О. Маркович

Идентичность Лауры

Глава 1

Рамзи. Красное платье

Ее красота выедает глаза. Если так можно выразиться, то это о Джессике. О худышке Джесс. Девочке с кожей, как арахисовое масло, солоноватой и одновременно сладкой на вкус. Я повидал немало женщин за два сезона работы в баре. Честно скажу, жаловаться тут не на что. Всего в избытке, смотри не хочу. И натуральных, и тюнингованных женщин. Разных. Но Джесс особенная. Я это сразу понял. Все это понимали.

Впервые я увидел ее на берегу. Она шла с мужем. Я потом узнал, что с мужем. А тогда смотрел и думал: «Этот малый счастливчик». Он, надо сказать, тоже был хорош. Я такое могу оценить. Пристрелялся. Глаз у меня выхватывает «равные» и «неравные» союзы. Так вот, эти двое были из первой категории. Небожители. Он высокий, коротко стриженный, с хорошим жилистым телом и непропорционально маленькой головой. Такая гора мышц и насаженная сверху башка. Симпатичная вполне башка, это тоже надо признать. И держал он Джесс за руку так, будто она невесомая. Будто шарик воздушный или змей. Будто она взмоет в воздух и унесется в облака, если не держать. Но он крепко держал ее и вел за собой, а Джесс вприпрыжку за ним. И глаза ее горели на всю округу, как проблесковые маячки. Одета она была в красное платье. Только представьте: цвет чуть темнее кетчупа на фоне черно-синей воды и пенных брызг. Я в оттенках не сильно разбираюсь. Но хочу сказать, образ ее был особым видом искусства. Как Сикстинская капелла или еще что из великого. Не знаю, с чем сравнить, да только дух захватывало.

А потом она остановилась, что-то сказала мужу, и оба направились к бару. Прямиком ко мне. Я же бармен как раз и есть. Работаю сутки через двое. День был тухлый. Чаевых мало. Настроение на нуле, а тут это явление. Помирать буду, а взгляд ее глаз цвета карамели навсегда со мной останется. Это как шрам, или тату, или, не знаю, контузия. Что-то такое. Точно физический отпечаток на душе. Так меня сильно проняло. Мне казалось, она меня до печенок ест. Молчит, уставилась и ест. Съела за полминуты. Без остатка, всего. Честно говорю. Я даже ойкнуть не успел.

— Эй, друг, плесни чего-нибудь покрепче и сооруди фреш даме! Манго там или апельсин. Не знаю, что у вас есть, только уж именно фреш, не байду из концентрата.

Это Гиг, муж ее, мне сказал. А она молчит. Я кивнул и начал заказ выполнять. Джесс уселась на барный стул у стойки, прямо напротив меня. Сидит и смотрит, а лямочка с плеча сползла и потянула за собой краешек выреза у платья. Я оторвать глаз не мог от ее ключиц и… Ну, вы поняли. Ничего такого, просто вырез глубокий и лямочка случайно спущена на арахисовые плечи. А потом Гиг пошел в уборную, а она со мной заговорила:

— Ты симпатичный. Только уж больно палишься.

Я не понял. Говорю:

— Чего?

— Палишься тем, что пялишься на меня. Гиг заметит, и ты начнешь его раздражать. — Она пожала плечами и вернула сбежавшую лямку на место.

Вот фигня.

— Не пялюсь я. Это работа у меня такая — учтивым быть, — ответил я и засмущался как дурак.

Обычно я с приезжими говорю не как остальные наши, без раболепства. Отец у меня итальянец. Прожил я большую часть жизни в Италии. А приехал на Ланку к бабушке поработать пару сезонов в баре, посерфить от души. Ну и были на то еще кой-какие причины, о которых не хочется говорить.

Джесс молчала. Набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула раза два или три. Так дышат спортсмены-ныряльщики после того, как долго под водой пробудут. Ее маленькие ноздри задрожали. Это было естественно. Прекрасно. Может, естественность в ней больше всего и подкупала.

— У тебя хороший английский, — сказала она.

То есть первая разговор начала. Я не лез. Гордо кивнул, само собой. Папа с мамой на нем общались, пока она итальянский не выучила. Потому я тремя языками владею. Еще сингальским, маминым родным.

— Я тут уже два дня, а тебя не видела, — говорила она, не отводя желтоватых глаз.

Океан за ней бесновался, выплескивал на пляж мутную пену, как поломойка воду из ведра. По гладкому берегу перекатывались кусочки морского добра и пластикового мусора. Возвращенные океаном «подарки», как бывшей после расставания.

— Дык я работаю сутки через двое. Как раз сегодня заступил, — пожал я плечами, а сам подумал, что непременно бы ее запомнил. Ясное дело, что они только приехали.

Джесс показалась мне потерянной. Несмотря на наличие супруга и общую развязность ее поведения.

— Тебя как зовут? — спросила она с настоящим интересом.

Говоря, она всегда смотрела прямо в глаза, будто боялась что-то упустить или не заметить. Мне кажется, так смотрят на людей звери, побывавшие в неволе.

— Рамзи, — ответил я. Это мое имя.

— А я… — Она замолчала, словно решаясь, говорить ли свое. — А я Джесс. Ты играешь в теннис?

— Ну, так, — ответил я правду. Сказать, что совсем не играю, не мог. Пробовал пару раз. А чтобы утверждать, что играю — тоже не про меня.

— Это мне как раз подходит! — загорелась моя новая знакомая.

Я впал в ступор, а тут Гиг вернулся. Глянул на меня так кисло, будто у него во рту цельный лайм. А она ему с ходу и заявила:

— Гиг, крошка, я нашла себе спарринг-партнера!

— Кого?

— Рамзи. Нашего бармена!

Гиг закатил глаза, смерил меня чуть более внимательным взглядом и выдал:

— Ну, может, этот тебе и пойдет. Судя по комплекции.

Опустил меня, короче. Но мне было все равно. Я был рад, что ей понадобился. Хотелось, ну, что ли, просто вместе побыть. В ее лучах погреться. Слащаво звучит. Ну уж так, как есть.

Труди. Тотошка

Я рухнула в нашу просторную кровать, раскинув руки в стороны. Люблю большие лежбища. Они как дом. Теплый уютный домик. А тут еще сетчатый балдахин сверху. Капроновый кокон, в котором можно спрятаться. За окном сплошная зелень. Пальмы так и тычутся в окна острыми, как сабли, листами. Настоящая природная дикость. Но мы именно этого искали. Хотели затеряться в глуши. Правда, как городскому жителю мне не хватает шума машин и быстрой доставки еды. В остальном я ничего не теряю.

Сегодня произошло кое-что неприятное. Я рвала и метала, когда почувствовала запах ее духов и увидела присохший к подолу песок. Противно ее безразличие. Немного успокоившись, я отнесла вещь в стирку. Умеет Джессика выводить из равновесия. Я берегла платье на особый случай. Красный цвет, юбка в пол, спина открыта. Ей же случай не нужен. У нее каждый день праздник.

— Почему она вечно берет мои вещи без спроса? Вот ты мне ответь, Эл!

Так было обидно! Эл принялся меня утешать. Присел рядом, стал гладить по волосам. Перебирать их шершавыми пальцами. Он совсем не умеет ласкаться. Хотя хочет. Я его потихоньку учу. Хорошо, что у нас у обоих стремление к нежности. Я бы не смогла с таким, как Гиг. Стоит только взглянуть, как он резко хватает Джессику за руки. Тягает туда-сюда. Похлопывает по ягодицам. А она хохочет. Ее это веселит. Нездоровые отношения. Гиг мне совсем не нравится. Надеюсь, что-то решится с нашим совместным проживанием в обозримом будущем.

— А ты убирай свои вещи в шкафчик и запирай дверь, — предложил Эл. — Тогда Джесс не будет их брать.

Я глянула на него с удивлением.

— То есть ты считаешь, что единственный способ сделать так, чтобы она не брала мои вещи — запирать дверь? Это какой-то нонсенс. Взрослые люди должны договариваться между собой, — сказала я возмущенно.

— Взрослые, да, — улыбнулся Эл. Смесь простоты и силы.

Я почувствовала волну возбуждения, но сдержалась. Не хотела днем. Мне больше нравится вечером, когда полумрак. Атмосфера тогда совсем другая. Чарующая. Я перед этим зажигаю ароматические свечи и включаю легкий джаз. Без преувеличения, это лучшая музыка на земле. Эл, кажется, почувствовал исходящий от меня трепет. Стал постукивать по моему животу грубоватой ладонью, как бы намекая: тук-тук, кто там?. Я рассмеялась. Даже заигрывания у него неумелые. Ну что это, в самом деле, за способ?

— Ты как дровосек, Эл, — сказала я смеясь, а он нахмурился.

— Это потому, что я недостаточно нежный для тебя? — спросил он. Вроде несерьезно, а в глазах испуг.

— Нет! — рассмеялась я. — Конечно, нет! Это потому, что ты, как Железный Дровосек, думаешь, что не умеешь любить. А ведь у тебя самое больше сердце на свете! — Меня переполняли нахлынувшие чувства.

— Ладно, — улыбнулся он. — Уговорила. А кто тогда Гиг?

— В смысле? — не поняла я.

— Если я Железный Дровосек, то кто из той сказки Гиг?

— Гиг — надо подумать, — отозвалась я. — Гиг — Трусливый Лев. Кичится показной силой, а в глубине души не верит, что на что-то способен. Он выставляет своего «альфа-самца» на передний план. И чаще всего это выглядит глупо. По крайней мере, для меня.

Эл улыбнулся и потрепал меня по голове. Опять эти его неумелые ласки.

— А Джессика кто? — спросил он.

— Джессика. — С лица моего сошла улыбка. — Ты только никогда не говори с Джессикой про «Волшебника Страны Оз», — сказала я уже без шуток.

— Почему? — удивился Эл, еще не понимая, что я серьезно.

— Неважно. Не говори, — тон моего голоса донес до него смысл сказанного.

— А с тобой можно? — аккуратно уточнил он.

— Со мной можно.

— Ты сама начала, — пожал он большими плечами, как провинившийся мальчишка. Эл не может выносить никакой критики. Сразу расстраивается.

— Для меня это только сказка. Для нее — нет, — попыталась объяснить я, так, чтобы ничего не объяснять.

— Ладно. — Эл смотрел, конечно, ничего не понимая. — Раз с тобой можно, то кто тогда Джессика в «Стране Оз»? — спросил он. Смешной. Будто это действительно имело какое-то значение.

— Джессика? Хорошо же: Джессика — это Тотошка, — сказала я весело, в отместку за красное платье. — Ее собачье дружелюбие и вечное виляние хвостом перед любым, кто способен связать хотя бы два слова, тому подтверждение. А еще то, как она по-собачьи заглядывает Гигу в глаза. Меня с души воротит. — Я довольно рассмеялась, а Эл чмокнул меня в макушку.

— А кем ты назовешь себя, Труди? — все не унимался он.

— Я Дороти. Я рассудительная и смелая.

— Такая смелая, что сидишь на вилле «Мальва» и никуда не выходишь?

— Не люблю пустой болтовни и одноразового общения, — заметила я. Хотя мы оба знали, что причина в другом.

— Такая смелая, что не можешь договориться с Джессикой, чтобы та не брала твои вещи? — подзадоривал меня Эл.

— Тут ты прав, — согласилась я, — но Джесс — отдельная тема. Не люблю, когда ко мне относятся так, будто меня не существует. — И, немного подумав, добавила: — Знаешь, а может, я — тетушка Эм? А ты не Дровосек, а дядюшка Генри? Не зря же ты, в конце концов, фермер.

— Бывший фермер. Ты же знаешь, что я все продал, — вздохнул Эл.

— И вот мы сидим в своем домике, как старикашки в Канзасе, и слушаем джаз, — проскрипела я старческим голосом для пущего эффекта.

— Сидим в своем домике и ждем, когда наша племянница Дороти вернется из Страны Оз? В таком случае Дороти должна быть Лаура?

Его вопрос вывел меня из равновесия. Обычно мы о Лауре не говорим. Вообще лишний раз стараемся не произносить ее имени. Мне стало не по себе.

— Нет. Если бы Лаура была Дороти, не произошло бы то, что произошло.

— Потому что Дороти смелая?

— Потому что Дороти — главный герой. Лаура не пропала бы, будь она Дороти.

— Может, просто ее домик унесло слишком далеко от Канзаса и она пытается вернуться? — спросил Эл с таким простодушным выражением, что мне захотелось дать ему теплого молока с печеньем и подоткнуть одеяло.

Зеленые пальмовые листы с опаленными желтоватыми краями заглядывали в окна, словно любопытные ланкийцы, что дивятся на белых людей. Они шуршали, едва заметно шевелясь. Замирали и постукивали по стеклу, как рыбы, что тычутся в стенку аквариума.

— Может быть, — согласилась я, чтобы побыстрее закончить разговор.

Гиг. Сожители

Вилла не соответствует заявленной цене. Не скажу, что совсем плоха, но потрепана изрядно. Остатки былой роскоши. Паутина по углам. В этом вся Азия. Думают, раз у них круглый год хорошая погода, до банального сервиса можно не опускаться. Ладно, привыкнем. Нашему простофиле Элу нравится. Вылез с фермы, где жил по колено в коровьем дерьме. Джессика тоже в восторге. В этом у нас с ней расхождение. Она обожает, как это называется, аутентичность. А такого добра тут на каждом шагу. Зато в остальном мы с ней одинаковые сладенькие половинки, будь они неладны. Труди — та в плане порядка со мной солидарна. Бегает с тряпками и веничками, снимает паутину. Ну а в остальном мы как кот Сильвестр с цыпой Твитти — на ножах. Зануднее бабы я не встречал.

Я принял душ, заодно отметив плесень в щелях между кафельными плитками. Сплюнул на пол в качестве невысказанного «фи» этой отвратной душевой. Обтерся. Полотенце пахло прелой попкой младенца. Хотя откуда мне знать, как она пахнет? Оделся. Вышел в холл. Эл сидел в большом кожаном кресле, а Труди рядом, на пуфике, поглаживая его руку. Точно благочестивая девственница Джейн Эйр и мистер Рочестер. Натурально тошнит, когда эти двое вместе. Я ждал возвращения Джесс. Ее долго не было. Может, не так ей и нравится ее хваленая аутентичность. Посмотрим, подождем. Объявится. Никуда не денется.

Труди встала с пуфика, подошла к окну. Я обратил внимание на ее сутулые плечи. Джесс такая прямая, упругая, как молодая веточка. А Труди нет. Слышал, осанка зависит от уверенности в себе. Похоже на то!

— Попроси ее больше не брать мои вещи, — сказала Труди таким тоном, будто я хозяин Джесс, не иначе. Я аж опешил.

— Вы должны сами договариваться, — ответил я, не скрывая раздражения, и нарочито зевнул, так, чтобы всем было видно, как меня с души воротит.

— Я не могу с ней ни о чем договариваться. Она меня игнорирует, будто я ее мамочка, от которой нужно держаться подальше. И которую непременно нужно злить. — Труди прорвало. Обычно она не жалуется мне на Джесс. Она выше этого!

— Может, и так. Может, ты слишком давишь? — спросил я резонно. Только дурак не заметит, что Труди давит. Даже молчанием. Умеют некоторые люди напрягать.

Я плюхнулся на пуфик, на котором раньше сидела Труди, и Эл подскочил на месте, будто под ним хлопнула «подушка-пердушка». Я заржал, ткнул Эла кулаком в плечо. Он хоть и придурок, а все-таки забавный.

— Если бы я не давила, неизвестно, что бы с нами было. Это вопрос безопасности, — сказала Труди, поджав губы. Казалось, она сейчас расплачется и бедняга Эл вместе с ней. От дурацкой эмпатии, которая, видно, выработалась у него из-за долгого общения с телятами.

— Потому ты ее и бесишь! — ответил я. Ну а что, это ведь правда. — Бесишь, потому что давишь.

Труди хмыкнула. Я заметил, что мои слова ее прилично задели. Наверное, она пребывала в иллюзии, что они с Джесс хоть немного подруги. На глазах у нее заблестели слезы. Пожалуйста, только не это. Увольте, а. Спасибо! Появилась Джессика. Ее присутствие всегда наполняет комнату веселостью и такой приятной женской легкостью, что в прямом смысле становится светлее. Ей-богу, сам не знаю, как так получается.

— Почему все такие мрачные? — спросила моя девочка.

— Гиг обидел Труди, — констатировал Эл с недовольным выражением махрового бюрократа из офиса государственных служащих штата, живущего от уик-энда к уик-энду.

Джессика глянула на меня с осуждением.

— Да, есть такое дело. Просто я сказал, что Труди давит.

— Не продолжай, Гиг. Ни к чему это, — осадил меня Эл.

Думаю, он не хотел еще больше нагнетать. Тут я с ним солидарен. Я и сам не хотел. И Джессика тоже. А чего хотела Труди, никто из нас не знал.

Лучше расскажу о хорошем. Вчера мы гуляли вдвоем с Джесс. Был кайф. Океан на Шри самый бушующий из тех, что приходилось встречать. Детство я провел в Майами. Так там не так. Чтобы выпросить у Посейдона идеальных волн, надо поплясать с бубном и принести в жертву молодого бычка. Только это может объяснить редкое появление там хоть сколько-нибудь подходящей волны в тот момент, когда хочется постоять на доске. И те споты, что встречаются на берегу, — так это только болванки для приезжих. Курам на смех такой серф. Не в пример Калифорнии. А тут волны зачетные и спотов полно под любой прогноз. Шум как на параде. Бьются о берег, друг о друга, беснуются. Я рад, что привез Джесс сюда. Она давно не выглядела такой счастливой. Исподтишка надела платье Труди. Та покупает кучу всего по интернету, но никуда не ходит и не носит и половины из того, что таскает с собой. Джесс шопинг ненавидит, а наряжаться любит. Вот и одалживает у Труди без спроса.

Гуляли мы замечательно. Джесс прошлась подолом платья по кромке воды и песка. Оно стало тяжелым внизу, и лямки то и дело падали с плеч. Я сказал ей, чтобы перестала поправлять их. Мне нравится, когда на мою жену смотрят. У ланкийцев голые плечи не приняты. Туристы — ладно. Туристам простительно. А «локал уимен» себе такого не позволяют. Это у них признак распутного образа жизни. Так мне местные сказали. Кто их разберет, брешут или нет? А мне распутство нравится. Чего в нем плохого?

Думаю, отдых и смена обстановки пойдет нам на пользу. Отношениям и вообще. Последнее время у Джесс все больше противоречивых желаний. Мне вроде нравится. Но иногда пугает. Потому что один черт знает, чего от нее ожидать.

А еще и Эл с Труди. Хочется, чтобы их не было. Мы с Элом даже не друзья. Вынужденные сожители. Нашли какой-никакой компромисс. Терплю его. И Труди терплю. А в другой момент думаю: слава богу, что Эл есть. Без него было б совсем тяжко. Ведь он Труди понимает, как ни крути. И мне с ней общаться не приходится.

Эл. За лежаками

Зной спал, и находиться на берегу стало наслаждением. Мы ужинали в пляжном ресторанчике. Разбросанные по береговой линии столы напоминали дрейфующие на воде шхуны. Медленно двигались официанты, утопая ногами в песке. Пошатывались, ловили баланс и, выпрямив спины, выставив вперед подбородки, рывками вышагивали по зыбучей поверхности. На каждом столе горела свеча в высокой вазе. Сквозь стекло в подрагивающем свете виднелся бушующий горизонт, как буря в стакане. Гипнотическая штука. Гиг завелся и с меня не слезал. Как заходит речь про футбол, он неуправляем. Можно, конечно, со всем соглашаться, но я буду не я, если не постою за New England Patriots. Так мы и катались туда-сюда на чертовом колесе противоречий.

— А я настаиваю, что ребята из Miami Dolphins делают всех ваших Брэди вместе взятых, — выпалил Гиг, не дожевав кусок стейка.

— Наших Брэди? Этот парень единственный в своем роде. Назови хоть одного столь же яркого квотербека за всю историю Dolphins! — возразил я.

— Футбол — командная работа, — ответил Гиг так, будто открыл великую истину. — Нельзя всю дорогу выезжать на одном чемпионе. Лучше ты назови кого-нибудь из твоих хваленых Patriots, кроме Тома Брэди, про кого можно сказать: «Раз этот парень в деле, победа за нами»!

— Легко: Дрю Бледсо, Джимми Гаропполо, Кэм Ньютон, — начал перечислять я.

— Ньютон только годик продержался. — Гиг комментировал скучающим тоном, шумно пережевывая пищу. — Гарополло не дали раскрыться, да и слава бедняги Бледсо почила под катком Брэди.

Казалось, у Гига личные счеты с культовым квотербеком Patriots. Наверное, он не мог простить тому брака с Жизель Бюндхен. Я бы не удивился, если б узнал, что Гиг на полном серьезе тягается с ним в своем воображении. Самоуверенность его всегда поражала степенью безграничности. И пока мы бодались в неразрешимом споре, совсем стемнело. Джессика куда-то улизнула. Она думала, никто не видит ее перемигиваний с местным серфером. Про таких парней говорят: на него где сядешь, там и слезешь. Имел честь познакомиться. Ушлый тип. Но харизматичный, это надо признать. Разукрашенный татуировками ланкиец, с вьющимися волосами, собранными в пучок. Высоченный, что не свойственно их брату. Почти с меня ростом. Плечистый. Одним словом, спортсмен. Только то, что Джесс такое вытворила, я не одобряю. Как бы парень ни был хорош. Как бы они с Гигом ни договаривались об открытом браке. По мне, ерунда это. Есть в этом какая-то неправда. Но я в их дела не лезу. А то оглянуться не успеешь, как окажешься по темечко в море чужих обманов. Мне и наших с Труди морей недомолвок хватает.

Подали горячее, и Гиг немного присмирел. Для его спокойствия я признал (небезосновательно), что Miami Dolphins проявили себя наилучшим образом в минувшем сезоне. Мой визави расслабился и стал налегать на виски. Пьяным Гиг мне нравился больше. Выпив, он переставал быть надменно-агрессивным и становился надменно-дурашливым.

И тут я смотрю: вместо Джессики по берегу от бухты идет — Труди. Точно она. Небо за ней черное, и перевернутый экваториальный месяц, как рога буйвола, горит пуще прежнего. Я не ожидал ее здесь увидеть. Она не любительница шумных мест. Идет, волосы собраны в тугой хвост. Она терпеть не может ходить непричесанной, как Джессика. Подошла ближе, взволнованно улыбнулась и остановилась у столика. Лицо бледное. Мне не по себе стало. Я приподнялся, чтобы выдвинуть ей стул, а Гиг растекся по столу и спросил ее громче, чем требовалось:

— Труди?

Он, когда выпивает, становится шумнее, как помноженный надвое. А чтобы было понятно — Гиг и в трезвом виде парень не тихий.

— Да, — ответила она, тоже довольно резко.

— Что ты тут делаешь? — наседал он, видно, накрученный темой футбола. Не люблю, когда у них начинается этот бессмысленный пинг-понг.

— Не разговаривай с ней так, — осадил я его. Гиг стал помягче, но ненадолго.

Еще одна особенность пьяного Гига — наигранно подкатывать к Труди в отсутствие Джессики. Словно он не может принять того факта, что не цепляет ее своей мужской харизмой. Хотя Труди, по правде говоря, тоже не в его вкусе. Он не любит тихонь. Но именно ее реакция его и забавляет.

— Ну же, Труди, детка, пойдем купаться голышом, а? Чего я там не видел, а! — И на этом месте он так безобразно заржал, что аж еда изо рта полетела в разные стороны.

Мне тоже стало смешно от почти детского смущения Труди. Но я сдержался. Погладил ее по плечу. Она глянула на меня испуганно. Природа словно бы подыгрывала ее тревоге. Волны обрушивались на берег, как реплики оппонентов, не давая и слова сказать. Заставляли перекрикивать друг друга.

— Пойдем отсюда. Пойдем домой, Эл, — прошептала Труди.

— Что? Я не слышу. — Я нагнулся ближе к ее рту.

— Мне надо уйти отсюда! — прокричала она в тот момент, когда океан выжидательно замолчал, и люди за соседними столиками стали оборачиваться.

Мне стало жаль ее. Так жаль, как только может быть. Агорафобия ее усиливалась, и то, что Труди оказалась на берегу, было странным. Мы поднялись. Гиг остался допивать и доедать заказанное. Я обнял ее за плечи и повел к таксистам, дежурившим у выхода с пляжа.

— На виллу «Мальва», — сказал я первому попавшемуся тук-тукеру.

— Мал-ва, Мал-ва. Ок, мистер. Я знаю Мал-ва, — убедительно запричитал мужик с кожей чернее ланкийской ночи. Его белки и зубы сияли, как эмалированные, освещенные фарами придорожных рикш.

Мы уселись в таратайку, украшенную постерами голливудских фильмов вперемешку с разноцветными буддистскими венками. Странное сочетание. Труди положила голову мне на плечо, и сразу потеплело. Куда уж теплее, чем на экваторе? Однако стало. Ветер задувал в открытые проемы транспортного средства. Тут я заметил, как с крыши из темноты на меня таращится унылое растянутое изображение Джека Воробья. Капитана Джека Воробья. Хоть что-то родное в этой дикой Азии. «Да, компас не указывает на север, но ведь нам туда и не нужно», — сказал мне этот прохвост. «А куда нам нужно?» — хотел уточнить я. Но не стал. Разговаривать с дерматиновой крышей было бы нелепо даже для члена нашей чокнутой компашки.

Ночью Труди плохо спала — стонала, вздрагивала, просыпаясь. Наутро Гиг шутил в своей скабрезной манере. Спрашивал, что я такого делал, раз из комнаты доносились хоть какие-то звуки кроме джаза. На пару с Джессикой они гордились шумом, который производили. В ход шли томные вздохи, стуки, сотрясение стен и мебели. Одним словом, театральное представление. Я ту нежность, что между нами с Труди, ни на что не променяю. А Гиг и Джесс только и делают, что провоцируют друг друга. И окружающих.

Мне Джессика никогда не нравилась. На меня ее магия не действует. Я не люблю распущенности. Одежда, манера говорить. Вечно лохматые волосы. Вечный вызов. Как по мне, такое действует только на незрелых альфачей, как Гиг и тот серфер. Или на детей, как бармен Рамзи из пляжного заведения, который с нее глаз не сводит.

— Почему ты была вчера на пляже? — спросил я осторожно, когда принес завтрак Труди в постель. Гренки с джемом на сливочном масле и свежевыжатый лаймовый лимонад. Она сидела под антимоскитным пологом, такая загадочная, красивая, будто английская колонистка XVIII века.

— У меня была тревога. У меня всегда тревога, когда Джесс куда-то идет. Когда у нее это, как ты знаешь, состояние… — Она замолчала, подбирая слова. — Состояние поиска приключений. Ведь это уже заканчивалось плохо.

Я понимающе кивнул:

— Но точно ведь неизвестно, кто ответственный за то «плохо». Мы это так и не выяснили.

— На что ты намекаешь? — спросила она и тут же помрачнела. Прекратила жевать гренку, намазанную джемом.

— Только на то, что неизвестно, кто в ответе за те «плохие события».

— Но Джесс была там! — взорвалась Труди.

— Как и ты, и Лаура, и Гиг, — перечислил я всех участников без задней мысли. Но она уже завелась.

— Как удобно. Только добряка Эла там не было!

Труди вскочила с кровати, перевернув поднос с завтраком. Пролила фреш на белоснежные простыни. Обиднее всего за фреш. Я давил крошечные лаймы на ручной соковыжималке, а они выскакивали из моих великанских рук. Целое дело было сообразить для нее сок.

«Оскорбленное высочество» ходила взад-вперед, одетая в сорочку из молочного муслина. Такой приятной курортной ткани, из которой неохота вылезать. Оборки юбки и рукавов дрожали, не поспевая за резкими движениями. Я ждал. Знал, что ей нужно время, чтобы успокоиться. Так и вышло.

— Не переживай за простыни, — остановившись, сказала она. — Сегодня придет добрая ланкийская женщина Марджани и за сущие гроши приберет нашу «Мальву». Постирает белье и сделает карри с курицей. С такими ценами на людской труд можно еще пару человек с опахалами нанять, чтобы ходили по пятам за Гигом. Остужая его пыл. — Она усмехнулась.

Труди явно хотела сменить тему. Сгладить ту вспышку возмущения, которая ее охватила. Но я и не осуждал ее. Я ее никогда не осуждаю.

Понятно, о чем она волнуется. Мы действительно живем как на пороховой бочке.

— А давай-ка я сделаю тебе еще сока? — предложил я.

Джессика. Открытый брак

Мне Санджай сразу понравился. От него пахло порочностью. Показатель не всегда хороший. Есть в нем минусы. Основной — неразборчивость в связях. Из прозаичного — от таких можно подцепить чего-нибудь. Потому важно соблюдать осторожность. Да, у нас с Гигом открытые отношения, но есть пара условий. Первое — не влюбляться в объект. Второе — изменять незаметно. Третье — ничего друг другу не рассказывать.

Кудряшка Санджай ходил по берегу со своей доской для серфа, так и эдак посылая мне сигналы. Смешной. Снял майку, стал играть мышцами. А что мне мышцы? У Гига их полный набор. Меня больше другое заводило. То, что он меня хочет. Добиться мужского желания нетрудно, приемы просты: случайно уронить лямочку с плеча, поправить волосы, не отводя взгляда, дышать глубоко, внимательно его слушая, и тому подобное. Но чаще всего люди своих желаний боятся, давят их на корню, а слабость не возбуждает. Потому тихоня Труди никогда не прочувствует силу женской власти. Одного простака Эла со взглядом коровьих глаз ей, видимо, достаточно. Это как есть одну и ту же пресную кашу на завтрак до конца своих дней.

Кудряшка Санджай слабым не был. Азарт его я за милю чуяла. На любой сигнал посылал мне ответ. Майку вот снял. Отжался на брошенной на песок доске для серфа. Мне такая игра нравилась. А еще нравилось то, что Гиг поблизости и надо стараться, чтобы он ничего не заметил. Соблюдать условия договора.

В тот вечер мы пошли поужинать с обитателями виллы «Мальва» на пляж. Эл, как обычно, бухтел, потому что Гиг с ним не соглашался. Они обсуждали футбол, а это начало конца. Если пошло-поехало, будут насмерть стоять, чей клуб лучше. А значит, вечер для других тем потерян.

Кудряшке, кажется, тоже нравилась близость моего мужа. Игра разгоралась. Мы встретились взглядами, и я указала головой в сторону бухты и горы сложенных один на другой лежаков. Он смекнул и пошел туда. Я выждала минут пять и двинулась за ним. Сердце просто выпрыгивало из груди. Давненько ничего такого не удавалось провернуть. За лежаками было тихо, а потом сильная рука дернула меня к себе откуда-то снизу, и я упала в темные воды кипящего варева человеческих страстей. Какой же живой я чувствовала себя тогда. Закат за мощной спиной серфера быстро сваливался за горизонт. За считаные секунды стало темно. Только торчащие из воды рыболовецкие жерди выделялись на фоне неба. Они напомнили самодельные кресты, что сооружали мы с сестрами из палок и веток в детстве, когда хоронили стрекозу или безвременно почившего котенка. Мне стало не по себе от этого тождества. Кресты.

Санджай оказался и правда хорош. Только тогда я не знала, что он Санджай. Для меня он был просто серфером с пляжа. Имена в таких историях не важны и даже мешают. Попытка повторить произошедшее неизменно приведет либо к разочарованию, либо к развитию чувства. А ни того, ни другого мне было не нужно. До утра следующего дня я не знала его имени. И только бармен Рамзи и пара полицейских рассказали, что Санджая Арору нашли мертвым. Утром следующего за нашим приключением дня. Нашли совершенно голым, завернутым в рыболовную сеть. Меня эта новость напугала и расстроила. Вчера был живым, теплым, шепчущим на ухо всякие глупости, а сегодня мертвец. Такие вещи выбивают из колеи. Я испугалась одной мысли. Что, если это Гиг расправился с Санджаем? Но потом я успокоила себя. Ведь врать он не умеет, и если б засек меня, то выдал бы себя. А Гиг был душкой и лапочкой. Делал мне массаж на вилле. Счастливым был — наверное, потому, что я после своего «маленького приключения» стала ласковой, как кошка. Отношения — это сообщающиеся сосуды. Ты ласковый — с тобой ласковы. Ты бухтишь — на тебя бухтят. Потому, я думаю, выпускать пары́ на стороне очень даже полезная практика. Оздоровительная. Я люблю мужа. Очень люблю. Он для меня все.

А Санджай… Санджай не идет теперь у меня из головы.

Кто мог его убить?

Глава 2

Рамзи. Незабываемый рассвет

Когда его нашли, был конец моей смены. Самый страшный рассвет, какой можно представить. Народ столпился у рыбацких сетей на берегу. Ничего более жуткого я в жизни не видел.

В нашем баре наливают всю ночь. Работаем до последнего клиента. Кухня — та до полуночи, а мы нет. Вчера вечером я оставшемуся гостю сделал коктейль, расставил все по местам и пошел вздремнуть в подсобное помещение. Обыкновенно с девяти надо быть в строю до одиннадцати, пока сменщик не явится, и уж тогда можно возвращаться домой. По утрам я, конечно, не «Кровавую Мэри» разливаю. В основном манго-ласси, для любителей утреннего безопасного солнца. Проснулся я в шесть, раньше, чем планировал. От шума. Вышел на берег и увидел столпотворение. Тех, кто Санджая нашел, и зевак собравшихся. Я подошел ближе. То ли оттого, что хорошо знал этого парня, то ли оттого, что вид у него был не ахти… В общем, меня вывернуло.

Мертвец был голым, завернутым в рыболовную сеть, и поджарое тело его, распухшее от влаги, не походило само на себя. Узнать его можно было разве что по кудряшкам. При жизни он был заметным парнем. Очень даже видным. Нравился девушкам. Приходил каждое утро серфить, а по вечерам зависал в баре. И если западал на какую девицу, то в восьмидесяти процентах случаев уходил с ней. Только местные девушки с ним не водились. Он пользовался плохой славой. На Ланке жив традиционализм. Туристки же, падкие на экзотику, Джая любили, а он оправдывал их ожидания. Создавал желаемый образ. Барбершоп посещал. Очень любил свою бороду и всячески ее обихаживал. Татуировки по всему телу набил. На фоне темно-коричневой кожи те не сразу бросались в глаза. Только если приглядеться, можно было заметить, как он ими вдоль и поперек разукрашен. Я толком не знаю, чем он зарабатывал. Из семьи он очень приличной, обеспеченной, по ланкийским меркам. Правда, вряд ли родители помогали ему сейчас финансово. На уроках серфа тоже сильно не разживешься. Но по тому количеству времени, что он проводил в баре, и по тому, что его знали все приезжие, думаю, он распространял «развлекательные снадобья».

Мы с Санджаем были дружны в детстве. Сейчас не особо. Иногда болтали. Я ценил его непосредственность. Джай любил слушать про Италию. Он нигде, кроме Ланки, не был. Да тут девяносто процентов населения не то что в Италию — дальше своей деревни не выезжали. Потому я ему рассказывал, где был, что видел, а он улыбался и накидывал вопросы. Как там то? Как там это? И все не мог понять, почему я приехал обратно. Я тогда задал ему встречный вопрос: променял бы он серф на огни большого города, если б смог? Он задумался и согласился, что не променял бы. Наверное, потому, что в одном был по-настоящему уверен. В умении брать волны.

А когда он на Джесс глаз положил, я, признаюсь, в первый раз в жизни на него разозлился. Я эту девушку отчасти себе присвоил. Понимал, что у нее есть муж и все такое. Но среди местных я считал себя ее главным фаворитом. Она чуть ли не через день прибегала ко мне в бар и трещала без устали, словно сутки до того не разговаривала. Любезничала. На теннис позвала. Я тогда не знал, что она в принципе такая дружелюбная.

А когда я на Санджая мертвого взглянул, я на него уже не злился. Только тогда, наверное, и перестал. Накануне вечером народу в баре собралось полно. Я напитки делал, а сам поглядывал на Джесс и Санджая. На то, как они перемигиваются. Я не верил, что они серьезно до чего-то «домигаются». Только я ошибся. Сначала он за лежаки ушел, а потом и она за ним. Там, где они скрылись, берег делает поворот, и то, что происходит в той стороне пляжа, можно увидеть лишь с моря. Это наша маленькая уединенная бухточка.

Те, кто был с Джесс на ужине, — муж и еще один. Им хоть бы что. Сидели и спорили. Еды они заказали на четверых, только одну лишнюю порцию собирались забрать с собой. Джесс рассказывала, что они на вилле парами живут. Она с мужем и еще одна парочка, нелюдимая. Только той, второй, дамы не было.

Когда Джесс за Санджаем ушла, не было их долго. А потом я отвлекся на какое-то время, а когда спохватился, компания их уже исчезла. Даже ту еду, что с собой заказывали, оставили. Так быстро засобирались.

Уже к двенадцати утра следующего дня заявилась в бар полиция. Стали спрашивать, кто что видел. Я знал, что про Джесс не скажу. Не скажу, что она с Джаем в бухте находилась. Но про нее рыбаки рассказали. Рассказали, что видели, как они за лежаками… Ну, вы поняли. Видели, короче.

Труди. Рыбный рынок

Что мне тут тяжелее всего дается, так это еда. Я представляла азиатские гастрономические изыски иначе. Думала, будем объедаться морепродуктами. Но в местных заведениях креветки приличных размеров — редкость, а если и положат в заказ большие, то уж непременно неочищенные. Сиди ковыряйся. Это я не говорю о сашими из тунца. Ломтики раз на раз не приходятся, и имбиря не докладывают. Ясное дело, что блюдо японское, а не ланкийское, но и не называли бы его тогда сашими! Была грешная мысль, что они на доставках экономят, но Эл говорит, что и в заведениях на тарелке все точно так же выглядит. Наша помощница по дому, юркая старушонка Марджани, поедет сегодня на рыбный рынок. Я набралась смелости и напросилась с ней. Надо иногда выходить из дома, а раннее утро для этого самое лучшее время. Выберу креветок и самого жирного тунца. Ну, а если не решусь выйти, так посижу в тук-туке. Тоже прогулка.

В комнату постучали. Из-за тяжелой двери появилась маленькая седенькая голова со сморщенным лицом кофейного цвета:

— Мадам, вы хотели поехать на рыбный рынок.

Я сидела под пологом нашей с Элом кровати — правда как самая настоящая «мадам» — и писала. Мне нужно было закончить небольшой рекламный текст для заказчика. Марджани вечно называла меня «мадам». Только так и никак иначе. Эл сопел рядом. И я приложила палец к губам. Ланкийцы, вероятно, не распознают языка жестов. Старушонка понимающе кивнула, но ответила еще громче, чем прежде, что ждет меня внизу. Я тихо сползла с кровати, прошелестев по простыням оборками юбки любимой муслиновой сорочки. В ней я ощущала себя подружкой Тарзана — Джейн. С пальмами за окном — стопроцентное попадание. Покрутилась перед зеркалом, забрала растрепавшиеся во сне волосы в тугой хвост. Они у меня от природы волнистые, а в этом влажном климате начали извиваться черными змеями. В общем, собралась как можно быстрее и поспешила к милой Марджани. Та бродила в холле из угла в угол. Увидев меня, заулыбалась наполовину беззубым ртом:

— Вам очень идет, мадам! — Она показала на мои волосы. — Так вам лучше, чем… — Она, видимо, не знала, как сказать на английском «лохматые», и изобразила двумя руками над головой беспорядок. Я оценила ее способности в пантомиме и решила, что все-таки зря грешила на ланкийцев в вопросе языка жестов.

Тук-тук ждал за забором. Мы прошли к нему густым садом виллы «Мальва», похожим на ожившие декорации к текстам Элизы Бернетт. Заросший великанскими папоротниками, цикламеновыми цветами и остроиглыми растениями наподобие пурпурного алоэ вера. Все они расступались перед нами, двумя маленькими женщинами, на утренней влажной тропе, ведущей в мир. Усевшись на скрипучие дерматиновые вечно съезжающие сиденья, мы поехали по проселочной дороге. Марджани в задумчивости кивала своим мыслям и смешно шевелила подбородком, будто перекатывая что-то во рту. Мне было спокойно с ней. Утренняя Ланка, еще не разогретая полуденным солнцем, казалась прозрачной. Тени стелились длинными легкими полосами, создавая на дороге решетчатые узоры. С океана доносился солоноватый запах. Впереди я увидела бревенчатые темно-серые прилавки с набросанными на них разновеликими рыбинами. Людей было мало, и я подумала, что смогу без тревоги выйти из тука и прогуляться по рядам. Марджани вылезла первой и подала мне руку. Я оперлась, но без усилия. Слишком уж тщедушной выглядела старушонка. Продавцы на местах встрепенулись. Я медленно двигалась от одного развала к другому. Хотелось сначала оценить представленный ассортимент. Ко мне подбежал чумазый ребятенок и протянул ручку. Я машинально сунула ему купюру. Мне хотелось, чтобы он побыстрее отошел. Это было ошибкой. Детвора стала множиться, достигая в моем сознании толпы. Попрошайки смыкались вокруг кольцом, дергали за юбку и галдели:

— Мадам, дай мне рупий, мадам! Мадам, доллар! Дай доллар! И мне! И мне! И мне, мадам!

Марджани была в нескольких метрах от меня, когда заметила происходившее. Она начала махать костлявыми руками, отгоняя детвору, как мух, но те, подтверждая сравнение, шумно жужжали свое: «Дай рупий! Дай доллар, мадам! И мне! И мне! И мне!»

Голова закружилась, стало тяжело дышать. В глазах потемнело. Я поняла, что сейчас отключусь, и начала заваливаться на бок. Уже издали, будто из другого измерения, я услышала над собой мужской голос. Кто-то подхватил меня и удержал на ногах. Легкие, но неприятные постукивания по щекам вернули меня в чувство. Я открыла глаза. Толпу как ветром сдуло. Продавцы глядели испуганно со своих насиженных мест, словно черные галки, которых тут полно.

— Как ты? — спросил неизвестно откуда взявшийся здоровенный ланкиец. Смесь Момоа и Кравица. Лизе Боне он бы понравился, пришла мне на ум странная для данных обстоятельств мысль. Незнакомец казался слишком могучим. Возможно, то были последствия шока. Местное население тут почти все наподобие Марджани, невысокое и тонкокостное. Я моргала. Приходила в себя от панической атаки.

— Как ты? — мягко повторил герой. Он внушал приятное спокойствие. Тепло смотрел в глаза, будто пытался запомнить или разглядеть. Я хотела ответить, но тут подскочила Марджани и грубо отодвинула моего спасителя, сказав ему что-то на местном наречии. Он не стал спорить. Нервно кивнул и пошел в сторону трассы. Я увидела его байк, явно припаркованный наскоро, потому что бампер и заднее колесо торчали на полдороге. Незнакомец запрыгнул на железного коня и, резко дав по газам, умчался.

— Кто это был? — спросила я, видимо, восторженней, чем следовало. Марджани недовольно покачала головой и повела меня в ожидающий нас тук. Усадила, сказала, что скоро вернется. В два счета выбрала необходимое на рыбных развалах. Громко поторговалась с лоточниками, видимо, хотевшими двойную цену с «малахольной белой иностранки». И, довольная, вернулась в такси. Мы поехали на виллу «Мальва», провожаемые уже черными и короткими тенями. Те перестали составлять прозрачные решетчатые узоры. Теперь они напоминали контрастные обрубки, что говорило о высоком положении солнца.

— Кто это был? — повторила я свой вопрос, обращаясь к старушонке.

— Плохой человек, мадам.

— Почему плохой?

Марджани не хотела отвечать. Она еще сильнее задвигала подбородком, будто перебирая что-то во рту. Но, видно, поняла, что я с нее не слезу. Очень уж был у меня решительный вид.

— Потому что он не уважает женщин, не уважает традиции. Он берет то, что хочет.

Кажется, старушонка хотела на этом закончить, но я выжидательно смотрела, желая продолжения.

— Ты хочешь подробностей? — спросила моя провожатая так, будто я ведущий вечернего шоу, а она приглашенная звезда. Я кивнула.

— Не веришь старой Марджани, потому что он выручил тебя. — Старушка покачала головой. — Женщины на всех континентах одинаковы. Стоит их приголубить, пожалеть, точно ручные становятся. А такие, как он, этим пользуются. У него была невеста, из местных девушек. Он ее сильно любил, и она его. Только он был до других женщин падок. Невеста закрывала глаза, не хотела верить слухам. Однажды к ней пришел человек, который давно и сильно был в нее влюблен, и рассказал о похождениях жениха. Тот человек хотел, чтобы девушка вышла за него, а не за этого демона. Говорил, что никто ее теперь не возьмет, а он готов. В нашей традиции, если ты с гулящим мужчиной, это очень плохо. Не хорошо. Девушка не смогла стерпеть позора и решила умереть. Моей внучки нет уже восемь лет. А он живехонек и все тот же. Говорят, он три раза пытался последовать за Лилавати, но ему и тут духу не хватило. А теперь ему нравится разбивать чужие жизни, потому что его собственная разбита.

— Вашей внучки? — переспросила я.

Марджани кивнула, и в ее пожелтевших глазах мелькнули слезы.

— Как зовут этого человека? — спросила я.

— Санджай Арора, девочка. И лучше держись от него подальше.

Гиг. Серф-батл

Я болтался на лайн-апе. Волн взял мало. Те, что обрушивал на берег Индийский океан, без долгой практики были для меня великоваты. Начался новый сет. Я приготовился. И тут местный хмыренок дропнул меня самым наглым образом. Держался он, надо отдать должное, обалденно, точно чумазый Келли Слейтер. Стартанул передо мной, имеющим приоритет, и отобрал волну, которая рушилась по всем канонам постепенно. Зарубились мы, точно школьники и как последние придурки. Мне, вообще-то, вписываться смысла не было, потому что я адекватно понимал, что он хорош. Но этот малый поддел меня заносчивостью. А зачем я ему понадобился — отдельный вопрос.

Мы были на учебном споте для новичков. Он там занимался с туриками. Сам же для удовольствия явно катал где покруче. Думается мне, на риф-брейке, где волны образуются благодаря преградам на дне. Я погреб что было сил. Смотрю, он тоже. И так делал, чтобы я понимал, что он мне хода не даст. Снейкал меня, короче. Задирался. Тогда я стал разгребаться еще сильнее. Хотел его обставить. На первую волну мы не полезли. Ждали третью. Она обещала быть самой большой. Этот оглядывается, смотрит на меня своими черными глазами. Наглые такие глаза, озорные, будто он под чем-то. Я не отступал. И как только третья волна пришла, мы оба ее взяли. И я на кураже, и он влегкую. Проскользили красиво, как братья-близнецы. Тогда он мне показал жестами — мол, еще! Я загорелся. Кивнул. Дождались сет. И опять все повторили, как по сценарию. Не знаю, может, он мне поддавался. Потому что взяли мы оба на равных, так что я в себя уверовал. И вот, пока на лайн-апе болтались, он мне прокричал:

— Давай на что-нибудь, гринго?

Это смешно было слышать от ланкийца. Я оценил его юмор.

Говорю:

— Двести баксов, мучачо!

Он отвечает:

— У меня нет таких денег! — и смеется, а глаза черные горят.

— А что у тебя есть самого дорогого? — спрашиваю.

— Только моя доска! — и постучал по ней, как по упругой попке красавицы.

— Пойдет, — говорю. Это была добротная эпокси ярко-желтого цвета.

— Тогда и ты самое дорогое ставь, — говорит с вызовом.

— Что? Мои часы?

Этот хмыренок подумал, глянул вдаль на подбирающийся к нам сет, начал разгребаться в его сторону и, обернувшись через плечо, крикнул:

— Твою жену!

Я вообще не понял сначала. Погреб за ним и кричу:

— Она же не вещь, как твоя доска!

— Если ты проиграешь и она не захочет, будем считать, что мы в расчете. По рукам?

Я и подумать не успел, что он неспроста это затеял. Видел его дурной азарт, но тоже был на взводе. Его безумие передавалось и мне. Ах, Джессика! Уже успела распространить свои чары. Но я смекнул, что ничего в сделке не потеряю. Если она его не захочет, то вопрос будет снят. А если захочет? Так она и так могла себе позволить приключение. У нас ведь отношения открытые. С Джесс по-другому никак. Лучше давать ей полную свободу, чем сходить с ума от ревности. В общем, я кивнул, и мы погнали. И тут он превратился в сущего морского дьявола. Я не поспевал за ним и тогда только понял, что до того он со мной игрался. Вижу, он встал на липе, на самом гребешке, будто канатоходец. Гравитация его не берет. Я тоже начал волну брать, но слишком отвлекался на его номера и попал под раздачу. Волна меня проглотила и завертела, как в стиральной машинке. Вынырнул, не успел отдышаться, а тут вторая, а на третьей — бах! Доска моя, пристегнутая к ноге лишем и тянувшая меня в сторону, вдруг стала легкой. Удар был такой силы, что сначала меня резко потянуло, а потом стало свободно. Это я потом понял, что доска моя пополам треснула, зарылась носом в песок и раскололась.

Вылез я на берег как дурак. В каждой руке по полдоски. Воды нахлебался. Чуть не плачу. До того обидно было. Да сам дурак. Дурак, что вписался. А этот черт сидит на берегу. Кудри свои мокрые пятерней назад зачесывает. Сам в черной лайкре. С черной бородой, до того выхоленной, точно он не нищий ланкиец, а Дрейк. Лыбится и доску свою похлопывает. Я тогда натурально понял, как он мне мерзок и как я мог вообще спорить с ним. Да еще и на Джесс. Если он к ней притронется, я ему не в океане, а тут на суше объясню, что к чему. А он будто услышал мои мысли и говорит спокойно так:

— У нас, у ланкийцев, вопрос чести серьезно стоит, гринго. Потому, если ты решишь, что спора нашего не было, найдутся люди, которые тебе объяснят, что был. — И так, будто невзначай, повел головой в сторону троицы одетых в черное пацанчиков, что ошивались возле нас.

Я посмотрел на них. На его наглую физиономию и подумал: не стоит с ними связываться. Посмотрим еще, щенок, кто кого. Кивнул в знак согласия и пошел к серф-станции, за переломанную доску расплачиваться. А потом как-то успокоил себя. Решил, а может, ничего и не будет. Может, замнется. Или Джесс откажется.

Но вечером за ужином на берегу понял, что не замнется. Он пришел на пляж и начал перед Джесс выставляться. Майку снял, ходил, вертел своим рельефным телом. Сам старина Микеланджело не устоял бы, увидев его. Из мрамора бы сварганил. Только уж непременно из черного. Он среди других островитян выделялся мощью и красиво очерченными чертами лица. Но от заносчивости его меня выворачивало. Я дернулся, когда Джесс начала этому придурку знаки подавать. Но он посмотрел на меня пристально и показал ладошкой: «тихо-тихо», плавно опуская ее, будто отыгрывая понижающийся звук, так что я снова на место сел. И решил ни о чем не думать. Спорил с беднягой Элом про его Patriots до пены у рта. Лишь бы о Джесс не думать. А потом вместо Джесс, с той стороны, куда они удалились с хмыренком, пришла Труди. И мне, наверное, впервые в жизни было радостно ее видеть.

Эл. Подержанный миксер

Тип, с которым была Джесс за лежаками. Тот ланкийский серфер. Я его знаю. Но после того как парня нашли с проломленным черепом, я решил помалкивать о нашем мимолетном знакомстве. Тем более он меня одурачил вроде как. Или нет. Я и сам не понял. А теперь не разберешься. Случилось все за неделю до страшного события, о котором говорит теперь весь берег, пересказывая пикантные подробности. Я слышал разные варианты истории. Далекие от действительности и не очень. Будто бы помимо дыры в голове бедолага был придушен муслиновым шарфиком. Будто на лице его застыла улыбка счастья. И будто серьга из его уха была выдернута с мясом. Сам я не знал, чему верить, но бармен Рамзи сказал не обращать внимания на сплетни. Сказал, единственное, что наверняка правда, так это здоровенного размера пробоина в его черепе. Также говорят, что убийца — левша. Остальное, правда или нет, неизвестно, но мне от одной мысли об этом не по себе становится. И оттого еще, что наше с ним дело до конца не решилось, а тут такое. И я тоже ведь могу быть подозреваемым, если подумать.

В тот день, когда я узнал Санджая Арору лично, было раннее утро. Я пошел погулять и выпить кофе на пляже. С Труди мы в основном дома. Поэтому, когда я остаюсь один, мне нравится проводить время в многолюдных местах. Чтобы гомон голосов в ушах, чтобы, не различая слов, воспринимать речь как приятный шум, наполняющий пространство. Почему, например, карцер — самое тяжелое наказание для узника? Потому что мы, люди, вид стайный. Хотя я на ферме вырос. Там не так чтобы полно народу. Даже, можно сказать, все с точностью до наоборот. На десять миль кругом никого, поля да просторы. Но мы с отцом часто ездили на рынок. И там, в толпе и шуме, я ловил похожее ощущение счастья. Вроде причастности к племени.

Так вот, в тот день сел я в пляжной кафешке с ноутом и стал подбивать одну сметку. Была у меня грешная мысль, или даже лучше сказать, мечта — купить ферму. Ту, на которой я вырос, пришлось продать. Она больше убытки приносила. Я с ее размахом перестал справляться, когда отец умер. А потом встретил Труди. Нужны были деньги. Я не мог ей позволить нас содержать. Мы и сейчас живем на то, что я с продажи фермы выручил. Тексты Труди нас, конечно, не прокормят. Мне, может, хватило бы. Но не ей. Ей они не позволят вести ту жизнь, к которой она привыкла. Даже близко. Да и начал я все больше понимать, что по коровкам скучаю сильно. Скучаю по этой размеренной суете своего хозяйства. Мать со мной разговаривать перестала. Потому что дело отцовской жизни не сберег. Этого, я понимаю, новая ферма не исправит. Но мне мечталось, что мать взглянет на меня тогда по-другому.

Посмотрел я на местные молочные продукты. На обглоданных худощавых коров. На дешевизну труда физического и ренты. На бесконечное лето. На зелень, растущую бурьяном в солнцепек, и загорелся. Я не знал, сколько нам придется тут прожить, и это тормозило ход воображения. Не знал я, как на мою идею с фермой посмотрят Труди и остальные, но решил глянуть цифры, а потом уж думать дальше. Интернет в пляжной кафешке был неплохой. Я искал на ikman, местном сайте всякой всячины, необходимое подержанное и новое оборудование. Так вошел в кураж, что не заметил, как ко мне подсел этот самый серфер. Санджай. Все места в пляжной кафешке были заняты, и он, бесцеремонно плюхнувшись за мой столик, спросил «можно ли?» уже по факту. Я кивнул, но не хотел отвлекаться и продолжил подсчеты.

Молча сосед просидел недолго:

— Если не секрет, чем так увлечен? Я заметил, ты ищешь товары на ikman.

Мне не понравилось, что он лезет не в свое дело. Я глянул исподлобья так мрачно, как только мог, и ответил сухо:

— Да так.

Мой новый приятель улыбнулся нагловатой улыбкой и бросил многозначительно:

— Ну, если сэкономить вдвое, а то и втрое, не хочешь — дело твое.

Я опять смерил выскочку серьезным взглядом. Тот держался уверенно. Я все еще сомневался. Не люблю никого посвящать в свои дела до того, как их обдумаю. Но этот ланкийский жук, видно, почуял мои сомнения и добавил:

— Белым тут все и всегда дороже — это раз. Без местного партнера ты тут бизнес не откроешь — это два. Без человечка, который знает выходы на нужных людей, даже если откроешься, закроешься очень быстро — три. Вот и советую если не меня, так кого проверенного поискать среди наших. Только зачем далеко ходить? Я тут не последний человек. Многих нужных людей знаю.

Мне его напор не нравился. Не нравилось, что он мой азарт сбивает своими предостережениями.

— Неужто потому, что ты такой важный, ты торчишь в баре с утра до вечера? — намекнул я на то, что он бездельник и болтун. Но моего собеседника это ничуть не смутило. Он откинулся на спинку плетеного стула, и тот жалобно скрипнул под его весом.

— Да, в том числе потому, что я не последний человек на острове, я тут торчу с утра до вечера. Если что кому нужно, достаю. В этом второй мой по жизни талант.

— А первый в чем? — спросил я на автомате, конечно, доставив ему удовольствие тем, что повелся.

— Первый — в серфе, само собой, — ответил он и с любовью пригладил холеную бороду, в которой поблескивали капельки пота.

А потом резко встал и ушел. Вот чего я совсем не ожидал. Я думал, он будет меня всячески убеждать в своей незаменимости. Но нет.

Ходил «не последний человек на острове» по бару павлином. Со всеми общался и в мою сторону больше ни разу не взглянул. А я отметил, что к нему и правда постоянно подходили люди. То туристы. То местные подозрительного вида ланкийцы с быстрыми скользящими взглядами. В общем, я немного убедился, что он какой-то вес имеет. А тут у меня и вопрос назрел. Я на их ikman совершенно не нашел никаких миксеров для смешивания кормов. Ни подержанных, ни новых. Новые-то стоят как «Феррари», новые я и не рассматривал. Было бы здорово найти бывший в употреблении. Так как без этой штуки раздачу кормов будет проблематично наладить. Тракторы John Deere на сайте имелись, а миксеры нет. Вот я и решил этого местного всезнайку спросить на предмет моего интереса. Помахал ему рукой издали. Он долго делал вид, что занят. Народу к нему еще, как назло, набежало. Какая-то светловолосая дебелая девица так и льнула. В общем, когда он соизволил ко мне обратиться, я уже так заждался, что выпалил ему свою просьбу на одном дыхании. Он кивнул, совершил пару звоночков и сказал, что завтра же свозит меня в одно место и покажет хорошенький John Deere с прицепом-мешалкой. Даже фотку мне показал. Надо было только иметь с собой предоплату в размере тысячи баксов. На другой день я явился к бару с деньгами. Он сказал, что сегодня никак не может. Но деньги взял. Так как мешалку мою, по его словам, еще местные фермеры хотели выкупить. Он постоянно созванивался с хозяином, включал громкую связь. Тот на ломаном английском обещался придержать для меня мой миксер. Я сдался. Сунул новому знакомцу две купюры по пятьсот. И потом до самого дня его смерти все пытался узнать, когда же мы поедем смотреть необходимый мне агрегат.

Джессика. Правша

Терпеть не могу полицейских с их вопросами. Всегда общаются так, будто перед ними преступник-рецидивист. А как же презумпция невиновности? Как же права человека? Мы недалеко ушли от времен, когда людям отрубали руки на рыночных площадях за воровство. Правда, теперь рубить что бы то ни было нет необходимости. Теперь достаточно разместить фотографию в прессе. Только ленивый не попросит сфоткаться, если ты знаменитость, пусть даже со знаком минус. Странно, что некоторым индивидам нравятся преступники и всякие аморальные истории. Этим и объясняется интерес стриминговых платформ к маньякам со всякого рода отклонениями. Народ хочет хлеба и зрелищ. И в этом плане мы тоже недалеко ушли. Чуть поснисходительнее стали, чем во времена гладиаторских боев. Теперь нам достаточно пульта в руке и сорокаминутной серии с расчлененкой. Я про это хорошо знаю не понаслышке. После случая с Лаурой. Потому нам и пришлось переехать.

В то утро, когда нашли Санджая, мы пришли с Гигом позавтракать на побережье. Тогда я еще не знала, что случилось, но, подходя к пляжу, заметила несвойственное времени дня оживление. В баре за стойкой торчал Рамзи и глядел на меня с таким бледным лицом, что еще больше походил на европейца. Я улыбнулась, но среагировал он странно. Легонько мотнул головой. А потом еще и еще раз. Я не понимала, что он хочет сказать. А когда поняла, ко мне уже направлялось двое полицейских в коричневой новенькой форме. Та была украшена металлическими побрякушками и нашивками, словно принадлежала не служителям закона, а бойскаутам. Пожалуй, если переодеть полицейских в шорты карго и гольфики, от наших последователей системы внешкольного воспитания не отличишь. Выглядели стражи порядка растерянными, хотя и строгими. То есть вид у них был такой, будто я жестокий убийца, но при этом им неловко мне об этом сообщать. Ведь я туристка, да еще и белая. В Штатах привилегии по цвету кожи качнуло маятником в темную сторону. А тут все еще процветает колониальное преклонение перед светлым оттенком кожи. Поэтому было неясно, чего они от меня хотят больше: того, чтобы я во всем призналась, или чтобы оказалась невиновной. Непонятно, что в конечном счете доставит им больше хлопот. Вот я и решила, что буду просто отвечать на вопросы. Как есть. Ведь мне скрывать нечего.

Рамзи взялся переводить с сингальского, так как полицейские плохо знали английский. Мне было неловко, что муж сидит в стороне. Но его на допрос не пустили. Как оказалось, меня с Санджаем видела компания рыбаков за нашим занятием. Те возвращались с вечерней вылазки в бухту. Я пожала плечами, сказала полицейским, что не помню такого. Не помню рыбаков. А от истории с Санджаем не отнекивалась. А смысл? Тут неловко стало уже Рамзи. Я поняла, что он пытается переводить разговор об этом как-то помягче. Но я махнула рукой. Сказала, чтоб не стеснялся. Тут ведь вещи похуже случайного секса стряслись. Полицейские морщили брови, и их лоснящиеся лбы так и просили о бумажном платочке. Проступившие капельки пота полностью завладели моим вниманием, это было похоже на застрявшую у собеседника зелень в зубах. Когда уже не можешь различать смысл того, что он вещает, а только и думаешь об этой зелени. Думаешь, сказать или нет: «У вас зеленушка в зубах. Вот тут, ага».

— Вы левша или правша? — спросил один из полицейских. Тот, что был постарше. Наверное, главный. Спросил сам, не дожидаясь перевода Рамзи.

— Правша, — ответила я.

Они перемигнулись, попросили мои контакты, и на этом допрос закончился.

Испуганный Гиг кинулся ко мне. Я обняла его. Не было сил ничего объяснять. Он понял и обратился к Рамзи:

— Чего они хотели? Почему допрашивали Джесс?

— Сегодня утром на берегу нашли труп местного серфера, Санджая Ароры. Его видели с Джессикой, — пояснил Рамзи смущенно. Он не знал, что у нас с Гигом довольно легкое отношение к изменам.

— Понимаю, — кивнул Гиг, и Рамзи немного расслабился. Вроде и вырос этот парень в Европе, а традиционализм у него от местных.

Что меня удивило, так это то, что Гиг совершенно спокойно отреагировал на новость об убийстве.

— Как его убили? — спросил Гиг. — Что стало причиной смерти?

— Сильный удар по голове — череп его раскололся, как кокос.

— Да ты посмотри на Джесс! — взвился Гиг. — Посмотри на ее ручки-веревочки, что она ими расколоть может? Даже грецкий орех не поддастся.

Рамзи с недоверием глянул на меня. Я тогда только заметила, что глаза у него голубые. Большая редкость для ланкийцев, но такое встречается.

Глава 3

Рамзи. Ангар

Ангар мы нашли быстро. Коммерческих помещений на Ланке больше, чем нуждающихся в них людей. А вне туристической зоны цена у таких мест ничтожно мала.

Джесс пришла ко мне на подъеме. Уселась за стойку бара с выпученными глазами, похожая на цейлонского лори. Ветер завывал, разнося по берегу брошенные туристами пакеты. Те вращались в легких клубах песка, пока не оказывались в океане. Было тоскливо смотреть на это, и в то же время картина мерного кружения меня успокаивала. Мусор — отдельная ланкийская боль, но как будто неискоренимая. Я молчал и думал о своем, машинально выполняя заказ. Джесс елозила на стуле, рассчитывая на привычное внимание. Не дождавшись его, она заговорила:

— Рамзи, милый, мне нужна мастерская. — Сказала и смотрит широко раскрытыми глазами все того же испуганного зверька. Привычная бравада ее куда-то делась. Не знаю уж, специально она переключала режимы с рокового на наивный или это происходило непроизвольно. Я был занят, поэтому не среагировал. Кивнул и продолжил переделывать коктейль одной дотошной мамашке.

Но Джесс не унималась:

— Я же художница. Ты знаешь? Знаешь об этом?

— Откуда я могу знать? — ответил я без энтузиазма. Та дамочка с коктейлем сильно проехалась по моим нервам, и я еще не отошел. Не переключился на дружелюбие. Да и вообще, последнее время я был сам не свой, по понятным причинам.

— Не мог. И правда, не мог знать, — кивнула она без обиды. — Ну так вот, я тебе рассказываю. Мы уже немного тут обосновались, и мне теперь нужна собственная мастерская.

— Так вы тут хотите задержаться? — спросил я, осознав, что Джесс строит долговременные планы. До этого момента я воспринимал их компанию туристами на отдыхе. Это было понятно по способу тратить деньги. Тут на Ланке есть немало людей, приехавших на ПМЖ, так вот они ведут себя чуть-чуть иначе. Да, они все равно посещают супермаркеты чаще, чем местные лавочки, и закупают по пять-десять пакетов за раз, словно пополняя запас бомбоубежища. Но в остальном начинают интересоваться местными ценами, торговаться с тукерами и пытаться получать от Ланки ее блага на правах местных жителей. Для нас это выглядит смешно, потому как местными им никогда не стать. Хоть двадцать лет проживи. Слишком сильны различия. Мне как человеку, хорошо знающему европейскую культуру, это понятно. И вот Джесс просит найти ей долговременную аренду. Я тут же забыл про коктейль и недовольную мадам, как только понял, что Джесс хочет остаться. Что все не зря. Настроение поднялось на вершину горы Пидуруталагала.

— Конечно, конечно найдем! Тут такого полно. Ты только скажи, что там должно быть, в твоем помещении. Что для тебя обязательно?

— Мне нужно много места, потому что пишу я монументальные полотна. — Она развела руки в стороны, как ребенок, заказывающий подарок Санта-Клаусу. — Там должно быть светло, просторно, и помещение должно хорошо проветриваться. У растворителей для масла едкий и стойкий запах, а я не всегда работаю акрилом, — пояснила Джесс.

— А кондеи? Разве белые могут работать без кондеев? — спросил я, зная эту страсть к охлаждению, которой у меня, наполовину европейца, отродясь не было.

— Мне нужно постоянно проветривать, поэтому хватит вентиляторов.

— Это отлично, такое найти будет проще!

Я почувствовал почти детскую радость, сродни той, когда мы устраивали с приятелем штабики в зарослях дерева баньян. Дерево это спускает свои воздушные корни с ветвей, а те, достигая земли, цепляясь за почву, опутывают значительную площадь вокруг основного ствола, прорастая в землю. Какие уютные и волшебные закоулки, целые леса может создать одно дерево баньян! Представить невозможно, нужно один раз увидеть.

Джесс заметила мое оживление и тут же переключилась с образа цейлонского лори на змеиный немигающий взгляд. Я понял, что ей теперь без надобности жалобить меня, но меня это не смущало. Пусть манипулирует на здоровье. Какая разница. Главное, что я был ей нужен. Этого достаточно.

Ко мне подлетела разъяренная дама и начала колотить пухлой ладошкой по столешнице. Я опять забыл про ее коктейль. Сделал его, поставил с чувством выполненного долга, а он так и остался на стойке. Это все, конечно, Джесс меня сбила. Я это признавал в полной мере. Тетка схватила напиток, гневно глянула на меня и Джесс, смерив ее таким отвратительным, «всепонимающим» взглядом. Я подумал, что легко отделался. Просто не оставит чаевых. И ладно.

Через пару дней, в мой выходной, мы мотались с Джесс по округе и смотрели помещения. Она непременно хотела первый этаж, вид на джунгли, уединенность и близкое положение к вилле «Мальва». Было несколько вариантов, но все не то — пока наконец мы не приехали к ангару. Это было средней величины сводчатое помещение, в котором раньше хранили зерно. Оно находилось в тенистых джунглях, и потому солнце не сильно нагревало его металлическую крышу. С внешней стороны у ангара был расположен ряд промышленных вентиляторов, половина которых, правда, вышла из строя. Выглядели они как забитые подгнившей трухой от пальмовых листьев гиганты, но Джесс так понравился антураж, что она загорелась. Хозяин, долговязый ланкиец с круглым, как барабан, животом, увидев белую женщину, тут же заломил цену, но я объяснил ему на сингальском, что так делать не стоит. Тогда он попытался предложить мне взаимовыгодную схему, в которой и он, и я будем получать с «этой белой женщины» процент. Я опять-таки разъяснил ему, что «эта белая женщина» мой друг. И тогда он с такой же легкостью, как строил схемы наживы, махнув на нас рукой, сдал ангар за цену вдвое меньшую, чем просил изначально.

Джесс скакала от радости.

— Только электричество плюсом к цене, — поправился долговязый ланкиец, пробарабанив по круглому животу крепкими коричневыми пальцами, похожими на трубочки тростника. Мне представилось, что если в них высверлить маленькие дырочки, можно было бы просвистеть на них очень хитрую мелодию. Это, конечно, была странная фантазия, но я любил гонять в голове абсурдные мысли. Наверное, это было у меня от отца, который в отличие от матери-традиционалистки (тем не менее вышедшей замуж за белого) был нарушителем мирового порядка. Уехал в крайне сомнительное путешествие, не согласованное ни с кем из семейного клана, и привез в родовое гнездо зажиточных виноградарей ланкийскую красавицу, которая ни слова не знала по-итальянски. Пять раз за жизнь менял профессии с крайне респектабельных на совершенно неприемлемые. Проворонил маму, которая полюбилась всей семье и в итоге осталась жить в имении, как оплот единственного здравого отцовского решения. А он? Бог знает, где теперь он. Я всегда боялся стать таким же, но где-то в глубине души, наверно, хотел этого. Хотел научиться его свободе, только так, чтобы взять оттуда самое лучшее.

Думаю, Джессика напоминала мне его. Чем-то напоминала.

И если я только позволял себе абсурдные фантазии, она их с легкостью воплощала. Стояла передо мной и ушлым ланкийцем и отслюнявливала ему замусоленные рупии из большой пачки купюр на полгода аренды вперед. Прикусив губу, пересчитывала. И вся горела. Странная, очень странная девушка.

Труди. Живопись Пьера Брассо

Не знаю, зачем ей это место на самом деле. Мне кажется, чтобы потратить побольше денег и придать своей персоне значимости. А возможно, для тайных увеселений. Если Джессика напишет в ангаре хоть одну картину — законченную картину, я имею в виду — я очень удивлюсь. Не скажу, что сама зарабатываю для семьи достаточно, но я затолкала подальше амбиции и пишу рекламные тексты, принося в бюджет хоть что-то. Она же только тратит и тратит. Жить, ничего не зарабатывая, спуская наследство, крайне неразумно.

Впервые я оказалась в ангаре через неделю после того, как Джессика арендовала его. Хотелось узнать, как она там все обустроила. Что-что, а создавать творческий уют Джесс умеет. А еще умеет создавать имитацию бурной деятельности.

Одна стенка с торца ангара была полностью открыта, и кустистые джунгли запускали внутрь листья, поглаживая своды со всех сторон. Я обернулась и увидела Эла. Он стоял, опершись о гофрированную стену, и любовно, как и всегда, смотрел на меня. Мы договорились встретиться тут. Нам было любопытно, смогу я или нет.

— Джесс обрадовалась, когда я ей сказал, что ты хочешь посмотреть ангар.

Я не ответила. Знала, что эти слова ничего не стоят. Эл, кажется, заметил мой скепсис.

— Почему тебе так важно было увидеть ангар? — Он замолчал, подбирая нужные слова. — Я имею в виду, почему тебе вообще это важно? Ведь Джесс вовсе не интересуется твоей жизнью.

Он стоял такой статный, в льняной рубахе, липшей к телу. С влажными прядями на лбу. Я вдруг четко увидела его тем самым фермером, которым он почти уже не был, когда мы познакомились. Мне хотелось получше узнать эту его сторону. И правда, почему мне все нужно знать? Наверное, это признак тревожного расстройства, подумала я, но ответила другое:

— Я и так все время дома. На виду.

— Не все время! — улыбнулся Эл. — Как минимум сейчас ты в ангаре.

— Это скорее исключение, чем правило, — отмахнулась я и побрела по длинному, как кишка, помещению, обильно залитому искусственным светом, который придавал ангару больничный вид. Нет. Я ошиблась в Джессике, когда сказала, что она умеет создавать атмосферу. Кажется, мастерскую она нарочно сделала неуютной, чтобы никто к ней не совался. Достаточно нам виллы «Мальва», не отпускающей, как бермудский треугольник, минимум до четырех пополудни, пока на улице солнцепек. Да и позже кутающей в домашнюю негу. Чудно, что у нас есть наша Марджани, не знающая никакой другой погоды. Эта старушонка носится по острову в любое время дня, бодрая, несмотря на возраст и очевидную физическую дряхлость.

— Ты не ответила.

— На что?

— Почему тебе так важно было увидеть ангар? — повторил Эл с расстановкой.

— Я могу сказать честно?

— Только так и нужно, Труди. В нечестных ответах толка столько же, сколько в групповой терапии для алкоголиков, на которую заставляют ходить родственники.

Я улыбнулась. Да, то, что делается из-под палки, лишено смысла. Но часто другим кажется, будто они точно знают, что для других лучше. И они даже бывают правы. Только какой от этого прок?

— Я думаю, что мне важно понимать, что у Джесс происходит, потому что я все время жду от нее подвоха. А ты разве нет? — Я ждала, что он ответит, зная, что Эл был тут. Наедине с ней. До моего появления.

— Я нет, — ответил он чересчур спокойно, и мне стало обидно. Получается, я одна тревожусь из-за Джессики, как нервнобольная.

— Почему? Почему ты нет? Это так непредусмотрительно. Так странно. Особенно в свете последних событий на берегу. И вообще… — Я замолчала. — И вообще, мы же не просто так сюда уехали.

— Я знаю. Но я не думаю, что готов тратить жизнь на догонялки за Джессикой. Мне на многое пришлось закрыть глаза. Нам всем пришлось. И если мы будет одержимы контролем, то жизнь превратится в ад. Я пытаюсь найти во всем этом безумии, что нас окружает, хоть какой-то островок спокойствия. И для меня этот островок ты, Труди. Наш мир. Наши ценности и планы. И когда ты начинаешь циклиться на Джесс, я расстраиваюсь. Серьезно расстраиваюсь. Потому что прошлое и так слишком сильно влияет на нас. Влияет сильнее, чем того хотелось бы.

Я не ответила. Бродила между холстов. Их было много, и они стояли рядком вдоль металлической стены. На каждом было по одной-две линии, по несколько пятен или мазков. Ни одна картина не была закончена. Я даже и картинами-то это назвать не могла.

— Ее полотна походят на работы Пьера Брассо, наделавшего шуму в 1964 на выставке в городе Гетеборге. На поверку он оказался четырехлетним живописцем-шимпанзе Питером, — сказала я язвительно, понимая, что высказывание это не делает мне чести.

— Почему ты так озабочена Джессикой? — спросил Эл, подойдя сзади и взяв меня за плечи.

Я обернулась и поняла, что глаза мои наполняются слезами.

— Я не понимаю, в чем я виновата. Не понимаю, почему она игнорирует меня и обижает. Не понимаю, почему не признает моей ценности и каждым поступком показывает, насколько я хуже нее.

— Но она этого не делает, Труди. — В глазах Эла застыло удивление. — Не сравнивает вас и не соревнуется. Да, она игнорирует тебя, это правда. Но ничего другого из того, о чем ты говоришь.

Я прикусила губу. Не хотела спорить, только сказала:

— Может, потому, что я не понимаю, как настолько родные души могут быть настолько чужими…

Гиг. Финансовые вопросы

— Ты думаешь, деньги даются мне просто так? — кипел я от возмущения.

Эта женщина расхаживала по комнате голая, сверкая загорелым задом, и делала вид, что ей до лампочки мои стенания. Она развешивала за окном трусики и прочее кружевное бельишко, которое всегда трепетно стирала вручную, дабы не повредить. Иногда мне казалось, что трусы — это единственное, к чему она бережно относилась.

— Ты взяла деньги без спроса, Джесс. Ты хоть это осознаёшь? — говорил я, стараясь держать себя в руках и не вестись на ее провокации в стиле ню.

Она не отвечала. Надув по-девчачьи губы, продолжала развешивание с таким лицом, будто я один во всем виноват.

— Я понимаю, что брать вещи Труди тебе кажется забавным. Понимаю, что перепрятывать документы правильного нашего Эла тоже сродни шутке. Главное, не забудь, куда их сунула, — поправился я. — Но взять бабло из семейного бюджета и снять гребаный ангар на полгода в гребаных джунглях — это неописуемая дичь! — Я выдохнул и с шумом опустился в плетеное кресло.

Закончив возиться с бельем, она прикрыла окно, из которого парило, как из бани. Взяла с тумбочки пульт от кондея, щелкнула кнопку и, положив его на место, все такая же абсолютно голая, ответила железным противненьким голосочком, отчеканивая каждое слово:

— Да. Гиг. Я думаю, деньги даются тебе просто так.

Я аж опешил. Сел поудобнее, сцепил руки на груди и уставился на нее внимательно — мол, поясни-ка.

— Да, я осознаю, что взяла их без спроса, — продолжала она, расхаживая туда-сюда по комнате. Потягиваясь, как пума в саванне. — Только я не думала, что мне нужно просить разрешения.

— Почему ты не думала? Расскажешь?

— А нужно?

Я кивнул, а сам глядел на ее ананасно-желтый живот, залитый солнцем. Мне хотелось облизать его. Но я все еще сильно злился. Злость и возбуждение были чувствами, что вызывала в других Джесс лучше всего. Она искрила от возмущения, а ее голосок звенел, как скрежет оголившихся проводов:

— Потому что эти деньги и мои тоже. Ты ничего не делаешь, а только снимаешь сливки. И да, моих средств, вложенных туда, такое количество, что даже когда ты дебильно косячишь и выходишь из позиции не вовремя, их все равно остается чертовски много. Ты создаешь вид бурной деятельности, сидишь, уставившись в графики, и рисуешь предполагаемые линии падения и роста. Но это только для собственного утешения. Чтобы убедить себя, что что-то делаешь. А по существу — катаешься на американских горках со страховкой в виде неиссякаемого капитала.

— Все в этом мире иссякаемо, Джесс.

— Разве ты поднял крипту на свои?

— А разве на твои?

Джесс нахмурилась.

— Разве эти деньги были твоими, в прямом смысле слова? — спросил я, раздражаясь все больше.

Она молчала.

— Или, может, это деньги Труди? А? Это Эл решил к ним не прикасаться и жить на свои. Но по существу-то…

Она отвернулась к окну и надулась, недовольная тем, что слышит. Конечно, лучше смотреть на любимые кружевные трусишки, которые никогда не подводили, чем на меня, говорящего правду.

Я продолжил:

— Если они твои, то и Труди. Но вот мне кажется, тут будет более верным утверждать, что это деньги Лауры. — Признаю, что смаковал каждое слово. Знаю, это было не лучшим решением, но она меня выбесила.

— Замолчи! — заорала Джесс так громко, и мне показалось, что шри-ланкийские летучие лисицы, коих тут дикое множество, того и гляди сорвутся с обширных ветвей фруктового дерева. Забьются перепончатыми крыльями в окна, приняв Джессику с ее ультразвуком за свою.

— Ладно-ладно. — Не стоило, конечно, доводить ее. Зря я это сделал.

Джесс схватилась за голову:

— Мы уехали так далеко, чтобы перестать вариться в этом, а в итоге говорим тут о ней чаще, чем в Штатах. — Голос ее звучал обреченно.

Я снизил градус:

— А ты не думала, что будет, если она появится? Что тогда?

Джессика задумалась. Снова стала похожей на разморенную солнцем пуму. Потянулась, закинув стройные руки высоко над головой, так, что грудь ее показалась торчащей, как у подростка.

— Что тогда? — проговорила она, подошла ко мне, лежащему в континентальном кресле, и поставила маленькую ножку на мои крепкие ляжки. Взгляд ее стал таким, какой я больше всего люблю. Он обещал удовольствие и боль. С Джесс по-другому никак. Одно с другим парочкой ходит.

Я продолжил:

— У нас должен быть какой-то план на такой случай. В конце концов, она может захотеть назад свои деньги или вернуть всех в Штаты. Или узнать, что стало с Коулом.

— Лаура не опасна. Она ведь совсем не в себе, Гиг, душка.

— А ты в себе?

— А я в себе. — Она двигала стопу все выше и нырнула ею под мою расстегнутую рубаху.

— Раз ты в себе, то я тоже хочу быть в тебе, — сказал я и, схватив Джесс за ногу, резко рванул ее на себя, перекинул через плечо, кричащую и хохочущую, и потащил в «пещеру».

Эл. Самостоятельный выход

Джесс прохаживалась по ангару с гордостью, от которой становилось неловко. Она расставила полотна вдоль стены, похожей одновременно и на тоннель своей протяженностью, и на ретродоску для стирки — волнистым рельефом. Украдкой поглядывала на мою реакцию. А я не знал, что говорить. Я ведь ничего не смыслю в искусстве. Поэтому просто кивал и улыбался. Рабочий метод. Часто выручает. Помещение, которое сняла Джесс, казалось чрезмерно большим и запущенным. Она так радовалась, что я не стал ее разубеждать. Мы редко остаемся наедине без Гига. Я не люблю этого. В такие моменты почти всегда неловко. Она смотрит. Смотрит по-взрослому. Будто ей нужно… как бы это правильно объяснить?.. Нужно знать, что она надо мной имеет власть. Она без этой власти над мужчинами не может. Она думает, что охотница, если ей удается завладеть чьим-то вниманием. А на самом деле — жертва. Потому что ей ведь не нужно столько добычи, сколько она силится поймать.

Я и теперь это видел. Видел, что Джесс делает. Она посматривала то на мои руки, торчащие из-под закатанной до локтей рубахи, то на шею с проступившими от жары венами. Подсознательно ли, нет ли, но она ищет опоры в каждом мужчине, которого встречает. Взгляд ее как бы спрашивает: «Ты защитишь меня? Защитишь или обидишь? Вот ты? Да, ты. Я к тебе обращаюсь, носитель X- и Y-хромосом». Именно так и с такой интонацией. Будь рядом с ней четырнадцатилетний пацан, водитель такси, наследник аристократического рода или фермер, как я. Ей важно получить немое соглашение о защите. И потому общение ее с мужчинами выглядит как постоянное тестирование, которое утомляет. Труди — та другое дело. Труди знает, что никто не защитит ее так, как ей нужно. Только она сама. Но и сама она не в силах. Потому она прячется от мира за агорафобией. Но я очень хорошо ее знаю. Она не боится открытых пространств. Она боится жизни.

Джесс повернулась ко мне и спросила, перебив мысли, которые я позволил себе, созерцая многообразие выставки.

— Ты пришел, потому что тут должна появиться Труди? Так ведь?

Я кивнул.

— Я не против. Покажи ей тут все. Я бы хотела, чтобы ей понравилось.

Джесс пнула ногой пустую банку, в которой, видимо, когда-то был растворитель, и та с шумом покатилась к открытому дверному проему навстречу джунглям, таща за собой заполняющее своды эхо.

— Думаю, мне пора — сказала она тихо. — Чувствую, Труди скоро будет тут.

— Как ты это чувствуешь?

— Мне становится нестерпимо грустно.

— Почему у вас так? Так всегда было?

— Нет, так стало после исчезновения Лауры.

Джесс оказалась права. Буквально через несколько минут пришла Труди. Я был рад, действительно рад, что она стала выходить в люди. Мы договорились, что я буду ждать ее в ангаре. И хотя он находился всего в ста метрах от виллы «Мальва», для нее было существенным прогрессом появиться где-то вне дома.

Я стоял, прислонившись к гофрированной стене, и смотрел на нее. Она бродила по бетонному полу, растерянная и тихая, так, словно Джесс получила олимпийское золото или Нобелевскую премию. Мне было немного смешно, потому что это был просто ангар. Арендовать его и заполнить холстами не значило ровным счетом ничего. Но Труди воспринимала это болезненно. Может, оттого, что сама заперла себя в четырех стенах. Хотя она стала появляться в оживленных местах гораздо чаще в последнее время. Думаю, дело движется в правильном направлении. Мне захотелось подбодрить ее, и я сказал:

— Джесс была рада, когда узнала, что ты хочешь посмотреть ангар.

Она не ответила. Надулась, как ребенок. Я не понимал, зачем ей было приходить в мастерскую, если ничего, кроме раздражения, Джесс у нее не вызывает.

— Почему тебе так важно было увидеть ангар? — спросил я. — Я имею в виду, почему тебе вообще это важно? Ведь Джесс, например, совершенно не интересуется твоей жизнью.

Началась словесная перепалка. Я понял, что все испортил своим замечанием. И чем больше говорил, тем больше все летело в трубу. Надо было прекращать. Я подошел к ней и взял за плечи. Она посмотрела на меня пронзительно, точно мышонок, попавший в мышеловку.

— Я не понимаю, в чем я виновата. Не понимаю, почему она игнорирует меня и обижает. Не понимаю, почему не признает моей ценности и каждым своим поступком показывает, насколько я хуже нее.

Я удивился. Джесс можно было обвинить в чем угодно, но не в этом. Да, ей была безразлична Труди, но она точно не соревновалась с ней. Я возразил:

— Только она этого не делает. Не сравнивает вас и не соревнуется. Да, она игнорирует тебя, это правда. Но ничего другого из того, о чем ты говоришь.

Труди прикусила губу и опустила глаза. Допускаю, что она могла видеть больше, чем я.

— Не понимаю, как настолько родные души могут быть настолько чужими, — сказала она.

Ее слова разворотили мне нутро. До чего мучительно и невыносимо, должно быть, жить так, как живет она. Как живут они. Холодный пот пробежал по моему телу в условиях экваториальной жары. Я обнял ее и прижал к себе, как прижимал однажды чуть не умершего теленка на ферме отца. Неспособность сделать для нее хоть что-нибудь, чтобы решить эту проблему, изнуряла меня сильнее зноя.

Джессика. Пятно

Я осталась в ангаре работать. Засиделась до позднего вечера. Ну как — позднего. После шести на остров наваливается тьма. Если вы не на побережье, где закат раскрашивает место западения солнца за горизонт в цвета пурпура и берлинской лазури, то для вас это просто как выключатель: «щелк» — и наступает темнота.

Гиг просил не оставаться в ангаре до ночи, так как идти на виллу нужно через джунгли, хоть и недолго. Но мне без разницы на его просьбы. Если его не устраивает, что я поздно возвращаюсь, пусть встречает. Я не против. А так я и сама прекрасно дойду когда закончу. Не люблю контроля. А в отношениях любой контроль выглядит, как отпустившая отпрыска на вечеринку мамашка с биноклем в кустах.

Сижу, пишу. Воздух кругом остывает. Уходит жар. Я работала в просторном хлопковом комбезе на тонких лямках, под который надела короткий топ, и казалась самой себе героиней клипа 90-х. Не хватало только двух гулек на голове, серебряной помады и бот на платформе. Хотя, конечно, в таких тут сопреешь. Я сидела босая, закинув одну ногу на табурет и прилично вымазавшись в краске. Мне нравится моя свобода. Мой ангар. Пусть эти умники с виллы «Мальва» не верят в успех, а у меня уже парочка заказов на полотна. Мне не нужно ничего доказывать Гигу и Элу. Я просто делаю то, что умею и люблю. Прошлась по ресторанам вдоль берега, заехала в форт Галле. Заведениям, ориентированным на белых клиентов, важно создавать атмосферу. Может, и с ориентальным уклоном, но в рамках европейской культуры. Азиатский шик, богатые убранства, расписные атласные скатерти, керамические слоники и деревянные скульптуры — мимо. Да — умеренному бохо с его однотонным макраме, навязанным на выцветших белесых ветках, со свисающей хлопковой бахромой. Да — светлым стенам и хорошему плотному льну. Да — экологичности и универсальности. Да — абстрактной интерьерной живописи на крупноформатных холстах в простых тонких рамах. Вот как раз то, с чем я могу помочь — магазинам, кафе, владельцам вилл и гестов. Любому, кто ищет настоящего искусства.

Мне, признаюсь, тут по вечерам тоже бывает не по себе. Но я про это Гигу не рассказываю. А только раз! — и вижу боковым зрением движение тени. Раз! — и слышу звуки шагов. Думаю, это все из-за расшатанных нервов. И того, что с Санджаем произошло. Я теперь много об этом думаю. В большей степени потому, что не помню, как мы с ним расстались. Да, звучит не очень. Помню, он надо мной. Красивое лицо его с идеальной черной бородой совсем близко. Я чувствую его запах, такой мужской, приятный, незнакомый. И он улыбается, гладит меня по лицу с чувством, будто хочет запомнить. А меня это еще больше заводит. Потому что Гига в такие моменты лицо мое не интересует. Я на миг ощущаю к Санджаю любовь за одно это движение. А потом на меня накатывает неимоверная грусть. Оттого, что я не смогу этого продлить. Не смогу пережить снова. Не смогу вернуть. Никогда-никогда. Грусть оттого, что должна довольствоваться «движением запоминания» в своей памяти. Грусть оттого, что моментов подобных становится меньше. То ли я черствею, то ли тут, как в адреналиновом спорте, нужно постоянно повышать градус.

И на такой мысли, на таком ощущении грусти — провал. Я бы, может, и хотела обсудить с Труди этот момент. Потому что она в тот вечер неожиданно появилась на пляже, и никто не знает, что она могла увидеть. Но, зная ее, сомневаюсь, что ее появление связано с Санджаем хоть на йоту. А вот зная себя, провал этот сильно меня тревожит.

Я не хочу думать, что со мной что-то не так. Хотя в отношении меня это смешно звучит. Со мной все не так. Но я не убийца. Я это точно знаю. Точнее, не так. Убить может любой, если его спровоцировать. Причинить ему боль. Но Санджай меня не обижал. И боль, что он причинял, была приятной болью.

Увидев боковым зрением тень, я дернулась так, что перевернула банку с краской. Та устрашающей кляксой разлилась по бетонному полу. Я уставилась на пятно красного цвета. Иллюстрация мыслей. Встала, подошла к открытому дверному проему, который пялился светящимся циклопьим глазом в черные шумные джунгли. Да, это были не те джунгли, по которым крадутся хищники. В двадцати метрах от ангара проходила трасса, и от нее доносился скрежет колес и сирены крейзи-басов. Но тут, гораздо ближе, у самого моего уха стрекотали незнакомые насекомые. Улюлюкали птицы. Шумели крупные пальмовые листья, играющие друг с дружкой в пятнашки. Какофония ночных звуков. Я снова дернулась. Мне привиделась в листве чья-то тень. Я задержала дыхание, готовая в любой момент сорваться с места, побежать в сторону виллы. Тень метнулась из-за развесистого кустарника. Я бросилась вперед и чуть не врезалась лбом в, мать его, Рамзи.

Глава 4

Рамзи. Голубые глаза

— Что ты тут делаешь?! — заорала Джессика. Я поймал ее, когда она выбегала из ангара, и держал теперь за трясущиеся плечи.

— Ты давно там стоишь? — спросила она, испуганно озираясь на темнеющие джунгли.

— Где там?

— В кустах.

— Да не стоял я там, а шел.

— А уверен, что не стоял и не пялился на меня из темноты? — Джесс вглядывалась в меня с подозрительностью Шерлока.

— Уверен. Зачем мне из темноты на тебя пялиться, если я могу вот так, — сказал я, восторженный неожиданно близким контактом. Я мог поцеловать ее в два счета, если бы захотел. Не скажу, что я этого не хотел. Но тут важнее осознание самой возможности, которое сильно бодрило.

— А глаза у тебя голубые. Я еще в тот раз заметила, — переменилась она, пытливо всматриваясь то в один мой глаз, то в другой.

Я кивнул. А сам принялся рассматривать в ответ ее — ведь она впервые оказалась так близко. Лишь теперь я заметил маленькую родинку у самого уголка ее правого глаза, под ресницами.

— Как это, Рамзи? Как такое возможно? — спросила она улыбаясь.

— Да бывает, — пожал плечами я. — Голубые глаза — точно не одно из семи чудес света. Это от папы, только и всего.

— А я и не про глаза. — Джессика явно ощущала себя как рыба в воде в таких диалогах.

— А про что? — спросил я и восхитился своей предсказуемостью.

— Про то, какой ты хороший, Рамзи.

— Почему хороший? С чего взяла это?

— С того, что мог поцеловать меня, а не стал.

— Может, это называется «трусливый», а не «хороший»?

— Может. — Джесс пожала плечами.

Я находился на улице, в темноте, а она стояла на пороге своего ангара, освещенная электрическим светом. Мы, как белое и черное, как инь и ян, замерли, сцепившись в неожиданных объятиях.

— А для меня это чудо, это так красиво, когда смуглая кожа и черные волосы, а глаза такие вот светлые. — Она смотрела пристально, чем сводила меня с ума. Немногие могут выдержать прямой взгляд. А ее взгляд — еще сложнее. Потому что он у нее бесстрашный.

— Прекрати это! — велел я.

— Что — это? — Она понимала, о чем я, но поддразнивала меня.

— Ну то, что ты делаешь. Ты знаешь.

Джессика улыбнулась, сделала шаг назад и очутилась в мастерской под слепящим светом, но глазеть на меня не перестала. Одета она была так мило и неряшливо, что казалась подростком арт-колледжа. Просторный нежно-голубой комбез, перепачканный краской, и белый топ, надетый без нижнего белья, так что я различал все линии ее тела.

— Зачем ты пришел? — спросила она, вновь нахмурившись. Вспомнила, как перепугалась. Глянула напряженно и внимательно в темноту джунглей. Но те, кем только не населенные, не вмещали того, что ее пугало. Я не знал, что это было. Призраки прошлого?

— Был поблизости и решил тебя проведать. Узнать, как ты обустроилась. Это ничего? — ответил я.

— Ничего, — согласилась она. — Я уже на сегодня закончила. Но не вздумай приходить очень часто и отвлекать меня от работы! — И она снова, но теперь деланно, сдвинула брови и тут же опять просияла: — Посмотришь на мои картины?

Я кивнул, и мы прошли в ангар. Она шагала впереди, поглядывая на меня через плечо и улыбаясь, пока не встала как вкопанная у красной кляксы на полу.

— Что это? — спросил я. Выглядело пятно ужасно. Кровавая лужа на сером бетоне. К горлу у меня подступила тошнота. Я вспомнил Джая и его проломленную голову. И хотя я понимал, что это краска, менее мерзким пятно не становилось.

— Акрил, — отозвалась она. — Ты меня отвлек своим появлением, и он успел высохнуть. Теперь так и останется. — Джесс недовольно поежилась. Пятно гипнотизировало ее. Она еще долго стояла, уставившись на него, не мигая и думая о своем.

— Рамзи, милый… — начала она с любимой присказки после паузы и снова замолчала. Я понял, что она обдумывает, продолжать или нет. Машинально она стала переставлять полотна, то ли показывая их мне, то ли просто чтобы занять руки. Она все поглядывала на пол и хмурилась, теперь уже не играя, а так, будто испытывала сильную боль.

— Было ли тебе когда-нибудь страшно сойти с ума? — отчеканила она, выпрямившись и смотря мне прямо в глаза. Я, наверное, впервые видел ее такой. И она понравилась мне еще сильнее, чем прежде. Тонкие черты лица ее, запрограммированные излучать очарование, исказились в не свойственном ей выражении. Я словно стал свидетелем начала драматургии ее жизни. Я увидел Джесс маленькой девочкой, надломленной и уставшей.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я, а сам подумал, что не хочу услышать ответ. Когда слишком хорошо узнаешь другого человека, начинаешь его себе присваивать. А люди любят говорить о себе. Я как бармен знаю это наверняка. Джесс зарылась руками в волосы и опустила голову, а потом так резко вскинула ее и сказала:

— Я имею в виду полное безумие, Рамзи.

— Я не знаю. Никогда не думал об этом. Почему… — Нехорошее чувство сжало мое горло. Она всегда казалась мне жертвой, той, кого надо защищать, что я и делал. Но в освещенном ярким светом ангаре она, глядящая пристально, с болезненными серыми тенями под глазами, на мгновение и правда показалась мне безумной. — Почему ты спрашиваешь об этом? — спросил я, стараясь не выдавать своего недоумения.

— Да так. — Она улыбнулась, и я увидел привычную мне Джесс, со знакомым набором приемов и ужимок. С огоньками во взгляде и с бесконечной готовностью к флирту. Я выдохнул с облегчением. Мне понравилась ее естественность. Но она же меня и напугала. Джесс ворочала холсты, переставляя их с места на место, что-то тараторила, и я начал отвечать ей. Но тут она вернулась к теме, которая, по-видимому, волновала ее больше всего:

— Бывало у тебя так, что ты сам не знал, чего от себя ожидать?

— Чего от тебя ожидать, я точно никогда не знаю, — засмеялся я, чтобы разрядить обстановку, но Джесс не поддалась. Подошла ближе. Ее немного трясло.

— Ты даже представить не можешь, Рамзи, что мы за люди.

— Прекрати, Джесс, ты меня пугаешь, — сказал я, и мне и вправду стало не по себе. — Кто «мы», Джесс?

Она молчала.

— Кто «мы», Джесс? — повторил я настойчивее. — Ты и Гиг? Или вы с той второй парой? Или что? Что ты хочешь сказать?

Она улыбнулась:

— Мы — это мы, и все тут. Думай что хочешь.

— Ты нарочно это? Я, кажется, понял! Ты нарочно это делаешь. Любишь играть с чужими эмоциями. Меня этим не возьмешь! Я знаю, кто ты. Ты маленькая напуганная девочка, которая совершает ошибки, как и все люди. Каждый может наломать дров. Но я тебя любой принимаю, просто знай это.

Она расслабилась, и мы много шутили в конце вечера. Я проводил ее до виллы «Мальва», и пока мы шли по темным джунглям, крепко держались за руки, она прижималась ко мне всем телом. Тоже мне, «страшный человек», усмехнулся я своим мыслям. Попрощались мы у массивных ворот, она шмыгнула в сад, и я крикнул в темноту, чтобы Джесс включила фонарик на телефоне, а то ведь можно наступить на змею. Она не ответила. Но я увидел мягкий свет, озаривший двор, через забор, и побрел к байку, брошенному у трассы. Всю дорогу мне казалось, что кто-то смотрит на меня из-за кустов. Такое, знаете, неприятное чувство, будто ощущаешь на своей спине чей-то взгляд. Я пару раз оглянулся, но вокруг, конечно, никого не было.

Труди. Том и Тед

Эл тряс меня, а я кричала и билась. Постель подо мной вымокла, будто на нее выплеснули ведро воды. Я не понимала, где нахожусь. Вцепилась в его рубаху зубами, шипя, как звереныш. Эл прижимал меня к себе, гладил по волосам:

— Труди. Тру-у-ди-и, это я, Эл. Просыпайся, просыпайся, девочка. Я с тобой. Я здесь, — приговаривал он ласково. А я тихонько стонала, словно выгоняя боль, что нам причинили те люди. Боль часто приходит по ночам. Подкрадывается в часы безоружности. Больше всего от тех событий пострадала Джесс. Но Эл сказал, что никогда не слышал ее ночных криков. Кроме тех, что они издавали с Гигом, демонстрируя неудержимую страсть.

Тогда, в детстве, Джесс огораживала меня с Лаурой от постыдного. Брала на себя. И несла это как знамя своей полезности. Вообще, «полезность» — серьезное зло. В его топку, а точнее, на его растопку бросается масса благих намерений. Чужих и собственных ожиданий. Несбывшихся мечтаний. Желаний выслужиться в попытке заработать немного любви и уважения. Пользой оправдываются гадкие поступки. Приносить пользу — значит существовать не зря. А если видимой пользы от человека нет, то, выходит, и землю он топчет вхолостую. И тут уж «неполезность» оборачивается самой вредной своей стороной. Лишает сил хоть на какие-то действия и словно тычет в растерянного беднягу пальцем, приговаривая: «Покажи, чем ты полезен. Что ты делаешь для этого мира? Только уж так, чтобы пользу от тебя можно было пощупать и измерить. А если нет, то и говорить не о чем, если, кроме тебя самого, польза твоя никому не важна». Потому-то люди несут «свои дела» перед собой как знамя. И «полезность» наша заходит впереди нас на мероприятия, на дружеские посиделки, в гости к родным и в особенности в отношения любовные. Без очевидной пользы одного человека для другого отношения и не завяжутся вовсе.

И моя польза для Джесс и Лауры, для нашего тандема, заключалась в любопытстве и тяге к знаниям. «Ты должна учиться, Труди, чтобы мы жили хорошо», — говорила Джесс, и я много читала. «Ты ответственная за знания, малышка. Тебе не надо связываться с этими плохими людьми. Я сама с ними разберусь. Только я с этим справлюсь». И я с ней соглашалась. Но Джессика не могла скрыть от меня всего, как от Лауры. Я подглядывала. Мне всегда было важно все обо всех знать.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что там было в вашем детстве? — спросил Эл как можно мягче, но, увы, выбрал неподходящее время. Могло ли быть какое-то время подходящим для таких признаний? Я вывернулась из его объятий. Сняла любимую колониальную сорочку из марлевки с оборками. Та была хоть выжимай от пота. Я кинула ее на стул и пошла в душ. Горячие струи колотили меня по макушке, и я щурилась, растягивала рот в ревущей гримасе, но не плакала. Опять, как до пробуждения, то ли кряхтела, то ли рычала. Бесконечно долго. Вода не могла ничем помочь. Никто не мог помочь. И я знала, что Джесс хоть и старалась тогда для нас, а все делала неправильно. Неправильно. Не надо было позволять им. Надо было защищаться. Я обняла себя. Обхватила обеими руками. Я остро хотела осязать кожу, волосы. Я будто была лишена этого долгое время и смогла наконец дотянуться и потрогать. Я легонько царапала и пощипывала себя, лишь бы понимать, что не сплю. Что это я. Я! Что я живая. Что я есть. Существую. Но потом большим и холодным облаком накрыло осознание того, что меня на самом деле нет. Давно нет. А может, никогда и не было. И я заплакала. Позволила слезам вытекать свободными потоками. Не помню, когда еще мне удавалось поплакать так, как в ту ночь.

Дяди Теда больше нет,

Дядя Том теперь скелет.

Том и Тед, Том и Тед,

Это наш большой секрет, —

пропела я себе под нос, когда, перекинув волосы на лицо, сушила их, промакивая полотенцем.

— Что ты такое напеваешь, Труди? — спросил Эл.

Я смотрела на него через струи черных волос:

— Ничего. Детская песенка.

— А, — промычал Эл. — Ну, иди же скорее сюда. И может, ты включишь легкий джазок? — добавил он, пытаясь заигрывать, но выглядел неуклюже.

Я выпрямилась. Откинула волосы назад, и те влажно шлепнули по горячей спине, приятно остудив ее.

— Нет, Эл. Я правда не в духе. Еще не отошла от того сна и… — Я открыла шкаф, достала свежую ночную рубашку. Влезла в нее и только после этого ощутила себя в безопасности. — Можешь просто обнять меня? — спросила я.

Он широко улыбнулся и развел руки по-добряковски. Я нырнула к нему под простыню, как в теплую нору.

За окном прогремело, и враз по крыше и подоконникам заколотил тропический дождь. Я смотрела в окно. Иссиня-черное небо трескалось от перечерчивающих его молний и снова сливалось в одно бесконечное полотно. Вот бы и у людей так, подумала я. Если что-то треснуло, собиралось бы вновь, не раскалывалось бы на части. Но у нас не так. Не так. Треснуло — и не соберешь. Даже иногда не узнаешь, на сколько кусочков разбилось.

Гиг. Лаура

Впервые я увидел Лауру у Коула. Был я с… как бишь ее, Кони или Кортни. Такая рыжая девица с копной непослушных волос. Со здоровенными ручищами и ступнями ног. Я называл ее за глаза Бигфут. А однажды был на громкой связи, и Коул спросил меня, буду я один или с Йети. Она услышала и смертельно обиделась. Надавала мне по щекам своими здоровенными ручищами и ушла. Как же ее звали… Кажется, все же Кортни, потому как было в ней что-то от жены Кобейна. Да неважно. Я тогда вконец помешался на Лауре. Напрямую ничего не делал, потому что Коул был мне как брат. Но думал о ней нон-стопом. Лаура же на меня никакого внимания не обращала. Она не была похожа на тех, кто мне нравился обычно. Я любил громких, развязных и откровенных, как эта Кортни-Кони, будь она неладна. Как все же ее звали? А тут тихая такая Лаура, с невероятным телом, которое она прятала то под офисными костюмчиками, то под мешковатыми свитерами. Аккуратная юристочка-статисточка. Коул много про нее рассказывал, когда только познакомился, а я все ржал, что спекся пацан. А потом увидел ее и подумал, как это Коул такую отхватил. Как? Самое лучшее с факультетской поры всегда мне доставалось. И сколько бы тянулось то помешательство на Лауре — неизвестно. Если б не Джесс. А может, оно по-настоящему с нее только и началось.

У Коула намечался день рождения. Лаура позвонила и попросила помочь с подарком. Я прождал в парке у офиса Коула минут двадцать и хотел уже идти, как кто-то постучал меня сзади по плечу. Оборачиваюсь и вижу смесь Лауры и всего того, от чего я обычно с ума схожу. Копна кудрявых волос, круглые серьги здоровенные, маечка, которая только-только все прикрывает, и улыбка, до того дикая, до того хищная, что я почувствовал, как возбудился. Уставился на это явление и не понимаю ничего совершенно.

— Я Джесс, — говорит она. Смотрю на нее с недоверием.

— А где Лаура? — улыбаюсь, глупо ее оглядывая, потому как они очень похожи. Как сестры. Но что происходит, понять не могу. Голос у нее хриплый, как у заядлой курильщицы. И куча словечек типа «Гиг, крошка», или «детка», или «шутишь» на любое мое слово. Лаура — та сама деликатность, трепетность. И я не мог понять, нравится ли мне то, что теперь перед собой вижу. Но оторваться не мог.

Она достает сигарету и закуривает. Так сочно. Я, не куривший с институтских времен, тоже безмолвно протянул руку к ее пачке «Camel» и спрашиваю:

— Это ты мне звонила или Лаура?

Она смотрит на меня как на дурака и отвечает:

— Лаура, конечно. Ты что, нас не отличаешь?

Я пожал плечами.

— А почему ты пришла?

— Лауре с такими, как ты, не стоит оставаться наедине, — говорит она.

— В смысле?

— Я видела, как ты на нее смотришь.

— Откуда ты видела? — спрашиваю я.

— Есть места. Гиг, душка, — отвечает она загадочно. Тогда я еще не понимал, о чем это.

— Так мы будем подарок Коулу выбирать с тобой вместо Лауры? Она хотела посмотреть гитары и… — Джесс перебила меня, поцеловав в щеку у самого краешка губ. Не дала фразу закончить. А потом шепнула на ухо:

— Пойдем в твою тачку, у меня мало времени. Я безумно тебя хочу, аж ноги сводит.

Я так и сел. Ничего подобного со мной не происходило. А тут ощутил себя кроликом перед удавом. Каким-то прыщавым ботаником. Я не понимал, это розыгрыш или еще что. Но только пошел за ней, как послушный бычок на убой.

Джесс была сумасшедшей. Нимфоманкой, социопаткой. Да кем угодно, не важно. С тех пор я на нее подсел. Это как наркомания. Вроде бы и понимаешь, что это убивает, лишает всего, дискредитирует перед обществом, но ничего не можешь поделать.

Когда мы встретились с Лаурой на дне рождения Коула после того случая, она ничего не стала обсуждать, не объяснила, почему не пришла. Подарила вместо гитары камеру GoPro, а со мной и словом не перекинулась. Она все еще сильно мне нравилась, но теперь я постоянно думал о чертовке Джесс. Хотел еще раз повторить то, что мы в тачке устроили. Поэтому подошел к Лауре, чтобы телефон Джессики узнать.

Спрашиваю ее:

— Не могла бы ты мне дать телефон Джесс? Я не буду к тебе лезть за объяснениями, почему ты не явилась на встречу, которая была нужна тебе больше, чем мне. Просто дай, пожалуйста, телефон сестры!

Но Лаура меня удивила. Взгляд ее стал до того испуганным, что я пожалел, что вообще к ней полез. Она ни слова не сказала, но из глаз у нее брызнули слезы, и, всхлипывая, она убежала из комнаты. В доме было полно гостей, но Коул заметил нашу сцену. Подошел и спросил, что стряслось.

— Я попросил телефон Джессики, ее сестры.

— Сестры?

— Да. У нее ведь есть сестра? — уточнил я, уже ничего не понимая.

— Да вроде, — кивнул Коул. — Она не любит о том говорить. С этим, как я понял, связана какая-то темная история из ее детства. А ты как узнал?

— Я встретился с Джессикой. Должен был встретиться с Лаурой. Она просила помочь с подарком для тебя. А пришла эта Джесс. — Я заметил, что Коул удивлен. — Ты вообще не знаешь ничего о девушке, на которой собрался жениться?

— Похоже на то, — пожал плечами он. В этом был весь Коул Тейт. Хороший парень из приличной семьи, который верит людям на слово, и ниже его достоинства копаться в чужом грязном белье.

— И разобраться не хочешь? Ты же юрист.

— Но она не мой клиент. Она моя любимая. Мне достаточно того, что она сама о себе рассказывает. Того, что я знаю ее, знаю, какой она человек. Она удивительная девушка. Чистая, светлая.

— Уверен, что знаешь? — спросил я.

Коул посмотрел на меня с долей обиды.

— Уж что-что, а в людях я разбираюсь. Распознаю́ ложь. Я же адвокат. Первоклассный адвокат, — подмигнул он мне.

— И скромный, — похлопал я его по плечу по-братски.

Только тогда он ошибся. Непоправимо ошибся. Потому что Лаура и не лгала. Она просто многого не знала.

Эл. Сварили лягушечку в холодной воде

Я никогда не видел Лауры. Но слышал, когда Труди и Джесс о ней говорили. Когда еще общались, чаще на повышенных тонах, тогда эта тема не была табуированной. А почему они перестали общаться? Так из-за нее и перестали. Из-за Лауры. А точнее, из-за того, что не договорились, кто из них больше виноват. Я еще успел побыть свидетелем их, назовем это, диалогов. Картина была пугающая. Словами не описать. То, что они друг другу предъявляли, как спорили. Может, и лучше, что они перестали общаться. Я видел и слышал обрывки фраз. А потом кто-то из них всегда закрывал дверь. Они не любили, чтобы на них смотрели. Потому как, повторюсь, со стороны это походило на сумасшествие.

Мы тогда уже жили все вместе. Я только-только узнал и переварил часть истории, которая произошла до меня с Лаурой. И решил, что не оставлю Труди, что бы ни произошло. А тут увидел их взаимодействие. Может, если б раньше увидел, то и отказался бы. И сбежал бы так, чтоб только пятки сверкали. Но они незаметно все сделали. Сварили лягушечку в холодной воде, как говорится. Так что я завяз по самое горло.

Джесс металась из угла в угол необъятной гиговской квартиры в верхнем Ист-Сайде. Я в таких апартаментах не бывал и еще не привык к шику. Гиг из обеспеченной семьи, которая оставила его без финансовой поддержки. Он, как я понял, исчерпал лимит доверия, и квартира эта была чуть ли не последним признаком прежнего лоска. В остальном же он постоянно куда-то вкладывал какие-то перезанятые деньги. Вечно что-то кому-то и у кого-то одалживал. Создавал видимость того, что держится на плаву. При ближайшем рассмотрении он мне показался беспросветно жалким. Когда я въехал в пентхаус, то оплатил их счета за восемь месяцев. И потому Гиг со мной считался. Хотя, конечно, не признавал себе ровней. А потом Джессика и Труди получили значительную выплату по страховке, которую ждали. После того Гиг немного воспрянул. Он всегда считал эти деньги своими. Он вообще быстро все себе присваивает.

Так вот, Джессика носилась из угла в угол безразмерной гиговской квартиры, жестикулировала и кричала в пустоту. Фразы Труди звучали тихо и немного плаксиво. Было видно, что она защищалась. Не люблю, когда кого-то вынуждают оправдываться. Обычно я принимал ее сторону. Так было до последнего разговора, в котором Труди перегнула палку.

— Господи! Господи, Труди! Ты была там. Была! — кричала Джессика. — Почему ты не можешь признать, что была там?

— Была. Я и не скрываю. Но я просто подглядывала. Я не выходила. Ничего не делала. Просто смотрела.

— Ты это уже говорила. Но тогда ты должна была видеть, кто сделал это с Коулом. И почему, господи… — Джесс схватилась за голову.

— Я не видела, я сто раз тебе говорила. Пропал бумажник. Зачем кому-то из нас его бумажник? — почти плакала Труди в ответ. Голос ее от слез стал почти детским. — Лучше бы ты Гига допрашивала с таким пристрастием, Джесс!

— Мы с Гигом были там вдвоем и… Я знаю, что мы накосячили. И что виноваты в том, что Коул увидел и… Но мы оттуда убрались. Гиг при мне хлопнул дверью и выскочил на улицу. И я… Я не могла смотреть на себя глазами Коула. На всю эту мерзкую сцену. На то, как мы подставили Лауру. Я ушла. Просто закрыла на все глаза. Его боль была невыносимой. — Было видно, что Джессике воспоминания причиняли сильное страдание. Она винила себя. И было за что. Устроить такое в день свадьбы Лауры.

— Это был тот, кто взял бумажник, — шептала Труди. — Ты что, забыла об официальной версии следствия?

— Хорошо. Тогда скажи, кто это? Если ты подглядывала, то должна была видеть, что там случилось на самом деле. Молчишь? Потому-то я уверена, что ты врешь, Труди. Врешь! Почему бы тебе просто не сказать правду? Даже если она ужасна. Кого ты прикрываешь?

— А я думаю, врешь ты, Джесс! Ты так много шумишь. Ищешь виноватых. Хотя если б не вы с Гигом, если б не ты, ничего бы не случилось! Совесть мучит тебя, а срываешься на мне.

— Я своей вины не отрицаю. А ты делаешь вид, что от этой истории в стороне. Будто тебя там не было, — отвечала Джесс.

— Ты и так всегда относилась ко мне как к пустому месту, — села Труди на своего любимого конька.

— Относилась как к пустому месту? Да я тряслась над тобой и Лаурой. Оберегала от посягательств. Брала грязь на себя. Ты и представить не можешь, через что мне пришлось пройти… — Джессика начала всхлипывать.

— Могу. Я подглядывала и думаю, тебе нравилось то, что, как ты выражаешься, ты «взяла на себя». — Голос Труди стал резким. — Ты просто любишь трахаться. Признай это.

Джессика замолчала. На этом все и закончилось. Она больше никогда не говорила с Труди. Планы, касающиеся нас четверых, которые мы хотели согласовать, передавались ими друг другу через нас с Гигом. Труди жестоко обидела ее тогда. И Джесс, видно, решила показать, что такое «пустое место» на самом деле.

А я… Я попал как кур в ощип с этим безумием. Но в те моменты, когда Труди кричала по ночам, билась в страхе, как слепой котенок, брошенный в ручей, я понимал, что никуда от нее не денусь. Не оставлю. У каждого есть прошлое. И многие в своем прошлом неповинны. Особенно дети. В первую очередь дети. Я видел, как рождались звери на ферме — телята и ягнята. Некоторые роды я принимал сам, когда стал постарше. Животные взрослеют раньше людей. Через шесть-семь часов после рождения теленок поднимается на тонких трясущихся ножках и начинает ходить. Людям же нужен на это год.

Я знаю, что такое беззащитность. Я видел ее и различаю те моменты, когда кто-то способен сам себе помочь, а когда нет. Так вот, Труди способна не была. Как, впрочем, и Джессика.

Джессика. Гиг-сердцеед

Гига я полюбила с первой минуты. Это было как разряд тока. Как трепетное щекотание внизу живота, когда взлетаешь на качелях. Как запах из детства, вернувший в забытое. В жизнь хоть и твою, но далекую, оставленную за множеством закрытых дверей. Дежавю. Волнительное и вместе с тем пугающее, потому что ощущаешь перед ним полную уязвимость.

Взгляд Гига в ту первую встречу походил на взгляд Санджая Ароры на ночном пляже. Было в нем беззаветное обещание сделать что угодно. Средневеково-рыцарская решимость, уносящая, словно на машине времени, в эпоху прекрасных дам. Ради благосклонности которых расставались с жизнями на турнирах. Дурацкое сравнение. Бедный Санджай. Его чернеющий вулканической лавой взгляд. Взгляд, похожий на прыжок с тарзанки в пропасть. Шаг в неизвестность. И летишь, зная, что вроде бы в безопасности. Вроде бы. Ведь взгляд — не смертельно. А коленки трясутся и сердце выпрыгивает из груди. И одного только хочется — продлить. Непременно продлить этот восторг. Жалко, что все со временем приедается. Дымка обыденности делает с людьми и чувствами отвратительные вещи. Не хочется верить, что это настигнет и нас. Пока мы худо-бедно справляемся.

Первая моя встреча с Гигом произошла в парке у офиса Коула. Пришла я на нее вместо Лауры и уже одним этим подвела ее.

Я видела Гига, когда он обо мне еще не знал. Тогда он смотрел на Лауру «тем самым» взглядом. И возможно, я хотела уберечь ее от ошибок. А возможно, хотела, чтобы он посмотрел так на меня. Но на самом деле я просто влюбилась. Нарядилась а-ля Джулия Робертс в «Красотке». Взбила кудри, надела круглые серьги размером с блюдца и сапоги-ботфорты. Сверху накинула вареную джинсовку с чужого плеча, а под нее белый трикотажный топ и классическую мини-юбку Wrangler. Меня рассмешила почти детская растерянность Гига. Надо было видеть его обескураженное лицо. А я сразу поняла, что этот человек изменит мою жизнь. И изменил. Оба мы изменили, но, к сожалению, не только жизни друг друга.

Мы стали встречаться за спиной Лауры. Я использовала каждую возможность. Каждую свободную минутку. Врывалась к Гигу в рабочий кабинет. Тогда у него еще была номинальная работа в фирме отца. Призжала к нему домой, в пентхаус в Верхнем Ист-Сайде. Или подкарауливала его у тачки, как сталкерша. Он никогда не знал, когда я появлюсь снова. И это жутко возбуждало. Иногда у меня подолгу не было возможности посетить его, и потому все наши встречи получались на пике эмоций. Раз я увела его со свидания с одной расфуфыренной богачкой из дорогущего ресторана. Вот это был номер! Точно для кино. Только случился он на самом деле. Я искала Гига битый час и, когда уже отчаялась, увидела знакомую машину у пафосного заведения. Зашла туда с черного входа. Встретила в раздевалке официанточку, которая заканчивала смену. Расспросила ее, где тут что, сказав, что пришла на собеседование. Она мне поверила. Дала пару инструкций. А когда та ушла, я напялила ее форму, взяла блокнотик и вышла в зал. Гиг и эта мадам сидели друг напротив друга чинно и благородно. Я чуть не расхохоталась, зная, каким он может быть неотесанным. А тут прям франт. Только что мизинчик не оттопыривал, вино попивая. Я подхожу и заявляю:

— Вы определились с заказом?

Гиг, не глядя на меня, сначала протянул басом:

— Мы уже заказали, спасибо. — А потом повернулся ко мне, и вино, которое он пригубил, полетело дамочке в физиономию.

Она в шоке. Я заливаюсь хохотом. К нам движениями гепарда направляется менеджер, а я хватаю Гига за рукав и тяну за собой к выходу. Он, покорный мне, бросает даму как есть, с оплеванным лицом и незакрытым счетом, и мы бежим по улице, задыхаясь от смеха. Я в белом передничке и черном официантском платье, точно из фильма для взрослых. Он без пиджака, в котором его карты, наличка и ключи от тачки, которая тоже, надо сказать, припаркована у самых окон ресторана. Но мы счастливы.

— Ты сумасшедшая, — говорит он мне, и это звучит сильнее, чем «я тебя люблю». Потому что я понимаю, что он теряет ради меня все. Свою репутацию, связи, общественное положение. И тогда я понимаю, что он принимает меня любой. Такой, какая я есть. Сумасшедшей. Теперь он должен все знать. Дальше скрывать нельзя.

— Я должна рассказать тебе один секрет, про меня и Лауру. Про наше детство. Об этом до тебя никто-никто не знал, Гиг.

Он кивает.

— Только клянись, что не оставишь меня. — Говорю серьезно и смотрю ему в глаза, словно приговоренный на плацу. Он пугается. Вижу, что адреналин от пробежки потихоньку падает, и за ним остается не менее важное для меня — внимание. Нет, не разочарование, не трусливое желание заткнуть уши, а настоящее внимание. То самое, с готовностью во взгляде, от которого, как на тарзанке, летишь с горы в пропасть. И я все-все ему о нас рассказываю.

Поэтому на свадьбе Лауры и Коула Гиг знал и понимал, что происходит. Полностью был в теме. И потому ответственность на нас обоих. Только все равно ведь горько становится, что то «плохое» произошло из-за меня. Не знаю, что горше: то, что подвела Лауру, когда должна была ее защищать, или то, что Коула больше нет. Наверное, все вместе.

Лаура не могла без нас с Труди. Хотя мы и держались в стороне. Не лезли в ее жизнь, но всегда были рядом, готовые помочь. Она была для нас всем, и я думаю, что и сейчас мы продолжаем оберегать ее. Мучит меня другое. Можем ли мы жить дальше и радоваться жизни? Имеем ли право забывать? Как так выходит, что все, абсолютно все человек в силах забыть? Забыть и объяснить себе так, чтобы жить дальше довольно-таки спокойно и без угрызений совести.

Кровавый след тянется за мной. За всеми нами. Мне страшно, когда думаю об этом. Объяснения, что я нахожу, пугают. Я не понимаю, кто убил тех людей. Или не хочу понимать. Могло ли происшедшее быть результатом случайности, совпадения? Если бы только Коул… Тогда я бы решила, что могло. Но Санджай… Теперь это какая-то нездоровая последовательность. Если честно, я подозреваю всех, даже себя. Но мне не верится, что я убийца.

Дяди Теда больше нет,

Дядя Том теперь скелет.

Том и Тед, Том и Тед,

Это наш большой секрет.

Лаура. Ночной сад

Голова кружится. Темно, тихо, душно, влажно. Мне хочется пить. Кажется, я не пила целую вечность. В горле пересохло. Ночь очень теплая. Я в тропическом саду. Он освещен луной. Сад кажется мне знакомым, будто я много раз видела его во сне. Я чувствую ногами не остывшую после жаркого дня землю. Мне очень страшно, как в детстве. Нет, лучше не вспоминать.

Не вспоминать. Не вспоминать.

Ногам неприятно. Я бреду на ощупь. Что-то движется под стопой и шмыгает в кусты. Ящерица. Наверное, ящерица. Я иду в сторону дома, из окон которого льется теплый свет. Слышу шум. Загорается электричество в большом холле. Раздаются мужские голоса, ругань. Я затихаю. Один голос, кажется, принадлежит Гигу. Громкий. Я узнаю его. Такая знакомая манера растягивать слова. Может, второй голос — тот, что потише — принадлежит Коулу? Я ощущаю радостное предчувствие. Двигаюсь ближе к дому, чтобы расслышать получше. Мужчины ходят по гостиной взад-вперед. Я вижу их через большое панорамное окно, выходящее в сад. Гиг голый по пояс, в длинной полосатой юбке, похожей на традиционный наряд индуса — или что-то вроде того. Он очень загорел. Никогда я не видела его таким смуглым. И прическа у него намного короче, чем в день моей свадьбы, когда мы виделись в последний раз. Я стою в кустах, приглядываюсь и прислушиваюсь. Второй мужчина сидит на диване спиной к окну, и мне не видно его лица. Одна часть меня хочет бежать отсюда. Вторая заставляет меня всматриваться в панорамное окно. Я верю или хочу верить, что второй мужчина — Коул. И тогда все встанет на свои места. И не надо будет бежать. Как в детстве.

Не вспоминать. Не вспоминать.

Я тяжело дышу, и собственное дыхание мне кажется очень громким. Второй мужчина встает и поворачивается к окну. Это не Коул. Кто же это? Он крупный, с вытянутым лицом, напоминающим поношенный башмак.

Как в детстве.

Не вспоминать. Не вспоминать.

Дяди Теда больше нет,

Дядя Том теперь скелет.

Том и Тед, Том и Тед,

Это наш большой секрет.

Я шепчу стишок, который знаю очень давно. На улице жарко, но меня бьет дрожь. Кто этот второй мужчина?

Бежать, бежать — пульсирует в голове. Бежать. Кажется, они замечают меня и бросаются на улицу. Я устремляюсь в сторону забора, спотыкаюсь и падаю. Как тогда, в детстве.

Не вспоминать. Не вспоминать.

Слышу тяжелые шаги. Они подходят ко мне, но ничего не говорят. Стоят и смотрят. Я лежу на земле. Ощущаю запах кислой почвы.

Через минуту Гиг произносит:

— Лаура, это ты?

Я молчу. Он повторяет:

— Лаура, ты вернулась?

— Откуда вернулась? — спрашиваю я, все еще лежа лицом к земле.

— Одному Богу известно откуда, детка. Но тебя долго не было.

Я поднимаюсь, разворачиваюсь и сажусь на землю. Рассматриваю их обоих. Тот, второй, что не Гиг, смотрит на меня с ужасом.

— Почему ты здесь, Гиг? И где Коул? — спрашиваю я.

Гиг присаживается на корточки и смотрит мне в глаза, будто пытается прочитать мои мысли.

— Коула больше нет. Разве ты не помнишь? — говорит он, и сердце у меня уходит в пятки. В ушах снова гул. Я падаю на траву, и все плывет перед глазами так, будто меня кружит на детской карусели. Второй, тот, что не Гиг, шлепает меня по щекам, светит мне фонариком в глаза.

— У нее шок. Надо отвезти ее в больницу, — говорит он, но голос его доносится откуда-то издалека.

— Я не хочу жить. Не хочу, не хочу. Я хочу к моим сестричкам. К моим маленьким сестричкам, — шепчу я в забытьи, чувствуя, как холодные слезы бегут по щекам.

Не вспоминать. Не вспоминать.

Я хочу к Салли и Карин.

А потом наступает пустота.

Глава 5

Рамзи. Спарринг-партнер

Джессика позвонила рано утром и безапелляционно предложила составить ей компанию на игре в теннис. Я уже и забыл, какое необдуманное обещание дал ей в день знакомства. Пока неуемная девица тараторила в трубку, я собирал с пола вещи, зажав мобильник между плечом и щекой. Накануне я вернулся домой уставшим. Скинул одежду, да и сам упал в кровать, как вещь. Хорошо, что бабушка не видела того, что творилось у меня в пристройке. Жили мы с ней вместе. В одном доме, стоящем на отшибе. Прикрытом несоразмерно длинными пальмами, как пляжными зонтиками. Бабушка держала хозяйство, состоящее из безрогой козы породы джамнапари с висячими ушами, как у бассет-хаунда, пары вечно квохчущих кур да небольшого огородика, заросшего стручковой фасолью, лаймовыми деревьями и прочей зеленью. Она носила на соседний рынок урожай и получала крохотную выручку. Вероятно, ей нравился сам процесс. Мама из чувства вины ежемесячно посылала родительнице деньги. Может, поэтому многие в округе считали бабулю зажиточной дамой. Та же не тратила на себя ничего из присланного, живя своим трудом. Бабушка никогда не заговаривала со мной о маме. Выбрав папу, та почти перестала для нее существовать. Нет, это не было отречением от собственного ребенка. Просто мама выпала из понятной бабушке системы координат. А ба обладала свойством не думать о том, чего не понимала. Меня же она любила до странности, безусловно. Хотя я сочетал в себе бесшабашность отца и непослушание матери. Поколенческий парадокс: за что взрослое поколение обожает внуков, за то же чихвостит собственных детей. А может, ба видела во мне кое-что от себя самой? Словом, жили мы с ней бок о бок. Итальяно-ланкийский бармен и одинокая старая женщина, страдающая трудоголизмом.

Я занял флигель с отдельным входом. Лесенка к моей двери тянулась по фасаду металлической хлипкой змейкой. Нижний этаж бабушка сдавала экспатам, и именно это, а не огород, составляло основную часть ее дохода. Сейчас на первом этаже пристройки жила чета русских: девочка с куцыми дредами и худенький мальчик в круглых очках. Парочки этой почти не было видно и слышно. На втором этаже флигеля находилась просторная комната со скошенной крышей, точно французская мансарда. Когда я только приехал, ба использовала ее как склад. Мне пришлось самостоятельно закрасить стены белой краской и выложить душевую плиткой, чтобы там можно было жить. Кроме кровати, шкафа с реечными дверцами, напоминающими жалюзи, стола, стула и мишени для дартса ничего у меня не было. Поэтому разбросанные кругом вещи сильно портили картину минималистичного интерьера. Обычно я все-таки успеваю добираться до шкафа.

Так вот, я вяло прохаживался по комнате, нагибаясь то за майкой, то за шортами, то за трусами. Джесс щебетала на другом конце трубки тоном, не готовым к отказам:

— Игра будет двое на двое. А то эти засранцы повадились ходить без меня. Говорят, они друг другу достойные противники. А вот я плохо подаю, и им со мной не интересно. Да и в таком раскладе всегда кто-то один сидит на скамейке запасных и ждет своей очереди. А ты, Рамзи, самое то. Как говорится, для баланса!

— Да, помню. Твой муж сказал, что я подойду, — усмехнулся я. Еще в день первой встречи я отметил, как быстро Гиг «оценил» мою спортивную подготовку.

— Ага, — даже не попыталась смягчить удар по моему самолюбию Джесс.

Может, мне и нравилось в ней то, что она никогда ничего не смягчала.

— Так через час, в девять, на корте в форте? На корте в форте! Почти стишок вышел, — озорно повторила Джесс и добавила: — Успеешь?

— Постараюсь! — крикнул я, уже заступая ногой в душевую и включая воду. Тоненький голосок Джесс утонул в струях, бьющих в плиточный пол из смесителя. Закрыв глаза, я подставил лицо под покалывающие водяные иглы. Стоял долго, пока не привык и не перестал щуриться. Секунды слились в минуты. Задержав дыхание, я то ли заснул, то ли отлетел в иные слои мироздания. Диафрагма начала сокращаться в болезненных движениях. Хватая ртом воздух, я дернулся из-под водяного потока и задышал сладко, как еще не дышал в жизни.

На месте я оказался раньше других. Утренний форт, колониальный оазис светской архитектуры, был полон туристов и тех, кто собирался на них заработать. Здесь не громоздились горы мусора, а обшарпанность белокаменных стен и резных балкончиков только придавала крепостным застройкам изысканности. За вход плата не взималась. Место это считалось культурным наследием, теперь не служившим прямому назначению — защите города с моря. Форт славился маяком, который щупал по вечерам лучом яркого света прибрежную воду, магазинчиками с местными предметами искусства, кафешками, где можно было выпить редкий для этих мест капучино, видовыми ресторанами, на теплых крышах которых вечерами отдыхали уставшие от зноя коты. Непривычные глазу, высились стоящие бок о бок англиканская и голландская церкви, построенные набожными колонизаторами для своих миссионеров.

На поле против корта местные ребята играли в крикет — наследие англичан. Топтали босиком травяное поле, которое в часы простоев занимали птицы, горланящие шумнее теперешних игроков. Я никогда не любил этой игры. Да, если подумать, из всего спорта нравился мне только серф. До девяти лет я жил с родителями на Ланке и резвился с отцом в волнах, зная и чувствуя их, как живые. И сколько себя помню, столько же знал я Санджая Арору. И столько же он стоял на доске. Джай был старше на три года, и когда я только познавал азы, он уже вовсю бороздил водную гладь. После переезда в Италию бывал я здесь наездами и первым делом по возвращении бежал на океан. Санджай встречал меня там же, в том же месте. Будто время тут двигалось медленнее, в своем неспешном темпе. Ланка снова и снова радовала меня безупречными сетами и хохочущим Джаем, с энтузиазмом берущим новую волну. Только теперь я понял, что впервые за столько лет что-то изменилось. Джай больше не встретит меня белозубой улыбкой. Не помашет издали громадной ручищей, зазывая с собой в беснующуюся пучину вод. Все когда-нибудь меняется, даже то, что кажется неизменным. Ком подступил к горлу, и мне стало тяжело дышать.

— Ты в этом и будешь играть? — спросил Гиг, скептически оглядывая меня сверху вниз. Я надел обычные шорты, футболку и сандалии. Видно, моя обувь смутила его больше всего.

— Да, — кивнул я. — Мои кроссовки заросли плесенью. Три месяца их не надевал. Сунулся, а они зацвели.

Гиг закатил глаза.

— Тут слишком большая влажность. Моя кожаная куртка тоже позеленела. — Джесс развела руки в стороны. Она усиливала эмоции по-детски утрированно, и я поймал себя на мысли, что пошел мурашками от восторга, глядя на нее. — Я дала задание Марджани почистить куртку и просмотреть остальные вещи на предмет плесени.

Гиг снова закатил глаза и переключил внимание на ракетку, которую крутил в пальцах. Такой фортель он проделывал обеими руками, рисуясь. Одет он был в белоснежные шорты, футболку и кеды. Я немного восхитился его уверенностью в себе. Ну, в то, что он может позволить себе играть в подвижные игры в стерильном обмундировании. Эл был одет в серо-зеленые оттенки хаки, отчего почти сливался с окружающей средой. С его невероятной комплекцией это решение показалось мне неплохим тактическим ходом, чтобы не так сильно привлекать внимание местных, в основном невысоких людей. На таких, как он, тут все пытаются заработать. А что, если подумать, остается тем, кто в жизни не ел стейка средней прожарки? И даже понять не может, как это — заплатить за один прием пищи половину месячной зарплаты?

Джесс, как и всегда, была невероятно хороша. Она лидировала в экстравагантности. Одетая, словно Бетани Маттек-Сэндс, вечно удивляющая спортивную общественность эксцентричными нарядами. Она выходила на корт то в кружевах, то в леопарде. Джесс не использовала ни принт дикой кошки, ни гипюр. Скорее это были мотивы аэробики, как я ее представлял по фильмам 80-х. На лоб она натянула трикотажную повязку цвета розовой сливочной тянучки. В тон подобрала высокие гетры. В такую-то жару! Платье Джесс, до неприличия короткое, было белого цвета, в пару гиговскому костюму. Жаль, он не надел на себя ничего розового. Поддержал бы фэмили лук в стиле Барби и Кена. Оба они, загорелые и красивые, с лоснящейся ровной кожей, поджарыми телами и дежурными улыбками, напоминали кукол из идеальной девчачьей игры.

Словом, все мы вчетвером были готовы начать. Я встал в пару с Элом. Гиг играл на одной стороне с Джесс.

Труди. Черная магия

Марджани совершенно точно стала избегать меня. Раньше она с удовольствием составляла мне компанию в домашних делах. Теперь же хоть и приходит с той же регулярностью и прибирается с той же тщательностью, но прячет глаза. Думаю, сказалась шумиха из-за случившегося с Санджаем. Хотя она и не любила его. По острову ходили слухи о том, что убитого видели с белой женщиной с виллы «Мальва». То есть со мной или с Джессикой. А для нее я или она — разницы нет.

Кухня выходила окнами в сад. Маринуя курицу к обеду, я увидела нашу пожилую работницу в саду. Она собирала с земли опавшие фрукты в висящую за спиной проволочную корзину. Держа в руках длинную узловатую палку, она раздвигала листья, высматривая плоды. Иногда старушка тянулась ею к деревьям, подняв высоко над головой, и била по ветвям. Нет-нет какой-нибудь плод и падал в траву. Тогда она ловко подталкивала его к себе. Нагибалась и кидала за спину. Гнилье старушка отправляла в компостную пирамиду у дальнего края забора. Марджани знала, что я слежу за ней, но делала вид, что не замечает этого. Мне стало грустно, что ее расположение теперь для меня потеряно. Все же она была единственным человеком, с кем я тут общалась, помимо Эла и Гига. Я заварила ароматный чай и вышла на веранду. Раннее утро дышало постепенно нарастающим жаром, еще не вошедшим в полную силу. Словно страсти в душе юной девы. Марджани глянула на меня искоса и вновь принялась ковырять почву. Плодов в корзине за спиной было совсем мало. Оттого ее мероприятие больше напоминало медитацию с палкой, чем действительно важное занятие. Я ждала, что меня заметят. Марджани упорно не поворачивалась в мою сторону. В безразмерном, усеянном папоротниками, пальмами и цветущими кустарниками саду, походившем на иллюстрацию фантазийной планеты, эта маленькая старушка и сама казалась причудливой картинкой. Рисованной героиней загадочного манускрипта Войнича.

Я проснулась в шесть. У меня было немного времени. Скоро должна была прийти Джессика. У их компании намечался утренний теннис, к которому я отношения не имела. Может, потому мне так хотелось чуточку доброго внимания Марджани для себя.

Выждав несколько минут и перекинув ноги через опоясывающий дом бортик, я спрыгнула босиком в траву и направилась прямиком к Марджани. Та не ожидала моего приближения, обернулась и встала как вкопанная, будто и правда боялась меня. Ее сухонькие ручки опирались на палку, которой она сбивала фрукты, и теперь Марджани напомнила мне павиана Рафики вытянутым синевато-черным лицом и седыми всклокоченными волосами.

— Марджани, пойдем выпьем горячего чая! — предложила я отчасти в приказном тоне. Элу посоветовали общаться с местными, как англичане-завоеватели. Мол, если общаться с ними на равных, то они быстро сядут на шею. Я спорила с Элом, когда он мне об этом сказал. Но теперь именно этот тон показался мне единственно верным. Все-таки я хозяйка в доме, а она наемный работник. Приказ подействовал. Марджани прикусила губу, задвигала нижней челюстью, словно перекатывая что-то во рту, но спорить не стала. Кивнула и направилась к веранде. Шли мы молча, и она только время от времени машинально шевелила палкой кусты в поисках плодов. У входа на веранду она сняла со спины корзину, поставила ее на землю, оперев о крыльцо, и прошла за мной к небольшому плетеному столику со стеклянной столешницей. Обе мы сели, и я разлила чай по пиалам.

— Марджани, мне кажется, или ты избегаешь меня? — спросила я, решив не юлить. Тем более разговор и так не клеился. Старушка глянула быстро и удивленно, а через секунду снова подобрала нижнюю губу и задергала подбородком.

— Нет, мадам, — ответила она сухо и спряталась за пиалой, делая глубокий шумный глоток.

— Мне так не хватает наших разговоров и твоего доброго смеха, — не унималась я. — Это из-за Санджая? Из-за тех мерзких слухов, что ходят?

— Вас видели с этим человеком, мадам. Все про это говорят, — ответила моя работница прямо и без смущения. — Я предупреждала вас, мадам, что с ним нельзя связываться. Он черный человек. Он разрушает все, к чему прикасается. Почему вы не послушали меня? Теперь он сломает вашу семью, мадам. Даже с того света, мадам. Вот увидите, мадам.

— Это была не я, — ответила я тихо.

— Это не важно.

— Почему не важно?

— Не держите меня за дуру, мадам. Я, может быть, не понимаю всего, но вижу больше, чем мне показывают. Мистер Эл хороший человек, и он вас любит.

— Я знаю.

— Надо было держаться от Санджая Ароры подальше. Это очень нехорошо. Нехорошо, мадам. Его семья — бабка, мать и сестры — знают черную магию, мадам. Неспроста моя Лилавати так сильно полюбила Санджая и не смогла жить без него. Без духов тут не обошлось! Такая была умная девочка. — Марджани поежилась и заговорила тише: — А вы, белые, не верите в духов. Но они так же реальны, как и мы с вами! Они могут вселяться в тела и овладевать разумом. И тогда человек не принадлежит сам себе. Тогда в его теле гостит еще кто-то. И этот «кто-то» нехороший гость, мадам.

Вечером того же дня я заметила в четырех углах нашей террасы горсти земли. Я решила убрать странную находку и, когда стала заметать землю в совок, поняла, что она шевелится. В ней копошились черные черви, похожие то ли на пиявок, то ли на продолговатых слизней.

Гиг. Местная знаменитость

Джесс притащила с собой на теннис непутевого бармена Рамзи. Парень он, конечно, неплохой. Но это все, что можно о нем сказать. Бывают люди, совершенно ничего из себя не представляющие. Даже тупица Эл по сравнению с Рамзи выглядит впечатляющим джентльменом. Не понимаю, почему Джесс таскается с этим мальцом. Будто усыновила его, ей-богу. О неприспособленности к жизни данного юноши говорит тот факт, что пришел он на игру «удивительно подготовленным». Надел сандалии вместо спортивной обуви. Ему невдомек, что мы платим за корт и хотим соответствующего отношения. Местный народ — одно сплошное недоразумение. Единственное, что ланкийцы делают с полной отдачей, так это наживаются на белых. Это прямо-таки дело чести их брата! Наследственная традиция. Такое ощущение, что мы им постоянно что-то должны, то ли за годы порабощения, то ли вследствие факта одной нашей белозадости. Хотя как по мне, если бы не англичане с португальцами, были бы досточтимые островитяне по сей день совершенными обезьянами. Поэтому им бы радоваться, что мы их хоть чему-то выучили. Но нет, хитрят, прибедняются.

Игра началась вяло. Джесс мазала. Я только и успевал картинно закатывать глаза. Сразу стало ясно, что ничего путного на корте не выйдет. Разве что Джесс угомонится и перестанет проситься с нами в следующий раз. Тоже польза. Нормальных передач было одна-две и обчелся. Эл держался терпеливо. Когда нам удавалось сыграть в обход дебютировавшей парочки, получалось что-то более-менее сносное. Рамзи, кажется, пришел с одной целью: поглазеть на ноги Джесс и послушать ее теннисные стоны в попытках размахивать ракеткой.

Эл отправил мяч свечой по вертикальной траектории. Я был у сетки и быстро считал его маневр. Ответил сильным смэшем над головой с прямого хвата и подал так высоко, что у здоровяка просто не осталось возможности отбить удар. Выдохнув с облегчением и полным ощущением своего мастерства, я услышал характерный глухой удар. Мячик ударился о сетчатую поверхность ракетки. Рамзи довольно таращился из-за обширной спины Эла и сиял, как начищенная до блеска сковорода. Тьфу на тебя, Рамзи. Я сплюнул на шершавую поверхность корта. Джесс лыбилась так, словно отбила она, а не ее протеже. Не знаю, почему меня до того сильно раздражало происходящее. После удачного удара Рамзи заиграл как следует. Мы погоняли друг друга взад-вперед перед тем, как солнце выкатилось из-за облаков и принялось жарить нам макушки. Футболка Эла потемнела и вместо хаки приобрела цвет мокрого асфальта. Разумеется, она вымокла в прямом смысле слова. И когда мы оба торчали у сетки, я за версту ощущал, как от него разит. Рамзи скинул футболку и остался голым по пояс. Джесс ойкнула так, словно ненароком переключила телик в присутствии родителей и попала на канал для взрослых. Я смерил ее удивленным взглядом. Ее щеки покрылись детским румянцем. Джесс, в самом деле? Тебе вгоняет в краску голый ланкийский пацан? Жена часто меня удивляла. И, к сожалению, не всегда в лучшем значении этого слова.

Рамзи оказался неплохо сложен. Под просторной футболкой, которую он носил, было трудно определить, до какой степени неплохо. Жилистый и сухой, но с явной нехваткой мужской мясистости. Такая появляется у самцов нашего с Элом возраста при условии регулярных тренировок.

Глупышка Джесс придерживалась иного мнения на этот счет. Иногда мне казалось, что многое в ней — следствие непрожитого этапа подростковости. Так бывает у девочек и мальчиков, выросших в строгости. Они всегда немного бунтующие подростки. Даже если бунтовать уже не перед кем. Я же прошел все круги ада студенческих тайных обществ. Наобнимался всласть на задних сиденьях подержанных бьюиков. Нащупался робких пылающих грудок встревоженных девиц. Когда мы встретились с Джесс, я был до предела пресыщен. Она же словно только вырвалась из-под родительского крыла. Размалеванная помадой и тенями. Вульгарная и горячая. Жаждущая чудить.

Вот мы и начудили. Ладно она, а я? Частенько задаю себе этот вопрос. Особенно последнее время. Куда я смотрел? Как эта неотесанная девица скрутила меня в бараний рог?

Сейчас, глядя на нее, словно на Джейми Ли Кертис из Perfect 80-х, в гетрах и с повязкой на голове, с глупой улыбкой от обнаженного торса ланкийского метиса, я в очередной раз закатил глаза. Мне стало и стыдно, и смешно, и отчего-то радостно. Радостно, что она моя. Теперь все реже я ловил себя на счастье обладания ею. Еще пару лет назад, когда она стремительно ворвалась в мою жизнь, я на все был готов. Как наркоман на пороге дилера. Теперь я стал спокойнее. Может, оттого сегодняшние эмоции к Джесс на корте, пусть и вперемешку с раздражением, напомнили то острое чувство, что вызвала она своим появлением когда-то. Почему мы не бываем довольны тем, что имеем? Всегда и всего нам мало. Чувства становятся потертыми, как разношенные туфли. Мягкими, влажными, покрытыми слоем дорожной пыли. Где то благоговение, которое испытываешь, примерив новую пару обуви в хорошо освещенном магазине, только разве что не отбивая чечетку на глянцевом полу, под восхищенные возгласы продавца-консультанта? Красота превращается в обыденность. Любая, даже самая неприличная красота. И поэтому мне точно известно, что в Джесс есть какая-то другая важная особенность, которая приковывает к ней намертво. Не дает от нее отделаться.

Эл совершил удачную подачу. Рамзи скакал по задней линии, раззадоренный серией отличных ударов. С одной стороны, мне нравилось, что игра пошла. С другой, жутко бесил ажиотаж новоявленного чемпиона. Я решил во что бы то ни стало показать бармену, кто тут папочка. Отлично владея форхендами с обеих рук, я, тем не менее, нечасто использую леворучный. Как правше лучше мне дается игра с ведущей руки. Однако гаденыш так меня разозлил, что я придумал маневр в стиле матча с Открытого чемпионата Австралии 2014 года между Рафаэлем Надалем и Роджером Федерером. И теперь у меня в голове собственный голос зазвучал, как тенор спортивного комментатора: «При форхенде справа Надаля расстояние между игроками увеличивается. Надаль использует левую руку для контроля и точности удара. Федерер аккуратно отступает, чтобы выиграть время на реакцию и подготовку к ответной подаче. Когда Надаль переходит к форхенду слева, расстояние между соперниками резко сокращается, и тот тигром приближается к сетке. Федерер, в свою очередь, старается поддерживать позицию на базовой линии и аккуратно отбивает мячи, чтобы не дать Надалю набрать преимущество. Надаль использует комбинацию обоих форхендов сначала справа, затем слева, чтобы создать разнообразие и непредсказуемость в игре. Он меняет руки, контролирует траекторию и скорость мяча, а также создает сложности для не менее гениального соперника — Федерера».

Рамзи в паре с Элом не тянули и на четвертинку Федерера, как, впрочем, и я не тянул на Надаля. Но преимущество у меня все-таки было. Это моя способность отбивать с двух рук. Эл сразу заметил, что я приготовился выкрутасничать. Он знал мою манеру игры, и по его настрою я заметил, что он готов к обороне.

Солнце оставляло нам минут двадцать, не больше, пока мы не начнем скукоживаться под безжалостными лучами, как разложенные вдоль дороги сухофрукты. Лютый азарт овладел мной. Я внутренне ликовал, сохраняя внешнее спокойствие. Мы собирались сыграть решающий тай-брейк, так как конкурирующая фирма догнала нас по очкам. Играть, как водится, собирались до десяти, продолжая до тех пор, пока у кого-то из нас не случится перевес в два очка.

Эл сделал первую подачу. Я ответил двумя. Бил быстро и непредсказуемо. Пару раз пришлось прикрикнуть на Джесс. Она чуть все не испортила, болтаясь под ногами. И не отбивала толком, и не могла занять такое место на корте, чтобы не мешать. А я как сменил руку в форхенде, так у Рамзи челюсть отвисла, и весь он аж позеленел. Поменялись площадками с нашими соперниками после завоеванных шести очков, но это бедолаг не спасло. Обыграли их вчистую.

Я хотел дать Джесс ее заслуженное «пять». Все ж таки ей не удалось помешать мне победить. Закинул перед ней растопыренную ладошку, но она не ответила. Глянула на мою пятерню с презрением. Надулась, видно, из-за того, что я на нее накричал. Ну да ладно. Позлится и перестанет. Главное, сам я себя чувствовал отлично. Эл потопал в душ. Рамзи уселся на лавку у дальней стены корта под печальными куцыми деревцами. Вид у него был помятый. От былой, только-только проклюнувшейся чемпионской выправки не осталось и следа. Даже странно, что моя победа до того сильно на него подействовала. Я откупорил еще одну бутыль воды, которая валялась рядом с нашими вещами и за время матча нагрелась так сильно, что показалась кипяченой. Вот дрянь. Я сплюнул то, что набрал в рот и не успел глотнуть. Подал знак Джесс, показав сначала на бутыль, потом в сторону аллейки с магазинчиками, чтобы она поняла, что я отправился за живительной влагой. Джесс кивнула в ответ, не меняя обиженного выражения. Она на всех парах двигалась в сторону лавки, на которой сидел Рамзи. Ей нужно было утешить цветного малыша, над которым она взяла шефство. Правильно говорят о женщинах с их материнским инстинктом. Уж лучше б он распространялся на детей, чем на неповзрослевших мужиков или выводок из десяти кошек.

Я брел по раскаленной аллее форта Галле, и продавец каждого встречного магазинчика считал своим долгом крикнуть мне вслед: «Хелло, мистер! Веар а ю гоинг? Ком ин». Это утомляло, и я уже по привычке не обращал внимания. Приветственно качал головой, как городской сумасшедший, то ли сам себе, то ли им в ответ. Увидев издали выставленную на улицу холодильную камеру с напитками, я просиял и направился к ней. В этот момент мимо меня прошла ланкийская девица, и я, не рассчитав траектории, легонько задел ее плечом. На секунду мы встретились взглядами. Странно, обычно местные жители улыбаются мне, как святому явлению. Неважно, что у них там на уме. Но вот улыбка чиста и радостна, как утро Рождества Христова. Эта же особа прожгла меня такой нескрываемой ненавистью, что я опешил. Я, не успев толком разглядеть ее лица, запомнил лишь два черных, горящих на смуглом лице миндалевидных глаза. От встречи этой у меня немного сжались яички, в прямом и переносном смысле. Мне стало даже малость не по себе. Не знаю уж, что в девице было такого — в ней самой или в ее яростных глазах, да только мне тут же захотелось к падре на причастие. Замерев у рефрижератора с водой, я уставился вслед агрессорше. Она неторопливо плыла дальше по аллее, покачивая худыми, как у некормленой коровы, бедрами. Длинные руки ее неспешно болтались вдоль тела, как стрелки маятника. Раз-два, раз-два. Я засмотрелся на мерное покачивание рук и бедер. На стройность и долговязость ее фигуры. На черные вьющиеся волосы невероятной длины, спускающиеся чуть ли не до самых пят.

Продавец лавки заметил мое внимание. Подойдя ближе, он с пониманием дела изрек:

— Она теперь местная знаменитость, сэр! Поэтому так и важничает.

Я вышел из оцепенения.

— Что вы сказали?

— Я про Кэйлаш, — продавец магазина махнул пухлой блестящей рукой в сторону удаляющейся незнакомки. — Это сестра местного серфера Санджая Ароры, которого недавно нашли на побережье с проломленным черепом. Теперь все об этом говорят — и местные, и экспаты.

Мужичок закачал головой из стороны в сторону той характерной индийско-ланкийской манерой, которая может означать что угодно. Иногда мне кажется, что у этого жеста столько же значений, сколько у хорошего ругательства, спектр которого варьируется от самых чарующих перспектив до низведения объекта в полное ничтожество. Смотря в каком контексте и с какой интонацией произносить.

— Я слышал об этом. — Я попытался сглотнуть, но комок встал в горле. Мы, обитатели виллы «Мальва», предпочитали не говорить о происшедшем. Что, впрочем, не означало, что мы об этом не думали. — А что еще говорят?

Продавец магазина посмотрел на меня внимательнее, чем прежде, и тоже сглотнул:

— Говорят, брат Кэйлаш связался с белой женщиной, и ее муж пристукнул его из ревности. Всем было ясно, к чему рано или поздно приведет образ жизни Джая. — Торгаш развел руки в стороны. Этот жест, кажется, значит одно и то же на всех языках. Я кивал и слушал, а продавец смотрел на меня внимательно. Говорил медленно: — У нас, сэр, очень почитаются семейные традиции. Потому каждый бы так поступил на месте ее мужа. Вы понимаете, о чем я? — Он сердито сдвинул брови. — Если б жена была нечестивой, то каждый…

Я вытянул пару бутылок воды из холодильника, рассчитался и побрел обратно в сторону корта. Эл и Джессика меня заждались, а Рамзи уже не было. Он спешно уехал на смену. А мне так хотелось посмаковать победу. Обсудить, как я вывел юнца из равновесия своими форхендами. Я заговорил. Джесс слушала напряженно, а Эл, как всегда, молчал и улыбался. После пяти минут моей пламенной самозабвенно-самовлюбленной речи жена не выдержала и вставила:

— Рамзи вовсе не от твоих умелых форхендов из обоймы выпал, Гиг, душка. Он понял, что ты владеешь как правой, так и левой рукой, что в сочетании с мотивом и нахождением поблизости с местом преступления делает тебя подозреваемым в убийстве его друга детства Санджая. Вот он и стал сам не свой, а не то, что ты подумал.

Я приуныл. Два высказанных против меня подозрения в диапазоне десяти минут, сделанные разными людьми, серьезно меня обеспокоили.

Эл прервал молчание:

— Да, Гиг. Ведь ты один остался на пляже, когда мы с Труди уехали.

«Три подозрения за десять минут!» — резюмировал я мысленно, почему-то все еще голосом спортивного комментатора.

А Элу ответил:

— Да, дружище, ты прав. И знаешь что? Ты будешь следующим. Мне ведь надо убрать свидетеля и замести следы. Черт, все кругом с ума посходили!

Эл. Закат и вороны

— Да, дружище, ты прав. И знаешь что? Ты будешь следующим. Мне ведь надо убрать свидетеля и замести следы. Черт, все кругом с ума посходили! — выкрикнул Гиг, брызжа слюной, и ускорил шаг.

Мы с Джесс шли позади, глядя на спину товарища. Он демонстративно ставил ноги шире, чем следует. Вышагивал, как ребенок, которого родители не пустили купаться в луже. Игра в теннис вышла на редкость занимательная. Джесс привела Рамзи, и я сработался с этим юрким парнишкой. Мы почти утерли нос зазнайке Гигу. Играть я люблю ради процесса. Не ради результата. Гиг так не умеет. Тяжело ему живется. Тяжело постоянно от себя чего-то требовать. Постоянно себя ненавидеть, если быть «царем горы» не выходит. Я в университетах и колледжах не был. Зато меня сама жизнь обтесала помаленьку, потихоньку. А жизнь — она не правильному и не полезному не даст места. Жизнь можно и жестокой назвать, но это как посмотреть. Если философски, то все, что отмирает — не жизнеспособно. А что как мяско нарастает, надо подкармливать, давать шанс.

Глядя на Гига, вспоминаю случай, что на ферме был. Окотилась одна кошка у нас пятью котятами. Она дикая была, не домашняя. Но я за ней приглядывал. Устроила она себе в сарае на сене местечко, где выкармливала потомство. Четверо ее отпрысков до того были шустрыми, что сразу начали изучать окружающий мир. А один слабым был и болезным. И вот самого шустрого из братьев, белого в черное пятнышко, ястреб утащил. Прямо у меня на глазах метнулся камнем вниз, хвать и снова ввысь. И все, нету шустрого. Шкурка его слишком яркой оказалась для наших мест. Если б зимой родился, глядишь, и дожил бы до жизнеспособного возраста. Остальные котята вскоре заболели. Не знаю, кошачья чумка или что, да только в течение двух недель трое померли. А этот, болезный, тоже ведь захворал. Но он на сиське материнской висел при любом удобном случае и, видно, иммунитет себе заработал. Справился и выжил. Вот и думайте, к чему приводит стремление быть первым. А к чему осторожность. Это так не всегда, конечно. Это не панацея. Только таким, как Гиг, понять бы, что не обязательно вверх и вперед стремиться. Иногда те, кто больше других тормозит, дальше всех потом оказываются.

Гиг остановил рикшу и замахал нам, призывая поторопиться. Джесс потянула меня за майку и сама поспешила вперед, прибавив шаг. Я почувствовал чей-то взгляд. Бывает такое неприятное чувство, когда понимаешь, что на тебя смотрят. Это у людей от животных осталось. Огляделся по сторонам и заметил девушку у невысоких кривых деревьев, что торчали рядком вдоль набережной. Стволы их были черны, как и кожа незнакомки. Два крупных раскосых глаза пристально буравили меня. Она увидела, что я ее заметил, но взгляда не отвела, а будто даже улыбнулась. Однако было в этой улыбке что-то зловещее и неприятное. На ветках над ней в густой листве копошились и орали черные галки. Их было столько, что крона дерева казалась живой. Я ощутил неприятное волнение, будто жизнь моя решалась в этот миг. Мне стало неприятно, и я поймал себя на мысли, что видел подобное живое дерево с горланящими птицами однажды. Перед смертью отца, на границе нашего маленького штата и другого, куда мы ездили торговать. Мы возвращались с Фермерского рынка в Бозра по Либанон-роуд. Направлялись в наш Северный Франклин, штат Коннектикут. Отец умело вел потертый красненький пикап «Дженерал Моторс». Солнце садилось за горизонт, окрашивая поля в коричневатую гамму. Почему-то в этом закате было мало красок. Я помню только грязно-рыжие полосы от лучей, разлитых по потемневшим полям. Отец предложил перекурить. Мы остановились и вышли. Затянувшись самокруткой, единственной папиросой, которую он признавал, отец сказал:

— Закат цвета дерьма! Ты тоже это заметил?

Я засмеялся и ответил:

— Есть такое дело. Но, думаю, мы слишком много работаем с удобрениями, потому и представление о прекрасном у нас исказилось.

На что отец прокряхтел:

— Нет, Эл. Дерьмо оно и есть дерьмо. Мы привыкли, что закаты и восходы непременно должны радовать глаз. Но закат имеет право быть дерьмовым.

Я кивнул. Над деревом, которое торчало у обочины дороги, кружило воронье. Каркая, те словно пытались отогнать нас подальше. Крик их казался мне враждебным, словно мы вторглись на чужую территорию. Я поежился. Мне не нравились вороны. Не зря же с ними связаны мрачные суеверия у разных народов. Отец, кажется, заметил мой неприязненный взгляд на расшумевшихся птиц.

— Вот и вороны не обязательно должны быть вестниками смерти. Как и закат не обязательно должен быть чудом Господним.

Отец редко ошибался. Но в тот день ошибся. Вороны оказались предвестниками, хотел он того или нет. Утром следующего дня его хватил удар. И все в жизни моей изменилось.

Мы втроем плюхнулись на сиденье тук-тука, прижавшись друг к другу плечами. Гиг по-прежнему не очень-то с нами разговаривал. Не знаю, когда и чьими силами сможет перемениться то откровенно недружелюбное настроение, что царит на вилле «Мальва». Если честно, я прилично устал от него.

— Почему ты так грубо общаешься с Рамзи, Гиг, душка? — начала зачем-то Джесс, обращаясь к Гигу тоном учительницы начальных классов. Зря, потому что он вспыхнул, как ацетат, и пошел черным дымом, который можно руками щупать.

— Слушай, Джесс, а может, мы с ним жить будем? А? Позовем Рамзи к нам? Чего уж. У нас и так компания странненькая. Одним больше, одним меньше. А? Выделим вам комнатку. И заживете. Ты же, Эл, не против? А чего тебе быть против? Ты же у нас как мешок картошки. Куда тебе положат, там и будешь лежать. — Гиг закатил глаза. Любимый его прием на все случаи жизни.

— Заткнись-ка ты, Гиг, душка! — шикнула Джесс резко. — Потом ведь можно пожалеть о сказанном!

— Не то что? Проломишь мне череп?

Джесс открыла было рот. Оба они сидели по сторонам от меня, и я выступал своеобразным буфером. Не будь меня, они бы уже вцепились друг другу в глотки.

— Достала ты меня, Джесс. И твой юнец Рамзи. И вся эта гребаная Азия. С ее гребаными ланкийцами, горами мусора, вонью кисло-сладкой рыбы и сточными канавами. Достал оплот твоей блажи, такой необходимый ангар! — на этих словах он изобразил утонченного художника, манерно заломив руки. — Присказки твои вроде «Гиг, душка». Гребаная Труди достала. Свалившаяся невесть откуда Лаура. И ты, Эл, тоже. Туда же! Достал.

На ходу он выпрыгнул из притормозившего на повороте тук-тука и движениями раненого барса, лавируя между мопедами и разномастными рикшами, ринулся к краю дороги.

— Чего это с ним? — спросила Джесс. Почему-то у меня.

— Не знаю. Думаю, ему не понравилось подозрение, которое я высказал. Хотя это и не подозрение вовсе, а мысль. А может, ему не нравится то, как ты смотришь на Рамзи.

— А как я смотрю на Рамзи?

Светло-желтые глаза Джессики, похожие на волчьи, расширились в искреннем удивлении.

— Как точнее сказать… Сладострастно, что ли.

— Чего? — Джесс прыснула.

— Да. На Гига ты так не смотришь. То есть я ничего не хочу сказать. Ты его, конечно, любишь, но смотришь скорее как на величественного императора. С примесью восхищения, но без страсти.

— Тоже мне, специалист по страсти, — фыркнула Джесс с издевкой.

— Ты спросила. Я ответил.

Тукер поглядывал через плечо, не понимая, ссоримся мы или просто разговариваем.

— Не знаю, как это выглядит со стороны, только я люблю Гига на пределе возможного, — сказала Джесс и отвернулась.

— И зачем вам тогда другие люди?

— Какие другие? — снова повернула она ко мне беспокойную голову. — Вы с Труди, что ли? — Она улыбнулась.

— Другие люди в ваших отношениях, я имею в виду.

— Иногда без других людей все рушится. Они как живительный нектар. Тебе ли не знать. Ты сам появился среди нас по этой причине. А теперь морализируешь. — Джесс неприятно ткнула меня в грудь указательным пальчиком. Твердым, как канцелярское перо.

— Мы с Труди верны друг другу, — ответил я и потер то место, куда она ткнула.

— Тут как посмотреть. — Джесс показала кавычки в воздухе. — Но если тебе так спокойнее… — Она нарочито пожала плечами и опять отвернулась к окну. Провоцировала меня на глупую ревность.

— Из-за ваших игр с открытым браком Санджай пострадал физически, — я выделил голосом слово «ваших».

— То есть ты продолжаешь настаивать, что в смерти Санджая повинен кто-то из нас? Я или Гиг? И все из-за нашего открытого брака? — Недолго же Джесс просидела отвернувшись.

— Санджай оказался в бухте за лежаками точно по причине этого, — подтвердил я.

— Ты добиваешься того, чтобы я тоже выскочила из тук-тука на ходу вслед за Гигом? Ты скажи, если надо, я сойду.

— Если уж на то пошло, вопрос-то важный. Ведь убил его кто-то, — осторожно начал я. — И с большой вероятностью — кто-то из нас. А мы просто замалчиваем эту тему. Как и в тот раз. Когда произошла та «плохая» история. Когда меня еще не было с вами.

— Ты очень любишь повторять, что тебя тогда не было с нами. А значит, и сейчас ты будто бы ни при чем. Хотя, как по мне, это ничего не доказывает. Труди была на пляже в ту ночь. И еще кое-что. — Джесс перешла от резкости к вкрадчивости. — Я не говорила, но я не помню одного момента той ночи. У меня провал в памяти. Санджай надо мной у лежаков — и дальше пустота.

— Ты говорила, что это нормально. Что такое у тебя бывает.

— Бывает. Но когда в то же время случается плохое, а кусок памяти отсутствует, это невольно заставляет сомневаться в себе. И не только в себе. — Она снова стала жесткой, как и до этого. — К чему я веду? Я не знаю, что делала Труди на пляже. И ты, и Гиг. Это мог быть кто угодно.

— И все же Санджай оказался за лежаками в бухте, потому что…

— Да-да, потому что у нас открытый брак! — Джесс закончила за меня и добавила: — Мы почти приехали!

Рикша, кряхтя, карабкался по холму к вилле «Мальва». Из-под капота у него валил черный дым и пахло гарью. Слишком крутой подъем. Слишком старый тук. Но наш рикша то и дело оглядывался, приговаривая: «Гуд, сэр. Итс гуд, сэр, донт ворри». С грехом пополам мы втащились наверх. Я дал горемыке двойную плату, которая на пересчет стаканчиков кофе из Starbucks составила бы треть двойного латте. Но парень был так счастлив, будто я отец, подаривший ему на день рождения красный велосипед.

Вид с нашего холма открывался чудеснейший. Я засмотрелся на океан и верхушки вечнозеленых пальм. Они трепетали на ветру. Переплетались друг с другом листьями, как участники вакханалии. Покачивались и ласкали друг друга, создавая причудливый ковер. Тропическая природа вызывала неоднозначные чувства. Она сильно отличалась от того, к чему я привык в Коннектикуте и хорошо знал. Но меня не оставляло желание организовать здесь ферму. На родине я жил в исторической области, именуемой Новая Англия. Тут я хочу перебраться в маленькую Новую Зеландию, которая находится в центре острова и славится пастбищами и лугами. В этой схожести названий я видел знак.

Наш рикша безуспешно пытался завести тук. Тот фырчал и тут же глох. Водитель тянул на себя длинный рычаг, который торчал из пола машины, будто встроенная в корпус лопата. Через сколько-то попыток парнишка махнул рукой и покатился вниз с горы на отключенном двигателе, с надеждой завестись где-нибудь по ходу.

— Джесс, я хотел спросить у тебя кое-что, — начал я.

— Что? Спрашивай. И почему так загадочно? — Джесс пинала ногой мелкие камешки, и те летели вслед за тукером, который быстро превращался в точку.

— Просто ты у нас мастер смелых жестов, — улыбнулся я, намекая на ангар.

— Что ты имеешь в виду? — Джесс напряглась.

— Ты же знаешь, что я был фермером всю жизнь.

— Знаю.

— Так вот, я хотел бы снова заняться этим делом. Но мне не хватает решимости. Не знаю, как отреагирует на эту идею Труди. Ей не очень-то нравится Ланка. И Гиг. А ферма — это серьезно.

— И как я могу помочь? — Джессика развернулась ко мне и смотрела теперь внимательно.

— Да не знаю я как. Не знаю, если честно, зачем вообще все это говорю. Наверное, мне хотелось найти единомышленника. Ведь ты не задавалась вопросом о планах остальных, когда арендовала ангар.

— Ты что, просишь благословения, Эл? — Она рассмеялась.

— Вероятно, да.

— Тут только тебе решать. И знаешь… — Джесс замолчала, решая, продолжать или нет. — Мне кажется, у тебя с этим серьезные проблемы. До тех пор, пока ты будешь оглядываться на всех, ты так и останешься милым Элом, которого другие будут считать мешком картошки, который можно подвинуть.

Ее слова больно задели меня. Сам я не считал себя безвольным. И что хуже всего, не понимал, почему она и Гиг говорили об этом с такой уверенностью. Так, будто это что-то само собой разумеющееся. Так, словно я человек, у которого развесистые оленьи рога, но он этого не замечает. И удивляется, почему его не пускают в общественный транспорт и почему он застревает в дверях кафешек.

А я ведь без чьей-либо подсказки решился быть с Труди. Сам продал ферму. Сам переехал в Верхний Ист-Сайд к Гигу и оплатил его коммунальные платежи. Я много чего делал и умел. Но в то же время что-то в ее словах было правдой. Но я не понимал, что именно. И тем более — что с этим делать.

Джессика. Огоньки

Вокруг было темно, но не пугающе темно. Такой уютный полумрак из детства, который скапливается в комнате перед сном при чтении сказок. Его можно пощупать и понюхать. Пахнет он выпечкой и подогретым молоком. А на ощупь как бабушкина ладонь, теплая и шершавая.

Я поймала себя на мысли, что сижу неподвижно и почти не дышу. Всегда замираю, когда боюсь спугнуть момент, упустить его, как белого кролика с нагрудными часами на цепочке, прыгнувшего в нору прямо перед носом. Когда я была маленькой, я думала, все девочки как Алиса. Потому что и сама была точно как она. От и до. Миры Зазеркалья и Страны чудес были мне так хорошо знакомы, что я могла водить по ним экскурсии. Хотя с Алисой всегда сравнивали Карин, за белокурые локоны.

Я смотрела на джунгли в открытый проем размером с киноэкран. Сидела на мягком пледе, опустив ладони на его плюшевую поверхность и вглядываясь в темноту. Джунгли шумели и казались ненастоящими. Такими бывают задники в старых фильмах, на фоне которых герои трясутся в машинах. Окружающее казалось декорациями. Пространство ангара было наполнено мерцанием маленьких фитильков. Я зажгла свечи и расставила их по периметру мастерской. Сама же уселась в каркасный шатер для пикника, который разбила по центру помещения. Притащила его из гаража с виллы «Мальва». Собирался он в два счета. Имел сужающуюся кверху конструкцию и двойные стенки. Один слой представлял собой москитную сетку, второй — водонепроницаемый брезент, который откидывался и подвязывался у верхушки, чтобы внутрь проникали воздух и свет.

Зачем я установила шатер в ангаре? Я намеревалась провести в нем ночь. Муж перешел в этот день все границы. На теннисе, о котором я давно мечтала и на который позвала Рамзи, Гиг выделывался как мог. Кидал на бедного бармена гневные взгляды. Орал, мол, не там стою, не так отбиваю. Потом устроил нам с Элом сцену в тук-туке. Выскочил на проезжую часть, белый от злости, прямо по ходу движения и чуть не угодил под колеса многодетной мамаше, загрузившей мопед тремя разновозрастными малышами с собой в придачу. И как ланкийцы в таком количестве на них умещаются?

Эл тоже наговорил гадостей. Я, правда, в долгу не осталась. Выложила ему, что он безвольный. Может, зря, конечно. Эл мне нравится. И я думаю, если Гиг меня подведет, то Эл ведь никогда себе не позволит кого-то подвести. Будет спасать всех вокруг до последнего.

В общем, я решилась уйти из дома и провести ночь в мастерской. Разбила шатер и украсила его сверху гирляндой из разноцветных фонариков. Внутри было спокойно. Я сидела на мягком, расстеленном по дну спальнике, сложив ноги калачиком. Сидела и пристально смотрела на дверной проем ангара. Хотя заглядывать в бездну, как известно, опасно. Но я всю жизнь этим занимаюсь и могу с уверенностью сказать: бездны в каждом из нас гораздо больше, чем мы думаем.

Через какое-то время кусты зашевелились, и из темноты появился человек без головы. Он двигался медленно, ступая украдкой, будто вышедший на охоту зверь. Я замерла. Он остановился. Потом шагнул в ангар. Свечи озарили его теплым мерцанием. И тут же у безголового появилась голова. Вполне симпатичная голова. Это был Рамзи, одетый в белоснежную рубашку с длинными рукавами. Слившись с ночными джунглями за счет цвета кожи, он обрел телесность, только ступив в освещенный ангар.

Рамзи осторожно двигался по мастерской в сторону шатра. Я сидела неподвижно, не произнося ни слова. Уставившись на него немигающим взглядом. В лучших традициях детской страшилки.

— Джесс, что ты тут устроила? — спросил он, неуверенно улыбаясь. Оглядывая иллюминацию то ли с восторгом, то ли с недоумением.

Я продолжала изображать серьезность:

— Это собрание древнего ордена Ланкийских масонов. Да-да, есть и такие! Мы, масоны, везде простерли длинные руки своего влияния. Клянешься ли ты, Рамзи, как там тебя по фамилии…

— Ты будешь смеяться! — перебил он меня.

— Отвечай, соискатель посвящения, — продолжала я серьезным голосом без тени улыбки.

— Ладно-ладно, глубокоуважаемый масон Джессика! Моя фамилия Бембо.

С моего лица как рукой сняло ту загадочность, что я пыталась изобразить.

— Так ты Бэмби? Рамзи, милый. Ты маленький олененок?! — Голос мой зазвучал так, будто я увидела пушистую собачку, обнимающую милого котенка, обнимающего в свою очередь очаровательную морскую свинку. Рамзи пожал плечами и правда напомнил мне робкого, еще безрогого детеныша сохатого.

— Да, да. Я Рамзи Бембо.

— Это ланкийская или итальянская фамилия? — спросила я, потому что знала, что папа у него из Италии. А по звучанию она больше напомнила «Бомбей», чем «бамбино».

— Итальянская, папина, — пояснил он. — Вообще-то известна целая династия итальянских художников Бембо. И никто не называл их оленями.

— Уверена, те Бембо не были такими милыми, как ты!

Отодвинув в сторону занавесь из сетки, которая закрывала вход, я стала жестами зазывать гостя в свое уютное убежище.

— Залезай-ка сюда!

Рамзи замешкался. Такой он забавный, с его неподдельной скромностью. Встал по струнке, как часовой у Букингемского дворца. И говорит голосом до безумия серьезным:

— Ты зачем меня позвала, Джесс? На теннисе после игры ты сказала, чтобы я вечером пришел в ангар. Что тебе нужно со мной поговорить и что это очень важно.

— Было такое, — кивнула я.

— А тут все выглядит так, будто это свидание. Я, Джесс, не бич-бой. Со мной так не надо, — нахмурился Рамзи.

— О! Нет, нет и нет! Рамзи, милый, ну ты чего? Ну даешь! Не-ет, это совсем не то, что ты подумал. Это не для тебя все. Это я для себя все сделала. — Я даже вскочила на ноги, выпрямившись в палатке в полный рост, так что задела головой гирлянду из фонариков. — Я думала, мы поговорим, как в прошлый раз. Просто Гиг и Эл так меня взбесили по дороге домой, что я решила уйти и переночевать тут. И устроила эту красоту для себя. Ну прости, что смутила тебя. — Я смотрела на него через сетку, что занавешивала вход, а сверху мне на лицо светили синий, красный и зеленый огоньки. То, что я сказала, было чистой правдой, и мне даже в голову не пришло, как мое украшательство могло выглядеть с его точки зрения. Я высунула руку из-за занавеса и, ухватив Рамзи за рукав, стала тащить внутрь, приговаривая:

— Какой хорошенький бич-бойчик! Сладкий пирожочек! Иди к мамочке.

Он засмеялся, прекратил дуться и тут же расслабился. Забрался ко мне в домик с лицом младшего брата, которого старший пустил в сооруженный из диванных подушек штаб.

— Вот, смотри, я и валик между нами положу, чтобы ни-ни. — Я достала из-за спины флисовое одеяло, скатала в трубу и устроила между собой и Рамзи. — Так тебе спокойнее, мой высокоморальный друг? — спросила я, делая утрированно серьезное лицо с долей трагической нотки, играя бровями в духе Греты Гарбо.

Рамзи кивнул.

— Тут очень красиво. Так что ты хотела сказать, Джесс?

— Давай не сразу, давай просто поболтаем. Может, я и не расскажу, — выдавила я. Не люблю, когда меня торопят. И вообще когда мной руководят.

— Что за тайны?

— О-о, тайны — дело такое, тайное! — Я улыбнулась, посмотрела в его светлые глаза. Каждый раз гляжу в них как завороженная и вижу озеро в гроте. Такие бывают в самом сердце скалы. Вода в них светится изнутри. И кругом эхо. А на каменистые своды пещеры падают паутинообразные водяные отблески. Ощущение, будто попал в синее стеклышко.

— А как ты собираешься тут спать с открытой нараспашку дверью в джунгли? — спросил он.

— Дверь можно закрыть.

— Тогда станет жарко.

— Включу вентиляторы. Они работают как чумовые.

— Тогда придется задуть свечи. Вентиляторы их потушат.

— Тогда задую. Или не задую. И оставлю открытой дверь. Если ты останешься со мной, будет не страшно.

— Джесс…

— Что?

— Что ты хотела сказать? Зачем позвала меня?

Я повернула голову и увидела маленькие огоньки, что плавали в воздухе и медленно двигались на нас. Было их с десяток, а может, больше. Они кружили снаружи и проникали в ангар. Мигая, как опадающие искры салюта. Может, так выглядит Вселенная со стороны Создателя, подумала я, глядя на пояс из мерцающих свечей вдоль стен. На венец из гирлянды над нашими головами. И на маленькие падающие звезды, зависшие в пространстве.

— Смотри! Смотри, Рамзи. Какое волшебство…

— Светлячки.

— Я когда их впервые увидела, глазам не поверила. Так удивительно…

Мы еще долго глядели на блуждающие в ангаре огоньки. Те словно перепутали свечи и гирлянду над шатром со старшими родственниками. Летая плавно и зависая в воздухе, светлячки как будто прощупывали обстановку. А она была странная. Я приложила палец к губам и жестом показала Рамзи, чтобы он замер. Я уже говорила, что всегда замираю, чтобы не спугнуть момент. Замираю и не дышу. Это у меня с детства. Где-то я услышала, что привычка замирать досталось людям от мозга ящериц. Те замирают в момент опасности. Только опасности сейчас никакой не было. Или была?

— Он обижает тебя? — спросил вдруг Рамзи.

— Кто?

— Гиг.

— Не-е-ет. Не то чтобы… Он просто такой. Я нашла способ отвоевывать себя. Зависимость — худшее из того, что случается с человеком. Быть зависимой от кого-то или чего-то — страшное дело. И я борюсь с ней в себе и в нем. Он терпеть не может, когда меня нет дома. Когда он не знает, где я. Поэтому иногда я ухожу.

— Чтобы его злить?

— Чтобы его научить.

— Научить чему?

— Как бы это сказать… Независимости.

— Друг от друга?

— Я понимаю, это странно звучит. Но для меня важно постоянно забирать кусок себя из этих отношений, чтобы вконец в них не раствориться.

— Так можно не заметить и всю себя забрать.

— Можно. Но всю меня не так просто забрать. Слишком я разрозненная. — Я грустно улыбнулась.

— А меня ты позвала на теннис и сюда, тоже чтобы забрать часть себя из этих отношений?

Меня смутил его прямой вопрос. В особенности потому, что Рамзи попал в точку.

— Сначала да, — согласилась я. — А теперь уже не знаю. Мы с Гигом так привыкли к этим играм. Но они уже не дают прежних ощущений. Каждый раз забирать себя становится все труднее. И теперь это выглядит как привычка как-то реагировать.

— Ты про «открытый брак» и все эти штуки, что ты делала с Санджаем?

— Это начиналось как аттракцион. Ему нравится, когда я думаю, что свободна, а сама как йо-йо в его руках.

— А тебе? Что нравится тебе в этом вашем жизнеустройстве? Ведь не он один это придумал? Вы оба.

— И тут ты прав. Как говорится, все идет из детства.

— И что было в твоем детстве?

— О, тебе лучше не знать.

— Так плохо?

— Рамзи, милый… Есть такие вещи, которые лучше засунуть в пыльный сундук и отнести на чердак.

— Почему бы их просто не выкинуть?

— Хм. Даже не знаю. Я думаю, эти вещи оказались на чердаке очень-очень давно. Потому что это было самым легким решением.

— Но их можно найти, достать и разобраться с ними.

— А проще все-таки не трогать.

— Разве проще, если они даже оттуда постоянно влияют на тебя? Что там, Джесс? Как я могу помочь?

— Проблема в том, что я и сама толком не знаю. Все так запуталось. Не понимаю, что правда, что ложь. Где я сама, а где участники моего сновидения.

— Не понимаю.

— И я не понимаю, но чувствую. — Я запнулась в неуверенности, стоит ли продолжать. Но Рамзи смотрел так преданно, как взрослеющий на глазах олененок. Я не сдержалась и прошептала: — Я чувствую, что мне угрожает опасность.

— Какая опасность? От кого? От Гига?

Я замолчала. Не знала, как объяснить сказанное.

Рамзи заерзал на месте. Казалось, он раздумывает, бежать ли отсюда сломя голову, замять тему или кинуться в мои объятия.

— Рамзи, мне хочется, чтобы тут у меня был хоть один человек, которому я могу доверять.

— Ты можешь доверять мне.

— Это еще не все. — Я замолчала. — Я не уверена, что и ты можешь доверять мне.

Глава 6

Рамзи. Улыбка Джоконды

Разноцветные огоньки падали, на секунду застывали на ее лице и, ускользая, менялись друг с другом местами, танцуя однообразный и ритмичный танец. Ее живая мимика, одновременно полная страдания и жизни, казалась сумасшедшим откровением в пестром свете гирлянды. Я понял. Может, в первый раз в жизни понял задумку той загадочной картины — Джоконды.

Джесс улыбнулась. Лоб ее перечертил излом внутреннего страдания, и вся она снова озарилась улыбкой. Свет то гас, то появлялся, складывая из секундных кадров один-единственный образ. Похожих и непохожих друг на друга лиц, являющихся ею. Честное слово, тогда я усмотрел под мельтешением огоньков рождение полугрустной улыбки с полотна Леонардо. Хотя кто я такой, чтобы судить об этом. Уж точно не искусствовед.

Когда я пришел в ангар и увидел, что Джессика там устроила — я имею в виду шатер, гирлянду и свечи, я почувствовал себя подопытным зверьком. Размах ее предприятия мне не понравился. Возникло ощущение, будто я участник хитрой игры. Да, Джесс мне нравилась до безумия. И я действительно обезумел, связавшись с ней. Если сказать точнее, она завладела моими мыслями, как осьминог, уцепившийся за риф щупальцами. Но даже с учетом такой одержимости происходящее в ангаре показалось фальшивым. Действия Джессики словно подчеркнули мою нерешительность. Запал, так и шел бы дальше. Но я не шел. Готовый оберегать ее, я пасовал. Не делал шагов. Спокойнее мне жилось в мире грез. И без того все стало слишком сложным. Ее предприимчивость поставила меня в тупик. Что это? Дружба? Методы женского обескураживающего пикапа? Я оправдывал свое бездействие тем, что она замужем, но с радостью бежал на каждый ее зов. Я не отдавал себе отчета, пока не столкнулся с этим. Джесс беззастенчиво показала мне мир образцовых свиданий со свечами и прочим. Типа: «Смотри, Рамзи, милый, как надо. Всему-то тебя учить».

Я взбрыкнул, как сосунок. Заявил, что я не пляжный мальчик. Бич-бои — это такая отдельная категория ланкийских альфонсов, живущих от сезона к сезону за счет состоятельных дам. Дуралей. Надо было видеть лицо Джесс, когда она это услышала. Хорошенько мы посмеялись.

И потом, когда она сидела напротив, в полумраке шатра, озаренная цветными огоньками, и рассказывала о себе, в речи ее было мало ясности и много боли. Но я был рад, что не чувствовал себя Санджаем в паутине разврата. Хотя обстановка навевала порнографические мысли. И от разврата я в самом деле бы не отказался.

Она приложила палец к губам и кивнула в сторону входа. Я обернулся и увидел стаю светлячков, если эту компанию можно назвать стаей. Они кружили по просторному темному помещению, слетаясь и разлетаясь, как миниатюрные шарики с гелием. Я посмотрел на Джесс. Она почти не дышала. А я заметил, что желтые глаза ее сияют ярче, чем светлячки, свечи и гирлянды вместе взятые. Понял, что она могла не зажигать огней, а тут и так было бы светло.

Джесс делилась личными переживаниями. Мысли ее, оборванные на полуслове, казались нелепыми. Страхи — преувеличенными. И хотя Гиг заставил меня задуматься, сыграв левой на теннисе, не он ли нанес роковой удар Санджаю, все же представить, как этот изнеженный эгоист убивает кого-то из-за Джесс, было полнейшим абсурдом. Известно, что убить может каждый. Тут важна причина, толкнувшая человека на безумство. А Гиг в его белых перчатках не стал бы марать руки. Я уверен.

— Рамзи, мне хочется, чтобы тут у меня был хоть один человек, которому я могу доверять, — сказала она с таким выражением, будто на нас шла лавина с горы.

— Ты можешь доверять мне, — успокоил я ее.

— Это еще не все. — Джесс замолчала, и ее нижняя губка задрожала, как у пятилетнего карапуза. — Я не уверена, что и ты можешь доверять мне.

Джесс, Джесс, Джесс, как же ты безгранично прекрасна. Она таращилась глазами маленького волчонка. Ощетинившаяся, напридумывавшая себе бог весть чего о доверии. «Джесс, Джесс, Джесс, ну иди же сюда», — так и крутилось у меня в голове. Я ни о чем больше не жалел. Желание обнять, успокоить, спасти ее от самой себя пульсировало в висках. А сам я сидел и умиленно улыбался, как беспросветный болван. Она вскинула брови в яростном возмущении, считав мой скептический и вместе с тем полный очарованности взгляд. Секунду подумав, ринулась вперед. Замерла у самого моего лица. Мне оставалось сделать один ответный шаг в дюйм длиной. Но я трусливо ждал, разглядывая коричневатые бороздки в ее радужках.

— Что, мать вашу, тут происходит? — прогремело над нами.

Оба мы, как школьники, которые на родительской вечеринке залезли под стол, чтобы поцеловаться, повернули головы и уставились на Гига, который стоял с букетом рыжих гигантских цветов на толстых зеленых стеблях. Вид у него был торжественно-глупый. Думаю, сначала он решил, что Джесс устроила иллюминацию специально для него.

Углядев же в шатре за сетчатой занавесью меня и свою жену, тянущую сложенные в трубочку губы, он с размаху зашвырнул букет в открытый проем ангара. Навстречу джунглям. Я отметил, что его подача левой по-прежнему выше всяких похвал. Не говоря ни слова, Гиг вытащил Джесс из шатра за шкирку и поволок к выходу. Она пыталась тормозить ногами о пол, кричала и сопротивлялась. Я полным остолопом остался сидеть как сидел. Дотащив Джесс почти до конца ангара, Гиг крикнул мне: «Закрой тут все, я потом заберу у тебя ключ в баре!» — и вышел, волоча Джесс за собой. Он даже не дал ей шанса на выбор.

Я остался в мерцающем помещении и показался сам себе клоуном на вечернем цирковом представлении. Не знаю, кто из нас был глупее: торжественный Гиг с букетом цветов на свидании собственной жены с другим мужчиной или я, ставший причиной семейной ссоры, позволивший всему этому случиться. Не помню, как тушил бесконечную вереницу свечей. Помню только серый дым, который медленно поднимался, когда я бросил последний взгляд на опустевший ангар. Он делал декорации нашего волшебного горе-свидания похожими на остывающее после бомбежки поле. По крайней мере, так нечто подобное показывают в военных фильмах. Я потянул вниз металлические жалюзи у входа длинной палкой, похожей на кочергу. Они с лязгающим звуком разложились гармошкой, и, присев на корточки, я закрыл ворота на ключ, для чего мне пришлось поковыряться в замке у самой земли.

Темень, хоть глаз выколи. Я побрел печально к мопеду, оставленному у дороги, и все смотрел на виллу «Мальва», которая возвышалась за деревьями на холме. В окнах горел свет. Джесс, наверное, там ссорится с Гигом. А может, у них примирительный секс. Может, такие дураки, как я, и нужны им для острых ощущений. Как той парочке из «Великого Гэтсби». Фильм мне, кстати, не понравился. Говорят, книжка лучше. Надо почитать. «Они ломали вещи и людей, а потом прятались за свои деньги или еще что-то, на чем держался их союз». Что-то такое. Что-то из этой оперы. Не хотелось бы думать так. Наверное, это говорила во мне ревность от картин, что рисовал мозг. Я глядел на горящие теплым светом окна виллы, как на огонек маяка.

Хотелось провалиться под землю, стать никем, пустотой и хаосом. Но я знал, что на днях снова увижу этих двоих в пляжном баре. Гиг протянет ухоженную ладонь с просьбой отдать ключ от мастерской, и я покорно, как истинный ланкиец пред лицом белого, достану ключ, склонив голову.

Но прошла неделя, а Джесс в баре так и не появилась. Телефон был выключен. Я постоянно буравил горизонт взглядом в поисках знакомого силуэта и стал до того рассеянным, что получал постоянные выговоры от начальства. На десятый день я заметил издали Эла. Рядом с ним шла Джесс в красном платье. В том же самом, в котором я видел ее впервые. На голове у нее была широкополая соломенная шляпа. Я поймал себя на том, что стою на цыпочках, повиснув на барной стойке, чтобы разглядеть девушку получше. Они медленно шли с Элом в сторону соседнего бара, и он трепетно придерживал ее за плечи. Это показалось мне странным. Возможно, они поссорились с Гигом сильнее, чем я мог подумать. Я чуть не вывалился из-за стойки, и хозяин заведения сделал мне очередное замечание. Эл и Джесс разместились за пляжным столиком под таким же широкополым, как и ее шляпа, зонтом. Джесс сидела боком. Меня удивило, что она даже не пытается смотреть в мою сторону. И только тогда я понял, что это не Джесс. Это была жена Эла, та, что редко покидала дом. И как я сразу не подумал. Все потому, что хотел увидеть Джесс. Вот и мерещилась она в каждой встречной. А может, красное платье сбило меня с толку. Вообще, эту девушку можно было спутать с Джесс. Но она не обладала ее грацией и стройностью, сильно сутулилась, и платье Джесс сидело на ней намного хуже. Джесс в нем сияла, а эта почти сливалась с пейзажем. Тем не менее Эл не сводил с нее влюбленных глаз. Я быстро потерял интерес к наблюдению за ними и только надеялся, что Эл заглянет поздороваться.

Так и вышло. Эл зашел, но держался сухо и прятал глаза:

— Привет, Рамзи. Гиг просил забрать ключ от мастерской.

— Да, конечно. — Я залез под прилавок и достал ключ.

— Эл, как она? — спросил я неуверенно. Я понимал, что мой вопрос не совсем корректен. Эл хотел отмахнуться, но увидел, как я взволнован.

— Рамзи, меня ждет Труди в тук-туке, а она не любит находиться одна вне дома. Ты не волнуйся. Все с Джесс нормально. Нельзя воспринимать ее симпатию серьезно. Она всегда это делает. Так она пытается убежать от себя. Она думает, что кто-то другой может ей помочь. Гиг, Санджай, ты или я. Но все мы бессильны.

Эл опустил голову и побрел в сторону дороги. Накрапывал дождь, обещающий скоро перерасти в тропический ливень. Волны вздымались высоко и разбивались о песок, унося шустрых крабов, цепляющихся за влажный берег полупрозрачными клешнями.

Труди. Бесконечные обезьяны

Одно дело сидеть дома, исходя из собственных соображений, и другое — стать вынужденным узником. Не могу сказать, что кто-то держит нас взаперти. Хотя если подумать, то держит — Лаура, появление которой сильнее прочего заставило обитателей виллы «Мальва» временно проститься с досужим образом жизни. Обыкновенно мы избирали тактику замалчивания проблем, ожидая, когда все уляжется само собой. Сейчас же удобная схема не работала. Как старые туфли, что неожиданно натерли мозоль и шага не давали ступить.

После того, как Гиг притащил Джессику домой с курьезного свидания в ангаре, обстановка внутри дома накалилась до предела. Кажется, Джесс одна не понимала, что Лаура, беспрепятственно бродящая по острову и неизвестно почему возникшая именно тут спустя столько времени, серьезно осложняет нашу жизнь. Любая беззаботность могла плохо кончиться. Из самого лучшего — мы бы снова сорвались с места. Из худшего… Кто его знает. Уже случались непоправимые вещи в присутствии Лауры. Из нас троих она самая беспомощная. Но, кажется, именно в этом главная проблема.

Словом, мы решили поменьше шататься по острову и выработать план. Эл настаивал на лечении Лауры. Но остальные относились к этому скептически. Кто знает, что наговорит она на терапии и чем это обернется. И что тогда будет со мной и Джессикой?

Я изводила себя, кусая губы в кровь. Джесс металась, как тигр в клетке. Гиг съехал от нее на первый этаж и спал на диване в холле. Эл, видя мое состояние, приносил мне фрукты. Делал ванну с пузырьками, купал, как годовалого пупса. Акупунктурно массировал ступни под трескучие звуки джаза, доносящиеся из динамика его мобильника. Я благодарно принимала заботу, но тревога поглотила меня почти целиком. Те черные черви в комьях земли не шли из головы. Как и синеватое лицо Марджани, цвета перезрелой сливы, с желтоватыми белками расширенных глаз на испуганном лице. Я не верила в духов, зная, что люди гораздо опаснее гремящих цепями призраков. Но и пугали меня не они. Что такое дурные предзнаменования? Разве духи и призраки посылают их? Разве? Люди сами себе мистики. Даже самые упертые агностики становятся жертвами удивительного человеческого умения наделять окружающие события смыслами. Утром, пока все спали, я вышла на балкон с чашкой зеленого чая. Небо над джунглями было серым, запятнанным облаками, как размазанный ластиком карандашный рисунок на листе бумаги. Я смотрела на океан. Он шумел. Шумели деревья. Шум катался по округе, как одежда в барабане стиральной машины: «Тыдык-тык-тык». Странное чувство. Тишина раннего утра и говорливый шелест волн, листьев, ветра. Всего и сразу. Так, думается, общались боги с древними людьми. Это понятный язык, не требующий перевода. Природа выражается ясно. Если ее слушать, узнаешь все, даже то, что знать не хочется.

Эл, уставший от моего упадничества, предложил прогуляться.

— Ну, не знаю, — пожала плечами я.

— Ты ведь начала выходить потихоньку.

— С тобой.

— Со мной!

— Не хочу в тот бар, где убили серфера.

— Пойдем в другой. Соседний. Там и капучино лучше.

Я застыла в неуверенности.

— Надень то красное платье, которое брала у тебя Джесс! Ты ведь мечтала выйти в нем. — Эл сиял, как снег на верхушках альпийских гор. Я улыбнулась, но еще сомневалась.

— Кто знает, как быстро придется сорваться с места, — добавил он. — Может, это последний наш выход в ближайшее время.

Слова «последний выход» прозвучали тревожно. Я была так погружена в собственные страдания, что не замечала Эла и его чувств.

— Почему последний? — спросила я.

— Наверное, я неудачно подобрал слова. Сейчас мы вдвоем. Ты и я. Кто знает, как будет. Тут всегда так много людей. Так много «главных героев», а мы вроде как второстепенные. А я хочу, чтобы ты надела красное платье и поехала со мной позавтракать.

Перед простотой и настойчивостью, с которой прозвучала эта просьба, я не смогла устоять. Бывает, что, выбравшись из скорлупы собственных терзаний, понимаешь, что другому ничуть не лучше твоего. К сожалению, такое случается нечасто. Своя боль гораздо весомее.

День был пасмурным. Когда мы прошли к столику почти у самого океана, я ощутила легкий озноб. Мечта о прогулке в красном платье в реальности обернулась неудобствами и смущением. Я привлекала слишком много внимания, и только широкополая соломенная шляпа создавала защитный барьер. Эл трепетно придерживал меня за плечи, и я силилась улыбаться скорее для него, чем для себя.

— Распрями чуть спинку, — сказал он, когда мы сели друг напротив друга и шустрый официант веером выложил перед нами затертые листы меню. — Ты такая красивая, не забывай.

Я нервно улыбнулась.

— Холодно.

Эл достал из нашей пляжной сумки легкий хлопчатобумажный плед, который взял с собой на случай, если мы вдруг захотели бы полежать на песке. Я приняла его, накрылась и наконец ощутила облегчение. Шляпа и накидка стали моим временным «домиком». Так-то лучше.

— Труди, тебе тут нравится? — Эл облокотился о столик, пристально глядя на меня.

— Тут, в баре?

— Тут, на Цейлоне. На острове, который славится тропическими лесами, засушливыми равнинами, горными плато и песчаными пляжами.

— Скорее нет, чем да. Почему ты спрашиваешь? — ответила я резче, чем Эл того заслуживал.

— Да так.

Он заметно расстроился и, сложив салфетку, лежащую на столе, принялся разглаживать сгиб ногтем.

— Нет, все-таки ты зачем-то спрашивал, — не унималась я, понимая, что испортила момент.

— Не бери в голову, Труди. Это, в сущности, пустяки.

— Ты об этом советовался тогда с Джессикой? — вырвалось у меня.

Эл переменился в лице. Зря я это сказала. В глазах у него возник правомерный вопрос.

— Как ты узнала? Ведь вы с Джесс не разговариваете.

— Услышала. Случайно. Не хотела подслушивать. Но так вышло. Что мне было делать? Знаешь, не так просто перестать слушать, если начал.

— Наверное. — Эл поморщился. — Я не хотел на тебя давить. Если тебе тут не нравится, то и говорить не о чем. — Он грустно улыбнулся и стал размахивать широченными ручищами в попытке привлечь официанта и сменить тему.

— Мне, Эл, нигде не нравится. Это какая-то зашоренность натуры.

Я по-прежнему жалела об испорченном моменте. Думала о той детской радости, с которой Эл начал разговор.

— Ты не зашоренная, Труди. Ты столько прочитала, столько знаешь. И ты ведь пишешь!

— Бестолковую фигню.

— Те статьи, что ты мне показывала, — они великолепны.

— Знаешь теорему о бесконечных обезьянах?

— Нет.

— Так вот, считается, что абстрактная обезьяна, беспорядочно ударяющая по клавиатуре в течение неограниченного количества времени, рано или поздно напечатает «Гамлета». И хотя вероятность того, что она слово в слово передаст драму Шекспира, настолько мала, что ей не хватило бы времени с момента зарождения Вселенной до наших дней, но в течение неограниченного срока это непременно случится! Эта вероятность рассчитана математически и доказана. — Я изображала профессора Стэнфорда.

— Тебя послушай, так Джессика рисует, как даровитая шимпанзе. А ты пишешь чуть лучше макаки. — Эл засмеялся в голос. — И в чем же ты хочешь убедить меня, Труди? Что обе вы безнадежны?

— Это просто шутки, Эл. Обесценивающие шутки!

— В любом случае тебе понадобится на статью гораздо меньше времени, чем той, хвостатой, на Шекспира.

— Да. С одной стороны бесконечные обезьяны, с другой — искусственный интеллект, отнимающий хлеб. Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят!

— А как же Гиг и Джессика? — удивился Эл.

— Я давно хочу отделаться от этой парочки! — шепнула я заговорщицки.

— И как ты себе это представляешь? — Эл будто не понимал моей иронии. Хотя обоим нам было ясно, что это та доля шутки, в которой есть правда.

— Большой вопрос. Но ведь и ты знаешь, что так не может продолжаться вечно? — ответила я уже серьезно.

— Знаю. Но не представляю легкого решения. Если быть более точным, никакого не представляю. А теперь еще и Лаура. Я видел ее впервые тогда в саду. Это безумно странное чувство. Будто я знаю и не знаю ее. Совершенно не знаю. Вы похожи, но она другая.

— Лаура особенная, — кивнула я.

— Как и вы все. Никого удивительнее в жизни не встречал.

— Ты же с одними коровами на своей ферме общался, — съязвила я, конечно, имея в виду крупный рогатый скот.

— И то верно. Сначала с коровами, теперь с мартышками.

Я шутливо стукнула его по плечу. Он увернулся. Мы расхохотались.

В то утро мы были совершенно счастливы.

Гиг. Дым и зола

Давно не резвился я слюнявым карапузом на качелях собственного унижения. Я был тем самым мальчонкой, что жует козявки в глубокой растерянности из-за того, что к нему на день рождения никто не пришел. Так чувствовал себя я, стоя с букетом тропических цветов в ангаре, где моя жена тянула сложенные в поцелуе губы к худощавому ланкийцу. Да, Джессика умела удивлять.

Зашвырнув примирительный букет в кусты, где ему самое место, и не помня себя от бешенства, я выдернул ее из нарядного шатра, похожего на Таймс-сквер в канун Рождества, и потащил к выходу. Абсурдность того, что устроила Джесс, выбивала почву из-под ног. Нам определенно надо было что-то с этим делать. Нам всем.

Джессика сопротивлялась и упиралась. Обзывала меня последними словами, рычала дикой кошкой. Так было всю дорогу до дома, пока она не обмякла. Повисла на моей руке кроткой невольницей. Я отвел ее в нашу комнату. Она молча разделась. Раздела меня. Мы смотрели друг на друга, как подростки перед дефлорацией. Джесс, такая маленькая, несчастная и потерянная. Ребенок со взрослым взглядом или взрослая со взглядом ребенка. Все в одном. Я не хотел ее трогать. Кажется, секс стал для нее привычным способом решать проблемы. И было в этом что-то нездоровое. Тяжелое, как испещренное шрамами тело бывалого генерала под мундиром, увешанным орденами. Будто бы этот старый вояка не признавал, что настало мирное время и ему пора на покой. И все ходил на аудиенции и балы, танцуя из последних сил, не снимая бренчащих медалей, золоченых погон и сабельки на боку. И всем вокруг было видно, как ему тяжело. Что он хочет под теплый плед, в кресло у камина, но что-то ему мешает. Джесс не показывала ран, которые прятала под экипировкой. Может, потому, что «панцирь сексуальности» был тем единственным, что она знала о себе наверняка. Пополняя коллекцию на парадном наряде орденами, она укрепляла броню от внешнего мира. И хуже всего, что я опять с каким-то звериным удовольствием подыграл ей в этой дурной привычке. А после, не говоря ни слова, оделся и съехал на первый этаж в холл, оставив одну.

Несколько дней мы не разговаривали. Она носилась по комнате раненым зверем и никак не могла смириться с мыслью, что мы с Элом решили отсидеться на вилле до окончательного решения по Лауре. То, что она не согласна, я знал по топоту, доносившемуся сверху, и по дрожанию люстры. Это же не Труди, которую хлебом не корми — дай запереться где-нибудь. Поговорить Джесс не пыталась, потому что уход мой сильно ее обидел. Я это знал и немного наслаждался этим.

На третий день нашей самоизоляции Эл с Труди собрались в бар на завтрак.

— Такое ощущение, что женщинам всегда хочется чего-то противоположного. Когда можно гулять, она сидит в четырех стенах, а как только мы решили воздержаться от прогулок, ей тут же понадобилось выйти в свет.

— Это не ей. Это мне нужно, — ответил Эл.

Думаю, он прикрывал Труди, но я согласился:

— Идите. Как раз заберешь ключ от ангара у нашего ланкийского Казановы! Представляю истерику Джессики, когда та узнает, что вы с Труди выходили на прогулку, в то время как она вынуждена сидеть дома, как Ассанж в посольстве Эквадора. — Я хохотнул и плюхнулся на диван, на котором последние три дня ел, спал и пил. Весь спектр человеческих удовольствий.

— Почему ты так на нее взъелся? — спросил Эл с лестницы, которая вела на второй этаж к спальням.

— Не понял? — переспросил я, громко втянув свежевыжатый лаймовый сок из трубочки.

— Вы с Джесс постоянно встречались с другими людьми. Что теперь не так?

— Это она встречалась с другими людьми, приятель! — Я снова глотнул сока, и тот обжег мне глотку. Эл смотрел непонимающим взглядом.

— Да-да. Мне и одной бабы хватало с лихвой, чтобы кто-то еще пилил мне мозги. Дальше пьяных обнимашек в баре я как-то не заходил. Мне было ее достаточно. В хорошем и плохом смысле. Достаточно Джесс. А ей меня — нет.

— И почему ты тогда это позволял?

— Знаешь, Эл, думаю, это даже не любовь, а патология какая или одержимость. Сам себя ненавидишь, но готов на многое. Или, может, даже не готов, но делаешь.

— Наверное. Я не знаю.

— Знаешь, Эл. Конечно же, знаешь. Ведь ты в том же дерьме, что и я. Ты можешь бесконечно успокаивать себя тем, что Труди — ангел. Но только какая, в жопу, разница. Белый и черный лебедь. Тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та, тарара-та-та, тра-та-та-та-а-а-а, тра-та-та-та-а-а-а, — пропел я и, устроившись на диване поудобнее, продолжил бездумное бдение.

В тот же день, вечером, после того, как Джесс узнала о прогулке Труди, она ожидаемо устроила нам с Элом ужасную сцену. Собрав небольшую сумку с вещами, она попыталась покинуть дом. Посовещавшись, мы решили пристегнуть ее к кровати. Наручники обычно не вызывали у нее отрицательных эмоций, ведь связывать друг друга было нашим маленьким фетишем. Конечно, не в этом случае. Но что оставалось делать? У Труди не было желания сбегать. А Джесс сама напросилась. Втягивает в нашу жизнь посторонних людей. Мужики вокруг нее мрут как мухи, так еще и Лаура объявилась, от которой непонятно чего ожидать. Такое решение казалось не совсем экологичным, но правильным. Если выбирать между двух зол — «привязанная Джесс» и «свободная Джесс, которая постоянно ввязывается в истории», выбор очевиден. По крайней мере, на время.

Всю оставшуюся неделю я продолжал морально разлагаться на диване в холле, чудесно обдуваемый кондеем под череду сериалов, названия которых не успевал запоминать. Хотелось отключиться от того, что, как темный водоворот, затягивало нас, признавались мы себе в этом или нет.

— Кажется, ты смотришь только про убийства и суды, — заметил Эл, робко проходя мимо. С таким виноватым видом, словно бы он без спроса ввалился в мою опочивальню. А между тем я занимал место общего пользования.

— Да про это только и снимают, — ответил я через плечо. — Это ты себе и Труди бранч захватил? — уточнил я, видя, что он несет на подносе гору закусок.

— Нет. Занесу Джессике. Она отказывается от еды. Хорошо хоть Труди ест за двоих, — пояснил Эл извиняющимся тоном. — Джесс там швыряется вещами, — добавил он, когда оба мы услышали грохот, доносящийся со второго этажа.

— М-м, — промычал я. — Ну, пусть пошвыряется и поголодает. Хочет привлечь внимание. Ей же без внимания тяжко.

Я выключил сериал, который смотрел посреди серии, и принялся машинально скроллить по экрану, выбирая новый.

— Сколько мы будем держать ее на привязи? — подал голос Эл. — Это вроде как неправильно совсем.

— Мы о ней вообще-то беспокоимся.

Эл промолчал. Как жонглер, он стал подниматься по лестнице, удерживая поднос в одной руке, а френч-пресс в другой.

Я продолжил праздное бдение. Перекусил стряпней, оставленной для нас Марджани днем ранее. Выпил, наверное, литр мерзкого местного кофе со вкусом земли. Было уже поздно. Я это знал наверняка. Не потому, что было темно, ведь темнеет тут рано, а потому, что успел посмотреть без перерыва целый сезон одного проходного ситкома. Хоть местами и на перемотке. Улица затихла, будто прикрывала кого-то. Я встал, чтобы налить себе содовой, и глянул в широкое окно. Из него открывался вид на подсвеченный бассейн в саду. Краем глаза я заметил, что по голубой водной ряби метнулась тень. Я замер у окна и уставился наружу. Так же сад выглядел в тот день, когда мы с Элом заметили снующую среди кустов Лауру. Я тогда сразу понял, что это она. Бедная девочка. После того, что случилось с Коулом, она так и не оправилась. Задавался ли я вопросом, как и почему она появилась именно тут? Конечно, задавался. И вариантов ответа у меня было два. Или она уже не настолько не в себе, как мне казалось, или кто-то из них ей помогает. На этих мыслях диагональная тень, уже гораздо более заметная, вновь скользнула по водной поверхности. Кто-то был слева, у входа в дом. Для самозащиты я прихватил початую бутылку виски, стоящую на кухне почти для красоты. С Элом пить — себя не уважать. Этот здоровяк убирался с одного глотка. За все время нашего пребывания бутыль осталась практически нетронутой. Я пошел к входной двери. Крался тихо, как кунг-фу панда на мягких лапках. Сквозь стеклянную дверную фрамугу я четко увидел силуэт, который двигался снаружи по странной траектории взад-вперед. Так, будто незваный гость танцевал. Я постоял с минуту, прислушиваясь. Помимо движений, которые не прекращались, я услышал звуки, похожие на шипение кобры. А точнее, двух кобр, которые спорили между собой, потому что сначала голос был певучим, а потом его прерывали более резкие хрипы. Мне надоел этот цирк. Да и плюс ко всему силуэт, что слонялся по улице, не казался принадлежащим силачу. Потому я распахнул дверь с ноги и выпрыгнул наружу, вереща индейцем и размахивая бутылкой, как дубинкой. Эффект неожиданности сработал. Передо мной замерла местная девица, которую я видел в форте. Сестра убитого серфера. В руках она держала странное кадило, из которого валил дым. Вокруг нашего порога россыпью черного снега лежала зола. Секунду мы таращились друг на друга. И как только девица сделала резкий шаг назад, в надежде бежать, я спрыгнул со ступенек так ловко, как четверо черепашек-ниндзя вместе взятых, и ухватил ее за тонкое запястье.

— Больно, пусти! — застонала девица на хорошем английском. Но в лице ее не было и намека на покорность. Глядела она огромными черными глазами еще гневливее и жарче, чем в первую встречу. При ближайшем рассмотрении я поразился гладкости ее кожи. Ни единой поры, словно бы она вылита из бронзы и покрыта черной патиной.

— Чем это ты тут окуриваешь наш дом, негодяйка? — спросил я полушутя, потому что сцена, за которой я застал ланкийку, действительно меня насмешила.

— А тебе весело? — держалась она гордо и, я бы даже сказал, нагло.

— А не должно? Я решил, что ты аниматор. Только не припомню, чтобы заказывал ряженых ланкийцев с ритуалами на сегодняшний вечер! Но если это подарок — что ж, я не против. Только можно не мусорить у моего порога золой? — Я еле сдерживал смех. — А танец живота есть в программе? Я бы хотел взглянуть.

— Скоро тебе не будет так смешно. — Она вскинула острый подбородок, ее маленькие ноздри раздувались от возмущения. Одета гостья была в темного цвета сари с золотой каймой и оттого напоминала какую-то индийскую богиню. Не очень-то в них разбираюсь. Но навскидку я назвал бы ее богиней смерти. До того пугающе хороша она была в отблесках голубоватого света воды из бассейна.

— Ты красивая, — сказал я, не удержавшись. Она подняла брови и приоткрыла рот, явно готовая говорить гадости, но замолчала. Ох уж эти женщины. Все как одна хотят быть покоренными, даже самые невыносимые гордячки. — Так ты колдовала тут, чтобы меня со свету сжить? — уточнил я мягко, все еще держа ее за тонкую руку.

— Не тебя.

— А кого?

— Того, кто виновен в смерти брата.

— А если это я?

— Значит, так тому и быть.

На все-то у нее был готов ответ. Я улыбнулся. Выпустил ее руку. Но она не бросилась бежать, а все стояла и смотрела так, будто читала меня. Медленно, как книгу на чужом языке. Мне понравилось это пристальное внимание, и я вдруг понял, что уже очень давно никто не смотрел на меня с таким выражением. Мурашки побежали по телу. Я поежился, хотя холодно не было. Это чертов экватор. Тут бывает холодно только под кондеем. Она сделала шаг назад, не отводя черных раскосых глаз. Те занимали на ее лице главенствующее место, и остальные мелкие черты — аккуратный носик, небольшой рот, острый подбородок и угловатые скулы — казались наброском по сравнению с прорисованными глазами. Будто ее смоделировала студия Pixar. Будто она вовсе не настоящая.

— Мы еще увидимся? — спросил я напрямик, не стесняясь своей прямоты.

Она не ответила, только улыбнулась странной, почти хищной улыбкой и пошла прочь. Я смотрел, как виляли ее узкие бедра под складками плотной ткани. Это казалось дежавю. Уже однажды она уходила прочь, а я смотрел на ее долговязую фигуру, и продавец у рефрижератора называл ее имя. Точно. Как же ее звали?

— Я знаю твое имя, как-то на «К»! — крикнул я ей вслед, но она не отреагировала. — Кали? Тебя зовут Кали?

Змейкой скользнула она за забор, и я решил, что странная гостья так и уйдет, оставив меня без ответа. Но напоследок, отворив калитку в высоком металлическом заборе, она выкрикнула:

— Кали — это богиня смерти. Кэйлаш. Меня зовут Кэйлаш, и молись своим богам, чтобы я и вправду не оказалась той, кого ты накликал.

Я почесал затылок, опять ощущая себя сопливым дуралеем, с которым поздоровалась самая популярная девочка из группы поддержки. Задрал нос кверху, втянув ноздрями влажную ланкийскую ночь. И впервые за долгое время почувствовал себя живым. Очень живым. Пока мой взгляд не упал на окна второго этажа. Джесс стояла там, припав к окну, со странно, почти диагонально вывернутой рукой, будто прибитой гвоздем к массивной спинке кровати. В этой неестественной позе она казалась сломанной куклой. И я снова уловил, как затягивает меня тот темный водоворот, в который мы давно и неумолимо неслись.

Эл. Привязное содержание

Есть в фермерстве два типа содержания коров: привязное и беспривязное. Привязное для людей сподручнее, а беспривязное гуманнее для животных. Те, что привязаны, стоят в ряд, а к шеям у них прикреплены цепи, и животные должны занимать строго отведенное место с одними и теми же соседками по бокам. Обречены всю жизнь видеть две эти рогатые морды справа и слева. Легла, встала, поела, дала молока — и снова по кругу. Люди часто прибегают именно к такому типу содержания, потому что выбирают для себя то, что жизнь облегчает, а не усложняет. Не надо коров по номерам искать. Проверять и думать, кому дали еды, кому нет. Кого полечили. Кого подоили. Когда корова в одном и том же месте — проще.

С беспривязными волокиты больше. Коровы то в зале, то во дворе. Поилки у них, чесалки, иерархия. Старшие молодняк строят. Какая-то жизнь кипит. А там, где жизнь, надо больше доверия процессу. А хозяева контроль любят. О доверии знают мало. Им проще всех в шеренгу выстроить. И то понятно. Только никому от этого не лучше, на самом деле. Раз мы выкупили с отцом у одной закрывающейся фермы десяток «привязных» коровок. А мы с отцом давно заметили, что плюсов от такой тюремной системы гораздо меньше, чем от беспривязного содержания. Наши коровки от счастливой жизни молока и больше давали, и охотнее. И вот эти новенькие испытали колоссальный стресс и даже столкнулись с армейской дедовщиной. Среди них даже крупные особи были до того забитыми, что так и жались друг к другу. Это мы не сразу даже заметили. А потом поняли, что одна рыжая всегда справа от черно-белой, а слева от нее такая смешная, с большим пятном на брюхе, в форме Африки. Мы думали, разойдутся, попривыкнут. Но какое там. Похудели все, засухостоили. Две из десяти коров умерли. Видно, от тоски. Да, с коровами такое бывает. Они вообще существа тонкой душевной организации. И не помню точно сколько, но несколько месяцев кряду мы вокруг оставшихся с бубнами плясали, пока они не начали отходить от строевого порядка. Вот что свобода с живыми существами делает. И что — ограниченность. Если б наших коровок, которых мы с отцом вырастили, кто-то лишил бы привычной свободы, они бы тоже издохли. А те, кто к запретам и ограничениям привык, тем от свободы тяжко. И к ней так же, как к неволе, надо привыкать. Получается, и на это нужно время.

Мы пристегнули Джесс наручниками к дугообразной спинке кровати. Она скользила браслетом по трубе изголовья и могла подходить к окну и даже самостоятельно посещать туалет. Одно кольцо наручников крепилось за спинку, второе было защелкнуто на ее запястье. Браслет плюс цепочка добавляли пространства для маневра. Дверь в душевую с туалетом, которая находилась в спальне, была расположена у изголовья кровати. Поэтому Джесс умудрялась, завернув за угол, самостоятельно пользоваться туалетом. Правда, без участия левой руки. Конечно, удобства в этом было мало, но лучше так, чем ничего. Джесс безумно злилась, но говорить с ней было сложно. Она не понимала, что нужно быть одной командой. Держаться вместе. Ведь по большому счету эти меры приняты ради нее. Продолжи она в том же духе, так одним Санджаем не обойдется. Мы, конечно, не озвучивали своих догадок. Но было ясно — парень погиб по нашей вине. Я не думаю, что она пошла на убийство осознанно, но разве это оправдывает?

Я пошел к ней в комнату с бранчем. Сначала занес закуски к себе. Налил из френч-пресса душистого чая. Потом уложил приготовленные для нее сэндвичи на один поднос, поставил рядом напиток и пошел. Джесс целый день ничего не ела. Когда я зашел в комнату, она стояла у окна. Рука ее, пристегнутая браслетом, была неестественно вывернута и отведена назад, к изголовью кровати. Она была так увлечена происходящим на улице, что не заметила меня.

— Джесс, что там? — спросил я.

— А! — Она обернулась, глаза ее были наполнены слезами. Крупными, как грозди ягод на ветке. Она моргнула, и они, застрявшие на ресницах, покатились по щекам.

— Что там? — повторил я.

— Ничего, — ответила она. — Знаешь, все ведь заканчивается, Эл.

Я кивнул:

— Я это понял, когда отец внезапно скончался. Был — и нет.

— Я хочу есть, — объявила она.

Я разложил перед ней угощения. Она села на кровать и принялась с аппетитом жевать сэндвич.

— Когда вы меня отстегнете? — спросила она между делом.

— Ты же сразу уйдешь?

— Да. — Она не пыталась спорить. — А если я уйду, и вы больше никогда обо мне не услышите?

— Так не получится. Ты же знаешь, Джесс. Ты не можешь одна. И потом, есть Труди. Не забывай! А еще Лаура.

— Мы не сиамские близнецы! — вспылила она и откинула сэндвич на край кровати.

Я не ответил. В комнату зашел Гиг, отхлебывая из бутылки виски.

— А я со-с-скучился, — протянул он — Можно к вам на огонек?

Он прошел быстрыми шагами по диагонали комнаты. Плюхнулся на кровать. Вытащил из-под головы сэндвич Джесс, понюхал его и отправил себе в рот.

— На, Эл. — Гиг протянул мне бутылку. Я не решался брать. — На-на! — зашумел он. — Давай, давай, парень! Нужно как-то снимать этот гребаный стресс.

Я согласился. Взял бутыль и сделал глоток. Приятное тепло прошло по гортани. Стало чуть спокойнее.

— Иди, иди сюда, дружище! — Гиг потянул меня за рукав и уложил рядом с собой. — Джесс, и почему это мы не приглашали Эла в нашу кровать раньше? А? Тебе же нравятся здоровяки?

— А тебе темнокожие.

— Принято. — Гиг икнул. — Как и тебе! — Он снова отпил из горла и поморщился. — Ты — проклятье, Джесс! Я знал, что безнадежен и никчемен, еще до нашей встречи. Тогда, когда глядел на Коула и Лауру. Я чертовски завидовал его сознательности, порядочности, какой-то глупой искренности. Но и любил его за это. Любил, завидовал, но был собой. Я знал, кто я. Знал, что эгоист и неудачник. Но мне все было понятно. А потом появилась ты. И кто я теперь? Кто теперь Эл? — Он опять икнул. — Эл был фермером. Я — разгильдяем. А теперь?

— Я тут ни при чем. — Она смотрела на него с жалостью.

— При чем! При чем, Джесс. Отпусти меня. Почему, черт, я притащился сюда и говорю с тобой после всего, что ты сделала? Потому что увидел твою печальную мордашку в окне. И прибежал, как щенок. Я даже мужиком не могу быть. Что от меня осталось? Сейчас я еще выпью и буду облизывать твои ноги. Ты же знаешь, Джесс.

— Я пойду, — сказал я и начал вставать, но Гиг задержал меня.

— Нет-нет, Эл. Не бросай меня с ней. — Голос его мерзко исказился от алкоголя.

— Господи, Гиг, ты пьян в стельку. — Джесс поморщилась.

— Не-ет! — прорычал он и сделал глоток из горла. Обняв вытянутые на кровати ноги Джесс, припал к ним, как младенец к груди матери. И захрапел.

Джесс повернулась ко мне и посмотрела тем изучающим взглядом, который я не ловил на себе ни разу. Это был взгляд женщины, которая смотрит на мужчину. Первобытно и ясно. Я не понимал, как они могут быть настолько непохожими с Труди. Это было странно, в их случае. Но я ничего не испытывал к ней, в то время как Труди доводила меня до приступов умиления одним своим присутствием.

Джесс вытащила ногу из объятий Гига и коснулась меня кончиками пальцев. Потом уложила ступню на верхнюю часть моего бедра. Я понимал, что она делает.

— Джесс, не надо, — сказал я, зная, что перед моими глазами витают маслянистые пары. Как те, что можно заметить на бензозаправке. Ее образ сливался с Труди в один, и я понимал, что теряю контроль.

— Почему нет? — спросила она спокойно.

И это еще больше распалило меня. Но я собрался. Снял с себя ее ногу и сказал:

— Потому что мы причиним боль тем, кого любим.

Джесс слезла с кровати и подошла к окну. Ее длинные черные волосы, спутанные от лежания, бежали по спине. Одета она была в легкие хлопковые шорты и майку на лямках. Теперь, на фоне ночных джунглей, освещенных луной и двумя уличными фонарями виллы «Мальва», она казалась беспризорным ребенком, наивно глядящим в окно и ожидающим Питера Пэна. Не взрослеющий мальчик из страны Неверленд мог бы спасти ее от приземленной реальности. Но ни я, ни Гиг не сделали этого. Азия была единственным Неверлендом, куда мы смогли ее отвезти.

— Почему ты так сильно любишь Труди? — спросила она с растерянностью ребенка, которого попросили выбрать, кто лучше — мама или папа.

— Разве любовь можно объяснить? — удивился я.

— Можно. Но нужно постараться. Обычно любовь объясняется странными словами. Ты не подозреваешь Труди в убийстве серфера? — спросила Джесс, неожиданно сменив тему.

— Нет.

— Почему?

— Почему я должен ее подозревать?

— Она появилась на пляже. Ведь это странно для нее. Согласись.

Я кивнул.

— Что она там делала? Ты спрашивал ее?

— Да.

По телу пробежал неприятный холодок, когда я вспомнил недавний разговор с Труди на эту тему.

— Она правша. Так же, как и ты, — напомнил я. — Ведь это было аргументом, который уберег тебя от ареста?

Джесс кивнула. Я прилег на кровать, чувствуя, что теплый виски вконец меня разморил. Она села рядом и заговорила тише, чем до этого:

— Есть еще кое-что. Когда убили Коула, Труди ведь тоже там была и что-то видела. Но она молчит. Все тут ополчились на меня. А Труди в стороне. Но в нашем детстве было кое-что… — Она тут же погрустнела.

— Расскажи о вашем детстве, Джесс. Труди не хочет об этом рассказывать, — попросил я, ощущая, как глаза мои начинают слипаться. Она присела рядом и поправила мне волосы. Я подвинулся так, чтобы ей было удобно запускать в них пальцы.

— Мы были очень разными девочками, — начала она. Я закрыл глаза и начал уплывать в сон.

Джессика. О первых поцелуях

Мне нравится та искрометность, с которой я выхватываю для себя события у повседневности. Только так и можно не сойти с ума. Я эндорфиновый наркоман или что-то вроде того. Происходящее впервые знаменательно. Первый чизбургер. Первое нижнее белье с чашечками. Первое «Привет». Первый поцелуй. С Гигом это случилось на обожженной солнцем стоянке. Похожей на картины Эдварда Хоппера красочной и безмятежной тревогой. Гиг хотел открыть дверь тачки. Та нагрелась, как забытая на плите сковорода. Но его руки дрожали, и меня завела эта дрожь. Ухватив за подбородок, я опустила его лицо так, чтобы можно было достать. И приросла теплыми губами к его — холодным, подрагивающим от волнения. Наш поцелуй был похож на смирение, которое рано или поздно испытывает осужденный на пожизненный срок. Каждый первый поцелуй имеет свой окрас. Поцелуй Санджая был как падение выигрышного мяча в лотерейный барабан: «плюмп» — и взрыв аплодисментов за кадром. Смесь восторга, азарта и случайного везения. Я коллекционер эмоций и могу назвать любую, мной испытанную. Однажды меня целовал подросток лет шестнадцати. В туалете «Макдоналдса». После того, как мать отчитала его при всем заведении за пролитый коктейль. Он целовал меня торжественно, словно Майкл Фелпс, отхвативший сразу восемь золотых медалей на Олимпийских играх 2008-го. Был у меня поцелуй с женихом на его свадьбе. Тот целовался шкодливо, как мальчишка, едущий зайцем на подножке трамвая. Целовал меня отец большого семейства на барбекю в парке. Свой поцелуй он аккуратно прикрыл клетчатой скатертью и спрятал в корзину для пикника. Целовал топ-менеджер с Уолл-стрит между бранчем и ланчем, и я знала, что я не больше цифры на его смарт-часах. Целовал неотесанный продавец в отделе радиотехники, и я заполняла собой все его пространство, словно эфир. Целовал знаменитый актер, а как будто бы себя. Целовал писатель, жадно, будто хотел достать из меня глубоко запрятанные истории. Целовал наркодилер, не понимая, что подсел. Целовал заправщик на заправке, а сам думал: «Лучше бы чаевые». Целовал ювелир, такой, какая есть, без огранки. Целовал пьяный незнакомец на улице, пытаясь найти во мне ось Земли. Да кто меня только не целовал.

Не целовал меня Рамзи. Уже второй раз были мы в шаге от падения. Почему падения? Этого я не знаю. Но я так чувствовала. Вроде бы ничего особенного, а есть ощущение передела. Какой-то черты, за которой новая пустота или новая наполненность — кто разберет. Рамзи был для меня точкой, поставленной на прямой. Страницей с загнутым краем в книге. Крошками на дороге, что оставил Мальчик-с-пальчик на тропинке лесной чащи. Я смотрела в эти голубые глаза, такие красивые. Глаза олененка Бэмби. Я готовилась пополнить коллекцию поцелуев. Думала, как это будет. Как первая радуга на ладошке? Как услышанная небесами молитва? Как ресницы, легко тронувшие щеку? Я ожидала нежнейшего чуда, но грубая рука Гига принялась тащить меня из палатки в самый неподходящий момент, словно нагадившего щенка. Всю дорогу до дома он молчал. Так же, не говоря ни слова, привел меня домой. Я была виновата. Нарушила все наши правила: «не влюбляться в объект, делать незаметно и ничего друг другу не рассказывать». Я разделась. Раздела его. Он был груб. Грубее обычного. Его руки царапали наждачной бумагой. Несказанные слова полосовали и развешивали на крюки мои страхи. Это был самый уродливый акт близости, потому что от близости в нем осталась только физическая «расправа». У нас бывали ссоры, агрессивное друг с другом обращение. Но всегда это было обоюдным. Диким животным игрищем. Но не теперь. Теперь все кругом пахло мертвечиной. Мои кружева и постельное белье, его руки, волосы, мысли. Я не хотела понимать, что это конец, но запах разложения преследовал меня. Я почти не дышала, и даже падая лицом в подушку, слышала вонь. После он оделся и ушел. Переехал от меня в холл на диван. Я бы тоже так поступила на его месте, но все равно заплакала. Я редко плачу. Только из-за Гига это и случается.

От Эла я узнала, что мы решили забаррикадироваться на вилле. Ведь явившаяся недавно Лаура — хрупкая девчушка, которая не в себе, это так страшно. «Ой-ой-ой, что мы можем от нее ожидать? А еще от тебя, неуправляемая Джессика!» И может, я бы смирилась с этим решением, но обитатели виллы «Мальва» ошарашили меня двойными стандартами. На третий день после решения сидеть дома и не лазать по острову Эл и Труди великосветски пошли позавтракать в бар. Что это? Как это понимать? То есть сидеть должна только я? То есть я тут самый опасный элемент? Я сложила вещи в спортивную сумку, закинула ее на плечо и пошла к выходу. Меня окрылило мое решение, и я задумалась, почему не сделала этого раньше. Чего проще? Взять и уйти из карикатурной семьи, в которой мы жили. Тогда я не думала о Труди или Лауре. Я думала только о себе.

Гиг валялся на диване в холле, уставившись в ноутбук, как овощ, потребляя кока-колу, крекеры и шоколад в заводских количествах. Я прошла мимо, и мне кажется, он мог не заметить, как я ухожу, потому что люди всегда были для него функциями и декорациями. Но прямо у выхода я столкнулась с Элом.

— Джесс, куда это ты? — спросил он удивленно.

— В бар на завтрак, — ответила я, отодвигая его плечом.

— Но сейчас вечер, — сказал он, не уловив моего направленного против них с Труди сарказма.

— А если бы было утро, я смогла бы свободно уйти? — опять съязвила я, ощущая, как меня раздирает чувство несправедливости.

Из-за угла показался Гиг, прибежавший на шум. Он чесал всклокоченные волосы. Лицо его выглядело изрядно помятым, будто он снимался в антирекламе подушки, после сна на который перестаешь походить на самого себя.

— Что здесь происходит? — спросил он лениво. Несмотря на помятость, он походил на Марлона Брандо и Энтони Перкинса вместе взятых. Вальяжной красотой на первого и мрачной харизмой на второго.

— Джесс пытается уйти, — пояснил Эл. Его лицо вытянулось еще больше, и теперь на нем застыло выражение глуповатого замешательства, будто он вышел на улицу и забыл надеть брюки.

— С вещами? — Гиг глянул на мою плотно набитую сумку.

— Ага, — кивнула я.

— Ты же никогда не жила одна, солнышко. И куда же ты направишься? К бармену Рамзи? Боюсь, этот тип не сможет обеспечить тебе жизнь, к которой ты привыкла.

Гиг коверкал голос, придавая ему сладкой отвратительности, и я еле сдерживалась, чтобы не расцарапать его самодовольную физиономию.

— Любая жизнь лучше, чем с вами двумя! — Я решительно отодвинула Эла от входа, и тот послушно уступил мне дорогу.

— Что ты делаешь, кретин! — выругался Гиг, подскочил к двери и захлопнул ее у меня перед носом. Глядел он с яростью, приправленной скукой, отчего уйти захотелось еще больше. Пусть ярость, только бы не скука!

— Если ты так хочешь идти, Джесс, пожалуйста, иди. Но отправишься ты в лечебницу на осмотр, а не на свободу. Пусть они там разбираются с твоими перепадами настроения и склонностью к агрессии. Мы как два идиота носимся тут с тобой, пытаясь создать для тебя условия нормальной жизни, но ты вечно недовольна! Теперь тебе кажется, что мы твои мучители? Только что с тобой будет там? — Он указал головой на дверь. — Очень быстро весь этот флер милой безумицы улетучится, и никому, слышишь, никому там, — он опять тряхнул головой в сторону выхода, — ты не будешь нужна дольше чем на час.

— Мне самой никто не нужен! — крикнула я ему в лицо, и он, поморщившись, вытер его воротом халата.

— Я сказал: или в лечебницу, и пусть там с тобой разбираются, или наверх, в свою комнату! Вам все понятно, юная леди? — Он опять сыграл голосом кого-то вроде строгого отца семейства из сериала.

— Дядя Том и дядя Тед, — прошипела я сквозь зубы.

— Что? — переспросил Гиг.

— Ничего, папочка! — Я развернулась и пошла наверх, в спальню.

— И еще кое-что, — крикнул Гиг мне вслед. — Я пристегну тебя, чтобы ты больше не пыталась сбежать.

Тогда я подумала, это шутка. Но оказалось, что нет. Наручники у нас имелись, потому что мы практиковали подобные увеселения. Гиг защелкнул браслет, болтающийся на спинке кровати, на моей руке и сунул ключ в свои домашние болоньевые шорты.

— Так-то лучше, — произнес он, похлопав по карману.

— Кому лучше? — спросила я.

— Всем. Жаль, что ты этого не понимаешь.

Эл приносил мне еду и напитки. Не знаю, что делала Труди. Как реагировала на мое заточение. Но только я пыталась бастовать и устраивала голодовки. Толку от этого было мало. Они понимали, что сколько бы я ни голодала, все равно не умру от истощения.

Безумная неделя подходила к концу. Я пыталась придумать хоть какой-то план побега, но ничего не шло в голову. Я знала, что ключ от наручника у Гига, но он ко мне не заходил. Было поздно, и я уже почти заснула, когда услышала доносящиеся с улицы сдавленные крики. Это был голос Гига. Он с кем-то ругался. В такое-то время? Я встала с кровати и подошла к окну, чтобы разглядеть, что происходит у самого входа в дом. Мне пришлось прижаться к окну щекой. Пристегнутую к спинке руку больно вывернуло, но я забыла о боли, когда увидела, что происходит внизу. Гиг говорил с красивой местной девушкой. Одета она была в темное сари, и волосы ее казались какой-то неимоверной длины. Если бы не золотая кайма на ткани, она бы полностью сливалась с ночью. Я толком не видела черт ее лица, но знала, что она красива, — по тому, как Гиг смотрел на нее. Мое сердце проткнуло булавкой, словно я была куклой вуду. Я ощутила резкую физическую боль. Я не разбирала слов. Не знала, о чем они говорили. Но этого и не требовалось. Я, как на экране тайного, спрятанного в комнате зеркала, видела все. Тот Гиг, что целовал меня когда-то, как осужденный на пожизненное заключение, вдруг получил амнистию. На моих глазах он становился свободным от меня, а я от него. Во влажном мраке тропической ночи, под шелест пальмовых листьев, танцующих прощальный танец. Я не думала, что такое возможно. Я всегда знала, что мы повязаны какими-то высшими силами, слиты воедино, как два ртутных шарика. Но в один момент термометр треснул, и мы раскатились, рассыпались на множество разбегающихся по углам и щелям частиц. Вы когда-нибудь пробовали собирать ртуть из разбитого градусника? Назад все части не соберешь. Я знала, что трещина между нами не была результатом его встречи с ланкийской девушкой, моим увлечением Рамзи, смертью Санджая, арендой ангара и всем тем, что случилось до того. Это были только ингредиенты пирога, который я состряпала. Я хотела уйти. Но в то же время мне было страшно. Я понимала, что никто и никогда не станет для меня тем, кем был Гиг. Был. Я выцепила слово «был» из собственных мыслей. Вот я, видимо, и решилась.

В комнату кто-то зашел.

— Джесс, что там? — послышался голос Эла.

Я развернулась и увидела его стоящим с подносом. Мне стало жаль Эла. Мне всегда было его жаль, потому что он казался мне жертвой нашего помешательства. Я заплакала.

— Что там? — повторил он свой вопрос.

— Ничего. — Я опустила голову. Не могла смотреть ему в глаза. — Знаешь, все ведь заканчивается, Эл.

Он кивнул:

— Я это понял, когда отец внезапно скончался. Был — и нет.

Слышать от него про отца было еще невыносимей, чем испытывать к нему жалость за его доброту. Таких детей, как Эл, не должны покидать родители. Даже если дети стали взрослыми. Хотя, если подумать, никаких детей не должны.

— Я хочу есть, — сказала я.

Он разложил передо мной то, что принес. Я уселась на кровать и принялась наворачивать сэндвич.

— Когда вы меня отстегнете? — спросила я. Решила выбить его из равновесия вопросом в лоб.

— Ты же сразу уйдешь?

— Да, — подтвердила я. — А если я уйду, и вы больше никогда обо мне не услышите? — На секунду мне показалось, что это могло сработать.

— Так не получится. Ты же знаешь, Джесс. Ты не можешь одна. И потом, есть Труди. Не забывай! А еще Лаура.

— Мы не сиамские близнецы! — вспылила я, осознав всю плачевность ситуации, и откинула сэндвич в сторону. Аппетит тут же пропал.

Эл не ответил. В комнату зашел Гиг. Он отхлебывал виски прямо из бутылки. Было ощущение, что по дороге от сада до второго этажа он выпил половину содержимого.

— А я со-с-скучился, — протянул он. — Можно к вам на огонек?

Не дожидаясь ответа, он плюхнулся на кровать, вытащил из-под своей головы мой сэндвич, понюхал, принялся доедать.

— На, Эл. — Гиг начал пихать бутылку Элу. Тот не решался брать. — На-на! Давай, давай, парень! Нужно как-то снимать этот гребаный стресс.

Эл безвольно взял бутыль и сделал глоток.

— Иди, иди сюда, дружище! — Гиг потянул его за рукав и уложил рядом с собой. — Джесс, и почему это мы не приглашали Эла в нашу кровать раньше? А? Тебе же нравятся здоровяки? — обратился он ко мне с кислым выражением, видно, представив такое развитие событий.

— А тебе темнокожие, — съязвила я, намекая на ночную гостью.

Гиг глянул на меня, как пес, которому любимый хозяин съездил тапком по морде. Но в следующее мгновение выражение его лица переменилось.

— Принято. Как и тебе! — Гиг снова отпил из горла и поморщился. — Ты — проклятье, Джесс! Я знал, что безнадежен и никчемен еще до нашей встречи. Тогда, когда глядел на Коула и Лауру. Я чертовски завидовал его сознательности, порядочности, какой-то глупой искренности, но и любил его за это. Любил, завидовал и был собой. Я знал, кто я. Знал, что эгоист и неудачник. Но мне было все про себя понятно. А потом появилась ты. И кто я теперь? Кто теперь Эл? — Он смотрел так, будто я злая волшебница, которая их заколдовала, не иначе. — Эл был фермером. Я — разгильдяем. А теперь?

— Я тут ни при чем.

— При чем! При чем, Джесс. Отпусти меня. Почему, черт, я притащился сюда и говорю с тобой после всего, что ты сделала? Потому что увидел твою печальную мордашку в окне. И прибежал, как щенок. Я даже мужиком не могу быть. Что от меня осталось? Сейчас я еще выпью и буду облизывать твои ноги. Ты же знаешь, Джесс.

Я знала. Даже сейчас мы все еще были прочно связаны. Я понимала, что только я одна и смогу с этим покончить.

— Я пойду, — сказал Эл и начал вставать. Его уровень морали не позволял ему расслабиться в нашей кровати, но Гиг его задержал.

— Нет-нет, Эл, не бросай меня с ней, — пролепетал он самой жалостливой из своих интонаций, но язык его предательски заплетался.

— Господи, Гиг. Ты пьян в стельку. — Мне было тошно смотреть на то, что с ним творится.

— Не-ет! — прорычал Гиг, сделал еще один глоток из горла и, обняв мои вытянутые на кровати ноги, захрапел. Он был все в тех же болоньевых шортах, в которые сунул ключ от наручника, и я поняла, что это мой шанс на побег. Повернув голову к Элу, я посмотрела на него. Иногда он мне действительно нравился. Мне вообще нравятся мужчины. В каждом я вижу что-то особенное. Однажды в детстве я возбудилась, глядя, как самый обычный слесарь строгает древесину. Его руки работали слаженно, любовно поглаживая брус. И мне захотелось самой стать этим брусом. Природа желания не до конца изучена. Моего — уж точно.

Аккуратно вытащив свою ногу из объятий Гига, я коснулась груди Эла кончиками пальцев. Он растерянно поднял глаза. Пристально глядя на него, я положила ступню на верхнюю поверхность его бедра и ощутила ни с чем не сравнимый трепет.

— Джесс, не надо, — попросил Эл умоляюще.

— Почему нет?

Он снял с себя мою ногу.

— Потому что мы причиним боль тем, кого любим.

Я слезла с кровати и отошла к окну. Посмотрела в беспробудную тьму. Фонари, что освещали сад, и подсветка бассейна не справлялись. Темнота наползала, и я чувствовала, что ко мне подбирается та беспросветная грусть, после которой я ничего не помню. Я очень боялась упасть в это состояние, утратить пятно света в моей голове и перестать осознавать себя. Я хотела только одного: отстегнуться от спинки кровати и уйти из этой комнаты, из этого дома.

Я видела, что глаза Эла закрываются, и мне нужно было просто выждать. Он никогда не умел пить, и даже тот глоток, что Гиг заставил его сделать, сказывался. Я ощущала, что мысли мои путаются, но близость ключа побуждала меня не раскисать. Я присела к Элу и по-матерински начала гладить его по голове. Он улыбнулся. Прилег, как котенок, и подставил мне свои волосы.

— Расскажи о вашем детстве, Джесс. Труди не хочет об этом рассказывать, — сказал он, зевая.

— Мы были очень разными девочками, — начала я.

Когда Эл заснул, я аккуратно придвинулась к Гигу. Легонько прощупала карманы его шорт и нашла ключ. Сумка, которую я собрала несколько дней назад, валялась в углу. Я закинула ее себе на плечо, тихо открыла дверь и хотела уже идти, но потом оглянулась. Гиг и Эл лежали рядом, раскинувшись на большой кровати. Лица их выглядели блаженными и умиротворенными. Совсем как у Тома и Теда когда-то.

Глава 7

Рамзи. Клэр и Уго Карбоне

Есть теория, что пока не усвоишь жизненный урок, он будет повторяться. Я не верю в провидение. Думаю, рука судьбы испытаний людям не подкидывает. Мы это делаем сами. Никто не заставлял меня с отпавшей челюстью таскаться за Джесс. Так же, как никто не толкал меня в объятия Клэр. Хрупкая и невесомая Клэр — ее кожа напоминала обезжиренное молоко, а глаза походили на рассветное небо, не такое яркое, как знаменитая савойская синева, а бледно-серебристое. Полная противоположность Джесс. Тихая, нежная. Даже странно, что она стала женой такого беспринципного мерзавца, как Уго Карбоне. Точно так же непонятно, почему Джесс вышла за Гига — клинического эгоиста.

Ах, Клэр, Клэр. Если говорить начистоту, я взял академку и уехал в Азию не просто так. На то были причины.

В местности Асти, где я вырос, виноделие возведено в ранг искусства, а красота ландшафтов Ланге, Роэро и Монферрата настолько поражает, что кажется смоделированной специалистами геймдева. С ранних лет я разочаровывал отца и радовал деда интересом к брожению вин. Холодный и загадочный погреб был главным местом моих юношеских опытов. Обстоятельства располагали к тому, чтобы стать достойным продолжателем семейного дела. Я поступил на факультет анализа и химии вин в Институт виноделия и винодельческой промышленности Асти, и когда закончил бакалавриат и перешел в магистратуру, в наших стенах появилась Клэр. Пришла из академического отпуска. Она выделялась из общего гомонящего потока возрастом (на пару-тройку лет старше), белокожестью и печально умудренным взглядом. Она никогда не тусовалась со всеми. Убегала сразу после пар и прыгала в блестящую черную машину, похожую на начищенные туфли итальянской вдовушки на мужниных похоронах. Раз мы столкнулись у выхода из кабинета, и я заметил, что сквозь ее тонкую светлую блузку в области груди проступило молоко. Это было небольшое пятнышко, но оно расплылось по ткани несколькими ареолами, напоминая остров на спутниковых снимках. Один надводный контур и второй, побольше, скрытый водой. Я неприлично уставился на грудь Клэр и, честное слово, не поверил бы сам себе, если бы попытался объяснить, что думаю сейчас о географических картах.

— Что-то потерял? — спросила она с улыбкой. И я тогда впервые увидел, как Клэр улыбается.

— Нет, просто тут… — Я указал пальцем на ее блузку, и она, опустив глаза, тут же покраснела и прикрыла пятнышко тетрадью, которую держала в руках.

— Это ничего. Это трогательно, — сказал я.

Она неуверенно покачала головой:

— Никак не закончим грудное вскармливание. Думала, пойду учиться, и само собой получится.

— И как это он тебя отпустил? — спросил я без задней мысли.

— Кто? — ответила Клэр с испуганным выражением. И я понял, что сказал что-то не то.

— Ребенок, — пояснил я.

— А, — успокоилась она. — Он еще не умеет говорить, и потому я с ним не советовалась. — Клэр сияла. — А ты похож на девочку с обложки National Geographic, — добавила она. — Я давно это заметила.

— Ничего себе комплимент. Какую такую девочку? — улыбнулся я.

— Нет-нет, правда. У нее тоже глаза светлые, а кожа смуглая. Я сейчас найду. — Не отнимая тетради от груди, она стала стучать пальчиком по экрану смартфона. — Вот. — Клэр развернула его ко мне, и я увидел старый довольно популярный снимок голубоглазой девочки лет двенадцати в то ли платке, то ли хиджабе бордового цвета.

— «Стив Маккарри сделал фотографию Гулы Шарбат, когда она жила на территории Пакистана в лагере беженцев в 1985 году», — прочел я сопроводительный текст. — И правда, есть что-то общее. Никогда об этом не думал. Непохожесть на других — клеймо или бренд. Тут как повезет! Ты тоже не выглядишь как коренная итальянка.

— Может, потому мы и нашли общий язык? — отозвалась Клэр, и наши языки с того дня действительно стали немножечко «общими». Так часто мы целовались.

Я не заметил, как мы оказались на грани страшной ошибки. Я не заметил. Клэр не заметила. Но заметил водитель черной машины, похожей на лаковые туфельки вдовы. Вскоре Уго Карбоне заявился в фамильную усадьбу моего деда для разговора. Только из уважения к старику Уго пообещал ничего со мной не делать, но настойчиво порекомендовал убрать с глаз подальше. Я быстро оформил академку и отправился на Шри-Ланку к бабушке по маминой линии. Мне было тяжело оставлять учебу, семью и Клэр. Оставлять ее с Уго, зная, какой он. Но, может, и хорошо, что я уехал, а то ведь точно наделал бы глупостей или стал бы расходным материалом.

Но в Азии я не сильно изменился. Как видите, сохранил пристрастие к любовным треугольникам и алкоголю (в профессиональном смысле слова). Посетителям пляжного бара не было дела до того, чем отличается Barbera d’Asti, которое характеризуется интенсивными фруктовыми ароматами черной вишни и ежевики с мягкими танинами и живым послевкусием, от Asti Spumante, который также имеет яркие фруктовые ароматы, но уже персика и груши. Но я не жаловался. Поговаривали, что вторая жена Уго пропала без вести, по совпадению — вместе с семейным бухгалтером, а первая сорвалась на кабриолете со скалы еще в 90-х. Потому я не особенно хотел проверять широту фантазии Уго на себе. Клэр застыла в памяти нежным образом, который с каждым днем становился менее четким. Я уже не мог вспомнить черты ее лица, и самым ярким воспоминанием о ней остался молочный островок в океане на ее блузке.

В бар зашли Гиг и Эл, помятые и хмурые, с такими выражениями лиц, будто всю дорогу до бара их клевали в макушки местные птицы. Оба сели за столик и вяло уставились в меню. Я протирал барную стойку и точно проделал бы там дыру, если бы не заказ. Одна шумная семейка благодаря обширным аппетитам давала работу бару и кухне уже полтора часа кряду. Я немного отвлекся, делая им милкшейк. Аккуратно взял блендер, налил свежее молоко, добавил мороженое. Влил туда манговый сок. Закрыл чашу блендера крышкой и включил среднюю скорость. Когда консистенция меня устроила, перелил коктейль в стеклянный стакан, украсил топингом из ломтика лайма. Механическая работа здорово протирает стекла на лобовом стекле разума. Друзья Джесс наконец сделали заказ, отпустили официанта, и тогда только я поймал на себе тяжелый гиговский взгляд. Он буравил меня издали, так, чтобы я обратил на него внимание.

— Эй, Ромео! Не у тебя ли моя жена? — закричал он через весь зал, не стесняясь посетителей. Я только тогда поднял глаза от стойки, которую снова принялся натирать, дабы не глядеть по сторонам. Шумная семейка вмиг замолчала и покосилась сначала на меня, потом на Гига, видимо, пытаясь выстроить в голове наш любовный треугольник. Эл выглядел смущенным, в то время как Гиг, развалившись на скрипучем плетеном стуле, вероятно, казался сам себе Александром Македонским, только что захватившим персов.

— Нет, — ответил я, но мне стало не по себе. Что означает его вопрос? Он же сам увел Джесс из ангара, а теперь спрашивает, где она.

— Джессика ушла вчера вечером из дома, и мы понятия не имеем, где она, — пояснил он, видя мое недоумение. — Даже странно, что она не у тебя. Где, в сущности, ей еще быть? Она беспомощна, как фигуристка-парница, которая пытается выполнить поддержку без партнера. — Гиг хмыкнул и посмотрел на меня внимательнее, чем когда-либо прежде. Впервые в его взгляде проснулся интерес. Я уже не казался ему назойливой ланкийской мухой и стал кем-то покрупнее, типа опоссума или среднегабаритного варана. До конца моей смены оставалось пятнадцать минут. Я еле сдерживался, чтобы не броситься искать Джесс. Нужно было спокойно проверить кассу и передать дела сменщику, когда тот пришел.

— Что с тобой, Рамзи? — спросил сухонький жилистый Динеш, который делал лучший Ramos Gin Fizz из всех, кого я знал. Он один мог взбить легендарный напиток своими крепкими руками, похожими на паучьи лапки. Считается, чтобы добиться нужной консистенции, коктейль нужно взбивать не меньше двенадцати минут. Когда-то его создатель Генри Чарльз Рамос устраивал целые шоу, выставив за стойку тридцать пять «шейкерских парней», передающих друг другу емкость для взбивания по цепочке. Со временем в барменском оборудовании появились специализированные миксеры и машинки, которые значительно упрощают процесс. Но Динеш любил все делать сам. Особый вид искусства — то, как ходит его умелая рука из стороны в сторону. Как, затаив дыхание и будто даже шепча неслышную молитву, он сотрясает шейкер. И глядя на то, как он это делает, невольно начинаешь верить в предназначения и всякое такое.

— Эй, парень, что с тобой? — повторил Динеш.

— Да так. Кажется, я приболел.

— Я могу подменить тебя, Рамзи. Если бы можно было делать коктейли двадцать четыре на семь, ты бы тут был не нужен, — усмехнулся он как маленький крысенок, честное слово. Его безбородое лицо с тремя торчащими волосками над верхней губой и так делало его похожим на грызуна. А если добавить Динешу длинный хвост и ушки на макушке, попадание стало бы стопроцентным. Я похлопал его по плечу:

— Твои коктейли лучшие, Динеш. Это всем известно.

Через семь минут я несся по трассе, внимательно глядя по сторонам. Сердце стучало бешено от одной мысли, что Джесс непонятно где, непонятно как провела эту ночь. И правда, почему она не пришла ко мне? Вот дурак! Я чуть не упал с байка, треснув себя по шлему. Она же могла прийти в бар как раз в тот промежуток времени, когда я дрых в подсобке. Во внутренний диалог вклинился вопрос, который за утро не посетил меня ни разу, хотя мучил всю неделю, когда я не видел Джесс, но ничего не предпринимал: «Зачем я вообще в это влез?»

Этот же вопрос мучил меня, когда я нарвался на разборки с мафиози Уго и улетел в Азию, оставив многообещающую учебу. Только теперь я не успел выкарабкаться и увяз по самую макушку. Я понимал, что захлебываюсь зеленой жижей с привкусом тины, но не мог оставить Джесс.

Улицы были заполнены народом. Все готовились к местному буддистскому празднику Весак. Украшали магазины и лавки фонариками и прочей иллюминацией. Рождение, просветление и уход Будды в паринирвану, согласно традицииТхеравады, всегда отмечают в первое полнолуние мая. А я вспомнил шатер, огоньки и светлячков Джесс. Она не знала про Весак, а украсила все аналогичным образом. Девушка с тонкой интуицией. Не надо было давать Гигу уводить ее силой из ангара, как вещь или ребенка. Я трус. Малодушный трус. Способный на действие, только когда мир трещит по швам. А пока не припрет, так и буду глазеть. Я вырулил с оживленной улицы, минуя подрезавший меня crazy bus, визгливо просигналивший у самого уха. Он вопил с такой силой, что еще минута, и я был бы контужен. Он же понесся дальше, ронняя с подножки не успевших заскочить внутрь пассажиров и дребезжа буддийской мишурой, обильно украшавшей салон в попытке замаскировать его ветхость. Я не знал, как собираюсь найти Джесс в этом муравейнике, и просто ехал, без особой надежды глядя по сторонам, пока до меня не дошло, что существует одно преимущество. Джесс белая, а значит, заметная. Довольно быстро опрос местного населения дал кое-какой результат. Тут у нас большая деревня. Все про всех всё знают. Особенно про белых.

Притормозив у лавки с бочками вяленых морских гадов, больше похожих на сухие козявки, я обратился к хозяину заведения. Он стоял у входа, опершись о стену, и жевал свой неприглядный товар, доставая его из ладони двумя пальцами. Вокруг здоровенных емкостей кружили мухи, без стеснения присаживаясь на съестное. Никогда не понимал, кто покупает эту дрянь.

— День добрый, не видели ли вы белой женщины с длинными вьющимися волосами? — спросил я. — Она могла прогуливаться в этом районе.

Мужик сплюнул в сторону сквозь щербинку в зубах и ответил мне с ленцой в голосе и азартом в глазах:

— Я нет. — Он сделал паузу и так многозначительно прищурился, что я аж дыхание задержал. — А вот Рашид говорит, что его друг Капа видел ночью странную белую бабу на трассе.

— Почему странную? — спросил я сдавленно.

— Она шаталась по дороге, кидалась под колеса. Он чуть не сбил ее своим туком, а когда вылез помочь, она на него накинулась с кулаками, и он уехал от греха подальше.

— На какой трассе это было?

— Вон тудой! — Хозяин лавки выкинул остатки трухи из ладони и указал направление.

Времени с ночи прошло много, но я решил проехаться и поспрашивать у местных, кто еще что видел. К моему удивлению, почти каждый встречный, заслышав вопрос о девушке, указывал путь. Да, если белый человек захочет затеряться, то Шри-Ланка, думается, не самое подходящее для этого место, потому как через полчаса такой езды я увидел Джесс сидящей на краю обочины. Девушка легонько покачивалась из стороны в сторону и смотрела прямо перед собой. Я соскочил с байка на такой скорости, будто от этого что-то зависело, но она не обернулась. Джесс издавала странные мычащие звуки, будто что-то напевала себе под нос.

— Джесс, милая! Джессика! — прокричал я, хватая ее за плечи. Она вздрогнула, будто вышла из ступора. Глаза ее забегали по моему лицу со звериным испугом. Она вся сжалась. Рот и брови ее приняли форму трагической античной маски. — Джесс, это я. Я помогу тебе, — прошептал я в ужасе от того, в каком состоянии ее нашел. — Почему ты сидишь тут? Почему не пришла ко мне в бар? — спросил я. Она продолжала смотреть, теперь более осмысленно, но по-прежнему не говорила ни слова. — Это я, Рамзи.

— Рамзи, — повторила она так, будто слышала мое имя впервые. — Рамзи… — К ней явно возвращалась память. — Рамзи, милый, — заулыбалась она. — Я хотела найти тебя. А потом мне стало так грустно, как в те моменты, когда наваливается эта ужасная пустота.

Труди. Поэзия

Пусть знаменатели складываются,

Пример не подлежит решению.

Я вижу одно неизвестное.

Одно неизвестное — я.

Там, где искомое найдено,

Корень уравнения не выводится.

И неизвестных так много,

Что мне их не сосчитать.

Одна непонятная Труди

Эл П: Красиво, но непонятно, непонятная Труди)))

Труди: И как тебе?

Эл П: Я в поэзии не разбираюсь. Я фермер:)) Ты согласилась бы выпить кофе с фермером?

Труди: Только если фермер носит ковбойскую шляпу и сапоги со шпорами:)

Эл П: Хм. Попытаюсь раздобыть. Так ты со мной встретишься, Труди?

Труди: Сначала ответь, нравится ли стихотворение?

Эл П: Судя по фото в профиле, ты само совершенство. А стихотворение грустное. Мне не нравится, что тебе грустно. А стих, наверное, хороший.

Труди: Фермер, ты меня удивил)) Никому раньше не было дела до того, что мне грустно.

Эл П: Значит теперь ты встретишься со мной?

Труди: Думаю, да:)) Эл — фермер.

Эл П: И можно без шляпы и сапог со шпорами?

Труди: А ты смешной:)))) Можно без сапог, но в шляпе! Только я совсем не выхожу из дома

Эл П: Как это совсем?

Труди: Вот так. Агорафобия.

Эл П: И как же мы встретимся, раз ты не выходишь?

Труди: Ты придешь в гости.

Эл П: Эм. Мне как-то неудобно так сразу.

Труди: По-другому не выйдет.

Эл П: Ладно. А ты живешь одна?

Труди: Нет. С распутной девицей Джесс и ее мужем Гигом в Верхнем Ист-Сайде. Но не волнуйся, их не будет дома. Ее-то точно:)

Эл П: Ладно. Но это странно. Ты случайно не аферистка?

Труди: Спрашиваешь. Разве нормальные девушки сидят на сайтах знакомств?:))))))))

Мы вышли из тук-тука, затормозившего на середине холма. Со стороны он был похож на жука, застрявшего лапками в тюлевой шторе. Водитель растерянно стучал по приборной панели и тыкал в показатели бензина, лопоча на своем языке. Эл с улыбкой расплатился, опять сунул тукеру денег вдвое больше, чем следовало, и отпустил катиться вниз с горы.

— Зря ты их балуешь, — пожурила я его.

— Почему нет? Это сущие гроши. В Штатах за такие деньги даже маргинал из своей коробки не вылезет, — ответил Эл и приобнял меня за плечи.

Мы брели в гору. Небо ширилось и казалось куполом гигантского Ватиканского собора. Я остановилась. Закружилась на месте, придерживая широкополую шляпу, чтобы та не упала. Перед нами открывалась необъятная даль. Пугающая и щекочущая нервы бескрайность. Так здорово было ощущать себя частью земли, а не интерьера, как я привыкла.

— Спасибо тебе, Эл, что подарил мне весь мир, — сказала я не без патетики. Оно и понятно, такие громкие слова не звучат просто.

Он посмотрел на меня со всепрощающей улыбкой Христа и тоже запрокинул голову.

— Небо низко, — сказал он. — Раньше я не понимал, как это. Помню день, когда мы ехали с отцом с рынка и остановились на перекур. Тогда был не очень красивый закат, и папа грубовато шутил про него. А потом сказал вот это: «Небо низко».

— И что это означает, что «небо низко»? — спросила я.

— Не знаю.

— Ты сказал, что раньше не понимал, но будто теперь понял.

— Понял, но объяснить не могу. Небо низко. Небо близко. Так близко, что можно рукой достать. Кажется, протянешь руку и сможешь потрогать, если чуть-чуть на цыпочки встать.

— А когда-то ты говорил, что не разбираешься в поэзии.

— Это не поэзия, Труди. Это констатация факта.

— Поэзия и есть констатация факта, только в рифму. Именно поэтому поэтов во все времена боялись правители.

Я посмотрела на виллу «Мальва», нависающую на нас с холма. На ее полукруглые балконы, торчащие с фасада, как древесные грибы. Снаружи она казалась еще больше, чем внутри.

— Какая же она уродливая, — вырвалось у меня.

— Кто? — не понял Эл.

— «Мальва».

Он не ответил и неожиданно спросил о другом:

— Труди, почему ты оказалась на пляже в тот день?

Я растерялась. Не поняла, зачем говорить об этом сейчас.

— Просто расскажи, как там оказалась и почему? — настаивал Эл.

— Ты хочешь говорить здесь? — спросила я. Потому что мы все еще поднимались в гору и место для разговора казалось не самым удачным.

— Да. Почему бы и нет? И так уже прилично откладывали.

— Ладно. — Я задумалась, как к этому подступиться. — Ты же понимаешь, насколько сильна моя связь с Джесс. И даже несмотря на то, что она со мной не разговаривает, я почти всегда знаю, что у нее на уме. Чувствую.

— А она чувствует, что у тебя?

— Не так сильно. Она слишком занята собой. — Я замолчала. Не понимала, к чему может привести этот разговор. — В тот вечер, когда погиб Санджай, мне было не по себе. Я знала, что случится что-то нехорошее, и хотела уберечь ее. Уберечь всех нас от новой ошибки. Но мне не удалось.

— Ты знаешь, кто ударил Санджая? — спросил Эл со страхом. И я думаю, он на самом деле не хотел знать ответ.

— Да, — ответила я.

— Это ведь была не ты?

— Не я.

Он шумно выдохнул:

— Остальное для меня не имеет значения.

— Имеет, Эл. Оба мы знаем, что имеет.

— Нет, Труди. Если бы что-то, кроме тебя, имело для меня значение, я бы не жил с вами. Ушел бы в тот день, когда ты рассказала о вашем маленьком секрете. Для меня ты всегда была и будешь отдельной от Гига, Джессики, Лауры и кого бы то ни было. Я здесь ради тебя одной, понимаешь?

— С точки зрения закона все не так, Эл. — Я остановилась и закрыла руками лицо. — Я всегда буду соучастником. Я и есть соучастник.

— Тогда и я соучастник. Все мы соучастники.

Я бросилась к Элу. Повисла на нем. Оторвала ноги от земли и закачалась колоколом. Мои слезы холодили ему шею, и он морщился, причитал: «Щекотно», — а я улыбалась сквозь всхлипы. Эл был прав, говоря про тот день, когда узнал о нас. Он действительно собирался уйти. Решил, что я аферистка или сумасшедшая и придумываю небылицы, чтобы вытянуть из него побольше денег.

Тогда мы сидели вдвоем на диване, и из окна гиговского пентхауса за нами наблюдал лиловый закат. Он был похож на декорации дешевого фильма про вампиров. Устрашающе цикламеновые, фиолетовые и синие полосы раскинулись по небосводу, как лапы чудовища с длинными изогнутыми когтями, цепляя черные верхушки небоскребов. В дверном замке заскрежетал ключ, и внутрь ввалился пьяный в стельку Гиг.

— А ты все еще здесь, ковбой? — спросил он и метко бросил ключ на журнальный столик прямо перед нами. Тот прокатился через столешницу, но не упал, а завис на краю.

— Да, а что? — ответил Эл с вызовом. И я тогда впервые увидела его суровым.

— Ничего, просто я думал, что ты уже познакомился с моей Джессикой, — пояснил Гиг. Снял пиджак и отправил его на спинку стула одним движением руки.

— И каким же образом твоя Джессика может повлиять на нас с Труди? — спросил Эл, еще сильнее обняв меня и демонстративно притянув к себе.

— О, самым прямым, — улыбнулся Гиг. — Ну ладно, голубки, хорошего вечера. Я в душ!

Гиг пересек комнату по диагонали походкой варвара-завоевателя. Эл смотрел на меня вопросительно. Не хотелось портить момент, но отступать было некуда. Я начала неудобный и путаный рассказ. Про Лауру, Джессику, трудное детство и то, что случилось с Коулом. Я понимала, что замалчивать дальше нечестно. Мне нужно было или заканчивать общение, или вводить Эла в курс дела. Шансов на то, что он поймет и останется, было мало. Я это понимала. Гиг тоже. Оттого он и держался так нагло, предвкушая, что скоро добродушный Эл исчезнет из нашей жизни.

Рассказ Эл слушал молча. Я ощущала его холод и напряжение. Когда я закончила, он встал.

— Я лучше пойду, Труди, — сказал он. — Не люблю, когда меня держат за дурака. Не знаю, что у вас с Гигом за игры… — Он запнулся. — Откуда вы узнали, что я собираюсь продавать ферму?

— Ты сам сказал.

— Вот дурак.

— Но мне не нужны твои деньги.

— Что тогда?

— Просто ты. Я хотела с кем-то познакомиться. У меня никогда не было парня.

Эл удивленно вскинул брови:

— Я пойду, Труди, потому что это как-то слишком. Я не сержусь, что ты потратила мое время. Ты лучшее, что со мной случалось, если говорить откровенно.

И когда Эл уже почти вышел за дверь, в комнате появилась Джессика. Именно знакомство с ней тогда заставило его передумать.

Гиг. Ланкийская матрешка

Начинаю думать, что фонарики меня преследуют. Не успел отойти от истории в ангаре, так местный люд принялся украшать гирляндами весь город. Не шучу. Как по команде каждая, даже самая захудалая лавка разместила на фасаде бумажный фонарь, а то и целую россыпь мигающих огоньков. Аж в глазах рябит. Я прочесывал улицы в округе, колесил на байке, пытаясь найти Джесс. Она стащила ключ от наручников и улизнула ночью, когда мы с Элом вырубились. Тоже забавная вышла история! Выпили с ним бутылку виски на двоих. Ну как — на двоих. Я основную часть, а он глоток от силы. Но с утра оба мы выглядели так, будто приговорили ее поровну. Проснулся я оттого, что хорошо знакомая вытянутая харя припала к моей груди и храпела, не сдерживая себя. Провести ночь с Элом не входило в мои даже самые смелые планы. Толкнул его локтем. Он подскочил, ошалело завертел головой. Смешной.

— Где она? — первое, что он выдал.

Я говорю:

— Да, видно, не здесь.

Эл остановил взгляд на изголовье кровати и одиноко висящих наручниках с расстегнутым браслетом. Опустил голову.

— Что мы теперь будем делать? — спросил он.

— Да не ссы, никуда Джесс не денется. Побродит и вернется.

— А если с ней что-то случится?

— Слушай, ну если б с ней могло что-то плохое произойти, оно б произошло уже сотню раз.

— Зря мы ее пристегнули. Теперь мы для нее враги и мучители. — Эл сокрушенно покачал головой. Его щеки, вечно сложенные гармошкой от не покидающей лица глуповатой улыбки, задрожали, как приспущенное с флагштока знамя.

— Прекрати, это же Джесс. Она постоянно приключений на задницу ищет. Сам знаешь, что завтра она будет здесь.

— Завтра — наверное. Если сегодня обойдется. — Эл встал. — Пойду в нашу с Труди комнату. Вдруг она там.

— Такое возможно, — кивнул я. Но надежды на Труди в данном случае было мало.

Когда день начал клониться к закату, мне стало не по себе. Я думал, Джесс объявится в обед или около того. Но ее не было. С утра мы с Элом заходили в бар. Видели этого хмыренка Рамзи. Он сказал, что Джесс не у него, и, судя по удивленным глазкам, не соврал.

В общем, в пятом часу я решил проехаться, поискать ее. Чтобы отвлечься и немного успокоиться. Уже на выходе из дома я столкнулся с Элом. Он брел по саду, глядя под ноги то ли из страха наступить на змею, то ли от навалившегося на него отчаяния. Эл всегда брал на себя больше ответственности, чем следовало.

— Эй, ты чего? — выкрикнул я.

Эл поднял голову и, кажется, только тогда заметил меня на тропинке. Я двигался ему навстречу, неся под мышкой мотоциклетный шлем.

— Ходил по городу. Искал ее, — ответил он тихо.

— И что? — Было ясно, что никого он не нашел.

— Не нашел, — подтвердил Эл. — Нашел трех многодетных отцов. И у всех, представь, одна и та же жизненная проблема — безработица, детям нечего есть. — Он остановился. Мы сошлись в центре сада. Я стоял и слушал.

— Все эти отцы, Гиг, просили купить детское питание. Первому я купил. Он со мной до кассы дошел. Так благодарил слезно, Гиг. Понимаешь, плакал. И руки у него дрожали. Я был тронут и рад помочь ему. Но потом я встретил второго, и тот рассказал мне такую же точно историю. Слово в слово. Я для интереса дошел с ним до магазина, и он тоже попросил купить банку детского питания. Тогда до меня дошло. Я понял, что это разводка для туристов. Просто они потом возвращают покупку в магазин и забирают деньги. — Эл выглядел как прозревшая жертва секты, которая успела переписать на обманщиков всю свою недвижимость. — А на минуточку, банка эта стоит не дешево. Я второму так и сказал, что раскусил его. Понял схему. А он, знаешь, не извинился и не удивился, а говорит: «Дай тогда мне денег, просто так». Я не дал. Сказал, что ему должно быть стыдно. Что теперь тем, кому действительно нужна помощь, не помогут из-за таких, как он. Но «безработный отец» не растерялся и говорит: «Ладно, а можешь тогда взять мне газировки и орешков?» Историю третьего «отца» я слушал внимательно. Дал, так сказать, отыграть ему сцену. А потом говорю: «Тебе, наверное, нужно, чтобы я купил тебе банку сухого молока за четыре тысячи восемьсот рупий и чек не потерял?» Он повернулся и пошел прочь. Прошипел только какие-то слова через плечо. Думаю, не очень ласковые. Вот так я впервые прогулялся по центру города пешком. — Голос Эла переменился. — А ее я не нашел. Местные говорили, что ночью белая девушка бродила по трассе и кидалась под колеса тук-туков. — Эл сглотнул. — Я надеюсь, с ней все в порядке, Гиг.

— Я уверен, что с ней все хорошо, — успокоил его я. — Ты иди, отдохни. Теперь я ее поищу.

Эл кивнул и побрел, ссутулившись, в дом, как большой горный тролль. Казалось, вселенского масштаба печаль улеглась на его плечах.

Стемнело быстро, и вся эта праздничная мишура загорелась, запереливалась желтыми, синими, красными и зелеными огоньками. Иллюминация навевает тревогу. И дело, думается, не в ангаре и не в Джесс. Скользя по влажному от тропического дождя асфальту, я кое-что вспомнил. Фонарь освещал пяточек дороги впереди, и я вошел в тихий транс от мерного движения. От мороси, что танцевала в воздухе, как кокотки варьете в брызгах шампанского. Как память умудряется начисто вычеркивать некоторые эпизоды? В уме всплыло рождество в Майами. Мне было лет шесть или около того. Я очень ждал тот праздник. Папа должен был подарить мне ростовую машину с педалями и рулем, в которой я мог бы колесить по участку, как взрослый. Я знал, что он ее купил. Понял это по его заговорщицкому взгляду. Отец любил меня баловать. Так у него проявлялась любовь. А я в ожидании подарка забыл приготовить что-то для него. У меня была открытка для мамы, которую мы сделали с домработницей Трейси. Доброй и шумной женщиной с большими руками, пахнущими кукурузой. Думаю, от нее мне и передалась любовь к грубоватым женщинам. Мама-то совсем не такая. Она похожа на Джоан Коллинз из «Династии» 80-х. Вечно увешанная бриллиантами заносчивая дамочка с крохотным задом, обтянутым люрексом. Трейси мы отпустили к семье на праздники, а я страсть как захотел сделать отцу открытку. Мамы нигде не было. Кругом бродили одинаковые официанты, одетые в белое. Наверное, потому я и называл их про себя штурмовиками. Они носили круглые подносы на трех пальцах, как на присосках. Я был уверен, что так оно и есть, ведь когда штурмовики наклонялись, лавируя между гостями, подносы никуда не падали, а наклонялись вместе с ними. Кругом было полно людей, которых я видел впервые. Женщины и мужчины чинно кивали друг другу и улыбались так, будто им затянули тугие хвосты на затылке, как у соседской девчонки Нелли Джонс. Мы часто спорили с ребятами, глуповата ли она и оттого все время улыбается, или дело в прическе. Дети, пришедшие к нам на праздник, были нарядными, как коллекционные куклы из серванта тетушки Бернадетт. И пугали меня почти так же своими скучающими, не выражающими эмоций лицами. А что может быть хуже скучающих детей? Только дети, сующие свой нос куда не следует! Прошерстив первый этаж и не найдя мамы среди гостей, я поднялся на второй. Отец сказал, что, наверное, она пошла к себе припудрить носик. Услышав ее голос, я ворвался в комнату с криком: «Мам, мам, ты не знаешь, где мои цветные карандаши?» Из видового окна — главной достопримечательности их с папой спальни — открывался потрясающий обзор на сад, бассейн и большую искусственную ель, украшенную огоньками. Переливающееся дерево было первым, что я заметил, открыв дверь. Вторым была мама, сидящая верхом на штурмовике. Огоньки скакали по ее голым грудям, отражались и мерцали в бриллиантовом колье, рассыпая разноцветные блики калейдоскопом по стенам и потолку. Мама сказала: «Ой, Гиг». Только это целомудренное «ой», будто она школьница. Я захлопнул дверь. Ненавижу огоньки. И Рождество тоже. Думаю, мое детство тогда и закончилось. Думаю, тогда ушла из меня вся трогательная карапузья восторженность, оставив выжимку из первоклассного сарказма. Я долго винил мать и жалел отца, пока не понял, что его все устраивало. Они до сих пор вместе. Она до сих пор в бриллиантах, и у нее всегда есть личный водитель, тренер по фитнесу и теннису, астролог, психолог. А отец все так же смотрит заговорщицким взглядом, но уже не только перед праздниками, когда готовит кому-то долгожданный подарок. Взгляд, полный потаенного добродушия, стал его маской. Думаю, это не любовь, а патология какая или одержимость. Сам себя ненавидишь, но готов на многое. Или, может, даже не готов, но делаешь.

Я вырулил на центральную площадь и не смог не отдать должное тому, что город действительно преобразился. Местные «трущобы» похорошели от праздничного убранства. Больше всего впечатляли фонари-медузы — лейтмотив празднества. Они имели граненую основу в виде многоугольника, обтянутого тончайшим папирусом, пропускающим свет. Снизу у них болтались бумажные ленты, похожие на желеобразные медузьи щупальца, развевающиеся на ветру, будто они плыли в океане. Оттого все кругом становилось немного похожим на подводное празднество царя Тритона, на которое не явилась Ариэль, вызвав гнев отца. Я тоже гневался, решив заканчивать свой бестолковый променад. Кажется, Джесс продала злой ведьме свой голос в обмен на ноги и убежала слишком далеко. Я наворачивал десятый круг по одним и тем же местам. Не понимал, где еще искать ее. Заехал на автобусную станцию и опросил всех, не уезжала ли девушка ее внешности со спортивной сумкой в каком-либо направлении. Показывал ее фото. Заехал в туристическую полицию в форте узнать, не было ли происшествий с белыми женщинами. Они сказали, что утром у них уже был один иностранец с таким же вопросом. Я попросил участкового обзвонить больницы и морги. Он повиновался, но скорее для проформы. Было ясно, что если б что-то такое случилось с американкой, они бы уже знали.

На народные гулянья вышли, кажется, все, кто до этого отсиживался дома. Стар и млад заполонили пространство так, что в форте негде было ступить, не то что проехать. Шум от мопедов и туков стоял страшный. Заметив поворот на темную узкую улочку, по которой мог проехать разве что байк, я свернул туда и наконец немного набрал скорость. Впереди брезжил свет. Сбавив газ, я легонько подкатил к выезду с переулка. Но как только мое переднее колесо въехало на перпендикулярную улицу, я резко дал по тормозам и вывернул руль. Несмотря на предосторожность, я чуть не впилился в группку из нескольких девушек. Те шумно завизжали и в испуге вскинули руки. От стремительности маневра я не удержал железного коня и вместе с ним повалился набок, прочертив ногой об угол дома. Когда я посмотрел на виновниц моего ДТП, то увидел хорошо знакомое лицо черного мрамора с двумя большими раскосыми глазами. Это была Кэйлаш в компании с двумя такими же красивыми девушками помладше, кажется, близняшками. Все трое были одеты в одинаковые белые с красным традиционные платья и золотые конусовидные головные уборы.

— Что это ты тут делаешь? — спросил я, по привычке обращаясь к ней с вызовом. Она смотрела без улыбки, и только тогда я понял, что Кэйлаш не узнала меня в темноте, со шлемом на голове. Я тут же снял его и, убрав вспотевшие волосы со лба, улыбнулся. Она улыбнулась в ответ одной стороной рта и шепнула что-то девушкам. Те засмеялись и зашушукались, глядя на меня теперь не с испугом, а с интересом.

— Дай посмотрю твою ногу, — сказала она.

Я слез с байка, поставил его на подножку и, аккуратно прислонившись к припаркованной машине, развернул ногу так, чтобы она могла взглянуть. Кэйлаш присела на корточки и дотронулась тонкими пальцами до моей икроножной мышцы. Я ощутил легкий разряд тока. Она подняла глаза, сидя у моих ног. Вид ее покорности здорово распалял. Черная пантера, царица Савская. Хотелось называть ее загадочными именами. Хотелось ухватить ее за худые запястья и притянуть к себе так, чтобы она вырывалась и спорила, а сама таяла от удовольствия.

— Ничего серьезного, но лучше обработать. Тут у нас любая царапина может превратиться в серьезную проблему. Жара и влажность делают свое дело. У тебя есть аптечка?

— Нет, — ответил я сдавленно. О ноге я думал меньше всего.

— И магазины все закрыты, народ гуляет. Можно поехать в платный госпиталь Рухуну. Или, если хочешь, зайдем к нам домой, и я обработаю.

— Из-за царапины переться в госпиталь… Ну уж нет.

— Я не шучу. Надо обработать. Еще бы от столбняка прививку поставить, если у тебя ее нет. — Кэйлаш все еще сидела у моих ног, но вид имела предельно строгий. Такой, будто это она смотрела сверху вниз, а не наоборот.

— С каких это пор ты стала заботиться о своих врагах? — не смог удержаться я от колкости.

— Интереснее победить сильного, чем глупого, — парировала она, распрямившись и буравя меня своими черными «марианскими впадинами».

Мне нравилась наша словесная дуэль, длящаяся вторые сутки. Я поймал себя на мысли, что не хочу домой. Не хочу искать Джесс. Наблюдать виноватое лицо Эла. Как ни странно, единственная с виллы «Мальва», увидев кого я бы испытал облегчение, была Труди. Она вносила толику здравого смысла в цирк, в котором мы жили. Особенно в последнее время.

— Ладно, поехали к тебе, — согласился я, ощущая внутреннее облегчение от принятого решения.

Близняшки опять зашушукались и засмеялись. Они не уступали Кэйлаш в красоте, но еще не в полной мере осознавали ее.

— Ты поезжай, а мы пойдем пешком. Дай смартфон, я тебе геоточку на гугл-карте поставлю, — деловито ответила Кэйлаш. Было смешно слышать от нее, наряженной в народный костюм, такие слова, как «геоточка» и «гугл-карта».

— А девочки с нами? — уточнил я, кивнув на близняшек.

— Да, это мои сестры.

— Поехали все вместе! — предложил я, может, и необдуманно, учитывая дорожные штрафы, которые тут выписывали как местным, так и туристам. По крайней мере, за езду без шлема. — Усядемся на байк, по вашей национальной традиции, вчетвером. — Мне не хотелось их отпускать. А может, не хотелось, чтобы они отпускали меня. Вот бы сестры Арора взяли меня в заложники и пристегнули наручниками к кровати, чтобы я никуда не ушел.

— Не поместимся, — засомневалась Кэйлаш.

— Ты ваши попки с кулачок видела? Поместимся. Это ведь недалеко?

Кэйлаш объяснила сестрам мою идею, и те согласились. Благо ехать оказалось недолго. Было боязно просыпать их, как ягодки из корзинки. Только это меня и смущало. А то, что Кэйлаш прижималась ко мне сзади, крепко обхватив ногами, было тем, что хотелось продлить. Когда я представлял зрелище, которое являла наша четверка, еле смех сдерживал. Белый мужик в шлеме, а за ним ланкийская матрешка из нарядных одинаковых красоток с золотыми конусами на головах.

Когда мы остановились у высокого особняка с новеньким металлическим забором, я глазам своим не поверил. Ворота как по волшебству отъехали в сторону, и внутрь нас пригласил пожилой ланкиец в белой льняной рубашке, с выправкой дворецкого Бэрримора. Я не сразу заметил, что у него было по шесть пальцев на руках и ногах. Выглядели шестые как не до конца сформировавшиеся отростки с малюсенькими ноготками. Лучшее решение для отпугивания незваных гостей. Хотя этот малый держался с таким достоинством, что я решил, что он видел в своей особенности скорее преимущество, чем недостаток.

— Паркуйся тут, — сказала Кэйлаш и указала на навес у забора. Я так и сделал.

Дом приятно радовал глаз. Он, конечно, не шел в сравнение с нашей семейной виллой в Майами, но для здешних мест был настоящей диковинкой. Белокаменный, с простыми широкими балконами, высокими деревянными, почти средневековыми дверьми с громоздкой чугунной фурнитурой.

— Амит, принеси аптечку в холл, — обратилась Кэйлаш к шестипалому, что открыл нам ворота. — И скажи отцу, что у нас гости.

Внутри дома было чисто и уютно. Мать, отец и сестры стояли, выстроившись в рядок и, по-восточному чуть наклонившись вперед, глядели на меня. Только Кэйлаш расхаживала по комнате широкими шагами.

— Это Гиг. Чтобы не въехать в нас с девочками, он вывернул руль мопеда и повредил ногу. Я должна обработать ему рану, — сказала она родным, раскладывая на журнальном столике вату, йод и прочие атрибуты дезинфекции. Ее домочадцы не шевелились, застыв в приветственных позах. — Что такое? — спросила она, а потом сообразила: — Ну конечно! — Указывая на членов семьи, Кэйлаш представила их: — Это мой отец Суман, мама Сулабха и сестры, Ризика и Ритика. Но с ними ты уже немного знаком. А теперь садись-ка, я займусь твоей ногой.

— Кэйлаш с успехом окончила аспирантуру в медицинском в Коломбо. Мы ею очень гордимся. Ваша нога в хороших руках, — сказала Сулабха на очень простом английском, почтительно сложив руки у груди.

— Ты медик? — спросил я у своей многогранной подруги.

— Ага, еду в сентябре в ординатуру в Штаты.

— Там у нас как раз не хватает колдунов, — шепнул я ей так, чтобы родные не услышали.

Отец обратился к матери на сингальском. Та запричитала и, захватив младших на кухню, принялась таскать оттуда на стол в гостиной разные яства.

— Что это они делают? — спросил я у Кэйлаш, которая, промыв рану и смазав ногу мазью, занялась накладыванием повязки.

— Это они тебя сейчас кормить будут. И не вздумай отказаться. — добавила она как всегда строго.

А я и не думал. Какой дурак тут откажется.

Эл. Странные маски

Голубоватая подсветка наполняла комнату отражениями. Ветер играл с водой в бассейне, и оттого все кругом шло бликами, будто с улицы в холл был направлен проектор с изображением бесконечно бушующего океана. Я сидел на диване и наблюдал за светопредставлением. Волокнистые узоры танцевали на стенах и потолке, переплетаясь между собой. На минуту мне показалось, что я в пещере за стеной водопада, смотрю на каменистый свод и вижу отблески солнца, что проникли сюда сквозь толщу воды.

Не спалось. Мысли скакали. На душе было скверно. В прихожей послышался шум, но быстро стих. Через какое-то время в дверном проеме показалась гигантская голова со змеями вместо волос, широко открытым ртом и грозно сдвинутыми бровями над щелями-глазницами. Устрашающая физиономия выглядывала из-за косяка, рычала и двигалась вверх-вниз. Я вздрогнул, но скорее от неожиданности. Потом улыбнулся и сказал:

— Гиг, вылезай оттуда.

Раздался дурацкий хохот, и Гиг выпрыгнул из-за угла, размахивая здоровенной деревянной маской размером с его туловище. Одет он был в белую рубаху и черные льняные штаны. И тогда я подумал, что он красив, точно принц Эрик из «Русалочки».

— Что это за штуковина у тебя в руках? — спросили я.

— Подарок.

— Странный подарок. Человек, который его подарил, плохо к тебе относится? — Мне понравилась собственная шутка.

— Возможно, — пожал плечами Гиг. Он выглядел свежим и энергичным, будто ему заменили давно разрядившиеся батарейки. — Это мне подарила сестра того серфера, Санджая, — добавил он.

— Зачем ты согласился это взять? — Меня слегка передернуло от упоминания о Санджае в связке с этой жутковатой штуковиной.

Гиг поставил маску на пол, прислонив к стене. На шершавую поверхность штукатурки упала тень в форме диагонально растянутого лица.

Он пожал плечами:

— Я видел всю его семью сегодня. Родителей и сестер Санджая. Она милая, эта девушка, что подарила маску. Сказала, она нам в помощь.

Гиг говорил в сторону. Не глядел на меня. Кажется, ему было неловко, что довольно странно для Гига. Он блуждал туда-сюда, а отсветы голубоватой воды танцевали теперь и на нем.

— Их родители знают, кто ты? Что муж той… Ну… — Я запнулся.

— Нет. Думаю, нет. Не знаю.

— А Джесс? Ты не нашел ее?

— Нет. Но знаешь что, — он развернулся ко мне, — мы ведь не поискали в ангаре.

Я подскочил на месте. Мы действительно забыли про самый простой вариант.

— Где ключ, который я забрал у Рамзи? — спохватился я.

— Он был тут, на тумбочке у телика. — Гиг махнул туда рукой. — Как ты его принес, я его там и оставил.

— Там его нет, — ответил я с досадой.

— Или Марджани убрала его, когда делала уборку. Или…

— Или его взяла Джессика, и она все это время находится в ангаре. А мы два олуха.

Теперь это казалось таким очевидным.

— Если она там, то, скорее всего, закрылась изнутри на засов. Если ее там нет, без ключа туда не зайти. Замок там большой, навесной. Его не сбить, не сломать. — Гиг задумался. — Но я знаю, где можно поискать запасной ключ, если он есть. В ящике комода. Она всегда злилась, если я его трогал. Там хранится ее кружевное белье — святая святых. Может, дневники какие. Мемуары. Я не знаю. Надо проверить.

Мы, словно два школьника, кинулись по лестнице в спальню к прикроватному шкафчику. Как только я дернул ручку, стало ясно, почему Джесс не забрала с собой его содержимое в ночь побега. Он предательски заскрипел: «Уи-и-и-и-у», словно внутри сидел уличный музыкант из тех, что играют на металлической пиле Yesterday и прочие хиты, развлекая зевак.

— Дай я сам, — отодвинул меня Гиг и зарылся руками в кружева Джессики. Никогда не видел Труди ни в чем подобном. Она предпочитала бесшовное лаконичное белье в стиле «Спанкс». Через десять секунд на ладони у Гига лежал ключ. Маленький, на жетонной цепочке с шариками-звеньями.

— От чего этот ключ? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Гиг. — Впервые его вижу.

Подсвечивая себе путь телефонными фонариками, мы с Гигом брели через шепчущиеся джунгли. Не знаю, что мы хотели найти. Не знаю, хотел ли Гиг действительно найти Джессику. Без нее он стал немного счастливее, что ли. Мы решили, если она там, будем колотить в дверь, пока Джесс не откроет. Если там никого нет и изнутри ответа не последует, вскроем дверь как-нибудь.

Ангар встретил нас одинокой громоздкой тенью в ночи. От него пахло влагой. Оба мы стояли там, как у большой подводной лодки на океанском дне, и походили на героев Лавкрафта. Вскрывать ангар не пришлось. Он был открыт нараспашку. Внутри, по-видимому, уже никого не было. На нас из его глубины, как из пасти морской рыбины, зияла чернота. То ли прислушиваясь и боясь расслышать зов Ктулху, то ли готовясь к тому, что могли там увидеть, мы бездействовали.

Я первым вошел внутрь. И на меня с шумом вылетела гигантская летучая лисица, задев кожистым крылом макушку. Размах у нее точно не меньше, чем у нашего белоголового орлана.

— Хорошенькое начало, — заметил Гиг. И тоже прошел в ангар.

Я поднял рычаг рубильника, и большое сводчатое помещение, правда похожее на ребристое нутро кита, залил белый свет. Стало больно глазам. Джессика побывала тут, это было ясно по тому кавардаку, который она устроила. Холсты валялись на полу. Часть из них была распорота и скинута в одну большую кучу. Уродливое пятно кровавой краски в центре зала было частично содрано. Видно, она ковыряла его канцелярским ножом, что валялся рядом, но так и не довела дело до конца. По периметру помещения стояло много оплывших свечей. Палатка — вероятно, та, что она украшала для Рамзи, — выглядела уныло и походила на бесформенную груду, сдвинутую в сторону, со спутанными проводами гирлянды. Пятно краски, которым занималась Джесс, располагалось прямо под шатром. Видимо, потому она и устроила перестановку.

— Аж мурашки по коже, — сказал я, глядя на то, во что Джесс превратила свою мастерскую, с которой столько возилась. Гиг реагировал куда спокойнее моего.

— Вот, смотри, — сказал он, указывая в дальний угол. Там лежала ее спортивная сумка. Мы подошли, присели, стали рассматривать содержимое. Выбор нарядов был странным. Красное платье Труди, мятое и грязное, она тоже зачем-то прихватила. Машинально перебирая содержимое, Гиг вдруг переменился в лице.

— Что там? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Гиг и вытащил среднего размера детскую шкатулку с барельефом на крышке, изображающим Дороти Гейл и Глинду из популярной экранизации «Волшебника страны Оз» 39-го года. — Видел это когда-нибудь? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

Это была изрядно потертая белая музыкальная шкатулка производства San Francisco Music Box Company из коллекционной серии. Сзади у нее торчал металлический ключик — завод. Гиг повернул его несколько раз до упора, и зазвучала надтреснутая, хорошо знакомая с детства мелодия Over the Rainbow. У шкатулки было три отделения. Верхнее для украшений с откидной крышкой и два ящичка, расположенных под ним, которые выдвигались вперед, если потянуть за серебристые ручки-звездочки. В среднее отделение шкатулки был вручную врезан замок. А в верхней откидной части, предусмотренной для хранения девичьих украшений и выстланной розовым плюшевым материалом, лежала маленькая волшебная палочка из набора с такой же серебристой звездочкой на конце, как и на ручках ящичков. У основания крышки торчала подставка-пьедестал, на которой стояли красные туфельки Дороти. Эта композиция аккуратно вращалась, пока звучала мелодия завода. В проем для хранения колец и сережек было вставлено одно-единственное кольцо. Гиг вынул его и повертел в руках.

— Мужской перстень с гравировкой. — Он пригляделся и с удивлением прочел: — «Гиг». Тут мое имя, но я впервые это вижу. Чертовщина какая-то.

— Может, это подарок? — спросил я.

— Скорее всего, — отозвался Гиг с облегчением. — Когда вокруг творится всякая дичь, приятные объяснения на ум не приходят. — Он померил кольцо на все пальцы и добавил: — Только вот оно мне мало.

Кроме волшебной палочки и перстня в верхней части ничего не было. Гиг открыл нижнее отделение и увидел там затертую зажигалку Zippo белого металла. Она странно смотрелась в девичьей шкатулке. Но проще было сказать, что тут было не странно. Больше всего нас привлекало отделение, закрытое на ключ. На среднем ящичке детской рукой была вырезана буква «J». Много раз зачеркнутая, замазанная и процарапанная поверх снова.

— «J» — это Джессика, — сказал Гиг.

— Это понятно, — кивнул я. — Тот маленький ключ из бельевого ящика у тебя?

Гиг спешно сунул руку в карман и достал ключ на жетонной цепочке. Перед тем, как вставить его в маленькую замочную скважину, он посмотрел на меня. Впервые так беззащитно, как только мог. Я ободряюще кивнул ему. Он повернул ключ и выдвинул ящик на себя. Внутри была куча побрякушек: колечки, сережки, браслетики, сушеные цветы. Мы вытряхнули содержимое на пол перед собой и стали разбирать.

— Так, ну это украшения Джесс. Тут все ясно.

Гиг елозил их по полу взад-вперед.

— Погоди, а это что? — спросил я, указывая на одну сережку, которая выделялась среди перышек и бисера — в основном этнической бижутерии. Это была массивная серьга-кольцо. Я поднял ее к глазам, чтобы получше рассмотреть, и замер. — Гиг, мне кажется или тут кровь запекшаяся? — Я протянул серьгу Гигу.

— Да, кажется, так и есть, — ответил он, рассматривая находку, и, сообразив, в чем дело, тут же кинул ее обратно в общую кучу. — Ходили слухи, что у Санджая была вырвана серьга из уха. Помнишь?

Я помнил.

— Не думаешь же ты… Зачем бы Джесс стала вырывать ее? И для чего ее хранить?

— Я не знаю.

— А это что? — Я вытащил из кучи мишуры засушенную цветочную композицию. Белая сухая розочка и еще какие-то мелкие соцветия, перемотанные лиловой и белой лентами.

— Это… — Гиг замолчал. — Я, кажется, знаю, что.

— Что?

— Это бутоньерка Коула. Лиловый с белым были цветами их с Лаурой свадьбы.

Мы глядели друг на друга молча. Не знали что и думать. Оба мы знали, что Джессика могла быть виновной в смертях этих мужчин по неосторожности, в процессе самозащиты и тому подобное. Когда ведешь подобный образ жизни, часто нарываешься на неприятности. Но хранить трофеи… Это уже что-то совсем другое. Патологическое.

— Тут еще что-то. — Гиг сунул руку в ящик. На самом дне лежала перевернутая стопка карточек с сюжетами из «Волшебника страны Оз». Только от сцен, что мы там увидели, волосы на голове зашевелились. Открытки выглядели как стилизация под ретро. Снимки с красивой темноволосой девочкой лет девяти, одетой под Джуди Гарленд в голубое платьице, белую блузочку, носочки и красные блестящие туфельки на каблучках. На первом фото, похожим по постановке на семейное, ее спящую держал на коленях взрослый обнаженный мужчина в маске Страшилы. Второй мужчина, тоже без одежды, в жуткой лохматой маске Трусливого Льва (больше похожего на Чубакку) и пушистых перчатках с коготками, стоял позади, подняв руки, как готовый царапаться кот. На второй фотографии девочка лежала на животе на стоге сена с задранным платьицем, открывающим ягодицы, и тоже выглядела спящей. Верные друзья в жутковатых масках сидели рядом, «охраняя» ее сон. Лев все так же держал руки в мохнатых перчатках по-кошачьи поднятыми, а Страшила заботливо положил ладонь на головку малышки. Рассматривать это было невыносимо. Меня затошнило. Я не хотел больше ничего видеть из той стопки. Господи, что же пережил этот ребенок? У меня непроизвольно брызнули слезы. Когда я посмотрел на Гига, его глаза тоже были красными и влажными.

— Это ведь она? — спросил я.

— Конечно, она. А кто еще, — кивнул Гиг и сунул пачку карточек обратно в ящик.

Я заметил, что руки его дрожали.

Джессика. Фуга сеньоры Клотильды

В первые минуты, когда я только вышла с виллы «Мальва», меня охватил невероятный подъем. От возбуждения стало трудно дышать. Мне показалось, что я пушинка, а все проблемы далеки и невесомы. Я ощущала себя по меньшей мере Бонни. Только без Клайда. Обвела вокруг пальца двух домашних тиранов и вырвалась на свободу. Но чем дальше я отходила от дома, тем темнее становилась ночь и тем опаснее казались шорохи в придорожных кустах. То, что я случайно заметила ключ от мастерской в холле и взяла его с собой, показалось мне единственным способом укрыться. Я спешила в ангар, стараясь не прислушиваться к шорохам и не приглядываться к теням. Энтузиазм от обретения свободы терялся по дороге. А уже там, внутри мастерской, стало еще хуже. Еще страшнее. Собственные холсты показались мне чудовищными, палатка с гирляндой — смехотворной. Сама я виделась себе больной на голову, никому не нужной, уже начинающей стареть чудачкой. Я вспомнила про страшное пятно краски на полу. Надо во что бы то ни стало избавиться от него. Это плохой знак. Предупреждение. Оно похоже на то, что было под Коулом, когда я увидела его лежащим на полу в тот день. И как два разных пятна могут быть настолько одинаковыми? Я сдвинула палатку и уставилась на разлапистую кляксу. Такую красную. Такую большую. Я подумала, что надо бы уходить отсюда. Уходить и искать Рамзи. А потом случился провал.

Следующее, что помню, — как Рамзи зовет меня: «Джесс, милая! Джессика!» Голос доносится издалека. Будто с того света. Кто-то трясет меня за плечи. А потом я вижу его голубые глаза и смуглую кожу совсем близко. Он сидит рядом. В носу щекотно от пыли. Я оглядываюсь. Мои руки и ноги в грязи. Визг проносящихся машин за спиной. Голова болит, будто ее напекло. Так и есть! Солнце шпарит что есть мочи, а я сижу под открытым небом.

— Джесс, это я. Я помогу тебе, — сказал Рамзи, и стало спокойно.

Я не одна. Он тут. Он рядом.

— Рамзи. Рамзи, милый. Я хотела найти тебя. А потом мне стало так грустно, как в те моменты, когда наваливается эта ужасная пустота.

Он взял меня на руки. Поднял, как пушинку. Я снова стала легкой, как тогда, когда вышла с виллы в ночь. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.

— Я посажу тебя на мой байк, а ты держись за меня сзади. Сможешь держаться? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Смогу, — кивнула я. И мы поехали.

— Как мы далеко! — крикнула я ему на ухо, когда поняла, что мы все едем и едем. Шум дороги заглушал слова, но он услышал меня.

— Ты ушла или уехала, не знаю. На тридцать километров от города. Еле-еле я тебя нашел. Хорошо, что ты такая заметная!

Пока мы мчали, я окончательно пришла в себя. Движение, быстрая езда, адреналин. Вот что придает мне сил. Иногда мне кажется, что я могла бы ехать бесконечно. Куда угодно, лишь бы дорога не кончалась. И кто-то другой был бы у руля. Не люблю думать, куда и зачем. Люблю просто ехать. Как пассажир.

Оказалось, что Рамзи живет у бабули в пристройке на втором этаже, первый этаж которой арендуют экспаты. Мы поднялись к нему по скрипучим ступеням лестницы, которая тянулась снаружи фасада и этим напоминала пожарные лестницы в Нью-Йорке. Комната его больше походила на французскую мансарду. Крохотная. Минимум мебели. Белые стены. Матрас на полу. Холостяцкая идиллия.

— У тебя славно, Рамзи, милый, — сказала я, оглядываясь.

— Вижу, ты уже совсем пришла в себя, — улыбнулся он.

— Да, только мне надо в душ. Непонятно, в какой грязи я валялась. — Я развела руки в стороны, демонстрируя перепачканные ноги, одежду и руки.

— Конечно, иди. — Рамзи показал в сторону душа. — Знаешь, на что это похоже? — добавил он задумчиво.

— Что именно?

— То, что с тобой было.

— Нет.

— Состояние фуги. У нас, когда я жил в Италии, была соседка, почтенная сеньора Клотильда. Так вот, она минимум два раза за свою жизнь исчезала в неизвестном направлении. Первый раз ее не было два месяца, а с их общего с мужем счета пропала значительная сумма. Полиция тогда решила, что муж убил ее и спрятал тело. И только ему собрались предъявить обвинение, как Клотильда вернулась. Она сказала, что прожила все это время в Венеции, торгуя цветами. И, мол, не помнила, как там оказалась и почему. Не помнила, как преодолела такое большое расстояние. Как ее зовут и откуда у нее столько денег. А потому прикупила цветов и открыла лавку. Это все длилось до того дня, пока как-то утром она не проснулась, полностью все припомнив.

— Ну, я-то до Венеции не добралась. Ушла всего-то на тридцать километров, — засмеялась я. — А то, что ты описываешь, больше похоже на старческое слабоумие, деменцию или как там это называется.

— Может быть. Но когда произошел первый эпизод, Клотильде и тридцати не было. А вот второй случился уже в преклонном возрасте. Его я и застал. Тогда все говорили, что с Кло такое уже случилось.

— И куда делась тетушка Кло во второй раз?

— В Милан. Спустила кучу денег на шопинг, — засмеялся Рамзи.

— Думается мне, Клотильде сильно надоел ее муженек. — Вывод напрашивался сам собой.

— И все-таки сеньора Кло утверждала, что ничего не помнила. Забыла свое имя и не имела представления, как вообще очутилась в Милане.

— А что ей еще было говорить? — История Клотильды не сильно меня впечатлила. Знаю я эти женские хитрости. — Я в душ!

В тот день я действительно ощутила себя сеньорой Кло. После душа я поспала пару часов. Потом мы с Рамзи приготовили шикарный завтрак. Мы много шутили и дурачились. День был светлым. Таким, будто я накупила цветов на все семейные сбережения и отправилась в Венецию, ну или в крайнем случае в Милан за покупками. Клотильда знала толк в том, как дать себе волю. Иногда забыть что-то — единственный способ не сойти с ума.

Близился вечер, и наши шутки и прибаутки обретали другой характер. Другое настроение. Я перестала подкалывать Рамзи и смотрела теперь на него иначе. Вот есть мужчина. И есть женщина. Они вдвоем. В одной комнате. За окном алое солнце падает за горизонт. Оно упадет совсем быстро. Это всем известно. Солнце на Шри-Ланке особо не робеет. Не кокетничает, как девица, набивающая себе цену. В этом мы похожи.

Я подошла к Рамзи близко-близко. Он заметно нервничал, но не отводил глаз.

— А теперь ты знаешь, что мы будем делать? — спросила я второй раз за день.

Я так уже дразнила его после душа с утра. И мне нравилось, как он смущался от провокационных вопросов.

— Знаю, — ответил Рамзи неожиданно смело. И поцеловал меня.

Сам. Наконец-то сам.

Первые поцелуи особенные. Я называю их, детально описываю, на что они похожи. Я часто думала, как это будет с Рамзи. Как первая радуга на ладошке? Как услышанная небесами молитва? Как ресницы, легко тронувшие щеку? Я ожидала нежнейшего чуда. Но поцелуй его оказался похожим на боль. Да, на боль. Такую, должно быть, испытывает мать, теряющая ребенка. Боль любви, которой не суждено быть. Такая боль, которая говорит: «Это миг. Это не может быть вечностью». Это кончится. Кончится. Кончится. Это кончится. Кончится. Кончится. Что бы ты ни делала. Знай. Тебе не владеть этим. Тебе это — терять. Как в страшном сне, который повторяется каждую ночь и обрывается на одном и том же моменте. Вот таким был поцелуй Рамзи. Я испытала шок. Смотрела на него и не понимала почему.

— Рамзи, ты не оставишь меня? — спросила я.

— Конечно же, нет, что ты такое говоришь, Джессика?

— Несмотря ни на что?

— Ты даже представить себе не можешь, насколько «несмотря ни на что», — ответил он и улыбнулся подростковой улыбкой, которая так шла ему.

Я верила. Знала, что он говорит правду. Но каждый раз, когда он целовал меня снова и снова, становилось больно.

Глава 8

Рамзи. Плохая девушка

— Я сразу поняла, что ты хороший. Сразу, как увидела.

Джессика лежала на матрасе моей ланкийской мансарды, одетая в серый вафельный халат. Ее влажные волосы, разбросанные по подушке кольцами, точно выписывали собой сингальскую абугиду. Я стоял в другом конце комнаты. Хотелось быть как можно дальше, потому что ее близость ощущалась жужжанием пчелиного роя в мозгах.

— Я верю первым ощущениям. — Она села в постели в позе лотоса, и ее халат сполз с плеча.

«Любимый прием», — подумал я. Полчаса назад я нашел ее на обочине в придорожной пыли. И, не успев прийти в себя, она уже флиртует напропалую.

— Вот про Гига я сразу знала, что он эгоист. Хоть и безмерно привлекательный, но эгоист. Про Эла — что он мямля. Добродушный мямля. А про тебя — что ты хороший. Очень хороший.

— Может, не такой уж я и хороший? — Злило то, что она меня идеализирует.

— Смотря для кого, думаю. — Джесс уставилась в потолок. — Думаю, для меня ты хороший, — объявила она, задрав подбородок.

— В этом ты права, — согласился я. Тут уж трудно было не согласиться. Я для нее на все был готов. Она это понимала.

— Что будем делать? — Джесс встала с матраса и нарочито медленно двинулась в мою сторону, не отводя взгляда. Я не знал, куда деваться. — Так ты догадываешься что? А? Что мы будем делать, Рамзи, милый? — спросила она, подойдя вплотную, так, что я ощутил ее тонкий девчачий запах.

— Нет, — ответил я, замерев.

Край ее халата все еще был спущен, открывая арахисовое плечо. Джесс пялилась на меня желтыми глазами, как волчица на ягненка. Да, быть ягненком перед ней хотелось меньше всего. «Рамзи-Рамзи, сосунок», — твердил я себе мысленно. Она оскалилась, отвернулась и резко зашагала в сторону шкафа.

— Не угадал. — Комнату наполнил ее раскатистый смех.

Она ответила мне, будто я успел опростоволоситься и сказать что-то про секс. Хотя по мне и так все было понятно.

— Сейчас мы будем завтракать! Я голодна, как стая волков.

Повернувшись ко мне спиной и скинув халат, она принялась рыться в моих вещах. Я не смотрел на нее. Знал, что под халатом у нее ничего нет.

— Так, что тут у нас? — приговаривала она. — Во, в самый раз!

Джесс вытащила белую футболку и серые шорты на шнурке. Надела, затянула пояс на талии. Развернулась и прокричала:

— Та-да-а-ам! Как я?

В моей одежде Джесс выглядела так же удивительно, как и в красном платье в первую нашу встречу на берегу. Как и в испачканном акрилом комбезе в ангаре. Как и в пыльной хлопковой пижаме, в которой она сидела на обочине. Как во всем, что бы она ни надела.

— Ты очень красивая, Джессика, — сказал я.

Ей это понравилось. Она прошла мимо, искоса смерив меня озорным взглядом, и направилась к дартсу. Единственному декору, украшающему стены комнаты. Вытянула из мишени дротики, отошла и принялась целиться и выпускать стрелы.

— Почему у тебя стена не повреждена вокруг мишени? — спросила она, не попав ни одним дротиком из запущенных в цель. — Ты что же это, всегда стреляешь в яблочко?

— Нет. Я просто не кидаю туда дротики, — ответил я.

— В стену?

— В мишень. Ну, то есть я совсем не играю в дартс.

— Но зачем тогда он у тебя висит? — Она развернулась ко мне, ожидая незамедлительного разъяснения.

— Я люблю эту игру, но неохота потом делать ремонт. Повесил, но каждый раз, когда думаю, не сыграть ли, вспоминаю про стены и передумываю.

— Вот странный. Ты же так себя дразнишь. В особенности если любишь эту игру. Если бы она была тебе безразлична, тогда другое дело. Странный мазохизм. — Она поджала губы.

— А ты что же, никогда себя ни в чем не ограничиваешь? — спросил я, не подумав. Речь ведь шла о Джесс, в самом деле. Какие тут ограничения.

Гостья глянула на меня с красноречивой улыбкой и ответила:

— Совсем ни в чем. — А потом добавила: — Где у тебя кухня? — кажется, только теперь заметив, что находится не в Ritz.

— Кухня? Есть одна, уличная. Ею пользуются ребята с первого этажа. Я им стараюсь не мешать. Поэтому обычно готовлю у бабули в доме.

Джесс задумалась. А потом весело объявила:

— Ладно. Пойдем к бабуле! Познакомимся.

Я сбегал за яйцами, куриными грудками и овощами. Да, аппетит у Джесс и правда был отменный. Будто она неделю не ела. Бабушка пришла с рынка, когда у нас вовсю кипела готовка. Глянула без улыбки на происходящее и ушла к себе. Мы приготовили еду, разложили ее по тарелкам. Джесс накрыла на стол.

— А бабушку угостим? — спросила она с энтузиазмом.

Я не знал, как ба отреагирует на это предложение, и решил уточнить. Прошел в ее аскетичную спальню, где из украшений имелся только алтарь Будды. Бабушка сидела на кровати спиной к двери и смотрела в окно.

— Ба, ты поешь с нами? — спросил я.

Она не ответила. Я подошел ближе и присел рядом.

— Ба, ты чего? — попытался заглянуть я ей в глаза. Ее точеный коричневый профиль выделялся на фоне белых стен. Она повернулась и посмотрела на меня со странной жалостливой болью.

— Это плохая девушка, Рамзи, — сказала она сдавленно. Слова нехотя соскакивали с языка, как капли из неплотно закрытого крана.

— Плохая? Почему ты так решила? Вы же не общались! — возмутился я.

— Плохая, Рамзи. Она одержима духами. И они почти сожрали ее изнутри. И оттого, что эти духи еще голодны, они пожирают всех, кто оказывается рядом. И все, кто оказываются рядом, теряют себя. Забывают, кто они. Совершают то, что никогда бы не сделали. — Бабушка посмотрела так внимательно, что внутри у меня похолодело. — То же самое произошло с твоей матерью, когда она встретила твоего отца.

На этих словах я выдохнул и улыбнулся. Если первые слова про голодных духов произвели впечатление вплоть до мурашек по коже, то как только ба скатилась на рельсы истории про мать и отца, все стало понятно. Она просто не любила белых и видела в них угрозу для своего мироустройства.

— Я не дам ей сожрать меня, — улыбнулся я. — Пока что она приготовила для меня еду. А не наоборот!

— Она уже, Рамзи. — Бабушка втянула седую головку с гладкой прической в плечики.

— Что уже? — не понял я.

— Уже сожрала тебя. А ты и рад.

— Как, вроде пока я целенький. — Я покрутил руками и ногами перед собой, показывая, что со мной ничего не произошло.

— Ты знаешь, о чем я, Рамзи. У тебя есть один только шанс уцелеть. Один шанс. Но он потребует немало усилий. А потом всю оставшуюся жизнь тебе надо будет прилагать усилия, чтобы загладить содеянное.

Я вскочил с кровати и метнулся к двери. Мне не понравилась эта игра в пророка и умничанье. На выходе из комнаты я оглянулся и посмотрел на нее. Бабушка тоже обернулась.

— Всю жизнь я откладывала деньги, что присылала твоя мать. Я не потратила из них ни цента, потому что знала, что рано или поздно они пригодятся. Все поступки, дела и решения имеют свою цену. Есть то, что рождается в благости, а есть то, что в страстях. То, что рождается в страстях, вымаливается и очищается благодеяниями. Знай, Рамзи, если поймешь то, о чем я говорю, и тебе понадобятся деньги, я дам их тебе. Я для тебя их и хранила.

— Почему для меня?

— Потому что то, что рождается в страстях, должно вымаливаться и очищаться благодеяниями.

Я не ответил. Хлопнул дверью и вышел. Мы никогда не ссорились с бабушкой. Она никогда не позволяла себе ничего подобного. Нравоучений, резких замечаний. Вот женская ревность во всей красе. Увидела другую женщину, помоложе, на своей кухне и как с цепи сорвалась.

— Бабушка не будет есть с нами, — произнес я как можно спокойнее. Но голос все равно немного дрожал.

— Ладно, — ответила Джесс. — Может, тогда заберем еду к себе и поедим на твоем невероятном матрасе? А?

Джесс выглядела чудесным, милейшим созданием. И как только у бабушки язык повернулся говорить про нее гадости.

В тот день мы много шутили и дурачились. День был светлым. Таким, будто никогда не было Гига и Эла. Никогда не было Санджая. Никто не находил его трупа на берегу. И никто не разбивал ему голову камнем. Казалось, будто Джесс только-только исполнилось семнадцать и перед ней открывался неизведанный и чистый мир, а я мог ей его показать. Уберечь ее от ошибок. И сам мог бы не совершать их. А когда приблизился вечер, ее шутки и беззаботное веселье переросли в нечто иное. Теперь она, как волчица-оборотень, после того, как полная луна коснулась сиянием темного неба, преобразилась. Выпустила звериную суть наружу. Движения Джесс стали плавными, а взгляд пристальным и туманным. Таким он бывает у охотников, когда те фокусируются и на жертве и ландшафте одновременно.

Она подошла близко. Совсем как утром, когда провоцировала меня после душа. Но я заметил разницу.

— А теперь ты знаешь, что мы будем делать? — спросила она.

Я знал. Она охотилась, а лучшая защита от охотника — это нападение.

— Знаю, — ответил я и поцеловал ее первым.

Джесс сожгла меня изнутри. Сожгла. Я тлел, как уголь. Снова разгорался. Мерцал, окутанный дымом. Вспыхивал, сдобренный жиром, капающим в костер с решетки гриля. А она аккуратно переворачивала стейк лопаточкой. Добивалась хрустящей корочки. Но так, чтобы не пересушить. Не знаю, сколько длилась эта ночь. Казалось, она заканчивалась и начиналась снова. Крутилась колесом сансары. То поднимая на вершины блаженства, то бросая вниз, то вновь вскидывая наверх. Я устал и одновременно был полон сил. А она казалась уже не такой уверенной и дерзкой. Что-то в ней изменилось. Джесс могла разрыдаться в любой момент, и оттого, наверное, в ней проснулась странная животная жадность. Будто она пыталась насытиться мною впрок. Я не был против. Мне нравилось утолять ее голод. Нравилось быть желанным блюдом для нее. Невольно я вспомнил слова бабушки: «И оттого, что эти духи еще голодны, они пожирают всех, кто оказывается рядом». Сравнения, что рождались у меня с насыщением и голодом, показались похожими на то, о чем она предупреждала. Но это не было чем-то страшным или неприятным. Почему надо бояться того, что происходит в страстях? Страсть — это пиковое состояние жизни.

Джесс поднесла руку к моим волосам и убрала влажную прядь со лба. В этот момент я увидел странный след на ее запястье, похожий на ссадину от веревки или браслета. Такой, если бы она длительное время была привязанной.

— Что это? — спросил я.

— Ничего, — ответила она и отдернула руку.

Меня не устроил такой ответ, и я притянул ее к себе, чтобы разглядеть след поближе.

— Это что же это такое? Тебя что, привязывали, Джесс?

— Какая разница.

— Вообще-то, есть разница. Зачем это? Кто это сделал? Гиг?

Она не отвечала.

— Это после того, как он забрал тебя со свидания в ангаре? Он это сделал из-за меня?

— Нет, это не из-за тебя. Он это сделал из-за меня, Рамзи. Ведь в полнолуние я превращаюсь в оборотня. А как ты знаешь, оборотней в такое время сажают на цепь. Чтобы они никого не съели.

Труди. Кольцо Гига

В шесть утра ни Эла, ни Гига не было на вилле «Мальва». Понятно, что за день до этого они занимались поисками Джесс. И волнительно, что их до сих пор нет дома. Я приняла душ. Уложила волосы. Выпрямила распушившиеся от местной влаги кудри. Убрала в хвост. Не люблю носить распущенные. Не выношу, когда что-то мешается у лица. По той же причине не ношу очки. Хотя от частого набивания текстов зрение сильно ухудшилось. Заварила себе бесподобный зеленый чай. Странно, что на острове Цейлон, в чайной мекке, с ним проблемы. Найти крупнолистовой — задача не из легких. Продается один перетертый жмых, похожий на пыль. Марджани очень удивилась моему запросу. У ланкийцев считается, чем чай мельче, тем элитнее. Но она, не переча, раздобыла то, что я просила. Так что теперь не надо вооружаться ситечками и цедить заварку.

Я расположилась в холле. Села на диван и только тогда заметила здоровенную деревянную маску, прислоненную к стене. Очевидно, та изображала местное божество не самого дружелюбного толка. Не знаю уж, чьих рук это дело и кто притащил ее сюда. Гиг с дурости или Марджани, чтобы отпугнуть от дома злых духов. Я не успела додумать мысль — послышался шум, в дом вошли Гиг с Элом. Оба выглядели не лучшим образом. Но увидев меня просияли. Приятно, когда тебе рады. Даже вредина Гиг расплылся в улыбке.

— Труди, — вырвалось у Эла. Будто вечность меня не видел.

— Где вы были? — спросила я.

— Искали Джесс, где же еще, — ответил Гиг. — Она же сбежала из дома! Ты разве не знала? — Сказать, что тон его голоса был ироничным, — ничего не сказать.

— А почему вернулись так поздно, точнее, рано?

Мужчины переглянулись. На обоих лица не было. Сложилось впечатление, что минутой ранее они узнали тайну Бермудского треугольника или, по крайней мере, кто убил Джона Кеннеди. Еще никогда Гиг с Элом не были так похожи. Обычно диаметрально противоположные в реакциях и суждениях, теперь они символизировали броманс — в лучших традициях этого понятия.

— Ладно вам. Говорите как есть, — сказала я. — Понимаю, что ничего благодушного не услышу. Но нам в любом случае надо что-то с этим делать.

Гиг снял с плеча спортивную сумку, вынул из нее печально известную музыкальную шкатулку от San Francisco Music Box Company и выставил на стол.

— Ты знаешь, что это? — спросил он строго, как школьный директор, который отчитывает расписавшего стены ученика.

— Знаю. Это наша шкатулка, — ответила я. Радости оттого, что увидела ее снова, я не испытывала.

— «Ваша»? — уточнил Гиг.

— Да, но больше Джесс, чем моя или Лауры. Она даже свой инициал на ней вырезала, когда была маленькой. — Я указала пальцем на процарапанную «J». — Лаура злилась и закрашивала ее, а Джесс снова ее выцарапывала.

— Там есть отделение, которое закрывается на ключ, — заметил Эл так дипломатично, как мог только он.

— Да, знаю.

— Знаешь, что там? — нетерпеливо вмешался Гиг.

— Нет. Я давно не интересуюсь этой шкатулкой. Раньше, когда Джесс была ребенком, она там прятала свои секреты. И сердилась, если кто-то проявлял к этой вещице интерес. Изначально шкатулку подарили Лауре. Поэтому она тоже сердилась, что та испорчена процарапанной буквой. Но Джесс спрятала ключ. И никто больше не мог открыть среднее отделение.

— Знаешь, что мы нашли там, Труди? — спросил Эл мягко.

— Не знаю.

— Даже не предполагаешь? — вставил Гиг с нездоровым азартом в голосе.

— Предположений может быть уйма. Зная Джесс…

Гиг открыл по очереди все ящички и выложил на стол бутоньерку, зажигалку, сережку, кольцо и стопку открыток. Картинками вниз.

— Расскажи про эти предметы все, что знаешь, — продолжил он.

Я нехотя протянула руку и взяла сухие цветы для петлички:

— Это бутоньерка Коула.

— Хорошо, — согласился Гиг. — А что она делает у вас в шкатулке?

— У Джессики.

Гиг кивнул.

— Я думаю, она взяла это на память о Коуле.

— Сняла с мертвого тела, истекающего кровью? — уточнил Гиг таким тоном, что мое объяснение потеряло ностальгический шарм.

— Ну да. Звучит не очень. Но это ни о чем не говорит. — Я перешла к серьге. — Это не знаю чье.

— Вероятно, Санджая, — заметил Гиг. Я сглотнула. — Да-да, та самая сережка, которую вырвали у серфера из уха. Там и следы засохшей крови имеются. Это Джесс тоже взяла на память о незабываемых минутах в бухте за лежаками?

Я не ответила. Отложила сережку и подняла со стола зажигалку.

— Это зажигалка, — признала я очевидный факт.

— Я вижу, — нервно отозвался Гиг. — От кого на память эта вещица? Даже боюсь предположить. Вообще не уверен, что вывезу эти новые подробности вашей жизни. Чего стоят только педофильские открытки.

Он указал рукой на стопку карточек, которые лежали на столе картинками вниз, и скривился так, будто кто-то невидимый дал ему под дых.

— Труди, мне кажется, у меня больше нет сил сопереживать вам и пытаться склеивать разбитую вдребезги вазу. Наливать в нее воду и делать вид, что у нее не течет изо всех дыр.

— Можно я не буду на них смотреть? — сказала я, отворачиваясь от стопки открыток. Я знала, что там. Знала, что прятала Джесс в том отделении от Лауры и меня. От всех.

— Кто эти люди в масках? — спросил он.

Я отвела глаза. Не хотела говорить, вспоминать, объяснять. Слишком много времени ушло на то, чтобы все забыть.

— Можешь не отвечать, Труди, — сказал Эл и принялся поглаживать меня по плечу. Гиг тоже кивнул, хотя и с меньшим одобрением.

— А это? — Гиг покрутил на пальце перстень, который налезал только до середины фаланги. — Тут написано «Гиг». Что это?

— Хм. — Я взяла кольцо и поднесла к глазам. — Думаю, Джесс готовила тебе подарок, но ошиблась с размером. Или же это волшебное кольцо Гига. Одно из двух. — Я неловко усмехнулась.

— Что еще за «волшебное кольцо Гига»? — спросил Гиг.

— Кольцо Гига. Платон рассказывает о нем в трактате «Государство». Это волшебный предмет, который дает владельцу возможность становиться невидимым. Так Платон рассуждал, может ли человек быть справедливым сам по себе. То есть когда не нужно бояться наказания или потери репутации, если сделаешь что-то несправедливое. По легенде, Гиг был пастухом на службе у царя. Однажды после проливных дождей и сильного землетрясения в горе около его пастбища появилась расщелина. Войдя в нее, пастух понял, что это гробница. А в ней он увидел огромного медного коня с дверцами. Внутри коня пастух нашел труп великана, на пальце которого был перстень. Пастух забрал кольцо себе. Вскоре он понял, что этот перстень обладает волшебными свойствами. Делает своего владельца невидимым, если тот повернет его определенным образом. Гиг пришел во дворец и, пользуясь силой кольца, соблазнил царицу, а потом убил царя и занял его место. В «Государстве» поднимается вопрос, может ли какой-либо человек быть настолько добродетельным, чтобы противостоять искушению получить все что хочет, зная, что ничего ему за это не будет.

— Милая история. Толкиен, оказывается, у Платона сплагиатил, — сыронизировал Гиг.

— И Уэллс. Только не сплагиатил, а вдохновился. А ты сам когда-нибудь задумывался, что бы позволил себе, если бы обладал безнаказанностью? — спросила я.

— Я не верю в волшебство. А взрослые дяди, которые любят детские сказки, с некоторых пор наводят на меня ужас.

Оба мы машинально поглядели на стопку открыток.

— А ты, Эл? — спросила я.

— А я думаю, наказание приходит ко всем, рано или поздно. Безнаказанности нет. Неслучайно мы сейчас живем в таких местах, где верят в карму.

— А что, по-твоему, худшее наказание для человека? Смерть? — спросила я.

— Нет. Худшее — это невосполнимая потеря любимого человека. А еще вина. Потеря и вина. Нет ничего мучительнее, — ответил Эл. Видимо, он вспомнил отца и то, что карета скорой помощи не приехала на ферму вовремя и не успела оказать его старику помощь.

Гиг обратился ко мне:

— Хотел бы вернуть диалог в конструктивное русло. Что будем делать с окровавленными серьгами, бутоньерками и прочим? Я понимаю, вы пережили много страшных вещей. Но все зашло слишком далеко, чтобы и дальше закрывать глаза на поведение Джесс. Вспышки гнева и коллекционирование трофеев… Какими будут твои предложения, Труди? Что посоветуешь делать? Лично я настаиваю на лечении. После того, что я увидел этой ночью, думаю, шансов на ментальное здоровье у Джесс вообще не было.

— Лечение — это правильно. Но мы сотню раз обсуждали, что терапия неотделима от рассказов о себе. А там Джесс поведает доктору о том, что натворила, — сказал Эл.

— А как же врачебная тайна? — спросил Гиг.

— Есть грань между врачебной тайной и клятвой Гиппократа, — пояснил Эл.

— У нас нет выхода. Надо что-то делать. Ты видел, во что она превратила ангар и свои картины. Она явно была не в себе. А ведь у нее в руках был нож. Она полосовала им пол и вспорола холсты. — Гиг эмоционально расхаживал по комнате.

— Кошмар. — Я опустила голову. Больно было даже слушать это.

Холл «Мальвы» еще никогда не был таким холодным. Мы силились сплотиться вокруг общей проблемы, но получалось не очень. Слишком много было секретов и недосказанностей. А главное, никто не мог ручаться, что это конец наших перипетий, а не начало новых, еще больших ужасов.

— Мы думали, Лаура — наша главная проблема. Но, похоже, они работают в паре. И без обид. Все вы нуждаетесь в лечении, Труди, — горько усмехнулся Гиг.

— С таким детством, как у нас, — я указала на стопку карточек на столе, — в этом нет ничего удивительного. Надо было раньше заняться решением психических проблем. Я не знаю, что нас теперь ждет. Мне так страшно! — Голос у меня дрогнул, сорвался на всхлип от осознания трагичности ситуации. Эл присел рядом и стал гладить меня по голове.

— Главное, что ты с нами, Труди. С тобой в союзниках мы справимся. Я в это верю! — Эл был искренен и сам себе верил, как депутат, выступающий накануне выборов перед электоратом. — Ты должна поговорить с ней, Труди. Поговорить с Джессикой. Мы придумаем новые «договоры» и заключим, вроде того, как вы сделали, когда перестали разговаривать. О распорядке дня. И прочем важном в вашем взаимодействии. Эти «договоры» ведь работали. Нас с Гигом она теперь слушать не станет. Мы дискредитировали себя, как парламентеры, привязав ее.

Я не знала, насколько реально было сделать то, о чем говорил Эл в таком положении, как теперь. Думаю, она и слушать меня не станет. В глубине души я понимала, что ничто уже не будет прежним. Эпоха нашей четверки подходила к концу. И какая-то часть меня радовалась этому. Но больше меня пугала грядущая неизвестность.

Гиг. Мару Ракша

Ризика и Ритика раскладывали угощения. Суетились вокруг стола, пихая друг друга локтями. Сулабха что-то дожаривала на кухне. Пряный пар валил оттуда прямо в гостиную. Я давно не ловил себя на приятном ощущении дома. Когда живешь в арендованном жилье, забываешь, как это. Хотя если подумать, даже в собственной квартире в Верхнем Ист-Сайде я не чувствовал себя уютно. Может, потому что ее купили родители. Выбрали по своему вкусу. А может, потому что к ней не была приложена женская рука. Большая и умелая рука, как у домработницы Трейси. Везде там ощущалась мамина ручка. Маленькая, капризная, с указующим перстом, отмечающим недостатки.

— Почему у вас одинаковые наряды и эти штуки на головах? — спросил я, изображая конус на макушке. Параллельно подкладывая себе в тарелку золотистого риса и поливая его жирным карри с аппетитно обжаренными креветками.

— Это потому, что мы танцевали сегодня Канди. Традиционный ланкийский танец, — ответила Кэйлаш. Она вовсю отлынивала от сервировки, общаясь с почетным гостем, то есть со мной. — Ты, наверное, заметил, что город украшен фонарями? Буддисты по всему миру празднуют сегодня Весак. Его отмечают в первое полнолуние мая. — Кэйлаш выглядела гордой и тоном немного походила на учительницу. Она машинально поправляла то, что выставили на стол мать с сестрами. Будто лучше других знала, как все должно располагаться.

— Любопытно было бы взглянуть, — поддержал я разговор не без интереса к танцу, хоть и не ожидая в действительности его увидеть.

— Хочешь, мы покажем? — спросила Кэйлаш, будто ждала этой просьбы.

— Тут? — поперхнулся я.

Она улыбнулась. А сестры обреченно закатили глаза, как классические подростки. Сулабха поняла, что будет, и шепнула мужу на ухо. Очевидно, он не знал английского, потому что бо́льшую часть времени молчал и улыбался. Суман, услышав ее, отодвинулся от стола и сложил руки на коленях, выставив вперед немалый живот — признак ланкийца, живущего в достатке. Сулабха накрыла блюда крышками, чтобы еда не остыла, и покорно присела рядом с мужем. Приглушив свет в холле, Кэйлаш включила стереосистему. Снова этот забавный микс новых технологий и традиционализма в ее исполнении. Я со вздохом отставил тарелку с карри в сторону. Не хотелось с ней расставаться надолго, но жевать, когда девушки танцуют, было бы неприлично даже для уважаемого гостя. Кэйлаш встала в центре зала, там, где минут шесть назад оказывала мне медицинскую помощь. Вот же любительница представлений, подумал я. Три сестры медленно закружились под музыку, как заводные куколки, приседая, взмахивая руками и ногами, вращая бренчащими браслетами. Оказалось, что их платья вовсе не платья, а широкие драпированные штаны, сужающиеся книзу. Красная деталь, что проходила орнаментом спереди по груди и подолу, являлась чем-то вроде длинного узкого передника. Хореография танца была незамысловатой, отточенность движений — не безупречной. Но картинка завораживала. Есть какая-то древняя магия в том, когда женщины танцуют для мужчин. Ризика и Ритика выглядели более техничными, чем сестра. Тонкие, как веточки, они повторяли связки, соревнуясь друг с другом в пластике. Но Кэйлаш… Кэйлаш танцевала для меня. Думается, она и в этом своем танце ворожила. Потому что глаз от нее было не отвести. Золотые браслеты взлетали и уходили в стороны. Выступали фиксаторами внимания, тогда как все остальное увлекало в странный чарующий сон. Я был готов лечь на капище этой шаманки. Позволить вырвать мне сердце, как тому бедняге из пещеры в «Индиане Джонсе и Храме судьбы». И почему меня так тянет к опасным женщинам? Кто они для меня? Маяки в бушующем океане или рифы, о которые я разобьюсь, держа курс в неопределенное светлое будущее?

Все закончилось так же быстро, как и началось. Кажется, фрагмент представленного танца был только вставкой в некую сюжетную постановку и не являлся законченным произведением. Так и виделось, что вслед за сестрами на сцену выбегут герои в ритуальных масках, жилистые гимнасты и толпа хорошеньких девиц с угождающими улыбками. Но ничего этого не произошло. Кэйлаш щелкнула пультом, и музыка стихла.

Девушки живо расселись за столом. Сулабха сняла крышки с горячего, и от блюд пошел легкий пар. Суман развернулся к столу, упершись объемным животом в его край, довольным взглядом окинул сервировку и трапезничающих. Кажется, так смотрят на еду те, кто вырос в бедности. Но я могу ошибаться. Статистических данных на этот счет у меня мало. Встречал я только одного такого персонажа. Партнера отца Бобби Ди, что поднялся с самых низов. Так вот, тот всегда пытался всех накормить, хочет человек того или нет. Думал, другие стесняются. «Уважь Бобби, поужинай с нами», — говаривал он. И приходилось усаживаться с ним за стол, словно он какой-нибудь дон Корлеоне, которому нельзя отказать. Мы снова приступили к трапезе. Я наворачивал за обе щеки. Совсем не стеснялся принимать пищу в гостях, хорошенько наученный Бобби Ди. И надо признать, ел с большим удовольствием — карри в семействе Арора получился отменным.

— Красивый танец, — вставил я, с опозданием сообразив, что так накинулся на еду, что забыл похвалить выступление.

Кэйлаш довольно наклонила голову в сторону и гордо заявила:

— С той поры, как у нас господствовали британцы, насаждая свою культуру, мы многое утратили. И танцы Канди входят в число почти исчезнувшего наследия. Раньше танцы исполняли исключительно мужчины. Замечательно, что теперь и женщины передают традицию.

— Так значит, это не традиция никакая, — заметил я. — Это основанный на традиции новодел.

— О чем это ты? — Лицо Кэйлаш вытянулось.

— О том, что если танец выглядит и исполняется не так, как был задуман, то и традицией его назвать нельзя. Это похоже на попытку выцедить идентичность из любой своей древней особенности, что присуще всем туристическим странам. Ваш танец скорее шикарное шоу для приезжих. При чем тут древняя культура? Понятно, никому не интересно смотреть на одних только скачущих мужиков. — Я задорно усмехнулся.

— То есть ты считаешь, что женщины не могут передавать культуру древнего танца? Потому что они женщины?

— Нет, потому что они не танцевали его изначально. — Я хотел положить себе еще карри, как заметил черные угли, испепеляющие меня.

— Ты ошибаешься. Это не выдумка для туристов. Сегодня мы танцевали на празднике для себя. Когда-то британцы искоренили много ценного, пытаясь окультурить нас на свой лад.

— Ты говоришь с таким пренебрежением о британцах. — В сердцах на слове «ты» я резко указал на нее вилкой, так что Сулабха и Суман дернулись. Кейлаш же не шелохнулась. — Именно ты, получившая лучшее медицинское образование. Британцы окультурили вас на свой лад, так что на Шри-Ланке английский язык стал практически официальным, и кембриджские школы имеются.

— По-твоему, без британцев у нас не было бы образования?

— Да, судя по тому, что вы даже мусор не научились убирать. Без британцев вы бы до сих пор скакали по деревьям, — засмеялся я и чуть не подавился креветкой.

За столом повисла пауза. Ризика и Ритика опустили хорошенькие головки. Сулабха испуганно глянула на мужа, а Кэйлаш открыла рот, да так ничего и не ответила. Только Суман улыбался и кивал, с аппетитом поедая рис руками. И чего они обижаются на дикарей, подумал я. Факты-то налицо.

— Я не буду сердиться на твое невежество, Гиг. Папа не знает твой язык. Он всю жизнь пахал, чтобы дать нам образование лучше, чем у него. Ведь даже несмотря на кембриджские школы, что принесли сюда англичане, за хорошее образование нужно платить, — сказала Кэйлаш, поглядывая на отца и улыбаясь, чтобы не выдать негодование голосом. Суман же в блаженной радости оттого, что у него почтенный гость, кажется, не заметил, как тот сболтнул лишнего. — Я не буду обижаться, потому что понимаю, что, обижаясь на эту ересь, я подтвержу твое надменное мнение о собственном превосходстве. Но чтобы ты знал, я получила грант со стипендией, полностью покрывающей обучение сразу в трех ваших престижнейших вузах: университете Джона Хопкинса, Гарварде и Стэнфорде. Для только что слезшего с дерева аборигена не так уж плохо!

— Кэйлаш, я не хотел, — ответил я, еще ощущая застрявшую креветку в горле.

— Хотел, Гиг. Но мы сами виноваты. Мы сами ведем себя с белыми, как с полубогами, будто цвет кожи дает какое-то преимущество. До сих пор считается, что белый человек равно богатый, успешный и достойный. Но что мы видим по факту? Среди белых полно бездельников. Сколько из вас живут на пособие по безработице? Сколько проматывают родительские состояния? Сколько, даже получив хваленое образование, занимаются потом какой-нибудь криптовалютной фигней, не привнося в мир ничего нового, ценного и прекрасного, никого не спасая, не просвещая? Одно только желание трудиться, учиться и делиться делает из человека личность, а не цвет его кожи. Я не виню тебя. Вам рассказывают по телевизору про ваше превосходство, а потом вы приезжаете в страны третьего мира и видите нищету и грязь. И я не знаю, кто больше повинен в этой грязи — колонизаторы, приучившие нас считать себя вторым сортом и в то же время ждать от белых подачек, или мы сами, согласные быть теми, кого надо пожалеть и облагодетельствовать.

— Мы познакомились, когда ты скакала по моему саду с кадилом, проводя древние ритуалы. Извини, что сразу не разглядел в тебе доктора медицины, — отозвался я, умом понимая, что лучше было бы промолчать, но аргументы так и напрашивались.

Сулабха глянула на дочь вопросительно. Тут уже и Суман стал озираться, понимая, что что-то не так.

— Только оттого, что мы верим в более тонкие материи и близки с природой, мы не становимся менее образованными.

— Разве? Я думал, магия и наука — взаимоисключающие понятия.

— Хочешь проверить?

— И как же?

— Несмотря на успешную традиционную медицину, многие болезни у нас лечатся с помощью изгнания духов. И любой ланкиец скажет тебе, что, к примеру, душевная хворь — это следствие одержимости. Ментальные болезни есть, а возникновение некоторых до сих пор загадка даже для врачей классической школы. Любой ланкиец обязательно закажет ритуал по изгнанию духов из родного человека, даже если обратится в официальную клинику. Для меня как для медика важна и эта неизведанная сторона вопроса. Считать, что человечеству все уже ясно об устройстве мира, так же недальновидно, как и считать, что какие-то расы в чем-то лучше других. Каждый человек — отдельная вселенная. А раса — лишь сопутствующий фактор.

— Давай вернемся к тому месту, где ты предлагала мне на практике проверить наличие духов, — напомнил я ей ее же план, от которого мы так плавно ушли.

— Я сделаю тебе подарок. Ритуальную маску, которая изгоняет злых духов, — заявила неугомонная Черная Мамба.

— Скажи, что она работает, как протонный ранец! Скажи, что я увижу, как в нее затянет негодного призрака! — взмолился я, немного паясничая.

Кэйлаш не улыбнулась. Наверное, она не смотрела «Охотников за привидениями». Ее мама, сестры и отец перестали есть и только молча следили за нашим словесным пинг-понгом.

— Возьми маску и узнаешь, — настаивала она.

— И что самого страшного может случиться, если я ее возьму?

— Если ты ни в чем не виноват, то ничего.

— А для того, кто в чем-то виноват?

— Вот и проверишь.

— Опять ты за старое. Даже не знаю, — засомневался я. Ее уверенность немного настораживала.

— Ты же не веришь в духов, — пожала плечами Кэйлаш. — Раз их нет, то и бояться нечего. Это просто штуковина для туристов. Выжимка из нашей традиции, чтобы вас развлекать!

— И все-таки? Допустим, как духи могут наказать того, кто одержим или виноват в чем-то? Смертью? — спросил я осторожно.

Кэйлаш покачала головой:

— Для каждого свое наказание. Я думаю, что худшее — это невосполнимая потеря. А еще вина. Потеря и вина. Нет ничего мучительнее. Санджай, мой брат, давно шел к смерти после того, как потерял невесту Лилавати по собственной дурости. Вина и боль потери снедали его. Нет никого опаснее для человека, чем он сам, пошедший по пути саморазрушения.

— А если ты ни в чем не виноват, а теряешь того, кого любишь? Как быть с детьми, теряющими родителей? Кто и за что их наказывает? — спросил я.

— Тем, кто не верит в тонкий мир духов и перерождение, трудно это объяснить. В буддизме и индуизме это не вызывает вопросов.

Как ни странно, ужин закончился на добрых нотах. Мы с Кейлаш оставили острые темы, и чета Арора распрощалась со мной, как с другом семейства. А когда мы с ней стояли вдвоем за воротами дома, уходить не хотелось. Среди ланкийской суеты было спокойно, как в семейном кругу, даже несмотря на угрозы духов и нападки на британцев. Их мир был другим, своеобразным и странным, но он подчинялся ясным законам. А последнее время ясности мне больше всего и не хватало.

— Как нога, не болит? — спросила Кэйлаш.

— Нет. Мне помог многообещающий стэнфордский специалист, — улыбнулся я, умиляясь ее серьезности.

— М-м, скорее я выберу университет Джона Хопкинса.

— Достойно. — Я задумался. Один вопрос все еще не давал мне покоя. — А ты не боишься за меня, даря эту маску? — спросил я осторожно.

Я сидел на мопеде, а деревянная бандура стояла у меня между ног, упираясь в руль байка. Я сам не верил, что взял ее. По крайней мере, всегда можно выкинуть ее за поворотом, успокаивал я себя.

— Это маска Мару Ракши, демона смерти.

— Звучит ободряюще! — усмехнулся я.

— Но не бойся, он изгоняет из дома злых духов.

— Так ты не боишься за меня? — повторил я свой вопрос, глядя в ее глаза, темные, как ланкийская ночь. — Или только и ждешь, когда ваш демон меня как следует проучит?

Кэйлаш улыбнулась, и на ее лице проскочили европейские черточки, будто мы только что познакомились через приложение для знакомств.

— Да, ты нуждаешься в хорошенькой порке, — ответила она многозначительно.

— Интересное предложение, — подхватил я. Не понимая, насколько Кэйлаш считывает шутки такого рода. Она, кажется, считала, но ответила неожиданно серьезно:

— Я не боюсь за тебя, «надменный американец». Я давно приворожила тебя. — Она улыбнулась. — Но так как ты не веришь в магию, с меня взятки гладки. И разве можно нарочно навредить своему будущему мужу?

— Но я женат, — ответил я строго. Смутившись от ее уверенности, уже начинающей выводить из себя.

Кэйлаш замерла и посмотрела куда-то сквозь меня. Так внимательно, будто из-за моей спины ей подмигивал Мару Ракша.

— Не знаю, на ком ты женат, Гиг. Да ты ведь и сам не знаешь…

Эл. Но тогда кто

Мы шли молча. Не знали, что говорить друг другу. Перед глазами стоял затянутый на голове холщовый мешок с дырками для глаз и мохнатая львиная морда со скатанной шерстью. Больше всего изумлял апломб, с которым участники перформанса смаковали разыгранные сюжеты в изготовленных заранее костюмах и декорациях. Трудно вообразить, что взрослый способен скверно поступать с ребенком. Конечно, мне было известно о множестве подобных историй, но пока сам не столкнешься — не поверишь.

Гиг тащил на плече спортивную сумку, ткань которой поскрипывала в такт его движениям с однообразным звуком «уиу-вжик, уиу-вжик». Не знаю, о чем он думал, но лица на нем не было. А я размышлял. Если бы Джесс рассказала раньше, может, не было бы этого позорного эпизода с наручниками. Хочется думать, что не было бы. Потому что какая тогда разница между Страшилой, Трусливым Львом и нами.

Гиг остановился, глянул на меня плавающим взглядом. Джунгли были по-утреннему влажны. Я ощущал легкий ветерок. Пахло тревогой. Особенной тревогой раннего утра. В такое время суток бываешь на ногах только по крайней необходимости. Когда надо в аэропорт, или принимать теленка у коровы, или когда и вовсе не ложился.

— Ты очень сильно любишь ее? — спросил Гиг неожиданно. Мы никогда не говорили на эту тему, и я удивился, что он теперь задал этот вопрос.

— Да, конечно, как и ты Джессику, — ответил я.

Под ногой что-то треснуло. Переломилась веточка. В такие моменты тишина кажется невыносимой, и тогда даже звук собственных шагов выручает. А еще сумка, которая делала «уиу-вжик, уиу-вжик».

Гиг посмотрел на меня, будто колебался, говорить или нет:

— А я не уверен. Знаешь, Эл, теперь не уверен. Любовь — ведь это, наверное, когда все в человеке можешь принять. А я как будто не могу. Как будто с меня хватит. Понимаешь? Я после этих фотографий не смогу больше ее и пальцем тронуть. Не смогу.

— Я тебя понимаю, — кивнул я. — Только ты не делай пока выводов, Гиг. У тебя шок. Мы так много всего приняли до этого, сколько никто бы не принял. Чем еще, как не любовью, это объяснить? Надо дать себе время все переварить.

— Нет, Эл. Я знаю. Я не хочу больше времени. Мне раньше это казалось бодрящим приключением. А теперь страшным каким-то сном кажется. И я не могу понять, когда все переменилось. Тогда, с Санджаем, или теперь, после ангара.

Мы остановились и оказались наедине с тишиной. Ни тебе шагов, ни скрипа веточек, ни звука «уиу-вжик, уиу-вжик».

Гиг говорил. Я слушал.

— После того, что мы нашли сегодня, это перестало быть забавным. — Он задумался. — Оно и раньше забавным не было. Я это понимаю. Когда Коул умер, надо было сделать выводы. Но я списал все на трагическую случайность. В жизни ведь полно трагических случайностей. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я, но отвечать не требовалось. Требовалось слушать.

— Я только вот что хотел у тебя спросить. Еще ничего не решено, но все-таки… — Гиг замолчал. — Если я вас оставлю… Насовсем оставлю… Ты ведь позаботишься о Джессике? — С ветки вспорхнула летучая лисица, раскинув кожистые крылья, и они захлопали, как открывающийся и закрывающийся с шумом зонт. — Полно тут этих родственников Влада Цепеша, — усмехнулся Гиг. — Так позаботишься?

Я никогда раньше не видел его таким растерянным. Маска всезнайки сползла с его лица.

— Конечно, — ответил я. — У меня и в мыслях не было отлынивать.

Обрадованный первой частью моего ответа, Гиг переменился в лице. Я понял, что так он среагировал на окончание.

— Думаешь, я отлыниваю?

— Наверное, слово неподходящее, — стал оправдываться я. Меньше всего мне хотелось расстраивать его теперь, в свете недавних событий.

— Да, ты прав, ты прав. Так и есть. Отлыниваю. Надо называть вещи своими именами. Может, оно даже и того хуже называется. Это еще мягкое словечко, Эл. — Гиг два раза рассек воздух перед собой сжатым кулаком. — Но что делать, если устал?

— Устал любить?

Гиг посмотрел на меня с обидой, и из его голоса пропал доверительный тон:

— Я знал, что ты не поймешь. Думаешь, раз Труди ангел небесный, то тебя эта чушь не касается. Только это инфантильный бред, приятель. Такой губительный инфантильный бред, что мне тебя жалко. Тебе пора повзрослеть и перестать всех спасать.

— А я и не спасаю. Просто я выбрал ее, — ответил я.

— Выбра-ал ее, — передразнил меня Гиг плачущим голосом и скривил рот. Он попытался вновь надеть маску привычного скептицизма. Но получалось не так чтобы очень.

— Зачем ты так? — спросил я.

— Потому что рядом с тобой чувствую себя последней мелочной тварью. — Он похлопал меня по плечу. — Не будем раскисать. Спасибо, что поддержал. И черт, ты ненастоящий, Эл! Таких больше не делают, ей-богу, приятель! — засмеялся Гиг и припустил вперед под участившиеся звуки: «Уиу-вжик, уиу-вжик».

Уже на подходе к дому мы заметили свет в холле. Тот обнадеживающе согревал улицу. Это, должно быть, Труди. Она везде включает свет. Думаю, это отголосок детского страха темноты.

Мы поспешили в дом, и я действительно увидел, что Труди мирно пьет любимый зеленый чай в холле. Я подбежал и обнял ее так крепко, как только мог, чтобы не раздавить. Она немного удивленно на меня глянула. Обычно я не позволяю себе резких движений. Я скорее бережный, чем страстный, если так можно выразиться.

— Где вы были? — спросила она с явным беспокойством в голосе.

— Искали Джесс, где же еще, — ответил Гиг. — Она сбежала из дома! Ты разве не знала? — Голос его изобиловал саркастическими нотками.

Тяжелый разговор и новости про разгром в ангаре Труди выдержала. Я хотел как-то подготовить ее, но Гиг сразу вывалил на стол музыкальную шкатулку, и пошло-поехало. Больше часа он разыгрывал из себя героя сериала «Настоящий детектив». Сыпал уликами и устраивал подозреваемой допрос с пристрастием. Труди держалась. Отвечала искренне. Я подумал, что с таким подходом мы обязательно со всем справимся. Неважно, что думает Гиг. Неважно, что решит Джессика. Мы с Труди были константой. «Мы» вообще чудесное слово, которое снимет множество вопросов в отношениях. Пока есть «мы», неразрешимых задач не существует.

В тот же день, переводя дух, мы лежали в нашей широкой кровати с пологом и слушали джаз. Труди положила голову мне на плечо, напевая себе под нос. А я радовался, что она рядом.

— Ты поговоришь с ней сегодня? — спросил я. Хотелось решить этот вопрос как можно быстрее.

— Да, — ответила Труди.

Возможно, я давил, но мне словно не хватало времени. Внутренние часы ускорились, подгоняя меня, и я слышал: «Уиу-вжик, уиу-вжик». Только сумки поблизости не было, а звук остался.

— Тогда, помнишь, ты говорила, что видела, кто ударил Санджая. И я попросил тебя не рассказывать мне, — начал я осторожно.

— Да, — ответила Труди, поглаживая мою грудь под рубашкой маленькой ручкой.

— Теперь я хочу знать. Это была Джесс? — спросил я. После того, что я увидел в ангаре, я был готов узнать больше.

Труди перевела на меня светло-карие глаза цвета меда и ответила:

— Нет, это была не Джесс.

— Но тогда кто? — удивился я.

Джессика. Точка на прямой

— Мне кажется, я люблю тебя, олененок Бэмби. Олененок Бэмби. Олененок Бэмби. Мне кажется… Мне кажется, раз — и все. Капкан захлопнулся на твоей тонкой ножке. Копытце стучит о металл. И чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее впиваются зубья в твою плоть. В твою плоть.

— Что это ты такое поешь, Джесс? Детскую страшилку сочинила? — спросил Рамзи, глядя в потолок. В темноте ночи светлых глаз его было не разглядеть, и весь он казался другим. Неузнаваемым.

— Что в этой песенке пугает тебя больше? То, что олененок попал в капкан, или то, что я люблю его? — спросила я, выстреливая словами, как из пушки, вроде поэта, нараспев читающего собственные стихи. Я давно заметила, что, играя интонациями голоса, люди прячут смущение.

— А ты любишь? — спросил он так просто, будто речь не о любви вовсе.

— Кто бы знал, что такое любовь, олененок Бэмби. Олененок Бэмби. Мне кажется… Мне кажется, раз — и все. Капкан захлопнулся на твоей тонкой ножке, — не смогла я ответить честно.

— А я да.

— Что да?

— Люблю.

— Как ты узнал? — продолжала я выкручиваться и нападать, не говоря о себе. Жалкая девчонка.

— Я на все ради тебя готов. Собой пожертвовать готов.

— Любовь не хочет жертв, Рамзи. Любовь хочет обоюдности. Только в ней и смысл. — Рамзи встал с матраса и заходил по комнате. То ли обдумывая мои слова, то ли собираясь с духом, чтобы что-то сказать или спросить.

— Ты сам не свой. Почему? — Я раскинулась на матрасе и поймала телом лунный свет, так кстати заглянувший в проем окна. Я думала, красиво ли смотрюсь в бледных лучах. Мне хотелось, чтобы Рамзи запомнил меня обнаженной. Укрытой одним этим светом. И я легонько перекатывалась по простыне, играя с освещением.

— Скажи, в ту ночь, когда не стало Санджая, он делал тебе больно? Обижал тебя? Там, за лежаками? — спросил Рамзи.

Все ж таки он собирался с мыслями, чтобы задать вопрос, поняла я. Прервала томные мысли о красоте собственного тела и задумалась.

— Почему ты спрашиваешь?

Сев в постели, я подобрала под себя ноги. Забыла о том, как теперь падает на меня свет. Как живот неэстетично перечеркивают горизонтальные складочки.

— Это объяснило бы… — в нерешительности прошептал Рамзи.

— Что объяснило бы?

— Ничего.

— Что объяснило бы, Рамзи? То, почему я ударила его? — почти выкрикнула я с болью. Тяжело было слышать его сомнения.

Рамзи подошел ближе и уставился на меня. Его била мелкая дрожь.

— Да, Джессика. Мне важно знать. Особенно теперь.

— Особенно теперь? То есть раньше это не было важным?

Луна скрылась. Комната погрузилась во мрак. Ничто не хотело быть свидетелем его малодушия.

— Да. Особенно теперь. Когда мы вместе, — ответил Рамзи с тихим спокойствием. И, клянусь небесами, вся комната просияла тысячами радуг, с переливающимся светом которых никакой луне было не сравниться. Мы обнялись, и мне показалось, что звезды Млечного Пути строят свои маршруты в моих мыслях. Я лежала рядом с ним, наконец успокоенная. Но чем дальше, тем четче понимала, что это конец. Что никакого «мы вместе» нет. Что у нас есть только «сейчас». Одна точка. Рамзи — точка на координатной прямой. Одна маленькая и яркая планета на карте моего звездного неба. Та сверхновая, что уже взорвалась и исчезла, осветив все. Но мы об этом еще не знаем. Потому что свет ее все еще летит к нам.

Он уснул, а я долго смотрела на него, еле видного во мраке ночи. Я хотела иметь глаза кошки, чтобы лучше видеть в темноте. В детстве мне часто снились в кошмарах люди с вертикальными зрачками. Они пугали меня, танцуя странные танцы, зазывая к себе, в свой мрачный мир. А теперь я согласилась бы стать как они. Может, я уже давно как они?

Я пожалела, что не рассказала Рамзи свою историю. Все как есть. Тогда у нас был бы шанс. Я подумала, что надо дождаться его пробуждения, но чуть не уснула и решила подстраховаться. Нацарапала записку. Это так мило — писать записки.

Я немного выдохнула, когда приколола послание на мишень. Идея показалась мне забавной. Использовать дартс вместо пробковой доски. Если когда-нибудь «Нетфликс» про меня снимет сериал, я хотела бы, чтобы в заставке непременно был дартс с запиской. В черно-бело-красном стиле «Города грехов». Только вот интересно, отрицательным я была бы персонажем или положительным?

На этих мыслях меня и сморил сон. Подкрался незаметно.

И вот я уже бежала по беговой дорожке стадиона. По бордовому тартановому покрытию и слышала, как поскрипывают от трения кроссы. Было тихо. Никого, кроме меня, не было. Иногда я оглядывалась по сторонам. Мне казалось, что кто-то наблюдает за мной. Было тревожно, но я понимала, что это не мой страх. Это страх Труди. Это она боится открытых пространств, а не я. И я продолжала бег. Было легко бежать, и я чуть подлетала, упруго отталкиваясь от тартана и задерживаясь в воздухе больше, чем позволяет сила притяжения. Такими перебежками я неслась вперед, но меня не покидало чувство, что кто-то наблюдает за мной. Тогда, сильно оттолкнувшись, я взлетела выше обычного и обозрела стадион сверху. Оказалось, что беговая дорожка представляет собой рисунок дартс и я бегаю по одному из его колец. Я испугалась. Испугалась, что кто-то решит сыграть и случайно попадет в меня дротиком. Но потом вспомнила, что Рамзи не играет в дартс. А кроме него и меня в комнате никого нет. Обзор помог мне убедиться, что на стадионе пусто. Но тут я сильнее прежнего ощутила пристальный взгляд. Оглянулась и поняла, что из угла на меня смотрят большие мутные глаза. Горообразный человек с уродливым, будто обожженным лицом и редкими волосами прятался в темноте. Я в ужасе закрылась руками и шлепнулась на беговую дорожку. Мне хотелось убежать. Но бежать было некуда. Разве только носиться по кругу. Мне стало грустно, как в те моменты, когда наваливается гнетущая пустота. Пустота, которая говорит: «Тебя нет, Джессика. Тебя нет. Тебя на самом деле нет».

Глава 9

Рамзи. Записка

Мне снился дом. Он был похож на дедушкин, в котором я жил в Асти, но много больше. Казалось, он весь состоял из лестниц, пролетов и переходов, комнатушек и залов. Невероятных балконов и нескончаемых этажей. Она была его хозяйкой. Рассекала по паркетному полу в мягких фланелевых туфлях. В накинутом на стройное, но почему-то бледное тело бордовом халате, как у Хью Хефнера. Но больше она все-таки напоминала девицу Мэдилейн Ашер. Во сне Джессика не говорила. Она ходила, словно плавая в невесомых мягких туфлях, и совершала похожие на танец движения. Я был там гостем. Хотя понимал, что мы живем вместе, а значит, я не гость. Она появлялась и тут же исчезала. Я спешил за ней, но когда находил ее, она оказывалась в другом месте. То на балконе, опершись о перила серого камня. То неуловимым силуэтом в высоких дубовых дверях. В какой-то момент, закружившись от бесконечного ее мельтешения, от ее какой-то странной игры со мной в прятки, я присел на тонконогий венский стул и увидел дом целиком. Будто бы в разрезе. И тогда только понял, что она везде. Вот она в спальне под тяжелым балдахином зеленого бархата. Вот за обеденным столом с готическими свечами. Вот она же в саду, подрезает секатором розовые кусты. Джесс была всюду. Она была красным фитильком. Мелькала тут и там, как значок на «Карте мародеров». Я подумал, что ее слишком много. Нет, не для меня. Хотя, может, и для меня. И чем больше я рассматривал карту, тем больше комнат и переходов видел. И тем больше находил на ней маленьких красных фитильков, обозначающих Джесс. И помимо того, как множились указатели ее местоположения, рос сам дом. Он был живым. Открывающим один уровень за другим, как в компьютерной игре. В какой-то момент, разглядывая план этого странного сооружения, я отодвинулся так далеко, что увидел его совсем уже со стороны. Будто со спутника и понял, что дом растет. Растет, как гриб.

Я ощутил толчок, будто кто-то дал мне подзатыльник, и тут же вывалился из сна. Открыл глаза. Посмотрел по сторонам. Солнце было высоко. Я встал. Окинул взглядом комнату. Джесс не было. Как не было и ее вещей. Наверное, мое подсознание слышало ее сборы, шаги, скрип закрывающейся двери и нарисовало такой странный сон, где я никак не мог найти ее, хотя она была везде. Везде и в то же время нигде. Я поднял с пола серые шорты и футболку, в которых она вчера провела целый день. Поднес к лицу. Понюхал. Пахло ею. Зашвырнул тряпье в угол комнаты, а потом подбежал, поднял и швырнул еще раз. Не знаю, сколько раз повторил это бессмысленное действие, пока не рухнул на матрас в бессилии. Я подумал, что, возможно, она ушла прикупить что-то к завтраку, но внутренний голос говорил, что это не так. Я знал, что она ушла насовсем. Ушла к Гигу на виллу «Мальва». Поигралась и ушла. Я злился на нее. Злился, пока взгляд мой не упал на дартс, одиноко висящий на стене напротив входа. К мишени было что-то пришпилено. Подойдя ближе, я вынул дротик с нанизанной на него бумажкой. Развернул. Два слова: «Лаура Хитченс». Только это незнакомое имя. Лаура Хитченс. Я взял телефон и набрал имя в поисковой строке браузера. Обратился к интернету без особых надежд. Стал читать. Чтиво оказалось занимательным. Некая Лаура Хитченс, гражданка Америки, несколько лет назад подозревалась в убийстве жениха, Коула Тейта, совершенном в день свадьбы. Я перелистывал одну статью за другой, пока не наткнулся на самую содержательную, иллюстрированную фотографиями. Там было изображение Лауры, официальное фото, как с водительского удостоверения. И другое. С места преступления. На нем хрупкую девушку в свадебном платье выводил из оцепленного дома мужчина, прикрывая своим пиджаком. В мужчине я узнал Гига. В невесте Джессику. Ну, или кого-то очень на нее похожего. Выходило, что Лаура и есть Джессика. Или ее сестра-близнец. Других объяснений у меня не находилось.

Внутри похолодело. Чертовщина какая-то. Что Джесс хотела мне сказать своим посланием? Почему не рассказала напрямую? Боялась? Я понял. Она боялась Гига. Он был на местах обоих преступлений. Связывал ее, удерживал силой. И он отлично владеет левой рукой. Эта записка не что иное, как мольба о помощи. Но зачем тогда Джесс ушла? И чего ждет от меня? Спасения? Наверное, спасения. Наверное.

Во мне не осталось больше моральных дилемм. Всего, что мешало ворваться в ее жизнь, диктуя свои условия, реализуя желания. Раньше я был готов безропотно защищать ее, пусть и на расстоянии. Поддерживать, выслушивать, но ничего не требовать. Но красная линия была перейдена. Не знаю, где она пролегала. За этой ночью? За запиской с именем Лаура Хитченс? Или она пролегла где-то раньше? За злосчастными лежаками? За тем беспомощным состоянием, в котором я нашел ее на обочине, в дорожной пыли за тридцать километров от города? От кого и куда она бежала? Мне предстояло это выяснить.

Недолго думая, я собрался и направился на виллу «Мальва». В гигантский загородный дом, выстроенный на холме для состоятельных белых туристов — и бóльшую часть года пустующий в ожидании оных. По мере приближения к дому решимость моя таяла. Только желание спасти Джесс и наконец покончить с хитросплетениями опостылевшего любовного треугольника вело вперед. Высокие ворота оказались открытыми. Я беспрепятственно прошел внутрь и впервые увидел окружающий виллу сад. Он отличался от привычного ланкийского пейзажа заметной ухоженностью. В стране, где все растет с бешеной скоростью, от пальм до плесени в душе, рука, приложенная к облагораживанию окружающей среды, — восхищала. Этим садом явно занимались. Когда что-то дается легко, оно всегда ценится меньше приобретенного и выпестованного. Разве ценились бы итальянские виноградники, если бы росли, как сорняки? Одна только лоза требует такого обхождения, как не каждая девица. Начиная от выбора места посадки с учетом движения солнца, защиты от сильных ветров и качества почвы, удаления сорняков и удобрения питательными веществами, размещения лоз на расстоянии друг от друга, весеннего ухода с усиленным поливом, летнего ухода с обрезкой лишних побегов, чтобы дать доступ к солнечному свету и воздуху… А обработка от болезней и вредителей? А осенний уход и подготовка лозы к зимнему сезону покоя, а сбор урожая? Особенно в случае с дорогостоящим вином, каким занимается мой дед. Ягоды на его винограднике собираются вручную и потом так же вручную сортируются. Словом, я не понаслышке знаю, что даже местам, обласканным природой, нужна забота, чтобы выросло что-то стоящее.

Пройдя по тропинке, выложенной мелкой брусчаткой, я оказался у входной двери со стеклянной вставкой из матового стекла. В полупрозрачном проеме мелькали тени. Дома кто-то есть. Тем лучше. Я постучал. Послышался гомон переговаривающихся. Дверь открыл Гиг. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Лицо его было помято, словно недавно послужило ареной для петушиных боев.

— Бармен? — удивился он. — Ты чего тут?

— Можно я войду? — сказал я так строго, как только мог, и, не дожидаясь ответа, отодвинул его плечом и прошел внутрь.

В просторном холле находились трое: Гиг, открывший мне дверь, Эл и Джессика, сидевшие на диване. Она выглядела виноватой и растерянной. Бедная девочка. Я пытался поймать ее взгляд, но она, как нарочно, не смотрела на меня.

— Чем обязаны? — спросил Гиг, вальяжно расхаживая по комнате. Он налил себе выпить, залпом осушил бокал виски и грохнул стакан о каменную стойку. Жестом предложил выпить и мне. Я не стал отвечать, а сразу направился к Джесс, пытаясь поймать ее взгляд. Но она упорно отводила глаза. Будто я посторонний. Возможно, она оберегала меня таким образом. Это было понятно. После того, что случилось между нами ночью.

— Джесс, милая. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться. Собирайся, — проговорил я как можно увереннее, хотя знал, что голос мой дрожит. Она не ответила. — Джесс, — произнес я тихо, а потом добавил, но уже громко: — Лаура. Лаура Хитченс. Собирайся. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться.

Она подняла на меня глаза. Эл с Гигом тоже. Все трое вопросительно глядели в мою сторону. Только Джессика со страхом, Эл с недоумением, а Гиг с выражением «какого черта?».

— Зачем ты пришел, Рамзи? — спросил Гиг, впервые назвав меня по имени.

— Я только что сказал. Я пришел забрать девушку, — ответил я.

— Да, но какую именно девушку ты хочешь забрать? — спросил Гиг ехидно.

— Вот эту девушку, — указал я на нее. — Джессику или Лауру. Не имеет значения! — выпалил я так уверенно, как только мог.

Гиг засмеялся. Он прямо-таки ухахатывался от моих слов. А потом, театрально утерев выступившие от смеха слезы, произнес:

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела.

Труди. Новый договор

Мы с Элом наслаждались безмятежностью, лежа под куполом полога в нашей спальне. Прошел где-то час с того момента, как Гиг устроил мне допрос с пристрастием. Мы слушали джаз. Джаз — определенно лучшая музыка на земле. Я напевала себе под нос. Это действовало успокаивающе. Спокойствия последнее время критически не хватало.

— Ты поговоришь с ней сегодня? — спросил Эл, стараясь, чтобы голос его звучал непосредственно. Так, будто речь шла о погоде или вечернем меню. Он хотел решить больной вопрос как можно быстрее. Опасался, что, вернувшись, Джессика опять свинтит. Или, не дай бог, устроит поножовщину, как со своими холстами.

— Да, — ответила я. Разговор с ней был и в моих интересах. Одно то, как она рисковала нашим телом, доводило до постоянных панических атак и приступов удушья. Эл вертелся рядом. Не находил себе места. Вздыхал и охал, пока, наконец, не произнес, волнуясь:

— Тогда помнишь, ты говорила, что видела, кто ударил Санджая. И я попросил тебя не рассказывать мне.

— Да, — ответила я, поглаживая его грудь под рубашкой. Джаз плотно ассоциировался у меня с желанием. Мы всегда включали его, когда занимались любовью. Но не в этот раз. Теперь мы использовали музыку для того, чтобы в комнате не висела неудобная тишина. Я знала, что Эл не стал бы расспрашивать о том, где была Джессика и что делала за сутки своего… нашего отсутствия. Я всегда за ней подглядывала. Но издали. Когда сознание занимала она, все решения были на ее совести.

— Теперь я хочу знать. Это была Джесс? — спросил Эл.

— Нет, это была не Джесс, — ответила я спокойно.

— Но тогда кто? — Эл подскочил на кровати и уставился на меня.

— Это действительно сложный вопрос, — ответила я, убрав руку. — И он сейчас не самый важный. — Я села в кровати и поправила волосы. — Можно я попрошу тебя выйти из комнаты и дать мне поговорить с Джесс наедине? Наверное, нет смысла больше тянуть. Джаз не решит за нас проблем. При тебе она говорить не будет. После того, как вы привязали ее к кровати, она не очень-то вас жалует. И потом, зрелище это обычно не из легких. Ведь в такие моменты человек похож на душевнобольного, который говорит сам с собой. А диссоциативное расстройство идентичности не равно шизофрении. Мы не сумасшедшие. Ты же знаешь, что в большинстве случаев таких, как мы, лечат амбулаторно! Если только никто из идентичностей не совершил тяжких преступлений. — Я сглотнула.

— Знаю, Труди. Потому и верю в то, что у нас все получится. Получится тебе помочь, и мы заживем нормально.

— Заживем нормально? С кем именно ты заживешь, Эл? Что будет, если удастся собрать личности в одну и я перестану быть Труди? Ничего от той меня, которую ты любишь, не останется. Останется одна только Лаура. Совершенно не знакомая тебе Лаура Хитченс. Гигу сильно нравилась Лаура. Может, хоть он будет доволен, — горько улыбнулась я.

— Гиг подумывает уйти, — ответил Эл сдавленно и опустил глаза. — Он сам сказал мне об этом утром. Сказал, что, похоже, с него хватит.

— Что ж. Этого следовало ожидать. — Мне стало грустно за Джесс. Она всегда отчаянно искала любви. Бросалась в чувства с головой и принимала за нее все подряд. В глубине души мне казалась, что даже к Тому и Теду она испытывала нездоровый стокгольмский синдром. — И все-таки меня страшит то, что будет. Ведь знаешь, Эл, это очень странное ощущение — понимать, что тебя на самом деле нет.

— Но ты есть. Я люблю тебя и говорю с тобой. Ты так сильно отличаешься от Джесс и Лауры.

— Но что будет, если меня не останется?

Эл задумался.

— Что ж. Я не знаю… Если по-другому тебе не помочь… Мне трудно представить. Я знаю, что всегда буду любить тебя, Тру. Любой. И даже если от тебя останется самое маленькое зернышко и оно будет жить в Лауре, я буду любить знание о том, что оно там, и желать тебе счастья.

— Но почему? Почему ты так любишь меня? — спросила я и сама услышала, как глупо звучат мои слова.

Разве на этот вопрос действительно существует ответ? Насколько неясно, где пролегают границы человеческого разума, настолько же непонятно, где проходят границы любви. На чем они заканчиваются? На расставании? На смерти? Или любовь существует даже после? Остается в строчках стихов, портретах, песнях, в кладбищенских памятниках, в семейных альбомах. Или ей не нужно даже этого? Может быть, она живет в воздухе, пока вращается Земля. А может, и когда погаснет солнце, любовь останется. Может, из нее и соткано все живое? И чем больше любви, тем больше шансов на то, что где-то родится новая земля. И новые люди. Или какие-то другие существа, которые тоже будут всеми силами стремиться к любви. Стремиться, терять, принимать за нее что-то другое. Подменять понятия, мучиться, соглашаться, врать и верить в то, что нашли. Или бесконечно ждать. Или обретать и терять, не узнавая. Сколько всего будет. Сколько всего может быть.

Эл вышел из комнаты. Я осталась одна и подумала: хорошо, что он есть. И хорошо, что у нас еще есть время. У Гига и Джесс его не осталось.

Собравшись с мыслями, я заговорила сама с собой:

— Джессика. Я знаю, что мы условились не общаться. Но ты нарушила договор о том, чтобы не вредить телу. Ты бегала по трассе, кидалась под колеса, и мы чудом остались живы. Теперь ты отстраняешься от управления, и тебе не позволено занимать сознание.

— Какого хрена, Труди, — пришла Джесс. Ее негодующий голос звучал у меня в голове раскатами грома. — Какого хрена? Я и так слишком много вытерпела. Отдувалась за вас с Лаурой. Мне делали больно. Лаура спала, ты подглядывала, а я терпела. Я хочу жить. Я это заслужила, как никто из вас. Это нечестно!

— Джесс, мы думали, что справимся. Я прочла уйму книг по нашей теме. Нашла договоры, которые заключают личности между собой, и они работают. Но пойми, все вышло из-под контроля. Совсем вышло. Думаю, книг недостаточно, Джесс. Нам нужен доктор, Джесс.

— Нет, Труди. Если придет доктор, нас не останется. Не останется ни тебя, ни меня. Останется одна Лаура.

— Но мы и есть Лаура.

— Нет! Нет! Я не Лаура. Я знаю себя. Я не хочу быть ею. Она слабая. Я Джессика. А ты Труди. Мы другие, отдельные. Мы есть. Я ли должна тебе это объяснять?

— Билли Миллигану помогли, и нам помогут, — успокаивала я ее. Мне было точно так же больно от осознания, что меня на самом деле не существует. Ведь я есть. Я знаю себя. Знаю свою историю. Я пришла к Лауре, когда ее мама умерла. Ей нужно было рассказывать младшим сестрам Саре и Карин сказки, чтобы они засыпали. И я делала это вместо нее. Я всегда была очень начитанной. Я знала, что я родом из Ирландии и что в нашем доме была огромная библиотека с книжными полками до потолка. Я помнила ее. Я не знаю, откуда я это знала. Но также я понимала, что взяла на себя слишком много. Наша личность продолжала расщепляться. Я не владела ситуацией. Не говоря уже о Джесс. — Я отстраняю тебя от возможности занимать сознание, Джесс. И мы идем на терапию! — добавила я жестко. — Главный договор о «не навреди телу» был нарушен, и ты знаешь, что это карается отстранением от владения сознанием на неопределенный срок.

— Придут другие. Ты не сможешь забрать все управление себе. Мы так и будем расщепляться.

— Поэтому и важно начать лечение.

Разговор закончился худо-бедно заключенным договором. Я спустилась в холл, чтобы сообщить Элу с Гигом о достигнутом с Джессикой соглашении, но не успели мы все обсудить, как в дверь виллы постучали.

Гиг пошел открывать, и в холл влетел Рамзи, не дожидаясь приглашения. Я впервые видела его своими глазами, а не украдкой наблюдая за Джесс. Он выглядел возбужденным и решительным. Я отвернулась. Не могла смотреть на еще одного человека, попавшего в кашу, которую мы заварили. Предчувствовала разочарование, которое его ждет. Жалела его и в то же время ощущала усталость. Усталость от бесконечного повторения одного и того же сценария. Будто смотрела фильм, который видела сотню раз и дошла до того момента, который мне в нем никогда не нравился.

— Чем обязаны? — спросил Гиг гостя.

Держался он подчеркнуто равнодушно. Думаю, Гиг все-таки сильно ревновал Джесс к этому пареньку. Хоть и собирался уйти. Может, потому и собирался. Он налил себе выпить. Резким жестом отправил виски в глотку, как старый завсегдатай бара, исподтишка урвавший чужую забытую выпивку. Опустил стакан на каменную стойку с такой силой, что холл наполнило неприятное бренчащее эхо. Жестом предложил выпить Рамзи. Но на такое снисходительное предложение мог согласиться разве что запойный алкоголик. Которому все равно, что пить и от кого принимать угощение.

Рамзи направился ко мне. Я знала, что он ждал увидеть свою Джесс. Но я не могла быть ею.

— Джесс, милая. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться. Собирайся, — сказал он желанные для любой влюбленной девушки слова. — Джесс, — произнес он тихо, а потом добавил громко и решительно: — Лаура. Лаура Хитченс. Собирайся. Я пришел за тобой. Тебе нечего больше бояться.

— Зачем ты пришел, Рамзи? — спросил Гиг. Информация о Лауре подействовала и на него. Он перестал выделываться и смотрел на гостя внимательно. Очевидно, что никому из прежних своих увлечений Джесс не рассказывала о нашем секрете.

— Я же сказал. Я пришел забрать девушку, — последовал ответ.

— Да, но какую именно девушку ты хочешь забрать? — уточнил Гиг спесиво, снова став собой.

— Вот эту девушку, — указал Рамзи на меня. — Джессику или Лауру, не имеет значения.

Гиг дождался ответа, который входил в его планы, захохотал и долго не мог остановиться. Думаю, с ним случилась истерика от предвосхищения реакции влюбленного паренька, мнящего себя героем и попавшего не то что в любовный треугольник — но даже и не в четырехугольник, если всех пересчитать.

Отсмеявшись всласть, Гиг выдохнул:

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела.

Гиг. Песнопения

— Да, но сейчас это не Джессика и даже не Лаура. Это Труди, подружка Эла. А эта дамочка с тобой никуда не пойдет. Она вообще из дома не выходит. Такие дела, Рамзи, милый. Такие дела, — ответил я любимому бармену.

Бармен явился на виллу «Мальва» с геройским намерением забрать девушку, усадить ее на гнедого коня и умчать навстречу рассвету, за кромкой которого, вероятно, они заживут долго и счастливо, подальше от тирана мужа. Заведут пару-тройку коричневопузых детей и рыжего лохматого пса по кличке Раджа. Хотя это же Ланка. Скорей они заведут длинноухую козу. А в остальном без изменений.

Надо было видеть благородное лицо «принца Али Абабуа» с играющими желваками и раздувающимися ноздрями. Только вместо джинна в этой интерпретации истории про оборванца, залезшего в «Пещеру чудес», мозги ему пудрила Джесс. И все-таки надо отдать ей должное: умеет она сводить мужиков с ума. Ведь был простой парень, напитки разливал, в герои не набивался.

— Я не понимаю, — прошептал Рамзи.

Труди не бросилась к нему в объятия и вообще глядела на него, будто впервые видела. Можно сказать, так оно и было.

— Я могу поведать тебе историю, чемпион, раз уж ты в курсе маленькой семейной тайны. Раз уж Джесс втянула тебя в это, — поправился я. — Но должен предупредить: история будет неудобоваримая, потому, если не готов вникать, лучше уходи сейчас. Спокойнее будет.

Рамзи остался. Всем своим видом показал, что с места не сдвинется. Он думал, что сможет все переварить.

— Ладно, — начал я. — Слыхал о диссоциативном расстройстве идентичности? В миру — «раздвоение личности». А по-медицински — множественная личность. Так вот, Лаура Хитченс, милейшая невеста моего друга Коула Тейта, оказалась носительницей данного недуга. Коул об этом не знал. Как не знала и сама Лаура. Чаще всего человек с подобным диагнозом не догадывается о том, что с ним. Порой у него случаются провалы в памяти, которые человек списывает на усталость. Лаура заканчивала юридический, да еще и пошла на стажировку в престижную контору. Где, кстати, и встретила Коула. Потому иногда она просыпалась дома, не помня, как улеглась спать. Единственное, что могло ее смущать — появление странных предметов гардероба ярко сексуального характера. Мини-шорты, блестящие топы. Сама Лаура была той еще скромницей и недотрогой. Но она выросла с сестрами, и шкаф, заполненный не всегда ее собственными вещами, мог быть ей привычен. Плюс усталость. С детства у нее были эпизоды с провалами в памяти, которые она, скорее всего, принимала за норму. Ничего удивительного, ведь они с сестрами рано остались сиротами и жили у братьев матери, но недолго. Там что-то произошло. Девочки потеряли опекунов и среднюю сестру Карин, после чего их отдали на удочерение в разные семьи. В подростковом возрасте с Лаурой работал психолог. Чета Хитченсов, к которым попала Лаура, приложила немало усилий, чтобы дать девочке нормальную жизнь, и у них почти получилось. Но учеба, стажировка, отношения и готовящаяся свадьба сделали свое дело. Малышка Джессика стала вырываться из Лауры наружу и устраивать настоящий отрыв. А потом… — Я замолчал, вспомнив, как у нас все начиналось. — А потом Джесс встретила меня. Она заявилась на встречу вместо Лауры, когда я должен был помочь ей выбрать подарок Коулу. И пошло-поехало. Я сначала не понимал, что это Лаура и есть. Слишком они по-разному себя вели и говорили. Но потом Джесс рассказала мне все. Перед самой свадьбой. Она понимала, что после того, как Коул и Лаура съедутся, наши встречи станут сложными. Да и Коул рано или поздно узнает. Но плана у нас не было. Думали мы другим местом. Когда я увидел ее в свадебном платье, чуть с ума не сошел. Был прямо как ты сейчас. Был готов схватить ее и утащить в пещеру. Это же моя женщина. Я каждый миллиметр ее тела знаю. А тут… Но у алтаря была не Джессика, а Лаура. И она, конечно, не испытывала подобных чувств. Она весь вечер счастливо танцевала с Коулом, смеялась и улыбалась. Это были двое любящих, абсолютно чистых людей. — Я выдохнул. — Под самый конец вечера, когда я уже напился, как последний кретин, и собирался отправиться в номера с одной из подружек невесты, то поймал на себе пристальный взгляд. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. Лаура и с бутылки текилы так смотреть не смогла бы. Это Джесс неотрывно следила за мной из-за свадебного стола хищными желтыми глазами, а потом указала на дверь. Я кивнул, показывая, что понял ее, и поспешил в коридор. Через минуту она вышла за мной и сказала наше коронное: «Я так тебя хочу, аж ноги сводит». И мы поспешили в пристройку, куда отправляли все цветы и подарки. Такая, знаешь, круглая застекленная беседка с окнами в пол. Уставленная цветами. Там мы и совокупились. По-дикому, как голодные животные. И все бы ничего. Но в самый пиковый момент в беседку вошел Коул. Я понимал, что нормального объяснения тому, что он увидел, нет. По крайней мере, объяснить это в двух словах не представлялось возможным. Он, конечно, стал орать на меня. Что я в своем репертуаре. Что не могу держать свой член в штанах и что я предал нашу дружбу. Лауры он и словом не коснулся. Обвинил во всем меня. А тут Джесс заговорила своим хрипло-писклявым голоском с присказками. Совсем не похожим на литературный язык, которым изъяснялась Лаура. У Коула глаза на лоб полезли. А я вылетел из беседки. Оставил их.

Когда отдышался и вернулся, чтобы поговорить и как-то решить вопрос, вокруг дома уже была куча полицейских. Но никто не мог ничего поделать с невестой. Она сидела в окровавленном платье у трупа Коула, раскачивалась из стороны в сторону и стонала. Не реагировала на речь. Не давала до себя дотронуться. Я сказал, что попробую помочь. Подошел к ней и шепнул: «Джесс, Джессика, это я». И это помогло. Я поднял ее, прикрыл своим пиджаком и вывел с места преступления. Ей поначалу предъявили обвинение, но потом его сняли. Она ведь правша, а удар нанесен левшой и с силой гораздо большей, чем могло быть при ее сорока пяти килограммах. На балконной двери нашли следы грязных ботинок. А у Коула пропал кошелек с приличной суммой наличных. Все списали на бродягу, решившего поживиться на пышной свадьбе. Так как Лаура успела стать женой Коула, через какое-то время мы получили его деньги и выплату по страховке. Лаура не выдержала произошедшего и совсем ушла в тень. Мы с Джессикой поженились. Но по документам она так и осталась Лаурой. Только уже не Хитченс и не Тейт, а Арчер. Это моя фамилия. Без Лауры в ней все чаще стала проявляться Труди. Видимо, в противовес безбашенной Джесс. С Труди было невыносимо. Когда мы просыпались в одной кровати, она орала и убегала в другую комнату. Не выходила из дома и всегда грубила мне. Будто я виновник всех их бед. Словом, пока не появился Эл, наш милый фермер с сайта знакомств, с Труди было невыносимо. Так мы и зажили. Двое извращенцев и одна помешанная. После того, как молодая вдова Лаура (а по факту — Джессика с Труди) получила состояние Коула, пресса как с цепи сорвалась. Не знаю, может, родственники Коула постарались и шепнули им. Но нам устроили настоящую травлю. Оставаться Штатах под постоянным вниманием общественности было невыносимо. Тем более учитывая тот факт, что мы формально жили втроем. А если бы у полиции появилась информация о диагнозе Лауры, они снова открыли бы дело. Так мы и оказались тут.

— Это очень интересно, — ответил Рамзи. Он внимательно слушал мою речь. — Но кто, по-твоему, совершил убийства? И почему у Джессики следы от связывания на запястье? Она сама удерживала себя, как Доктор Джекилл — Хайда?

Я глянул на Эла. Мы напрямую не обсуждали эти вопросы. Избегали их, как ребенок, который спрятался за шторой: «ты меня не видишь, и я тебя не вижу».

— Я думаю, это сделала Джессика в состоянии аффекта, что-то такое. Никто из нас не верил в ее злонамеренность. Скорее всего, это самозащита, вызванная чрезмерной эмоциональностью. Мы были убеждены в этом до того момента, пока не заметили явные признаки агрессии. Потому и связали ее. Для ее же блага. Она совсем пошла вразнос, — ответил я.

— Но она правша. Тогда как ты, Гиг, владеешь обеими руками, — отчеканил Рамзи. — Я видел на теннисе, как отлично ты подавал левой. И удерживать Джесс, чтобы она никуда не делась, было выгодно именно тебе. Именно ты получал больше всего от смерти ее мужа. Я прочитал эти заказные, по твоему мнению, статьи. Ты был на мели. Не мог платить за пентхаус и задолжал половине Нью-Йорка. Но после смерти друга женился на его вдове и прибрал к рукам его денежки. Тут же расплатился по счетам и сбежал из страны. Извини, но именно ты выглядишь тут главным злодеем. Трахать невесту друга на его свадьбе! Ты подонок, каким и руки не подают.

Я не дал ему договорить. Бросился на него и врезал ему по челюсти. Он взревел, кинулся мне в ноги, ухватился за них и повалил меня на пол. Мы стали бороться. Катались по полу. Рамзи удерживал меня одной рукой, а кулаком второй бил в корпус. Я пытался скинуть его с себя, покрывая его юркое жилистое тело смачными ударами. Эл вскочил с дивана и принялся нас разнимать. Но даже его здоровенных ручищ не хватало, чтобы расцепить нашу парочку в обуявшем нас бешенстве. Я вкладывал в удары всю злость, которой накопилось с лихвой, — на Джесс, на всю ситуацию, на Рамзи. Но в первую очередь на себя. Этот чертенок был прав. Все было именно так, как он говорил. И даже если я не бил Коула по голове, то был напрямую заинтересован в его смерти. Я получил немало выгод. Я был жалок, и я лупил Рамзи что было мочи от непроходимой ненависти к самому себе. Эл смог-таки разнять нас, но мы, поднявшись на ноги, все еще кидались друг на друга. Как два молодых петушка выпрыгивали из-за могучей эловской спины, грозя друг другу кулаками. Труди металась позади нас по комнате. Потасовка не заканчивалась, и как только Эл чуть ослабил контроль, я снова прыгнул на Рамзи и повалил его на диван. Эл опять ринулся нас разнимать, лопоча какие-то миролюбивые слова. Но мы в тот момент были слишком увлечены ненавистью друг к другу, приправленной пониманием полной безвыходности. Пониманием, что кто бы ни победил, оба мы проиграли. Потому что женщина, которую мы любим, больна. И, наверное, опасна.

Эл ухватил меня за руку и шею и оттаскивал от ланкийского черта, который усиленно отбивался. Труди носилась около и издавала странные звуки, будто хотела что-то сказать, но забыла слова. Потом метнулась в сторону, схватила первый попавшийся под руку предмет и размахнулась им. Я сумел увернуться. Эл же стоял спиной. Удар пришелся ему в шею. От неожиданности он покачнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул всем своим значительным весом на стоящий рядом журнальный столик. Аккурат виском в его обрамленный металлом уголок.

Все ахнули. Рамзи прекратил наносить мне удары. Я выпустил его из захвата, и мы попадали на колени рядом с Элом. Здоровяку удалось нас разнять. Под его головой быстро росло красное пятно. Мой оппонент кинулся прощупывать пульс на шее, я на запястье. И как-то одновременно мы подняли друг на друга глаза. Эл раскинулся на полу, как большая тряпичная кукла. Его громадные руки покоились на кафельном полу открытыми ладонями вверх, словно он воздвиг их к небу. На лице застыла улыбка. Не знаю, что должен увидеть или подумать человек, чтобы выглядеть так же безмятежно светло. Думаю, в свою последнюю секунду Эл увидел Бога и рай. Кому, как не Элу, туда дорога.

Так же одновременно мы обернулись к Труди. Она застыла посреди комнаты с непонимающим выражением лица, держа в левой руке деревянную маску Мару Ракши. Она моргала и издавала бессвязные звуки. Лицо ее было неузнаваемым, с каким-то отсутствующим выражением. Плечи были задраны, как у напуганного ребенка. Она слегка склонила голову набок, подергивая ею. Медленно, чуть покачиваясь, она подошла ближе. Выпустила маску. Та с грохотом упала на пол. Кажется, не замечая нас, Труди легонько толкала Эла, будто пыталась его разбудить. Присела рядом и принялась открывать ему глаза. Растягивала веки, но те снова смыкались. Она то нежно, то требовательно толкала его, ожидая реакции, но Эл не шевелился. Черно-красное пятно под ним росло, и наконец она его заметила. Дотронулась рукой. Отпрянула. А потом заорала. Ор этот не был похож ни на что человеческое. На крик горя или страха. Не был он похож и на крик отчаяния. Это был гортанный первобытный вой, от которого мурашки шли по коже. Она быстро и суетливо заскользила руками по телу Эла, будто обыскивала его, и щеки ее дрожали в странном возбуждении.

— Что она делает? — спросил Рамзи.

— Кажется, она ищет трофей. Ей нужно взять что-то на память, чтобы успокоиться, — сказал я, вспомнив шкатулку с разными предметами.

Ничего не найдя, она свернулась в клубок и улеглась рядом с Элом. Уложила его большую руку на себя сверху, и, скорчившись, как уродливый эмбрион в утробе равнодушной матери, протяжно застонала. Стон ее теперь походил на неразборчивую жалостливую песню. Песню детского хора. Это было страшно. Ни я, ни Рамзи не были готовы видеть ее такой.

— Что мы теперь будем делать? — спросил он. Челюсти его стучали, но он этого не замечал.

— Вызывать полицию, — ответил я.

— Как? Она ведь погибнет там? — проговорил он тихо.

— Но у нас теперь нет другого выхода.

— Я не узнаю́ ее, — прошептал Рамзи.

— Я тоже. Это не Труди, не Джессика и не Лаура. Я не знаю, кто это, — ответил я.

Бессвязные ноты, что вырывались из хрупкого тела Лауры Хитченс, звучали высокими гортанными звуками. И мне подумалось, что такими песнопениями мучат в аду грешников.

Эл. Ноев ковчег

Было темно, когда отец разбудил меня.

— Сын, просыпайся! Дело есть.

— Па, я спать хочу, — пробубнил я спросонья, закрываясь одеялом. Это было морозно-обжигающее утро из тех, какие бывают в Коннектикуте зимой. Когда нос не хочется из-под одеяла показывать.

— Давай-давай, ковбой. Поднимайся! Набери ведро теплой воды и захвати чистых тряпок. Кажется, Миракл собралась разродиться. Перед тем как ложиться, я ее смотрел, и думалось — к завтраму. Но, похоже, нет. Слышишь, как заладила: «му» да «му». Нужно поспеша-ать, — вкрадчиво протянул отец последнее слово.

Я нехотя поднялся, и через минут десять оба мы брели вдоль бесконечного коровника. Никогда раньше загон не казался мне настолько длинным. Отец подсвечивал путь переносным фонарем, и качающийся луч убаюкивал, как маятник гипнотерапевта. Я еле перебирал ногами и тащил в каждой руке по ведру, стараясь не расплескать.

— Не нравится мне все это, — приговаривал отец.

— Что?

— Слышишь, как она стонет. Странный какой-то стон. На нее не похоже-е. — Он всегда тянул концовку слова, когда, заканчивая фразу, уже думал о другом.

— Будто ты знаешь, что на нее похоже, а что нет, — пожал плечами я. — Обычное мычание. — Мне все еще сильно хотелось спать, и я немного злился, что отец меня растолкал. Тогда мне только исполнилось пятнадцать, и я не привык, что вдруг стал для него мужчиной. Отец вечно приговаривал: «Вот я в твои годы…» — и это означало, что надо соответствовать.

— Конечно, я знаю Миракл, — удивился и даже немного возмутился отец. — Я сам принял ее у Берты и растил сызмальства. Я знаю, как мычит Миракл. Мычание у нее спокойное и низкое. Но не теперь. Прислушайся — Он повел ухом, как охотничий пес, и изобразил высокое и тонкое: —«Му-у-у», — а потом добавил: — Не нравится мне все это.

Когда мы вошли в коровник, отец включил рубильник и, кинув взгляд на загон, где содержалась корова, припустил к ней со всех ног. Его резиновые сапоги скрипели о влажный дощатый пол.

— Скорей, скорей за мной, — подгонял отец. И я семенил, расплескивая воду. Бежал следом, как тонконогая неуклюжая цапля.

Влетев в загон, отец упал на колени и подхватил обеими руками посиневшего теленка. Тот безвольно болтался, вися на пуповине. А Миракл выла, подергивала ногой и крутилась вокруг своей оси в попытке до конца разродиться.

— Давай расстилай тряпку, — скомандовал отец. — А вторую смочи теплой водой.

Сам же он, недолго думая, уложил малыша набок и принялся делать тому непрямой массаж сердца. Это казалось бесполезным. Детеныш не выглядел живым. Но отец не сдавался. Нагнулся, припал к маленькой телячьей морде и окончательно сразил меня тем, что выполнил новорожденному искусственное дыхание рот в рот. Малой дернулся, стал перебирать копытцами и задышал. Отец расхохотался, а потом добавил:

— Успели. Как чувствовал, что надо поспешать.

— Ты герой, пап, — вырвалось у меня. Никогда раньше я не видел, чтобы кого-то вернули к жизни у меня на глазах. Но тут отец переменился в лице и, наклонив голову набок, как местный шериф Мак Фудди, не переносящий похвалы в свой адрес, произнес:

— Может быть, сейчас я сделал очень плохую вещь.

— Какую же плохую, отец? — удивился я.

— Может быть, сейчас я нарушил ход вещей.

— Но ты спас живое существо?

Отец покачал головой в манере всезнайки, которая частенько раздражала меня, и, щурясь, пояснил:

— Я скажу тебе одну непопулярную и, может быть, вредную штуку, но постарайся ее запомнить: не всех и не всегда нужно спасать.

— Как это? Если можешь, то непременно нужно!

— Некоторые люди очень увлекаются спасительством, сын. А между тем каждый приходит сюда за своими уроками. Ной — и тот, построив ковчег, взял только каждой твари по паре. Он знал, что если попытается взять больше, то не выплывет.

— Это с ковчегом все просто. Ной точно знал его размер и мог посчитать, сколько живности туда поместится. А как быть с другой помощью? С такой, где не измерить?

— Штука в том, что ты сам и есть ковчег. Ты один знаешь, сколько «туда» влезает. А если судно начинает тонуть, оно ведь заметно. Видно, сын. Это надо быть дураком, чтобы не замечать, что тонешь. Вот я тебе и говорю, чтобы ты запомнил, что всем помочь не сможешь. И если кто тебя за собой на дно потянет, надо этот балласт скидывать. Без сожаления скидывать. Понял?

— Понял, — ответил я.

Хотя ничегошеньки я тогда не понял.

В тот день Рамзи явился к нам на виллу в районе обеда. Пришел за Джесс. Настроен он был решительно. Никогда раньше я его таким не видел. Парень узнал про Лауру. Скрывать от него что-то теперь не имело смысла. Так бы и околачивался вокруг. Пытался бы спасти свою принцессу. Пришлось посвятить его в тайны нашего Букингемского дворца. Гиг взял разъяснительную беседу на себя. Все по полочкам разложил. Только это не помогло.

«Извини, но именно ты выглядишь тут главным злодеем, — проговорил Рамзи с чувством отвращения, а потом добавил: — Трахать невесту друга на его свадьбе! Ты подонок, каким и руки не подают». Гиг не дал ему договорить. Бросился на бармена с кулаками. Тот в ответ ухватил обидчика за ноги, и оба они, повалившись на пол, сцепились в мальчишеской борьбе. Словно затянутые в морской узел, пыхтя, катались они по полу и лупили друг друга. Я вскочил с дивана, но разнять дерущихся оказалось непросто. После нескольких попыток ненадолго я остановил драку. Только из-за моей спины эти двое продолжали грозить друг другу. Как только мой контроль ослаб, Гиг прыгнул на Рамзи и повалил его на диван. Я опять ринулся их разнимать. Пытался достучаться словами. Все без толку. Они были слишком увлечены ненавистью. Драка их казалась мне бесконечным, плохо срежиссированным эпизодом, в котором на самом деле не осталось ни огня, ни страсти. Колотили они друг друга скорее по инерции. Труди носилась позади нас и издавала странные звуки. Вероятно, сказывалось эмоциональное напряжение. Иногда я слышал что-то похожее от нее по ночам, когда она просыпалась от мучащих ее кошмаров. Даже не совсем просыпалась. В такие моменты она пребывала в беспамятстве. Бормотала несуществующие слова и не узнавала меня. Она научила, что тогда надо звать ее по имени. И я звал. Приговаривал: «Труди, Труди, Труди». И она возвращалась. Или не возвращалась, но успокаивалась, засыпала рядом со мной, все так же постанывая, будто убаюкивая себя детской бессвязной песенкой.

Теперь же я был занят дракой и не мог позвать ее по имени. Не мог вернуть ее. А сделать это было нужно.

Удар пришелся мне в шею. Он не был сильным, но от неожиданности я не удержался на ногах. Падая, я увидел, что лечу головой аккурат в металлический уголок журнального столика. И знаете, это правда. Перед глазами пробегает вся жизнь. Будто откручивает пленку с конца к началу. Я видел наше утро в постели и слышал джаз. Потом был ангар и распоротые холсты. Многодетные отцы и сухое молоко в банках. А потом все полетело быстрее, и я увидел первую встречу с Труди. Как хороша она была! Я подумал, что она не может быть настоящей. Что она точно аферистка и ничем хорошим дело не кончится. Как знал. Потом я увидел теленка, висящего на пуповине. А потом отца. Он протянул ко мне руки. «Небо низко», — покачивая головой, сказал он. «А я как раз недавно заметил, что небо низко», — ответил я ему. «Вот и сбылось. Вот мы и встретились». Отец посмотрел на меня с доброй укоризной и похлопал по плечу. Я был рад ему. Очень рад. Но последним, что я видел, было лицо Труди в солнечных лучах под широкополой шляпой на утреннем пляже. Я уже уходил, но обернулся, чтобы взглянуть на нее в последний раз. Она сидела там, обдуваемая ветром, и шутила про бесконечных обезьян. А потом сказала: «Давай-ка и правда заведем небольшую фермочку, родной, и начнем выращивать тепломордых телят». Голос ее звучал сначала громко, а потом все тише. Он таял, продолжая доноситься откуда-то издали и распадаться на отдельные звуки: «Те-пл-ом-ор-ды-хт-ел-ят. Т-е-п-л-о-м-о-р-д-ы-х т-е-л-я-т». Я не отвечал и улыбался. Я всегда улыбался, глядя на нее.

Эпилог

Доктор Курт Мак-Келли. Циник и атеист

Дерево в центре площади походило на спрута. Ветви-щупальца охватывали пространство у входа в Национальный госпиталь ментального здоровья Ангоды. В жизни не видел таких великанов. Оно просто торчало из клумбы, как зарывшийся головой в илистое дно осьминог. Здоровое, вековое, с необъятным стволом, нарочито театральное дерево. Может, именно оно добавляло атмосфере драматизма. Я представил себя героем пьесы или кинофильма. Молодой честный врач, приехавший в психиатрическую лечебницу на краю мира и попавший в водоворот странных, загадочных обстоятельств. Молодой? Относительно. Честный? Пожалуй. Но у честности, как и у религиозности, сильно размыты границы. Потому я предпочитаю не принадлежать ни к каким конфессиям, кроме собственного кодекса чести. В психиатрической практике встречается столько страшного и странного, что частенько задаешься вопросом: кто писал эти грустные, лишенные здравого смысла человеческие судьбы? Можно было бы сказать — Бог. Можно было бы. Но я атеист. Многие врачи атеисты. Это удобно. Нет соблазна обвинить в своих ошибках кого-то другого.

Тропинки. Тишина. Мрачная обшарпанность строений. Я сидел на лавочке в тени ветвей древесного спрута и читал записи в блокноте. Ждал, когда за мной спустятся. Крупный охранник, похожий на ланкийского Шакила О’Нила, поглядывал в мою сторону с недоверием. Кругом сновали милые смуглые девушки в серых платьицах до колена, в белых чепцах и таких же гольфиках. Точно медсестрички из Silent Hill. Их благочестивый вид вызывал скорее тревогу, чем успокоение. Сбиваясь в стайки по три-четыре, они сновали вокруг, оценивая меня. Сплетницы-старшеклассницы. Я еще не привык к местному колориту и надеялся не привыкнуть. На Ланке для меня было слишком жарко, слишком грязно и слишком много внимания. Единственное, что заставило меня притащиться сюда — это пациент. Пациентка. Гражданка Соединенных Штатов Америки — Лаура Арчер, как она именовалась сейчас. Больше известная общественности как Лаура Хитченс. Несколько лет назад она подозревалась в громком убийстве жениха. Тогда ее причастность к делу не была доказана. Тем интереснее, что имя Лауры всплыло снова в связке с еще более пугающими происшествиями, но уже вдали от дома. Снова убиты мужчины. Снова тем же способом. А виновница не вызывает ничего, кроме сочувствия.

Я писал диссертацию на тему диссоциативного расстройства идентичности, когда учился в Пенсильванском университете, и потом много лет специализировался на теме расщепления сознания. Наверное, поэтому меня наняли разобраться с ситуацией как эксперта и представителя государства. А может, никто, кроме меня, просто не согласился тащиться в такую даль.

Задача стояла подтвердить диагноз и убедить власти Шри-Ланки передать пациентку на родину для дальнейшего разбирательства. Лаура обвинялась в убийстве двух граждан Америки в противовес одному ланкийцу, поэтому мы хотели сами судить или лечить ее. Я не был уверен, что подозреваемая действительно страдала расстройством, которое встречается в массовой культуре гораздо чаще, чем в жизни. И именно благодаря фильмам и книжкам синдром множественной личности стал спекулятивным инструментом для тех, кто пытается избежать наказания или привлечь к себе внимание.

Задача, которую я решал для себя в этой авантюрной вылазке — создание личного бренда. Я вдоволь наработался в чужих интересах и открывал собственную практику. Огласка за счет громкого дела Лауры Хитченс виделась мне хорошим способом заявить о себе.

Недавно я расстался с гражданской женой Лизой, которая ушла от меня, так и не дождавшись заветного кольца за семь лет совместной жизни. Что ж, тем лучше. Я был абсолютно свободен и предоставлен самому себе. Лиза иногда снилась мне, и, может, еще поэтому я хотел сменить обстановку. Все в нашем доме напоминало о ней. Тихие, счастливые, неразличимые между собой годы.

Пока я мирно сидел на лавочке под древесным спрутом, за мной вышла Сави Сенанаяке, врач, с которой мы вели переписку. Это была невысокая миловидная женщина чуть квадратного телосложения с чистой и гладкой кожей кофейного оттенка. Она улыбнулась и протянула мне руку. Одета Сави была по-европейски: в блузу и джинсы.

— Курт Мак-Келли, — представился я, крепко пожав ей руку. Мне понравилась открытость коллеги. Женщины, которых я успел повстречать на острове, были приветливыми, но отстраненными. Кокетство — да. Физический контакт — ни в коем случае.

— Вы мужчина, — сказала она улыбаясь.

— А что, я не должен им быть?

— «Мак-Келли» ассоциировалось у меня с женщиной. И потом, в нашем отделении не принято, чтобы мужчины работали с пациентками.

— Это проблема?

— Не для меня. Но общество у нас очень традиционное. Пройдемте?

Я двинулся следом за Сави. Она вела меня длинными тропами и переходами. Территория Ангоды оказалась непомерно большой. Корпуса, корпуса. Милые лужайки, охрана и решетки на окнах.

— Как она? — спросил я.

— Ваша соотечественница?

Я кивнул. Сави пожала плечами с легким смущением:

— Сейчас увидите.

Мы зашли в большой барак с бесконечными вереницами железных кроватей, тянущихся вдоль стен справа и слева.

— Вот она. — Врач указала на койку в центре. На ней, поджав под себя ноги, лежала брюнетка с длинными спутанными волосами, весившая не больше 88 фунтов. Она постанывала, будто ребенок, баюкающий себя.

— Пациентка не ест, не пьет, непрерывно стонет. Ее сторонятся другие пациентки. Вот история болезни. — Сави Сенанаяке протянула мне серую картонную папку. — Ознакомьтесь.

— Хорошо. У меня будет кабинет, где я смогу терапевтировать пациентку?

— Да, для этого все готово, — кивнула Сави.

— Спасибо. Я почитаю ваши записи и выпью кофе, а потом вернусь на отделение, — сказал я.

— Я вас провожу и покажу, где кофе наименее мерзкий. — Сави начинала мне нравиться. Она понимала степень важности кофе во врачебной жизни. — Только не ждите, что сможете найти на территории Ангоды капучино или двойной латте. — Кажется, доктор Сенанаяке немного флиртовала со мной.

— Где вы учились? — спросил я, пока мы шли бок о бок по узкой дорожке, заросшей мелкой поджаренной на солнце травой.

— В России. У них отличная психиатрия.

Я забыл, что потею и плавлюсь, как свеча. Принюхался к себе. Вроде ничего. Вытер набежавшие на лоб капли.

— Неожиданно. Россия! Морозы вас не пугали?

«Сейчас бы мороза!» — мелькнула у меня шальная мысль. Рубашка моя вымокла пятном Роршаха на спине.

— Пугали. Морозы и медведи. Но обошлось. — Сави улыбнулась. Я представил ее со снежинками на ресницах и в ушанке со звездой на лбу, как у Шварценеггера в «Красной жаре». Это вызвало милый когнитивный диссонанс.

Мы остановились. Она указала на отдельно стоящее здание, около которого, как голуби на венецианской площади, толпились одетые в серое медсестрички. Увидев меня, те разом замолчали, по-птичьи повернули белые головки в накрахмаленных чепцах, а через секунду защебетали вновь.

— Вот тут, — сказала она, и когда я уже пошел к кафетерию, Сави крикнула мне вслед: — Будьте осторожны, доктор Мак-Келли!

Я улыбнулся:

— Чего мне следует бояться? Дурного американо? Или растворимого кофе из пакетика?

Сави пожала плечами. Я покачал головой в ответ, показывая, что не о чем беспокоиться. Но на душе стало скверно. Я имел обширный опыт в данной области и поэтому в глубине души понимал, о чем идет речь. Больные с расщеплением личности — особенные клиенты. Они требуют абсолютного внимания, абсолютной честности. Между врачом и пациентом формируется собственный микромир с договорами и правилами. Однако я знал себя и не волновался по этому поводу. Слишком уж я практичен и циничен. Больше я боялся того, что диагноз не подтвердится. И тогда я приехал зря. Хотя если подумать, даже и тогда не зря. Если эта девушка — коварная и изобретательная убийца, которую я разоблачу, моя новая практика получит долю славы, необходимую для хорошего старта. А если помогу ей и верну на родину, то и того лучше. Выходило, в любом случае я в плюсе. Потому, думается, милая Сави Сенанаяке зря обо мне беспокоилась.

Ознакомившись с историей болезни и допив кислый кофе, способный одним приемом вызвать спазм поджелудочной, я вернулся в корпус, где содержали Лауру. Ее переместили в кабинет, предназначенный для терапии, и когда я вошел внутрь, то увидел ее лежащей на полу в углу. Мы остались наедине. Я сел за стол. Разложил бумаги и обратился к ней по имени:

— Лаура. Лаура Хитченс. Лаура Арчер. Мне нужно поговорить с Лаурой.

Пациентка не отозвалась. Я встал, подошел ближе, присел рядом на корточки:

— Лаура. Я хочу поговорить с Лаурой. Это очень важно. Я доктор. Доктор Курт Мак-Келли. Я приехал из Соединенных Штатов, чтобы помочь.

Девушка дернулась и повернула ко мне лицо. Измученное, осунувшееся лицо с почти прозрачными желтыми глазами. Вероятно, я не видел никого красивее. Но состояние, в котором она находилась, было плачевным. Волосы сбиты в колтуны, кожа сильно обезвожена.

В первый день я не добился значительных успехов, кроме того, что она меня услышала. «Можно достучаться», — отметил я в записях. Мы продолжили терапию, и очень скоро я заметил, что Лаура ждет меня. В один из дней, спустя неделю после начала лечения, когда я зашел в кабинет, пациентка сидела на стуле, сложив руки на коленях, как школьница. Она явно готовилась к встрече. Волосы ее были причесаны и убраны в хвост.

— Лаура? — спросил я.

— Труди.

Я сел. Присмотрелся. Отметил в записях: «Пациентка вышла из состояния дефлексии».

— Хорошо, Труди. Очень приятно познакомиться. Я Доктор Курт Мак-Келли из Соединенных Штатов. Я приехал помочь вам. Ваша страна беспокоится за вас и хочет вернуть на родину.

— Нет разницы, где гнить в психушке, — отозвалась она дрогнувшим голосом.

Да, от астенического состояния, в котором я видел ее ранее, не осталось и следа. Я сел поудобнее. Разговор будет длинным, и как чудно, что он начался.

— Из любой точки, в которой оказывается человек, есть лучший и худший исход. Наша с вами цель — прийти к лучшему.

— Лучшему для кого? Для вас? Для Соединенных Штатов? Шри-Ланки? Лауры? Джессики? Родных погибших? Или для меня?

— Думаете, это разные исходы?

— Думаю.

Не исключено, согласился я про себя. Но эта демагогия для дела не полезна.

— Я хотел бы поговорить с Лаурой. Это возможно?

— Лаура спит.

Труди явно не была довольна моим желанием говорить с другой, а не с ней.

— Вы заставляете ее спать? — уточнил я.

— Нет, она сама. Лаура ранима. Она уснула, когда погиб ее жених Коул. До этого она засыпала эпизодически, чтобы справиться с некоторыми событиями жизни. Тогда и появились мы с Джессикой. Точнее, не так. Я всегда была рядом с Лаурой. Мы играли. Но выходить я стала только тогда, когда умерли ее родители. От Лауры внезапно потребовалось стать взрослой. Она не справлялась. А я могла. Ее младшая сестра Салли ничего не понимала. Средняя, Карин, все время плакала. Я поддерживала обеих. Читала девочкам сказки, придумывая интересные истории.

Разговор с Труди был натянутым и отрывистым. Я сказал, что мне важно услышать Лауру, и к концу сессии она больше прониклась ко мне доверием и обещала помочь. Через несколько дней после того диалога и моего обещания не давить появилась Лаура. Труди дернула головой, прикрыла глаза. По сути, это был момент Х. Терапевт, работая с пациентом, у которого подозревается множественная личность, делает для себя вывод в миг первого переключения. И дальше он собирает доводы «за» и «против», но решение о том, кто перед ним — больной или актер, принимает сразу.

В миг переключения резкое напряженное лицо Труди расслабилось, будто все мышцы разом потеряли тонус. Она стала озираться. Я поспешил ее успокоить:

— Лаура, все хорошо, пожалуйста, не волнуйтесь. Я Доктор. Доктор Курт Мак-Келли. — Эта фраза уже стала моей мантрой.

— Где я? — спросила она тихим низким голосом.

— Вы в больнице.

— Что я тут делаю?

— Вы не помните?

— Нет.

Я почесал бороду:

— Случилось кое-что.

— Я заболела?

— Можно и так сказать.

— Это смертельно?

— Нет. Но это серьезный недуг, и чтобы разобраться, важно все разложить по полочкам. — Я улыбнулся и попытался придать лицу дружелюбное выражение. — А давайте-ка вы расскажете все, что помните. Идет, Лаура?

— Все, что помню? С какого момента?

— С самого начала.

— С самого начала? — Она скрестила руки на груди. — А можно стакан воды?

Я откупорил бутылку, стоявшую на рабочем столе, взял одноразовый стаканчик, налил воды и пододвинул его собеседнице. Она сделала короткий глоток. Мне показалось, ей хотелось еще что-то спросить.

— Я сумасшедшая?

— Почему вы спрашиваете?

— Я не знаю. Иногда я слышу голоса в голове. — Она опустила глаза. Ее губы подрагивали так, будто она говорила что-то про себя.

— Лаура, не волнуйтесь. Давайте вы расскажите все, что помните, с самого начала.

Она опять испытующе поглядела на меня, но я знал, что сегодня услышу историю. Момент перелома для любого практика сродни ликованию Казановы, растопившего лед неприступной красавицы.

— Я потеряла маму с папой, когда мне было десять, — начала она, замолчала и переспросила: — Точно с начала?

— Да. Просто говорите все, что помните.

— Хорошо. Средней моей сестре Карин тогда было девять, а младшей Салли — пять, почти шесть. Нас взяли на воспитание мамины братья Теодор и Томас. — Лаура опустила глаза. Руки ее стали теребить край футболки. — Дяди были предпринимателями, статными такими красавицами. Мы с Карин мечтали выйти замуж за них, когда вырастем. Еще при жизни родителей дяди помогали нам. Приезд к ним в загородный дом — имение Палмеров «Хайзер Хэвен» — был для нас праздничным событием. Дяди были двойняшками, вели совместный бизнес и жили вместе. Они занимались добычей леса. Дело перешло к ним от отца, а ему — от его отца. Четвертое, кажется, поколение Палмеров, которое занималось древесиной в Вермонте. Тед и Том всегда баловали нас. И когда случилось так, что мамы с папой не стало… Авария на дороге… — Лаура замолчала. — Мы оказались под их опекой. Под опекой Тома и Теда. Оба они не были женаты и считались завидными холостяками. Своих детей у них не было. Дяди очень ждали нашего приезда и обустроили каждой отдельную комнатку. Обставили в лучшем виде. Накупили кукол, нарядов и плюшевых зверят. В своих новых комнатах мы и сами походили на куколок. Но, несмотря на их старания, нам было грустно, страшно и неуютно в новом месте. Мы скучали по маме с папой. И хотя жить в фамильном имении Палмеров было нашей мечтой, никто из нас не хотел оказаться там такой ценой. По вечерам мы с Карин приходили в комнату Салли. Забирались в ее кроватку, и я рассказывала сказки. Когда Салли засыпала, я провожала Карин до ее комнаты и потом шла спать сама. Но часто мы так и засыпали втроем, обнявшись, как котята. Том и Тед ругались на это. Они говорили, что сделали нам чудесные спаленки, что мы должны быть благодарны и должны спать каждая в своей комнате, как настоящие леди. Им нравился золотой век Голливуда. Весь дом был увешан постерами старых фильмов. Моя комната была декорирована под «Волшебника страны Оз», а в моем шкафу было полно платьев, как у Дороти Гейл. Карин носила длинные белокурые волосы, и ее комната была выполнена в стиле «Алисы в Стране чудес» 1933 года. Малышка Салли, наш кудрявый ангелочек, так походила на Ширли Темпл, что ее спальня была посвящена хитам этой юной актрисы — «Маленькой принцессе» и другим картинам. Нам с Салли нравились наши комнаты. А Карин ее комната пугала. Она боялась изображения этого жуткого Шляпника, а еще Труляля и Траляля. Она говорила, что они наблюдают за ней с картины. Что у них глаза живые. А еще говорила, что видела, как они по ночам ходят по ее комнате.

— А вы ничего такого не видели?

Лаура дернулась. Я понимал, что реакция ее — верный признак вытеснения воспоминаний. В подтверждение моей теории она сменила тему.

— Мы не посещали обычную школу, потому что имение Палмеров стояло в отдалении от города. Местную школу «Эйвери холл», в которой учились дяди с мамой и папой, закрыли, когда они были подростками, из-за какой-то мрачной истории. К нам приходили частные учителя. И мир, который дяди для нас создали, стал красивой декорацией.

— Что случилось потом? Как вы попали на удочерение к Хитченсам? — Я видел, что Лауре тяжело давался разговор, но она, как настоящая отличница, продолжала:

— Дядя Том и дядя Тед умерли.

— Как именно?

— Сгорели. В «Хайзер Хэвене» начался пожар. С того дня я уже никогда не видела сестер. Салли отдали на удочерение в другую семью. А Карин… Карин погибла в огне. Она оказалась запертой…

— Где запертой? В своей комнате? — Я подумал, вдруг удастся добиться вспышки воспоминания, которая означает повторное переживание травмирующего события. Но Лаура не ответила, будто не услышала вопроса.

— Меня удочерили Хитченсы, полюбили и окружили заботой. Приемные родители наняли психолога по посттравматическим расстройствам, так как я сильно переживала гибель Карин и разлуку с Салли. Психолог помог, и долгое время меня не посещали ночные кошмары. Повзрослев, я получила половину наследства от Теда и Тома. Вторая часть полагалась Салли после достижения ей двадцати одного года. Не знаю, получила ли она деньги. Сколько мне сейчас лет? — спросила Лаура растерянно.

— Двадцать восемь.

— Хм, значит, как раз недавно. — Лаура задумалась. — Не знаю, где она, что с ней и как сложилась ее судьба. Я выучилась на юриста и на первой же стажировке познакомилась со своим женихом Коулом. Я вроде бы была счастлива. Но чем ближе становилось бракосочетание, тем чаще я замечала за собой возобновившиеся провалы в памяти.

— Возобновившиеся? — уточнил я.

— Да. Сразу после смерти родителей, когда мы жили в «Хайзер Хэвене», это было частым явлением. Я думала, это нормально. Думала, у всех детей такое бывает.

— А психологу, который работал с вами в детстве, вы рассказывали об этих провалах в памяти?

— Я не помню. Но мисс Лейн была хорошей. Она мне очень помогла.

— А кто не был хорошим? — спросил я.

— Не поняла.

— Мисс Лейн была хорошей. А кто-то не был?

Лаура задумалась.

— Я не знаю, почему я так сказала. — Она опустила голову и прикрыла глаза руками, будто испытала резкую боль. — Я знаю! — Голос ее звучал отрывисто.

— Труди? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Вы не против, если я продолжу? Лаура заснула, потому что не может больше вспоминать.

— Так кто же не был хорошим?

— Том и Тед.

— Том и Тед?

— Да. Томас и Теодор очень любили племянниц. А особенно красавицу Лауру. Они часто наведывались к ней в комнату по ночам в жутких масках Страшилы и Трусливого Льва. Эти типы были больными ублюдками со страстью к переодеваниям. Томас и Теодор делали с Лаурой ужасные вещи, но она об этом не помнила. Они готовили девочкам на ночь сладкое какао, после которого племянницы крепко спали. Лаура принимала обрывки воспоминаний за страшные сны. А однажды она не выпила какао. Тогда и появилась Джессика. Нужно было, чтобы кто-то взял происходящее на себя. Я не могла. Я тоже убежала. У Джессики сложились странные отношения с Томом и Тедом. Какая-то разновидность стокгольмского синдрома. И, наверное, поэтому им мало-помалу стало скучно с ней. Она больше не была жертвой, понимаете? Она манипулировала ими и получала что хотела. Не знаю, нравилось ли ей то, что происходило, или она убедила себя в том, что это единственно возможный путь, чтобы выжить. Вскоре я заметила, что дяди по-особенному смотрят на Карин. Я не знала, происходили ли плохие вещи с ней, но решила, что надо организовать побег. Томас заметил, что мы собираем вещи, и запер нас. Я выбралась из окна и побежала в лес, но дяди догнали меня и жестоко наказали. После этого я стала бояться выходить из дома. — Труди замолчала так, будто у нее ком встал в горле. — Когда они били меня, произошло еще кое-что.

— Что? — спросил я, сглотнув. Для меня и так было уже слишком много, чтобы осмыслить услышанное.

— Тогда, когда они били меня ногами… Там, в лесу… Появился Тихоня Му. Он глухонемой и потому ни с кем не спорит. Он сильный и большой, и он может вынести побои. Но он не просто терпит. Боль накапливается в нем, как в ядерном реакторе. И вырывается с удвоенной, а то и утроенной силой. Он левша. И он манкурт. Я назвала его Му, потому что он похож на манкурта, и «му» — единственный звук, который он может произносить.

— Кто такой манкурт? — спросил я, так как впервые слышал это слово.

— Это герой страшной легенды степных народов, которую я прочитала в детстве. Человека в легенде лишали воли через жуткую пытку, натянув ему на голову сыромятную верблюжью кожу, связав и оставив в пустыне на несколько дней. На солнцепеке кожа съеживалась и сдавливала череп. Собственные волосы врастали в голову, причиняя невыносимые страдания. Так жертва или гибла, или теряла память о прошлой жизни и становилась рабом, лишенным воли. Любой может стать манкуртом через эту процедуру, безвольным и послушным рабом, забывшим свое прошлое.

— Послушным кому?

— Своему хозяину.

— И кто же хозяин Тихони Му?

Труди долго не отвечала. Острые черты ее лица подрагивали.

— Я понимаю, куда вы клоните, доктор Мак-Келли.

— Никуда я не клоню. Вы рассказали историю, и я задал вопрос, который напрашивался сам собой.

— Может, Тихоня и считает меня хозяйкой. Только я не приказывала ему никого убивать, — ответила Труди резко.

— Почему Му ударил тех мужчин: ланкийского серфера Санджая, вашего жениха Коула и сожителя Эла? — спросил я наконец о самом важном. О том, из-за чего приехал на этот дикий остров.

Труди явно смутилась.

— Всех по разным причинам. Но всегда потому, что думал, что нам угрожает опасность. Он не очень умный. Но очень сильный. И когда он вырывается наружу, происходит непоправимое.

— И вы никак на это не влияете?

— Когда он вырывается — нет. Я могу влиять на него, только пока он там. — Труди постучала указательным пальцем по голове. — Все те разы, что он выходил, остальные участники теряли контроль над сознанием. В случае с Коулом — Лаура ушла от стресса во время ссоры. Джессика бросила попытки его переубедить, а я испугалась. Му вышел и ударил беднягу Коула, который резко схватил нас за руку, пытаясь разобраться. В случае с Санджаем Джессика пребывала в экстатическом состоянии. Я, пришедшая проконтролировать ситуацию, увидела Санджая и по-женски вышла из себя.

— Что значит «по-женски вышла из себя»?

— Не ожидала увидеть с ней этого парня. Мы познакомились с ним утром того же дня на рыбном рынке, когда он спас меня от приступа паники. Это было таким приятным воспоминанием. Я ощутила себя принцессой из книжки. А тут Джессика с этой своей вечной пошлостью. Я ушла, чтобы этого не видать. Джессика ушла в экстаз. Лаура спала, а Му вывалился в сознание и подумал, что нас обижают. Бах — и все.

— А кто завернул серфера в рыболовную сеть и оттащил его в воду?

Труди переменилась в лице.

— Про сеть я ничего не знаю.

— Одно дело ударить в состоянии аффекта, другое дело — заметать следы. Как насчет бумажника Коула со следами мужской обуви в балконной двери?

— Бумажник и следы — это я. — Труди опустила глаза. — А что было делать? Надо было как-то спасать ситуацию. Я спрятала бумажник под пышным свадебным платьем.

— А следы?

Труди покраснела.

— Я много читаю. Вы же знаете, доктор… У Агаты Кристи был такой прием в нескольких ее произведениях, со следами. Правда, мистер Пуаро всегда распознавал подвох. Но те следователи не были великими детективами. Я увидела садовника. Он не так давно работал у Тейтов и был старым, испещренным татуировками мексиканцем. Он возился с растениями. Я позвала его, а когда он подошел, попросила срезать мне несколько роз в саду. Он сделал это и принес цветы. Я приняла их. Это были его следы у балконной двери. Я знала, что когда он услышит о случившемся, то будет молчать. И, скорее всего, избавиться от той обуви.

— А если бы его обвинили?

— Не знаю, доктор.

— А если бы он сказал, что вы просили его принести цветы?

— Он бы не сказал.

— Почему?

— Я его поцеловала. И добавила: «Это наш с вами маленький секрет». А потом я дала ему деньги из бумажника Коула. Потому, когда он узнал, что произошло и что это были за деньги, он понял, что никто ему не поверит.

— У вас преступный ум, Труди.

— Нет. Это просто инстинкт самосохранения. И потом, я говорю вам как есть.

Это действительно подкупало.

— Меня поразило, что у вас была разработана система договоров по правилам и времени владения сознанием с остальными личностями, — заметил я, когда она замолчала. — Тоже ваша идея, Труди?

Она довольно улыбнулась. Интересно, что Лаура вызывала прилив нежности одним своим видом, изяществом и манерой изъясняться. А Труди походила на синий чулок. В ее выражении лица и позах не было женственности. Она говорила хрипло и отрывисто. Казалась угловатой и холодной. Если это игра, то она талантливая актриса.

— Да, я ведь много читаю. Не только художественную литературу, но и другую, полезную. Я прочла труды доктора Фрэнка В. Путнама про диссоциативное расстройство. Он писал про «договоры».

— Вы могли бы воспользоваться этой информацией, чтобы симулировать болезнь? — Я решил спровоцировать ее и посмотреть на реакцию.

— Напомните, вы приехали сюда, чтобы помочь Лауре? Или с какими-то другими целями? — Труди сощурила глаза, не отводя от меня взгляда.

— Чтобы помочь, — ответил я. — Простите, это неправильно с моей стороны. Я сторонник презумпции невиновности.

— Какая уж тут невиновность, — вздохнула она. — Два человека видели, как мы ударили Эла.

— Расскажите про Эла.

— Это была случайность. Мы с Джессикой потеряли контроль, и вышел Тихоня Му. Увидел драку, испугался и захотел ее остановить. Он не любил Гига. Гиг пугал его. А Эла он любил. Эл гладил нас по голове, когда мы просыпались от ночных кошмаров. Му попал по Элу случайно.

— Как вы пережили его гибель? — спросил я, зная, что у Эла с Труди были отношения.

— Я ее не пережила, — ответила она, а потом добавила: — Я думаю, худшее наказание для человека не тюрьма, не психушка и даже не смерть. Худшее — это потеря того, кого любишь. А еще вина. Потеря и вина. Нет ничего мучительнее.

В тот день я не узнал ничего больше. И так было о чем подумать, обдумать услышанное. Пока я так и не встретился с Джессикой, хотя был наслышан о ее появлениях от медперсонала. Каждый раз, когда она занимала сознание, то устраивала дебош, спорила и ругалась. Поэтому Труди старалась ее не допускать до управления. Но их «система договоров» совсем расшаталась, произошел откат, и в клинике чаще всего они сменяли друг друга произвольно. Прошло недели две или чуть больше, когда я смог наконец познакомиться с Джессикой. Войдя в кабинет, я сразу понял, кто передо мной. Пациентка сидела, задрав ногу на стул, упершись в острую коленку подбородком, и пристально изучала меня. Кажется, она куражилась. Я сделал вид, что не вижу ее позы. Сел. Разложил бумаги.

— Добрый день, Лаура, Труди? — спросил я.

— Я не Лаура. И уж тем более не Труди, красавчик, — сказала она незнакомым мне голосом с хрипотцой.

— А кто вы? — продолжил я игру.

— Джессика. А вы?

— Я доктор Курт Мак-Келли.

— Знавала я парочку Куртов, Рассела и Кобейна. Тоже симпатичные ребята. Может быть, дело в имени?

— Не знаю, — ответил я.

— Ну а я возьму на вооружение. Так можно назвать сына. Тогда он точно вырастет симпатичным. — Она облизала губы и сощурилась. Волосы ее были всклокочены, напоминая прическу Анджелы Дэвис. «Свободу Анджеле Дэвис!» — мелькнуло у меня в голове. Может быть. Хотя вряд ли. Таких, как она, надо держать на цепи.

— Джессика, я приехал сюда, чтобы помочь вам, — сказал я.

Она посмотрела на меня с презрением:

— Мужчины не помогают. Они пользуются.

— Все друг другом пользуются, — возразил я. — Не только мужчины женщинами.

— Разве?

— В той или иной степени. — Я не понимал, к чему она клонит, но глаза пациентки горели нездоровым огнем.

Она спустила ногу со стула, выпрямила спину и, опершись руками о сиденье, вытянулась вперед:

— Этим вы себя успокаиваете?

— Не понял?

— Этим вы себя успокаиваете, когда пытаетесь объяснить себе, почему она ушла от вас?

— Кто?

— Та женщина, что разбила вам сердце.

— Никто ничего мне не разбивал. Я сам… — Я осекся. Эта плутовка уже вытянула из меня больше, чем я собирался сказать. Она рассмеялась. Довольно откинулась на спинку стула и встряхнула волосами.

— Я так и знала. Я слишком хорошо понимаю мужчин.

Ее хотелось одновременно и придушить, и поцеловать, так она была хороша в своем естестве. Я попытался сосредоточиться.

— Не буду вас переубеждать. — Я ерзал на стуле. Мне не нравилось, что обследуемая перехватила инициативу. — Почему на вас жалуются другие пациентки?

— Потому что я не даю себя в обиду.

— Что вы имеете в виду, Джессика?

— Я не даю им воровать мои вещи. И трогать меня. — Она гордо вскинула подбородок.

— Насколько я слышал, никто вас не трогает. Другие девушки сторонятся вас.

— Это потому, что я объяснила им, что я со мной шутки плохи.

— Как? — спросил я.

— Объяснила, что я богиня Кали. Они теперь держат свои вороватые руки при себе. Боятся кары небесной. — Джессика расхохоталась. — Дремучие ланкийцы все-таки, — добавила она и пристально посмотрела на меня. — Никто не приходил меня навестить? — спросила она, резко переменившись в лице.

— Вы имеете в виду Гига Арчера?

Она отрицательно и немного брезгливо покачала головой. Рот ее скривился в презрении:

— Нет, не Гига. Мой бывший муж меня больше не интересует. Рамзи. Не приходил меня навестить Рамзи Бембо, такой голубоглазый ланкиец, похожий на испуганного олененка? — спросила она беспомощно.

— Насколько я знаю, нет, — ответил я.

Джессика опустила голову и приподняла плечики.

— Что ж. Ладно. — Задумавшись, она машинально крутила перстень на пальце. — А его я отвоевала в честной драке, — пробормотала она себе под нос.

— Кого? Рамзи?

— Нет. — Пациентка разразилась девчачьим смехом. — Не Рамзи. Кольцо! — Она вытянула вперед руку и продемонстрировала мне надетый на безымянный палец перстень. — Одна психическая хотела отнять его у меня. Я расцарапала ей лицо.

— После этого вас привязали к кровати?

Джессика кивнула.

— Что это за перстень? — спросил я.

— Это кольцо Гига. Только не того засранца. Не моего мужа. Это настоящее кольцо из древних преданий. Говорят, оно может помочь человеку избежать наказания за плохие поступки.

— Откуда оно у вас? — спросил я осторожно, понимая, что не должен выказывать недоверия к ее словам. Было похоже, что у Джессики психоз.

— Я забрала его у любимых дядюшек. До тех пор, пока оно было при них, все им сходило с рук!

— Что сходило?

— Всякие непотребства. Ну, вы сами знаете. Благочестивая дева Труди уже наверняка вам рассказала.

— Что с ними случилось?

— С Томом и Тедом?

— Да.

— Пожар, — ответила она. — Не надо было оставлять свою Zippo без присмотра. — И, пожав плечами, она затянула тоненьким голоском:

Дяди Тома больше нет,

Дядя Тед теперь скелет.

Том и Тед, Том и Тед,

Это наш большой секрет.

Рамзи. Хороший

Путь пешком в Бодхгаю занял у меня много дней. Я их не считал. Просто шел. Ничего больше не было важно. Кроме пути. Кроме пыльных дорог и низкого солнца на замыленном горизонте. Кроме бедняков, чумазых детей с влажными черными глазами, зелено-желтых туков, похожих на армию жуков-листоедов, оказавшихся на выжженной земле. Я был готов закончить свои дни в мутных водах Ганга. Это было даже предпочтительно. Ничего не было важно. Кроме пути. Я пытался простить себя. Ноги стоптались в кровь. Серая пыль забила трещинки. Я хотел боли. Но муки тела не лечили души. Боль вцепилась в меня, как голодная хищная кошка, и грызла, мусолила, обгладывала косточки. Я был где-то вблизи Бодхгаи, но чуть-чуть не дошел до храма Махабодхи. Видел его пирамидальную, как маяк, верхушку над деревьями, но упал. Упал и тогда подумал, что теперь свободен. На груди у меня висела тряпичная сумка, которую на прощание вручила бабушка. Перед тем как отключиться, я услышал ее вкрадчивый голос: «Есть то, что рождается в благости, а есть то, что в страстях. То, что рождается в страстях, вымаливается и очищается благодеяниями».

Я думал, что умер, но проснулся в местном ашраме. Не знаю, сколько я проспал. Это была большая комната с матрасами на полу. Чистая и светлая. Я думал, что один, пока не услышал голос кого-то, сидящего позади меня:

— Мы перебинтовали твои ноги и обработали их. Разве можно отправляться в такой длинный путь в такой скверной обуви? — В голосе была мягкость материнской ладони и тепло печного огня. Я попытался оглянуться, но не смог. Тело не слушалось. Болела каждая мышца.

— Не надо, не шевелись. Лежи спокойно. Я пришел поговорить с тобой. Ты, наверное, хочешь рассказать, почему так страстно шел к самоуничтожению?

— Я был не прочь упокоиться в водах Ганга, но дошел до Бодхгаи, — ответил я.

— Это я вижу. — Человек замолчал. — Замечал ли ты, что у жажды чувственных удовольствий обратная сторона в избегании их же? Так же, как у жажды жизни обратная сторона в жажде смерти.

— Наверное. — Я пожал плечами. — И что это должно значить?

— То, что по большому счету неважно, как страстно ты хочешь жить, потому что так же страстно ты хочешь умереть.

— Не понимаю. Не надо хотеть жить, чтобы не захотеть умереть?

— Не надо страстно. Страсть возникает из надежды достигнуть счастья. Но мир желаний непостоянен, и потому наслаждение недостижимо. На краткий миг — да. Но никого не устраивает краткий миг. А страх потерять объект вожделения — путь к еще большим страстям. Он ведет не только к страданиям собственным, но и к чужим.

Я сглотнул. В голове всплыли картинки, которые я силился забыть.

— Почему вы говорите со мной об этом? Так, будто что-то знаете?

— Это не мои слова, не мои мысли. Точно так же, как и то, что привело тебя сюда, не уникально. Твой внутренний маятник качнулся от страсти к жизни к страсти к смерти. К желанию упокоиться в водах Ганга. К желанию сбить ноги в кровь, только бы не чувствовать боль и стыд.

— Вы говорите так, будто что-то знаете, — повторил я.

— Я знаю людей. Я думаю, ты хороший парень, который запутался.

— Я хочу рассказать кое-что, — перебил я его. Мне надоело слушать о том, какой я хороший. Я уже вдоволь этого наслушался.

— Говори, — ответил мой собеседник. — Для этого я и пришел.

Набрав в легкие побольше воздуха, я начал. Сначала тихо, потом громче:

— Была ночь. Я работал в пляжном баре. Разливал напитки. Там была девушка. Красивая девушка. Она ушла с другим мужчиной в бухту за лежаки и занималась с ним любовью. Ее муж тоже был в том баре, но ничего не замечал. А я заметил. Я ревновал. Видел, как они переглядывались с тем типом. А потом ушли. Эта девушка с ума меня сводила. Я все время о ней думал. Вскоре она вернулась и уехала с мужем. Я хотел надавать тому ухарю по щекам за то, что он ею воспользовался. Но он долго не возвращался. Это был мой старый приятель. Мы были дружны в детстве. Я пошел в бухту искать его и нашел за лежаками. Нашел по стонам, которые тот издавал. Голова его была проломлена, и из нее сочилась кровь, но он был жив. Я понял, что это она его ударила. Наверное, тот тип сделал ей больно. Я поднял камень и с силой опустил на его голову. Никогда не забуду его глаз. Сначала радостных, ведь он узнал меня и думал, что я помогу, а потом испуганных. В последнюю секунду он понял, что я делаю.

Я заплакал. Не мог остановиться и всхлипывал, давясь соплями.

— Я сделал это ради нее. Не хотел, чтобы ее обвинили. Чтобы она пострадала. Я оттащил труп к воде и завернул в рыболовную сеть. Такая малышка, как она, не смогла бы приподнять такого крепкого мужчину. Я хотел отвести от нее любые подозрения.

Я замолчал. Подумал, что мой собеседник скажет что-нибудь, но он не издавал ни звука. Я обернулся. В комнате никого не было. Там и не могло никого быть. Только глухая стена. Я улыбнулся и продолжил, говоря уже самому себе:

— Ее красота выедает глаза. Если так можно выразиться, то это о ней. О Джессике. О худышке Джесс. Девочке с кожей, как арахисовое масло, солоноватой и одновременно сладкой на вкус. Она была особенная. Я это сразу понял.

Все это понимали.

Content

О. Маркович
Идентичность Лауры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог