Эва Бьёрг Айисдоттир

Скрип на лестнице

Серия «Скандинавский нуар»

Eva Björg Ægisdóttir

MARRIÐ Í STIGANUM

Перевод с исландского Ольги Маркеловой

В книге присутствуют упоминания социальных сетей, относящихся к компании Meta, признанной в России экстремистской, и чья деятельность в России запрещена.

© 2018 Eva Björg Ægisdóttir

© Маркелова О., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Она видит его далеко не сразу – сперва только слышит. Когда он поднимается, ступеньки скрипят. Шаг за шагом, осторожно. Он старается ступать мягко, не хочет никого разбудить – пока что. Если бы по ступенькам ночью вот так же поднималась она, она дошла бы до конца лестницы бесшумно. А он так не может. Ему ступеньки не знакомы так же, как ей, он не знает, куда лучше ставить ногу.

Она снова крепко, до боли зажмуривает глаза. Дышит глубоко, ровно. Надеется, что он не услышит, как колотится ее сердце: так быстро оно бьется только у человека, который не спит. Не спит и при этом очень боится. Она помнит, как папа дал ей послушать свое сердце. Он побегал вверх-вниз по лестнице раз, наверное, сто, а потом позвал ее: «Слушай, – сказал он. – Слушай, как быстро сейчас бьется сердце. Это оттого, что, когда мы двигаемся, организму требуется больше кислорода, и сердце старается обеспечить его», – объяснил он. А она сейчас лежит неподвижно – и все же сердце у нее бьется сильнее, чем тогда у папы.

Он приближается к ней.

Звук, который издает последняя ступенька, знаком ей – точно так же как шорох ветра на крыше и скрип двери внизу, когда мама приходит домой. Под веками у нее возникают крошечные звездочки. Они кружатся перед ней – так непохоже на небесные звезды, которые движутся лишь изредка, да и то, если очень долго за ними наблюдать. Если повезет. А ей как раз не везет. Она вообще невезучая.

И вот она ощущает, как он встал над ней. Его дыхание – пыхтение, как у старика. До ее ноздрей долетает запах сигарет, и она понимает: стоит ей только поднять взгляд – и она увидит темно-серые глаза. Она машинально чуть-чуть натягивает одеяло, чтобы лучше спрятать лицо. Но сама она спрятаться не может. Вероятно, как раз это маленькое движение ее и выдало: он понял, что она не спит, а только притворяется. Как будто это важно.

Это вообще никогда не бывало важно.

* * *

Эльма не боялась. Но чувство было похожее: ладони вспотели, сердцебиение участилось. Также нельзя было сказать, что она нервничает. Нервничала она, когда ей надо было говорить на публике: тогда она краснела – и не только лицом (тогда красноту можно спрятать под слоем пудры), но и на груди и шее. Эти красные пятна были отчетливо видны.

Когда Эльма в десятом классе пошла на свидание с Видаром, она нервничала. Пятнадцатилетняя девчушка с пятнами на груди и слишком накрашенными глазами, которая украдкой выбралась вон из дому и надеялась, что родители не услышат, как за нею закрывается входная дверь. Она подождала его на углу улицы, и оттуда он забрал ее. Он сидел на заднем сиденье: сам был еще слишком молод, чтобы сидеть за рулем, – машину вел его друг. Они недолго ехали и едва успели перекинуться парой слов, как Видар прижался к ней и засунул свой язык ей в рот. Она раньше не целовалась, ей казалось, что этот язык большой и наглый, но она терпела. Друг вел себе машину, а они целовались – и она замечала, что он порой подглядывает за ними в зеркало заднего вида. Она позволила Видару щупать ее, но только в одежде, и притворилась, что ей нравится. Они тогда ехали по той же самой улице, по которой она ехала сейчас: в динамиках «Лайфхаус», в багажнике сабвуфер. «There’s nothing else to lose, there’s nothing else to find»[1]. Вспомнив прошлое, она содрогнулась.

Перед родительским домом тротуар потрескался. Она припарковала машину и какое-то время смотрела на эти трещины, представляла, как они становятся все глубже, все шире, пока ее «Вольво» в конце концов не поглощают зыбучие пески. Эти трещины были там со времен ее детства. В ту пору они, конечно, были меньше, но ненамного. А в синем доме напротив жила Силья, и они с ней часто играли на тротуаре. В одной из их игр самая большая трещина была гигантским ущельем, полным раскаленной лавы и языков пламени, которые тянулись к ним.

Сейчас в синем доме – который был больше не синий, а белый – жила семья с двумя мальчиками. Оба были светловолосые, со стрижкой как у маленьких принцев Валиантов. А где живет Силья, она не знала. В последний раз она разговаривала с ней года четыре назад. Или больше.

Она вылезла из машины и зашагала по направлению к дому. Перед тем как открыть дверь, она бросила взгляд на трещины на асфальте. Сейчас, более двадцати лет спустя, кануть в них казалось не такой уж плохой мыслью.

Несколько недель спустя

Проснулась Эльма от ветра. Долго лежала, глядя в белый потолок своей квартиры, и слушала завывание за окном. Когда она наконец вылезла из кровати, время было уже не раннее, и она едва успела машинально накинуть одежду и выбежать вон из дому, прихватив с собой банан, покрытый коричневыми пятнами. Едва она вышла, резкий холодный ветер тотчас принялся щипать ей щеки. Она застегнула куртку, надела капюшон и поспешила вперед. Тротуар в темноте освещали уличные фонари, и после ночного мороза весь асфальт искрился. Скрип ее шагов отдавался эхом в тишине: в то поздненоябрьское субботнее утро прохожих на улице почти не было.

Всего несколько минут назад вышла она из тепла квартиры и уже дошла до светло-серого здания, в котором находилась полиция города Акранеса. Эльма взялась за холодную дверную ручку и постаралась дышать ровно. Зайдя внутрь, она оказалась у столика дежурной, за которым пожилая женщина разговаривала по телефону. Ее светлые волосы были растрепаны, а лицо загорелое, как будто дубленое. Она выставила вверх указательный палец с красным маникюром, тем самым веля Эльме подождать.

– Йоуи, родной, я ему передам. Я понимаю, что мириться с этим нельзя, но в полицию на такое не заявляют, это же бродячие коты, так что я бы посоветовала тебе позвонить в ветеринарные службы… Йоуи… – Женщина слегка отдалила трубку от уха и послала Эльме извиняющуюся улыбку. – Ну, родной, я ничем не могу помочь. В следующий раз окно закрывай, когда в магазин выходишь… Да, я понимаю, что эти марокканские ковры стоят сумасшедших денег… Ну, Йоуи, мы с тобой позже побеседуем. До свидания, родной. – Она положила трубку и выдохнула: – На Нижнем Мысу от этих бродячих кошек просто спасу нет! Тот мужичок вышел на пару минут в магазин, а окно оставил открытым, – и к нему залез какой-то котяра, напустил лужу и навалил кучу прямо на старый ковер в гостиной! Не повезло мужичку. – Женщина покачала головой. – Но довольно об этом… Тебе я чем могу служить, милая моя?

– Да, здравствуйте. – Эльма откашлялась и вспомнила, что зубы она сегодня не чистила. На языке у нее до сих пор ощущался вкус банана. – Меня зовут Эльма. У меня назначена встреча с Хёрдом.

– Да, я тебя знаю, – ответила женщина, встала и подала Эльме руку. – Меня зовут Гвюдлёйг, но можно называть сокращенно: Гюлла. И ради бога, проходи в помещение. Куртку снимать не надо. Здесь в вестибюле ужасно холодно, я уже которую неделю жду, пока нам починят батарею, но у нашей полиции на такую роскошь явно средств не хватает, – устало проговорила она. – Как поживают твои родители? Они, наверное, рады, что ты вернулась в родной дом. Таков уж наш Акранес: здесь лучше всего на свете, и многие возвращаются сюда, когда понимают, что в столице жить не слаще. – Эту тираду Гюлла выпалила единым духом, без пауз. Эльма терпеливо ждала, пока она закончит.

– Они хорошо живут, – ответила она, как только получила возможность вставить слово. При этом она пыталась вспомнить, не была ли знакома с Гюллой раньше. С тех пор как она пять недель назад переселилась в Акранес, она постоянно попадала в такие ситуации: совершенно незнакомые люди останавливали ее на улице и заговаривали с ней. Чаще всего оказывалось достаточным просто кивать и улыбаться.

– Ах, прости, я так много болтаю, но ничего, ты привыкнешь. Ты меня, конечно, не помнишь, а ведь мы были соседями по подъезду, когда ты была еще девчушкой шести лет. Я помню, какая ты была хорошенькая, когда в первый день пошла в школу – с таким большим портфелем на спине, – продолжила Гюлла и рассмеялась.

– Да… об этом я кое-что припоминаю – то есть о портфеле, – произнесла Эльма. Она смутно увидела перед внутренним взором эту желтую махину, которую прицепили ей на спину и которая составляла, наверное, четверть ее собственного тогдашнего веса.

– И вот ты вернулась, – улыбнулась Гюлла.

– А то как же! – сконфуженно ответила Эльма. Такого сердечного приема она не ожидала.

– Ну, наверное, я лучше провожу тебя прямо к Хёрду, он предупредил, что он тебя ждет. – ИГюлла жестом позвала Эльму за собой. Они прошли по застеленному линолеумом коридору и остановились у двери с маленькой металлической табличкой, на которой было выгравировано: «Хёрд Хёскульдссон».

– Насколько я знаю Хёрда, сейчас он нас не слышит, потому что нацепил наушники и слушает радио. Когда он работает – у него постоянно на ушах этот аппарат, прямо не знаю, как так можно. – Гюлла вздохнула, а затем громко постучала в дверь. Не дожидаясь ответа, она сама открыла.

За письменным столом сидел человек и сосредоточенно смотрел на экран компьютера перед собой. Наушники были как раз там, где и предполагала Гюлла. Заметив движение, тот человек поднял глаза и поспешил вынуть устройства из ушей.

– Здравствуй, Эльма, добро пожаловать, – сказал Хёрд с дружеской улыбкой на лице. Он встал и подал ей руку через стол, а потом предложил сесть. Ему было уже хорошо за пятьдесят, волосы тронуты сединой, и неприбранные седые пряди обрамляли его вытянутое лицо. Эльма заметила, что пальцы у него были изящные, а ногти ухоженные. Она представила себе, как он по вечерам сидит дома перед телевизором и орудует пилкой. Она непроизвольно спрятала свои собственные руки в коленях, чтобы не были видны обкусанные ногти.

– Стало быть, ты решила вернуться домой, в Акранес, нам всем на радость, – сказал он, глядя на нее, и откинулся на стуле, скрестив пальцы на груди.

– Ну, можно сказать и так, – ответила Эльма и выпрямила спину. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую вызвали к директору школы за какую-то провинность. Она ощутила, как щеки у нее запылали, и стала надеяться, что он этого не заметит. Хотя это было маловероятно: утром она не оставила себе времени на то, чтобы нанести макияж, и сейчас румянец ничто не скрывало.

– Я знаю, что в Рейкьявике ты работала в полиции в отделе расследований; у нас так удачно сложилось, что один сотрудник как раз собрался попробовать подняться по карьерной лестнице в столице, так что ты попадешь, так сказать, на его место. – Он наклонился вперед и подпер щеку рукой. – Должен признаться: когда мне позвонил твой отец, я удивился. Прости за любопытство – но что именно сподвигло тебя вернуться, после пяти лет в Рейкьявике?

– Ну, наверное, я просто по Акранесу соскучилась, – ответила Эльма, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно убедительнее. – Я уже давно подумывала вернуться, – добавила она. – У меня же здесь вся родня. А потом здесь продавалась квартира, которая мне понравилась, вот я и подумала: «Надо брать!» – Она улыбнулась, надеясь, что такой ответ устроит собеседника.

– Понимаю. – Хёрд спокойно кивнул, но потом продолжил: – Скорее всего, мы не сможем предложить тебе такие же условия или такой же темп, как в столице, но я тебе гарантирую: хотя Акранес на первый взгляд кажется тихим городком, у нас тут хлопот хватает. Под поверхностью здесь таится много чего, так что скучать тебе не придется. Заманчиво, да?

Эльма кивнула, не понимая, всерьез он говорит или нет. На ее собственный взгляд Акранес и был именно таким тихим городком, каким казался на первый взгляд.

– Как тебе наверняка известно, я начальник отдела расследований, а значит, работать ты будешь под моим руководством. Здесь дежурства суточные, одновременно дежурят четверо полицейских, и у каждого дежурства есть старший. А еще в Акранесе располагается центральный отдел расследований по всей Западной Исландии. У нас дежурства обычные, дневные, как ты привыкла в столице. Давай, я быстренько покажу тебе наши рабочие места? – Он встал, открыл дверь и пригласил Эльму с собой.

Здание полиции в Акранесе не отличалось от зданий полиции в Рейкьявике – только здесь все было более малого масштаба. Здесь господствовала такая же казенная обстановка, как и в других государственных учреждениях. Пол был застелен светло-коричневым линолеумом, на окнах были белые жалюзи и светлые шторы. В кабинетах красовалась мебель из светлой березы. Хёрд указал ей на четыре камеры в дальнем конце здания. «Одна из них сейчас занята: вчера кто-то очень бурно провел вечер, но я надеюсь, что этот бедолага сейчас проснется, и его можно будет отпустить домой», – сказал он, украдкой улыбаясь, поглаживая густую ухоженную щетину у себя на подбородке. Он распахнул пустующую камеру, похожую на камеры в столице: маленькую вытянутую каморку с односпальной койкой.

– Ничего интересного: они везде одинаковые, – сказал Хёрд.

Эльма кивнула. Она часто видела такие же камеры в Рейкьявике: серые стены да жесткие койки, на которых никому не хотелось ночевать больше одного раза. Она пошла за Хёрдом в коридор, где начинались кабинеты. У одной двери Хёрд остановился, открыл и велел ей войти. Она подчинилась и окинула кабинет взглядом. Стол был маловат, но там было место для компьютера и всех других необходимых ей вещей. У стола были запирающиеся ящики, а в его дальнем конце помещался цветочный горшок. К счастью, рос в нем какой-то кактус, не требующий особого ухода. Хотя она однажды умудрилась и кактус загубить.

– А вот это будет твоя камера, – пошутил Хёрд. – На днях Гюлла отсюда все убрала. Пьетюр, твой предшественник, оставил после себя целую кучу документов и всякого мусора, но, я думаю, к понедельнику все будет готово.

– Выглядит отлично. – Эльма улыбнулась Хёрду. Она подошла к окну и выглянула. От стекла веяло холодом, и по ее рукам забегали мурашки. Напротив здания полиции стояли жилые дома. Унылые, грустные. В детстве она играла в подвалах этих самых домов. Коридоры там были большие, пустынные, воздух в них спертый, и пахло резиной, потому что в подвале для велосипедов хранились автомобильные шины. Просто отменное место для детских игр.

– Ну, вот, собственно, и все, – сказал Хёрд, потирая руки. – А давай посмотрим, может, там уже и кофе сварили? Должна же ты выпить хотя бы одну чашечку кофе перед тем, как пойдешь домой.

Они вошли в кафетерий. За маленьким столиком сидел мужчина, который представился как полицейский Каури. Он сообщил, что другие дежурные все уехали на вызов: в многоквартирном доме на всю ночь до утра затянулось шумное застолье, к неудовольствию соседей.

– Ты еще почувствуешь, как же хорошо вырваться из столичной толчеи к нам, в глушь, – сказал он спустя некоторое время. Когда он улыбался, вокруг его темных глаз образовывались морщинки – лишь черные зрачки посверкивали. – Правда, теперь у нас тут больше не глушь, сейчас наш городок, что называется, переживает подъем. Дома продаются как горячие пирожки. Все хотят в Акранес – вот оно как! – Он громко рассмеялся.

– Во всяком случае, для меня это будет какое-то разнообразие, – ответила Эльма, не в силах удержаться от улыбки: когда этот человек смеялся, он был так похож на персонажа какого-нибудь мультфильма!

– Хорошо, что ты войдешь в наш коллектив. Сказать по правде, мы переживали, что Пьетюр уходит, он же в нашем полицейском управлении самый опытный. Но после десятков лет работы ему захотелось перемен: у него появилась жена в столице, а дети – те оба уже выросли и уехали. – Хёрд налил в две чашки кофе, и одну подал ей. – Ты пьешь с молоком или с сахаром? – спросил он, выставляя на стол фиолетовый молочный пакет.

Когда Эльма снова вышла на улицу, уже немного рассвело, но уличные фонари еще горели. Сейчас машин на улицах стало больше, ветер утих. Со времен ее детства Акранес изменился. Город разросся, жителей стало больше, – но все же она ощущала, что на самом деле все как прежде. Акранес оставался маленьким городком – всего примерно семь тысяч жителей, – и изо дня в день тебя встречали одни и те же лица. Когда-то эта мысль казалась ей невыносимой. Словно мир пытался удержать ее в заточении в крошечном пузырьке воздуха, когда вокруг столько всего другого. А сейчас впечатление от этой мысли было прямо противоположным. Эльма ничего не имела против того, чтобы снова влезть в пузырик и забыть про мир вокруг него.

Шла она медленно, понимая, что дома ей предстоит целая куча дел. Она все еще обустраивалась в квартире, во владение которой вступила только в прошлые выходные. Располагалась квартира в небольшом доме: восемь квартир на двух этажах. В детстве Эльмы на том месте не было домов. Там был большой луг и иногда лошади, которых Эльма угощала старым хлебом. А сейчас там был целый новый район: и многоквартирные дома, и частные, – и даже детский сад. Ее собственная квартира была на цокольном этаже, а перед ней – большая терраса. Подъездов было два: по четыре квартиры на подъезд, но Эльма толком не успела познакомиться ни с кем из соседей. Однако она знала, что в квартире напротив живет молодой парень, которого она пока не видела, а выше этажом живет Баурд – мужчина в летах, председатель домового комитета, и бездетные супруги средних лет: те дружелюбно кивали ей при встрече.

Вся неделя ушла на покраску стен, и сейчас большая часть мебели была расставлена по местам. Мебель и утварь происходили из разнообразных случайных мест. Много всякой всячины она нашла на барахолке: старый сундук с резным цветочным узором, торшер с пожелтевшим абажуром, четыре кухонных стула, которые она сейчас расставила у старого стола, происходившего из родительской гостиной. Ей показалось, что в квартире стало уютнее, но, когда в гости заглянула мать, ее выражение лица дало понять, что это отнюдь не так. «Но, Эльма, у тебя же тут все такое… цветастое, – сказала она, и в ее голосе слышались ноты обвинения. – А куда делась вся мебель из старой квартиры? Она же была такая красивая, изысканная».

Тогда Эльма пожала плечами и, притворяясь, что не видит выражения лица матери, небрежно бросила, что продала всю мебель, когда уезжала из столицы. «Надеюсь, тебе хотя бы заплатили за нее прилично», – ответила на это мать, а Эльма лишь улыбнулась: на самом деле это было далеко от истины. А окружение этих старых вещей ей нравилось. Это все были вещи или хорошо знакомые ей, или обладающие, в ее представлении, интересной «биографией».

– Здравствуйте, – сказал Баурд, тот мужчина в летах, живущий выше этажом. Эльма была настолько погружена в свои мысли, что не сразу заметила его. Он стоял перед домом и притаптывал ногой отставшую тротуарную плитку перед подъездом.

– Здравствуйте. – Эльма вежливо кивнула.

– Вы не забыли, что завтра вечером собрание? – произнес он, когда она проходила мимо него.

– Собрание? – Эльма развернулась и вопросительно посмотрела на него.

– Ну, общее собрание жильцов. Эти плитки надо привести в порядок, они тут все поотставали. Нам поступило предложение насчет работ, и мы будет голосовать по этому вопросу, – пророкотал он, хмуро посмотрев на нее. Взгляд у Баурда был колючий, и он всегда зорко следил за всеми жильцами со своего балкона. Родители рассказывали Эльме, что его жена несколько лет назад умерла после долгой болезни. На протяжении недели, которая минула с тех пор, как Эльма въехала в эту квартиру, Баурд при любой возможности сообщал ей сведения о всяческих правилах, знание которых требовалось от владельцев квартир. Не оставлять личные вещи на лестничной клетке, даже на пару часов. По очереди пылесосить и протирать пыль в подъезде каждые две недели. А имена жильцов на почтовых ящиках и возле домофона должны быть напечатаны строго определенным шрифтом определенного размера. На палисадник распространялись те же правила, что и на подъезд: в нем не должно было находиться ничего несогласованного. Так что требовалось специально обсудить, какие вазоны закупить, чтобы поставить перед обоими подъездами, а также какие цветы в них посадить.

– Да, точно. Я не забуду, – радостным тоном проговорила Эльма, а про себя выругалась. Это собрание совсем вылетело у нее из головы – она бы лучше потратила воскресный вечер на что-нибудь другое. Два дня назад Баурд постучался к ней в дверь и дал ей распечатанную повестку собрания, вместо того чтобы просто бросить ее в почтовый ящик: очевидно, он боялся, что там про нее забудут.

До переезда она много лет жила со своим парнем, Давидом, в Западном районе Рейкьявика. Их квартира располагалась в районе Мелар, на втором этаже трехэтажного дома, и была маленькой, но уютной. Ей очень не хватало высокой рябины за окном. Это дерево в окне было как картина в раме, которая в зависимости от времени года меняла цвет. Лето было насыщенно-зеленым, осень красно-оранжевой, а зима – бурой или белой. Она скучала по той квартире – а больше всего скучала по Давиду.

Она остановилась у дверей, достала телефон и набрала СМС. Затем стерла его и снова написала то же самое. Некоторое время постояла неподвижно, а потом набрала номер Давида. Она знала, что толку от этого не будет, но, не раздумывая долго, отправила сообщение и вошла в квартиру.

* * *

В тот субботний вечер в зале самого популярного в городе ресторана все места были заняты: ведь больше людям было почти некуда пойти. Магнея выпрямила спину и оглядела публику вокруг себя. Она знала, что сегодня выглядит особенно хорошо. Черная комбинация плотно облегала тело, и мало кто мог отвести глаза от ее декольте. Она встретила взгляд Бьяртни напротив – и этот взгляд давал понять, что сулит этот вечер. Хотя лучше уж сидеть за столом с Бьяртни один на один, чем рядом со свекром и свекровью.

Они отмечали: Бьяртни наконец примет руководство фирмой от отца. Он работал там с тех пор, как закончил учебу в политехническом колледже, и, хотя этой фирмой владела его родня, все свои должности он заслуживал только собственным трудом. Он вкалывал с утра до ночи, и по вечерам, и в выходные, и несколько лет фактически руководил фирмой наравне с отцом. А сейчас он наконец принимает руководство уже официально. У него удвоилась зарплата – но вместе с ней и ответственность. Впрочем, сегодня вечером он собрался отдохнуть.

Официант принес бутылку красного вина и налил в бокал Бьяртни крошечную каплю. После того как Бьяртни попробовал вино и оценил его, официант разлил вино по бокалам, а бутылку оставил на столе.

– Так выпьем за нашего Бьяртни, – Хендрик, его отец, поднял бокал, – и за его неутомимое усердие. Сейчас его послужной список пополнился должностью директора фирмы, и мы – его родители – несказанно гордимся им, как, впрочем, и всегда.

Они чокнулись бокалами и пригубили дорогое вино. Магнея старалась, чтобы глоток получился маленьким и за крашеные алые губы попало лишь несколько капель.

– Я бы нипочем не оказался там, где я нахожусь сейчас, если бы рядом со мной не находилась эта прекрасная женщина, – произнес Бьяртни, с не вполне четкой дикцией. Пока они ждали его родителей, он выпил виски и, как и всегда после крепких напитков, быстро захмелел. – Я даже сосчитать не могу, сколько раз поздно приходил домой, потому что задерживался на работе, и ни разу, ни одного-единственного разу моя милочка не пожаловалась, хотя у нее тоже хлопот много. – Он взглянул на жену мечтательными глазами, а она послала ему через стол воздушный поцелуй.

Хендрик с довольным видом посмотрел на Аусу, но она не улыбнулась в ответ и быстро отвела взгляд с выражением недовольства на лице. Магнея про себя вздохнула. Она уже оставила все попытки завоевать расположение свекрови, – да, впрочем, со временем и перестала к этому стремиться. Сначала, когда они с Бьяртни только начали жить вместе, она старалась получше познакомиться с нею. Она прилагала усилия, чтобы, когда свекор и свекровь приходили в гости, ее дом был безупречен, пекла пироги и всячески пыталась понравиться – но все впустую. От Аусы она получала лишь все то же недовольное выражение, говорившее о том, что пирог пересушен, в ванной кафель неярко блестит или пол плохо вымыт. Что бы она ни делала – все равно она была недостаточно хороша для Бьяртни.

– Как в школе, Магнея? Ребятишки не проказничают? – спросил Хендрик. Его отношение к Магнее было абсолютно не таким, как у его супруги: она была ему симпатична. Возможно, в этом крылась одна из причин, почему Ауса ее недолюбливала. Хендрик при каждой возможности прикасался к Магнее, приобнимал за плечи или талию, целовал в щеку. В отличие от своей субтильной супруги, он был крупным и славился в Акранесе своей беспардонностью в бизнесе. У него была очаровательная улыбка, которую унаследовал и Бьяртни, и мощный, слегка грубоватый голос. С годами его лицо стало грубым и красным от регулярных возлияний. Ивсе же Магнее он был приятнее, чем Ауса, так что она не противилась его заигрываниям, тем более что выглядели они весьма невинно.

– У меня они обычно ведут себя хорошо, – ответила Магнея и улыбнулась ему. Тут подошел официант, чтобы принять у них заказы.

Вечер протекал гладко: Бьяртни с Хендриком беседовали о работе и о футболе, Ауса сидела молча, погрузившись в свои мысли. Магнея время от времени посылала отцу с сыном улыбки, порой вставляла в их разговор словечко, но в основном сидела молча, как Ауса. Поэтому она очень обрадовалась, когда вечер подошел к концу и они вышли из ресторана. На улице под тонкое пальто прокрался прохладный ночной воздух. Она взяла Бьяртни под руку и прислонилась к нему.

Остаток вечера они провели вдвоем.

И лишь когда Бьяртни заснул рядом с ней – из глубин ее памяти всплыло лицо. Она так и видела перед собой эти темные глаза, которые встретили ее, пока она обводила взглядом ресторан. Иеще долго она лежала в ночи без сна и силилась отогнать воспоминания, которые вставали перед ней как живые, стоило ей только закрыть глаза.

Акранес 1989

Папа много дней не возвращался домой, она уже перестала и спрашивать о нем. Когда она спрашивала, маме это не нравилось. И она поняла, что он не вернется. Много дней она наблюдала, как приходят и уходят разные люди, разговаривают друг с другом. Но ей никто ничего не говорил. Они глядели на нее, гладили по голове, но избегали смотреть ей в глаза. Но судя по тому немногому, что она услышала, ей не составляло труда догадаться, что произошло. Она знала, что в тот день, когда папа ушел из дому, он вышел в море на своей лодке. Она слышала, как вокруг говорят о катастрофе и шторме. Шторме, забравшем папу.

В ту ночь, когда он пропал, она вскочила оттого, что ветер громыхал железными листами на крыше, словно пытаясь оторвать их. Ей снился папа: живехонький, улыбающийся, с капельками пота на лбу. В точности как когда-то летом, когда он пригласил ее покататься на лодке. Перед сном она думала о нем. Папа как-то сказал ей, что если вечером перед сном думать о чем-нибудь хорошем, то и сны будут хорошими. Поэтому она и думала о папе: ничего лучше она и представить не могла.

Прошло много дней, и люди перестали заходить. В конце концов остались лишь они вдвоем с мамой. И мама ничего ей не отвечала, сколько бы она ни расспрашивала. Она лишь говорила что-то невпопад, отмахивалась, велела пойти на улицу поиграть. Порой мама сидела, уставившись в окно на море, и очень много курила. Гораздо больше, чем раньше. Ей хотелось сказать маме что-нибудь приятное, например, что папа просто заблудился и непременно найдет дорогу домой. Но она не смела: боялась, что мама будет сердиться. Поэтому она молчала и вела себя как послушная девочка: уходила играть, когда ей велели, старалась говорить как можно меньше, а дома пыталась пореже попадаться маме на глаза, чтобы не огорчать ее.

А тем временем живот у мамы все увеличивался.

* * *

Собрание жильцов вечером накануне затянулось. И не из-за большого количества вопросов, требовавших обсуждения, а из-за того, что все болтали, вместо того чтобы говорить по делу. Голосование провели лишь под конец собрания, а уйти, пока оно не закончится, Эльма не могла. Согласовали, кто будет заниматься ремонтом, а это значило, что взносы на общедомовые расходы временно повышались на десять тысяч крон. Вообще-то Эльма хотела проголосовать против этого ремонта, но не посмела, потому что большинство проголосовало за. Очевидно, эти плитки надо было срочно укрепить. А ей не хотелось, чтобы ее жизнь в новом доме начиналась с того, что она противопоставила бы себя другим жильцам. К тому же ее голос все равно составлял абсолютное меньшинство и ни на что не влиял.

После собрания она решила лечь в постель и поспать – это было бы самым разумным. Но она побродила бесцельно из комнаты в комнату и решила лучше заняться покраской гостиной: ведь она с самого переезда так и не прикасалась к банкам с краской. Поэтому заснула она очень поздно – смертельно уставшая и с пятнами краски на руках.

И вот она сидит за своим новым письменным столом в новом кабинете, и глаза у нее слипаются.

Она наклонилась вперед и бездумно уставилась на экран перед собой. Ей вспомнилась эсэмэска, которую она послала Давиду. Она представила себе, как он открывает ее, слегка улыбается и пишет ответ. Но это были лишь мечты: она прекрасно знала, что отвечать он не станет. Она на миг закрыла глаза и ощутила, как ее дыхание участилось и стало более поверхностным. Снова это давящее чувство – как будто стены со всех сторон смыкаются вокруг нее. Она сосредоточилась на дыхании.

– Хм-хм!

Она открыла глаза. Перед ней стоял человек, он протягивал ей руку: «Сайвар». Эльма быстро очнулась и пожала его большую ладонь. Она была на удивление мягкой.

– Я вижу, тебе кабинет выделили, – улыбнулся ей Сайвар. Одет он был в джинсы темного цвета и футболку, из-под которой виднелись волосатые предплечья; от него исходил слабый запах одеколона. Волосы у него были темные, на подбородке густая щетина. Его массивные брови и грубые черты лица заставляли предполагать, что он живет в какой-нибудь пещере вместо дома.

– Да, отличный кабинет. Просто замечательный, – ответила она, убирая с лица светлую прядку.

– Ну как, тебе нравится у нас в глуши? – спросил Сайвар, по-прежнему улыбаясь. Наверное, он и был тем другим сотрудником отдела расследований, о котором упоминал Хёрд. Эльма знала, что он с двадцатилетнего возраста работал в полиции города Акранеса. Но она не помнила, чтобы видела его, когда сама раньше жила здесь – а ведь он от силы на пару лет старше нее. В Акранесе было всего две школы-десятилетки и один техникум. Из-за небольших размеров города все сверстники непременно должны были когда-нибудь встречать друг друга. По крайней мере, так считала Эльма.

– Да, очень. – Она старалась говорить бодрым голосом, но ей самой показалось, что ее ответ прозвучал как-то нелепо. Она надеялась, что кругов у нее под глазами не заметно – но реальность была далека от ее надежд. В ярком свете флюоресцентных ламп малейший симптом усталости был виден как на ладони.

– Я слышал, ты в столице в полиции работала. А почему ты решила вместо этого податься к нам? – спросил Сайвар.

– Я здесь выросла, так что… наверное, я просто по родным соскучилась, – ответила Эльма.

– Да, это самое важное, – согласился Сайвар. – Под старость понимаешь, что как раз родня главнее всего.

– Под старость? – не поняла Эльма. – Ну, не настолько ты старый.

– Наверное, нет, – согласился Сайвар. – Но мне уже за тридцать, лучшие годы еще впереди.

– Надеюсь, – ответила Эльма. Обычно она старалась не думать о возрасте. Она знала, что сама еще молода, но чувствовала, что подозрительно сильно замечает, как быстро летят годы. Часто вопрос о том, сколько ей лет, ставил ее в тупик. Поэтому чаще всего она просто называла свой год рождения. Как будто она была автомобилем такого-то года выпуска.

– И я надеюсь, – ответил Сайвар и ушел.

Вскоре он вновь заглянул в кабинет:

– На выходных к нам поступил вызов: соседи услышали, что из квартиры выше этажом доносятся женские крики и сильный шум. Когда мы прибыли, положение оказалось, мягко говоря, скверным. Там мужчина так сильно избил женщину, что и собственные кулаки разбил в кровь. А пострадавшая, тем не менее, не хотела писать на него заявление в полицию. Но я думаю, что на него все равно заявят. Даже при наличии справки о побоях и других доказательств, лучше, если она сама даст показания. Сейчас она выписалась из больницы, а я собрался поговорить с ней, но решил, что будет лучше, если со мной будет сотрудница женского пола. А если эта сотрудница вдобавок еще и психолог по образованию, то будет еще лучше, – лукаво улыбнулся он.

– Да я и училась-то там всего два года, – пролепетала Эльма, удивляясь, как он узнал про то, что до поступления в Школу полиции она училась на психолога. Она не помнила, чтобы сама кому-нибудь об этом говорила. Наверное, он читал ее резюме. – Я с тобой поеду, но не гарантирую, что от моего психологического образования будет прок.

– Да ладно. Я в тебя верю.

Сильный запах еды встретил их, когда они постучали в двери дома. Вскоре они услышали, как внутри кто-то ходит. По дороге Сайвар говорил, что женщина, к которой они едут, ночует у своей престарелой бабушки.

Вскоре дверь с жутким скрипом отворилась, и на пороге показалась маленькая сморщенная старушка с глубокими морщинами. Ее лицо было испещрено бурыми пятнами, а волосы были светло-седые и необычно густые и красивые для такого возраста. Они доходили до плеч и были забраны заколкой. Старушка вопросительно посмотрела на них.

– Мы разыскиваем Аусдис Сигюрдардоттир. Она здесь? – спросил Сайвар. Старушка развернулась и молча пригласила их за собой.

Кажется, этот дом почти не изменился с года постройки, то есть с семидесятых годов, догадалась Эльма. На полу было ковровое покрытие, стены отделаны темными деревянными панелями. В доме едой пахло еще сильнее.

– Этот придурок несчастный, – вдруг заговорила старуха, так торопливо, что Эльма вздрогнула. – Я бы этого гада в аду сгноила. А моя Диса меня и слушать не хочет. Ни в какую, нет-нет. Я ей тогда говорю: «Ну и уходи! Уходи из моего дома, раз слушать не желаешь!» – Старуха вдруг обернулась и схватила Эльму за руку. – А я сама слабохарактерная. Наверное, у нее это от меня. Я не могу ее выставить – не могу, и все. Может, ты с ней поговоришь, она там сидит, в своей старой комнате. – Она указала в направлении коридора и ушла, бормоча под нос что-то нечленораздельное.

Эльма и Сайвар так и остались стоять, пытаясь сообразить, на какую дверь указывала им старуха. Дверей в коридоре было целых четыре, и Эльма задумалась, зачем престарелой женщине такой большой дом, если живет она там одна. Наконец Сайвар легонько постучал в одну из дверей. Ответа не последовало, и он тихонько открыл ее.

Девушка, сидевшая на кровати, была гораздо моложе, чем представляла себе Эльма. Она держала на коленях компьютер и подняла от экрана глаза, когда они вошли. Ей было не больше двадцати пяти, на ней была синяя кофта-худи и белые пижамные штаны с розовым узором. Волосы были собраны в тонкий хвостик, а брови покрашены черным – гораздо темнее, чем русые волосы. Но прежде всего бросалось в глаза ее лицо со следами побоев: треснувшие губы, под глазами синяки, которые уже приобрели зеленоватый и бурый оттенок.

– Можно? – спросила Эльма, указывая на компьютерное кресло у изножья кровати. Они с Сайваром договорились, что вести беседу будет в основном она. После того, что с потерпевшей сделал мужчина, разговаривать с женщиной ей будет комфортнее. Когда девушка кивнула, Эльма села.

– Ты знаешь, кто я? – спросила она затем.

– Нет, откуда же мне знать?

– Я из полиции. Мы помогаем в расследовании жалобы на твоего парня.

– Да не собираюсь я на него жаловаться. Я это и в больнице говорила. – В ее голосе звучала решительность. Она приподнялась в кровати.

– Увы, это больше не зависит от твоего желания, – сказала Эльма. Она пыталась придерживаться дружелюбного тона, поэтому пояснила: – Когда вызывают полицию, то она имеет право дальше расследовать дело и при необходимости выдвигать обвинения.

– Но понимаешь, я на него заявлять не хочу… Томми, ну, он… ему самому было в жизни тяжело… Он не должен был так поступать, – взволнованно проговорила она.

– Я все понимаю, но для него это не оправдание. Нам самим многим было в жизни тяжело, но мы же не все из-за этого так себя ведем. – Эльма наклонилась вперед и заглянула Аусдис в глаза. – А он раньше так поступал?

– Нет, – быстро ответила та. И тихим голосом добавила: – Никогда меня не бил.

– Врач нашел у тебя следы старых побоев, которым был, наверное, месяц.

– Сама не знаю, откуда они. Я падаю часто, – сболтнула в ответ Аусдис.

Эльма испытующе посмотрела на нее. Ей не хотелось сильно давить на девушку: та была такая маленькая, такая беззащитная в своей кровати, в этой чересчур широкой одежде.

– Он почти на сорок лет старше тебя, это правда?

– Нет. Ему шестьдесят пять. А мне скоро будет двадцать девять, – ответила она.

– Ты бы нам очень помогла, если бы согласилась пройти с нами в полицейское управление, и мы могли бы поговорить об этом официально, – сказала Эльма. – Для тебя это была бы возможность изложить свое видение ситуации.

Аусдис помотала головой и погладила вышивку на одеяле рядом с собой. Эльма прочитала буквы: «А.Х.С.».

– Для женщин в такой ситуации, как у тебя, есть разные выходы, – продолжала Эльма. – У нас есть консультант, с которым ты можешь поговорить, а в Рейкьявике есть Центр помощи жертвам насилия. Они уже многим женщинам помогли… – Тут Аусдис подняла глаза и посмотрела на Эльму таким взглядом, который заставил ее замолчать посреди предложения.

– А что означает «Х»? – после короткой паузы поинтересовалась Эльма.

– «Харпа». Меня так зовут: Аусдис Харпа. Но мне это имя никогда не нравилось. У меня маму Харпой звали.

Эльма настроилась расспросить Аусдис о ее матери. Наверняка там случилось что-то, что послужило причиной, почему ей не нравится носить имя в честь нее – даже после ее смерти. И почему она, дожив почти до тридцати лет, живет то у бабушки, то у мужа, который обращается с ней вот так. Но Эльма, к сожалению, уже была научена опытом и тотчас увидела, что здесь она мало чем может помочь – по крайней мере, до тех пор, пока Аусдис не станет готова сама что-то сделать. Она только надеялась, что это не произойдет слишком поздно. Аусдис снова повернулась к компьютеру, ведя себя так, словно в комнате, кроме нее, никого нет. Эльма обреченно взглянула на Сайвара и встала. Больше сказать было нечего.

Уже в дверях Эльма обернулась:

– Ты к нему снова собираешься?

– Да, – ответила Аусдис, не отрываясь от экрана компьютера.

– Ну, тогда удачи. И не стесняйся, сразу звони, если… Если тебе потребуется, – сказала она, собираясь закрыть дверь.

– Вы не понимаете, – зло пробучала Аусдис ей вслед. Эльма остановилась в дверях и оглянулась. Аусдис немного помешкала, но затем тихо произнесла: – Я не могу на него заявить. Я беременна.

– Тем больше у тебя причин его избегать. – Эльма заглянула ей в глаза. Она говорила медленно, спокойно, с ударением на каждом слоге, в надежде, что слова дойдут до собеседницы. Но сама не очень-то в это верила.

В пятом часу Эльма не спеша вошла в кафетерий. За окном уже стемнело. Кофе в кофейнике был чуть теплым и, судя по вкусу, стоял там с самого утра. Она вылила содержимое чашки в раковину и начала открывать створки шкафа в поисках чая.

– Чай в ящике, – раздался голос сзади, и Эльма вздрогнула. С той девушкой она сегодня уже здоровалась, знала, что ее зовут Бегга и что она сотрудница полиции. Она выглядела гораздо моложе самой Эльмы, очевидно, ей не было еще тридцати, высокая, крупная, с русыми волосами до плеч. Ее нос с горбинкой украсил бы лицо любого короля. Эльма заметила, что на щеках у нее были ямочки, даже когда она не улыбалась.

– Прости, не хотела тебя пугать. – Бегга открыла ящик и показала на коробочку, где хранились чайные пакетики.

– Благодарю, – ответила Эльма. – А ты хочешь?

– Да, спасибо. Пожалуй, выпью чашечку с тобой за компанию. – Бегга уселась за маленький кухонный столик. Эльма подождала, пока электрочайник закипит, и разлила воду по двум чашкам. Из холодильника она достала пакет молока и поставила на стол вместе с сахаром.

– Ты мне вроде бы знакома. – Бегга медленно мешала в чашке и смотрела на Эльму испытующим взглядом. – Ты в Грюндской школе[2] училась?

Эльма кивнула. Она училась в той школе, расположенной в южной части Акранеса.

– Кажется, я тебя помню. Когда я была в восьмом классе, ты явно была в десятом. Ты ведь в восемьдесят пятом году родилась?

– Верно, – ответила Эльма, отхлебывая дымящийся чай. Бегга оказалась старше, чем она посчитала вначале: они были почти ровесницы.

– Я тебя помню, – продолжила Бегга и улыбнулась так, что ямочки на щеках стали еще заметнее. – Я так обрадовалась, когда узнала, что у нас в полиции будет работать девушка. Как ты, наверное, заметила, мы тут в меньшинстве, здесь прямо-таки царство мужчин.

– Так и есть. Но мне среди этих мужчин хорошо, – сказала Эльма. – С большинством из них очень приятно иметь дело.

– С большинством – да. Во всяком случае, мне здесь нравится, – ответила Бегга. Она была одной из тех, кто, в сущности, не перестает улыбаться никогда. Даже если на самом деле не улыбается. Такие уж у них черты лица.

– А ты всегда здесь жила? – спросила Эльма.

– Да, всегда, – ответила Бегга. – Обожаю здесь жить. Люди отличные, на улицах движения почти никакого, до всего близко. Мне другого и не надо. А еще я верю, что мои друзья, которые переехали, вернутся обратно. Ведь большинство из тех, кто уезжает из Акранеса, возвращаются, – заверила она. – Как ты, например.

– Как я, например, – повторила Эльма, глядя в свою чашку.

– А почему ты решила вернуться? – спросила Бегга.

Эльма задумалась, сколько же раз ей приходилось отвечать на один и тот же вопрос, и собралась было снова воспроизвести в ответ свою привычную тираду – но замешкалась. Общество Бегги было приятным.

– Я по родным скучала. И когда машин мало, это тоже хорошо. Но… – Эльма замялась. – Я с парнем рассталась.

– Понимаю. – Бегга пододвинула к ней корзиночку с печеньем и сама взяла одну штуку. – И долго вы были вместе?

– Долго – девять лет.

– Ух ты, а мои отношения продержались только полгода, – ответила Бегга и рассмеялась переливчатым смехом. – Хотя сейчас я очень тесно общаюсь с одним красавчиком. Он такой весь волосатый и обожает спать у меня под бочком по вечерам.

– Собака? – попыталась угадать Эльма.

– Почти, – ухмыльнулась Бегга. – Кот.

Эльма улыбнулась. К Бегге она сразу почувствовала расположение. Той было все равно, что о ней думают другие, она была не как все, даже хотя не прилагала к этому особых усилий.

– А что у вас произошло?

– Когда?

– Ну, между тобой и этим, с которым вы были вместе девять лет? – хихикнула Бегга.

Эльма вздохнула. Не хотелось ей сейчас начинать думать о Давиде.

– Он изменился, – ответила она. – Или, не знаю, может, это я изменилась.

– Он изменил тебе? Этот, с которым я пробыла полгода, мне изменил. В смысле, не физически, но я обнаружила, что он ходит на сайты знакомств и сидит в «Тиндере». Я на него там наткнулась, когда это все листала.

Эльма посмотрела на нее:

– То есть ты и сама там сидела?

– Да, правда, с чисто научными целями. Весьма академического характера, – высокопарно проговорила она. – Попробуй сама. Это вообще гениально! Я в «Тиндере» уже на два свидания ходила.

– Ну, и как прошло?

– Во второй раз получилось, – если ты понимаешь, о чем я. – Бегга подмигнула. Эльма не смогла сдержать смех. – Хотя я ничего там и не ищу. Мне нравится быть свободной. Во всяком случае, в данный момент. К тому же мои душу и сердце уже забрал Малыш.

– Малыш?

– Ну да, мой котик, – расхохоталась Бегга. Эльма закатила глаза и улыбнулась. Бегга была совсем не такая, как все.

Когда Сайвар пришел домой, Тельма спала на диване. Ее волосы разметались по белой подушке, грудь под пледом мерно вздымалась. Ее учебники лежали на журнальном столике, а полуприкрытый ноутбук стоял рядом с ней.

Он осторожно закрыл за собой входную дверь. Его встретила собака, и он машинально почесал ее за ухом. В квартире воздух был спертый, пахло вчерашним ужином, который до сих пор стоял на плите. Он распахнул в кухне окно и стал тихонько протирать стол. Тельма собиралась провести этот день за подготовкой к экзаменам, которые должны были начаться в первых числах декабря. Наконец-то она пошла учиться, уволилась с алюминиевого завода в Грюндартаунги, где у нее был полный рабочий день, и устроилась на частичную занятость в магазинчик рядом с их домом. Работала она по вечерам и по выходным, так что сейчас они с ней нечасто виделись. Когда он был в отпуске, она в основном бывала на работе, и вместе они проводили только ночи.

Они уже прожили вместе семь лет. Познакомились они на танцах в сельской местности под Боргарнесом летом две тысячи девятого года. Его покорила красивая улыбка, карие глаза и, как ни странно, то, какая она была маленькая: всего сто шестьдесят сантиметров, самая малорослая среди подруг – в отличие от него, обычно возвышавшегося над всеми приятелями, со своими ста девяносто сантиметрами росту. Они часто шутили, что дополняют друг друга в буквальном смысле и поэтому вместе составляют совершенство.

Он открыл холодильник, вынул поддон яиц, бекон, срок годности у которого уже истекал, несколько побуревших шампиньонов и лук. Наши отношения уже давно не в порядке, – думал он, пока овощи шипели на сковородке. Может, все было не так уж и плохо: они никогда не ссорились – но особенно хорошего тоже ничего не было. Он уже давно сказал сам себе, что, видимо, чересчур многого ожидал. Через столько лет во всех отношениях должен наступать некий штиль: тишь да гладь. Было нехорошо в этом признаваться – но на самом деле ему было бы лучше, если б он возвращался в пустую квартиру. Чтобы на диване никто не лежал. Чтобы никто не будил его по ночам ворочаньем и громким храпом. Судя по всему, это означало, что их любви пришел конец. Если бы любовь еще была – разве он не желал бы больше всего на свете, чтобы он пришел – а она была дома, и улечься с ней на диван и с наслаждением обнять теплое тело?

А ему, наоборот, казалось, что она мешает. Она была вроде соседки, которая только занимает почем зря место. Не то, что бы они были врагами. Но он чувствовал, что и особой дружбы между ними не было. Они мало разговаривали, еще меньше – делали вместе, и ничего не ожидали. После того, как она пошла учиться и они стали проводить вместе еще меньше времени, он понял, что не скучает без нее. Вообще говоря, ему стало даже легче: он наконец получил возможность организовывать свою жизнь в точности как ему хотелось: не считаться с каким-то другим человеком, ни о ком не заботиться. Так что он не видел причины держаться за что-то несуществующее. Дружбы у них не было, любви не было. А что осталось? Прикосновения и все, что раньше было таким желанным, сейчас стало каким-то неприятным. Он был в той или иной степени уверен, что и она переживает то же самое, и кто из них первым заговорит об этом – только вопрос времени.

Он вздрогнул, ощутив у себя на бедре руку.

– Ну, как ты, милый? – спросила Тельма, наклонившись к нему.

– Отлично, – ответил он. Надо ли ему что-то говорить сейчас? Он ощущал, что слова уже готовы сорваться с его губ. Надо ли ему сказать что-нибудь именно сегодня? Он был уверен, что она даже обрадуется, если первый шаг сделает он. Он бы оказал ей этим услугу.

– А мне ты что-нибудь приготовил? – спросила она, усевшись за стол.

Он на нее не рассчитывал, но молча разделил свою яичницу пополам и положил вторую половину ей на тарелку.

– Ты, может, и не гений по части готовки, но это ты умеешь, – сказала она, улыбаясь. Улыбка, которая когда-то казалась ему красивой, теперь не производила прежнего эффекта. Тельма постарела, морщины вокруг глаз стали заметнее, кожа побледнела. Он задумался: а не начал ли он подозревать, что разлюбил ее, из-за того, что она уже не казалась ему такой красивой? Или ее красота исчезла, потому что ушла любовь? Разве не любовь делает все красивее?

Она ела яичницу, одновременно смотря в телефоне, и не подозревала о его раздумьях. Не успел он сказать слова, как она подняла глаза:

– Когда закончатся экзамены, я поеду на дачу, – сообщила она, продолжая двигать большим пальцем по экрану. – Поездку организует студенческое общество.

– Да, хорошо.

Она подняла глаза от телефона и стала смотреть на него, словно ждала, что он еще что-то скажет.

– Пойду Бирту выведу, – сказал он, притворяясь, что не замечает испытующего взгляда, сопровождавшего его до дверей. Наверное, слова застряли у нее в глотке. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он поспешил на улицу, на свежий воздух.

Акранес 1989

Ребенок родился в мае. Погода в тот день была хорошая: светло и на небе ни облачка. Ночью накануне шел дождь, поэтому воздух был влажный, и всюду был разлит аромат листвы; он щекотал ей ноздри, когда она вышла в сад. Морские волны мерно колыхались, а вдали она видела горы за заливом. А еще она видела, как время от времени из-под воды выглядывают шхеры. Она была одета в светлые джинсы и желтую футболку с изображением радуги. Волосы были небрежно забраны в хвостик, но вьющиеся локоны выбивались из-под резинки, так что она постоянно приглаживала волосы, падающие на лицо.

Была суббота, и они проснулись рано, позавтракали тостами с вареньем и послушали радио. Погода была такая хорошая, что они стали обсуждать, не отправиться ли им на берег: погулять вдоль моря, пособирать ракушки. Они нашли пустую коробочку из-под мороженого, чтобы взять с собой. Пока она ждала маму, она уселась на качели. Мама развешивала белье после стирки, а сама она тянула пальцы ног к небесам. Они беседовали. Мама улыбнулась ей, вешая на веревку белую простынь – как вдруг схватилась за живот и согнулась. Она перестала качаться на качелях, не в силах оторвать глаз от мамы.

– Все в порядке. Просто чуть-чуть больно, – сказала мама, пытаясь улыбаться. Но когда она встала, боль началась снова, так что она села прямо на сырую траву.

– Мама? – взволнованно спросила она и приблизилась к ней.

– Беги с соседке Солле и попроси ее прийти! – Она глубоко дышала, на лице была гримаса. По лбу катились градины пота. – Поторопись!

Ее не надо было долго упрашивать: она со всех ног помчалась через улицу к дому Соллы. Она постучалась, но не стала ждать, пока ей ответят, и открыла двери сама.

– Эй! Солла! – громко позвала она. Ей послышался голос из радио, а затем в дверях кухни показалась человеческая фигура.

– Что стряслось? – спросила Солла, удивленно смотря на нее.

– Ребенок… – запыхавшись, проговорила она. – Уже рождается.

Через несколько дней мама вернулась домой с маленьким свертком в голубом одеяльце. Он был самым красивым, что ей доводилось видеть. Черноволосый, с большими щеками, такими невероятно мягкими. Она осторожно гладила крохотные пальчики, удивляясь, как что-то может быть настолько миниатюрным. Но самым лучшим был все-таки запах. Братик пах молоком и еще чем-то сладким, что она не могла назвать. Идаже маленькие беленькие прыщики, возникавшие на щеках, была такими крошечными и тонкими, что гладить их указательным пальцем было одно наслаждение. Его должны были назвать Артнар, совсем как папу.

Но красивый братик прожил в их доме у моря всего две недели. В один прекрасный день он так и не проснулся, как бы мама ни старалась его разбудить.

Единственными звуками в доме были тиканье часов в гостиной и стук вязальных спиц, которые беспрестанно бились друг о друга и делали светлые ровные петли. Маленькая кофточка была почти готова. Закончив убирать последние концы, Ауса положила кофточку на диван и разгладила. Нитки были из шерсти альпаки и шелка, и кофта получилась мягкой как пух и легкой как перышко. Она попробовала подобрать несколько видов пуговиц и остановила свой выбор на белых блестящих, которые хорошо сочетались со светлыми нитками. Она пришьет их, как только выстирает кофточку. Положив ее в стиральную машину, она включила электрочайник. Она набрала заварки в ситечко, залила горячей водой и добавила немного сахара и молока. Затем села за кухонный стол. Перед ней лежала нетронутая воскресная газета. Но она не стала листать ее, а обхватила горячую чашку обеими руками и задумчиво стала смотреть в окно.

От вязания руки так замерзли! Она всегда так туго оборачивала нитку вокруг указательного пальца, что, когда она наконец отложила спицы, он был совсем холодный, и кровь в нем не текла. Но вязание было ее хобби, а замерзшие пальцы – не такая уж высокая цена за радость при виде того, как нитки превращаются в красивые вещи. Красивые вещи, которые стопками оседают в шкафу. Хендрик обычно фыркал по поводу того, какая она расточительная. Ведь нитки дорого стоят, особенно самые лучшие, эти вот мягкие, с шелком. Но она продолжала, несмотря на ворчание Хендрика. Не то чтобы они не могли себе этого позволить. Она всегда была экономной и разумно распоряжалась финансами: так ее учили, так она была воспитана. А сейчас денег у них было много. Больше, чем необходимо, – и она не знала, что с ними всеми делать. Порой ее посещала мысль распродать или раздарить всю эту одежду, чтобы ей кто-нибудь пользовался – но что-то удерживало ее.

Она выглянула во двор, где между деревьев скакали дрозды. Порой время как будто останавливалось. После того как она уволилась с работы, дни стали такими длинными – просто бесконечными.

Ауса услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Хендрик вошел в кухню, не поздоровавшись. Он все еще работал, и Ауса сомневалась, что он вообще когда-нибудь перестанет, хотя с тех пор как у него появилась смена в лице Бьяртни, он решил сократить объем своей собственной работы. А когда он не работал, то играл в гольф – а она никогда гольфом не интересовалась.

– Что тебя тревожит? – Хендрик уселся за стол с газетой и, разговаривая, не поднимал глаз.

Ауса не ответила, а продолжила смотреть в окно. Дрозды сейчас расшумелись: пронзительно голосили с деревьев. Все громче и громче.

Хендрик тряхнул головой и фыркнул, как бы сообщая ей, что неважно, как она себя чувствует, какое у нее мнение.

Не говоря ни слова, она так сильно грохнула своей чашкой об стол, что чай расплескался. Затем она встала и быстрым шагом прошла в спальню. Она притворилась, что не замечает изумления на лице Хендрика. Она села на кровать и сосредоточилась на том, чтобы дышать спокойно. Она не привыкла настолько терять самоконтроль, она вообще была по натуре спокойной. Ее мало что тревожило. С детства в сельской местности на востоке страны – и до тех пор, когда она выросла во взрослую женщину и стала работать на рыборазделочном комбинате в Акранесе. В юности она переехала в столицу и поступила в Школу домохозяек, как и многие сельские девушки. Жила в общежитии и обнаружила, что городская жизнь может предложить много такого, чего нет в деревне. В городе были люди, работа и развлечения. Там были и магазины, и учебные заведения, и улицы, которые почти никогда не пустели. Фонари, горящие по ночам, и корабли в порту. В Акранес она переехала, когда познакомилась с Хендриком. Он работал на небольшом судне, которое однажды августовским вечером выгружало улов в рейкьявикском порту, и экипаж отправился в город. Тут ему повстречалась Ауса с подругами из Школы домохозяек: они столкнулись, когда он входил в двери увеселительного заведения.

Ауса говорила, что с первой секунды поняла, что нашла свою вторую половину. Того, с кем согласилась бы прожить всю жизнь. Мужчину с большой буквы. Он был темноволосым, высоким, и подруги бросали на нее завистливые взгляды. И немудрено: она никогда не считалась особенно красивой – волосы с рыжиной и лицо, на котором каждое лето густо высыпали веснушки.

После она убедилась: он увидел, что она нежная и робкая. Что перед ним девушка, которая не будет заявлять о себе во весь голос. Она смущенно улыбалась, скрестив руки на животе. Она накрывала для них обоих на стол, а когда они выходили на улицу, никогда не шла впереди него. Она гладила его рубашки, не дожидаясь, пока ее попросят, а он никогда не благодарил ее за это. Когда они с Хендриком только познакомились, он сказал, что его очаровала именно ее застенчивость. Он терпеть не мог бойких женщин, называл их наглыми. А вот она была в его вкусе: молчала, позволяя говорить другим. Была покорна, спокойна и добра. Такая девушка обещала стать хорошей матерью.

Она тотчас утерла слёзы, как только они навернулись на глаза. Что на нее нашло? Почему она вдруг вспылила? И это она – которая все эти годы мирилась с чем угодно. И она была матерью Бьяртни. Все эти годы Бьяртни не был плохим сыном – отнюдь. Хотя он был похож на отца, в его облике отсутствовала эта жесткость. Хотя ему было уже за сорок, в нем все еще сидело что-то мальчишеское. Когда он улыбался – вокруг становилось светлее, а когда она видела его с мальчишками, которых он тренировал по футболу, у нее внутри что-то обрывалось.

Она знала, что ему хочется иметь ребёнка. Сам он об этом, правда, не упоминал, – что было совершенно естественно, – но она все равно знала. Ведь она была его матерью и понимала его лучше, чем кто-либо. А помехой этому была она. Она была слишком занята собой, чтобы рожать детей. И из-за нее их род прервется на ее сыне. Она не была уверена, что может это стерпеть – но что она вообще могла здесь поделать?

Она задернула занавески, переоделась в ночную рубашку и натянула на себя одеяло, хотя до вечера было еще далеко. Такую бурю эмоций у нее вызвала вовсе не бездетность Бьяртни. Нет, это было из-за одной гостьи, приходившей к ней утром. Происшедшее настолько взбудоражило ее, что сейчас она почувствовала, что нужно прилечь. Она была уже старовата для того, чтобы бередить старые раны. Ей в жизни много приходилось терпеть. А сейчас ей хотелось просто спать. Заснуть и не просыпаться.

* * *

Шкаф был битком набит одеждой. Старые платья и пальто теснились на вешалках, а под ними была гора обуви и сумочек. Эльма не думала, что когда-нибудь снова будет пользоваться чем-нибудь из всего этого.

– Я до сих пор как-то не оправилась от того, что мне пришлось это пережить, – сказала ее мама, Адальхейдюр, и уперла руки в бедра. Ее очки сидели на самом кончике носа, а одета она была в широкую синюю блузку. Она была малорослой, изящной, слегка коренастой, со светлыми короткими волосами. Эльме казалось, что она не меняется.

Они стояли в ее старой комнате и смотрели на битком набитый шкаф, в последние годы служивший своеобразной кладовкой. Предстоящее им дело казалось безнадежным.

– А все-таки хорошо, что ты все это сберегла. Например, вот это я могу надевать на Рождество. – Эльма подняла красное платье из блестящей материи с фестонами на рукавах. – И вот этот, конечно, к нему бы прекрасно подошел, – добавила она, взяв светло-коричневый бархатный жакет.

– Ах, ты в этом жакете была такая красивая! – произнесла Адальхейдюр с ностальгическими нотками в голосе и взяла у нее жакет. – Примерь его для меня.

– Мама, я его надевала на конфирмацию, – рассмеялась Эльма. – Сейчас я в него вряд ли влезу.

– Но ты в последние недели сильно похудела, – сказала Адальхейдюр в обвинительном тоне. Эльма закатила глаза, но ничего не ответила. Она знала, что так оно и есть. Сама она не решалась встать на весы, но чувствовала, что одежда стала на ней висеть.

– Ну, давай примерь! – решительно продолжала мама, суя ей жакет. – Постой-ка, я сейчас найду к нему брюки. – Она повернулась к шкафу и принялась выкидывать одежду на пол до тех пор, пока с торжествующим видом не извлекла широкие светло-коричневые брюки.

– Я так и знала, что они где-то здесь. Ну-ка, надень-ка!

– Ни за что! – ответила Эльма. – И вообще, как тебе пришло в голову нарядить меня в такое? Четырнадцатилетняя девчонка – и вдруг коричневый брючный костюм? Почему я не могла просто одеться в розовое платье?

– Эльмочка, да ты же сама так захотела. Разве не помнишь?

– Да быть того не может, чтобы я такое надела по собственной воле!

– Вы, подружки, все были такие. К тебе на конфирмацию пришли Силья и Кристин, и обе были в таких костюмах. У меня где-то и фотография есть. Погоди, я ее сейчас найду.

– Нет, мама, ради бога, не стоит.

– Вот, а выглядели вы шикарно. Я так считаю, – сказала Адальхейдюр, стряхивая с жакета невидимые пылинки. – А ты что-нибудь слышала про Силью и Кристин?

– Нет, ничего.

– Надо бы тебе с ними пообщаться. Они до сих пор живут в нашем городе. Не сбежали, как ты, – произнесла Адальхейдюр несерьезным тоном, а Эльма понимала, что мама никогда не любила Рейкьявик. Ей казалось, там движение на улицах слишком сильное, народу слишком много, и ехать до него слишком далеко. Хотя с тех пор, как под Квальфьёрдом прорыли тоннель, поездка стала занимать всего полчаса. Но для ее родителей, привыкших к поездкам длиной не более пяти минут, это все равно было долго.

– Я с ними уже много лет не общалась. Вот было бы странно, если б я сейчас с бухты-барахты им позвонила, просто потому что вернулась в родной город.

– Да ничего странного. Люди же звонят старым друзьям. Кто знает, может, они сейчас думают о том же самом.

– Что-то я сомневаюсь, что о том же самом.

– Ну, а сбежала-то ты. В столицу уехала. Они же пытались поддерживать связь, разве нет? А ты не удосуживалась им перезванивать?

Эльма пожала плечами. Она старалась как можно меньше думать о Силье и Кристин. Все годы в средней школе они были – не разлей вода, но потом все изменилось, и Эльма знала, что отнюдь не по ее вине.

– Нет, почему, вполне удосуживалась, – ответила она и улыбнулась матери. Она села на кровать и начала складывать одежду, которую Адальхейдюр набросала на пол в поисках брюк.

– Эльмочка, ведь никогда же не поздно. – Адальхейдюр легонько погладила ее по плечу. – А сейчас я хочу, чтобы ты без разговоров надела этот костюм. Я его для тебя за такую цену купила, – а ты надела всего один разочек, так что давай порадуй меня!

Через несколько минут Эльма в светло-коричневом бархатном костюме стояла перед зеркалом. Штанины и рукава были ей коротки, застегнуть жакет ей удалось с трудом, а ширинку на брюках не удалось вовсе.

– Ты же совсем не изменилась, – сказала Адальхейдюр, пытаясь сдерживаться, но по ее губам бродила улыбка. Эльма недоверчиво посмотрела на нее, а потом обе прыснули.

– Что тут происходит? – В дверном проеме показался Йоун, отец Эльмы. Он с удивлением взглянул на мать и дочь, утиравших слезы. – Вы для новой работы одежду примеряете? – спросил он и посмотрел на Эльму. Когда ни мать, ни дочь не ответили, он помотал головой и пробормотал: – Прелестно, прелестно, – и направился в гостиную, где стоял телевизор: там он вскоре уснет в кресле со сборником судоку на животе.

– Ну, мы с этим никогда не закончим, если не начнем, – сказала Адальхейдюр, отдышавшись. – Но приятно видеть, как ты смеешься, – прибавила она и добрым взглядом посмотрела на дочь. – Мне этого так не хватало, когда тебя не было!

Через час с небольшим Эльма стояла в комнате одна, перебрав большую часть одежды. Одна куча на полу предназначалась в Красный Крест, другая принадлежала ее сестре Дагни, которая была на три года старше. Почему-то и ее одежда оказалась в этом шкафу.

Она улеглась на кровать и укрылась покрывалом. Со времен ее отъезда комната почти не изменилась. Там была все та же мебель. На полках красовались ее старые книги, а также всякие вещицы, которые ставила туда мать, когда не находила для них места в гостиной. Статуэтки, старые картины – а на письменном столе стоял домашний компьютер.

Странное чувство – вновь вернуться сюда. После всех этих лет в Рейкьявике она как будто возвратилась на начальный уровень. Все же она не сердилась – уже нет. Сердилась она всего несколько дней. А сейчас ей было просто обидно. И одиноко. Она была ужасно одинока. Привыкнет ли она вообще к одиночеству?

Ей вспомнились Силья и Кристин, подруги детства. Она представила себе все те годы, когда они играли вместе – и как все это прекратилось. Как они отвернулись от нее. Конечно, это произошло не из-за нее. Не именно из-за нее. Она просто была самой собой. А изменились они, а не она. Просто Эльма всегда умела за себя постоять. Может, в глубине души она и робела или боялась, – но этого никто не видел. Никто не догадывался, каково ей. Может, так было, потому что много лет ее игнорировала собственная сестра: девочка то и дело стучалась в двери ее комнаты, но безрезультатно. Эльма научилась стоять за себя. Она научилась быть жесткой, притворяться, будто ей все равно. Она виртуозно научилась изводить старшую сестру. Если она не хочет общаться с Эльмой по-хорошему – пусть почувствует, что Эльма все равно будет рядом, нравится ей это или нет.

То же самое было и в школе. Ребенком она всегда была самой смелой и заходила дальше всех. Она выбегала на дорогу перед полицейскими машинами, а потом убегала и пряталась, – чем вызывала у других ребят неописуемое восхищение. Она отважно звонила или стучала в чужие двери, а потом убегала – и не боялась, что ее поймают. Поэтому с Эльмой было весело. И Силья с Кристин это знали. Когда они достигли подросткового возраста, Эльма всегда хотела быть не такой, как все. Ей казалось, что она никуда не подходит, поэтому она изо всех сил старалась никуда не подходить. Она носила такую одежду, которую никто другой не смел носить. Она коротко стриглась, разговаривала с теми, с кем никто не желал разговаривать. Больше всего она не хотела оказаться похожей на сестру: носить обтягивающую одежду, только чтобы очаровать каких-то там мальчиков, красить губы и ногти в розовый цвет – обо всем этом не могло быть и речи. Нет, она никогда такой не будет!

А потом пошли сплетни. Она не знала, кто первый начал рассказывать про нее всякие истории, но знала, что слышали их все. Сплетни были всякие: от таких нелепых, что это было почти смешно, до таких гадких, что она даже пересказать была не в силах. Но объединяло их одно: все они, от начала до конца, были выдумкой. Кристин и Силья знали это, и Эльма тоже знала – и все же как будто что-то изменилось. Они как будто отдалились от нее по собственной воле, словно им стало неудобно находиться с ней рядом.

Порой она думала: почему я? Отчего именно она стала мишенью для сплетников? Чем она это заслужила? Это все из-за того, что она другая, что она не пожелала вести себя в точности как все? Разумеется, она никому не показывала, что принимает это все близко к сердцу. Она просто смеялась или кривила губы. На поверхности все выглядело, будто ее это не трогает, но дома она плакала в подушку и проклинала этих людей, эту школу и этот город. Вот поэтому она не собиралась возвращаться.

Она беззвучно застонала и заворочалась в постели. Она все-таки вернулась. И вот уже с неделю как устроилась на работу. Сейчас был субботний вечер, и, как и во многие другие вечера прежде, она лежала в кровати и ждала, когда мамин голос возвестит, что ужин готов. Время как-то продолжало течь.

Она перевернулась на бок и ощутила, как веки тяжелеют. В самом запахе кровати было что-то убаюкивающее – и в звуках дома. В голосах родителей, шуме в трубах при открытии крана, скрипе паркета.

В новой квартире спалось плохо. У нее с трудом получалось заснуть, а среди ночи она без причины вскакивала. Но будили ее не соседи. В округе было совсем тихо-тихо, и, может, как раз в этом крылась причина. В этой тишине. Рядом с ней не слышалось ничьего дыхания. Никто не ворочался по ночам.

После того как она переехала в новый дом, начал заявлять о себе старый страх темноты. В те разы, когда она просыпалась, ей сильно хотелось в туалет, но по дороге туда она не могла отделаться от ощущения, что за ней кто-то следит. Кто-то, стоящий в глубине коридора впереди, во мраке, куда не доходили лучи фонарей с улицы. Ей приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не удрать обратно в комнату и не натянуть одеяло на голову.

И напоминать себе, что она уже не маленькая.

Напоминать себе, что по-настоящему страшное и злое – не в темном углу, а в самом человеке.

* * *

Магнея получила сообщение – только не прочитала. Она увидела, кто отправитель, и тотчас поняла, что там может быть написано. Поэтому она удалила его, не взглянув на него второй раз. Она не знала, которое это уже по счету сообщение. Они приходили на ее электронную почту уже несколько недель кряду. И в них всегда было одно и то же. Одна и та же мольба. Сперва тон был дружелюбный, даже чересчур вежливый. И она начала вспоминать – но ей не хотелось воскрешать эти воспоминания. А сейчас тон писем изменился, в них стало сквозить отчаяние. И приказ. Она не встречалась с ней с тех пор, как они обе были детьми – маленькими девочками. Поэтому, когда она увидела ее в ресторане, ей стало не по себе. Да и что они могли бы сказать друг другу?

Она не понимала, какой смысл в том, чтобы вспоминать это. Прошлое уже прошло, его не изменишь. Она хорошо устроилась: была счастлива в браке, жила в красивом доме, регулярно ездила в увеселительные поездки за границу. Просто для того, чтобы насладиться жизнью – потому что могла себе позволить. У нее не было потребности менять что бы то ни было, чтобы обрести какой-то душевный покой – в нем она как раз не нуждалась.

Она также знала, что может потерять Бьяртни, а об этом она и помыслить не могла. Поэтому она удаляла сообщения, не отвечала и надеялась, что отправитель в конце концов оставит ее в покое.

Она остановилась у фонарного столба, и ее пес поднял лапку. Затем она побежала дальше. Ей нужно было зайти в магазин и купить кое-что для десерта к сегодняшнему ужину. Жаркое взял на себя Бьяртни – это было его коронное блюдо. На ужин к ним собирались зайти Гильви, друг детства Бьяртни, со своей женой Дривой. Они годами регулярно приглашали руг друга на ужин по очереди. Правда, раньше таких приглашений было больше, а потом у Гильви и Дривы родились близнецы, и сейчас им исполнилось пять лет.

Купив в магазине все нужное, она направилась домой. Усталость после бега посылала по всему телу приятные сигналы. Никогда она так хорошо себя не чувствовала, как после хорошей пробежки. Часы показывали, что она почти целый час бежала на хорошей скорости. Рядом с ней плелся песик, усталый на вид, видимо, такой же довольный, как и она, что получил сегодня свою порцию движения.

Когда она вошла, Бьяртни стоял в кухонном уголке с сосредоточенным видом и вырезал в картофелинах узкие отверстия. Сырое говяжье жаркое стояло на столе, посыпанное приправами, готовое отправиться в духовку.

– Все отлично, милая, – сказал он и поцеловал ее в щеку. Бьяртни был таким высоким, что для того, чтобы поцеловать его, ей приходилось вставать на цыпочки. Это она в нем любила. Это делало его таким мужественным. Таким властным.

– Как побегала? – спросил он, не подымая глаз.

– Прекрасно. Мы обежали круг вокруг города, мимо лесопосадок, а потом спустились к Иннесвег. С Лаунгасанда вид такой потрясающий, и погода для бега прекрасная. Жаль, что тебя с нами не было. – Она налила в стакан воды из-под крана, залпом выпила. А затем прислонилась к тумбе:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, я только вот это в духовку засуну. – Бьяртни посыпал картошку приправами и поставил в духовку. – А теперь я сделаю вот что, – и он повернулся к ней, обхватил ее ноги, поднял и посадил на стол.

– Ничего себе! – рассмеялась она и с радостью приняла глубокий поцелуй, и не стала возражать, когда он стащил штаны.

После она долго стояла в душе. Все было почти готово, так что спешить ей было некуда. Домработница приходила на днях, так что все сверкало чистотой. На самом деле она сама не понимала, зачем ей эта домработница, ведь они жили в этом доме только вдвоем, и там редко бывало грязно. Там не было детей, которые что-то проливали и за которыми надо было наводить порядок. Но Бьяртни требовал, чтобы каждую неделю приходила домработница. Так он привык с детства: хотел, чтобы в доме раз в неделю мыли полы, и считал, что Магнее не стоит самой этим заниматься. И она ему не возражала – она вообще не возражала. Он сам решал, на что ему тратить свои деньги, – а ведь больше всех в доме зарабатывал он, а не она с ее учительской зарплатой.

Магнея снова вспомнила то письмо по электронной почте. А ведь она была так довольна жизнью, совершенно удовлетворена всем, что имела. Почему та, что писала ей письма, не могла просто понять это и оставить ее в покое? Она почувствовала, как в ее душе накапливается раздражение, и сделала несколько глубоких вдохов. Да какая разница! В конце концов та сдастся, уйдет и заживет своей жизнью. От этого ей же будет лучше.

Когда она шагнула из душа, ей удалось отогнать все неприятные мысли. Пробежка и Бьяртни возымели тот эффект, что она была необычайно расслаблена, и поэтому ей легко удалось настроиться на нужную волну. Причесываясь и наводя макияж, она напевала под музыку, которую включил Бьяртни. После этого она надела белую шифоновую рубашку, черные брюки и туфли на шпильках. Она раскачивалась в такт музыке, накрывая на стол и зажигая свечи.

Вскоре в дверь позвонили.

– Я им открою, – крикнула Магнея Бьяртни и посмотрелась в зеркало, прежде чем выйти в прихожую. Она с улыбкой распахнула дверь, готовая показать себя гостям с лучшей стороны. Но когда она увидела, кто стоит на пороге, улыбка сбежала с ее лица. На нее смотрели темно-карие тревожные глаза.

– Ты не ответила ни на одно мое сообщение, – сказала та женщина, коротко улыбнувшись. – Ты знаешь, что нам с тобой надо поговорить. – Тон был упрямым, словно она решила непременно добиться своего.

Магнея стояла остолбенев и смотрела на нее, надеясь, что Бьяртни не скоро выйдет в прихожую. Ей не хотелось объяснять ему, откуда она ее знает. Надо отделаться от нее, пока он не подошел, а она понимала, что та не уйдет, пока не добьется своего.

– Ну, ладно, – сказала Магнея. – Я с тобой встречусь. Мы с тобой можем поговорить. Только попозже, сейчас я не могу. А попозже сегодня же вечером я с тобой поговорю, но только если сейчас ты уйдешь. – Мимо проехала машина, и Магнея собралась закрыть дверь. Ей не хотелось, чтобы гости застали ее в тот момент, когда она стояла вместе с этой женщиной.

– Где мы можем встретиться? – спросила та, кутаясь в свое черное пальто.

– Я позвоню, – ответила она резко.

– Но у тебя нет моего номера. Ты его запишешь? – Ее отчаяние было настолько осязаемым, что Магнее стало почти жаль ее.

– У маяка, – прошептала Магнея. – Встретимся у маяка.

– У маяка, – согласилась та женщина и ушла. Она по-прежнему куталась в свое пальто, когда села в машину и уехала.

– Это мама приходила? – крикнул Бьяртни из ванной.

– Нет, это… какие-то дети банки собирали, – ответила Магнея, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно. – Чтобы денег заработать на футбол. – Мало что в эти дни было способно вывести ее из равновесия, и этот визит не должен был быть исключением.

Акранес 1989

Она не могла точно сказать, когда это началось. Это происходило так медленно. Бывает, оглядываешься назад – и вдруг понимаешь, что все уже совсем не такое, как раньше. Так это ощущала Элисабет. Она помнила времена до того, как все ухудшилось. Когда папа был жив, а она не боялась. Но это воспоминание было далеким как смутный сон.

Если б ей нужно было назвать конкретное место или час, то, очевидно, это был день, когда умер маленький братик. Она хорошо помнила этот день. Мамин крик, сбежавшийся на него народ – те же люди, которые приходили, когда папа не вернулся. Все бегали; голоса тихие, а глаза мокры от слез. Запомнила она и маленькое тельце, неподвижно лежащее на большой кровати.

Но может, она чего-то не поняла. Может, все началось в тот день, когда папа не вернулся. Элисабет была не уверена, да, впрочем, это было и не важно. Все изменилось, потому что изменилась мама.

Сперва она решила, что мама заболела. Это было, когда мама днем не вставала с постели и спала. И днем спала, и ночью спала. Элисабет не знала, что ей делать, и сперва пыталась стучаться к маме и спрашивать: что будет на обед? Какую одежду ей надеть? Можно ли пойти на улицу поиграть? Но, не дождавшись ответов, она перестала стучаться. Когда она проголодалась, а обеда не было, она просто пошла к соседке Солле.

А потом, в один прекрасный день, мама встала с постели. Элисабет сидела на полу, играя со своими куклами, и наблюдала, как мама надевает красивую одежду, причесывается и красит губы красной помадой. У нее было хорошее настроение, она покачивалась в такт музыке, подмигивала дочери. Если бы Элисабет знала, что это только начало того, что будет потом, она бы не улыбнулась в ответ. После того, как мама уложила ее в кровать и прошептала: «спи», на нижнем этаже хлопнула входная дверь. Она долго-долго лежала совсем тихо и прислушивалась. Мама ушла? Она вынырнула из-под одеяла, на цыпочках прокралась вниз по лестнице, заглянула в каждую комнату и в конце концов встала посреди гостиной и стала звать маму. Сначала тихонько, а потом все громче и громче. Но никто не отвечал: она была одна.

Это произошло до того, как она поняла, что иногда в одиночестве быть лучше. И сейчас она желала, чтобы ее только оставили одну.

– Как здесь воняет отвратительно! – Артна спрятала нос в большой шарф, которым была укутана ее шея.

– Ничего, привыкнешь. Выкури сигаретку, и не будешь чувствовать вони. – Рейнир улыбнулся и протянул ей сигарету. Артна замешкалась. Она ведь никогда не курила. Только разочек попробовала, когда подруга стащила сигареты у своей бабушки, которая курила как паровоз. Они с подругой пошли на берег моря, но зажечь сигарету получилось плохо. В конце концов им удалось всосать немножко дыма, что привело к сильным приступам кашля. После этого они решили, что это невкусно, и пообещали друг другу никогда не начинать курить.

Артна согласилась и взяла сигарету. Рейнир зажег, и она раскуривала до тех пор, пока та не стала нормально гореть. Вскоре вся машина наполнилась дымом. Артна старалась втягивать дым в легкие, не кашляя, а потом протянула сигарету Рейниру.

Рейнир открыл окно, сделал музыку погромче и откинулся на сиденье. Артна с восторгом смотрела, как он втягивает дым с закрытыми глазами и вживается в ритмичную мелодию. Обычно она такую музыку не слушала. Ей больше всего нравилась Тэйлор Свифт, но в этом она ни за что бы ему не призналась. Рейнир был просто крут. У нее в животе был трепет; это было так непохоже на нее – приехать сюда с парнем, с которым она была едва знакома. Родители-то думают, что она у Хавдис дома, смотрит кино, и понятия не имеют, что она здесь с Рейниром. Который на три года ее старше и в которого все девчонки были влюблены чуть ли не с первого класса. Когда он поступил в политехнический колледж, он стал еще более крутым. Ведь он не обращал на них внимания – впрочем, как и раньше. Потому, когда он «постучался» к ней в «Друзья» в Фейсбуке, ее сердце сильно забилось. Она затрепетала от напряжения и тотчас позвонила Хавдис, чтобы рассказать ей эту новость. Хавдис порадовалась за нее, но в то же время Артна слышала в ее голосе нотки зависти. Ведь Хавдис всегда была влюблена в Рейнира больше всех.

– Поднимешься со мной на маяк? – Рейнир выкинул окурок в окно и вышел из машины прежде, чем Артна успела ответить. Она поспешила за ним.

Было всего восемь часов вечера – а темнота уже кромешная. В последние дни шли дожди и были сильные ветра. Поэтому нынешний вечер показался Артне необыкновенно тихим, ветер улегся, и шум прибоя почти убаюкивал. На землю падали редкие капли дождя, воздух пах морской солью.

Рейнир ждал ее там, где заканчивалась бетонная площадка у маяка, а дальше шли каменные утесы. Старый маяк стоял чуть поодаль от нового, и чтобы попасть к нему, надо было пройти немного по взморью вдоль этих утесов.

– Держись за меня. Тут скользко, – велел он. Артна послушалась и робко взяла его за предплечье, и так они пошли вместе к старому маяку на Сюдюрфлёс.

Артна часто ходила туда с отцом. Он увлекался фотографией, и это увлечение передалось Артне. Она получала удовольствие от поездок на природу и съемок и уже наловчилась хорошо фотографировать. Правда, собственного фотоаппарата у нее пока не было, ведь такая вещь ей не по карману. Этим летом она ездила на работу для школьников, и ее зарплата лежала нетронутой на банковской книжке и ждала, пока накопится достаточно, чтобы купить фотоаппарат мечты. А пока она пользовалась отцовским фотоаппаратом. Как часто отец и дочь спешили на улицу, когда на небесах танцевало северное сияние, чтобы запечатлеть эту красоту на пленке! Тогда выбор часто падал на старый маяк, ведь он очень фотогеничен на фоне моря и северных сияний. Это был первый бетонный маяк у берегов Исландии, тысяча девятьсот восемнадцатого года постройки, – так говорил отец. Этот маяк даже вызвал интерес за рубежом и был выбран в качестве одного из самых красивых в мире. Она собиралась рассказать все это Рейниру, но тут ей пришлось думать совсем о другом: она оступилась на мокрых камнях.

– Я же сказал: тут скользко! – Рейнир подхватил ее и красиво улыбнулся своей улыбкой. Артна покраснела и сосредоточилась на том, чтобы смотреть под ноги, пока они не дойдут до маяка.

Стальные двери маяка, как и всегда, не были заперты. Как только они вошли, Рейнир повернул ее к себе и прижал к стене. Артна содрогнулась, но ничего не сказала. Его руки двигались по ее телу вверх-вниз. Он часто дышал ей на ухо, одной рукой хватая за грудь.

– Ты девственница? – шептал он ей.

Арнта кивнула, не зная, как отвечать на такие откровенные вопросы. Рейнира, судя по всему, такой ответ устроил, и он поцеловал ее в губы. Одной рукой он опирался на стену над Артной, гладя ее все ниже, и поцелуй становился все влажнее и наглее. Артна не успевала выдохнуть и не понимала, приятно ей или нет.

Конечно, на поцелуй она надеялась. Но в ее представлении он был романтический, ласковый. Она представляла себе, что поцелуем завершился бы вечер, когда она соберется выйти из машины. А до этого они обсудили бы все на свете. А потом он подвез бы ее домой (но конечно же остановил бы машину, не доезжая до ее дома), и она открыла бы дверцу и сказала что-нибудь вроде: «Спасибо, что прокатил меня», – а он поймал бы ее руку и сказал: «Давай завтра снова так же?» – А она ответила бы: «Ну, возможно…» – просто чтобы подразнить его. Тогда он даже сказал бы: «Можно один поцелуй на прощание?» И она представляла себе, как она сперва поколебалась бы, но потом согласилась, наклонилась бы к нему, и их губы встретились бы. Медленно, тихо. Красиво, осторожно. А в конце даже можно было бы чуть-чуть с языком. Затем она закончила бы целоваться и вышла из машины, ничего больше не говоря. Перед мысленным взором она видела, как он откидывается на спинку сиденья с закрытыми глазами, грезя о ней, – точь-в-точь, как он делал, слушая музыку.

Но нет, этот поцелуй был вовсе не таким, как в мечтах! Вместо этого она стояла, неприятным образом прижатая к холодной стене, а он шарил у нее под одеждой и засовывал язык ей в рот, так что ей трудно было дышать. Ей было холодно, она промокла, запах был противный.

– Ты это слышал? – спросила вдруг она. Ей показалось, будто на верху маяка она услышала крик, но она не была уверена. Скорее всего, ей просто почудилось – однако она улучила момент и отодвинулась от Рейнира.

– Что?

– По-моему, наверху кто-то есть. – Артна посмотрела на уводящую вверх лестницу. Она знала, что иногда по вечерам сюда приезжают ребята, но они не видели у маяка машин и поэтому были убеждены, что они здесь одни.

– А я ничего не слышал, – ответил Рейнир и собрался продолжить поцелуй в губы.

– Нет, я точно что-то слышала! – Артна поспешила опустить лицо, чтобы избежать еще одной атаки языка. У нее уже челюсть устала. Не успел Рейнир продолжить, как она вывернулась из-под него и без лишних проволочек взмыла вверх по лестнице. Ступеньки загремели. По этому маяку было заметно, что он – излюбленное место городской молодежи. Там повсюду валялись банки из-под кока-колы и окурки. На стенах и на покрашенной в зеленый лестнице краска облупилась.

Добежав до верха, она оперлась на перила. Там никого не было. Все же она была уверена: какой-то звук она слышала. Луна озаряла бледным светом волны прибоя, бившегося об утесы. Артна поплотнее закуталась в пальто и посмотрела на морской простор.

– Ну, я же говорил: нет здесь никого! – сказал Рейнир, неторопливо поднявшийся по лестнице вслед за ней.

– Ой, а это что такое? – Она прищурила глаза и указала в сторону утесов, выступающих в море.

– В смысле – «что такое»? Я ничего не вижу. – Рейнир тоже посмотрел в сторону утесов.

– Как будто лохматое. – Артна поежилась. – Как ты думаешь, это может быть животное? Надо пойти и посмотреть!

– Не буду я ни за что трогать какую-нибудь дохлую кошку! – Рейнир нахмурился, но Артну это не остановило, она сбежала вниз по лестнице, а потом осторожно пошла вдоль утесов по направлению к тому месту, где, по ее расчетам, лежало животное. Может, спасти бедного зверька еще не поздно? Она ведь видела движение? Но, может быть, это прибой шевелил шерсть. Она была не уверена. Темноту на дворе освещала только луна, а в воздухе стояла холодная морось, забиравшаяся под тонкое пальто.

Пробравшись вдоль утесов, Артна остановилась и посмотрела на воду чуть ниже. Она слышала где-то в отдалении, как Рейнир зовет ее, но его слова тонули в бурлении волн вокруг.

То, что она увидела, было не шерстью животного, а длинными женскими волосами, которые тихо покачивались в такт волнам.

* * *

Адальхейдюр склонилась над рулем и не отрываясь смотрела на дорогу перед собой. Их постоянно обгоняли другие машины, но она не обращала на них внимания и продолжала ехать по шоссе с той же скоростью.

– Мама, ты знаешь, здесь ограничение скорости – девяносто километров в час. – Эльма вздохнула, когда их обогнала еще одна машина, и водитель послал им злой взгляд. – А если ехать слишком медленно, это тоже создает опасность, – прибавила она, но, увидев, каким сосредоточенным было лицо матери, не смогла сдержать улыбку.

– Девяносто – хорошая скорость при наилучших условиях, Эльмочка, – спокойно, но твердо ответила Адальхейдюр. – А дождь и шквальный ветер наилучшими условиями не считаются. Если ты работаешь в полиции, уж могла бы знать.

Эльма промолчала и стала смотреть в окно. Мама была права: над Исландией проходил циклон, и порывы ураганного ветра то и дело били по машине, и это заставляло маму ехать еще медленнее. Гололедица, покрывавшая улицу с утра, исчезла, и огромные тяжелые дождевые капли щелкали по лобовому стеклу.

Эльма проснулась рано, хотя вчера пришла домой поздно. Она удивилась, когда во второй половине дня позвонила Бегга и пригласила ее к себе посмотреть «Тиндер», словно это абсолютно естественный способ провести субботний вечер. Она не успела придумать отговорку, так что пришлось соглашаться. Может, в том сыграло свою роль и красное вино, которое они пили в тот вечер – но она уже давно так не смеялась. Она нечетко помнила, как заползла в свою постель поздно вечером. Когда она проснулась, сердце у нее билось часто, голова была тяжелой, а в животе ходили волны. Она не привыкла так пить, а когда она села на краешек кровати, то вспомнила причину. Стакан холодной газировки, кажется, временно успокоил бурю в животе. Она приняла две таблетки болеутоляющего, легла в ванну, и после ей стало чуть лучше.

Утро было красивым. Воздух холодный – и полный штиль. Она решила прогуляться по городу. Дошла до самого западного района, где заглянула в булочную «У Калли» и купила пончик и сэндвич, которые запила шоколадным молоком. Вообще та булочная называлась «Хлебобулочные и пирожные изделия», но в Акранесе все знали ее как «булочную Калли». Там продавались пончики, жареные в масле, которые готовились тут же, и божественный «Длинный Йоун» – сдобный хлеб, наполненный ванильным пудингом, с карамелью сверху. Эльме казалось, что в Рейкьявике она никогда не ела такой хорошей выпечки.

Утро было раннее, еще не рассвело. Пончики она смолотила по дороге домой, пока шла по пристани и читала названия мелких суденышек, тихо покачивавшихся в спокойном море. Затем она пошла мимо пляжа Лаунгасанда, где в то утро был сильный прилив. Когда она проходила там, выглянуло солнце, и песок красиво засверкал в его лучах. Если Акранес и мог гордиться каким-нибудь местом, то как раз этим пляжем. Белый песок, в хорошую погоду превращавшийся в пляж для купания, на котором нежились горожане, а дети бродили по мелководью.

Она проходила мимо Грюндской школы, когда позвонила мама и велела ей быть готовой за десять минут: они едут в Рейкьявик на шоппинг. Эльма, у которой в эту минуту не было особого желания ездить по магазинам, с неохотой подчинилась. Ветер начал крепчать, из туч, стремительно заволокших небо, посыпались мелкие капли. В целом мама была абсолютно права: ей действительно были нужны разные вещи, но в основном мелочи: посуда, столовые приборы. Она устала есть с одноразовых картонных тарелок, и ей было необходимо обустроиться получше.

– Давай начнем с того, что поедим. На голодный желудок по магазинам не побегаешь, – бодро предложила Адальхейдюр, пока они ехали в столицу. – Там открыли такой шикарный ресторан, действительно очень хороший. Там даже можно к еде заказать бокал вина.

– Это последнее, о чем сейчас могу думать, – сказала Эльма, но не смогла сдержать улыбки. Сегодня утром мама была необыкновенно бодра: подпевала песне по радио и время от времени посматривала на Эльму.

– Это вы вчера так хорошо посидели? – насмешливо спросила она.

Эльма пожала плечами:

– Нормально посидели!

– Ну, хорошо, что ты веселишься.

Эльма не ответила. Мысль о том, что она будет покупать новую мебель, как-то ошеломляла ее – словно она начинала новую страницу жизни. Не так уж давно они с Давидом почти каждые выходные ездили покупать что-нибудь красивое в квартиру, принадлежавшую им обоим. Всего несколько лет назад. Времена, когда ее дом был в Акранесе, минули так давно. Она переехала в столицу, когда ей было лет двадцать, и жаждала крепко встать на ноги и никогда не возвращаться назад. Ее никогда не прельщала жизнь в маленьком городке. Ее манило многообразие, которое предлагал Рейкьявик. Возможность познакомиться с новыми людьми, начать с чистого листа. А потом она встретила Давида, и жизнь стала хороша. Во всяком случае, на время. А сейчас она вернулась назад и едет покупать мебель в свое новое жилище. Или старое – в зависимости от того, как посмотреть.

– Что это ты такая задумчивая, – покосилась на нее мама.

– Ну, думаю, и все, – ответила Эльма.

– Говорят, это полезно. В смысле, думать.

– Да, попробуй как-нибудь, – усмехнулась Эльма. – Хотя я ведь еще и устала. Я ночью плохо спала.

– А как у тебя на работе? – спросила Адальхейдюр. Каждый день она задавала одни и те же вопросы. И всегда Эльме было почти нечего рассказывать, тем более что не обо всем ей было разрешено говорить. Судя по всему, дела, попадавшие в отдел расследования полиции Западной Исландии, были в основном посвящены ДТП. Правда, в среду Эльму вызвали на взлом. Пожилая пара заметила, что окошко гаража распахнуто. Эльма вместе с Сайваром съездила на встречу с супругами, которым было уже лет девяносто. Из гаража ничего не пропало, так что дело до сих пор не было расследовано, и, очевидно, так и повиснет. Эльма предполагала, что, скорее всего, старик сам распахнул это окошко: он явно помнил только то, что происходило не более пары минут назад и все время повторял одни и те же вопросы.

– У меня все отлично, рассказывать особо не о чем, – отвечала она.

– Надеюсь, Хёрд хорошо к тебе относится, – сказала Адальхейдюр. – Он замечательно поступил, что раздобыл для тебя это место. Они с твоим папой в старые времена тесно дружили. Но в давние годы он был совсем другим, мог перепить кого угодно, но когда стал работать в полиции, то бросил эти дела. Твой отец даже считал, что он чересчур серьезно относится к работе.

– Хёрд? – удивилась Эльма. Она не могла себе представить, чтобы Хёрд мог кого-нибудь перепить.

– Да, это правда, он любил пропустить стаканчик. Но когда устроился на эту работу, здорово изменился. Ты уж никому не рассказывай – но папа считает, что сейчас он стал просто тряпкой: не решается браться за сложные дела, потому что ему так критично быть в городе на хорошем счету. – Адальхейдюр ухмыльнулась. – Но приятно слышать, что у тебя все хорошо. Ты быстро вольешься в коллектив. Ведь ты же местная.

– Там нормально. Просто как-то очень спокойно. Так непохоже на работу в столице. Надеюсь, дел там будет хватать. – Эльма смотрела на воды Котлафьёрда. Поверхность моря была серой, взъерошенной от ветра.

– Дела есть всегда, – пожала плечами мама. – Просто задания, наверное, другие.

Эльма кивнула. Может, ей как раз и нужно было именно что-то другое.

В мебельном магазине было полно народу. Эльма с матерью ходили по коридорам и осматривали постановочные интерьеры. Адальхейдюр останавливалась у каждого из них, брала вещи, садилась на диваны. Несколько часов спустя они нашли новый диван, которого в их списке не было, но мама уговорила ее купить. Эльма собиралась удовольствоваться старым диваном-кроватью, который взяла из гостевой комнаты в родительском доме. К тому же в список покупок добавился ночной столик и разные вещицы, которые, как обещала мама, привнесут в ее маленькую квартирку больше уюта. Когда дошло до оплаты, Адальхейдюр остановила руку дочери и протянула ей собственную банковскую карточку.

– Это в счет наследства, – подмигнула она. У Эльмы глаза слегка увлажнились, но она быстро отвела взгляд. Она не была особо сентиментальна, но почему-то сейчас не могла проглотить комок в горле.

Потому, когда через несколько минут она отвечала на телефонный звонок, ее голос звучал странновато. Она стояла у выхода с кучей пакетов в руках и ждала, пока мама подгонит машину к дверям задним ходом. Был седьмой час, и уже стемнело.

– Привет, – ответила она тоненьким голоском, с трудом выудив телефон из кармана.

Звонил Хёрд:

– Привет, Эльма, у нас тут небольшое ЧП. Сколько тебе нужно времени, чтобы добраться до Брейдин?

Акранес 1989

Элисабет и раньше часто видела здание школы, но никогда оно не было таким гигантским, как сейчас, когда она стояла у входа, задрав голову на белую стену. Двор вокруг школы также был огромным, с качелями и спортивными снарядами – наверное, по много сотен метров в каждую сторону.

Она взялась за красные лямки портфеля и вошла в вестибюль, где уже стояла группа ребят ее возраста со своими родителями. Она осмотрелась. Все были такие занятые: фотографировали, беседовали. Она стояла, разглядывала людей, и никто не обратил на нее внимание. Она поймала взгляд девочки, понуро стоявшей рядом с матерью. Улыбнулась ей, но девочка отвела взгляд и взяла маму за руку. Наверно, она просто стеснялась. Но это ничего: многие дети стесняются, как и она. А другие шалили и баловались, так что родителям приходилось поворачиваться и шикать на них.

Когда прозвенел звонок, пришел учитель и велел родителям попрощаться с детьми. А детям надо было построиться перед учителем. Элисабет увидела, что девочка, которая стесняется, заупрямилась, но мама решительно втолкнула ее в строй. Девочка не заплакала, но закусила губу и опустила глаза на свои розовые туфельки, которые выглядели так, словно никогда не соприкасались с грязной поверхностью.

Туфельки самой Элисабет были старыми и когда-то были белыми, а сейчас скорее серыми или коричневыми, но на них были красные полоски. А у Элисабет любимый цвет был красный. Туфельки ей дали женщины, приходившие накануне с полным мешком одежды. Ее портфель был оттуда же. Элисабет считала его шикарным. Правда, одна лямка когда-то оторвалась, но ничего страшного: одна из женщин снова ее пришила. Он был алый с черными швами и множеством отделений. Но Элисабет была вынуждена признать, что портфель той девочки еще красивее. И выглядит совсем новеньким, как и туфли.

Учитель – мужчина в летах, в маленьких очочках, велел детям сесть перед собой в устланный коврами угол класса. Он начал оглашать список имен, и дети должны были отвечать, когда до них дойдет очередь. Во время переклички Элисабет заметила, что две девочки перешептываются и, кажется, глядят на нее. Она сразу сообразила, что именно они заметили, и поспешила натянуть рукава кофты на окровавленные пальцы. Она ощутила, как ее бросило в жар, и когда учитель назвал ее имя, не смогла издать ни звука. «Элисабет?» – снова произнес учитель и окинул собравшихся взглядом. «Здесь», – удалось ей выдавить из себя, и он кивнул и сделал возле ее имени пометку. Элисабет опустила глаза на серый ковер и прослушала, что говорит учитель. Когда она наконец подняла взгляд, то увидела, что на нее смотрит девочка, которая стеснялась. Как только их взгляды встретились, она улыбнулась, обнажив молочно-белые зубы.

Девочку звали Сара. Когда она улыбнулась, Элисабет поняла, что все будет хорошо.

Здание почти опустело, а Хендрик все еще сидел в офисе и удовлетворенно смотрел по сторонам. Он был доволен, что все это пространство находится в его распоряжении и можно отгородиться в нем от всего и, если хочешь, зажмурить глаза. Там он мог спокойно работать среди дорогой мебели и красивых картин, с видом на море из окна: голубой простор насколько хватает глаз. Правда, сейчас за окном было черно: в этой стране зимой вечно темнота. Он откинулся на спинку кресла, так что кожаная обивка заскрипела, и потянулся.

На сегодня он уже завершил все намеченные дела, но домой не спешил. Хорошо было сидеть в одиночестве, когда никто не беспокоит. А дома его никто не ждал, кроме Аусы. Тем более что скоро этот офис отойдет Бьяртни, его сыну. Для этого уже пришло время. Впрочем, он не собирался полностью оставлять фирму, хотя уже достиг преклонных лет. Но сейчас он должен дать Бьяртни вести дела фирмы.

Хендрик сделал глубокий вдох и наклонился вперед. Он услышал, как открывается дверь. Шаги… Наверное, пришел техперсонал. На самом деле весь «техперсонал» состоял из одной женщины азиатского происхождения, которая каждый день приходила мыть полы. Он встал, прошел в кафетерий и застал там уборщицу, которая стояла к нему спиной, наклонившись, и выжимала швабру, и вода стекала в полное ведро.

– Добрый вечер, – спокойно поздоровался он и потянулся за своей кофейной чашкой на верхнюю полку шкафа.

Уборщица ответила на ломаном исландском, не решаясь смотреть ему в глаза. Робкая, маленькая – они в основном такие и бывают. Как будто чувствуют, кто здесь хозяин. Он улыбнулся про себя и стал ждать, пока кофемашина завершит свою работу. Он рассеянно посмотрел на уборщицу, продолжавшую мыть пол. Затем сел и стал спокойно пить кофе.

Он определенно нашел свою нишу в жизни. А вернее сказать, он уже родился в правильной нише. То, что он вырос в малолюдном провинциальном сообществе, в его случае оказалось полезным. Там он всех знал, был на хорошем счету. В том городке население составляло всего семь тысяч человек, а в его юности и того меньше. Даже если он просто шел в магазин – он здоровался с доброй половиной прохожих. Порой он задумывался, что было бы, если бы он решил поехать куда-нибудь, отправился попытать счастья в другом месте. Чаще всего он приходил к одному и тому же выводу: что нигде бы так хорошо не устроился, как там. В школе все хотели с ним дружить, ему хорошо давались и учеба, и спорт. Он был способным футболистом, но дальше не продвинулся. Впрочем, его и не интересовала карьера на этом поприще. Он ценил товарищей по футбольной команде, но не был готов взять на себя обязательства, связанные с прохождением в первый ряд. Он и представить себе не мог, как он бросит приятелей в родных краях. Акранес был его городом. Здесь его любили и высоко ценили. Таково было преимущество жизни в маленьком городке: тем, у кого репутация была хорошая, от этого была ощутимая польза. А другим приходилось туго.

Он выцедил из кофейной чашки последние капли и встал. Вся его жизнь до этих самых пор была почти совершенством. Школьные годы увлекательны и безоблачны. С Аусой он познакомился, лишь когда ему было около тридцати: в те годы это считалось поздно. Она была на несколько лет моложе него. В юности она была красивой и нежной. Она позволяла ему быть хозяином в доме. Сейчас такие женщины редкость.

И все было бы полностью идеально, если б не эта девчонка. Она всюду следовала за ним черной тенью. Каждый раз, стоило ему только подумать о ней, как у него иссякал весь запал – только никому он не давал это заметить. Внешне он был сильным. Властным. Но когда смеркалось, мрак обосновывался в его душе – и тогда как будто все становилось неважным.

* * *

Эльма ехала вдоль пристани – там же, где несколько дней назад гуляла. Мелкие суденышки, которые тогда мерно покачивались, теперь неистово плясали на бурных волнах. Она повернула направо, проехала мимо белого здания рыборазделочного комбината, а затем свернула с проезжей дороги на проселочную колею. Часть пути освещали уличные фонари, но последний участок пути она проехала в темноте, озаряемой лишь светом фар. Брейдин – «Ширь» – была крайней западной частью Акранеса и вытягивалась в самое море, а на ее оконечности, на берегу среди утесов стоял старый маяк.

Эльма проехала как можно дальше, насколько это было возможно, припарковала машину там, где уже стояло несколько полицейских автомобилей вкупе со «скорой помощью», большим внедорожником и черным БМВ со включенным двигателем. Через площадку у нового маяка была натянута поперек желтая пластиковая лента со значком полиции. А вдали она увидела, что на крайних утесах, недалеко от старого маяка, уже вовсю трудится технический отдел.

Она расстегнула пальто и подняла взгляд на новый маяк, возвышавшийся во всем своем блеске возле парковки. По сравнению с ним старый маяк выглядел обветшавшим и потрепанным. И вообще каким-то мрачным. Эльма ощутила, как по спине проходит знакомая дрожь. Она сотни раз поднималась туда: и с родителями в детстве, а потом с подругами, которые пытались нарочно пробудить друг в друге страх. Было что-то зловещее в этом старом маяке, который прежде играл важную роль, а сейчас стоял безо всякой пользы.

Сайвар вышел ей навстречу, заметив, что она приехала. Его черный пуховик был застегнут до самой шеи, теплая шапка скрывала темные волосы.

– Технический отдел проводит исследование местности, – сказал он, шмыгнув носом. Ему приходилось говорить необычайно громко, потому что голоса заглушал ветер.

– А давно они приехали? – спросила Эльма. Она постаралась поскорее примчаться на мыс с встревоженной матерью на соседнем сиденье машины. Та то и дело вцеплялась в руку Эльмы и хватала ртом воздух.

– Нет, они пока только расставляются, – ответил Сайвар. – Их тоже пришлось вызвать из города.

– Что-нибудь известно?

– Это женщина. По-видимому, лет тридцати-сорока. Те, кто прибыл на вызов, сразу заметили на трупе следы насилия, и из-за этого вызвали весь состав. А больше я не знаю. – Он кивнул в сторону БМВ. – Тело нашли вот они. Я попросил их задержаться, чтобы мы могли с ними поговорить, но заниматься этим одному мне не хотелось. Хёрд на выходных был на даче в долине Скоррадаль и тоже приехал буквально только что.

Сайвар подошел к машине, наклонился к стеклу и легонько постучал. Дверца открылась, и оттуда вышел долговязый паренек. У него были темные волосы, небрежно зачесанные набок. Одет он был в джинсы, зауженные и рваные, и в широкую светло-серую толстовку. Капюшон он натянул на голову. Поверх толстовки на нем была черная кожанка, в которой он глубоко прятал руки. Девушка тихо сидела в машине.

– Твоя подруга не хочет выйти и тоже побеседовать с нами? – поинтересовался Сайвар.

– Ей холодно, – ответил парень. – Она, не переставая, дрожит с тех пор, как…

Сайвар наклонился и снова легонько постучал в стекло. Девушка сидела, смотря прямо перед собой, но услышав стук, она как будто вышла из транса. Она подняла глаза и, немного помешкав, открыла дверь и вышла. Она была в тоненькой курточке и большом шарфе, в который прятала лицо. Длинные светлые волосы ниспадали на спину, и она крепко обхватывала себя руками в безнадежных попытках сохранить тепло.

– Надо бы вам поторапливаться, пока ее не смоет морем, – сказал парень, хотя его и не просили, и указал в сторону старого маяка. Сайвар проигнорировал этот совет, открыл заднюю дверь полицейской машины и жестом велел молодой паре сесть туда.

– Что вы там делали? – спросила Эльма, усевшись на пассажирское сиденье спереди. Она повернулась к ним и стала их рассматривать.

Парень смотрел в пол перед собой, но заговорив, поднял забегавшие глаза:

– Мы? Да просто смотрели. Ну, маяк смотрели.

– Вы были одни? – спросил Сайвар.

Парень кивнул и посмотрел на девушку. Она молчала и шмыгала носом.

– То есть вы не заметили никаких признаков присутствия других людей: ни машин, ничего?

– Нет, ничего. – Рейнир решительно мотнул головой.

– А мне все-таки показалось, будто я что-то услышала, – быстро вставила Артна. – Поэтому я поднялась на самый верх. И тогда я… я ее увидела.

Сайвар и Эльма переглянулись:

– А какой звук ты услышала? – спросил Сайвар.

– Такой как бы стук. Как будто на маяке кто-то был. Только там никого не было, – ответила она, и как будто уже одна эта мысль вселяла в нее дрожь.

– Да, мы ее увидели, только когда поднялись на самый верх. То есть я ничего не увидел, а вот Артне показалось, она видит что-то, – сказал Рейнир.

– Что ты заметила? – Эльма обратилась к Артне. – Тут же темно и видимость плохая. Труп хорошо был заметен с маяка?

– Я увидела только волосы. Мне показалось, что они двигаются, но, наверное, это они просто на волнах качались. – Ее голос был таким тихим, что Эльме пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать его за шумом ветра, бившего в стекла машины. – Мне показалось, что это животное. Шкура животного.

– И что вы сделали? – спросил Сайвар.

– Я решила посмотреть, могу ли я, ну, помочь там или что, – ответила Артна. Она, судя по всему, не собиралась больше ничего говорить, и тогда продолжил Рейнир. – Нам не надо было далеко ходить, чтобы понять, что никакое это не животное.

– Вы что-нибудь трогали на тех утесах? – спросил Сайвар.

– Нет, мы поспешили поскорее убраться оттуда и позвонили в полицию. Такие вещи ведь трогать не хочется, – ответил парень и наморщил нос.

Девушка молчала и сосредоточенно колупала пальцем обивку сиденья. Сайвар посмотрел на Эльму, затем записал телефонные номера парочки и велел им идти домой отогреваться.

Эльма проводила их уезжающую машину взглядом:

– Не стоило бы подержать их подольше, на случай если они как-то замешаны в этом деле? Или это маловероятно?

– Та женщина наполовину погрузилась в воду, – ответил Сайвар. – А на них обоих одежда совершенно сухая. Не думаю, что пока есть какие-то причины задерживать их дольше.

Эльма кивнула.

– Тело на самой дальней оконечности мыса, и, чтобы туда подобраться, придется карабкаться, – сказал Сайвар. Эльма последовала за ним. Она едва не потеряла равновесие на скользких камнях и непроизвольно ухватилась за Сайвара.

Когда она подошла ближе, то заметила, что Хёрд стоит чуть поодаль, засунув руки глубоко в карманы, и следит за работой технического отдела. Они все были одеты в голубые защитные комбинезоны. А один держал светодиодный фонарь и освещал место. При обычных обстоятельствах фонарь можно было бы укрепить на треноге, но Эльма сомневалась, что на неровной поверхности это возможно. А еще тогда фонарь за считаные секунды снесло бы ветром.

Труп лежал в самом низу у утесов, застряв между двух камней. Техотдел не предпринял никаких попыток укрыть его пластиком или полотнищем, ведь он был почти не виден, кроме как с самого края утеса. Эльма не увидела лица, но волосы женщины были распущены и тихо покачивались на волнах. Она была в черном пальто, а ноги были в воде. Эльма так сосредоточилась на разглядывании трупа, что вздрогнула, когда на плечо ей легла рука.

– Прости, не хотел тебя пугать, – сказал Хёрд. – Не нравится мне, как это выглядит. Судя по всему, нам предстоит ужасно много работы, – добавил он.

– Есть подозрение, что произошло что-то криминальное? – спросила Эльма, пытаясь не обращать внимания на холод. От тонкого пальто проку было мало, а волосы трепетали на ветру, как она ни пыталась прижимать их. Она с завистью смотрела на меховую шапку Хёрда, плотно прижимавшую его волосы.

– Похоже, что да, – ответил Хёрд. – Если, конечно, она сама так сильно не побилась, сорвавшись с обрыва.

Труп перевернули, и их глазам предстало раздувшееся лицо. Глаза были закрыты, кожа светлая – если не считать голубоватых пятен на лице и шее. Эльма перевидала достаточно мертвых тел, чтобы знать, что пятна на лице женщины – это трупные пятна, а значит, она уже некоторое время пролежала мертвой. Один сотрудник техотдела откинул с лица женщины темную прядь, и на ее шее стали видны хорошо заметные следы.

– Непохоже, чтобы она сама сорвалась, – тихонько проговорила Эльма.

– Судя по состоянию тела, вряд ли она долго пробыла в воде, – сказал Хёрд. – В этих местах рачки-бокоплавы жутко прожорливые.

– Интересно, есть ли здесь какие-нибудь следы преступления? – Эльма окинула взглядом мокрые скалы вокруг.

– Здесь было бы непросто что-нибудь найти. Я опасаюсь, что такое местоположение отнюдь не облегчает нашему техотделу работу, – сказал Хёрд.

– Надо поскорее перенести тело. – Один сотрудник техотдела поднялся к ним, когда они уже некоторое время простояли там, наблюдая за работой. – Смысла нет пытаться получше рассмотреть его здесь, его надо оттуда убрать, пока прилив не начался.

Несколько человек уже держали наготове мешок для трупов и помогали друг другу осторожно положить тело в него. Потом они с трудом понесли мешок по скользким скалам к машине «скорой помощи». Хёрд, Эльма и Сайвар последовали за ними. Светодиодный фонарь передвинули, и среди утесов вдруг воцарился кромешный мрак.

– Вы можете на данном этапе сказать что-нибудь еще? – спросил Хёрд одного сотрудника техотдела, пока они осторожно пробирались к парковке.

– Я бы предположил, что она пролежала там недолго, вероятно, какую-то часть этого времени ее скрывали от глаз морская вода и камни. Из-за холода тело быстро окоченело, а окоченение сохраняется долго, поэтому я бы сказал: где-то сутки. На лице и шее у нее трупные пятна, и их расположение показывает, что она все время лежала лицом вниз. Мне кажется, ее не уносило в море дальше того места, где ее нашли. Надо будет попросить судмедэксперта установить причину смерти, – но этот след на шее ясно говорит, что она уже была мертва до того, как оказалась в море. Во всяком случае, причиной было не утопление.

– А еще следы на ее теле были? – спросила Эльма.

– Левая нога сломана – это сто процентов. К тому же на голове справа порез: это указывает либо на то, что она упала, либо на то, что ее ударили по голове – на данный момент сложно сказать, что это именно или что послужило окончательной причиной смерти, – ответил сотрудник.

– А документы при ней были? – поинтересовался Хёрд.

– Нет, мы не нашли ничего, что давало бы понять, кто она такая, – сказал сотрудник. – И в утесах мы ничего примечательного не нашли – но тут еще вопрос, какого размера территорию осматривать. Совершенно ясно, что многое указывает на то, что смерть наступила не в результате естественных причин, а значит, нам надо огородить еще большую территорию.

Они остановились перед новым маяком, и сотрудник окинул местность взглядом. Судя по его выражению лица, он не очень горел желанием браться за предстоящую ему работу.

– Мы здесь еще ненадолго останемся, – добавил он, вытирая лоб голубым рукавом. – Я вызову еще людей с участка на Винландслейд, без этого не обойтись.

– А это могла быть туристка? – спросила Эльма, наблюдая, как сотрудники техотдела сели в одну машину, припаркованную неподалеку. – Поскольку вам она оказалась незнакома.

– Может быть… – Сайвар задумчиво посмотрел вокруг. – И все же мне кажется маловероятным, что это туристка-иностранка, – сам не знаю, почему. Не могу ручаться. Но не похожа она на иностранную туристку.

– Наверняка утверждать, видимо, невозможно, но она точно не из Акранеса. Иначе я бы ее узнал, – сказал Хёрд.

Все посмотрели наверх, когда порыв ветра взвихрил волны и дождевые капли стали крупнее и многочисленнее.

– По-моему, скоро ливень хлынет. Наверное, мы здесь больше ничего делать не будем, давай пойдем в машину, пока ветер не стал еще сильнее. – Хёрд огляделся по сторонам. Техотдел все еще обследовал местность, и Эльма видела, что кое-кто работает и в старом маяке. «Скорая помощь» тронулась с места, и они проводили ее взглядом, пока она не скрылась из виду. Эльма уже давно оставила все попытки прижать волосы, чтобы не разлетались, а ее пальто насквозь промокло.

– Встретимся в управлении, – крикнул им Хёрд, садясь в большой внедорожник. Эльма села в родительскую машину, которую ей дали на время, и включила зажигание. Она потерла руки и включила печку на полную. По ее лицу струилась влага, а порывы ветра сотрясали машину. Сиденье вскоре нагрелось, но Эльма ощутила, что из тела холод уйдет не скоро. Был уже десятый час. Темнота была черной. Она смотрела вдаль, на утесы, где стоял старый маяк. Место, где обнаружили женщину, уже скрылось под водами прилива, и косматые волны смывали все, что не было закреплено.

Акранес 1989

Когда учеба заканчивалась и впереди предстояли выходные, у Элисабет начинал болеть живот. Порой боли были такими сильными, что ей приходилось прятаться в туалете. Учителю она никогда об этом не рассказывала. Он ей не очень нравился. Он был строгим и обычно не хотел разговаривать ни о чем, кроме содержания учебников. Однако Элисабет в школе было интересно. Ей нравились уроки чтения, и она уже начала читать книжки более толстые, чем большинство других ребят. Такие, в которых картинок было меньше, а букв больше. Читая их, она забывала все на свете и даже не слышала, когда учитель что-нибудь говорил или когда звенел звонок.

Однако больше всего ей нравилось играть с Сарой. С первого дня в школе они сделались лучшими подругами. Раньше у Элисабет не было подруг, и она каждый день летела в школу как на крыльях, чтобы только повидаться с Сарой.

Иногда, если везло, она проводила выходные так, что ее в основном не трогали. Мама бывала или дома, или на улице, и она шла через улицу к Солле, которая кормила ее ужином или даже давала печенье, если вежливо попросить. Она играла на берегу моря или на детской площадке с Сарой. Иногда она проводила выходные в своей комнате, а тем временем люди на нижнем этаже пили свое мерзкое вино. Тогда она не решалась спускаться вниз. Ей не нравилось, как эти люди выглядели и что делали. Иногда они шумели, иногда хохотали, и некоторые лежали на полу, а другие на диване. И мама тоже запрещала ей спускаться вниз, велела тихо сидеть в комнате.

Но одна женщина, часто бывавшая там на выходных, постоянно поднималась к ней наверх, лезла обниматься и говорила разные вещи, – и Элисабет сомневалась, что понимает их. Но ей это казалось нормальным. А иногда, когда она спускалась вниз, те люди затаскивали ее к себе, просили посидеть вместе с ними и смеялись, когда она говорила что-нибудь, а она ведь даже не пыталась шутить. Но когда внизу начинали разбиваться вещи, а голоса становились громче, она вовсе не спускалась, а ждала в своей комнате, пока люди замолчат, чтобы можно было убедиться, что они уснули.

Однажды ночью она проснулась от скрипа двери. Когда она подняла глаза, то увидела незнакомое лицо. Тот человек уселся на ее кровать и осторожно погладил одеяло. От него исходил кислый запах, и глаза, пристально смотревшие на нее в темноте, были огромными. Когда она проснулась утром, ее ногти были обкусаны до мяса, а на подушке кровавые полосы.

После этого она больше не засыпала по выходным в своей кровати. Она перетаскивала подушку и одеяло в шкаф под скатом крыши и спала там, закрывшись. В шкафу странно пахло, и она была уверена, что там водятся насекомые, но там она чувствовала себя в безопасности. Там, внутри, ее никто не достанет.

В некоторые дни Эйрик чувствовал себя отцом-одиночкой. Те утра, когда Беты не было, почти полностью тратились на то, чтобы разбудить мальчиков, накормить, одеть и собрать, пока не пришел школьный автобус. У него редко оставалось время самому что-нибудь перехватить на завтрак, пока он намазывал им бутерброды в школу, вынимал одежду и собирал на стол.

Эртниру и Фьялару было соответственно шесть и восемь лет. И разбудить их по утрам было сущим кошмаром. Они вели себя хуже, чем самые ужасные подростки – и если начало было таким, то их подросткового возраста он ждал со страхом. Обычно, когда он зажигал свет по утрам, они натягивали одеяло на голову и отвечали ему нечленораздельным мычанием. Когда они наконец выползали из постелей, это было все равно что смотреть кино в замедленном воспроизведении. Ему на каждом шагу приходилось их подгонять и так часто повторять одно и то же, что часто ему самому надоедало слушать себя. И лишь когда мальчики выходили из дому с перегруженными портфелями на спине, а он смотрел им вслед из окна гостиной, он чувствовал, что наконец может спокойно вздохнуть.

На улице было безветренно и необычайно тихо и мирно после циклона, разыгравшегося на выходных. Он представлял себе, как займется с мальчиками чем-нибудь интересным, сходит на прогулку и в бассейн, но погода не давала высунуть нос из дому. Из-за дождя и ветра они прокуковали в четырех стенах все выходные. Оба брата пригласили в гости друзей. Так что в доме было беспокойно, пока энергичные мальчишки играли в комнатный футбол или войнушку с соответствующими криками и шумом. Обе комнаты детей выглядели так, словно там взорвалась бомба. Остальные помещения были не в лучшем состоянии. На скамейке на кухне валялись коробки из-под пиццы, в гостиной – кубики лего, и посудомоечную машину он не успел загрузить заново, так что немытая посуда штабелями громоздилась у раковины. Эйрик знал, что, когда Бета придет домой и увидит это, она его точно по головке не погладит. Если честно, он удивлялся, отчего ее до сих пор нет. Был уже девятый час, обычно она приходила в это время. Он включил компьютер и нашел в поисковике время прилетов в Кеплавикский аэропорт. Ее самолет приземлился в 6:20. Наверное, она уже в дороге. Он позвонил ей на мобильный телефон, но там ему ответил голос, возвестивший, что абонент вне зоны действия сети. Прежде чем выйти за порог, он послал Бете сообщение: «Не истери, когда увидишь бардак: я все приберу, когда вернусь. Жажду тебя видеть, родная».

Было утро понедельника, поток машин в сторону Рейкьявика почти не двигался, но Эйрика это не смущало. Ему было хорошо сидеть в машине и слушать утренние передачи по радио. Когда вся жизнь начинала сосредоточиваться на чем-нибудь, кроме него самого, он наслаждался минутами, когда был один и никто к нему не лез. Сначала, когда Элисабет предложила купить особняк в Квальфьёрде, эта идея показалась ему провальной. У них обоих работа была в столице, и дорога до города и обратно казалась неимоверно долгой. К тому же он всю жизнь жил в Рейкьявике, ему нравилось, когда вокруг кипит жизнь. Он и помыслить не мог о переезде в сельскую местность. Но она как-то убедила его. Он пообещал дать сельской жизни шанс на год, – а после этого сам не стал возвращаться к прежнему. И даже дорога больше не была проблемой. Поездка на работу занимала у него не более сорока минут – почти столько же, сколько и дорога до работы из того места, где они жили раньше, когда уличное движение по утрам было наиболее интенсивным. Когда мальчики пошли в школу, их туда отвозили и привозили обратно, а досуг также организовывался школой. Припарковав машину у здания, где размещалась страховая компания, в которой он работал, он на миг прикрыл глаза, а потом открыл дверцу машины и вышел на холодный утренний воздух.

В шестом часу пополудни Эйрик припарковал свой внедорожник на стоянке перед их домом в Квальфьёрде. Фьялар и Эртнир сидели на диване и смотрели по телевизору мультфильм, необычно притихшие. Ему показалось, будто они спрятали что-то за спину, как только он вошел, и у него возникло подозрение, что пачка печенья, лежавшая в шкафу, оттуда пропала. Крошки на диване укрепили его в этом подозрении.

– Где мама? – поинтересовался он и решил не спрашивать про печенье. У него сейчас не было сил читать им нотации.

Мальчики пожали плечами, не отрывая глаз от телевизора. Эйрик снял куртку и прошел в спальню супругов. Там был такой же беспорядок, как утром. Постель не заправлена, ночная одежда на полу. Он рассеянно застелил постель и сложил одежду аккуратной стопкой. Закончив это, он попробовал снова позвонить Бете, но получил все тот же ответ, что и днем. Он чувствовал, как внутри него нарастает тревога, пока ходил по дому, собирал игрушки, наводил порядок. Он не слышал вестей от Беты с самой пятницы, когда она отправилась в США в поездку с двумя ночевками. Она попрощалась с ним с утра, а днем сама поехала в Кеплавик и оттуда полетела в Америку. Его удивило, что она не послала весточки, но он так замотался с мальчиками, что не задумался об этом. Когда она отправлялась в эти свои поездки, они не обязательно общались каждый день, но так или иначе связь поддерживали. Или слали сообщения «Спокойной ночи!», или делились новостями о мальчиках в Фейсбуке.

Дом стал почище, и Эйрик снова взялся за телефон. На самом деле он не знал, куда звонить. Друзей у Беты всегда было очень мало, а со своей немногочисленной родней она не особо поддерживала связь. В основном она встречалась с коллегами по работе и несколькими бывшими однокурсниками. Он набрал номер подруги, которую Бета иногда приглашала на чашечку кофе, но прежде чем позвонить, на миг остановился. Наверное, странно, если тебе звонит муж, который разыскивает свою жену. Он не хотел понапрасну сеять панику или, что хуже, возбуждать подозрения, что в их браке что-то не так. Так что он не стал звонить ей, а вместо этого набрал номер авиакомпании. Раздался голос автоответчика, который сообщил, что офисы работают с девяти до пяти. Эйрик повесил трубку, не дослушав.

– Папа, а что на ужин? – Фьялар стоял в кухне и уже начал открывать ящики и створки, как он обычно делал, когда был голоден.

Эйрик посмотрел на часы: было уже почти семь. Он не позаботился ни об ужине, ни о том, сделали ли сыновья уроки.

– А можно нам пиццу? – с надеждой спросил Эртнир. – Ну пожаааалуйста! – прибавил он самым сладким своим голоском.

Эйрик кивнул, и мальчики расплылись в улыбке. Обычно о пицце в понедельник не могло быть и речи. К тому же пиццу они уже заказывали в выходные, – но пришлось уступить. Эйрик поспешил заказать доставку, а потом включил компьютер. Войти в почтовый ящик Беты было просто, и там он быстро нашел круглосуточный номер телефона для сотрудников аэропорта.

– Алло… Ну, короче, я муж Элисабет Хётлюдоттир, она у вас работает пилотом. Я просто думаю: не случилось ли чего, может, поездку продлили или что… – Он замолчал, не уверенный, как лучше объяснить свою ситуацию.

– На каком она была рейсе?

– Ну, в США на два ночи.

– Пункт назначения помните?

– Вроде Торонто.

– Да, только он не в США, а в Канаде. Ну-ка, посмотрим… – На другом конце линии воцарилось молчание. – В эти выходные Элисабет не летала. Я смотрю, она была записана на пятницу, но с утра позвонила и сказала, что заболела.

Эйрик поспешил сказать «спасибо» и завершил звонок. Он немного постоял, «переваривая» то, что только что услышал. Бета решила не лететь – а его не предупредила! В пятницу она позвонила и сказала, что больна, а с тех пор ее никто не видел. Хотя это было неправильно – он и сам не видел ее с пятницы. Но ее вполне мог видеть кто-нибудь другой.

На его лбу начали выступать капельки пота, сердце забилось сильнее. Он сел за кухонный стол и попытался привести свои мысли в порядок. Он не мог понять, что происходит. А хуже всего было то, что он даже не мог взять и позвонить в полицию. Что он им скажет? Как объяснит, что произошло? Хотя в таком положении это было, наверное, самое логичное. В дверь позвонили, и мальчики соскочили с дивана и наперегонки помчались открывать разносчику пиццы.

Когда Эйрик забрал пиццу и заплатил разносчику, ему на глаза попалась газета, валяющаяся на кафельном полу в прихожей. На первой странице была фотография старого акранесского маяка и заголовок: «На мысу Акранес обнаружен труп женщины».

* * *

Эльма открыла холодильник, достала банку скира[3] и засунула в тостер крендель. Затем она уселась с едой на диван, включила телевизор и стала смотреть передачу, – но она не особенно следила за тем, что происходит на экране: ее мысли были далеко.

Этот день был длинным. После обнаружения трупа в тот вечер они рано пришли на работу, хотя накануне работали сверхурочно. Не часто в Исландии находят трупы при подозрительных обстоятельствах, а уж на Акранесе тем более. Большинство дел было такого рода, что сказать, что именно произошло, не составляло труда. Убийства обычно совершались дома, под воздействием алкоголя, каким-нибудь близким знакомым жертвы, который зачастую тотчас же признавал свою вину. А сейчас было другое – и им без конца звонили из СМИ и интересовались подробностями.

Проблема была в том, что они могли предоставить совсем немного сведений. Имени той женщины они до сих пор не знали. Документов у нее при себе не было, добралась она туда, судя по всему, не на машине, по крайней мере, брошенных машин возле того места, где был обнаружен труп, не оказалось. Это навело их на мысль, что мог быть и такой вариант: труп туда попросту привезли. Кто-то пытался скинуть его в море, но получилось не очень удачно. Техотдел обнаружил на территории кровь, что только подкрепило эту догадку. Когда они подсветили местность, то нашли четко видный кровавый след от грунтовки у нового маяка в сторону утесов. Гематолог, посмотревший фотографии, был уверен, что женщину тащили с парковки к утесам. А чтобы получить более точные ответы о причине смерти, им надо дождаться результатов от судмедэксперта, который должен был приехать на следующий день. Так что день прошел в догадках, откуда эта женщина и кто она. Никто не сообщал о пропаже женщин. Единственные заявления такого рода касались юных девушек, не вернувшихся домой после выходных, которых разыскивали встревоженные родители.

Эльма отставила тарелку и получше натянула на себя плед. Все так быстро произошло. Новая работа, новый город. Новая жизнь. Как раз в такие минуты желание позвонить Давиду становилось почти нестерпимым. Ей хотелось услышать его голос. Ощутить его близость. Вечер, когда он ушел, был как далекий сон, и ей приходилось постоянно напоминать себе, что произошло, как обстоят дела на самом деле и что он способен ей сделать. Когда у нее зазвонил телефон, она вздрогнула.

– Надеюсь, ты не спишь, потому что я буду у тебя через пару минут. – Это звонил Сайвар. – Кажется, мы узнали имя.

– Нам позвонили вечером и сообщили, что пропала Элисабет Хётлюдоттир, пилот, 1983 года рождения. Причина, по которой об ее исчезновении не сообщили раньше, заключалась в том, что ее муж думал, будто она находится в Канаде в поездке по работе. Когда сегодня она не вернулась домой, он начал беспокоиться и позвонил ей на работу. Выяснилось, что туда она тоже не приходила, а позвонила в пятницу утром и сказалась больной. И с тех пор о ее перемещениях ничего не известно. – Сайвар замедлил ход, подъезжая к перекрестку с круговым движением у выезда из города. Они ехали в Квальфьёрд домой к супругу.

– Такое ощущение, будто она нарочно решила пропасть. – Эльма потерла руки и проверила, точно ли печка включена. Она выбежала в спешке, и на ней была только кофта, в которую она куталась, но проку от этого не было.

– Да, похоже на то – но кто же знает… – Сайвар пожал плечами.

– А может быть, что кто-то другой позвонил за нее и сказал, что она заболела?

– Это вопрос. Коль скоро мы знаем имя, то надо связаться с телефонной компанией, услугами которой она пользовалась, и запросить информацию обо всех входящих и исходящих звонках с ее телефона, – сказал Сайвар. – Если она сама звонила, чтобы сказать, что заболела, это вызывает определенные подозрения.

– Супружеская измена, которая плохо закончилась? – Эльма покосилась на Сайвара.

– Возможно, – ответил он. – Наверное, она жила в Акранесе в детстве, хотя я сомневаюсь, что это нам что-нибудь скажет.

– Тогда бы ее узнали, так ведь? Ну, если не я, то уж по крайней мере Хёрд, – сказала Эльма и представила себе, как накануне Хёрд утверждал, что знает всех жителей Акранеса.

– Ну, не обязательно. Ее муж говорит, что она уехала отсюда, когда ей было лет девять. Но точно год не помнит. Она по профессии пилот, а он юрист в столичной страховой компании. А в остальном он, кажется, очень мало знает о ее детстве в нашем Акранесе. – Сайвар обогнал машину, еле ползущую по трассе. – Но вскоре мы это выясним лучше.

– А это точно та самая женщина?

– Возраст и описание внешности совпадают. У нас в стране не так много недавно пропавших женщин этого возраста.

Они оба молчали, пока ехали вдоль горы Акрафьятль, а потом повернули в Квальфьёрд.

Дом был одноэтажный, белый, с плоской крышей и большими окнами. На участке вокруг него практически ничего не росло, был лишь один небольшой газон, а на нем низенькие фонари, подсвечивающие дорожку ко входу. В отличие от других домов, мимо которых они проезжали, этот не выглядел так, будто при нем было какое-нибудь хозяйство. Скорее, было похоже, будто дом из Гардабайра[4] заблудился и каким-то образом угодил в сельскую местность. Они припарковали машину у въезда и прошли в дом мимо черного внедорожника «Лексус».

Эльма позвонила у дверей, и пока они ждали, читала маленькую медную табличку у почтовой щели, на которой были выбиты имена: «Эйрик, Элисабет, Фьялар и Эртнир».

Человек, подошедший к дверям, был высокого роста, с коротко подстриженными светлыми волосами. Одет Эйрик был в белую рубашку, которая была слегка тесна ему в талии, так что между пуговицами расходилась. Под мышками образовались пятна пота, бросающиеся в глаза на светлой ткани. Он подал им руку и пригласил в гостиную, такую же безупречную, как и сам дом. Светлый дубовый паркет, белая или черная мебель, а также вещи, которые Эльма видела только в журналах по дизайну и которые явно стоили больше, чем вся ее собственная мебель вместе взятая. Эйрик предложил им сесть на черные кожаные полукресла без подлокотников, а сам сел напротив них на диван. На его лица можно было прочитать, что ему не по себе и он ждет, когда они примутся за дело.

– Красивый у вас дом, – сказал Сайвар, осматриваясь вокруг.

– Спасибо, – рассеянно отвечал Эйрик. – Мы прибегали к услугам дизайнера интерьеров. – По его тону нельзя было сказать, чтобы он был недоволен результатом.

– Это она? – Эльма указала на фотографию, стоявшую на комоде позади них и представлявшую темноволосую беременную женщину, сложившую руки на большом выпирающем животе. Ее волосы были длинные, волнистые, а на губах играла слабая, почти незаметная улыбка.

– Да, это Бета. Вы думаете, это ее там обнаружили? – Его голос дрогнул, и он принялся откашливаться. Сайвар с Эльмой переглянулись. Трудно судить, та ли это женщина, по фотографии, явно сделанной много лет назад. Но волосы были такие же: длинные и темные.

– Это скоро выяснится, с вашей помощью, – сказал Сайвар и добавил: – Для начала было бы хорошо, если бы вы снова напомнили нам ход событий. То есть рассказали нам, когда вы ее видели в последний раз, и даже про предшествующие дни. Сегодня вы беседовали по телефону с Хёрдом, начальником отдела расследований. Но было бы лучше, если бы вы повторили то, что говорили ему.

– Ну, как я уже говорил, Бета должна была вернуться сегодня утром. Обычно в семь-восемь часов она уже дома, но, когда я с утра проводил мальчиков в школу, ее все еще не было. Это само по себе не удивительно, ведь рейсы часто задерживают. Я уже привык, что на работе у нее бардак, ни на что рассчитывать нельзя – но ничего не попишешь. Я пытался ей дозвониться, но у нее был отключен телефон – и в этом тоже ничего необычного не было, она до самого приезда домой обычно спит. Так что я на этот счет особо не беспокоился, но вот в шесть часов пришел домой, а ее до сих пор нет. И только тогда я стал волноваться. – Он наклонился вперед, и Эльма ощутила крепкий запах пота, который был не в силах заглушить одеколон. – Часов в семь я позвонил к ней на работу и выяснил, что она туда вообще не приходила, а позвонила и сказала, что болеет.

– А может, она и вправду заболела? Вы видели, как она уезжает на работу?

– Нет, ей надо было выезжать только после полудня, так что мы с ней попрощались в пятницу утром. И больна она не была, и не выглядела квелой, когда я уезжал. Вы думаете, маловероятно, что кто-нибудь напал на нее прямо у нас дома? – спросил Эйрик, приподнявшись, но тотчас как будто сообразил. – Нет, это невозможно. Нет ни ее машины, ни чемодана, который она всегда берет с собой в рейсы.

– Когда вы в пятницу пришли домой, вы не заметили ничего необычного?

– Нет, – ответил Эйрик. – мальчики уже были дома. У Фьялара есть ключ. В те дни, когда Бета в рейсе, они до моего прихода сидят дома одни где-то полчаса. Единственное, что было необычно: когда я вернулся, Беты не было.

– Она обычно ездила на работу на собственной машине? – спросила Эльма.

– Да. Это «Форд Фокус», серый.

– И у нее при себе был телефон, да?

– Конечно, телефон всегда при ней. Вот поэтому-то я так и забеспокоился, когда пришел, а ее нет. Она всегда мне звонит перед тем, как лечь спать, так что я подумал, что она, наверное, вымоталась и забыла. В общем, нет ничего необычного в том, что она не звонит во время рейса. Она часто устает, а еще и разница часовых поясов… Но я должен был бы сразу понять, что что-то не так – ведь когда она выезжает домой, то всегда звонит.

Эльма сочувствовала Эйрику, сидящему напротив них с растерянным видом. Его взгляд был далеким, лицо бледным, на щеках выступили блестящие светло-красные пятна. Она попыталась ободряюще улыбнуться ему, но при таких обстоятельствах это было, в общем-то, неуместно.

– Я покажу вам одну фотографию. Это фото женщины, которую обнаружили у маяка. – Сайвар протянул Эйрику фотографию, которую извлек из конверта. – Я хочу, чтобы вы ее тщательно рассмотрели и сказали, Элисабет это или нет.

На фотографии женщина лежала с закрытыми глазами. Тело было укрыто белой простыней, и темные волосы контрастировали с бледным лицом. Она казалась спящей, и Эльма обрадовалась, что на фото не видно ни следов на ее шее, ни раны на голове.

Эйрик взял фотографию и пристально уставился на нее. Через короткое время он встал и положил фотографию на стол:

– Да, это она. Прошу извинить меня, – хриплым голосом произнес он и пошел в какую-то комнату – насколько Эльма догадывалась, ванную. Коллеги переглянулись. Приносить подобные известия было самой тяжелой частью их работы.

Когда Эйрик вернулся, он сел на диван и стал смотреть прямо перед собой. Его челюсти были стиснуты, лицо напряжено, глаза красны и пусты.

– Я… Это все так нереально. Мне кажется, я вот-вот проснусь, – потухшим голосом произнес он. – Кто… Что там произошло, по-вашему?

– Мы этого сами пока не знаем, но судя по повреждениям на теле, вероятно, что имели место действия криминального характера.

– Криминального? – Лицо Эйрика приняло удивленное выражение. – Повреждения? Вы хотите сказать… что кто-то сделал с ней такое?

– Как я уже говорил, мы и сами не знаем. Но повреждения у нее были такие, какие она едва ли могла нанести себе сама, – ответил Сайвар. – Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы выяснить, что именно произошло.

Эйрик нахмурился. Он как будто осмысливал для себя эту информацию. Когда он снова поднял глаза, выражение его лица было злым:

– Я думал… – Он замолк на середине фразы и немного помолчал. Когда он снова заговорил, его голос почти перешел на визг. – Вы мне хотите сказать, что ее убили? Но это же абсурд, кто бы мог…

– Папа… – В коридор вышел маленький мальчик в пижаме с желтыми фигурками. Он щурился от яркого света в гостиной. – Я в туалет хочу.

– Ну так иди, родной.

Они молчали до тех пор, пока малыш не закончил свои дела и не убежал босиком в комнату в дальнем конце коридора.

– Нам это не известно, – сказал Сайвар, когда они вновь остались в гостиной одни. – В дни перед отъездом Элисабет происходило что-нибудь необычное? Может, какие-нибудь телефонные звонки или она вела себя нетипичным образом? Проблемы на работе? Вы что-нибудь такое помните?

Эйрик задумался.

– Нет, – он помотал головой. – Ничего не припоминаю.

– Вы можете представить, по какой причине она не поехала на работу, а осталась в Акранесе?

– Нет, это вообще не похоже на Бету. Она такая совестливая. И не выспавшись на работу часто ездила, как бы я ни отговаривал. Мне казалось, она вообще не способна выполнять свою работу, если приедет туда в таком состоянии, но в этой отрасли такое, кажется, неизбежно. Нерегулярный и недостаточный сон там просто часть работы.

– Вы знаете, были ли у нее знакомые в Акранесе?

– Нет. Никого. – Эйрик решительно помотал головой. – Но она там жила в детстве несколько лет. – Он замялся. – Она этот город терпеть не могла, никогда туда не хотела ездить. Мы за покупками скорее ездили в Рейкьявик или в Боргарнес, но в Акранес ни ногой. Просто диву даешься, какое у нее было отвращение к тому городу. Так что… так что я вообще не понимаю, как она там оказалась. Из всех возможных мест…

– А вы знаете, почему она так ненавидела этот город? По-вашему, на это были какие-то особые причины?

– Вот, честно, не знаю. Она никогда не объясняла, просто говорила, что ей там делать нечего. Что у нее оттуда плохие воспоминания. Я подумал: наверное, это связано с тем, что ее там в школе доводили, или еще чем-нибудь в этом роде, – и не стал дальше расспрашивать. Она же ясно дала понять, что не желает об этом разговаривать.

– А с кем она в основном общалась? Кроме коллег по работе?

– С нами, – быстро ответил Эйрик. – Со своей родней она никаких отношений не поддерживает. Ее мама много лет назад умерла, ещё до ее знакомства со мной. Еще была Гвюдрун, сестра матери, она у нее жила, когда матери не стало, но сейчас они не общаются. Только одна подруга к нам регулярно заходила в гости. Ее зовут Альдис. А так – только мы.

– А вы сами? Где вы были в эти выходные?

– Дома с мальчиками. Мы почти ничем не занимались.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Эйрик вздохнул и посмотрел в пространство:

– Так, посмотрим… В пятницу я был на работе, и это могут подтвердить мои коллеги. После обеда к мальчикам пришли в гости друзья, и их мама забрала их в седьмом часу. Они живут здесь на хуторе, до которого минут десять езды. В субботу мы сидели дома. Ну, правда, я подвозил мальчиков к друзьям, а пока они гостили у них, съездил в магазин и закупил продуктов на неделю. Вечером мы ужинали здесь, а воскресенье провели почти так же, только съездили покататься по окрестностям и поели мороженого в Боргарнесе. – Он посмотрел на них и усталым тоном добавил. – Этого достаточно. Или мне разбудить детей, чтобы они это подтвердили?

– Нет, это совершенно лишнее, – поторопилась ответить Эльма. – Но нам нужно будет подтвердить это. Такова формальность. – Она послала ему короткую улыбку.

– Ну, наверное, сейчас у всех забот хватает. Мы скоро уедем и позволим вам переварить это. Но завтра было бы не лишним, если бы вы приехали для опознания… – Сайвар замялся. Он хотел сказать «тела», но это звучало как-то холодно. – В таких случаях полагается психологическая помощь, и я рекомендую не отказываться от нее. Сегодня вечером мы пришлем к вам пастора, если вы не имеете ничего против. Но согласно характеру дела, нам придется задавать вам еще вопросы, так что вам лучше всегда держать телефон при себе.

Эйрик никак не отреагировал. Эльма не была уверена, точно ли он воспринял все, что говорил Сайвар. Они оба понимали, что сейчас расспрашивать дальше бесполезно. Когда они выйдут, они позвонят приходскому священнику, который уже ждет их звонка. Эльма надеялась, что несмотря на поздний час, к Эйрику приедут родственники. У нее образовался комок в горле, когда она подумала о двух сыновьях Эйрика, которые, ни о чем не подозревая, мирно спали в своих постелях. Когда коллеги поднялись, Эйрик сидел напротив, уставившись себе в ладони.

– Если у вас появятся какие-нибудь соображения, немедленно звоните! – сказала Эльма на прощание и записала ему номер телефона полиции. Прежде чем дать ему бумажку с номером, она прибавила: – Мои искренние соболезнования. – Эйрик молча взял бумажку. Они направились к своей машине, как вдруг он позвал их.

– Что я мальчикам скажу? – спросил он, смотря по очереди то на Эльму, то на Сайвара, раскрыв рот.

У них не было ответа.

Акранес 1990

Обычно папа рассказывал ей истории. Она знала, что большая их часть – выдумка, но как раз это и придавало им интерес. В папиных историях могло произойти что угодно. Там оживали разные вещи, а сам папа попадал в преуморительные обстоятельства. Он рассказывал ей, как он был маленьким и устраивал различные шалости. Он жил на хуторе и рос среди овец, коров, лошадей и кур. Она завороженно слушала и желала, чтобы и она росла на хуторе со всякими животными. Он обещал ей, что когда-нибудь повезет ее на тот хутор в гости к зверям. Одно из тех обещаний, которые папа так и не смог выполнить.

Одна история врезалась ей в память. Она не знала, правда это или выдумка. Наверное, и никто этого не знал, ведь все произошло так давно. Однажды он рассказал ей эту историю, когда они гуляли по берегу моря в безветренную солнечную погоду. Поверхность моря была почти совершенно гладкой, а вдали хорошо был виден ледник Снайфетльсйёкюль.

– Ты знаешь, кто живет в том леднике? – спросил папа и с улыбкой опустил взгляд на нее. Она в тот момент писала на песке длинной палкой и подняла глаза на отца, морщась от яркого солнца.

– Дед Мороз? – попробовала угадать она.

– Нет, не он, – ответил папа. – В леднике живет Баурд. Баурд Снайфетльсаус[5]. Говорят, у него в роду были и великаны, и тролли – такой он был громадный.

– А он был опасный?

– Нет, но потом с ним кое-что произошло, и он изменился.

– А что произошло? – спросила она, перестав писать на песке. Она знала, что сейчас папа начнет рассказывать ей историю – а его рассказы она любила.

Папа откашлялся и сел рядом с ней.

– У Баурда была дочь по имени Хельга, и он ее очень-очень любил. Но однажды Хельга играла со своими друзьями, Сёльви и Красношёрстом…

– Красношёрст, – повторила она и хихикнула.

– Ну да, Красношёрст. Правда, красивое имя?

Она со смехом помотала головой.

– Ну вот, стало быть, играли они возле скалы Артнарстапи, где жили мальчики. А на улице туман, ветер, и на море, у самого берега льдины. А они в чем-то соревновались и поругались, и дело кончилось тем, что Красношёрст столкнул Хельгу в море, и она упала на льдину. А ветер был такой сильный, что льдину унесло в море, и Хельга пропала. – Папа сделал паузу, а потом продолжил рассказ: – Знаешь, как называется страна, которая у нас рядом? Гренландия. И ветер был такой сильный, что всего за семь дней Хельга доплыла до Гренландии на своей льдине.

– Ух ты, семь дней – это долго, – сказала она.

– Да, это жутко долго, – согласился папа. – Но история на этом не закончилась. Потому что, когда Баурд узнал, что случилось с его дочкой, он рассвирепел. А это было совсем не славно, ведь он происходил и от троллей, и от великанов, помнишь?

Она кивнула.

Он пришел к скале Артнастапи, взял Красношёрста и Сёльви под мышки и понес их к горе. Потом он выкинул Красношёрста в большое глубокое ущелье, которое сейчас называется Красношёрстово ущелье. А Сёльви он сбросил с высокого утеса, который сейчас называется утес Сёльви. После этого Баурд изменился: стал молчаливым, злым. Он сам почувствовал, что больше не может жить среди людей, и переселился внутрь ледника Снайфетльсйёкюль, поэтому его и прозвали Снайфетльсаус. Говорят, сейчас он спасает людей, которым грозит опасность в горах.

– Это как Супермен, что ли?

– Да, почти как Супермен, – рассмеялся папа.

Порой, когда она смотрела в сторону ледника, она желала поступить совсем как эта Хельга: уплыть на льдине в другую страну всего за семь дней. Сейчас она знала, что сем дней – это вовсе не жутко долго. Также она порой думала, что если Баурд – дух, хранитель ледника, то, наверное, ее папа – морской дух-хранитель. А значит, с ней не произойдет ничего страшного, если она переплывет на льдине море. Она долго сидела и грезила о том дне на берегу, о будущем в другой стране и о папе, который живет в море. Ей скоро будет семь лет, прошел уже год с тех пор, как она в последний раз видела папу. Она придумывала про себя разные вещи, которые произойдут с ней по дороге: все добрые, красивые истории. С хорошим концом.

Она сразу пожалела, что приехала. Едва Эльма вошла в желто-белый дом, она ощутила запах хлорки и пота, из-за которого на нее навалилось чувство усталости.

Она и сама не понимала, как это пришло ей в голову. Она не принадлежала к тому типу людей, кто в такую рань находится в лучшей форме. После ночи ее тело все онемело, и несмотря на то, что она выпила целый литр воды, она все равно чувствовала себя как засохшее растение. Заснула она поздно и с трудом, и из головы у нее все не шло лицо Эйрика, на котором были написаны отчаяние и безнадега.

В зеркале в раздевалке она увидела кого-то бледного, с пристальным взглядом. В раздевалке она была одна и, переодеваясь, рассмотрела себя. Ей явно необходимо съездить на юг, на пляж: белая кожа была почти прозрачной и такой нежной, что при малейшем раздражении вспухала и краснела. Она такой была всегда: плохо переносила разные синтетические вещества, и в косметике, и в одежде. От них вечно кожа краснела. Она помнила, как в детстве и отрочестве ходила в бассейн, как ей было стыдно за красноту на своем теле, которое от хлорки краснело еще больше. И жизнь ей омрачали отнюдь не только покраснения на коже. Она никогда не могла похвастаться особой стройностью, у нее всегда был небольшой слой жира. Сейчас это уже было не так: в последние месяцы она быстро сбрасывала килограммы, одежда висела на ней. Об этом узнали родители. Они встревоженно смотрели на нее и спрашивали, не забывает ли она регулярно питаться. Но впервые в жизни у нее попросту не было аппетита.

Переодевшись в спортивный костюм, она задумалась, а не остановиться ли на этом и не пойти ли домой. Дойти пешком до спортзала и обратно в такую рань – само по себе уже большое достижение. Она проснулась ни свет ни заря и вместо того, чтобы до последней минуты нежиться в постели, как обычно, откопала свои старые спортивные вещи и поспешила из дому. А теперь, сидя на скамейке в раздевалке, она понимала, что запал, который она почувствовала с утра, уже иссяк. Но едва она собралась снять спортивный костюм, в раздевалку вошли две женщины.

– И-и-и, как холодно-то! – сказала одна из них и поставила свою спортивную сумку возле Эльмы.

Эльма подняла глаза и поняла: это лицо ей знакомо. Эту женщину зовут Сандра, и со школьных лет она почти не изменилась. Кожа была все еще гладкой, темные вьющиеся волосы красиво ниспадали на спину. Она была в черном пальто и высоких ботинках. По ней нельзя было сказать, будто она лишь недавно проснулась.

Вторую женщину Эльма также знала. Она помнила, что ее зовут Ингибьёрг или Ингиборг, сокращенно Инга. Она всегда увивалась вокруг популярных личностей, особенно Сандры. Как щенок.

– Эльма! – радостно воскликнула Сандра, замерев с одеждой в руке. – Давненько я тебя не видела! Ты снова переехала в Акранес?

– Да, лучше места в мире нет, – ответила она и улыбнулась слегка утрированной улыбкой. Она знала, что они не поймут иронии.

– Ты ведь в полиции работаешь? – спросила Сандра. Эльма удивилась, откуда она знает. Сама она после переезда из родного города не особенно следила за жизнью бывших одноклассников.

– Ну да, недавно устроилась в местный отдел, – ответила она.

Инга стояла рядом и переодевалась молча. На ее лице было ярко заметное кислое выражение, как будто она позавтракала одними лимонами.

– Как интересно, – произнесла Сандра таким тоном, словно говорила на полном серьезе. Эльма не знала, что ответить, поэтому просто улыбнулась и заперла свой шкафчик. После этого она уже не могла раздеться и решила, что можно немного побегать, а потом полежать в тренажерном зале, пока не пройдет достаточно времени, чтобы с чистой совестью уйти.

– Было бы неплохо как-нибудь пересечься, – сказала Сандра, когда Эльма уже собралась выходить из раздевалки. – Мы регулярно встречаемся – несколько человек из нашего класса. В следующую субботу у нас как раз посиделки. Приходи непременно! Силья иногда заходит. Ты ведь до сих пор общаешься с Сильей?

– Нет, очень мало, – ответила Эльма. – Но было бы интересно к вам заглянуть. – Она улыбнулась, услышав, как неестественно звучит ее собственный голос.

– Я тебе в Фейсбуке приглашение пришлю, – крикнула Сандра ей вслед.

Эльма вышла и почувствовала, как у нее вспыхнули щеки. Вместо того, чтобы побегать на беговой дорожке всего пару минут, она в итоге бегала, пока с нее не потек пот в три ручья, и когда она наконец остановилась, то долго не могла отдышаться.

В десять часов Эльма и Сайвар сидели за длинным столом в маленьком кабинете и ждали Хёрда. Через несколько минут он явился: запыхавшийся, все еще с велосипедным шлемом на голове. Он снял шлем, отер пот со лба белым платком, который засунул обратно в карман. От макушки до ушей волосы у него были прямыми, а дальше короткие пряди завивались. Он вынул из кармана очки и водрузил на нос.

– Красивое сегодня утро, – улыбнулся он им, вынимая из своей сумки на ремне папку на кольцах и выкладывая на стол. Он немного посидел, быстро перелистывая ее. Затем встал и велел всем немного подождать. Эльма подняла брови, а Сайвар усмехнулся ей. Когда Хёрд вернулся, он держал белую чашку с чаем, которую бережно поставил на стол.

– Ну вот, – произнес он в своей спокойной сдержанной манере. – Нам удалось установить, что тело принадлежит Элисабет Хётлюдоттир, 1983-го года рождения. – Он написал имя жертвы красным маркером на блестящей доске. – Это подтвердил сегодня утром ее супруг Эйрик после опознания покойной. А также на днях ожидаются результаты от Комитета расследований главы национальной полиции. – Хёрд повернулся и с серьезным видом поправил очки. – Сегодня в Исландию прибудет судмедэксперт и тотчас примется за вскрытие, но те врачи, которые сейчас осмотрели труп, считают, что с большой долей вероятности на нее наехали.

– Наехали? На машине? – переспросил Сайвар, подняв глаза от рисунка, который он наносил на лист бумаги перед собой. Эльма, наклонившаяся вперед, чтобы разглядеть, что это, также подняла глаза и навострила уши.

– На это указывают повреждения на ногах. По их словам, такие повреждения не могут произойти ни от чего другого. Не факт, что на нее наехали именно на том самом месте, вероятнее, что на нее сперва где-то наехали, а потом отвезли туда, где она была обнаружена, с целью таким образом избавиться от тела.

– Скончалась она из-за наезда?

– Мы пока не знаем. Как я уже говорил, судмедэксперт обещал связаться с нами, как только закончит осмотр тела. Но как мы четко видели, у нее и на шее следы, следовательно, кто-то пытался пережать ей дыхательные пути, или до, или после наезда. Так что все указывает на то, что здесь имеет место преступный умысел.

– Значит, это не несчастный случай, – сказал Сайвар.

– Сильно сомневаюсь, – ответил Хёрд.

– Может, за ней была погоня, – предположила Эльма.

– Погоня? – Сайвар посмотрел на нее.

– Да, потому что ее обнаружили так далеко от дороги. Может, на нее наехали, и она попыталась спастись бегством.

– Бегством в сторону моря? – не понял Сайвар. – Не самый подходящий способ убежать.

– Сомневаюсь, что при таких обстоятельствах у человека логика хорошо работает, – сказала Эльма, и ей показалось, что она указывает на то, что и так очевидно.

– А может, ее случайно кто-то сбил, а потом испугался и решил убрать тело? – Сайвар откинулся на сиденье. – И когда он обнаружил, что она все еще жива, то запаниковал и решил с ней покончить?

Эльма поежилась. Это напоминало сцену из плохого фильма.

– Как мы говорили вчера, техотдел обнаружил кровь на гравии у парковки и на утесах, так что нам известно, что повреждения ей были нанесены до того, как ее потащили по скалам. И не забывайте, что согласно заключению наших специалистов о кровавом следе, ее именно волокли по скалам, – сказал Хёрд и сел за стол. Он извлек из чашки чайный пакетик и выложил на блюдце, а потом продолжил: – Вы вчера ездили домой к ее мужу. Насчет него что-нибудь примечательное было?

– Он был явно потрясен всем этим, а по его собственным словам, он все выходные просидел дома с их сыновьями, – ответила Эльма, отрывая взгляд от зеленоватой жижи, вытекавшей из чайного пакетика и образовывавшей лужицу на блюдце. – Но подтвердить это никто не может, кроме разве что родителей тех детей, с которыми в выходные играли мальчики. Хотя, конечно, Эйрик мог и отлучаться незаметно для сыновей. Например, когда они спали.

– Да, такая вероятность существует. Надо как следует присмотреться к этому мужу, – нахмурился Хёрд. – Надо позвонить его работодателям и уточнить, приходил ли он в пятницу на работу, и если да, то в котором часу. Впрочем, сотрудники технического отдела считают, что Элисабет пролежала в море не более суток, но надо подождать, пока это подтвердит судмедэксперт. – Хёрд сделал паузу и стал рассматривать листы бумаги, лежащие перед ним аккуратной стопкой. – Вот что нам известно: она позвонила в пятницу на работу и сказала, что заболела, а Эйрик, если верить ему, об этом не подозревал. Может, она собралась провести выходные в другом месте, пока семья думала, что она за границей по работе?

Эльма откинулась на стуле:

– А может, она попросту ему изменяла?

– В смысле, с кем-нибудь из нашего города? – спросил Сайвар.

– Не обязательно, но, если ее тело отвезли к маяку, мы можем исходить из того, что это сделал кто-то, кто хорошо знает наш город или, по крайней мере, знает, где здесь самые малолюдные укромные уголки, – сказала Эльма.

– А нашу Брейдин можно прямо-таки назвать малолюдным укромным уголком? – спросил Хёрд.

– Да, во всяком случае, вечером и по ночам, – ответила Эльма. – Эйрик сказал, что Элисабет терпеть не могла Акранес и старалась туда не приезжать. К тому же он убежден, что она больше никого не знает в городе, хотя и жила здесь в детстве. Так что весьма странно, что ее труп обнаружили здесь. Если она сама сюда приехала – что бы она здесь делала или с кем бы встречалась?

– Ну, когда-то она тут жила. – Хёрд задумчиво кивнул.

– Мы знаем, что у нее была машина: серый «Форд Фокус», – сказал Сайвар. – Поскольку машина до сих пор не найдена, можно предположить, что в город она приехала на ней, и важно поскорее найти эту машину. Для начала можно выяснить, не парковали ли машину такой марки где-нибудь в городе или за городом.

– Я пошлю дежурных искать машину. Найти ее – задача первостепенной важности, – сказал Хёрд. – Ее могли припарковать недалеко от города, например, у мыса Элинархёвди или рощи Гардалюнд. А еще надо проверить автосервисы: вдруг где-нибудь в ремонт отвезли машину с вмятинами, соответствующими повреждениям на теле. Хотя, конечно, маловероятно, что виновник повез свою машину прямо в сервис, но как знать… Сайвар, ты поедешь со мной на Брейдин, мы должны получше осмотреть место в свете того, что на жертву был совершен наезд.

– А технический отдел не нашел стекол или фрагментов обшивки, которые указывали бы на то, что наезд имел место именно у маяка? – спросил Сайвар.

– Нет, ничего подобного мы не обнаружили. Но работать пришлось при самых неудобных условиях, и я бы хотел снова тщательно прочесать эту местность сейчас, когда условия стали получше, – может быть, попадутся фрагменты машины. Но вопрос – согласятся ли на это те, кто в городе. – Затем Хёрд повернулся к Эльме: – Эльма, я бы попросил тебя собрать все сведения о Элисабет и ее прошлом. Попробуй поговорить с людьми, с которыми она общалась. У кого-нибудь должна же быть информация.

– А ее телефон? – спросила Эльма.

– А уже послал на этот счет запрос в телефонную компанию. Заодно тогда выяснится, с ее ли номера звонили в авиакомпанию, когда сообщали о ее болезни. – Хёрд собрал свою пачку листов и встал. – Встретимся снова во второй половине дня.

Улица Брейдаргата, когда-то бывшая главной улицей Акранеса, сейчас стала окраиной. Они проехали мимо вешал, которые когда-то применялись для сушки рыбы, а сейчас использовались только детьми для лазания. Сайвар припарковал машину у информационного щита возле нового маяка и вышел из машины. Недавно здесь соорудили тропинку с деревянным настилом, ведущую к утесам, и залили бетоном площадку вокруг нового маяка. Он не мог сказать, нравится ли ему такое благоустройство. Когда маяк стал туристической достопримечательностью, его очарование как-то убавилось.

Погода стояла хорошая, и сейчас, при свете дня, скалы вокруг старого маяка были лучше видны. В ненастную погоду волны прибоя порой доплескивались до самого маяка. Похоже, на утесах было что-то съедобное, потому что там над чем-то кружила стая голосящих чаек. Летом разнообразие птиц в этих местах было богаче, можно было встретить и морских песочников, и камнешарок, и куликов-сорок, и гаг. Сайвару нравилось гулять за городом и наблюдать за птицами. Правда, он не мог сказать, что как-нибудь особенно увлекается орнитологией, но это по каким-то причинам успокаивало его, да и Бирте, его собаке, эти прогулки нравились.

В своей квартире он не мог свободно дышать. В доме была хорошая слышимость, а соседями снизу и сверху были пары с детьми. Одна из этих пар часто скандалила, да так громко, что их голоса будили его по ночам. Тогда он выходил из дому, шел на пристань, а порой доходил и до самой Брейдин. Тельма к этому привыкла и не реагировала на то, что он среди ночи исчезал из постели.

– Смотри, вот это может быть след тормозов, – крикнул Хёрд. Он ходил по парковке и фотографировал. – Хотя на таком гравии сказать трудно.

Сайвар тщательно рассмотрел следы, на которые указал Хёрд. Он был прав. Эти следы чуть отклонялись в сторону от грунтовки, словно кто-то выехал из колеи и резко затормозил. Эта местность была огорожена и охранялась с тех самых пор, как сюда выезжал технический отдел – с вечера воскресенья, так что маловероятно, чтобы эти следы появились позже. Зато определить, насколько они старые, также было невозможно.

Хёрд нащелкал еще кадров:

– Наверное, где-то поблизости должны быть и обломки от машины. Техотдел тщательно прочесал все возле утесов, где обнаружили тело, но я не уверен, что они как следует осмотрели и парковку.

– Они весьма расширили зону поисков, – ответил Сайвар. Он выпрямился и осмотрелся вокруг. Участок, огороженный техотделом, тянулся вдаль вдоль грунтовки и доходил до каменистого взморья между двумя маяками. Наверное, это техотдел допоздна трудился.

Они немного походили в молчании, разглядывая землю, но ничего не нашли. Хёрд сунул в пластиковый пакет пустую пивную банку. Светило зимнее солнце, но ему было не согреть холодный северный воздух. Показалась машина, едущая по направлению к ним. Сайвар приставил ладонь ко лбу козырьком, чтобы солнце не било в глаза. Это был серый внедорожник. В нем сидели мужчина и женщина. А на заднем сиденье – двое детей.

– Мы здесь сейчас ничего не найдем, – сказал Хёрд. – Поехали обратно.

Сайвар кивнул и сел в машину. Он снова оглянулся на два маяка. Приехавшие вышли из своего внедорожника и с любопытством смотрели на огороженный участок. Мужчина нес большой фотоаппарат, а женщина вела за руку обоих мальчиков, на вид шести и семи лет. При свете дня это место было красивым, безобидным, – но он знал, что с наступлением темноты появлялся простор для необузданной фантазии. Правда, такое было не в его характере. Он верил лишь в то, что видел, и ни во что сверх того. И все же каждый раз, когда его взгляд падал на те утесы, у него перед глазами вставало лицо той женщины.

* * *

Эльма уже долго сидела за компьютером, собирая всевозможные сведения о Элисабет Хётлюдоттир. Насколько ей удалось выяснить, Элисабет родилась в Акранесе и жила там в детстве. В Рейкьявик она переехала в 1992 году вместе с матерью, Хатлой Снайбьёртнсдоттир. В том же году Хатла скончалась от онкологического заболевания и оставила дочь на попечение своей сестры, Гвюдрун Снайбьёртнсдоттир. Эльма пробила данные по этой сестре и обнаружила, что та живет в Рейкьявике в районе Брейдхольт. Она записала себе ее номер телефона.

После этого она позвонила в Бреккюбайскую школу и попросила прислать ей список учащихся класса Элисабет тех лет, когда та посещала эту школу. Ей ответил услужливый секретарь и буквально через пару минут после того, как Эльма повесила трубку, послал ей скан списка. Класс назывался «1 IG», а руководил им на протяжении всех лет, что Элисабет училась в нем, один и тот же учитель по имени Игнибьёртн Грьетарсон. Эльма попробовала ввести название класса в поисковик Акранесского фотоархива. Нашлось несколько фотографий – и общих фото всего класса, и отдельных детей за различными занятиями, но почти нигде не было подписано имен. На снимках можно было увидеть взволнованных шестилеток с огромными портфелями и в просторных пальто, идущих в школу. Детей, строящих из кубиков башню. На одном снимке две девочки сидели за квадратным столом и рисовали цветными карандашами. Подпись к нему гласила: «Учащиеся Бреккюбайской школы. Снимок сделан в 1989 году». Одна из девочек смотрела прямо в объектив и весело улыбалась. Другая была темноволосая, кареглазая, и ее лицо было гораздо серьезнее.

Эльма прищурила глаза и поднесла фотографию взрослой Элисабет к экрану компьютера. Не ту фотографию, которую дал ей судмедэксперт, а другую, которую достал Эйрик, очевидно, сделанную для паспорта или кредитной карточки. Не было сомнений, что девочка на экране и женщина на той фотографии – одно и то же лицо. На Эльму смотрели две пары карих глаз.

Она нашла еще две фотографии Элисабет. Одна из них – общая: ученики выстроились в классе, а рядом стоит учитель. На другом снимке группа детей в фартуках месила тесто. Четверо стояли, растопырив пальцы, перепачканные мукой. Это была единственная фотография, на которой Элисабет улыбалась.

Эльме вспомнился маленький мальчик, который выходил в туалет. Он был живой копией матери: темные волосы, темные брови. Но, в отличие от матери, у мальчика не было такого серьезного вида. Кажется, Элисабет не была в детстве особенно жизнерадостной, – впрочем, только по фотографиям судить трудно. Может, там фотографом был кто-то незнакомый, кого она боялась. Фотографироваться не любят многие дети. Она помнила, что в детстве сама была не в восторге от этого. Снимки, которые ее родители сохранили в пухлых альбомах, показывают девочку с недовольным лицом, часто около сестры, улыбающейся, как маленькая фотомодель. Единственные фотографии, на которых она улыбалась – это те, для которых она не позировала специально, а ее засняли неожиданно, и она не успела сделать недовольное лицо.

Эльма задумалась, стоит ли пытаться разыскать этого учителя, но решила повременить. Лучше поговорить с мужем и с людьми, с которыми Элисабет общалась, и лишь потом – с кем-нибудь из ее прошлого. Конечно, реакция мужа выглядела правдоподобной – но ведь убийства так часто совершаются супругом или другим членом семьи – а в случае Элисабет выбор членов семьи был невелик. В сущности, из ее близких родственников жива была только Гвюдрун, сестра матери, а с ней, как сказал Эйрик, она общалась мало. А о ком-нибудь другом они пока еще не знали.

Эльма взяла телефон и набрала номер Гвюдрун. Почти тотчас же ответил хриплый голос.

– Здравствуйте, это Гвюдрун Сайбьёртнсдоттир?

– Да, это она? – Ответ прозвучал словно вопрос.

– Меня зовут Эльма, я из полиции Акранеса. Я хотела спросить, могу ли я встретиться с вами завтра и кое о чем поговорить?

На другом конце линии возникла короткая пауза:

– Если это насчет Элисабет, тут я мало что могу сказать, – ответила Гвюдрун. – Я с ней не виделась много лет, с тех пор как она отсюда вышла и ни с одной живой душой не попрощалась – а уж «спасибо» тем более не сказала!

– Я искренне соболезную вам по поводу вашей племянницы, – сказала Эльма, не взирая на холодную бесчувственность в голосе Гвюдрун. Немного поколебавшись, она спросила: – А почему вы решили, что я звоню по поводу Элисабет? Вы же сами сказали, что в последние годы не особенно общались?

– Вот именно что нет, – громко произнесла Гвюдрун. – Но у ее мужа хватило ума позвонить мне и посвятить в суть дела. По крайней мере, замуж моя племянница вышла удачно. Этот Эйрик на меня произвел отличное впечатление. Но я не возьму в толк, зачем вам со мной встречаться, мне же сказать будет нечего.

Эльма замялась:

– И все же было бы хорошо, если б я могла к вам зайти. Совсем ненадолго. Скажем, завтра утром часов в одиннадцать?

И снова пауза.

– Ну, не знаю, какой вам от этого будет прок, но ладно, заходите. Правда, я до двух занята, но в два можно, – наконец ответила она и надсадно закашляла в трубку.

Эльма поблагодарила и попрощалась. Непохоже, чтобы отношения между тетей и племянницей были хорошими, в этом супруг покойной был прав. Она ткнула пальцем в другой номер, который дал ей Эйрик. Он принадлежал Альдис Хельгадоттир, единственной подруге, с которой общалась Элисабет. Когда она уже решила вешать трубку, в телефоне раздался запыхавшийся голос.

– Да, – ответила та, словно звонок потревожил ее в разгар чего-то важного. Но когда Эльма изложила суть дела, собеседница тотчас сменила тон. – Конечно, я могу с вами встретиться. Боже, если я только могу что-то сделать… – В конце фразы звук ослаб, и Эльме показалось, что она услышала на заднем плане всхлип.

– Завтра в полдень? – спросила она, когда подруга промолчала.

– У меня в час собрание, так что в двенадцать мне подходит.

Эльма попрощалась с ней и какое-то время держала телефон в руке, призадумавшись, а потом позвонила в Статистическое бюро. Автоответчик сообщил, что ее соединят со специалистом при первой возможности. Ей пришлось ждать несколько минут, а потом ее перенаправили к женщине, которая представилась как Эйдюр.

– Ну-ка, посмотрим, – сказала Эйдюр, и Эльма услышала стук клавиш. – Ага, вот оно. Когда эти мать и дочь жили в Акранесе, то были зарегистрированы по адресу: Кроукатун, 8.

– Спасибо, – ответила Эльма. – А еще я хотела бы узнать, не могли бы вы посмотреть, известно ли имя ее отца и когда она сменила его на имя матери[6]?

– Ну-ка, посмотрим… – Эльма снова услышала стук клавиш. – Элисабет Хётлюдоттир никогда не меняла имени. У нее с детства был матроним, а отца ее звали Артнар Хельги Ауртансон. Он погиб в 1989 году.

– Известно ли, как он погиб?

– У нас записано только, что в результате несчастного случая, а как именно, несложно посмотреть в других источниках.

Эльма поблагодарила и попрощалась. Затем она открыла сайт со старой периодикой и вбила в поисковик имя отца Элисабет. Нужная новость отыскалась почти мгновенно. Она была датирована 1989 годом. Двое человек пропали без вести после того, как во время бури вечером 16 февраля недалеко от входа в порт Акранеса затонуло малое рыболовное судно. Выдвигалась версия, что пятитонное суденышко с двумя людьми на борту опрокинуло волной. В статье подчеркивалось, что циклон в тот раз был очень суров, налетел неожиданно и на рыбных банках и в заливе Факсафлоуи погодные условия были очень неблагоприятными. Также там сообщалось, что у Артнара остались сожительница и дочь.

Эльма записала прочитанное в блокнот и снова откинулась на спинку кресла. Когда отец Элисабет погиб, ей шел всего седьмой год, и судя по всему, оба ее родителя проживали вместе. Почему же ее звали в честь матери, а не отца?

Акранес 1990

Мороз щипал ей щеки, а она шла по снегу, пытаясь поспевать за матерью. Когда она смотрела вниз, глаза слегка слепило. Снег был таким невероятно белым и сверкал на солнце. Как блестки. Но и холодный же он был! Он набился ей в сапожки и растаял, так что колготки промокли. Она задрала голову к небу и высунула язык. Попыталась ловить большие снежинки, тихо падавшие на землю при безветрии.

– Ну что ты там делаешь! Идем! – позвала ее мама.

Элисабет бегом поспешила за ней. Настроение у мамы было плохое. Глаза у нее были маленькие, красные. Несколько снежинок пробрались за воротник, и она почувствовала, как растаявший снег стекает по позвоночнику.

– Мама, мне холодно, – сказала она и тотчас пожалела об этом. Мама плохо переносила нытье. Она крепко ухватила дочь за руку и потащила вперед. Девочка упала в снег, но мама просто начала тянуть сильнее, продолжая идти вперед, несмотря на то, что ребенок волочился по снегу. Девочка почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но попыталась стиснуть зубы и терпеть: плакать она не решалась. В последнее время настроение у мамы было очень скверным. Зачастую девочка даже не понимала, в чем поступила неправильно. Удары были совсем неожиданными.

Она почувствовала, как из носу потекли сопли, и попыталась утереть их свободным рукавом пальто. Она надеялась, что их с мамой никто не заметит. Она представляла, что скажут ребята в школе, если увидят ее, такую промокшую и с соплями. Это все папа виноват, подумала она про себя. Если б он не вышел в тот рейс, все было бы куда лучше. Тогда бы мама так не сердилась.

Они остановились возле бело-синего многоэтажного дома, вошли в подъезд, и мама позвонила в дверь. Никто не отозвался. Мама, не долго думая, снова нажала на кнопку звонка и долго не отпускала ее. С ее волос на красное полупальто стекали капли.

– Да, – ответил хриплый мужской голос.

– Это я, – тихонько ответила мама.

Судя по всему, обладатель голоса знал маму, потому что после этого послышалось громкое жужжание. Мама открыла дверь, но на пороге остановилась и посмотрела на дочь. Затем нагнулась и заглянула ей в глаза.

– Жди здесь! – решительно произнесла она. Та послушно кивнула и шмыгнула носом. Дверь снова захлопнулась, и мама исчезла за ней. А она села и стала ждать.

Пока она ждала, то увидела, как из соседнего подъезда выходит Магнея со своей мамой. Магнея училась с ней в одном классе, но подругами они не были. Она сильно шмыгнула носом и попыталась сжать пальцы ног, чтобы к ним прилила кровь. Мать и дочь прямиком прошли к большому новому внедорожнику. Магнее, в отличие от нее, не приходилось брести по сугробам! У нее, наверное, и ноги никогда не мерзли. Полным зависти взглядом она смотрела, как Магнея пристегивается ремнем и прижимает к себе куклу-блондинку.

Она пообещала себе, что, когда вырастет, у нее тоже будет большой внедорожник, чтобы её детям не пришлось морозить ноги.

День тянулся долго. Магнея сидела и смотрела на стенные часы, ждала, пока стрелки поползут вперед. Ученики, судя по всему, понимали, что ей не до них. Они разговаривали чуть громче, чем обычно, старались чуть хуже. Ей было неохота повышать голос, пытаться навести в классе порядок, она лишь сидела за столом и смотрела в окно. Оттуда ей открывался вид на футбольное поле и здание стадиона, которое как-то неудачно построили, потому что разные участки крыши были разных цветов. Также ей было видно море, окружавшее мыс Акранес, но столицы на том берегу фьорда видно не было: слишком плохая видимость. Она изредка поглядывала на листки перед собой, читала простые ответы и отмечала, правильные они или неправильные.

Она положила руку на живот. Он был все еще плоским, никто бы не догадался, что в нем маленькая жизнь. Горошинка. Она улыбнулась про себя. Они так долго пытались – и вот вдруг, как по волшебству, это свершилось. Случайностью это быть не могло. Она тогда правильно поступила. Должна же она была что-то сделать правильно.

– Магнея, я уже сделала задание! – Перед ней стояла Агла и с подобострастной улыбкой протягивала ей белую тетрадь. Эта Агла обычно послушно и тихо сидела, во всем слушалась учителей, без жалоб выполняла все задания. Магнея взяла у нее тетрадку и коротко улыбнулась ей.

– Что мне делать сейчас? – через некоторое время спросила девочка, так и не получив от учительницы дальнейших указаний.

Магнея беззвучно вздохнула:

– Садись на место и почитай, пока остальные допишут работу, – ответила она. Агла послушно кивнула, вернулась на свое место, вынула книгу, слишком толстую для девятилетнего ребенка, и принялась читать. Магнея помотала головой. Ее дочь такой не будет, если вообще будет похожа на родителей. Правда, пол ребенка она пока не знала, но была уверена: это будет девочка. Наверное, она будет скорее похожа на Грьету или Анну. Эти Грьета и Анна сидели рядом и перешептывались, когда считали, что учительница не слышит.

Магнея окинула класс взглядом. Понятно, что в такой группе рано выстраивается определенная иерархия. Она могла выделить немногочисленных ребят, которым одноклассники смотрят в рот, – лидеров. Это от них зависело, что остальные делают и что считают «крутым». Большинство принадлежало к категории ведомых. Это были дети, обычно смотрящие на лидеров с обожанием. А еще были и те, кто не вписался в коллектив. Те, с кем никто не хотел водиться, кто часто падал жертвой издевательств и жалоб. Как например, Тоурд, который сидит и таращится в окно, а брюки ему настолько коротки, что из-под них выглядывают тощие икры. Или Агла, которая читает свою книгу, временами поднимая глаза и стараясь взглядом привлечь внимание Магнеи.

Да уж, мир жесток, даже для девятилетних детей. Она отлично знала, где было ее собственное место в иерархии класса: на самом верху. Она царила на вершине и с наслаждением правила всеми. Сейчас она тосковала по этой утраченной власти: с каждым прожитым годом жизнь становилась все сложнее. Как будто с годами эта власть ускользала у нее из рук и людям становилось все более безразлично, кем она была. И на что она была способна.

Она снова посмотрела на часы. День уже почти прошел, а после работы у нее было собрание, на которое ей уже давно хотелось сходить.

* * *

Хёрд сидел за письменным столом в наушниках. Он слушал не радио, а «Дорз». А также Дэвида Боуи и «Дайр Стрейтс». Он десятилетиями все время слушал одни и те же группы. Песни, которые он уже почти выучил наизусть. Наушники, в которых он сидел и работал, были самой лучшей модели. Их ему подарила родня на прошлое Рождество. А раньше он довольствовался старыми наушниками, которые нашел, пока наводил порядок в комнате сына. Сам он плохо разбирался в технике, но его теперешние наушники были в шикарной коробке, и сын объяснил ему, что это самая лучшая модель.

За окном начинало темнеть, уличное движение стало интенсивнее. Все спешили с работы, забирали детей из детского сада, заезжали за продуктами. Все шло своим чередом – но он знал, что новость уже разнеслась. Очевидно, на большинстве рабочих мест в Акранесе сегодня только и было разговоров о том, что нашли тело.

Он откинулся на сиденье, слушая голос Марка Кнопфера. Обычно так ему удавалось расслабиться. Это был его способ медитации, его метод набраться энергии. А сейчас, кажется, даже музыка не успокаивала. Все его мысли занимала женщина, тело которой обнаружили на Брейдин, и ему было неприятно, что такие вещи могут произойти в городе, который он так любит.

После того, как он сегодня днем обошел маяк, тот вечер, когда они смотрели на труп Элисабет, казался таким невероятно далеким. Это место – одно из самых красивых в Исландии. В этом он был убежден. Возвратившись в свой кабинет, он сделал несколько телефонных звонков. Начальник Эйрика подтвердил, что тот приехал на работу в десять минут десятого и уехал домой примерно в полпятого. Также, когда его спросили, он ответил, что Эйрик – прилежный сотрудник. И все же у Хёрда было ощущение, что Эйрик не очень ему нравится. Прямо он этого не сказал – но некоторых вещей он и не говорил. Во всяком случае, ему не хотелось много говорить об Эйрике.

Хёрд барабанил пальцами по столу, пока думал. Он обзвонил все автосервисы в Акранесе и в Боргарнесе, но безрезультатно. Никто не пригонял туда машину с такими повреждениями, которые соответствовали бы повреждениям на теле, найденном в выходные. «Сейчас же еще нет гололеда», – отвечали Хёрду, и он задумался, довольны ли они этим. Ведь в гололед у них клиентов должно быть больше.

Он еще раз посмотрел на текст на экране компьютера, сочиненный недавно. Это было короткое объявление для прессы. Он уже собирался отправить его по почте, как зазвонил телефон. Он тотчас узнал номер, откашлялся и ответил на звонок. Тут было важно произвести хорошее впечатление.

* * *

Посередине длинного стола были расставлены кофейник и чашки. Два вида печенья были аккуратно выложены в плетеную корзиночку с красной салфеткой, напоминавшей Эльме, что до Рождества осталось уже не так долго. «В Америке пончики, а у нас крекеры с кремом», – подумала она, давая крекеру растаять во рту от глотка горячего кофе. Она по-прежнему была голодна: у нее не было времени сбегать перекусить, и, как ни странно, в кафетерии на столе не оказалось булочек. Хёрд еще не приходил, хотя было всего пять часов. Эльма постепенно выясняла, что у нового начальника есть масса всяких достоинств – да только пунктуальность к ним не относилась.

– Простите, что заставил ждать, – сказал Хёрд, когда наконец пришел. – Мне только что звонили из СМИ, – добавил он. Эльма заметила, что Сайвар с трудом смог сдержать усмешку. Но Хёрд, кажется, ничего не заметил и продолжил: – Работодатели Эйрика подтверждают, что он прибыл на рабочее место в девять часов, а уехал в половине пятого. То есть ничто не указывает на то, будто он сказал неправду.

– Но это только пятница, – вставил Сайвар. – Если он вечером того дня или на выходных выяснил, что Элиабет была с кем-нибудь другим…

– Вот именно, – ответил Хёрд и продолжил. Эльма заметила, что перед собранием он по порядку записал все у себя. – Далее, ни в один автосервис не поступал автомобиль с подозрительными вмятинами, ни спереди, ни сзади. Но поскольку мы с Сайваром видели глубокий тормозной след на гравии перед маяком, я позвонил в столицу, в технический отдел, и они уже завтра с утра собираются еще лучше прочесать местность. Так что территория по-прежнему остается закрытой, и полицейские будут дежурить там и следить, чтобы там никто не болтался.

– Значит, мы можем исходить из того, что наезд на Элисабет был совершен именно возле маяка? – спросила Эльма.

– Не будем так делать, – ответил Хёрд. – Это мы обсудим, когда технический отдел получше прочешет местность и, если нам повезет, найдет что-либо, указывающее, что именно там все и произошло.

Эльма кивнула и посмотрела через стол на Сайвара, он улыбнулся ей, а она почему-то сконфузилась и тотчас стала смотреть в другую сторону, но все-таки заметила, что глаза у него карие. У Давида тоже были карие.

– Я распечатал данные из телефона Элисабет, которые нам сейчас предстоит изучить. – Хёрд достал небольшую стопку листов и выложил перед ними на стол. – Здесь все входящие и исходящие звонки за последние недели.

Эльма наклонилась вперед и попыталась вычитать что-нибудь из номеров и дат на распечатках. Ей показалось, что номеров там немного. В последние дни своей жизни Элисабет мало пользовалась телефоном. Просмотрев всю распечатку, Эльма обнаружила, что телефоном вообще мало пользовались за весь тот период, информацию о котором распечатал Хёрд. Там часто повторялись два номера мобильных. Эльма догадывалась, что один из них – номер Эйрика. Второй мог быть – работа.

Рядом с Эльмой сидел Сайвар, и когда он перегнулся через нее, чтобы взять распечатку, она почувствовала, как от его тела исходит жар.

– Нам нужен ноутбук. – сказал он позже, затем ненадолго исчез из комнаты, а после появился с ноутбуком.

– Пробей сперва эти два номера, – попросила Эльма, указывая на распечатку. Сайвар ввел номера в поисковик. По первому результатов не было, а когда он ввел второй, то показалось имя Эйрика. Эльма отметила это на листке.

– А может второй номер быть по работе? – спросила Эльма. – Если это рабочий телефон, то он предназначается только для сотрудников, и тогда этого номера, наверное, нигде нет в открытом доступе.

– А вот сейчас и проверим. – Хёрд достал свой собственный телефон, набрал номер и улыбнулся Эльме.

– Извините, не туда попал, – произнес он, когда ему ответили, и повесил трубку. – Да, это ее работа.

– Ладно. – Эльма снова сделала пометку на листке. – Таким образом, телефон показывает, что она звонила на номер авиакомпании в субботу в девять часов утра. Это вскоре после того, как Эйрик поехал на работу, а дети в школу.

– А после этого она никуда не звонила, – сказал Сайвар. Он все еще был так близко от Эльмы, что она ощущала слабый запах его одеколона. – Как будто с пятницы она телефоном и не пользовалась.

Эльма вздохнула. Если бы в телефонах высвечивался номер преступника, все было бы слишком просто. Уж если Элисабет с кем-нибудь и общалась, то точно не по этому телефону. Она листала распечатки, смотрела на звонки в обратной последовательности, но не обнаруживала ничего примечательного. Также с того телефона отправляли и получали эсэмэски.

– Тут какие-то старые сообщения, – сказала она. – В основном общего характера: напоминание о записи к стоматологу, сообщение от подруги, от Эйрика. Ничего особенного.

– А какими сообщениями они обменивались? – спросил Хёрд.

– Да обыкновенными: «Ты успеешь забрать мальчиков?», «Когда приедешь домой?», «Купи по дороге продуктов к ужину». Ничего такого особенно личного. Ни объяснений в любви, ни красивых прощальных фраз, – сказала Эльма.

– Эсэмэски крайне мало говорят о том, какой у них вообще был брак. – Сайвар вспоминал, что мог месяцами посылать Тельме лишь скупые безличные сообщения. – Особенно если брак длится уже много лет, – прибавил он и тотчас подумал про себя, что это как раз кое-что говорит о браке. Свои отношения с Тельмой он не назвал бы идеальными.

– Стоп, а вот кое-что, – сказала Эльма. – Сообщение от Эйрика. Послушайте: «Я люблю тебя сильнее, чем ты представляешь. Сомневаюсь, что ты меня хоть сколько-нибудь любишь».

– Вот так, ни больше ни меньше! – Сайвар присвистнул.

Сайвар прочитал вслух:

«Если уедешь, езжай одна. Мальчики останутся у меня».

Они с Эльмой переглянулись.

– Значит, она собиралась от него уходить, – сказала Эльма. – Но если посмотреть на дату, то увидишь, что этому сообщению уже месяцев шесть.

– Но, может, она сейчас как раз и решилась, – предположил Хёрд. – Может, что-нибудь случилось, что помогло ей принять решение. Вопрос – узнал ли об этом Эйрик.

– И все-таки ничто не указывает на то, чтобы Эйрик встречался с Элисабет в пятницу, – сказал Сайвар. – Мы рассматривали такой вариант, но ничего не указывает, чтобы он последовал за Элисабет в Акранес. Напротив, на тот день у него есть железное алиби.

Хёрд вздохнул и, казалось, глубоко задумался:

– Но мы ничего не знаем ни про вечер пятницы, ни про субботу. Надо лучше рассмотреть это, чтобы алиби стало вообще железобетонным.

Он взглянул на Эльму и попросил ее рассказать, что удалось выяснить ей.

Эльма откашлялась и опустила глаза на листок со своими записями:

– Ну, большая часть того, что сказал Эйрик, оказалась правдой. Пока Элисабет жила в Акранесе, она ходила в Бреккюбайскую школу, и они с матерью были зарегистрированы по адресу: Кроукатун, 8. А в соцсетях про Элисабет нашлось мало. Она не была зарегистрирована ни в Фейсбуке, ни в Твиттере, то есть не в одной из тех соцсетей, где сидит большинство – и это, в общем, соответствует её описанию. В смысле, в том, что касается общения, она была довольно замкнутой. Я звонила ее тете Гвюдрун, и она согласилась завтра встретиться со мной. Также я позвонила ее подруге, Альдис Хельгадоттир. Судя по всему, у Элисабет друзей почти не было, но с Альдис она общалась с самого колледжа. Я завтра собираюсь в город на встречу и с тетей, и с подругой. Может, у них есть какие-нибудь соображения насчет того, что Элисабет делала в пятницу. – Она оторвала взгляд от заметок и добавила: – Или с кем виделась.

– Ну хорошо, но разве она не порвала связь со своей тетей? – спросил Хёрд.

– Да, так и есть, по крайней мере, так утверждает Эйрик, супруг покойной. Но, может, она расскажет нам еще что-нибудь о Элисабет, о ее юности. По-моему, важно выслушать ее характеристику от кого-нибудь еще кроме мужа, а в этом плане у нас выбор небогат. Судя по всему, Эйрик крайне мало знает о ее детстве в Акранесе. Может, Гвюдрун знает побольше.

– Да, наверное, в этом есть какой-то смысл, – сказал Хёрд, но, кажется, его не удалось убедить. – Значит, тогда лучше завтра поговорить с этой Гвюдрун и с подругой. Вы с Сайваром можете поехать вместе, а заодно поговорить и с Эйриком. Попытайтесь что-нибудь выудить из него, спросите, каков был их брак. Этот человек явно знает больше, чем говорит.

– И еще вот что, – добавила Эльма. – Я выяснила, кто был ее отец. Его звали Артнар Хельги Ауртнасон, и он погиб на судне, которое затонуло во время шторма в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году.

– В восемьдесят девятом, говоришь? – Хёрд перегнулся через стол. – Я хорошо помню эту катастрофу и то, как в городе все горевали. Я знал, что у одного из погибших остался ребенок, а второй, к счастью, был одинок и уже в возрасте. Удивительно. – Хёрд надолго замолчал, а затем произнес: – Я помню, что сожительница Артнара была беременна, уже на последних сроках. Там нигде не написано, был ли у Элисабет брат или сестра?

* * *

По приезде домой Магнея увидела, что свет везде выключен. Бьяртни не пришел с работы, и поэтому их большой дом был безжизненен. Она припарковала машину у подъезда к дому и поторопилась войти. Она не привыкла жить одна в особняке. Раньше у них был таунхаус, и там, если ты вечером оставался дома один, то знал, что за стеной соседи, и это придавало чувство безопасности. Построить собственный дом долго было ее мечтой, и вот она наконец осуществилась: летом у них было новоселье. Дом был совсем таким, как им хотелось: просторным, открытым, с большими окнами и высокими потолками. Интерьеры белые, стильные, мебель дорогая, качественная. Летом, в белые ночи, она почти не ощущала одиночества, а сейчас, когда начало темнеть, дом вдруг стал казаться огромным. Когда она положила ключи на комод, звук отдался эхом, и она поторопилась включить свет, чтобы отделаться от неприятного ощущения. Подошла к высоким окнам и поскорее задернула шторы. На миг раздосадовалась, что выбрала такие большие окна. Во дворе не было деревьев, которые закрывали бы окна от пристальных глаз прохожих, и ей всегда казалось, что снаружи кто-то стоит и наблюдает за ней.

Потом она включила телевизор, чтобы перебить царящее в доме гнетущее молчание. После этого пошла в гардеробную, расположенную внутри спальни, пробежала указательным пальцем по рядам висящих платьев и остановила свой выбор на красной ночной рубашке, подол и ворот которой были отделаны черным кружевом. Также она выбрала черный шелковый халат и повесила его вместе с ночной рубашкой на крючок в ванной. Пока ванна наполнялась, она рассматривала себя в зеркало. За последние лет десять ее лицо мало изменилось. У нее по-прежнему были красивые глаза, хотя морщины вокруг них с годами стали глубже. Они были не особенно заметными – тоненькие морщинки в уголках глаз. Верхняя губа по-прежнему немного оттопыривалась, чуть выдавалась вперед по сравнению с нижней. Волосы были светлые, длинные, без седины: она старалась регулярно ходить на окрашивание. Она хорошо следила за собой и знала, что Бьяртни это нравится. Она обожала, когда он обнимал ее за талию и представлял новым знакомым. Чувствовал, как он гордится такой красивой женой.

Она скрутила волосы в узелок и заколола заколкой. Затем осторожно погрузила пальцы ног в горячую пенящуюся воду. Закрыла глаза и попыталась не думать о том, как она одинока в этом огромном доме. Порой ей казалось, что сейчас кто-то войдет, вытащит ее из воды и будет крепко держать. Она представляла себе такие события и чувствовала, как в теле напрягается каждый нерв. Порой ей становилось так страшно, что она начинала ходить по всему дому и проверять, точно ли двери заперты, а окна закрыты. Ей не хотелось думать, что замки и запоры создают лишь иллюзию безопасности. Если кому-то захочется вломиться в дом, разбить окно будет проще простого. И, кроме нее, звон разбиваемого стекла никто не услышит. До соседних домов звук не долетит.

Через некоторое время она услышала, как в замке на двери поворачивается ключ. Шаги. Когда она открыла глаза, перед ней стоял Бьяртни. Он нагнулся и взасос поцеловал ее. Она обняла его за шею и подтянула к себе. Затем мягко отстранила его и стала разглядывать его лицо. Он был по-прежнему так же красив, как в школьные годы. То же мальчишеское выражение, те же невинные глаза.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала она, указывая в сторону раковины.

Он взял белый пластмассовый футляр со столика возле раковины. На нем было окошко, а в нем – две синие полоски.

– Это значит, что… – Он осекся и посмотрел на нее.

На ее губах появилась тонкая улыбка, и она спокойно кивнула. Эти две синие полоски все изменят. Она уже слышала, как по дому разносится детский смех.

* * *

В прогулке по кладбищу среди могил было что-то удивительно умиротворяющее. На улице стоял серый туман, воздух напитан влагой, полный штиль. Кладбище было далеко от Акранесской церкви, чуть ли не на другом конце города, но возле него возвышалась светло-коричневая колокольня. Ее шпиль был устремлен прямо в небеса, из четырех скатов крыши выдавались треугольные окна. Чуть пониже каждого окна были три окошка поменьше с белыми мансардами. На двух стенах колокольни в кладке были прорезаны вертикальные желоба, и в детстве Эльма могла втиснуться в них. Колокольня находилась в верхней части кладбища, где на в основном голых пятачках пространства возвышались отдельные деревья. В той части кладбища, где стояла колокольня, надгробные камни уже начали ветшать, и даты на них были давние. Из-за дождей и ветров на многих из них стало трудно прочитать имена. Надгробия были настолько старыми, что, наверно, и ближайшие родственники покойных тоже давно умерли, так что за могилами никто не ухаживал.

– Надо бы почаще так делать, – вздохнула Адальхейдюр рядом с ней. Она была одета в белый дождевик и черную шапочку, на которой спереди были буквы: «СОА» – Спортивное общество Акранеса. Эльма никогда не увлекалась футболом, как ее родители. А они все еще ходили смотреть все местные матчи, надев желтые шарфы и черные шапочки, хотя золотой век местной команды уже давно миновал и сейчас в ней царило почти полное затишье.

– Да, от этого в голове чище становится, – улыбнулась ей Эльма. Вообще-то она хотела прийти сюда одна и посмотреть конкретное место, но стоило ей открыть входную дверь, как она столкнулась на лестнице со своей матерью – и предложила прогуляться вместе с ней.

– Как продвигается твое расследование? – спросила Адальхейдюр, запыхавшись. До кладбища они шли быстрым шагом.

– Да почти не продвигается, – ответила Эльма. Из-за отсутствия прогресса в расследовании ее мысли стали напоминать заезженную пластинку. Она снова и снова прокручивала в уме дни и те же детали, но все никак не могла понять их.

– Странно, что ее никто не объявил в розыск раньше. Эта женщина была с особенностями? У нее с головой было не в порядке?

– Насколько нам известно, нет. Она по профессии пилот. И должна была быть в рейсе, а, оказывается, позвонила и сказала, что заболела.

– Правда? – переспросила Адальхейдюр. – А может, убийца – муж? К сожалению, тех, кто поднимает руку на жену, немало. Слышала, что натворил Тоумас Бьяртнасон? Хотя о чем это я, конечно же слышала. Он из своей девушки вообще отбивную сделал! Как, по-твоему, это нормально?

Эльма помотала головой. Конечно, о том происшествии весь город слышал, для нее это не было неожиданностью.

– Но этого и следовало ожидать, – продолжала Адальхейдюр. – С таким народом просто беда. По-моему, этот Тоумас уже по крайней мере три семьи выжил из дома. Рядом с ним просто жить невозможно! И грязь, и неадекватность. И почему это Хендрик до сих пор ничего не сделал!

– Хендрик? А почему он должен что-то делать?

– Ну, он же его брат. А ты не знала? Конечно, они вместе владеют фирмой, ну, этой, по продаже недвижимости. Хотя я сомневаюсь, что Тоумас вообще доходит до управления, по крайней мере, прямым образом. Он только арендную плату взимал – совершенно диким способом.

– Я не знала. Не помню, чтобы вообще видела этого Тоумаса, – ответила Эльма и вспомнила про Аусдис – девушку, которую видела несколько дней назад у ее бабушки. Но она не стала рассказывать про это матери: она приучила себя как можно меньше говорить о работе, чтобы не нарушать конфиденциальности, принятой на службе.

– Когда ты его увидишь, ты его вспомнишь. Он очень похож на брата, – сказала Адальхейдюр. Эльма рассеянно кивнула. Она нашла то самое место. Вот она – могила, где лежит брат Элисабет. Простой поиск подтвердил слова Хёрда. Когда отец Элисабет погиб, ее мать была беременна и несколько месяцев спустя родила мальчика, – но он долго не прожил. Эльма нашла данные об этой могиле на сайте кладбища. Мальчика назвали Артнар Артнарсон, и прожил он всего две недели.

– Это всегда грустно, – сказала ей мать. – Но, к счастью, в наши дни внезапная младенческая смертность – редкое явление.

Эльма не ответила. Она наклонилась и подняла маленький черный фонарик, приставленный вплотную к белому кресту. Похоже, он был новым: стекло еще прозрачно и чисто.

– Он прожил всего две недели, – сказала она будто сама себе.

– Это кто-то, кого ты знаешь? – спросила Адальхейдюр.

Эльма помотала головой и встала. Они пошли в сторону грунтовой дороги, проходившей за кладбищем. Там до сих пор стоял старый желтый домик пастора – первый в Исландии жилой дом из бетона. А рядом с ним стоял красный домик – старейший деревянный дом в Акранесе. Его прозвали стеклянным дворцом, потому что в окнах было необыкновенно много стекол. Называть такой крошечный домишко дворцом было немного иронично – но он был красив. Они пошли в сторону поля для гольфа, а потом свернули к Йёрундархольту.

– Помнишь, как мы здесь жили? – спросила Адальхейдюр, когда они проходили мимо длинного таунхауса, и ответила сама себе. – Нет, конечно, не помнишь, тебе же было всего два годика.

– И семь, когда мы уехали. – Эльма улыбнулась матери. У нее сохранились хорошие воспоминания о районе, в котором она продолжала играть, даже когда они переехали. Новый дом располагался недалеко, и этот район долго был местом встречи всех детей, где они играли на свежем воздухе, играли в «палочку-выручалочку» и в гольф. Но потом они начали считать такие занятия нелепыми и предпочитали шататься по улицам или торчать в магазинах. Здесь прошли последние годы ее детства.

Мама как будто прочитала ее мысли.

– Здесь нам хорошо жилось, – сказала она, улыбаясь дочери. Эльма кивнула. – Эльмочка, до Нового года осталось не так уж много. – Тон Адальхейдюр стал чуть серьезнее. – А тогда придет время оставить все старое позади.

Эльма кивнула: она отлично понимала, на что намекает мать. Но если б это было так просто! Если б она могла все забыть, все стало бы легче. Говорить такое матери она не хотела – но она сомневалась, что когда-нибудь снова станет счастлива.

Акранес 1990

– А давай ночевать вместе! – предложила она однажды Саре. Они сидели в Сариной комнате, держа своих кукол, а перед ними стояла большая миска попкорна.

Сара улыбнулась и усердно закивала.

– Но все-таки надо спросить маму, – сказала она, встала и выбежала из комнаты. Через несколько минут вошла Сарина мама. Она была маленького роста, добрая, но гораздо старше ее мамы. Элисабет думала про себя, что Сарина мама вполне могла бы быть ее бабушкой. Ей было по крайней мере лет сорок.

– Как ты думаешь, твоя мама тебе разрешит остаться на ночь? – спросила Сарина мама.

Элисабет кивнула.

– Да она наверняка не против, – сказала она. И она поняла, что на самом деле матери все равно, где ночует дочь, и подумав об этом, на миг загрустила.

– Тогда лучше я ей позвоню, – сказала Сарина мама и попросила у нее номер домашнего телефона.

– А у нас телефона нет, – поторопилась ответить она. – Лучше я ее сама спрошу.

Сарину маму такой выход, судя по всему, не устроил.

– Я лучше сама с ней поговорю, – сказала она с улыбкой, а выражение ее лица было непреклонным. Элисабет поняла, что возражать бесполезно. Мама у Сары была строгая. Эта мама велела Саре приходить с гулянья строго в определенном часу и настаивала, чтобы дочь сначала делала уроки и только потом бежала на улицу играть. Сара завидовала Элисабет, что той никогда не приходится ни на что просить разрешения и не надо приходить домой к определенному времени. Элисабет лишь улыбалась и делала вид, что ей так хорошо.

– Но… – начала было она, но мама Сары не дала ей закончить.

– Давай вместе прогуляемся к тебе домой! – предложила она, и Элисабет нехотя согласилась. Обычно она старалась не водить Сару к себе домой.

Они оделись и пошли в сторону дома Элисабет. Она шагала медленно, отставая от матери и дочери на несколько шагов. Она не была уверена, что мама дома. Или кто сейчас с ней дома.

– Дом какой красивый, – сказала Сарина мама, когда они пришли.

Дом и впрямь был красивый. По крайней мере, она так считала. Большой, трехэтажный, с треугольным окном под самой крышей, где на чердаке помещалась ее комната. А еще вокруг дома был красивый сад. Там были и деревья, и качели, на которых она много качалась летом, и на одном кусте цвели розовые розы.

– Я сейчас сбегаю посмотрю, дома ли мама, – сказала она, в несколько прыжков взлетев на крыльцо.

– Я тоже хотела с ней перекинуться парой слов. – Сарина мама пошла за ней следом на некотором расстоянии.

Элисабет вздохнула. Она открыла дверь, и в доме ее встретил спертый воздух. Она привыкла к тому, как пахнет дома, и не замечала этого, но сейчас она весь день провела с Сарой, а у Сары дома в воздухе стоял слабый запах мыла, и он сильно отличался от запаха дома у Элисабет.

– Мама! – позвала она, но помедлила, входя внутрь. А Сара и ее мама тем временем стояли в дверях и осматривались. Она догадывалась, о чем они думали: зачем у нее дома вечно этот хлам?

Она подошла к маминой спальне и тихонько постучалась. Когда никто не откликнулся, она открыла дверь и зашла. Там-то она и лежала. Спящая, счастливая. Грудь мерно вздымалась и спутанные волосы комком лежали на белой подушке.

– Мама, – прошептала она и легонько потыкала ей в плечо. Мама проснулась и чуть приоткрыла глаза. – Мама, можно, я к Саре ночевать пойду?

Мама отмахнулась от нее и перевернулась на другой бок. Элисабет немного постояла, смотря на мать, но затем вышла на цыпочках и закрыла за собой дверь.

– Мама спит, но на ночь остаться мне можно, – возвестила она, выйдя.

– Ты уверена? – спросила Сарина мама. – Я бы хотела сама с ней поговорить.

– А она спит, – твердо произнесла она. – И не хочет, чтобы ее будили.

– Понятно, – сказала Сарина мама, наморщив лоб. Она некоторое время попереминалась с ноги на ногу на кухне, а под конец улыбнулась. – Ну, тогда пойдемте. По дороге купим мороженое. Как вам такая идея?

– Ты спишь? – прошептала Сара вечером. Они обе лежали на матрасе на полу в комнате Сары. Вообще-то этот матрас предназначался для Элисабет, но Сара непременно хотела тоже спать там. Это гораздо веселее, чем на кровати, говорила она.

– Нет, – прошептала в ответ Элисабет и хихикнула. Одеяло пахло так приятно, что она натянула его почти что на нос – виднелись только темная макушка и карие глаза.

Сара перестала смеяться и посмотрела на нее своими большими голубыми глазами.

– Почему у тебя дома так странно пахнет? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Элисабет. Она не знала, почему мама никогда не наводит чистоту, редко открывает окна и так много курит.

– А где твой папа? – продолжала Сара.

– На дне моря, – ответила она. – Он поплыл на корабле, а тут налетел шторм…

Сара замолчала и стала задумчиво глядеть в потолок.

– Хотела бы я, чтобы на том корабле поплыл он, – сказала она, когда Элисабет уже почти задремала. – И чтобы он погиб, а не твой папа.

Она с удивлением посмотрела на подругу. Какой еще «он»? Некрасиво было так говорить! А ведь она-то каждый день желала, чтобы папа в тот день не выходил в море. Она собралась что-то сказать, но Сара отвернулась и получше натянула на себя одеяло. Вскоре они обе заснули.

Эйрик выглядел так, словно не выспался: под глазами явственно обозначались красно-фиолетовые круги. Несмотря на это, его волосы были тщательно уложены прочным гелем, он был опрятен, в джинсах и футболке. «Как-то чересчур опрятен», – подумала Эльма. Она не могла представить, что она сама в такой ситуации стала бы торчать перед зеркалом и укладывать волосы. Для нее собственная внешность не была вопросом первостепенной важности. Смотря на Эйрика при свете дня, она убедилась, что он еще и нанес на лицо искусственный загар: у подбородка виднелась коричневато-желтая полоса.

Эйрик проводил их в кухню, где старший мальчик завтракал хлопьями. Сейчас Эльма еще лучше заметила, насколько он похож на мать. Те же темные волосы, ресницы и брови. Он был прямой противоположностью отца – светловолосого, с почти незаметными ресницами и бровями.

– Фьялар сегодня остался дома, – объяснил Эйрик. – Знаю, наверное, надо было позволить обоим мальчикам остаться дома, но Эртнир хотел в школу, и на мой взгляд, ему полезно куда-нибудь съездить. Развеяться. А то они целый день сидят со мной, а я сейчас не такой папа, с которым весело. – Он улыбнулся, но выглядело это почти так, словно поморщился. – Младший почти не понимает, что произошло, – добавил он. Фьялар поднял глаза и недоверчиво посмотрел попеременно то на Эльму, то на Сайвара. Эльма попыталась ободряюще улыбнуться, но он опустил глаза и продолжил разглядывать картинку на пачке хлопьев.

Они сели за высокий барный столик в кухне, Эйрик предложил им кофе: Эльма приняла предложение, а Сайвар попросил стакан воды. Вручив им напитки, Эйрик наклонился к Фьялару: «А теперь, дружочек, пойди оденься!» Мальчик отложил ложку, встал и размеренным шагом направился в свою комнату, не оглядываясь на остальных.

– Они оба реагируют на это очень по-разному, – сказал Эйрик, когда мальчик скрылся из поля зрения. – Фьялар все время молчит: его как будто выключили. Эртнир без конца спрашивает, что случилось, да где мама и почему она не приходит домой. – Он посмотрел в окно, а потом снова на них. – Уж не знаю, что лучше.

– По-моему, для них обоих было бы полезно с кем-нибудь поговорить. С каким-нибудь специалистом, – ответила Эльма.

– Мы разговаривали с пастором, но там картина такая же: Эртнир задает вопросы, а Фьялар нем как могила. На самом деле беспокоюсь я больше за Фьялара. У них с Элисабет был какой-то особенный контакт, которого я никогда не мог до конца понять. Не то чтобы она не любила их обоих одинаково – но с Фьяларом они так похожи. У обоих одинаковая спокойная манера поведения, которую можно принять за холодность, если не знать их близко.

– А у вас есть какая-нибудь родня, которая может помочь? Я понимаю, что все эти будничные хлопоты: съездить за покупками, забрать из школы, – сейчас тоже нелегко даются…

– Да, в последние дни мои родители приезжают каждый день. А мама, по-моему, считает, что горе можно заесть. – Эйрик коротко улыбнулся.

Сайвар вынул маленький блокнот и откашлялся:

– И все-таки мы хотим задать вам несколько вопросов о Элисабет, если вы не против, – сказал он, и когда Эйрик кивнул в ответ, продолжил: – Она продолжала общаться со своей тетей? Или двоюродными братьями и сестрами?

Эйрик фыркнул:

– Да это и общением-то назвать сложно! Эта ее тётя Гвюдрун – просто фурия какая-то! Я ей все-таки позвонил и рассказал, что произошло: мне показалось, что надо известить родственников Элисабет. А она свою племянницу никогда не любила, пустила ее к себе жить только из чувства долга. А есть ли у нее самой дети, я не знаю. Элисабет об этом никогда не упоминала.

– Разве она стала жить у Гвюдрун не после смерти матери?

– Да. Элисабет было лет девять или десять, когда у нее умерла мать.

– От рака, да?

– Да. – Эйрик нахмурился. – Болезнь ужасная – но ведь и образ жизни Хатлы здоровым не назовешь: она много курила, выпивала. И когда у нее диагностировали рак, ей было чуть за тридцать.

– И по этой причине она переехала в Рейкьявик? Чтобы быть поближе к родне, когда Хатла стала совсем плоха? – спросила Эльма.

– Да, скорее всего. – Эйрик почесал в затылке. – Правда, я об этом мало знаю. Может, Гвюдрун знает побольше. Наверное, Хатла хотела, чтобы Элисабет познакомилась с Гвюдрун, пока она сама еще жива. Она знала, что Гвюдрун ее приютит. Элисабет никогда не хотела об этом распространяться.

Они услышали, как в комнате включили музыку, а потом раздался голос диктора. Эйрик вздохнул, встал и пошел в комнату. Музыка стала тише, и Эйрик вернулся за стол.

– Элисабет продолжала общаться с кем-нибудь в Акранесе? – спросил Сайвар.

– Нет, не могу так сказать, – ответил Эйрик. – Как я уже говорил, она в Акранес вообще не хотела ездить. Она туда ездила только, когда встречалась с какой-то женщиной, а это бывало крайне редко.

– Какой-то женщиной? – повторила Эльма. – А вы знаете, как ее звали?

– Нет, совершенно не помню, – помотал головой Эйрик. – По-моему, ее имя и не упоминалось.

– А вы знаете, кем ей приходилась та женщина?

– Нет. Я ее как-то об этом спрашивал, но она не пожелала толком объяснять, сказала только, что это друг семьи. А больше ничего не сказала. – Эйрик немного помолчал и добавил: – Я просто не понимаю! В толк не возьму, кто бы мог с ней такое сотворить. – Он переводил взгляд то на Эльму, то на Сайвара. – Я пытался вообразить, кто бы мог держать на нее зло. Кто бы мог хотеть ее покалечить. Но я никого не могу представить. Никого! Единственный человек, о котором я знаю, что Элисабет его не любила – это Гвюдрун, но она вряд ли на такое пойдет, она ведь уже старая и дряхлая.

– Мы постараемся выяснить, что произошло, – сказал Сайвар.

– А каким был ваш брак? – спросила Эльма. – Были ли недавно какие-нибудь проблемы?

Казалось, Эйрик удивился, но когда он начал отвечать, в голосе послышались нотки раздражения:

– Нормальный у нас был брак. Конечно, мы бывали не согласны по каким-то вопросам, но это так, мелочи.

– Мы прочитали ваше сообщение, адресованное ей. Оно было послано примерно шесть месяцев назад и намекает на то, что у вас бывали проблемы не только из-за мелочей. – Сайвар решительно взглянул на Эйрика.

Эйрик посмотрел в сторону детской комнаты, а потом понизил голос и ответил:

– Черт возьми, ну, поскандалили немного. А с тех пор у нас все было отлично.

– И вы совершенно уверены, что Элисабет не вступала в связь ни с кем другим? – спросила Эльма, не отрывая взгляда от Эйрика.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но тотчас закрыл снова. Когда он стал отвечать, в голосе слышалась обреченность:

– Честно сказать, не знаю. Я никогда точно не знал, что у Элисабет на уме. Мы прожили вместе девять лет, и порой мне казалось, будто я ее совершенно не знаю.

Альдис, подруга Элисабет, была рослой и пухлой. У нее была алая помада, темные волосы закручены в высокий пучок. Она была одета в черный брючный костюм, сидела, держа спину прямо и тараща глаза на Эльму и Сайвара.

– Когда я узнала, что это Бета… – Она медленно помотала головой и закрыла глаза. – Я просто оцепенела. Я ехала на собрание, отменить не могла, и мне пришлось там сидеть в состоянии шока. Я вообще не помню, что на этом собрании было, я ни слова не слышала. – Она наклонилась вперед, и Эльма уловила сильный запах духов. – В смысле, кто так поступает? Про такое слышишь в новостях, читаешь про страшные вещи в зарубежной прессе, но это все такое далекое, нереальное. – Она сжала губы и снова выпрямила спину. Глаза пристально смотрели.

– Вы ведь хорошо друг друга знали? – спросила Эльма.

– Да. Мы познакомились в колледже и так с тех пор и общались, хотя с годами стали видеться реже.

– Вы часто встречались?

– Я бы так не сказала. Конечно, у Элисабет семья, и жила она в какой-то глуши. А у меня пока не нашлось времени… в смысле, на то, чтобы завести семью. Я работаю слишком много, – пояснила она с короткой улыбкой.

– Вы помните, когда в последний раз с ней виделись?

– Так, посмотрим… – Она задумалась. – Да, вроде бы несколько недель назад, примерно три, я к ней заехала вечером. Пили белое вино, болтали. Ничего особенного.

– Вы знаете, каким был ее брак с Эйриком?

– Ох, у меня всегда было ощущение, что любви между ними мало. Как будто Бета никогда не была от него в особом восторге. Я хочу сказать, сами посмотрите: Бета красавица, могла бы найти себе кого только пожелает – а выбрала Эйрика, а он во всех отношениях посредственность. Ума не приложу, что она в нем нашла.

– Она когда-нибудь говорила, что хочет от него уйти?

– Нет, никогда. – Альдис принялась разглядывать свои ногти, потом подняла глаза и решительно посмотрела на собеседников. – В общем, про Бету вам надо понять одно: она была очень закрытой, ее трудно прочитать. Она даже могла казаться надменной. Мне кажется, ее личность просто никто не понимал, и поэтому не особенно многие ее любили. В смысле, не то чтобы ее ненавидели, к ней просто было сложно найти подход. Быть подругой Беты было всегда трудновато: тебе как будто не давали увидеть, каково ей в глубине души. Как будто ты отдавал всегда больше, чем она.

– Вы знаете, отчего так было?

– Отчего? Вот не могу сказать. Люди же разные бывают. – Она пожала плечами. – Бета была одной из тех, кому хорошо в одиночестве. У нее почти не было потребности участвовать в жизни общества. Ей было не нужно признание со стороны других.

– Как, по-вашему, Эйрик думал так же?

– По-моему, Эйрик просто был рад, что на него вообще обратила внимание такая красавица, как Бета, – немного резко ответила она и добавила: – Ну, я не хочу сказать, что Эйрик какой-то там плохой. Я просто не понимала, что их держит вместе. Между ними не было никакой романтики, никакой искры. Если б я не знала, я бы подумала, что их родители познакомили, как в таких вот мусульманских браках.

– Как в мусульманских браках? – повторила Эльма, а Альдис махнула рукой и засмеялась, как бы извиняясь.

– Нет, конечно же не в прямом смысле. Я хочу сказать, это скорее похоже на брак по расчету. Она никогда о нем не рассказывала, и вдруг раз! – и они вместе, а в следующий миг – раз! – и женаты, а она беременна. – Она возмущенно помотала головой. – У них даже церемонии никакой не было: сходили к сислюманну[7] – и фьюить!

Эльма кивнула:

– То есть когда вы с ней в последний раз общались, ничего неестественного не было? Ничего, что указывало бы на изменения в их взаимоотношениях?

Альдис снова задумалась:

– Нет, ничего такого. Все как обычно.

– Вы знаете, были ли у нее знакомые в Акранесе?

– Нет, хотя, разумеется, она там много лет жила. А вы не знали? – Она удивленно посмотрела на них. Получив от них уверительный кивок, она продолжила: – Она почти не рассказывала об Акранесе. Только сказала, что не хочет туда возвращаться. Правда, она говорила, что надо бы взглянуть на дом, в котором они жили. Вроде бы недавно он был выставлен на продажу.

– Вы думаете, она поехала в Акранес для этого? Смотреть дом?

– Понятия не имею, что она делала в Акранесе. Может, и дом смотрела. Как знать… Я только знаю, что знакомых у нее там не осталось. Она общалась с очень немногими, – она всегда была такая, – нетерпеливо проговорила она, посмотрела на часы и заявила, что опаздывает на собрание. Она уже встала, взяла свою сумочку пальцами с красным маникюром, но задержалась. – Хотя… – сказала она, – если говорить напрямую, то я бы не удивилась, если б она завела себе отношения на стороне. Я бы ее поняла. – Она коротко улыбнулась и быстрым шагом вышла вон.

Из города они выехали в молчании. Был уже пятый час, уличное движение было соответствующим: насколько хватало глаз – вереницы машин. Эльма закрыла глаза и ощутила, что усталость уже дает о себе знать.

От разговора с Гвюдрун, тетей Элисабет, проку было мало. Старушка впустила их в опрятную квартиру в доме для пожилых в Брейдхольте с видом на город. В квартирке была тяжелая темная мебель, на стенах красовались вышитые картины. По всему жилищу были расставлены резные деревянные статуэтки кошек всех фасонов и размеров. Поэтому Эльму не должно было бы удивить, что с одного из шкафов спрыгнул черно-полосатый кот и приземлился прямо перед ней.

Гвюдрун мало что могла рассказать о Элисабет, считала ее одиночкой. Она предпочитала скорее проводить время в своей комнате, чем с родней. У самой Гвюдрун было двое сыновей старше Элисабет, но им было неинтересно знакомиться с маленькой племянницей, внезапно появившейся в доме. «И я их не упрекаю, ведь девочка об этом прямо не просила. Она была немногословная, необщительная, время проводила в основном за чтением книг. Если по мне – так она была просто лентяйка, ну, было такое дело». – Последнюю фразу пожилая женщина прошептала, словно опасаясь, что Элисабет с того света услышит ее. Эльма заметила, что безвременная гибель племянницы, кажется, не особенно тронула тетю: она говорила о ней как о любой другой смерти. Как будто ее это вообще не касалось.

– А какие были отношения у Элисабет с Хатлой? – спросила Эльма. – Вы знаете, почему Элисабет назвали в честь матери, а не отца?

Гвюдрун завздыхала:

– Ну, вот так уж оно было. Они вступать в брак не хотели и, насколько я знаю, даже их сожительство не было никак зарегистрировано. Наверное, если Хатла была везде зарегистрирована как мать-одиночка, то это было как-нибудь удобнее для получения денежных пособий? Но смерть мужика ее, конечно, подкосила. – Эльма не могла не заметить, что, когда Гвюдрун произносила последнюю фразу, в ее голосе сквозила радость.

К их приходу Гвюдрун сварила кофе и накрыла на стол, так что они просто не могли отказаться от угощения: слоеного торта с толстым слоем варенья. Когда они спросили пожилую женщину, ненавидел ли кто-нибудь Элисабет, по ее мнению, собирался ли причинить ей вред, – она переспросила и посмотрела на собеседников с изумлением:

– Вред? Да вы о чем? Никто ей вреда причинить не собирался – разве что она сама.

Они попросили ее пояснить – но она лишь продолжала говорить как заведенная об асоциальном поведении Элисабет и о том, что бывают люди, которые мечтают отгородиться от мира.

– Вот есть такое мнение, что целыми днями сидеть у себя взаперти – это такая болезнь, а не банальная лень и безынициативность. Но так считать – это вообще ни в какие ворота! – Тон Гвюдрун вдруг стал резким. – Нет, насколько я знаю Элисабет, она просто сдалась. На нее это похоже. Я всегда чувствовала, что когда-нибудь она просто сложит лапки. Ее как будто ничто не радовало. Как она на летчицу выучилась, вообще выше моего понимания, – сказала она и сделала глоток кофе, не отрывая глаз от собеседников.

Эльма вышла из этого дома со скверным привкусом во рту – и была убеждена, что виной тому отнюдь не только лишь сухой торт. Ей неоднократно приходилось глубоко дышать и сдерживать себя, чтобы не начать спорить с Гвюдрун по поводу ее предрассудков насчет депрессии и насчет того, что женщинам не место в кабине пилота.

От разговора с Гвюдрун толку вышло мало, и Эльма даже не смогла указать ей на то, что повреждения на теле Элисабет вообще не подтверждают гипотезу тети о том, будто племянница сама свела счеты с жизнью.

Сестры Гвюдрун и Хатла выросли на хуторе на Восточных фьордах, где их родители, Снайбьёртн и Герда, вели хозяйство. У сестер разница в возрасте составляла всего один год, и подростками они обе поехали в Рейкьявик учиться. После этого на хутор они так и не вернулись. Гвюдрун познакомилась с человеком, за которого впоследствии вышла замуж и родила двоих сыновей, а у Хельги родились только Элисабет и мальчик, умерший в двухнедельном возрасте. Хатла работала на рыборазделочном комбинате фирмы «Харальд Бёдвардссон и Ко», пока Артнар, отец ее ребенка, не погиб. После смерти сына Хатла не вернулась на работу, и Гвюдрун предполагала, что она жила на пособие. Вскоре после переезда в столицу сестры перестали общаться, но Гвюдрун наотрез отказывалась еще что-либо говорить об этом. Она заявила, что к делу это не относится и растравливать старые раны ни к чему.

Эльма была настолько погружена в свои мысли, что не расслышала, что сказал Сайвар, пока он не выключил радио.

– Я спрашиваю: ты голодная? – Он посмотрел на нее. – Или просто устала?

– А можно ответить: и то и другое? – Эльма зевнула.

Сайвар улыбнулся:

– А как насчет такого предложения: ты закрываешь глаза, а я везу нас в Акранес, а когда мы приедем, то поедим?

– После собрания?

– Да, конечно после, – сказал Сайвар. – Ты еще потерпеть сможешь?

– Да-да. – Эльма снова зевнула и закрыла глаза.

Проснулась она, когда машина остановилась перед полицейским управлением Акранеса, оттого, что сквозь открывшееся окно заструился холодный воздух.

– Что ты делаешь? – спросила она сквозь зевоту и получше закуталась в куртку.

– Просыпаться пора, мы на месте, – ответил Сайвар.

– Почему в машине всегда так хорошо спится? – Эльма потерла глаза и попыталась потянуться в тесном салоне.

– Из-за звука, – ответил Сайвар. – В самолете хорошо спится по той же причине. Там звук такой же частоты, как стук сердца твоей матери, пока ты спала у нее в утробе.

Эльма с удивлением посмотрела на него и рассмеялась:

– Ну, я серьезного ответа и не ожидала, но здорово, что есть объяснение.

– Ну вот, нам прислали предварительные результаты судмедэкспертизы. Наше дело было рассмотрено вне очереди. – Хёрд смотрел то на Сайвара, то на Эльму, сидящих напротив него. В желтоватом свете потолочных ламп глубокие морщины на его лице были хорошо видны. Его голубые глаза как будто глубоко запали. Он пригладил рукой волосы, которые тотчас снова завились, а затем продолжил:

– Когда Элисабет опустили в море, она уже была мертва. Согласно результатам судмедэкспертизы, причиной смерти послужил сильный удар по голове, и она скончалась где-то между десятью и двенадцатью часами вечера в субботу. Ей пытались пережать органы дыхания, но решающее воздействие оказало не это. Повреждения на теле свидетельствуют о том, что кто-то со всей силы наехал на нее, и это может объяснять происхождение тормозного следа, который мы с Сайваром обнаружили вчера, а техотдел изучил сегодня утром. Левая ступня была раздроблена, а от соприкосновения с бедром, возможно, на машине образовалась вмятина, если судить по тому, где бампер столкнулся с ногами. Вероятно, удар по голове она получила не оттого, что упала на машину, а при ударе головы о землю в момент, когда тело соскользнуло с капота. При этом она получила черепно-мозговую травму и кровоизлияние в мозг. – Хёрд снял очки и протер глаза, затем продолжил: – Кроме этого, на теле нет других повреждений, не считая следа на шее. Судмедэкспертиза подтвердила вывод технического отдела: тело пролежало в море недолго и не все время было скрыто под водой. Так что маловероятно, чтобы его поместили в море в каком-нибудь другом месте, а не там, где его обнаружили. Согласно экспертам, морским течениям потребовалось бы несколько дней, чтобы вынести ее к берегу, если ее опустили в море… ну, например, в Квальфьёрде или на Лангасанде.

– То есть мы будем исходить из того, что наезд на нее был совершен у маяка? – уточнил Сайвар.

Хёрд кивнул:

– Похоже на то. Техотдел собрал образцы крови и волос, найденных на месте, и послал на экспертизу. Зато осколков стекла там обнаружено не было, так что, по всей вероятности, фары машины не разбились.

– Значит, после того как на нее наехали, ее потащили к морю, – сказала Эльма, представив себе скользкие утесы. – Это была нелегкая работа.

– Да, – согласился Хёрд.

– Но зачем же ее пытались задушить, если причиной смерти стал удар по голове? Наверное, это было до наезда? – спросила Эльма.

– Вероятно, она скончалась не сразу, а после наезда подавала признаки жизни, – ответил Хёрд.

В кабинете ненадолго воцарилось молчание.

– Удалось ли отследить ее телефон? – спросила Эльма под конец и расстегнула пальто, которого не снимала. После сна в машине она была бодрой и внимательно слушала все, что сообщал Хёрд. В сущности, эта информация не была неожиданной. Это было лишь подтверждение того, что было известно им ранее.

– Телефон был включен до одиннадцати часов субботнего вечера. После этого он не подавал никаких сигналов, – ответил Хёрд.

– А могло быть так, что преступник забрал ее телефон?

– Я об этом думал, – ответил Хёрд, – поэтому мы продолжим следить, не появится ли он снова в сети. Но моя догадка такова, что он на дне моря. Или в ее машине. Сейчас мы смотрим содержимое ноутбука Элисабет и надеемся, что это что-нибудь даст. А так в ближайшие дни надо бросить все силы на поиски ее машины. Машина не может просто испариться, где-то же она, черт возьми, должна быть! – Хёрд погладил подбородок и посмотрел на листки на столе. – Считается, что след на ее шее оставлен миниатюрными руками.

– Женскими? – удивился Сайвар.

– Или это мужчина с маленькими руками, – ответил Хёрд. – Вы обратили внимание, какого размера руки у ее супруга? – Оба помотали головами. – Нет, не думаю.

Когда собрание закончилось, Эльма не могла отделаться от мысли, что ответов нашлось не особенно много. Кто-то наехал на Элисабет, потом попытался задушить и наконец оставил в море умирать. Кто же хотел ей такого зла?

– Я вполне могу пойти домой пешком, – обратилась Эльма к Сайвару, когда они выходили. – Ты же в другую сторону едешь?

– Ну не надо так, я же тебе обещал, что мы поедим! – Сайвар жестом велел ей сесть в машину. Она в нерешительности стояла на тротуаре. Она знала, что если поедет домой, то в итоге так ничего и не поест. В магазины она уже давно не ходила, а в холодильнике у нее была лишь пара продуктов, у которых уже давно истек срок годности.

– Ну, я с тобой, – сказала она. – Тут можно перехватить что-нибудь по-быстрому?

– Ты знаешь, что самая главная точка быстрого питания у нас буквально по соседству. – Сайвар кивнул в сторону ларька в соседнем доме возле полицейского управления. – Я прямо-таки слышу зов хот-дога с картошкой фри. А ты слышишь?

Эльма рассмеялась:

– Я не ела хот-догов с картошкой фри уже… да не помню, когда в последний раз их ела! Наверное, в подростковом возрасте.

– Эльма, Эльма! Ты все самое лучшее в жизни пропускаешь! – Сайвар покачал головой. – Хорошо, что я здесь оказался: я тебя сориентирую! – Эльма усмехнулась, но согласилась сесть в машину.

Жареный в масле хот-дог на вкус был точно таким, как она запомнила. Жареный сыр, картошка фри и соус для гамбургеров соответствовали всем ее желаниям насчет фастфуда, и даже больше. Через некоторое время Сайвар остановил машину возле ее дома.

– Ну, спасибо за угощение, – сказала она, вытирая соус из уголков рта.

– Не стоит. Это тебе спасибо, что позволила мне сориентировать тебя в жизни, – торжественным тоном ответил Сайвар.

Эльма немного помедлила перед тем, как выйти из машины:

– У меня есть два пива, если хочешь, можешь выпить бутылочку перед сном. – Она пыталась придерживаться небрежного тона, но все равно почувствовала, как покраснела. А еще она сама толком не знала, чего хочет. Самой себе она сказала, что просто хочет общения. В своей квартире она все время была одна. В гости к ней никто не заходил, кроме родителей. Но нельзя было сказать, что у нее не было подруг. В последние недели она часто думала о девушках, когда-то игравших в ее жизни такую важную роль. О подругах, которые у нее появились в университетские годы и в школе полиции. Сейчас она почувствовала, что в последние годы ей следовало бы получше поддерживать отношения с друзьями, – но большинство ее подруг были так поглощены заботами о муже и детях, что на нее у них времени не оставалось. Разумеется, после того как от нее ушел Давид, она перезванивалась кое с кем из них, но сами они первыми не звонили. Наверное, они думали, что она хочет побыть одна: вон, даже в Акранес уехала! И все же Эльма понимала, что дело не только в этом. Их общение изменилось с тех пор, как им было по двадцать лет и они встречались каждые выходные и ежедневно перезванивались, чтобы обсудить все на свете. Со временем их общение стало более формальным: чашечка кофе где-нибудь, приглашение на обед с мужьями. Она больше не поверяла подругам своих тайн, и до сих пор ей это не мешало, ведь у нее был Давид. А сейчас он ушел, и порой она чувствовала, что вот-вот лопнет, ведь у нее внутри скопилось много того, о чем хотелось выговориться. Часто ее обуревало желание просто взять и позвонить ему и рассказать обо всем, что случилось, как она себя чувствует и как тоскует по нему. А потом она вспоминала, что он перестал отвечать на ее звонки.

Она заметила, что Сайвар некоторое время поколебался, а потом выключил двигатель и вышел из машины.

– Значит, здесь ты живешь, – сказал он, когда они вошли. Эльма возблагодарила судьбу за то, что в квартире нормально пахнет и на полу не валяются трусы. Иногда, когда она приходила с работы, дома ее встречал запах невынесенного мусора или прокисшего молока. Для верности она сходила в ванную и переложила валяющуюся там одежду в спальню.

Сайвар бродил по квартире и осматривал ее:

– Ты успела хорошо обустроиться. Ты ведь недавно сюда въехала?

– Нет, всего несколько недель назад, – ответила она и достала пиво.

– Надо бы тебе ко мне заглянуть. – Сайвар потрогал сундук с резным узором. – Я там уже три года живу, а мне так и не удалось создать такого уюта, как у тебя.

Они сели на диван, и Эльма любовалась, как он сидит рядом, потягивая пиво. Его темные волосы были взъерошены, а брови почти срослись.

– Наверное, мы когда-то раньше встречались, – сказала вдруг она. – В Акранесе же наверняка нет ни одного человека, с которым ты никогда не пересекался, а у меня память на лица очень хорошая, я их не забываю, – прибавила она, видя его удивленный взгляд.

– А вот у меня плохая, – усмехнулся Сайвар. – Я бы не запомнил ничьего лица, даже если бы мне за это стали платить. Однажды я пошел на собеседование по работе, провел там почти час, и все прошло хорошо. А после собеседования встретил возле здания человека и спросил его, как пройти, не сообразив, что это тот самый человек, с которым я общался на собеседовании пять минут назад. Какое у него было лицо – это надо было видеть!

Эльма звонко расхохоталась.

– Наверное, излишне об этом говорить, но с тех пор он мне не звонил.

Она засмеялась еще громче.

– Наверное, это странное чувство, – сказал Сайвар, когда она отсмеялась.

– Что? – не поняла она.

– Вернуться сюда, – ответил Сайвар.

– Ну, наверное, немного, – пожала плечами Эльма. – На самом деле не настолько странное, как я себе представляла.

– Только не надо мне врать, что ты так сильно скучала по Акранесу, – сказал Сайвар. Он улыбнулся Эльме, и она не могла не улыбнуться в ответ.

– О чем это ты? Ты хочешь исключить такую возможность, что я скучала по этому плоскому ландшафту, потрескавшимся тротуарам, колдобинам на дорогах и божественному запаху рыбы? – произнесла Эльма с наигранным возмущением.

– Когда ты так говоришь…

– Нет, ты прав. – Эльма потупила глаза на диван. Сайвар ждал. Она колебалась. С тех пор как она сюда приехала, она ни разу не сказала это вслух. Она даже с родителями об этом не говорила. Ее сердце бешено колотилось, и она почувствовала, как у нее проступает пот. Кожа под кофтой наверняка уже пошла пятнами. И тут она струсила.

– Я… у меня брак распался, – просто сказала она, пожав плечами, словно речь шла о чем-то несущественном.

– Понимаю, – ответил Сайвар.

Не успел он еще что-то сказать, как его перебила Эльма:

– А ты? Не скрываешь каких-нибудь грязных тайн?

– Нет, у меня мерзких тайн нет. Мне нравится в Акранесе, здесь я всех знаю и меня все знают. Мне кажется, в любом другом месте я буду чувствовать себя потерянным.

– А твоя семья здесь живет? – спросила Эльма.

– У меня здесь брат, – ответил Сайвар и сделал глоток пива. Казалось, его мысли витали далеко. Затем он посмотрел на часы:

– Ну, наверное, мне пора: завтра предстоит большой день и все такое. Ты завтра пригонишь мою машину на работу, да?

Эльма взяла у Сайвара ключи, которые он протянул ей, одновременно открывая дверь на террасу. В нее ворвался холодный ветер, и Сайвар поморщился. Застегнув куртку и как следует натянув на голову капюшон, он поднял руку в прощальном жесте. Эльма встала, чтобы закрыть дверь, и смотрела, как он перебегает через улицу и наконец скрывается из виду за домами на той стороне.

* * *

Торт был красивый, но безвкусный. Магнея почавкала маслянистым кремом и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она отложила вилку и слегка отодвинула тарелку. Смыть вкус крема газировкой не удалось.

– Как твоя учеба, Карен? – спросила Сигрун, налила в чай молока и размешала. Четыре подруги детства сидели за белым лакированным столом в кухне у Карен. Из гостиной доносились звуки футбольного матча по телевизору и по временам то радостные крики, то ругань ее мужа.

– Ах, не надо об этом, – сказала Карен, закатив глаза. Этой осенью она записалась на заочное отделение экономического факультета университета «Биврёст»[8]. – Мне сегодня надо было отчет сдавать. А я уже забыла, как гадко учиться: вечно над тобой что-нибудь висит. Не говоря уж о том, когда у тебя работа с полной занятостью и дети.

– Ах, как же я тебя понимаю! – сказала Бринья. – А, по-моему, ты молодец, что решилась на это.

– Я еще не сдалась, – проговорила Карен с нотками гордости в голосе. – Я просто попрошу отсрочки для этого задания. Как бы то ни было, здорово, что преподаватели там легко идут навстречу. Особенно если ты сидишь дома с больным ребенком, как я сегодня вечером. – Она подмигнула остальным, и все засмеялись. – Мне как раз это и было нужно, – продолжила она. – На этой неделе вообще такое творилось! В понедельник мы обнаружили в ванной мокриц. – Подруги затаили дыхание. – В смысле, мы там только ремонт сделали – как вдруг эта гадость вылазит. Чем делать ремонт в том старом доме, лучше бы мы сразу новый построили.

– А у вас тут стало шикарно, – сказала Бринья. – А эти букашки совсем безобидные, их надо только вытравить – и все.

– Бесполезно. – Сигрун одним глотком выпила весь своей чай. – Они приходят туда, где сыро, и исчезнуть могут только, если вывести сырость.

– Надо было нам сразу новый дом строить, как вы, Магнея, – вздохнула Карен. – У вас-то наверняка никаких букашек нет.

Магнея рассеянно кивнула.

– Магнея, с тобой все нормально? Ты все время молчишь… – Карен испытующе посмотрела на нее.

– Да. Со мной все хорошо, – улыбнулась она. – Правда-правда, – добавила она, видя, что ей не удалось убедить подруг.

– Сейчас какой-то грипп страшный ходит, – сказала Бринья.

– Да всегда что-нибудь ходит, – тотчас отозвалась Сигрун.

Из гостиной раздался радостный вопль, тотчас перешедший в ругань и громкие выкрики о том, что «это, блин, вообще не офсайд». Девушки переглянулись с ухмылкой.

– Господи, он своими криками детей перебудит! – Карен бросила встревоженный взгляд в сторону детских комнат. – Ну, в таком случае сам будет с ними возиться. – Подруги знали, что это неправда. С детьми и по хозяйству возилась всегда Карен, а Гвюдмюнд, ее муж, занимался только самим собой. Это они наблюдали в поездках на дачу и в походы, которые годами предпринимали друзья. В основном он прохлаждался с пивом в руке, в то время как дети бегали с воплями или плачем, а Карен – за ними.

– Никогда не могла понять, отчего футбол вызывает такие бурные чувства. Это всего лишь игра. – Сигрун возмущенно помотала головой.

– Только моему Гюмми этого не говорите. Правда-правда. Я так однажды сделала и больше не буду. – Все снова засмеялись.

– А вы слышали: тут у маяка недавно труп нашли! – Карен посмотрела поочередно на каждую из подруг. На ее лице отражались и возмущение, и ожидание. – Вроде бы уже определили, как звали погибшую и что она была из наших краев. Или в детстве тут жила.

– Ой, правда? – Подруги с любопытством наклонились к ней, чтобы послушать еще. – А кто она была? Ах, какой ужас! Я слышала, ее убили, это правда? Просто не верится!

Магнея почувствовала, как покрывается потом. Она выпила еще глоток воды, сунула в рот несколько изюминок в шоколадной глазури, но лучше от этого ей не стало.

– Да, так и есть. Ее зовут… звали Элисабет. В детстве она училась в Бреккюбайской школе. А в последнее время жила в Квальфьёрде. У нее остались муж и двое детей. Мальчики.

– Элисабет… – Сигрун попробовала имя на вкус. – Не помню никакую Элисабет. Она нашего возраста?

– Да, наша ровесница. Я нашла ее фотографию: лицо знакомо, но я ее почти не помню. Ведь она в таком маленьком возрасте отсюда уехала. – Крики в гостиной резко смолкли, и Карен посмотрела на часы. Матч закончился, телевизор выключили. Вскоре послышалось, как льется вода в душе.

– Ужас, да и только! Бедные ее дети! – Сигрун подперла голову рукой. – Я просто не в силах понять, как кто-то мог такое сотворить! Может быть, муж? Ведь оно часто так бывает?

– Разве тогда это произошло бы в том месте? – пожала плечами Карен. – Мне место преступления непонятно: что она вообще делала у маяка?

– Может, она туда в пьяном виде забрела. И попросту имела несчастье на кого-нибудь нарваться, – зевнула Бринья.

– А на кого? Если бы у нас в городе жил кто-нибудь, способный на такое, разве бы никто об этом не знал? – спросила Карен.

– Правда? А разве знал бы? – Сигрун в сомнениях посмотрела на них. – Мы же знаем, что у нас в Акранесе порой попадаются ну очень странные люди.

– Странные – это да. Но чтобы убийцы… сильно сомневаюсь, – твердо произнесла Карен.

Магнея нагнулась вперед и тяжело вздохнула.

– Магнея, с тобой точно все хорошо? – Карен встревоженно посмотрела на нее.

Магнея подняла глаза. Она часто дышала, у нее начинала кружиться голова. Она ощущала запах собственного пота под ароматом духов.

– Нет, – наконец ответила она, – я себя плохо чувствую. – Она надеялась, что подруги не обратили внимания, что она слегка пошатывалась, когда встала. Она попрощалась и быстрым шагом направилась к выходу. Карен поспешила за ней по пятам.

– Душенька, ты, наверное, нездорова. У тебя лицо бледное-бледное, – сказала она, вынимая ее куртку из гардероба. – Давай я тебя до дому довезу!

– Нет, не стоит, – ответила Магнея, коротко улыбнувшись. Она поспешила распрощаться и старалась не смотреть в глаза Карен, когда та закрывала за ней двери.

Когда сырой холодный воздух повеял ей в лицо, ей сразу стало лучше. Она почувствовала, как с каждым шагом, с которым она удалялась от дома, тошнота отступает. Она сделала несколько глубоких вдохов и погладила живот. Это сделалось у нее почти привычкой, хотя живот все ещё был гладким. Ее успокаивала мысль о том, что внутри нее зарождается жизнь. Она больше не одна. А сейчас, когда она погладила живот, у нее вдруг возникло ощущение, что она хватает пустоту. И вдруг к ней пришла полная уверенность, что все пойдет не так. Что ее ребенку придется расплачиваться за ее поступок.

* * *

– Где ты был? – Тельма сидела на диване. Телевизор был выключен, единственным во всей квартире источником света был торшер в гостиной.

– Работал, – ответил Сайвар, удивленно посмотрев на Тельму. Глаза у нее были красные, она всхлипывала. – Все в порядке?

– Ты на телефонные звонки не отвечал. – Голос был охрипший, слабый. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и казалась еще миниатюрнее, чем была. Уменьшенная копия человека.

Сайвар достал свой телефон и увидел, что тот выключен. Он и не заметил, что гаджет разрядился. Он сел рядом с женой и положил руку ей на плечо. Просто удивительно, какие все эти маленькие ласки вдруг стали неуклюжие. Она это тоже ощутила. Она осознавала, что всего несколько месяцев назад он бы без промедления заключил ее в объятья. А сейчас как будто утешал незнакомку. Он толком не понимал, как себя вести, был неловок, а руки и ноги как будто мешали ему.

– Что-нибудь случилось? – снова спросил он. Тельма наклонила голову к его плечу и захныкала:

– Это… мама… Она больна.

– Что-то серьезное? – Сайвар понял, насколько нелепо звучит его вопрос. Конечно серьезное. Из-за какой-нибудь ангины или гриппа она бы не плакала.

– Рак, – ответила Тельма. – Выглядит нехорошо. Они уже давно об этом знали, но нам сразу говорить не хотели, а сейчас… сейчас уже дошло до финальной стадии. – Плач усилился. Сайвар притянул ее к себе и обнял обеими руками. Какими бы ни были их отношения, он просто не мог слушать, как она плачет.

Когда он возвращался от Эльмы, он принял решение. Он собирался, как только придет домой, покончить с этим. Он слишком долго ждал и понял, что уже пора. Возможно, мужества ему придало пиво, и по дороге домой он повторял про себя речь, которую скажет. Он точно знал, какие слова произнесет. Он собирался обвинить во всем себя. Сказать, что это, мол, он изменился с годами. Он, мол, не уверен, что хочет того же, что и раньше, и вообще не уверен, чего хочет. Мол, она достойна лучшего… Это все сплошные штампы – но он не знал, что еще сказать. Поднявшись по лестнице в своем подъезде, он почувствовал облегчение. Наконец-то, наконец это закончится! Он понимал, что ему предстоит трудный вечер, и предвкушал, как на следующее утро проснется в кровати один. А после работы придет в квартиру, где никого не будет.

Но вместо того чтобы произнести речь, которую он так тщательно подготовил в своей голове, он не сказал ни слова. Он лишь тихонько укачивал Тельму и ощущал, как в его душе ширится пустота.

Акранес 1990

Она все поняла еще до того, как открыла дверь. С каждым шагом, который она делала от школы по направлению к дому, это чувство возрастало. Может быть, из-за того, что солнце так ярко светило, хотя был всего лишь апрель. Ветерок ласково овевал ее щеки, и в воздухе был разлит какой-то аромат. Запах травинок, пробивающихся из-под земли. Но ей было не до того. Все звуки вокруг нее сливались в далекий гул. Она больше не слышала машин, людей, птиц, хлопанья открываемых и закрываемых дверей. Внутри нее царило гнетущее молчание, и она чувствовала: сейчас что-то будет.

Каменное крыльцо ее дома было все покрыто трещинами. Из щелей проглядывал мох. Она села и стала ковырять в них пальцами: вырывала мох до тех пор, пока не содрала кожу до крови. Ее волосы свесились на лоб и почти скрыли лицо. На ней была коричневая куртка и белые с красным кеды. И то и другое ей отдали женщины, которые иногда заходили в гости к маме.

Это были хорошие женщины. Они приносили ей одежду, а разговаривая с ней, смотрели прямо в глаза. «Как ты себя чувствуешь? – спрашивали они. – Как дела в школе? У тебя друзей много? Что у тебя с руками?» – На все эти вопросы у нее был ответ. Хорошо; хорошо; есть подруга Сара; я упала во время игры. Да, мама хорошо со мной обращается. Они брали ее за руки, и на их лицах появлялась тревога, когда они смотрели на ее ногти. Точнее, то, что от них осталось. Она сама почти ничего не замечала, пока из-под ногтей не начинала идти кровь. Она всегда грызла ногти, сколько себя помнила. А еще она царапалась. Скребла камни или бетон, пока не сдирала кожу на пальцах, и тогда крови было еще больше.

Вот как сейчас. Кровь смешалась с землей и мхом на бетонных ступеньках. Раны на пальцах вздулись, выглядели гадко. Иногда они белели или зеленели. В школе она ходила, сжав кулаки, чтобы никто не увидел, что она наделала. Ее раздражало выражение лица детей, когда они замечали ее руки. После первого дня в школе она всегда старалась, чтобы пальцы были спрятаны, но иногда это бывало невозможно. «Отвратительно!» – вычитывала она из выражения лиц детей. Но выражение лиц взрослых было еще хуже: из них она вычитывала жалость. И тревогу.

У Элисабет выбора не было. Она открыла двери своего дома – и обрадовалась, обнаружив, что никого нет. Когда она прошла в кухню, половицы скрипели. У них был старый дом. Она не задумывалась об этом, пока не пришла в гости к Саре. Не задумывалась она и о том, насколько у нее дома грязно. Наверное, она просто перестала это замечать. Ведь так было всегда, с тех самых пор, как она была маленькая. А она больше не чувствовала себя маленькой. Ей уже скоро семь, и она уже давно не считает себя ребенком.

А еще их дом был большой. Там было три этажа, но во всем доме жило всего два человека. Она никогда не думала, откуда у них средства на такой большой дом, пока однажды вечером мама не сказала, что им надо переехать. Мол, за этот дом платить слишком дорого. Но, наверное, что-то изменилось, потому что они по-прежнему жили в этом доме, хотя мама не работала и денег в семье не бывало.

В холодильнике она обнаружила йогурт. Она смешала хлопья с этим йогуртом и с коричневым сахаром. Большим-большим количеством коричневого сахара. Затем она уселась за кухонный стол и стала есть, смотря в окно. Море было тихим, солнце прочерчивало бело-желтую полосу на синей поверхности воды. Как всегда, когда она смотрела на море, она подумала о папе.

Она все еще думала о папе, когда входная дверь распахнулась, и она услышала голос мамы. Голос был визгливым, она громко смеялась. Чересчур громко. Еще Элисабет услышала мужской голос – и стала искать, куда бы спрятаться. В глубине кухни была кладовка. Элисабет встала, но не успела юркнуть туда, как оба уже стояли перед ней.

– Элисабет, – сказала мама. Ее лицо было далеким, глаза прозрачными. Она настолько исхудала, что джинсы на ней болтались. – Иди в свою комнату. Сейчас же! – Рядом с мамой стоял мужчина. В отличие от других мужчин, иногда заходивших в гости, он был опрятно одет, в рубашке с галстуком.

– Как тебя зовут? – спросил он. Его глаза были серыми, как камни. А волосы светлыми.

– Это Элисабет, – сказала мама. Она взяла ее за руку и попыталась оттащить. – И она идет в свою комнату, – прибавила она строго и прищурила глаза.

– Ты красивая девочка, Элисабет. – сказал мужчина. От него приятно пахло. И он улыбался ей.

– Скажи спасибо, – велела мама.

– Спасибо, – ответила Элисабет, склонив голову.

– Этот человек – хозяин нашего дома, – добавила мама и улыбнулась мужчине. – И ты должна быть с ним поласковее.

Элисабет кивнула, а когда она поднималась по лестнице, то почувствовала, как тот человек провожает ее взглядом.

На следующее утро Эльма пришла на работу рано. Всю ночь она не могла заснуть, а мысли в ее голове так и летали. Мысли о деле, которое они расследуют, о людях, с которыми встречались, и о Сайваре. И в то же время она ощущала, как ее грызет совесть из-за Давида. Слишком мало времени прошло с тех пор, как он ушел. Еще не пришла пора думать о ком-нибудь другом. И все же ее мысли постоянно возвращались к Сайвару. Она встала, достала кофейную чашку и попыталась ни о чем не думать. Она грызла колпачок ручки, смотрела в потолок и вспоминала вчерашние разговоры.

Гвюдрун лишь подтвердила сказанное Эйриком. Не выяснилось ничего, что объясняло бы, каким образом Элисабет оказалась мертвая у старого Акранесского маяка.

Эльме было трудно понять, что за человек эта Элисабет. Она была красивой – хотя лицо такое серьезное. С такими темными, почти черными волосами и такой светлой кожей. Отчего она была такая серьезная? Просто по натуре? Бывают же люди, которые всегда как будто улыбаются без видимых причин – почему не может быть наоборот? Судя по всему, она хорошо устроилась в жизни: двое детей, муж, оба на хорошей работе, а с родным городом она давно разорвала все связи. В нем не жил никто, с кем у нее сохранились бы отношения, кроме одной старой женщины – а кто она такая, они еще не разобрались. А все-таки нашли Элисабет именно там. Примерно через тридцать лет после того, как она сидела в классе в Акранесе и смотрела своими серьезными глазами в объектив – ее обнаружили на взморье мертвую. Убитую.

Может, она встречалась с каким-нибудь мужчиной? А Эйрик про это узнал? Обычно в Исландии жертвы убийств – не женщины за тридцать, матери двоих детей. С 2000 года были убиты двадцать мужчин и всего десять женщин. Большинство таких дело было связано с тем, что один мужчина нападал на другого в состоянии алкогольного опьянения. А когда жертвами убийств становились женщины, это чаще всего это было связано с семейным насилием. Эльма знала, что насилие в семье бывает тщательно скрыто, даже в роскошных жилищах среди дорогой дизайнерской мебели. Поэтому Эйрика не мешало бы проверить получше.

Эльма представила себе лицо Эйрика в тот момент, когда они уезжали. Она не сомневалась, что его скорбь была неподдельной – и все же там как будто присутствовало что-то еще. Гнев. Эльма была уверена, что увидела именно его. По каким-то причинам Эйрик еще и сердился.

Он произвел на нее не очень хорошее впечатление. Слишком ухоженный, слишком уверенный в собственном поведении и внешнем виде. Он казался неискренним. Как будто все его движения были продуманы заранее. Как будто он играл роль в пьесе. И все же ничто не указывало на то, чтобы он желал Элисабет зла. Напротив, он души в ней не чаял. А вдруг она собиралась от него уходить? Они не обнаружили ничего, что подтверждало бы это, кроме пары эсэмэсок; ведь у Элисабет, судя по всему, не было близких друзей, которым можно было бы открыться, – не считая Альдис. Компьютер Элисабет передали в полицию, и сейчас технические специалисты трудились над поиском того, что помогло бы пролить свет на случившееся. Может, она вбивала в поисковик что-нибудь, что давало понять, что она собирается расстаться с Эйриком.

А ещё этот дом. Альдис упомянула, что Элисабет хотела посмотреть дом на Кроукатун, 8, и вполне могла поехать в Акранес с этой целью. Возможно, в каком-то стремлении покончить с прошлым. Если судить по ее описанию, у нее на душе как будто лежала какая-то тяжесть. Может, с ней что-нибудь произошло в школе или дома, из-за чего она стала такой замкнутой и необщительной.

Эльма закрыла глаза и попыталась мыслить ясно. После обнаружения тела весь город просто изнемогал от желания получить новые сведения, и это мешало. В полицейское управление внезапно заходили прохожие – полюбопытствовать, хотя прямо они в этом не признавались. Еще в полицию постоянно названивали из СМИ и просили информации. Ведь это выглядит нехорошо, если полиция так долго не может сообщить ничего нового. Поначалу это было терпимо, а под конец станет выглядеть так, будто там ничего толком не знают. Впрочем, так оно и было. С момента обнаружения трупа прошло уже почти трое суток, а они так ни до чего и не додумались.

Единственное, что было у них на руках, это отчет о судмедэкспертизе, а подозреваемого, в сущности, до сих пор не было. Через пару минут должно было начаться собрание, но Эльма не надеялась, что на нем будет сказано что-нибудь стоящее.

Тронутые сединой волосы Хёрда торчали вверх. Очки висели на кончике носе, он смотрел на слушателей усталыми глазами.

– Мы посмотрели ее компьютер. В истории поисковых запросов ничего примечательного нет. Она просто бродила по сайтам, как водится, ни странных слов в поисковике, ничего такого не было. Судя по всему, за компьютером она сидела не очень много. – Он сделал паузу и посмотрел на свои записи. – Зато был обнаружен имейл, из которого следует, что на прошлой неделе она встречалась с адвокатом. Его зовут Сигюрпаутль Г. Ханнессон, а работает он в адвокатской фирме в Рейкьявике. Нам необходимо связаться с ним и узнать, что она от него хотела.

– Наверное, на развод подавать собиралась? – спросил Сайвар и выгнул спину, надеясь, что от этого она у него перестанет болеть. У него все болело и затекло после того, как он весь вечер держал в объятьях Тельму, пока она наконец не заснула. Хотя поза была неудобной, он боялся пошевелиться, и когда проснулся среди ночи, обнаружил, что у него затекла рука и он потянул шею. После этого он устал и отвел ее в кровать, где она заснула, тесно прижавшись к нему. Во сне она продолжала всхлипывать, и ее рыдания не давали ему спать.

– Я тоже об этом думал, – ответил Хёрд. – Может быть, Эйрик узнал, что у нее есть отношения на стороне. Или просто, что она спрашивала про развод. Не обязательно там должен быть задействован другой мужчина.

– Когда мы с Сайваром разговаривали с Эйриком, он настаивал, что в их браке проблем не было, – сказал Эльма.

– Ну, конечно, он будет так говорить, – откликнулся Сайвар.

– А что сказала Гвюдрун, тетя Элисабет? Она знала что-нибудь кроме того, о чем пожелал сообщить супруг? – осведомился Хёрд.

– Гвюдрун вообще мало знала, – ответила Эльма и снова представила себе маленькую сморщенную старушку, полностью лишенную сочувствия и сострадания. – А еще, кажется, Гвюдрун была не особенно довольна тем, что ей пришлось взять Элисабет к себе. Она называла ее неблагодарной и заявляла, что ее племянница, как она выразилась, необщительная и ленивая. Они много лет не разговаривали друг с другом, так что она мало могла сказать, как та жила в последнее время.

– Альдис, подруга Элисабет, говорила, что Эйрик был от нее буквально без ума. Как она выразилась, любил Бету больше, чем она – его, – сказала Эльма. – Не знаю, что за этим стоит, но, по-моему, нам следовало бы проверить его получше.

– И все-таки у него алиби, если детям можно верить.

– Да, но достаточно ли оно прочное? За сколько он доедет до Акранеса? За пятнадцать минут, за двадцать? Может, мальчики уснули и ничего не заметили, – предположил Сайвар.

– Но есть ли что-нибудь, что указывает на то, что она собралась от него уходить? – спросил Хёрд. – У нас очень мало что есть в поддержку этой версии.

– Это конечно же сам факт, что она позвонила и сказалась больной, а Эйрику не сообщила, и дома не ночевала. А где ночевала, мы не знаем. К тому же у нее была встреча с юристом, – сказала Эльма. – На самом деле я думаю, что это может быть связано вообще с чем-то другим. Может, с ее детством или с кем-то, с кем она была знакома до своего переезда. По словам подруги, Элисабет говорила, что собирается смотреть дом своего детства, который выставили на продажу.

– На улице Кроукатун?

– Вот именно. Сейчас этот дом уже продан, но, по-моему, не мешало бы навестить новых хозяев и выяснить, приходил ли к ним кто-нибудь на выходных.

Хёрд кивнул:

– Тогда домом займешься ты, Эльма. Сайвар, проверь, какая у Эйрика машина, и попытайся выяснить, не опровергает ли что-нибудь его алиби. Может, его, например, какая-нибудь камера наблюдения засекла?

Эльма встала и посмотрела на Сайвара, который коротко улыбнулся ей. Ей казалось, что он старался не смотреть в ее сторону с того момента, как они вошли. Еще она заметила, что глаза у него были усталые. Вечером накануне он так внезапно ушел, и она надеялась, что не сделала ничего, что могло бы отпугнуть его.

Эльма подъехала к дому в западной части города. Газон перед домом был пустынным: ни забора, ни деревьев, лишь качели, тихо покачивавшиеся на ветру. Стена, выходившая на улицу, была обшита белыми досками, а окна были с тройным переплетом. С другой стороны открывался вид на залив Факсафлоуи, а в хорошую погоду должен был быть отлично виден ледник Снайфетльсйёкюль. Снаружи дом было необходимо привести в порядок: бетон местами выкрошился, а кое-где на стенах были потеки ржавчины.

Эльма взошла на бетонное крыльцо. Она подумала про себя, что Давид наверняка увидел бы в этом старом доме красоту. Она постучалась. Вскоре дверь открылась, и женщина в просторной голубой рубашке и рваных джинсах ласково улыбнулась посетительнице. Ее светлые волосы были забраны в хвостик, но несколько прядей ниспадало на лицо.

– Заходите же, – предложила женщина, когда Эльма объяснила, зачем пришла. Она представилась как Грьета, и Эльма прошла за ней в кухню, не прерывая разговора. Везде стояли коробки: и открытые, и нераспечатанные.

– Мы ведь только что переехали. Собираемся сделать ремонт и открыть такой хостел с Airbnb. Нас тут сейчас только двое, для нас такой дом слишком большой, но я давно мечтала открыть собственный хостел, вот наконец и решилась, – сказала Грьета, жестом приглашая ее садиться за маленький кухонный стол. – Я недавно развелась, – прибавила она, словно с целью пояснить что-то.

– Говорят, Акранес все больше набирает популярность у туристов, – сказала Эльма, беря чашку кофе, которой угостила ее Грьета.

– Есть такое, – ответила хозяйка. – А вот вы меня спрашивали, не приходил ли ко мне кто-нибудь, да?

– Да, в общем, мы сейчас расследуем одно дело, – сказала Эльма. – Может, мой вопрос покажется странным, но не приходила ли на выходных женщина, которая в юности жила в этом доме?

– Было дело, – Грьета усердно закивала. – Очень милая женщина. Не наглела, а вежливо попросила разрешения походить и посмотреть. Она собиралась приехать раньше, пока дом был еще выставлен на продажу, но по каким-то причинам не успела.

– Она пришла одна?

– Да, только она одна, и все. Сначала я ее из окна увидела. Надо признаться, это было очень странно, – рассмеялась Грьета. – Я вышла из душа и вижу из окна: она стоит позади дома, в этих зарослях у моря, и смотрит прямо перед собой. А когда я вышла и поздоровалась с ней, она смутилась и сказала: «Извините». Но когда она объяснила, что делает, я ее очень хорошо поняла. Люди порой сильно привязываются к дому детства. Вот я выросла в Хапнарфьёрде в голубом доме и порой делаю крюк, только чтобы поздороваться с ним.

– А что она говорила? – поспешила спросить Эльма, пока Грьета не пустилась в дальнейшие рассказы о доме своего детства. Разговоры ей явно были не в тягость.

– Ну, не особенно много. Сказала, что жила здесь с матерью, а еще сказала, что ей всегда хотелось снова взглянуть на дом. Она попросила ненадолго оставить ее одну в комнате, которая когда-то принадлежала ей, на чердаке, там, где сейчас живет мой Ноуи. Конечно, я ей разрешила, – представляете, какое лицо было у Ноуи, когда ему пришлось ненадолго оторвать глаза от компьютера! А потом она походила по дому, я предложила ей кофе, но она отказалась. Ей очень понравилось, какие мы решили сделать изменения, понравилось… – она осеклась, а Эльма стала терпеливо ждать, пока она продолжит. Грьета откашлялась и засмеялась сконфуженным смехом: – Простите, я просто… Когда она спустилась с чердака, вид у нее был странный. Мне показалось, что это пробудило у нее какие-то тяжелые воспоминания, такая она стала… печальная. Я спросила ее, была ли она здесь счастлива. Ну, понятное дело, для нас это важно. Каждый хозяин оставляет в доме частичку себя, и так там образуется приятная атмосфера. Но она не ответила, просто поблагодарила и ушла, – сказала Грьета.

Сама Эльма почти не верила ни в «атмосферу», ни в ауру домов, но кивнула в ответ:

– А можно мне посмотреть чердак?

Грьета пожала плечами:

– Да, правда, там ничего нет, кроме вещей моего Ноуи. С тех пор как мы въехали, он палец о палец не ударил. Ничего не распаковал, кроме своего игрового компьютера. – Она закатила глаза. – Ноуи! – крикнула она так внезапно, что Эльма вздрогнула. Она посмотрела на лестницу, ведущую на чердак. Вскоре наверху лестницы показался долговязый подросток, одетый в узкие джинсы и широкую толстовку до колен. Когда мать нетерпеливо велела ему подойти, он спустился медленным шагом.

– Ноуи, это Эльма. Она работает в полиции и хочет немного взглянуть на твою комнату, – сказал Грьета, положив руку ему на плечо. Ноуи смотрел то на мать, то на Эльму. Он открыл рот, словно хотел возразить, но в итоге удовольствовался тем, что издал стон и тяжело опустился на диван.

Грьета поднялась по лестнице, жестом пригласив Эльму за собой: «Это такой старый дом, тут все такое тесное, но в этом-то как раз и кроется очарование», – сказала она, когда они поднялись.

Эльма осмотрелась вокруг. Она и сама толком не знала, что делает здесь или что собирается искать. На полу комнаты был старый паркет, а под скатом крыши длинный шкаф. Всюду в комнате стояли коробки. На другом конце помещалась кровать, а напротив нее поставлен стол с телевизором и игровым компьютером. На потрепанном одеяле лежали пульты управления. А на прикроватном столике стоял стакан с небольшим количеством газировки на донышке. Грьета дотянулась до окна в крыше и приоткрыла его.

– Ну и воняет же тут! – вздохнула она. – Из этого шкафа выйдет отличная кладовка, но класть туда одежду Ноуи я ни за что не буду, – продолжила Грьета, открыв шкаф под скатом крыши. – Только посмотрите, какая там грязь. Я там еще не мыла.

– Можно заглянуть? – спросила Эльма.

Грьета пожала плечами:

– Да там ничего нет. Во всяком случае, я так надеюсь. Но я бы не удивилась, если б наткнулась там на дохлых крыс или еще что-нибудь похуже.

Эльма посветила в шкаф маленьким фонариком, закрепленным на брелоке. Чтобы как следует все рассмотреть, ей пришлось нагибаться. Шкаф был низким и сужался вглубь. Стены внутри были грязные, замызганные. Пол покрыт тонким слоем пыли, и когда пыль взвихрилась, Эльма с трудом сдержалась, чтобы не чихнуть. Но в темном шкафу не было ничего. Нигде не таилось ни дохлой крысы, ни чего-либо, что могло остаться от прежних владельцев. Она уже стала закрывать шкаф, как увидела на его дверце следы. Она погладила шероховатую древесину.

– Да, я это тоже заметила, – сказала Грьета. – Наверно, мыши погрызли. Наверно, придется долго зашлифовывать.

Эльма кивнула. Изнутри дверцу шкафа покрывали неравномерные царапины. Кружочки, палочки и что-то, напоминающее картинку или буквы. Поэтому Эльма считала, что эти следы не могли оставить звери. В некоторых местах на дверце как будто были потеки жидкости. Царапины были неглубокие, а темные потеки хорошо заметны на светлой древесине.

– Как вы думаете, что это? – Грьета наклонилась к ней.

– Ничего особенного, – сказала Эльма, вставая. Она отряхнула пыль с брюк и улыбнулась Грьете. – Скорее всего, тут была просто детская комната.

– Значит, это что-то старое. У пары, которая жила тут до нас, детей не было.

– Да, наверное, что-то старое, – согласилась Эльма. И вдруг ей стало дурно. Видимо, причиной была духота в комнате, но ей захотелось как можно скорее убраться отсюда.

* * *

Хендрик решил, что встретятся они в его офисе. Это как-то лучше соответствовало поводу. Как всегда, брат заставлял себя ждать. Хендрик откинулся на спинку стула и стал ждать. Он был терпелив.

Ему казалось, он всегда должен защищать младшего брата. С самого детства во всякие неприятности влипал всегда именно Тоумас. Он вечно нарывался на драки и скандалы, ему лучше всего бывало в гуще сражения. А когда Тоумас настраивал против себя всех, выручать его должен был Хендрик. С Хендриком все хотели дружить, все его уважали, и Тоумасу это было на руку. Если бы не Хендрик, детство у Тоумаса было бы ужасно трудное.

Их отец был датчанином. В Исландию он уехал, когда познакомился с их матерью, учившейся в Дании в высшей народной школе. Они осели в Акранесе, но, когда Хендрику было десять лет, отец вернулся в Данию, нашел себе жену-датчанку и завел с ней троих детей. После этого он ни разу не навестил братьев. Тоумасу тогда было всего шесть лет, и Хендрик был уверен, что уход отца повлиял на Тоумаса сильнее, чем на него самого. Хендрик всегда был любимчиком матери, а Тоумас был схож с отцом. Они с ним хорошо понимали друг друга. Мать не особенно удивилась, когда отец исчез. Таким уж он был человеком: думал только о себе и действовал очертя голову, – и Тоумас стал таким же. Мать порой глядела на Тоумаса усталым взглядом и говорила, что отец как будто и не уходил: Тоумас – просто его живая копия.

И все же Хендрик не был уверен, что во всех пороках брата виноват только отец. Сколько Хендрик его помнил, брат всегда был таким: непоседливым, буйным, без царя в голове, – и отнюдь не отец воспитал в нем все это. Наверное, если б его детство пришлось на наши дни, у него диагностировали бы какое-нибудь расстройство, но тогда это называлось просто «непослушание». И нельзя было бесконечно закрывать глаза на поведение Тоумаса: из детских шалостей выросли гораздо более серьезные проступки.

Хендрику не нравилось, о чем в последние дни говорили в городе. Казалось, о том, как Тоумас поступил с девушкой, слышали все. Хендрик в жизни многое простил своему брату. Он даже закрывал глаза на его методы взимания арендной платы за квартиры, бывшие в их собственности. Ведь таким образом у женщин-квартиросъемщиц появлялась возможность не платить за жилье, а потратить деньги на что-нибудь более полезное. И все же его грызла совесть, и в конце концов он пресек это. Ведь тогда об этом уже стали поговаривать. Правда, те слухи так и не подтвердились – но сейчас было другое. Побои у девушки были хорошо заметны.

– Здравствуй. – Тоумас вошел в офис – как обычно, без стука.

Хендрик не ответил, просто кивнул головой, приглашая его сесть.

– Ну, в чем дело? – спросил Тоумас и посмотрел на него. Он был в неглаженой рубашке и небритый. Хендрик почувствовал запах пота через стол. Когда-то Тоумас активно участвовал в ведении дел фирмы. Одно время он каждый день ходил на работу, опрятно выглядел, был деятельным совладельцем. Но это было давно и закончилось скверно. В трудный час Тоумаса на месте не оказалось. Он просто исчез, и Хендрику казалось, что по-настоящему он так и не вернулся.

– Это непросто по-нормальному объяснить, – сказал Хендрик и решительно посмотрел на брата. – Я хочу выкупить твою долю.

– Во владении фирмой? – уточнил Тоумас.

Хендрик кивнул.

Тоумас на миг посерьезнел, но потом, к удивлению Хендрика, заулыбался. С каждой секундой улыбка становилась все шире, вот обнажились желтоватые зубы – а потом он расхохотался. Смех раскатился по всему офису.

– А я думал, ты и не спросишь, – сказал Тоумас, наконец отсмеявшись. – На самом деле я ждал такого разговора уже много лет назад, а его все не было. Тебе не надо больше думать обо мне, старший брат, я сам о себе позабочусь.

Хендрик не знал, что на это ответить. Он уже подготовил документ и показал ему сумму, о которой думал. Тоумас просто кивнул и подписал договор, не читая.

Он повернулся к дверям и уже собрался выходить – и тут его лицо стало серьезным:

– Хендрик, – произнес он. – Ну что, брательник, теперь мы квиты?

– О чем это ты? – Хендрик взглянул на брата и вдруг почувствовал, будто они снова – маленькие мальчики, и Хендрику приходится спасать положение, когда Тоумас в очередной раз попал в переплет. Он до сих пор помнил, какими невинными были эти ясные глаза, когда младший братишка смотрел на него и просил прощения. А у тех, кто пал жертвой его побоев, он прощения никогда не просил. Это приходилось делать Хендрику.

Вместо ответа Тоумас лишь слабо улыбнулся и скрылся, не объяснив, что имел в виду. Хендрик остался сидеть в офисе, некоторое время смотрел на двери, погрузившись в давно забытые воспоминания о двух мальчиках, которые когда-то были неразлучны.

* * *

Эльма решила попить кофе, пока ждала, когда вернутся Сайвар и Хёрд. Бегга и Каури сидели в кафетерии вместе с регулировщиком Грьетаром, с которым Эльма когда-то перекинулась парой слов. Она заметила, что Бегга улыбается заметно меньше, чем обычно. Она сидела и смотрела в окно, но, когда вошла Эльма, обернулась. Эльма думала, что это из-за расследования, но Бегга издала стон и сказала, что ее кот два дня назад сбежал и до сих пор не вернулся домой. «Ты его часом не видела?» – спросила она и показала ей в телефоне фотографию рыжего мосластого кота, лежащего в коричневом кожаном кресле. Эльма хорошо запомнила этого кота после того, как сходила в гости к Бегге. Она попыталась как можно вежливее оттолкнуть его, когда он стал тереться о ее ноги, а потом без приглашения вскочил ей на колени. Придя домой, она немедленно закинула в стиральную машину одежду, которую он обшерстил.

Эльма помотала головой: «К сожалению, нет». В сущности, она была уверена, что даже если видела этого кота по дороге на работу, то не узнала бы его. У нее не было привычки замечать всех кошек, попадавшихся на пути. Но она не стала говорить это Бегге, которая сидела рядом с печалью на лице.

– Дай-ка мне фотографию, Бегга! – Каури перегнулся через стол, вытянув руку. Фотографию он рассмотрел тщательно. – По-моему, я как будто видел похожего кота у себя во дворе вчера. Мы с тобой оба живем на Западной улице, так что это запросто мог быть и он. Я проверю в соседних домах, у парикмахерской, ты же знаешь, мой дом позади нее.

Бега просияла:

– Я сейчас отскочу позвоню папе. Попрошу его походить в тех местах и посмотреть. Спасибо, Каури!

– Не стоит, – ответил Каури, засовывая в рот печенье целиком.

– Ужас, да и только, – сказал Грьетар после небольшой паузы.

– Это ты насчет Беггина кота? – спросила Эльма, с трудом сдерживая усмешку.

– Нет, насчет Элисабет. – Он наморщил лоб. – Я же помню ее со школьных лет, мы с ней примерно одного возраста. Она была на год младше меня. Я даже и не знал, что она живет здесь за городом, думал, она уже давно уехала далеко. Если честно, я ее почти забыл: в Фейсбуке ее нет, так что она мне почти не попадалась на глаза.

– А почему ты раньше не сказал? – спросила Эльма, смерив Грьетара взглядом. Хотя он был старше нее, в полиции он работал недавно. Она гадала, почему он решил выбрать такую службу и где работал раньше. Может, она его расспросит при удобном случае.

Грьетар пожал плечами:

– Я сразу не сообразил, потому что это не было важно. Я ее, в общем-то, и не знал.

– А ты помнишь что-нибудь про нее в школьном возрасте? – спросила Эльма. – С кем она дружила и все такое?

– Да я едва ли вспомню, с кем тогда сам околачивался, – засмеялся Грьетар, но тотчас вновь посерьезнел, когда заметил, каким нетерпеливым взглядом смотрит на него Эльма. – Но я помню, что Элисабет была довольно странная.

– Что ты имеешь в виду?

– Не как другие дети. Какая-то не такая.

– В том, чтобы быть не как все, ничего такого нет, – ответила Эльма, и тон у нее получился чуть более резким, чем она сама хотела. – Мы подозревали, что дома ее никто не поддерживал.

Грьетар задумался:

– Я помню, что ее мамаша была совсем ку-ку.

– Ку-ку? – Эльма изумилась этому выражению, от которого за версту разило дремучими предрассудками. Она начала гадать, из-за чего он мог бы отозваться о матери Элисабет вот таким образом. Может, про Хатлу так говорили в Акранесе? А если ее психическая болезнь была у всех на устах, отчего же никто не принял мер?

– Да, у нее с головой было не в порядке, – сказал Грьетар, и Эльме показалось, что он немного сконфузился. Он слегка покраснел и прибавил: – У некоторых детей просто нет шансов.

– Это точно, – согласилась Эльма. Она допила кофе. В животе у нее урчало. Но она не стала обращать на это внимание и вышла из кафетерия. Когда она вновь уселась за свой письменный стол, у нее в кармане начал вибрировать телефон. Номер, с которого звонили, никак не отдавался в ее памяти. И все же Эльма ответила. В последние недели ее телефон редко звонил, если не считать звонков от родителей или по работе. У нее стало складываться ощущение, что после недавних событий люди начали сторониться ее.

– Эльма?

Она сразу узнала собеседницу по голосу.

– Привет, Лаура. Чем могу служить? – Она сама услышала, какой у нее холодный тон. Отчужденный, словно голос принадлежит кому-то другому, а не ей.

На миг повисло молчание.

– Ах, Эльма… надо было мне раньше позвонить.

– Нет, что за вздор, у меня все нормально, – радостно проговорила Эльма.

– Я не верю, что так вышло. – Лаура замялась. – Я просто узнала, что ты уехала, и хотела дать тебе время… Может, это было неправильно с моей стороны. Для тебя же это было трудно, мне хотелось, чтобы я могла что-нибудь сказать…

Эльма замолчала. Она почувствовала, как в горле начал образовываться комок, и знала, что, если сейчас заговорит, ее голос дрогнет. Вот черт, какая-то она стала слишком чувствительная!

– Может, ты и не хочешь со мной разговаривать, но как бы то ни было. Когда ты будешь к этому готова, я буду рядом. Позвони на этот номер, Эльма. Когда угодно. – Ее голос звучал искренне. – Мне так жаль.

Эльма промычала в ответ что-то нечленораздельное и повесила трубку.

Ни одна камера наблюдения не засняла машину Эйрика в окрестностях Акранеса ни в субботу вечером, ни вечером накануне. Конечно, этих камер было немного, но все-таки было непохоже, чтобы Эйрик в тот вечер куда-то отлучался из дому. Также Сайвар попытался дозвониться до того юриста, но безрезультатно.

В конце концов он устал сидеть в офисе, под каким-то предлогом уехал, припарковал свою машину в порту и стал рассеянно смотреть на суденышки, тихо покачивающиеся у причала. Он подумывал заглянуть к брату, прежде чем придется возвращаться в полицию. Как и всегда, при мысли о брате его кольнула совесть. В последние дни он его недостаточно навещал. Обычно он ходил к нему каждый день, но в последнее время был попросту слишком усталым.

Расследование продвигалось медленно, и ему было трудно осознать, что же он, собственно, ищет. С момента обнаружения трупа прошло уже без малого пять дней, а единственное, что они выяснили – что Элисабет была не такая, как все, что у нее, судя по всему, было трудное детство и что она избрала замкнутый образ жизни. Но у нее все-таки был муж и двое детей, и она, наверное, была с ними счастлива. Чего нельзя было сказать о нем самом. Через пять лет ему стукнет сорок, а он до сих пор не женился и не завел детей. Более того: скоро ему грозит остаться совсем одному.

Он снова набрал номер адвоката и стал ждать.

– Добрый день! – раздался в телефоне женский голос.

Сайвар не ожидал ответа и вздрогнул. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, зачем он звонит.

– Сигюрпаутль Ханнессон на месте? – наконец спросил он.

– Сейчас он должен быть свободен, – ответила женщина со специфической певучей интонацией. Сайвар представил ее себе: алые губы, белая рубашка, волосы собраны в пучок. Все какое-то жутко наигранное.

Мужчина, взявший трубку, был начисто лишен всякой наигранности, он был и дружелюбен, и услужлив.

– Да, я слышал про Элисабет, – сказал он. – Просто ужас, если честно. Я следил за этим в новостях. А ведь не так давно она приходила ко мне, и из-за этого все это становится таким… ну, если так можно выразиться, реальным.

– Я понимаю, что вы должны соблюдать в отношении своих клиентов некую конфиденциальность, – начал Сайвар, – но мы знаем, что в прошлую пятницу у Элисабет была назначена с вами встреча. Мне хотелось бы узнать, явилась ли она на нее.

– Да, она сюда приходила, часов, наверное, в десять.

– Вы заметили что-нибудь необычное? Она была взволнована?

Адвокат задумался:

– На этот вопрос будет трудновато ответить. Не скажу, чтобы прямо уж так сильно взволнована… хотя, конечно, немножко подавлена, но… да, тут трудно будет сказать больше, не нарушив конфиденциальности.

– Понимаю, – ответил Сайвар. Он поблагодарил адвоката и попрощался. Было еще не поздно. У него еще оставалось время заглянуть в интернат, где жил брат, но почему-то в это место ему хотелось ехать в последнюю очередь.

– Я дозвонился адвокату, – рассказывал Сайвар. Эльма, сидевшая за своим столом, подняла глаза. – Он мало что мог сообщить, в силу конфиденциальности, но все-таки сказал, что когда Элисабет приходила к нему, то была очень подавлена.

Эльма кивнула:

– Вот мы и выяснили. В пятницу она уезжает из дома, звонит на работу и говорит, что заболела, а сама едет в Рейкьявик к адвокату.

– Вот именно, – сказал Сайвар. – Значит, она во всяком случае по собственной инициативе сказалась больной и поехала на ту встречу. А поскольку она скрыла это от мужа, значит, тот разговор с адвокатом как-нибудь его касался.

– Да. – Эльма ненадолго замолчала. – Хотя тот разговор вполне мог касаться чего-нибудь другого, что она скрывала, не обязательно связанного с мужем. – Сайвар сел напротив Эльмы и смотрел на нее. Эльма продолжала говорить, пытаясь не обращать внимания на то, что щеки у нее зарделись. – Где она ночевала в ночь с пятницы на субботу, мы не знаем, но я выяснила, что в субботу она посетила дом по улице Кроукатун. Тот самый дом, где когда-то жила со своей матерью.

– Она туда все-таки ходила?

– Да, и, по словам женщины, сейчас проживающей там, вела себя как-то странно. Особенно после того, как поднялась на чердак, где раньше была ее комната. Может быть, в этом доме произошло что-нибудь, что на нее повлияло.

– Что ты имеешь в виду?

– В той комнате на дверце шкафа на внутренней стороне странные следы. Я не берусь утверждать, но похоже на царапины. И на них потеки темные, как будто… да, как будто кровь.

Сайвар нахмурился.

– Это может… – начал он, но Эльма перебила:

– Я понимаю, что этому может быть бесконечное количество объяснений, но я подумала: а не рассмотреть ли нам что-нибудь кроме мужа. Ведь еще не выяснилось ничего, что указывало бы на то, будто он что-то натворил, и мы еще не нашли доказательств того, что Элисабет ходила на свидание с другим мужчиной. Зато у нее, судя по всему, было трудное детство, и она заходила в этот дом. – Эльма замолчала. Ее догадка звучала более нереально, чем она сама представляла себе. Ей казалось, что в поведении Элисабет многое говорит о том, что в детстве она перенесла какой-то удар, но не могла сказать, связано ли это как-нибудь с ее гибелью.

– А что же она тогда делала у адвоката? – спросил Сайвар. – Это же должно было как-то быть связано с мужем, разве нет?

– Не знаю, – ответила Эльма. – Может быть, она там узнавала про какие-нибудь свои права в связи с чем-нибудь, что случилось в ее детстве.

– Значит, у того дела не истек срок давности. Но в ее семье не было мужчин, которых можно было бы подозревать.

– Да, не было, – ответила Эльма. – Но если мать страдала алкоголизмом, кто знает, сколько народу ходило к ним домой.

Сайвар вздохнул:

– Да, если она собиралась о чем-то рассказать, то, возможно, кто-то хотел заставить ее молчать. Как-то мне не верится, что ей просто не повезло оказаться не в том месте не в то время. В смысле, почему именно сейчас, через столько лет?

Эльма пожала плечами:

– А оно всегда так бывает: жертвы сексуального насилия рассказывают о нем только по прошествии очень долгого времени. Особенно если само событие произошло в их детстве. Я бы собрала побольше сведений о ее детских годах. Я могла бы поговорить с учителями, учениками или бывшими соседями Элисабет. Может, тогда мы сразу выясним, зачем ей было встречаться с кем-то у нас в городе.

– Это твое собственное любопытство или ты считаешь, что это как-то связано с нашим делом? – усмехнулся Сайвар.

– Мне любопытно, – призналась Эльма и усмехнулась. – Но в то же время я считаю, что это может быть связано и с нашим делом, иначе я бы про это и говорить не стала. Тебе не кажется слегка удивительным, что она всегда избегала нашего города, а стоило ей наконец здесь появиться, как ее нашли мертвую? Она самого города избегала или кого-то из этого города?

Сайвар пожал плечами.

– Я сомневаюсь, что убийство было тщательно спланировано, – продолжала Эльма. – Для этого оно было слишком какое-то неопрятное, это почерк новичка. Но еще мне кажется, что преступником был какой-то ее знакомый. Место преступления вдали от людных дорог. Кто-то знал, что она будет у маяка.

– Да, пожалуй, я с этим соглашусь. Непохоже, чтобы это было тщательно спланировано, – ответил Сайвар. – Но…

Не успел Сайвар закончить фразу, как в дверь кабинета заглянул Хёрд. Он сказал только одно:

– Машина найдена!

Акранес 1990

Этот человек был хозяином их дома, и Элисабет надо было быть с ним поласковее. Так сказала мама. Он регулярно заходил в гости, но ненадолго. Что он делал, Элисабет не знала, но всякий раз, когда он приходил, мама велела ей уходить в свою комнату. Или на улицу. Лучше бы она была на улице все время.

Перед его приходом мама всегда прихорашивалась. Наносила помаду, пила из бокала на высокой ножке и выкуривала несколько сигарет. Иногда Элисабет сидела и наблюдала за ней, но мама этого не выносила. «На что ты так уставилась?» – спрашивала она и выдувала дым в ее сторону.

Элисабет было всего семь лет, но она понимала, что мама ее не любит. О матерях она читала в книгах, которые брала в школьной библиотеке. Она знала, какими должны быть матери и что должны делать. Они должны быть похожи на Сарину маму: велеть садиться за уроки, следить, чтобы ты принимала ванну, причесывать тебе волосы. Мама должна быть доброй и хорошей. А ее мама такой не была. Она ничего из этого не делала. Элисабет даже не помнила, чтобы мама обнимала ее до того, как все изменилось. Это всегда делала папа, а мама – никогда.

Однажды в начале декабря мама выпила чересчур много. Элисабет обнаружила ее на полу в гостиной. Рядом с ней валялась разбитая бутылка, на полу растекалась большая лужа. Сперва Элисабет испугалась, но потом увидела, что грудная клетка вздымается. Она некоторое время стояла, смотрела, соображала, позвать ли Соллу или оставить маму в покое. Она остановилась на последнем, – но тут в дверь позвонили. Элисабет открыла – и на пороге стоял он. Мужчина, который иногда заходил в гости. Хозяин их дома.

– Здравствуй, Элисабет, – сказал он.

Элисабет не ответила. Она не знала, почему он постоянно ходил в гости к маме. Но знала, что ей от этого нехорошо. Когда он уходил, мама потом долго сидела и все курила, курила и смотрела перед собой пустыми глазами. С каждым месяцем ее глаза и лицо менялись, и Элисабет была уверена, что в конце концов от нее ничего не останется. Ничего – от той мамы, которая у нее когда-то была.

– Мама дома? – спросил мужчина и заглянул в комнату.

Элисабет помотала головой и собиралась уже закрыть дверь, но мужчина не давал. А потом он прошел в дом и закрыл дверь за собой.

– Элисабет, – ласковым голосом проговорил он и наклонился. Он убрал с ее лица темную прядку и посмотрел ей в глаза. – Ты красивая девочка. Знаешь?

Элисабет молчала. Он хозяин их дома. Она должна быть с ним поласковее.

– Просто не понимаю, как эта машина сюда попала! – Человек стоял, уперев одну руку в бедро, а другой почесывая затылок. Рядом с ним стояла его жена, темноволосая, загорелая, в белой шифоновой майке и узких джинсах. Они держали модный магазин в столице и только что вернулись с Тенерифе, куда ездили каждую зиму до того, как в их магазине начинался предрождественский ажиотаж.

– Когда вы прибыли, гараж был закрыт? – спросли Хёрд.

– Закрыт и заперт. Совершенно точно, – твердо произнес мужчина.

Женщина сжала губы и раздраженно посмотрела на мужа:

– Ты, наверное, забыл запереть. Надеюсь, из гаража хоть ничего не пропало.

– Да в этом гараже и ценностей особых нет, – фыркнул муж. – Сомневаюсь, что ворам захочется красть инструменты и старую детскую одежду.

– У кого-нибудь еще есть ключи от дома? – спросил Хёрд.

– Нет, – ответила женщина. – Ну, разве что у детей, но я сомневаюсь, что это они поставили туда чужую машину.

– Может, они приезжали и забыли запереть, – сказал Хёрд. – Из гаража в дом есть проход?

– Да, но та дверь была заперта, и мы не заметили никаких признаков того, чтобы в квартиру кто-нибудь входил.

Хёрд кивнул и смерил взглядом гараж:

– А что-нибудь еще там трогали?

– На первый взгляд вроде бы нет. – Женщина делала безуспешные попытки подавить зевоту. – Это просто бред какой-то. С чего бы этому водителю ставить свою машину в чужой гараж? Или на улице шел снег, а ему чистить было лень?

Хёрд не ответил. Он вынул платок, накинул на ручку дверцы машины и подергал.

– Мы уже пробовали открыть эту машину. Она заперта, – ответил мужчина.

Хёрд вздохнул, но не стал ничего говорить. Откуда им знать, что эта машина, возможно, связана с расследованием дела об убийстве?

– На шинах песок, – указала Эльма. Все это время она стояла чуть поодаль вместе с Сайваром, предоставив Хёрду самом беседовать с супругами. Хёрд нагнулся и заглянул под дно грязной машины.

– А нельзя ее отсюда как-нибудь выкатить? – спросил мужчина. – Мне эта машина в моем гараже не нужна, а ночью обещали заморозки, так что мне нужно загнать внедрожник в помещение.

Хёрд выпрямился и посмотрел на него:

– Нам необходимо рассмотреть этот вопрос, а внедорожник подождет.

– Э-э… что рассмотреть? Хёрд, что вы городите? Неужели нельзя просто увезти эту машину? – раздраженно спросил мужчина.

– Увы, нет. Но, я так надеюсь, скоро будет можно, – ответил Хёрд, не пускаясь в разъяснения.

– Ну, ладно, – обреченно сказала женщина. – Тогда я домой спать. Пошли. – Она взяла за руку мужа, который как будто собирался еще что-то сказать полицейским, но раздумал.

– Номер машины совпадает, – сказал Хёрд, когда супруги ушли. – Этот автомобиль зарегистрирован на Элисабет. – Он достал телефон, чтобы позвонить в техотдел, и отошел в сторонку.

– В машине что-то есть. – Эльма наклонилась к стеклу и всмотрелась внутрь. – Какая-то одежда, мусор и пачка бумаг. Ну и неряха же она была! И это удивительно, поскольку в их доме с такими белыми интерьерами не было ни пылинки.

– При Элисабет не обнаружилось ключей, – задумчиво проговорил Сайвар. – Машину сюда кто-то поставил.

– Но почему именно сюда? Ее бы в конце концов все равно нашли, – сказала Эльма.

– Да, но целую машину спрятать трудно. Видимо, тот, кто сделал это, знал, что хозяева в отъезде за границей.

– И ключ от гаража у него был? – Эта мысль показалась Эльме почти бредовой. Преступник пытался отсрочить свое наказание? И все же она вынуждена была признать, что этот план сработал и задержал расследование. А преступник тем временем мог скрыться. Выехать из страны.

– Даже так. Или жена была права – и муж действительно забыл запереть, – пожал плечами Сайвар.

– Техотдел прибудет через час! – крикнул им Хёрд, закончив разговаривать по телефону. – И тогда мы осмотрим машину.

На улице начался дождь. Тяжелые капли с размаху приземлялись на крышу с щелканьем, которое отдавалось эхом по всему гаражу.

– Не обязательно нам всем ждать здесь. – Хёрд полностью застегнул куртку и надел шапку на меховой подкладке. – Я съезжу в офис, а вы позвоните мне, когда прибудет техотдел.

Когда Хёрд уехал, Эльма вытащила из глубины гаража маленькую табуретку. Она зевнула и поплотнее закуталась в куртку:

– Что угодно сейчас отдала бы за кофе! – призналась она.

– Знаешь, что? Я сейчас съезжу куплю нам кофе. Тут бензозаправка недалеко, – предложил Сайвар. Он надел на голову капюшон куртки и выбежал в дождь к своей машине.

Эльма осталась сидеть в гараже и слушать шум дождя и водопроводных труб. Сайвар вновь стал похож на себя. Сейчас ей казалось, что она была неправа, когда посчитала, будто вчерашний вечер как-то повлиял на их отношения. Тогда же ничего не произошло. И не было причины считать, что когда он резко вскочил и ушел, то это как-то было связано с ней. Она не то чтобы такая уж сверхпривлекательная, что у нее от мужчин отбоя нет. Отнюдь!

Под дверь гаража заползал холод, ветер крепчал. Когда она утром шла на работу, был штиль и на небе ни облачка. В эту пору нельзя было жаловаться на однообразие погоды… Чтобы согреться, она встала и стала ходить по гаражу.

Там царил беспорядок. Полки, шкафы и ящики, набитые, казалось, всем, чем только можно: здесь ничего не выбрасывали. Лишь немногие ящики были подписаны. Она открыла большой шкаф, куда в свое время сложили десятки пар обуви и кучу верхней одежды. А еще там были всякие походные принадлежности, лыжи и сноуборды, удочки и бродни. Все эти предметы носили признаки того, что ими мало пользовались и вообще давно не трогали.

Сколько же стоили все эти вещи? Наверняка много миллионов. Она знала, что супруги, которые здесь живут, хорошо обеспечены. Их модный магазин пользовался в Акранесе популярностью и с годами постепенно расширился. Там продавались не только модные вещи, но также и всякого рода дизайнерские товары, спортинвентарь и прочее. За пределами столицы часто так бывало: магазины не сосредоточивались только на чем-нибудь одном, ведь рынок сбыта был не настолько большим, чтобы позволить отдельный магазин для каждого вида товаров… У тех супругов было двое детей. Их сын был ее ровесником и учился с ней в школе. Правда, по ним было незаметно, что они ее узнали, но она на это и не рассчитывала. Она никогда особенно не дружила с этим мальчиком. С ним все хотели общаться, он всегда носил самую модную одежду и был загорелым от частых поездок за границу. Эти люди не боялись показать, как у них много денег, и она подозревала, что порой они пытались казаться богаче, чем на самом деле.

У этого мальчишки имя было Храпн[9], но его обычно звали Вороненком. Когда она была помладше, то обожала его, как и все девчонки в классе, но повзрослев, она стала смотреть на него по-другому. Она считала, что он задирает нос и отвратительно ведет себя с теми одноклассниками, кто в чем-то уступает другим. Она вспомнила, как он отзывался о другом мальчике, который был и робким, и несимпатичным: громко говорил, какой тот урод и слабак, сидя всего лишь в паре метров от него, – и Эльма наблюдала, как некрасивый мальчик сполз со стула, а потом резко встал и бросился вон из класса. А Вороненок с приятелями громко хохотали. Еще она вспомнила, как он вдруг подружился с Эйрун – девочкой, которую все считали странной, и попросил спеть перед всем классом песенку собственного сочинения. Он обещал пригласить ее на танцы – это, конечно, была наглая ложь. Когда девочка запела песню, весь класс грянул от хохота. И даже учителю было трудно сдержаться: его губы так и норовили расплыться в улыбке. Она до сих пор помнила, какое лицо стало у той девочки, когда она поняла, что смеются над ней и что прекрасный принц никогда не пригласит ее на бал.

Когда Сайвар вернулся, живот у Эльмы подвело и перед глазами стелился черный туман. Как и всегда, когда она думала о тех годах, которые хотела бы забыть.

– Кофе для дамы. – Сайвар протянул ей пластиковый стаканчик. – Черный, без сахара. Я уже выучил твои вкусы.

Она улыбнулась ему и отпила глоток. Ей было приятно стоять в этом гараже с Сайваром, пока на улице хлестал дождь. Когда она была помоложе, то мечтала жить в пещере. Она часто смотрела мечтательными глазами на гору Акрафьятль[10] и представляла, как будет жить одна и наблюдать за всем издалека. Одна-одинешенька в своей темной пещере.

– Как ты думаешь, почему Элисабет не хотела приезжать сюда? – спросила она, когда они какое-то время простояли молча, попивая кофе.

Сайвар посмотрел на нее:

– Куда именно?

– В Акранес.

– Не знаю. Может, у нее в школе отношения не сложились, может, ее там дразнили из-за матери. Ну, или дома она подвергалась какому-нибудь насилию, как мы с тобой говорили, – ответил Сайвар. – А может, ей просто нечего было здесь делать.

– Да, но все же… Ее муж сказал, что она просто ненавидела этот город. Из-за чего человек начинает ненавидеть целый город? Не слишком ли это сильно сказано?

– Ну да, «ненавидеть» – слишком сильное слово. Может, у нее в детстве произошли какие-нибудь события, и она связала их с самим городом. Может, здесь жили какие-нибудь люди, с которыми ей не хотелось встречаться. Не знаю. Тут много чего может быть. Люди часто связывают плохое с определенными местами.

Эльма посмотрела на Сайвара и смогла лишь усмехнуться его объяснениям.

– Я не шучу, – сказал он и сам расхохотался. – Это явление как-то называется. Как оно там, насчет ребенка и кошки? И собаки, у которой текла слюна?

– Ты про ребенка и крысу?

– Ну, крысу. Ты же психологию учила, должна вспомнить.

– Ты про эксперимент Альберта? Там у ребенка вызвали боязнь крысы, воспроизводя громкий звук каждый раз, когда он дотрагивался до этой крысы. В итоге ребенок уже начинал плакать, стоило ему увидеть крысу. Ребенок связал чувство страха с этим звуком и с крысой и в конце концов стал бояться всех зверей с мехом. Это называется «классический условный рефлекс».

– Точно! Ведь фобии у людей обычно формируются из-за чего-нибудь такого?

– Ну, наверное. Но все же проецировать страх или ненависть на целый город – это, по-моему, перебор, – задумчиво произнесла Эльма. И все же догадка Сайвара была не совсем неверной. Эльма вспомнила саму себя и здание школы. И как каждый раз ее охватывало одно и то же чувство, стоило лишь ей проехать мимо или переступить порог этого здания. И как она почувствовала себя, встретив этих людей: Вороненка и его друзей. И Сандру.

– Ну, не скажи. Человек часто бывает иррационален, а эта Элисабет явно страдала от всяческих проблем. – Сайвар допил свой стаканчик и отставил на одну из полок. – Но кого-то она здесь точно знала, иначе и не приехала бы сюда. Где-то же она ночевала, и подозрительно, что в этой связи никто не отозвался.

Эльма кивнула. Это было правдой. Кто-то что-то знал. Но предпочел молчать. Сквозь шум дождя они услышали, как хлопнула дверь. Приехали сотрудники техотдела.

Хёрд держал двумя пальцами прозрачный полиэтиленовый пакет и разглядывал его содержимое. Эльма некоторое время наблюдала за работой техотдела. У нее перестало подводить живот. Она была уверена, что желудок уже начал переваривать внутренности. Но сейчас это было неважно. А важно, что отыскалась машина Элисабет, и сотрудники технического отдела уже далеко продвинулись в ее тщательном осмотре. Если в машине вместе с Элисабет кто-то был, они это, наверное, определят.

– Я думал о том же, – прошептал Сайвар ей на ухо, – что кто-то знал, что хозяева этого дома уехали за границу. Тот, кто пригнал сюда машину, точно знал, что их нет и когда они приедут.

– Значит, этот кто-то, кто хорошо их знает. – Эльма продолжала смотреть на Хёрда, разглядывающего пакетик. Дождь перестал, и двери гаража были распахнуты. На этой улице были только частные дома. Недавно отстроенные, с двойными гаражами и большими площадками. Серый бетон и темная древесина. Сейчас, когда начало темнеть, стали хорошо видны соседи, с любопытством наблюдающие из своих окон. Кто-то вышел и завел беседу с Хёрдом.

– Вот в чем проблема Акранеса: здесь все всё обо всех знают, – продолжал Сайвар. – Поэтому невозможно ограничиваться только соседями и ближайшей родней. Эту пару в городе знают все, многие ходят к ним в магазин и знают, что они каждый год летают за границу. Муж играет в гольф, жена преподает спиннинг. Так что очень многие знали, что в эти выходные их дома не будет.

Эльма понимала, что так и есть – но не у многих мог оказаться ключ от их дома. А следов взлома нигде нет.

– А может, ничего из этого не важно, – сказал Сайвар. – В машине должно что-нибудь найтись. – И все же он не был убежден – как и Эльма.

– Хёрд! – окликнула его Эльма, приближаясь к нему.

– Хмм. – Хёрд поднял глаза. Судя по всему, его вырвали из мыслей, в которые он был погружен. Эльма кивнула в сторону пакета в его руке.

– В машине что-нибудь нашлось?

– Да, – Хёрд замялся, – вот эта бумажка. Просто не знаю, как мне… – Он остановился посреди фразы, и они оба обернулись, потому что послышалась громкая музыка.

Доносилась она из машины, припаркованной у тротуара. Вдруг музыка умолкла, и из машины вышел человек. Эльма тотчас узнала Вороненка. Он на удивление мало изменился, как будто время для него застыло. В нем до сих пор было что-то мальчишеское: та же небрежная походка, тот же колючий взгляд. Единственное, что изменилось – одежда и прическа. Он больше не носил рваных джинсов, свисающих с бедер, и в волосах не было светлых прядей. На нем была черная рубашка, синие брюки и черное пальто. Он бросил беглый взгляд на Эльму, а потом подошел к Хёрду. По его лицу она поняла, что он ее не узнал, – и вздохнула с облегчением.

– Что тут происходит? – Он легонько хлопнул Хёрда по плечу. Было ясно, что они друг с другом знакомы. – Я тут слышал, что наш гараж полиция оккупировала!

Хёрд улыбнулся и незаметно сунул пакетик в карман:

– Не волнуйся. Эта машина, вероятно, имеет отношение к делу, которое мы расследуем.

– Убийству? – полюбопытствовал Вороненок и наклонился, чтобы заглянуть в гараж.

Хёрд кивнул:

– Скажи, у тебя есть ключ от дома родителей?

– Ну, конечно. Только я сюда не приезжал, пока их не было. У меня дел много.

– Ладно, верю. Ты все еще работаешь тренером по футболу? Я вот почему спрашиваю: следов взлома нет, дверь гаража цела. Может, ее просто забыли запереть, – сказал Хёрд. – Ты не терял ключей или не забывал где-нибудь?

– Нет, они на месте. Наверно, тут не заперто было. – Вороненок нахмурился. – А все-таки для меня это неожиданно. Мама всегда так психует из-за этого, считает, что все должно быть заперто. А там этого барахла просто навалом. Когда-то никто ничего не запирал[11], а сейчас уже не так.

– Да, это всегда так: раньше было лучше и трава зеленее. – Хёрд улыбнулся своей мысли. – А ты не знаешь: у кого-нибудь еще ключи от дома были?

– Нет, ты лучше об этом предков моих спроси. Насколько мне известно, ключи только у меня и у сестры, Ханны, – ответил Вороненок. – Ну, ладно, старик, не буду вам больше мешать. Я же просто приехал родителей проведать. – Он помахал рукой и вошел в дом. На пороге он снова посмотрел на Эльму и в этот раз так ухмыльнулся, что у нее сделался спазм желудка. Наперекор собственной воле, она боязливо опустила глаза и почувствовала, что краснеет.

Когда они вернулись в полицейское управление, Хёрд был не похож на себя. Он выглядел погруженным в раздумья, его лицо было серьезным. До сих пор Эльма ни при каких обстоятельствах не видела, чтобы он терял самообладание. Он как будто всегда точно знал, как быть. И хотя в его присутствии она порой чувствовала себя без пяти минут трудным подростком, она восхищалась его позитивным настроем и уравновешенным поведением. Ее начальник в столице был совсем из другого теста. Он, судя по всему, считал, что человек на его должности обязан держать с подчиненными определенную дистанцию. Она всегда слегка побаивалась его и не знала, как вести себя в его присутствии, – и была уверена, что именно этого он и желает. Она по нему не скучала, – хотя скучала по своим рейкьявикским коллегам.

– Гюлла, будь так любезна, сделай нам новый кофе. И не помешало бы принести кофейник сюда, – попросил Хёрд Гюллу, держа дверь для Сайвара и Эльмы. Как только техотдел закончил работу, они поспешили в полицейское управление, и находящиеся там сотрудники стали с любопытством расспрашивать их, что у них нового. Но Хёрд не стал сразу отвечать на вопросы, а сказал, что созовет всех попозже. Они разместились в маленькой комнате для собраний и выложили на середину стола коробку, которую передал им техотдел.

– Ну, – сказал Хёрд, задумчиво поглаживая подбородок, а потом взял пакетик, за рассматриванием которого его застала Эльма. – Вот это было найдено в машине Элисабет. – Он выложил пакетик на стол, и Эльма с Сайваром склонились над ним.

В пакетике была маленькая бумажка. На ней было всего две строчки: адрес и телефон.

– Может быть, это нам чем-нибудь поможет? – предположил Сайвар и посмотрел на Хёрда. – Это, наверное, кто-то, с кем Элисабет собиралась встретиться.

Хёрд кивнул, и Эльма каким-то образом почувствовала, что ему не нравится написанное на этой бумажке. В дверь постучали, и Гюлла внесла кофейник и миску печенья. «Не обращайте на меня внимания», – сказала она. И все же никто не проронил ни слова, пока она не вышла.

– Это адрес Бьяртни Хендрикссона и Магнеи, – сказал Хёрд, когда дверь закрылась и они остались одни.

– И номер. Он принадлежит Бьяртни, – сказала Эльма, которая уже успела пробить этот номер по поисковику в своем телефоне. – Что мы знаем о Бьяртни Хендрикссоне? Я знаю, что они с отцом руководят фирмой по продаже недвижимости в Акранесе. Я помню Бьяртни со школьных лет, но в остальном могу сказать о нем мало.

– Да, они вместе ей руководят: братья Тоумас и Хендрик. Но, по-моему, скоро Бьяртни один возьмет на себя все руководство, – сказал Хёрд. – Ты ведь знаешь, кто такой Бьяртни Хендрикссон. Ты ведь отсюда давно уехала?

– Очень давно.

– Бьяртни – один из тех, кого здесь все знают, – объяснил Хёрд. – Он – заметная фигура в местной общественной жизни, в экономике, и когда-то хорошо играл в футбол.

– Как и Хендрик, – прибавил Хёрд.

– Он женат на Магнее. Которая преподает младшеклассникам. И, по-моему, женат счастливо, – сказал Сайвар.

– Давайте не будем сразу делать никаких выводов. Этому должно найтись какое-нибудь объяснение. В иное я просто не верю, – поизнес Хёрд.

– Но Элисабет не звонила Бьяртни, – заметила Эльма. В распечатке данных из телефона Элисабет номера Бьяртни не было. Также Эльма сомневалась, что Элисабет могла позвонить ему не со своего номера.

– Но она записала его адрес и телефон. Может быть, она к нему ездила. Не связаться ли нам с ними? – Сайвар и Эльма посмотрели на Хёрда, а он кивнул.

– Да. Видимо, так нам и придется сделать, – ответил Хёрд. Он откашлялся, быстро встал и оставил их в кабинете вдвоем.

У Хёрда было много достоинств. Он хорошо умел находить выход из любой ситуации, был внимателен и бдителен. В силу этого и многого другого он и выбрал работу в полиции. Его сильные стороны как раз подходили для такой работы. Он с легкостью «читал» людей, видел, когда они врут, когда им плохо или неприятно.

Чем старше он становился и чем более высокий пост занимал, тем больше росло уважение горожан к нему, и он это чувствовал. Его все знали, спрашивали его мнения по разным вопросам, будь то муниципальное управление или политика. Люди не сомневались, что он быстро и благополучно разрешит дела, попавшие к нему на стол.

Он сидел у себя в кабинете, скрестив руки на груди, и смотрел в окно на дождь, который все не собирался заканчиваться. Он поднял трубку стационарного телефона и сделал глубокий вдох. И тут у него в кармане завибрировало, и он с радостью снова повесил трубку и достал мобильник.

– Мне просто хотелось узнать, когда ты придешь домой, – спросила Гийя, его жена. Вокруг нее слышался гул голосов. Он посмотрел на часы: уже шесть, очевидно, Гийя зашла в магазин за продуктами.

– Не могу сказать, наверное, поздно. – Может, стоит отложить звонок Бьяртни до утра, – подумал он про себя. Ему не терпелось попасть домой, принять душ, спокойно посмотреть новости.

– То есть к ужину тебя не ждать, – сказала Гийя, не ожидая ответа. – Ну, как придешь – поешь остатки.

Он что-то пробурчал в ответ, что можно было принять за согласие, и попрощался. Они с Гийей были вместе с подросткового возраста: когда они стали встречаться, ему было восемнадцать, а ей шестнадцать. Вспоминая о тех временах, он зажмурил глаза. Это воспоминание стало таким далеким, как будто было историей не про него, а про кого-то другого. Неужели он когда-то был таким юным и беспечным? Сейчас это воспринималось невероятным. Но это воспоминание грело ему душу, хотя в то же время и наполняло ее тоской.

И все же он не мог жаловаться на жизнь. Они до сих пор были счастливы вместе, и он не думал, что это изменится. У них было двое детей, сын и дочь, жившие в двух шагах от них, и у них тоже уже были свои семьи. Самый младший из внуков родился всего две недели назад: девочка с пышными непослушными волосами. Вот так текло время все эти годы, и так будет течь и дальше. Да только годы стали весьма предсказуемыми. Он знал, что и будет жить, и умрет в окружении одних и тех же людей, и хотя само по себе это было прекрасно, будущее было лишено всяческого азарта или флера таинственности.

Он вздохнул. На что ему жаловаться? Ему повезло больше, чем другим, и он это знал. Мальчишки с мечтами о великом больше не было, а остался старик, который уже стал всем, чем хотел и даже больше. Может, он не такой уж и старый, но пенсия не за горами.

Хёрд снова поднял трубку рабочего телефона и набрал номер, нацарапанный на листке. Ждать ответа долго ему не пришлось.

– Магнея, – представился женский голос в трубке.

Хёрд слегка опешил. Он надеялся услышать голос Бьяртни.

– Бьяртни дома?

– Минуточку, он где-то здесь, – ответила Магнея. В трубке послышался шорох и неразборчивый говор, а потом ответил бас:

– Бьяртни.

– Здравствуй, Бьяртни. Это Хёрд. – Он понимал, что Бьяртни тотчас его узнает.

– А-а, Хёрд, привет! Как дела? – Бас стал веселее.

– Хорошо. Все хорошо, – сказал он и замялся.

– Как малышка? Это ведь девочка, да? Магнея говорит, она чуть раньше срока родилась?

– Да-да. И мать, и дочь чувствуют себя отлично. Она родилась на четыре недели раньше срока, но все прошло замечательно. – Он откашлялся. – Но я тебе по другому вопросу звоню. Я бы хотел, чтобы ты ненадолго заглянул ко мне в полицию. Твое имя всплыло в связи с делом, которое мы сейчас расследуем.

На другом конце провода повисло молчание.

– И, если ты поторопишься, это нам очень поможет, – добавил Хёрд.

– Конечно, если я чем-нибудь могу быть полезен. А могу я узнать, что это за дело? – спросил Бьяртни. Тон был по-прежнему неринужденный, но невозможно было скрыть, что его мучает любопытство.

– Я тебе все расскажу, когда ты приедешь, – сказал Хёрд. – Ты не волнуйся, это все не для протокола, и, если тебе удобнее, я сам к тебе приеду.

– Нет-нет, я приеду к тебе, – поторопился ответить Бьятни.

– Ну, хорошо, до скорого, – и Хёрд повесил трубку.

– А не было бы логичнее поехать к нему домой? – спросила Эльма, когда Хёрд вернулся к ним.

– Нет, так будет лучше. Мне совсем не хочется впутывать в это его жену, если, не дай бог, выяснится, что между Элисабет и Бьяртни что-то было, хотя последнее и маловероятно, – решительно ответил Хёрд. – От этого никому пользы не будет.

Эльма промолчала и решила не спрашивать, почему Хёрду кажется, что это маловероятно. Или почему он хочет таким образом защитить Бьяртни. Она вспомнила, как Хёрда охарактеризовала ее мама: что, мол, для него критично, что о нем подумают в городе. Наверно, во всех маленьких городках одно и то же, подумала она про себя. Отношения между людьми затрудняют расследования дел вроде этого. И чтобы застраховать себя от антипатии жителей, надо действовать осторожно.

Когда приехал Бьяртни, Эльма с легкостью поняла секрет его популярности. У него были очаровательны и внешность, и манеры. Он был высокий, плечистый, светловолосый, с короткой щетиной на гладко выбритом лице. Брови густые, но четко очерченные, взгляд добрый и решительный. Войдя, он вежливо улыбнулся Эльме и Сайвару, а Хёрда поприветствовал как старого друга. Эльма могла лишь улыбнуться в ответ, когда он пожал ей руку и представился.

– Ну, и что там у вас за дело такое? – спросил он, когда все уселись. – Я просто умираю от любопытства.

Хёрд по-дружески улыбнулся ему.

– Это ведь твой номер? – спросил он и прочитал телефонный номер с бумажки.

– Нет, это номер Магнеи, – Бьяртни посмотрел на них с удивлением. – Ведь когда ты звонил, ответила она, так ведь?

– Но… этот номер зарегистрирован на тебя, – сказал Хёрд.

– Да, зарегистрирован. Но пользуется этим телефоном Магнея. Это и есть причина, по которой ты хотел со мной поговорить? Это в связи с каким делом?

Хёрд откашлялся и посмотрел на бумажку, которую держал.

– Этот номер всплыл в связи с нашим расследованием, – наконец ответил он. – И ваш домашний адрес.

– Это убийство у маяка? – быстро догадался Бьяртни.

Хёрд кивнул.

– И вы думаете… что? Что моя жена как-то связана с этой смертью? – Бьяртни рассмеялся, словно такая мысль казалась ему нелепой.

– Разумеется, нам необходимо поговорить со всеми, с кем жертва могла общаться в дни, предшествующие смерти. – Эльма улыбнулась ему в ответ. Ей не нравилось, как сейчас выстроился баланс власти в кабинете. Хёрд как будто ходил перед этим человеком на задних лапках. А ей, напротив, было все равно, кто он в глазах жителей города.

– Хёрд, ну, это, мягко говоря, странные методы работы. Прямо как будто я подозреваемый, – опять рассмеялся Бьяртни. – Вы же не думаете, что у меня с этой женщиной что-то было?

– Мы просто пытаемся докопаться до сути, – ответил Хёрд.

Бьяртни поднялся с места, не сводя глаз с Хёрда. Его улыбка изменилась: она стала уже не дружелюбная, а холодная.

– Да уж. Полиции сейчас явно заняться нечем, – произнес он. – Это у вас и впрямь единственное обоснование?

– Это просто одна из версий, которые нам необходимо проработать, – ответила Эльма. – К сожалению, мы не можем детально посвящать вас в ход дела.

Бьяртни не взглянул на нее, а снова обратился к Хёрду:

– Может, мне тогда лучше прислать к вам Магнею. Или вы проводите меня домой и пообщаетесь с ней уже там?

– Мы с Сайваром едем с тобой. – Хёрд старался избегать пронзительного взгляда Бьяртни.

Эльме больше всего хотелось попросить Хёрда остаться, чтобы она сама съездила с Сайваром поговорить с Магнеей без него. Она подозревала, что знакомство Хёрда и Бьяртни помешает задавать нужные вопросы. Она знала, что сын Хёрда – близкий друг Бьяртни… Но ее должность не давала ей права принимать такие решения, и ей было поручено рассмотреть оставшиеся вещи, извлеченные сотрудниками техотдела из машины Элисабет.

Она надела полиэтиленовые перчатки и рассеянно открыла картонную коробку. Ей вспомнилось сообщение, которое она получила ранее в этот же день. Но в тот момент она была так занята этой машиной, что лишь взглянула на сообщение, а отвечать не стала. Сообщение было от Сандры. Та спрашивала, придет ли она на встречу в субботу.

Эльма не знала, что ответить. Она пока не решила, чем будет заниматься. У нее был соблазн отказаться, сославшись на работу: там и впрямь была запарка. Ей было неохота идти на эту встречу. Все равно там ожидалось лишь скопище людей, которые ей не особенно были симпатичны. Все эти люди не проявляли к ней никакого интереса с тех пор, как закончили школу, и она больше их не знала. Она задалась вопросом, придут ли туда Силья и Кристин. Вот с ними встретиться было бы любопытно, хотя она сомневалась, что вечер получился бы веселым. Наверное, ненадолго она туда все же могла бы заглянуть.

В коробке было собрание всяческих бумажек и вещиц, валявшихся в машине. Сверху лежал вязаный шарф, черная детская варежка и тушь для ресниц. Она перебрала пачку бумажек, просмотрев каждый листок. Счета, какие-то документы на машину, техосмотр, книжечка замены масла. Ее внимание привлекли лишь два конверта. Первый был большой, адресованный Эйрику, с логотипом адвокатской фирмы Сигюрпаутля Г. Ханнессона. Едва открыв конверт, она тотчас поняла, что в нем: документы на развод. Значит, они с коллегами не ошиблись. Если Элисабет разговаривала насчет развода с адвокатом, значит, Эйрик не хотел с ней разводиться. Обычно, если обе стороны согласны на развод, им достаточно попросту сходить к сислюманну. И о детях она, видимо, тоже беспокоилась. Может, она не хотела, чтобы Эйрику оставили родительские права? Или сама боялась их потерять?

О втором конверте Эльма чуть не забыла. Он был неподписанный, маленький, тоненький, вроде как пустой. Она осторожно открыла белый конвертик.

Внутри лежала фотография. Мятая, нечеткая старая фотография, сделанная на один из таких фотоаппаратов, которые тут же печатали снимок. На фотографии была девочка. Ее лица было не видно, потому что она стояла, опустив голову, и его скрывали густые темные волосы. Фотография потемнела, – но Элисабет узнала комнату на ней. Это был тот же чердак, на который она сегодня поднималась, тот же паркет на полу, и на заднем плане виднелся тот самый шкаф под скатом крыши. Девочке на вид было едва больше восьми – девяти лет. Она стояла, вытянув руки по швам, в одних лишь белых трусах, потупив глаза в пол. Ноги были слегка косолапы, а спина чуть согнута, словно девочка пыталась стать как можно более незаметной. Эльме показалось, что она прямо-таки ощущает ее беззащитность. Этот снимок делал кто-то, кого она боялась. Для Эльмы было очевидно: девочка сильно напугана.

От полицейского управления до дома Бьяртни и Магнеи было рукой подать. Они жили в большом особняке возле акранесского центра лесопосадок – Гардарлюнд. Этот район был неплотно застроен и состоял из пустых участков и отдельных частных домов на пятачках голой земли. Видимо, когда снова начнутся тучные годы, этот район застроят быстро, подумал про себя Сайвар. В некоторых местах уже начали рыть землю под фундамент.

Бьяртни ехал впереди них, и когда они только подъезжали к дому, он уже вошел к своей жене. Сайвара это напрягло, но он решил ничего не говорить Хёрду. Сам он считал важным следить за первой реакцией собеседника. Бегающий взгляд, частое дыхание, ответы с заминками – это все что-то говорило об эмоциональном состоянии человека. А сейчас у Магнеи появится время, чтобы взять себя в руки и подготовить свои ответы.

Не успели они постучаться, как дверь открылась. На пороге стояла улыбающаяся Магнея в широком светлом свитере с горлом и черных леггинсах. Ее волосы были собраны в высокий пучок, и вокруг лица вились свободные пряди. Выглядела она иначе, чем в прошлые разы, когда Сайвар видел ее. Обычно она одевалась роскошно, словно работала в банке, а не в школе.

Магнея поприветствовала их и пригласила в дом. Сайвар вытер обувь о половик и шагнул за ней из прихожей. В комнатах были высокие потолки, везде пахло свежелакированной древесиной.

– Мы только недавно сюда въехали. – Магнея словно прочитала его мысли. – Поэтому здесь еще не все закончено. Уж я твердила-твердила Бьяртни насчет плинтусов – но сами видите, в каком все состоянии. Хлопот всегда так много, а его это почему-то не так волнует, как меня. – Она рассмеялась.

Сайвар не заметил, чтобы в доме что-то было не закончено, но сейчас увидел, что в кухне нет плинтусов.

– Кофе? – Магнея посмотрела на них с вопросом во взгляде.

– Да, я бы выпил чашечку, если вас не затруднит, – сказал Хёрд. Сайвар кивнул. Обычно он не пил кофе в такой поздний час, но этот день казался бесконечным.

Магнея потянулась в стеклянный шкаф и вынула две чашки. Пока кофемашина молола зерна и наполняла чашки, все молчали. Себе она налила стакан воды и села напротив полицейских:

– Бьяртни говорит, мой номер всплыл в связи с делом Элисабет?

– Да. Мы ведь сегодня нашли машину Элисабет. Оказалось, у нее были записаны ваши с Бьяртни адрес и телефон, сказал Хёрд. Точнее, ваш номер мобильного, так? Мы хотим знать, предпринимала ли Элисабет когда-либо какие-либо попытки с вами связаться.

Магнея спокойно кивнула.

– Да, это так, – сказала она. – Элисабет сюда приходила в прошлую субботу. А до того послала мне имейл. Я на него все собиралась ответить, да забыла. Я от нее много лет ничего не слышала.

– Но вы ее знали? – Сайвар пытался сообразить, как этих писем не заметили те, кто осматривал содержимое компьютера Элисабет. А может, она их как-нибудь по-другому послала? Может, у нее бы какой-то электронный адрес, о котором Эйрик не знал?

Магнея пожала плечами:

– Нельзя сказать, чтобы прямо уж так и знала. В школе мы учились в одном классе, но подругами никогда не были.

– А почему она решила связаться с вами через столько лет?

– Она хотела встретиться. Она почему-то была какая-то подавленная. – Магнея бросила взгляд в сторону коридора. Где-то в доме был включен на полную громкость телевизор. – А у меня не было времени на разговоры с ней. У нас в тот вечер гости на ужин приходили. – Магнея вновь посмотрела на полицейских. – А она пришла без приглашения и постучалась в дверь.

– Элисабет приходила сюда в субботу вечером?

– Да, как я сказала, она постучала в двери буквально перед самым приходом гостей. Она хотела о чем-то поговорить, я так и не поняла о чем. На самом деле я некрасиво с ней обошлась, и жалею об этом теперь, когда… ее не стало. – Магнея выпила глоток воды.

– А потом она просто ушла?

– Да, я сказала, что могу увидеться с ней попозже этим же вечером. Из всех мест встречи она выбрала у маяка. – Магнея помотала головой и отпила еще глоток воды. – А я с минуты на минуту ждала гостей, поэтому взяла и согласилась.

– И вы поехали с ней встречаться? – спросил Сайвар.

– Нет, конечно, – ответила Магнея слегка резковатым тоном. Потом она поняла, насколько сурово это звучало. – Я хотела сказать, я к тому времени уже выпила несколько бокалов вина и не хотела в таком состоянии садиться за руль. Наш ужин затянулся, и я забыла, что договаривалась об этой встрече. Я про нее вспомнила только, когда услышала, что Элисабет убили.

– Понимаю, – сказал Хёрд. – А вы знаете, что она хотела с вами обсудить?

– Понятия не имею.

– А какой Элисабет была в детстве, в школе?

– Это так давно было. Почти тридцать лет назад, – ответила Магнея. Она сделала глубокий вдох и задумчиво посмотрела в окно. – Ее было не видно, не слышно. Не помню, чтобы она вообще как-то выделялась. Разве что неопрятностью. От нее вечно несло сигаретами.

– Сигаретами?

– Да, от нее всегда был запах сигаретного дыма. Ну, конечно, в те времена люди вообще больше курили. И мои родители в их числе, – улыбнулась Магнея. – Но они старались не делать этого дома. А родители Элисабет, по-моему, даже окон не открывали, когда курили. А от бедной девочки просто разило куревом.

– Да, времена явно изменились. – Хёрд бросил встревоженный взгляд в сторону коридора, когда телевизор внезапно смолк.

– А друзья? Ты помнишь, с кем дружила Элисабет?

– Ни с кем. Она все время была одна. – Во время ответа Магнея смотрела в свой стакан с водой. У Сайвара появилось ощущение, что она чего-то не договаривает. Она старалась не смотреть на него.

– Ну, как у вас продвигается? – вошел в кухню Бьяртни. – Надеюсь, мы могли быть вам чем-нибудь полезны.

Хёрд откашлялся и встал.

– Пожалуй, мы закончим. – Он подал руку Магнее и Бьяртни. Сайвар последовал примеру Хёрда.

– И напоследок всего один вопрос, – сказал Сайвар, когда они вышли в прихожую. – Почему вы не сообщили об этом? Вы же должны были слышать, что это дело расследуется.

– Я просто думала, что это не важно, – ответила Магнея и засмеялась немного принужденным смехом. – Я же с ней всего две минуты разговаривала и больше ее не видела.

Сайвар кивнул головой и попрощался. Он не верил ни единому ее слову.

– Ну, проку из этого вышло мало, – сказал Хёрд, когда они снова уселись в свою машину.

– Ну, во всяком случае, мы узнали, что она хотела обсудить что-то, что ее взволновало. – Сайвар задумчиво смотрел из окна машины. – Хотя мне кажется, Магнея рассказала нам не все, что знает. Элисабет зашла к ней не просто так.

– Ну, я в этом как-то не уверен. – Хёрд повернул ключ зажигания. – Судя по тому, что мы знаем о Элисабет, ей вообще было не свойственно душевное равновесие.

Сайвар пробурчал в ответ что-то нечленораздельное. Но все же по дороге он не мог отделаться от мысли, что, наверное, Эльма все-таки права. Может, дело здесь не в муже, не в измене, а в чем-то совсем другом.

Магнею тошнило. Едва полицейские ушли, она направилась прямиком в ванную, включила воду в душе и сблевала в унитаз. Она села на пол, прислонив голову к холодному кафелю стены, пока помещение наполнялось паром. Она хотела бы, чтобы тогда у нее хватило мужества рассказать полицейским то, что ей уже давно хотелось кому-нибудь поведать. Но мужества как раз не хватало. К тому же она не могла рисковать всем тем, что имела. А иначе ей пришлось бы переезжать, начинать новую жизнь где-нибудь, где ее никто не знает.

Было трудновато отвечать на расспросы Бьяртни, который и знать не знал, что в тот вечер приходила Элисабет. Не надо было тогда врать, так всегда получалось хуже. Но она не знала, почему все время врала. С самого детства она наживала себе проблемы из-за маленькой лжи по неважному поводу. Она приукрашивала свои рассказы, врала подружкам о том, что делала в выходные, выдумывала истории о незнакомых людях. И не из-за того, что ей не хватало внимания – его-то она как раз получала достаточно. Просто слова как-то сами вылетали у нее, прежде чем она успевала что-нибудь предпринять.

И все же была одна ложь, с которой ей придется жить и которую она не сможет стряхнуть с себя.

Она погладила выпуклый живот и почувствовала, как по всему телу разливается теплота, как и всегда, когда она думала о ребёнке. Отныне она никогда никому не сможет ничего рассказать. Она знала, что если расскажет, то Бьяртни ей никогда не простит. Ауса больше на нее не взглянет, Хендрик перестанет с ней разговаривать. Да и весь город тоже. Нет, она не будет рассказывать. Эта тайна умрет с ней. А сейчас ей не надо опасаться, что кто-нибудь разболтает. Единственная, кто знал тайну кроме нее, уже мертва. А сама она не будет никому говорить.

Акранес 1990

Иногда она бывала плохой. Она не знала почему, и объяснить не могла, но чувствовала, что в ней живет что-то плохое.

Она размышляла об этом, смотря на паука, который отважился выйти из своей щели в камешках у дома и заполз на стену. Она взяла его двумя пальцами и начала аккуратно обрывать ему лапы. Закончив, она положила то, что осталось от паука, на ступеньку и стала смотреть, как он корчится.

Была суббота, и она собиралась попозже зайти к Саре. Пока еще было рано, и в доме все спали. Она стало думать, не рано ли зайти к Солле. У нее уже живот подвело, а у Соллы по выходным часто бывало что-нибудь вкусное. Свежевыпеченный хлеб или улитки с корицей, усыпанные сахаром. Она любила Соллу. Она не знала, что делала бы, если бы соседка Солла не заботилась о ней. Она приставила указательный палец к туловищу паука, почти переставшему двигаться, вдавила его в бетон, и оно превратилось в черную кляксу.

Она считала, что Саре просто здорово повезло. Сара жила недалеко от нее, в большом доме с красивым садом, и мама у нее всегда была дома. Она пекла булочки, готовила вкусную еду, иногда давала им деньги на мороженое. И они бежали в магазинчик Эйнара и покупали мороженое на палочке.

У Сары были длинные светлые волосы, совершенно прямые, в отличие от ее собственных вьющихся волос, обычно торчащих во все стороны. А еще она всегда ходила в новой чистой одежде и приносила в школу большой завтрак, которым делилась с ней. Они почти каждый день уходили из школы вместе и играли друг с другом до вечера, иногда на улице, но интереснее всего было у Сары дома. У нее была красивая розовая комната и огромный кукольный дом, битком набитый мебелью и куклами, которых они переодевали и играли с ними. У Сары все было розовое и все пахло приятно: и кровать, и одежда, и комната. И сама она пахла таким хорошим мылом, что Элисабет порой украдкой нюхала ее волосы.

У Элисабет никогда не было подруг, но сейчас все изменилось. Только она была уверена, что если расскажет Саре, что она делает и какая она плохая, то Сара прекратит с ней дружить. Она жутко боялась этого. Поэтому она молчала и хранила тайну. Даже если ей хотелось рассказать все-все, даже если она чувствовала, что когда-нибудь лопнет.

У Эльмы со вчерашнего вечера из головы не шла та фотография девочки. Она щурила глаза на яркий экран компьютера. Согласно реестру недвижимости, с тысяча девятьсот восьмидесятого года дом на Кроукатун четыре раза менял владельцев. С тысяча девятьсот восемьдесят второго года он принадлежал Сигквату Кристьяунссону. Она вытаращила глаза, увидев, что этот дом у него купил Хендрик Бьяртнасон и владел им до две тысячи шестого года. Но все же быстро сообразила, что это, наверное, ничего не значит. Она знала, что у Хендрика в городе много недвижимости, которую он сдавал внаем. Разумеется, он руководил фирмой по продаже недвижимости Акционерное общество «Фастнес» и, очевидно, сам никогда не жил именно в этом доме. И дочерей у него не было, только сын Бьяртни.

В две тысячи шестом дом купили Андреа Франсдоттир и Харальд Трёйстасон и владели им до две тысячи девятого года, когда его выкупил на принудительных торгах Ипотечный фонд. Сигквата в реестре не было, но Андреа и Трёйсти сейчас оба жили в столице, отдельно друг от друга. В этой связи она начала думать, не распался ли их брак из-за финансовых проблем, как и у многих. Просмотрев странички обоих в Фейсбуке, она обнаружила, что у них не было общих детей. Дети на их фотографиях были слишком маленькими и явно не могли родиться до две тысячи девятого года.

Она вбила в поисковик имя Сигквата Кристьяунссона. Поисковик выдал некролог, и Эльма мгновенно увидела, что это тот самый человек. Он умер лет десять назад в доме престарелых «Хёвди» в Акранесе. Родился он в тысяча девятьсот двадцать шестом году и, согласно некрологу, все время жил в Акранесе, и у него было четверо детей: три сына и дочь. Они все написали свои некрологи, в которых хвалили отца, рассказывали, что он был трудолюбивым человеком и добрым дедушкой: летом брал их с собой в море на своем суденышке, где они забрасывали снасти, а улов потом продавали. Его фотография представляла мужчину средних лет, с обветренным лицом, улыбающегося, в вязаном свитере, с солнечными бликами на лице. Для статьи-некролога это была необычная фотография, она явно была сделана за много лет до его смерти, но, вероятно, лучше всего передавала его сущность. Дети завершали свои статьи словами о том, что сейчас он отправился к их маме, и сейчас они на том свете вместе, – что бы это ни значило. Эльма нашла в поисковике дочь Сигквата и увидела, что она никак не может быть той девочкой с фотографии.

Так что единственным вариантом оставалась Элисабет. Она жила в том доме, когда он принадлежал Хендрику, так что мать и дочь, видимо, снимали у него. Могло ли имя его сына всплыть в ходе расследования случайно?

Эльма нашла страницу Хендрика в Фейсбуке. На аватарке он стоял с занесенной клюшкой для гольфа, готовясь ударить по мячу. На нем были брюки цвета хаки, синяя рубашка-поло и бейсболка. Хендрик был немолод, загорел почти дочерна от нахождения на ярком солнце, и, судя по пальмам на заднем плане, этот снимок был сделан в каком-то южном райском уголке.

Она прокрутила страницу вниз и остановилась на семейной фотографии, сделанной по какому-то торжественному поводу. На ней Хендрик в костюме стоял возле миниатюрной женщины, серьезно смотрящей в объектив. Она открыто улыбалась, сверкая белыми зубами. Подпись под фотографией гласила: «Магнея Аусгримсдоттир». Это та женщина, с которой сейчас разговаривают Сайвар и Хёрд. Бьяртни обнимал ее за талию. Он был похож на отца: высокий, загорелый, с такой же улыбкой. Эльма узнала Бьяртни. Он был на несколько лет старше нее, а она хорошо помнила его из детства.

Эльма закрыла сайт и откинулась на спинку кресла. Ей вспомнилась девушка, к которой они заезжали неделю с небольшим назад, она представила себе ее лицо, на которое ее ухажер старше нее выплеснул свою злость. Тоумас, брат Хендрика, был совладельцем той фирмы. А скоро их сменит Бьяртни.

Она снова повернулась к компьютеру, открыла сайт Акранесского фотоархива и снова отыскала фотографию Элисабет тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, на которой она сидела в классе с одноклассниками. Да, на обоих снимках была именно она! Это несомненно. Не многие могут похвастаться такими красивыми темными глазами. Эльма подперла голову рукой и уставилась на фотографию Элисабет в трусах. Кто же держал фотоаппарат? Кто был в комнате с Элисабет в тот день?

Когда они вернулись, Эльма ждала в кафетерии. Она лишь слегка притронулась к хрустящим хлебцам, из которых сделала бутерброды на работу, но ей их не хотелось, хотя в желудке у нее и было пусто. Она закончила разбирать вещи из машины, но не нашла ничего примечательного, кроме той фотографии и документов о разводе. Фотография впечаталась ей в мозг, и она не могла ни о чем думать, кроме этой девочки и того, через что ей пришлось пройти.

– Что это? – Сайвар взял документы, которые она протянула ему, как только они вошли.

– По-моему, это имеет отношение к ее визиту к адвокату, – ответила Эльма. – Она хотела развестись через суд.

– Что это значит? – спросил Сайвар.

– Всего-навсего, что они так и не договорились насчет развода у сислюманна. Обычно так бывает, когда один из супругов против, – объяснила Эльма. – И наверняка она беспокоилась и о детях.

– Значит, Эйрик был против развода, как мы и думали, – сказал Хёрд. – Да, похоже на то.

– А еще я нашла вот это, – сказала Эльма, не давая Хёрду слишком радоваться таким новостям. Она выложила на стол фотографию девочки.

– Это Элисабет? – Сайвар сел за стол и принялся рассматривать снимок.

Эльма кивнула.

– По-моему, да. Утверждать трудно, но явно похожа. Смотри, вот ее школьная фотография в шестилетнем возрасте. – Эльма указала ему на снимок на экране. – На этой фотографии девочка чуть постарше, но, по-моему, это явно Элисабет.

– А как ты думаешь, кто ее фотографировал? Ты считаешь, что кто-то?..

– Я думаю, фотографом был кто-то, кого девочка боялась. Только посмотри, как она стоит. Ей явно не по себе. Я думаю, что тот, кто ее фотографировал, что-то сделал ей. – Эльма посмотрела на Хёрда. – Я считаю, что надо рассмотреть версию, что Элисабет приходила из-за этого. Что она приходила посмотреть в глаза тому, кто делал тот снимок. Должна же быть какая-то причина, по которой она взяла эту фотографию с собой.

– А может, это ее мама сфотографировала? – Хёрд склонился над фотографией.

– Не думаю, – ответила Эльма. Такую возможность она даже не рассматривала. – Своих детей так не фотографируют, – добавила она и тут же засомневалась. Может, Элисабет так боялась матери?

– Тем более что мы не знаем, точно ли на этой фотографии Элисабет, – сказал Хёрд.

Эльма промолчала и убрала фотографию обратно в конверт. Она была уверена в своей правоте и решила получше изучить, что произошло с Элисабет. Но она не стала говорить это Хёрду, а вместо этого спросила:

– Что сказала Магнея?

Хёрд рассказал, как они ездили домой к супругам и что выяснили.

– И вы верите, будто Магнея ничего не знала? Она наверняка знала, о чем хочет поговорить Элисабет. Через столько лет без причин встречу не назначают, – сказала Эльма. – А если Магнея и впрямь не знала, почему не захотела выяснить? Почему она велела Элисабет уйти? Вот лично я бы умерла от любопытства, если бы давно забытый школьный товарищ пришел ко мне и захотел поговорить.

– Соглашусь, – ответил Сайвар. – У меня такое ощущение, что она чего-то не договаривает.

– Магнея знала, что Элисабет была у маяка. – Эльма посмотрела на Хёрда. – Может, она единственная это знала.

Хёрд спокойно кивнул:

– Да, и правда: по крайней мере, она единственная, о ком мы знаем. Может, кто-нибудь пошел за ней следом и решил не упускать шанс, когда она стояла там одна вдали от многолюдных улиц.

Эльма вздохнула. Вопреки всем надеждам, хотя машина жертвы и нашлась, много вопросов так и оставались без ответа. Они узнали, с кем она встречалась, прежде чем поехать к маяку, – но отнюдь не приблизились к разгадке. В этом расследовании вопросов возникало больше, чем ответов. Она сделала вторую попытку откусить от хрустящего хлебца, когда урчание в ее животе разнеслось по всему кабинету. Она была уверена, что неприятного звука никто не услышал, – пока не заметила, что Сайвар пытается скрыть усмешку.

– Во всяком случае, надо поговорить с этими их друзьями и получить подтверждение, что они провели вечер у Бьяртни и Магнеи, – сказал Сайвар.

– Вот именно. А потом вызовем к нам завтра Эйрика, – ответил Хёрд. – Хотя мало что указывает, что он в тот вечер был с Элисабет, судя по всему. В их браке проблем было больше, чем он желает признавать.

С тех пор как они вернулись в полицейское управление, Хёрд с каждой минутой все больше хмурился. Он сидел, рассеянно листая материалы дела, останавливался на каких-то местах, внимательно читал, а потом обреченно листал дальше. Он как будто набирался мужества. Он закрыл папку с делом, выпрямил спину и вымучил на лице улыбку. «Я думаю, мы кое-что пропустили насчет Эйрика. Единственно, кто может подтвердить его алиби – это дети, которые в то время наверняка спали. Наверное, он выяснил, что она хочет с ним развестись. Да, у меня такое чувство, что это дело начинает распутываться». – Он взял свою куртку и неспешно вышел из кабинета. Эльма и Сайвар переглянулись. Ни один из них не разделял чувство Хёрда, будто финал расследования близок.

Парень – сосед Эльмы по лестничной площадке – вышел из своей машины в тот самый миг, когда Эльма подошла к дому. Она его раньше не видела, хотя прожила здесь уже несколько недель. Он был одет в спортивную одежду, на плече у него висел рюкзак.

– Ты у нас новосел? – спросил он, придерживая для нее дверь.

– Да, – улыбнулась Эльма. – Уже несколько недель живу. – Он был на вид гораздо младше, чем она, ему, наверное, еще тридцати не было.

– Прости, что раньше с тобой не познакомился, я просто дома редко бываю. Я плаваю на траулере, и у нас рейсы длятся по месяцу.

Значит, в этом доме живут не одни старики, подумала Эльма и почувствовала небольшое облегчение. После того как она вернулась в Акранес и въехала в эту квартиру, она сама не могла сказать, как ей жилось. Порой ей казалось, что она ровесница своих пожилых соседей по дому. По крайней мере, она стала вести такую же жизнь, как они: долгие одинокие вечера дома и прогулки по выходным. Но в то же время она снова ощущала себя подростком. Она почти не готовила дома, а ходила обедать к родителям, и там ложилась на диван и смотрела новости вместе с папой, пока мама стряпала. Совсем как пятнадцать лет назад.

– А отпуска между рейсами у тебя бывают? – спросила она, когда они вошли.

– Да. Месяц дома. Но я в это время учусь, так что много отдыхать не получается. – Он улыбнулся и остановился на лестничной площадке. – А ты где работаешь? Ты ведь не с работы пришла?

– С работы. Я в полиции. Сегодня был длинный рабочий день. – Она зевнула, словно для того, чтобы подчеркнуть, как устала.

Парень кивнул. Перед тем как скрыться в квартире напротив, он сказал ей не стесняться и стучаться к нему, если ей потребуются яйца или сахар. «Правда, у меня ни того ни другого нет, но гостей я люблю», – усмехнулся он.

Когда Эльма вошла к себе в квартиру, ее встретила тишина. Вскоре квартира наполнилась журчанием воды: Эльма стала наполнять ванну. Она разделась и бросила одежду на темный кафель. Куча одежды на полу с каждым днем все росла, но это не беспокоило ее: в квартире все равно беспорядок, подумаешь, одной тряпкой больше или меньше. Пакеты из мебельного магазина до сих пор стояли в кухне нераспакованными. Нераспечатанный пакет молока в холодильнике был просрочен еще несколько дней назад. На этой неделе у нее не было времени навести порядок в своей жизни.

Она осторожно погрузила тело в горячую ванну и почувствовала, что наконец может расслабиться. Дрожь унялась, и она не смогла устоять перед соблазном погрузить под воду и голову. Но об этом она тотчас пожалела. Когда она ложилась спать с мокрой головой, утром у нее волосы торчали как трава на неухоженном газоне.

На следующий день они собирались поговорить с Эйриком. Хёрд истолковал наличие документов о разводе как подтверждение того, что виновен именно Эйрик, но у Эльмы такая уверенность отсутствовала. До сих пор не было выяснено, как Эйрик подкинул машину в тот гараж. Он и хозяева того дома никак не были связаны друг с другом. Она надеялась, что техотдел найдет в машине что-нибудь, что прольет больше света на происшедшее. Фотография девочки (она была уверена, что это именно Элисабет) по-прежнему занимала все ее мысли. Элисабет не хотела возвращаться в Акранес из-за человека, сделавшего этот снимок? Он все еще жил в этом городе?

Ее веки отяжелели, она почувствовала, как по телу разливается истома. Ее дыхание замедлилось, поверхность горячей воды стала почти зеркальной.

Она лежала в мягкой постели. Белое постельное белье с вышитыми цветочками прикасалось к ее телу. В темной комнате стояла нестерпимая жара. Он сидел на краю кровати спиной к ней и смотрел в окно. А за окном была только чернота и фонари, светящие на темный асфальт. Она приподнялась и потянулась, чтобы положить руку на его голую спину. «Давид!» – прошептала она – и ухватила пустоту.

Она вздрогнула, проснулась и открыла глаза. Белизна кафельных стен резала глаза. Вода в ванне остыла. Она вылезла оттуда и плотно закуталась в мягкий халат. Когда она наконец заснула, ночь прошла без снов, и когда она проснулась вновь, разлука была нестерпима.

* * *

Званый ужин начался обыкновенно. Ауса подошла вслед за Хендриком к синему дому, и двери открылись, не успели они позвонить. Их встретила широко улыбающаяся Тоурни. Как и часто прежде, при виде Тоурни Аусу охватил комплекс неполноценности. Она всегда так роскошно выглядела, блузка так хорошо сидела на ней, а юбка так сочеталась с высокими каблуками. Сама Ауса была в одежде, которая стоила целое состояние, но это, казалось, было не важно: все равно она никогда не выглядела так шикарно, как Тоурни. Она знала, что и Хендрик так считает. Они по обычаю расцеловались в обе щеки, а потом вошли в дом и сняли верхнюю одежду.

– Как здесь хорошо пахнет, – пробасил Хендрик и глубоко вдохнул. Перед походом в гости он выпил бокал виски, и, как обычно, после этого его голос стал ниже, а дикция менее четкой. Впрочем, виски не помешало ему вести машину, и Ауса уже давно перестала возмущаться по этому поводу. Вряд ли полиция стала бы останавливать Хендрика Бьяртнасона. Нет, он думал, что такого быть не может. А Ауса почти надеялась, что его все-таки остановят. Каждый раз, завидев белую полицейскую машину, она решительно заглядывала в нее. А потом не могла унять раздражение по поводу того, что полицейские только приветствуют Хендрика кивком, а ни разу так и не остановили.

– Харальд на кухне. Хендрик, поди поздоровайся с ним, а нам, девочкам, надо немного поболтать. – Тоурни подмигнула Аусе. Она взяла ее под руку, повела в парадную гостиную и предложила сесть. – Что нового в семье? – Тоурни достала из застекленного буфета два хрустальных бокала и до половины наполнила их портвейном. Затем она села рядом с Аусой и стала смотреть на нее своими серо-голубыми глазами.

– Да нет особых новостей, – сказала Ауса, прихлебывая вино.

– Как чувствует себя Хендрик после того, как оставил работу? Ему, наверное, дома тяжело, ведь он всю жизнь работал за троих. – Тоурни скрестила ноги и одернула юбку.

– Он в гольф играет. Я его дома почти не вижу: все гольф да гольф, – ответила Ауса, делая второй глоток. Она ощутила, как от вина внутри у нее потеплело.

Тоурни заливисто рассмеялась:

– Милочка, тебе нужно какое-нибудь хобби. Приходи ко мне в группу любителей пеших прогулок. Тут дело даже не в том, чтобы двигаться, хотя это всем полезно, а в общении.

Ауса тихонько вздохнула. Тоурни уже несколько лет пытается заполучить ее в эту группу. Как удалось выяснить, пешим прогулкам они там посвящали только половину времени, а вторую половину пили кофе и ели пирожные. И это называлось двигаться.

– Я подумаю. – Ауса по опыту знала, что спорить с Тоурни бесполезно.

– Тебе будет полезно. Иметь хобби – это важно. – Тоурни послала Аусе ободряющую улыбку. – Давай сюда свой бокал, я еще налью.

Ауса посмотрела на свой бокал. Она даже не заметила, как быстро его опустошила. Пила она крайне редко и только небольшие порции. Наверное, просто по старой привычке. Она всегда воздерживалась от этого, потому что Хендрик выпивал много, а кто-то в доме должен сохранять трезвый рассудок. А сейчас ей ни о ком не надо было думать, кроме себя самой. Больше не надо было беспокоиться ни о детях, ни о чем. Ей понравилось ощущение, когда на нее спустился хмель. Все стало каким-то нереальным. Ведь в последнее время окружающий мир был чересчур уж реальным. А ей хотелось ненадолго скрыться. На миг все забыть.

– Когда-то я по вечерам ходила в клуб рукоделия, – быстро проговорила она. В ее голове вдруг ожило воспоминание: спицы, стулья, обтянутые бурой холстиной, болтовня женщин. – А сейчас просто дома вяжу.

Помнила она и то, почему перестала туда ходить.

– А почему ты перестала туда ходить? – веселым тоном спросила Тоурни.

– Тогда Хендрик по вечерам бывал дома. А потом перестал бывать дома, а мне надо было смотреть за детьми, – сказала Ауса, откидываясь на спинку дивана. Она зевнула и погрузилась глубже в темно-коричневую кожу. Она представила себе вечера, которые провела вдали от дома. Квартиру, в которой они жили, с коврами в гостиной и балками на чердаке, служившем спальней. Черный песок и волны моря. Она представила себе светлые волосы. Голубые глаза. На миг она почувствовала, что вот-вот расплачется. Она уже годами не плакала. С самого того несчастного случая. Тогда она много месяцев рыдала, а потом как будто исчерпала весь запас слез. Как будто у нее шлюзы пересохли. Как будто на всю жизнь наплакалась. И сейчас она не плакала – это было что-то другое.

Это чувство началось как онемение пальцев. Потом онемение распространилось на всю руку и спину. Она почувствовала, как у нее становятся дыбом волосы – а потом боль. Как внезапный удар. Она услышала, как вдалеке кто-то зовет ее по имени, а потом этот голос умолк – и все остальное тоже.

Акранес 1990

– Что ты наделала? – Сара переводила взгляд то на нее, то на кошку.

– Сара, это всего лишь бродячая кошка, – ответила Элисабет, ковыряя песок палкой. – Ее никто не хватится.

Сара не отвечала. Ей это не требовалось.

Они пошли дальше в молчании. Элисабет начала жалеть о том, что сделала. Кошку ей было не жаль, нет, она просто не могла вынести этого обвинительного тона в голосе Сары и как она смотрит на нее, словно она ненормальная. А еще она боялась, что Сара больше не захочет с ней дружить, когда узнает, какая она плохая. Что она способна сделать.

Но когда она обнаружила кошку, та все равно была уже не жилец. Она побывала на утесах на взморье и подволакивала одну ногу. На морде у нее была большая рана, от одного уха осталась только половина. Увидев Элисабет, она остановилась и зашипела. Шипение было громким, грозным, и при этом в пасти обнажались маленькие острые зубки.

Не думая, что делает, Элисабет взяла камень. Он попал точно в голову. Элисабет спокойно подошла к кошке и увидела, что та двигается вяло. Увидев, как приближается Элисабет, она снова попробовала зашипеть, но в этот раз только открывала рот, а звука не было. Элисабет взяла другой камень, прицелилась в голову и отпустила. После этого кошка больше не двигалась.

Она стояла и смотрела на кошку, когда позади нее вдруг выросла Сара.

– А давай ей могилу выроем? – предложила Элисабет, как можно ласковее улыбаясь. – Тогда она хотя бы в рай попадет.

– Элисабет, ты… – Сара вздохнула и посмотрела на Элисабет как мать на ребенка. – Нельзя так делать. Если люди узнают…

Элисабет притворилась, что ей стыдно, и потупила глаза в песок. Затем подняла их и кивнула, как будто соглашалась. Как будто она на самом деле не плохая.

– Я больше не буду, – смиренно произнесла она.

Сара смерила ее взглядом:

– Обещаешь?

Та усердно закивала в ответ.

Вскоре Сара улыбнулась:

– Ну, ладно. Где будем ей могилу копать?

Элисабет вздохнула с облегчением. Она мало-помалу начала понимать, что кое-что из того, что она делает и думает, нужно держать при себе.

Эйрик приехал в полицейское управление Акранеса вовремя. Черный внедорожник «Лексус» припарковался на стоянке за несколько минут до десяти часов. Эльма наблюдала, как Эйрик немного посидел в машине, а потом открыл дверцу и решительно вошел в здание.

Войдя, он поздоровался со всеми за руку, вежливо улыбаясь. Хёрд жестом предложил ему сесть напротив них за стол в комнате для собраний. Он сел и стал терпеливо ждать, что кто-нибудь начнет разговор. В желтом свете лампочек на потолке черты его лица были изящными. Эльме показалось, что он выглядит моложе своих лет. Как и раньше, он был опрятно одет: в голубом свитере и синих брюках.

Хёрд откашлялся:

– Сначала я посвящу вас в ход расследования: вчера мы нашли машину Элисабет.

– Где она была? – Эйрик приподнялся со стула.

– Ее поставили в гараж к посторонним людям в Акранесе. Это обнаружилось, когда они вчера вернулись из-за границы.

Эйрик вытаращил глаза:

– В гараже у посторонних людей? А могут эти люди иметь какое-то отношение к делу?

– Нет. Как я сказал, в то время, когда погибла Элисабет, они находились за границей. – Хёрд назвал Эйрику их имена. – Вам знакомы эти люди или известно, что их знала Элисабет?

Эйрик помотал головой:

– Нет, я эти имена впервые слышу. Я вообще Акранес плохо знаю, даже до вашего полицейского управления по навигатору добирался.

– Но вы с женой сюда когда-нибудь приезжали, разве нет? – спросила Эльма.

– Нет. Я только в юности сюда в бассейн ездил. И, по-моему, еще на какой-то футбольный матч ходил. А так не помню, чтобы мне здесь что-нибудь было нужно. В машине что-то обнаружилось?

Хёрд поискал в своем блокноте, а затем стал пристально смотреть на Эйрика:

– Я помню, мы вас уже спрашивали, но не могли бы вы еще раз сказать, каким был ваш с Элисабет брак?

– Каким был наш брак? – передразнил Хёрда Эйрик. – В каком это смысле? Ну, мы просто были женаты, с детьми, и со всеми вытекающими… То солнце, то ненастье. – Он деланно улыбнулся.

Вместо ответа на вопросы Эйрика Хёрд положил на стол перед ним документы о разводе. Эйрик быстро просмотрел их, затем откинулся на спинку сиденья с усмешкой, пробудившей у Эльмы неприятное ощущение.

– Я и понятия не имел, что она с этим так далеко зашла, – произнес он. – Она не так давно говорила, что, мол, хочет развестись. Но на этом все и закончилось.

– Вы отказали?

– Отказал? – фыркнул Эйрик. – И да, и нет. Я хотел сохранить брак, но я не стал бы ей отказывать в разводе, если б она говорила серьезно. А тут я знал, что это не всерьез. Элисабет была… ну, в общем, человек настроения: сегодня одно, завтра другое.

– А какой она была в дни, предшествовавшие отъезду?

– Я ничего ненормального не заметил, иначе я бы сразу вам сказал, – ответил Эйрик. – Так мы закончили? – Он встал и собрался выходить.

– В свете полученных данных нам придется поглубже покопаться в вашем браке, – сказала Эльма, и Эйрик обернулся. – Нам потребуется поговорить с директором школы, вашими коллегами по работе и другими людьми, с кем вы общались.

– Да неужели это и впрямь так необходимо? – Эйрик всплеснул руками.

– Мы делаем все, что в нашей власти, чтобы выяснить, кто так обошелся с вашей женой, – сказала Эльма и поняла, что тон у нее весьма угрожающий. – Вы ведь вряд ли против этого, правда?

Эйрик немного помялся в нерешительности, затем снова сел и стал смотреть на Эльму, словно пытаясь сообразить, какие у него есть варианты. Он некоторое время смотрел в пространство над столом, а потом как будто пришел к какому-то выводу. Он пожал плечами, откинулся на спинку стула и пригладил волосы руками.

– Ну, хорошо, признаюсь: наш брак оставлял желать лучшего. Но мне непонятно, какое это имеет значение. Я ей ничего не сделал, – решительно произнес он.

– Элисабет изменяла вам? – спросил Хёрд.

Эйрик молчал, уставившись на бумаги на столе. Затем он поднял глаза и помотал головой.

– Нет, но изменил я. Ее зовут Бергтора, – признался он. – У меня с ней какое-то время был роман. Она мать-одиночка, у нее двое мальчиков, ровесники Фьялара и Эртнира.

Такого ответа Эльма не ожидала. В голосе Эйрика не было ни тени сожаления, произнося это, он хладнокровно смотрел им в лицо.

– И долго длился ваш роман? – спросила Эльма.

Эйрик пожал плечами:

– Год. Может, чуть больше. Точно не помню.

– Элисабет захотела развестись из-за того, что узнала об измене? – спросил Хёрд.

– Нет, насколько я знаю, она об этом понятия не имела. А даже если и знала, я уверен, что ей было все равно.

– А почему вы были так против развода с Элисабет? – спросила Эльма.

– Я любил Элисабет, – ответил Эйрик, и Эльма услышала в его голосе горечь, когда он добавил: – А она никогда меня не любила. Я вообще не уверен, что она когда-нибудь любила кого-нибудь.

– Много дел? – спросил Сайвар и оторвал взгляд от дороги, чтобы улыбнуться Эльме. Они ехали к Бергторе, любовнице Эйрика.

Эльма, поглощенная печатанием чего-то в телефоне, подняла глаза и улыбнулась в ответ.

– Конечно, – сказала она.

Солнце стояло в небе низко и светило прямо в машину, золотя светлую кожу Эльмы. Сайвар увидел, что при таком освещении в серых глазах Эльмы появляется прозелень.

– Планы на вечер есть? – спросил он.

Эльма ответила не сразу.

– Не знаю, – произнесла она, немного помолчав. – Смотря, как долго мы задержимся на работе.

Сайвар надеялся, что работа затянется надолго. Лучше до самого вечера. Тогда ему не надо будет идти на ужин к тестю и теще, сидеть там и слушать пустопорожние беседы, во время которых все думают, не окажется ли этот их совместный ужин последним. Он чувствовал себя скованным. С тех пор как Тельма узнала о болезни матери, все вечера проходили в бесконечных рассуждениях о болезни и в просмотрах статистики о проценте выживаемости пациентов с раком груди. Сайвар заметил, что Тельма стала бояться и за себя и смотрела всю попадавшуюся ей информацию об опухоли молочной железы или удалении молочных желез. Она собиралась пойти провериться, нет ли у нее самой рака груди.

Сайвар чувствовал и сострадание к ней и ее родным – и угрызения совести из-за того, что сам был от этого далек. Тесть и теща всегда были симпатичны ему, они сразу его приняли. И все-таки его не покидало ощущение, что он ждет. Ждет подходящего момента сказать Тельме, что все кончено. Он надеялся, что ожидание не затянется надолго, но все же подозревал, что подходящий момент настанет не сразу.

– Наверное, нам надо свернуть вот здесь. – Эльма указала на боковую дорогу налево.

Сайвар так резко нажал на тормоза, что Эльму отбросило вперед. И лишь благодаря ремню безопасности она не расшибла лоб о бардачок.

– Прости, – сконфуженно улыбнулся ей Сайвар.

– Ничего страшного, – ответила Эльма, потирая грудь в том месте, в которое неприятно врезался ремень. – Я тебе попозже отомщу.

Они припарковали машину возле одноэтажного дома, обшитого белым рифленым железом, и с синей крышей. Рядом с домом виднелись овчарни, но огороженный выгон перед ними был пуст. Когда они пошли к дому, навстречу им выбежала с лаем собака исландской породы.

– С такой собакой и дверного звонка не надо! – послышался веселый женский голос. Женщина пошла навстречу им, заслоняя рукой глаза от солнца. Ее потертая куртка, большие резиновые сапоги и испачканные в земле хозяйственные перчатки говорили о том, что ее оторвали от работы. Она стащила одну перчатку, представилась и поздоровалась с Сайваром и Эльмой. – Проходите в дом! – предложила она, распахивая входную дверь белого домика. – Я думаю, вы хотите со мной поговорить.

Бергтора была светловолосая, с обветренным румяным лицом, крепкого телосложения. Эльма подумала про себя, что Эйрик едва ли нашел бы женщину, менее похожую на Элисабет. Казалось, Бергтора не стеснялась и совсем не удивилась их визиту. Она тотчас принялась варить кофе и поставила на стол перед ними улитки с корицей.

– Не трудно ли следить за хутором и за детьми? – спросила Эльма.

– И да, и нет, – ответила Бергтора, расставляя на столе перед ними чашки и тарелки. Она не повышала голоса, он сам по себе был необычайно громкий. – У нас тут овчарня общая на два хутора, а моей собственной скотины там всего ничего. Мы с ними хорошо ладим и все делаем вместе.

Эльма кивнула. Она не заметила другого хутора, стоявшего под горой, на отшибе от дороги, а сейчас отлично видела его из окна.

– Здесь по-настоящему красиво, – сказала она. Бурые, серые и бледно-зеленые горные склоны вокруг живописно пестрели за окошком маленького домика. Эльма была бы не прочь поселиться здесь, за городом, среди этой величественной природы.

– Да уж, если спросите меня, то Квальфьёрд – самое красивое место на земле, – с улыбкой произнесла Бергтора. – Я всегда здесь жила и, наверное, всегда буду жить.

– Мы приехали к вам, чтобы расспросить об Эйрике, – начал Сайвар.

– Сейчас, момент. – Бергтора резко встала. – Вы притащились из такой дали, а от меня без кофе никто не уходит. – Она наполнила их чашки и пододвинула к ним тарелки, на которых лежали улитки с корицей.

– Спасибо, – поблагодарил Сайвар и отпил маленький глоток горячего кофе. – Насчет Эйрика. Вроде бы у вас с ним какое-то время был роман.

Бергтора спокойно кивнула.

– Здесь хвастаться нечем, – сказала она. – Не в последнюю очередь потому, что я сама – жертва такого поведения. Мой муж изменил мне с другой женщиной, и это одна из причин, почему я его выгнала и теперь торчу на этом хуторе одна с двумя сыновьями. – Она улыбнулась. Судя по всему, это не особенно ее огорчало. – Мы с Эйриком познакомились через детей. Они часто играют здесь вместе. Они ровесники, и это очень удобно.

– Тогда вы, наверное, знаете, что мать его детей в эти выходные погибла, – сказала Эльма и стала следить за реакцией Бергторы.

– Да, знаю, – ответила Бергтора. – Это большое горе, и я искренне надеюсь, что того, кто это сделал, скоро отыщут. Бог свидетель: несмотря ни на что, я ей не желала зла. Даже если это было не заметно.

– Вы знали, что Элисабет пыталась подать на развод с Эйриком?

Бергтора удивленно посмотрела на Эльму:

– Нет, понятия о том не имела.

– Для вас это неожиданность? – спросила Эльма, увидев реакцию Бергторы. Та казалась сбитой с толку, словно эта новость вывела ее из душевного равновесия.

Бергтора немного помолчала, а потом решительно ответила:

– Да. Да, вынуждена признать: так и есть. – Она вздохнула. – Мы так часто говорили, что нам надо бы начать жить вместе. По-настоящему. Он все собирался… поставить точку. Но ему не хотелось ее травмировать, ведь он говорил, что она такая ранимая. И я этому верю. В смысле, я с ней вживую никогда не встречалась, но похоже, что она очень ранимая. Поэтому я никогда на него сильно не давила. – Ее лицо стало суровым, и она устремила взгляд в кофейную чашку, которую держала двумя руками. – Если бы я знала… – начала она.

– Если бы знали, тогда что? – Эльма испытующе посмотрела на Бергтору.

– Если бы я знала, что развода не хочет именно он, я бы его вчера сюда не впустила.

Сайвар с Эльмой переглянулись. Мнение Эльмы об Эйрике, которое и так было не лучшим, ухудшилось еще больше. Она смерила Бергтору взглядом, но сказать о ней то же самое не могла. Бегтора была, очевидно, из другого теста, чем Эйрик, и Эльма не могла понять, что же она в нем нашла. У них, судя по всему, было мало общего.

– Где вы были в субботу вечером? – спросил Сайвар.

– Меня друзья на ужин приглашали. Мы встречаемся раз в год – бывшие одноклассники из Сельскохозяйственного училища в Хоулар, – ответила Бергтора, понизив голос настолько, насколько была способна. – Я там ночевать осталась, они могут подтвердить. – И, хотя ее не просили, она достала ручку и бумагу, записала номер телефона и протянула им. – Вот, можете позвонить и удостовериться.

Эльма кивнула и взяла у нее этот клочок бумаги:

– А скажите мне, Эйрик когда-нибудь говорил что-нибудь, указывающее на то, что он хотел сделать Элисабет что-нибудь плохое?

До этого Бергтора таращилась в окно, не притрагиваясь к кофе, но сейчас посмотрела на Эльму:

– Не помню. Мы о Элисабет никогда не говорили. Он иногда пытался, но я его останавливала. Как-то неловко было думать о ней, когда мы были вместе. Я понимаю, что сейчас вы будете считать меня ужасным человеком, но мне было приятно притворяться, что когда мы с ним вместе, то так и надо. – Она сконфуженно улыбнулась, и Эльма заметила, что она слегка покраснела.

Допив кофе, они встали и попрощались с Бергторой. Эльма увидела, что этот разговор сильно взволновал хозяйку, и догадалась, что это положит конец ее связи с Эйриком.

– А я вот о чем задумалась, когда узнала, что Элисабет обнаружили мертвой, – сказала Бергтора, когда они уже стояли в дверях. – Ну, в общем… дети обычно болтают всякую чепуху, однако… Вот сейчас я задумалась: а может, в этом был какой-то смысл?

– О чем вы?

– Да нет, просто Этнир кое-что сказал, когда несколько дней назад был у нас в гостях. Он сказал, что ему мама сказала, что ей надо куда-то съездить и что-то уладить. – Бергтора расчувствовалась. Затем она тихо прибавила: – Это было всего за несколько дней до ее гибели.

* * *

Когда Ауса очнулась, она лежала на белой больничной койке с трубками, закрепленными на тыльной стороне ладони. Она не сразу сообразила, что случилось, но вспомнила тот ужин и ощутила неприятное чувство в глубине брюшной полости. Она умирает? Может, ее час уже пробил? Она попыталась подняться, но почувствовала в голове боль. Что у нее на лбу? Похоже, какие-то повязки. Она упала, а сама этого не помнит? Похоже на то. Последнее, что она помнила: они с Тоурни сидели и пили портвейн. Может, она попала в аварию, пока ехала домой?

Она где-то читала, что после таких передряг у людей исчезают из памяти целые дни или даже месяцы. Но она вряд ли пострадала сильно: свой разговор с Тоурни она ведь помнила. Если, конечно, он не происходил много недель назад. Могло так быть? Она поискала глазами что-нибудь вокруг себя, что подсказало бы, какой сегодня день. За окном была темнота, но это ничего не значило. В это время года всегда темно.

– Добрый день! – В палату вошла жизнерадостная светловолосая медсестра. – Как самочувствие?

– Я… отлично, – по привычке ответила Ауса. Сказать по правде, самочувствие у нее было неважнецкое, но не в ее обычаях было давать повод себя жалеть. – Что произошло? Я попала в аварию?

– Ну, можно сказать и так. Этим вечером вы потеряли сознание. – Медсестра посмотрела на часы. – Вы прибыли всего минут двадцать назад. Мы взяли анализ крови. Похоже, у вас просто резкое падение сахара в крови.

– Да ну? – только и смогла сказать Ауса.

– Ваша подруга очень за вас переживала. Она ждет в коридоре.

– Тоурни? – спросила Ауса.

– Да. А еще ваш муж. Хотите, я их впущу?

Ауса кивнула, и медсестра повернулась на каблуках.

– Душечка, мы так переживали! – Тоурни обняла ее. На ней все еще была та же юбка, что и в начале вечера. Ауса почувствовала облегчение, узнав, что пробыла без сознания недолго. – Меня чуть инфаркт не хватил, когда ты на пол рухнула. Как ты себя чувствуешь?

– Усталой, – ответила Ауса, и это была правда: ей было тяжело держать глаза открытыми.

– Я поговорил с врачом, – сказал Хендрик. – Он считает, что ничего серьезного здесь нет и что тебя выпишут уже к утру. – Он улыбнулся и взял ее слабую ладонь. Ауса отдернула руку и закрыла глаза, чтобы не смотреть на удивленные лица Тоурни и Хендрика.

Аусе не хотелось домой. Она и помыслить не могла о том, чтобы вернуться домой.

* * *

– Двадцать восемь… двадцать восемь… – Эльма медленно-медленно ехала по улице, пытаясь разглядеть нужный номер дома. Она остановилась перед особняком и припарковала машину у тротуара. Дом был белый с синим краем крыши, и перед ним стояли две машины: внедорожник и легковая машина.

После небольшой остановки в полицейском управлении, где Хёрд с недовольной миной отмахнулся от них, когда они рассказали ему о разговоре с Бергторой, Эльма решила всерьез заняться разысканиями о детстве Элисабет. Она нашла адрес старого учителя класса Элисабет, который все еще жил в Акранесе, но преподавал уже в Политехническом колледже. Сайвар согласился съездить с Эльмой, а после визита к Бергторе и разговора с Эйриком он все больше склонялся к мысли, что Эльма права. Ничто не указывало на то, чтобы Эйрик причинил ей вред. К тому же он был уверен, что это дело как-то связано с Магнеей.

Сад был хорошо ухожен, даром что стоял декабрь и трава пожухла. К стене дома были прислонены грабли для листвы, а на дорожке лежали желтые садовые перчатки. Вдоль левой стороны дома тянулась большая широкая терраса, а вход был с правой стороны, там же, где въезд. Чуть дальше стоял гараж. Эльма нажала на кнопку и услышала, как внутри дома раздался звонок. Они подождали совсем немного, и им открыли. В дверном проеме стояла рослая женщина, стриженая, одетая в черную рубашку. Она пригласила их войти и представилась как Бьёрг.

Бьёрг провела их в кухню, где сидел Ингибьёртн Грьетарссон, поглощенный чтением газеты «Скессюхортн»[12]. Он не сразу поднял глаза, словно сперва хотел дочитать статью. Потом он снял очки с толстыми стеклами и закрыл газету. У Ингибьёртна были волосы с проседью, сам он был плотного телосложения с маленьким вздернутым носом, а одет в свитер с узором из ромбов. Эльма знала, что ему уже около семидесяти, а преподает он исландский язык. В его манерах было что-то такое, из-за чего ей было трудно представить его в роли школьного учителя. Он встал, сухо поздоровался и указал им на сиденья напротив себя.

– Простите, что побеспокоила вас в выходной, – начала Эльма.

– Это беспокойство небольшое, милочка. Хотите кофе? – спросила Бьёрг.

– Нет, спасибо. Нам бы стаканчик водички… – ответила Эльма. – После крепкого кофе у Бергторы у нее до сих пор немного пучило живот.

– Мне бы тоже стаканчик водички, – улыбнулся Сайвар.

– Конечно, – ответила Бьёрг и дала воде немного потечь из крана, а потом наполнила два стакана. – Вы пришли из-за женщины, которую обнаружили у маяка? – полюбопытствовала она.

– На самом деле, да, – ответила Эльма. – Насколько я понимаю, много лет назад она училась в вашем классе, – добавила она, обращаясь уже к Ингибьёртну.

Ингибьёртн откашлялся:

– Да, да, это так. Сначала это имя ничего мне не говорило, но потом в газетах опубликовали фотографию, и я вспомнил. Я ее годами не видел, если честно, даже забыл о ее существовании. У меня в жизни этих детей столько было… некоторые так и живут в нашем городе, а другие уезжают, немудрено, что их забываешь.

– Понимаю, – кивнула Эльма. Не успела она продолжить, как ее перебила Бьёрг:

– Постой-ка, я тебя раньше не видела. Ты в полиции новенькая? – Она села рядом с Ингибьёртном и стала смотреть на Эльму.

– Да, я здесь недавно. А раньше работала в полиции Рейкьявика, – ответила Эльма.

– Да ну? И для разнообразия решила переехать в нашу глушь? – продолжала любопытствовать Бьёрг. Она сложила руки на столе крест-накрест. Ногти у нее были длинные, с бледно-розовым маникюром.

– Да… – Эльма замялась. – Правда, здесь у меня прошло детство.

– Да ну? И чья ты дочь?

– Моих родителей зовут Йоун и Адальхейдюр, – ответила она и вдруг почувствовала себя как на допросе.

– Йоун и Хейда? Хейда, которая в муниципалитете работает?

– Да, – ответила Эльма, и Бьёрг кивнула, явно довольная, что может соотнести ее с кем-то знакомым.

– Но я хочу спросить… – начала Эльма, но закончить ей не дали.

– Зато вот тебя я узнаю, – перебила Бьёрг и кокетливо улыбнулась Сайвару. Сайвар не ответил, лишь кивнул. Эльма заметила, что он с трудом прячет усмешку. Ингибьёртн, казалось, ничего не замечал. Эльма вежливо кашлянула и продолжила:

– Насчет Элисабет: по-моему, она была очень одиноким ребенком. Друзей у нее было мало. Это действительно так?

– Ну, это я не слишком хорошо помню, – вздохнул Ингибьёртн. – Но для ребенка она была чересчур серьезная, что верно, то верно.

– Вы знаете, были ли у нее дома какие-нибудь проблемы?

– Да, что-то подобное припоминаю. Я помню ее мать, Хатлу. По-моему, эта женщина чего-то не договаривала. Она в тот год мужа потеряла, он на море погиб. Это была ужасная катастрофа. Никто не ожидал шторма, а он внезапно пронесся над землей и опрокинул судно с двумя человеками на борту. Никто из них не спасся. – Ингибьёртн достал платок и стал протирать очки, а потом упрятал их в очечник, обтянутый велюром. – Но ее здоровье окончательно подкосило даже не это, а ребенок, которого она вскоре родила. Бедный мальчик прожил всего две недели. Говорили, внезапная младенческая смертность.

– Хатлу я помню, – сказала Бьёрг. – Я просто не поняла, что это ее мать. Я знаю, что она выпивала. С тех пор как умер этот ребенок, она ничем другим не занималась. Только пила и шлялась где-то. И все об этом знали, но никто ничего не предпринимал. Даже представить сложно, что вынесла эта девочка. – Бьёрг поежилась. – Я думаю, ей в основном было все равно. Не знаю – в те времена люди как-то меньше беспокоились.

Они замолчали. На улице ветер усилился, мелкие дождевые капли щелкали по оконному стеклу. Из каморки в глубине за кухней донеслось жужжание стиральной машины, которая настолько увеличила скорость оборотов, что звук отдавался эхом.

– А вы не замечали, Элисабет не обижали? – спросила Эльма.

Ингибьёртн вздохнул:

– В первый год я ничего не замечал. У нее была там подруга. Судя по всему, ей было хорошо. Только на следующий год я заметил, какая она одинокая. Или на третий год? Не помню. Но она не одна была такая. Некоторые дети просто предпочитают играть одни, но я в этом ничего такого не видел. Мне самому никогда не была нужна большая компания, мне всегда нравилось одному. Если человек самодостаточен, я считаю это признаком душевного здоровья и ума.

Эльма кивнула и притворилась, что не замечает, как Сайвар опустил голову и снова попытался скрыть усмешку.

– Вы не замечали, чтобы ее дразнили? – спросила она и незаметно толкнула Сайвара ногой под столом.

– В моем классе – нет, – отрезал Ингибьёртн. – Если вам хочется узнать, что творилось на школьном дворе, поговорите с дежурными нянечками. Это они за детьми на переменах следят. А я ставил во главу угла поддержание дисциплины в классе. По-моему, это как раз то, чего не хватает современной системе образования. Сейчас учителя должны следить за своими словами и поступками, чтобы не настроить против себя толпу родителей. Раньше такого не было. Раньше ученики уважали учителей. Но времена изменились, и явно не в лучшую сторону.

– Вы перевелись в Политехнический колледж, так? – сказала Эльма.

– Да уже много лет назад. Кажется, через некоторое время после того, как Элисабет переехала. Да, точно, году в девяносто втором. Преподавание в Политехническом колледже мне больше нравится. Там учатся только те, кто хочет учиться. А остальные… им в моей аудитории делать нечего. Я им без колебаний указываю на дверь. Тем, кто хочет учиться, остальные не должны мешать.

Эльма кивнула. Она и раньше слышала, что Ингибьёртн – строгий преподаватель. И чудаковатый. Если верить Сайвару, то опоздавших учеников он заставлял стоять перед классом, объяснять причину опоздания и просить извинения. И редко кто опаздывал на его уроки. Чаще их прогуливали.

– Какие у Элисабет были подруги?

– Если честно, я за этим особо не следил. Эти девчонки вечно как-то вместе кучкуются. Так уж оно в этом возрасте. К тому же дети не сами выбирали, с кем сидеть. На уроках учиться нужно, а не играть. – Ингибьёртн мощно высморкался в носовой платок, как бы подчеркивая тем самым важность своих слов, затем аккуратно сложил платок и сунул в карман. – Но разве такие вещи обязательно рассматривать в связи со смертью Элисабет?

– Не обязательно. Я просто хотела получше прояснить, какой Элисабет была в детстве, каково ей здесь жилось. Судя по тому, что рассказал ее муж, она не очень-то любила наш город. Поэтому мы выясняем, как она здесь оказалось. А если она с кем-нибудь встречалась, то с кем именно.

– Ну, я сомневаюсь, что могу вам в этом помочь. Правда, когда я думаю о Элисабет, мне на ум приходит одно. – Ингибьёртн почесал в затылке. – Она была агрессивной. В школе у нее были трения с одним мальчиком.

– Трения?

– Да, она на него напала. Его зовут Андрьес. Он был на спецобучении и сейчас работает в городской библиотеке.

– А вы знаете, почему Элисабет на него напала?

– Нет, не знаю. Мне помнится, вроде как безо всякой причины. Как я уже сказал, лучше бы вам поговорить с дежурными нянечками или с директором школы. Этот инцидент решали без меня.

Эльма кивнула. Она диву давалась, насколько Ингибьёртну безразлично все, кроме чистого накачивания детей знаниями. Ей было непонятно, как такой человек вообще пошел в учителя начальной школы.

– К сожалению, от меня проку мало, – пробурчал он, когда Эльма замолчала.

– А что это был несчастный случай – исключено? – спросила Бьёрг, которая, пока говорил Ингибьёртн, молча слушала, рассматривая свои ногти.

– Мы пока ничего не исключали, – ответила Эльма. – В городе у ее семьи были какие-нибудь близкие или те, кто бы с ней общался?

– Никого. Я нечасто встречал мать Элисабет – так, изредка на родительских собраниях. А потом они вдруг уехали. Я не помню, чтобы меня как-то ставили в известность о том, что мать и дочь переезжают и Элисабет больше не будет ходить в эту школу. В один прекрасный день она просто не явилась, и все.

– Они уехали по какой-то конкретной причине?

– Этого я не знаю. – Ингибьёртн вздохнул, словно устал от их расспросов. – Но я сильно сомневаюсь, что гибель Элисабет как-то связана с ее прошлым. Может, просто несчастный случай? Какой-нибудь турист лихачил при опасных обстоятельствах? Такое ведь бывало.

Эльма подумала, что вряд ли турист, сбив Элисабет, попытался удушить ее, а потом бросить в море, надеясь, что труп унесет отливом. И все же она решила избавить собеседника от страшных подробностей и вместо этого посмотрела на Сайвара. Тот понял ее взгляд, они вместе встали и откланялись.

– Вот это был учитель, – сказал Сайвар, когда они вновь сели в машину. – Для начала, зачем он вообще пошел детей учить?

– Ох, не спрашивай, – пожала плечами Эльма. – Кажется, ему от этого особой радости не было.

– А зачем она мальчика побила? – спросил Сайвар.

– Не знаю, – ответила Эльма. – Не обязательно там было что-то особенное, это ж просто дети.

– Я однажды дрался, – сказал Сайвар.

– Всего однажды? – усмехнулась Эльма.

– Да, всего однажды. Мне было десять лет, и один мальчик смеялся над моей налобной повязкой.

– Повязкой? – Эльма расхохоталась.

Сайвар кивнул:

– Вот именно. Придется мне признаться. Я ходил в налобной повязке и цельнокройном спортивном костюме, и мне казалось, что я крут безмерно.

– А у меня штаны на резиночке были, – сказала Эльма.

– Ну все, я тебя больше не уважаю, – проговорил Сайвар с наигранной оскорбленностью.

Начинала сгущаться темнота, был уже седьмой час. Мама Эльмы уже послала ей сообщение и спросила, придет ли она на ужин – туда собирались еще ее сестра Дагни с семьей.

– Ну… короче… ты сегодня вечером что-нибудь делаешь? – спросила Эльма, стараясь, чтобы вопрос звучал непринужденно.

Чуть раньше в этот же день она получила сообщение от Сандры насчет встречи выпускников. «Ты сегодня придешь?» – написала Сандра, сопроводив свой вопрос большим смайликом. Эльма не поняла, почему Сандру так волнует, придет она или нет. Ей пришло в голову, что это, скорее всего, какая-то такая насмешка, – но эта догадка, конечно, была нелепой. Вероятно, если она не может поверить, что кто-то и в самом деле ждет ее прихода, то у нее просто заниженная самооценка. Тогда она ответила: «Возможно, задержусь на работе, если освобожусь раньше, попробую прийти» – и тоже сопроводила свой ответ смайликом, хотя обычно так не делала. Собственно говоря, она уже решила не ходить туда, а если Сайвар согласен провести вечер с ней, она может подумать о чем-нибудь другом.

Сайвар посмотрел на нее с некоторым удивлением и тотчас снова опустил глаза.

– Меня пригласили на ужин, – сказал он и после небольшой паузы добавил: – родители моей девушки.

– О, – не вопрос. – Эльма покраснела. И дальше они ехали в молчании. Она очень обрадовалась, когда Сайвар попрощался и вышел из машины. Она как-то забыла, что у Сайвара есть девушка.

По дороге домой она размышляла, отчего Сайвар никогда ни единым словом не упоминал о своей девушке. «На что я рассчитывала?» – подумала она потом, и ей стало стыдно, что она, возможно, ляпнула что-нибудь неподобающее. Но еще больше она корила себя за то, что так смутилась, когда он упомянул про родителей девушки. Она остановилась перед своей квартирой и стала смотреть в черное небо. Из-за ярких фонарей и тяжелых туч звезд было не видно. На ее горячие щеки падали холодные капли дождя. Несколько секунд ей казалось: она способна стоять так вечно. Но это ощущение продолжалось недолго, и она заторопилась в дом, как только мимо проехала чья-то машина.

Акранес 1991

Ребенку было два года. Это была маленькая девочка, которая со смехом бегала повсюду. Говорить она почти не умела, а мороженое в ее ручке таяло и текло на одежду, а взрослые не спускали с нее глаз. Они наперебой спешили обнять ее, потискать, посюсюкать с ней, сказать, какая она сладенькая. Они улыбались и брали ее на руки, и Элисабет наблюдала, как они нюхают ее волосики и целуют в грязные щечки.

Элисабет ее просто возненавидела.

Она была у Сары, и в гости пришла подруга ее мамы. Светловолосая женщина с пышными кудрями. Она смеялась всему, что делала маленькая девочка. Даже когда та в конце концов бросила свое мороженое на пол, и брызги разлетелись по всей кухне.

Мама Сары позвала их:

– Девочки, вы уже большие, вам целых семь лет. Пожалуйста, отведите Валу в комнату. Покажите ей свои игрушки и поучитесь присматривать за детьми.

Сара послушно кивнула головой.

– Смотрите, чтобы она ничего не проглотила, – сказала мама девочки. – Она еще совсем маленькая, глупенькая. – Она взяла девочку и поставила на пол. Ласково вытерла с ее лица брызги мороженого, доходившие до самого лобика. Девочка заревела и оттолкнула маму, а потом со смехом посеменила на своих нетвердых ногах в комнату вслед за старшими детьми.

Элисабет села на застеленную кровать Сары и стала наблюдать за ребенком. Ей вовсе не хотелось учиться присматривать за детьми.

– Смотри – кукла. – Сара подала девочке одну из своих Барби. Девочка взяла куклу, произнесла что-то нечленораздельное, затем бросила ее на пол и принялась вышвыривать из большого Сарина кукольного домика всю мебель, которую они так долго расставляли.

Сара вздохнула и посмотрела на Элисабет:

– Мне в туалет надо. Ты пока присмотришь, чтобы она ничего не поломала?

Элисабет кивнула. Она по-прежнему лежала на кровати и задумчиво смотрела на ребенка. Она представляла себе его хохотушку-мать. Как будто ребенок в принципе не может поступить неправильно. Как будто он может творить что угодно и все равно никогда не будет виноват. Она встала и приблизилась к девочке.

– Смотри, – сказала она, – это кукла.

– Укла, – повторила девочка, обнажив крошечные передние зубки. Она ухватила куклу своими липкими пальчиками. Толстенькие ручки были молочно-белыми, мягкими. Ноготки тоненькие и при этом целые. Элисабет бросила взгляд на собственные пальцы. Сейчас раны на них были хорошо заметны. Эту ночь она провела в шкафу. Лежала и слушала ветер, задувающий под перегородку, и пыталась не думать о людях на нижнем этаже. Этой девочке когда-нибудь придется ночевать в шкафу? Ей когда-нибудь придется бояться? Элисабет сомневалась. Ей стало не по себе. В жизни столько несправедливости! Почему она такая злая? Она взяла толстенькую ручку ребенка и, не думая, укусила. Как можно сильнее.

Ребенок выпучил глаза: наверное, никогда не испытывал такой боли. Ему никто никогда не делал больно специально. Едва комната огласилась криком, Элисабет отпрянула. По толстым щечкам заструились слезы.

– Тихо, все хорошо. – Она в отчаянии попыталась прижать ребенка к себе. Она услышала, как дверь комнаты открылась. Почувствовала затылком взгляды, ощутила, как ее щеки запылали.

Она уставилась на ребенка и стала ненавидеть его еще больше.

– Как звали дядю Давида по отцу? – спросила Адальхейдюр. Эльма нарезала овощи для ужина, а мама стояла у плиты. – Того, который политик, – прибавила она, и ей почти удалось придать своему вопросу будничный тон.

– Хёскульд. – Эльма не подняла глаз от паприки.

В кухне воцарилось молчание – лишь тихо гудело радио, которое никто не удосужился перенастроить, хотя голоса в нем стали неразборчивыми. Кухня была маленькой, с гарнитуром из темной древесины, а стол и обитые кожей скамейки подходили к этой обстановке. Родители Эльмы часто говорили о том, что, мол, не мешало бы обновить кухню, но у них вечно руки не доходили. Эльму это только радовало. Ей всегда нравилось сидеть за этим кухонным столом. За ним она делала уроки в шесть лет, пока мама готовила обед. Тогда ее волосы были собраны в тощие хвостики, а рядом лежал ее желтый портфель. За этим столом она съела без счету вафель и оладий, часами сидела в тишине, пока снаружи гудел мир. А дома на кухне, как правило, царила тишина и всегда было уютно.

– Ты говорила с кем-нибудь из родни Давида? – спросила Адальхейдюр, держась за ручку сковородки и помешивая фарш лопаточкой. Эльма помотала головой. – Эльмочка, – продолжала мама, не поднимая глаз, – ты же должна быть в состоянии говорить о нем. Ты ведешь себя так, словно вы никогда не жили вместе, словно его и не было в твоей жизни все эти годы.

– Не сразу, – ответила Эльма и ощутила, каким тяжелым вдруг стало ее дыхание.

– Ну, милая, смотри сама, – сказала Адальхейдюр. – Но иногда полезно поговорить и с профессионалами. У нас в Акранесе психологи хорошие. И если хочешь, то я…

– Мама! – перебила ее Эльма. – Спасибо, но нет. Мне меньше всего хочется разговаривать с психологами, а уж в Акранесе тем более.

Адальхейдюр промолчала, плотно сжав губы. Эльма ощутила, как матери трудно молчать. Ведь ей всегда было дело до всего, хотелось исправить и то и это. Наверное, ей не по себе, что она не может помочь собственной дочери. Эльма вздохнула. Она не собиралась проявлять такую резкость, это само получилось.

– Не то чтобы я отрицаю свои проблемы, – сказала она. – Я просто не вижу, чем это мне поможет. Все кончено, и этого не изменить. Он ушел, бросил меня, не сдержал обещаний. Мне просто… просто нужно время. – Она улыбнулась матери, и та улыбнулась в ответ, хотя, судя по всему, слова дочери ее не убедили. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в тот же миг входная дверь распахнулась и раздался детский голос:

– Бабушка! Бабушка! А знаешь, что?.. – Александер вбежал в мокрых сапожках, глядя на бабушку вытаращенными глазами.

– Нет, не знаю, – склонилась к нему Адальхейдюр.

– Александер, разуйся! – крикнула ему Дагни из прихожей.

– А мне на Рождество космический корабль подарят! – сказал Александер, словно не слыша матери.

– Космический? А разве в игрушечном магазине такое продается?

– Да, в «Той Стори», – ответил внук, вытаращив глаза.

– Александер, этот магазин называется «Тойз-Ар-Ас», и я не уверена, что там продаются космические корабли. А ну, быстро снимай сапоги! Ты бабушке весь пол замочишь!

– Ничего страшного, – сказала Адальхейдюр. Она улыбалась Александеру, стаскивая с него сапожки. – Ну, наверное, в этом «Той Стори» космические корабли продаются, там ведь все есть? – Александер расплылся в улыбке и усердно закивал.

– Сегодня космический корабль, вчера динозавр, позавчера летающая машина, как в «Гарри Поттере». – Дагни закатила глаза. – В этом году у нас запросы на Рождество немаленькие. – Она звучно поцеловала мать и сестру. Видар, муж Дагни, вошел за ней следом, неся на руках Йёкюля.

Александеру было пять лет, а Йёкюлю год. Они были как земля и небо. Белоголовый голубоглазый Александер был похож на отца. Йёкюль – со светло-русыми волосами матери и пухлыми щечками, которые все не убирались, хотя ему уже исполнился год.

– Хочешь к тете Эльме? – Эльма протянула руки к Йёкюлю, который тотчас раскинул ручки и потянулся к ней. Она целовала толстые щечки и обнимала его, но стоило лишь Адальхейдюр поставить на пол ящик с игрушками, он затрепыхался и захотел, чтобы его спустили вниз.

– Как хорошо пахнет, мама. – Дагни села за стол. – У тебя кофе есть?

– Ты на работе упахалась? – спросила Адальхейдюр, подставляя чашку под кофе-машину.

– Не то чтобы совсем. Но дежурства бывают утомительные, – ответила Дагни и взяла чашку. В желтом свете люстры Эльма разглядела, что у сестры под глазами большие черные дуги, которые она пытается скрыть под макияжем.

Дагни была старше всего на три года, но сестры никогда особенно не дружили. Они были очень несхожи, и у Эльмы всегда складывалось ощущение, что она раздражает Дагни, даже ничего не делая для этого специально. Сколько Эльма себя помнила, она всегда завидовала сестре. У той всегда был большой круг общения, она привлекала к себе людей своей искренней улыбкой и приятным обхождением. У нее было такое свойство: с ней всегда всем было хорошо, она ко всему относилась с интересом. Выслушивая кого-нибудь, она наклонялась к нему, не мигала и усердно кивала головой. Исключением здесь была лишь Эльма. Обычно Дагни смотрела на Эльму как на младшую сестренку: не с любовью, а как на отстающую. Как на сестренку, которая ничего не понимает. Сестренку, за которой надо следить, чтобы она как-нибудь не осрамилась. Например, указывать ей, что вот эта футболка не подходит к вон той юбке или что глаза накрашены неровно. Эльма потеряла счет всем тем разам, когда ей приходилось выслушивать, какая ее сестра «красивая девочка» да какая она «милая и умненькая». Эльма сомневалась, что Дагни приходилось выслушивать то же самое о ней.

Сколько Эльма себя помнила, они никогда не играли вместе. Когда к Дагни в гости приходили подруги, они всегда закрывались, а когда пятилетняя сестренка пыталась войти, всем скопом наваливались на дверь. Она помнила, как стояла в коридоре и плакала, и стучалась, пока не приходила мама и не находила для нее другое занятие. Позже она и помыслить не могла о том, чтобы водиться с Дагни и ее подругами. Девчонками, которые так по-дурацки верещали, если слышали что-то смешное, интересное или страшное.

А еще Дагни всегда знала, чего хочет и к чему стремится. В родительском доме на стене висела фотография шестилетней Дагни в костюме медсестры, а сейчас она работала акушеркой в Акранесской больнице. Когда ей было всего четырнадцать лет, она познакомилась с Видаром и никогда не сомневалась ни в их союзе, ни в самой себе. Через столько лет они по-прежнему были вместе, у них было двое детей, свой дом, внедорожник и все, что должно быть у среднестатистической семьи. Эльме с трудом верилось, что для создания их обеих были задействованы одни и те же гены.

– Что новенького в полиции, Эльма? – спросил Видар, также не отказавшийся от чашки кофе. Эльма открыла рот, чтобы ответить, но ее опередила Дагни.

– Ой, а я чего скажу, – воскликнула она. – Отгадайте, кто беременный! – И не дождавшись ответа, она продолжила: – Магнея, жена Бьяртни! – и она посмотрела на остальных, ожидая реакции. Условия конфиденциальности на работе никогда не мешали Дагни обсуждать личные дела пациентов.

– Правда? – удивилась Адальхейдюр. – А я уж начала думать, что там что-нибудь не так. В смысле, физически. Сейчас ведь не подойдешь и не спросишь: неровен час, обидишь.

– Нет-нет. Она уже на одиннадцатой неделе, – сказала Дагни. На полу заплакал Йёкюль, потому что брат отнял у него игрушечную машинку. Дагни легонько толкнула Видара и послала ему выражение лица, означавшее, что он должен присмотреть за детьми.

– Давайте я, – поспешила сказать Эльма и встала. Она взяла маленькое тельце на руки и стала ходить с ребенком по кухне. Тонкие волосики пахли чем-то сладким. Как только малышу дали соску, плач затих. Он повернул головку набок, улыбнулся Эльме и закрыл глаза.

– Только вы никому не говорите, это пока для всех секрет, – продолжила Дагни.

– Конечно, мы никому не скажем, – пообещала Адальхейдюр.

– Ай, только не надо, чтобы он сейчас засыпал, а то он вечером спать не будет. – Дагни увидела, как обстоит дело с Йёкюлем.

– Но он же устал, – сказала Эльма, крепче прижимая его к себе. – Смотри, как ему у тети хорошо.

– Эльма, ну правда: если он заснет сейчас, то его вечером не уложишь. Ему стоит всего на пять минут задремать – и все, как будто сделали укол бодрости в попку.

– В попку, – встревожился Александер и поднял глаза от машинок, которые сосредоточенно расставлял на полу. – Кому будут делать укол в попку?

– Никому не будут, дружочек, – заверил его Видар.

– Он до сих пор не забыл, как ему в четыре года прививку делали, – прошептала Дагни, когда Александер снова занялся машинками. – Вот ей-богу, мне кажется, он от этого так и не оправится.

С тех пор, как Эльма пришла домой, и до того, как она отправила сообщение, прошло минут десять. Ее сердце неистово билось, и она не могла усидеть спокойно. Однако решение уже было принято, так что она включила душ и попыталась смыть свой страх под горячей водой.

Она не собиралась туда идти. И даже отвечать не собиралась. Было проще простого сослаться на занятость. Весь город знал, что полиция расследует дело Элисабет и что расследование продвигается весьма медленно. Начали даже поговаривать, что акранесской полиции такое дело не по зубам. Хёрд бурчал сквозь стиснутые зубы, что, мол, звонил начальник полиции из Рейкьявика и спрашивал, не нужно ли им подкрепление. Так что у Эльмы было вполне законное оправдание, чтобы никуда не ходить.

Она еще раз взглянула на себя в зеркало и глубоко вдохнула. Сандра в ответ написала лишь одно слово: «Отлично» – и еще смайлик. Эльма снова задалась вопросом, не придут ли туда Кристин и Силья. Подруги детства, с которыми она много лет не виделась. Часть ее желала, чтобы мама оказалась права насчет того, что воскресить старую дружбу никогда не поздно. Она чувствовала, что ей кто-то нужен. Конечно, из-за этого расследования в последние дни у нее было много хлопот. Но как только это закончится, она снова будет вечерами напролет просиживать одна за компьютером или у телевизора.

Перерыв весь гардероб, она выбрала черные брюки и черную блузку. Не чересчур броско, не чересчур роскошно. Она пригладила расческой волосы, попыталась расправить самые непослушные локоны и накрасила губы помадой. Когда пришла пора выходить из дому, она была как будто частично не в себе. Она надела старое потрепанное пальто и тотчас пожалела, что мало интересуется покупкой одежды. Большей части ее гардероба была как минимум уже пара лет. Она взялась за ручку двери и тотчас снова отпустила ее.

Нет, так не пойдет.

Ее ладони покрылись холодным потом, и она подумала, что, если так будет продолжаться, она просто грохнется в обморок. Она открыла холодильник и достала пиво. Выпила всю банку, сидя за столом на кухне и смотря на пустынную улицу. После этого ей стало чуть лучше.

Встреча была назначена в доме недалеко от того места, где жила Эльма. Она радовалась, что туда можно дойти пешком. Холодный воздух успокаивал нервы. Приближаясь к дому, она непроизвольно стала делать шаги поменьше. Издалека она увидела, что застолье уже началось. Из дома доносилась громкая музыка, на улице было припарковано много машин. Она нарочно решила прийти попозже. Надеялась, что так ей удастся избежать конфузных разговоров и будет проще затеряться в толпе.

У дверей она на миг засомневалась: постучаться или войти так? Она постучалась, но никто не отозвался. Наверное, ее слабый стук не был слышен из-за музыки. Она снова немного постояла в нерешительности, а потом взялась за дверную ручку.

Из гостиной доносился гул голосов и хохот. Эльма немного постояла в прихожей, затем сделала глубокий вдох и вошла. Жилище было таким, какое она и ожидала увидеть: новомодным, с дорогими вещицами и красивыми картинами на стенах. Эльма не знала, чем занимаются Сандра и ее муж, но судя по новому частному дому и дорогим автомобилям, они, видимо, зарабатывали хорошо.

Гостиная, столовая и кухня образовывали одно общее пространство с правой стороны. Как только Эльма вошла, она тотчас увидела их всех. Вот они – те люди, встреч с которыми она все эти годы избегала. Кто-то сидел на черных кожаных диванах, кто-то у большого стола, но никто не поднял на нее глаз, когда она вошла. Эльма была рада, что музыка заглушает громкий стук ее сердца, и благодарила судьбу, что не забыла антиперспирант.

– Ой, Эльма! – Сандра наконец заметила ее. Она сидела за столом с группой девушек. Эльма увидела, что некоторые из них, хотя и подняли на нее глаза, не прервали своих разговоров, чтобы поздороваться.

– Здорово, что ты пришла. Что ты будешь? У меня есть и белое, и красное, а еще виски и ром, если ты такое пьешь. – Сандра жестом велела ей следовать за собой в кухню.

– Я бы выпила красного, – ответила Эльма. Пиво действовало недолго, и ей непременно нужно было что-нибудь, чтобы успокоить нервы. Она необыкновенно ясно отдавала себе отчет во всем: как она стоит, что и как говорит. Добром это явно не кончится.

– Значит, тебе удалось вырваться с работы? – Сандра улыбнулась, подавая ей бокал вина.

Эльма сделала большой глоток и кивнула:

– Да я, собственно, улизнула. Там просто завал.

– Боже мой, я верю. Пойдем посидим с девочками. – Сандра жестом пригласила ее сесть за стол в гостиной. Эльма села и сделала второй глоток вина.

– Ой, Эльма, привет! – сказал дружелюбный голос сбоку. – Как ты? Наверное, прошло уже… сколько там? – три-четыре года, с тех пор как мы с тобой виделись. Да? – Лишь через несколько секунд Эльма сообразила, что голос принадлежит Силье. Садясь за этот стол, Эльма ее не заметила по весьма простой причине: Силья выглядела совсем не так, как раньше. На фотографиях в Фейсбуке был совсем не тот человек, что сидел перед ней сейчас. Силья пополнела, остриглась, и если бы Эльма видела ее впервые в жизни, то решила бы, что та лет на десять старше нее. Это была не та же девочка, которая когда-то знала Эльму лучше, чем она сама.

– Да, наверное, – кивнула Эльма.

– Мы как раз тут обсуждали это убийство на мысу. Ты ведь сейчас его расследуешь? – спросила Сандра.

– Да, – ответила Эльма. За столом повисло молчание, и она поняла, что девушки ждут чего-то еще. – Надеюсь, его скоро раскроют, – прибавила она и неслышно отругала саму себя за то, что не смогла сказать ничего поинтереснее. Ее бокал был почти пуст.

– А какой-нибудь подозреваемый уже есть? – спросила одна из девушек.

– Да… – начала было Эльма и тут же возблагодарила Сандру, которая ее перебила:

– Девочки, не надо так любопытничать. – Она улыбнулась Эльме. – Про это ведь нельзя говорить.

Разговор быстро переключился на что-то другое, и Эльма сидела и слушала. Она смеялась в нужных местах, а в промежутках опустошала свой бокал с вином, а затем и следующий. Вскоре она перестала следить за разговором, а вместо этого принялась рассматривать людей вокруг. Большинство гостей было ей знакомо, и она удивилась, как сильно многие постарели. И она тоже так постарела? Ей самой казалось – она не изменилась, но это, наверное, не так. Наверное, они все думали то же самое, когда смотрели на нее. Чего она так боялась? В течение вечера приходили еще гости и заговаривали с ней. Она рассеянно выслушивала откровения о неудачных браках, о детях, о карьере, событиях школьных лет. У нее самой последние в основном изгладились из памяти, но другие их вроде бы припоминали.

Она наблюдала за Сильей, которая в основном сидела с девушками, никогда с ней особо не дружившими, и как будто избегала смотреть в ее сторону. Эльма попыталась вспомнить, при каких обстоятельствах они с ней встречались в прошлый раз. Она припоминала, что вроде бы в «Крингле[13]», случайно несколько лет назад. У Сильи был новорожденный ребенок в корзинке и муж, с которым Эльма была не знакома, но знала, что он тоже из Акранеса. Их объятия были неловкими, а разговор коротким и вежливым. Даже тогда их дружба казалась такой далекой. А ведь когда-то они были лучшими подругами и все всегда делали вместе. Могли доверять друг другу свои тайны и разговаривать обо всем самом важном и обо всем неважном.

Эльма скучала по ней. Скучала по их дружбе. Такой близкой подруги у нее никогда не было и, очевидно, уже не будет. Может, виной тому были винные пары, но она решила, что надо что-то сказать. И что-то сделать. Так что она допила свой бокал и подсела к Силье.

Силья была всецело поглощена разговором с другой девушкой, и когда Эльма подсела к ним, они даже не взглянули на нее. Некоторое время Эльма терпеливо сидела, но, когда они начали перешептываться, чтобы она не услышала, она решила, что с нее довольно. Не успела она встать, к ней подсел мужчина.

– Привет, Эльма! – сказал он, дыша перегаром. Она обернулась и увидела бегающие глазки Вороненка.

– Привет. – Она неловко улыбнулась.

Вороненок навис над ней и продолжал заплетающимся языком.

– Ты думаешь, я тебя тогда не узнал? – Он рассмеялся.

– Не знаю… – начала Эльма.

– Ты тут одна живешь? – Запах от него был таким сильным, что Эльма старалась не дышать.

– Да, – ответила она. – У меня тут квартира недалеко.

Вороненок ухмыльнулся:

– Пошли.

– Что?

– Я тебя домой отведу. – Вороненок встал и схватил ее под руку.

Сначала Эльма засмеялась, но выражение лица у Вороненка стало суровым, и он крепче сжал ее руку.

– Вороненок, я…

Вороненок наклонился к ней и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ты пойдешь со мной домой, а то я всем расскажу, что твой парень делал. Что ты его заставила.

Эльма ощутила, как у нее в животе все сжимается. Она подняла глаза и заметила, что Силья и другая девушка прекратили разговаривать и наблюдают за ними. От Эльмы не укрылся упрек в их взглядах. У нее в глазах началось жжение, и вдруг она почувствовала, что больше не может здесь находиться. Она вырвалась и вышла вон, не попрощавшись.

По дороге домой она чувствовала, как внутри нее крепнет злость. Почему ей как будто было нужно их одобрение? Ведь эти люди не знали ее, не представляли себе, каково ей и кто она. Ведь ее ухода никто не заметил, так же как и ее прихода! Но ей это было неважно: пусть думают, что хотят.

Она шла быстрым шагом, утирая слезы, как только они выкатывались из-под век. Ей не хотелось плакать. Они не стоили ее слез – а все же остановиться она не могла. Они все знали про Давида? Эта история уже и до Акранеса дошла? Наверняка дошла. Как у нее хватило глупости считать иначе?

Придя к себе в квартиру, она почувствовала, что бокалов вина, очевидно, было слишком много. Ей не сразу удалось попасть ключом в замочную скважину общего тамбура, и не успела она осуществить задуманное, как дверь открылась изнутри.

– Как дела? – с усмешкой спросил парень из квартиры напротив.

– Да вообще отлично, – ответила Эльма, широко улыбаясь. Пока она добиралась до дома пешком, она пришла в себя, и сейчас была скорее расстроенная, чем злая. Правда, коридор покачивался у нее перед глазами, а стоять ей было трудно, но из-за выпитого вина все казалось ей слегка нереальным. И сейчас это было как раз хорошо.

– Хорошо вечер провела? – Сосед смерил Эльму взглядом.

– Да не очень. – Она рассмеялась и хлюпнула носом. – Но домой прийти – это хорошо. Спасибо, что открыл мне.

– Тебе с твоей дверью помочь? – осведомился парень.

– Нет, сама справлюсь.

– Ладно, – ответил парень, но уходить не собирался, а продолжал стоять и наблюдать за ней.

На этот раз Эльма попала ключом в замочную скважину с первой попытки. Не успела она закрыть за собой дверь, парень поторопился сказать:

– Если хочешь… у меня ведь и пиво в холодильнике есть.

Эльма обернулась и приоткрыла дверь чуть побольше.

– Уже поздно. – Она немного наигранно зевнула. Эльма уже представляла себе, как наполнит ванну и залезет в нее.

– Сейчас всего… одиннадцать часов двадцать минут, если быть точным, – усмехнулся парень.

– Да ну? – Эльма с удивлением посмотрела на свои наручные часы. – Правда? Так мало?

Парень рассмеялся:

– Мое предложение остается в силе.

Эльма замялась:

– Но ты же собрался куда-то выходить.

– Да, за газировкой сходить хотел. Но ничего, это терпит.

– Ладно, тогда я, пожалуй, одно пиво выпью. – Она нерешительно улыбнулась парню. Наверное, ей просто было необходимо сделать что-нибудь не так, что-нибудь, не похожее на нее.

– Отлично. – Парень проводил ее в свою квартиру. Эльма наблюдала, как он открывает холодильник и достает две банки пива. Он был моложе нее, а еще очень симпатичный. Даже гораздо симпатичнее, чем все парни, которые проявляли к ней интерес. Она подумала о Сайваре, который сейчас сидит за ужином у родителей своей девушки. А еще она подумала о Давиде, но ей легко удалось отогнать эти мысли. Она хотела провести хоть один вечер без него. Хоть один вечер, когда к ней не лезли бы мысли о том, в чем она могла бы поступить по-другому.

Парень протянул ей банку пива и сел напротив нее на диван. Она до сих ор не знала, как его зовут. Эльма успела отпить только один глоток, когда он отставил свою банку, встал и подошел к ней.

Акранес 1991

Они вдвоем сидели на бортике песочницы, зарываясь ногами в мокрый песок. Одна – темноволосая в пальтишке, которое было ей мало, и потертых кедах. Другая – светловолосая в новеньком дождевике и сапожках. Ни одна из них не проронила ни слова. Две восьмилетние девочки, погруженные в свои мысли.

Они всегда могли молчать вдвоем. С тех пор как они впервые встретились в школе, обе как будто сразу поняли, что иногда слов не нужно. В отличие от большинства детей их возраста, у них почти не было потребности разговаривать о пустяках в присутствии друг друга. Как будто вместе они получали возможность отдохнуть. Хоть ненадолго отдохнуть от положения восьмилетнего ребенка, который должен ежесекундно изучать что-нибудь новое, и его ни на миг не оставляют в покое.

И вдруг светловолосая встала. Она посмотрела на подругу и шмыгнула носом. «Я больше не могу с тобой дружить», – сказала она, заглянув ей прямо в глаза. Элисабет, глубоко погруженная в свои мысли, удивленно подняла взгляд. – «Мама мне больше не велит с тобой играть», – продолжила Сара. Она немного постояла, словно соображая, что делать дальше, а потом развернулась и убежала с детской площадки и через пару секунд скрылась из виду.

А темноволосая девочка в мокрых кедах осталась сидеть и смотреть в песок. Мелкие капли дождя падали с небес и смешивались с солеными каплями, стекающими по щекам.

Ту женщину звали Анна, и она согласилась встретиться с Эльмой в воскресенье утром. Она больше не работала нянечкой в Бреккюбайской школе: состарилась и жила в доме для пенсионеров возле дома престарелых Хёвди. Она предложила Эльме сесть за маленький обеденный стол, покрытый клеенкой в цветочек, поставила перед ней клейны[14] и кофе.

– Я же в Бреккюбайской школе всего несколько лет работала, – сказала она, усевшись напротив Эльмы. – А когда уволилась оттуда, то года с девяносто пятого пошла работать в магазин Эйнара и там работала до прошлого года, когда умер Бусси. А потом я вовсе работать перестала и переселилась сюда.

– А в какие годы вы работали в Бреккюбайской школе? – спросила Эльма, отпивая маленький глоток кофе. Проснулась она сегодня с головной болью и тошнотой – во второй раз за всего пару недель. Такой привычки ей заводить совсем не хотелось.

– Я начала работать в Бреккюбайской школе в восемьдесят девятом, так что… да, ведь шесть лет получается? Я-то всегда думала, что эта работа у меня будет временная. Вот видите, сколько времени можно потратить на то, чего и в планах никогда не было. Смотрите, чтобы самим так не застрять, – со смехом предупредила Анна собеседницу. – Нет, там все было прекрасно. Вообще нормальная работа. Нас там было две, мы приглядывали за детишками на переменках, мыли пол в коридорах и все в таком духе. Может, звучит и не особо интересно, но мне эта работа много что дала. Я познакомилась с детьми. Особенно непослушными. Трудными, как говорится. – Анна тихонько засмеялась.

– А вы помните девочку по имени Элисабет? – спросила Эльма. Эта женщина, которая сидела, улыбалась и потирала худые руки, производила на нее хорошее впечатление. Ее квартирка была отделана темными деревянными панелями, все стены покрыты фотографиями. «Дети, внуки, правнуки» – с гордостью пояснила хозяйка, указывая на самый недавний снимок: маленький мальчик с мячиком в руках и одним передним зубом. Эльма заметила в гостиной небольшой стеклянный столик, на котором возвышался портрет в позолоченной рамке. Рядом стоял подсвечник в форме вазочки и лежала книжечка с крестом на обложке.

– Элисабет? – Анна наморщила лоб. – Элисабет… Нет, не припоминаю.

Эльма вынула телефон, в котором сохранила фотографию Элисабет – ту самую, которую скачала из акранесского фотоархива.

– А-а, маленькая Бета. – Анна увидела фотографию и ласково улыбнулась. – Как же, помню! Милая девочка, ей же так трудно было! Я ее всегда жалела. В доме разруха, папа погиб, а мама… ну, тоже не в порядке. О ней в основном соседка заботилась, Солла, я ее хорошо знала. А все же Элисабет была такая спокойная, степенная, как будто ее как-то ничего и не трогало. Конечно, это было не так, но что-то ее отличало ото всех остальных. По зрелом размышлении я думаю, что из-за того, что ей пришлось так много пережить, она больше развилась. Она всегда казалась старше своих одноклассников.

– Вот вы сейчас сказали «ей пришлось так много пережить» – вы в первую очередь имели в виду смерть отца и брата?

– Да, и их тоже. Конечно, это было нелегко. Но это случилось еще до школы, и хотя Элисабет и была серьезным ребенком, но все-таки ребенком. Она и смеялась, и играла, и делала то же, что и другие дети. Лишь когда погибла ее подруга, которая… вот как лучше сказать-то… которая пропала… тогда она стала приходить в школу, но с другими детьми уже не водилась и тем более не играла. Она в основном держалась одна, а другие дети это обнаружили и давай ее дразнить. Бедняжка девочка!

– Ее подруга погибла? – спросила Эльма.

– Да, это был ужас, да и только. Они же постоянно были вместе. Я почти каждый день видела, как они вместе уходят из школы. Как черное и белое. Сара такая светленькая, а Элисабет темненькая. Вот они на фотографии. Сара позади Элисабет и Магнеи.

– А как она погибла? – Эльма позабыла о головной боли и дискомфорте в желудке и разглядывала фотографию в телефоне. Действительно, за Элисабет и Магнеей светловолосая девочка смотрела прямо в объектив. Она улеглась на живот, а перед ней был листок бумаги, и по полу рассыпаны карандаши.

– Да, вы, наверное, и сами помните, это весь город потрясло. Ничего страшнее этого я не знаю. – Анна поежилась. – Девочка просто исчезла. Нашлись только ее кеды на приливной полосе близ лагуны Кроукалоун. – Анна посмотрела в окно печальными глазами. Дом стоял около Лаунгасанда, и из окна кухни открывался вид на море. В то утро был прилив, и белая полоса песка была скрыта от глаз. – Когда она не пришла домой к ужину, начались поиски. И лишь через много дней на берег, в то место, где нашлись кеды, морем прибило плот, который, как считается, имеет отношение к этому делу.

– А Сара так и не нашлась?

– Нет. – Улыбка с лица Анны исчезла, голос стал ниже. – Так и не нашлась.

Эльма замолчала и ощутила, как ее пробирает холод.

– Ауса и Хендрик так и не оправились от этой утраты, – прибавила Анна и сделала глоток кофе.

– Ауса и Хендрик?

– Да, – ответила Анна. – Сарины родители. После того как она пропала, они так толком и не пришли в себя.

Едва Сайвар открыл глаза, он вскочил с постели, оделся и уже через несколько минут вышел на свежий воздух. Вчерашний ужин оказался последней каплей. Он никак не мог простить себе, что сидел в кругу родственников Тельмы при таких обстоятельствах. Он чувствовал себя лжецом, хотя ни в чем и не солгал. Его мучили невысказанные слова. Те, которые он уже давно должен был сказать Тельме, да все не мог: слишком это было тяжело. И все-таки это, наверное, было легче, чем сидеть с ними за одним столом и наблюдать, как члены семьи изо всех сил стараются сдерживать слезы и ужинать как ни в чем не бывало. Все было нормально до тех пор, пока мать Тельмы не стала произносить речь о том, как она благодарна. Тогда вся семья расплакалась, а Сайвар сидел не в своей тарелке и смотрел на этот кошмар. Он сочувствовал им – и это была чистейшая правда, но внутри него какой-то голос кричал ему: «Беги! Спасайся из этой ситуации, пока не поздно!»

Тельма, наверное, понимала, что сейчас они, вообще говоря, соприкасались только по случайности. А общались только по необходимости. Когда они вечером пришли домой, Тельма плакала в постели, и в конце концов обратилась к нему за утешением. Он обнимал ее из чувства долга и жалости. А когда потом она попыталась поцеловать его и начала снимать с него футболку, он остановил ее. Как будто ему показалось это не вовремя. Больше всего ему хотелось, чтобы он уже давно успел высказать Тельме, каково ему. Ему хотелось прекратить их отношения, но сейчас, если бы он сказал что-нибудь, то выглядел бы как самый большой дурак в мире.

Когда он пришел в полицейское управление, там была пересменка. Уставшие сотрудники прощались и уходили домой, а новые заступали на дежурство и наливали кофе.

Сайвару не нужно было приходить так рано, ведь собрание было назначено только на полдень – но он чувствовал, что дома стены как будто давят на него. Он уже долго сидел за столом, листая сайты и старые протоколы – как вошла раскрасневшаяся Эльма. Она остановилась на пороге, прислонившись к дверному косяку.

– Хёрд пришел? – спросила она. Ее русые волосы были распущены и ниспадали на плечи. Сайвар осознал, что никогда не видел ее кроме как с волосами, убранными от лица.

– Нет, я его не встречал. – Он посмотрел на часы. – Наверное, он вот-вот придет.

Эльма выглядела беспокойной.

– Ну, наверное, мне надо было бы дождаться его.

Эльма развернулась и вышла, а Сайвар продолжил рассеянно листать новостные сайты. Услышав покашливание, он поднял глаза: в дверях снова стояла Эльма.

– Ты помнишь Сару, дочь Хендрика и Аусы? – спросила она. Сайвар помотал головой, а она села за стол напротив него и продолжила: – Сара Хендриксдоттир погибла в возрасте девяти лет. Ее обувь обнаружили на берегу залива Кроукалоун, а саму ее так и не нашли. Поговаривали, что она играла на плоту, который потом прибило к берегу.

– Я помню разговоры об этом деле, но я в Акранес переехал в подростковом возрасте, тогда с ее исчезновения уже прошло несколько лет. Но, конечно, где бы я ни жил, я про это слышал. Ужасное происшествие. Если мне не изменяет память, на плоту нашлись образцы биоматериала: в торчащих гвоздях запутались волосы.

Эльма кивнула:

– Точно. Когда это произошло, мне было всего шесть лет, я это мало помню. Нянечка, которая в те годы работала в Бреккюбайской школе, сказала, что Сара с Элисабет были неразлучны.

– И какие у тебя соображения? – спросил Сайвар.

– Не знаю, – вздохнула Эльма. – По-моему, что-то в этом есть странное. Почему так мало народу знает, что они были подругами? Ни Гвюдрун, тетя Элисабет, ни Эйрик, не упомянули про то, как Сара пропала, когда мы расспрашивали их о детстве Элисабет в Акранесе, – а ведь для Элисабет это должен был быть сильный удар. А вдруг она с ними никогда об этом не говорила? – Эльма наклонилась вперед и потерла переносицу. – А еще я не пойму, почему в этом расследовании постоянно всплывает семья Хендрика. Я думала: а не поговорить ли мне с Аусой и Хендриком, родителями Сары…

– По-моему, это неразумно, – перебил ее Сайвар. – Заставлять их вспоминать такое страшное событие, когда мы еще даже не знаем, имеет ли оно вообще отношение к делу.

– Да, наверное, нет. – Эльма задумчиво посмотрела в окно за спиной Сайвара. Она понимала, что он прав. – А Магнея? Она про Сару не вспоминала?

Сайвар помотал головой:

– Нет, ведь наши вопросы мало касались школьных лет. Она сказала, что ее с Элисабет сложно было назвать подругами.

– Анна, школьная нянечка, сказала, что о Элисабет во многом заботилась соседка. Ее звали Солла или Соульвейг. А вдруг это и есть та женщина, которую упомянул Эйрик, когда мы с ним разговаривали? Он сказал, что в те единственные разы, когда Элисабет ездила в Акранес, она приезжала к какой-то пожилой женщине.

– Да, похоже, это и есть та женщина, – согласился Сайвар. Он зевнул и вернулся к спортивному репортажу, который читал. Энтузиазм Эльмы его не заразил: после вчерашнего вечера он был апатичен, и его мучила тревога о том, что будет дальше. – Мне просто непонятно, как это все связано с гибелью Элисабет, – прибавил он после короткой паузы и снова посмотрел на Эльму.

Эльма спокойно кивнула. Она смотрела не на Сайвара, а мимо него. Волосы падали на лицо, серые глаза были слегка прищурены. Сайвар буквально видел напряженную работу мозговых извилин. Он усмехнулся уголком рта, – но поспешно отвел взгляд, когда она вдруг посмотрела на него, попыталась улыбнуться и встала.

Хёрд хорошо помнил происшествие с Сарой.

– Хендрик и Ауса объявили Сару в розыск, когда она под вечер не вернулась домой. Ее искали на детских площадках в округе, обходили дома, но нам везде говорили, что такого ребенка не видели. Мы быстро прошлись по взморью и нашли ее обувь. И лишь тогда мы начали подозревать, что случилось что-то страшное. – Хёрд удивленно посмотрел на Эльму. – А зачем ты спрашиваешь?

Эльма повторила то, что говорила Сайвару, но реакция Хёрда была вялой: он пожал плечами и незаинтересованно пробормотал, что, мол, по его мнению, это никак не связано с нынешним расследованием.

– Впрочем, это может объяснить, почему Элисабет старалась не появляться в Акранесе. Призраков прошлого там явно было хоть отбавляй. Но это не объясняет, почему ее обнаружили мертвую у маяка.

– Я собиралась поговорить с родителями Сары, Аусой и Хендриком, но… – начала Эльма.

– Не надо! – выпалил Хёрд. – Ведь это произошло тридцать лет назад, не можем же мы взять и выкопать этот случай.

– Я знаю, что дело деликатное, – ответила Эльма. – Я просто думала: а вдруг родители Сары могут больше рассказать о том, как жила Элисабет, если она была закадычной подругой их дочери. К тому же Хатла снимала жилье у них.

Хёрд поморщился:

– Нет, это как-то притянуто за уши. Мы уже пообщались с Бьяртни и Магнеей, и, если мы продолжим в том же духе, это будет выглядеть, как будто мы этой семье нарочно проходу не даем. – Хёрд выпрямился и решительно добавил: – На данный момент все выглядит не очень хорошо. В машине ничего не обнаружилось, никаких биоматериалов, кроме принадлежащих Элисабет и ее детям. Ни крови, ничего. Единственное, что показалось необычным, – шерстяные нитки на водительском сиденье.

– Шерстяные? – спросил Сайвар. – Как от свитера или чего-нибудь такого?

– Вот именно. С другой стороны, один такой свитер был у Элисабет, и сейчас техотдел проверяет, совпадает ли его материал с нитками, найденными в машине. Ее телефон также дал нам крайне мало. Она сама позвонила на работу и сказала, что заболела, и все указывает на то, что в Акранес она приехала по собственной воле. Мы знаем, что она подавала на развод с Эйриком, но не знаем, по какой причине приехала сюда. Может, просто решила сделать небольшую передышку перед серьезным разговором с мужем. Может, вернулась в места детства в поисках некоего душевного покоя. Как ты указала, Эльма, с нашим городом у нее связано много плохих воспоминаний. Мы знаем, что она отправилась к маяку встречаться с Магнеей, но та не пришла: друзья Магнеи и Бьяртни подтвердили, что она весь вечер была с ними. – Хёрд посмотрел попеременно на обоих собеседников. – Больше мы не располагаем ничем, на что можно было бы опираться, и, на мой взгляд, ясно, что это дело будет раскрыто, только если обнаружатся новые улики. Моя догадка такова, что кто-то случайно сбил Элисабет и в итоге решил избавиться от нее вот таким способом. Очевидно, этот человек выпил лишнего, сел пьяным за руль, и это имело вот такие последствия.

– И у него хватило ума спрятать машину Элисабет в гараже у людей, которые были в отъезде? – вставил Сайвар.

– Да запросто. У нас город маленький, все все про всех знают. Да вы и сами с этим знакомы, – ответил Хёрд.

– И что тогда? Что нам сейчас делать? – спросила Эльма.

– Конечно, мы продолжим расследование этого дела, попытаемся что-нибудь найти. Но нам также будет нужно сосредоточиться и на других делах. В последние дни много чего пришлось отложить в долгий ящик, – сказал Хёрд. – Во всяком случае, я денек посижу дома, но буду держать телефон при себе. Предлагаю вам поступить так же.

– Что ты думаешь? – спросил Сайвар, когда они снова уселись у письменного стола. – Это дело повисло?

– Мне показалось, что я чуть-чуть продвинулась, но, конечно, может быть и так, что это ни к чему не приведет. Может, я просто проникаю в тайны, которые совсем не связаны с этим убийством. – Эльма пожала плечами. Речь Хёрда совсем обессилела ее. Она громко вздохнула, но тотчас поспешила закрыть рот, сообразив, что Сайвар может уловить от нее через стол запах алкоголя. Головная боль у нее уже прошла, а пустой желудок стал требовать еды. – Но не можем же мы просто так сдаться. Я заеду к Соульвейг, соседке Элисабет, но сперва пообедаю. Поедешь со мной?

– Нет, мне с другим немножко повозиться надо, – рассеянно ответил Сайвар. Лишь сейчас Эльма заметила, как он непохож на себя. Глаза у него были усталые, а волосы, обычно так тщательно причесанные, лохматы и всклокочены. А она была настолько поглощена расследованием, что ничего вокруг себя не видела.

Сама она проснулась в несусветную рань и прокралась по коридору в собственную кровать. Стоило ей вспомнить случившееся, она тотчас краснела, хотя помнила только какие-то отдельные отрывки. Но ей не нужно было ничего стыдиться. Она ни с кем не была связана. Она была женщиной на четвертом десятке лет и могла спать с кем угодно. Она не осуждала других женщин, решивших поступить так же. Почему же сама себя она судила так строго?

– Не вопрос, – ответила она, стараясь избегать взгляда Сайвара. А он – тоже избегает ее взгляда, или она это придумывает? А может, она вовсе и не стыдится, – думала она про себя, выйдя на свежий воздух. Может, она просто хочет, чтобы в минувшую ночь она переночевала у кого-нибудь другого.

Выяснить, кто был соседкой Элисабет, пока та жила в Акранесе, оказалось несложно. Вариант был только один: Соульвейг Сигюрдардоттир, которая прожила в одном и том же доме на Кроукатун сорок лет. Сейчас ей было восемьдесят шесть лет, и она проживала в доме престарелых «Хёвди». Когда Эльма пришла поговорить с ней, она сидела на скамейке в саду, закрыв глаза. Ее трость стояла прислоненная к скамейке, а на голове у женщины был синий платок, подвязанный под подбородком. Сотрудница дома престарелых – молодая девчонка с сережкой в носу и глазами, подведенными черным, указала на нее Эльме, когда та вошла и осведомилась о Соульвейг. «Она всегда вон там на улице», – ответила девчонка. В ее голосе сквозила усталость.

Эльма неторопливо подошла к Соульвейг. Пожилая женщина подставляла лицо пасмурному небу, словно ожидая, что с минуты на минуту на нем проглянет луч солнца. На ней была светло-коричневая куртка из тонкого материала, а поверх обуви какие-то бахилы. Эльма села рядом с женщиной и покашляла, но та не обернулась.

– Соульвейг?

Женщина открыла глаза и посмотрела на Эльму. Глаза были прищурены, и она долго-долго смотрела на собеседницу и лишь потом ответила тоненьким голосом:

– Да, это я.

– Меня зовут Эльма, я из полиции, – сказала Эльма. – Скажите, пожалуйста, не могла бы я задать вам несколько вопросов?

Старушка тихонько засмеялась:

– Полиция мне будет вопросы задавать? Да, конечно, пожалуйста.

Эльма улыбнулась:

– Вы жили на Кроукатун, так?

– Большую часть жизни. А вам это зачем?

– Вы помните девочку по имени Элисабет? Она жила там в детстве. Ее мать звали Хатла.

– Конечно помню – и Бету, и Хатлу. Бета меня иногда навещает. – Соульвейг улыбнулась.

– А недавно она приходила?

По небу вблизи от них пролетела стая чаек, и до собеседниц донесся отзвук их назойливых криков. Этот шум отвлек пожилую женщину, и Эльме пришлось повторить свой вопрос.

– Кто недавно приходил? Ах, Бета? Бету я помню. Она много лет жила по соседству. Я за ней, болезной, приглядывала.

– Вы за ней приглядывали?

– Кормила ее. Смотрела за ней, следила, чтобы у нее одежда была чистая. – Руки Соульвейг были покрыты рябыми пятнами. Кожа на них свисала. Эльме на миг захотелось погладить эти морщинистые ладони.

– А почему за ней приглядывали вы? Где была ее мама?

– Хатла никому не желала зла, но в жизни справедливости нет. Одни люди слабее, чем другие. – Соульвейг не стала объяснять, что она имела в виду. Да этого и не нужно было. Судя по тому, что Эльма слышала раньше, у Хатлы были проблемы с алкоголем. Стая чаек голосила все громче. Очевидно, птицы нашли на берегу что-нибудь съедобное.

– Вы не помните, у Элисабет были подруги?

Соульвейг принялась отвечать обстоятельно. Говорила она медленно, размеренно:

– Она играла с Сарой, дочерью Аусы и Хендрика. Сара была единственной, кто на моей памяти приходил к ней в гости. А потом она пропала, Сара-то, и это было большое горе.

– Вы не помните, к ней не приходила девочка по имени Магнея?

Соульвейг помотала головой:

– Нет, никакой Магнеи не помню. Кто это? Я даже, что вчера делала, и то не помню… А вот Сару помню. Милая девочка. Такая застенчивая, но жутко милая.

Они немного помолчали. Соульвейг откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза с блаженным видом. Эльма уже подумала, что та заснула, как старушка снова заговорила:

– Она ее оттащила. Ауса однажды утром просто пришла и оттащила ее. Я это из окна видела. Рано поутру это было. Сара направлялась к Бете, а Ауса пришла и ее, ревущую, увела.

– А вы знаете почему?

– Нет, но о Хатле в городе шла дурная слава. К ней часто народ ходил. Городские неудачники. Бессчастные, больные. Наверное, Аусе не хотелось, чтобы ее дочка в таком доме бывала, – сказала Соульвейг. – Иногда Элисабет ко мне прибегала ночевать, когда у нее дома что-нибудь творилось, а иногда нет. Тогда я все думала сходить к ним и забрать ее, но так и не собралась.

– По-вашему, безопасности Элисабет у нее дома что-нибудь угрожало?

Соульвейг замолчала, по-видимому, соображая.

– Однажды я увидела ее в саду. В руках у нее была палка, а перед ней птица. Птица где-то покалечилась, она двигалась, но явно мучилась. Элисабет какое-то время на нее смотрела, а потом как ударит. И еще раз, и еще. Я помню, что тогда подумала: это она для того, чтобы прекратить ее страдания. Наверное, она у котяры какого-нибудь в когтях побывала, и Элисабет ее нашла в таком состоянии. Но ее лицо ничего не выражало. – На лице Соульвейг отразилась боль. – Не знаю, что творилось, когда она была у себя дома, а там попойка и дым коромыслом. Но я заметила, что ребенок изменился. Глаза стали другие. Радость исчезла – но девочка была по-прежнему красивой. И никто ничего не заметил, кроме меня.

– Что заметил?

Соульвейг потеребила полу своей куртки и продолжила:

– На нее так много обрушилось. Сперва ее папа, потом братик, потом подруга. Наверное, не стоит удивляться, что она изменилась и чувства исчезли. Что что-то надломилось.

– А вы никогда не подозревали, что у себя дома она могла подвергаться насилию?

– Насилию? – Соульвейг нахмурилась. – Да что вы говорите? На это что-нибудь указывает?

– Я просто рассматриваю такую возможность. Там же столько всего происходило: незнакомые люди, пьянство и даже еще что-то. Можно ли гарантировать, что там она была в безопасности?

Соульвейг стало трудно дышать. Она издала тихий стон и принялась шумно вдыхать и выдыхать через нос.

– Девочка ненаглядная, – наконец сказала она. – Вот тут уж я не знаю. Я помню, что иногда ко мне приходили мысли о таком, но такому ведь просто не хочешь верить. Я и не хотела верить.

– Вы можете указать мне на кого-нибудь из тех, кто ходил в гости к Хатле?

– Кого-нибудь из тех, говорите… – Соульвейг хлюпнула носом и смахнула слезу. – Я вам вот что скажу: такие долго не живут. Туда часто Стьяуни ходил, так он несколько лет назад помер. Спился. А еще была Бинна – так она с собой покончила. Я их всех не помню, но, по-моему, Рунар туда тоже захаживал. Он еще жив. Попробуйте-ка с ним поговорить.

– Вы помните, какое у него полное имя?

– Нет. Но он уже много лет работает мусорщиком. Он порой заглядывал ко мне, пока я еще жила дома. А это… – Она махнула рукой в сторону бело-синего здания. – Это никогда не будет «дома». Это не дом, а так – место пребывания. Жду не дождусь когда отсюда съеду. – Соульвейг улыбнулась и посмотрела решительным взглядом на Эльму, которая решила, что пора заканчивать разговор и дать собеседнице отдохнуть. И все-таки ей хотелось получить ответ на один вопрос.

– Вы помните, когда в последний раз видели Элисабет?

– Мне кажется, что как будто вчера, но это ведь могло быть и много месяцев и даже лет назад. Я старые времена лучше помню. Они передо мной стоят как живые. А все остальное – как в тумане. – Соульвейг улыбнулась, как бы извиняясь.

– Ну, ладно, не буду вас сегодня больше беспокоить, большое спасибо за беседу. – Эльма встала.

– Передавайте привет моей Бете, – сказала Соульвейг на прощание.

Эльма кивнула. Она решила не рассказывать о том, что случилось с Элисабет. Ей не хотелось волновать старую женщину, к тому же она сомневалась, что та будет помнить это дольше, чем до конца дня.

– Хорошая сегодня погода, – произнесла она вместо того и распрощалась.

– Пошли! – сказала Адальхейдюр, едва Эльма переступила порог дома. – Посмотри, что я нашла.

Эльма послушно проследовала за ней в гараж.

– Я полезла на чердак, чтобы поискать коробки с елочными игрушками. Я папу твоего просила-просила принести их, но ты же знаешь, какой он, – продолжила Адальхейдюр и фыркнула. Однако Эльма уловила в ее голосе теплоту. Ее родители познакомились еще детьми. Они вместе учились в Детской школе Акранеса, которая сейчас носила название Бреккюбайской школы. Эльме часто приходилось слушать, как они ворчат друг на друга, – но злости за этим не стояло, скорее дружеские подначки двоих, которые слишком хорошо знают друг друга.

Посреди гаража стояли открытые коробки, из них выглядывали разные елочные украшения, преобладали красный и зеленый цвета. Еловые ветки, пухлые деды-морозы и самодельные ангелы. Эльме все эти вещицы были знакомы. Их состав почти не обновлялся со времен ее детства, когда она с нетерпением ждала времени вынимать блестящие украшения из коробок и развешивать их по дому.

– Я как раз думала: а когда же вы собираетесь украшать? – Эльма вынула резного ангела, держащего позолоченную звезду.

– Да, сама не понимаю, чего это я… – сказала Адальхейдюр. – Но посмотри-ка, что я нашла. Вот твоя коробка. – Она указала на небольшую картонную коробочку. – Там все твои тетрадки и старые бумажные куклы. Я в них заглядывать не стала, но там и дневники, которые ты вела все эти годы, и анкеты для друзей, и твои рисунки.

Эльма склонилась над коробкой.

– Мама, и ты все это сохранила? – Она вынула пожелтевший рисунок акварелью.

– Конечно, – ответила Адальхейдюр, словно это было что-то само собой разумеющееся. – Вот ты ворчишь, что я ничего не выбрасываю, но иногда это, между прочим, бывает полезно. Пусть эти вещи сами по себе не бог весть какие, но с ними связано много милых сердцу воспоминаний. – Она нагнулась и принялась вынимать из коробок украшения

Эльма подтащила к себе маленькую коробочку. Дневников было совершенно точно восемь штук. Тетрадки были заперты на маленькие замочки и украшены изображениями цветов и мишек.

– Нет, не могу я это читать, – сказала Эльма, листая один дневник. – Слишком неловко, я же в те годы такая дурочка была!

– Ну, решай сама. Я просто подумала, что тебе будет приятно забрать это себе. – Адальхейдюр принялась выносить коробки с украшениями из гаража. – Ну-ка, помоги-ка мне украсить дом, у тебя же это всегда так хорошо получалось.

– Да, да, иду, – рассеянно ответила Эльма. Из одной тетрадки выпала фотография. На ней были они втроем: она, Силья и Кристин, сидящие вместе на койке. Эльма помнила эту поездку. Они ездили с ее родителями на дачу. Тогда им было всего по восемь лет, и в жизни главная забота была: в какую еще игру поиграть. Эльма улыбнулась и отложила фотографию. И вдруг ощутила внезапный приступ тоски. Станет ли жизнь когда-нибудь такой же простой, как прежде?

Также там был старый журнал Бреккюбайской школы, издававшийся в конце каждого года. Она полистала номер и остановилась, увидев фотографию Бьяртни. В том году он был выбран самым красивым мальчиком и самым способным спортсменом. У него брали интервью, в котором он рассказывал о своих успехах в футболе, а его расспрашивали о планах на будущее. Эльма посмотрела на год выпуска и обнаружила, что это было год спустя после гибели его сестры. Он отвечал на вопрос, что он собирается быть в первом составе Спортивного общества Акранеса, а потом пойдет работать в фирме отца. Похоже, эти его планы осуществились, подумала Эльма.

Эльма продолжила листать журнал и наконец нашла то, что искала: общую фотографию класса. На ней Магнее было десять лет. Она стояла в центре и улыбалась. Она очень выделялась, и складывалось ощущение, что снимок выстроен вокруг нее, хотя, конечно, это было не так.

Эльма продолжила рыться в коробке, но не нашла номер журнала предыдущего года. Зато нашла выпуск годом раньше. Фотографию класса она отыскала быстро. Учеников на ней было больше на два. Сара и Элисабет стояли бок о бок в нижнем ряду. Они не смотрели в объектив и не улыбались. Магнея стояла позади них, но, в отличие от них, смотрела прямо в диафрагму, расплывшись в широкой улыбке – как на всех ее фотографиях, которые видела Эльма.

Эльма стала разглядывать кадры школьной жизни. Там был и тот снимок, который она нашла в фотоархиве в Интернете: Элисабет и Магнея сидели рядом, а позади них Сара рисовала, лежа на полу. И вдруг Эльма во все глаза уставилась на ее рисунок. Раньше она этого особенно не замечала, – а сейчас разглядела, что же на нем изображено. Сара рисовала человека. Она изобразила ему большие глаза и улыбку, обнажающую крупные зубы. А еще он держал что-то черное, маленький черный ящичек. Может быть, фотоаппарат? Эльма вдруг вспомнила фотографию, которую нашла в машине Элисабет. Это тот же самый человек? И Сару он тоже фотографировал? Сара раскрашивала человека с черными контурами и большими глазами, – а позади него был изображен кто-то, напоминающий девочку. Рук у девочки не было, но внимание Эльмы привлек ее рот.

Он был широко раскрыт.

Акранес 1991

Иногда он фотографировал. «Ты такая красивая», – говорил он и просил ее улыбаться. Он велел ей поворачиваться в такую-то сторону и сидеть так-то, и она слушалась. Делала все, что он велел. Только вот не улыбалась и смотреть фотографии тоже не хотела.

Он забирал их с собой: клал в карман и уносил домой. Она не знала, где он живет, но представляла себе, что живет он один в большом черном доме. Наверное, он был не черным, но ей казалось, что так логичнее. Может, он вешал эти фотографии на стенку и рассматривал их, когда сидел один вечерами и курил свои сигареты, – но она старалась не думать об этом.

Когда он приходил, она думала о чем угодно, но не о том, что происходило в тот момент. Она думала о книжке, которую читает. Она представляла себе, будто живет в деревне или открывает шкаф – а там дверь в другой мир. Она думала о гномах и эльфах, говорящих деревьях и летучих лошадях. О чем угодно, кроме собственной комнаты и этого человека, который хотел ее фотографировать.

Однажды она обнаружила фотографию у себя под кроватью. Она подняла ее и рассмотрела. Это она? Она едва узнала эту девочку, стоявшую, опустив глаза в пол. Она явно была такой одинокой. Такой испуганной.

Ее глазам стало горячо, но прежде, чем хлынули слезы, она собралась с духом и засунула фотографию в щель в шкафу. Она как следует затолкала ее внутрь и больше не думала о ней.

После нескольких попыток машина завелась. Эльма включила печку на полную, но тотчас убавила мощность, потому что внутрь со всей силы начал задувать холодный воздух, еще больше остужая салон. За короткое время, которое занимала поездка до полицейского управления, машина не успеет прогреться. Она понимала, что дойти пешком даже быстрее, но из-за холода не хотела торчать на улице, если без этого можно обойтись.

Час был уже слишком поздний. Обычно она приходила на работу раньше, но сегодня ночью ей не спалось. Она все думала о Саре и Элисабет, и о том, кто был тот человек. Она знала, что значат такие рисунки. За два года, проведенные на психфаке, она достаточно много выучила, чтобы понимать это. Рисунки детей часто отражали то, что дети не выражали словами. Что-то, что с ними случилось. Она не спала полночи и смотрела разные рисунки детей, подвергшихся сексуальному насилию. Сара нарисовала того человека с ухмылкой и с зубами. Эльма знала, что существует много примеров, когда дети изображают своего обидчика с большим ртом и острыми зубами. На таких картинках он обычно улыбается, а у самого ребенка уголки губ опущены или рот открыт. Часто у нарисованной фигурки чего-то не хватает: это символизирует беспомощность ребенка. Например, на рисунке Сары девочка была без рук. Эльма удивлялась, что никто не обратил внимания на то, что же она рисует. Для нее это был явный крик о помощи. Девочка явно пыталась что-то сказать, но ее послания никто не заметил. Потом, когда Эльма вспомнила, что их учителем в те времена был Ингибьёртн, она удивлялась уже не так сильно. Она не могла представить себе, чтобы он придавал какое-нибудь особое значение детским рисункам. Для него школа была просто местом, где детей просвещают.

И все-таки она была не готова прямо сейчас объяснять это Хёрду. Она до сих пор понятия не имела, как это связано с расследуемым делом, но собиралась это выяснить. У нее возникло подозрение, что, возможно, Элисабет вернулась из-за этого человека, мучившего ее, когда она была ребенком. И тогда у него была веская причина заставить ее замолчать.

Эльма выключила двигатель и быстрым шагом направилась в полицейское управление. Войдя, она удивилась, заметив, что Сайвара все еще нет на месте.

– Бегга, ты Сайвара видела? – спросила она в кафетерии.

Бегга помотала головой:

– Нет, он с утра не приходил.

– Ну, его до сих пор нет?…Что? – добавила Эльма, заметив, что Бегга вытаращила на нее глаза.

– Ничего, – ответила Бегга. – Я ничего не сказала. – Она усмехнулась. Так что на ее щеках стали хорошо заметны глубокие ямочки.

– Я тебе не рассказывала, что я немножко ясновидящая? – сказала Бегга, когда Эльма оставила попытки расспрашивать ее дальше.

– Нет, не знала. – Эльма улыбнулась Бегге, выходя из кафетерия.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Эльма, – крикнула Бегга ей вслед и расхохоталась.

Эльма закатила глаза. Она не понимала, что Бегга имеет в виду. Она уже начала привыкать к Бегге и не пыталась понять все, что та говорит.

Она стала думать, не поговорить ли ей с Хёрдом. Его куртка висела в коридоре, а значит, он, скорее всего, был в своем кабинете, в наушниках. Она пила кофе, согревая руки о горячую чашку. Поговорить она могла лишь с немногими. Людей, знавших Элисабет, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Она полистала записную книжку, которую всегда носила при себе. После встречи с Соульвейг она отметила там имя Рунара. Конечно, она может пойти и поговорить с ним – но что она скажет? Больше всего ей хотелось поговорить с Аусой, но она не хотела идти против воли Хёрда. К тому же она была с ним согласна. Потерять ребенка – само по себе ужасно, а при таких обстоятельствах – тем более. Ей не хотелось заставлять пожилую женщину ни с того ни с сего вспоминать это. Правда, она сомневалась, что Аусе придется именно вспоминать: такие происшествия с годами не забываются. Они становятся частью жизни. Они не делаются ни менее тяжелыми, ни более сносными – с ними просто учишься жить.

Она еще раз пробежала глазами список учащихся класса «1 IG» и остановилась на имени Магнеи. Сама она с ней никогда не встречалась и знала о ней в основном только то, что ей рассказывали Хёрд и Сайвар. А еще – что Магнея беременна, как ей сообщила сестра. Сейчас Магнея, по всей видимости, на работе, но не помешает проверить, найдется ли у нее пара минут для встречи. Эльма набрала наудачу номер Магнеи. После первого же гудка ответил веселый голос. Эльма вздохнула с облегчением, когда услышала, что сегодня Магнея не на работе, а сидит дома, потому что болеет. Однако она была совсем не против поговорить с Эльмой, только попросила дать ей полчаса, чтобы сходить в душ перед тем, как принимать ее. Эльма поблагодарила и повесила трубку. Подумала, не помешает ли ей самой принять душ, – но решила вместо этого лучше зайти в магазин и купить какой-нибудь еды.

Она отставила кофейную чашку и встала. Хёрд ведь будет не против, если она перекинется парой слов с Магнеей – или как? Она бросила робкий взгляд в сторону его кабинета, крадучись вышла на улицу и была рада, когда покинула зону видимости. По дороге она все ждала, что столкнется с Сайваром, но его нигде было не видать, так что она села одна в холодную машину и уехала.

Магнея была одета так опрятно, что Эльма непроизвольно начала разглаживать свой свитер, покрытый катышками и сбившийся спереди. Она безуспешно попыталась скрыть кофейное пятно, которого не заметила утром, а обнаружила только сейчас. Оно было на видном месте, под левой грудью, а значит, невозможно было одновременно и скрывать его, и в то же время выглядеть естественно.

– Могу я вам что-нибудь предложить: кофе или воду? – Магнея жестом пригласила Эльму сесть на белый диван в гостиной, потому что в кухне в этот момент прибиралась домработница.

– Нет, спасибо, мне ничего не надо, – ответила Эльма.

Судя по всему, приход Эльмы не особенно удивил Магнею. Она просто пригласила ее в дом с улыбкой, не расспрашивая о цели ее визита. Магнея была одета в облегающую кофту и отутюженные черные брюки, и Эльма заметила, что живот у нее еще плоский. Не скажешь, что она уже на третьем месяце.

– А я принесу себе стакан воды, если вы не возражаете, – сказала Магнея.

– Конечно.

Пока Магнеи не было, Эльма рассматривала гостиную. На одной стене висела картина внушительных размеров. Нечеткие существа, мох, застывшая лава. «Кьярваль»,[15] – прочитала Эльма подпись внизу картины. Телевизора в гостиной не было, только два больших кожаных дивана и кресло с выгнутыми ручками. У журнального столика была стеклянная столешница на изогнутой литой ноге, и над этим столиком висела большая старомодная люстра. На полу был черный мореный паркет, контрастировавший с белыми стенами и мебелью.

– Ну, – сказала Магнея, когда снова вернулась и села. – О чем вы хотели меня спросить?

– Мне бы хотелось расспросить вас о Элисабет.

– Элисабет? Меня о ней уже Сайвар с Хёрдом спрашивали. – Она широко улыбнулась.

– Это да, – ответила Эльма. – Но я была бы вам очень благодарна, если бы вы могли ответить мне на несколько вопросов. Иногда какие-то важные нюансы упускаешь.

– Конечно, – ответила Магнея. – Но как я уже говорила, я с ней не общалась с тех пор, как мы были детьми – а потом недавно она вдруг неожиданно нарисовалась.

– Вам не показалось странным, что она в тот вечер постучала к вам в дверь?

– Да, надо признать, меня это огорошило. Я не ожидала вновь увидеть ее и даже не узнала, пока она сама не представилась.

– Как она выглядела?

– Хорошо выглядела. Элисабет всегда была красивой девочкой, с такими темными волосами и темными глазами. Я помню, как завидовала ей. – Магнея рассмеялась. – Конечно, она повзрослела, но по-прежнему оставалась красивой. Но она явно немного нервничала.

– Нервничала?

– Да, как будто у нее был стресс какой-то. Она все время озиралась и… да, как-то нервничала.

– Как вы думаете, она кого-то боялась?

– В смысле, не гнался ли за ней кто-нибудь? Может, убийца? Боже мой, об этом-то я и не подумала! А по-вашему, такое могло быть? – Кажется, Магнее стало не по себе.

– Что она вам сказала? – спросила Эльма, оставив ее вопрос без ответа.

– Сначала я подумала, что она просто пришла в гости, и мне это показалось каким-то странным. В смысле, ты же не пойдешь в гости к кому-нибудь, кого тридцать лет не видел, не выпьешь у него чашечку кофе как ни в чем не бывало. Я ей сказала, что жду гостей на ужин и поэтому не могу пригласить ее в дом, но мы можем встретиться попозже. – Магнея отпила глоток воды. – Тогда Элисабет сказала, что дело срочное, мол, могу ли я встретиться с ней попозже этим же вечером. Я ответила, что на следующий день было бы удобнее, но она и слышать ничего не хотела. Мне это показалось с ее стороны немного невежливо. В конце концов я уступила и согласилась с ней встретиться. Она непременно хотела встретиться у маяка.

– И вы туда не поехали?

– У меня просто из головы вылетело. А сейчас я, конечно, думаю: лучше б я поехала! Может, она бы тогда была сейчас жива. – Улыбка на миг пропала. И все-таки Эльма не могла отогнать мысль, что все поведение Магнеи просто хорошо разучено по правилам актерского мастерства. Что и ее улыбка, и горе, и вся мимика, и то, как она наклоняет голову набок, скрещивает ноги – все это тщательно продуманные движения. – Как, по-вашему, это бы что-то изменило? – спросила Магнея.

Эльма пожала плечами:

– Это сказать невозможно. – Очевидно, Магнея ожидала вовсе не такого ответа. – А у вас есть какие-нибудь соображения, о чем именно она хотела с вами поговорить?

– Ну, я об этом много думала с тех самых пор, как это произошло. И я склоняюсь к мысли, что она могла хотеть поговорить только об одном. – Магнея замолчала, сделала глубокий вдох и лишь потом продолжила. – В школьные годы мы были шапочно знакомы через общую подругу. Мы тогда были еще совсем маленькие девочки. А в таком юном возрасте ты не понимаешь последствий своих поступков и как они влияют на других. Вот я про это совсем и забыла…

– Про что же? – спросила Эльма, так и не услышав от Магнеи продолжения.

– Мы плохо обращались с одним мальчиком в классе. Он был длинный, тощий, лопоухий. Мы его дразнили, давали обидные прозвища, ну просто отвратительно себя с ним вели.

– И вы считаете, она хотела поговорить об этом? – спросила Эльма.

– Это единственное, что мне приходит в голову. Может, все эти годы это все еще беспокоило ее.

– А вы помните, как звали этого мальчика?

– Его зовут Андрьес. Он работает в библиотеке.

Эльма записала имя в свою записную книжку.

– А Сару вы помните?

– А? Сару? – Эльма заметила, как щеки Магнеи вспыхнули, несмотря на толстый слой макияжа.

– Да, она же с вами в одном классе училась, разе нет?

– Да, конечно, Сару я помню. – Она уже не улыбалась. – Простите, но это я не хочу обсуждать. Судьбу Сары я принимаю очень близко к сердцу, и не только потому, что мы с ней учились в одном классе, а еще и потому, что она сестра моего мужа.

– Да, конечно, про это я знала. Очевидно, для семьи это был тяжелый удар.

– А как же!

– Насколько мне известно, Элисабет и Сара крепко дружили.

– Да, – ответила Магнея. – Это так.

– Я понимаю, что в те годы вы были еще ребенком, но у вас не возникало ощущения, что Элисабет гнетет еще что-то, и даже более серьезное, чем неблагополучие в семье?

– О чем вы? – нахмурилась Магнея.

– Я просто размышляю над тем, что творилось у нее дома. Какую жизнь она вела.

– Если вы хотите спросить, подвергалась ли она дома насилию, то я в этом сомневаюсь. Во всяком случае, не телесному. Она никогда не производила на меня впечатления… жертвы. Она была уверена в себе до дерзости. И никому не позволяла вытирать об себя ноги. Никогда.

Эльма не стала объяснять Магнее, что реакция детей на насилие бывает разная. Что они не обязательно ведут себя как жертвы.

– А вы не знаете, проявляла ли она сама к кому-нибудь насилие, в школе или где-либо еще?

Магнея пожала плечами:

– Вот этого я сказать не могу. Но она была выдумщица и озорница. Дети ее не любили, но ей многое сходило с рук. Ей стоило только поморгать этими своими большими глазами, как учителя ей все прощали. – Смех Магнеи стал неестественно звонким.

– А Сара? Она какой была? Такая же решительная?

– Совсем нет. Сара была маленькая, нежная. – Эльме показалось, что в голосе Магнеи слышны нотки злости, хотя ее лицо оставалось невозмутимым. – А Элисабет всегда была неприятная какая-то. Я ее не прямо уж ненавидела, но не могла понять, почему они дружат, – добавила Магнея, и теперь не было сомнений в том, что она испытывает отвращение к Элисабет.

Эльма не читала книг. Она с детства не переступала порог городской библиотеки. В те годы она располагалась совсем в другом месте, рядом с Бреккюбайской школой и больницей. А сейчас в старом здании библиотеки находился жилой дом. Она точно помнила, как там было внутри: и запах книг, и коричневый ковер, и большие деревянные полки. Также она помнила женщину: субтильную, растрепанную, всегда встречавшую ее улыбкой.

Подумав о библиотеке, Эльма ощутила смешанное чувство. Отчасти это было безопасное убежище. Место, в которое она ходила, чтобы забыться, спокойно побродить между стеллажами в поисках интересных заглавий. Иногда она уходила туда, когда ей было плохо. Приезжала туда на велосипеде после школы или в выходной и просиживала там целый день. Может быть, из-за этого ее охватила такая грусть при мысли о библиотеке? Ей в детстве было так плохо? В то время она никогда не задумывалась об этом или не рефлексировала над этим чувством. Тогда она просто спасалась бегством. В мир книг.

А сейчас библиотека Акранеса размещалась в новом здании, там, где раньше было болото, по которому можно было кататься на коньках, когда оно замерзало. В этом здании потолки были высокие, пол серый, стены белые. В середине зала были расставлены новомодные стулья и светильники, и сотрудница – молодая светловолосая девушка, скрывшая лицо за журналом, даже не взглянула на Эльму, когда та вошла. От очарования знакомой старой библиотеки не осталось и следа.

Она подошла к столу, за которым светловолосая листала журнал.

– Андрьес сегодня на работе? – спросила Эльма, когда девушка подняла глаза.

Та помотала головой:

– Нет, он сегодня рано закончил.

Эльма поблагодарила и уже собралась выходить, как вдруг остановилась. Раз уж она здесь, можно и посмотреть библиотеку. Она помнила, что когда-то библиотека ее успокаивала. Помнила, как ей нравилось ходить между полками и обонять запах книг. Может, ей удастся снова вызвать это чувство. Она медленно подошла к стеллажам и на миг забылась, разглядывая названия. Выбрав понравившийся том, она села на один из красных стульев и начала читать. Но услышав, как кто-то назвал ее имя, она подняла глаза.

– Эльма?

Эльма с трудом узнала лицо.

– Кристин? – уточнила она.

Обе на миг замолкли, словно не понимали, как вести себя в присутствии друг друга. В конце концов Эльма встала и легонько обняла Кристин.

– Рада тебя видеть, – сказала она. – Я так и ждала, что где-нибудь наткнусь на тебя, когда вернусь в город. – Лишь когда Кристин подняла глаза, Эльма заметила, что что-то не так.

– Боже, что такое? – тоненьким голоском спросила Кристин, шмыгнув носом.

– Все нормально? – спросила Эльма, посмотрев на свою давнюю подругу. Она была ненакрашена, лицо бледное. Волосы забраны в хвостик, одета в спортивные штаны. Это была не та Кристин, которую она видела на фотографиях в соцсетях: там она всегда улыбалась, при ней были ее трое детей, и жизнь казалась идеальной.

Кристин глубоко вздохнула. Казалось, ей трудно сказать слово.

– Ты… занята? – спросила она.

– Нет, конечно нет. Давай куда-нибудь сходим, кофе попьем, – предложила Эльма, и Кристин благодарно кивнула.

Она уже много лет не общалась с Кристин. Наверное, с последних лет учебы в вузе. Их дружба как-то выдохлась, а Эльма этого и сама не заметила. А сейчас, сидя напротив Кристин, она думала, отчего вообще так произошло. Она помнила все секреты, которыми они делились друг с другом. Все шутки, которых никто не понимал, кроме них двоих… и, наверное, Сильи. Силья играла с ней в детстве, так что естественно, что Эльма чаще вспоминала ее. И скучала по ней больше. Но Силья, очевидно, не питала к ней тех же чувств, если судить по ее поведению в эту субботу. Она важничала и почти не разговаривала с ней, удовольствовавшись лишь короткой улыбкой.

– Прости, – сказала Кристин и улыбнулась. Они сидели в кафе «Сад», на территории библиотеки возле кладбища. – Не знаю, что на меня нашло. Я просто так обрадовалась, увидев знакомое лицо. – Она держала дымящуюся чашку обеими руками. Кристин всегда была крепенькая: не толстая, но и не худая. А сейчас Эльма заметила, что она похудела, хотя одета была в плотный вязаный свитер. Ее спортивные штаны висели на ней, а лицо выглядело по-другому, чем прежде. Щеки, раньше такие румяные и пухлые, утратили и объем, и цвет. Она посмотрела на Эльму:

– Понимаю, что мы много лет не общались, но у друзей детства есть вот какая особенность: они как будто всегда знают тебя лучше всех. Новые друзья не могут тебя знать так же хорошо, как старые.

– Пожалуй, ты права, – сказала Эльма. – Если честно, я в последние годы с друзьями как-то ленилась связь поддерживать.

– Я слышала, что случилось, Эльма, – ответила Кристин. – Я тебе так сочувствую! Как ты?

Эльма улыбнулась:

– Я это переживу, – сказала она и задумалась: неужели о Давиде знают все? Сандра ее к себе из-за этого пригласила? Из чистой жалости? – А ты? Ты-то сама как?

Кристин вздохнула:

– А я с Гвюдни развожусь, и вдруг весь Акранес стал как будто против меня.

– А почему ты так говоришь?

– Ты ведь знаешь, кто такой Гвюдни? Он лучший друг Вороненка. Он из их клики, в которую мы никогда не входили. – Кристин горько улыбнулась. – Ну вот, значит, после того как мы решили развестись, все эти друзья, все пары, с которыми мы общались, встали на сторону Гвюдни. А для меня все двери везде закрыты.

– А как Силья? – спросила Эльма.

– Силья? – Кристин снова вздохнула. – Силья изменилась. Я для нее теперь недостаточно изысканна. Она начала водиться с Сандрой и ее друзьями. Пока я была с Гвюдни, они меня приглашали, а сейчас я уже много месяцев ничего от них не слышала.

Эльма замолчала и отпила глоток какао, которое заказала себе. Кристин все говорила и говорила, рассказала обо всем: и как ее выкинули из друзей в Фейсбуке, и как она одинока.

– Я уж подумывала: а не уехать ли мне из города, – обреченно сказала она под конец.

– Нет, – ответила Эльма. – Не давай им выжить тебя отсюда. Надо показать им, что ты сильнее их.

– Но я не сильнее, – с чувством произнесла Кристин. – Но ты не волнуйся: Гвюдни мне ни за что не даст уехать. Но это еще не самое худшее, а хуже всего, что сейчас он хочет получить все родительские права над детьми. Недели, когда дети у него, просто невыносимы. Мне нечего делать, я только сижу и скучаю по ним, и в гости никто не заходит. Я целыми днями торчу в библиотеке. – Она улыбнулась, но улыбка получилась похожей на какую-то гримасу.

– Я к тебе буду в гости ходить, – поспешила заверить ее Эльма. – И не волнуйся: шансы, что все родительские права отдадут ему, ничтожны.

– Да я знаю… Спасибо, Эльма. Спасибо, что дала мне с тобой поговорить. Я по тебе скучала. И я говорю это не только из-за своей ситуации.

Эльма сконфуженно улыбнулась и пожалела, что раньше не связалась с Кристин. Она была настолько поглощена собственными проблемами, что не учла, что не она одна на свете борется с трудностями.

* * *

Фотографии лежали в глубине шкафа. В старой обувной коробке, среди носков и трусов. Она сама толком не знала, что ищет. Она целый день бесцельно шлялась по квартире. Она была дома одна и, как и много раз прежде, не знала, где он. Она обычно не знала этого и ни о чем не спрашивала. Это его дело. Он мог приходить и уходить когда вздумается – но для нее правила были другими. Она должна была отчитываться в каждой поездке и каждом телефонном разговоре. Иногда он как будто осознавал, как ведет себя. Тогда он обнимал ее, и она, если хотела, могла вообразить, будто они только что поцеловались. Будто всего плохого никогда не было. Однажды он попытался объяснить ей, почему он такой. Тогда он выпил лишнего и стал рассказывать о трудном детстве: о том, как его все гнали, о постоянном страхе, что его бросят. Она пыталась относиться к нему с пониманием, но зачастую это было трудно. Он бывает таким несправедливым! – думала она про себя, потирая больную руку. Синяк на ней был новым, фиолетово-алым.

Иногда она размышляла, как могла дойти до такого положения. Это произошло не сознательно. На самом деле она сама этого не замечала до тех пор, пока уже не стало слишком поздно. А сейчас она оказалась в плену у человека, которого одновременно любила и боялась. Раньше она читала о таких женщинах и не могла понять, почему они все терпят и не уходят. Но все было не так просто. Если б она только могла просто взять и уйти! – Но все было гораздо сложнее: она любила его.

К тому же всегда иметь деньги было хорошо. Ей не приходилось работать, разве что по желанию, и она могла приобрести почти все, что желала. В ее семье все было не так: вечная борьба за существование, ожидание зарплаты. Отца она не знала и не хотела наводить о нем справки, поэтому, когда мама умерла, они остались только вдвоем с бабушкой. А бабушка не хотела покупать ничего лишнего. Скупилась и экономила буквально на всем. Немногочисленные подруги, бывшие у нее в детстве, рассказывали, что им было неприятно заходить к ней домой: там был странный запах, старая мебель и таинственная тишина, какая бывает только в старых домах. Эту тишину было невозможно ничем заполнить: слова там были как бы непрошеными и терялись.

Порой ей казалось: эта тишина преследует ее. Как вот сейчас, когда она совсем одна в этом пустом доме. Наверное, как раз поэтому ее и привлек такой мужчина, как он. Вокруг него ни на секунду не возникало затишья, и он обожал покупать для нее дорогие вещи. Баловал ее красивой одеждой, походами в шикарные рестораны. Она не могла отказаться от этого. Не хотела.

К тому же ей не хотелось воспитывать детей без отца.

Она вынула обувную коробку и сняла крышку. Она ожидала, что там будут какие-нибудь старые вещи, письма, открытки, словом, то, что обычно хранят в обувных коробках в платяных шкафах. Поэтому, увидев фотографии, она вздрогнула. Она выронила коробку на кровать, словно обжегшись об нее, и поторопилась к окну. Она выглянула, но на улице никого не было.

Она медленно подошла к коробке и вывалила ее содержимое на кровать. Фотографий там было по крайней мере двадцать, и на всех – одна и та же девочка. Красивая темноволосая девочка лет десяти. Она стояла в нелепой позе, руки были тощие, живот голый. Ноги чуть косолапые, волосы спадают на спину. Эту девочку она никогда не видела. Но там было также и несколько фотографий светловолосой девочки. Эту девочку она хорошо знала.

Она какое-то время смотрела на фотографии – а девочки в ответ смотрели на нее. В конце концов она поспешно покидала все фотографии обратно в коробку, закрыла ее и поставила на место. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и едва успела добежать до ванной, как ее стошнило.

Акранес 1991

Одну девочку в классе звали Магнея. У нее было много друзей и поклонников, которые ходили за ней по пятам в школе, играли с ней на переменах и наперебой стремились общаться с ней и после школы. Элисабет наблюдала за ней и не понимала, что они в ней нашли. Магнея была не особенно умной и не особенно веселой или доброй. Но она была очень уверенной и, казалось, никогда не сомневалась в себе. Она больше всех говорила, громче всех смеялась, а по детской площадке вышагивала так, словно она и все присутствующие на ней были ее личной собственностью.

Элисабет до сих пор не обращала особого внимания на других одноклассников. Ей хватало дружбы с Сарой. Они были вдвоем против всего мира, неразлучные подруги навсегда. Так было те два года, что она ходила в школу. Она рассказывала Саре все. Ну, почти все. Например, Сара не знала, каково у нее на душе, когда она совершает плохие поступки. Она понятия не имела о том, какое им предшествует напряжение, как все нервы в теле натягиваются и какое потом наступает блаженство. Элисабет всегда притворялась, что ей стыдно. Она знала, как люди стыдятся и какое лицо изобразить: глаза опустить, не улыбаться, а если она совершила что-то особенно некрасивое, то можно и слезу пустить.

Но Сара всегда прощала ей… до сегодняшнего дня. А сейчас она слишком далеко зашла. Раны у девочки были такие глубокие, что пришлось зашивать. И сейчас Сара на нее и смотреть не хотела. Игнорировала ее.

Элисабет уселась на мокрую траву, окидывая детскую площадку взглядом. Она почувствовала, что ее штаны намокли, но сейчас это было не важно. Она смотрела на Сару. Сара держала Магнею за руку, и они вместе ходили по школьному двору, показывали на кого-нибудь или что-нибудь и смеялись. Элисабет почувствовала, как в ее душе растет злость. Сейчас она одна. Никому она не нужна. Всем на нее плевать. Всем-всем!

Она не плакала. Элисабет не привыкла плакать. Она уже давно поняла, что смысла нет. Никто не придет и не утешит ее.

– Что ты знаешь об Андрьесе? – Эльма сидела в кухонном уголке и наблюдала, как мама обваливает пикшу в панировке. Волосы у нее были заколоты, она была в красном фартуке, который был у нее, наверное, лет тридцать. Он уже начал линять, и на нем виднелись жирные пятна.

– Который в библиотеке работает? Он такой чудак – просто ужас! – но в целом безобидный. Он очень долго жил с родителями, пока они не умерли несколько лет назад. После этого он переселился в социальное жилье и получает от города какое-то пособие. А почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. Я сегодня в библиотеку ходила.

– Ты в детстве часто там бывала, – улыбнулась Адальхейдюр. – Взяла себе какие-нибудь книги?

– Нет, у меня нет времени читать.

– Ну что за глупости, время читать есть всегда. Я каждый вечер перед сном читаю, а иначе заснуть не могу.

– И свет забываешь сразу выключать. – Папа Эльмы вошел в кухню и достал из холодильника банку мальта[16]. Мама лишь улыбнулась и продолжила помешивать лук, шипевший в сковородке и издававший сладковатый запах жареного.

Вдруг входная дверь распахнулась.

– Ау! – раздался из прихожей голос сестры. – У вас кофе есть? – сказала она, войдя в кухню, села за стол и задрала ноги на один из стульев.

– Ты одна? – спросила Адальхейдюр, наливая ей кофе.

– Видар повез мальчиков на тренировку по футболу. – Дагни зевнула. – Мы домой пиццу купим. Я совсем выдохлась.

– Ну что за глупости, еды здесь на всех хватит, – сказала Адальхейдюр. Она поставила чашку на стол и продолжила готовить.

– Ой, я им эту пиццу уже обещала, и, если я нарушу это обещание – там такое начнется!

– Ты помнишь Андрьеса? – спросила Эльма.

– Андрьеса чудика? Конечно, – ответила Дагни. – А зачем ты спрашиваешь?

– Затем, что я только что в библиотеку сходила, – сказала Эльма.

– Однажды он притащился на вечеринку к Бьяртни, хотя его не приглашали. – Дагни покачала головой. – У него была с собой полная бутылка самогона. И он к ней уже как следует приложился. Через некоторое время прибежала его мама, вне себя от злости, и утащила его с вечеринки. А сама была в ночном халате и бигуди. Кажется, я более странного зрелища никогда не видела.

– А ты была на вечеринке у Бьяртни? – удивилась Эльма. Он был по крайней мере на пять лет старше ее сестры.

Дагни пожала плечами:

– Да. Как-то давно. Мне тогда было, наверное, лет семнадцать. На эти вечеринки к нему ходили все. Ну да, пока его папа не запретил.

Эльма никогда не ходила на эти вечеринки. Она знала о них, но ее не приглашали.

– А почему он их запретил?

Дагни удивленно посмотрела на Эльму:

– Эльма, ты вообще где была? Ты действительно этого не помнишь?

Эльма помотала головой и попыталась не раздражаться возмущенным тоном сестры.

Дагни вздохнула:

– Туда одна девочка пришла пьяная в стельку, а кроме этого явно еще под чем-то. Она отрубилась в одной комнате, а когда проснулась, то как начала обвинять!

– Кого в чем обвинять?

– Она сказала, что ее изнасиловали. Вроде бы она собиралась подавать жалобу, но из этого ничего не вышло, потому что у нее доказательств не было. Она на той вечеринке вообще была не в этом мире.

– А кто изнасиловал?

– Она сама не знала. Наверное, как раз по этой причине жалоба и не получила хода.

– Ты считаешь, она наврала?

Дагни вздохнула:

– Я считаю, никто ей ничего не делал, во всяком случае, нарочно, но, наверное, она сама была с каким-нибудь парнем, а потом об этом пожалела. На этих вечеринках разнузданность была полная, вполне могло быть, что кто-нибудь что-нибудь сотворил в таком состоянии, а потом сам об этом пожалел.

– А ты что делала на этих вечеринках, Дагни? – раздался голос Адальхейдюр.

Дагни закатила глаза:

– Мама, я туда и ходила-то всего раза два-три, и в отличие от многих этих ребят, я не улетала в другой мир.

– А что это была за девочка? – спросила Эльма. Она сомневалась, что ее сестра – прямо такой уж ангел, каким хочет выглядеть.

– Вроде бы ее звали Вильборг. По-моему, она в Акранесе больше не живет, уехала вообще сразу после этого. – Дагни начала рассеянно листать газету.

– А какое у нее отчество, ты помнишь?

Дагни помотала головой, не отрываясь от газеты:

– Нет, она на два года старше меня. Но это несложно выяснить.

Эльма смерила сестру взглядом. Иногда она все еще желала, чтобы они общались теснее. Дагни еще не ходила к ней в гости в ее новую квартиру. Они виделись только у родителей. Эльма помнила, как в детстве отчаянно желала, чтобы Дагни обратила на нее внимание. Она считала сестру примером и так хотела делать все как она – и быть как она. Но Дагни заговаривала с ней лишь для того, чтобы она отстала, или когда пропадала какая-нибудь вещь, и она обвиняла в пропаже младшую сестру. Сколько ни пыталась мама уговорить Дагни, та не желала водиться с младшей. О том, чтобы она брала ее с собой в гости или сидела с ней, и речи не было.

Эльма порой задавалась вопросом: не хотела ли Дагни, чтобы ее сестра не рождалась. Мама порой посмеивалась над завистливостью Дагни. Что, мол, она не желала держать сестренку на руках и плакала, когда все внимание сосредоточивалось на Эльме, а не на ней. Может, тогда все и началось. Эльма всегда считала, что это как раз она такая непутевая. В детстве она винила себя в том, что Дагни не хочет с ней дружить. У Дагни много друзей, она красивая – значит, это с Эльмой что-то не так. С годами она поняла, что они просто непохожи, и к подростковому возрасту ее обожание Дагни переросло в злость. Она любила сестру и была без ума от ее детей, но сомневалась, что когда-нибудь сможет простить ей, как она обходилась с ней в детстве.

– Ну, мне пора. – Дагни наконец оторвала взгляд от газеты. Она допила кофе и встала. – Пока, мама, – крикнула она из прихожей.

Эльма закатила глаза и крикнула как можно громче:

– Пока, милая сестрица!

До них донеслось хлопанье входной двери, и Эльма усмехнулась матери, которая издала стон, с трудом пытаясь спрятать улыбку.

* * *

Они пригласили их на ужин. Такое бывало нечасто. Они редко собирались вместе, только по особым случаям: дни рождения, Рождество, Пасха. Правда, Ауса видела Бьяртни почти каждый день, когда приносила в офис обед для отца и сына или когда он забегал к ней по дороге с работы. Бьяртни не забывал мать – этого у него было не отнять. Зато Магнея приходила редко и только если ее заставляли. Потому Ауса удивилась, получив приглашение. Приглашение на ужин без торжественного повода. Это что-то новенькое, подумала она про себя, вешая трубку телефона утром.

Она оделась в ту же одежду, что на ужин у Тоурни. Уже готовая к выходу, она сидела на диване в гостиной и вязала, когда домой пришел Хендрик. Она довязывала комбинезон. Светло-розовый, в прикрепленными к нему варежками и носками. Она отложила его и ненадолго забылась, любуясь своей работой. Погладила мягкое вязание, приложила к нему различные пуговицы. Когда наконец пришел Хендрик, он только сменил рубашку и побрызгался одеколоном, хотя последнее было и не нужно. Ауса думала, что упадет в обморок от гнетущего запаха в машине. Но она не открывала окно, а сидела неподвижно и молчала.

Они тихонько постучались в дверь Бьяртни и Магнеи. Когда к ним приходил Бьяртни, он никогда не стучался. У него были ключи, он приходил и уходил, когда ему вздумается. У них, конечно, тоже были ключи от дома Бьяртни и Магнеи, но им не хотелось ими пользоваться. Сейчас это было некстати.

К двери подошел Бьяртни. Как и всегда, Ауса не могла сдержать улыбки при виде него. Такой он пригожий! Ребенком он был красив – миленький мальчик, – и сейчас вырос в красавца. Высокий, мощный, светловолосый, голубоглазый.

– Привет, мама. – Он обнял ее, а отцу всего лишь подал руку. Он повесил ее пальто в шкаф.

– Да ладно, я бы и сама это сделала, у меня еще руки не отсохли, – начала возражать Ауса. Но все же благодарно улыбнулась Бьяртни. Но едва в дверях появилась Магнея, улыбка пропала.

– Привет, – сказала Магнея, и как всегда, ее голос звучал как-то чересчур весело, из-за чего Ауса не верила ни единому ее слову. Магнея поцеловала их обоих в щеку – Ауса не могла справиться с раздражением, которое охватывало ее при виде того, как Хендрик в это время обнял ее за талию.

– Что будете пить? Воду, кофе? Вино?

– Голубушка, будь так любезна налить мне капельку виски, – сказал Хендрик тем самым тоном, которым всегда разговаривал с Магнеей. Он уселся в кресле в парадной гостиной и откинулся на спинку. Куда бы Хендрик ни приходил, он везде вел себя как дома. Ауса примостилась на краешек дивана.

– А ты, Ауса, что-нибудь будешь? – спросила Магнея, подав Хендрику бокал виски.

– Нет, спасибо. – Ауса попыталась изобразить вежливую улыбку.

Магнея села в гостиной, и там воцарилось неловкое молчание, пока не вошел Бьяртни. Он всегда умел разрядить атмосферу и дать окружающим расслабиться. Наверное, это и привлекало к нему людей. Когда он был маленьким, в доме всегда было полно мальчишек. Дверной звонок не умолкал, и все эти гости настолько не давали покою, что в какой-то период Аусе пришлось ввести правила: до четырех часов никому приходить нельзя, а разойтись по домам все должны до половины седьмого.

Ауса понимала: лидерами рождаются. Она знала это с тех пор, как Бьяртни был еще двухлетним малышом. Он родился в июле, знак зодиака – Лев, и ей это всегда казалось немного символичным. Бьяртни порой напоминал ей большого величественного льва, который важно выступает и окидывает взором свой прайд. Даже в детском саду у него был богатый выбор друзей, а позже – богатый выбор девушек. Поэтому Ауса никогда не могла понять, отчего он выбрал именно Магнею.

Бьяртни уселся рядом с Магнеей и обнял ее за плечи. Он в напряжении смотрел то на Аусу, то на Хендрика. И тут его как будто прорвало:

– Нет, я не могу ждать до самого конца вечера, как ты хотела, Магнея! – наконец вымолвил он и рассмеялся.

Ауса посмотрела на Хендрика и снова на Бьяртни. Что хотел сказать сын? Почему он так себя ведет?

– Магнея беременна, – произнес Бьяртни. – На следующее лето мы ждем малыша.

Ауса стала открывать и закрывать рот. Хендрик тотчас встал и крепко обнял и сына, и невестку. Ауса последовала его примеру как зачарованная.

– Мама, все нормально? – спросил Бьяртни, испытующе смотря на нее.

Ауса сообразила, что до сих пор не сказала ни слова. Наконец она улыбнулась и, к собственному удивлению, ощутила, как по щеке покатилась слеза. Она поспешно отерла ее, а потом сконфуженно засмеялась. Бьяртни и Магнея переглянулись и улыбнулись.

– Ах, милая Ауса, мы не хотели тебя так волновать. – Магнея пересела к свекрови.

Ауса снова рассмеялась. Сейчас все внимание сосредоточилось на ней, а она к такому не привыкла.

– Простите, – сказала она. – Не знаю, что на меня нашло. Это ведь хорошая новость. Правда хорошая.

– Теперь нам наконец пригодится вся та одежда, которую ты навязала, – сказал Бьяртни.

Ауса кивнула и стиснула зубы. Ей удалось удержаться от дальнейших слез, но внутри у нее вырвалось на свободу нечто другое. Пробудилось чувство, которого она уже давно не испытывала: предвкушение. Впервые за многие годы она начала ждать чего-то хорошего.

* * *

Когда позвонил Сайвар, Эльма ехала домой. Пытаясь придерживаться небрежного тона, он спросил, не желает ли она где-нибудь поужинать.

– Уже восемь часов, Сайвар, – ответила она. – Я поела.

– А выпить? Я угощаю, – сказал на это Сайвар, и Эльма уловила сквозь телефон, как он улыбнулся, и не могла не согласиться встретиться с ним.

Она раньше никогда не заходила в «Старый кооператив». Это место одновременно было всем: и баром, и рестораном, и банкетным залом. Оно располагалось на главной улице города, внутри было мало посетителей и, – что Эльме понравилось – приятный полумрак.

Сайвар сидел за столиком в глубине зала и уже успел к приходу Эльмы заказать для нее пиво. Он был в футболке, так что его волосатые руки были хорошо заметны. Волосы были взъерошены, и Эльма задалась вопросом, причесывается ли он вообще. Она никогда не видела его аккуратно причесанным. Ей вспомнился Давид, по утрам много времени проводивший за расчесыванием волос. Он стоял перед зеркалом и тщательно укладывал каждую прядку на место. Ее это всегда умиляло. Она думала про себя, что он прихорашивается ради нее. А Сайвар даже не был побрит. На его волосатой верхней губе осела пивная пена, и Эльму охватило непреодолимое желание потянуться к нему через столик и стереть ее большим пальцем. Сайвар сделал внушительный глоток, стер с губ пену и отодвинул стакан с пивом.

– У нас все кончено, – сказал он. – Я ушел от Тельмы.

– Понимаю. – Эльма удивилась. Выражение лица Сайвара не говорило ни об облегчении, ни о радости, и она понятия не имела, что на это сказать. И она просто сделала глоток пива.

– Она мне недавно сказала, что у ее мамы рак, а я взял и ушел от нее.

Эльма поперхнулась, закашлялась и не смогла унять приступ. Но вскоре кашель перешел во что-то другое, и она вся затряслась, пытаясь подавить хохот.

– Все нормально? Ты подавилась? – Сайвар приготовился встать и помочь ей. Она отмахнулась от него. У нее по щекам потекли слезы. – Ты что, смеешься?

– Прости, – только и смогла простонать она. – Не знаю, что на меня нашло. Конечно, это ни капельки не смешно. – Она сосредоточилась на дыхании и снова отпила глоток пива. В этот раз она постаралась проглотить как следует.

– Эльма, ты что, с ума сошла? – Эльма была рада, что, несмотря на ее неадекватную реакцию, Сайвар пытается улыбаться.

– Не знаю, наверное. Вполне возможно. – Она отерла глаза и сделала серьезное лицо. – Прости, больше не буду. Ты сказал, у вас все кончено?

– Да, совсем, – ответил Сайвар.

– И это хорошо или?..

– Да, Эльма, это хорошо. Это такое облегчение – и в то же время я чувствую себя полным придурком. В смысле: она же только что мне сказала, что у нее мама больна. – Сайвар поморщился. – Только не смейся опять, – добавил он, посылая Эльме предупреждающий взгляд.

– То есть она это плохо восприняла?

Сайвар пожал плечами:

– Она плакала. Но я не знаю, вряд ли для нее это такая уж неожиданность. По крайней мере год у нас все было просто чудовищно.

Эльма кивнула и сделала большой глоток пива. Она начинала ощущать знакомое головокружение.

– На самом деле не знаю, как я себя чувствую, – сказал Сайвар. – Как будто завершается какая-то глава жизни, по которой я так или иначе буду скучать. И все-таки я готов завершить ее, и, если честно, меня гложет совесть за то, что мне не очень плохо. А мне ведь должно сейчас быть плохо, да? В смысле: это ж целых семь лет! Семь лет – долгий срок.

Эльма кивнула.

– Эльма… – Сайвар упер взгляд в свой стакан. – Я все собирался попросить прощения за то, что тогда от тебя убежал. Не знаю, отчего я вылетел от тебя как угорелый.

– Не рассуждай об этом, – улыбнулась Эльма.

– Ты мне сказала, что недавно рассталась с парнем. А как давно?

– Уже четыре месяца.

– И из-за этого вернулась в родной город?

– Да. Я вообще-то не планировала, это как-то само собой получилось.

– То есть ваше расставание было сложным?

Эльма кивнула. Сайвар молчал, словно ждал, что еще она скажет.

– Да, это верно: очень сложным. Давид был мне лучшим другом и… – Она умолкла посередине фразы: испугалась, что сейчас у нее дрогнет голос и она расплачется прямо перед Сайваром. При этом какая-то ее часть желала рассказать ему все как на духу, – но она не могла на это решиться. Не могла – и все тут.

Сайвар подал официанту знак принести еще два пива.

– Ты по нему скучаешь? – спросил он после.

– Да, – призналась Эльма, еле слышно, будто прошептала. Она откашлялась. – Я просто была так зла, что пока толком и не могла скучать. Я просто взяла и уехала.

– И из всех возможных мест – именно в Акранес, – усмехнулся Сайвар. – Кто бы мог подумать.

– Ну уж явно не я, – вздохнула Эльма. – А ты? Тебя сюда что привело? Ты сказал, у тебя брат тут живет, – а родители?

– У моего брата задержка в развитии, и живет он в интернате. Если б не он, я бы, может быть, отсюда уехал. – Сайвар отпил глоток пива и, пока говорил, смотрел в стакан. – Мои родители погибли в аварии примерно лет пять спустя после того, как мы сюда переехали. Мне тогда только исполнилось двадцать. Брату было шестнадцать, и он был совсем не против пожить в интернате. Я не мог никуда уехать. Мы с ним остались вдвоем.

Эльма кивнула.

– Что в этом городе тебя бесит? – спросил Сайвар после небольшой паузы.

– Наверное, сам город меня никогда особо не раздражал, – ответила Эльма. – Наверное, дело было скорее во мне самой. Когда я здесь жила, то мне не особо нравилось, какая я была.

– Да ну? А я уверен, что мне бы ты понравилась.

– Правда? А вот я как-то не уверена.

– Давай поспорим! Расскажи-ка мне все, все маленькие грязненькие тайны об Эльме!

Эльма засмеялась, но потом все же стала рассказывать.

Акранес 1992

Зеркало в ванной было таким грязным, что она почти не видела своего отражения. Она протерла его влажной тряпкой, но это мало помогло. Она выплюнула пену от зубной пасты в раковину и привстала на цыпочки, чтобы попить из крана. Затем она утерлась о рукав и стала смотреться в зеркало.

Элисабет было девять лет, и она знала, как она красива. Это не могло утаить даже грязное зеркало. Длинные темные волосы ниспадали вдоль спины, темные глаза были большими, чарующими. Все хвалили ее, улыбались, восхищались глазами и густыми волосами. Одноклассники не дразнили ее, как дразнят лопоухих мальчишек. И все же никто не хотел с ней играть. Все говорили, что она странненькая. И что дома у нее пахнет плохо.

Правда, здесь она никогда не чувствовала себя как дома. Среди всех этих людей она казалась самой себе лишней. Она считала, что маленькому братику повезло. Он счастлив, что никогда не узнал, что такое быть взрослым. Она иногда ходила к нему на кладбище. Подолгу сидела и смотрела на белый крест. Выпалывала траву вокруг него, гладила рукой черную табличку с именем.

Рядом с братиком лежал папа, и его она тоже навещала. Правда, со временем стало все труднее освежать в памяти немногочисленные воспоминания о нем. Она даже уже с трудом его представляла: лицо было скрыто дымкой. Она не помнила ни форму его носа, ни цвет глаз. Но ладони она не забывала. Папины большие шершавые ладони. Рабочие руки, – всегда говорил он. Она смутно помнила чувство, которое охватывало ее, когда он обнимал ее. Как она почти растворялась в его объятьях, как небритая щека касалась ее волос. И она помнила голос – и могла слышать его, хотя уже не видела черт лица.

Она слышала его голос сквозь шум и гам в доме – а еще, когда было тихо.

Они обе были на детской площадке. На обеих одинаковая одежда, волосы обеих заплетены в две косички.

– Привет, Элисабет, – поздоровалась Магнея, увидев ее. Она посмотрела на Сару, и обе ухмыльнулись. Как будто знали что-то, чего Элисабет не знала.

Элисабет не ответила. Она смирилась с тем, что она одна. Когда она была одна – жизнь была проще. Но это убеждение противоречило тому, что, когда они пригласили ее с собой, ее сердце забилось сильнее. Они немного пошептались, а потом повернулись к ней и спросили: «Будешь с нами?» Элисабет с трудом удалось скрыть улыбку.

Позже вечером она легко вспорхнула по ступенькам и в изнеможении рухнула на кровать. Она заснула, не успев раздеться, и проспала до следующего утра.

Придя на следующий день на работу, Эльма без труда отыскала Вильборг. Для этого ей требовалось всего лишь пролистать старые школьные журналы. В Грюндской школе в выпуске тысяча девятьсот восьмидесятого года была всего одна Вильборг, а по отчеству Саймюндсдоттир. Она забила ее имя в интернет-поисковик и нашла и страничку в Фейсбуке, и имя в телефонном справочнике. Увидев адрес, Эльма тихонько застонала. Это было рядом с тем местом, где раньше была их с Давидом квартира. Она задумалась, не лучше ли позвонить, но пришла к выводу, что дело здесь такого свойства, что необходима личная встреча. После небольшого раздумья она решила ехать в Рейкьявик и взяла ключи от машины.

– Куда ты собралась? – спросил Хёрд, столкнувшийся с ней в дверях.

– Мне к зубному заглянуть надо, – соврала она и мысленно обругала себя за то, что не придумала ничего лучше, но Хёрда, судя по всему, такой ответ устроил. Эльма поторопилась уйти, пока он не смекнул, что к чему. Обманщицей она была никудышной.

Через несколько минут она нажала педаль газа и стала смотреть, как в зеркале заднего вида удаляется Акранес. На улице начало светать, жухлая трава поблескивала в холодных лучах солнца. Она сделала радио погромче и стала подпевать песне, которую передавали. После вчерашнего вечера ей стало легче. Они с Сайваром просидели в «Старом кооперативе» до самого закрытия (что было на самом деле недолго: бар закрывался уже в десять) и все это время без умолку говорили. Очевидно, пиво помогло ей побороть немоту – и раз уж она начала говорить, то остановиться не могла. И все же она старалась не говорить слишком много о Давиде: для нее это все-таки было еще тяжело.

Также они разговаривали о своем расследовании, и она рассказала ему о рисунке Сары, о разговоре с Магнеей и о том, что рассказала Дагни о Вильборг. «Когда дети подвергаются насилию, преступник – обычно кто-то из ближайшего окружения. Кто-то, кому легко подступиться к ним, – сказала тогда Эльма. – Тебе не кажется невероятным совпадением, что случай сексуального насилия был на вечеринке в доме Аусы и Хендрика? В доме Сары? А вдруг там речь идет об одном и том же лице?» – Но Сайвара это не убедило. «Ты себе представляешь, сколько народу ходило к Бьяртни на вечеринки? – ответил он. – Десятки гостей! И если честно, я думаю, что здесь твоя сестра права. Я не хочу сказать, что изнасилования вовсе не было, но считаю, что, вероятнее всего, насильник – какой-нибудь ровесник, который на этой вечеринке напился так же, как она». – В этот момент зажглись лампы, и официант принялся собирать с их стола стаканы. Они вместе пошли домой и беседовали уже на более легкие темы – Эльма уже почти не помнила, о чем именно, но помнила, что уже давно так не смеялась.

Вильборг ждала ее и открыла дверь своей квартиры в подвальном этаже тотчас, как только Эльма нажала на кнопку звонка. Она подошла к двери в широкой блузке с нарядным узором. В квартире пахло благовониями, но они все же не могли перешибить запах конопли. Она пригласила Эльму сесть на диван цвета карри и предложила ей чай, от которого Эльма не отказалась. Вильборг принесла две чашки, а потом села на темно-зеленое кресло и стала ждать, когда Эльма заговорит.

Мебель в квартире была старая, и среди нее не было тех типичных дизайнерских вещей, которые бывают в большинстве исландских домов. Все было старое, хорошо послужившее, и, судя по всему, у Вильборг хватало смелости наполнять свое жилище всеми цветами радуги. Например, стены гостиной были выкрашены в темно-зеленый, а коридор – в винно-красный.

Эльма решила сразу перейти к делу.

– Что произошло в тот вечер, когда вы были на вечеринке у Бьяртни? – спросила она.

– Вы, конечно, уже слышали, что об этом говорят? – ответила Вильборг.

– На самом деле мало что слышала. Только, что вы обвинили кого-то на этой вечеринке, будто он домогался до вас, пока вы спали.

Вильборг отставила чашку и засмеялась безрадостным смехом:

– Домогался? Это еще мягко сказано! Я была не настолько пьяна, как говорят, выпила всего-то три пива, но мне с них как-то плохо стало. Мне было всего шестнадцать, и я только начинала пить. Я так окосела, что решила прилечь и заснула. А проснулась от боли. Он стащил с меня колготки и засунул мне… Я попыталась закричать. Но не смогла издать ни звука. Он одной рукой обнимал меня, а другой прижимал лицом к подушке.

– А вы видели, кто это был?

– Я его так и не разглядела: было темно. А закончив, он просто оставил меня одну в кровати. Я боялась поднять глаза. Просто лежала, плакала, а потом мне стало невмоготу там находиться, и я убежала домой.

– Вы могли бы описать его?

– Он был старше меня. По крайней мере, мне так показалось, ведь ничего не было видно. Он что-то прижал к моему лицу, по-моему, вязаную шапочку. Он был тяжелый, и я почувствовала, что у него была борода, не большая, а так, щетина. На той вечеринке ни один мальчик не был таким крупным, так что я считаю… считаю, что это был кто-то взрослый.

– Кто-то взрослый?

Вильборг кивнула:

– Я рассказала про это родителям. Ну, не сразу: сразу я не могла. Но они заметили, что я изменилась, и насели на меня, чтобы я им рассказала. В конце концов я и сказала им, что произошло и кто, по-моему, со мной так обошелся.

– И кто, по-вашему, с вами так обошелся?

– Хендрик, отец Бьяртни, – ответила Вильборг, перед этим ненадолго замявшись. – Правда, я не уверена, но, когда я потом его встретила, запах был тот же самый. Тот же одеколон.

– И что они сделали?

– У папы просто резьбу сорвало. Он поехал к Хендрику домой и потребовал, чтобы он сказал ему, кто это сделал. Не знаю, что у них там вышло, но, наверное, хорошо это не кончилось. Во всяком случае, вскоре мы уехали из Акранеса. Мама с папой сказали, что, мол, будет полезно сменить обстановку.

– Вы ходили показываться врачу после того, что произошло в ту ночь?

Вильборг помотала головой:

– В то время я об этом даже не задумалась. Просто сходила в ванную и смыла с себя всю мерзость. Правда, потом я стала думать, что лучше бы мне было обратиться сразу в больницу, чтобы этого гада повязали, но, когда я наконец все рассказала, было уже поздно. Теперь я, наверное, так и не узнаю, кто это был. – Она потянулась за чашкой. – А почему вы считаете, что это как-то связано с женщиной, которую обнаружили у маяка? Ее тоже изнасиловали?

– Нет, не изнасиловали. Во всяком случае, в тот раз.

– Так значит, когда-нибудь раньше?

Эльма поспешно помотала головой. Нельзя было выбалтывать слишком много.

– А с вашим отцом связаться возможно? – спросила она. – Я бы хотела выяснить, что произошло между ним и Хендриком.

Лицо Вильборг стало печальным:

– К сожалению, нет. Мама с папой оба умерли.

– Ой, простите, соболезную!

– Ничего страшного. Они уже стали старые и прожили долгую счастливую жизнь, – улыбнулась Вильборг.

По дороге домой Эльма была погружена в глубокие раздумья. Обвинения против Хендрика были выдвинуты очень серьезные, но основывались они лишь на одном запахе одеколона. Сколько мужчин пользуется таким же одеколоном? Она подумала о Саре и Элисабет. За всеми этими случаями стоял один и тот же человек? Конечно, она не могла знать, подвергалась ли Сара насилию. Сколько заключений можно сделать по рисунку шестилетнего ребенка? Элисабет – другое дело: фотография ясно показывала, чему она подвергалась. А в дом Элисабет были вхожи многие. Слишком многие… Когда она въехала в Квальфьёрдский тоннель, за окном стало темно, и тут она задумалась о том, каковы вообще люди, готовые лишить другого жизни, чтобы уберечь собственную репутацию.

* * *

Около полудня раздался звонок в дверь. Магнея застонала про себя, увидев на пороге свекровь. После того, как они рассказали Аусе про беременность, она зачастила в гости каждый день, и ее отношение к Магнее резко изменилось. Магнея удивлялась, что Ауса сама не видела, насколько их общение поверхностно. Но она не сказала ей этого, а изобразила на лице улыбку и открыла дверь.

– Я подумала: ты, наверное, проголодалась. – Ауса вытерла ноги о коврик. – Бьяртни мне сказал, что ты болеешь и сидишь дома, а я как раз хлеб пекла.

– Как изумительно пахнет, – сказала Магнея, забирая у нее хлеб. За несколько секунд они не проронили ни слова, и Магнея поняла, что Ауса ждет, чтобы ее пригласили в дом. – Не хочешь поесть хлеба вместе со мной? Или ты уже обедала?

– Нет, благодарю, не хочу беспокоить, – ответила Ауса как бы по привычке.

– Да что ты, ты не беспокоишь. – Магнея назубок знала свою роль. – Давай вместе пообедаем. Мне в компании веселее.

Ауса прошла за ней в кухню и села за стол. Она всегда сидела так, словно ей было немного неуютно. Словно она ждала, что придется быстро вставать. Руки лежали на коленях, локти прижаты к телу. Магнею всегда слегка раздражало, какая Ауса всегда безупречно опрятная. Как будто она нигде не в состоянии по-настоящему расслабиться.

Магнея накрыла для них обеих на стол. Отрезала несколько ломтей чуть теплого хлеба и аккуратно уложила в корзинку, прикрытую салфеткой. Во время еды они вежливо беседовали. Ауса не была болтушкой, а Магнея если что-то и умела, так это поддерживать разговор. Бьяртни иногда высказывал, что, мол, у нее и со шваброй побеседовать получится. Когда они закончили обедать, Магнея принялась убирать со стола и краем глаза увидела, что Ауса открыла свою сумку и достала что-то розовое. Конечно, она знала, что Ауса вечно вяжет – видела у нее в гостиной корзинки, полные пряжи и недовязанных вещиц, но никогда ничего не говорила. Никогда не спрашивала, для кого это все. Как и все остальные, она понимала, что ни для кого, только для самой Аусы.

– Я… Я вот что подумала: может, тебе захочется иметь такое. – Ауса улыбнулась, и Магнею словно обожгло: за этой улыбкой как будто скрывалась печаль. – Я это связала для нашей Сары.

Магнея стала молча ловить воздух ртом.

– Я не могу… – начала она.

Ауса перебила ее:

– Правда, я не знаю, какого пола будет ребенок, но если девочка, то я хотела бы, чтобы она носила это.

Магнея взяла кофточку. Она была слегка потертая, очевидно, ношеная, но мягкая и красивая.

Ауса встала и расправила складки у себя на брюках:

– Мне было бы приятно увидеть, что эту кофточку снова носят.

Магнея молча кивнула. Она проводила Аусу до дверей и попрощалась с ней. Едва свекровь ушла, Магнея открыла платяной шкаф и запихнула кофточку за штабель постельного белья, где ее никто не заметит.

* * *

Дом показался Эльме по-настоящему красивым. Стены снаружи были светлыми, а большие выступающие окна с темными откосами придавали строению характерный вид. Здесь и жили Ауса с Хендриком: в конце тупика с видом в сторону дома престарелых «Хёвди». У подъезда к дому перед двухместным гаражом не было машин, и свет был выключен. И все же Эльма взялась за позолоченную ручку входной двери из дерева махони и дважды постучала.

– Здравствуйте, – раздался позади нее тоненький голос, и Эльма вздрогнула. – Простите, не хотела вас пугать, – сказала Ауса.

– Ничего страшного. – Эльма поспешила подать руку. – Меня зовут Эльма. Я из местной Акранесской полиции. Мне бы хотелось с вами немного поговорить.

– На какой предмет? – спросила Ауса, с изумлением смотря на нее.

– О Элисабет Хётлюдоттир. Вы же ее знали?

Ауса ненадолго замялась, но потом открыла дверь ключом и без слов пригласила посетительницу в дом. Эльма вошла за ней в красивую гостиную с высокими окнами, выходящими в сад. Там Ауса жестом велела ей сесть на темно-коричневый кожаный диван, а сама уселась напротив и стала ждать. Ее алые крашеные губы были словно тонкая черточка на бледном лице. Белоснежные волосы были коротко подстрижены и взбиты. Ауса была изысканная женщина. Наверняка она знала все правила застольного этикета и каждые две недели делала укладку в парикмахерской. Эльма заметила у дивана плетеную корзину, полную вязания. Насколько она могла рассмотреть, это была одежда на грудных детей.

– Красивый у вас дом, – улыбнулась она.

– Спасибо, – ответила Ауса, но не улыбнулась в ответ. – Мы сюда недавно переехали. Хотя мне на старом месте больше нравилось, у меня там был такой красивый сад. Нам за него даже награду дали.

Эльма решила не обращать внимание на неразговорчивость Аусы и продолжила улыбаться.

– Как вы, наверное, знаете, мы расследуем гибель Элисабет. Я… мы пытаемся составить более полное представление о том, какой она была… – Она замялась. – Если говорить начистоту, материалов у нас мало, и дело продвигается медленно, так что нам приходится тщательно изучать все, что так или иначе связано с погибшей. Она ведь дружила с вашей дочерью Сарой?

Ауса не ответила, лишь кивнула, но при упоминании о Саре ее лицо как будто изменилось. Не очень заметно: но уголок рта слабо дернулся, а тело напряглось. Эльма поняла: она начеку.

– Они крепко дружили? – спросила Эльма.

– Они были просто не разлей вода, уж поверьте мне, я пыталась… – Ауса на мгновение улыбнулась.

– Почему вам захотелось их разлучить?

Ауса глубоко вздохнула:

– Однажды я пришла к Элисабет домой. Конечно, я слышала все, что рассказывали, сплетни всякие. Я знала, что Хатла – одна из этих… ну, несчастных нашего города, но я и помыслить не могла, что можно так жить. Повсюду банки, бутылки, объедки, пол просто черный от грязи. Но самое худшее – это запах. Прокисший сигаретный дым, смешанный с вонью всего этого мусора и грязи. – Ауса наморщила нос.

– Вы никогда не задумывались о том, чтобы заявить об этом в органы защиты детей?

– Да, я так и поступила, – быстро ответила Ауса. – По-моему, ей одежду стали бесплатно выдавать. Но, кроме этого, больше ничего не делали.

– Что за девочка была Элисабет?

– Всего лишь ребенок. Маленькая девочка, которую никогда никто никуда не направлял, она шаталась по городу без надзора. И без цели. Мне она всегда казалась такой чудной. Конечно, она была красавица, но… странненькая. Как будто у нее что-то было не так, как положено. – Когда Ауса продолжила, она, кажется, колебалась. – Но самым худшим насчет Элисабет была не ее мать и не ее дом. Она была… ну, как лучше выразиться-то… в ней сидело что-то недоброе. Она была красива, спору нет, но какая-то в ней жила злость. Я это всегда чувствовала. – Пока Ауса говорила, она смотрела не на Эльму, а сосредоточила взгляд на деревьях за окном гостиной, тихонько покачивавшихся на ветру.

– Злость? В каком смысле?

– Однажды к нам в гости пришли друзья. Они привели с собой двухлетнюю дочку, которую пустили поиграть с девочками в комнате. И вдруг ребенок как заплачет в голос, и мы прибежали посмотреть, что случилось, а когда вошли, у ребенка на ручке был след укуса. И из него текла кровь. Элисабет, конечно, не желала сознаваться, но все было очевидно: она оставалась одна в комнате с ребенком.

– А вашей дочери там не было, когда это произошло?

– Нет. Она ненадолго выходила, – ответила Ауса. – После этого я запретила Саре дружить с Элисабет. Я сама забирала ее из школы, чтобы они не ходили вместе. Велела Саре водиться с другими девочками, а не с такой дурной компанией.

– И получилось?

– Во всяком случае, больше она к нам в гости не ходила. – Казалось, Ауса поняла, насколько холодно прозвучали ее слова, и поспешила добавить: – Не поймите меня неправильно: я действительно сочувствовала Элисабет в ее жизненной ситуации, но мне было нужно позаботиться о собственных детях. Защитить Сару. Я просто пыталась ее защитить. – Последние слова Ауса произнесла шепотом.

– Правда ли, что Хатла, мать Элисабет, снимала свой дом у вас?

– Об этом лучше Хендрика спросите, я в такие дела не вмешиваюсь. Хотя да, дом принадлежал нам, и, кажется, плату за него она вносила. Правда, я так и не поняла, как ей это удавалось: дом был большой, а она, насколько мне известно, после гибели мужа работала где-то на разделке рыбы, а потом сидела на пособиях. Но я в эти дела не лезла.

– Понимаю, – ответила Эльма. И откуда только у Хатлы находились деньги, чтобы снимать большой дом, если доходов у нее не было? – Вы встречались с Элисабет после смерти Сары?

Ауса разгладила невидимые морщинки на юбке. Эльма заметила, как ее руки слегка задрожали, а когда она заговорила, в ее голосе появилась хрипотца:

– Она пришла на поминки. Тогда я ее и видела в последний раз. Она сидела за столом с их с Сарой одноклассниками, и я удивилась, какая она спокойная. Ее лицо ничего не выражало, и она ни слезинки не проронила.

Ауса, сидевшая напротив Эльмы, казалась такой крошечной. Субтильные ручки – кожа да кости. Волосы жидкие, даром что взбитые, лицо худощавое. Может, это только так казалось, но Эльме почудилось, что на ней буквально написано, что она потеряла ребенка, и эта утрата годами медленно, но верно пожирала ее.

– Сара боялась воды, – ни с того ни с сего сказала Ауса, поймав взгляд Эльмы. – Просто до смерти, с самого младенчества. Ее даже искупать было сложно. Если вода попадала ей в глаз, то начинался такой крик – в соседнем доме слышно было. – Ауса улыбнулась, вспоминая это, но улыбка тотчас исчезла, когда она добавила: – Она никогда бы не полезла на тот плот сама.

– О чем вы? – Эльма удивленно посмотрела на Аусу.

– Я им говорила. А мне никто не поверил. – Голос стал таким тихим, что Эльме пришлось наклониться к собеседнице, чтобы расслышать.

– Как вы думаете, что там произошло?

Ауса выглянула в окно:

– Как я думаю? Кому-нибудь когда-нибудь вообще было интересно, что я думаю?

Акранес 1992

– Я влюблена в Бегги или в Палли, а ты? – Магнея прислонилась к шершавой стене, засунув руки в карманы, и уставилась на Сару.

Сара натянула рукава на пальцы и опустила глаза под этим взглядом.

– Не знаю, – еле слышно ответила она.

– А брат у тебя такой симпатичный – обалдеть, – вздохнула Магнея. Брат Сары, Бьяртни, был на несколько лет старше, и они порой встречали его в школьных коридорах. Ради его внимания Магнея была готова на все.

Сара взглянула на нее и поморщилась:

– Но ведь он старый уже.

– Понимаю, поэтому я лучше в Бегги влюблюсь. Или в Палли. А ты знаешь, в кого ты влюбилась, Элисабет? – Что-то в улыбке Магнеи заставило Элисабет насторожиться. Она помотала головой. Она никогда особо не интересовалась мальчиками, в отличие от Магнеи, которая без конца могла рассуждать о том, кто симпатичный, а кто нет.

– А может, ты в Андрьеса-дурандреса влюблена? – издеваясь, спросила Магнея. Андрьес был тем их одноклассником, с которым никто не хотел водиться. Он был худой, долговязый, лопоухий, всегда носил штаны, которые были ему коротки. Но он пытался скрыть свою долговязость тем, что постоянно ходил сгорбившись, что придавало ему еще более странный вид.

– Нет, – ответила Элисабет. Прошла уже неделя с тех пор, как Магнея с Сарой предложили ей: «Будешь с нами?» – и Магнея уже успела порядком надоесть ей. Она была уверена, что и Саре тоже.

– Привет, Андрьес! – крикнула Магнея и помахала однокласснику, который стоял на площадке, роя гравий мыском. Когда Андрьес нерешительно помахал в ответ, она ухмыльнулась девочкам. Тут прозвенел звонок, и ребята помчались в класс.

Когда началась последняя перемена, Элисабет решила: у нее будет разговор с Сарой. Она собралась спросить, не могут ли они сегодня вечером побыть только вдвоем. Как раньше. Не успела она сделать шаг за порог, как он подбежал к ней, обнял ее, крепко схватил ее голову и поцеловал в лицо И еще раз, и еще раз. Что было после этого, Элисабет уже не помнила. Она принялась яростно отбиваться. И не остановилась, когда он рухнул наземь, держась за лицо руками. Она не унималась, пока кто-то не ухватил ее сзади и не оттащил.

У залива Кроукалоун песок был черным. На поверхности воды покачивались водоросли, в воздухе пахло морской солью. Ветер ерошил волосы Эльмы, шагавшей по взморью. Она застегнула молнию куртки до самого подбородка, засунула руки в карманы и смотрела на морскую гладь. Сколько ей еще надо будет бродить, пока ее не унесет волнами? Море сейчас было почти черным, совсем как песок. За морем она увидела нечеткие очертания ледника. С каждым годом его белая шляпка как будто уменьшалась. Наверно, через несколько лет ледник совсем исчезнет.

Сара играла здесь двадцать семь лет тому назад? Нашла на берегу поддон и решила сделать из него плот? Одна?

Был уже четвертый час, и солнце, радостно светившее весь день, сейчас укатывалось за горизонт. Уже начало темнеть – и вдруг Эльме показалось, что она на взморье не одна. Она быстро осмотрелась. Пляж был пустынен, но в домах над ним горели огни, и Эльме был слышен далекий шум проезжающих машин.

Она все еще пыталась понять, каким будет следующий шаг. Она хотела верить Аусе, сказавшей, что Сара ни за что не полезла бы на плот добровольно, но она знала также, что с друзьями дети могут отважиться на такое, чего иначе не стали бы делать. Поэтому она считала, что Сара была не одна. Скорее всего, с Элисабет.

Она посмотрела в сторону дома, где когда-то жили Элисабет с матерью. Он был хорошо виден со взморья. Там горел свет: мать и сын, поселившиеся там сейчас, очевидно, были дома. Это из-за того дома события приняли такой оборот? Элисабет увидела объявление на сайте о продаже недвижимости, и на нее нахлынули воспоминания? Эльма представила себе, как она не сводит глаз с дома и вспоминает все. Это были только плохие воспоминания? Была ли ее жизнь другой до гибели отца? Стала был она другой потом, если б в тот день он не вышел в море?

Эльма знала, что ответа на эти вопросы нет. Она много времени потратила, просматривая собственную жизнь и задавая те же самые вопросы: Было бы все по-другому, если бы…? Но это было ни к чему.

Вдруг море как будто вздулось, и большая волна протянулась по песку. Когда море вновь втянуло ее к себе, осталась пена, и Эльма почувствовала, что стала мерзнуть. Тем временем солнце скрылось, вокруг воцарилась темнота. Фонарей на взморье не было, и Эльму пробрала дрожь, когда она оказалась внезапно окружена темнотой. Она быстрым шагом пошла назад, не оглядываясь, и ей все время казалось, что за ней кто-то следит.

* * *

Те фотографии ей послали в белом конверте, который просунули в почтовую щель. Ни марки, ни обратного адреса, только ее имя: Ауса. В самом конверте не было ничего, кроме этих фотографий двух совсем юных девочек.

Одна из них была ее дочерью.

Едва Ауса осознала это, ее руки начали дрожать, и она выронила фотографии на пол. Она нерешительно нагнулась и подобрала их. Вторая девочка тоже была ей знакома. Это была та темноволосая женщина, которая недавно приходила к ней. Ауса до сих пор помнила, как грязно было у них дома, когда она пришла туда, пока та была еще маленькой девочкой.

Аусу стало бросать то в жар, то в холод. Все тело как будто онемело, она больше не принадлежала этому миру. Она не задумалась, кто прислал фотографии, тут невозможно было догадаться.

Она стала бродить по пустому дому. Остановилась у окна и выглянула на белый свет, который так внезапно изменился. На стене в гостиной висели фотографии семьи, сделанные по разным поводам. Она сняла одну из них и посмотрела на лицо маленького существа, лишь недолго радовавшего ее своим присутствием. Она помнила, какие у нее в младенчестве были красивые пальчики. Изящные и длинненькие, как у будущего пианиста. Однако девочка не испытывала к игре на пианино особой склонности. Хендрик потребовал, чтобы она пошла учиться на фортепьяно. Чтобы она каждый день упражнялась по целому часу. И она делала это с улыбкой на губах. Сара была таким радостным ребенком. Счастливым по натуре. Когда она стала другой, Ауса списала это на возраст: вполне естественно, что с возрастом дети перестают улыбаться и смеяться. Это неизбежно, когда человек взрослеет, и невинность уходит. Так она говорила самой себе.

Она повесила фотографию обратно на стену и, как зачарованная, вошла в кухню. Отыскав нужное, она отправилась в спальню. Там она села на кровать, где она спали в последние сорок лет, и стала ждать.

* * *

Был уже поздний час, когда Эльма вернулась в офис. Телефон не звонил целый день, и она не думала, что ее кто-то мог хватиться.

– Ну, что сказал зубной? – спросил Сайвар, когда Эльма зашла в офис.

– А? – переспросила Эльма. Она уже забыла, что именно соврала сегодня днем.

– Ты же у зубного была?

– Да, точно… – сказала Эльма. – Правда, сегодня я была не у зубного.

– Да уж наверняка. Судя по тому, как долго ты отсутствовала, я уж думал, тебе там все зубы повырывали. Где же тебя носило?

– Я ездила к Вильборг.

– Да ну?

– И к Аусе.

Сайвар нахмурился.

Эльма сделала глубокий вдох:

– Мне надо было с ней поговорить. У меня есть такое подозрение, что Сара подвергалась сексуальному насилию. А еще у меня есть подозрение, что, когда она пропала, она была не одна.

– Но ты же не стала говорить это Аусе? – уточнил Сайвар.

– Конечно нет, – поторопилась заверить его Эльма. – Просто мне кажется, что Элисабет и Сара пали жертвой одного и того же человека. Да и Вильборг тоже. Мне кажется, Элисабет приехала в Акранес, потому что хотела обо всем рассказать. А считаю, что она повидалась с человеком, который с ней это сотворил. Который фотографировал ее.

– И ты считаешь, что знаешь, кто он.

Эльма кивнула:

– Только представь себе, Сайвар. У нас есть Сара, Элисабет и Вильборг. Вильборг подверглась нападению в доме Хендрика и Аусы. Хендрику же принадлежал дом, который снимала мать Элисабет, а Сара – дочь Хендрика.

– Ты действительно считаешь, что он способен. В смысле, совершить сексуальное преступление – это одно, а убить кого-то с целью не дать огласки…?

– По-моему, Хендрик весьма озабочен своей репутацией в городе, – сказала Эльма.

Сайвар откинулся на спинку стула и провел рукой по своим темным волосам:

– Черт возьми, Эльма, если ты права…

– Конечно, я этого наверняка не знаю, – сказала Эльма. – Но тебе надо признать, что для него прогноз не очень хороший.

Сайвар издал громкий стон. За стеной кабинета они услышали заразительный смех Бегги и раскатистый хохот Каури. Чашка кофе, которую Эльма налила себе, прежде чем сесть рядом с Сайваром, давно остыла, а сама она так и не изгнала из тела озноб после прогулки возле Кроукалоун.

Вдруг Сайвар повернулся к компьютеру и принялся колотить по клавишам. Через некоторое время он посмотрел на Эльму.

– На Хендрика и Аусу зарегистрированы две машины: внедорожник и легковая. Не проверить ли нам, обе ли они припаркованы у их дома?

– Да, давай! – Эльма улыбнулась Сайвару. – Но я хотела бы поговорить еще кое с кем – с одним из тех, кто часто ходил в гости к Хатле, матери Элисабет. Тебе знаком Рунар Гейрссон, или Рабби?

Сайвар кивнул:

– Это наш старинный друг. Правда, нам уже несколько лет не приходилось вмешиваться в его жизнь, так что, я думаю, он в конечном итоге пошел по другой дорожке. Во всяком случае, пока что.

Эльму мучила совесть. Она не сообщила Хёрду, чем занималась в последние дни, и беспокоилась, что он плохо отнесется к ее поездкам, если она расскажет ему о них. Она знала, что он никогда бы не одобрил, что она съездила поговорить с Аусой. Она просто надеялась, что до того, как Хёрду все станет известно, у них в руках будет больше данных. Что-нибудь, что связывает Хендрика с гибелью Элисабет.

– Ты тогда сказала, что, по-твоему, Сара была не одна, когда забралась на плот. Почему? – спросил Сайвар.

– Ауса сказала, что Сара боялась воды с самого раннего детства. Я не могу сказать, кто вынудил ее залезть на этот плот, но мне кажется маловероятным, чтобы она была там одна, – ответила Эльма. – Я посмотрела материалы того дела, и, надо сказать, оно кажется мне весьма загадочным. Чтобы эта девочка просто взяла и залезла на этот плот на берегу, и ее унесло в море. Ей, конечно, было всего девять лет, но должна же она была знать, как это опасно.

– Это так внезапно может произойти, – ответил Сайвар. – Море непредсказуемо, а волны бывают сильными. Может, она не рассчитала. – Он замедлил ход и повернул на ту улицу, где стоял особняк Аусы и Хендрика. Дом выглядел пустым. У гаража не было ни одной машины, внутри нигде не горел свет, хотя на улице начинало темнеть.

– Они поехали куда-нибудь, каждый на своей машине? – сказала Эльма, сама не зная почему, шепотом. Они все еще сидели в машине, но, казалось, это больше не нужно.

– Похоже на то, – ответил Сайвар. – Если, конечно, обе машины не в гараже.

– Давай припаркуемся тут, – сказала Эльма.

Вокруг дома был маленький садик, но кусты в нем были низкими и ничего не заслоняли. Поэтому Эльма была благодарна, что на улице темно. Она вспомнила слова Аусы о том, как сильно она скучает по саду у их старого дома. Там деревьям требовалось расти много лет, чтобы достичь приличной высоты. Она решительно двинулась к входной двери, притворяясь, что не замечает лица Сайвара, и постучалась. Она была уверена, что дома никого нет, и когда никто не отозвался, пошла к гаражу. Его дверь была заперта, а окна расположены так высоко, что она не дотянулась до них, чтобы заглянуть.

– Сайвар! – тихонько позвала она и жестом велела подойти.

– Если ты об этом думаешь, то я тебя туда поднимать не собираюсь, – отрезал Сайвар. Он боязливо огляделся по сторонам.

– Да никто не увидит, – заверила его Эльма. – Скорее, дай мне, куда поставить ногу, мне только посмотреть, там ли машина.

Сайвар застонал, но уступил ей и нагнулся, сплетя пальцы рук, чтобы Эльма смогла поставить ногу ему на ладони.

– Только быстрее: я не знаю, как это объяснять, если кто-нибудь нас увидит.

Эльма сбросила один ботинок и поставила ногу на широкие ладони Сайвара. Затем она подтянулась до окошка и попыталась заглянуть внутрь.

– Мне так мало видно, там слишком темно. Там машина, но ее передней части я не вижу.

Она снова надела ботинок, а Сайвар распрямился.

– Ну, а теперь скорее прочь отсюда, – сказал он и зашагал, а Эльма за ним. Он вздрогнул, когда мимо проехала машина. А Эльма рассмеялась.

– Ты, я вижу, не такой уж адреналиновый наркоман? – усмехнулась она.

– Я в полиции служу – ответил он. – Уже одно это говорит о том, что я вполне себе адреналиновый наркоман.

– В полиции Акранеса?

– С тех пор как на работу поступила ты, у нас работы стало достаточно, – поспешил оправдаться Сайвар.

– Да, пожалуй, это расследование я бы для полиции Акранеса будничным не назвала.

Был уже пятый час, и они решили повременить с визитом к Рунару, чтобы застать его дома, а не отвлекать от работы. Эльма откинулась на сиденье в машине и почувствовала, как на нее наваливается усталость. По радио передавали спокойную музыку, и она на миг закрыла глаза.

– Что такое с этой машиной: стоит мне прислониться к спинке сиденья в ней, как я тотчас чувствую усталость, – сказала она, зевая.

– Давай немножко прогуляемся пешком, – предложил Сайвар. Машина остановилась, и Эльма открыла глаза. Они стояли на Брейдин. Она и не заметила, что Сайвар поехал этой дорогой.

– Морской воздух тебя взбодрит. – Он улыбнулся ей, и Эльма почувствовала, как на душе у нее стало тепло. Ей вспомнился парень – сосед напротив. В последние дни она входила в дом и выходила из дома буквально бегом, чтобы только не встретиться с ним.

Они прошли мимо поддона, на котором были написаны черным маркером часы работы нового маяка по-английски и по-исландски. Этот маяк вдруг стал популярной достопримечательностью, и на фотографии, прикрепленной к поддону, можно было видеть, каким будет новая планировка местности. В детстве Эльмы маяк и его окрестности были нетронуты и прекрасны во всем своем несовершенстве. Никаких туристов – только море, птицы и два маяка.

– Сейчас здесь лучше всего бывать зимой, – сказал Сайвар, словно прочитав ее мысли. – Тогда здесь народу меньше всего.

– Но тогда эта темнота. Световой день длится всего пять часов, если повезет.

– Темнота тоже красива, – возразил Сайвар. – Темнота зимой мне даже нравится, она меня не напрягает. А когда солнце светит сутки напролет, я просто бешусь.

– Я с тобой полностью согласна, – ответила Эльма. – Большинству это так нравится, а вот я не могу заснуть, когда по вечерам солнце сияет. И все же я скучаю по солнцу. Я была бы не против сделать перерыв в зиме. Уехать туда, где светит солнце.

Они уселись на скамейку возле нового маяка и стали смотреть на море. За гладью воды виднелись огни Рейкьявика. Эльма с наслаждением любовалась волнами и вдыхала соленый морской воздух. Все было таким мирным и красивым. Казалось уму непостижимым, что на этом самом месте произошло нечто ужасное. Элисабет лежала всего в нескольких шагах от них. Эльма представила себе темные волосы на волнах и заплывшие глаза. Те самые глаза, принадлежавшие красивой маленькой девочке на фотографии.

Она по-прежнему была убеждена, что Магнея что-то скрывает. И полностью уверена, что в детстве с Элисабет что-то произошло. Кто-то же сделал этот снимок!

Она перебрала в уме всех членов той семьи. У Хендрика и Аусы горе в доме можно было чуть ли не пощупать руками. А может, все это она просто увидела в Аусе. Та явно была совсем убита горем. Самого Хендрика Эльма видела лишь мельком, но и тогда он излучал уверенность в себе. Как и его сын. Бьяртни явно умел придавать своему лицу такое выражение, которое лучше всего подходило к тем или иным обстоятельствам. Поначалу он даже очаровал ее. А еще, конечно, Тоумас – паршивая овца в семье. О Тоумасе Эльма знала только то, что он без колебаний поднимал руку на свою жену и явно кормился от благосостояния брата.

Эльма была погружена в свои мысли, когда вдруг почувствовала, как ее руки, держащейся за скамейку, касается рука Сайвара. Сперва она думала, что это прикосновение вполне может быть случайным. Но Сайвар не убирал руки. Она продолжала смотреть прямо перед собой и наслаждалась ощущением исходящего от него тепла. Так они сидели еще недолго, пока Сайвар не забрал руку и не встал.

– Ну, что, пошли? – сказал он. – Ты, наверное, замерзла.

Эльма кивнула. Пока она сидела рядом с ним, холод мало-помалу отступил.

Они поехали дальше в молчании. Эльме хотелось что-то сказать, но она не знала что. Она несколько раз принималась открывать рот, но тотчас закрывала снова: слова не приходили. Она на удивление сильно ощущала присутствие Сайвара рядом. Ей было трудно не смотреть на него, не разглядывать его руку на рычаге переключения скоростей, бороться с желанием дотянуться до нее. Когда они остановили машину у сырого холодного многоэтажного дома, нужный момент уже прошел и стало поздно что-то говорить.

– Наверное, он уже пришел домой, – сказал Сайвар, поднимая глаза наверх здания. Белая краска была в плохом состоянии и кое-где уже начала отслаиваться. В саду вокруг дома красовались лишь старый забор, детская горка и песочница, где вместо песка возвышалась гора увядшей травы и стеблей конского щавеля. Они подошли к подъезду и нашли звонок домофона с именем Рунара. Им ответил хриплый голос. После того как Эльма и Сайвар представились, их впустили.

Рунар, или, как его звали, Рабби, был малорослый, худой, и его изборожденное морщинами лицо говорило о том, что на своем жизненном пути он испытал немало. Он недавно закончил вычищать мусорные камеры города, от него все еще пахло мусором, но это ему, кажется, не мешало. Его квартира пропахла сигаретным дымом и чем-то кислым – Эльма так и не поняла, чем именно. Они последовали за Рунаром в гостиную, где он предложил им сесть на истрепанный кожаный диван, казалось, вот-вот готовый развалиться. Кроме этого дивана, мебели в гостиной почти не было: только крошечный журнальный столик, заваленный хламом, и телевизор на небольшой полочке. Зато весь пол был покрыт книгами, журналами и кабелями. Стены были голыми, лишь над диваном висело небольшое распятие.

Когда они спросили Рунара, помнит ли он Хатлу, его взгляд сделался далеким, а пока он говорил, он смотрел на стену.

– Хорошие времена были, как я помню, – сказал он, улыбаясь самому себе. – Тогда ты просто тусовался и пока ни на что жестко не подсел. Это было еще до того, как все покатилось под откос и вся жизнь начала вертеться только вокруг одного. Тогда у меня была работа. Я на несколько недель кряду выходил в море, а значит, пока я был на берегу, у меня было достаточно времени, чтобы потрясти ширинкой.

– Вы помните, что у Хатлы была маленькая дочка? – спросила Эльма. Она сидела на краешке дивана, стараясь как можно меньше соприкасаться с его поверхностью. – Ее звали Элисабет.

Рунар кивнул и что-то промычал. Он отер пальцы и стал смотреть на темно-коричневый паркет.

– Вы помните, что она там была? – снова спросила Эльма, так и не услышав от Рунара ответа. – Пока вы веселились, она, видимо, сидела в своей комнате на верхнем этаже. Вы ее так и не видели? Она никогда не выходила?

– Почему – выходила. Я ее видел… не могу сказать, как часто.

– Вы с ней когда-нибудь разговаривали? Заходили к ней в комнату? – Сайвар пристально смотрел на Рунара.

Тот поднял глаза и стал переводить взгляд то на Эльму, то на Сайвара:

– Это что за…? Это вы о чем? Вы меня в чем-то обвиняете?

– Вы знаете, чтобы кто-нибудь другой заходил к ней в комнату, пока вы веселились? – спросила Эльма.

Рунар скривил губы и помотал головой. Его взгляд убежал к окну, а потом снова перешел на собеседников.

– Вы уверены?

Рунар не ответил. Она выудил из кармана сигарету и закурил, не открывая окна. Маленькая квартирка быстро наполнилась дымом.

– Несколько дней назад ее обнаружили мертвой, – сказала Эльма. – Убитой.

– Я об этом слышал и видел ее фотографию в газетах, – ответил Рунар. – Вы же не думаете, что это как-то связано с тем?

– С чем связано? – Сайвар наклонился вперед и не мигая смотрел на Рунара. – Что мы должны думать, Рабби, с чем оно связано?

Рунару стало трудно усидеть на месте. Он сделал несколько глубоких затяжек, выдохнул дым в сторону, словно считал, что так он позже долетит до Эльмы и Сайвара. Эльма заметила, что на лбу у него выступил пот.

– А вы можете обещать, что то, что я вам расскажу, дальше не пойдет? – наконец спросил он. – Оно не от меня происходит.

– К сожалению, обещать такого мы не можем. Но если вы знаете что-нибудь важное и скрываете, то это преступление, и за него вам может грозить тюрьма.

Рунар вздохнул, затушил сигарету и провел по лбу рукавом.

– Ну да ладно, все равно мне терять нечего, – сказал он. – Правда, я сомневаюсь, что это важно. Это ведь женщина, которую обнаружили у маяка? Кажется, я ее узнаю. Такое лицо не забудешь. Такая миленькая маленькая девочка. – Он немного помолчал и лишь потом продолжил: – Ну. Я не знаю… у меня, в общем, нет никаких, знаете, веских оснований, чтобы подтвердить то, что я подозревал… что мы все подозревали… но он часто ходил к ней на верхний этаж. Приходил, пока мы веселились, и поднимался по лестнице. Мы ничего не слышали, ведь у нас музыка громко играла. Сколько времени он там проводил и что делал, я тоже сказать не могу. Когда веселишься, про время забываешь. Ну, во всяком случае, тогда я забывал. – Он улыбнулся, но глаза остались серьезными. – Но мы знали, что он туда ходил. И Хатла знала, но ничего не предпринимала. По-моему, она сама себя убедила, что там ничего такого… Что он с ней ничего не делает…

– А кто это был? Это Хендрик к ней ходил?

– А? Хендрик? – Рабби удивленно посмотрел на них и помотал головой. – Нет, это Томми был. Тоумас, брат Хендрика. Если он узнает, что я вам это рассказал, он меня разделает хуже, чем свою бабу! Пожалуйста, обещайте не говорить, что это я вам рассказал! Прошу вас!

* * *

Когда Хендрик вернулся домой, проведя весь день на поле для гольфа, ему показалось, что в жилище необычайно тихо. Он редко никого не заставал дома, и ему это не понравилось. Обычно Ауса сидела и вязала эту свою одежду, которая стала пригождаться только сейчас. Задумавшись об этом, он понял, что в последние дни она вела себя странно. Вернувшись из больницы, она сидела дома сложа руки, и он часто заставал ее за смотрением в окно на что-то непонятное. Что-то, что, наверное, никто не видел, кроме нее.

Он походил по дому в поисках каких-нибудь подсказок о том, куда она могла уехать. Ее сумочка была на своем месте: висела на батарее в прихожей. Но ее ботинок он не нашел. Может, она в саду. Летом, когда Ауса не вязала дома, она часто возилась в саду. Он подошел к окну гостиной и выглянул в сад, который выглядел весьма сереньким. У травы бурый оттенок, ветви голые. Он прищурил глаза в сторону кустов: ему показалось в них какое-то движение. Небось, котяра какой-нибудь. Он не любил этих подвижных созданий, которые могли внезапно выскочить с самой непредсказуемой стороны. При виде них его просто дрожь брала.

В кухне из крана капало. Хендрик попробовал закрутить его потуже, но капли по-прежнему падали – когда они разбивались о посеребренную сталь, раздавалось щелканье. И вдруг он услышал у себя за спиной скрип паркета и быстро обернулся. Но там никого не было, он был в доме один. Почему у него такое чувство, будто за ним кто-то следит? Он осмотрелся кругом в поисках чего-нибудь необычного, но все было на своих местах. Нигде ни малейшего беспорядка. Он прочистил горло и громко покашлял, но умолк, когда ему послышался шорох в гостиной. Он неслышными шагами пошел по коридору, его нервы были напряжены. Пульс бился так часто, что удары отдавались в голове, и дыхание стало тяжким и поверхностным.

Но в гостиной никого не было. Ну и дурака же он свалял! Он почувствовал себя глупо: надо же было пойти на поводу у воображения! В Акранесе бывало, что в дома вламывались воры, но он сомневался, что какой-нибудь вор примется за дело в такое время суток. Но факты были таковы: жители города больше не могли оставлять двери незапертыми. Кое-кто на этом уже обжегся. Вот поэтому он и оснастил свой собственный дом сигнализацией.

В гостиной его взгляд упал на фотографию на стене. Она была сделана в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в их старом доме. На заднем плане виднелся белый вязаный крючком ламбрекен – работа Аусы, и розовые шторы. Он немного постоял, рассматривая фотографию, и почувствовал, как дыхание снова стало тяжелым, когда на него навалилась тоска. Он так скучал по Саре, что боль разлуки становилась почти физической.

Он попытался дышать ровнее. Он был уверен: после стольких десятилетий горя и печали сердце ослабло. Оно не выдерживало непомерных нагрузок. Это была одна из причин, почему он оставил работу. Он уже дважды ложился на операцию по причине сужения сосудов, и любое напряжение давалось ему с трудом. Впервые он почувствовал сердцебиение вскоре после исчезновения Сары. Тогда горе еще не стало реальностью. Он мало помнил то время – помнил только отчуждение между ним и другими. Его как будто не было для Аусы, а ее – для него. Но у нее всегда были подруги. Все наперебой стремились утешить ее, а ему доставалось лишь похлопывание по плечу. Как будто горе матери сильнее и крепче, чем горе отца. Он хорошо запомнил, как Тоумас много дней не показывался, и, хотя Хендрик не подал виду, его это задело.

Для Тоумаса его никогда как будто бы не было.

И снова этот скрип паркета, на этот раз возле кухни. Он быстро пошел назад – но там никого не было, и все оставалось нетронутым.

Он сел на стул у круглого стола, нагнулся и утер пот со лба рукавом. Когда он снова поднял глаза, его лоб опять покрылся потом: один из выдвижных ящиков был широко открыт. Он медленно встал, опираясь на тумбу, и дрожащей рукой задвинул ящик. Теперь он окончательно убедился: творится что-то странное. Еще несколько минут назад этот ящик был закрыт, в этом он не сомневался. Из крана по-прежнему капало, но в остальном было тихо.

Он медленно обошел одну за другой все комнаты. Их было не особенно много. В одной был письменный стол и книжные стеллажи, в другой – застеленная кровать для гостей, а в третьей – их с Аусой спальня. Когда он открыл дверь спальни, его глазам предстала неубранная постель, а шторы были задернуты. Ауса ушла, не застелив кровать? Быть того не может! Он знал свою супругу и понимал, что она никогда не стала бы оставлять комнату в таком виде. И тут его посетила мысль, что, наверное, с Аусой что-нибудь случилось. Ведь она несколько дней назад уже теряла сознание. Может, сейчас произошло то же самое. Но где же она тогда?

Ему осталось заглянуть только в ванную, в которую был ход из спальни. Открыв дверь, он увидел собственное лицо в зеркале над раковиной. Но это лицо в зеркале было не единственным.

Не успел он вымолвить слово или обернуться, как в его шею вонзилось холодное лезвие ножа.

Акранес 1992

Они все смотрели на нее встревоженными взглядами, которых она терпеть не могла. Ей казалось – как будто ей сейчас надо бы заплакать. Как будто они только этого и ждут. И ей почти хотелось оказать им такую любезность. Плакать-плакать, чтобы они ее утешали, говорили, что, мол, все будет хорошо – но она не могла. Слезы не приходили, – поэтому она просто смотрела в окно и старалась ни о чем не думать.

– Мы позвонили твоей маме, она уже идет сюда, – сказал директор школы. Элисабет не отвечала. С тех пор как она села в кабинете директора, она ни слова не проронила.

– Родители Андрьеса тоже за ним придут. Вероятно, придется накладывать швы. – Тон у директора был обвинительный. Женщина рядом с ним смотрела на него и вздыхала. А потом она склонилась над столом.

– Элисабет, расскажи нам, что произошло? Я знаю, Андрьес не должен был тебя так обнимать, но… – Голос женщины убаюкивал. Она сказала, что она психолог. Наверное, многие поддались этому бдительному взгляду и умоляющему голосу – но не Элисабет. Она упорно продолжала смотреть в окно. Но при этом она думала, стоит ли рассказывать, что она видела, как Магнея что-то шептала Андрьесу на ухо перед тем, как он подбежал к ней. Наверное, это она его подговорила, ведь она всем всегда говорила, что им делать. Но она понимала, что это бесполезно. Она знала, что никто не станет ее слушать. Взрослые ведь никогда не слушают.

– Как ты себя чувствуешь дома? – продолжала женщина. – Ты ничего не хочешь нам рассказать?

Дверь распахнулась: на пороге стояла ее мама. Волосы у нее были забраны в хвостик, так что пролысины на затылке было не видно. Глаза у нее, как обычно, были подведены черным, но одета она была опрятно, и запах курева ощущался, только когда она подходила очень близко.

Директор и психолог поздоровались с мамой и предложили ей сесть. Пока они рассказывали ей, что произошло, она спокойно кивала, даже не косясь в сторону Элисабет.

– Учитывая, насколько бурным было проявление агрессии, мы задались вопросом, нет ли у ребенка других проблем. По-вашему, может ли что-нибудь беспокоить Элисабет в школе или дома? – спросила женщина-психолог.

– Ну, не знаю, – ответила мама. На этом стуле у письменного стола она была такая маленькая. Как будто она сжалась. От этой мысли Элисабет улыбнулась – и тут на нее посмотрел директор.

– Не вижу, чтобы она воспринимала это всерьез, – сказал он.

Элисабет стыдливо потупила глаза в пол.

Женщина-психолог не обратила внимания на слова директора и дружелюбно улыбнулась:

– Я бы рекомендовала Элисабет походить ко мне. Может, ей понравится говорить с незаинтересованным лицом. С кем-то со стороны.

– Я думаю, это совершенно лишнее. К тому же нам не по карману платить за такого рода услуги, – поспешила ответить мать.

– За услуги, разумеется, платила бы школа, – сказал психолог. – А ты что думаешь, Элисабет? По-твоему, это хорошее решение?

Элисабет впервые посмотрела психологу в глаза. Она старалась не улыбнуться снова, когда кивнула.

– Ну, договорились, – сказала женщина-психолог и встала, давая понять, что собрание закончилось. Мама улыбнулась скупой улыбкой и положила руку на плечо Элисабет.

Когда они вышли из здания школы, Элисабет заметила, как они стоят поодаль и наблюдают за ней: Сара и Магнея. И она ясно видела, что обе улыбаются!

Когда они пришли домой, мама быстро захлопнула дверь. Она схватила ее за руку и так толкнула, что она упала и поцарапала локоть. Элисабет почувствовала на себе ее испепеляющий взгляд и опустила глаза.

– Как ты смела мне это сделать! – прошипела мама. Она достала сигарету, зажгла и уселась за кухонным столом. Она барабанила пальцами по столешнице и глубоко всасывала дым.

– Марш в свою комнату! – сказала она потом, не посмотрев на дочь, и продолжила курить, вперив взгляд в окно.

Элисабет встала, потирая локоть, и пошла вверх по лестнице в свою комнату. По старой привычке она не наступала на самую скрипучую ступеньку.

Длины провода ее настольной лампы хватило до самого шкафа под скатом крыши. Она стащила с кровати одеяло и тоже перенесла его в шкаф, и подушку туда же. Желтый свет лампы освещал крошечное помещение, и каким-то удивительным образом у нее возникло чувство, что здесь она в безопасности. Это было почти как оказаться в другом мире. Она уселась в шкафу и провела пальцем по царапинам на дверце. Иногда она представляла себе, что шкаф – это пещера. В школе они учили про пещерных людей. Учитель показывал им изображения, которые они вырезали на стенах пещер. Эти картинки рассказывали целые истории.

А царапины на дверце шкафа рассказывали ее историю. Правда, такую, которой никто не понимал, кроме нее самой. Она поплотнее закуталась в одеяло и в конце концов заснула под шум ветра, задувавшего в щели между досками.

Проснулась она лишь вечером, от скрипа верхних ступенек.

В доме можно было разглядеть слабый огонек, а во дворе стоял черный внедорожник. Если бы вокруг не было полицейских машин и машин «скорой помощи», можно было бы подумать, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Что этот вечер ничем не отличается от других вечеров. И для большинства так действительно и было. Сейчас усталые родители стояли у кухонных плит и помешивали в кастрюлях. Запах пищи уже начал доноситься из домов и смешиваться с запахом мокрого асфальта. Уличные фонари подсвечивали зимнюю темноту, и поток машин с каждой минутой становился меньше. В окнах виднелись разноцветные фигуры на телеэкранах. Эльма представила себе, как дети лежат на диванах, не отрывая глаз от телевизора. Свитера все в пятнах, а прически, с утра такие красивые, все растрепались. Таковы были единственные часы, которые, как она помнила, сестра проводила с ней добровольно, а не потому, что ее заставили: время перед телевизором, пока в кухне варится ужин. Эльма задумалась, довелось ли семье из дома, перед которым она стояла, когда-нибудь испытывать радость от таких часов. Сидела ли маленькая девочка рядом с братом за просмотром мультфильмов в ожидании ужина? Были ли они счастливы до того, как пришло несчастье?

Каури и Грьетар дежурили перед домом. Грьетар разговаривал по телефону, а Каури стоял рядом, засунув руки в карманы. Его маленькие глаза в темноте были необыкновенно черными.

– Что за хрень там стряслась? – спросил Сайвар. Его телефон зазвонил, когда они собирались уходить от Рунара, а после этого все произошло довольно быстро. Они сбежали по лестнице вниз, поехали так быстро, как могли себе позволить, и Эльма открыла дверцу и выскочила из машины даже до того, как Сайвар полностью остановил ее.

– Она его пырнула ножом, – ответил Каури. – Просто взяла и пырнула.

– Что… как так вышло? – спросила Эльма, а Каури только беспомощно пожал плечами. – А сейчас она где?

– Она в доме вместе с Хёрдом. Кажется, ее собираются в управление везти.

Дом выглядел так же опрятно, как в тот день, когда Эльма нанесла Аусе визит, – если не считать, что на полу везде наследили. И запах изменился. Вместо аромата свежевыпеченного хлеба в воздухе стоял характерный железный запах. Она слышала, что Хёрд где-то в доме. Из спальни, где трудился техотдел, доносились приглушенные голоса. Сайвар пошел в ту сторону, а Эльма осталась в коридоре. Пол был кафельный, и большая его часть была покрыта ковриком с персидскими узорами. На стенах висели картины, а на громоздком комоде на белой вязаной скатерти выстроились разные вещицы: статуэтки, серебряная чаша, вазы. Фотография в рамке, а на фотографии старший брат и сестренка; вокруг лето, и волосенки у них почти белые. Мальчик обнимает сестренку, она улыбается до ушей, а он слегка ухмыляется. Эльма вздрогнула, когда гулко ударили напольные часы. Один удар. Половина седьмого.

Когда Эльма заглянула в гостиную, она увидела Хёрда на диване рядом с Аусой. Все огни были погашены, единственный свет был – от уличных фонарей, освещавших террасу. Ауса сидела выпрямившись, на плечи у нее была наброшена вязаная шерстяная шаль. Она смотрела прямо перед собой, и когда Эльма подошла, на лице у нее ничего не отразилось. Хёрд встал и велел Эльме выйти с ним в коридор.

– Она до сих пор ни слова не сказала, – шепнул он ей. – Конечно, мы пока подождем и допросим ее уже в управлении, – но ведь она просто сидит и пялится в пространство. По-моему, у нее шок.

– А это точно она то сделала с Хендриком?

– Она сама позвонила на «горячую линию», – проговорил Хёрд. – Сказала, что Хендрик лежит на полу без сознания и что это она пырнула его ножом. Но голос в телефоне у нее все-таки был спокойный, и когда вошли Каури и Грьетар, она сидела в спальне и протягивала им окровавленный нож.

Эльма бросила недоверчивый взгляд в сторону гостиной. Миниатюрная женщина, казалось, едва способная самостоятельно встать, куда уж ей заколоть мужчину крупнее себя!

– Состояние Хендрика было чудовищным, – продолжал Хёрд. – Он потерял много крови, лежал на полу, а она просто сидела на кровати и смотрела на него. Не было никаких следов того, чтобы там действовал кто-то другой, но мне с трудом верится, что это она. В смысле, я их обоих хорошо знаю. Это абсолютно непонятно.

– А Хендрик жив?

Хёрд пожал плечами:

– Когда приехала «скорая помощь», он был жив, но без сознания. А с тех пор я не спрашивал. – Он сделал глубокий вдох и посмотрел в сторону гостиной, где сидела Ауса. – Я просто понять не могу! Что за чертовня здесь произошла?!

– Почему ее до сих пор не отвезли в управление? – Эльма удивленно посмотрела на Хёрда.

Он пожал плечами и вздохнул:

– Я сейчас порошу Каури и Грьетара заняться этим. А ты пока посиди с ней. – Он вышел, а Эльма заглянула в гостиную, где сидела старушка.

Эльма вошла и осторожно присела на диван рядом с Аусой. Она не знала, как ей себя вести или что сказать. Когда она села, Ауса не взглянула на нее, лишь поправила свою шаль и закуталась в нее. Волосы, которые были взбиты и уложены, когда Эльма встретилась с ней впервые, сейчас безжизненно свисали вдоль бледного лица. И все же в ней ощущалась какая-то гордость.

– Нам скоро надо будет отвезти вас в управление, – сказала Эльма, помолчав.

Ауса медленно подняла глаза на Эльму и, к ее удивлению, улыбнулась – холодной, но горестной улыбкой.

– А я ей не верила, – сказала она, и тотчас ее лицо стало суровее, а губы вытянулись. Бесстрастное холодное выражение лица вскоре рассыпалось, и Эльме больше всего захотелось обнять Аусу за плечи. Когда старушка снова заговорила, ее голос был хриплый, она смотрела на Эльму колючим взглядом: – А я не поверила, когда она мне сказала. Она пришла и рассказала мне про все, что он делал. Все-все мне рассказала, а я не поверила.

– Кто вам все рассказал? – удивилась Эльма. – Вы про Элисабет?

Ауса кивнула, извлекла из-под покрывала небольшой конверт и подала Эльме. Она взяла конверт, бросила нерешительный взгляд в сторону коридора, а потом осторожно открыла. В конверте было три фотографии, похожие на найденную Эльмой фотографию Элисабет. Она тотчас увидела, что на одной из них была заснята Элисабет в одних трусах, а на заднем плане виднелась разобранная постель. Одеяло без пододеяльника и тряпичная кукла. Элисабет смотрела прямо в объектив. Она стояла, сцепив руки за спиной, а длинные волосы ниспадали на тощую грудь. Судя по всему, этот снимок был сделан примерно в то же время, что и фотография, которую Эльма нашла в машине Элисабет. Та же комната, та же обстановка.

А на других двух снимках была уже светловолосая девочка, лежащая в большой кровати. Она прижимала обе руки к голой грудке, а глаза опустила. Ноги она поджала к самой груди. Эльма почувствовала во рту дурной привкус, и ее бросило в жар.

– Кто дал вам эти фотографии? Вы нашли их здесь? – спросила она.

– Хендрик сделал ей это, – прошептала Ауса и посмотрела на свои лежащие на коленях руки. Эльма заметила, что она постоянно поглаживает указательный палец, и вспомнила, что раньше на нем было кольцо. – Он сделал то моей дочке. Моей маленькой.

Даже когда ее увезли, этот плач все равно слышался. Он взрезал тишину в доме, пробирал до костей. Эльма знала, что и ночью ее будет преследовать этот звук.

Когда Ауса наконец встала, она была настолько обессиленной, что Эльме пришлось поддерживать ее. Каури и Грьетар увезли ее в управление, где ей предстояло провести ночь, а допрос по протоколу был назначен на следующий день. А сегодня вечером ее разденут, осмотрят с головы до пят, снимут отпечатки, сфотографируют. Эльме было ее по-настоящему жаль. Она помогала ей надеть пальто – красивое черное пальто из какой-то кожи. Она повязала ее шею шалью, помогла обуться, – и все это время Ауса плакала: тихо и горячо. Как маленький ребенок.

Эльма показала фотографии Хёрду и Сайвару, и после этого ни один ни другой почти ничего не сказали. Им нужно было время, чтобы переварить это. Хёрд то говорил по телефону, то обсуждал что-то с работавшими в доме сотрудниками техотдела, то бродил по комнатам в поисках чего-то – а чего именно, никто не знал. На его голубой рубашке выступили большие пятна пота.

– Ей надо отдохнуть. Мы с ней завтра как следует поговорим, – сказал Хёрд позже в тот же вечер.

– Ауса сказала, что Элисабет приходила сюда и что она рассказала ей про Хендрика и про то, что он делал с ней и с Сарой, – сказала Эльма. И вдруг она вспомнила про машину в гараже. Не успели Хёрд и Сайвар сказать слово, она развернулась и выбежала вон. Как и прежде, гараж был заперт, но она отыскала ключ в шкафчике в прихожей. Фонари с автоматическим включением немножко померцали и зажглись. Ее взору предстала серая легковая машина.

– Смотри, – крикнула Эльма Сайвару, который зашел за ней в сумрак. Она стояла возле левого переднего крыла машины. – Здесь он на что-то наткнулся, трудно сказать, на что именно. Тут небольшая вмятина. Надо попросить техотдел глянуть на это.

– Эта вмятина могла образоваться от чего угодно, – ответил Сайвар, разглядывая машину.

– Да, от чего угодно, – согласилась Эльма, хотя подозревала, что отнюдь нет. Они немного помолчали, не сводя глаз с машины. Ход событий начал все больше проясняться в голове у Эльмы. Фотография, которую она нашла в машине Элисабет, была такой же, как одна из фотографий у Аусы: та же девочка, то же место. А девочка на другой фотографии была Сара, дочь Аусы. Сомнений не было.

– Интересно, кто из них был за рулем? – спросила Сайвар. – Это была Ауса – или Хендрик знал, что Элисабет приехала и собирается все рассказать?

– Не знаю, Ауса не говорила. Она только сказала, что не поверила Элисабет, когда та рассказала, что Хендрик учинил над ней насилие. И не верила, пока не увидела эти фотографии.

– Их ей дала Элисабет?

– Сомневаюсь, – сказала Эльма. – Иначе она бы что-нибудь сделала раньше.

Сайвар вздохнул и провел по волосам рукой. Свет погас, и Эльма нажала выключатель, чтобы он вспыхнул снова.

– Наверное, они боялись, что Элисабет заявит об этих обвинениях и другим людям, – сказал Сайвар. – Как бы то ни было, у них была причина заставить ее замолчать.

– Но, если Ауса была уверена, что обвинения Элисабет – ложь, зачем заставлять ее молчать? Неужели она пошла бы так далеко ради защиты репутации Хендрика?

– Не только Хендрика – но и Бьяртни. В таких маленьких городках люди очень щепетильно относятся к своей репутации, – ответил Сайвар. Он открыл дверь гаража и позвал Хёрда, который стоял и беседовал с сотрудниками техотдела.

Вскоре гараж заполнили полицейские и техники, а Эльма вышла на тротуар. Лишь тогда она заметила, что у дома столпились зеваки. Рядом останавливались машины, и любопытные глаза пытались высмотреть, что там происходит. Вскоре эта новость явно облетит весь город.

Позже в тот же вечер Эльма припарковала машину у своего дома. Выключив двигатель, она откинулась на сиденье. В кармане завибрировал мобильник, и на экране высветился номер домашнего телефона родителей. Она не стала отвечать. Сейчас она была не в состоянии ни с кем говорить. Стоило ей закрыть глаза, она так и видела перед собой всю эту кровь. Весь пол в спальне Хендрика и Аусы был залит темно-алой кровью. В носу у нее до сих пор стоял ее железный запах. Она ощутила тошноту и поняла, что это не из-за крови. Эта тошнота преследовала ее с самого разговора с Аусой. С того момента, как Ауса показала ей фотографии девочек. Эльме до сих пор слышался ее плач. В тишине он даже стал еще отчетливее. Унисон гнева и горя. Но Эльма знала: горе тяжелее.

Как только она взошла на свой этаж, дверь квартиры напротив открылась.

– Привет, – поздоровался соседский парень. Он прислонился к дверному косяку и улыбнулся ей. – Я вроде слышал, как ты домой пришла.

«Наверное, он поджидал и прислушивался», – подумала про себя Эльма и издала беззвучный стон.

– Я вот чего думаю: хочешь баночку пивка? – прибавил он. Но едва он увидел выражение лица Эльмы, его улыбка исчезла. – Хотя я и не навязываюсь.

– Я его лучше на потом оставлю, – Эльма наигранно зевнула. – Я сейчас просто срублюсь.

– Ничего, – подмигнул он. – Если передумаешь, просто постучись в дверь.

Эльма улыбнулась ему и поспешно закрыла дверь своей квартиры. Наконец-то одна! Она легла на диван и закрыла глаза. В этот вечер она еще раз увидела Аусу, уже в полицейском управлении, но та не была в состоянии более подробно рассказать, что произошло. Плакать она перестала, просто сидела, сосредоточенно смотря перед собой, и молчала. Похоже, она была в другом месте, вдали от всей этой суеты, бурлившей вокруг нее.

Акранес 1992

Она несколько дней провозилась, переделывая деревянный поддон из магазина в плот. Она однажды наткнулась на него, пока бродила по берегу. Одна доска была сломана, но починить ее не составляло труда. Муж Соллы охотно дал ей и доски, и гвозди, и одолжил молоток. Правда, посмотрел он на нее недоверчиво и спросил, зачем ей все это, так что ей пришлось побыстрее соображать. Плот должен был оставаться ее секретом.

Погода была хорошая, можно было весь день провести на улице и не замерзнуть, и никому это не показалось бы странным. Она никому не рассказывала, что задумала. Никому не рассказала папину легенду про Хельгу, которая уплыла на плоту в Гренландию. Она понимала, что это явно невозможно, и вся эта история – наверняка выдумка, но для нее это было неважно. По крайней мере, она могла мечтать, что куда-то уплывет. Воображать, что может переплыть море на плоту и что его выбросит на сушу в новом интересном месте. Далеко и от мамы, и от Сары с Магнеей, и от хозяина дома. Она будет свободна от всего этого, – и сама эта мысль уже дарила ей радость. Но все же ей становилось тяжело, стоило ей подумать о Саре. Сара больше всех ранила ее. Если б Сара все еще была ее подругой, все остальное было бы неважно.

Думая о Саре, она так злилась, что чувства просто захлестывали ее. В голове начинало стучать, и этот стук заглушал морской прибой. Она чувствовала, что кончики пальцев у нее дрожат. Обычно ей становилось легче, если как следует пнуть что-нибудь незакрепленное. Однажды она растоптала морских улиток, приклеившихся к камням. Но порой как будто ничто в мире не могло унять ее внутреннего беспокойства.

Она не слышала, как они подошли: ведь она стояла и забивала в свой плот гвозди тем самым молотком.

– Ты чего делаешь? – услышала она сзади. Она быстро обернулась. Они обе стояли на утесе над ней. Магнея – чуть впереди и с вызовом смотрела на нее. Сара избегала глядеть в ее сторону и стояла, опустив глаза себе под ноги.

– Ничего, – ответила Элисабет и вновь повернулась к плоту.

– А чего у тебя мама такая уродина?

Эта гадкая реплика принадлежала Магнее. Элисабет не стала отвечать, притворилась, что не слышит, и продолжила возиться с плотом.

– Элисабет! – резко произнесла Магнея.

Та не отреагировала, и Магнея продолжила:

– Элисабет! – Голос был громкий, а тон повелительный. – Я тебя спрашиваю: почему твоя мама такая уродина? А папа у тебя потому помер, что не захотел с такой уродиной жить?

Элисабет ощутила, как ее бросило в жар. Она заносила молоток и снова и снова вколачивала гвозди. Она почти не слышала голоса Магнеи за ударами стали, обрушивающейся на шляпку гвоздя. От натуги у нее заболели руки.

И вдруг на нее посыпался песок. Песчинки застряли в волосах, проникли за ворот футболки. Она остановилась и стала моргать. Песчинки нашли дорогу и в глаза, и в рот. Она услышала у себя за спиной смех Магнеи.

Тут она не смогла совладать с собой: ее рука непроизвольно поднялась. Она мгновенно развернулась и кинула как можно сильнее. Но в Магнею молоток не попал.

А Сара схватилась за лоб и упала. Ее голова ударилась об утес, по камням потекла ярко-красная струя крови.

– Ты что наделала? – Голос Магнеи слегка дрожал, она боязливо озиралась.

Элисабет не шевелилась. Она стояла как вкопанная и смотрела, как Магнея тормошит Сару, но ничего не происходит. «Что ты натворила?» – повторила Магнея и тотчас расплакалась. Элисабет не отвечала. Она не могла сказать, сколько времени они стояли в бездействии. Просто стояли и ждали: что Сара пошевелится или что кто-нибудь придет, – но никто не пришел. И Сара не двигалась.

– Нас в тюрьму посадят, – шепотом проговорила Магнея. – Тебя в тюрьму посадят.

– Заткнись, Магнея, – шикнула на нее Элисабет и подошла к Саре. Она подтащила к ней плот и попыталась взгромоздить на него тело Сары. «Помогай мне!» – приказала она Магнее, которая просто стояла и смотрела.

Наконец им вдвоем удалось переложить ее на плот. Элисабет сняла с нее обувь и потащила плот к морю. Она зашла в воду до пояса – и только тогда плот наконец закачался на волнах и поплыл вдаль. А она снова вернулась на берег, где за ней наблюдала Магнея. Ее лицо было красным, зареванным. Элисабет встала перед ней и стала смотреть на нее. Магнея перестала плакать, лишь всхлипывала.

А потом они ушли, каждая своей дорогой.

На следующий день Ауса выглядела совсем по-другому. Эльма с удивлением рассматривала ее. Она сидела прямо и смотрела то на Эльму, то на Сайвара. Эльма не могла не заметить, что она слегка улыбается.

Хёрд попросил Эльму с Сайваром провести допрос, сказал, что он, мол, слишком близко знаком с Аусой, чтобы заниматься этим. Эльма вздохнула с облегчением. Не то чтобы она в принципе не доверяла своему начальнику – но сейчас она была с ним согласна. Когда Эльма пришла, Хёрд был занят разговором с Бьяртни. Его зычный голос раздавался из телефона, а Хёрд терпеливо отвечал. Эльма не могла не пожалеть Хёрда.

– Надеюсь, ночью вы не испытывали неудобств, – начала Эльма, слегка улыбаясь Аусе, хотя ситуация была далеко не радостная.

– Отнюдь нет, – высокопарно ответила Ауса. – По-моему, никогда я так хорошо не спала. – Она тихонько откашлялась, а затем заговорила: – В день, когда пропала моя дочь, погода была хорошая. Ночью шел дождь, и листья на деревьях только начали распускаться, и в воздухе стоял этот восхитительный весенний аромат – просто очарование! Я помню, что утром вышла в сад, стала пропалывать и поливать семена, которые только что закончила сажать. Я выпила чашку кофе на террасе – мне было приятно сидеть на улице. – Она посмотрела сперва на одного, затем на другого допрашивающего, и в ее лице стала видна боль. – Я всегда думала, что, если случится что-нибудь плохое, я это почувствую. Ну, знаете, говорят о такой вот связи, что родители чувствуют, когда с их детьми происходит что-то нехорошее. Наверное, поэтому я всегда и жила с этим чувством вины. Мне всегда казалось: я должна была понять… должна была ощутить, что что-то такое творится. Но у меня даже подозрений не закрадывалось. День был чудесным до самого вечера. Я до вечера не удивлялась, отчего ее все нет. – Ауса сделала паузу и попросила стакан воды. – Мы нашли ее ботиночки на берегу. А саму ее так и не нашли. Мою доченьку не нашли. Я до сих пор вижу ее как живую, такой, какой она была в то утро. В своем розовом платьице, в белых колготках с розовыми сердечками, которые ей так нравились. – По щекам Аусы покатились слезы, и она моментально утирала их своей шалью. Она попросила салфетку и высморкалась. – Представляете, она навсегда такой и останется. Навек девятилетняя. А взрослой уже не будет.

– А что вам сказала Элисабет, когда недавно приходила к вам? – спросил Сайвар.

– Она убила Сару! – лицо Аусы стало суровым.

Эльма вытаращила глаза на Аусу:

– Что вы хотите сказать?

– То, что сказала. В тот раз она пришла рассказать мне об этом. Она сказала, что разозлилась на Сару. Запустила в нее молотком, Сара упала и ударилась головой. А она сказала, что испугалась, поэтому положила ее на плот и потом видела, как волны уносят его все дальше и дальше в море. Она смотрела, как она исчезает в море. Она ничего не делала. Только смотрела, как моя доченька исчезла, а потом ушла. И все это время молчала. Ну, до того дня, неделю с лишним назад.

Эльма и Сайвар переглянулись. Такого они не ожидали.

– Представляете, – громко произнесла Ауса. – Мне никто не верил. Я знала, что это не несчастный случай. Всегда знала. А эта Элисабет – она испорченная какая-то. Когда вы ко мне в прошлый раз приходили, я вам сказала, что в ней сидит что-то злое.

– А Хендрик не знал, что Элисабет к вам приходила? – спросила Эльма. Она хорошо помнила слова Аусы во время своего визита к ней. Но не подозревала, что Ауса имела в виду именно то, о чем рассказала сейчас.

Ауса помотала головой:

– Нет, конечно не знал.

– А что вы сделали, когда Элисабет рассказала вам про это?

– Что я сделала? Едва она мне это рассказала, я просто окаменела. Почувствовала, как каждый нерв у меня в теле парализовало. А потом она начала оправдываться. Сказала, что в детстве подвергалась насилию. Что по вечерам к ней приходил какой-то мужчина и вытворял с ней всякое. А потом рассказала, что видела того мужчину на похоронах Сары. Представляете, она позволила себе туда прийти! Но она сказала, что там видела этого человека со мной и что это Сарин отец. А еще она сказала, что… что Сара ей рассказывала некоторые вещи, которых она раньше не понимала, а сейчас поняла. И что Сара тоже подверглась этому со стороны Хендрика. Собственного отца. Вот тогда-то я ее и выгнала. Как у нее вообще дерзости хватило прийти ко мне и обвинять меня в том, что я позволяю такому происходить в моем доме! Я считала, что я такая мать, что если бы возникло что-то подобное, то я сразу бы увидела. Я так рассердилась! Наверно, я никогда в жизни так не сердилась.

– И тогда она ушла?

Ауса кивнула:

– Ушла.

– А как вы узнали, что она была у маяка?

– Я ехала к Бьяртни и везла ему термометр для мяса. У них с Магнеей был званый ужин, и ему был нужен такой термометр. И я увидела ее там. Я наблюдала, как она садится в машину. И я подумала… подумала, что она говорила об этом с Бьяртни. Тут я рассудила, что она ни перед чем не остановится. Она собралась растрезвонить эту ложь обо мне… о моей семье по всему городу. И я поехала за ней. Проследила, как она выходит из машины у маяка. А погода была плохая и на море волны, я думаю, наверное, поэтому она ничего не услышала, пока на нее не наехала моя машина. Я даже не думала, просто тронулась с места и наехала на нее, не снижая скорости. Затормозила лишь после удара.

Тут Эльма вспомнила шерстяные нитки в машине. Шаль Аусы была из грубой шерсти. Все совпадало!

– Я это сделала ради Сары, – продолжала Ауса. – Ради моих детей. – Она вздохнула. – Мне жаль, если у Элисабет детство было трудным. Мне по-настоящему жаль, что в этом сыграл свою роль Хендрик, и я ему никогда это не прощу. А еще он причинил боль моей Саре, и знать об этом даже горше, чем все остальное. Но то, что Элисабет все эти годы молчала… Представьте себе, как это действовало на меня. Не знать, что же произошло с моей девочкой! Это просто разрывало меня изнутри, – а Элисабет все время это знала, но молчала. Этого я тоже не могла простить.

Эльма подала ей другую салфетку, и Ауса снова высморкалась.

– Опустить ее в воду – это был такой способ замести следы? – спросил Сайвар.

Ауса аккуратно сложила салфетку перед собой.

– Если честно, мне было все равно. Мне удалось дотащить ее до кромки воды, но я женщина старая и далеко не продвинулась. Я надеялась, что ее утянет морем. Решила, что Господь позаботится о том, чтобы она навсегда исчезла, совсем как моя Сара. Это ведь было бы справедливо, правда?

– А она точно была мертва? – спросила Эльма, сознательно не обращая внимания на заданный вопрос. В этом деле ничто не было справедливым.

– Это было хуже всего, – сказала Ауса, и впервые с того момента, как она начала говорить, рассказ был ей не в радость. – Я думала, что она мертва, но потом…

– Она очнулась? – закончила за нее Эльма.

Ауса кивнула:

– А тогда уже стало поздно останавливаться.

Эльма с трудом представляла себе Аусу, обхватывающую руками горло Элисабет. Правда, она с таким же трудом могла представить, как эта субтильная женщина тащит тело Элисабет по утесам.

– А что насчет машины Элисабет? – спросил Сайвар.

– Это я здорово придумала, правда? – Ауса слабо улыбнулась и не стала ждать ответа. – У меня все еще были ключи бывших соседей. Как вы знаете, мы переехали только недавно, а раньше жили там, в верхнем районе. Ну, я же знала, что они в отъезде. Конечно, я понимала, что эту машину в конце концов отыщут, но тем самым я выиграла время, чтобы немножко замести следы, правда ведь? – Ауса сделала глубокий вдох и поправила шаль вокруг шеи. – Ну вот, я устала говорить. Но, наверное, все, что вам нужно, вы уже услышали. Вы бы не могли выполнить одну мою маленькую просьбу?

– Какую?

– Я бы хотела, чтобы мне сюда принесли мое вязание. Понимаете, у меня скоро внук родится, и я вяжу платьице, розовое. Я уверена, что это будет девочка. – Ауса улыбнулась, на в силах скрыть, с какой радостью ждет этого события.

– Расследование, можно считать, завершено, – сказал Хёрд. – Если ни Хендрик, ни Тоумас ничего не расскажут, невозможно будет выяснить, кто делал это с девочками или что именно там происходило. Обе жертвы мертвы, и мы не располагаем ничем, кроме этих фотографий и сведений от Рунара о том, что Тоумас ходил к Элисабет. В то время Рунар наверняка был в стельку пьян, и его показания в этом деле не могут ничего подтвердить.

Эльма понимала, что Хёрд прав. Дело уже расследовано, Ауса созналась в убийстве Элисабет. И больше они ничего сделать не могли. В ближайшие дни техотдел сравнит шерстяные нитки, обнаруженные в машине Элисабет, с шалью Аусы. К тому же они располагали ее признанием, и ничто не указывало на то, что с ней был кто-то еще. И все же они удивлялись, как Аусе удалось оттащить тело Элисабет на такое расстояние. Но Ауса решительно отрицала, что с ней был кто-нибудь еще, а Эльма знала, что при определенных обстоятельствах человек способен на невероятные вещи. Дело было раскрыто – и все-таки ей казалось, что такой исход не очень справедлив. Отнюдь нет.

– Конечно, мы вызовем на допрос их обоих. Единственный вариант – что кто-нибудь один из них сознается, но мне это кажется маловероятным.

Эльма кивнула. Она сидела у письменного стола Хёрда, погруженная в бумажную работу.

– А как же Сара? – спросила она.

– Что «как же Сара»? – Хёрд поднял глаза. – С тех пор как она погибла в результате несчастного случая, прошло, минуточку, уже без малого тридцать лет. И хотя Элисабет и сказала правду, итог все равно один: обе мертвы.

– А как же…?

– Эльма, сюда едет Эйрик, муж Элисабет, а еще мне надо связаться с прессой. А ты сегодня отдохни. В бассейн сходи, погуляй – да что угодно. Ты заслужила. – Он улыбнулся, но по его улыбке было понятно, что он хочет поскорее спровадить Эльму из кабинета. Эльма закусила губу и встала. В дверях она остановилась и собралась что-то сказать, но Хёрд уже начал разговаривать по телефону.

Ее мама ответила на звонок уже через пару секунд после того, как она набрала номер. Такое ощущение, что она сидела у телефона и ждала. Эльму легонько кольнула совесть за то, что она не перезвонила вчера вечером. Она отлично знала, как любопытна ее мама, но также понимала, что не может рассказать ей ничего. При этом она подозревала, что мама желала, чтобы Эльма была в этом отношении хоть немножечко похожа на Дагни.

– Привет, мама, – сказала она и, едва дав матери возможность поздороваться, тотчас продолжила: – Помнишь, ты говорила, что Тоумас, брат Хендрика, взимает с квартирантов арендную плату «совершенно диким способом»? Что ты тогда имела в виду? – Она сейчас вдруг вспомнила, что мама сказала так во время их прогулки по кладбищу.

– А зачем ты спрашиваешь? – полюбопытствовала мама, но, когда Эльма не захотела объяснять, тут же выдала: – Он с женщинами спал. Я слышала, что некоторые матери-одиночки не могли заплатить за жилье, а он этим злоупотреблял. Не знаю, есть ли в этом хоть крупица правды, но так поговаривают. А Хендрик на это глаза закрывал, попустительствовал. А ты почему спрашиваешь? Это как-то связано с…?

– Не знаю, – поспешно ответила Эльма. – Надеюсь, что нет.

Она попрощалась с мамой, сказав на прощание, что вечером придет на ужин. Затем отложила телефон и стала задумчиво смотреть на черный экран компьютера перед собой. Так она и знала! Ей всегда казалось странным, как это у женщины вроде Хатлы могло хватать средств на съем такого большого дома. А сейчас, как ей казалось, она все поняла. Она вспомнила фотографии, на которых Элисабет стояла в своей комнате, такая беззащитная. Наверное, для оплаты такого большого дома стараний одной Хатлы было мало. От такой мысли во рту сделался гадкий привкус.

Когда Эльма пришла, Сайвар был в кафетерии. Он стоял, прислонившись к кухонной тумбе, и держал чашку с кофе двумя руками.

– Это пить можно? – спросила Эльма и достала себе чашку.

– Да как обычно, – ответил Сайвар.

Эльма заняла место рядом с ним. На улице шел снег. Весь декабрь его почти не было – а тут повалил.

– Как ты думаешь, он долго пролежит? – спросила она.

– Кто? Снег? – Сайвар посмотрел на нее. – Сомневаюсь.

Эльма промолчала, и она стали дальше смотреть на то, как снежинки медленно падают на землю и покрывают черный бетон под окном.

– Хендрик очнулся, – сказал Сайвар. – Они считают, он полностью поправится.

– А с ним уже говорили?

– Еще нет.

Эльма промолчала, и какое-то время никто из них не проронил ни слова.

– А ведь эти братья внешне очень похожи? – наконец произнесла она.

Сайвар посмотрел на нее:

– Это ты к чему?

– Да я просто размышляю над тем, что сказала Ауса. Она сказала, что Элисабет видела человека, приходившего к ней, на похоронах Сары. Скорее всего, Тоумас там тоже был. Сидел в первом ряду, может, даже клал руку на плечо Аусе. Могла ведь девятилетняя девочка решить, что он и есть Сарин отец?

– Да, вполне, – ответил Сайвар. – Но теперь мы, наверное, уже не выясним, что там произошло.

– Мама говорила, что о Тоумасе ходят слухи, будто он взимает квартплату с малоимущих матерей-одиночек весьма чудовищным способом.

– Что она имела в виду?

– Он с ними спал и за это разрешал не платить за жилье деньгами, – сказала Эльма. – Может, среди них была и мать Элисабет?

Сайвар пожал плечами:

– Такое волне может быть, но ведь ни Тоумас, ни Хендрик не признаются ни в чем, что пойдет им во вред, они всегда друг за друга горой, а Ауса больше не хочет ничего рассказывать.

– Мне с трудом верится, что Хендрик будет горой стоять за брата, если узнает, что эти снимки его дочери делал Тоумас.

– Скорее всего, ты права, – сказал Сайвар. – Но я сомневаюсь, что Тоумас сознается в чем бы то ни было. У нас нет никаких доказательств, что фотографии делал именно он.

– Но кто-то же их прислал. Кто-то же их подложил в щель почтового ящика в доме Аусы.

– Да, так и есть. Просто будем надеяться, что этот субъект сам заявит о себе.

– А в отношении Сары никаких послесловий не будет? Мы ничего не будем делать с рассказом Элисабет Аусе о том, как она погибла?

– Зачем? – удивился Сайвар. – Элисабет мертва. Обвинять уже некого. К тому же тогда она была еще ребенком, и это был, очевидно, несчастный случай.

Эльма подумала о том, что Элисабет столько лет молчала. И все эти годы это должно было грызть ее изнутри. Невозможно было выяснить, действительно ли Сара была уже мертва, когда Элисабет положила ее на плот. И хотя в девять лет Элисабет этого не знала, она наверняка размышляла об этом позднее. Может, если б Элисабет просто-напросто позвала на помощь, сейчас Сара была бы жива.

– Стало быть, в тюрьму сядет одна Ауса, – сказала Эльма и уселась. Конечно, ей было жаль пожилую женщину. То, что ей пришлось вынести, было несправедливо. И все же в том, что сейчас двое маленьких мальчиков остались без матери, была виновна именно она – и это тоже было несправедливо.

– Наверное, ее к шестнадцати годам приговорят. Тогда она освободится, когда отсидит десять лет или того меньше, – сказал Сайвар.

Эльма кивнула. Она знала, что рассуждать об этом дальше смысла нет. Все, кто мог ответить на ее вопросы, либо мертвы, либо отказываются нарушать молчание. Она вздохнула и продолжила смотреть на снежинки, допивая кофе.

– Сегодня вечером я ничего не имею против компании, – наконец проговорила она и послала Сайвару улыбку.

* * *

Магнея погладила Бьяртни по широким плечам. Он сидел на краю дивана, наклонившись вперед, спрятав лицо в ладонях. День как-то затянулся. Магнея сама толком не понимала как. Секунды медленно ползли, превращались в минуты, а потом в часы, в которые все стояло неподвижно. И вот настал вечер. Темнота снаружи окружила их большой дом. Она не могла дождаться, когда этот дом наполнится детским смехом. Когда в послеобеденное время будут другие занятия, кроме как сидеть и ждать – а именно на это они сегодня потратили весь день. Хуже всего было, что она сама не могла понять, чего ждет. И все же Магнея играла роль любящей жены – поддержки и опоры, хотя у нее сил было так мало, что больше всего ей хотелось лечь в кровать. Порой ей приходилось садиться на собственные руки, чтобы не было видно, как они дрожат.

Вдруг зазвонил телефон. Бьяртни ответил так быстро, что звон слышался лишь миг. Он встал и отошел в сторону – Магнея этой его привычки терпеть не могла. Что там такое было, чего ей нельзя слышать? Но она ничего не сказала, лишь терпеливо ждала, когда он вернется.

– Папа очнулся, – возвестил он. Его плечи опустились, и он снова рухнул на диван.

Магнея села рядом с мужем и обняла его. Бьяртни прислонился к ней и закрыл глаза.

– Она заслуживала смерти, – прошептал он. – Элисабет убила мою сестру. Это из-за нее Сара погибла, а она столько лет об этом молчала. Можешь вообразить что-нибудь хуже?

– О чем ты? – Магнея с ужасом посмотрела на него.

– Хёрд мне все рассказал, – ответил он. – Это была причина, по которой мама наехала на ту женщину. Когда она услышала, что произошло с Сарой, у нее просто мозги переклинило. А еще ей вроде прислали какие-то фотографии Сары. И судя по этим фотографиям, над ней кто-то совершил насилие, и мама каким-то образом решила, что это папа… – И тут он как будто сдулся. Он начал беззвучно сотрясаться и крепче обнял ее, словно маленький ребенок, ищущий утешения у матери. – Папа все отрицает, а я больше не знаю, чему вообще верить. Не знаю, что за хрень происходит!

– Успокойся, милый, – прошептала Магнея и поцеловала его в лоб. Она никогда не видела его в таком состоянии. Сама она часто плакала, ее захлестывали эмоции – а Бьяртни нет. – Это все в прошлом, не стоит об этом больше думать. – Она взяла его руку и приложила к своему животу. – А вот здесь будущее, Бьяртни. Оно у нас здесь.

Бьяртни поднял голову и посмотрел на нее. Его глаза были красными, но сухими, и он улыбался слабой улыбкой. Он погладил ее по животу, и Магнея почувствовала, что расслабляется. Она улыбнулась и поцеловала его – на этот раз в губы. Дрожь медленно, но верно стала уходить из тела. Это все скоро закончится, и скоро она снова сможет дышать.

Больше ей не придется бояться.

* * *

Ей даже не выделили отдельной палаты. Ее койка была в большом помещении на четвертом этаже больницы, и от соседей ее отделяла лишь тонкая занавеска.

Рано поутру Аусдис вышла. Прокралась вон незаметно для Тоумаса. Ей было неимоверно стыдно. Она нашла фотографии. Она поняла, что произошло. Что он сделал.

Однако Аусдис не понимала, что случилось после того, как она бросила фотографии в щель почтового ящика дома Аусы. Она не понимала, почему Ауса решила, что их снимал Хендрик. Просто не могла взять в толк, как она до такого додумалась. А теперь Хендрик лежал в больнице. Он шел на поправку, и Аусдис боялась, что, когда он выпишется, что-нибудь произойдет. Тоумаса уже вызывали в полицию для составления протокола, и когда он вернулся домой, то был молчалив и угрюм. Он до утра пил, но почти и словом не обмолвился почему. Зато Аусдис узнала все об этом расследовании от бабушки – и была уверена, что весь город знает о поступках Тоумаса. Поэтому она старалась сделаться невидимой. Никуда не выходила, по дому ступала на цыпочках и надеялась, что он никогда не догадается, что фотографии послала именно она. Она знала: он способен на все что угодно.

– Смотри: лев. А как разговаривает лев? – раздавался женский голос из-за занавески. Маленький ребенок громко зарычал, и голос ласково унял его. – Да, милый, правильно! А вот смотри: слон. Как делает слон? – И оба засмеялись.

Аусдис лежала тихо-тихо, и по ее щеке почему-то покатилась слеза. Она просунула руку под больничную футболку и положила ладонь на живот. Может, она все придумала, но ей казалось: она там что-то ощущает. В ее руку заструилось тепло. Она закрыла глаза и попыталась забыть, где находится. Ей придется на это пойти. Она не может родить от него. Не может.

Она потянулась за маленькой сумочкой, лежащей рядом. Наверное, в сотый раз пощупала деньги. Они все еще там. Эти деньги она украла у Тоумаса. Он и не подозревал, что ей известен его тайник со всеми теми деньгами, которые не должны дойти до банка. Она понимала: как скоро он хватится денег – лишь вопрос времени. Но она надеялась, что к тому моменту будет уже далеко. Она улыбнулась этой мысли и снова посмотрела на имейл в своем телефоне, как бы для того, чтобы убедиться, что все это правда. Письмо с подтверждением было на месте: билет в один конец в Германию на сегодняшний вечер. Она попытается переломить себя и совершить запланированное, и, если надо, принять сильное обезболивающее.

Она не знала, отчего выбрала Германию. Наверное, потому что хорошо умела говорить по-немецки. Это было единственное, что связывало ее с этой страной: она знала язык. Там ее никто не ждал – но уже сама мысль о поездке радовала ее. Ее денег хватит, чтобы какое-то время пожить в дешевой гостинице, пока не найдет работу. А позже она могла и квартиру снять.

– Ты готова? – спросила медсестра, принявшая ее с утра. Тогда она задала ей массу вопросов – таких, на которые ей было неприятно отвечать, и с каждой секундой комок у нее в горле становился все больше. Да, она знает, кто отец. Нет, раньше у нее беременностей не было. Она явно уже на втором-третьем месяце.

Она кивнула головой и шмыгнула носом. Голоса за занавеской умолкли. Наверное, ребенок сейчас заснул, и в объятьях матери ему спокойно. Медсестра как будто заметила, что она колеблется. Она испытующе посмотрела на нее.

– Ты уверена? – спросила она.

Аусдис собралась отвечать, но слова застряли в горле, и она помотала головой. Не успела медсестра сказать еще что-нибудь, как девушка уже умчалась. Она надела верхнюю одежду поверх больничных вещей и выбежала вон.

Она больше не плакала. Облегчение, которое она испытала, оказавшись на улице, было настолько велико, что ей казалось – она почти парит над землей. Они же могли предпринять это и вдвоем. Конечно могли! Вместе жить в новой стране: она и та жизнь, что сейчас росла внутри нее. Она могла бы дать ей достойное существование. Лучше, чем когда-нибудь было у нее самой.

Казалось, что в квартире никого не было, но она знала, что он там. У подъезда к дому стояла машина. Она выругала саму себя за то, что забыла взять с собой в больницу паспорт. А в остальном у нее было все нужное. А сейчас придется входить, объяснять, куда она собирается, а потом снова неслышно прокрадываться вон. Она надеялась, что он спит. Полдень еще не настал, а значит, велика вероятность, что он еще не поднимался с постели. Она тихонько вошла и с облегчением вздохнула, не услышав в квартире ни звука. Наверное, он еще спит.

Ее паспорт лежал в платяном шкафу, так что ей придется входить в спальню. Она осторожно открыла дверь и поморщилась, когда ее скрип нарушил тишину в доме. К ее удивлению, Тоумаса в кровати не было. Она нервно осмотрелась вокруг, словно ожидала, что он стоит у нее за спиной и следит за ней. Наверное, он вышел за чем-нибудь.

Она поспешила к шкафу, порылась в ящике для носков и наконец нашла паспорт. Теперь ей осталось только добраться до Рейкьявика, а оттуда до Кеплавика. Ей придется ехать на городском автобусе, а потом на автобусе-экспрессе до аэропорта, но это тоже часть приключения. Она не могла дождаться, когда станет свободной. Когда уедет из этого города, этой страны. Здесь у нее хороших воспоминаний не было. И все же она ощутила слабый укол совести, когда вспомнила о бабушке. Она не сомневалась, что старушка старалась как могла. Она будет ей писать. И даже приглашать в гости. Хотя она сомневалась, что у бабушки хватит сил пуститься в такой долгий путь в одиночку. Она в последний раз окинула взглядом квартиру и закрыла глаза. Она не хотела запоминать это жилище. Эту страницу своей жизни она попытается поскорее забыть.

Она захлопнула за собой входную дверь – и вдруг услышала звук шагов по гравию. Он смотрел на нее из сада. Аусдис застыла, испугавшись, что он заметит по ней, что она уходит от него навсегда. Но он, кажется, ничего не замечал.

– Бери свой паспорт и ступай в машину, – приказал он. Аусдис осмотрелась по сторонам. Она сможет убежать? Сможет скрыться? Конечно, эта мысль безнадежная: куда ей бежать?

– Чего ты ждешь? – спросил он, заметив, что она не шевелится. – Нам надо уезжать. Немедленно.

Аусдис помотала головой и почувствовала, как глаза у нее увлажняются.

– Зачем нам уезжать?

Тоумас приблизился к ней, и она задрожала. Что он сейчас будет делать? Он узнал, что деньги взяла она? К ее удивлению, он обнял ее, прижал к себе и поцеловал в лоб.

– Ты ведь этого всегда хотела? Уехать из этого кошмарного города и начать с чистого листа в другом месте?

Она кивнула и хлюпнула носом. Ей не хотелось усложнять ситуацию вопросами о том, почему им надо уезжать так срочно. Открыла дверь, вошла и недолго подождала в прихожей – как раз такое время, которого хватило бы, чтобы взять паспорт. Когда она вышла, Тоумас уже сидел в машине. Она села рядом, и вскоре они уже мчались по шоссе. Аусдис смотрела в окно и думала, что по крайней мере она держит путь прочь из страны. В конце концов, она уезжает, и ничего, что он тоже едет с ней. Может, так оно и лучше.

Может, в другом месте все будет лучше.

Акранес 1992

Поминки проходили в Акранесской церкви. Элисабет не хотелось туда идти, но туда шел весь класс и учителя, так что ей пришлось идти с ними. Все были в черном. Там было много людей, которых она раньше не видела. Тех, кто не знал Сару, как она. Все было очень серьезным. Некоторые плакали, а другие сморкались.

В церкви Элисабет было дурно. Она ерзала на жесткой скамье и поглядывала на дверь. Она сидела в самом заднем ряду – кто-нибудь заметит, если она уйдет? Она встретилась глазами с Магнеей, которая тотчас отвела взгляд. С того самого случая Магнея с ней не разговаривала. Даже не смотрела в ее сторону. Но Элисабет было наплевать. Она больше никогда не собиралась ни с кем дружить. Она никому не даст к себе подходить. Ей на все плевать.

Когда сидящие в первом ряду встали, она так и застыла. Там был он. Хозяин их дома. Который приходил в гости. Значит, он – папа Сары! Тот папа, который всегда на работе.

Но все-таки Элисабет высидела всю службу. Она гнала из головы все мысли, думала о чем угодно, кроме Сары. Пыталась вспомнить все свои истории – красивые и добрые. И лишь на поминальном застолье, сидя перед нетронутым тортом, она встретилась взглядами с Аусой, мамой Сары – она поняла, что больше не может. Она встала. Прошла к выходу и убежала. Она бежала со всех ног и не останавливалась, пока не добежала до своего шкафа и не закрылась в нем. Там она сидела, съежившись, и бормотала все известные ей сказки. И из книжек, и папины истории. Она не чувствовала, как на пальцах образуются ссадины, когда ногти крошатся о дерево, и не перестала, пока по стене не потекла кровь.

И лишь долгое время спустя к ней закралась мысль, что, наверное, тайна была не у нее одной. Может, у Сары была точно такая же, как у нее, гадкая тайна.

Несколько недель спустя

Кладбище было заметено снегом. Он скрипел под ее подошвами в темноте, когда она направлялась к могиле, а кроме этого слышался лишь отдаленный уличный шум.

Она пришла к нему в первый раз и сразу нашла могилу. Она остановилась у белого креста. На нем посередине была черная табличка, на которой было написано его имя: «Давид Сигюрдссон. Покойся с миром». И больше ничего. Ничего, что говорило бы, кем он был и что делал. В конечном итоге это забудется, как и все на свете.

Она знала, что он долго страдал. Иногда его как будто преследовала черная тень, а она не отдавала себе отчет в том, насколько положение серьезно, не обращала внимания на все эти маленькие «звоночки». Ночи, когда она просыпалась оттого, что он сидел на краю кровати и всматривался в черноту. Взгляд, порой становившийся таким далеким, что привлечь его внимание было невозможно. Он хорошо скрывал это – но ей-то следовало бы видеть его насквозь. Ей-то следовало бы знать, что ему грозит. Ей – знавшей его лучше, чем кто бы то ни было.

Сперва пришла злость. Как он мог сделать ей это? Уйти, не попрощавшись, не предупредив ее? Она не могла смотреть в лицо его родне. Когда несколько дней назад позвонила его сестра Лаура, она почти не могла разговаривать. Она не могла говорить о нем – еще не могла.

Но сейчас от той злости, которую она ощутила вначале, не осталось и следа. Сейчас она только тосковала по нему.

Она нагнулась и отряхнула снег со свечки, которую кто-то поставил на могилу. Зажечь ее получилось не сразу, но в конце концов замерзший фитиль поддался, и в темноте затрепетал огонек.

Она немного постояла там. Вспомнила, как они жили вместе. Все хорошее и все плохое. Дала остаткам своей злости сгореть вместе со свечкой. Она не уходила, пока ее не пробрал холод. Тогда она села в машину и уехала домой.

Примечания

1

Больше нечего терять, больше нечего обретать. (англ.) – Припев из песни американской группы «Lifehouse» «Hanging by a Moment» (2000).

2

В Исландии общеобразовательные школы имеют не номера, а названия, произведенные от района города или местности, где располагаются. (Прим. пер.)

3

Исландский кисломолочный продукт.

4

Пригород Рейкьявика, в основном застроенный особняками богатых жителей.

5

Речь идет о герое одной из «младших саг об исландцах», очевидно, по происхождению, фольклорном существе, духе – хранителе ледника. Рассказ отца героини в целом верно отражает сюжет этой саги.

6

Исландцы могут носить матроним вместо патронима, если имя отца неизвестно или если отношения с ним не поддерживаются.

7

Представитель административной власти в Исландии.

8

Популярное учебное заведение в Боргарфьорде, в котором есть экономический, юридический и социологический факультеты.

9

Это имя означает «ворон».

10

Гора на мысу Акранес.

11

В сельской Исландии до второй половины ХХ века не было принято запирать дома.

12

Газета жителей Боргарфьёрда и его окрестностей, названная в честь высокой живописной горы, стоящей в тех местах.

13

Крупный торговый центр в Рейкьявике.

14

Сдобная выпечка удлиненной формы, способом приготовления напоминающая пончики. Обычно подается к кофе.

15

Йоуханнес Свейнссон Кьярваль (1885–1972) – крупный исландский художник ХХ века. Для его пейзажей характерны лица сказочных существ, вписанные в ландшафт лавового поля или горной долины.

16

Мальт – исландский национальный прохладительный напиток.

Content

Эва Бьёрг Айисдоттир
Скрип на лестнице

Примечания