с развертыванием центральной фермы космического комплекса, известной под броским названием S0. Затем, совершенно неожиданно, моего приятеля Роберта «Бимера» Кербима[204] направили на более раннюю миссию, связанную с запуском американского лабораторного модуля «Дестини».[205] Он отрабатывал выход в открытый космос для STS-100 вместе с моим одногруппником канадцем Крисом Хэдфилдом, когда внезапно возникло свободное место. К счастью, мне повезло: я получил одобрение от Чарли Прекурта,[206] который в то время был боссом. Мне не нужно тщательно обдумывать ответ: «Позвольте мне проверить мой график. Да сэр, думаю, что смогу занять это место».

К тому времени, как меня взяли в экипаж, Крис и Бимер вместе с наземным персоналом управления полетами и внекорабельной деятельностью уже несколько лет разрабатывали план миссии. Я опаздываю на вечеринку, но у меня еще достаточно времени, чтобы наверстать упущенное и внести свой вклад. «Индевор», назначенный на полет STS-100, доставит на Международную космическую станцию роботизированный манипулятор под названием «Канадарм-2» стоимостью почти миллиард долларов. Будет произведено не меньше двух выходов в открытый космос, и я в непередаваемом восторге.

Крис Хэдфилд был отобран Канадским космическим агентством из более чем 5000 кандидатов и впоследствии присоединился к нашей группе «кабанов» в 1992 году. Когда мы начинаем работать над STS-100, я не очень хорошо знаю Криса. Он источает непоколебимую уверенность, но познакомившись с ним поближе, я обнаруживаю очень скромного и исключительно способного парня. Крис – летчик-истребитель Королевских канадских ВВС, который был лучшим выпускником нашей школы летчиков-испытателей ВВС США на авиабазе Эдвардс и участвовал в полетах на перехват для NORAD[207]. Он был первым пилотом, перехватившим на истребителе CF-18 дальний бомбардировщик Ту-95[208] в Канадской Арктике. Играет на гитаре и поет в рок-группе Max Q, состоящей из астронавтов. Канада выбрала Криса для того, чтобы впервые выполнить множество операций в космосе. Крис станет первым канадским астронавтом, который будет управлять роботизированным манипулятором как на шаттле, так и на космической станции (хотя он и не планировал это делать), первым совершит выход в открытый космос (а потом, несколько лет спустя, станет первым нероссийским командиром экипажа МКС). И, несмотря на весь тот ужас, которым ему приходилось заниматься в ВВС, это действительно хороший, забавный парень, отличающийся некоторым ребячеством.

Пока мы готовились к предстоящей миссии (в том числе к первому выходу Криса в открытый космос), он не протестовал, когда мы прямо перед ним вышучивали стереотипы о канадцах, цитируя телепрограмму «Великий белый север» о братьях Маккензи. Два добряка-придурка – вымышленные канадские братья Боб и Даг Маккензи, которых играют Рик Моранис и Дейв Томас – любители пива, в любой обстановке не снимающие пуховиков и изъясняющиеся с сильным акцентом, впервые появились на экране в комедийном шоу канадского «Второго городского телевидения» SCTV (Second City Television). Во время тренировок в огромном бассейне Лаборатории нейтральной плавучести я часто говорю «токи» (toques) о шлемах выходных скафандров, а наш экипаж в шутку называет канадский гимн просто «Хоккейной песней» (The Hockey Song).

Пилот STS-100 – Джефф «Бонс» Эшби[209], капитан ВМС, совершивший более 1000 посадок на авианосец и на любые вопросы дающий огромное количество остроумных ответов. Наш бортинженер Джон Филлипс[210], Специалист полета № 2, появляется на публике только в гавайской рубашке. Он был вторым выпускником в своем классе Академии ВМС США, позже стал пилотом A-7,[211] а затем доктором наук в области геодезии и геофизики.

Веселую команду дополняют итальянец Умберто Гуидони[212] и россиянин Юрий Лончаков.[213] Разве не удивительно, что политики, инженеры, ученые, техники и астронавты со всего мира собрались вместе для постройки МКС? Многие разрабатывали оборудование и эксперименты в дальних уголках мира, даже не встречаясь друг с другом. Более того, многие части МКС никогда не соприкасались и не соприкоснутся физически до тех пор, пока не будут собраны вместе в космосе, но при этом они должны соответствовать друг другу и работать безупречно. Мне очень повезло летать с представителями других стран, включая специалистов из США, Канады, Италии и России – участников миссии STS-100.

Командир STS-100 – Кент «Роммель» Роминджер, летчик-испытатель ВМС, имевший на счету 685 посадок на палубу. Старый друг, он тоже был в одной группе астронавтов с Крисом и мной. Мало того, что он подарил мне прозвище «Дуги Хаузер», его кредо гласит: «Если тебе не весело, значит, ты что-то делаешь неправильно». В своем деле это непревзойденный профессионал и по-настоящему вдохновляющий лидер, а на лыжах (как обычных, так и водных), в мотогонках – на всем, что движется очень быстро – настоящий дикарь.

11-дневная миссия будет заполнена решением сложных задач, самой важной из которых является установка «Большой руки» на космическую станцию. Планируется, что «Канадарм-2»[214] станет основным инструментом для установки модулей и ферм, захвата свободно летающих грузов и использования в качестве платформы для работы астронавтов, выходящих в открытый космос при постройке и ремонте станции. Мы также будем монтировать новую ультравысокочастотную антенну, применяемую для связи «космос-космос» во время встречи челноков и внекорабельной деятельности на МКС.

Вскоре после того, как утверждают список участников полета, нам нужно определиться с ролями и обязанностями. Мне известно, что я буду выходить в открытый космос и активно участвовать в сближении и стыковке со станцией – ведь я еще и очень опытный инженер по полетам на шаттле. Однажды днем после совещания «Роммель» просит меня остаться. Он всегда прямолинеен, поэтому знаю, что мне не придется угадывать его мысли: «Привет, Скотт, вот мой план. Но, вероятно, тебе он не понравится».

Хорошее начало. Я готовлюсь.

«Ты очень опытен, но я хочу разделить часть основных обязанностей с новичками. Поэтому планирую дать тебе специальное задание».

Подождите, разве не пилот должен отвечать за чистоту ночных горшков?

«Я собираюсь посадить тебя на среднюю палубу. И на взлете, и на посадке».

Палуб на шаттле три. На верхней (летной) находится кабина пилота, в которой командир корабля и пилот сидят спереди перед окнами с великолепным видом и основными средствами управления полетом. За ними, в креслах второго ряда располагаются два специалиста полета. Короткая лестница ведет с верхней палубы на среднюю. Здесь находятся три места для специалистов полета, но нет окон. На средней палубе есть камбуз, космический туалет с вакуумным отсосом, шкафы с десятками ящиков для хранения и боковой люк, через который мы заползаем в шаттл перед стартом. На средней палубе также находится воздушный шлюз, включающий в себя еще один люк, который открывается в отсек полезной нагрузки. Нижняя (техническая) палуба находится под полом средней палубы и служит для размещения резервуаров для воздуха и воды, а также системы очистки атмосферы от углекислого газа.

Роммель, Бонс, Крис и я уже летали раньше. Но все остальные – новички в космосе, и Роммель хочет дать нашим новобранцам ценный опыт, пересадив их в кресла на летной палубе.

Быстро решаю извлечь из этого максимум. «Все в порядке». Несомненно, для того, чтобы успеть побывать в центре событий, следовало бы занять кресло у окна с критически важными для полета задачами, но я нужен экипажу в другом месте.

На лице Роммеля видно облегчение.

Но прежде чем он сможет расслабиться окончательно, я накидываюсь на него с просьбой. Само по себе мое назначение можно рассматривать как тяжелый случай, но взамен – зуб даю! – я могу сделать нашу среднюю палубу самой эффективной в истории программы «Спейс Шаттл». «Поскольку я буду на средней палубе и на старте, и на посадке, не могу ли я отвечать за операции по подготовке довыведения и схода с орбиты, за приход и уход? Я буду лучшим командиром средней палубы, который у тебя был!»

«Конечно, Дуги», – говорит Роммель с широкой улыбкой. Я уверен, что никто и никогда не назначал себя командиром средней палубы, ни до этого, ни после.

Одной из методик подготовки, добавленной в мой арсенал за несколько дней до запуска, был полет на реактивном учебно-тренировочном Т-38 с посадочной полосы Shuttle Landing Facility в Космическом центре Кеннеди через Атлантику, чтобы испытать дополнительные перегрузки. Довод, конечно, не бесспорный, но, безусловно, интересно облететь стартовую площадку, а затем выполнить серию последовательных разворотов с креном в 70°, которые приводят к перегрузке в три единицы. Кажется, мое тело привыкает к физическим перегрузкам, которые я скоро почувствую при запуске. Это немного скучнее пилотажных полетов, которые мы иногда совершаем над Мексиканским заливом, прямо за Галвестоном, в Техасе. Если не подготовиться к подъему с 6-кратной перегрузкой, изо всех сил напрягая мышцы живота, легко можно позеленеть или даже совсем выключиться.

19 апреля 2001 года, к моменту старта «Индевора» в 2:40 пополудни, я готов. Экипаж – несколько веселых парней, слегка похабных и безумно восторженных на старте. Обитатели средней палубы стартуют по-другому – лицом в шкафчики и без окон на стенах. Я чувствую некоторую беспомощность за 9 минут для старта, не имея возможности увидеть все, что происходит наверху. Это напоминает пассажирский рейс на коммерческом авиалайнере с местами у прохода вместо кресел рядом с иллюминаторами.

Мы загружены по самое горлышко дорогим и сложным оборудованием, включая «Канадарм-2»[215], сложенный пополам и упакованный на особую платформу в отсеке полезного груза. Этот манипулятор принадлежит к новому поколению, и он сильно отличается от первого той же фирмы, который летает на орбиту в каждой миссии шаттлов, требующей использования роботизированной руки. «Канадарм-2» будет постоянно оставаться в космосе и сможет, как огромная гусеница-землемер, «шагать» из конца в конец МКС, обслуживая гораздо большую площадь, чем старая «рука», радиус действия которой ограничивался ее физической длиной в 50 футов (15,2 метра).

Новый манипулятор имитирует человеческую руку с плечом, локтем и трехсуставным запястьем. В отличие от живого аналога, «Канадарм-2» может менять точку установки, как ребенок на детской площадке, который, раскачиваясь на руках, перескакивает от одного висящего металлического кольца к другому. Все 7 суставов манипулятора могут вращаться на 540°, что дает гораздо большую степень свободы, чем у человеческой руки[216]. «Канадарм-2» также оснащен датчиками момента для обеспечения обратной связи по усилию, усовершенствована его функция автоматического зрения, помогающая захватывать необходимые предметы, и кроме того, в него встроена система предотвращения столкновений. Впридачу он очень мощный – способен обращаться с грузами массой чуть более 250 000 фунтов (113,4 тонн) по сравнению с 65 000 фунтов (29,5 тонн) у своего предшественника. Его значение для завершения и обслуживания космической станции будет неоценимо. «Канадарм-2» – основной вклад Канадского космического агентства в проект МКС и источник безграничной национальной гордости Канады. Криса назначают ведущим (EV-1) при выходе в открытый космос, как конкретно для этой миссии, так и для его страны.

На четвертые сутки полета мы с Крисом выплываем из люка и начинаем работу в открытом космосе продолжительностью 7,5 часов. Пока Крис пристегивает наши страховочные тросы прямо за люком, я цитирую фразу из любимого экипажем STS-100 фильма «Гладиатор»,[217] который мы смотрели в утром в день запуска: «Сила и честь, Крис». Думаю, это довольно запоминающийся пролог нашего выхода, хотя, возможно, и менее спонтанный, чем был произнесен астронавтом Биллом Мак-Артуром[218] во время STS-92. Тогда он просто выпалил: «Господи Иисусе».

«Сила и честь, Скотт», – повторяет вслед за мной Крис.

Ультравысокочастотная антенна закреплена и направлена куда нужно как во время тренировок в хьюстонском бассейне. Теперь пришло время снять ограничительные хомуты, развернуть, собрать и включить «Большую руку». Крис становится на якорную площадку на конце манипулятора шаттла, а я обхожу платформу лаборатории «Спейсхэб» способом, который у нас называется «свободным плаванием».

Мы с Крисом демонтируем 8 «суперболтов» длиной по метру каждый, удерживающие манипулятор на платформе, а затем складываем их в так называемый «колчан». Когда я поворачиваю составные части «руки» примерно на 35 градусов, со страхом понимаю, что мы не сможем скрепить манипулятор болтами воедино – в первый раз, когда пытаюсь приложить усилия для поворота, абсолютно ничего не происходит. Во второй раз налегаю сильнее, но вновь безрезультатно. Глубоко вздыхаю и, наконец, вкладываю в толчок все, на что был бы способен олимпийский штангист, и составные части неохотно начинают двигаться.

Затем Крис отворачивает «Большую руку» с якорной площадки на конце манипулятора «Индевора», и мы приступаем к установке и затяжке 8 крепежных элементов, работая друг против друга, будто закручивая проушины на автомобильных колесах. Эта работа также требует больших физических усилий, и мы понемногу потеем.

Примерно через 30 минут такого напряжения у Криса возникают трудности со зрением. Пилоты-истребители стараются никогда не сознаваться в физиологических проблемах из страха быть отозванным из миссии, поэтому, что характерно, поначалу он мало говорит. Но что-то вызывает жгучую боль в его левом глазу, заставляющую зажмуриться и смотреть только правым.

Сначала он продолжает работать как есть, но левый глаз быстро заливают слезы. Из-за отсутствия гравитации они не стекают по щекам – поверхностное натяжение просто удерживает влагу перед глазом в виде желеобразных шариков (как в фильме «Флаббер»[219]). Через несколько минут слезинки сливаются в большой шар, который через переносицу затекает в правый глаз, также заставляя его гореть и жмуриться. Теперь жжет оба глаза, и Крис, по существу, слеп. Внезапно ослепнуть за пределами шаттла в космосе – отнюдь не мелочи. Это становится настоящей проблемой.

Только после этого Крис начинает по радио описывать, что происходит. Я карабкаюсь по краю платформы и прижимаю свой шлем к его, стекло к стеклу, пытаясь определить источник проблемы. Вижу большие капли слез и то, как Крис морщится, пытаясь проморгаться и очистить глаза. Проматываю в уме все возможные причины возникновения рези в глазах (может, это просто соленый пот, или мыло из «противотуманного» слоя на стекле, или, возможно, ответ организма на более серьезный отказ патрона с гидроксидом лития, который служит в скафандре для удаления углекислого газа из выдыхаемого газа). Центр управления полетами в Хьюстоне инструктирует Криса открыть клапан продувки шлема, чтобы посмотреть, поможет ли это.

На данный момент делать больше нечего: он не может вытащить руку из рукава скафандра, засунуть внутрь шлема и протереть глаза; также нет никакой возможности промыть их – все зависит от слезных протоков Криса. Я могу лишь провести операцию «спасение вышедшего из строя члена экипажа», и у нас не так много времени.

Ранее в гидробассейне невесомости я помог разработать метод, позволяющий вернуть в корабль больного или раненого астронавта при выходе в отрытый космос: сначала требуется закрепить его на поясном тросе, после чего надо плыть по внешней поверхности космического аппарата, таща человека за собой, а затем бесцеремонно засунуть в шлюз и закрыть люк. Не хотелось бы делать это без нужды. Благодаря хладнокровию Криса мы решаем подождать и посмотреть, как пойдет. Может быть – просто может быть – его глаза скоро сами очистятся от раздражителя, чем бы тот ни был.

За период времени, который кажется вечностью (хотя, вероятно, прошло всего минут 10), обильные потоки слез в глазах Криса, наконец, смывают раздражитель. Ощущение жжения постепенно уменьшается, и когда становится ясно, что Крис сможет продолжить и закончить работу, я вздыхаю с облегчением (хотя и достаточно тихо, чтобы по каналам связи не услышали мой вздох – хочу вести себя также круто, как Крис). Позже мы узнаем, что этот эпизод был вызван остатками раствора, препятствующего конденсации выдыхаемой влаги на внутренней поверхности стекла шлема – в его основе лежит средство для мытья посуды «Джой». Если наносить его на стекло не слишком осторожно, а потом агрессивно вытирать, остатки мыла могут взаимодействовать с по́том и попадать в глаза, вызывая болезненные ощущения. Это очень похоже на то, как мыло попадает в глаза в ду́ше, однако в космосе немедленно смыть его нельзя.

Пока все это происходит с Крисом, разбираю ситуацию, которая возникла со мной. Жаловаться в режиме реального времени по коммуникационному контуру не хочется, но у меня какая-то проблема с ботинками скафандра, и это вызывает сильную боль. Ботинки состоят из нескольких слоев, включая специальную изоляцию для защиты от экстремальных пиков температуры на орбите, а также кевлар (основа пуленепробиваемых жилетов), который защищает ноги от фрагментов микрометеороидов и космического мусора. Позже выясняется, что защитный внешний слой был слишком плотно натянут на ботинки, заставляя герметичную оболочку покрыться морщинами, которые впились в подъем моих стоп. Скафандр, находящийся под давлением до 4,3 фунтов на квадратный дюйм (0,303 килограмма на квадратный сантиметр), становится жестким, как доска. Из-за этого давления складки материала врезаются в мои ноги подобно лезвиям ножовки, и мне приходится терпеть эту пытку 7 долгих часов. Пытаюсь пошевелить пальцами ног, чтобы уменьшить давление – помогает лишь на время. Правой ноге хуже, чем левой, но мне очень хочется хоть чуть-чуть смягчить жгучую боль. (Когда мы, наконец, закончим работу и вернемся внутрь, обнаружу, что правая ступня вздулась, а кожа лопнула из-за неослабевающего давления. Кто бы мог подумать, что двум высококвалифицированным космопроходцам могут помешать остатки мыла на стекле и швы внутри ботинок?).

Но на этом выход в открытый космос не заканчивается. Когда мы с Крисом завершаем первый этап работ, длящийся почти 7 часов, и убираем инструменты в отсек полезной нагрузки «Индевора», нас неожиданно вызывает оператор по связи с экипажем,[220] канадский астронавт Стив Маклейн[221]: «Не могли бы вы остаться еще на 15 минут?» Никаких объяснений и особых заданий, просто «останьтесь».

Это что, вопрос на засыпку? Никто никогда не спрашивает выходящего в открытый космос, хочет ли он (или она) остаться здесь подольше, поскольку есть только один (очевидный) ответ на этот вопрос.

Мы сразу понимаем, что вскоре пролетим над Канадой, и Стив должен сказать в эфир несколько теплых слов. В некоторых частях страны, включая очень заметный из космоса ударный кратер Маникуагана[222], идет сильный снег, а всего в 1400 километрах к юго-западу в провинции Онтарио находится Сарния, родной город Криса. Стив Маклейн размышляет вслух об успехе установки «Большой руки» на МКС и упоминает о первом выходе канадца в открытый космос. Он даже объявляет меня почетным гражданином Канады прямо перед тем, как включить нам красивый национальный гимн страны.

Все бодры, веселы и испытывают облегчение. Через иллюминаторы шаттла вижу своих товарищей: они веселятся внутри кабины, поздравляют друг друга и смеются, что-то говоря о «Хоккейной песне». Это был замечательный день. Я улыбаюсь от уха до уха, но пока играет гимн, стараюсь выглядеть серьезным. Микрофон системы связи скафандра включен и все улавливает: любое слово и любой звук, включая мое тяжелое дыхание или смех, услышат в хьюстонском Центре управления.

И все бы хорошо, если бы не Бонс: пользуясь моментом, он вводит три простых слова в контрольный список манипулятора, а затем плывет к окну в корме палубы, чтобы показать мне маленькую надпись «Пива мне, Хозер!», намекая на братьев Маккензи.

Слезы смеха на мгновение ослепляют. Не уверен, что когда-нибудь смеялся сильнее, чем сейчас; полагаю, мое почетное гражданство немедленно отменят, и почетного канадского паспорта не видать, как своих ушей.

Но в сторону международные инциденты, горящие глаза и опухшие ноги – нам предстоит еще один выход в открытый космос. Мы с Крисом должны кое-что аккуратно изменить в механической «руке», что позволит ей сойти с платформы и перейти на станцию. Меня ждет долгая поездка на конце манипулятора шаттла, куда из отсека полезных грузов в сторону американской лаборатории (модуля «Дестини») я повезу большой ящик с запасной электроникой. В бассейне невесомости и в Лаборатории виртуальной реальности мы с Бонсом репетировали этот маневр, и я с нетерпением ожидаю 35-минутной поездки в один конец с изумительно-божественными видами на округу.

В день выхода в космос Бонс управляет манипулятором, а Роммель наводит камеру IMAX. Чтобы получить великолепный кадр, Роммель в шутку понуждает Бонса ускорить движение. Когда я стою на площадке, держа массивный ящик, Бонс начинает поворачивать кончик механической «руки». Чувствую, что могу улететь с подножки в дальний космос, и этот момент IMAX прекрасно запечатлеет для фильма «Космическая станция 3D»[223]. С прекрасными видами меня развели – это была адская поездка.

После успешного завершения двух выходов в открытый космос и выполнения других заданий пришло время распаковать наши гавайские рубашки. Мы хотим пообедать с товарищами по космической станции Юрием Усачевым[224], Сьюзен Хелмс[225] и Джимом Воссом[226], которые не принимали гостей больше двух с половиной месяцев. Подхватив модную инициативу Джона, мы собрали первую официальную гавайскую вечеринку в космосе, которую сопровождали музыка Дона[227] Хо, блюда из свинины и ананаса и игрушечная гавайская кукла-танцовщица, которую я отобрал в качестве подарка для экипажа станции. Были ли традиционные гавайские танцы вживую? Об этом надо спросить Бонса.

Глава 16

Огонь и дождь

«Потенциальные возможности любого ребенка – самое интригующее и стимулирующее, что есть в мироздании»

– Рэй Лайман Уилбур, американский врач, третий президент Стэнфордского университета.

Авиабаза «Эдвардс», Калифорния, 2001 год

Над Флоридой сильная облачность и дождь. Мы запускаем двигатели системы орбитального маневрирования, установленные в хвосте «Индевора». Они уменьшают скорость всего на примерно 500 футов в секунду из 25 400, необходимых для пребывания на орбите. Гравитация Земли теперь превышает наш центростремительный момент, и мы буквально падаем с неба, пролетая полмира до базы ВВС США «Эдвардс» в Калифорнии.

Сначала мы были невесомы как пылинки, но потом очень медленно начали ощущать воздействие гравитации на свой организм и замечаем ее присутствие в кабине вокруг. Вскоре мы меняем большую часть нашей кинетической энергии на тепло, проходя сквозь сгущающуюся атмосферу и образуя огненный шар из перегретых газов вокруг корабля, создавая пульсирующее оранжевое световое шоу для счастливых парней на летной палубе. Я слышу, как они охают и ахают из-за потрясающих видов, и завидую им с тренерского места на средней палубе.

Мы глотаем водно-солевые таблетки, чтобы сохранить жидкость в тканях тела в преддверии очередной проблемы – перехода от невесомости к земной силе тяжести в 1g и кратковременной перегрузки около 1.6g на самом сложном участке схода с орбиты. Кровь приливает к пальцам ног, и мы впервые за почти 12 дней чувствуем вес наших тел и тяжесть 70-фунтовых (32 килограмма) скафандров. По-моему, так каждый день чувствует себя столетний старик, сгорбившийся под тяжестью лет. На пару щелчков поворачиваю циферблат своего противоперегрузочного костюма, и встроенная пневмосистема сильно сжимает ноги и живот, помогая сердцу гнать кровь к мозгу, где она нужнее всего.

После аэродинамического торможения от сверхзвука до дозвуковой скорости полета органы чувств работают на всю катушку. Корабль грохочет, как поезд на полном ходу, собирающийся сойти с рельсов, и я надеюсь, что все сработает как надо. После нескольких секунд адской пляски вибрации ослабевают, и Роммель плавно берет управление массивным планером на себя, используя точную навигационную информацию, которую отображает индикатор на лобовом стекле. Это позволяет лететь с заданной глиссадой по заранее намеченной наземной трассе, чтобы мы приземлились с необходимой скоростью примерно в 195 узлов (350 километров в час), что намного больше, чем у любого коммерческого или даже военного самолета, совершающего посадку. Несмотря на треволнения последних дней и проблему, связанную с появлением веса тела, в Центр управления уходит спокойное сообщение: «Хьюстон, остановка колес».

Теперь наша семья состоит из 4 человек: между двумя последними полетами STS-95 и STS-100 к нам присоединилась красавица-дочка по имени Дженна. Люк, которому сейчас 2,5 года, очень волнуется перед встречей со своей светловолосой голубоглазой сестрой, этим сгустком энергии (я не уверен, в кого это она?). Я тоже влюбляюсь в нее с первого взгляда. Как и Люк, малышка Дженна появляется на свет с помощью кесарева сечения, но она здорова с самого начала. За первый год она нормально проходит все необходимые стадии развития младенца, довольно рано начинает учиться ходить и говорить. Пока я смотрю, как она играет и ориентируется в окружающем пространстве, она кажется мне способным ребенком: ее движения очень четкие, она исключительно сфокусирована и внимательна к мелочам.

По отношению к ней я полон астрономически огромных надежд и начинаю представлять ее как блестящую сверхуспешную суперзвезду. Для моей дочери не будет стеклянных потолков, в которые со временем упираются многие люди.

Но к году и трем месяцам кривая развития Дженни с подъема переходит на спуск. Мы замечаем, что девочка легко возбудима и невероятно чувствительна к шуму, склонна к интенсивным, безутешным истерикам. Она не любит, чтобы ее баюкали или даже прикасались к ней. К двум годам, после моего возвращения из STS-100, Дженна отстает в усвоении устной речи, кажется, не очень интересуется другими людьми (включая нас), и почти постоянно живет в чрезмерном волнении. Она плачет так сильно, что становится мокрой от пота. Ясно, что ее страдания далеко выходят за рамки обычных паттернов настроения и поведения ребенка. Мы не можем выйти с ней из дому, не спровоцировав еще большего беспокойства. Поскольку нам приходится ходить на работу, мы нанимаем для нее няню: круглые сутки, день и ночь Дженна нуждается в постоянной и неослабной заботе.

Сначала мы приписываем ее состояние множественным ушным инфекциям и коликам, надеясь, что они пройдут с возрастом. Отбрасывая в сторону слова благонамеренного друга семьи («Я думаю, что здесь может быть что-то не так»), не в силах понять, что это правда, мы предпринимаем всесторонней обследование ушей Дженны, полагая, что причиной могут быть боли и воспаления от рецидивирующих ушных инфекций. Возможно, антибиотики, какие-то стероиды или даже хирургическая операция решат проблему и вернут мир в нашу семью? Когда мы ищем ответы, напряжение возрастает. Что-то здесь не так. В возрасте чуть более двух лет у нашей дочери диагностируют расстройство аутистического спектра[228]. Я лишь читал об этом таинственном расстройстве развития в медицинской литературе, но никогда не встречался с ним в клинической практике.

Большинство моих знаний об аутизме взято из фильма «Человек дождя»[229], просмотренного 10-ю годами ранее. Изучаю все научные и псевдонаучные статьи, какие только нахожу в Интернете, сосредоточив внимание тех из них, что дают хоть какую-то надежду. Некоторые эксперты предлагают экстремальные меры, такие как хелатотерапия (удаление ионов тяжелых металлов из кровотока), инъекции иммуноглобулина и гормона секретина, и даже инфузию стволовых клеток, которая – предположительно – приводит к полному излечению. Другие предлагают различные нетрадиционные методы лечения, взимая с отчаявшихся родителей огромные деньги за непроверенные пищевые добавки, краниосакральный массаж[230] и интегральную аудиотерапию с использованием специально отфильтрованной музыки, которая якобы помогает справиться со сверхчувствительным слухом.

Единственное, о чем наука говорит ясно, так о том, что чрезвычайно эффективным может быть раннее вмешательство с помощью так называемого «Прикладного анализа поведения» ABA (Applied behavior analysis) – системного подхода, нацеленного на желаемое поведение. Техасская детская больница в Хьюстоне, где работает Гейл, только начинает интенсивную программу ABA под названием «Мосты». Нам повезло зачислить Дженну в самый первый класс и мы надеемся, что при раннем вмешательстве у нее сохранится лишь незначительная задержка развития.

Но процесс очень медленный. Я напуган и не знаю, как правильно взаимодействовать с дочкой. Может, попытаться вразумить и перенаправить ее действия, дисциплинировать ее или же просто позволять ей выходить из себя? Способ, каким я мог утешить Люка, когда он был в более раннем возрасте, с треском провалился. Впервые в жизни у меня нет четкого представления о том, что делать или как будет выглядеть конечный результат. Я не могу продолжать подготовку, тренировки или даже просто отстраниться от этого. Для этого конкретного случая у меня нет ни одного способа, чтобы хотя быприблизительно представить, что будет после. Это вне сферы моей компетенции, но, к счастью, терапевты в программе «Мосты» и другие врачи потом, такие как доктор Джеральд Харрис и его команда, терпеливо и неустанно наставляют Дженну и ее родителей на долгом пути вперед.

Я жажду понять, как она воспринимает мир вокруг, и как я могу лучше всего взаимодействовать с ней, чтобы помочь ей начать ориентироваться в том, что пугает или доводит ее до белого каления. Я очень благодарен сотрудникам программы, которые принимают большое участие в судьбе Дженны – можно сказать, что они ее очень любят: они видят, что состояние постоянной тревоги – это пытка для Дженны, и, тем не менее, остаются профессионалами, верными своему долгу, сохраняя решимость и готовность содействовать ей адаптироваться, взаимодействовать с миром и обучаться.

Дженна обожает Люка, стараясь в деталях подражать ему и его друзьям. Ей нравится быть рядом с ними – особенно плавать и играть в бассейне. В воде она чувствует себя как рыба, но когда из-за бурной сцены приходится вытаскивать ее из бассейна, пальцы рук и ног девочки полностью сводит судорогой.

Дома Дженна играет с десятками крошечных куколок, бесконечно расставляя и переставляя их в длинные очереди. Таким же образом она собирает лего и фигурки персонажей «Звездных войн», принадлежащих Люку, и выстраивает их на своем комоде. Если что-то нарушает этот порядок, возникает беспорядочная вспышка гнева. Мы изо всех сил стараемся соблюдать ее ритуалы, чтобы удерживать дочь в равновесии и избегать срывов, и в то же время изо всех сил стараемся сохранять видимость семейной рутины.

Когда мы с Гейл понимаем, что путь развития Дженны не будет коротким, мы решаемся переехать из Клир-Лейк в Хьюстон. Нам нужно быть ближе к программам, способным помочь дочери в долгосрочной перспективе. Гейл иногда работает в ночную смену, чтобы присутствовать при назначениях Дженны, и необычно упорна в поиске вариантов лечения. Но диагноз Дженны и продолжающаяся борьба тяжким грузом ложатся на нашу пару.

Некоторое время оплакиваю потерю своих первых надежд и мечтаний о Дженне, понимая, что она никогда не сможет жить полноценной и независимой жизнью, сделать карьеру, выйти замуж или иметь детей. Гораздо проще справиться с собственной болезнью, чем с болью, которую испытывают наши дети. Я поглощен горем, и в конечном итоге ускоренно прохожу через 5 стадий принятия смерти Кюблер-Росс[231]: отрицание, гнев, торг, депрессию и, в конечном итоге, собственно принятие.

Я осознаю, что сам по себе аутизм не является смертным приговором, а мы – настойчивые бойцы. Я дорос до того, чтобы восхищаться «прекрасными особенностями» Дженны и игнорировать взгляды, которые на нас часто бросают, когда мы поем и танцуем под музыку в машине по дороге в школу.

Однажды утром я толкаюсь с Дженной в «Костко»[232], где она прижимается к корзине и обнимает розового плюшевого бегемота, которого схватила, пока я ждал освободившуюся тележку для покупок. Рядом оказывается очень милая семья из трех человек китайского происхождения. С идеально американским акцентом и интонацией Дженна говорит им: «Ни хао!» («Здравствуйте!») Семья, кажется, воспринимает ее проблемы в области развития и отвечает с любовью. Наблюдая, как Ник-младший говорит «Ни хао!», а Кай-лань учит Дженну произношению, эта социальная связь в таком юном возрасте настолько удивительна, что у меня на глаза наворачиваются слезы.

Когда Дженне исполняется около 3 лет, а Люку 5, меня назначают в 5-ю миссию – STS-118 на шаттле «Колумбия». Наш командир – капитан ВМФ Скотт Келли[233], который позже отправится в полет длительностью почти год на Международной космической станции, в то время как его брат-близнец Марк, также астронавт, послужит медицинским «контрольным образом» на Земле. Наш пилот – полковник корпуса морской пехоты Чарли «Скорч» Хобо[234], шумный веселый парень, у которого всегда есть в запасе хотя бы один вопрос во время любого занятия в классе или на тренажере.

Я буду выполнять функции специалиста по полету № 1 и ведущего при внекорабельной деятельности. В 3 из 4 выходах в открытый космос на МКС ко мне присоединится канадский специалист по полету № 2 и врач Дэйв[235] Уильямс. Другие наши специалисты по полету – капитан ВМФ Лиза Новак,[236] которая будет бортинженером, и моя хорошая знакомая Барбара «Бабс» Морган.[237] Она была дублером Кристы Маколифф[238] в злополучной миссии «Челленджера» в 1986 году и продолжит дело Кристы: в числе многих других задач, порученных ей как Специалисту по полету, есть уроки из космоса.

Экипаж начинает совместные тренировки, которые обещают быть очень увлекательными, включая доставку и сборку сегмента фермы космической станции, а также внешнюю платформу для хранения, и замену гиродина[239], используемого для управления ориентацией. Мы также повезем модуль «Спейсхэб», аналогичный тому, с которым я летал на STS-95, – герметичный алюминиевый жилой блок, перевозящий различные грузы, материалы и научные инструменты для МКС. Предстоящая миссия будет 29-м полетом «Колумбии» и первым визитом этого шаттла на Международную станцию. Я вне себя от радости, и жду не дождусь своей 5-й миссии, и, как обычно, начинаю усиленно тренироваться, когда рутинные процедуры после диагностики дома постепенно входят в норму.

Между тем, меня попросили выполнить другую, гораздо более личную задачу – сопровождать на старте семью моего приятеля Рика Хасбанда[240]. Его экипаж выполнит полет STS-107 на «Колумбии» раньше нас, в январе 2003 года. Рик – деревенский парень из Амарилло, штат Техас, но что-то нас сближает, хотя мы приехали из разных мест. Он всегда полон оптимизма, технически подкован и отличный лидер. В нем есть что-то впечатляющее.

К тому же Рик – глубоко верующий человек, но без замашек проповедника, легкий, с позитивным взглядом на окружающий мир. Если мне нужны дополнительные летные часы на Т-38, иду к нему, чтобы узнать, найдет ли он время полетать со мной. В его «вотчине» в Амарилло «заправляемся в дорогу» куском пирога и чашкой кофе в ресторане «Инглиш Филд Хаус» прямо у взлетной полосы: это наше любимое место. На любой встрече астронавтов меня обычно тянет в сторону Рика, и он часто протяжно произносит: «Да здесь куда ни плюнь, обязательно попадешь в астронавта».

Служить в семейном эскорте – большая честь и огромная ответственность. Вы обязуетесь заботиться о семьях своих коллег так, как хотели бы, чтобы относились к вашей семье, находящейся в условиях стресса при запуске шаттла. И если случится то, что невозможно себе представить, вы поддержите их. Я был в семейном эскорте Рика, Роммеля (Кента Роминджера), Эллен Очоа[241] и их экипажа в миссии STS-96 пару лет назад, и Рик оказал мне подобную услугу перед STS-100: накануне вечером перед началом миссии Рик посетил барбекю в «Бич-хаусе»[242], и после ужина вместе со своим коллегой-астронавтом Дэном Бербанком[243] по-настоящему талантливо исполнил нам серенаду. В воспоминаниях осталась завораживающая песня Джеймса Тейлора «Огонь и дождь», повествующая о потере подруги, предположительно, в авиакатастрофе. Строфа «обрывки сладких снов и обломки летающих машин лежат на земле» сильно потрясла меня, особенно в связи с риском, который пришлось пережить при запуске на следующее утро.

Когда Рика назначают в экипаж STS-107, он просит меня и троих коллег сопровождать семьи экипажа: из-за дополнительных мер безопасности и помпы вокруг запуска первого израильского астронавта Илана Рамона[244], близким астронавтов требуется больше поддержки, чтобы пережить хаос дня запуска.

В команду Рика входит пилот Уилли Маккул[245], долговязый спортсмен и талантливый летчик, бывший чемпионом по бегу и капитан команды Военно-морской академии США, страстно влюбленный в свою прекрасную жену Лани; Майк Андерсон[246], летчик ВВС, отец двух замечательных дочерей, мой обстоятельный, заботливый и любезный инструктор при полетах на Т-38; Калпана Чаула[247], авиакосмический инженер индийского происхождения, с постоянной улыбкой на лице и явно неравнодушная к авиации; Лорел Кларк[248], военный (ВМС) врач и замечательная мать, любимица своего сна Иана, впридачу живущая рядом с нами; Дейв Браун[249], практически вундеркинд: не только военный врач, но еще и пилот ВМС (что бывает очень редко), участвовавший ранее в соревнованиях по спортивной гимнастике и даже бывший цирковым артистом (!); и Илан Рамон, летчик-истребитель, потомок выживших жертв Холокоста и национальный герой Израиля, принимавший участие в операции «Опера» по нанесению авиационного бомбового удара по иракскому ядерному реактору «Осирак» в 1981 году. Будущий первый израильский астронавт также отличный семьянин и жизнелюб.

Вечером 15 января 2003 года, накануне старта, экипаж STS-107 вместе с друзьями собирается в бич-хаусе на барбекю. Такие встречи, всегда очень личные и эмоциональные, семейные пары устраивают в последний момент, чтобы попрощаться и сказать друг другу самые ласковые слова. Из-за страшного риска, с которым сопряжен полет, окружающие понимают, что, возможно, больше никогда не увидятся. Астронавты должны проследить, чтобы их финансовые дела и завещания были в порядке. Лично я пишу письма «на случай непредвиденных обстоятельств» – их получат все члены моей семьи, если цепь событий завершится смертельным исходом. Такие вечера наполнены горьким чувством, поскольку никто из нас не может сказать со 100-процентной уверенностью, что произойдет на следующий день или в ходе миссии.

Собираясь покинуть планету, трудно писать прощальное письмо, которое, как ты надеешься, никто никогда не прочтет. Особенно сложно выкроить для него время и силы в лихорадочную неделю перед полетом в Центр Кеннеди для запуска. «Непредвиденные обстоятельства»… Это эвфемизма придумали в NASA на случай, если полет не закончится возвращением домой. Тогда друзья из семейного эскорта доставят послания ближайшим родственникам. Приобретая открытку в «Холлмарке», необходимо определить, подходит ли вид на обложке к словам «я люблю тебя» и «мне так жаль, что я не вернулся домой». Затем – самое сложное: выразить в паре абзацев, как я люблю свою семью и как горжусь ею. Хочу, чтобы близкие знали, что я стану ангелом-хранителем, поддерживающим их всеми возможными способами. У меня сдавливает горло от мысли, что дети будут расти без отца, но дрожащей рукой я всегда начинаю: «Дорогие Люк и Дженна, вы – величайший дар в моей жизни, и мне очень жаль, что я не смогу разделить эту радость с вами…»

По мере того, как Вечер проводов STS-107 подходит к концу, и настроение становится все более серьезным. Поражаюсь прочной связью Уилли и Лани Маккулов, которую видно даже с закрытыми глазами: их взаимные чувства сильны настолько, что, находясь со влюбленными в одной комнате, невозможно не понимать – они без ума друг от друга. Я испытываю острейшее сожаление: мой брак уже не такой, и, возможно, никогда таким не был. Тучи над нашей семьей сгущаются, заставляя задуматься о том, что ждет нас в будущем? Мы с Гейл все больше отдаляемся друг от друга, начинаем жить своими интересами, поодиночке преодолевая семейные трудности и стараясь держаться вместе при детях.

На глаза наворачиваются слезы, когда Рик собирает группу верующих астронавтов, их семьи и нас из семейного эскорта – для общей молитвы, и цитирует по памяти 9-й стих из первой главы Книги Иисуса Навина: «Не Я ли повелеваю тебе: будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся! Ибо с тобою Господь, Бог твой, везде, куда не пойдешь»[250]. Никто из нас не знает, что ждет нас в такие моменты, но спокойный, сильный голос Рика разносится по комнате и приносит всем нам душевный покой.

На следующий день, 16 января 2003 года, в 10:39 утра «Колумбия» успешно уходит в небо со стартового комплекса 39A Космического центра имени Кеннеди. Я стою на крыше Центра управления запуском вместе с близкими команды STS-107, включая жену Рика Эвелин и их детей Лору и Мэтью. Мы в восторге, когда шаттл благополучно выходит на орбиту. В голосах членов экипажа слышится волнение по поводу предстоящих дней. 16-дневная миссия будет посвящена исследованиям в области микрогравитации и десяткам экспериментов, разработанных учеными и студентами со всего мира – от тестирования специализированных методов лечения рака и оценки новой технологии рециркуляции воды на космической станции до изучения озонового слоя. Каждая секунда полета будет занята.

Прилетаю домой из Флориды в Техас и возвращаюсь на работу. Но, как и весь остальной персонал Космического центра имени Джонсона, внимательно слежу за миссией, периодически связывасяь с семьями астронавтов. Вместе с некоторыми их близкими наведываюсь в Центр управления полетами для кратких семейных телеконференций. В Хьюстоне мы шутим по поводу того, что «картинка» NASA-TV похожа на скрин-сейвер, поскольку часто показывает почти статическое видео из зала управления полетом, где инженеры сидят, уставившись в экраны консолей управления. Но на самом деле, это удивительно: каждый может наблюдать за происходящим в полете, включая периодические трансляции из космоса и из других центров NASA. Я не ухожу со связи, и отсюда кажется, что миссия проходит безупречно, команда умело выполняет больше экспериментов, чем любой предыдущий полет шаттла.

Но «под поверхностью» уже зародилось и начинает развиваться нечто ужасное. Ряд специалистов Центра управления выражает беспокойство по поводу куска пенополиуретана, который оторвался от внешнего топливного бака[251] «Колумбии» примерно через 82 секунды после старта, по-видимому, попав в левое крыло орбитального корабля. Ранее отмечалось, что куски теплоизоляции отваливались от бака в четырех предыдущих успешных полетах шаттла при явлении, которое назвали «пенопадом» (foam shedding). Уже через два часа после старта на видео удалось разглядеть, как с бака на «Колумбию» упал кусок пенопласта размером с чемодан. На следующий день запись с более высоким разрешением подтвердила, что обломок застывшей пены ударил в левое крыло, но куда точно понятно не было, а видео при таком угле обзора не показало никаких явных повреждений. Руководство миссии подумало и, в итоге, пришло к выводу, что оторвавшаяся пена просто вошла в статистику фактов, зарегистрированных при предыдущих запусках, и предпочло не пытаться задействовать экипаж или другие космические средства, чтобы убедиться, что с шаттлом все в порядке.

Вечером, когда Рик должен был приземлиться вместе с остальным экипажем «Колумбии», ложусь спать, ожидая встретить их на следующий день после приземления на Эллингтон-Филд… Я не планирую присутствовать на посадочной полосе во Флориде. Посадка по сравнению с запуском – гораздо менее торжественное зрелище, и NASA искренне полагает, что большая часть космических рисков связана с запуском. Посадки проходят как по маслу, их уже выполнено больше сотни без серьезных инцидентов. Поэтому я попросил разрешения остаться в Хьюстоне, чтобы поработать, а также заняться неотложными личными делами. После длительного напряженного и несчастного периода жизни чувствую, что наш брак с Гейл исчерпал себя. Консультации специалистов не помогли. На следующий день планирую встретиться с адвокатом по бракоразводным процессам, чтобы получить совет. Я глубоко обеспокоен.

В 8:15 утра по центрально-американскому времени 1 февраля 2003 года, сразу после сигнала будильника, по телефону звонит мой друг и будущий командир миссии Скотт Келли:

«Мы только что потеряли «Колумбию». Включи телевизор».

«Что? Что ты имеешь в виду?»

Мой сонный разум не понимает услышанных слов. На мгновение думаю, что Скотт имеет в виду, будто NASA перевело нашу миссию на другой шаттл, ничего страшного.

«Просто включи телевизор».

Глава 17

Угрызения совести и воскрешение

«Оставить позади Землю, воздух и гравитацию – древняя мечта человечества. Для этих семерых мечта осуществилась»

– Президент США Джордж Буш-младший

Хьюстон, штат Техас, 2003 год

Босиком и в трусах сбегаю вниз по лестнице и, хватая телевизионный пульт, жму на кнопки, пока не попадаю на CNN. Бегущая надпись внизу гласит: «Последние новости: с 9:00 утра по восточному времени нет связи с шаттлом». На секунду задерживаю дыхание, надеясь, что это какая-то коммуникационная проблема. Но через минуту или две, слушая, как мой друг и оператор связи Чарли Хобо[252] как молитву повторяет попытки связаться с Риком и его экипажем, я осознаю, что это правда. Нутром чую. Не могу в это поверить, но знаю. «Колумбия» потеряна, и 7 прекрасных людей больше нет.

Официального сообщения пока не поступало, и ведущие новостей заполняют пустое пространство бездумной болтовней, ожидая какого-то подтверждения происходящего. На экране появляется видео с расходящимися светлыми полосами там, где должен был быть лишь один яркий след горячего челнока высоко в техасском небе. Прямая трансляция из Центра управления показывает специалистов, которые застыли у пультов, как зомби уставясь в свои мониторы. Затем, как по команде, несколько человек встают и сходятся для разговора. Их лица пусты, напряжены и предсказуемы.

Если «Колумбия» погибла вместе с экипажем, я знаю, что происходит в Центре управления полетами – те же самые процедуры проводились 17 лет назад, когда взорвался «Челленджер». Руководитель полета Лерой Кейн[253] уже получил бы отчеты дальних радиолокаторов со станции слежения на острове Мерритт, которые в 9:04 должны были захватить подходящий к Флориде шаттл и сопровождать его до захода на посадку. Но если «Колумбии» на радаре нет, Кейн знает, что «Колумбии» нет больше и в небе.

К 9:12 Кейн сообщил инструкцию находящимся в зале управления: «Закройте двери». То есть никакой надежды на то, что «Колумбия» жива, больше нет. Сотрудникам центра управления запрещено покидать здание, и все присутствующие должны начать сохранение данных и запись всех сообщений в журнале для последующего расследования. Никаких телефонных звонков (ни входящих, ни исходящих), никакой передачи информации.

На экране я вижу, как один из операторов встает и быстро подносит руки к лицу в явном отчаянии. Но это единственная видимая эмоция. Они подготовлены к катастрофе. Я тоже.

Разум плывет, сердце горит. «Колумбия» погибла. Рик, Уилли, Дейв, Калпана, Майк, Лорел и Илан погибли. Представляю их семьи там, на посадочной площадке, в ожидании шаттла, который уже никогда не прилетит. Часы обратного отсчета доходят до нуля, а затем цифры лишь навязчиво вспыхивают, уже без звука и без признаков прибытия шаттла.

Семьи. Мне срочно нужно быть рядом с ними!

Я знаю, что как только их можно будет увести с посадочной площадки в самолет, они вернутся в Хьюстон. Мне нужно туда добраться. Главные новостные каналы теперь показывают с разных точек зрения то, что когда-то было «Колумбией» в голубом небе. Упоминаются проблемы с гидравликой. «Нет сомнений, что у нас был ужасный день», – говорит репортер на посадочной площадке, пока снова и снова крутят видеозапись. На экранах телевизоров шаттл разрушается на глазах у всего мира.

Прохожу мимом душа, напяливаю на себя какую-то одежду и в последний раз смотрю телевизор. «Срочные новости: NASA ОБЪЯВИЛО ЧРЕЗВЫЧАЙНУЮ СИТУАЦИЮ». Слышу голос сотрудника NASA по связям с общественностью Кайла Херринга – он все еще говорит с ведущим новостей, на этот раз отвечая на вопросы об экипаже и возможности его выживания.

«Если в этот момент что-то пойдет не так, как экипаж может покинуть корабль, если понадобится?», – спрашивает диктор CNN Майлз О’Брайен.

«Ну, Майлз, боюсь, на этой высоте реально никак», – голос Кайла звучит тихо и сухо.

Я вздрагиваю, зная, что в точке, где, по-видимому, произошло разрушение летательного аппарата[254], шаттл проходил высоту 200 тысяч футов (61 километр) на скорости около 12 тысяч миль в час (порядка 20 тысяч километров в час).

Кайл продолжает. «Меры по спасению, которые применяются на шаттле во время или после возникновения проблем с двигателем при запуске или при возвращении в атмосферу, представляют собой процедуры, которые имеют место или будут эффективны на высоте примерно от 20 тысяч до 30 тысяч футов (6–9 километров) или около того… То есть намного, намного ниже той, которую видно здесь».

Люк и Дженна дома, со мной, так как это субботнее утро, но Гейл уже на работе. Я звоню ей в больницу и говорю, что случилось и что мне нужно побыстрее попасть в космический центр. Теперь все, о чем я могу думать – это ответственность за то, чтобы быть рядом с семьями, когда они вернутся в Хьюстон. Я не был на месте приземления, раздавленный личными проблемами, и теперь испытываю необычайные угрызения совести из-за того, что не находился рядом с семьями экипажа «Колумбии».

Гейл бросается домой, я встречаю ее у обочины. Она быстро обнимает меня и начинает рыдать: «У них были дети…» Нынешняя ситуация – кошмар семьи каждого астронавта. Кажется, проблемы нашего брака отступают перед лицом этой трагедии. Гейл и я все еще одна команда, пусть лишь на время.

Когда я веду машину в NASA, представляю себе Эвелин, любимую жену Рика, и его детей, 12-летнюю Лору и 7-летнего Мэтью. Наверное, они сидели с семьями других астронавтов и тремя сопровождающими из семейного эскорта, на смотровой площадке сбоку от взлетно-посадочной полосы, среди другой публики, VIP-персон, руководства NASA и репортеров. Никто не ожидал никаких проблем. 16-суточная миссия прошла блестяще. Я представил близких, улыбающихся и готовых прыгнуть в объятия возвратившихся астронавтов. Дети, уставшие от ожидания, играют и резвятся.

Кстати, я знаю, что Роммель, мой командир в STS-100, а ныне начальник Управления астронавтов, тоже на посадочной площадке. Этим утром он летал на учебно-тренировочном аналоге шаттла – реактивном самолете NASA, с аналогичными – как у шаттла – приборами управления, выполняя практические упражнения для оценки видимости, ветра и турбулентности при заходе шаттла на посадку. Но вся собранная им информация уже никому не понадобится.

Направляю машину на юг к Эллингтон-Филд, где скоро совершат посадку самолеты с семьями астронавтов. Собираюсь сделать то, что, как я надеялся, мне никогда не придется делать, но астронавты сами позаботились об этом. Я был назначен специальным помощником для Рика. В американских ВМС такого человека, обязанного помогать ближайшим родственникам погибшего, называют CACO[255] (Casualty Assistant Calls Officer). Вместе со Стивом Линдси, очень близким другом Рика и Эвелин (и моим товарищем по экипажу в STS-95), мы будем готовы в течение следующих нескольких месяцев делать все, в чем будут нуждаться Эвелин и дети Рика. Я буду рядом с ними и стану относиться к его семье так, как мне бы хотелось, чтобы относились к моей собственной, если бы что-то подобное случилось со мной. Где-то на краю сознания рефреном звучат слова песни Джеймса Тейлора, которую Рик пел почти два года назад. Знаю, что песня навсегда будет связана с этим днем, с этим моментом.

Пока веду машину, задумываюсь о том, что могло случиться с «Колумбией». Может быть, что-то связанное с ударом куска пенопласта при старте? Или с какой-то другой механической аварией? Неужели человеческая ошибка? Сомневаюсь: Рик очень ответственен, а его экипаж хорошо подготовлен. Или что еще? Я знаю, что будет начато полномасштабное расследование, и решаю участвовать в нем, насколько это возможно.

Кроме того, на мгновенье задаюсь вопросом о будущем космической программы и о том, будет ли возможен запуск шаттла когда-либо впредь? В какой-то момент резко прозреваю: моя предстоящая миссия была запланирована на «Колумбии»! Все могло случиться иначе, и тогда бы Рик ехал навстречу Гейл, Люку и Дженне после моей кончины.

Помимо всего прочего, чувствую ужасную вину за то, что, когда разворачивалась катастрофа, меня не было рядом с семьями экипажа. Присутствовали трое других астронавтов из семейного эскорта. Считалось, что этого достаточно, но я очень сожалею, что отсутствовал. Ужасное чувство. Но теперь у меня есть шанс сделать для Эвелин, Рика и остальных членов экипажа и их семей то, что я должен сделать.

Почти весь корпус космонавтов находится в Эллингтон-Филд, некоторые готовы сесть в самолеты и проследовать по трассе полета «Колумбии» над Техасом, чтобы начать поиски того, что осталось. Когда иду по коридору в ангаре, вижу огромные карты, подготовленные для нанесения траекторий движения обломков. Лица коллег мрачные, но решительные.

Вскоре прибывают два «Гольфстрима» с семьями. Обычно, когда экипаж возвращается домой с орбиты, в Эллингтон-Филд проходит радостный большой праздник с флагами и речами. В этот раз все по-другому. Самолеты подруливают к главному ангару, где автомашины выстроены в очередь и готовы к развороту. Эвелин и дети спускаются по ступенькам, и я обнимаю их. Что нужно сказать тому, чья жизнь изменилась навсегда? И при публике? Я чувствую, что не могу адекватно даже просто обратиться к ним.

Эвелин и ее семье требуется много времени и уединения, чтобы смириться с потерей Рика, и поэтому мы со Стивом проводим в резиденции Хасбандов большую часть первых недель, включая выходные. Мы помогаем оградить их дом от внимания журналистов, открываем двери и принимаем бесчисленные соболезнования. Я езжу вместе с Хасбандами, хожу для них по магазинам, вывожу их на мероприятия и провожу время с детьми. Мэтью хочет покататься на картингах, поэтому я беру детей и пытаюсь весело провести с ними время. На случай, если они сыты по горло вниманием и хотят уединиться от окружающих, есть кодовая фраза. Если они упоминают «Тетю Эдну», я понимаю, что пришло время забрать семью и как можно скорее отвезти домой.

Следующие несколько недель – это похороны, проходящие как в тумане, поминальные службы и памятные мероприятия. Слова, которые Джордж Буш-младший произнес по этому случаю, посвященные работе и трагической гибели экипажа, по-видимому, одни из самых мощных за время его президентства: «Мои сограждане, этот день принес нашей стране ужасные новости и большую печаль. Этим утром в 9:00 утра Центр управления полетом в Хьюстоне потерял связь с нашим космическим шаттлом «Колумбия». Некоторое время спустя, с небес над Техасом начали падать обломки. «Колумбия» потеряна; выживших нет… Создатель, который зажигает звезды, знает имена семи душ, которые мы сегодня оплакиваем. Экипаж шаттла «Колумбия» не вернулся на Землю благополучно; но мы можем молиться, чтобы эти души обрели покой…»

В это же время многие другие астронавты, инженеры, специалисты по оказанию первой помощи и широкая общественность прочесывали поля и дороги северного Техаса на предмет поиска останков корабля и экипажа. В конечном итоге были найдены тысячи фрагментов, и началось расследование. Сначала все в NASA были преисполнены горем. Почему это произошло именно сейчас? Открылось безграничное поле для самокопания, чувства общей ответственности и вины. Я подумал, что больше никогда не полечу в космос. У меня есть дети, и я не хочу, чтобы моя семья прошла через это. Я собираюсь, образно говоря, повесить свой скафандр в шкаф: у меня было 4 попадания в мишень без каких-либо серьезных проблем, уже состоялась отличная карьера в космосе, и я не хочу снова испытывать судьбу.

Уже через 2–3 недели после катастрофы, когда национальный траур еще продолжается, усилия по поиску обломков постепенно переходят к отысканию проблем и мер по их исправлению. Люди из отделов управления операциями, инженеры и астронавты, сплотились вместе в большую семью, переживающую кризис, делая все возможное для того, чтобы выполнять свои обязанности и стараясь при этом выяснить, что же произошло. Если удастся найти основную причину, тогда можно будет попытаться разработать стратегию и меры по предотвращению повторения трагедии в будущем. Я начинаю глубоко вникать в происходящее, задавать вопросы. Встречаюсь с коллегами и пытаюсь выяснить, как можно использовать выход в открытый космос для ремонта повреждений, полученных от возможных ударов кусков пенопласта. Позже становится ясно, что один такой кусок, отвалившийся от бака при запуске, действительно повредил обшивку на левом крыле «Колумбии». Образовавшаяся дыра позволила горячим газам проникнуть внутрь, расплавить алюминиевую конструкцию крыла и привести к разрушению челнока.

Как ветеран выходов в открытый космос, пытаюсь определить, имеем ли мы с коллегами потенциальную возможность обслуживать в космосе недоступную и тонкую внешнюю часть системы теплозащиты шаттла? Возможно ли разработать материалы и инструменты для ремонта, а затем обучить других астронавтов выполнять аварийные работы? Конечно, если нам снова дадут возможность летать на шаттле – на данный момент все миссии, включая мою, заморожены.

Сотрудники отдела операций и инженерных разработок, а также нашего офиса астронавтов предлагают грандиозные идеи, и следующий год или два становятся одними из самых творческих периодов моей жизни. Я помогаю разрабатывать и тестировать различные материалы, инструменты и процедуры, чтобы выполнять работу, о которой раньше даже не мечтали в самых смелых фантазиях. Мы изучаем историю космических полетов, в том числе самую первую миссию шаттла, в которую уже тогда для ремонта плитки планировалось взять набор размером с чемодан. Идея заключалась в том, чтобы выходящий в открытый космос астронавт, использую реактивный ранец (к тому времени еще не построенный), вылетел за пределы отсека полезной нагрузки шаттла и мог чинить плитки на днище корабля. Это была довольно примитивная концепция, высказанная на ранней стадии программы, никогда не использовавшаяся, и ее было бы очень трудно осуществить.

Одно из самых серьезных препятствий для разработки процедуры ремонта – то, что нижняя часть шаттла, покрытая тонкими жаростойкими плитками, изначально не предназначена для обслуживания во время выходов в открытый космос. На ней нет никаких поручней и элементов безопасности. Кроме того, поскольку ремонт плитки должен быть точным и соответствующим всем необходимым стандартам[256], его трудно выполнить астронавту в наддутом скафандре с использованием существующего оборудования и инструментов. Допустив ошибку, недолив или переполнив повреждение в плитке ремонтным материалом, можно образовать неровность на поверхности теплозащиты, вызывающую локальную турбулентность при входе челнока в атмосферу, которая приведет к перегреву и фактически усугубит проблему.

Одна из наиболее безумных идей, которую я высказываю, касается использования высокотехнологичных липких прокладок вроде 2-стороннего скотча для крепления картин, позволяющего не сверлить дырки под шурупы в стенах. Выйдя в открытый космос, астронавт должен был прилепиться с помощью такой прокладки на нижнюю поверхность шаттла и работать там достаточно долго, чтобы провести ремонт теплозащиты. Мы разрабатываем специальный «посадочный аппарат», который будет доставляться к месту повреждения с помощью реактивного рюкзака SAFER, который я протестировал в миссии STS-86. Мы оцениваем этот и множество других возможных способов ремонта в Лаборатории нейтральной плавучести (бассейн гидроневесомости, в котором я впервые тренировался, заменен гораздо более вместимым), в полетах на невесомость и в нашей Лаборатории виртуальной реальности. Вместе работать над решением проблемы приятно, хотя при обмене мнениями возникают горячие споры. Все мы хотим внести свой вклад в усилия и принять наилучшее решение. Эмоции порой захлестывают нас, но в конечном итоге все мы гордимся той работой, которую делаем.

В этот раз руководитель отделения внекорабельной деятельности, бывший член моего экипажа в миссии STS-66 Джо Таннер дает один из лучших советов, которые я когда-либо получал. В своеобразных выражениях, которые я здесь перефразирую, он любезно предлагает мне «почаще затыкаться», чтобы у новых людей за столом появилось больше шансов внести свой вклад в мозговой штурм. Из-за моих заслуг и опыта выходов в открытый космос на фоне уверенности и энергии вокруг меня сложился ореол магистра джедаев. От этого мне неловко: я не хотел бы, чтобы этот образ пугал других и не позволял им высказать собственное мнение. Я и по сей день далеко не идеален, но стараюсь помнить об этом уроке при групповой работе: сначала слушай и усваивай, а затем, когда это возможно, добавляй к общему вкладу что-то ценное.

Пока мы предлагаем довольно простые решения, Комиссия по расследованию катастрофы шаттла «Колумбия» работает над тем, чтобы определить первопричину трагедии. Она устанавливает, что потере шаттла способствовало наличие сбоев в процедурах, а также провалы корпоративной культуры NASA, в том числе нежелание учитывать мнения несогласных. Полученные результаты указывают на состояние, знакомое пилотам или альпинистам, решившим во что б это ни стало прибыть в пункт назначения, даже если условия полета (или восхождения) очень опасны. Это стремление достичь очень важного этапа космической программы, в данном случае – срочно закончить строительство американского сегмента Международной станции. Такой неправильно выставленный счетчик времени оказывает излишнее давление на планирование миссий. У нас и раньше были случаи повреждения теплозащиты внешнего топливного бака, когда также отваливались крупные куски пенопласта, хотя до этого шаттлы всегда благополучно возвращались. Это привело к самоуспокоенности и отсутствию критического восприятия, вызывающего интерес к изучаемому феномену в отношении потенциального ущерба, который он может причинить.

Это самоуспокоенность в сочетании с нереалистичными или небезопасными сроками в графике полетов побудили лиц, принимающих решения, оптимизировать работу служб («срезать углы») и не использовать надлежащие строгие меры для поддержания высокого уровня безопасности. На самом деле умные люди сразу попросили проверить «Колумбию» на орбите, возможно, путем выполнения внекорабельной деятельности. На «Колумбии» не было роботизированного манипулятора, но экипаж мог провести осмотр в открытом космосе, чтобы взглянуть на крыло. Можно было перенацелить на шаттл камеры спутников, работающих в интересах национальной безопасности. Все мы в NASA чувствовали, что подвели экипаж «Колумбии», независимо от того, были ли мы вовлечены в это прямо или косвенно.

Нам также становится ясно, что необходимо больше сосредоточиться на вопросах выживании экипажа. На земле нужно было иметь готовый к запуску шаттл, который следовало как можно быстрее подготовить и запустить на встречу с «Колумбией». Узнав о том, что корабль получил катастрофические повреждения, экипаж «Колумбии» должен был отключить все источники потребления энергии, кроме самых важных, таких как система жизнеобеспечения, и ждать спасения. Небольшая спасательная бригада могла бы перебросить экипаж «Колумбии» на другой шаттл через открытый космос. Вполне возможно (хотя я никогда не узнаю наверняка), что меня могли бы назначить в спасательную бригаду. Эта космическая спасательная операция чревата проблемами и, возможно, еще одной крупной аварией, но дело в том, что на самом деле в нужный момент она не пришла нам в голову, и мы уже никогда не узнаем, помогла бы она или нет.

В конечном счете, в программе «Спейс Шаттл» возникла пауза примерно на два с половиной года. Но затем полеты, начиная с миссии STS-114, разрешили возобновить: нам по-прежнему необходимо было закончить строительство космической станции. И после некоторой личной переоценки ценностей я тоже решил, что снова полечу.

Все это занимает некоторое время, но во мне зреет убеждение: я в долгу перед Риком и остальным экипажем «Колумбии», которому нравилось участие в космической программе. Они хотели бы, чтобы она продолжалась. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь NASA получить возможность ремонта на орбите, и в последний раз увижу багровое пламя своей ракеты.

Глава 18

Да здравствует «Колумбия»!

«После бури наступает затишье»

– Мэтью Генри, английский комментатор Библии и пресвитерианский священник.

«Колумбия-Пойнт», штат Колорадо, 2003 год

Идея назвать горную вершину в честь «Колумбии» появилась через несколько дней после катастрофы, когда мы сидели за столом на кухне Эвелин Хасбанд с ее родителями, замечательной парой по имени Дэн и Джин Нили.

Эвелин выросла в семье Нили в городке грубых нефтяников и газовиков Амарилло в северной части Техасского выступа[257]. Эти глубоко верующие люди – соль земли – рассказывают мне, как Рик ухаживал за Эвелин в Техасском технологическом университете и как подарил им двух потрясающих внуков. Мы начинаем обсуждать планы предстоящей поминальной службы в Амарилло, за которой последует пеший поход с близкими друзьями и семьей в каньон Пало-Дуро[258], своего рода «мини-Гранд-Каньон». Меня поражает как ударом грома – там должен быть «Колумбия-Пойнт»!

Несколько лет назад я посетил вершину высотой 14 081 фут (4295 метров) в Колорадо, называемую «Челленджер-Пойнт», в честь экипажа шаттла, погибшего в 1986 году. Держу пари, я был первым астронавтом, который стоял там, и переходил к постройке 7 маленьких каменных пирамидок из камней на вершине, по одной на каждого астронавта экипажа «Челленджера». Когда я рассказываю об этом Дэну и Джин, они относятся к предложению со всей серьезностью, и через несколько минут мы трое соглашаемся с необходимостью организовать что-то подобное в честь «Колумбии».

В июне 2003 года, всего через несколько месяцев после потери шаттла, поработав ногами и отправив кучу заявок, мы добились того, что Геологическая служба США одобрила переименование одного из пиков в Колорадо высотой 13 980 футов (4263 метра) в «Колумбия-Пойнт».

Я еду в Вашингтон, округ Колумбия, где министр внутренних дел Гейл Нортон официально произносит:

«7 храбрых астронавтов погибли во время последней миссии… Те, кому предстоит исследовать космос, могут взглянуть сверху на Землю и узнать, что «Колумбия-Пойнт», находящийся здесь, назван в честь благородной миссии. Вершина поднимается в небо и позволяет нам еще раз поблагодарить наших героев, которые взлетели высоко над горами в небеса и навечно будут жить в нашей памяти».

«Колумбия-Пойнт» – одна из нескольких вершин горы Кит Карсон, часть красивой группы Крестон в хребте Сангре-де-Кристо Скалистых гор Колорадо. Как и в случае с «Челленджер-Пойнт», мы планируем установить на вершине мемориальную доску. Хочу пригласить на это мероприятие семьи погибших астронавтов «Колумбии», что значительно увеличивает сложность задуманного. Логистика установки мемориальных табличек на высоте почти 14 тысяч футов не тривиальна, не говоря уже о том, что на такую большую высоту требуется вывести очень много людей. Путешественникам придется преодолеть очень тяжелый подъем на полноприводных джипах к далекой тропе у озер Южной Колонии (South Colony Lakes), а затем совершить долгий пеший поход к вершине. Несмотря на то, что я оптимист по жизни, удивляюсь, когда наше желание сбывается, и мы быстро получаем одобрение NASA; семьи экипажа «Колумбии» и несколько товарищей-астронавтов также согласны. Также я набираю несколько лучших и самых опытных друзей-альпинистов, а многие местные жители соглашаются нам помочь.

Вместе с несколькими членами нашей команды проводим предварительную разведку маршрута и вершины, и намечаем отверстия в камне под размер мемориальной доски, которая еще только изготавливается. Также я обращаюсь к друзьям из «Национальной походно-лагерной школы лидерства» NOLS[259] (National Outdoor Leadership School), которые перед миссией STS-107 совершили с ее экипажем запоминающееся путешествие на хребет Уинд-Ривер в штате Вайоминг с целью формированию навыков коллективной работы и лидерства. Школа NOLS играет важную роль в подготовке похода на «Колумбия-Пойнт» и дает бесподобный опыт работы в горах.

Несмотря на трагическую потерю любимого человека (фактически на глазах у всего мира) и необходимость участия во множестве траурных мероприятий, семьи по-прежнему весьма положительно настроены к нашей затее; надеюсь, это хоть в какой-то мере исцелит душевную рану всех его участников. С головой ухожу в планирование, питая надежду, что экспедиция к «Колумбия-Пойнт» может стать ярким пятном в это темное время для близких погибших.

Поход займет около пяти дней, так как восхождение на 14 тысяч футов – сложная задача, а долгое нахождение на такой высоте требует некоторой акклиматизации. Не все ранее ходили в походы, и не все сейчас в хорошей физической форме. И большинство не привыкли таскать рюкзак и есть пищу, приготовленную на костре.

К маленькой экспедиции присоединяются все семьи погибших астронавтов – 6 супругов (2 мужчин, 4 женщины) и 9 детей. Есть дети в возрасте до 5 лет, поэтому мы прилагаем все усилия, чтобы уделить внимание деталям быта и сделать поход максимально легким и приятным. В базовом лагере есть палатки и готовая еда. Ванной или душа нет, но дети, кажется, совсем против этого не возражают, и, поскольку поездка частная, без посторонних или представителей средств массовой информации, они предоставлены сами себе и могут вести себя шумно, когда захотят.

В предрассветные часы намеченного дня группа из 4 альпинистов отправляется на вершину, чтобы смешать быстротвердеющий бетон и закрепить болты к тому времени, когда поднимется основная часть процессии из 50 человек. Однако погода в августе в Скалистых горах непредсказуема: замечаю темные грозовые тучи, сползающиеся в этот район. Принимая во внимание, что безопасность и хороший обзор пика – на первом месте, решаю остановить семьи на гребне под горой на высоте около 13 тысяч футов над уровнем моря, достичь которых все равно непростая задача для жителей равнин. Мы проводим торжественную церемонию на седловине пика Гумбольдта, когда группа на вершине заканчивает свою работу.

Сразу после катастрофы «Колумбии», будучи полностью занятым поддержкой семей погибших коллег, оказываюсь в ситуации, когда нет ни единой свободной минуты, чтобы в полной мере осознать потерю друзей. В семьях наверняка было множество моментов, когда уместны слезы – они уже пережили несчетное количество поминальных служб. А у меня времени на скорбь не было. Все изменилось в «Колумбия-Пойнт», где присутствовали близкие погибших и сотрудники семейного эскорта: поняв истинное значение этого места для настоящего и будущего, я дал волю чувствам и слезы, наконец, полились рекой. Обнимая близких, я почувствовал, что это они утешают меня, а не наоборот. Это последнее, что мне хотелось бы получить от них, но первое, что действительно было нужно.

На бронзовой табличке размером с ноутбук выгравированы логотип миссии STS-107 и слова нашего президента:

«Колумбия-Пойнт», высота 13 980 футов

В память об экипаже шаттла «Колумбия»

Тех семерых, что погибли, приняв риск,

Расширив горизонты человеческого познания

1 февраля 2003 года

«Человечество было невежественным до тех пор,

пока наш мир не был вдохновлен открытиями

и жаждой к познанию. Ваш

путь в глубины космоса будет продолжен».

Президент Джордж Буш

Затем из-за горизонта доносится рев, отдающийся под низким пологом облаков: группа из 4 истребителей F-16 летит к нам, оставляя за собой белые следы. Запрокинув головы, мы видим самолеты Военно-воздушных сил Национальной гвардии США, идущие четверкой в скошенном строю. Я смотрю на своего приятеля-альпиниста и астронавта Джона Херрингтона[260], который поддерживает радиосвязь с пилотами. Поравнявшись с нами, передний F-16 взмывает свечой, и через мгновение рев его двигателя доносится из-за облаков сверху. Это традиционный воздушный салют в честь погибшего пилота. Или, в данном случае, в честь 7 погибших членов экипажа «Колумбии». Глаза окружающих полны слез.

Прежде чем мы покинем пик, члены семьи позируют для групповой фотографии, пытаясь изобразить на снимке нечто подобное, что было запечатлено экипажем «Колумбии» во время их экспедиции NOLS. Затем приходит время спускаться с горы. Дети устали. 8-летний Иан Кларк, потерявший свою мать, доктора Лорел Кларк, выдохся. Я сажаю его на плечи и спускаюсь с горы рядом с его отцом, доктором Джоном Кларком. Джон очень интересуется вопросами безопасности и выживания экипажа, поднятыми во время текущего расследования. При возвращении к полетам именно безопасность экипажа стала приоритетом. Иан сказал своему отцу, что хочет стать ученым и изобрести машину времени, чтобы вернуться в прошлое и предупредить маму и экипаж.[261] Астронавты теперь навсегда разлучены со своими семьями, но от них осталось многое, в том числе и в детях.

Примерно через месяц после аварии я забираю свою почту в Офисе Астронавтов, только чтобы найти поразительно продуманный и ошеломляющий подарок: конверт с логотипом STS-107, подписанный членами экипажа «Колумбии». Росписи идут поверх почтового штемпеля, обозначающего дату старта, а также дату предполагаемой посадки. На самом деле мне и другим родственникам пришло письмо… из загробной жизни. Я уверен, что ни один другой экипаж никогда не делал подарков, полных столь глубокого символизма.

При возвращении вижу, что все назначения на полеты повисают в неизвестности. Знаю, что мое прежнее назначение в экипаж Скотта Келли для миссии STS-118, вероятно, будет изменено: во время работы и долгих ожиданий в нашу жизнь врывается новая стихия. Ураган «Катрина» – это событие, не связанное с трагедией «Колумбии», но яростно угрожающее жизням сотен тысяч людей.

«Катрина» зарождается над Багамскими островами в августе 2005 года. Национальная метеослужба предупреждает, что она вырастет в настоящее чудовище и в течение нескольких недель может опустошить большую часть региона побережья Мексиканского залива. В Хьюстоне мы привыкли к сырой непогоде, но это совсем другое. По мере продвижения «Катрины» в Новый Орлеан, она разрушает устаревшую систему речных и морских дамб, которые построили Инженерные войска США чтобы удержать от наводнения город, находящийся в среднем на 6 футов (почти 2 метра) ниже уровня моря, а в некоторых местах на целых 19 футов (почти 6 метров) ниже уровня моря.

За день до прибытия «Катрины» мэр Нового Орлеана издает первый в городе обязательный приказ об эвакуации. Значительная часть людей прислушивается, при этом 80 % населения уходят, но многие бедняки и старики просто не имеют средств, чтобы покинуть город. Тысячи людей прячутся в приютах, а еще тысячи решают остаться дома, укрывшись на месте. Поэтому, когда обрушиваются дамбы и город затопляет, им действительно некуда идти. Крытый стадион «Нью-Орлеан Супердоум» полон людей и крайне ограничен в ресурсах; в помощи остро нуждаются десятки тысяч людей.

Жители Хьюстона отвечают на вызов, и я решаю участвовать в помощи. Хьюстонский «Астродоум»[262] принимает 25 тысяч человек, отменив все спортивно-развлекательные события до конца года. Я прошу две недели ежегодного отпуска и работаю волонтером в «Астродоуме». Меня окружает людское море: тысячи истощенных и травмированных американцев непрерывным потоком прибывают сюда изо дня в день. Многие из них значительное время провели в зоне затопления, в воде, и страдают от сыпи и кожных инфекций. Другие, с высоким кровяным давлением и диабетом, в течение двух или трех суток провели без лекарств; их я отправляю в местные отделения неотложной помощи для стабилизации состояния. Мы организовали небольшую передвижную медицинскую клинику, через которую прошло множество стариков, нуждающихся в лекарствах, а также детей с астмой и людей со всеми видами травм и болезней, нуждающихся во внимании и помощи.

Всякий раз, когда в нашей клинике случается затишье, зигзагом пробегаю между рядами кроватей под гигантским куполом стадиона. Здесь так много людей, многие все еще в той потрепанной одежде, в которой сбежали из Нового Орлеана. Поражаюсь как выжившим, так и добровольцам. Люди приезжают отовсюду, чтобы передать эвакуированным одежду, еду, игрушки, книги и игры.

В очереди в клинике парень заигрывает с одной из наших медсестер-добровольцев. Это красивая молодая ямайская женщина с сильным акцентом, а он – крепкий и уверенный в себе, почему-то с парой слезинок, вытатуированных под правым глазом. Она закатывает глаза, улыбается и передает мне его историю болезни. Совершенно ясно, что с медсестрой ничего не выгорит, но у него тяжелый случай бронхита, и я могу помочь.

Это довольно странная встреча, состоящая из трепа ни о чем. Слушаю его историю и понимаю, что наши пути, вероятно, никогда бы не пересеклись, если бы не «Катрина». Тем не менее, я рад, что оказался здесь и могу хоть немного помочь. Останавливаюсь на минуту, как громом пораженный, и меня захлестывают эмоции: внезапно чувствую себя частью огромных усилий, делясь тем, что могу, с людьми, которые потеряли свой дом и соседей при таких ужасных обстоятельствах и теперь стоят на пороге неопределенного будущего…

В Хьюстоне я всегда чувствовал себя чужаком – я не вырос здесь, и ничто не роднит меня с местными жителями в этом обширном городе, окруженном кольцами пригородов. Я рос в столь разных местах, что ни одно из них не могу назвать родиной, кочевал по земному шарику, нигде не имея реальной собственности и не пустив корней ни в одном из мест, где жил. Ученые, изучающие поведение, придумали термин для таких, как я, чем значительный период становления прошел вне паспортной культуры их родителей: «дети третьей культуры»[263]. Мы – смесь культур, но я знаю, что многие из нас иногда чувствуют себя «людьми без рода и племени», поскольку привыкли безболезненно рвать отношения при переезде с места на место.

У детей третьей культуры есть свои преимущества: понимание того, как ориентироваться в разных культурах и традициях, и знание того, что существует несколько способов взглянуть на ситуацию или решить проблему. Мы знаем, как собрать по кусочкам паззл из собственного опыта. Мы креативны и способны объединять вокруг себя таких же страстных искателей приключений и заядлых исследователей.

Может поэтому я так люблю лазить по горам и замерзшим водопадам, создавая со своими друзьями прочные, почти семейные связи, остающиеся со мной при переезде с места на место. Именно поэтому мне нравится то, что я испытываю сейчас в Хьюстоне: принявший меня город распахнул объятия для множества людей, нуждающихся в помощи. Впервые чувствую глубокую привязанность к Хьюстону, когда город, мой город, реабилитирует себя и отвечает на призыв о помощи. Горжусь им и, наконец, чувствую принадлежность к нему.

Глава 19

Скотт против вулкана

«Не посылай мне цветы, когда я умру. Если я тебе нравлюсь, отправь их мне, пока я жив»

– Брайан Клаф, британский футбольный тренер.

Ликанкабур, Чили, 2004 год

Словно вынырнув из ниоткуда, неожиданно звонит Грег Ковач. «Эй, а как насчет того, чтобы взобраться на большую гору во имя науки?» Грег – постоянно сыплющий остротами изобретатель, доктор медицины, доктор философии и профессор биоинженерии из Стэнфорда. Типичный бездельник с точки зрения обывателя.

«Это вопрос с подвохом? Разве ты еще не знаешь мой ответ?!» – удивляюсь я. После того, как он сказал «Эй…», все остальное лишнее.

«Прости, это моя ошибка, – говорит Грег. – Не хочешь съездить в Анды, чтобы подняться на Ликанкабур и, возможно, нырнуть в самое высокогорное озеро в мире?»

Ликанкабур – это особенное место: вулкан высотой 19 409 футов (5920 метров) над уровнем моря в Андах на границе между Боливией и Чили. Коническая гора скрывает небольшой 70-метровый изумрудно-зеленый водоем прямо под вершиной. В животе вспорхнули бабочки. «Расскажи подробнее и, пожалуйста, не пытайся отговорить меня».

«Возглавляет экспедицию доктор Натали Каброл из Института поиска внеземного разума SETI[264]. Мы собираем команду научных работников NASA, и нам бы очень хотелось, чтобы ты стал ученым-астронавтом экспедиции».

Я вспоминаю легенду старого путешественника о том, что инки бросили в это озеро золотую статую как подношение богам. Не то чтобы мы будем искать настоящее золото (хотя возможно с точки зрения науки наши находки и есть золото), но в моей голове уже роятся возбуждение и вопросы.

«Возьмите меня, пожалуйста!»

Грег хихикает. Он четко знает мой ответ задолго до того, как прозвучит вопрос, и объясняет, что группа астробиологов будет изучать экстремофильные[265] формы жизни в озерной среде, аналогичной той, которая, вероятно, существовала на Марсе 3,5 миллиарда лет назад. Я должен буду играть роль опытного альпиниста и одного из двух врачей (не говоря уже о том, что буду «знаковым астронавтом», а NASA рассматривает возможность более широкого использования аналогов марсианской и лунной среды для подготовки к будущим пилотируемым полетам).

Очень хочется нырнуть туда, куда никто не рискует нырнуть, да еще и «во имя науки». В пресноводном озере обитает планктон, существующий благодаря слабому теплу, выделяемому геотермальной (читай: вулканической) активностью, еще не совсем затихшей в недрах Ликанкабура. Экспедиция стремится определить, как разнообразные микроскопические организмы, обитающие в озере, адаптировались к низкому содержанию кислорода при малом атмосферном давлении в сочетании с исключительным холодом и разрушительным ультрафиолетом, который разреженная атмосфера в горах не рассеивает. Здесь ультрафиолетовое излучение примерно в 7 раз сильнее, чем на уровне моря.

За несколько месяцев до отъезда вылетаю в старый добрый Исследовательский центр имени Эймса (NASA) в Калифорнии на установочное совещание команды экспедиции. Внимательно прислушиваюсь к докладу научной группы об обследовании озерной кальдеры, проведенном в прошлом году. Носильщики подняли надувной плот на высоту почти 20 тысяч футов над уровнем моря, а затем накачали его высокогорным воздухом, вдвое менее плотным, чем внизу, и спустили на воду. Ученые проплыли на плоту через озеро, проводя по пути индивидуальные измерения глубины, что требовало, чтобы водолаз с веревочным лагом и Грег на плоту делали ручные замеры, фиксируя координаты через GPS.

Фотографии плота под ветром на озере вызывают озноб и рождают у меня идею: почему бы не использовать для измерений робототехнику? Запрашиваю – и получаю – ассигнования в размерах 500 долларов на альтернативный способ измерения глубины. Решение этой важной задачи поможет нам понять, увеличивается или уменьшается озеро со временем.

Сначала иду в магазин «Все для хобби» и покупаю радиоуправляемый игрушечный катер на батарейках. Затем, в магазине спорттоваров – эхолот для рыбалки с поддержкой GPS. В своей гаражной мастерской добавляю к катеру поплавки для устойчивости в неспокойной воде и готовлю специальный лук для заброски датчика глубины далеко вперед. Если все пойдет по плану, мой робокатер сделает карту дна самого высокогорного вулканического озера на Земле с гораздо большей детализацией, чем когда-либо прежде.

После тщательного планирования и долгого 3-дневного путешествия, включающего многократные перелеты на самолете и тряску на микроавтобусе по горам, с первого взгляда на Ликанкабур мой адреналин зашкаливает: над пустыней Атакама поднимается вулкан, который выглядит как самое сухое, самое выжженное место на планете. Чувствую себя как на Марсе. Чем выше мы забираемся, тем холоднее и ветренее становится. В течение нескольких дней проходим акклиматизацию недалеко от Лагуна-Верде[266] с его потрясающими, но отравленными мышьяком зелеными водами. Еще выше в горах достаю из рюкзака пуховик и шапку-балаклаву – резкий переход от плавок, которые я носил на прошлой неделе, когда катался на сноуборде по дюнам Валье-де-ла-Муэрте (Долины Смерти) возле Сан-Педро-де-Атакама.

Мы располагаемся лагерем на неровной местности за каменным барьером на полпути к стратовулкану, а затем отправляемся на вершину с командой местных носильщиков и большим количеством научного оборудования, чтобы провести наверху два или три дня. Первый проблеск озера в кратере ослепляет меня – чистая, покрытая рябью изумрудная вода с мелким каменистым дном. Мы запускаем робокатер и получаем драгоценные данные, которые позволяют с большой точностью начать картографирование той части озерного кратера, которая не покрыта льдом.

Грег, Натали и я готовимся к погружению, надевая «сухие»[267] гидрокостюмы с утепленным нижним слоем, чтобы чувствовать себя комфортно в воде с температурой близкой к точке замерзания. Мы будем плавать под водой с маской и нырять, задерживая дыхание, не используя акваланг или воздухоочиститель. Погружаясь в озеро, не замечаю никакого золота инков, но вижу блестящие ковры красных цианобактерий, когда собираю пробы воды с выносливыми формами жизни внутри. Капюшон и толстые перчатки моего гидрокостюма немного протекают, и ледяная вода сначала обжигает, а затем парализует губы и кожу открытой части лица.

В какой-то момент сталкиваюсь, как мне кажется, с другим дайвером (Грег и Натали ныряют где-то рядом), но оказывается, что это толстый слой льда на поверхности озера. Вздрагиваю и понимаю, как мне повезло: меня могло унести ветром и течением или я мог оказаться в ловушке под намерзшей снизу ледяной шапкой и порвать гидрокостюм в клочья.

После трех недель высокогорья – походов, дайвинга, управления робокатером для составления карты дна озера, сбора бесценных данных и жизни в этой суровой местности, похожей на Марс – можно возвращаться. Мы собираемся, упаковывая свое снаряжение в тесный фургон для 4-часового переезда в Антофагасту, Чили. Жизнь несправедлива: астронавту в экспедиции приходится ехать на крошечном заднем сиденье, свернувшись калачиком как мокрица-броненосец. Затем – короткая почти бессонная ночевка в гостинице аэропорта перед круглосуточной поездкой через Сантьяго в Майами.

Наконец, я добираюсь домой, измученный и готовый обнять своих улыбающихся детей. Меня мучает джетлаг[268], я обгорел на высокогорном ветру под солнцем до крайности. Но я дома и счастлив. Сижу на диване и смотрю с Люком футбольный матч. Всегда здорово смотреть с ним футбол, наслаждаясь его реакцией и играть в догонялки в перерывах матча. Он определенно лучше меня бегает по спирали.

Во время игры встаю, пытаясь сходить в туалет. После долгого возвращения из Чили у меня запор из-за многочасового неподвижного сидения в транспорте. В зеркале вижу нечто, похожее на загорелого Зефирного Великана[269]. Нужно что-то сделать с раздувшимся животом, или я умру. И, действительно, я почти умираю в страшных потугах. Напрягаюсь в туалете изо всех сил пока моя желудочно-кишечная система, наконец, не отвечает.

При этом я что-то чувствую в груди, как будто как треск в ушах при взлете или посадке самолета. Странно. Скорее всего, ничего. Возвращаюсь на диван, чтобы услышать от Люка, как проходит игра. Но за несколько минут все меняется: у меня начинается легкое головокружение, выступает холодный пот, и, когда я встаю, на правый глаз будто падает темная полупрозрачная штора.

Звоню в клинику летной медицины NASA, которая пристально следит за здоровьем астронавтов, и разговариваю с Питом, летным врачом по вызову. Сразу после моего рассказа о симптомах и предполагаемом диагнозе, а также о том, что совсем недавно я нырял в высокогорном озере, он приказывает мне как можно скорее попасть в больницу. Через несколько минут Гейл отвозит меня в отделение скорой помощи Методистского госпиталя, и мы оба думаем о возможном отслоении сетчатки. Избыток медицинских знаний – точнее, знание того, что именно может пойти не так – один из недостатков семьи врачей.

Пока мы едем, Гейл обзванивает всех, кто когда-либо работал или знает кого-либо, когда-либо работавшего в этой больнице. Она «вызывает кавалерию», и, хотя сейчас вечер воскресенья и уже поздно, она успешно находит врачей и специалистов, чтобы осмотреть меня.

После звонка нашему хорошему другу, окулисту NASA Кейту Мануэлю в тот же вечер я встречаюсь со специалистом по сетчатке: его вызвали из дома, чтобы осмотреть меня в отделении скорой помощи. Во-первых, не подтверждается «основной диагноз» – отслоение сетчатки от потуг в туалете: с помощью специальных линз и приспособлений офтальмолог его не видит.

Ну, это совсем не смущает.

Выполнив в отделении скорой помощи достаточное количество первичных обследований, меня через 4 часа выписывают домой с инструкцией на следующее утро проверить поля зрения в глазной клинике Кейта. Ночь проходит в беспокойстве. На следующий день рано утром я уже жду назначенной встречи. Надо смотреть прямо внутрь темной полусферы, которая кажется бесконечной. Левый глаз закрыт повязкой, и надо нажимать на кнопку каждый раз, когда увидишь на полусфере мигающую точку. После того, как тест повторяется для другого глаза, компьютер анализирует мои ответы, чтобы определить наличие слепых пятен в поле зрения. Кит и Пит выходят, чтобы рассмотреть результаты. Я жду с тревогой и нетерпением.

Возвращаясь, Кейт отводит глаза. От этого становится не по себе. Ой-ой.

Кейт – парень с постоянной добродушной улыбкой, от которого чаще всего слышны шутки. Впервые за 15 лет вижу его серьезным.

«Мы предполагаем либо кровоизлияние, либо тромб, либо объемное новообразование».

Далее он объясняет, что у меня дефицит поля зрения в обоих глазах, а не только в правом, и что-то серьезное происходит в глубине моего черепа.

У меня рак мозга. Я это знаю. Или, может быть, разорванная аневризма. Или инсульт.

Что бы это ни было, моя жизнь уже никогда не станет прежней.

Я жду. Какие еще хорошие новости у него для меня?

«Нам нужно как можно скорее назначить тебе обследование. Я позвоню прямо сейчас».

Надо спешить? Это довольно плохо.

Я едва помню, что еще он говорит. Думаю о самом худшем, готовясь к скорой смерти и мрачному сценарию, по которому мои дети вырастут без отца. Не могу точно объяснить, почему настаиваю на худшем сценарии, но, может быть, это как-то связано с трагедией «Колумбии», которая все еще саднит в моем сердце. Или трудностями в семейной жизни. Или, может быть, просто с серьезным выражением в глазах Кейта.

Я прощаюсь и иду к машине. Гейл на работе, поэтому я один. Слезы наворачиваются на глаза, когда я открываю дверцу и сажусь внутрь. Что покажет МРТ[270]?

Завожу машину и выезжаю с парковки, начиная 25-мильный путь домой. Думаю о Ликанкабуре. То, что казалось великим приключением, погружением в самое высокогорное озеро в мире, сразу тускнеет. После трех недель пребывания на значительной высоте моя кровь загустела, стала более плотной, с увеличившимся количеством красных кровяных клеток, которые несут кислород в мозг при пребывании на больших высотах. Этот факт, плюс длительное время, проведенное в автобусах, аэропортах и самолетах, означают проблемы. Инсульты у альпинистов не так уж редки, вероятно, в результате образования тромбов в кровеносных сосудах.

Звоню Гейл из машины (слеза медленно стекает по щеке) и говорю ей, что будущее мое очень неопределенное. Практичная Гейл спрашивает: «Стоит ли садиться за руль, если у тебя в мозгу происходит что-то ужасное?»

Наверное, не стоит, но уже слишком поздно, чтобы изменить это.

Я записан на МРТ. Меня сажают в большое мягкое кресло, я снова начинаю чувствовать головокружение, на этот раз, когда смотрю на стойку для капельницы. Уже представляю себе металлическое жало, впивающееся в мою руку, и галлоны крови, вытекающие из меня. Да, я врач, но ненавижу иглы, если они не предназначены для кого-то другого. Не могу контролировать это. Так что у меня не только практически лопнул глаз в туалете, но я еще и теряю сознание при виде простой иголки.

Медсестра вонзает иглу в одну из длинных трубок, которые бегут вверх и вниз по моим рукам, и начинает набирать кровь, не зная, что может стать свидетельницей падения астронавта на пол из-за панической атаки.

«Из-за чего вы здесь?»

Голова проясняется, и я сосредотачиваюсь на ее словах. Хочу ответить, но едва не теряю сознание. Выдавливаю: «Не уверен, но со мной что-то неладно». Сердце вырывается из груди. Вот тебе и стоицизм. Что со мной?

Проезжая по больничному коридору на каталке, лежа на спине и уставившись на крошечные отверстия в потолочной плитке, я как никогда раньше близок со своими пациентами. Впервые в жизни чувствую, что совершенно не контролирую свое будущее. У меня внезапно появляется представление о том, как в такие моменты пациенты сталкиваются с неизвестностью по поводу дальнейшей жизни.

Хотелось бы улучшить самообладание. Я всегда восхищался Рональдом Рейганом: после выстрелов Джона Хинкли президента отвезли в травматологию, но он сумел взять себя в руки и напутствовал бригаду хирургов: «Пожалуйста, скажите мне, что вы республиканцы».

Переживаю поездку на каталке и МРТ так же, как пережил анализ крови. Диагноз тоже переживаю, хотя и с трудом: МРТ показывает острое нарушение мозгового кровообращения вследствие тромбоза левой затылочной доли.

У меня только что был инсульт.

Значит ли это, что я навсегда останусь инвалидом?

ИЛИ УМРУ?

Наиболее вероятной причиной является проникновение небольшого сгустка крови из правой части сердца в левую через так называемое «открытое овальное окно» – обычно закрытое лоскутом ткани небольшое отверстие в стенке между правой и левой верхними камерами сердца (предсердиями)[271]. С возрастом оно зарастает, но если не зарастает, то его называют «открытым овальным окном».[272] Это не редкое заболевание – оно присутствует у каждого четвертого взрослого, но большинство людей и не подозревают о его существовании. Благодаря Ликанкабуру теперь я знаю, что оно у меня есть.

Моя ситуация с открытым овальным окном опасна: отверстие, как распахнутая дверь, позволила сгустку, образовавшемуся в крови из-за пребывания в разряженной атмосфере, пройти через перегородку и нежеланным и незваным посетителем проникнуть в глубины мозга. Попав в затылочную кору – область, где обрабатываются зрительные сигналы – тромб вызвал проблемы с кровообращением, нарушив периферическое зрение обоих глаз.

Теперь, когда на руках результаты обследования, у меня появляется еще много поводов для беспокойства. Во-первых, поправимо ли это? Во-вторых, я не рад, что в ближайшем будущем на моем горизонте маячит много крови и игл. И теперь мне следует опасаться туалета. Я не хочу, зайдя туда, умереть на белом фарфоровом троне. Боюсь стать жертвой смертельного инсульта в следующий раз, когда мне понадобится сходить по-большому.

Осознав все это, задумываюсь над тем, смогу ли я когда-нибудь снова летать? Неужели как астронавт я кончился? Несмотря на то, что после «Колумбии» появлялись мысли повесить скафандр в шкаф, я принял решение совершить одну – последнюю – миссию в честь Рика и его экипажа. Смогу ли я выполнить это обещание сейчас, с тромбом в мозгу, пострадавшими глазами и дыркой в сердце? Жизнь и мечты поставлены на карту. Это может быть конец.

Глава 20

Решающая битва железного человека

«Гораздо лучше совершать великие поступки, праздновать великие победы, даже если по пути случаются ошибки, чем вставать в ряды обычных людей, не знающих ни большой радости, ни большой беды, живущих серой жизнью, где нет ни побед, ни поражений»

– Теодор Рузвельт, 25-й президент США

Лаборатория катетеризации Методистского госпиталя, 2006 год

Первая миссия шаттлов после катастрофы «Колумбии», проходившая под лозунгом «Возвращение к полетам», состоялась несколько месяцев назад в июле 2005 года. Зная, что челноки снова летают, из-за инсульта, вызванного пребыванием на высоте и сгущением крови в мозгу, я остаюсь на земле. Возможно навсегда.

Но обо всем по порядку. Прежде чем можно будет определить, смогу ли я когда-нибудь снова подняться в космос – и прежде чем смогу спокойно спать по ночам, не боясь еще одного инсульта – нужно что-то сделать с дыркой в сердечной перегородке, соединяющей правое и левое предсердия. Открытое овальное окно у подавляющего большинства людей совершенно не дает о себе знать, и его существование часто можно обнаружить только после смерти (в случае проведения вскрытия). Однако, учитывая мою недавнюю историю, открытую дверь в моем сердце нужно закрыть навсегда, чтобы избежать шансов на будущие инсульты, и я только «за».

Вскоре после того, как диагностировали дырку в моем сердце, я получаю посылку от своего хорошего друга и товарища по походу на Ликанкабур Грега Ковача. Внутри находится конверт с надписью «Комплект для самовосстановления открытого овального окна» (PFO Self-Repair Kit). Не зная, что это и куда клонит Грег, я уже улыбаюсь, ожидая найти внутри конверта лейкопластырь. Смех – одно из лучших лекарств, но мне, вероятно, нужно что-то более определенное. Им становится, CardioSEAL.

Заплатка-окклюдер[273] CardioSEAL – это специализированный имплантат, используемый для закрытия протекающих стенок сердца, как у меня. Устройство выполнено из неферромагнитного металла, поэтому с ним можно спокойно проходить через рамку металлоискателя в аэропорту. В прошлом для закрытия открытого овального окна требовалась операция на открытом сердце, длительная и инвазивная процедура[274], при которой пациент подвергается общей анестезии, и хирургическая бригада вскрывает грудную клетку, ломает открытые ребра, а затем «латает дырку», зашивая отверстие. На это требовалось около десятка специалистов в операционной и неделя в больнице, а также от 4 до 6 месяцев на восстановление. К счастью, технологии развиваются, и закрытие открытого овального окна теперь может быть выполнено с помощью катетеризации[275], а не операции на открытом сердце.

Во время операции в вену на моей ноге будет введено небольшое устройство, которое будет продвигаться в правую часть сердца через открытое овальное отверстие. Заплатка CardioSEAL, как пара сложенных зонтиков, имеет два небольших двойных рычага, прикрепленных к дакроновой ткани с помощью специальных пружин. Будучи вставлена внутрь отверстия, она медленно раскрывает «зонтики» и закрывает дырку в перегородке с двух сторон, как ломтики хлеба на сэндвиче закрывают ветчину. Со временем над имплантом нарастет моя собственная ткань, и устройство станет частью бьющегося сердца.

В день катетеризации накопленные медицинские знания не совсем удачно подготовили меня к одному неожиданному моменту перед операцией – эквиваленту восковой эпиляции зоны бикини. За этой процедурой удаления волос следует местная анестезия – уколы в те части тела, которые ни один здравомыслящий человек никогда не захочет прокалывать иглами.

Фактически процедура введения CardioSEAL контролируется в реальном времени с помощью флюороскопии или рентгенографии наряду с ультразвуковой камерой, вставленной в мой пищевод, чтобы наблюдать за задней частью сердца. Вся процедура занимает пару часов плюс несколько часов времени на восстановление, пока я лежу, приложив мешки с песком к паху, чтобы убедиться, что бедренная вена и артерия не протекают.

Придя в себя, я почувствовал облегчение, услышав сообщения кардиологов, врачей Клема Дефеличе, Эла Райзнера и Рона Грифки: заплатка встала очень хорошо, и между камерами моего сердца больше нет шунта. С момента инсульта прошло 6 недель ожидания, все время на антикоагулянтах (разбавителях крови). Серия гипербарических кислородных процедур, когда я вдыхал чистый кислород при повышенном давлении, чтобы помочь восстановить периферийное зрение, оказалась удивительно эффективной. Ожидание было мучительным, потому что я все еще боялся следующего инсульта с любым другим осложнением. И чтобы обезопасить себя в такой неопределенной ситуации, мы с Гейл обновили наши завещания.

После успешного завершения «ремонта» я объясняю Люку, что теперь у меня в сердце есть металлическая «заплата». «Ты как Железный человек![276]» – говорит он. Я бы предпочел называться «Человеком за 6 миллионов долларов»[277], но это выдаст мой возраст.

Сердце бьется, как новое, поэтому пришло время реабилитации и постепенного возвращения к вопросу о скафандре. Я не усердствовал с тренировками в период, предшествующий катетеризации сердца, следовательно, нужно привести себя в форму, начав с ходьбы быстрым шагом по дорожкам зеленого городка Университета Райса, перейдя затем к занятиям на тренажерах, поднятию тяжестей и плаванию. Тем временем мое зрение почти нормализовалось – организм рассосал тромб, а зрительная кора мозга зажила.

В течение следующих четырех месяцев прохожу исчерпывающее медицинское обследование и, как ни странно, лишь самое сложное и точное диагностическое оборудование теперь может выявить очень небольшое сужение полей периферического зрения.

В ночь перед первым после инсульта погружением в бассейн для тренировки засыпаю с трудом: сначала будет подводное плавание, а через несколько недель я надену «вторую кожу» – устройство для внекорабельной деятельности, скафандр EMU (Extravehicular Mobility Unit).

В один из прекрасных дней мне наконец-то позволяют снова сесть за штурвал Т-38; стремительной пулей пробить завесу облаков – еще одна важная веха на пути к получению разрешения на полет в космос. Впечатления свежи, напряжены и захватывающи, будто я – астронавт-новичок, которому все только предстоит. Я очень благодарен докторам и медсестрам, вернувшим меня к нормальной жизни, а также доктору Питу Бауэру и другим летным врачам NASA, которые делают все, чтобы я смог благополучно получить статус «готов к полетам».

Желание вернуться в космос растет, и после установки «заплатки» CardioSEAL и компенсации ущерба, нанесенного инсультом, реализуется. Но сначала нужно пройти медкомиссию NASA – большую группу медицинских экспертов, которые должны будут согласиться с тем, что я полностью выздоровел, и никаких остаточного явлений после первого инсульта нет, как нет и повышенного риска повторного инсульта.

Настоящей опорой для меня стал Джон Кларк, летный врач и невролог NASA, который потерял при катастрофе «Колумбии» свою жену Лорел. Он был одним из первых медработников NASA, который пришел ко мне в больницу, когда мне впервые диагностировали инсульт, и именно его настойчивость позволила мне принять участие в гипербарической терапии. Этот все еще в некотором роде экспериментальный метод лечения подразумевает возможность восстановления нервных клеток, «придушенных» ишемическим инсультом, кровоток которых был нарушен. Джон – из парней, не болтающих чепухи. И когда он впервые, как о чем-то само по себе разумеющемся, упомянул о процессе возвращения моего летного статуса, помнится, я посмотрел на него и подумал: неужели Джон просто говорит «когда ты снова полетишь»? Трудно выглядеть серьезно в голубом больничном халате свободного покроя, который бесстыдно обнажает меня перед всем миром при ходьбе, но сейчас не время для самолюбования.

Другие посетители больницы, такие как Роммель (который сейчас возглавляет Управление астронавтов) и Скотт Келли, командир миссии STS-118, также положительно отзывались о моей возможности снова полететь, если я получу зеленый свет от врачей. У меня еще не было настроения начинать думать о STS-118, но их поддержка значила многое.

В нарушение правил я прошу разрешения посетить Медицинскую комиссию, на которой оценивается мой сложный случай с точки зрения возможности выполнения всех обязанностей в космическом полете.

Как врач, который следил за восстановлением собственного периферического зрения, включая измерение полей зрения в гипербарической камере с помощью примитивного устройства собственного изобретения, я хочу описать свои наблюдения и поблагодарить специалистов, которые занимались со мной. Я знаю, что не смогу находиться в комнате для последующего обсуждения или голосования, но я действительно ценю тот факт, что летные врачи NASA усердно работали, чтобы дать мне шанс на борьбу. Во время встречи я жду, с тревогой и надеждой, пока они размышляют. Наконец, через пару часов мне сообщают по телефону невероятные новости: я прошел медицинское освидетельствование, и – та-дам! – готов к запуску!

Как и ожидалось, NASA меняет последовательность миссий из-за трагедии и расследования катастрофы шаттла, и я перехожу с STS-118 на злополучной «Колумбии» в экипаж, готовящийся к более позднему полету STS-120 на челноке «Дискавери». Моим новым командиром будет полковник Пэм Мелрой[278], летчик-испытатель ВВС и ветеран операций «Щит пустыни» и «Буря в пустыне»[279]. Пэм летит в космос не впервые, и на этот раз станет второй женщиной-командиром шаттла. Она была неотъемлемой частью группы по поиску и выкладке обломков «Колумбии»[280], хотя я не очень хорошо знал ее в те дни.

Другими членами экипажа становятся пилот шаттла и полковник морской пехоты Джордж Замка[281], астронавт и полковник Армии Дуг «Уилс» Уилок[282]. Стефани Уилсон[283], наш ведущий специалист по манипулятору и бортинженер шаттла, и Дэн Тани[284], [285] на несколько месяцев останутся на борту Международной космической станции. Также в экипаж войдет Паоло Несполи,[286] итальянский представитель Европейского космического агентства.

При возвращении с орбиты к нам присоединится Пегги Уитсон,[287] первая женщина-командир МКС. Клэй[288] Андерсон, исключительно гордый уроженец Небраски, поменяется местами с Дэном и после 5 месяцев на станции вернется на шаттле вместе с нами. Наконец, неотъемлемой частью экипажа международного комплекса является российский космонавт Юрий Маленченко.[289] А работу на земле возглавит Дерек Хассманн из NASA и его блестящая команда специалистов управления полетом.

Хотя это будет моя 5-я миссия, я волнуюсь как беспокойный салага. Может быть, даже сильнее, потому что хочу почтить своим полетом память Рика и остальных членов экипажа «Колумбии». Возможно, это из-за неожиданно возникшего кризиса со здоровьем и вероятности, что никогда больше не смогу летать. Или, может быть, потому что знаю, что это будет мой последний полет в космос. На прошлогоднем рождественском обеде в Управлении астронавтов, парни из последнего набора в одном из скетчей дали понять (наполовину в шутку, но в каждой шутке – лишь доля шутки), что хотят, чтобы такие люди, как я или астронавт-легенда, реликт космической программы Джерри Росс[290], ушли: «Смотри, чтобы дверь не шарахнула тебя по заднице на обратном пути!»

Экипаж переезжает в общий офис, и мы вместе начинаем новый тренировочный процесс. Миссия STS-120 потребует нескольких сложных выходов в открытый космос, которыми я буду руководить. Нам предстоит доставить и пристыковать к Международной космической станции модуль «Гармония»[291], открывающий возможность добавления иностранных лабораторий, изготовление которые уже близится к завершению в Европе и Японии. Хорошо пригодится роботизированный манипулятор «Канадарм-2», который мы с Крисом Хэдфилдом помогли установить во время STS-100: с его помощью мы переместим часть солнечных батарей, питающих станцию. Эта сложная задача требует многих часов работы в бассейне гидроневесомости, одном из моих любимых мест в мире.

Чтобы сплотиться и развить навыки коллективного решения проблем, наш экипаж вместе с руководителем полета Дереком Хассманном отправляется на Аляску в поход на байдарках-каяках. Мероприятие, устроенное Национальной лагерно-походной школой лидерства NOLS, о которой я уже говорил, с первого взгляда напоминает отличный отпуск с приключениями, но на деле ставит экипаж в гораздо менее комфортные условия. Жизнь в дикой природе похожа на наказание: значительную часть времени мы мерзнем и остаемся голодными и раздражительными. Запланированный маршрут пролегает через пролив Принца Вильгельма[292] мимо приливных ледников, вода имеет температуру чуть более 7 °C, в ней качаются маленькие голубые айсберги, а по берегу в тумане гуляют черные медведи-барибалы.

Спуск байдарок на воду с отдаленного аляскинского пляжа поначалу захватывает: мы со всем нашим снаряжением стоим вокруг двух инструкторов из NOLS, которые дают нам задание на предстоящие 10 дней. Но из-за солнечного неба, густого хвойного леса и темно-синей воды вокруг мне трудно сосредоточиться на том, что они говорят. Мы не знаем, что в последний раз видим солнце, и в последний раз находимся в сухости и тепле до тех пор, пока катер не заберет нас в конце экспедиции.

В походе мы по очереди выполняем навигацию и руководим действиями всей группы. Хороший день (без потерь) означает, что задолго до заката мы выходим на байдарках в заранее определенную точку, разбиваем лагерь рядом с пляжем, затем готовим ужин и греемся у костра, анализируем события прошедшего дня и стараемся шутить.

Плохой день означает, что тот, кто сегодня руководил, так или иначе облажался, будь то во время сворачивания лагеря, поиска маршрута, высадки на пляж, устройства лагеря и/или приготовления обеда. 7-й день – самый худший, средоточие всех факапов, и он – мой. Когда наступает моя очередь вести группу за собой, я не слишком волнуюсь. С моим-то опытом пребывания в дикой местности, будучи «Скаутом-Орлом», чувствую, что удача в кармане: читай карту, шагай и выбирай место для лагеря. Элементарно.

Как же я ошибался.

День начинается с дождя, который идет не переставая. Но дождь на Аляске – это не дождь в Хьюстоне. Он больше похож на поток ледяной воды, льющийся тебе на спину, пока ты плывешь в ледяной воде. Температура воздуха держится около 7 °C, и в этот день мы уже прошли более 20 миль. Потенциальное место для ночевки не годится – там нет пляжа, только крутой берег, на который крайне сложно выбраться из наших каяков. Впридачу линия морских водорослей слишком высока. Вода во время прилива и отлива поднимается и опускается на 12 футов (более чем на 3,5 метра) от среднего уровня, что гарантированно означает, что приливной цикл приходится на время ночного сна. Во время прилива пляж окажется под водой, и каяки может унести вниз по течению, а это действительно плохо.

Места, которые, как мне кажется, подходят для устройства лагеря, если судить по карте, могут оказаться вне пределов маршрута, потому что ничего нельзя сказать по поводу того, как там поведет себя прилив. В конце дня чувствую, что все голодны, замерзли и вроде как смотрят на меня с вопросом: «И что теперь»? Я и сам довольно голоден и просто хочу, чтобы этот день побыстрее закончился.

На второй возможной стоянке прибой подбрасывает вверх распотрошенного лосося, явно порванного медведем в поисках закуски. Судя по свежему виду «сашими», мохнатый гурман, вероятно, прошел в этом районе самое позднее пару часов назад. Никто не хочет стать основным блюдом на столе аляскинского медведя, поэтому нам нужно побыстрее уйти. Я слышу (или, может быть, просто чувствую), как усиливается ворчание коллектива. Мы обсуждаем, в каком направлении двигаться и смотрим по карте, в какой бухте находимся. Я обнаруживаю, что на дальнейшее обсуждение и анализ мне просто наплевать. Что и делаю.

Я не могу контролировать холод и дождь, и уверен, что, черт возьми, нет никакого хрустального шара, чтобы посмотреть, какие места годятся для ночевки, а какие нет. Это худший день похода. Я мысленно продолжаю его, проверяю и пересматриваю свои решения, а затем повторяю отчет экипажа. Я был на тот момент главным и, в конечно счете, мне было стыдно, что я облажался и подвел всех. Мою обычную улыбку и доброжелательность смыла холодная аляскинская морось.

Три дня спустя, после еще одного эпического захода на веслах в другой лагерь, для разговора по душам ко мне подходит Пэм. Я не очень рад ее видеть. Кажется, она тоже немного обескуражена. Она – реальный лидер, и пытается отступить и позволить членам своего экипажа по очереди менять лидера, чтобы самой остаться над схваткой и наблюдать. Но NASA – конкурентная среда, и, не заняв сильную позицию, даже в таком небольшом походе с приключениями, она позволила команде поддаться раздражительности и стать чрезмерно критичными, что приводит к напряженности между людьми.

Важность этого обнаруживается, когда мы обсуждаем динамику групповой работы. Пэм чувствует бремя лидерства, она озябла и устала, но при этом я могу сказать, что она заботится и обо мне, и обо всем экипаже. Я все еще чувствую себя неудачником и, думаю, буду чувствовать себя так какое-то время, но в тот день происходит нечто значимое: весь коллектив ополчился против меня, но в конце концов Уилс разжег костер, а Пэм первая протянула мне руку помощи.

Что еще более важно: в походе выясняется, что на самом деле я не непобедимый Железный человек, а всего лишь часть очень способной, умной и опытной команды, у каждого члена которой есть свои идеи, мнения и способы ведения дел. Больше узнаю о концепции «лидерства-служения»[293], о том, что принимать решения надо, когда наступит очередь, а брать вину на себя тогда, когда результат не столь успешен, как надеялся.

Школа лидерства показывает, что нам как экипажу еще предстоит научиться работать вместе в трудных обстоятельствах, решать проблемы и исправлять то, что нужно исправить, не нападая друг на друга или не воспринимая себя слишком серьезно. Потому что мы должны помочь построить космическую станцию.

Глава 21

«Рэмбонавты»

«Впечатляющим достижениям всегда предшествует безупречная подготовка»

– Роджер Томас Штаубах, бывший квотербек Национальной футбольной лиги США

Хьюстон, штат Техас, 2007 год

Когда наш экипаж возвращается с Аляски, я все еще чувствую себя не в своей тарелке из-за разборок после 7-го дня похода. Но через пару недель, когда страсти внутри затихают, начинаю понимать. Моя неспособность быстро и эффективно найти подходящее место для лагеря не была основной проблемой. Реальная проблема состояла в том, что из-за стремления успеть к сроку я не мог выслушать других, правильно понять то, что мне сказали, и использовать силу команды.

NASA может быть странным местом для конкуренции, и мой принцип работы в сложных ситуациях всегда сводится к тому, чтобы не высовываться и выполнять свои обязанности настолько усердно, как только можешь. Не хотелось бы сосредотачиваться на том, что с точки зрения всех я проиграл – просто хочу всегда быть самым лучшим, насколько могу. Соревнуясь сам с собой, в конкурентной среде я учусь, и не всегда в таком согласии с динамикой работы группы, как другие.

Я чувствую, что проделал довольно хорошую работу в NASA и, безусловно, был за нее вознагражден.

И иногда так получалось просто потому, что мои навыки пригодились в нужное время. Тем не менее, я знаю, что мне завидуют – имея за плечами 4 полета и теперь готовясь к пятому, с рекордным временем работы при четырех выходах в открытый космос за одну миссию, я будто чувствую красную точку лазерного прицела на своем лбу, особенно со стороны молодых астронавтов.

Не высовывайся, и – вперед, делай то, что тебе поручено.

Однако, этот подход, возможно, не самый лучший метод для участника команды профессионалов во время подготовки к забегу, где ставки очень велики, как в STS-120. Как член команды я должен научиться воспринимать критику и брать на себя справедливую долю вины, сохраняя при этом откровенность и честность в общении. Все, что Пэм сказала мне и обо мне, абсолютно верно. В этой миссии мне нужно повысить уровень взаимодействия, командной работы, наставничества и лидерства, а Пэм – железной рукой в бархатной перчатке – указала мне на эту задачу. Я ее услышал.

Однако поход на байдарках был не слишком болезненным или мучительным. Стало ясно, что экипаж очень ценит чувство юмора и любит посмеяться. Признаком растущего командного духа явились новые прозвища, придуманные для предстоящей миссии. Поскольку в авиации у Пэм был позывной «Пэмбо», а Джордж Замка долгое время был известен как «Дзамбо», мы все подбираем прозвища, созвучные «Рэмбо»[294]. «Уилс» становятся «Флэмбо» в знак уважения к его навыкам по разжиганию костров, оператор роботизированного манипулятора Стефани отмечена как «Робо». Дэн Тани из-за своего японского происхождения теперь называется «Боити». Паоло стал «Итальянским жеребцом»[295], а я превращаюсь в «Лонгбо»[296] из уважения к моему росту и длине конечностей. Мне нравится мой новый псевдоним, он звучит мифически и даже лучше, чем «Слишком высокий» (Too Tall). Я не собираюсь рисковать, чтобы они сами предложили выбрать, какой мне нравится больше. Ведущего руководителя нашего полета Дерека Хассманна иногда называют «Бо Дерек»[297], но из уважения – очень редко и за глаза.

«Рэмбонавты» немедленно начинают тренировочные «заныривания» в бассейне. Полномасштабный подводный макет Международной космической станции постоянно обновляется, чтобы соответствовать текущей конфигурации комплекса, вплоть до каждого маркированного поручня, электрического и гидравлического соединение, гайки и болта. Многочасовые тренировки по выполнению задач и маневров, которые мы будем осуществлять в космосе, позволят нашим мышцам запомнить требуемые движения и запрограммируют мозги на достижения успеха при внекорабельной деятельности и решении неожиданных проблем, которые неизбежно возникнут.

Подготовка к выходу в открытый космос – это весело, хотя и нелегко. Нам приходится работать со сложными механическими интерфейсами, орудуя громоздкими инструментами, решая тяжелые задачи в весьма враждебной среде. Манипулировать пальцами утомительно, все равно что пытаться делать хирургическую операцию на головном мозге в бейсбольной перчатке.

Например, значительной силы и концентрации требует работа с космической дрелью, оснащенной пистолетной рукояткой Pistol Grip Tool (PGT на языке NASA). Это в самом деле действительно сложное устройство типа электроинструмента фирмы DeWALT[298]. Удерживать рукоять в перчатках скафандра, находящегося под давлением – все равно, что постоянно сжимать в ладони теннисный мяч. Надо крепко держать PGT и сопротивляться силам, отталкивающим руку в перчатке; в противном случае рискуешь оторваться от станции и улететь. Выполнять действия в бассейне даже сложнее, чем в космосе, поскольку сопротивление воды препятствует всем движениям. Но со временем скафандр становится почти второй кожей. Он подобен некоему механизму, расширяющему возможности моего тела, и я в самом деле не думаю об всех этих неудобствах или ограничениях подвижности.

В бассейне я чувствую себя, буквально, как рыба в воде, и каждый сеанс для меня как игра. Прекрасно провожу время с дайверами, специалистами по скафандрам и медиками, которые делают наши тренировки безопасными и запоминающимися. Более того, работать с Уилсом весело. Это будет его первый полет и первый выход в открытый космос, и он вне себя от волнения, с головной погружается во все проблемы и задает бесконечные вопросы. К миссии нас готовит троица, образованная инструкторами по внекорабельной деятельности Диной Контелла и Эллисон Болингер, которые будут контролировать выход из Центра управления, вместе с экспертом по скафандрам Сарой Казукевич. Дина – неистощимый источник энергии и творческого решения проблем; во время работ по реконструкции трагедии «Колумбии» и при подготовке к нынешней миссии между нами возникла крепкая дружба, почти «слияние разумов».

Поскольку Дина – главная в группе, мы окрестили эту троицу «девами»[299], а они безжалостной издеваются над нами, сравнивая меня и Уилса со старыми персонажами «Веселых мелодий»[300] бульдогом Спайком и терьером Честером. В старых мультфильмах Спайк – жесткий, грубый уличный бродяга, а Честер – его энергичный, увлеченный последователь, который хочет быть во всем похожим на Спайка. В нашем мире Честер превращается в Тайка, что, очевидно, лучше рифмуется, вследствие чего мы с Уилсом зарабатываем новые прозвища Тайк и Спайк.

Во время одной из тренировок в бассейне мы отрабатываем действия в открытом космосе на случай нештатной ситуации. Для решения одной из задач мы должны попасть ногами в фиксатор стоп («якорь»), не пользуясь при этом поручнями (так называемый «вход при помощи только одной привязи), что гораздо сложнее, чем обычно. «Девы» беспощадны, смеются и провоцируют Тайка.

«Пусть Спайк сделает это первым; следи за ним и делай точно так же, как он. У этого красавчика длинные мощные руки». Мы слышим уже знакомые звуки хохота «дев», который переносится в бассейн по линиям связи.

«Как так: Скотту достаются самые крутые прозвища, – жалуется Уилс в микрофон шлема. – А я, почему-то, получаю самые дурацкие?»

«Тебе нужен новый позывной, Тайк?» – говорит Дина, не пропуская ни секунды. – Мы будем звать тебя капкейком. Как это? Бифкейк и капкейк[301]!»

На этот раз дайверы-безопасники, окружающие нас в бассейне, бросаются в стороны, содрогаясь от смеха, который мы ощущаем по гирляндам пузырей, выходящих через их регуляторы давления.

Но мы с радостью включаемся в игру. Поход на байдарках, а также десятки часов в тренировочном бассейне и работа на тренажерах создали прочную связь между Уилсом и мной, а также остальной частью нашего экипажа и команды инструкторов. Я все еще пытаюсь осознать, что мне нужно делать, чтобы быть более целеустремленным наставником. Каждый раз, когда мы выходим через воздушный шлюз в космический вакуум, наши жизни находятся друг у друга в руках, и мы должны доверять друг другу.

Я уверенно подхожу к внекорабельной деятельности и хочу знать, как передать это чувство коллегам-новичкам. Думаю, что годы альпинизма и скалолазания развили во мне сильное, врожденное ощущение комфорта при выходе в открытый космос: здесь между вертикальным миром альпинизма и невесомым миром внекорабельной деятельности прослеживаются параллели. В обоих случаях вы все время находитесь на привязи и перемещаетесь по сложным структурам. И то, и другое требует одинаковой силы и выносливости, а также сильного чувства ситуационной осведомленности[302] по отношению к помощнику на другом конце троса и к условиям вокруг.

Конечно, обладая редким энтузиазмом и умением схватывать все на лету, Уилс быстро осваивается и вскоре ползает по подводным макетам как ветеран внекорабельной деятельности. Со мной в открытый космос выйдет также Дэн Тани, а страховать наш выход будет Паоло Несполи. Пегги Уитсон, командир МКС, и российский космонавт Юрий Маленченко выполнят выходы в космос уже после нашего отбытия. Мы усердно тренируемся, и по мере приближения даты запуска в октябре 2007 года я уверен, что мы подготовлены настолько, насколько возможно.

Хотя это будет мой второй визит на Международную космическую станцию, огромный комплекс значительно изменился с момента первого посещения на STS-100. МКС – самая большая и самая сложная из всех конструкций, построенных до сего момента в космосе. Она в несколько раз больше, чем американский «Скайлэб» или русский «Мир». Комплекс длиной почти с футбольное поле – 357 футов (109 метров) от начала и до конца. Мощность для работы систем – от 75 до 90 киловатт – обеспечивают солнечные батареи площадью более акра (4050 квадратных метров) шириной 240 футов (более 73 метров) – больше, чем размах крыльев «Боинга-777». Для подключения системы электроснабжения и 52 компьютеров для управления системами на МКС требуется 8 миль проводов, причем 3,3 миллиона строк программного кода на Земле поддерживают 1,8 миллиона строк кода полетного программного обеспечения.

МКС делает один оборот вокруг планеты каждые 90 минут и постоянно обитаема с ноября 2000 года. На момент публикации ее посетили более 200 человек из 15 стран[303].

Станция превратилась в лабораторию микрогравитации, где может жить и работать круглый год международный экипаж из 6 астронавтов и космонавтов, путешествуя вокруг земного шара со скоростью 8 километров в секунду. Когда МКС летит над головой, ее легко можно увидеть невооруженным глазом как самый яркий искусственный объект в небе перед рассветом или в сумерках. Видимый блеск отчасти объясняется огромными панелями солнечных батарей с золотым напылением площадью 26 тысяч квадратных футов, которые питают системы станции.

Поскольку мой сын Люк вырос фактически внутри космической программы, он относится к астронавтам также, как к водопроводчикам и бухгалтерам. Иногда он шутит надо мной. Я выхожу с ним на улицу в ночь перед последним полетом, чтобы посмотреть на МКС, летящую над головой.[304]

«Ух ты! Ты летишь туда?!»

«Да, – киваю я, чувствуя гордость, – Я уже был там однажды, помогая начать строительство, и теперь отправляюсь в последнее путешествие, чтобы закончить свою часть работы».

С одной стороны, я хотел бы взять его с собой, с другой (как папа-защитник) я рад, что не могу это сделать.

Полезная нагрузка нашего шаттла – модуль «Гармония», известный также как «Ноуд-2» (Node 2), имеет длину 24 фута (7,3 метра) и массу 31 500 фунтов (14 300 килограмм). Если все пойдет хорошо, в следующих миссиях для завершения строительства МКС к «Гармонии» будут пристыкованы европейский и японский модули. В конечном итоге, модуль был спроектирован таким образом, чтобы порт стыковки с челноком был на его переднем конце. «Гармония» содержит множество очень сложных систем, что объясняет потребность в нескольких выходах в открытый космос для его полной активации.

Мы также будем перемещать ферму под названием P6 для обеспечения электропитания по мере роста МКС. Ферма была запущена на ранних этапах последовательности сборки, и теперь будет перемещена к месту постоянного нахождения. Фермы на космической станции представляют собой постоянные решетчатые конструкции, очень похожие на стальные балки, которые служат опорами для солнечных батарей и другого оборудования. У каждой фермы есть название, и на самом дальнем конце P6 несет пару солнечных батарей, массивных золотисто-оранжевых блестящих крыльев, которые выступают по бокам космической станции. Целиком, вместе с конструкцией для крепления батарей это огромный кусок оборудования массой где-то около 35 000 фунтов (чуть менее 16 тонн).

Часть ферменной конструкции P6 навевает мне детские воспоминания о перевозке огромного викторианского дома: я помню, как команда строителей приходила разбирать нижнюю часть дома, которая соединяется с фундаментом, а затем отключала все электрические соединения, телефонные провода, водопроводные трубы, канализацию и другие коммуникации. Затем, подняв дом домкратами и кранами, грузовики смогли перевезти этот огромный дом в какое-то далекое невидимое место.

Переносясь на 30 лет вперед, я собираюсь выполнить такую же работу, что и те строители, но на очень большой высоте. Чтобы переместить ферму P6, которая удерживает солнечные батареи, вместе с самими солнечными батареями, мы будем использовать все виды специализированных инструментов и оборудования, включая роботизированный кран.

Мы также будем полагаться на четкую работу наземной команды, координируя действия с Центром управления полетом, чтобы обеспечить упорядоченное отключение всех систем на P6. Придется отсоединить контуры охлаждения, трубопроводы, по которым течет жидкий аммиак, и разъемы питания и данных, а затем отвинчивать соединители. Операторы робота-манипулятора, находящиеся внутри космической станции, уже схватили P6, чтобы поднять и взгромоздить ферму на вершине космической станции. В течение следующих нескольких дней P6 будет передана на манипулятор шаттла, а затем обратно на манипулятор космической станции, чтобы я и Уилс помогли направить ее в конечное местоположение, одновременно давая устные команды Робо и Боити, управляющим манипуляторами изнутри.

Как только ферма P6 окажется там, где надо, мы скрепим две конструкции вместе. Огромный размер и вес фермы потребует движения манипулятора по точно выверенной траектории и тщательной координации с нами, наблюдающими за событием снаружи. Затем, когда все это скрепят болтами, мы снова подключим все, включая электроразъемы и линии передачи данных. Наконец, во время вынужденного безделья мы планируем наблюдать за величественным развертыванием массивных крыльев солнечных батарей. Они ждут нас, сложенные в больших ящиках, как жалюзи, спрятанные в металлический короб в верхней части окна.

Всего год назад во время миссии STS-116 на шаттле «Дискавери» моему приятелю Бобу «Бимеру» Кербиму пришлось совершить неплановый выход в открытый космос, чтобы загнать одну упрямую солнечную батарею в ящик, заталкивая ее маленьким Г-образным ломом. Мы с Уилсом можем столкнуться с подобным зажатием батареи, поэтому практикуем этот маневр в бассейне, толкая макет панели миниатюрной хоккейной клюшкой, чтобы заставить ее снова развернуться. После долгих тренировок и шуток «дев» мы уверены, что подняли свои хоккейные навыки до космической высоты.

Команда готова, я готов, и теперь пришло время последний раз прокатиться на ракете в космос.

Глава 22

В мгновение ока

«Если вам предложат место на ракетном корабле, не спрашивайте, какое. Просто соглашайтесь»

– Криста МакОлифф, астронавт шаттла «Челленджер»

Международная космическая станция, 2007 год

Вновь дежа вю, и я опять пристегнут ремнями к сиденью на шаттле «Дискавери», уперевшись взглядом в шкафчики для хранения. Сосредоточен и готов. На календаре 23 октября 2007 года, и я возвращаюсь в космос.

Лежа на спине в кресле на средней палубе, понимаю, что уже забыл, как долго тянутся эти два предстартовых часа в ожидании, когда меня отбросит назад тяга ракеты. Я в противоперегрузочном костюме весом в 70 фунтов (32 килограмма), и жидкости в моем теле под действием силы тяжести перераспределяются от поднятых задранных ног в сторону головы, верхней части тела, а также… мочевого пузыря. Меня ничто не отвлекает, кроме нескольких довольно грубых шуточных замечаний, которыми обмениваются Боити и Паоло по поводу того, что «стюардессы обслуживают пассажиров плохо и не положили крендельков в касалетку». Пытаюсь сконцентрироваться на системах, находящихся передо мной, но на самом деле передо мной ничего, так что это просто бесконечно долгое ожидание. Думаю о том, что я уже не тот, кем был раньше, не салага-астронавт на STS-66 или даже не пышущий энтузиазмом космопроходец на STS-100. Аутизм Дженны и тяжелый брак, потеря друзей в катастрофе STS-107 и даже моя грубая выходка во время похода на байдарках сделали меня более спокойным, сильным, с благодарностью воспринимающим многие дары в моей жизни.

Перебираю в уме все события, связанные с «Челленджером» и «Колумбией», думаю обо всем нехорошем, что может произойти в любой момент вплоть до посадки. Я пристегнут к кораблю и ракетам, начиненным 4,5 миллионами фунтов веществ, имеющих тенденции взрываться. Твердотопливные ракетные ускорители и маршевые двигатели шаттла развивают тягу в 7,5 миллионов фунтов, чтобы разогнать аппарат от нуля до скорости 17 500 миль в час всего за 8,5 минут.[305] Как только включаются ракетные ускорители, указатель «путь назад» гаснет.

За 10 секунд до запуска чувствую вибрацию от системы подавления акустических колебаний: из бака емкостью 300 000 галлонов начинает поступать вода. Он льется через трубы и форсунки в газоотводной лоток, чтобы защитить шаттл и пусковую башню от повреждения ударными волнами и выхлопными газами ракеты.

За 6 секунд до запуска включаются маршевые двигатели, и челнок начинает немного покачиваться. Чувствую мощную вибрацию, рвущуюся наружу подобно гонщику в игре Race Nitro, дающему полный газ, пытаясь при этом удержать педаль тормоза.

На отметке «Т минус 0» с глухим лязгом далеко под нами происходит зажигание твердотопливных ракетных ускорителей, и перегрузка вдавливает спину в кресло. Мочевой пузырь протестует. Когда мы с грохотом уходим вверх, чувствую ускорение до трех G – тело становится в три раза тяжелее, плюс на него давит 3-кратный вес противоперегрузочного костюма[306]. Такое чувство, что борец сумо садится на корточки у меня на груди. С усилием делаю глубокий вдох, на мгновение задерживаю дыхание, а затем расслабляюсь, когда воздух выходит из моих легких.

Через две минуты полета твердотопливные ракетные ускорители сбрасываются. В предыдущих полетах я всегда с облегчением выдыхал: их отделение означает, что катастрофа «Челленджера» позади. Но после «Колумбии» становится ясно, что риск сохраняется до самого последнего момента, до того как «Дискавери» приземлится во Флориде через 16 дней.

Через 8,5 минут после старта мы набираем орбитальную скорость, и маршевые двигатели прекращают бороться с гравитацией. Становится тихо, невидимый борец сумо слезает с моей груди, и я снова могу свободно дышать. Я в космосе!

В этой миссии нужно сделать очень много, поэтому вспоминаю, что у меня нет времени сидеть и думать. В любом случае это не по мне, но я знаю, что это мой последний полет на шаттле, и постараюсь насладиться каждым мгновением. Может быть, когда-нибудь у меня появится шанс снова подняться в космос или даже полететь на Марс на каком-нибудь другом космическом корабле, но до этого еще очень далеко. А прямо здесь и сейчас я лечу на челноке. И этого достаточно.

Отстегиваюсь и плыву через люк к одному из верхних окон летной палубы, и у меня на лице играет улыбка от уха до уха. Чувствую, что вернулся домой, и когда смотрю наружу, поражаюсь красотой европейского ландшафта, грациозно струящегося под нами. Как мог бы спеть Томас Долби[307], это «поэзия в движении». И хотя я уже видел нашу родную планету сверху 4 раза, у меня не было возможности точно описать эту точку зрения. Я не думаю, что об увиденном можно рассказать человеческими словами: глубины космоса находятся за гранью прекрасного, представляя собой гобелен из триллионов и триллионов звезд на фоне самой черной черноты, какая только возможна. Но самое пристальное внимание всегда привлекает голубизна Земли, она – редкий драгоценный камень в бесконечной черноте. Это глобальная (на самом деле универсальная) перспектива, которой я хотел бы поделиться с другими людьми, обозревая огромные размеры нашей вселенной так, как никто и никогда раньше не мог запечатлеть на камеру. Мой разум быстро перескакивает с траектории шаттла на коралловый атолл подо мной: наслаждаюсь бирюзовыми водами внутри него, а затем возвращаюсь к орбитальной перспективе.

С грустью отворачиваюсь, не уверенный, что когда-нибудь снова получу этот опыт. Но, по крайней мере, сейчас я здесь, и сосредотачиваю свое внимание на предстоящей работе в рамках этой миссии – возможно, самом сложном из этапов сборки МКС. Проблемы начнутся, когда мы переместим ферму P6, запущенную в космос еще в 2000 году, с вершины станции на самый ее край. Никто на «Дискавери» не знает, как поведут себя болты и электрические и гидравлические разъемы, и сколько времени понадобится для того, чтобы отсоединить и соединить их снова после столь длительного пребывания на орбите. Чуть ли не с ужасом думаю о сложностях координации работы манипуляторов, астронавтов за бортом и Центра управления полетом. Для нас этот крайне важный полет отличается высоким уровнем адреналина и высоким «фактором сжатия очка».

Высвобождаясь из своего оранжевого противоперегрузочного костюма, с нетерпением жду начала 16-дневной миссии, стараясь быть самым приветливым членом экипажа. Проводя много времени на имитаторах, в полетах на Т-38, в гидробассейне и выполняя более рутинные операции в офисе, астронавты становятся членами одной большой семьи. Однако этот экипаж сам по себе особенный: сплоченный, всегда жизнерадостный, ему бывает трудно проигнорировать шутку и сосредоточиться на том, что надо делать в данный момент. Поскольку Пэмбо по уши занята руководством этой талантливой, но иногда неугомонной и постоянно отвлекающейся командой, я, как человек, у которого за спиной больше полетов, должен помогать ей держать ребят под контролем. Но правда в том, что даже мне тяжело все время казаться серьезным и сосредоточенным на основном вопросе, когда вокруг отпускают шуточки.

Типичный вопрос от Флэмбо: «Это скафандр полнит меня в бедрах?»

«Нет, это твоя толстая задница его распирает», – стандартный ответ от экипажа STS-120.

Я думаю о прекрасной машине, находящейся в отсеке полезной нагрузки нашего шаттла: модуль «Гармония» должен стать нервным узлом космической станции, связывая европейский и японский лабораторные модули с помощью своих 6 единых причальных механизмов CBM (Common Berthing Mechanisms) и 4 стоек, обеспечивающих подачу электроэнергии и обработку электронных данных. Следует также учитывать 2700 кубических футов (76,6 кубических метров), которые «Гармония» добавит к жилому объему станции, увеличив последний почти на 20 % – с 15 000 до почти 18 000 кубических футов (с 425,6 до 510,7 кубических метров). После успешного ввода модуля в строй NASA будет считать, что все запланированные компоненты станции, созданные в США, находятся в рабочем состоянии. Я чувствую острую боль, когда вспоминаю скринсейверы с обратным отсчетом до ввода в строй американского сегмента, которые были на экранах наших компьютеров до трагедии «Колумбии» и какое сильное давление оказывалось на нас сверху, чтобы в срок добраться до этой важной вехи.[308]

Из-за доставки «Гармонии» и перемещения фермы P6 объем работ для одной миссии кажется неподъемным, и для нас установлен очень напряженный график. Мой личный красно-бело-синий блокнот с тремя кольцами, который должен освежить память, заполнен подробными заметками и напоминаниями, сделанными в последнюю минуту.

Дерзай. Для этого ты и предназначен.

За несколько минут привыкнув к условиям невесомости, экипаж приступает к работе, превращая наш ракетный корабль в орбитальную верфь. Пэмбо, Замбо и Стеф заняты на летной палубе перенастройкой режимов двигателей, систем жизнеобеспечения и компьютеров шаттла, а остальные плавают в море тыквенно-оранжевых противоперегрузочных костюмов и их переносных вентиляторов, ноутбуков и кабелей.

Первые и последние дни любой миссии всегда самые суетливые. Их проводишь, имея перед глазами бесконечный список дел, которые, как кажется, необходимо выполнить за мгновение ока. Сохранять все под контролем в невесомости – непростая задача, особенно если не привязывать или не приклеивать на липучку то, с чем работаешь. Если что-то уронил в кабине, то в следующий раз увидишь это дня через два на решетке салонного воздухоочистителя, известного как «Бюро находок».

Первая ночь в космосе. После того, как я залез в спальный мешок и застегнул его на молнию, прикрепившись застежкой-липучкой[309] к потолку средней палубы, требуется некоторое время, чтобы заснуть. Мы выполнили почти все, что планировали, а затем и кое-что сверх плана, но это был беспокойный и напряженный день. Наконец я задремал. Иногда мне снятся сны о космосе, и сегодня одна из таких ночей.

Я повис на высоте 250 миль над Атлантическим океаном, и могу слышать успокаивающий звук вентилятора, надежно подающего кислород и помогающего контролировать влажность и температуру в скафандре. Несмотря на то, что мы находимся в космическом вакууме, вопреки распространенному мнению, никакой тишины нет, и мы всегда благодарны этому обнадеживающему гулу в наших скафандрах. Я полностью погружен в работу. При последнем повороте болта, удерживающего две огромные фермы, динамометрический ключ размером с хоккейную клюшку щелкает, чтобы я убедился, что болт накрепко затянут. Все так, как мы с Уилсом не раз делали на тренировках в бассейне!… Быстро смотрю на дисплей управления в передней части скафандра, чтобы оценить точный уровень углекислого газа, запас кислорода и напряжение аккумулятора.

«Ребята, посмотрите! Италия в направлении на три часа!», – говорит Паоло, астронавт из Милана.

Несколько мгновений спустя, проходя над проливом Босфор, я улыбаюсь, когда ловлю несколько случайных фрагментов турецкой музыки на ультравысокочастотный радиоприемник своего скафандра. Не думаю, что буду скачивать что-то подобное из iTunes, когда вернусь домой… Время заканчивать выход. Спустя 8 с лишним часов, проведенных в скафандре, мой желудок мне мстит, и я с нетерпением жду момента, когда смогу вонзить зубы в завернутый в лепешку-тортилью термостабилизированный бутерброд со стейком и регидратированный и восстановленный водой креветочный коктейль с большим количеством хрена (чтобы прочистить пазухи носа). Поверьте мне, на вкус это гораздо лучше, чем на цвет.

И тогда происходит это: свирепый выплеск кинетической энергии – возможно, всего лишь небольшая шайба или даже жалкий клочок краски с отработавшей ракетной ступени, запущенной десятилетия назад – поражает левый рукав моего скафандры. Яркая вспышка света, жгучая боль, а затем мой скафандр мгновенно сгорает в маленьком облаке кислорода, ограниченного объемом самого скафандра, но находящегося под высоким давлением.

Так и не узнаю, что за фрагмент космического мусора вонзился в мой скафандр со скоростью в 25 раз быстрее звука: после второго взрыва (полыхнули остатки кислорода в баллонах на спине) человек – я – погибает в одно мгновение.

Просыпаюсь от того, что сердце выпрыгивает из груди. Представляю себе виновника катастрофы – космический мусор. При взаимодействии силы тяжести и аэродинамического сопротивления верхних слоев атмосферы крошечный обломок проделал свой неумолимый путь домой – мягко, но настойчиво стремясь к центру Земли с силой, впервые наблюдавшейся Галилеем, а затем описанной в универсальном законе тяготения Ньютона в 1687 году. Хотя чешуйка краски меньше и легче почтовой марки, кинетическая энергия, порожденная скоростью ее движения вокруг планеты, делает из нее убийцу, особенно когда она вступает в контакт с кислородом из моего скафандра, легко воспламеняющим все, что угодно.

Этот кошмар – совсем не то, на чем я когда-либо останавливался на несколько мимолетных мгновений перед выходом в открытый космос. Невозможно сосредоточиться на том, чего нельзя контролировать. Вместо этого я предвосхищаю все детали того, что на самом деле собираюсь сделать, и сделать отлично. Все это крутится в голове, заглушая неудобные и непродуктивные мысли, которые могут вызвать неуверенность на следующий день, когда все это действительно будет иметь значение. Это не просто бравада, которая заставляет астронавтов упорядочить свои действия: свой путь к успеху обязательно надо «увидеть», дабы в процессе подготовки развить уверенность и готовность справиться с подавляющим большинством рисков, с которыми придется столкнуться. Я учитываю определенные риски, отправляясь в космос, но я бы не согласился игнорировать опасность, если бы не видел в своих действиях огромную ценность для всего человечества.

Легендарный астронавт Гас Гриссом, командир миссии «Аполлон-1», выразил это состояние лучше всего: «Если мы умрем, мы хотим, чтобы люди приняли это как неизбежность. Мы делаем дело, сопряженное с большим риском, и надеемся, что если что-то случится с нами, это не задержит программу. Завоевание космоса стоит риска».

Неудобная правда заключается в том, что нашу планету окружает облако космического мусора. Не все запуски в космос успешны, и даже те, при которых полезная нагрузка выходит на орбиту, часто вызывают выброс фрагментов конструкции, собственно и называемых «космическим мусором». Иногда ракеты и спутники выходят из строя, разрушаются или портятся по разным причинам. Со времени первого орбитального успеха советского «спутника» в 1957 году было выполнено более 2500 запусков на орбиту и в дальний космос.

В результате в космосе оказалась 21 тысяча искусственных объектов, включая ступени ракеты, головные обтекатели и прочее, которые были занесены в каталог и отслеживаются радиолокационной сетью ВВС США.[310] Но эта сеть может обнаруживать только фрагменты размером более 3–4 дюймов. Остальная мелочь, такая как болты, металлические шайбы, сколы краски и даже мелкая пыль и частицы от выхода из строя, столкновений и взрывов космических объектов (в том числе при авариях ракет), исчисляется миллионами и миллионами.

К счастью, до сих пор ни один человек в космосе не был убит пулей, относящейся к разряду микрометеоритов и орбитального мусора MMOD (Micrometeoroid and Orbital Debris). Но эта ужасная возможность проникала в мою голову перед каждым из 7 выходов. Все очень серьезно. После каждой миссии шаттлы возвращались с вмятинами во внешних плитках и иллюминаторах, образовавшихся в результате столкновений с мелкими обломками, летевшими со скоростью 1000 миль в час, часто в противоположном челноку направлении.

Однако это лишь одна из опасностей, с которыми придется столкнуться в этой миссии. Но когда протираю глаза и собираюсь выплыть из спальника и приготовить себе чашку крепкого кофе «Кона», улыбка возвращается на мои губы: «Ну и что? Просто еще один день в офисе».

В космосе.

Глава 23

Что-то шить?!

«Думаю, нам всем нравится, когда в нас видят не звездочку в фейерверке, а тяжелый повседневный труд»

– Нил Армстронг

Международная космическая станция, 2007

Во время первых трех выходов в открытый космос мы намерены передать на станцию модуль «Гармония» и переместить ферму P6. К всеобщему облегчению и некоторому удивлению с моей стороны, все идет по плану.

Как обычно, работу сопровождают шутки. «Похоже, у тебя там отличная сумочка, Скотт», – говорит Паоло о тепловых чехлах, которые я снимаю с приборов на внешней стороне модуля «Гармония».

«Это моя барсетка! Я ее привез из Европы!» – мгновенно отвечаю я.

Однако, как стало ясно после «Колумбии», даже если товарищи вокруг шутят, невозможно чувствовать себя излишне комфортно или забыть, что все необходимо делать идеально. Космос прекрасен, но может стать могилой. Здесь нет места для ошибок.

Когда Уилс и я с триумфом вплываем в шлюзовой модуль «Квест»[311]в конце нашего третьего выхода в открытый космос (мы пребываем в подлинной эйфории после того, как ферму передвинули и закрепили), на рабочей станции манипулятора в лаборатории «Дестини»[312] разворачивается незаметная драма: задав с ноутбука команды на раскрытие второй панели солнечных батарей Р6-4В, Пегги Уитсон и Пэмбо видят нечто странное.

«Продолжить движение», – командует Пэмбо, наблюдая за развертыванием солнечного «паруса», разбитого на сегменты.

Сначала все выглядит хорошо; Пегги и Пэмбо следят за работой с помощью наружных камер, затем обнаруживают аномальную волну в разворачивающейся панели, как раз когда поворот в сторону Солнца вызывает вспышку света. Экран белеет. «Прекратить!» – резко говорит Пэмбо.

Несколько нажатий клавиш на ноутбуке, и двигатели останавливаются. Солнечная батарея раскрыта на 80 %. Два командира присматриваются и видят какое-то темное пятно в форме треугольника на «крыле», там, где его быть не должно. Что-то совсем не то, но яркий свет мешает ясно определить, что это.

«Хьюстон, это «Альфа», мы думаем, что обнаружили какое-то повреждение. Сейчас пытаемся приблизить его с помощью камеры № 24», – сообщает Пэмбо.

«Хорошая команда на прекращение операции… Думаем, мы тоже его видим», – отвечает Хьюстон.

Не нужно слов, в данный момент говорит нечего. Все, кто находится в космосе и в ЦУПе, уже знают, что это один из тех моментов, черт возьми, в которых никому не хочется оказаться на высоте 249 миль, пролетая над Землей со скоростью 17 500 миль в час.

Далее начинается трудная добыча информации, но в течение следующих 1,5 суток, используя телеобъективы и поворачивая панели в соответствии с ориентацией МКС, удается определить, что тонкое «крыло» солнечных батарей стоимостью миллиард долларов, сложенное гармошкой, разорвалось по какой-то причине в начале уже развернутого участка.

Несмотря на все, что думал и планировал перед этой миссией легион высоколобых инженеров, никто не ожидал возникновения конкретно этой проблемы, и в данный момент никто не знает, что делать или как ее решить. Солнечную батарею нельзя оставлять в таком состоянии, потому что с поврежденным и частично развернутым «парусом» МКС не будет получать энергию, необходимую для работы научных модулей, которые доставят из Японии и Европы.

Кроме того, при расстыковке челнока и космической станции могут возникнуть силы, способные разорвать конструкцию, что тоже очень чревато. На карту поставлены миллиарды долларов, собранных в результате международной кооперации, и неисчислимое количество человеческих усилий и ресурсов, а простого или легкого решения нет.

Здесь за углом нет «Хоум-Депо»[313], где можно перехватить инструменты и запчасти для быстрого экстренного ремонта на месте. Более того, такой ремонт был бы потенциально очень опасен для неподготовленного к нему «космопроходца»: держаться не за что, так как солнечная батарея не предназначена для обслуживания астронавтами. И, по сути, разрыв находится вне зоны досягаемости, дальше от шлюза, чем когда-либо раньше приходилось удаляться от станции.

Если этого недостаточно, то вот дополнительные обстоятельства: солнечные батареи всегда работают и постоянно генерируют ток. Их нельзя выключить даже в темноте, когда в тени Земли на МКС наступает «орбитальная ночь». Таким образом, они всегда чрезвычайно опасны для астронавта в скафандре, заполненном 100-процентным кислородом. Может быть, мой ночной кошмар предвещал эпический провал? Может, в космическом вакууме меня поразит не забредший на орбиту кусочек мусора? Я могу не взорваться, а просто изжариться[314]! Это непродуктивные и безрадостные мысли, поэтому быстро переключаюсь и начинаю в уме готовиться к тому, что наш 4-й плановый выход в открытый космос, предназначенный для проверки методов ремонта теплозащиты шаттла, перенесут на будущую миссию, а я вместо этого займусь спасением МКС.

Пока мой разум оценивает возможности незапланированного ремонта, персонал Центра управления начинает анализировать проблемы. На то, чтобы придумать чудесное решение, остается всего 72 часа, иначе мы столкнемся с необходимостью выйти в открытый космос и отбросить подальше от станции национальный актив стоимостью в один миллиард долларов. Вероятно, налогоплательщикам не слишком понравится такой вариант.

Как бы ни была напряжена атмосфера, неизбежно рождаются шутки про МакГайвера, гениального персонажа телесериала, который, кажется, способен починить что угодно, имея под руками лишь резиновый бинт и кусок клейкой ленты. Мы знаем, что будет усердно работать Группа № 4 Центра управления, созданная для разрешения проблемных ситуаций. Она проанализирует возможные варианты того, как справиться с задачей. Последняя кажется невыполнимой: даже роботизированный манипулятор МКС не поможет нам добраться к поврежденным и опасным элементами панели.

На ум приходит история «Аполлона-13»[315] как пример способности NASA преодолевать непреодолимое. Теперь наша очередь отличиться.

Во-первых, для того, чтобы выполнить необходимый ремонт, нам нужно доставить кого-нибудь на границу космической станции, дальше, чем кто-либо до этого рисковал выбраться. Специалисты NASA, работающие над проблемой, просят «помощь зала» – им нужны советы и результаты анализа от сотен инженеров и специалистов в Хьюстоне и по всей стране. Они понимают, что даже охват механической «руки» и инспекционной стрелы[316] недостаточен для того, чтобы попасть в поврежденную область. Мой необычно высокий рост здесь будет преимуществом, в отличие от России, где он оказался недостатком.

И хотя я бы с удовольствием сказал, что это был такой великолепный план – воспользоваться этими моими анатомическими возможностями в полете, но мне просто повезло, что я могу дотянуться до нужного участка, чтобы попробовать завершить работу. Наконец-то мне на руку сыграет мое прозвище «Слишком высокий». Горю желанием попробовать, чувствуя странную смесь волнения и холодного пота.

Чтобы доставить меня к поврежденной панели, Центр управления находит способ собрать воедино роботизированный манипулятор «Канадарм-2» космической станции, а также инспекционную стрелу «Дискавери», а затем дополнительно добавить надставку рабочей площадки в качестве подножки. Получится наскоро составленная платформа длиной в 90 футов (около 27,5 метров). Это гениальная в своем безумии идея. Разве платформа не пружинит как подкидная доска для прыжков в воду?

Провести эту раскачивающуюся неуклюжую робототехническую штуковину с астронавтом в скафандре на конце вблизи от других солнечных батарей, космического челнока и чувствительных приборов за бортом МКС само по себе будет сродни подвигу. Ведущему специалисту по робототехнике Сармаду Азизу и его команде надо с нуля придумать, как проложить безопасную траекторию, чтобы доставить меня к солнечной батарее и обратно, но решающее значение будет иметь время. Время моей работы – всего около семи часов – определяют «расходными материалами». Этим термином NASA обозначает заряд аккумуляторной батареи, запас кислорода и поглотителя углекислого газа в моем скафандре, а ремонтные работы, вероятно, будут трудными и отнимающими много времени. Моего аварийного запаса кислорода в так называемом «вторичном кислородном баллоне» хватит только на 30 дополнительных минут, и в лучшем случае у меня останется 45 минут для шлюзования. Поскольку ставки очень высоки, Хьюстон соглашается «закрыть глаза» на инструкции, выписанные для подобных случаев. Никто не выспался. Команда специалистов по робототехнике составляет и передает Стеф и Дэну сложный план, включающий 45 минут на маневры в каждом направлении.

И, наконец, самое главное, что всего за 72 часа армия инженеров, диспетчеров и астронавтов на земле должна «сколхозить» набор инструментов для ремонта солнечной батареи на основе того, что есть на борту шаттла и космической станции. Пока идет время, мы превращаем наш новый модуль «Гармония» в мастерскую, а Пегги и Замбо, используя список, составленный инженерами на Земле, достают необходимые предметы из разных частей космического комплекса. Они начинают собирать, казалось бы, случайные провода, болты, гайки, алюминиевые заготовки и ленту, чтобы изготовить инструменты для меня и Уилса. По мере разработки плана ремонта выясняется, что я буду накладывать какие-то швы.

Мой единственный реальный опыт в этой области связан с наложением швов на людей, что я делал тысячи раз как врач скорой помощи. Но тогда это было легко – ведь я не стоял на 90-футовом трамплине и не перемещался со скоростью более 17 500 миль в час, подвергаясь риску быть пораженным электрическим током или вспыхнуть как спичка в собственном скафандре…

Правда, был случай в сенегальском Дакаре… В ясный, теплый западноафриканский день на прекрасном пляже под названием Сали я испытал, пожалуй, самый страшный из всех страхов средней школы – конфуз с одеждой. Воистину библейских масштабов. Вместе с одноклассниками из Dacar Academy я участвовал в экскурсионной вылазке на дикой песчаный пляж при умеренном волнении моря. Обстановка была идеальной для флирта.

Мы устроили конную дуэль в прибое: я был лошадью, и на моих плечах сидела красивая девушка в бикини по имени Эройка (да, это было ее настоящее имя). Следует отметить, что академической школой руководили миссионеры-баптисты, которые по часу в день проводили за изучением Библии. Можно вспомнить, что мой страстный подростковый интерес к противоположному полу, возможно, не соответствовал миссии школы, хотя я еще не совсем понимал, что делать с девочками. Когда я уворачивался от противника, удерживая на плечах мокрую и извивающуюся Эройку, мы оба попытались избежать падения в океанскую волну. И тут я услышал звук, который в данной ситуации никто никогда не желал бы услышать.

Это был звук рвущейся джинсовой ткани, и я точно знал, что произошло: мои шорты, обрезанные из джинсовых брюк, выбрали самый неподходящий момент, чтобы эффектно и очень заметно порваться в области промежности.

В мгновение ока я сбросил с плеч ничего не понимающую Эройку и присел на корточки, пытаясь хоть как-то прикрыть свои причиндалы. Одноклассники заржали. Я сгорбился, выскочил из воды, и, боком-боком, как краб-отшельник, потрусил к соломенной хижине, где отдыхали учителя.

«У кого-нибудь есть иголка с ниткой?»

С большим сочувствием ко мне мисс Сьюзен достала иголку из своей сумочки. «Никогда не знаешь, когда она может пригодиться», – подмигнула она с понимающей улыбкой.

Получив краткие напутствия в швейном мастерстве от преподавателей, я удалился в соседнюю хижину и снял шорты. Имейте в виду, что максимум, что мне приходилось делать до того – пришивать пуговицы. Теперь же предстояло в одиночку выполнить ремонт критически важного предмета одежды, который должен был прикрывать нижнюю часть моего тела до конца дня, включая долгую поездку домой. С Эройкой.

Мой обнаженный тыл заледенел, но, в конце концов, я справился с иголкой и ниткой и, очень гордый, напялил зашитые шорты. Тогда еще я не знал, что спустя полжизни у меня появится возможность войти в высшую гильдию портных, когда меня попросят отремонтировать солнечную батарею стоимостью в миллиард долларов, и сделать это в космосе.

Глава 24

Этот день

«Ремонт солнечной батареи… напоминал идеальный шторм»

– Джон В. Рэй, главный специалист NASA по подготовке к внекорабельной деятельности

Международная космическая станция, 2007 год

Через три дня почти круглосуточной работы и проверки решений на масштабных моделях солнечной батареи у Группы № 4 NASA появилось хитрое решение. Идея ремонта заключается в использовании простых (хотя и имеющих гигантские размеры) «запонок» из больших металлических пластинок, прикрепленных к отрезку провода 12-го калибра[317], полностью обмотанных изоляционной (непроводящей) лентой.

Для меня идея заключается в том, чтобы осторожно продеть металлические пластинки через отверстия в солнечной батарее по обе стороны от двух разрывов панели (провод берет на себя нагрузку) и позволить полностью растянуть панель. Это будет похоже на вставку запонки в петлицу на рукаве рубашки, застегивающей манжету, или на сшивание порванного предмета одежды, за исключением того, что этот предмет одежды находится под напряжением и может ударить меня током, если я прикоснусь к нему.

Я буду делать все это полностью вытянутыми руками, сидя на конце балки, зажатой в роботизированном манипуляторе, и находясь так далеко от спасительного воздушного шлюза, что не уверен на 100 % в своем возвращении назад в случае проблем со скафандром. Этот сценарий кажется немыслимым, учитывая гибкость и неустойчивость штанги, на конце которой я буду находиться, высокое напряжение, проходящее через панель солнечной батареи, а также возможность столкнуться с наличием острого края надрыва, который может прорезать в скафандре дыру, опасную для жизни. Кроме того, поскольку ток в солнечной батареи невозможно отключить, весь оголенный металл, включая металлические кольца на моем скафандре, должен быть изолирован непроводящей каптоновой лентой. Но иногда просто необходимо принять более высокую степень риска, учитывая серьезность награды.

Когда мы в с Уилсом последний раз заходим в шлюз, чтобы избавиться от азота в крови, готовясь к завтрашнему «уходу в вакуум», понимаю, что это будет беспокойная ночь. Вместо того, чтобы смотреть «Гольф-клуб»[318], как это было вечером перед нашим последним выходом, мы еще раз многократно просматриваем поминутные планы, трижды проверяем инструменты, подготовленные для работы, а затем погружаемся в собственные мысли.

Я не могу просто так выбраться из своего спального мешка (хотя если бы мог, так бы и сделал). Армия блестящих ученых NASA завтра отправит меня и Уилса «залатать» космическую станцию. После возвращения из космоса я удостаивался чести быть наставником для многих молодых астронавтов, которым предстояло совершать выход в открытый космос (в лучшие дни народ считал меня «мастером-джедаем» по внекорабельной деятельности). Но сейчас я чувствовал себя неуклюжим и неуверенным учеником джедая. Все это похоже на фильм, снимаемый для телевидения. В холодном поту я стараюсь сосредоточиться на новой задаче. Вся карьера постепенно подводила меня к этому дню. Все тренировки, весь полетный опыт, все…

Никто не думал о столь безумном сценарии и, естественно, не готовился к такому ремонту в традиционном смысле слова «подготовка». Мы не знаем точно, что обнаружим, когда я доберусь до места ремонта. Мы будем полагаться на процедуры, выработанные Группой № 4 на основе неполных знаний об ущербе, а также на наш опыт и натренированность. Придется также полагаться друг на друга – астронавты снаружи будут зависеть от экипажа внутри и команды Центра управления в Хьюстоне.

Никто не знает, смогу ли я установить «запонки» за то время, которое обеспечат наши скафандры до момента, когда мы с Уилсом вынуждены будем ретироваться к воздушному шлюзу. Но я знаю, что на все это у нас есть один-единственный шанс. Мы не сможем начать все заново. Надо будет сделать все сразу, а затем собираться и уходить, вне зависимости от того, исправлена ли проблема или нет.

И если нам придется отстыковываться, не завершив ремонт, мы вполне можем значительно повредить или даже полностью сломать солнечную батарею в процессе расстыковки шаттла и станции. Возможно даже, нам придется срезать ее по приказу NASA. Солнечная батарея имеет решающее значение для электропитания МКС, а я собираюсь выйти и попытаться починить ее, полагаясь на самодельные инструменты и процедуры, основанные на догадках.

План, подготовленный лучшими и блестящими представителями NASA, выглядит действительно хорошо. Но что произойдет, если я полностью облажаюсь? Поскольку ночь проходит в «мигающем режиме», я продолжаю размышлять о том, с чем столкнусь завтра. Во-первых, это инструменты.

– у меня есть петлевой гвоздодер, предназначенный для удаления шплинтов с помощью небольшого крючка на конце. Я воспользуюсь этим инструментом, чтобы притянуть к себе панель, чтобы отрезать порванный направляющий провод и заняться установкой «запонок»;

– «хоккейная клюшка», Г-образный инструмент длиной около двух футов (60 сантиметров), будет делать все наоборот – удерживать панель на безопасном расстоянии, чтобы она не касалась меня или моего скафандра;

– на держателе инструмента, встроенном в переднюю часть моего скафандра, есть также резак для кабелей, заимствованный из российского выходного комплекта;

– моя нашлемная камера будет записывать все; важно передавать четкие снимки повреждений и текущее состояние ремонтных работ, чтобы NASA могло отслеживать, что мы делаем, и консультировать нас по мере необходимости;

– Уилс будет находиться у основания панели, возможно, на 30 футов ниже, наблюдая и фотографируя работы. У него также будет важнейшая задача контролировать кабель, который уйдет в катушку после того, как я перережу направляющую проволоку, удерживающую его в качестве тормоза;

– возможно, самое важное, что у меня есть – 5 «запонок» для установки на месте повреждения;

– и внешние камеры, через которые люди следят за работой с МКС и Центра управления. Они будут также транслировать видео в реальном времени на весь мир. Я еще не понял, но миллионы людей будут следить за нами.

У нас было около 1,5 суток времени на подготовку, включая две или три видеоконференции с Дереком, Диной, Сармадом и членами Группы № 4.

Затаив дыхание вместе со всем экипажем, я смотрел анимацию, которую прислали удивительные ребята из Лаборатории виртуальной реальности, запихнув ноутбук в шлюзовой модуль и поворачивая его экран к коллегам. Ускоренный клип показал невероятно длинную траекторию, по которой роботизированная система сможет добраться до самого конца станции, держа «в ладони» астронавта. Меня.

Если бы в этот момент невесомая булавка могла упасть в космосе, я прямо сейчас услышал бы этот звук как громовой рев и, наверное, первым сказал бы на выдохе: «Ух ты, повтори!»

Но в эти последние часы сегодня вечером все тренировки всплывают у меня в голове, благодаря чему я должен хорошо выполнять свою работу и преодолевать препятствия на этом пути. Знаю, что это не то же самое, что реально тренироваться с использованием специально приспособленных инструментов в гидробассейне, но я настолько привык к предварительной визуализации, что представляю себя в воде: вокруг плавают дайверы, а наши инструкторы по выходу направляют мои действия, стоя на берегу. Находясь в космосе, в уме провожу всю работу вместе со своей командой.

Я так сконцентрирован на том, что придется делать завтра снаружи, что, когда в голове всплывает короткое сомнение, практически игнорирую его. Отталкиваю – мне не нужны новые страхи или беспокойства; у меня достаточно работы до рассвета и не так много времени. Но вопрос возникает снова: если бы я вступил в непосредственный контакт с реальной солнечной батареей, могли бы искры, возникшие в металлических деталях скафандра, вызвать возгорание тканей? В конце концов, это произошло в фильме про рок-группу Spinal Tap[319]. А, может, случай еще коварнее: способен ли блуждающий ток вызвать какие-то проблемы со скафандром или с заплаткой CardioSEAL, сидящей внутри моего сердца? Или, что еще хуже, произойдет еще один инсульт… Что, если по какой-то странной причине случится что-то еще, когда я буду стоять на краю доски, которую держит в руке робот? В прошлый раз я лишился части зрения, но что, если это случится снова, и я вообще ослепну? Или и того хуже?

Хотя эти мысли носят непродуктивный характер, мы с Пэмбо и Уилсом уже обсуждали подобные вопросы с нашим летным врачом из NASA, и у нас есть план на случай, если я по какой-то причине я попаду под удар или буду выведен из строя. Роботизированная рука доставит меня с места ремонта обратно к ферме космической станции примерно через 45 минут. А так как Уилс будет в нижней части панели, возможно, еще через 15 минут он сможет вытащить меня с подножки и затащить в шлюз, чтобы я мог получить медицинскую помощь. Вероятность этих событий мала, но, тем не менее, хорошо иметь план на случай возникновения непредвиденных обстоятельств.

Глубоко вздыхаю, шевелю плечами, чтобы снять напряжение, и думаю о семье. Люк, Дженна, мама, папа, Гейл. Они были со мной на протяжении всех моих миссий, подбадривали и поддерживали, провожали и встречали меня. Я знаю: они только рады, что это моя последняя миссия в космос. Не хочется говорить напыщенно, но не желаю подводить их, не вернувшись домой. Хочется, чтобы они мною гордились, зная, что я выполнил свою работу, и сделал ее хорошо. Надо делать все идеально и осторожно, не рискуя. Следует быть настолько быстрым, насколько возможно, и при этом не выходить за рамки безопасности. У нас есть ограниченный, но достаточный запас кислорода, картридж для очистки воздуха от углекислого газа и заряд батареи, чтобы выполнить работу, если все пойдет по плану.

Я хочу сделать это для своей семьи, для экипажа, для всех трудолюбивых людей NASA и для граждан международного сообщества, которое обеспечивает строительство Международной космической станции. Я не хочу никого подводить, тем более что все, кто занимался этим ремонтом, выполнили свою работу до этого часа на самом высоком уровне. Теперь дело за нами: я с Уилсом вместе с бдительным экипажем «Дискавери» и сотрудниками Центра управления должен закончить работу.

Когда наконец наступает утро, будильник нам не нужен. Но для нас все равно звучит традиционный сигнал побудки экипажа шаттла: музыку в качестве начала этого особенного дня подобрал мой замечательный сын Люк. Тема из «Звездных войн», поддержанная оператором по связи Шеннон Люсид, поднимает настроение: это будет грандиозный день, когда я смогу возглавить выход в открытый космос. В этот момент я улыбаюсь, думая о юном Скайуокере, зная, что с раннего утра он будет наблюдать за мной из Центра управления вместе со своей мамой и парой лучших друзей.

Утренняя увертюра выхода в открытый космос поистине безумна. Так как прошлой ночью мы забаррикадировались в шлюзовом отсеке, начав процедуру десатурации азота из организма и предотвращая возникновение высотной болезни, чтобы быстро отправиться в сам шлюз, мы должны открыть люк, сообщающийся с остальной частью МКС, надеть маски и дышать 100-процентным кислородом через длинный шланг, волочащийся за нами.

Замбо плавает у шлюза, как и во всех трех предыдущих выходах, выполненных в этой миссии, чтобы дать мне пять на удачу. «Эй, там будет еще один замечательный день!»

Впервые в своей карьере я не могу составить отчетливое представление о хорошем результате. Неуверенно бормочу через кислородную маску «Точно, Дзамбони», но сам понятия не имею, прав я или нет.

После того, как в воздушный шлюз были доставлены завтрак и кофе, и два члена нашего экипажа, помогающие нам внутри, поплыли вместе с нами, мы начинаем длительный процесс сброса давления в шлюзе. Теперь, когда люк в главную часть станции закрыт, а кислородная маска снята, делаю игривое лицо, быстро завтракаю и бросаю Уилсу: «Пора надеть MAG!» Так кратко зовутся подгузники большой впитывающей емкости (они известны также как «белье с максимальной абсорбирующей способностью» Maximum Absorbency Garments), которые мы надеваем на выход.

Паоло и Пегги помогают нам облачиться в скафандры с реактивными ранцами SAFER и вооружиться инструментами. По большей части мы тихо и послушно следуем инструкциям, застегиваясь на все пуговицы. Поскольку я запомнил еще не все, продолжаю изучать шпаргалку со списком процедур, которую закрепляю на своем левом предплечье.

Они запихивают нас в маленький внешний воздушный шлюз вместе со скафандрами, подключенными к шлангам и кабелям, чтобы обеспечить кислород, электроэнергию и охлаждение, пока мы не сбросим давление в шлюзе и не будем готовы перейти на автономное питание. Это напоминает мне номер из циркового представления Барнума и Бейли[320]; сколько клоунов с чемоданами и коробками может уместиться в крошечной клоунской машине? Абсолютно нет никакой возможности вытянуть ноги, не пнув Уилса в стекло гермошлема или в довольно важный пульт управления шлюзом. Двигаясь медленно и осознанно, сообщая о том, что делаю, открываю люк и убираю его с дороги, стараясь не задеть партнера по выходу.

Выплывая из люка, даже не останавливаю взгляд на видах Земли, поскольку «нахожусь в потоке». Вместо этого стараюсь как можно более эффективно перемещаться вниз по длинной ферме космической станции, чтобы добраться до конца роботизированного манипулятора – рука космической станции сцеплена с инспекционной стрелой – где буду находиться следующие несколько часов.

Уилс помогает мне закрепить ботинки в якорной площадке, а затем направляется к концу фермы, зацепляясь сам в основании солнечной батареи, где она крепится к космической станции. Затем он должен будет внимательно следить за мной, а также за тем, как неуклюжий манипулятор проходит в непосредственной близости от других солнечных батарей и поврежденной панели. Инженеры предупреждают нас, что контакт с панелью может привести к возникновении на ней волны с амплитудой в 5–6 футов (1,5–2 метра).

Внутри космической станции Робо и Боити будут управлять манипулятором под пристальным взглядом ответственного специалиста по робототехнике Сармада Азиза, находящегося на Земле. Пэмбо останется на линии связи, направляя меня и подтверждая мои действия, когда я буду говорить с ней и Хьюстоном. Дерек Хассманн будет отвечать за все ремонтные работы в качестве руководителя полета в Центре управления полетами, а Дина Контелла – следить за всеми событиями в космосе. Главным оператором по связи будет астронавт Стив «Суонни» Суонсон[321]. Это определенно команда мечты, достойная золотой медали.

Наша цель: всего за 6,5–7 часов выполнить весь ремонт, включая долгую поездку на роботизированной руке к месту повреждения и обратно. Меня не волнует отсутствие еды или перерывов на туалет – я оснащен всем, чтобы справиться с последним. Но если придется оставаться в космосе намного дольше, запасы скафандра иссякнут. К этой границе никто не хочет подходить слишком близко с точки зрения «расходных материалов», таких как кислород, картриджи для очистки воздуха от углекислого газа и заряд аккумулятора.

Теперь мои ноги зафиксированы в якоре на стреле, которая, в свою очередь, прикреплена к «Канадарму-2» (надеюсь, что болты, которые мы ставили с Хэдфилдом, все еще затянуты также крепко, как в день установки), и роботизированная рука начинает медленно двигаться. Окружающие виды ошеломляют, разительно отличаясь от всего того, что когда-либо видел любой другой человек.

Я нахожусь на конце стрелы, удерживаемой манипулятором, намного выше МКС и «Дискавери» и нашей бледно-голубой родной планеты. Поделиться этим опытом невозможно; все, что я могу сказать, это скучное «Вау, это самое невероятное зрелище, которое я когда-либо видел!»

Продолжаю полет к концу панели. Стеф и Дэн заботятся о том, чтобы меня не растрясло. Чувствую себя крошечным червячком, насаженным на крючок в конце лески, летящей с удочки, забрасываемой в замедленной съемке. Я ничтожная пылинка в великой черноте космоса.

Надо приготовиться, чтобы перейти от этого совершенно уникального движения к работе, но я замечаю, как Уилс карабкается к вершине станции, окруженной ореолом орбитального заката. Небо внизу: тонкая нитка атмосферы прекрасной синей кожицей пульсирует вокруг планеты, светящейся синим, зеленым и насыщенным коричнево-красным цветом. Облака всех форм, расцветок и очертаний проплывают в голубоватом атмосферном пузыре, иногда пронизанные яркими вспышками молний.

Ищу окраины континентов, места, в которых побывал, и места, которые по-прежнему хочу посетить. Вижу, как Эверест поднимает свою великолепную снежную голову над великой цепью Гималаев. Улыбаюсь: может быть, когда-нибудь я попаду туда и заберусь на него, а возможно, при этом даже увижу космическую станцию над головой.

Осмотр окружающих красот внезапно прерывает реплика: Паоло напоминает мне предостережения, связанные с предстоящей работой. Он начинает брюзжать о целом ряде зон, к которым «ни в коем случае нельзя прикасаться» и предупреждает о серьезных последствиях искрения, которое может возникнуть между поврежденной панелью и моим скафандром. Я благодарю его («… ваша информация крайне своевременна и важна для нас»), но он отвечает: «подожди, я закончил только наполовину!»

Сгибаю колени и наклоняюсь назад настолько далеко, насколько возможно, поскольку из-за маневра робота МКС по большей части находится вне моего поля зрения, за моей спиной. Наконец вижу пункт назначения, и мое сердце бешено колотится. Посторонние мысли – прочь, пора за работу.

Привычно вхожу в «гиперфокус» и осматриваю повреждения. «Передо мной совершенно перетертая металлическая оплетка стального троса, как клок шерсти» – величиной с шарик для пинг-понга. «Там несколько нитей проволоки, идущих вместе», – сообщаю я.

«Уверена, что из-за этого кто-то на земле задрожит», – говорит Пэмбо и добавляет. – Доктор Паразински, вам придется заняться хирургией».

«Похоже на то».

Ее голос заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Знаю, что она присела у окна с биноклем в руках, отслеживая каждое мое движение.

Но надо ждать. Я пока не могу дотянуться до места ремонта.

Робототехническая «рука» раздвинута настолько, насколько возможно, и я практически чувствую, что все прислушались, затаив дыхание. Теперь дело за Уилсом и мной, Стефани и Дэном на манипуляторе, а также остальной командой «Дискавери», МКС и ЦУПа. Спрашиваю, может ли манипулятор изменить мое положение в пространстве, чтобы дать мне еще пару футов. Дэн отвечает, что может сделать это, но потребуется некоторое время, чтобы отвести меня назад и переориентировать «руку», чтобы выполнить еще один проход. Сармад подтверждает: «Я не могу дать ему больше». Тем временем Суонни сообщает нам, что у нас уже мало времени: примерно через 1,5 часа нам нужно завершить операцию.

Фактически мы еще не начали ремонт, и у нас уже не хватает времени.

Проклятье!

Но я на всю длину вытягиваю руки, с помощью инструмента для снятия штифтов едва касаюсь панели и осторожно притягиваю ее к себе.

Уилс смотрит снизу. «Отлично, Спайк».

Наконец-то я действительно приступаю к работе. Сначала надо срезать «клок шерсти», позволяя тросу вытянуться в сторону Уилса, где он проконтролирует его с помощью своих модифицированных плоскогубцев с фиксатором.

Для следующего шага мне нужно подобраться еще ближе, достаточно близко, чтобы протолкнуть язычок «запонки» в технологическое отверстие, которое использовалось для выравнивания «гармошки» солнечной батареи во время запуска. Манипулирую тремя своими инструментами: использую петлевой гвоздодер, чтобы тянуть на себя «крыло», поворачиваю «запонку», вводя ее в отверстие, чтобы за ней тянулась проволочная лента, и удерживаю «крыло» от контакта со скафандром с помощью «хоккейной клюшки». Мне бы очень пригодилась и третья рука, жаль, что она у меня не отросла…

«Не спи!» Это Уилс, и я говорю ему, что вижу приближающуюся волну. Слышу, как Пэм тяжело дышит, когда я немного откидываюсь назад и берусь за хоккейную клюшку, используя ее, чтобы оттолкнуть от себя вздымающееся «крыло». Затем быстро возвращаюсь к работе.

После этого, отработав технику и закрепив первую «запонку», начинаю деликатное «шитье», а время течет, пока я концентрируюсь на инструментах, «крыле» и работе.

Наконец дело сделано: «клок шерсти» срезан, два разрыва охватывают 5 «швов» внутри – 5 самодельных «запонок» и провода, удерживающие их вместе. Прошло более 6 часов, а нам все еще нужно развернуть панель и возвратиться домой. Убираю инструменты, на мгновение останавливаюсь и вздыхаю всей грудью. Выпрямляюсь и пытаюсь дать своему телу короткий перерыв, сознательно расслабляя сведенные и уставшие мышцы. Сживаю и разжимаю кисти рук, преодолевая сопротивление герметичных перчаток.

«Хьюстон – «Дискавери»», – говорит Суонни, – Мы удовлетворены текущей конфигурацией, готовы отвести вас и приступить к развертыванию». Мы с Уилсом наблюдаем за медленным – сегмент за сегментом – раздвижением огромной панели и вскоре понимаем, что все будет работать.

Это триумф: по радиосвязи из Центра управления приветливо сообщают, что панель полностью раскрыта. Наше дело здесь закончено. И почему-то я понимаю, что это лучший день в моей карьере.

«Хорошо, – говорю я, стараясь не выглядеть слишком взволнованным. Как будто это просто еще один день в бассейне для тренировок. – Учитесь..!»

«Отлично, – говорит Пэм, хотя в ее голосе слышится сдержанность: она еще должна вернуть меня внутрь. – Ты знаешь, в Управлении не так много людей, которые могут повторить то, что ты только что сделал».

«Надеюсь, им не придется этого делать!» – говорю я и вздыхаю с несказанным облегчением. – Это был прекрасный день в космосе».

При возвращении к воздушному шлюзу ощущаю урчание в животе. Суставы пальцев стерты до волдырей. Я измотан, но вне себя от счастья. Я благодарен за то, что последний раз слетал в космос. Не могу поверить, что мы все сделали это. И не могу поверить, что я был важной частью работы. Снова смотрю на пьянящую красоту Земли и тонкой синей линии внизу.

Думаю о команде, сотнях блестящих и трудолюбивых людей, которые собрались вместе для этого момента, одного из лучших в истории NASA. У нас получилось.

Глава 25

Богиня

«Поднимаясь высоко, не сдохни»

– Боб «Бобо» Лоури

Эверест, 2008 год

Ликование начинается, когда после триумфального выхода в открытый космос мы с Уилсом открываем люк внутреннего воздушного шлюза – даже до того, как вылезем из скафандров. Облегчение, истощение и восторг – все сразу. Меня переполняют эмоции: задыхаюсь от удивительного успеха только что случившегося, и от того факта, что, вероятно, никогда больше не выплыву из люка в открытый космос. Мне повезло – все эти годы я был астронавтом, воплощая свои детские мечты. Но еще больше ошеломляет шанс закончить карьеру на такой эйфорической ноте.

Моя карьера длиной в 23 миллиона миль заканчивается нашим благополучным приземлением на мыс Канаверал 7 ноября 2007 года. Несколько дней спустя состоялась официальная церемония в хьюстонском Космическом Центре, где наш экипаж благодарил тех, кто сделал нашу эпическую миссию настолько успешной. Мы вручали награды ключевым ее участникам, в том числе тем, кто обеспечивал героические усилия по спасению солнечной батареи. В соответствии с проверенной временем традицией ЦУПа, мы участвовали в церемонии установки эмблем миссии в зале управления. Неудивительно, что на этот раз высокой чести удостоилась группа управления операциями по внекорабельной деятельности нашего полета.

Позже мы проводим особую церемонию награждения в доме Кевина Пера. К этому времени он уже не в состоянии ходить на службу – смертельно болен (злокачественная меланома) – но мы с Уилсом хотим отметить и признать его работу и, в частности, неоценимую помощь в изобретении «запонок», которые мы использовали для ремонта. Я вручаю ему «Серебряного Снупи» – особый значок, изображающий щенка[322] в скафандре, сферическом шлеме и с системой жизнеобеспечения. С самого начала космической программы автор эмблемы художник Чарльз Шульц был ее большим другом. Значок «Серебряный Снупи» сделан из серебра, слетавшего в космос, считается высшей честью для сотрудника или подрядчика NASA и может вручаться только астронавтами. Здесь присутствует вся команда, работавшая с солнечной батареей – мы празднуем удивительные достижения Кевина и его коллектива.

По возвращению на Землю Уилс, превратившийся в Тайка, а затем в Капкейка, чуть не становится знаменитостью благодаря сделанной им фотографии. Снимок, изображающий меня на огромной руке робота-манипулятора, попадает на обложку Aviation Week and Space Technology[323].

«Зацени, Уилс! Посмотри, кто на обложке», – ухмыляюсь я, размахивая журналом.

Он вырывает издание у меня, раскрывает и начинает вслух читать «о дерзком ремонте и опасном выходе в открытый космос». Через несколько минут смотрит на титульные фотографии. Прочитав подпись («Фото любезно предоставлено NASA»), заметно бледнеет: «Чувак, этот снимок сделал я!»

«Я заглажу свою вину, Тайк, – говорю я, выхватывая журнал обратно. – Как насчет того, чтобы сходить со мной на Эверест?»

«Ты чего, сбрендил? Я ни раз в жизни не поднимался на гору».

«Ты пойдешь со мной. И тебе даже не надо будет разводить костер».

На самом деле я сформулировал план похода на Эверест несколько месяцев назад во время сеанса компьютерного моделирования внекорабельной деятельности в рамках нашей миссии, и у меня уже есть все, что нужно для Уилса. Сабрина Сингх, из группы наших инструкторов по выходам, обладающая несколько странным произношением, говорила о желании через несколько месяцев провести поход в Гималаи, возможно, даже в базовый лагерь Эвереста. Я не поверил своим ушам! «У вас есть время запланировать поездку следующей весной, я собираюсь сделать снимок вершины!» Это разговор по странному стечению обстоятельств совпал с моими собственными размышлениями о поездке в Непал, но я воспринимаю его как предзнаменование: время для Эвереста наступит весной 2008 года.

Гейл не слишком взволнована ни денежной стороной плана, ни временем, которое я проведу вдали от детей, которым теперь 11 и 8 лет. Трагедия «Колумбии» сблизила нас, и мы попробовали оживить наш брак. С одной стороны, всепоглощающий характер работы часто отвлекает меня от семьи, и ситуация все еще остается напряженной, хотя мы изо всех сил стараемся держаться вместе ради детей. Но мы с ней настолько разные, что видим наш брак и друг друга с совершенно противоположных точек зрения. Я первым признаю, что поход на Эверест может оказаться не лучшим решением для нашего брака на данный момент. Тем не менее, это возможность осуществить еще одну детскую мечту, и я эгоистично не могу ей противостоять.

В последние дни марта 2008 года, после составления самых подробных планов и проведения интенсивных тренировок, беру кредит под залог недвижимости на сумму 40 тысяч долларов, и лечу в Катманду, чтобы начать свою попытку стать первым астронавтом, взошедшим на вершину Эвереста. Первые недели акклиматизации проходят хорошо. Процесс восхождения на Эверест медленный и отрицательно сказывается на организме и мозгах.

Поднявшись до Базового лагеря[324] на высоте 17 500 футов (5340 метров) над уровнем моря, мы постепенно забираемся все выше в горы, чтобы сохранить физическую форму и ускорить маршрут, а также набраться дополнительных эритроцитов, чтобы извлекать кислород из воздуха, который становится все более разряженным с высотой. После поездки и ночевки в Лагере 1 на высоте 19 500 футов (5950 метров) следует несколько дней отдыха в Базовом лагере. Затем мы отправимся в Лагерь 2 на высоте 21 500 футов (6560 метров), чтобы провести здесь пару ночей беспокойного сна, а затем вновь отдыхаем неделю в Базовом лагере. Затем перед финальным подъемом будет ночь в Лагере 3 без дополнительного кислорода, где ветер и пронизывающий холод заставляют любого альпиниста 100 раз подумать прежде чем лезть на вершину Эвереста.

Прислушиваясь к шуму лавин, сходящих со склонов вокруг Базового лагеря, ощущаю одиночество, словно нахожусь в инопланетной среде. Чтобы не сойти с ума, расставляю вокруг фотографии членов семьи, но физические и ментальные проблемы неумолимы и разрушительны. Чувствую, что попытка подняться на Эверест, безусловно, самое трудное, что я когда-либо делал. Не уверен, что у меня хватит терпения продолжать идти, и понимаю, что придется просто заставлять себя.

Группа походников Сабрины, в которую входят Уилс и Джефф «Бонс» Эшби (из STS-100), навещает меня в Базовом лагере как раз перед началом восхождения в начале мая. Суровый поход команды NASA превращается в свадебное путешествие Сабрины и ее нового мужа, Адама Гилмора, что делает их, безусловно, одной из самых крутых и авантюрных пар, которых я знаю. Прибытие команды является таким сильным стимулом, способным побороть тоску по дому и суровость тех долгих дней и ночей на склоне горы, и это дает мне силы для подъема на вершину.

Наконец, после дополнительной акклиматизации, мы получаем разрешение, чтобы попытаться провести восхождение (здесь следует заметить, что начало сезона 2008 года на Эвересте ознаменовалось тем, что Китай установил политический контроль к доступу в горы выше Лагеря 2, а также ввел жесткие ограничения сообщений с непальской стороной. Сборная Китая запланировала эстафету Олимпийского огня на вершину Эвереста через северо-восточный хребет, самый распространенный путь из Китая. В Лагере 2 была размещена вооруженная непальская группа с приказом стрелять на поражение в каждого альпиниста, который поднимается выше, опасаясь, что на вершине мира может состояться ралли под лозунгом «Свободу Тибету», что помешает Олимпиаде в Пекине. К счастью, китайская команда поднялась на вершину 8 мая 2008 года, и наша экспедиция могла продолжить восхождение)[325].

Маршрут на большую часть пути проложен, наши высотные лагеря обустроены, прогноз погоды благоприятен. Это похоже на ночь перед ремонтом солнечной батареи МКС, но с одной лишь разницей: на 59-й день подъема в палатке Третьего лагеря меня одолевают боли в спине. Яростный приступ не проходит, и я вынужден принять критическое решение – жить или умереть. Тайленол и стратегически сложенный мешок со снегом в спальнике – единственная надежда избавиться от боли. Но на рассвете, когда ясно видна пирамидальная вершина, адская боль застает меня при анализе вариантов.

Наконец, после того, как я встал и с огромным усилием сделал 20 неуверенных шагов в официальной попытке восхождения, знаю, что у меня есть единственный выбор. Но никак не могу его сделать. Знаю, что если в таком состоянии пойду вперед, то поставлю под угрозу успех моего друга Адама Яниковски и всей команды. И я не только не позволю своим товарищам достичь вершины, если не смогу в какой-то момент двигаться или оступлюсь – все мы можем попасть в отчаянное положение. Ставки слишком высоки.

«Я все», – говорю я. Мой голос слаб и дрожит от боли, сильного разочарования и печали.

Когда наблюдаю за тем, как команда покидает стоянку и начинает подниматься в Лагерь 4, а затем на вершину, у меня из глаз текут слезы. Адам в ярко-желтом пуховике несколько раз оборачивается и смотрит на меня. Я могу вообразить страдание, которое он чувствует, оставляя товарища по команде. Но мы уже давно договорились, что если одному из нас придется повернуть назад, пока другой будет в безопасности и сможет спуститься со своим шерпом-напарником, то другой должен продолжать восхождение.

Знаю, что мне нужно спуститься с горы и получить медицинскую помощь, но не уверен, как именно это произойдет. Со мной остается шерп Ками – пока я лежу прямо на снегу, используя самый большой в мире пакет со льдом, чтобы уменьшить боль в спине, он вынимает большую часть поклажи из моего рюкзака. Боль слегка притупляется, и когда на короткое время спазм отпускает, мы начинаем медленно спускаться по склону, и я могу держать спину практически вертикально. Далее следует бесконечная серия спусков более чем на 2500 футов вниз по синему льду, причем веревка пропущена вокруг рук и за спиной, создавая контролируемое трение.

С нами идет мой приятель Боб Лоури. Достигнув Лагеря 3, он выдохся: его мучает «кашель кхумбу»[326], который мешает многим альпинистам в этом районе Непала. Он тоже принял трудное решение вернуться, надеясь снова попробовать какой-нибудь в следующий раз. Ками и Боб практически святые: они терпеливо останавливаются каждые 20–30 минут, пока я ложусь на снег и пытаюсь распрямить спину, чтобы уменьшить боль.

Боб, или «Клоун Бобо», как я его называю, полон каламбуров, которые отвлекают меня от жалкого состояния, в котором я нахожусь. Я могу двигаться не быстрее улитки, поскольку пытаюсь не сгибать спину слишком часто, хотя и настраивался на неумолимое количество спусков по крутому склону Лхоцзе. Мне как мужчине не ведома родовая боль, но теперь я вполне понимаю мамочек – они испытывают примерно то, что сейчас приходится выдерживать мне. К сожалению, надолго отвлечься от жалости к себе не удается, даже для того, чтобы пожалеть Бобо, хотя он ни разу не позволил это показать. Бобо обладатель пяти черных поясов, и, будучи спортивным тренером, помимо своей повседневной работы в инвестиционно-банковской сфере, знает, что делает, когда растягивает мою спину на 5 или 10 минут при каждой остановке для отдыха.

Примерно на полпути мы встречаем моих товарищей по команде Ярослава, Джастина и Дина, которые поднимаются для восхождения. Они запыхались, но полны энергии и энтузиазма. Контраст разительный. Пепельно-серый, я истощен эмоционально и физически, вне себя от усталости и киплю от боли и разочарования (причем не уверен, что причиняет мне более сильную боль – искалеченная спина или осознание того, что уклоняюсь от своей цели, и не знаю, вернусь ли к ней когда-нибудь). Хотя я хорошо знаю этих ребят, не могу вести с ними беседу не задыхаясь, поэтому просто бросаю сквозь зубы «Удачи». Двигаясь медленно, но решительно, в конечном счете, добираюсь до Лагеря 2 на высоте 21 500 футов (6560 м) над уровнем моря. У меня достаточно времени для тягостных дум.

Когда мы спускаемся, я думаю о 250 душах, сгинувших на горе. Как бы я ни любил приключения, знаю, что к такому приключению я еще не готов. Очень уважаю эту великую гору. Альпинисты питают сильные суеверия относительно Эвереста: они относятся к горе так, словно у нее есть разум или душа, с которыми нельзя шутить. Местные жители Тибета называют гору Чомолунгма, или «Богиня – Мать Земли», и когда-то считали ее святым местом, запретным для людей. Местные стали бывать на Эвересте лишь после того, как европейцы стали призывать на помощь при восхождениях шерпов, известных своей выносливостью и природной способностью преодолевать высоту. Большинство горцев по-прежнему считают это место святым, чтят веру, посещая святыни, вознося молитвы и соблюдая вековые ритуалы.

Эверест нелегко снимает свою оборону. Всего одному из трех претендентов на восхождение удается совершить путешествие в оба конца – на вершину и обратно. Риск погибнуть на горе сродни тому, с чем сталкиваются астронавты, стартующие на борту шаттла. В обоих случаях я один из счастливчиков.[327] В течение ночи в Лагере 2 я проснулся задолго до того, как первый луч проник в палатку моего друга Монти, у которого в сухом и холодном горном воздухе развилось сильное носовое кровотечение. Он и его партнер по скалолазанию планировали на следующий день подать заявку на победу, но я знаю, что его шансы покорить вершину мгновенно обнулились.

Увидев его бледное лицо, бутылку Nalgene[328], заполненную кровью, и обрывки окровавленной туалетной бумаги, разбросанные по палатке, я даже на короткое время сомневаюсь в том, выживет ли Монти вообще. Кадры прямо как из фильма ужасов: забравшись в палатку, используя подручные средства, подсвечивая налобным фонарем, врач с изуродованной спиной останавливает кровотечение. Монти – живая икона стоицизма: он едва пережил предыдущее восхождение на Шишабангму[329], один из восьмитысячников, где сильно обморозился: ему ампутировали кончики пальцев на ногах и палец на руке. Мы формируем процессию калек и до конца дня хромаем вместе в Базовый лагерь.

Несмотря на то, что я прекрасно знаю, что в нынешнем состоянии не смог бы закончить восхождение на вершину, меня переполняет разочарование тем, что не смог реализовать мечту всей жизни.

Знаю, что у меня только что было «приключение на всю жизнь», впадаю в ужас, когда в последний раз медленно прокладываю путь вниз по ледопаду Кхумбу. В нашей компании физически наиболее уязвим именно я: приближается полдень, солнце садится между возвышающимися ледяными пиками-сераками, а я двигаюсь очень медленно. Когда, наконец, пошатываясь, с грацией зомби вхожу в Базовый Лагерь, позволяю своим мыслям обратиться к проблеме возвращения в аэропорт Катманду. Удастся ли пройти оставшийся путь длиной 36 миль? Доктор в клинике «Гималайской ассоциации спасения», больше известной как «Скорая помощь на Эвересте», соглашается с моей рекомендацией запросить вертолет для эвакуации Монти из Базового лагеря. Как его «личный врач», благодарю за свободное место в вертолете.

С нетерпением ожидая возможности пройтись (или, что теперь более вероятно, прохромать) по красивой сельской местности, наблюдая за телятами яков и красивыми дикими рододендронами, испытываю драйв от «полета длиной в жизнь» для такого пилота и альпиниста, как я. Погода не идеальная, но я никогда не забуду поездку на переднем сиденье во французской «Чите»[330], которую пилотировал непальский военный летчик.

Мы скользим над верхушками деревьев, и прямо под нашими ногами раскидываются огромные долины. Во время полета, продолжающегося 90 минут, большинство гималайских гигантов окутаны облаками, но меня трогает вид бурлящих рек, крошечных деревень и шатких мостов, проносящихся внизу. Скоро я буду дома в Хьюстоне, обниму близких, отдохну и выясню, что на самом деле не так с моей спиной. Должно быть, это что-то серьезное, и я не слишком тороплюсь об этом узнать. Предполагаю, что в ближайшем будущем меня ждет постельный режим, МРТ и возможная операция, но надеюсь и молюсь, чтобы симптомы болезни испарились к моменту, когда я вернусь домой к семье.

Прямо перед отъездом из Катманду мы с Монти посещаем знаменитый бар-ресторан Rum Doodle. Накатывает щемящее чувство, потому что мы пока не можем подписать стену за барной стойкой, которую уже украшают подписи таких легенд Эвереста, как Эд Хиллари, Тензинг Норгей, Джим Уиттакер, Том Хорнбейн, Вилли Унсоэльд, Наоми Уэмура, Дуг Скотт, Дугал Хастон, Райнхольд Месснер, Крис Бонингтон, Анг Рита, Эд Виестурс, Бабу Чири, Роб Холл и многих других. Мы потягиваем местное пиво «Эверест» и обсуждаем наши травмы, гадая, каково это – реально подняться на вершину. Там мы еще не были, но оба надеемся в один прекрасный день получить еще один шанс добавить свои имена на стену за барной стойкой.

После долгих чартерных перелетов домой приходит время диагностики и лечения. Так здорово проводить время с детьми! Я отдыхаю, надеясь вернуть потерянные 25 фунтов (11 килограмм) веса, а также что спина перестанет болеть. Никакие мои действия не избавляют от дискомфорта. Кроме того, начинаю чувствовать онемение левой ноги. МРТ приносит плохие новости: у меня небольшой разрыв диска в нижней части спины, требующий хирургического вмешательства. Межпозвоночный диск, который служит подушкой между позвонками L2 и L3, напоминает желейный пончик, раздавленный автомобильным колесом. Он давит на нервы, идущие к левой ноге. Если ничего не предпринять, можно потерять чувствительность и двигательные функции конечности. Возможно, даже ходить не смогу. В результате первым делом включаю в свой график операцию.

В то время как проблемы со спиной – известная опасность космических полетов, астронавты также сталкиваются с повышенной потерей костно-мышечной массы, ухудшением зрения, катарактой и некоторым увеличением опасности различных видов рака из-за воздействия радиации. Нервное напряжение и высокие требования корпуса астронавтов также могут привести к проблемам с психикой.

Думаю о деле Лизы Новак[331], которая проехала на своем автомобиле 1500 километров из Техаса во Флориду, чтобы «разобраться» со своей романтической соперницей – ее арестовали, а это громкое дело стало предметом большого количества насмешек в СМИ. Хотя мы не были близкими друзьями, 1,5 года я сидел с ней рядом в нашем офисе экипажа STS-118, задолго до этого ужасного события. Я знал, что она была очень компетентным, ярким профессионалом и любящей мамой. Хотя по характеру она была довольно серьезна, у нее было очень доброе сердце: в честь астронавтки «Колумбии» Лорел Кларк она раздавала цветы тем, кто хотел почтить память Лорел. Кризис Лизы научил меня важности сострадания и того, что психическое расстройство может случиться с кем угодно, независимо от происхождения или предполагаемого успеха.

Еще одна общая проблема астронавтов, возможно, самая болезненная – потери в личных отношениях. Публичность, связанная с профессией, а также целеустремленность, затраты времени и энергии на подготовку и полеты в космос серьезно подрывают многие браки, включая мой. Замечательным исключением был Джон Гленн, более 70 лет находившийся в браке с Анни, в которую был влюблен с детства.

Поэтому, несмотря на то, что этим летом раздавленный межпозвоночный диск был отремонтирован хирургическим путем с помощью микроскопической процедуры под названием «микродискэктомия»[332], мою семейную жизнь не так легко исправить. Мы с Гейл все еще изо всех сил удерживаем брак ради детей, но во многом не сходимся во взглядах. В частности, по поводу идеи возвратиться на Эверест, чтобы снова попытаться провести восхождение на вершину в следующем году. В конечном итоге мы согласны с тем, что было бы гораздо легче пойти на это снова, пока я еще молод, а не рисковать гораздо больше, когда мне перевалит за 60.

Решение, которое я принял во время первой попытки покорения Эвереста, было правильным. Альпинизм – это до какой-то степени личное достижение и победа. Но это также во многом командная работа: необходимо поставить своих товарищей по команде на первое место и знать, как лучше и безопаснее будет для всех. Я не мог сопротивляться неудержимому стремлению во чтоб это ни стало покорить вершину.

Картина разорванного межпозвоночного диска на МРТ только подтверждает правильность трудного решения, которое я принял на горе: остановиться. Я потерпел неудачу, но при этом выиграл.

Мне нужно принять еще одно важное решение: выполнив свою пятую и последнюю миссию на STS-120, начинаю думать о том, чтобы «повесить скафандр в шкаф» и уйти в отставку из NASA, хотя мои силы (и моя ипотека) означают, что так просто я с работы не уйду. Для исполнения мечты стать астронавтом сделано все. Возможно, не реализована лишь длительная миссия в космос, но она означала бы, что я буду находиться вдали от детей много месяцев подряд, и это мне совсем не нравилось. Более того, я израсходовал все свои накопленные отпуска в экспедиции на Эверест в этом году, и не смогу взять еще один заем под залог жилья, чтобы вернуться туда в следующем году. Для второй попытки взять Эверест мне нужно будет найти спонсоров, и это будет особенно сложно, пока я работаю в госструктуре.

За месяц до возвращения на Эверест, в апреле 2009 года я нахожу работу у подрядчика NASA, хьюстонской компании Wyle Integrated Science and Engineering Group[333]. Я делаю это в интересах Министерства здравоохранения и социальных служб США, NASA и других организаций. Меня привлекла возможность в конечном итоге стать Директором по медицинским программам Wyle с просьбой организовать медицинскую поддержку «Антарктической программе США» – государственной организации, проводящей исследования в Антарктике при финансовом содействии Национального научного фонда[334]. Антарктида была источником многих моих детских мечтаний об исследовании, и находится в топе списка моих желаний.

Я с нетерпением жду второго восхождения на Эверест, но у меня есть незаконченные дела. И на этот раз, благодаря любезности Нила Армстронга и исторической миссии «Аполлона-11», я возьму с собой лунный камень из Моря Спокойствия. Если все пойдет хорошо, и мой организм и моя спина выдержат, я буду стоять на вершине самой высокой горы в мире и наслаждаться поистине орбитальным восходом солнца.

Жена и родители в основном смирились с идеей второй попытки, и я с нетерпением жду восхождения, хотя и немного волнуюсь. Что, если спина снова подведет? Или что-то еще более серьезное? Или худшее, что может случиться – я стану одной из жертв Эвереста? Но чувствую, что мощная сила тянет меня туда. Ее невозможно выразить словами. Это то, что я просто должен сделать.

Глава 26

Редкий воздух

«Успех – это умение двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма»

– Уинстон Черчилль

Эверест, 2009 год

Пока я выполняю интервальные тренировки[335] до изнеможения с целью совершить вторую попытку взойти на Эверест весной 2009 года, собираю коллекцию важных предметов, которые хочу взять на вершину горы. Одним из важных предметов является эмблема миссии STS-51F в память о Карле Хенайзе[336], единственном астронавте, который до этого дня пытался покорить Эверест.

Когда я был астронавтом-новичком, у меня была возможность встретиться с Карлом, когда он читал нам лекции по астрономии и космическим наукам. Он уже покинул корпус астронавтов, вернувшись к научным исследованиям в другом месте NASA. Это позволило ему осуществить свою мечту о восхождении на Эверест, но за 15 лет до меня.

Карла пригласили принять участие в экспедиции на северную сторону горы (через Тибет, в 1993 году), в том числе для испытания дозиметра радиации, который предполагалось использовать на борту шаттла. Согласно сообщению, он умер от высокогорного отека легких в Передовом базовом лагере на высоте 21 300 футов (6500 метров) над уровнем моря. К сожалению, ему не предоставилось возможности ни ступить на вершину, ни вернуться домой. Мой маршрут не пройдет мимо его последнего пристанища, но я хочу почтить его и его семью, взяв эмблему его полета на вершину. Брать с собой памятные вещи на вершину – это символ, способ помнить и чтить близких вам людей.

Я также подготовил специальный набор тибетских молитвенных флажков, чтобы почтить память космонавтов и астронавтов, погибших при исполнении служебных обязанностей. Изображения экипажей «Аполлона-1», «Челленджера», «Колумбии», «Союза-1» и «Союза-11» нанесены на пару флажков, которые я привяжу на вершине мира. Тибетцы размещают свои разноцветные молитвенные флажки на самых высоких вершинах и горных перевалах, где ветер, солнце, снег и лед медленно поглощают их, выпуская добрую волю в космос. Я не могу придумать лучшего способа воздать должное тем, кто принес себя в жертву.

Моя коллекция памятных предметов также включает в себя несколько эмблем с моего рабочего костюма, фрагмент головоломки для Дженны, логотип «Центра Челленджер» (образовательная организация, в совете которой я состою) и американский флаг со скафандра, в котором я ремонтировал солнечную батарею. Есть также фотографии моих близких, специальная эмблема «Звездных войн» Люка, флаг «Клуба первооткрывателей»[337] и другие сувениры, которые мне дали для фотосъемки на вершине.

Я надеялся вернуться и взобраться на гору вместе с моими друзьями Бобо и Роханом Фриманом, которые были со мной на Эвересте год назад. К сожалению, работа и финансы Бобо не способствуют этому плану. В конечном итоге Рохану повезло больше, и я увижу его маленькую группу в Базовом лагере и в других местах на горе.

И, напротив, возможно, самое важное: я вернусь с моими приятелями-шерпами из команды International Mountain Guides (IMG), поднимаясь с возможно самым сильным альпинистом на горе, шерпом Дануру из Фортсе[338]. Дануру – мягкий от природы семьянин, всегда готовый улыбнуться, и для меня большая честь идти с ним в одной связке. Это гималайский Усэйн Болт[339], который становится тем сильнее и быстрее, чем выше поднимается.

Я не смог бы даже подумать о возвращении на Эверест в этом году, если бы не случайная встреча с моим талантливым приятелем Майлзом О’Брайеном[340], который на тот момент находился меж двух огней – CNN и PBS. Во время рождественских каникул я встретил Майлза на ланче в Нью-Йорке. Не смотря на великие амбиции вернуться на гору, у меня не было никакого способа оплатить расходы примерно в 40 000 долларов или около того. О еще одном займе под залог недвижимости не могло быть и речи; мне нужно было спонсорство, а Майлз – лучший собеседник и стратег, которого я когда-либо знал. Вместе с общим другом Китом Коуингом мы изложили план просветительского проекта в форме передач из Непала от имени Научно-космического центра «Челленджер».

Майлз разбирается в технологиях и является ведущим авторитетом СМИ во всем, что связано с авиацией и космосом. Частный пилот в третьем поколении, он должен был стать первым журналистом, который полетит на шаттле, но лишился этой возможности с гибелью «Колумбии». Базовый лагерь едва ли компенсирует ему утрату шанса слетать в космос, но Эверест станет невероятным приключением, ощущениями от которого следует поделиться.

Я знаю, что буду вечно благодарен за появление и звездную мощь Майлза, которая приведет к спонсорской поддержке SPOT, спутникового мессенджера для отслеживания моего продвижения на высочайшую гору планеты. Меня также попросили выступить в качестве врача команды в третьем сезоне телесериала «Дискавери» под названием «Эверест: за гранью возможного»[341]. На этот раз мне каким-то образом удалось найти способ поехать на Эверест фактически зарабатывать деньги, а не тратить их.

Наш друг Кит Коуинг, астробиолог и бывший сотрудник NASA, является голосом популярного во всем мире интернет-блога NASA Watch. Хотя иногда он критикует руководство NASA, он страстный сторонник космических полетов, и часто способен привлечь агентство к ответственности за свою миссию. Кит также стал катализатором заговора по доставке на вершину Эвереста совершенно особого предмета: лунного камня из миссии «Аполлон-11».

Образцы лунного грунта достались с очень большим трудом и находятся в тщательно охраняемых хранилищах, где доступны весьма ограниченному кругу научных специалистов. Иногда, подав заявление с действительно веской причиной, камень с Луны получить можно. Технически он не должен быть вывезен из страны или доставлен в такое место, как гора Эверест, где может быть потерян, конфискован, упадет в трещину, или попадет в Китай. Но мы с Китом решили попробовать. Подаем заявку в комитет высокопоставленных геологов и специалистов по метеоритам, и, так или иначе, получаем разрешение. Мы обещали NASA, что камень будет возвращен. Возможно, я даже что-то подписал кровью, но не могу вспомнить (в чем буду винить долгое пребывание на большой высоте).

Я уезжаю в Катманду в конце марта еще без лунного камня, но мы с Китом надеемся, что он прибудет как раз к его отъезду, спустя несколько недель. За день до отъезда Кит выходит в 5 утра, чтобы забрать свою воскресную газету, и спотыкается о коробку почтовой службы FedEx, лежащую на крыльце. Он хватает коробку, открывает ее, и вот он – кусочек Луны.

На самом деле, это 4 крошечных скальных фрагмента, впаянных в маленький купол из оргстекла, как миниатюрный сувенир – снежный шар. В восторге, он сразу же называет его «самородок» и прячет в свой карман на время долгого путешествия в Катманду и Базовый лагерь.

Тем временем работа Майлза как независимого продюсера получила развитие, и он не сможет поехать в Непал, как все мы надеялись. Вместо этого он устроит в своей прачечной на Манхэттене своего рода Центр управления, распространяя потоковое видео с Эвереста через веб-сайт и сервис подписки Hulu, а также другие средства для огромного числа школьников и альпинистов, сидящих перед мониторами по всему миру. Кит будет работать из базового лагеря и называть себя резидентом «News Sherpa»; подход группы с таким тегом обещает быть невероятно успешным.

Мое путешествие обратно в долину Кхумбу в Непале похоже на огромную встречу выпускников: это и воссоединение со многими шерпами и скалолазами с Запада, с которыми я познакомился в прошлом году, и возвращение к культуре и суровой красоте этого места. Я рассказываю всем о том, как «пошел под нож», когда мне вырезали межпозвоночный диск; думаю, что они не ожидали меня обратно так скоро.

Начинаю хорошо известную рутинную циклическую процедуру «подняться-высоко-спать-низко»: для того, чтобы иметь шанс на победу при восхождении, надо потратить более 6 недель на подготовку в горах. Это похоже на возвращение в космос во время второго полета, когда многие неизвестности и неопределенности, свойственные первому полету, заменяются знаниями и уверенностью. Только восхождение на вершину для меня по-прежнему загадка, но я знаю, что перед этим последним днем придется пролить много пота и пережить немало страданий.

Через 12 дней пешего похода по долине Кхумбу Кит с самородком благополучно прибывает в Базовый лагерь. Первое, что мы делаем вместе – посещаем палатку, где шерпы принимают пищу. Мы показываем им камень с Луны и раздаем фотографии Эвереста, которые я сделал с орбиты во время своей первой миссии STS-66. Хочется выказать знаки внимания и поблагодарить шерпов за их необычайную смелость и выносливость. Их глаза загораются при виде снимков, и каждый с почтением прижимает образец лунного грунта ко лбу. Сила, смирение и характер шерпов поражают меня.

Однажды днем на ланче в палатке-столовой сообщаю Киту о своих страхах по поводу возможной потери лунного камня и последующих судебных разбирательств. Что если я случайно уроню самородок на вершине? Вполне возможно, добравшись до вершины полностью истощенный, случайно уроню его – он покатится вниз по вертикальным склонам и я совершенно точно не смогу его найти. У меня будет тяжкая задача – объяснить NASA, что случилось с их бесценным образцом лунного грунта. Внезапно замечаю разбросанные вокруг нас упаковки насыщенного углеводами «джанк-фуда», который едят покорители Эвереста: многочисленные банки картофельных чипсов «Принглс»[342]. По какой-то причине это повсеместное зрелище – такой мусор в Непале остается везде, где собираются альпинисты.

В одно мгновение беру две крышки от упаковок «Принглс», свой нож (точнее, многофункциональный инструмент) фирмы Leatherman и рулон клейкой ленты. Вырезаю небольшое отверстие в центре одной из прозрачных, гибких пластиковых крышек, а затем помещаю лунный камень между двумя крышками, скрепив все это вместе кольцом из клейкой ленты, пока Кит удерживает крышки вместе. На расстоянии это выглядит как надлежащим образом хорошо спроектированный девайс, который будет намного легче удерживать в больших скалолазных перчатках. Той ночью – и каждой из следующих – когда поднимаюсь на гору, я сплю с «Контейнером для самородков» NCD (Nugget Containment Device) во флисовом кармане на молнии прямо над моим сердцем: самое безопасное место в таких суровых условиях.

После прибытия Кита мы начинаем передачи с Майлзом, находящимся в своей прачечной. С головой ухожу в привычные акклиматизационные подъемы и спуски на горе, проводя много ночей на стоянках, которые находятся на все большей и большей высоте, сбрасывая нервную энергию при установке и складывании палатки. Частые лавины, сильные морозы и физические нагрузки на грани человеческих возможностей напоминают о прошлогодней болезненной попытке. Однако я уже забыл, как завывает над головой восходящий поток. Бурлящее турбулентное течение воздуха часто опускается, чтобы поприветствовать нас в «Долине Молчания»[343], грохоча нашими палатками, как сходящий с рельсов грузовой поезд.

Прошло больше месяца с начала экспедиции, и я в Лагере 3, примерно 24 500 футов (7470 метров) над уровнем моря. Мы с одним из моих партнеров по скалолазанию, франкоговорящим канадским ультрамарафонцем по имени Реджан переживаем по-настоящему ужасную ночь в палатке, которая буквально взрывается вокруг нас, когда струйный поток бьет по Эвересту. Около полуночи мы чувствуем эти удары в полную силу: стенки сжимаются и разжимаются, словно палатка пытается взлететь. Шум оглушительный, как на рок-концерте, где солирует ударник, сбившийся с ритма.

На мне пуховик, и, возможно, я смогу быстро надеть оставшуюся часть снаряжения, если понадобится спуститься по закрепленным сверху веревкам для верхней страховки к безопасному Лагерю 2. Но сейчас самое безопасное место, где я могу находиться, – прямо здесь, в палатке.

Помощник Реджана шерп Дава засовывает голову в нашу палатку в 5:35 утра и дает указания от своего сирдара (шеф-гида IMG в базовом лагере) шерпа Анг Чангбу: из-за непогоды надо сворачиваться и спускаться как можно быстрее. Реджан и я собираем палатку, надеваем страховочное снаряжение и к 6:00 уже готовы. Но в относительно защищенных и безопасных верховьях «Долины Молчания» нас встречает стена ветра. Его порывы буквально валят с ног, приходится погружать ботинки глубоко в снег и фиксировать себя с помощью ледоруба. Изредка я вынужден садиться, чтобы меня не сдуло. Однако, по крайней мере, светит солнце, и мы менее чем в часе ходьбы от Лагеря 2, нашего «Передового базового лагеря»[344]. И я знаю, что свирепая буря скоро стихнет. Мы почти готовы к штурму вершины.

Трудно описать волнение, когда я готовлюсь к покорению вершины самой высокой горы в мире. К этому моменту жизни вели годы мечтаний, изучения литературы и подготовки, а также шанс победить вершину, которая победила меня в прошлом сезоне. Я чувствую радость, смешанную с болью. Но 7 мая оказывается для нас серьезным фальстартом с трагическим исходом.

Кроме меня наша основная группа по восхождению включает еще 5 человек, направляющихся на вершину – шерпа Дануру, Реджана и его помощника шерпа Даву, а также гордого шотландца и экстремального оператора канала Discovery Эда Уордла и его партнера шерпа Сандука. Мы покидаем Базовый Лагерь рано утром, чтобы преодолеть ледопад до «солнечного удара» с целью развернуть Лагерь 2 поздним утром. Если все пойдет хорошо, всего через несколько дней мы будем стоять на вершине.

Мы с Дануру набираем хороший темп и движемся быстро, стремясь скорее оставить позади муки «Долины Молчания» перед тем, как солнце поднимется в зенит. Тем временем, Реджан и Дава двигаются чуть медленнее, все еще находясь в 20 минутах ходьбы от Лагеря 1, когда мне приходит радиовызов с вопросом: «У вас есть аспирин?»

Еще покидая лагерь, Реджан почувствовал тяжесть в груди. При адаптации к большой высоте кровь часто загустевает, и у альпинистов возникают сердечные приступы и инсульты в результате закупорки сосудов. Я немедленно отправляю аспирин и прошу доставить немного кислорода из Лагеря 1, чтобы помочь Реджану спуститься с ледопада. Беспокоюсь за своего друга, сожалею о том, что он не сможет подняться на вершину. Грустно терять компаньона по восхождению.

Реджан попил воды и почувствовал себя лучше, поэтому он и Дава начинают спускаться, но обстановка не способствует этому. С западного плеча Эвереста на ледопад спускается огромная лавина, почти похоронив Реджана и Даву. Паре удается освободиться из снежного плена, но теперь, когда трасса спуска находится в полном беспорядке, они бросаются на помощь трем ближайшим альпинистам, которые были полностью похоронены посреди ледопада. Дава героически возглавляет команду спасателей-альпинистов, чтобы помочь другим группам, попавшим в лавину, доблестно пытаясь спасти жизни. Один человек погиб: покойся с миром, брат шерп Лхапка Нуру. У меня не было возможности встретиться с ним – он шел с другой скалолазной группой. Тело Лхапки (он был женат, имел троих детей) так и не нашли.

Настало время отступить и задуматься.

Глава 27

Выше неба

«Если ты уверен, что сможешь, – ты прав; если ты думаешь, что не сможешь, – тоже прав»

– Генри Форд

Эверест, 2009 год

На этой великой горе я уже получил невероятный опыт, обзавелся друзьями, которые появились в результате героической работы в команде и остались со мной на протяжении всей жизни. Но неотложная медицинская помощь, которая понадобилась Реджану, и смертельная лавина потрясают меня так же, как и несчастья других альпинистов, которых я лично лечил от высотного отека легких. Никто никогда не побеждает Эверест. Можно лишь заключить с ним мир на короткое время.

Подводя промежуточный итог можно считать, что я в отличной форме и хорошо знаю гору и моих опытных компаньонов. В прогнозе есть пятидневное «окно» с благоприятной погодой, и уже размечены как трасса к вершине, так и места наших остановок. Шансы на то, чтобы успешно подняться на вершину и потом возвратиться, высоки настолько, насколько можно, но есть вещи, которые я не контролирую. Они могут привести к тому, что восхождение провалится или я даже не смогу вернуться. Но в данный момент я полон решимости предпринять попытку, вооружившись знаниями и опытом прошлого года; если что-то пойдет не так или если условия изменятся, то снова сделаю правильный выбор и вернусь. Гора никуда не денется.

56-й день. Просыпаюсь посреди ночи и смотрю на часы: 1:51, слишком рано. Ворочаюсь и, наконец, встаю в 3:50 и надеваю верхнюю одежду и снаряжение. Прокладываю путь к «Крэмпон-Пойнт»[345]. 4:32 утра еще одного типичного дня подготовки к восхождению из Базового лагеря. Дануру, Эд Уордл, шерп Сандук и я без труда поднимаемся через ледопад и «Долину Молчания» в Лагерь 2. Мне нужно вернуться назад, чтобы сохранить силы для настоящего восхождения, но лично я показываю лучшее время для постановки палатки. Последний рывок в верхний Лагерь 2 – все еще чистая му́ка, но выполняя его, я меньше чем раньше ною про себя.

57-й день. Я отдыхаю и представляю себя солнечной батареей космической станции, впитывающей каждую частицу энергии для восхождения. В этот идеальный день многие команды готовы к старту, некоторые уже стартовали. Надеюсь, что это так. После фальстарта неделей ранее, все необходимые мне вещи уже находятся в Лагерях 3 и 4. К счастью, я не пытался выполнить восхождение 11 мая, как небольшая группа соотечественников, которых остановила плохая погода; им даже пришлось опустить вниз по стене Лхоцзе раненого товарища по команде, потерявшего сознание. Спартанские условия жизни и приготовления пищи в Лагере 2 означают отнюдь не идеальную еду, но я люблю лапшу рамэн. Я думал, что спам существует только в пародии Монти Пайтон[346], но мясные консервы с таким названием[347] каким-то образом попадают на нашу кухню и в наш желудок.

Съемочная группа теледокументалистов загоняет нас в угол вопросом о чувствах, которые мы испытываем перед восхождением на вершину. Мне не стыдно признаться, что я напуган и полон сомнений. Как я всегда говорил своему другу Реджану (пока он еще был с нами на горе): «Будет больно!» Планируется раннее утреннее восхождение в Лагерь 3. Надеваю всю верхнюю одежду и надеюсь не попасть под прямые солнечные лучи на стене Лхоцзе.

58-й день. Я не «жаворонок», рано не встаю и вообще предпочитаю теплую постель и медленный переход в вертикальное положение, но Эверест такого не допускает. Вместо этого напяливаю пуховик, еще будучи в спальном мешке, затем быстро расстегиваю молнию, надеваю альпинистские ботинки и ковыляю в палатку-столовую, выстывшую после зябкой ночи, которую я только что пережил. Несколько чашек шерпского чая[348] помогают запихнуть в себя пару пережаренных яиц; приходит время надеть «упряжь» и «кошки». Пар от моего дыхания и из чашки чая конкурируют между собой по плотности. Народ уже собрался: рядом – три женщины-альпиниста из Сингапура, а также Эд, Хайме, Дауэс[349] (ему 66, и он один из старейших мужчин, когда-либо пытавшихся совершить попытку покорения Эвереста), Крис, Майк, Луи и Пол; все проснулись и заканчивают подготовку к подъему в Лагерь 3.

Склон над Лагерем 2 начинается достаточно плавно, и бергшрунд (точка, где ледник, на который мы поднимаемся, отделяется от горы) кажется таким близким, что его можно коснуться, судя по пятнам фонарей, бегающих по нему в этот ранний час. Через 20 минут после начала подъема понимаешь, что мы совсем не приблизились, а ледник стал значительно круче.

Споро прохожу зафиксированные линии страховки вверх по Лхоцзе шагая гораздо быстрее, чем в первом походе в Лагерь 3. В восхождении, которое продолжается 4,5 часа, мы с Дануру обходим всех, с кем сталкиваемся. Оказавшись в лагере, я прекрасно себя чувствую, перекусив и выпил пол-литра черного чая с сахаром. Спина держится, самородок в безопасности в нагрудном кармане, и я думаю, что смогу достигнуть намеченной цели!

К сожалению, в этот день у Пола из Великобритании развивается значительное одышка даже в состоянии покоя, и я диагностирую высотный отек легких. Единственное гарантированно эффективное лечение – спуск, поэтому мы с грустью отправляем его обратно «на кислород». Его экспедиция неожиданно заканчивается на 58-й день, почти не отличаясь от срока моего возвращения в 2008 году. Пол – отличный сильный парень с огромным потенциалом, но для него восхождение на вершину невозможно.

Мы с Эдом с вечера дышим из одного кислородного баллона, по литру в минуту на двоих. Улыбаюсь, когда вижу на цилиндрическом боку отметку «120», сделанную маркером. Для меня это хорошее число (STS-120!) – предстоит великий день! Когда солнце греет нас, сидящих в палатке, система работает отлично. Но когда на землю падает ночной холод, влага от дыхания конденсируется, создавая в маске потеки, похожие на слюни, которые мы передаем друг другу вместе с маской. В конце концов я завязываю на подбородке бандану, чтобы впитывать влагу, но она слишком быстро намокает.

59-й день. Отправляясь в terra incognita – к Лагерю 4 – рвемся вперед, чтобы вернуться на стену. Оставленный нами Лагерь 3 возвышается над всеми остальными, разбитыми на Лхоцзе, прямо под множеством огромных ледяных башен. Начав восхождение раньше всех, можно уберечься от обломков, падение которых порождают восходители, идущие выше. Мы с Дануру облачены в скалолазные шлемы, которые должны защитить нас.

Снова выхожу на стену, и мы быстро приближаемся к известняковой структуре, известной как «Желтая кромка»[350], широкому траверсу вверху и сланцевому «отрогу Женева»[351]. Для пересечения «Желтой кромки» и «отрога Женева» приходится совершать крутое восхождение по смеси снега, камня и льда. Если ставить кошки на наклонные каменные плиты аккуратно, его можно пройти без происшествий.

Как это ни странно, но чем выше мы поднимаемся, тем увереннее я чувствую себя. Добравшись до «Желтой кромки», я устанавливаю личный рекорд высоты, а наш ритм и шаг позволяют обогнать нескольких шерпов, также направляющихся в Лагерь 4. Начинаю думать, что могу на самом деле покорить этого зверя.

Продолжаю 10–15 минут двигаться вдоль вершины «отрога Женева», преодолевая отметку в 8 тысяч метров над уровнем моря – так называемую «Зону смерти», выше которой тело не может больше поддерживать свою работоспособность сколь-нибудь долго – и, наконец, получаю возможность увидеть вместе Южную или Треугольную стену и Юго-восточный хребет. Слегка спустившись, наконец, сворачиваю за угол и вижу огромный валун, о котором мне рассказал товарищ по команде Джон Голден. Это означает, что «Южное Седло» и Лагерь 4 очень близко!

Чувствуя себя достаточно уверенно на двух литрах дополнительного кислорода в минуту, изучаю пустыню, которую представляет из себя «Южное Седло», прежде чем остановиться. Район размером с два или три футбольных поля, каменистый и продуваемый ветром. Повсюду разбросаны канистры из-под топлива для примусов[352], стойки для палаток и случайный мусор, оставленный давно минувшими восхождениями. Был убежден, что специальные экспедиции по очистке окружающей среды свели на нет весь этот беспорядок, но оказывается, что «уборщики» в первую очередь уносят с собой кислородные баллоны, имеющие коммерческую ценность. По большей части непальская сторона Эвереста довольно чистая, но Лагерь 4 – исключение.

На небольшом расстоянии от лагеря я собираю штатив и устанавливаю на нем GigaPan[353] – компьютеризированная головка крепления фотокамеры, с помощью которой мы надеемся получить круговую панораму «Южного Седла» с высоким разрешением. GigaPan сделан с использованием технологий, разработанных в NASA для космических аппаратов, предназначенных для посадки на Марс. По возвращении в Штаты мы с Китом обработаем миллиарды пикселей изображений, выложим в интернет и предоставим ссылку на эту замечательную фотографию. Мы уверены, что это будет изображение, сделанное подобным устройством на самой большой высоте над уровнем моря.

Как и в Лагере 3, отдых в Лагере 4 имеет первостепенное значение. Более того, у меня есть всего несколько часов, чтобы зарядить «внутреннюю батарею». 20 мая 2009 года – день, и я хочу быть лидером, а не последователем. Не хочу оказаться в огромной очереди из восходителей[354], поэтому планирую уйти в 23:00, ночью накануне. Но когда солнце садится и в соседних палатках начинает подниматься температура, не могу удержаться в покое. Свежий кислородный баллон в рюкзаке, страховочная «упряжь» и горячая вода в надлежащих контейнерах, и я мысленно готов покинуть лагерь в 20:00! Моя цель всегда состояла в том, чтобы увидеть «орбитальный» восход солнца с вершины горы, который произойдет где-то около 4:15 утра.

Команда Сингапура до сих пор двигалась медленно и спокойно, и, согласно плану, уходит сразу после 20:15. Быстро разрабатывая новую стратегию (в Техасе, откуда я приехал, мы называем это «стратегией»), думаю, что сингапурцы могли задать очень хороший темп и вынести меня вперед перед пробкой, которая может накопиться в последующие часы.

Мы с Дануру покидаем лагерь в 20:17 вслед за сингапурской командой, а Эд и Сандук идут по нашему следу, и наши налобные фонари освещают «сферу влияния» размером от 6 до 8 футов вокруг каждого. Наши кошки скользят по неустойчивым – размером с грейпфрут – засыпанным снегом камням «Южного Седла» около палаток, но вскоре мы выходим на утрамбованный снег со льдом. С небольшим упреждением уклон местности начинает нарастать, и большая часть склона теперь покрыта рыхлым неуплотненным снегом. Два шага вверх, погружаешься в снег, затем шаг назад, выкарабкиваешься. Этот процесс неумолим, жалок и неутешителен. Хуже того, мы идем прямо вверх, и из-за летящего в лицо снега, сдуваемого ветром, я задаюсь вопросом, правильное ли метеоокно мы выбрали для восхождения?

Через некоторое время мы с Дануру оказываемся перед большой змеящейся очередью светящихся налобных фонарей на «Треугольной стене», но я не стараюсь как можно скорее подойти к товарищам по сингапурской команде Ли Хуэю и Эстер: знаю, что, если буду заставлять себя выкладываться сейчас, возможно, либо совсем не смогу совершить восхождение, либо взойду на вершину слишком рано и не смогу увидеть «орбитальный восход», о котором мечтаю. Чего я не понимаю, так это поистине впечатляющего темпа, которым Ли Хуэй готовится к прибытию на вершину в абсолютной темноте!

На пути к вершине «Треугольной стены» мы пересекаем несколько каменных поясов: скалы вздыбились почти вертикально и покрыты рыхлым снегом, в «кошках» на них подняться сложно. Я надеюсь, что «Балкон»[355] уже близко, но, когда спрашиваю Дануру, когда мы придем, он говорит: «Довольно скоро, 10 минут».

Проходя каждый новый слой обнаженных скал, мы видим потрепанные, оборванные веревки, оставшиеся от восхождений, проведенных нескольких сезонов назад. Видя эти веревки, я все время переспрашиваю: «Балкон?»

«Довольно скоро, 10 минут».

Этот рефрен чертовски обескураживает, и я начинаю сомневаться, смогу ли сделать то, что хотел, особенно когда мы попадаем на участок, заваленный по-настоящему рыхлым снегом. Мне очень трудно контролировать дыхание, каждый шаг – это борьба. Голосок в моей голове начинают шептать, чтобы я возвращался вниз, но, когда я уже думаю сдаться, нога снова попадает на твердый снег, где могу наверстать упущенный ритм, называемый «спокойным шагом». Рывком переставляю ноги, опираюсь на колено для короткой передышки, дышу, затем качаюсь вперед, делая следующий рывок.

Через 3,5 часа мы поднимаемся на «Балкон» – выступ размером с баскетбольный мяч на пути к вершине. Здесь достаточно места, чтобы поменять кислородные баллоны и затем продолжить подъем. Я очень измотан и доволен тем, что здесь можно присесть. Дануру помогает менять баллоны. Глоток теплой воды и два глотка энергетического кофеинового геля GU со вкусом эспрессо помогают вернуть жизненные силы.

На этот раз замороженный конденсат из кислородной маски сформировал на пуховике ледяной фартук; вижу, как инкрустирована молния. Цифровая камера – во внутреннем кармане на груди, и я пока могу не беспокоиться о фотографиях, которые сделаю на вершине.

Следующей точкой на нашем пути является «Южная Вершина», и я отправляюсь вслед за Дануру. Толстые альпинистские рукавицы едва пролезают в рукоятку жумара[356], но, к счастью, они пришиты к пуховику: в каждой точке закрепления – а их сотни – снимаю одну наружную рукавицу (под ней подкладки для перчаток) и перемещаю страховочный карабин выше точки, за которой следует жумар.

Переход очень крутой и, по крайней мере, на два шага ниже «Южной Вершины» по технически сложной местности, с восходящими траверсами на безликих, покрытых снегом каменных плитах. Иногда Ли Хуэй и Эстер, которые находятся прямо передо мной, останавливаются, но в целом темп очень размеренный. К тому времени, когда я добираюсь до «Южной Вершины» 2:35 утра, я знаю, что значительно опережаю график.

Сижу на промежуточном пике под тонким полумесяцем и пытаюсь представить предстоящий маршрут. Налобный фонарь не дает никаких подсказок, а глаза не могут адаптироваться настолько, чтобы увидеть огромную вершину, которая, как я знаю, еще впереди. Когда Дауэс и шерп Мингма Чирринг прибывают на «Южную Вершину», мы с Дануру продолжаем идти вдоль тонкой гряды, следуя за закрепленной веревкой, натянутой перед нами.

Подо мной – узкая тропка из снега, камней и льда. Справа снежный карниз, слева – чистая чернота. Позже я посмотрю вниз в эту пустоту, сброшенную на несколько тысяч футов вниз в Непал. Прямо за горным хребтом находится аналогичная стена Каншунг[357], головокружительно резко падающая вниз в Тибет.

«Ступень Хиллари»[358] – один из самых известных ориентиров при восхождении: примерно 40 вертикальных футов начинаются как двугранный гребень; первые несколько футов покрыты снегом и льдом, что позволяет подняться такому высокому парню, как я. В верхней части «Ступени» необходимо пройти несколько футов влево и вокруг большого обнаженного каменного блока. При скалолазании такое движение пугает, по крайней мере, по тому, что я вижу в свете налобного фонаря, но во время дневного спуска огромная экспозиция будет выглядеть намного внушительнее.

Сердце бьется учащенно, потому что через несколько минут я увижу вершину. Возвышаясь над одной из нескольких ложных вершин, я вижу неподвижный фонарь Ли Хуэя на вершине, рядом с Эстер. Вдалеке на юге вспыхивают молнии. Интересно, как они повлияют на погоду при спуске? На данный момент это не имеет значения, потому что я не собираюсь отвлекаться от подъема на вершину.

В 4:00 по местному непальскому времени гордо ступаю на вершину – снежную платформу размером с обеденный стол с наклонными сторонами и аккуратно сажусь на коврик из выбеленного ветром тибетского молитвенного флага. После того, как я отдышался, и мы с Дануру поприветствовали друг друга кулаками, начинаю видеть слабое оранжевое свечение на горизонте. Это случится: я увижу эквивалент орбитального восхода с вершины Эвереста!

Краешек солнца, показавшийся над горизонтом, напоминает мне о первом полете на шаттле. Мне нравились те моменты, когда я мог ясно видеть закругление края Земли и весь спектр света над горизонтом, но все это длилось всего 30 секунд. Здесь, на вершине Эвереста, «орбитальный восход» продолжается чуть ли не до 30 минут, и я каждой клеточкой впитаю это явление, наслаждаясь светом и подступающим теплом. Знаю, что никогда не забуду эти слишком короткие мгновения на вершине мира.

Я отчитываюсь перед IMG по рации, в частности благодарю шерпов за все, что они сделали для нас в предыдущие недели. Чуть не забыл! Борюсь с ледяным фартуком, но побеждаю, расстегиваю молнию на пуховике и копаюсь во внутренней подкладке из флиса, доставая лунный камень. Чтобы добраться сюда, этот древний артефакт Солнечной системы благодаря астронавтам «Аполлона-11» пролетел огромное расстояние. Я держу над головой сияющий осколок Луны, и думаю о том, что моя детская мечта о полетах в космос исполнилась.

Вскоре ко мне присоединяется худощавый, седой и невысокий Дауэс – упрямый и неутомимый, как кролик из рекламы батареек «Энерджайзер». На этот момент он становится старейшим американцем, достигшим вершины Эвереста. Я в восторге от его удивительного достижения. Увы, его рекорд продержался всего два дня…

Я смотрю на свою куртку и думаю о Люке, Дженне, Гейл, маме и папе и всех, кого люблю, кто меня подбадривал, поддерживал и вдохновлял на достижения и принимал мои невозможные – на первый взгляд – проблемы. В мыслях все они здесь, со мной. Затем связываю особые молитвенные флажки, которые я сделал, чтобы почтить память героев космоса.

Снова смотрю на покрытые снегом пики, окружающие меня, и наконец действительно понимаю, что мне удалось – хоть одним глазком – взглянуть на небеса или в вечность, туда, куда людям при жизни вообще не положено заглядывать.

Окружающие масштабы словно бросают вызов законам природы и физики. Но мне пора идти. Каждое восхождение на вершину должно заканчиваться спуском. Пришло и мое время.

Спускаясь вниз по «Ступени Хиллари» в светлое время суток, я вижу ее такой, какая она на самом деле – лезвие потрясающего ножа, на котором разбивались и гибли альпинисты. Начинаю ощущать себя как зомби, измученным и рискующим споткнуться на крутому твердому льду. По мере того, как день теплеет, время от времени погружаюсь в снег глубже, чем надо, и вынужден выбираться. Чувствую, что нахожусь в трансе, на автомате поднимаю и опускаю ботинки, шагая вверх и вниз по крутому склону, бесконечное множество раз хватаясь и отцепляясь от закрепленных веревок. Знаю, что не могу подвести своего сопровождающего. Вот в этот-то момент люди спотыкаются и падают.

В Лагере 4 восполняю нехватку жидкости, собираю свои вещи и продолжаю путь в Лагерь 3. К тому моменту силы уже совсем покинули меня, но все палатки нашей команды заняты на ночь: в последний раз надо продолжать спуск через Лхоцзе. Это опасное место, и я стараюсь не торопиться, набрасывая свой страховочный карабин ниже следующей точки закрепления, прежде чем освободить карабин сверху. Двигаюсь все медленнее, а движения становятся все более и более неточными. Сосредоточься!

Находясь в пути целых 20 часов, наконец, добираюсь до Лагеря 2. Хайме из съемочной группы «Дискавери» фиксирует на пленку наш восторг и усталость, когда персонал столовой приветствует нас теплым апельсиновым «таном»[359] и лязгом кастрюль и сковородок. Мне кажется, что я только что пересек финишную черту олимпийского марафона и взял золото. Это один из самых радостных моментов моей жизни.

Еще раз благодарю дружище Дануру, нашу команду шерпов и инструкторов из IMG за продолжительное сотрудничество. Оглядываюсь и вижу, что мой партнер по скалолазанию рухнул у дверей столовой – впервые он вымотался так же сильно, как и я. Мне больше нечего делать, в голове бесконечно всплывают памятные моменты, связанные с пребыванием на вершине. Забираюсь в спальный мешок, поглаживаю в кармане лунный камень – теперь к нему добавилась еще горсть земли с вершины Эвереста – и мгновенно засыпаю.

То, что в жизни приходит к нам с огромным трудом, стоит для нас дороже всего. Эверест бросил свой вызов и чуть не сломал мне хребет год назад, но я вернулся, выстоял и совершил повторное восхождение к вершине. Всякий раз, когда я оказываюсь в затруднительном положении или изо всех сил пытаюсь решить проблему, мой разум возвращается к этому триумфальному моменту, и я прибавляю шаг.

Глава 28

Власть луны

«Нельзя не смотреть на ночное небо на планете Земля и не удивляться, каково это быть там, среди звезд. И я всегда смотрю на Луну и вижу ее как самое романтичное место в космосе»

– Том Хэнкс

Хьюстон, 2011 год

Домашняя ситуация в Хьюстоне резко контрастирует с моим воодушевлением от восхождения. Обстановка гнетущая, как и всегда, но, как я ни стараюсь, в этом браке нет решений, которые позволили бы нам оставаться вместе: теплых отношений с обеих сторон нет, а та связь, которая когда-то была между нами, полностью исчезла. Признаю: я и близко не был идеальным мужем, поскольку мое стремление к исследованиям и приключениям стало огромным стрессом для Гейл. Нам явно пора разойтись, и какое-то время я опустошен, когда мы начинаем прорабатывать болезненные детали того, как нам порознь воспитывать детей, а также множество всего, что надо сделать. Потребуется некоторое время, чтобы все это понять.

Хотя я продолжаю скорбеть о том, что мой брак исчерпал себя и чувствую в этом свою вину, компенсирую это тем, что с головой бросаюсь в новую работу. Странно не ходить по залам NASA. Хотя я оказываюсь в стороне от космической программы и того, что происходит с запусками, выходами в открытый космос, посадками и другими событиями, думаю про утерю своей квалификации как астронавта. Трудно представить, каково это: не ходить в NASA каждый день и не готовиться к миссии, проводя бесконечное время в тренировочном бассейне. Я жил и дышал своей работой, любил ее и буду скучать по ней.

Я провожу с детьми как можно больше времени, выстраивая для нас троих очень маленький, но уютный дом. Самым сложным в моих походах на Эверест было целых два месяца находиться далеко от них. Я, конечно, восхищаюсь нашими астронавтами, длительное время работающими на МКС, которые по два года проводят вдали от семей, готовясь к 6-месячным миссиям, и безгранично их уважаю, но понимаю, что не создан для этого – гораздо сильнее мне хочется как можно чаще играть в баскетбол и теннис с Люком и плавать с Дженной. Это переходный период, но я бы не стал ни на что менять прекрасное утро, когда отвожу Дженну в школу и машу ей рукой. Она всегда была моей ненаглядной доченькой, и становится величайшей радостью в моей жизни. Больше всего на свете ценю моменты, когда она удивляет меня крепкими объятиями, поцелуем и восторженным «я тебя люблю». Она спонтанна и без тормозов выражает свои эмоции, когда они приходят. Я пытаюсь научиться жить свободно, как она.

Поддерживая связь со своими многочисленными друзьями и коллегами из NASA через Facebook, где тусуются многие, однажды получаю странное сообщение от кого-то, о ком никогда раньше не слышал.

«Вы меня не знаете, но как прошло ваше восхождение, и где мой лунный камень?»

Упс. Со всем происходящим совсем забыл о лунном камне. Какое-то время он лежал на полке, плотно вделанный в крышку Pringles. Эти каменные крошки побывали в местах, недоступных для большинства людей никогда, и я могу только представить, откуда они взялись. Быстро отвечаю на сообщение.

«Прошу прощения, кто это?»

«Прошу прощения… Я Минакши Вадхва, и кое-что знаю о камнях. Как прошел ваш поход? Вы сделали то, что хотели, на вершине? И где лунный камень?»

Ой… После экспедиции на Эверест прошел почти год, и я не хочу говорить об этом. Честно говоря, в мои планы не входит его возвращение.

Где-то по пути, в те месяцы подготовки к возвращению на гору и решения о том, чтобы взять с собой на вершину нашивки и флажки в память героев-астронавтов и моих близких друзей, я придумал, что буду делать с лунным камнем после возвращения. И как раз в тот момент, когда я получаю сообщение от Минакши, уже осуществляются большие планы относительно следующего эпического путешествия «самородка».

По моей просьбе NASA недавно разрешило установить лунный камень в специальную мемориальную дощечку вместе с камнем, который я привез с вершины Эвереста. После этого мой друг и бывший член экипажа STS-120 Джордж «Замбо» Замка, который теперь назначен командиром предстоящей миссии STS-130, доставит доску на Международную космическую станцию.

Замбо установит мемориальную доску в куполе «Транквилити»[360] – «диспетчерской вышке» МКС с семью панорамными окнами для наблюдения. Одно из них – диаметром 31 дюйм (78,6 см): самый большой иллюминатор, когда-либо использовавшийся в космосе, превращает станцию в лодку со стеклянным дном, проплывающую над Землей. Там драгоценные осколки камня из лунного Моря Спокойствия и не очень спокойной вершины Эвереста продолжат свое путешествие, вращаясь вокруг планеты со скоростью 17 500 миль в час.

Эти маленькие кусочки разных миров, возможно, когда-нибудь отправятся в иные миры. Я быстро отвечаю Минакши чтобы выяснить, почему она так печется о лунном камне? Она космохимик, то есть специалист, изучающий химический состав космических пород, а ее нынешняя должность – директор Центра изучения метеоритов при Школе исследования Земли и космоса при Университете штата Аризона. Именно она была председателем CAPTEM (Curation and Analysis Planning Team for Extraterrestrial Materials) – группы кураторов и аналитиков, изучающих внеземные материалы, когда к ней попала наша заявка на лунный камень.

CAPTEM – это комиссия консультантов NASA, в состав которой входят видные члены научного сообщества. Обычно комиссия получает запросы от ученых-исследователей, которые хотят проанализировать лунные камни или другие внеземные материалы из огромной коллекции федерального правительства. Поскольку Кит первоначально ходатайствовал о камнях, привезенных «Аполлоном-11» от моего имени и по заявке экспедиции на Эверест, прямого взаимодействия между мной и CAPTEM (и, соответственно, Минакши) не было. Считая, что наша просьба доставить лунный камень на Эверест, в лучшем случае, необычна, тем не менее, она вместе с комиссией решила сделать NASA хороший пиар и «вдохновить детей мира следовать за своими мечтами о приключениях и исследованиях». Комиссия поспособствовала тому, чтобы одолжить нам образец лунного грунта, но похоже, она ожидала получить его обратно.

Удивившись, что она не слишком-то волнуется, что ей не сразу вернули камень, и чувствуя себя словно ребенок, который задержался со сдачей библиотечной книги, отсылаю ей сообщение с рассказом об успешной экспедиции на Эверест и путешествии самородка на вершину мира. Мой энтузиазм по поводу будущего предназначения кусочков Луны возрастом в 3,7 миллиарда лет,[361] доставленных «Аполлоном-11», должно быть, удовлетворяет ее, и она говорит, чтобы я не волновался. Обмен мнениями приятен, поэтому прошу ей сообщить, когда она будет в Хьюстоне – я куплю ей кофе в знак благодарности за благоприятное разрешение судьбы лунного камня.

Я уже перешел из мира космоса в мир технологий здравоохранения, возвратившись к своим корням в области медицинских инноваций: изобретаю и готовлю к коммерциализации ряд продуктов для потребительского рынка. Вынашиваю самые серьезные идеи и решения, которые, надеюсь, в конечном итоге принесут пользу людям. Но по дороге домой все еще пытаюсь примириться с судьбой и стараюсь быть самым лучшим отцом, каким только могу, несмотря на новое устройство своего мира. Когда меня посещают дети, все мое время принадлежит им, но я чувствую безграничное одиночество, когда их нет со мной в моей новой крошечной уютной квартирке.

Вступаю в «Волчью стаю», группу парней, которые прошли через развод и сдружились на этой почве. Уилс для меня уже почти как брат, но наш импровизированный клуб взаимопомощи растет, когда в него входят Литтл Джон (ЭлДжи) и Томкэт. Бывший игрок Национальной футбольной лиги (НФЛ) и обладатель двух суперкубков в двух сезонах «Грин Бэй Пэкерз»[362] Джон Мичелс, известный как ЭлДжи, совсем не маленький (Little) – его рост 6 футов 7 дюймов (2 метра). Травмы заставили его прервать карьеру, он вернулся в институт и успешно продолжил работу в медицине. Я встретил его, когда был главным технологом в медицинском научно-исследовательском институте в Хьюстоне, и мы сразу же сблизились. Прикольный до истерики продавец химических препаратов Томкэт (Том Эдман) – ужасно напоминает Уилса – (но разве не все продавцы препаратов смешны?) – от которого может легко покраснеть даже Эми Шумер[363]. На тот момент я этого еще не осознал, но «Волчья стая» (и другие близкие друзья) помогла мне пережить бурные события развода.

Время идет, и я начинаю ощущать себя комфортно, как одинокий папаша, имеющий новые цели в жизни. Как будто повинуясь сигналу свыше, получаю сообщение от Минакши (которую называют Мини) о том, что она приезжает в город на ежегодную конференцию. Она готова выпить со мной кофе, который я ей должен, и спрашивает, могу ли я порекомендовать студию йоги; она готовится к триатлону и нуждается в восстановлении сил после недели, проведенной под флуоресцентным светом за выслушиванием презентаций.

Йогой я не интересуюсь – больше бегом, скалолазанием и поднятием тяжестей – но «открыт к новым проблемам фитнеса», поэтому соглашаюсь. Однако не понимаю, во что я ввязался: Мини выбирает класс горячей Бикрам-йоги[364], где студию разогревают до 44 °C. Не знал, что она – настоящий, врожденный йог. Хотя я не самый грациозный или гибкий человек в комнате, похожей на конвекционную печь, быстро обучаюсь шавасане, известной также как «поза трупа», отказываюсь заканчивать урок и обильно потею.

После этого мы идем есть шашлыки, что, возможно, несколько неуместно после такого рода здоровой тренировки, но, чтобы возместить сожженные калории мне нужно нечто большее, чем кофе. Там и говорим. И мы начинаем разговор. Происходит какое-то волшебство. Она оказывается совсем не тем человеком, которого я ожидал увидеть: она потрясающе красива, темпераментна, спортивна, отважна и смешлива.

Мини родилась и выросла в Индии. Ее отец, Джавахар, был офицером индийских ВВС, колесил по свету с семьей, поэтому она тоже была ребенком третьей культуры, училась говорить на пяти разных языках. Она знает, что значит заводить и терять новых друзей каждые пару лет. «Я немного отличалась от девочек, с которыми росла, – говорит она. – Я всегда хотела лазить по деревьям вместе с мальчишками, и мои колени всегда были в ссадинах».

Как-то раз она взобралась на дерево (дом стоял в центре манговой рощи) и откусила от плода, висящего на ветке. Хотя ее мама Аша предупредила, что надо набраться терпения и дождаться, когда манго созреют, Мини не могла ждать. В результате на следующий день на ее лице появилась противная сыпь. Мини от рождения была добросердечным любящим человеком и часто (к большому сожалению родителей) приводила в дом уличных собак.

Родители поощряли Мини и ее младшую сестру Вандану быть целеустремленными и не принимать традиционной женской роли в браке, характерной для того времени, и существующей до некоторой степени и сегодня. В конце концов обе замечательные женщины получили высшее образование в Соединенных Штатах. К сожалению, их мать Аша, которая выглядела как индийское воплощение Софи Лорен, умерла от рака молочной железы, когда Мини было всего 15 лет. После этой невосполнимой утраты Мини пришлось взять на себя большую часть забот о сестре и отце, что еще более усилило ее страсть к жизни.

Часть ее юности прошла в Чандигаре[365], в предгорьях Гималаев. Глядя на горы, она ощущала необходимость понять мистические силы, стоящие за их образованием. По этой причине она занялась геологией и, в конце концов, получила докторскую степень в области планетологии и наук о Земле в Университете Вашингтона в Сент-Луисе[366], стала представителем академических кругов США, преподает, проводит исследования и наставляет других ученых.

К концу нашего обеда я абсолютно без ума: я вижу в ней родственную душу, которая любит приключения и крайности так же сильно, как и я. Ловлю себя на мысли, что сижу с открытым от удивления ртом, предчувствуя, что моя жизнь никогда не будет прежней. К тому же она смеется над моими шутками, но уходит слишком рано…

Жду не дождусь, когда мы вновь увидимся. Начинаем переписываться и встречаться, как только можем. Однажды во время разговора обнаруживается еще одна странная связь: Калпана Чаула, погибшая при катастрофе «Колумбии», которую я хорошо знал, была другом детства Мини…

Семья Калпаны жила в Карнале, небольшом городке между Дели и Чандигаром. Мини был очарована и вдохновлена поступком Калпаны, поступившей на факультет авиационной техники Техасского университета, что тогда было очень необычным выбором для женщины из Индии. Когда «Колумбия» не вернулась домой, Мини почувствовала ужасную потерю: Калпана была для нее и для многих других молодых женщин героем.

По работе я тесно взаимодействовал с Калпаной, которую многие американские коллеги в NASA называли просто «КейСи» (KC) из-за проблем с произношением ее имени. Мы даже работали с ней в одном офисе около 18 месяцев. С КейСи было практически невозможно вести серьезные разговоры – мы начинали шутить или разыгрывать друг друга. Делюсь с Мини своими воспоминаниями о Калпане, и мы вместе переживаем боль утраты STS-107.

Много позже я узнаю еще об одном странном совпадении. Наш инструктор по внекорабельной деятельности Сабрина Сингх Гилмор дважды поднималась в базовый лагерь Эвереста, когда я был на горе. И в обоих случаях ее сопровождала мать, Манджит, «Ракхи-братом[367]» которой был дядя Мини Сюрен: в соответствии с индийский традицией, молодые люди образовали тесные дружественные узы, почти как родные брат и сестра. Что это было – карма или судьба? В Индии живут более 1,2 миллиардов человек, но линии жизни КейСи и Сабрины дважды пересекались с моей и Мини!

Мини, как и я, бредит Марсом, и даже является экспертом по марсианским метеоритам[368]. Она рассказывает мне об использовании огромного специализированного масс-спектрометра (она называет его «Зверем») для определения точного химсостава этих маленьких кусочков Красной планеты, которые попали на Землю. «Я бы хотела взглянуть в своей лаборатории на настоящие камни, подобранные с поверхности Марса», – говорит она мне. Интересно, появится ли когда-нибудь у меня возможность лично передать эти камни ей? Или мы соберем образцы вместе? Камень с Марса взамен на камень с Луны? Вроде бы честная сделка.

Глава 29

Ледяной холод и тепло

«Любить и быть любимым – значит ощущать тепло солнца с обеих сторон»

– Дэвид Вискотт

Антарктика, 2012 год

Теперь, когда я спустился на уровень моря, мои устремления перемещаются с Эвереста и лунного камня к Антарктиде – самому холодному, самому высокому, самому сухому и самому отдаленному участку суши на Земле. По возвращении из охваченного революцией Тегерана в Грецию школьником я однажды принимал участие в конкурсе на путешествие на этот экстремальный материк в рамках Антарктической научной программы бойскаутов: заполнил обширную анкету и отправил ее по почте, скрестив пальцы. Хотя я не прошел в финал и даже спустя десятилетия так и не побывал там, я все еще очарован седьмым континентом на южном полюсе.

Понимаю, что Медицинское отделение Техасского университета UTMB (University of Texas Medical Branch) в Галвестоне станет новым медицинским подрядчиком для Антарктической программы США. UTMB годами занималось обеспечением работы в экстремальных условиях, включая телемедицинскую поддержку программ Space Shuttle и Международной космической станции.

На самом холодном континенте есть три американские станции, работающие круглый год: «Палмер»[369], «МакМердо»[370] и «Амундсен-Скотт»[371] на географическом Южном полюсе. Все три проводят важные научные исследования, в том числе в области астрофизики, физики элементарных частиц, наук об атмосфере, морской биологии, гляциологии, геологии, геофизики, астробиологии и многих других. Наряду с несколькими летними полевыми лагерями эти станции населены сотнями научных работников и вспомогательного персонала, которым требуется медицинское обслуживание. Более того, перед отправкой в Антарктику все сотрудники должны пройти диспансеризацию, потому что, хотя в экстренной ситуации на станциях можно оказать основную первую помощь и выполнить первичное медицинское вмешательство, там нет нормальных операционных или отделений интенсивной терапии. При реальном чрезвычайном происшествии медицинская эвакуация пострадавших была бы вполне желательна, но в середине антарктической зимы (растянутой на станции «Южный полюс» почти на 9 месяцев) рейсы воздушных судов ни туда, ни оттуда невозможны.

Антарктика представляет собой невероятную по схожести условий существования среду для подготовки длительных миссий на Марс и в другие места дальнего космоса. Основная профессиональная проблема таких миссий – межличностные конфликты и связанная с ними психосоматика: станции – это небольшие закрытые сообщества со стрессовыми условиями труда, где сотрудники изо дня в день работают и живут с одними и теми же людьми. В равной степени дезориентирующее солнце летом светит 24 часа в сутки, а зимой наступает темнота, которая также продолжается 24 часа в сутки. Во время долгой зимней ночи распространенными проблемами являются депрессия и алкогольные эксцессы.

Я невероятно рад услышать, что коллега порекомендовал мне поработать директором-основателем и главным медицинским сотрудником Центра арктических медицинских операций (Center for Polar Medical Operations) Техасского университета. Несмотря на причудливое название, в обязанности Центра входит медицинская проверка будущих участников освоения Антарктики, поддержание их «в рабочем состоянии» средствами телемедицины, а также найм медицинских работников для укомплектования тамошних медицинских точек. Приятное дополнение к работе – посещение своих сотрудников и визиты на все три станции и в некоторые полевые лагеря.

Приступив к работе, я отправляюсь в Антарктиду и получаю возможность восхищаться ледникам, от которых в полярных водах отрываются огромные глыбы голубовато-зеленого льда, стоять среди огромных колоний пингвинов и плавать на лодке рядом с китами, выпрыгивающими из воды. Разбиваю лагерь на ледяном шельфе, пролетаю на вертолете через облака пара, поднимающиеся с вершины горы Эребус[372] – самого южного действующего вулкана в мире, и хрущу по снегу на станции «Амудсен-Скотт». Экстремальная погода за стенами станций напоминает мне об Эвересте, хотя здесь намного холоднее.

Мои отношения с Мини развиваются в геометрической прогрессии по мере того, как мы проводим все больше времени вместе. Понимаю, что она – самая необычная женщина, которую я когда-либо встречал, и идеальная пара для меня. Я влюбден в нее, она нравится моим родителям, и даже мои дети думают, что она классная. Ей тоже пришлось пережить развод. Мы начинаем говорить о том, чтобы жить вместе, и я чувствую, что у нас очень много общего, кроме цвета кожи. У нас даже есть общая Антарктида!

Будучи аспирантом, Мини была там в рамках программы поиска метеоритов в Антарктике ANSMET[373]: при финансовой поддержке NASA и Национального научного фонда полевые команды каждое лето в Южном полушарии обходили районы, покрытые голубым льдом, в котором застревают метеориты. Последние там легче обнаружить, потому что земные породы, как правило, со временем тонут во льду; если в толще виден кусок темного камня, то, скорее всего, это камень из космоса. Находки достаточно ценны, чтобы оправдать трудные условия работы ANSMET: сотрудники экспедиций обычно привозят с собой несколько сотен метеоритов за полевой сезон.

Как старший преподаватель и всемирно известный эксперт по метеоритам, Мини получает приглашение в 2-месячную экспедицию по Антарктике. По счастливой случайности, у меня также запланирована командировка в Антарктиду.

Если все пойдет по моему постоянно меняющемуся плану, я мог бы просто встретиться с Мини на станции «МакМердо», когда она вернется со своей командой после 6-недельной экспедиции «на лед». Наша встреча не гарантирована, учитывая возможные задержки из-за погоды и частые проблемы с оборудованием. Лучшее, на что мы можем надеяться, это примерно 48 часов, проведенных вместе, прежде чем я покину «МакМердо» и полечу на север на самолете LC-130 ВВС Национальной гвардии США.

Вскоре Мини с командой из 7 человек отправляется в свою экспедицию на Антарктическое плато, где на высоте более 10 000 футов температура воздуха почти исключительно минусовая. В поисках метеоритов она объезжает поля голубого льда на снегоходах. Мы несколько раз разговариваем по спутниковому телефону, и я могу сказать, что она в своей стихии. Она рассказывает мне, что их группа собрала более 300 метеоритов, и это потрясающее путешествие с любой точки зрения.

Прилетаю в «МакМердо», делаю свое дело, а вечером с нетерпением жду Мини. Лежа на верхней койке в комнате общежития, смотрю в запорошенное окно, пытаясь разглядеть ее силуэт. Я устал, глаза слипаются – сейчас примерно 4:00 утра по местному времени, но вокруг светло (полярный день), и я мотаю головой, чтобы не заснуть. Даже в этот час по улице ходят люди.

В конце концов, я вижу четырех человек в красных парках, идущих по грунтовой дороге к общежитию и несущих тяжелые сумки. Я просто знаю, что это она и ее товарищи, поэтому поспешно набрасываю на плечи подходящую к данному случаю красную куртку и выхожу наружу. Начинает падать снег, что необычно для этого времени (антарктическое лето), он девственно чист и красив, а небо серо и облачно. Очень хочу встретиться с ней.

Мини замечает меня, останавливается, бросает свои сумки и бежит ко мне. Делаю то же самое. Вокруг будто звучит «Увертюра-фантазия «Ромео и Джульетта»» Чайковского. Когда мы встречаемся, крепко обнимаю ее. Она уже несколько недель в поле, забыла, что такое ванная, но выглядит потрясающе красивой. Ее глаза словно шепчут мне, как сильно она скучала. Она рассказывает, что их самолет был перегружен оборудованием, из-за чего задержался. Она волновалась, что мы не сможем встретиться. Но как же приятно ее видеть! Я больше не хочу с ней расставаться надолго.

На следующий день нас приглашают на специальное мероприятие на близлежащую базу Скотт: исследовательскую станцию «Киви» посещает премьер-министр Новой Зеландии. Это так необычно: на сцене работает панорамная камера для сервиса Google Street View, смонтированная на рюкзаке!

Нам есть о чем поговорить. Я соскучился по ней, по ее улыбке и смеху, и не хочу, чтобы этот день кончался.

«Пойдем, погуляем перед сном».

«Ну, не знаю…»

«Почему нет? Пройдемся к Хижине Скотта![374]».

Домик, известный как «Хижина Скотта» или «Хижина Дискавери» – главная достопримечательность «МакМердо», построенная британским исследователем Робертом Фэлконом Скоттом при основании базы в 1902 году.

«Ты уверен? Уже очень поздно…» – она зевает, трет глаза.

«Ну давай, так надо!»

Она поддается, и мы тащимся по мягкому одеялу из только что выпавшего снега к старой деревянной хижине, расположенной на возвышенности примерно в 1,5 милях от центра полуострова. Холодный воздух разбудил Мини, мы держимся за руки, хохочем и играем в снежки. В конце тропы останавливаемся, чтобы посмотреть на горизонт, пытаясь разглядеть солнце сквозь облака. Талый лет покрывается прогалинами.

Я опускаюсь на одно колено и вижу, как округляются ее глаза. Достаю синюю коробочку «Тиффани», перевязанную белой лентой.

Я отдаю свое сердце самой замечательной женщине, которую когда-либо встречал. До этого я думал, что родственные души существуют только в фильмах с участием Мег Райан[375], но вот женщина, которая разделяет мои жизненные принципы, принимает мои слабости и проявляет мои лучшие качества. Мы мечтатели, которые даже и представить себе не могли, что когда-нибудь найдем друг друга. Каким-то образом Вселенная объединила нас через Землю, космос и лед. И я никогда ее не отпущу.

«Я люблю тебя больше, чем расстояние до бесконечности и обратно. Ты выйдешь за меня замуж?»

В ее умных и красивых глазах видны огромные капли слез.

«Да!»

Она прибыла в Антарктиду за камнями и нашла их. Но не ожидала найти такие камни.

Мы с Мини поженились в Штатах гораздо позже, в присутствии близких и множества друзей, которые засвидетельствовали нашу глубокую любовь, сильную страсть и сверхъестественную дружбу. Меня по-прежнему поражает, что она почти всегда способна определить мои самые сложные эмоции даже в переполненной комнате, и что я могу выбрать в 20-страничном меню именно то блюдо, которое ей нравится больше всего.

Мы понимаем друг друга до глубины души, возможно, из-за того, что росли как «дети третьей культуры», хотя и в совершенно не похожих условиях. Возможно, здесь играет роль наше врожденное стремления к путешествиям и исследованиям, несмотря на то, что мы рождены в разных мирах. Время от времени я гляжу на Мини, тепло ее души и лучезарная красота заполняют комнату, и я понимаю, что, несмотря на то, что прошло уже много времени, я все еще испытываю к ней огромную любовь.

Ночью, когда мы лежим лицом к лицу и разговариваем о том, как прошел день, беру в ладони ее потрясающее лицо и смотрю в эти глубокие блестящие глаза. Независимо от того, говорим ли мы что-то вслух или нет, каждый долгий взгляд означает передачу огромных объемов информации. Когда мы держимся за руки и засыпаем, я считаю себя самым счастливым человеком в нашей Вселенной и думаю о лунном камне, который нас соединил: сейчас он парит где-то высоко над головой…

Послесловие

Маршрут проложен

«Мы все… дети этой вселенной. Не только Земли, или Марса, или этой Системы, но и всего грандиозного фейерверка».

– Рэй Брэдбери, «Марс и разум человека»

Вулкан Масая, Никарагуа, 2016 год

Опущу ли я когда-нибудь свои ботинки в пыль Красной планеты? Наверное, есть крошечный шанс – в идеале, вместе с Мини. Несмотря на это, те ботинки первооткрывателя, о которых я мечтал в детстве, скорее всего, будут на каком-то молодом человеке, который, вероятно, уже родился и, возможно, уже усердно трудится, чтобы воплотить эти мечты в реальность. Я не против этого, потому что своей карьерой смог помочь подготовить почву для его триумфа, по крайней мере, хоть чуть-чуть, и твердо верю, что наша страна все еще способна на такие великие дела. Это произойдет, с нами или с какими-то будущими «ракетными мальчиками» или «ракетными девочками», которые отправятся на Марс в экспедицию поколения.

Я не был на Марсе, но недавно слетал в Никарагуа, чтобы спуститься на нулевой уровень озера активной лавы. Передачу рукописи этой книги моему терпеливому издателю пришлось отложить, когда мой друг и соратник Сэм Коссман позвонил мне и попросил присоединиться к команде ученых и кинематографистов, участвующих в необычной экспедиции на вулкан под названием Масая[376].

Я воочию узнал, что исследования и разведка – командный вид спорта, в котором NASA – чемпион. В конце концов, большую часть времени астронавт проводит на земле, обеспечивая работу других миссий и экипажей. Ни один исследователь не работает в одиночку, по крайней мере, очень долго, и мне выпала честь быть частью команды практически в каждом приключении, случившимся в моей жизни.

Стоя на краю кратера, пристегивая на шлем фонарь и экшн-камеру GoPro, поправляя страховочную обвязку на груди, регулируя респиратор, закрывающий все лицо, и залезая в огнезащитный костюм, чувствую, что спускаюсь в ад. Или, по крайней мере, буквально в озеро огня. На меня накатывает плотная волна горячего ветра, насыщенного диоксидом серы, и в мыслях я возвращаюсь к домашним: в такие знаменательные мгновенья я всегда думаю о своей семье. Несмотря на то, что пребывание в этом месте очень волнует, понимаю, что нет большей радости, чем получать простые удовольствия от общения с Люком, Дженной и Мини. Мои дети вдохновляют меня на действия, а любовь Мини придает мне силы.

Люк отлично справляется с учебой в Бэйлорском Университете[377], и я рад каждой встречей с ним. Благодаря его особым отношениям с сестрой он вырос в замечательного молодого человека с развитой способностью к эмпатии. Наша Дженна говорит и делает то, что приходит ей на ум, не заботясь о том, что подумают другие. Постороннему может показаться, что она какая-то странная, но с ней все в порядке: она заслужила свое счастье и никто не может осуждать ее за это. Она научила нас истинным радостям, преодолев свои проблемы и расстройства и, в целом, счастлива. Она формирует наше мышление, мы учимся у нее уникальным стратегиям выживания. Она стала техническим гуру нашего дома благодаря своим способностям управляться с любым электронным устройством. Люди с интеллектуальными и физическими проблемами могут приносить пользу – на их примере можно изучать личностей с выдающимися способностями. Это жизненная истина, в пользу которой я сделал выбор, одна из новых вершин, на которые хочу подняться.

Перед тем, как застегнуть огнеупорный костюм на молнию, я проверяю и перепроверяю снаряжение и поднимаю на спину рюкзак аварийного автономного дыхательного аппарата SCBA (self-contained breathing apparatus). Это не просто спуск в жерло вулкана, от которого захватывает дух: от края кальдеры и до самого дна озера лавы мы расставим обширную сеть датчиков для мониторинга серных газов, температуры, давления и углекислоты, которые помогут создать математическую модель, способную спрогнозировать извержения, защищая местное население столицы Манагуа. Я осознал, что приключение без большой цели пусто. Мою точку зрения изменил взгляд из открытого космоса на наш общий дом – планету Земля: я увидел небо внизу и понял, что все человечество живет, дышит и двигается благодаря этой тонкой как бумага атмосфере.

Когда я ступаю в пустоту за краем кратера, стальная оплетка подхватывает меня. Медленно скольжу вниз по тросу, удерживая над собой натянутую веревку. Смотрю вниз на какую-то совершенно необыкновенную пузырящуюся лаву через забрало маски, и память возвращает мне образ мальчика с автоматом из Тегерана. Что случилось с этим дрожащим солдатом? Почему мне так повезло, что я смог уйти, когда ему пришлось остаться и застыть в своей тонкой и не греющей форме, держа в руках тяжелое оружие вместо футбольного или баскетбольного мяча? Что гарантировало мне удачу, дало возможность идти за своими мечтами и осуществить некоторые из них? Мы с Сэмом – сумасшедшие: мы собираемся оставить свои отпечатки ботинок в самом враждебном, красивом и необыкновенном месте, где я когда-либо бывал. Завороженный воспоминаниями, испытываю глубокое чувство благодарности за удивительные дары, доставшиеся мне в жизни и возможность реализовать их со всей страстью и изобретательностью, которая у меня есть.

Опустившись на дно, мы с Сэмом 30 минут идем пешком через пересеченный каменистый ландшафт, обходя фумаролы[378] и упавшие лавовые бомбы. Наконец, мы приближаемся к береговой линии лавы, внимательно следя за расплавленным прибоем. Пока я страхую Сэма более пристальным взглядом, думаю о том, что ждет впереди, в перспективе. Есть только одна драгоценная и прекрасная планета, о которой нужно заботиться, и чем больше я исследую эту планету и пространство вокруг нее, тем больше я люблю ее и хочу заботиться о ней. Хотя я «повесил свой скафандр в шкаф», большую часть нашей планеты и Солнечной системы нам еще только предстоит открыть. Независимо от того, посещаем ли мы эти места впервые (например, большую часть дна наших океанов еще предстоит детально нанести на карту) или присматриваемся к ним с помощью значительно более совершенных датчиков, используя потенциал больших массивов данных или совместную работу человека с роботами, нам все еще есть много чему научиться.

Я по-прежнему мечтатель с широко раскрытыми глазами, хотя, к сожалению, больше не похожий на Дуги Хаузера. Возможно, как и вы.

Мечты – это не что-то необычное, это неотъемлемая часть человеческого существования, такая же обыденная, как трехмепестковый клевер и обычные кролики. Но целеустремленное следование своей мечте и ее реализация – исключительная редкость, как рогатый заяц[379], грызущий в поле четырехлепестковый клевер. В большинстве случаев мечты остаются неосуществленными. Мечты без плана и цели растворяются в суете повседневной жизни. Мне это ясно; многие мечты я приберегаю на потом. Я рано узнал, что путь к успеху долог и труден, поднять руки и сдаться раньше времени бывает чертовски соблазнительно.

Но я научился мечтать о большем, а затем настраиваться на то, чтобы это произошло. Я научился основам: сосредотачиваться, как лазер на цели, визуализировать путь к успеху, организовывать себе мощную поддержку, готовиться не только к успеху, но и к неудачам на этом пути, и быть уверенным в себе благодаря смирению и удаче. Если готов услышать колокольчик шанса, когда он зазвонит, и готов выполнить требуемую работу – заметишь, как из тумана неосуществленных желаний появляются осуществимые мечты. На самом деле это не так уж и сложно, если не боишься споткнуться время от времени, а потом подняться на ноги. Снова и снова. Жизнь готовит для тебя покорение вершин, спуск в кальдеры, прогулки по небу и другие смелые вызовы – надо только стряхнуть пыль со своей мечты. Все возможно, пока не доказано обратное, но и тогда нужно просто стать более изобретательным.

Небо – не предел, ибо никаких границ в нем нет.

Благодарность

Эта книга начиналась скромно, как ручеек, как медленная электронная фиксация незабываемых жизненных событий в моем ноутбуке в течение многих месяцев. Моя семья и друзья неоднократно мотивировали меня поделиться с публикой своими воспоминаниями о жизни, но только благодаря откровенным беседам с глубоко уважаемыми авторами Гомером Хикамом, Бобом Верой и Энди Чайкиным мое свободное собрание несвязанных историй появилось в качестве черновика для публикации книги. И только благодаря очень доброму знакомству с литературным агентом Боба, Чипом МакГрегором из MacGregor Literary, книга смогла, что называется, «пустить корни». Я глубоко благодарен Чипу за его неизменную поддержку книги «Небо внизу», а также за то, что он связал меня с удивительной писательницей Сьюзи Флори, а затем с моим дальновидным редактором, Барри Харбо из Little A.

Думаю, что в предыдущей жизни Сьюзи была всемирно известным психиатром, поскольку ее проницательные вопросы о мотивах, эмоциях и неудачах заставили меня взглянуть на свою жизнь совсем под другим углом, нежели тот, с которого я видел ее самостоятельно. Исследователи, изобретатели, мечтатели и гики, как правило, не склонны к самоанализу и наблюдению собственных психических процессов, а я вхожу во все эти множества. Не могу не поблагодарить Сьюзи за то, что она помогла мне сделать эту историю как можно более эффектной, за то, что она провела подавляющее большинство вспомогательных интервью и создала базовую структуру книги, и за то, что она помогла мне по-настоящему раскрыть талант писателя. Более того, ответ от знакомых Сьюзи, которые вычитывали рукопись, помог внести много полезных исправлений и дополнений, когда книга приобрела форму.

Беспокойство Барри по поводу этой истории и его мастерство редактора подняли книгу на совершенно новый уровень, когда он призвал нас рассказать о главных событиях моей жизни в настоящем времени от первого лица. Хотя сначала я был не уверен и скептичен, именно его убеждение сделало «Небо внизу» настолько легким к прочтению, насколько это возможно. Более того, я так благодарен, что Little A и Amazon Publishing выставили мою книгу в первые строчки своих чартов.

Одним из дополнительных преимуществ, которые дала «Миссия Джона Гленна» (STS-95), была встреча с лауреатом Пулитцеровской премии фотожурналистом Дэвидом Хьюмом Кеннерли[380]. Он приехал в Хьюстон, чтобы сфотографировать Джона и остальных членов экипажа, если мы тоже окажемся в кадре. Я очень хорошо помню прочитанную в детстве книгу «Фотограф», где Дэвид подробно описывает свою работу во время войны во Вьетнаме и твердо рассматривает фотожурналистику как авантюрную профессию. Мы обменялись историями и быстро подружились. Я благодарен Дэвиду за то, что он сделал фото для задней обложки книги, не говоря уже о наполненных глубоким смыслом снимках, сделанных во всем мире, которыми он делился со всеми нами на протяжении многих лет.

В некотором смысле, этой книгой я хочу сказать большое спасибо многим людям, которые сформировали и поддерживали увлечения и работу всей моей жизни. Невозможно назвать по имени каждую звезду в моем созвездии, чтобы отдать им должное, но все началось с моей семьи. Мои родители, бабушка и дедушка никогда не отговаривали меня от того, чтобы браться за то, что мне не под силу, хотя, возможно, они предпочли бы, чтобы я увлекся шахматами или еще чем-то попроще, а не санями или космическими полетами. Я искренне благодарю Гейл за двоих детей, Люка и Дженну, которые показали мне самое важное в жизни. Глубокая любовь моей замечательной Мини в конечном итоге дала мне силы и поддержку, чтобы написать эти мемуары. Без участия моей семьи я находился бы в вечном творческом кризисе.

Мою карьеру в космонавтике помогли сформировать очень многие люди, но в большей ступени – мои инструкторы по внекорабельной деятельности и дайверы из Лаборатории нейтральной плавучести (ЛНП). На протяжении всех семи моих выходов в открытый космос я ощущал их незримое присутствие. Когда я увольнялся из NASA в 2009 году, они организовали церемонию «Последний день в бассейне», которую я никогда не забуду. Я стал первым астронавтов, присоединившимся к клубу дайверов ЛНП «Тысяча часов», который дал мне право носить заветную рубашку, вышитую как моим именем, так и количеством часов, наработанных в бассейне. Но когда я уже собирался снять снаряжение для подводного плавания и выбраться из бассейна, дайверы сорвали с меня маску и вымазали мое лицо смазкой для уплотнительных колец – это их давняя прощальная традиция. Кажется, я до сих пор не могу смыть остатки этой смазки, но всегда буду благодарен инструкторам за то, что они действительно готовили меня к выходам за пределы корабля – эти невероятные ощущения невозможно забыть.

К сожалению, эта книга выходит в печать после смерти одного из моих величайших героев, человека, который стал не просто моим коллегой по экипажу, но и другом. Мне так повезло, что я мог общаться с Джоном Гленном в космосе и воочию убедиться в его благородстве и государственной мудрости. Для меня и Пинто (Стива Линдси) было настоящим удовольствием вылететь в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы присутствовать на вечеринке, которую Джон Гленн устроил по случаю отставки в Сенате. Мероприятие состоялась в Смитсоновском национальном музее авиации и космонавтики. Стоя рядом с ним, мы заглядывали в его капсулу «Дружба 7», а Джон рассказывал о напряженных моментах запуска, орбитального полета и возвращения[381]. Тогда он даже делал пометки на приборной панели, что было допустимо, поскольку капсула «Меркурий» была одноразовой, и это несомненно помогло 20 февраля 1962 года. Когда он окончательно покинул наши ряды 8 декабря 2016 года, Америка потеряла одного из настоящих патриотов. Это неоценимая потеря лидера нации.

Всю жизнь мне освещали путь еще два особенных героя. Я попытался вернуть капитану Кусто ту его красную вязаную шапку, которую брал с собой в космос на STS-66. После чудесного торжества в Париже, на котором я официально возвращал памятный сувенир, когда телекамеры выключили, он сказал мне удивительную вещь: «От одного исследователя – другому, я хочу, чтобы ты сохранил ее». И спустя годы моя дань подвигу Нила Армстронга и Эда Хиллари на вершине Эвереста привела к замечательной переписке с Нилом, когда на склоне лет он любезно написал: «Это была хорошая жизнь. Я оставил вам много работы». По сей день благодарю этих людей за их вдохновение.

Люди часто спрашивают, что питает мою решимость? Когда было труднее – в космических полетах или при подъеме на Эверест? Честно говоря, борьба за то, чтобы вернуться и попробовать покорить Эверест во второй раз, была самой сложной психологической, физической и материально-технической проблемой, с которой я когда-либо сталкивался. Детская мечта давала мне силы на решение множества сложных задач, как личностных, так и профессиональных, в том числе и на достижение той мистической вершины, о которой всегда мечтал. Преклоняюсь перед моими друзьями Китом Коуингом и Майлзом О’Брайеном за то, что они доставили меня на гору и поддержали меня там, и особенно перед шерпом Дануру из Фортсе, моим верным спутником на Эвересте, которого следует причислить к супергероям вселенной Стэна Ли[382].

За благоволение горы приходится платить человеческими жизнями, и я также благодарен за то, что мне и Монти Смиту удалось не только подняться, так и выжить на Эвересте в 2008 году. Монти был исключительно ярким и общительным жизнелюбом, который не чаял души в своей семье и высоких горах. К сожалению, он так больше и не пробовал снова покорить Эверест; в январе 2010 года он покончил с собой по причинам, о которых я ничего не знаю. Вспоминаю его энергию и потерянные возможности. Как и большинство его друзей, хотел бы оставаться с ним в более тесном контакте, что, возможно, могло бы переписать эту грустную историю. Если у тебя затруднения, пожалуйста, обратись к другу. Если видишь, что затруднения у друга, пожалуйста, протяни ему руку…

От начальной школы до колледжа и от работы в NASA до наших дней многие другие соотечественники также поддерживали меня как в пору чудесных триумфов, так и в неизбежные периоды грусти. Меня поражает, что мы по-прежнему можем продолжить разговор, состоявшийся 10 лет назад, как будто это было только вчера. Хотелось бы иметь больше страниц, чтобы поблагодарить всех своих друзей, партнеров по альпинизму, инструкторов, членов экипажа, дайверов ЛНП, врачей, пилотов, соавторов и наставников так, как они того заслуживают, но точно знаю, что все они присутствуют и на этих страницах, и в моем сердце. Мне так повезло, что вы оказали положительное влияние на мою жизнь, и я смиренно стремлюсь отвечать вам взаимностью.

Вперед и вверх…

Об авторах

Имя Скотта Паразински в 2016 году было включено в Зал славы астронавтов[383]. Скотт является обладателем многих престижных наград. На его счету 5 медалей NASA за космический полет[384], 2 медали за выдающуюся службу[385], 2 медали за исключительные заслуги[386], он – лауреат премии Aviation Week And Space Technology, медали «За службу в Антарктике»[387], медали «Выдающийся орел-скаут» Национальной ассоциации орлов-скаутов[388] и награды Лоуэлла Томаса от «Клуба первооткрывателей»[389]. В настоящее время – генеральный директор технологического стартапа и плодовитый изобретатель. Он изучает самые экстремальные условия природы, в которых живут и работают исследователи и инноваторы. Скотт и его жена, Мини Вадхва, известный планетолог, делят время поровну между Хьюстоном и Фениксом. По его словам, его самая важная роль на сегодня – это любящий муж и отец двоих детей.

Сьюзи Флори – соавтор бестселлеров New York Times и 12 книг. Она является членом «Гильдии авторов»[390] и недавно была назначена директором конференции писателей в районе залива Сан-Франциско. Излечившись от рака молочной железы, Сьюзи радуется жизни, разъезжая на бывшей скаковой лошади по имени Стетсон, отправляясь в походы в горы Хай-Сьерры и катаясь на лыжах, когда только может.

Примечания

1

Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (National Aeronautics and Space Administration) – орган федерального правительства США, подчиняется непосредственно президенту и отвечает за реализацию американской гражданской космической программы, а также за проведение научных исследований в области авиации, воздухоплавания и космонавтики. – Здесь и далее примечания, обозначенные арабскими цифрами, принадлежат переводчику.

2

SpaceLab – обитаемый лабораторный блок в грузовом отсеке многоразового транспортного корабля системы Space Shuttle. Предназначался для проведения экспериментов на околоземной орбите Земли в условиях микрогравитации. Служил неким аналогом пилотируемой станции, совершающей орбитальный полет совместно с космическим кораблем. Для каждого запуска блок имел свой набор научных приборов и систем сообразно потребностям миссии.

3

Международная космическая станция, сокр. МКС (англ. International Space Station, сокр. ISS) – многоцелевой пилотируемый космический исследовательский комплекс. Совместный международный проект, в котором участвуют 14 стран: Россия, США, Япония, Канада и входящие в Европейское космическое агентство (ЕКА) Бельгия, Германия, Дания, Испания, Италия, Нидерланды, Норвегия, Франция, Швейцария, Швеция (первоначально в составе участников были Бразилия и Великобритания). Управление МКС осуществляется: российским сегментом – из Центра управления космическими полетами в Королеве, американским сегментом – из Центра управления полетами имени Линдона Джонсона в Хьюстоне. Управление лабораторных модулей – европейского «Коламбус» и японского «Кибо» – контролируют Центры управления ЕКА (Оберпфаффенхофен, Германия) и Японского агентства аэрокосмических исследований (г. Цукуба). Между Центрами идет постоянный обмен информацией.

4

66-й по счету полет по программе Space Shuttle. Каждая миссия имела свое обозначение, состоящее из сокращения STS (англ. Space Transportation System) и порядкового номера полета шаттла.

5

Страховочная система (обвязка) – один из наиболее важных элементов снаряжения, обеспечивающих безопасность при лазании/прохождении маршрута. У скалолазов включает поясную беседку с силовым кольцом. Термин «беседка» пришел из корабельного дела: так называли приспособление, в котором человек сидит во время подъема/спуска по борту, для проведения, например, покрасочных работ.

6

Бергшрунд (нем. Bergschrund), подгорная трещина, разрыв толщи льда и фирна у основания склона горного ледника. Отделяет неподвижную, примерзшую к скалам часть ледника от подвижной. Бергшрунд с нависающей стенкой – серьезное препятствие для горных туристов и альпинистов.

7

Шерпы (в единственном числе шерп и шерпа) – народность монголоидного типа, живущая в Восточном Непале, в районе Эвереста, а также в Индии, потомки тибетцев. Самоназвание – шаркхомбо. Традиционное занятие шерпов в Непале – земледелие (выращивание картофеля и овса), скотоводство (разведение яков); в Индии – торговля и участие в восхождениях, где они незаменимы как носильщики-проводники.

8

Денали (Тенада или Дилааси) – двуглавая гора на юге центральной части Аляски, высочайшая (6135 м) точка Северной Америки, находится в 210 км севернее Анкориджа, в центре национального парка Денали. С 1896 года до 28 августа 2015 года называлась Мак-Кинли в честь 25-го президента США.

9

В альпинизме «стена» – любой склон с крутизной, приближающейся к 60 градусам.

10

Четвертая по высоте (8516 м) гора мира. Находится в хребте Махалангур-Гимал на границе Непала с Китаем, в 3 км к югу от Джомолунгмы (Эверест), и отделена от последней перевалом Южное Седло.

11

Настольная игра Jenga, придуманная в 1970-х англичанином Лесли Скоттом: перед соревнованием из ровных деревянных брусков строится башня (направление укладки каждого нового этажа чередуется), а затем игроки начинают аккуратно вынимать по одному бруску и класть его наверх; башня становится все более высокой и все менее устойчивой.

12

1 A. Schultz et al., “Loads on the Lumbar Spine. Validation of a Biomechanical Analysis by Measurements of Intradiscal Pressures and Myoelectric Signals,” Journal of Bone & Joint Surgery 64, no. 5 (1982): 713–20. – Прим. авт.

13

Мы знаем гору под именами Эверест и Джомолунгма. Последнее название пришло из Тибета и в переводе означает «Божественная (qomo) мать (ma) жизни (lung)». Однако в Непале гору называют Сагарматха («Лоб в небе»), а сама она является частью непальского Национального парка «Сагарматха». Эверестом гору назвал британец Эндрю Во: геодезисту не удалось найти единое общепринятое название даже после тщательного изучения всех карт окружающей местности и общения с ее жителям, и он принял решение назвать гору в честь Джорджа Эвереста – географа, работавшего в Индии, руководителя британской команды, которая первой исследовала Гималаи. Сам Эверест отказался от такой чести, но все же британские представители в 1865 году изменили название горы, которую до этого называли просто «15-м пиком».

14

Процесс высотной акклиматизации занимает несколько недель и заключается в выполнении вылазок в горы на постепенно увеличивающуюся высоту, чтобы альпинист привык к атмосфере, плотность которой падает. В организме при этом происходит широкий спектр биохимических и физиологических изменений, например, начинает вырабатываться больше эритроцитов для захвата ограниченного количества молекул кислорода во вдыхаемом воздухе. – Прим. авт.

15

Ледопад Кхумбу – верхняя часть ледника в непальском регионе Кхумбу, стекающего с Эвереста с юга и находящаяся на высоте 5486 м на склонах, обращенных в Непал. Ледопад Кхумбу – самый опасный участок маршрута восхождения на Эверест через Южное седло, так как он постоянно находится в движении – вследствие неравномерной скорости течения льда его поверхность покрыта хаотическими разрывами, трещинами и ледовыми стенами, и там часто происходят ледовые обвалы.

16

Термин «летальная зона» или, иначе, «зона смерти» ввел руководитель швейцарской экспедиции на Эверест 1952 года Эдуард Висс-Дюнан, высказавший мнение, что существуют лимиты, выход за которые гибелен для альпинистов. На высотах более 8000 м человек может находиться за счет внутренних резервов не более 2–3 дней, постепенно теряя сопротивляемость: здесь кислорода для работы мозга недостаточно, рассудок мутится, а клетки начинают самопроизвольно массово умирать. Из-за сочетания остальных факторов и изменений в самом человеческом организме (главным образом, из-за чрезмерного загустения крови) альпинисты страдают от высотной болезни, подвержены риску инфаркта и инсульта.

17

Дыхание Чейна-Стокса (также известно как периодическое дыхание) характеризуется нарастанием поверхностных и редких дыхательных движений, которые постепенно углубляются и, достигнув максимума на пятый-седьмой вдох, вновь ослабляются и стихают, после чего наступает пауза – Прим. авт.

18

Обезболивающее, полусинтетический опиоид, созданных в попытке улучшить или заменить такие вещества, как морфин, диацетилморфин и кодеин.

19

Также известное как пробка (Сhockstone). – Прим. авт.

20

Для увеличения надежности хвата скалолазы обсыпают ладони спортивной магнезией – мелко размолотой солью магния, которая подсушивает руки и увеличивает коэффициент трения.

21

Название британской рок-группы, основанной в 1977 году Марком и Дэвидом Нопфлерами, Джоном Иллсли и Пиком Уизерсом переводится на русский как «Стесненные обстоятельства».

22

Eiger – горная вершина в Бернских Альпах высотой 3970 м над уровнем моря. Вместе с вершинами Юнгфрау (4158 м) и Менх (4107 м) образует знаменитое трио, возвышающееся над окружающим ландшафтом.

23

Морис Эрцог (фр. Maurice Herzog; 1919–2012) – французский альпинист и политик.

24

Джон Харлин (John Harlin, 1934–1966) – американский альпинист.

25

Генрих Харрер (нем. Heinrich Harrer; 1912–2006) – австрийский путешественник, альпинист и писатель.

26

Джордж Герберт Ли Мэллори (англ. George Herbert Leigh Mallory; 1886–1924) – альпинист, участник трех британских экспедиций на Эверест (1921, 1922, 1924).

27

Эндрю «Сэнди» Конвин Ирвин (англ. Andrew «Sandy» Conwyn Irvine (1902–1924)) – альпинист, участник 3-ей Британской экспедиции на Эверест (1924).

28

Эдмунд Персиваль Хиллари (англ. Sir Edmund Percival Hillary, 1919–2008) – новозеландский исследователь и альпинист. Один из двух первовосходителей на Эверест (29 мая 1953) вместе с шерпом Тенцингом.

29

Тенцинг Норгей (1914–1986) – непальский шерп, альпинист. Один из двух людей (с Эдмундом Хиллари), первыми покоривших высочайшую вершину мира – Эверест.

30

Кристиан Джон Стори Бонингтон (англ. Christian John Storey Bonington) – британский альпинист, фотожурналист, писатель.

31

Райнхольд Месснер (нем. Reinhold Messner) – итальянский альпинист, первым покоривший все 14 «восьмитысячников» мира, некоторые из них в одиночку.

32

Darwin Awards – виртуальная антинаграда, которая ежегодно присуждается лицам, наиболее глупым способом погибшим или потерявшим способность иметь детей и в результате лишившим себя возможности внести вклад в генофонд человечества, тем самым потенциально улучшив его.

33

Yosemite Decimal System (YDS) – наиболее популярная в США система градации маршрутов согласно их технической сложности и опасности для жизни восходителя. Первая цифра обозначает класс восхождения (от простой горной прогулки (1) до использования искусственных точек опоры (6), вторая определяет трудность. В данном случае речь идет о техническом восхождении с использованием страховки (или свободном лазании), сопряженном с максимальной опасностью для жизни.

34

Поток, потоковое состояние (англ. flow, лат. influunt). – психическое состояние, в котором человек сфокусирован на одном деле и полностью в него погружен. Главные характеристики потока – высокая работоспособность, полная сосредоточенность на своей деятельности, высокая активность в рамках текущего занятия. Кроме того, человек в потоке демонстрирует позитивный настой, уверенность в себе и в своих силах. При этом поток не является чем то уникальным, это состояние испытывают многие ученые, исследователи, успешные бизнесмены, руководители и рядовые люди. Нахождение в потоке не ограничивается какой-то одной определенной сферой, процессом – оно распространяется на все сферы деятельности, в которые вовлечен конкретный человек.

35

«Это один маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества». – слова, которые произнес Нил Армстронг, вступая на поверхность Луны 20 июля 1969 года.

36

Чирлидинг (Cheerleading – cheer – одобрительное, призывное восклицание и lead – вести, управлять) – американский вид спорта, сочетающий элементы шоу и зрелищных видов спорта (танцы, гимнастика, акробатика).

37

YMCA (Young Men’s Christian Association) – «Юношеская христианская ассоциация», молодежная волонтерская организация, известная благодаря организации детских лагерей. Основана в Лондоне в 1844 году и насчитывает около 45 миллионов участников в более чем 130 странах мира.

38

Вооруженное восстание (в постсоветский период известное как «Венгерская революция 1956 года») против просоветского режима народной республики в Венгрии 23 октября – 9 ноября 1956 года, подавленное советскими войсками.

39

Вторжение в бухту Кочинос (операция «Заплата»), известное также как высадка в заливе Свиней – военная операция, организованная в апреле 1961 года при участии американского правительства для свержения правительства Фиделя Кастро на Кубе.

40

Lunar Excursion Module – первоначальное название лунного модуля LM (Lunar Module), космического корабля, предназначенного для доставки двух астронавтов с окололунной орбиты на лунную поверхность и обратно во время проведения американской программы Apollo.

41

Экипаж Apollo 1 трагически погиб на земле во время генеральной репетиции первого полета из-за короткого замыкания. Поскольку атмосфера в кабине на 100 % состояла из кислорода, а входной люк открывался внутрь, экипаж не имел возможности выйти. – Прим. авт.

42

Вернер Магнус Максимилиан Фрайхерр фон Браун (Wernher Magnus Maximilian Freiherr von Braun; 23 марта 1912 года – 16 июня 1977 года) – немецкий, а с 1955 года – американский конструктор ракетно-космической техники, один из основоположников современного ракетостроения, создатель первых баллистических ракет. В США он считается отцом американской космической программы, в том числе ее лунного направления.

43

Артур Рудольф (Arthur Rudolph; 9 ноября 1906 года – 1 января 1996 года) – немецкий инженер в области ракетной техники, после Второй мировой войны работавший в Соединенных Штатах и ставший одним из ведущих специалистов при разработке американской космической программы.

44

Один из официальных языков Республики Сенегал, наряду с французским, который активно потеснил с конца XX века. Также распространен в Гамбии и сопредельных странах Западной Африки.

45

Приветствие на языке волоф, аналог англоязычной фразы How do you do? («как дела?»).

46

Фридайвинг (free – свободно и dive – нырять) – ныряние под воду с задержкой дыхания, самая ранняя форма подводного плавания, до сих пор практикуется спортивных и в коммерческих целях.

47

Алюминиевые баллоны емкостью по 80 фунтов сжатого воздуха каждый. – Прим. авт.

48

Устройство для снижения давления газа, поступающего из баллона акваланга до величин, позволяющих осуществлять дыхание без каких-либо вредных последствий, а также для подачи газа для вдоха и отведение продуктов выдоха.

49

Игра слов: Lion meeting – Lion mating.

50

όλα είναι εντάξει

51

Trans World Airlines (TWA) – одна из крупнейших американских авиакомпаний, основанная в 1925 году, конкурировала с Pan American World Airways (Pan Am) на международных маршрутах с 1946 до 1978 года.

52

8 сентября 1978 г. правительственные силы безопасности открыли огонь по демонстрантам на площади Жале в Тегеране, погибло более 80 человек. Это событие часто рассматривается как «точка невозврата» иранской революции – цепи событий, результатом которых стали эмиграция шаха Пехлеви, упразднение монархии и установление нового политического устройства – Исламской республики, когда у власти находятся религиозные лидеры – аятоллы.

53

«Партия Национального Возрождения Ирана» (Растахиз), основанная шахом Мохаммедом Реза Пехлеви в 1975 году, была единственной легальной политической партией Ирана с 1975 года до иранской революции в 1979 году.

54

Barf – блевотина (англ.).

55

Кикер или Плейскикер (англ. Kicker/Placekicker) – позиция игрока в американском футболе.

56

Ресивер (англ. Wide receiver) (принимающий) – позиция игрока в американском футболе.

57

4 ноября 1979 года в результате захвата иранскими боевиками посольства США в Тегеране 66 американцев были взяты в плен, в том числе трое, которые находились в этот момент в иранском МИДе. Еще шестеро американцев сбежали. Из 66 человек, взятых в заложники, 13 были освобождены 19 и 20 ноября 1979 года; одного выпустили из-за тяжелой болезни 11 июля 1980 года, а остальные 52 были отпущены лишь 20 января 1981 года.

58

Струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни, размером чуть побольше скрипки; по одной из версий происходит от древнегреческой лиры, по другой – от турецкого саза (бозук-саз).

59

Midnight Express – кинодрама 1978 года от режиссера Алана Паркера, экранизация мемуаров реально существующего Уильяма Хэйса. Номинирован лучшим фильмом года, имеет премии «Оскар» за лучший адаптированный сценарий Оливера Стоуна и лучшую музыку Джорджо Мородера.

60

Судно на подводных крыльях типа «Метеор» советской постройки, которое работало на линиях греческой компании Flying Dolphin.

61

В английской терминологии пешеходный туризм разделяется на более простой хайкинг (с англ. – hiking) и более сложный и длительный трекинг (с англ. – trekking). Хотя последний в большей степени относится к видам отдыха, а не спорта, он может являться частью альпинистского мероприятия по восхождению на гору. В последнем случае трекинг – это переход до базового лагеря альпинистов под горой.

62

Доктор философии (лат. Philosophiæ Doctor, Ph.D., PhD) – ученая степень, присуждаемая в Америке по биологии и другим естественно-научным и некоторым техническим направлениям на основе степени магистра после выполнения независимого исследовательского проекта в течение 4–5 лет и защиты диссертации (PhD Thesis). По уровню подготовки (и по объему диссертации и вкладу в науку) в России соответствует кандидату наук. Доктор медицины MD (Medecinæ Doctor) – профессиональная (и последняя) степень врачей в Америке. По уровню подготовки приблизительно соответствует магистратуре, дается после окончания медицинского университета, но позволяет занимать врачебные и преподавательские (вплоть до профессорских) должности в медицине.

63

Карвинг – термин, пришедший из лыжного спорта, означает стиль катания, характеризующийся отсутствием бокового проскальзывания саней в повороте. Карвинг (carving) значит «резать». Название возникло потому, что сани, наклоненные в повороте, как бы режут краем полозьев склон, оставляя ровные глубокие борозды, в отличие от обычного катания, когда полозья в повороте проскальзывают поперек движения, снижая скорость и оставляя более широкие и не такие глубокие следы.

64

В фантастике (например, в вымышленной вселенной Star Trek) межзвездные расстояния преодолеваются за приемлемое время с помощью так называемого «варп-двигателя» (англ. Warp drive, двигатель искривления). Это собирательный фантастический научно-теоретический образ технологии или явления, смещающего пространство-время внутри зоны вокруг корабля, относительно пространства-времени вне него.

65

Aimee Berg, “OLYMPICS; Astronaut’s Adventure on Earth: Luge,” New York Times, November 6, 1998. – Прим. авт.

66

Пауль Хильдгартнер (итал. Paul Hildgartner) – итальянский саночник, двукратный олимпийский чемпион, серебряный призер Олимпийских игр 1980 года на одноместных санях, неоднократный чемпион мира и Европы. Знаменосец сборной Италии на Олимпиаде-1984.

67

Визуализация (направленное воображение) – представление себе некоего образа или сценария на определенную тему и с определенной целью.

68

Игра слов: англ. Luger – это и человек, катающийся на санях, и немецкий пистолет «люгер» времен II Мировой войны.

69

«Тайная жизнь Уолтера Митти» (англ. The Secret Life of Walter Mitty) – кинофильм режиссера Нормана Маклауда, вышедший на экраны в 1947 году и основанный на рассказе Джеймса Тербера. Повесть о сотруднике издательства, в фантазиях превращающегося в персонажей приключенческой и любовной литературы, которую вынужден читать по долгу службы. В 2013 году вышел ремейк, снятый Беном Стиллером.

70

Игра слов: Rosebud одновременно может означать и «лепесток розы», и «дебютанта».

71

Мария Корасон Кохуангко-Акино (исп. María Corazón Cojuangco-Aquino, 25 января 1933–1 августа 2009), также известная как Кори Акино – 11-й президент Филиппин (с 1986 по 1992 годы), вступила в должность после смещения Фердинанда Маркоса.

72

Олимпийская программа соревнований по санному спорту включает в себя 4 дисциплины: одиночные заезды среди мужчин, одиночные заезды среди женщин, двойки среди мужчин и эстафета с участием представителей перечисленных видов программы.

73

Мужчины стартуют с самой верхней точки трассы, женщины и двойки берут старт на три виража ниже.

74

Катарина Витт (нем. Katarina Witt) – двукратная олимпийская чемпионка в одиночном катании (1984, 1988), 4-кратная чемпионка мира (1984, 1985, 1987, 1988), 6-кратная чемпионка Европы (1983–1988 подряд), 8-кратная чемпионка ГДР.

75

Майкл Эдвардс (Michael Edwards, более известен как Эдди Орел Эдвардс) – британский лыжник, первый представитель Великобритании на зимних Олимпийских играх в прыжках с трамплина.

76

American Broadcasting Company (ABC) – американская коммерческая телевизионная сеть.

77

«Секретный агент МакГайвер» (англ. MacGyver) – американский приключенческий телесериал, созданный Ли Дэвидом Злотовым, с Ричардом Дином Андерсеном в главной роли секретного агента Ангуса МакГайвера, транслировавшийся на ABC и других телеканалах с 1985 по 1992 год.

78

Лезвия, вернее даже сталь, из которой они изготовлены, считаются самой важной частью саней для соревнований. В зависимости от трассы и состояния льда спортсмены полируют и обрабатывают лезвия полозьев наждачкой и всевозможными притирками.

79

Автор шутит, сравнивая свою работу с технической остановкой машины Формулы Один во время гонки для заправки топливом, смены шин, быстрого ремонта и проверки технического состояния. Для успешного выполнения пит-стопов (англ. pit stop, досл. «остановка над ямой») необходима согласованная работа всех членов команды, отточенная на многочисленных тренировках.

80

Лимерик – популярная форма короткого юмористического стихотворения, построенного на обыгрывании бессмыслицы, возникшая в Великобритании.

81

Эрнест Генри Старлинг (англ. Ernest Henry Starling) (17 апреля 1866–2 мая 1927), английский физиолог, автор трудов по лимфообразованию, кровообращению, физиологии кишечника, функции почек и т. п. Более всего прославился благодаря закону Франка-Старлинга, показывающему зависимость систолического давления сердца от конечно-диастолического объема крови.

82

S. E. Parazynski et al., “Transcapillary Fluid Shifts in Tissues of the Head and Neck During and After Simulated Microgravity,” Journal of Applied Physiology 71, no. 6 (1991): 2469–2475. – Прим. авт.

83

Mark Springel, “The Human Body in Space: Distinguishing Fact from Fiction,” Science in the News (blog), July 30, 2013, http://sitn.hms.harvard.edu/flash/2013/space-human-body/. – Прим. авт.

84

Tracy Kidder, Mountains Beyond Mountains: The Quest of Dr. Paul Farmer, a Man Who Would Cure the World (New York: Random House, 2004). – Прим. авт.

85

Врач обязан пройти United States Medical Licensing Examination (USMLE) прежде чем ему будет разрешено заниматься медицинской практикой в США. Экзамен оценивает способности применять знания, концепции и основы, а также определяет фундаментальные навыки, составляющие основу безопасности и эффективного ухода за пациентом.

86

Значок «Скаута-орла» (Eagle Scout Badge) получает бойскаут первой ступени как высшую степень отличия по всем видам зачетов.

87

MIT (Massachusetts Institute of Technology) – один из наиболее известных вузов мира. Расположенный в Кембридже, штат Массачусетс, основан в 1861 г. Из стен MIT, который в настоящее время занимает вторую строчку в рейтинге самых лучших университетов мира по версии The Time, вышло множество ученых, в том числе 81 лауреат Нобелевской премии.

88

Роки-Маунтин (англ. Rocky Mountain National Park) – национальный парк к северо-западу от г. Боулдер в шт. Колорадо. Доступен для посещения круглый год, известен своими видами на Скалистые горы, а также фауной и флорой, имеет протяженную сеть туристских троп и большое количество кемпингов. По территории парка проходит Американский континентальный водораздел и протекает река Колорадо.

89

Мультипитч – скальный маршрут, разбитый на несколько вертикальных отрезков (участков) – питчей, каждый обычно имеет свою индивидуальную категорию сложности, обозначаемую соответственно классификации. Маршрут разбивается на питчи с целью организации надежной страховки, смены ведущего в связке, подъема оставленных на питче закладок и крючьев, использованных для организации промежуточных точек страховки и т. п. Между питчами ведущий скалолаз организует страховочную станцию, с которой страхует проходящего следующий участок участника связки. Прохождение мультипитча – разновидность скалолазания в связках; за рубежом так называют любые скальные маршруты протяженностью более одной веревки.

90

Под этим термином обычно принимают акт веры во что-то не имеющее доказательства. В настоящее время термин визуализирован в компьютерных играх и фильмах, таких как Assassin's Creed. Сама фраза «прыжок веры» восходит к датскому религиозному философу, психологу и писателю Серену Кьеркегору (1813–1855), у которого она звучала как «прыжок в веру». Французский прозаик, философ и эссеист Альбер Камю (1913–1960) считал, что осознание абсурдности жизни ставит человека перед выбором: принятие, самоубийство или тот самый прыжок в веру. Часто это понятие некорректно переводили как «прыжок веры», поскольку в эпоху постмодерна изначальная фраза была переосмыслена.

91

Дэниел Чарлз Бранденстайн (англ. Daniel Charles Brandenstein) – астронавт США, капитан ВВС США (на 1992 г.), участник 4 полетов на шаттлах – STS-8, STS-51-G, STS-32, STS-49, один из трех астронавтов, кому довелось пилотировать 4 разных корабля данной серии.

92

Джон Уоттс Янг (англ. John Watts Young; 24 сентября 1930–5 января 2018) – астронавт США, капитан 1-го ранга ВМФ США в отставке, человек с самой яркой и многогранной космической карьерой в истории: он – первый и единственный, кто управлял космическими аппаратами 4 разных типов – Gemini, командным модулем Apollo-10, лунным модулем Apollo-16 и кораблем Space Shuttle. Кроме того, он дольше всех других астронавтов прослужил в NASA – 42 года.

93

T-38 Talon – американский двухместный сверхзвуковой учебно-тренировочный самолет фирмы Northrop, используется в основном для подготовки пилотов, а также астронавтов NASA. Один из летчиков NASA установил рекорд, налетав 9200 часов на T-38.

94

Кэтрин Дуайер Салливэн (англ. Kathryn Dwyer Sullivan) – американский астронавт, геолог, служила военным океанографом, первая американка, вышедшая в открытый космос. Участвовала в трех миссиях (STS-41-G, STS-31, STS-45).

95

Проктосигмоидоскопия, иначе ректороманоскопия – метод медицинской диагностики с визуальным осмотром слизистой оболочки прямой кишки и, в некоторых случаях, дистальных отделов сигмовидной кишки. Исследование осуществляется с помощью специального прибора, ректороманоскопа.

96

PRE (англ. Personal Rescue Enclosure, или Rescue Ball) – устройство для транспортировки астронавтов из одного корабля системы Space Shuttle в другой при аварии на орбите. Имело надувную гермооболочку, состоящую из трех слоев газонепроницаемой ткани с окошком и «молнией», которую астронавт мог открывать и закрывать. Было изготовлено в качестве прототипа и никогда не использовалось на практике.

97

Маргарет Ри Седдон (англ. Margaret Rhea Seddon) – астронавт NASA, совершила три космических полета на шаттлах (STS-51D, STS-40 и STS-58) в качестве специалиста полета, врач.

98

Роберт Ли Гибсон (англ. Robert Lee «Hoot» Gibson) – астронавт NASA, совершил 5 космических полетов на шаттлах (STS-41B, STS-61C, STS-27, STS-47 и STS-71). Один из трех астронавтов, кому довелось пилотировать 4 разных корабля семейства Space Shuttle.

99

Джеффри Алан Хоффман (англ. Jeffrey Alan Hoffman) – астронавт NASA, совершил 5 космических полетов на шаттлах (STS-51D, STS-35, STS-46, STS-61 и STS-75), в качестве специалиста полета, а также 4 выхода в открытый космос.

100

Ричард Освальд Кови (англ. Richard Oswalt Covey) – астронавт NASA, совершил 4 космических полета на шаттлах (STS-51I, STS-26, STS-38 и STS-61), полковник ВВС США.

101

Стипендия Родса (англ. Rhodes Scholarship) – международная стипендия для обучения в Оксфордском университете. Учреждена в 1902 году Сесилем Родсом для студентов из Британской империи, США и Германии.

102

Явная отсылка к научно-фантастическому роману Роберта Хайнлайна «Имею скафандр – готов путешествовать» (англ. Have Space Suit – Will Travel).

103

В оригинале Astronaut, or Astro-Not?

104

Управление кадровой службы OPM (англ. United States Office of Personnel Management) – независимое агентство федерального правительства США, которое управляет персоналом на государственной службе федерального правительства.

105

Кристофер Коламбус Крафт-младший (Christopher Columbus Kraft Jr. (1924–2019)) – инженер и руководитель американской аэрокосмической промышленности; в NASA сыграл важную роль в организации деятельности Центра управления полетами.

106

Юджин Фрэнсис «Джин» Кранц (Eugene Francis «Gene» Kranz) – бывший ведущий руководитель полетов космических миссий NASA. В 1970 году команде центра управления полетами под управлением Джина Кранца удалось провести уникальную операцию по спасению экипажа корабля «Аполлон-13», на котором произошла серьезная авария во время полета к Луне.

107

Кент Вернон «Роммель» Роминджер (англ. Kent Vernon «Rommel» Rominger) – астронавт NASA, совершил 5 полетов на шаттлах: STS-73, STS-80, STS-85, STS-96 и STS-100, полковник ВМС США.

108

С момента своего основания в 1950-х американская система подготовки SERE (Survival, Evasion, Resistance, Escape) была доступна лишь для военнослужащих специальных подразделений.

109

Джон Грансфилд (John Mace Grunsfeld) – американский физик и астронавт NASA. Принимал участие в 5 космических полетах: STS-67, STS-81, STS-103, STS-109, STS-125, в которых совершил 8 выходов в открытый космос, впоследствии занимал пост руководителя научных программ NASA.

110

ZZ Top – культовая американская блюз-рок-группа, основанная в 1969 году в Хьюстоне, штат Техас, имеющая яркий, узнаваемый образ, не в последнюю очередь из-за двух длинных бород Билли Гиббонса и Дасти Хилла (третий участник Фрэнк Бирд носит фамилию «Борода» – Beard).

111

«Золотые крылышки» вручают астронавту, совершившему космический полет.

112

Бизнес-джет «Гольфстрим-2», переделанный в самолет-имитатор шаттла STA (Shuttle Training Aircraft), служит для тренировки астронавтов и способен повторить профиль полета челнока при заходе на посадку. Кроме обычных самолетных органов управления, кабина STA оснащена теми же мониторами, индикаторами и ручками, которые используют пилоты шаттла при выполнении снижения и планирующей посадки орбитального корабля.

113

Игра слов: Клир-Лейк – «чистая вода» (Clear Lake).

114

Кристофер Остин Хэдфилд (англ. Christopher Austin Hadfield) – канадский летчик-испытатель, астронавт канадского космического агентства. Первый канадец, совершивший выход в открытый космос, и единственный гражданин Канады, побывавший на станции «Мир». Совершил 3 космических полета: два по программе Space Shuttle (STS-74 и STS-100) и один на «Союзе ТМА-07М».

115

Жан-Франсуа Клервуа (фр. Jean-François Clervoy) – французский инженер и астронавт Европейского космического агентства, участник 3 полетов на шаттле (STS-66, STS-84, STS-103).

116

Джозеф Ричард «Джо» Таннер (англ. Joseph Richard «Joe» Tanner) – астронавт NASA. Совершил 4 полета на шаттлах (STS-66, STS-82, STS-97 и STS-115) и 7 выходов в открытый космос.

117

Доналд Рей «Дон» Макмонэгл (англ. Donald Ray 'Don' McMonagle) – астронавт NASA, совершил 3 космических полета на шаттлах: STS-39, STS-54 и STS-66, полковник ВВС США.

118

Эллен Лори Очоа (англ. Ellen Lauri Ochoa) – астронавт NASA, совершила 4 полета на шаттлах: STS-56, STS-66, STS-96 и STS-110, инженер.

119

6 приборов лаборатории ATLAS-3, установленные на негерметичной спейслэбовской платформе, предназначались для глобального измерения температуры в средней части атмосферы – мезосфере, расчета распределения водяного пара, окиси хлора и озона, мониторинга вариаций и измерения абсолютной мощности солнечного излучения, высокоточного измерения солнечного спектра и ультрафиолетового излучения Солнца. Кроме того, в грузовом отсеке шаттла стоял солнечный ультрафиолетовый спектрометр обратного рассеяния.

120

«Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой» (англ. The Montreal Protocol on Substances That Deplete the Ozone Layer) – документ к Венской конвенции 1985 года об охране озонового слоя, разработанный с целью защиты последнего путем снятия с производства некоторых химических веществ, разрушающих озоновый слой. Протокол был подготовлен к подписанию 16 сентября 1987 года и вступил в силу 1 января 1989 года. Предполагается, что если страны-подписанты будут придерживаться его и в будущем, то можно надеяться на восстановление озонового слоя к 2050 году.

121

Вид шлица резьбовых крепежных изделий в форме шестилучевой звезды для болтов повышенного класса прочности.

122

С момента посадки в корабль перед стартом и до выхода на орбиту и возникновения возможности воспользоваться бортовым туалетом, астронавты шаттла могут справлять нужду в подгузники для взрослых, которые надевают перед полетом.

123

Жак-Ив Кусто (фр. Jacques-Yves Cousteau; 1910–1997) – французский исследователь Мирового океана, фотограф, режиссер, изобретатель, автор множества книг и фильмов. Известен как Капитан Кусто (фр. Commandant Cousteau). Совместно с Эмилем Ганьяном в 1943 году разработал и испытал акваланг. В его честь назван уступ Кусто на Плутоне.

124

Браун Кертис Ли (англ. Curtis Lee «Curt» Brown), астронавт NASA, полковник ВВС США. Участник 6 полетов на шаттле – STS-47, STS-66, STS-77, STS-85, STS-95, STS-103.

125

SRB (англ. Solid Rocket Booster) – твердотопливный ракетный ускоритель, пара которых обеспечивает большую часть (83 %) стартовой тяги корабля системы Space Shuttle.

126

Снаряженная система Space Shuttle имеет в своем составе орбитальную ступень (корабль), огромный внешний топливный бак и два твердотопливных ускорителя. Старт осуществляется при помощи двух ускорителей и трех маршевых жидкостных двигателей – они установлены в хвостовой части корабля и получают топливо из внешнего бака. Во время выведения на орбиту последний, закрепленный под днищем корабля, оказывается сверху, то есть челнок «перекатывается на спину».

127

Эрик Патрик Клэптон (англ. Eric Patrick Clapton) – британский рок-музыкант, композитор, гитарист, вокалист, командор Ордена Британской империи.

128

Эл Джерро (англ. Al Jarreau) – американский джазовый музыкант и певец.

129

Пола Джули Абдул (англ. Paula Julie Abdul) – американская певица, продюсер, танцовщица, хореограф, актриса, участница и ведущая многих телевизионных шоу.

130

Имеется в виду астронавт Кертис Браун.

131

Марк Чарльз Ли (англ. Mark Charles Lee) – астронавт NASA, совершил 4 космических полета на шаттлах: STS-30, STS-47, STS-64 и STS-82 и выполнил 4 выхода в открытый космос, полковник ВВС США.

132

Военный институт иностранных языков DLI (англ. Defense Language Institute) – учебное и научно-исследовательское заведение министерства обороны США, обеспечивает языковую и страноведческую подготовку специалистов в интересах Минобороны, федеральных агентств, а также многочисленных клиентов по всему миру.

133

Катапультирование космонавта из спускаемого аппарата перед приземлением было штатной процедурой в полетах по программе «Восток».

134

Алан Бартлет Шепард-младший (англ. Alan Bartlett «Al» Shepard, 1923–1998) – американский астронавт, контр-адмирал американских ВМС. Первый американец, совершивший суборбитальный космический полет; также командовал кораблем «Аполлон-14» и высаживался на поверхность Луны.

135

Хотя Советы могут похвастаться не только первой женщиной-космонавтом Валентиной Терешковой, но и первой представительницей прекрасного пола, вышедшей в открытый космос – Светланой Савицкой, за всю свою 55-летнюю историю космических полетов они запустили на орбиту всего четырех женщин-космонавтов. В то же время с момента первого полета Салли Райд в 1983 году более 40 американок слетали в космосе. Впервые полный гендерный паритет был достигнут в группе кандидатов в астронавты NASA, набранной в 2013 году: 4 мужчины и 4 женщины. – Прим. авт.

136

Rockford Files – американский телесериал с участием Джеймса Гарнера в главной роли, который транслировался в сети NBC с 13 сентября 1974 года по 10 января 1980 года.

137

С мая 1960 года ЦПК – самостоятельная часть, входящая в состав ВВС по боевой подготовке по линии начальника службы авиационной медицины и под научным руководством Государственного научно-исследовательского испытательного института авиационной и космической медицины ВВС. В 1969 году часть была преобразована в Научно-исследовательский испытательный центр подготовки космонавтов, а в 1995 году – в Государственный научно-исследовательский испытательный центр подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина.

138

В советское время Звездный городок был засекречен и изолирован, не значился на картах и указателях, и имел въезд только по пропускам. Из Москвы до него можно было добраться от метро Щелковская на автобусе, которого до конца 1980-х не было в официальных списках маршрутов. Позднее автобусу был присвоен № 380. В указанное в книге время в Звездный можно было попасть, сойдя с пригородной электрички Ярославской железной дороги на станции Циолковская, и пройдя через командно-пропускной пункт.

139

Юрий Николаевич Глазков (1939–2008) – советский космонавт, генерал-майор ВВС, Герой Советского Союза. Совершил космический полет на корабле «Союз-24» и борту орбитальной станции «Салют-5» как бортинженер. В апреле 1992 года был назначен первым заместителем начальника ЦПК, начальником космической и летной подготовки. Являлся членом международных комиссий по безопасности полетов по проектам «Мир – Шаттл», «Мир – NASA», МКС и ряда межведомственных комиссий Российской Федерации.

140

Джерри Майкл Линенджер (англ. Jerry Michael Linenger) – офицер медицинской службы ВМС США, астронавт NASA. Совершил два космических полета – STS-64 и на станции «Мир» (прилетел на STS-81, вернулся на Землю на STS-84).

141

Джон Элмер Блаха (англ. John Elmer Blaha) – полковник ВВС США, астронавт NASA. Совершил 4 полета на шаттле (STS-29, STS-33, STS-43, STS-58), а также длительную экспедицию на станции «Мир» (прилетел на STS-79, вернулся на Землю на STS-81).

142

Шеннон Матильда Уэллс Люсид (англ. Shannon Matilda Wells Lucid) – американская женщина-астронавт и биохимик. Совершила 4 полета на шаттле (STS-51G, STS-34, STS-43 и STS-58), а также длительную экспедицию на станции «Мир» (прилетела на STS-76, вернулась на Землю на STS-79) – рекордный для женщин полет продолжительностью 188 суток.

143

Одна из самых интересных реликвий – своего рода святилище, размещенное в мужской раздевалке: застекленный шкафчик Юрия Гагарина, в котором выставлено теннисное снаряжение, оставленное первым космонавтом незадолго до гибели в учебном полете на реактивном самолете в 1968 году. – Прим. авт.

144

Упрощенный язык, который развивается как средство общения между двумя или более этническими группами, говорящими на неродственных и/или взаимно непонятных языках, но вынужденных более или менее регулярно контактировать друг с другом в силу тех или иных объективных потребностей.

145

Рабочее давление внутри российского скафандра «Орлан-ДМА», применявшегося для выхода в открытый космос из станции «Мир», составляет 40 кПа, в то время как у американского EMU – 29,6 кПа.

146

«Герои Хогана» (Hogan's Heroes) – комедийный сериал, который шел на телеканалах США с сентября 1965 по апрель 1971 года, рассказывающий о группе американских военнопленных, заключенных в немецкий концлагерь во время Второй мировой войны.

147

Atomic Wedgie – популярная американская проделка: шутники подходят к «жертве» сзади и резко тянут ее/его за трусы вверх, что вызывает очень неприятные ощущения.

148

Советский и российский аварийно-спасательный космический скафандр, служит для дополнительной страховки и защиты космонавтов на борту корабля «Союз» в случае разгерметизации спускаемого аппарата на наиболее опасных участках полета: выведение, стыковка, расстыковка и спуск.

149

В реальности причиной было то, что максимальный рост сидя, с которым космонавт допускался к полету на корабле «Союз ТМ», составлял 95 см. У Скотта Паразински оказалось 97 см.

150

Американская сеть ресторанов в стиле столовой.

151

Люк Скайуокер (англ. Luke Skywalker) – один из главных персонажей киновселенной «Звездных войн». В оригинальной кинотрилогии и трилогии-сиквеле эту роль исполнял Марк Хэммил.

152

Сурфактант – смесь поверхностно-активных веществ, выстилающая легочные альвеолы изнутри (то есть находящаяся на границе воздух-жидкость), уменьшающая их поверхностное натяжение и предотвращающая нарушение проходимости мелких дыхательных путей. Без сурфактанта альвеолы спадаются, а проходимость дыхательных путей нарушается, что приводит к развитию дыхательной недостаточности.

153

Nikhil Swaminathan, “Fact or Fiction?: Babies Exposed to Classical Music End Up Smarter,” Scientific American, September 13, 2007, https://www.scientificamerican.com/article/fact-or-fiction-babies-ex/.

154

Джеймс «Джим» Энтони Павелчик (англ. James 'Jim' Anthony Pawelczyk) – американский астронавт, ученый, совершил один полет на шаттле – STS-90.

155

Не совсем так; скорость вытекания воздуха из скафандра напрямую зависит от размера отверстия; метеороид размером с песчинку способен пробить оболочки, но газ при этом будет вытекать постепенно, не мгновенно.

156

На деле процесс сложнее и опаснее. Декомпрессионная, или кессонная болезнь, известна также как болезнь водолазов, возникает главным образом из-за быстрого понижения давления вдыхаемой газовой смеси, в результате которого газы, растворенные в крови и тканях организма (азот, гелий, водород – в зависимости от дыхательной смеси), начинают выделяться в виде пузырьков в кровь (происходит ее вспенивание) и разрушать стенки клеток и кровеносных сосудов, блокируют кровоток. При тяжелой форме болезнь может привести к параличу или смерти.

157

Джеймс Дональд Уэзерби (англ. James Donald Wetherbee) – астронавт NASA, офицер ВМФ США, совершил 6 полетов на шаттле (STS-32, STS-52, STS-63, STS-86, STS-102 и STS-113), единственный американец – командир 5 экипажей, один из трех астронавтов, кому довелось пилотировать 4 разных корабля системы Space Shuttle.

158

Владимир Георгиевич Титов – советский (российский) космонавт, Герой Советского Союза, совершил 2 полета на российских («Союз-Т8» и «Союз-ТМ4») и 2 – на американских (STS-63 и STS-86) космических кораблях.

159

26 сентября 1983 года не состоялся старт «Союза Т-10-1» с Владимиром Титовым и Геннадием Стрекаловым на борту: за несколько секунд до старта из-за пожара ракеты-носителя по команде операторов сработала система аварийного спасения. Спускаемый аппарат корабля приземлился недалеко от точки старта.

160

Майкл Джон Блумфилд (англ. Michael John «Bloomer» Bloomfield) – американский астронавт, полковник ВВС, участник трех полетов на шаттле – STS-86, STS-97, STS-110.

161

Жан-Лу Жак Мари Кретьен (фр. Jean-Loup Jacques Marie Chrétien) – французский космонавт, бригадный генерал, Герой Советского Союза. Совершил три космических полета – 2 на советских кораблях («Союз Т-6» и «Союз ТМ-6», и 1 – на американском шаттле (STS-86).

162

Слово «Поехали!» произнес Юрий Гагарин, когда его ракета оторвалась от земли. – Прим. авт.

163

Советская долговременная орбитальная станция «Салют-1» была запущена ракетой-носителем «Протон» с космодрома Байконур 19 апреля 1971 года. Космонавты 1-й экспедиции (В. Шаталов, А. Елисеев и Н. Рукавишников), отправленные на «Союзе-10», 24 апреля 1971 года стыковались со станцией, но из-за неисправности стыковочного агрегата не смогли перейти в «Салют-1» и вернулись на Землю. 2 экспедиция (Г. Добровольского, В. Волкова и В. Пацаева) на «Союз-11» 7 июня 1971 года состыковалась и перешла на борт станции. 30 июня, выполнив все задачи по программе полета, экипаж перешел в корабль, расстыковался и начал сход с орбиты. Во время спуска в верхних слоях атмосферы произошла разгерметизация спускаемого аппарата и экипаж погиб. «Салют-1» был выведен с орбиты 11 октября 1971 года, проработав в космосе 175 суток, из них 22 дня – с экипажем на борту.

164

Skylab – «Небесная лаборатория» (англ. sky laboratory) – первая и единственная национальная орбитальная станция США, предназначенная для технологических, астрофизических, медико-биологических исследований и наблюдения Земли. Запущена 14 мая 1973 года, приняла три экспедиции на кораблях «Аполлон» с мая 1973 по февраль 1974 года, сошла с орбиты в неуправляемом режиме и разрушилась 11 июля 1979 года.

165

25 июня 1997 года, из-за ошибки при испытаниях новой системы управления и сближения при проведении ручной стыковки в телеоператорном режиме управления, автоматический «Прогресс М-34» столкнулся с модулем «Спектр» станции «Мир». Помимо значительных повреждений солнечных батарей, в результате столкновения в модуле «Спектр» образовалась пробоина площадью 2 см^2, что привело к утечке воздуха. Экипаж (во время столкновения на «Мире» находились космонавты Василий Циблиев и Александр Лазуткин, а также американский астронавт Майкл Фоул) решил герметично изолировать поврежденный модуль, обеспечив тем самым спасение и работу остальной части «Мира». Ситуацию осложнило то, что через стыковочный люк, соединяющий модуль со станцией, пролегали многочисленные кабели и шланги. Ко времени аварии солнечные батареи и аккумуляторы «Спектра» были одними из главных источников снабжения станции энергией. Отсечение модуля повлекло за собой временную потерю электроэнергии – сразу после аварии ею оказалось недостаточно для проведения экспериментов и снабжения большей части оборудования станции.

166

Венди Берриен Лоуренс (англ. Wendy Barrien Lawrence) – астронавт США, совершила 4 полета на шаттлах (STS-67, STS-86, STS-91 и STS-114), полковник ВМС США.

167

Дэвид Александер Вулф (англ. David Alexander 'Bluto' Wolf) – американский астронавт, врач, совершил 4 полета на шаттлах (STS-58, STS-86, STS-112 и STS-127), выполнил 7 выходов в открытый космос.

168

Александр Иванович Лазуткин – российский космонавт, совершил полет на корабле «Союз ТМ-25» в составе основной экспедиции на станцию «Мир».

169

23 февраля 1997 года, когда на «Мире» находилось 6 человек (экипажи 22-й и 23-й экспедиций Валерий Корзун, Александр Калери, Василий Циблиев, Александр Лазуткин, Райнхольд Эвальд и Джерри Линенджер), произошло возгорание твердотопливной шашки генератора кислорода. Два «Союза ТМ», пристыкованные к станции, позволяли выполнить полную эвакуацию, однако один из кораблей оказался отрезан пожаром. Задымление атмосферы ухудшило ситуацию. Весь экипаж надел противогазы. После устранения очага возгорания из-за задымления космонавтам пришлось некоторое время носить респираторы. Расследование показало, что пожар возник из-за единичного дефекта в кислородной шашке.

170

Имеется в виду способ действия, описанный Ли Дэвидом Злотовым в американском приключенческом сериале «Секретный агент Мак-Гайвер» (MacGyver), шедшем на телевидении с сентября 1985 по май 1992 года. Главный герой – секретный агент Ангус Мак-Гайвер в исполнении Ричарда Дина Андерсена – выбирается из экстремальных ситуаций с помощью подручных средств: может обезвредить ракету «земля-воздух» скрепкой, приготовить взрывчатку из садовых удобрений, сделать скафандр из расплавленного садового шланга, смастерить детектор лжи из будильника и прибора для измерения давления. Наиболее близким аналогом термина в современном отечественном лексиконе может быть выражение «сделать что-то из палочки и веревочки», если не сказать жестче.

171

Справедливости ради следует заметить (не уменьшая значимость проблемы), что сменные детали для ремонтопригодного оборудования доставлялись на станцию «Мир» автоматическими транспортными кораблями «Прогресс».

172

Крен, тангаж, рыскание (курс) – три угла поворота, задающие ориентацию аппарата относительно нормальной системы координат (относительно его центра инерции по трем осям).

173

В оригинале Pucker Factor – сленг, используемый военными для описания уровня стресса и/или реакции адреналина в опасной или кризисной ситуации. Термин относится к сжатию ягодиц, вызванному сильным страхом. Если он неадекватен, человек, принимающий решения, может действовать «на автомате», не учитывая долгосрочные последствия своих действий; и наоборот, если он чрезмерен, то человек паникует и становится неспособным мыслить четко и эффективно.

174

Анатолий Яковлевич Соловьев – советский и российский космонавт. Совершил 5 полетов на станцию «Мир» – 4 на кораблях «Союз» (ТМ-5, ТМ-9, ТМ-15 и ТМ-26) и один – на шаттле (старт в составе STS-71, посадка на «Союзе ТМ-26». Рекордсмен по числу выходов в открытый космос (16) и суммарной продолжительности внекорабельной деятельности (82 часа 21 минута).

175

Павел Владимирович Виноградов – российский космонавт. Совершил три космических полета («Союз ТМ-26», «Союз ТМА-8» и «Союз ТМА-8М»), работал на станциях «Мир» и МКС. Выполнил 7 выходов в открытый космос. Является самым возрастным человеком, который участвовал во внекорабельной деятельности (совершив выход в околоземное космическое пространство в возрасте 59 лет).

176

На самом деле на станцию было доставлено всего 2560 кг грузов, из которых примерно 500 кг приходилось на американскую долю, а 2000 кг – на российскую.

177

Аэрогели (от лат. aer – воздух и gelatus – замороженный) – класс материалов, представляющих собой гель, при изготовлении которого жидкая фаза полностью замещена газообразной. Такие материалы имеют рекордно низкую плотность и демонстрируют ряд уникальных свойств: твердость, прозрачность, жаропрочность, чрезвычайно низкую теплопроводность и т. д. И, хотя аэрогель похож на замороженный дым, это самый легкий твердый материал на планете: он на 99,8 % из пустот, которые в атмосфере заполнены воздухом; он в 39 раз эффективней лучшего теплоизоляционного стеклопластика, в 1000 раз менее плотный, чем стекло.

178

Астронавты Марк Ли и Карл Мид во время полета STS-64 опробовали более ранний инженерный образец установки автономного перемещения SAFER. – Прим. авт.

179

Квотербек (англ. Quarterback) – амплуа игрока нападения в американском футболе.

180

В данном случае устройство, обеспечивающее соединение реактивных сопел с емкостью, содержащей сжатый газ. В выключенном положении запирает магистрали, во включенном – открывает их.

181

Джон Хершел Гленн-младший (англ. John Herschel Glenn, Jr.; 1921–2016) – первый американский астронавт, совершивший орбитальный космический полет. Во время Второй мировой войны выполнил 59 боевых вылетов на палубном истребителе F4U «Корсар», затем участвовал в Корейской войне, отслужив на театре военных действий два срока: первый – в составе эскадрильи морской пехоты на F9F «Пантера», второй – в составе ВВС США по программе замены на F-86 «Сейбр», на котором и одержал три воздушные победы. В июле 1957 года в звании полковника совершил первый трансконтинентальный беспосадочный сверхзвуковой полет на истребителе F8U из Лос-Анджелеса до Нью-Йорка. Всего налетал около 9000 часов, из них 1/3 – на реактивных самолетах.

182

Уолтер Лиланд Кронкайт-младший (англ. Walter Leland Cronkite, 1916–2009) – американский тележурналист, получил наибольшую известность как бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS на протяжении 19 лет – с 1962 по 1981 годы.

183

CAPCOM (англ. capsule communicator) – главный оператор по связи с экипажем.

184

“Mercury 6: Phase 1: Launch,” Spacelog.org, accessed May 25, 2017, http://mercury6.spacelog.org/page/ and “Launch of Mercury-Atlas 6 (Friendship 7),” YouTube, posted March 17, 2010, https://www.youtube.com/watch?v=38deOWJPiFk. – Прим. авт.

185

«Roger», либо «Roger that» – при радиообмене «Вас понял» либо «Вас понял, исполняю».

186

Кеннет Дейл «Тако» Кокрелл (англ. Kenneth Dale «Taco» Cockrell) – американский астронавт, совершил 5 полетов на шаттлах (STS-56, STS-69, STS-80 STS-98 и STS-111), полковник ВМС США.

187

В предыдущие полеты с биологическим уклоном ранее уже брали эту аппаратуру, но кто знает, как почти 80-летний человек справится с космическими нагрузками? – Прим. авт.

188

Англ. Advanced Cardiac Life Support – набор клинических алгоритмов для оказания неотложной помощи при остановке сердца, инсульте, инфаркте миокарда и других угрожающих жизни ситуациях с сердечно-сосудистой системой

189

Рыба-жаба (лат. Opsanus tau) – вид рыб семейства батраховых (Batrachoididae) отряда батрахообразных (Batrachoidiformes). Встречается в западной части Атлантического океана от полуострова Кейп-Код до Флориды на илистом или песчаном дне, иногда зарываясь в него по самые глаза.

190

Тиаки Мукаи (яп. 向井千秋, Mukai Chiaki) – астронавт японского космического агентства JAXA, совершила два полета на шаттле (STS-65 и STS-95). Медик, доктор физиологии, кардиохирург, первая японская женщина-астронавт, а также первая гражданка Японии, совершившая два космических полета.

191

Синдром космической адаптации или космическая болезнь движения – нарушение функций вестибулярного аппарата в невесомости. Состояние, которое испытывают по разным оценкам от трети до половины космонавтов во время адаптации к невесомости. По симптомам напоминает морскую болезнь: снижение аппетита, головокружение, головная боль, усиление слюноотделения, тошнота, иногда встречается рвота, пространственные иллюзии. Эффекты обычно проходят после 3–6 суток полета.

192

Стивен Керн Робинсон (англ. Stephen Kern Robinson) – американский астронавт, совершил 4 полета на шаттлах (STS-85, STS-95, STS-114 и STS-130).

193

Педро Франсиско Дуке (исп. Pedro Francisco Duque) – первый испанский астронавт и государственный деятель. Совершил полет на шаттле STS-95, а также на корабле «Союз ТМА-3» и МКС (посадка на корабле «Союз ТМА-2»).

194

Стивен Уэйн Линдси (англ. Steven Wayne Lindsey) – американский астронавт, полковник ВВС США, совершил 4 полета на шаттлах STS-87, STS-95, STS-104 и STS-121.

195

Фраза из американского мультсериала «Пинки и Брейн» (Pinky and the Brain) Стивена Спилберга о лабораторных мышах, одна из которых стала умной до гениальности, а другая глупой до смеха.

196

«Зверинец» (англ. National Lampoon's Animal House) – комедия режиссера Джона Лэндиса, вышедшая 27 июля 1978 года.

197

Тест TCDT (Terminal Countdown Demonstration Test) представляет собой имитацию последних часов обратного отсчета и служит для практической отработки временны́х рамок и предстартовых процедур для наземного персонала и летного экипажа. Конкретно для системы «Спейс Шаттл» TCDT завершается имитацией зажигания и автоматического отключения маршевых двигателей орбитального корабля. В ходе отработки последней операции экипаж информируют о процедурах аварийного покидания корабля с использованием тросовой системы башни обслуживания. В ранних полетах челноков и миссиях по программе «Аполлон» испытание завершалось эвакуацией летного экипажа со старта с использованием этих систем, но потом от этого этапа TCDT отказались.

198

В первый отряд американских астронавтов, проходивших подготовку в рамках первой американской программы пилотируемых космических полетов «Меркурий», входили 7 человек: Алан Шепард, Вирджил Гриссом, Гордон Купер; Уолтер Ширра, Дональд Слейтон, Джон Гленн и Скотт Карпентер. Их именовали как первая группа астронавтов (Astronaut Group 1), либо «Меркурий 7» (Mercury Seven), либо «Первая семерка» (Original Seven) или Первый набор астронавтов США.

199

Песня «Лунная река» звучала в романтической комедии «Затрак у Тиффани» (англ. Breakfast at Tiffany's), снятой Блэйком Эдвардсом с участием Одри Хепберн и Джорджа Пеппарда и получившем в 1962 году две награды Американской киноакадемии – за лучшую музыку (Генри Манчини) и лучшую песню (Джонни Мерсер, Генри Манчини).

200

Американский 2-местный тактический бомбардировщик дальнего радиуса действия F-111 фирмы General Dynamics, самолет тактической поддержки.

201

Американский палубный истребитель-бомбардировщик и штурмовик F/A-18 «Хорнет» (англ. Hornet – «Шершень») фирмы McDonnell Douglas.

202

Фаза быстрого сна характеризуется повышенной активностью головного мозга. Одним из признаков этой фазы являются быстрые движения глазных яблок под закрытыми веками.

203

Один из трех отделов органа слуха и равновесия человека. Является наиболее сложным отделом органа слуха, из-за своей замысловатой формы называется лабиринтом.

204

Роберт Ли Кербим (англ. Robert Lee 'Beamer' Curbeam Jr.) – американский астронавт, совершил три полета на шаттлах (STS-85, STS-98 и STS-116) и 7 выходов в открытый космос. – Прим. авт.

205

1 «Дестини» (англ. Destiny, «Судьба») – американский научный модуль Международной космической станции. Присоединен к модулю «Юнити» экипажем шаттла «Атлантис» в миссии STS-98, и 9 февраля 2001 года начал функционировать. Стал первой постоянной орбитальной лабораторией NASA со времени станции «Скайлэб», последний экипаж с которой ушел в феврале 1974 года.

206

Чарльз Джозеф Прекурт (англ. Charles Joseph Precourt) – американский астронавт, совершил 4 полета на шаттлах (STS-55, STS-71, STS-84 и STS-91). – Прим. авт.

207

Командование воздушно-космической обороны Северной Америки (англ. North American Aerospace Defense Command) – объединенная система аэрокосмической обороны США и Канады, предназначенная для контроля воздушного и околоземного пространства Северной Америки, раннего предупреждения о воздушно-космическом нападении, противовоздушной и противоракетной обороны двух стран.

208

Ту-95 (по кодификации НАТО Bear – «Медведь») – советский и российский стратегический бомбардировщик-ракетоносец, разработанный в начале 1950-х годов в ОКБ А. Н. Туполева. До настоящего времени – единственный в мире серийный бомбардировщик и ракетоносец (да еще и самый скоростной в мире) с турбовинтовыми двигателями.

209

Джеффри Ширс «Бонс» Эшби (англ. Jeffrey Shears «Bones» Ashby) – американский астронавт, совершил три полета на шаттлах (STS-93, STS-100 и STS-112), капитан 1-го ранга ВМС США.

210

Джон Линч Филлипс (англ. John Lynch Phillips) – американский астронавт, бортинженер, доктор наук (геодезия), капитан ВМС США. Совершил три космических полета – два на шаттле (STS-100 и STS-119) и один на «Союзе» (ТМА-6). Принимал участие в миссии МКС-11, где совершил выход в открытый космос совместно с Сергеем Крикалевым общей продолжительностью 4 часа 58 минут.

211

Американский штурмовик A-7 Corsair II, разработанный фирмой Ling-Temco-Vought. – Прим. авт.

212

Умберто Гуидони (итал. Umberto Guidoni) – астронавт Европейского космического агентства, итальянский политик, астрофизик, третий астронавт Италии. Совершил два полета на шаттлах (STS-75 и STS-100).

213

Юрий Валентинович Лончаков – российский космонавт. Герой России. Совершил три космических полета – один на шаттле (STS-100) и два на «Союзах» (TMA-1 и ТМА-13), выполнил два выхода в открытый космос общей продолжительностью 10 часов 27 минут.

214

«Канадарм-2» (англ. Canadarm2) – передвижной робототехнический комплекс, находящийся на МКС; играет ключевую роль при сборке и обслуживании станции: перемещает оборудование и материалы снаружи комплекса, помогает во время выходов в открытый космос и обслуживает инструменты и другую полезную нагрузку, находящиеся на поверхности станции. Экипажи проходят специальное обучение работе на «Канадарм-2».

215

Дистанционный манипулятор космической станции SSRMS (Space Station Remote Manipulator System) – один из основных элементов Мобильной системы обслуживания MSS (Mobile Servicing System) – предназначен для выполнения операций по строительству и обслуживанию станции на протяжении всего полета МКС. Манипулятор SSRMS «Канадарм-2» (Canadarm2), разработан и изготовлен канадской компанией MD Robotics по контракту с Канадским космическим агентством.

216

Конструктивно «Канадарм-2» состоит из двух «плеч», соединенных «локтевым суставом», и двух захватов-эффекторов, соединенных с «плечами» «запястьевыми суставами». Длина манипулятора – 17,6 метров, масса – 1796 килограмм. Каждое «плечо» собрано из двух труб длиной 3,6 метра и диаметром 35,6 сантиметров. «Канадарм-2» имеет 7 степеней свободы для поступательного перемещения и 7 степеней свободы по вращению.

217

«Гладиатор» (англ. Gladiator) – исторический художественный фильм (пеплум) Ридли Скотта, вышедший на экраны 1 мая 2000 года и награжденный пятью премиями «Оскар». – Прим. авт.

218

Уильям Серлс Мак-Артур (англ. William Surles McArthur, Jr.) – американский астронавт, совершил 4 полета – 3 из них на шаттлах (STS-58C, STS-74 и STS-92) и один на «Союзе ТМА-7». Участвовал в 4 выходах в открытый космос общей продолжительностью 24 часа 21 минута.

219

«Флаббер» (англ. Flubber от Fly Rubber – летучая или летающая резина) – американская фантастическая комедия 1997 года режиссера Леса Мэйфилда с Робином Уильямсом в роли профессора, который изобрел желеобразное вещество, способное концентрировать энергию невероятной мощности. Ремейк фильма 1961 года «The Absent-Minded Professor» («Рассеянный профессор»).

220

Традиционно обязанности оператора по связи с экипажем CAPCOM (англ. Capsule Communicator) выполняет американский астронавт или член американского корпуса астронавтов, который находится в зале оперативного управления полетами MOCR (англ. Mission Operations Control Room) и служит в качестве связующего звена с астронавтами в космосе. – Прим. авт.

221

Стивен Гленвуд Маклейн (Steven Glenwood MacLean), канадский астронавт, физик. Совершил два полета на шаттлах – STS-52 и STS-115, в период с 1 сентября 2008 года по 1 февраля 2013 года был президентом Канадского космического агентства CSA (Canadian Space Agency).

222

Маникуаган или Маникуаганское водохранилище (англ. Manicouagan Reservoir) – кольцеобразное озеро, расположенное на Лаврентийской возвышенности в центральной части канадской провинции Квебек, находится в одноименном древнем метеоритном кратере диаметром около 100 километров, разрушенном эрозией.

223

Первый стереоскопический (объемный) фильм, снятый в открытом космосе, в ходе которого зрители путешествуют на орбите по МКС. Совместная американо-канадская документальная лента, снятая канадской кинокомпанией IMAX Corporation при сотрудничестве с NASA по сценарию Тони Майерса и вышедшая в прокат в 2002 году в формате IMAX 3D. В фильме использованы оригинальные съемки, проводившиеся во время семи космических миссий, начиная с 1990 года.

224

Юрий Владимирович Усачев – летчик-космонавт Российской Федерации, совершил 4 космических полета – два на «Союзах» (ТМ-18 и ТМ-23) и станции «Мир» и МКС, и два на шаттлах (STS-101 и STS-102/105), выполнил 7 выходов в открытый космос общей продолжительностью 30 часов 50 минут.

225

Сьюзан Джейн Хелмс (англ. Susan Jane Helms) – астронавт США. Совершила 5 полетов на шаттлах (STS-54, STS-64, STS-78, STS-101 и STS-102), выполнила два выхода в открытый космос общей продолжительностью 15 часов 40 минут. Генерал-лейтенант ВВС США.

226

Джеймс Шелтон Восс (англ. James Shelton Voss) – астронавт США. Совершил 5 полетов на шаттлах (STS-44, STS-53, STS-69, STS-101 и STS-10), совершил 4 выхода в открытый космос общей продолжительностью 22 часа 45 минут, полковник Армии США.

227

Дональд Тай Лой Хо (Donald Tai Loy Ho) – американский певец и исполнитель традиционной поп-музыки, Прим. авт.

228

Расстройство аутистического спектра (РАС) – спектр психологических характеристик, описывающих широкий круг аномального поведения и затруднений в социальном взаимодействии и коммуникациях, а также жестко ограниченных интересов и часто повторяющихся поведенческих актов.

229

«Человек дождя» (англ. Rain Man) – художественный фильм Барри Левинсона, вышедший на экраны в 1988 году. История аутиста Рэймонда (Дастин Хоффман) и его циничного брата Чарльза Бэббита (Том Круз); 4 премии «Оскар», «Золотой глобус» и «Золотой медведь» Берлинского кинофестиваля.

230

Краниосакральный массаж или краниосакральная терапия (КСТ) предполагает легкие нажатия пальцев доктора на определенные точки неподвижно зафиксированных головы и крестца пациента. Считается, что эти со стороны незаметные манипуляции меняют давление и циркуляцию спинномозговой жидкости, которая окружает головной и спинной мозг.

231

Элизабет Кюблер-Росс (нем. Elisabeth Kübler-Ross) – американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным и исследовательница околосмертных переживаний.

232

Costco Wholesale Corporation – крупнейшая в мире сеть складов (магазинов) самообслуживания клубного типа; 5-е по величине продаж предприятие розничной торговли в США.

233

Скотт Джозеф Келли (англ. Scott Joseph Kelly) – американский астронавт, участник 4 космических полетов (на шаттлах STS-103 и STS-118 и на «Союзах» ТМА-М и ТМА-16М). У Скотта есть брат-близнец – Марк Келли, который также состоял в отряде астронавтов и также совершил 4 полета.

234

Чарлз Оуэн Хобо (англ. Charles 'Scorch' Owen Hobaugh) – американский астронавт, совершил три полета на шаттлах STS-104, STS-118 и STS-129.

235

Давид Рис Уильямс (англ. Dafydd (Dave) Rhys Williams) – канадский астронавт, совершил два полета на шаттлах (STS-90 и STS-118) – Прим. авт.

236

Лиза Мария Новак (англ. Lisa Marie Nowak) – американская астронавтка, участница полета STS-121. – Прим. авт.

237

Барбара Рэддинг «Барб» Морган (англ. Barbara Radding «Barb» Morgan) – американская астронавтка. Совершила один полет на шаттле STS-118.

238

Шэрон Криста Корриган Маколифф (англ. Sharon Christa McAuliffe; 1948–1986) – американская астронавтка и учительница. Погибла в составе экипажа шаттла STS-51L при старте «Челленджера» 28 января 1986 года.

239

Гиродин (Control moment gyroscope) – механизм, вращающееся инерциальное устройство, применяемое для управления положением в пространстве. Обеспечивает правильную ориентацию и предотвращающее беспорядочное вращение космического аппарата.

240

Ричард Дуглас «Рик» Хасбанд (англ. Richard Douglas «Rick» Husband; 1957–2003) – американский военный летчик, астронавт. Совершил два полета в космос на STS-96 и STS-107.

241

Эллен Лори Очоа (англ. Ellen Lauri Ochoa) – американская астронавтка, совершила 4 полета на шаттлах (STS-56, STS-66, STS-96 и STS-110), инженер.

242

Astronaut Beach House – 2-этажный деревянный дом, построенный в 1962 году в 50 метрах от береговой линии прямо между стартовыми площадками SLC-40 и SLC-41 мыса Канаверал, штат Флорида. Приобретен NASA в 1963 году для нужд Космического центра имени Кеннеди и служил местом сбора астронавтов перед стартом. Тогда он официально назывался «Центром подготовки и реабилитации астронавтов», а сегодня – «Конференц-центром Космического центра Кеннеди». Служит, в том числе, для частных встреч астронавтов и их семей перед запуском. В доме хранятся памятные вещи, включая бутылки с вином, подписанные членами экипажа, указанными на табличках с номерами миссий.

243

Дэниел Кристофер Бербэнк (англ. Daniel Christopher Burbank) – американский астронавт, капитан Береговой охраны США. Совершил три космических полета – два на шаттлах (STS-106, STS-115) и один – на «Союзе» и МКС.

244

Илан Рамон (ивр., фамилия при рождении Вольферман, 1954–2003) – летчик израильских ВВС, позднее первый астронавт Израиля. Совершил полет STS-107.

245

Уильям Камерон Маккул (англ. William Cameron McCool; 1961–2003) – американский астронавт, совершивший полет на шаттле STS-107.

246

Майкл Филлип Андерсон (англ. Michael Phillip Anderson, 1959–2003) – американский астронавт, летчик, инженер в области вычислительной и аэрокосмической техники. Совершил два полета (STS-89 и STS-107).

247

Калпана Чаула (англ. Kalpana Chawla; 1962–2003) – американская астронавтка индийского происхождения. Совершила полет на шаттле STS-107.

248

Лорел Блэр Сэлтон Кларк (англ. Laurel Blair Salton Clark; 1961–2003) – американская астронавтка, медик, научный специалист. Совершила полет на шаттле STS-107.

249

Дэвид Макдауэлл Браун (англ. David McDowell Brown; 1956–2003) – американский астронавт, медик. Совершил полет на шаттле STS-107.

250

Перевод архимандрита Макария Глухарева.

251

Огромный внешний топливный бак, закрепленный перед стартом под «брюхом» крылатого орбитального корабля, служит для размещения компонентов топлива основной двигательной установки – жидкого кислорода (окислитель) и жидкого водорода (горючее). Бак имеет длину 47 метром, диаметр 8.38 метров и снаружи покрыт пенопластовой теплоизоляцией.

252

Чарлз Оуэн Хобо (англ. Charles 'Scorch' Owen Hobaugh) – американский астронавт, совершил три полета на шаттлах (STS-104, STS-118 и STS-129), полковник Корпуса морской пехоты.

253

Лерой Э. Кейн (LeRoy E. Cain) – инженер американской авиационно-космической промышленности, в указанное время работал в NASA в качестве руководителя полетов и заместителя руководителя программы «Спейс шаттл».

254

Очевидцы засняли на видео горящие обломки шаттла, летящие на высоте около 63 километров при скорости 5,6 километров в секунду (20 160 километров в час).

255

Офицер специальной службы ВМФ, отвечающий за информирование родственников о смерти или несчастном случае служащего ВМФ.

256

Согласно одному из предложенных способов ремонта, во время выхода в открытый космос астронавт имел с собой специальный рюкзак с двумя резервуарами, содержащими химические реагенты, которые при смешении образуют специальную замазку, твердеющую в вакууме. Шланг соединяет резервуары с дозатором типа пистолета, который астронавт держит в руке и направляет на обнаруженную трещину в теплозащитной плитке. В момент нажатия на спуск реагенты смешиваются и из шланга выходит готовая к употреблению желеобразная масса, застывающая после нанесения на поврежденную поверхность. Застывшая замазка на ощупь напоминает ластик.

257

Техасский выступ (англ. Texas Panhandle) – область Техаса, состоящая из 26 северных округов штата; имеет прямоугольную форму, граничит на западе с Нью-Мексико, на севере и востоке с Оклахомой.

258

Пало-Дуро-Каньон (Palo Duro Canyon) – система каньонов Капрокарского откоса, расположенная в Техасском поселке Панхандл, недалеко от городов Амарилло и Каньон; второй по величине каньон в США.

259

NASA регулярно использует экспедиции NOLS для обучения астронавтов командной работе и решению проблем в экстремальных условиях, таких как горный туризм или морское плавание на байдарке. – Прим. авт.

260

Джон Беннетт Херрингтон (англ. John Bennett Herrington) – американский астронавт, совершил один полет на шаттле (STS-113) и три выхода в открытый космос, капитан 2-го ранга ВМС США.

261

Jonathan Clark, “Remembering the Columbia Crew, One Day at a Time,” Space Safety Magazine, January 26, 2015, http://www.spacesafetymagazine.com/space-disasters/columbia-disaster/.

262

«Астродоум» (англ. NRG Astrodome) – стадион в Хьюстоне; первый стадион с климат-контролем, родоначальник крытых стадионов с куполообразной крышей. После него были возведены такие известные стадионы, как «Супердоум» в Новом Орлеане, «Скайдоум» в Торонто, «Силвердоум» в Понтиаке, «Аламадоум» в Сан-Антонио, стадионы в Сиэтле, Индианаполисе, Миннеаполисе.

263

Дети третьей культуры (ДТК) – дети экспатриантов, у которых формируется новый тип культуры на основе культур страны происхождения и страны пребывания. Они перемещаются между различными культурами, прежде чем получат возможность в полной мере осознать и развить свою собственную культурную принадлежность. Первая культура детей – культура страны происхождения их родителей; вторая культура – страна проживания семьи в настоящий момент. Третья культура формируется в самих ДТК как комбинация из первых двух.

264

Институт SETI (англ. SETI Institute) – американская научно-исследовательская некоммерческая организация, расположенная в Маунтин-Вью, штат Калифорния. Ставит своей задачей «исследовать, понять и объяснить происхождение, природу и распространенность жизни во Вселенной».

265

Экстремофи́лы (от лат. extremus – экстремальный и греч. φιλία – любовь) – совокупное название живых существ (в том числе бактерий и микроорганизмов), способных жить и размножаться в экстремальных условиях окружающей среды (сверхвысокие или сверхнизкие значения температуры, давления, кислотности, кислорода и т. п.). Обычные организмы, обитающие в более умеренной среде, могут быть названы мезофилами или нейтрофилами.

266

Лагуна-Верде – минеральное озеро, расположенное на высоте около 4300 метров над уровнем моря в юго-западной части Боливии у границы с Чили. Изумрудно-зеленый цвет озера обусловлен высоким содержанием в воде магния, карбоната кальция, свинца и мышьяка.

267

При использовании обычного («мокрого») гидрокостюма вода в небольших количествах попадает под материал, быстро нагревается от тела пловца, и последний даже при длительном подводном плавании или другой водной активности не замерзает. Этому способствуют хорошие теплоизоляционные свойства пористого материала, из которого изготовлен гидрокостюм. «Мокрые» костюмы получили наиболее широкое распространение, во многом – благодаря многообразию моделей и ценовой доступности.

«Сухой» гидрокостюм полностью исключает проникновение воды к телу. Под него пловец надевает теплую одежду. Между телом и водонепроницаемым материалом гидрокостюма образуется прослойка воздуха, благодаря которой предотвращаются потери тепла. Сухие гидрокостюмы дороже мокрых, но позволяют заниматься дайвингом даже при очень низкой температуре воды, и в этом – их главный плюс.

268

Джетлаг (англ. jet lag: jet «реактивный самолет» + lag «запаздывание»), синдром смены часового пояса, рассогласование циркадного ритма человека с природным суточным ритмом, вызванное быстрой сменой часовых поясов при авиаперелете. Может сопровождаться усталостью, бессонницей, головной болью, потерей аппетита и другими состояниями дискомфорта.

269

Зефирный Великан (англ. The Stay Puft Marshmallow Man) – вымышленный персонаж из франшизы «Охотники за привидениями», который иногда выглядит как гигантский, неуклюжий монстр.

270

МРТ (Магнитно-резонансная томография) – способ получения послойных медицинских изображений для исследования внутренних органов и тканей с использованием явления ядерного магнитного резонанса. Используется, в том числе, и для выявления изменений в мягких тканях головы. МРТ на сегодня считается одним из самых современных методов диагностики, поскольку позволяет визуализировать мозг на высоком качественном уровне.

271

Отверстие в межпредсердной перегородке работает по типу клапана, с помощью него во внутриутробном периоде кровь из малого круга кровообращения сбрасывается в большой круг. Легкие плода еще не активны и не расправлены, их кровообращение минимально. Поэтому кровь в основном тычет через овальное окно в левое предсердие и через артериальный проток из легочного ствола в аорту.

272

“Patent Foramen Ovale,” Diseases and Conditions, Mayo Clinic.org, posted July 16, 2015, http://www.mayoclinic.org/diseases-conditions/patent-foramen-ovale/basics /definition/con-20028729 – Прим. авт.

273

От слова «окклюзия», которым в медицине обозначает нарушение проходимости полых анатомических образований, а также обеспечение герметизации полости.

274

Инвазивная процедура (от латинского invado – «вхожу внутрь») в медицине связана с проникновением через естественные внешние барьеры организма (кожу, слизистые оболочки). Простейшая инвазивная процедура – любая инъекция, а самая сложная – хирургическая операция.

275

Катетеризация – хирургическая манипуляция по введению катетеров (гибких пластиковых трубочек) в естественные каналы и полости человека, кровеносные и лимфатические сосуды с диагностической и лечебной целью. При катетеризации сердца для осуществления ряда диагностических исследований, а также в лечебных целях катетеры вводятся в полости сердца или просвет магистральных сосудов через периферические сосуды. Инструменты управляются дистанционно при непрямом наблюдении хирургического поля через эндоскоп или другой подобный прибор.

276

«Железный человек» (англ. Iron Man) – научно-фантастический боевик 2008 года, рассказывающий о приключениях одноименного персонажа комиксов компании Marvel. Фильм снят кинокомпанией Marvel Studios (режиссер Джон Фавро, в главное роли Тони Старка Роберт Дауни-младший).

277

«Человек за 6 миллионов долларов» (англ. The Six Million Dollar Man) – американский научно-фантастический телесериал Дика Модера и Клиффа Боула, шедший в 1973–1978 годах, рассказывающий о бывшем астронавте, полковнике ВВС США Стиве Остине (Ли Мэйджорс).

278

Памела «Пэм» Энн Мелрой (англ. Pamela „Pam“ Ann Melroy) – американская астронавтка, совершила три полета на шаттлах (STS-92, STS-112 и STS-120), полковник ВВС США.

279

Операции многонациональных сил под руководством США, часть войны в Персидском заливе 1990–1991 годов. «Щит пустыни» (англ. Operation Desert Shield, август 1990 – январь 1991) – сосредоточение войск в зоне конфликта; «Буря в пустыне» (англ. Operation Desert Storm, 17 января – 28 февраля 1991) – освобождение Кувейта и разгром иракской армии.

280

Англ. Columbia Reconstruction Project Team – группа специалистов, которые пытались из найденных по трассе полета обломков как можно более полно восстановить нижнюю часть орбитального корабля в рамках расследования катастрофы «Колумбии» в миссии STS-107.

281

Джордж Дейвид Замка, (англ. George David 'Zambo' Zamka) – американский астронавт, совершил два полета на шаттлах (STS-120 и STS-130), полковник Корпуса морской пехоты США.

282

Дуглас Харри Уилок (англ. Douglas Harry Wheelock) – американский астронавт, совершил два полета – на шаттле STS-120 и на «Союзе ТМА-19», полковник Армии США.

283

Стефани Диана Уилсон (англ. Stephanie Diana Wilson) – американская астронавтка, совершила три полета на шаттлах (STS-12, STS-120 и STS-131).

284

Дэниел Митио Тани (англ. Daniel Michio Tani) – американский астронавт, совершил два полета на шаттлах (STS-108, STS-10 (старт) и STS-122 (возвращение)).

285

Учитывая японское происхождение, Дэн был одним из «Братьев Ити», наряду с Коити Ваката и Соити Ногути из Японского агентства аэрокосмических исследований. К большой обеспокоенности Дэна, высокопоставленный чиновник NASA, отвечающий за утверждение полетных заданий, однажды спутал его с японским астронавтом во время совместной спортивной тренировки. В тренажерном зале они смотрели новостную телепередачу о трудностях работы Конгресса, когда представитель NASA спросил: «У вас в стране такие же проблемы, как и у нас?» Дэн был убежден, что никогда не получит назначение на полет! – Прим. авт.

286

Паоло Анджело Несполи (итал. Paolo Angelo Nespoli) – итальянский инженер, астронавт Европейского космического агентства, совершил три полета – на шатлле STS-120 и на кораблях «Союз ТМА-20» и «Союз МС-05».

287

Пегги Аннетт Уитсон (англ. Peggy Annette Whitson) – американская астронавтка, биохимик, первая женщина-командир Международной космической станции. Совершила три полета – на шаттле (STS-111) и на кораблях «Союз ТМА-11» и «Союз МС-03».

288

Клейтон Конрад Андерсон (англ. Clayton Conrad Anderson) – американский астронавт, инженер в области аэрокосмической техники. Совершил два полета на шаттлах (STS-117 (старт) и STS-120 (возвращение) и STS-131).

289

Юрий Иванович Маленченко – российский космонавт, полковник, совершил 6 полетов (5 на «Союзах» (ТМ-19, ТМА-2, ТМА-11, ТМА-05М и ТМА-19М) и 1 полет – на шаттле STS-106.

290

Джерри Линн Росс (англ. Jerry Lynn Ross) – американский астронавт, первый человек, совершивший 7 космических полетов (STS-61B, STS-27, STS-37, STS-55, STS-74, STS-88 и STS-110) и 9 выходов в открытый космос (общей продолжительностью 58 часов 18 минут).

291

Англ. Harmony или Node-2 – модуль, входящий в американский сегмент МКС, выполняет функции соединительного узла для двух исследовательских лабораторий: европейской «Коламбус» и японской «Кибо», а также функции стыковочного узла для грузовых транспортных модулей. Имеет 6 стыковочных портов, действуя в качестве центрального элемента, осуществляет обмен данными между присоединенными к нему сегментами и обеспечивает их электроэнергией. Оборудован 4 спальными местами для астронавтов.

292

Пролив Принца Вильгельма (пролив Принца Уильяма; Чугацкий залив) находится в Аляскинском заливе у берегов американского штата Аляска, к востоку от полуострова Кенай. Содержит множество небольших островов с расположенными на них городками и небольшими поселениями коренных жителей.

293

Лидерство как служение (англ. Servant-Leadership) – одна из концепций науки об эффективном управлении, поддерживающая людей, выбирающих сперва служение и уже потом руководство как способ оказания большего количества услуг людям и организациям. Служащий-лидер может занимать (а может и не занимать) официальную руководящую должность, но поощряет сотрудничество, доверие, дальновидность, внимательность, этичное использование власти и расширения полномочий. Он поднимает отношения между руководителем и подчиненными на еще более высокий уровень по сравнению с лидером-распорядителем.

294

«Рэмбо» – серия боевиков, экранизированных начиная с 1982 года. Центральный персонаж, бессменным исполнителем роли которого является Сильвестр Сталлоне – спецназовец, ветеран войны во Вьетнаме Джон Джеймс Рэмбо – придуман американским писателем Дэвидом Морреллом.

295

«Итальянский жеребец» (англ. Italian Stallion, известен также как Party at Kitty and Stud's) – первый фильм с участием Сильвестра Сталлоне (1970).

296

Longbow («Длинный лук») – одновременно созвучно и названию фильмов, и оружию, которым пользовался Джон Рэмбо.

297

Бо Дерек, урожд. Мэри Кэтлин Коллинз – американская актриса и фотомодель, вдова Джона Дерека, американского актера кино, кинорежиссера, продюсера и фотографа.

298

Американский бренд инновационных высокотехнологичных электроинструментов, принадлежащий концерну Stanley Black & Decker (штаб-квартира – в городе Таусон близ Балтимора, штат Мэриленд).

299

От D-EVA, где EVA – Extra Vehicular Activity (c англ. «Внекорабельная деятельность»).

300

Англ. Looney Tunes – анимационный сериал компании Warner Brosers, а также группа мультипликационных персонажей, которые первоначально были пародией на мультфильмы Диснея.

301

Игра слов: капкейк (англ. Cupcake) – американское название кекса, бифкейк (англ. Beefcake) – пирожок с мясом, но при этом – рекламное изображение полностью или частично обнаженного мужского тела, демонстрируемое в целях повышения внимания к коммерческим продуктам. Одно из условных значений второго термина – качок или красавчик.

302

Термин, появившийся у военных еще во время Первой мировой войны, и означающий возможность в реальном масштабе времени получать достаточно полный и точный набор необходимых для принятия решения данных, включая характер и особенности местности, погодные и климатические условия, информация о действиях участников событий и пр. Бывший начальник штаба ВВС США генерал Джон Джампер сформулировал понятие «ситуационная осведомленность» так: «Иметь точные данные о ситуационной осведомленности – значит видеть место преступления до его совершения».

303

По состоянию на январь 2017 года станцию посетили и жили на ней 224 человека из 18 стран.

304

Чтобы узнать, когда МКС пролетит над вашим родным городом, посетите сайт https://spotthestation.nasa.gov. – Прим. авт.

305

Joel W. Powell and Lee Robert Brandon-Cremer, The Space Shuttle Almanac: A Comprehensive Overview of 40 Years of Space Shuttle Development (Calgary: Microgravity Productions, 2011). – Прим. авт.

306

На самом деле перегрузка при старте шаттла не превышает 1,5 единиц; пиковое значение (чуть меньше трех единиц) наступает в конце второй минуты полета, перед отделением ускорителей.

307

Томас Морган Робертсон, известный под псевдонимом Томас Долби. – английский музыкант, продюсер, предприниматель и педагог. Приобрел мировую известность в 1980-х.

308

МКС не упала бы с неба, если бы модуль «Гармония» не ввели в строй по графику. Но за этой отметкой следило большинство сотрудников NASA, работающих над программой. Вероятно, именно этот факт привел к тому, что специалисты стали гораздо спокойнее относится к риску повреждения корабля теплоизоляцией, отлетающей с внешнего топливного бака. «Пенопад» был проблемой еще до катастрофы «Колумбии», но эксперты пришли к выводу, что, поскольку пенопласт отлетал и в прошлых полетах, не становясь «серьезной» проблемой, сейчас не о чем беспокоиться. Особенно в свете ажиотажа по поводу завершения строительства американского сегмента. – Прим. авт.

309

Текстильная застежка типа «липучка» или «лента Velcro» широко применяется в легкой промышленности, используя принцип, заимствованный от способа зацепления соцветий-корзинок репейника с крючковатыми оболочками. Обычно застежка представляет собой пару текстильных лент, на одной из которых размещены микрокрючки, на другой – микропетли. При соприкосновении двух лент микрокрючки цепляются за микропетли и крепко держат, «прилипают» одна к другой.

310

Чтобы почувствовать активность роя микрометеоритов и орбитального мусора, посетите https://orbitaldebris.jsc.nasa.gov/faq.html, —Прим. авт.

311

«Квест» (англ. Quest Joint Airlock), старое название «Совместный шлюзовой модуль» (англ. Joint Airlock Module) – модуль американского сегмента МКС, главный шлюз для выхода в открытый космос из станции. Разработан для использования скафандров как российского («Орлан»), так и американского (EMU) производства. Доставлен к МКС шаттлом «Атлантис» (STS-104) и установлен на правый стыковочный порт модуля «Юнити».

312

«Дестини» (англ. Destiny, полное название Destiny Laboratory Module – лабораторный модуль «Дестини») – американский научный модуль МКС, доставлен шаттлом «Атлантис» (STS-98) и присоединен к переднему порту модуля «Юнити». Первая постоянно действующая орбитальная лаборатория NASA со времени работы станции «Скайлэб», которую в феврале 1974 года покинул последний экипаж.

313

The Home Depot – американская торговая сеть по продаже инструментов для ремонта и стройматериалов, оперирующая несколькими тысячами магазинов в США, Канаде, Мексике и Китае. Штаб-квартира компании находится в Винингсе, штат Джорджия.

314

Скафандр имеет множество электрически неизолированных металлических деталей, в частности, колец вокруг кистей рук, на ногах и на поясе. Если такой деталью коснуться поврежденной части солнечной батареи, которая вдруг окажется под напряжением, да еще и замкнуть себя на корпус станции или на другую часть батареи, то последствия могут быть самыми тяжелыми.

315

7-я пилотируемая миссия по программе «Аполлон» стартовала 11 апреля 1970 года, но не попала на Луну, поскольку через два дня в служебном модуле корабля взорвался кислородный баллон. Казалось, нанесенный взрывом вред невосполним, и астронавтов ждет неминуемая гибель: Джим Ловелл, Джек Свайгерт и Фред Хейз страдали от недостатка электроэнергии, потери тепла в кабине, нехватки питьевой воды, утечки кислорода и неисправной системы удаления углекислого газа. Центр управления полетом отменил запланированную посадку, и астронавты перешли в Лунный модуль, чтобы сэкономить энергию, которая потребуется при возвращении. Но проблема заключалась в том, что Лунный модуль не мог обеспечивать экипаж из трех человек всем необходимым в течение 96 часов – с задачей не справлялась система удаления углекислого газа из атмосферы. Астронавтам грозила асфиксия и переохлаждение, и это далеко не все. Это был «момент МакГайвера», когда на волоске висели три жизни. Тем не менее, на Земле Группа № 4 Центра управления, возглавляемая легендарным руководителем полета Джином Кранцем, придумала, как с помощью матчасти, которая оказалась на корабле, следуя точному набору инструкций и используя резинку от эспандера, носки, клейкую ленту и даже бумажную обложку от полетного плана, дистанционно выполнить ремонт и благополучно вернуть экипаж на Землю 17 апреля 1970 года. – Прим. авт.

316

Орбитальная стрела с камерами OBSS (англ., Orbiter Boom Sensor System) – конструкция 15-метровой длины, доставленная на МКС шаттлом. Будучи соединена с манипулятором «Канадарм», она служила его продолжением, удвоив длину «руки» до 30 м.

317

В американской системе маркирования толщины проводов AWG (от англ. American Wire Gauge) меньшему числовому значению соответствует более толстый провод. 12 калибр – это провод диаметром примерно 0,0808 дюйма или 2,053 миллиметра.

318

«Гольф-клуб» (англ. Caddyshack) – американская кинокомедия Гарольда Рэмиса, вышедшая 1980-м и продолженная в 1988 году. В главных ролях снялись Чеви Чейз, Родни Дэнджерфилд, Тед Найт и Синди Морган.

319

This Is Spinal Tap – псевдодокументальный фильм Роба Райнера, вышедший в 1984 году. Кино повествует о вымышленной британской рок-группе, чей успех постепенно угасает. По ходу фильма барабанщики, играющие в группе, гибнут самыми нелепыми способами.

320

Англ. Ringling Bros. and Barnum & Bailey Circus (Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли) – американский цирк, основанный Финеасом Барнумом под названием The Greatest Show on Earth (Величайшее шоу на Земле). К началу 1882 года в труппе цирка Барнума и Бейли было занято 370 артистов; в цирковом зверинце содержались 20 слонов, 338 лошадей, 14 верблюдов, множество зебр, львов, леопардов, гиен и крупных змей. После продажи в 1907 году братьям Ринглинг, цирк Ringling Bros. and Barnum & Bailey Circus выступал до 21 мая 2017 года, и был закрыт, проработав 146 лет.

321

Стивен Рей Суонсон (Свонсон, англ. Steven Ray Swanson) – американский астронавт, совершил три полета (два на шаттлах – STS-117 и STS-119, и один на «Союзе ТМА-12М») и 4 выхода в открытый космос.

322

Снупи (англ. Snoopy – любопытный) – популярный персонаж серии комиксов Peanuts, вымышленный пес породы бигль, созданный художником Чарльзом Шульцом и впервые появившийся в комиксе 4 октября 1950 года.

323

Aviation Week & Space Technology («Еженедельник авиации и космических технологий») – журнал американского издательства McGraw-Hill, освещающий вопросы авиационно-космической и оборонной промышленности. Доступен в бумажном варианте и он-лайн. Не смотря на свое шутливое название «Aviation Leak and Space Mythology» («Авиационная утечка и космическая мифология»), пользуется заслуженным вниманием у специалистов и любителей благодаря публикации новостных материалов из области авиации и космонавтики.

324

Базовый лагерь Эвереста состоит из двух лагерей, расположенных с разных сторон горы Джомолунгма в разных государствах. Южный находится на территории Непала на высоте 5364 метра над уровнем моря, северный – на территории Китая на высоте 5150 метров. Это главные опорные пункты для альпинистов, отправившихся покорять высочайшую вершину мира. В зависимости от маршрута восхождения используется тот или иной лагерь. Южный доступен только для людей и животных (преимущественно яков), в северный имеет доступ автотранспорт, но только летом. Отдых в лагере обязателен для всех альпинистов с целью акклиматизации и предотвращения высотной болезни.

325

Автор излишне драматизирует ситуацию. Согласно другим источникам, когда 13 июля 2001 года на 112-й сессии Международного олимпийского комитета столицей XXIX Олимпиады был избран Пекин, китайцы решили доставить факел на вершину Эвереста, чтобы «огонь пекинской олимпиады горел выше всех Олимпийских огней на планете». Много лет шла подготовка к восхождению. Маршрут разработала группа профессиональных альпинистов, а чтобы огонь горел в условиях низких температур и разряженного воздуха, были созданы специальные лампа и факел. Команду восходителей составили в основном из сборной Тибета по альпинизму, в которой три человека сходили на все 14 восьмитысячников. В так называемую «финальную группу» вошли 36 человек. Точную дату начала восхождения не называли заранее в связи с тем, что старт полностью зависел от погоды. Восходители – вся «финальная группа» – поднялись на вершину утром 8 мая 2008 года и водрузили принесенный факел, зажженный от искры олимпийского огня, кторый альпинисты несли в специальной лампаде. Спуск прошел без проблем. На следующий день группу восходителей торжественно встретили в базовом лагере. Центральное китайское телевидение показало кадры, как альпинисты, зажигая поочередно факелы, преодолели последние 30 метров до вершины. Экспедиция стала самым амбициозным мероприятием организаторов Пекинских игр в рамках эстафеты Олимпийского огня.

326

«Кашель Кхумбу» – специальный термин, придуманный для описания состояния, в котором часто пребывают многие восходители в Гималаях. Высокогорный воздух сух и холоден. Чтобы компенсировать недостаток кислорода, человеку приходится интенсивно дышать даже в покое. В результате этих двух факторов, а также из-за общего ослабления иммунитета альпинисты на высотах более 4000 м практически постоянно пребывают в состоянии легкой простуды – насморк, болит горло, мучает кашель. На подходах к Базовому лагерю гостиницы-приюты больше напоминают туберкулезные диспансеры – страшный кашель сотен туристов круглосуточно сотрясает фанерные стены.

327

R. P Ocampo and D. M. Klaus, “Comparing the Relative Risk of Spaceflight to Terrestrial Modes of Transportation and Adventure Sport Activities,” New Space 4, no. 3 (2016): 190–197. – Прим. авт.

328

Nalgene – зарегистрированный товарный знак, марка пластиковых изделий, разработанных первоначально для лабораторного использования, включая банки, бутылки, пробирки, мерные цилиндры и чашки Петри, которые не бились и были легче стекла. Со временем посуду Nalgene стали использовать туристы, а затем и велосипедисты, спортсмены. Среди продукции под маркой Nalgene есть фляги, бутылочки для воды и детского питания, контейнеры для продуктов, лекарств и многое другое.

329

Шишабангма (также Шиша-Пангма) – вершина в центральных Гималаях, 14-й и наименьший по высоте восьмитысячник мира – 8027 м.

330

Производимый в Индии по французской лицензии вертолет SA 315B Lama, разработанный компанией Aerospatiale в 1968 г. в соответствии с техническим заданием индийских ВВС для действий в условиях больших высот и скоростей. Военные варианты предусматривали переоборудование вертолета для обеспечения связи, наблюдения, фотосъемки, спасения на воде и в воздухе, в качестве скорой медицинской помощи (двое носилок и один сопровождающий медик) и других целей.

331

Лиза Мария Новак (англ. Lisa Marie Nowak), урожденная Капуто (Caputo) – бывшая американская астронавтка, участница полета STS-121, с февраля 2007 года по ноябрь 2009 находилась под следствием по обвинению в попытке похищения человека, в итоге признав свою вину в краже со взломом и побоях, и получила за это год условно.

332

Микродискэктомия – хирургическое лечение рыжи межпозвоночного диска путем удаления пострадавшего диска с помощью специальных операционных микроскопов. Операция производится через небольшой разрез, тем самым не причиняя травм окружающим тканям.

333

К тому времени группа компаний Wyle под различными названиями более 40 лет проводила исследования в области наук о жизни в поддержку программ космической медицины и выполняла инженерные заказы для NASA.

334

Национальный научный фонд NSF (англ. National Science Foundation) – независимое агентство при правительстве США, отвечающее за развитие науки и технологий. Фонд предоставляет временные гранты, в основном, индивидуальным исследователям или небольшим группам. Остальные гранты обеспечивают финансирование исследовательских центров, в том числе идут на поддержание работы большого и дорогостоящего научного оборудования и средств обслуживания в «центрах коллективного пользования», которые необходимы ученым и инженерам, но часто слишком дороги для любой локальной группы или отдельных исследователей.

335

Интервальные тренировки – чередование интервалов высокой и низкой интенсивности физических нагрузок. Эти интервалы можно измерять по-разному: периодами времени или расстояния.

336

Карл Гордон Хенайз (англ. Karl Gordon Henize; 1926–1993), входивший в состав команды поддержки экипажа «Аполлон-15» и всех трех экипажей «Скайлэб», и совершивший в июле – августе 1985 года единственный полет на шаттле «Челленджер» (миссия STS-51-F), осенью 1993 года отправился на гору Эверест с британской исследовательской группой High Adventure BVI. 5 октября 1993 года, через два дня после начала восхождения, поднявшись на высоту примерно 6705 метров (22 тысячи фунтов), почувствовал проблемы с дыханием. После возвращения в базовый лагерь и попыток лечения кислородом умер во сне от высотного отека легких. Похоронен на высоте 5486 метров, чуть выше ледника Чангсте.

337

«Клуб первооткрывателей» («Клуб путешественников», «Клуб исследователей», англ. The Explorers Club) – международное многопрофильное профессиональное общество, цель которого – содействие научным исследованиям и изучению земель. Клуб был основан в 1904 году в Нью-Йорке и служит местом встречи путешественников, исследователей и ученых всего мира.

338

Фортсе – фермерский поселок, расположенный на высоте 3840 метров над уровнем моря в долине Кхумбу в Непале. Находясь вне основных пешеходных маршрутов, он больше напоминает аутентичную деревню шерпов.

339

Усэйн Сент-Лео Болт (англ. Usain St. Leo Bolt) – ямайский легкоатлет, бегун на короткие дистанции, 8-кратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира (рекорд в истории этих соревнований среди мужчин). За время выступлений установил 8 мировых рекордов.

340

Майлз О'Брайен (Miles O'Brien) – независимый американский журналист, специализирующийся на новостях в области науки, технологий и авиакосмической промышленности. С 2010 года работает в качестве научного корреспондента PBS NewsHour.

341

«Эверест: за гранью возможного» (анг. Everest: Beyond the Limit) – реалити-шоу канала Discovery о ежегодных попытках восхождения на гору Эверест, организованное и возглавляемое новозеландцем Расселом Брайсом.

342

«Принглс» (англ. Pringles) – торговая марка пшенично-картофельных чипсов, производимых компанией Kellogg’s (до 5 апреля 2011 года – Procter & Gamble). Исходная смесь для приготовления чипсов на одну треть состоит из воды и двух третей картофельных хлопьев и кукурузного крахмала.

343

«Долина Молчания» (она же «Долина Тишины», «Западный Цирк» или «Западный Кар», англ. Valley of Silence или Western Cwm) – широкая, плоская, слабо холмистая ледниковая долина (ледниковый бассейн), расположенный у подножия Стены Лходзе Джомолунгмы.

344

Палаточные лагеря бывают базовые и штурмовые, или бивуачные. В районах семи– и восьмитысячников они, в свою очередь, могут разделяться на базовый лагерь (Base Camp) и передовой базовый лагерь (ABC – Advanced Base Camp), находящийся выше первого базового лагеря.

345

Crampon Point – место в начале ледопада Кхумбу, откуда невозможно подняться выше без помощи кошек на ботинках.

346

«Монти Пайтон» (англ. Monty Python; участников команды называют «питонами», реже – «пайтонами») – британская комик-группа из 6 человек. Благодаря своему новаторскому, абсурдистскому юмору участники группы входят в число самых влиятельных комиков всех времен.

347

SPAM – торговая марка консервированного мяса, производимого американской компанией Hormel Foods Corporation с 1936 года. Аббревиатура от англ. Shoulder of Pork and hAM – «свиные лопатки и окорока», a по другим данным, от англ. SPiced hAM – «ветчина со специями». Компания заявляет, что «точную расшифровку знает только узкий круг бывших директоров».

348

Вот как говорят о себе сами шерпы: «Пьем мы обычно чай, чай и еще раз чай, сколько оказываемся в состоянии выпить за день, совсем как англичане. В старое время мы пили его на тибетский лад, с яковым маслом, но в Дарджилинге нет яков, поэтому здесь мы пьем чай по-европейски, с молоком и сахаром» [http://www.mountain.ru/article/article_display1.php?article_id=5470].

349

В мае 2009 года 66-летний Дауэс Эдди (Dawes Eddy) из Спокана, штат Вашингтон, стал старейшим американцем, покорившим Эверест с южной стороны. Этот титул он всего лишь через два дня уступил 67-летнему калифорнийцу Биллу Берку (Bill Burke). Через 5 лет, в мае 2014 года Берк в 72 года взошел на вершину еще и с северной стороны.

350

Большая часть горы Эверест, между высотами 7000 и 8600 м (23 000 и 28 200 футов), состоит из формации «Северный кол» (North Col Formation), в которой «Желтая кромка» ограничивает верхнюю часть между высотами 8200 и 8600 м (26 900–28 200 футов).

351

Отрог Женева (англ. Geneva Spur, фр. Eperon des Genevois) – геологическое образование, большой скальный выступ недалеко от вершин Джомолунгмы и Лхоцзе высотой 7620 до 7920 м над уровнем моря. На южном маршруте восхождений этот отрог располагается выше Лагеря 3 и «Желтой Кромки», но еще до Лагеря 4 и «Южного Седла». Название дала Швейцарская экспедиция на Джомолунгму 1952 года. Через Отрог Женева пролегает тропа на «Южное Седло», и восходители обычно проходят здесь на вершины обеих гор – и Джомолунгмы, и Лхоцзе.

352

Примус – бесфитильный нагревательный прибор, работающий по принципу паяльной лампы на жидком топливе (бензине или керосине). Изобретен в 1892 году шведом Францем Вильгельмом Линдквистом, основавшим в дальнейшем фирму Primus AB. Использовался в быту (в том числе и в СССР) до широкого распространения газовых сетей, появления в продаже сжиженного газа в баллонах и электроплит. Остается популярным среди туристов.

353

Автоматизированная система панорамной съемки GigaPan, разработанная Институтом робототехники (подразделение Школы информатики в Университете Карнеги-Меллона в Питтсбурге, штат Пенсильвания) в сотрудничестве с Группой интеллектуальной робототехники при Исследовательском центре Эймса и компанией Google, автоматически перемещает фотокамеру на заданный угол по вертикали и по горизонтали. В каждой позиции устройство останавливается и подает сигнал для спуска затвора, после чего перемещается в следующее положение. В зависимости от установленного объектива и заданного перекрытия соседних кадров, от стартовой и конечной позиций съемки вычисляется число необходимых кадров. После этого GigaPan начинает автоматическую съемку, пока не снимет необходимое число кадров. Особенность полученных изображений – очень высокое разрешение (млрд пикселей).

354

«В сезон по классическому маршруту идут сотни… А путь из Базового лагеря до вершины всего один… На высоте каждое движение отнимает много сил, и потому происходит в замедленном темпе. Далеко не все туристы обладают подготовкой, и подъем-спуск занимает много времени. Многие банально боятся проходить глубокие трещины по узкому мостику из лестниц. Бывают и срывы: страховка удерживает людей, но их извлечение требует времени. Поэтому возле сложных участков выстраиваются очереди из десятков человек» https://news.rambler.ru/other/40751514-probki-na-vysote-8000-i-drugie-samye-shokiruyuschie-fakty-ob-evereste/

355

«Восхождение к вершине начинается до полуночи с крутого подъема по южной стороне Эвереста. Достигнув «Балкона» (Balcony) на высоте 27 500 футов (8390 м), альпинисты поворачивают на запад вверх по хребту к южной вершине, через «Ступень Хиллари» (Hillary Step) к вершине хребта, а затем… к главной вершине». http://www.alanarnette.com/everest/everestsouthroutes.php

356

Жумар (англ. ascender device) – элемент снаряжения альпинистов и скалолазов, механический зажим кулачкового типа, применяемый в веревочной технике для подъема по вертикальным перилам. Родоначальниками жумара являются швейцарские альпинисты Адольф Жюси (Adolph Jusi) и Вальтер Марти (Walter Marti), которые в 1958 году создают эксцентриковые зажимы, названные ими по начальным буквам аббревиатуры своих имен – «Жумар» («JuMar»).

357

Стена Каншунг – восточная стена Джомолунгмы, одна из тибетских сторон горы, высотой 3350 м от подножия, где расположен ледник Каншунг, до вершины. Это широкая горная стена, справа увенчанная верхним Северо-восточным гребнем, слева на ней расположены Юго-восточный гребень и Южное седло. Восхождение на Джомолунгму по стене Каншунг считается гораздо более опасным, чем подъем по стандартным маршрутам, проходящим либо через Северное, либо через Южное седло.

358

Ступень Хиллари (Hillary Step) – крутой, почти вертикальный склон горы Эверест, находящийся на 8790 м на полпути от южной вершины до главной вершины горы. Представляет собой гребень из снега и льда высотой 18 м, окруженный отвесными скалами, названный в честь новозеландца Эдмунда Хиллари, который совершил свое первое восхождение на юго-восточный гребень 29 мая 1953 года.

359

Tang – смесевой напиток с искусственным вкусом, разработанный ученым-диетологом фирмы General Foods Уильямом Митчеллом в 1957 году и впервые выпущенный в продажу в порошкообразной форме в 1959 году.

360

«Спокойствие» (англ. Tranquility) – жилой модуль, запущенный к МКС 8 февраля 2010 г. Содержит системы очистки воздуха, жизнеобеспечения и утилизации жидких отходов в воду для бытового использования, а также в кислород для дыхания. Текущее название модуль получил в честь экспедиции «Аполлона-11» совершившего первую высадку человека на Луне в Море Спокойствия (англ. Sea of Tranquility). К «Транквилити» пристыкован модуль «Купол» (итал. Cupola) с пультом управления роботизированным манипулятором внутри и с панорамным остеклением из семи иллюминаторов для наблюдения за Землей, космическим пространством и работающими в открытом космосе людьми или техникой.

361

L. B. Ronca, “The Ages of the Lunar Seas,” Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 68, no. 6 (1971): 1188–1189. – Прим. авт.

362

1 «Грин-Бей Пэкерс» (англ. Green Bay Packers, «Упаковщики») – профессиональный клуб по американскому футболу из города Грин-Бей, штата Висконсин. Команда выступает в Северном Дивизионе Национальной Футбольной Конференции НФЛ.

363

Эми Шумер (англ. Amy Schumer) – американская стендап-комедиантка, сценарист, продюсер и актриса. Впервые получила известность, заняв четвертое место в шоу Last Comic Standing в 2007 году, после чего продолжила карьеру, выступая в комедийных шоу и появляясь в таких сериалах, как «Студия 30», «Луи» и «Девчонки».

364

Бикрам-йога или «горячая йога» – комплекс упражнений, выполняемых в нагретом помещении. Получил свое название в честь основателя – индийца Бикрама Чоудхури, который в 1957 стал национальным чемпионом Индии по йоге в возрасте всего 13 лет.

365

Чандигар (Чандригарх) – город на севере Индии (примерно в 240 км к северу от Дели), столица одновременно двух штатов – Пенджаб и Харьяна.

366

Washington University in St. Louis – частный исследовательский университет США, расположенный в Сент-Луисе, штат Миссури. Основан в 1853 году и назван в честь первого американского президента Джорджа Вашингтона. В университете учатся студенты из США и более чем 110-и стран мира. С вузом связана работа 24-х нобелевских лауреатов, 9 из которых провели здесь большую часть своих исследований.

367

В день полнолуния месяца шраван (июль – август) происходит праздник «Ракша Бандхан» (Raksha Bandhan): на берегах рек, озер и прудов индийцы совершают ритуальные омовения, а сестры надевают своим братьям на руку священные повязки-«ракха», призванные защитить от злых сил. Юноша, в свою очередь, обязуется до конца жизни защищать свою сестру и покровительствовать ей.

368

Редко встречающийся тип метеоритов, прилетевших с Марса. Из более чем 24 тысяч метеоритов, найденных на Земле на ноябрь 2009 года, марсианскими считаются лишь 34. Происхождение метеоритов установлено методом сравнения изотопного состава газа, содержащегося в метеоритах в микроскопических количествах, с данными анализа марсианской атмосферы, проведенного аппаратами «Викинг».

369

«Палмер» (англ. Palmer Station) – постоянная станция Антарктической программы США на о-ве Анверс, к северу от Южного полярного круга. Сооружена в 1968 г., названа в честь Натаниэля Палмера, первого американца, видевшего Антарктиду. Максимальная численность персонала 46 человек, однако обычно – 40 человек летом и 15–20 человек зимой.

370

«Мак-Мердо» (англ. McMurdo) – крупнейшее поселение, порт, транспортный узел и исследовательский центр в Антарктике, принадлежащий Антарктической программе США, но обслуживающий также станции других государств. Названа в честь лейтенанта Арчибальда Мак-Мердо с британского корабля «Террор», который впервые исследовал и отметил эту область на карте в 1841 г. Станция находится на самом юге п-ва Хат-Пойнт о-ва Росса, рядом с ледником Росса. Население могло летом достигать 1258 человек (1996 г.), зимой – около 150 человек (1999 г.), сейчас стабилизировалось на уровне 1200–1300 человек.

371

«Амундсен-Скотт» (англ. Amundsen – Scott South Pole Station) – действующая с 1956 г. постоянно обитаемая антарктическая станция США на Южном полюсе, первая база, расположенная в глубине Антарктики (не на побережье материка), находится на высоте 2835 м над уровнем моря. При открытии располагалась точно на Южном полюсе, однако на начало 2006 г. из-за движения льдов, станция находилась примерно в 100 м от географического южного полюса.

372

Эребус (The Erebus) – второй по высоте вулкан Антарктиды (высота – 3794 м). Расположен на о-ве Росса среди нескольких потухших вулканов, покрыт ледниками и имеет уникальное озеро активной лавы в кратере на вершине. Постоянная активность вулкана наблюдается с 1972 г.

373

ANSMET (сокр. англ. ANtarctic Search for METeorites) – программа поиска метеоритов в районе горной цепи Миллера Трансантарктических гор; финансируется Отделом полярных исследований Национального научного фонда США и Отделом исследований Солнечной системы NASA.

374

Хижина Скотта – здание, построенное в 1911 г. Британской антарктической экспедицией (известна также как экспедиция «Терра-Нова») 1910–1913 гг. во главе с Робертом Скоттом (Robert Falcon Scott). При выборе базы в северной части мыса Эванс о-ва Росс Скотт отверг идею занять хижину, построенную в «Звезде МакМердо» во время экспедиции «Дискавери» в 1901–1904 гг. Первая хижина была расположена в Хат-Пойнте, в 20 км к югу от мыса Эванс. Два фактора повлияли на решение поменять место основания станции: во-первых, в первой хижине жить было слишком холодно, во-вторых, перемещаясь севернее первой точки, Скотт надеялся избежать зажатия экспедиционного судна морскими льдами, как это случилось с «Дискавери» в Хат-Пойнте.

375

Мег Райан (англ. Meg Ryan; имя при рождении – Маргарет Мэри Эмили Энни Хайра) – американская актриса и кинопродюсер.

376

Масая (исп. Masaya) – вулкан пологой формы высотой 635 м в Никарагуа, в 20 км к юго-востоку от города Манагуа, входит первый и самый большой национальный парк Никарагуа. Сформировался 2500 лет назад. Последнее извержение наблюдалось в 2008 г.

377

Бэйлорский университет (англ. Baylor University) – частный христианский университет, основанный в 1845 г. в г. Уэйко (1,5 часа езды от Далласа и Остина), старейший университет в Техасе.

378

Фумарола (итал. fumarola, от лат. fumare – дымить(ся)) – трещина или отверстие в кратере, на склоне и у подножия вулканов, источник горячих газов.

379

Рогатый заяц, кро́лень, иногда джекалоп (англ. jackalope от jackrabbit – «заяц» и antelope – «антилопа») или зайцелоп – вымышленное животное (химера), фигурирующее в различных фольклорных, литературных и журналистских источниках в качестве мистификации или метафоры.

380

Дэвид Хьюм Кеннерли (David Hume Kennerly), знаменитый американский фотограф, в 1972 г. получивший Пулитцеровскую премию за снимки, сделанные в основном во время Вьетнамской войны, а также за фотографии пакистанских беженцев.

381

Состоявшаяся 20 февраля 1962 г. 3-витковая миссия «Меркурий-Атлас-6» (анл. Mercury – Atlas – 6) на корабле «Дружба-7» (англ. Friendship-7), который пилотировал Джон Гленн, стала первым орбитальным космическим полетом, совершенным американским астронавтом, и третьим пилотируемым орбитальным полетом в мире.

382

Стэн Ли (англ. Stan Lee); 28 декабря 1922 г. – 12 ноября 2018 г. – американский писатель, актер, продюсер, телеведущий, сценарист, редактор и создатель множества персонажей комиксов, бывший президент и председатель совета директоров издательства Marvel Comics. В сотрудничестве с несколькими художниками создал образы Человека-паука, Халка, Доктора Стрэнджа, Фантастической четверки, Железного человека, Сорвиголовы, Тора, Людей Икс и других вымышленных персонажей.

383

Зал славы астронавтов (англ. Astronaut Hall of Fame) – музей, расположенный в Тайтусвилле, штат Флорида, посвященный выдающимся астронавтам США, в котором также представлены экспонаты, связанные с освоением космоса. Входит в состав Космического центра имени Кеннеди.

384

Медаль «За космический полет» (англ. NASA Space Flight Medal) – награда NASA, вручается за заслуги или существенный вклад в выполнение космического полета в качестве гражданского или военного астронавта, пилота корабля, специалиста миссии, специалиста по полезной нагрузке или иного участника космического полета.

385

Медаль «За выдающуюся службу» (англ. NASA Distinguished Service Medal) – высшая награда NASA, к которой могут быть представлены члены федерального правительства, военные, космонавты и гражданские служащие.

386

Медаль «За исключительные заслуги» (англ. NASA Exceptional Service Medal) – награда NASA, вручаемая высшими федеральными органами государственной власти США за исключительные достижения (инициативу, творческие способности) в областях машиностроения, авиации, космических полетов, администрирования, направленных на развитие программ NASA.

387

Медаль «За службу в Антарктике» (англ. Antarctica Service Medal) – государственная награда вооруженных сил США, вручаемая Министерством обороны за участие в экспедициях и обеспечении работ, проводимых в Антарктике после 1 января 1946 года.

388

Награда Outstanding Eagle Scout Award вручается за выдающиеся заслуги в своей профессии и перед обществом по рекомендации местного комитета бойскаутов Америки.

389

Награда Лоуэлла Томаса (Lowell Thomas Award), названная в честь американского писателя, диктора и путешественника (известен как человек, сделавший знаменитым Лоуренса Аравийского), вручается группам выдающихся путешественников и исследователей.

390

Гильдия авторов (Authors Guild) – старейшая и крупнейшая в Америке профессиональная организация писателей, занимающаяся вопросами защиты авторских прав и свободы слова.

Content

Скотт Паразински, Сьюзи Флори
Выше неба
История астронавта, покорившего Эверест

Предисловие

Что послужило источником вдохновения для этой книги

Глава 1 На плечах гигантов

Глава 2 В ожидании развязки

Глава 3 Ракетный мальчик

Глава 4 Жажда странствий

Глава 5 Доктор санки

Глава 6 После смерти отоспишься

Глава 7 Скажи «сы-ы-ы-ы-р»

Глава 8 Кабаны в Хьюстоне

Глава 9 Дуги начинает

Глава 10 Ракетный рейд салаг

Глава 11 Космические задницы

Глава 12 Юный Скайуокер

Глава 13 Макгайверинг «мира»

Глава 14 «Звездный доктор»

Глава 15 Сила и честь

Глава 16 Огонь и дождь

Глава 17 Угрызения совести и воскрешение

Глава 18 Да здравствует «Колумбия»!

Глава 19 Скотт против вулкана

Глава 20 Решающая битва железного человека

Глава 21 «Рэмбонавты»

Глава 22 В мгновение ока

Глава 23 Что-то шить?!

Глава 24 Этот день

Глава 25 Богиня

Глава 26 Редкий воздух

Глава 27 Выше неба

Глава 28 Власть луны

Глава 29 Ледяной холод и тепло

Послесловие Маршрут проложен

Благодарность

Об авторах

Примечания