Надя Хедвиг

Месть Осени

© Хедвиг Н., текст, 2024

© Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Спасибо моему мужу, который целый год наблюдал, как я живу этой историей,

а не нашей с ним жизнью, – и терпеливо ждал меня назад

Плейлист

Вера

Пикник – Разноцветные ленты

Miravi – Воля

Вера / Зимняя Дева:

Aneya – Я не упаду

Антон

Канцлер Ги – Разными дорогами

Дима Билан – Океан

Многоточие – В жизни так бывает

Антон и Вера

Polnalyubvi – Твои глаза

Маша Шейх— Скучаю за тобой

Mona Songz – Салют, Вера

Аскольд

Drummatix – Горький туман

Polnalyubvi – Девочка и море

Draconian – Death, come near me

Танец Темной Персефоны

Beats Antique – The Allure

Пролог

Осень выдалась бурная, с ураганами и ледяным ветром, со слякотью в начале сентября и заморозками – в конце. По сравнению с ровным и безжизненным августом, о котором в одной газете написали как о самом странном месяце за последние десять лет, она была мощной и угрожающей – как если бы ею управляла живая эмоциональная женщина.

Женщина, потерявшая свое дитя.

Иногда, наблюдая в окно за очередным ливнем, я думала: мне стоит всерьез опасаться гнева Осенней Девы. Антон несколько раз говорил, что я в безопасности, но в подробности не вдавался и на большинство вопросов не отвечал. Что, если Дарина все же узнает правду? Или первого декабря я проснусь по уши в снегу? Где гарантия, что Тёма забрал с собой силы Дев? И что теперь будет с сезонами?

Прошло три месяца с тех пор, как Смотрящий вручил мне письмо от Лестера. За это время я успела поработать репетитором, продавцом в магазине одежды, сиделкой для собак и окончательно увериться: без высшего образования нормальную работу мне не найти. Так что большую часть времени я разбирала варианты ЕГЭ прошлых лет и не позволяла себе даже думать, что могу не сдать экзамен.

Я сидела в кафе «У Оскара» – том самом, где работал Смотрящий. За минувшее время здесь ничего не изменилось: те же мягкие кресла с подлокотниками, круглые столики на двоих и панорамные окна. Сумерки просачивались в зал сквозь толстые стекла, но их рассеивал свет от неоновых ламп. Столики с красными салфетками украшали разноцветные вазочки. В преддверии вечера в них горели маленькие белые свечи, отбрасывая блики на лица посетителей. Судя по количеству людей – в центре сидела мама с ребенком, в углу парень в больших круглых наушниках, – дела у кафе шли не ахти.

Я выбрала место у двери – то самое, где мы в последний раз говорили с Антоном. Посидела с минуту, размышляя, не подойти ли к барной стойке, но тут над ухом прошелестела бумага.

– У нас очень вкусный кофе, – произнес знакомый голос, и на лакированную поверхность шлепнулась папка с надписью «Меню».

Передо мной стоял накачанный темноволосый парень в фирменном фартуке поверх черной футболки. Если бы не лукаво изогнутый уголок рта, можно было подумать, что он искренне рад меня видеть. Антон как-то сказал, что Смотрящие неопасны. Но у парня в глубине глаз клубился самый настоящий туман, а от его улыбки под свитером расползались мурашки.

– Сообщите, когда будете готовы сделать заказ, – приветливо сказал он.

– Я готова. То есть… у меня есть вопросы.

Густые черные брови дрогнули.

– Я так понимаю, не про кофе.

– Не про кофе.

Я завороженно наблюдала за туманными всполохами в его зрачках. Неужели никто этого не замечает? Никто не смотрит ему в глаза?

– И ты думаешь, я на них отвечу? – мягко уточнил Смотрящий.

Чем дольше он улыбался, тем отчетливее у меня было ощущение, что я говорю с куклой-роботом, которая по чьему-то указу растянула губы и никак не может их сомкнуть.

– Я должна тебе что-то взамен?

Ребенок на руках у матери захныкал, и Смотрящий обернулся в их сторону. Сверкнула одинокая сережка-капелька в ухе, изогнулся большой рот, и ребенок замолчал.

Смотрящий сложил на груди мощные руки, и бицепсы размером с плафоны люстры над нами напряглись.

– Люди так боятся друг друга, – задумчиво произнес он, – что пытаются спрятаться за правилами вроде «ты мне – я тебе». Но это так не работает.

Я открыла меню. Картинок в нем не было, цены показались до смешного низкими. Хоть кофе-то у них настоящий?

– А как это работает?

– Это и есть твой вопрос? – Смотрящий подмигнул мне. Я вернула ему прямой взгляд и закрыла меню.

– Мне капучино с двойной пенкой, пожалуйста.

Он ухмыльнулся:

– Ваш заказ принят.

И ушел.

Пока его не было, я успела пожалеть о своем визите. Все равно он ничего не расскажет. Но вернувшись и поставив передо мной черное блюдце с такой же маленькой черной чашкой, Смотрящий вдруг заявил:

– Я выиграл спор. Брат ставил на то, что ты придешь после наступления зимы. Я – что до. Теперь он мне кое-что должен, так что можешь задать свой вопрос. Но только один.

Я глянула в окно. Темнота стремительно наваливалась на верхушки деревьев, хотя на часах еще не было и четырех. Про зиму я все равно вот-вот узнаю.

– Тёму можно было спасти? – спросила я чуть охрипшим голосом.

Лоб мне прожег внимательный взгляд – если можно назвать взглядом то, что полыхает туманом. Я сцепила руки перед собой.

– Я имею в виду… в нем же все время был тот, кого я придумала. Эдгар. Ты, наверное, не знаешь…

– Знаю. Я все знаю.

– Получается, если бы не Эдгар, то есть… если бы не я, – я сжала одной рукой другую, боясь, что она задрожит, – он бы не натворил всего этого. Верно?

Смотрящий глядел на меня так долго и пристально, словно я была картиной да Винчи и он вознамерился запомнить каждую деталь.

– Разве ты не хотела, чтобы он унес с собой твою силу? – Лицо и глаза его были серьезны, но в уголке рта по-прежнему таилась усмешка. – Все твои силы?

В горле стало очень сухо. Не в состоянии ответить, я кивнула.

Смотрящий наконец отвел от меня свои странные глаза. Неслышно развернувшись на пятках, снова куда-то ушел, но почти сразу вернулся. Под мышкой у него торчала черная папка – в похожей я хранила старые варианты ЕГЭ. Он молча протянул мне ее. Поверх черного картона красовался белый прямоугольник с надписью «Артём Грачёв».

– Что это?

– То, что ты просила. – Смотрящий улыбнулся снова, и на этот раз в его улыбке скользнуло что-то вроде уважения. – Здесь все, что тебе понадобится.

Я погладила картон кончиками пальцев.

– Понадобится для чего?

– Чтобы найти ответ.

Не сказав больше ни слова, он удалился.

А я поспешила домой. И только прислонившись спиной к двери своей комнаты, решилась открыть папку. Бесконечно долгое мгновение я пялилась в черное пространство перед собой.

Папка с надписью «Артём Грачёв» была пуста.

Часть I. Вина

Глава 1

Два года спустя

Рабочее место я себе организовала на подоконнике. Для ноутбука, толстой тетради в черном кожаном переплете и чашки кофе, по объему больше напоминающей кастрюльку, места хватало. Дом явно строили с размахом: в углу до сих пор стоял камин, под высоким потолком сохранились узоры из лепнины. Неудивительно, что ширины подоконника хватало для работы. При желании на нем можно было даже сидеть, всматриваясь вдаль в духе романтических фильмов.

Делала я это редко: окно выходило к оградкам кладбища, так что смотреть было особо не на что. Да и работы в последнее время было столько, что голову я поднимала лишь с наступлением темноты. Работа начинающего таргетолога оказалась отличным билетом в самостоятельную жизнь – ровно это обещал сайт недавно купленного курса. На главной странице восседала девушка с тонким ноутом на коленях, вокруг нее плыли облака, а надпись внизу гласила: «Да пребудет с вами свобода».

Моя реальность выглядела иначе: ноут пыхтел и перегревался, вокруг вместо гор и облаков были стены со старыми обоями, но в остальном авторы курса оказались правы. У меня появились деньги, чтобы съехать от мамы, купить кофемашину и почувствовать себя той, кем я была по документам: двадцатидвухлетней девушкой с работой, собственной жизнью и арендной платой, которую нужно переводить на счет первого числа каждого месяца.

Я потянулась всем телом, разминая спину. Реклама для кондитерской была почти готова, осталось проверить настройки и нажать «запуск». Часы в правом нижнем углу экрана показывали только начало четвертого, а солнце за окном уже поблекло, слизав с гранитных памятников немногочисленные краски. Небо подернулось сизым, от оконной рамы потянуло прохладой. Лексеич, местный священник и одновременно глава администрации, говорил, на кладбище начинает темнеть раньше всего. Но чтобы полчетвертого… А ведь сентябрь не перевалил даже за половину.

Я натянула рукава мужского свитера на кончики пальцев, перекинула косу за плечо и встала. Пора было собираться на вторую работу – пока солнце не село совсем, успею кое-что сделать. Надев старую куртку Лексеича из мягкой кожи, я нырнула в осенний вечер.

Издалека кладбище казалось маленьким городом. Кое-где уже зажглись фонари, и дорожки стали выглядеть опрятнее. Оградки, еще совсем недавно заброшенные и облезшие, блестели свежей голубой краской. Я хотела взять синюю, но Лексеич воспротивился. Всегда на кладбище голубые были, сказал. Вот и впредь пусть будут.

Вообще он особо не нагружал меня работой. Покраска оградок была до сих пор самым тяжелым заданием. В остальном в мои обязанности входило рвать бурьян вокруг могил, протирать надгробные плиты, счищать с них грязь, облагораживать участки цветами и вечнозелеными кустиками и иногда делать фото проделанной работы, чтобы отослать заказчикам.

На крыльце стояла корзинка с лейкой, перчатками для садовых работ, байковой тряпочкой и маленькой лопаткой. Сегодня в плане значилась могила в новом секторе. Остальные я сделала на неделе, так что даже оставалось время заглянуть на те участки, за которыми ухаживала по личной инициативе.

Я подхватила корзинку и двинулась знакомой тропой: по дорожке от дома до нового сектора, потом направо, не доходя один ряд до конца. Снова направо от Пандоры – так работники кладбища звали статую плачущей девушки на постаменте – и вглубь. Отсчитать третью могилу во втором ряду, и я на месте.

Я поставила корзинку на землю. С серого памятника на меня смотрели знакомые глаза. В жизни они были голубыми, но гравировкой это не покажешь. Поэтому глаза были просто светлые, губы – полные и улыбчивые, а лицо – совсем юное, мальчишеское. Художник не стал заморачиваться и прорисовывать распущенные пряди – спасибо, хоть колечки в правом ухе оставил. И крошечный шрам от прокола в брови.

Грачёв Артём Викторович. Артём Викторович. Тёма. Столько времени прошло, а я продолжала приходить сюда – читать его имя, высаживать цветы, протирать надгробие. Иногда даже здороваться. За два года папка, которую дал мне Смотрящий, наполнилась распечатками и вырезками о его победах в танцевальных конкурсах, краткой биографией и копией школьного аттестата с двумя тройками. Но это и все. Понять, что толкнуло его на убийства – тяжелая судьба или вселившийся в него Эдгар, – я так и не смогла.

Достав байковую тряпочку, я протерла надпись на памятнике, стараясь не перечитывать ее в сто пятидесятый раз. Грачёв… Нет. Я перевела взгляд вниз, на подножие памятника. Там темнели алые капли. Это что такое? Неужели кровь? Я наклонилась, потрогала – капли были выпуклыми и гладкими. Воск.

Кто-то жег здесь свечи.

Лексеич рассказывал про чернушников – так он называл магов и чернокнижников, которые приходили на кладбище ближе к закрытию, отыскивали заброшенные могилы и начинали творить ритуалы. На всякий случай я огляделась в поисках чего-нибудь, что обычно используют чернушники. Лексеич говорил, находки бывают самые разные: от сырого мяса до дорогих часов. Я обошла огражденный участок. Нападавшие листья, трава, засохшие ромашки, немного бурьяна. А это что?

В изножье могилы, где год назад высадили розовый куст, земля была немного разрыта. Я присела на корточки, размышляя, насколько невежливо проверять, что внутри. Потрогала землю. Свежая. Похоже, кто-то потревожил ее совсем недавно. Я потянулась за лопаткой.

– Но-но-но! – раздалось совсем рядом.

Я вскинула голову. С внешней стороны оградки стоял мужчина в черном. Черными были его плащ, туфли, кожаные перчатки и даже бородка с проседью. Глаза у него тоже были черные и колючие.

– Вы туда ничего не клали. Вот и не доставайте, – строго велел мужчина.

Это он мне?

Я поднялась, отряхивая руки от земли. Лексеич строго-настрого запретил мне решать вопросы самой. Так и сказал: «Не строй из себя самую умную, Вера».

Но Лексеича здесь не было.

– Уходите отсюда, – отчеканила я. – Немедленно.

Чернушник неприятно усмехнулся. Смерил меня оценивающим взглядом, словно прикидывая, хватит ли мне сил его прогнать.

– Вам предлагаю сделать то же самое.

– Это не ваша могила, – твердо сказала я.

– Полагаю, что и не ваша.

– Я сейчас охранника позову, – добавила я, прекрасно зная, что Степаныч меня отсюда не услышит.

– Воля ваша. – Мужчина склонил голову, и я увидела, что седина тронула не только его бороду, но и длинные волосы. – Зовите. Только ничего не доставайте.

– Это вандализм! – воскликнула я, но быстро прикусила язык: слишком банально прозвучало.

Мужчина сунул руки в карманы плаща и посмотрел на меня взглядом мудрого учителя.

– Это работа, – снисходительно сообщил он. Заходящее солнце светило ему в спину, очерчивая длинный силуэт и делая похожим на гостя из Преисподней. – Ваша работа – ухаживать за могилами. Моя – людей до этих могил доводить. К тому же если вы дотронетесь до прикопанной фотографии, порча перейдет на вас. Оно вам надо?

Ах, он фотографию прикопал! Ну, с этим я разберусь.

Опустившись на колени, я погрузила руки в землю.

– Девушка! – предупреждающе прогудел чернушник.

Нащупала! И потянула за что-то скользкое. Рукава куртки измазались в земле, под ногти забилась грязь, но меня это не заботило. Я взглянула на изображение – молодой парень, светловолосый и голубоглазый. Как Тёма.

– Ну и чего вы добились? – Мужчина сложил руки на груди, являя собой образец оскорбленной невинности. – Охота ходить с покойником на хвосте?

Я неспешно поднялась с колен, выпрямилась и внимательнее взглянула на него поверх оградки. Нос у чернушника был крючковатый, подбородок – выпирающий. Чем-то он напоминал Эдгара. А Эдгар был той еще сволочью.

– Похожу с огромным удовольствием, – ответила я.

Чернушник криво усмехнулся, и стало видно, что левая половина лица у него не двигается.

– Не боитесь?

Я тихонько вздохнула. Знал бы он, что меня связывает с покойником, который тут лежит, наверняка был бы уже у ворот.

Словно услышав мои мысли, чернушник провел раскрытой ладонью по воздуху.

– Воля ваша, – задумчиво проговорил он. И, повернувшись на пятках, пошел прочь.

Я с облегчением выдохнула. Пока мы препирались, на кладбище стемнело окончательно. Заказ с могилой в пятом секторе однозначно нужно было перенести на завтра.

* * *

На следующий день я проснулась с ужасной головной болью. Ощущение было такое, словно череп мне одновременно пилят тупой пилой и сверлят бормашиной. Я еле разлепила глаза и скатилась с кровати. На часах было полдевятого.

С третьей попытки я вспомнила, какой сегодня день. Суббота. Выходной для нормальных людей и рабочий – для тех, кто живет по ненормированному графику. По субботам на кладбище проходили особенно пышные похороны, и в первой половине дня я старалась там не показываться. Даже с моими нервами сложно было выдержать близость рыдающих, разбитых, черных от горя людей.

Я выглянула из окна и увидела процессию с белыми венками. Издалека гроб показался меньше обычного. Видимо, хоронили ребенка.

Я отвернулась.

Кофе. Мне нужен кофе. И телефон. Изо всех сил стараясь игнорировать тот факт, что вместо головы на плечах у меня раскаленный чугунный шар, я почти вслепую нашарила на столе мобильник. Пять пропущенных, три аудиосообщения. Зачем их только изобрели?.. Прекрасно же обходились текстом.

Поняв, что на кофе из кофемашины меня не хватит, я достала с деревянной полки банку растворимого и нажала кнопку чайника.

Пропущенные звонки были от заказчика вчерашней рекламы. Первое аудиосообщение от него же: «Вера, не смог вам дозвониться. Срочно меняем визуал. Реклама не работает, ни одного заказа. Мы что-то сделали не так. Перезвоните».

Я сполоснула чашку и сыпанула кофе прямо из банки. Обожаю таких клиентов: заказов нет – значит, реклама не работает. Хуже только: «Заказов нет в первый час, переделывайте срочно». Я включила «запись» и поняла, что не могу выдавить из себя ни слова. Боль в голове усилилась до уровня «пристрелите меня».

«Я вам перезвоню», – напечатала я.

Следующее аудиосообщение было от Лёши: «Привет, котенок. Как дела? Чем занята вечером?»

Он не мог это словами написать?

Чайник щелкнул, и я, стараясь не пролить кипяток на себя, залила кофейную крошку, прикидывающуюся зернами. Того кофе в ней… Я включила последнее сообщение.

«Вера, мне сегодня понадобится твоя помощь. В половину десятого хоронят дочь одного… важного, в общем, человека. Едет его жена, а она вообще, говорят, невменяемая. Как бы не пришлось от гроба оттаскивать. Помилуй Господи ее душу. В общем, будь наготове, дочка».

Дочкой Лексеич называл меня, когда нервничал. М-да. Мы вообще-то не на такую работу договаривались, когда я договор подписывала. Я вздохнула. Ненавижу похоронные процессии. И вдвойне – процессии с рыдающими матерями.

Я сделала глоток темно-коричневой жижи. Гадость!

Что-то раньше у меня не было мигреней. Я сдавила виски, но получилось только хуже. Где-то был аспирин. Кажется, в аптечке. А аптечка у меня в…

Кто-то стукнул в дверь.

– Вера! – звучным голосом, каким читал проповеди, позвал Лексеич. Только ему удавалось произносить мое имя с каким-то странным акцентом, и вместо «Вера» выходило почти что «Вэра». – Ты готова?

Я была готова разве что к гильотине, но ему об этом знать необязательно.

– Через десять минут, – протянула я слабым голосом.

– Жду! Тут все уже приехали. Гроб несут.

Я бросила взгляд из окна на мерно покачивающуюся блестящую белую крышку.

Ненавижу субботы.

* * *

– Да упокоит Господь ее душу и примет в свои любящие и всепрощающие объятия, – монотонно тек над могилами звучный голос Лексеича.

– Девочка моя, за что так с тобой?! – голосила высокая брюнетка в черном брючном костюме, стоя так близко к краю вырытой ямы, что вот-вот должна была туда свалиться.

Я стояла дальше всех от могилы и почти каждую минуту смотрела на часы. Упаковка обезболивающего обещала эффект через пятнадцать минут. Прошло уже тридцать пять, а голова по-прежнему напоминала чан с раскаленной лавой. Надо было пить сразу две таблетки.

– Девочка моя! За что?!

Тонкий голос вкручивался в мозг каленой проволокой. Вот именно: за что?

Я еле сдерживалась, чтобы не облокотиться на гранитный памятник, у которого стояла. Успеть перехватить женщину, вздумай она броситься на гроб, все равно было почти нереально.

– Вот, возьмите, – донесся до меня знакомый мягкий голос.

Я привстала на цыпочки. Так и есть – мужчина в черном плаще склонился над безутешной матерью и что-то ей протягивал. Вот ведь!

Надо сказать Лексеичу. Что бы ни затеял чернушник, ничего хорошего из этого не выйдет. Я принялась осторожно пробираться сквозь толпу.

– Ей должно было исполниться десять!

– Она в лучшем мире, – утешительно возразил он.

Я тебе покажу «в лучшем мире». Наверняка пришел что-то бросить в могилу. Или в гроб. Даже я знала байку о том, что если положить в гроб вещь или фотографию живого человека, тому не поздоровится.

Я протиснулась в первый ряд и встала так, чтобы видеть чернушника. Будто почувствовав мой взгляд, он обернулся, приподнял одну бровь и едва заметно мне кивнул.

Это он так здоровается?

Я попыталась поймать взгляд Лексеича, но тот был занят молитвами. Посмотрела вокруг. Неужели никто не понимает, что здесь чужой? А Потап и Фёдор, которые ждут сигнала, чтобы начать закапывать, неужели ничего не замечают?

– В последний путь провожаем рабу Божию Мирославу, – нараспев начал Лексеич, и тут мать все же попыталась броситься на белый гроб.

Чернушник удержал ее за плечи.

– Не надо, ей там мокро от ваших слез, – пробормотал он и вынул из ослабевших пальцев женщины что-то белое. На этот раз я рассмотрела: это был носовой платок. Кто знает, чем он его пропитал. Сейчас дамочка хлопнется в обморок или еще куда, а обвинят потом администрацию кладбища.

С внутренней стороны черепа стучали крошечные молоточки. Чертовы обманщики! Ни фига их таблетки не помогают.

Я стиснула зубы и пошла к чернушнику.

– Убирайтесь отсюда, – прошипела я, встав у него за спиной и попутно обнаружив, что он чуть ли не на голову выше. – Прямо сейчас.

– Как угодно. – Он быстро сунул платок в карман плаща и повернулся, чтобы уйти, но женщина вцепилась в его рукав.

– Не уходите! – Заплаканные глаза вперились в него с безумной надеждой. – Я вас узнала, – зашептала женщина, и по ее побелевшим губам и безумному взгляду я поняла, что скорее ад замерзнет, чем она отпустит мага. Он еле слышно вздохнул. – Вы мне расскажете потом, как она там?

– Можете на меня рассчитывать, – заверил он и осторожно отцепил ее пальцы от своего рукава.

К гробу потянулись люди, и чернушник незаметно отошел в сторону.

Я оглянулась на Лексеича. Может, отпустит меня домой? В конце концов, могу я заболеть? Взять больничный. Полежать в кровати. Но Лексеич строго мотнул головой и указал на чернушника. Я послушно поплелась к нему.

– Голова болит? – участливо спросил тот.

Он еще издевается!

– Нет, – отрезала я, стараясь не кривиться.

– А станет хуже. Напишите мне, когда станет.

Сцепив руки за спиной, он наблюдал, как гроб медленно помещают в яму. Безутешная мать глянула на него, и глаза ее теперь были почти сухие.

– Я в это не верю, – тихо сказала я.

– Во что?

– Во все это. – Я хотела кивком указать на могилы рядом, но голова отозвалась взрывом боли.

Чернушник остановил на мне задумчивый взгляд темных, почти черных глаз.

– Тогда почему от вас несет силой, как на капище древних богов? – без выражения спросил он.

Мне стоило огромных усилий не попятиться.

Это неправда. Сила ушла вместе с Тёмой. А Тёма в могиле.

Мужчина напротив стоял без движения и, слегка склонив набок голову, ждал ответа.

– Не ваше дело. – Запахнув на груди куртку и молясь про себя, чтобы пальцы не начали дрожать, я направилась к Лексеичу.

Пока чернушник о чем-то переговаривался с матерью усопшей на перекрестке рядом с Пандорой, Лексеич, подрагивая седыми усами, высказывал мне все, что думает о людях вроде него:

– Ни совести, ни стыда у них нет. Творят свою бесовщину, и хоть бы что! Грех на душу берут, один за другим, никогда таких не отмолить! Небось и людей православных в могилу сводит. А чего нет! Нет у таких ни чести, ни совести. А с шоу этим и управы на них не осталось… Ходят тут. Как к себе домой, ей-богу. Змеи! – Он замахнулся на воздух кулаком. – Этого уже не первый раз вижу. Коршун! Помяни мое слово, Вера, коршун, только падаль его влечет!

Стоило Лексеичу произнести мое имя, как чернушник вскинул голову, хотя расстояние было такое, что услышать нас он не мог.

– А ты чего такая бледная? – Лексеич заглянул мне в лицо. – Заболела?

Я поправила на шее мягкий шарф.

– Угу. Можно я пойду?

– Иди, дочка, отдыхай. – Лексеич положил свою стариковскую руку мне на плечо. – Если что понадобится, зови.

– Спасибо.

Не оглядываясь, я пошла по дорожке вдоль могил.

К вечеру стало хуже. К головной боли добавились температура и озноб. Меня тошнило даже от воды. Всю работу я перенесла на завтра, Лёше сказала, что заболела, а сама всерьез подумывала вызвать «Скорую». Хотя вряд ли «Скорая» поедет на кладбище.

А ведь этот мистер Черный плащ предупредил, что будет хуже. Либо он врач, либо…

Я уткнулась лбом во влажное полотенце, которое от жара превратилось в горячую тряпку. Почему вообще-то не может быть всяких ведьм и чернокнижников, если существуют Великие Девы, древняя и страшная Хельга, Лестер, оживляющий фантазии и целые города? Лестер, не меньше сотни раз повторивший, что умрет без волшебства.

Сердце глухо стукнуло о грудную клетку, и я прижала полотенце ко рту. Там, где, по ощущениям, ютилась моя цельная, но по-прежнему страдающая душа, закололо. Воздух вышибло из легких. Мне стало так тошно, что на мгновение захотелось…

«Дыши, Вера. Дыши», – прозвучал в голове голос Антона.

Я всхлипнула – так тихо, что сама себя не услышала. Нет. Не для того я карабкалась последние два года, чтобы все просто оборвалось. Да еще из-за какого-то чернушника.

Я с трудом доползла до письменного стола и включила компьютер. Лексеич упомянул шоу. Мозг пылал, перед глазами все расплывалось, но я дрожащими пальцами вбила «экстрасенсы шоу тв» и принялась читать. Через полчаса я уже знала, что шоу «Черная белая магия» выдержало десять сезонов, а мой знакомец – чернушник и змей в одном лице – победил в третьем.

Звали его Аскольд Мирин, и на всех фото выглядел он примерно одинаково: копна длинных волос, куцая бородка с проседью, крючковатый нос и проницательные темные глаза под густыми бровями. Одет всегда официально: в черный костюм и расстегнутую на пару верхних пуговиц черную рубашку. Руки ухоженные, кожа бледная. Вылитый вампир.

В одной статье автор негодовал, что Мирин выиграл нечестно, попросту наведя порчу на своих соперников. Симптомы у них были те же, что у меня: головная боль, тошнота и температура.

Я со стоном сползла по спинке кресла. Как же больно!

Минут пять я лежала не двигаясь. Где-то трезвонил телефон. Чтоб тебя, Аскольд Мирин! Чтоб тебе…

Я открыла «ВКонтакте» и вбила имя в поисковик. Мирин нашелся сразу: фото повторяло то, что в интернете, рядом с именем стояла галочка – страница была официальной. Я не стала читать информацию о нем и сразу кликнула на сообщения.

«Добрый вечер».

Я понятия не имела, кто прочтет мое сообщение – он или какая-нибудь секретарша. Но мне было так плохо, что я готова была пообщаться с самим дьяволом, если это поможет.

Напротив имени зажегся зеленый огонек и появилась надпись: Аскольд в сети.

«И вам добрый вечер», – всплыло на экране.

Если это и правда он, он меня узнает. На аватарке у меня стояло фото примерно шестимесячной давности – Лёша поймал момент, когда я ждала заказ в кафе, оглядываясь в сторону официанта. Лицо было видно, а безнадежный взгляд – нет.

Стараясь дышать через нос, я напечатала:

«Мы виделись сегодня на кладбище».

«Я узнал вас».

Я откинулась на спинку кресла. Что мне ему написать? «Спасите-помогите»?

Аскольд печатает…

«Кровь уже идет?»

Он меня еще пугать будет?

«Просто скажите, что мне сделать, чтобы это закончилось».

«Ничего».

Голова как будто треснула и разломилась на две равные части. Я вытаращилась на экран: то есть он мне предлагает – что, ждать конца? Или это все-таки не он отвечает?

Точно надо вызывать «Скорую»…

«Закройте глаза и расслабьтесь. Я попробую облегчить».

Я почувствовала, что еще немного, и расплачусь. Он же… Это невозможно! Но я все равно сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

В глубине комнаты тикали старинные часы. От ветра поскрипывали наличники на окнах. Где-то мяукала приблудная кошка. На мгновение мне показалось, что за спиной кто-то есть – оттуда потянуло теплом. Но ощущение тут же исчезло, а голова стала на пару граммов легче.

Я открыла глаза.

«Лучше?» – высветилось на экране.

«Немного».

Напротив имени Аскольда появилась надпись: «Был пять минут назад».

Нет-нет-нет, не уходи, чудовищный человек!

«Вы можете убрать это? – набрала я. – Совсем?»

Кружочек рядом с его именем снова зажегся зеленым.

«Могу».

«Когда?»

«Когда расскажете, что у вас за сила».

По спине прокатился жар, потом сразу холод. Я поборола желание написать, что никакой силы у меня нет, что он чувствует остатки той, прошлой… Но это было слишком длинно. Плохо понимая, что делаю, я напечатала:

«Хорошо».

* * *

Самое бестолковое, что можно делать на кладбище холодной осенней ночью, – в полной темноте пытаться отыскать могилу с определенным именем.

Я никак не могла унять дрожь в теле. Зубы стучали, на застегнутую до самого подбородка куртку то и дело капало из носа. Как Аскольд и предсказывал, час назад у меня пошла кровь и заляпала всю одежду. Во рту было сухо как в пустыне. Я на автомате шагала вдоль могил, слепо шаря фонариком по надгробиям и твердо зная – стоит мне остановиться, и я уже не пошевелюсь. Не умру от обезвоживания, так замерзну у какого-нибудь заброшенного постамента.

– А отчество обязательно должно совпадать? – спросила я и сама удивилась, как слабо прозвучал голос.

Сзади послышался стук трости о плитку и шаги.

– Весьма желательно, – ответил Аскольд.

«Весьма желательно». Кто вообще так выражается?

– А если на всем кладбище нет ни одной Веры Александровны? И мы ищем вслепую?

– Это вы ищете вслепую, – спокойно ответил он. – А я ее чувствую.

Я резко остановилась и, развернувшись, направила фонарик ему в лицо.

– Так идите вперед, – вытерев рукавом нос, зло предложила я. – Раз чувствуете.

Он молча протянул руку в перчатке. Я отдала ему фонарик и ощутила себя беспомощной – если вообще можно быть еще более беспомощной в этой ситуации.

Аскольд протиснулся мимо по узкой дорожке, и меня обдало запахом ладана. Этот запах я хорошо знала по первому месяцу работы у Лексеича, когда помогала в храме. Неужто таких, как он, пускают в церковь?

– Вперед, – велел Аскольд, и мы гуськом двинулись в темноту.

Он шел медленно, чуть припадая на правую ногу. Вот будет весело, если Степаныч нас засечет. Лексеич наверняка меня сразу уволит. С другой стороны, если этот чудо-волшебник не снимет свое проклятие, то и увольнять будет некого.

– Не отставайте, – строго сказал Аскольд.

Я громко вздохнула. Посмотрела бы я на него…

– Стоп!

Я чуть не налетела на узкую спину. Аскольд посветил на надгробие. Оно было таким старым, что имя усопшего почти скрылось за зарослями бурьяна. Я разглядела только год смерти – 1929. Ничего себе.

Вокруг разливалась сплошная темень, и понять, в какой части кладбища мы находимся, было почти невозможно. Я заметила только, что последние минут десять мы шли уже не по дорожкам, а прямо по захоронениям.

Прекрасно. Давайте напоследок потопчем могилы.

– Откуда вы знаете, что там Вера? – спросила я.

– Очень просто. – Он опустил на землю саквояж и смело пошел к надгробию, расчищая себе путь носком ботинка. – Как все нормальные люди, она отзывается на свое имя.

Он примял бурьян, и в неверном свете фонарика я различила надпись «ГРИЗМАН Вера Александровна». Судя по высеченным на камне годам, умерла эта женщина в преклонном возрасте и очень давно.

Новый приступ тошноты согнул меня пополам. Те три глотка воды, что я попыталась впихнуть в себя перед выходом, излились под ноги горячей желчью.

– Рано вам помирать, Вера Александровна. – Аскольд наклонился ко мне и вложил в руку фонарик. – Сосредоточьтесь. Вам нужно светить и делать то, что скажу. Понятно?

На землю шлепнулась очередная алая капля. Никогда больше не буду общаться с колдунами. Ни за какие коврижки.

– Вера Александровна?

К горлу подкатил ком.

– Еще раз так меня назовешь, – прохрипела я, изо всех сил пытаясь звучать угрожающе, – я тебе этот фонарик… – Но, поймав пристальный взгляд темных глаз, глубоко вдохнула носом и поправилась: – Все ясно.

– Вот и славно. – Опершись на трость, Аскольд поднялся. – А я буду работать.

Первые полчаса маг сидел у могилы, зажигая в определенном порядке церковные свечи и бормоча над каждой что-то отдаленно похожее на молитву. Прислушавшись, я разобрала «не во имя отца и не во имя сына», потом заметила, что свечи он ставит основанием кверху. Движения его были отрывистыми и уверенными, как у опытного хирурга во время операции. Операция была явно сложная и ответственная – луч фонарика то и дело выхватывал сосредоточенную складку на его переносице, – но в целом Аскольд, судя по всему, знал, что делает.

Я дышала короткими вдохами, стараясь не наклонять голову и вообще лишний раз не двигаться. После того как Аскольд погрузил руки в крапиву в изножье могилы, закрыв глаза и даже не поморщившись, мозг отказался анализировать увиденное. От меня как будто осталась одна оболочка, а сама я парила в высоте ночного неба, освободившись от боли, тошноты и страха. Холодно не было – по крайней мере, я больше не дрожала. Мне нравилось это новое ощущение невесомости. Оно скрадывало не только боль, но и все, что меня мучило последние месяцы: постоянный стресс от работы, страх, что не смогу заплатить за комнату, что однажды снова увижу Ледяное Озеро с жертвами Зимней Девы, что кто-то заметит меня возле могилы Тёмы…

– Не спать, не спать! – Аскольд с зажженной свечой присел передо мной на корточки и всмотрелся в лицо. Глаза у него были глубокие, как сама бездна. – Вам кажется, что вы парите где-то высоко и все проблемы отошли на второй план, верно?

Я не решилась кивнуть, чтобы не накликать новый приступ тошноты, поэтому просто моргнула.

– Это парит она, – он ткнул пальцем в землю, – а не вы. Вам нужно вернуться. Подумайте о чем-то, что держит вас здесь.

Наверняка где-то там, в невесомости, меня ждет Лестер. Он идиот, если думает, что я не скучаю. Знал бы он, сколько раз за эти два года я вспоминала его язвительный голос и манеру держаться, словно весь мир крутится вокруг него…

А еще там точно ждет Тёма. Интересно, что он скажет, когда мы встретимся? Наверняка обвинит во всех смертных грехах. Говорят, жертвы и после смерти не прощают своих убийц.

А сколько людей замерзли по моей вине насмерть? Последние две зимы выдались зверски холодными. Словно по чьей-то команде ровно первого декабря температура снижалась сразу с нуля до минус двадцати – да так и держалась всю зиму. Новостные каналы трубили об аномалиях, рассказывали о лопнувших трубах в квартирах, о домах, оставшихся без света, о детях, которым отменили школу. На Севере из-за обледенения дважды падали пассажирские самолеты, на улицах пачками замерзали бездомные…

– Вера, – донесся до меня далекий голос, – подумайте о том, кого любите. О своем детстве. О том, как вы здесь оказались.

Детство? Я чуть не рассмеялась, но уже не чувствовала лица. Он бы еще предложил вспомнить о маме. Или о папе – у него, кажется, второй ребенок уже родился.

Ребенок.

В голове возникла фотка, которую Ваня прислал год назад: высокий широкоплечий мужчина в кожаной куртке во дворе многоэтажки сидит на качелях и с величайшей осторожностью держит на руках румяную девочку в белом вязаном чепчике. То, с какой нежностью Антон смотрел на дочь, завораживало. Независимо от того, что случилось после этого снимка… Наверное, я хотела бы увидеть этот взгляд еще раз.

– Держите свечу. – Аскольд сунул мне в ослабевшие пальцы черную свечу и заставил их сомкнуть. – Сейчас вам может показаться, что часть вас отделилась и ушла. Постарайтесь отпустить с ней только плохое. Ничего из того, что вам дорого. Ясно?

Мне ничего не было ясно, но я снова моргнула.

– Закройте глаза.

Я закрыла. Он что-то зашептал и, поднявшись, обошел меня со спины. Возникло знакомое ощущение упругого тепла. Я рискнула глубоко вдохнуть. И еще раз. Что-то оторвалось от меня, растворяясь в морозном воздухе. В какой-то момент я подумала, что это и есть моя душа и она улетит, как воздушный шарик, и будет парить среди пушистых белых облаков…

– Не то, – пробормотал Аскольд. – Вы не слушаете.

Да что б он понимал.

Свободной рукой я наугад сгребла холодную земляную стружку под пальцами. Скоро начнутся заморозки – зима, может, теперь и похожа на мертвое изваяние, но осень живее всех живых, и Дарина как пить дать устроит заморозки еще до начала ноября. Нужно скорее высаживать тысячелистники.

– О чем вы думаете?

– О тысячелистниках, – буркнула я.

– Не то. Подумайте о своей силе.

– Нет у меня никакой силы.

– Об этом мы еще потолкуем.

– Я сказала, нет у меня никакой силы! – Я с силой впечатала кулак в крапиву. Жалящая боль отрезвила. Я распахнула глаза: свечи догорали по краям могилы, из-за туч показался огрызок луны и осветил одинокий город с домиками-надгробиями. Аскольд, заметно прихрамывая без трости, обошел меня и посветил фонариком туда, куда приземлился мой кулак. Несколько остроконечных листьев крапивы покрывала корка льда.

Нет, нет, нет! Я быстро накрыла крапиву ладонью, чувствуя под кожей холодную гладкость, но было поздно. Он уже это видел. Мы оба видели.

Какое-то время Аскольд молчал, задумчиво потирая свою наполовину седую бородку.

– Голова не болит? – наконец спросил он.

Прислушавшись к себе, я осторожно покачала головой.

Он забрал у меня огарок и затушил его указательным пальцем.

– Вот и замечательно. Описание силы пришлете мне до полуночи завтрашнего дня.

Вера, полтора года назад

Снега не было всю зиму. Как и ветра, и дождя, и инея на остатках почерневших листьев. Только нечеловеческий холод, продержавшийся ровно три месяца.

Первое марта я ждала с надеждой и страхом. С надеждой – потому что все так устали от холода, что радовало любое движение к весне, даже календарное. Со страхом – потому что со дня на день Фрося должна была родить.

Я стояла в комнате Вани – сам Ваня, укрытый шерстяным покрывалом, лежал на раскладушке – и смотрела на застывшую за окном картинку. Неужели так теперь будет всегда? Разъяренная осень, невыносимо однообразная зима, весна, как глоток воздуха, и снова – мертвое лето?

– Ну что, проверила? – За спиной послышались мягкие перекатывающиеся шаги. – Ничего с ним, как видишь, не случилось.

Я неопределенно повела плечом. Возможно, Антон не заметил, но Ваня изменился. Дыхание его стало глубже и чаще, на щеках забрезжил румянец. В прошлый свой визит в начале зимы я заметила, как во сне у него пару раз дрогнул мизинец. Ваня постепенно оживал.

Антон встал рядом и тоже глянул в окно.

– Так будет всегда? – Я кивнула на неподвижные ветви за стеклом.

– Что ты имеешь в виду?

– Зима теперь всегда будет такой… странной?

– Без понятия.

– Но ты же столько лет был с Хельгой!

– Хельга не пыталась запихнуть свою силу в живого человека, а потом его прикончить, – отрезал Антон.

Я развернулась к нему. На губах застыла фраза о том, кто нанес Тёме тот последний удар. Но Антон продолжал смотреть на застывшую картинку за окном и сам казался чем-то вроде изваяния – холодный, чужой и бесстрастный.

– Я не знала, что это так закончится, – тихо сказала я.

Он хмыкнул:

– Спросить же не у кого было.

– Разве Смотрящие не для того существуют, чтобы не допустить подобного? Скоро ведь все поймут, что с зимой и летом что-то не так!

– Не лезь к ним лишний раз.

Антон отошел к раскладушке. Поправил одеяло на груди у Вани, пригладил его черные локоны с проблесками седины. Одет он был по-домашнему, в шаровары и футболку. Я вдруг поняла, что ни разу не спросила, чем он теперь занимается. Не похоже было, чтобы ходил на работу.

Бросив последний взгляд на Ваню, я вышла в коридор. Под ноги тут же скользнула черная кошка с белым пятнышком на грудке. Мася. Я наклонилась, протянула к ней руку, но погладить не решилась. После того, что я сделала со Сметаной, она меня не слишком жаловала.

Точно. Сметана.

– А где Сметана?

– Что? – Антон тоже вышел в коридор и прикрыл дверь. Лицо его по-прежнему ничего не выражало.

– Ты же говорил, что вода Дарины ее оживила.

– Я знаю, что я говорил.

Антон уперся кулаком в проем двери, другой рукой взъерошил ежик едва отросших волос. Желудок скрутило дурным предчувствием.

– Так где она?

Он задрал голову. В тусклом свете единственной лампы матово блеснули белые шрамы на горле и ключицах. Я видела, что он злится. Он теперь почти всегда злился, когда мы встречались.

– Иди домой, Вера, – наконец устало сказал Антон.

– Что ты с ней сделал?

– Я – ничего.

– Я же извинилась! Раз двести, – добавила я себе под нос и вдруг, поймав его взгляд через коридор, отчетливо поняла: он тоже перестал спать.

Не знаю, кто первый шагнул навстречу: я или он. Антон внезапно оказался так близко, что в нос мне ударил запах коньяка. Крепко схватив за запястье, он потащил меня к себе в комнату. Это было так неожиданно, что я даже не вырывалась. Опомнилась только напротив по-армейски застеленной серым покрывалом кровати. Но Антон уже и сам меня отпустил.

– Что я с ней сделал? – глухо повторил он. – Смотри.

Поверх шерстяного покрывала лежало что-то, издалека напоминающее шаль, – черное, скомканное и взъерошенное. Оно подняло маленькую ушастую голову и обратило на меня неподвижные зрачки.

Антон помахал перед кошкой растопыренными пальцами. Та не шелохнулась, лишь хищно втянула воздух почерневшим носом. Потом неуклюже поднялась – стали видны белые «носочки» на лапках – и издала звук, похожий на скрип несмазанной двери. Антон ловко подхватил Сметану под живот и спустил на пол. Та, неуверенно передвигая абсолютно прямые ноги и покачиваясь, пошлепала к шкафу. И тут же в него врезалась.

– Иди домой, Вера, – со вздохом повторил Антон. – Ничего хорошего ты тут не увидишь. Я напишу, когда Ванька очнется.

Он снова поднял кошку и понес на кухню.

Глава 2

На следующее утро я проснулась так поздно, что солнце уже вовсю проглядывало из-за ситцевых занавесок. С кровати было хорошо видно, как оранжевый луч раскрашивает рабочее место на подоконнике, ныряет в складки одежды, наспех брошенной на спинку стула, играет на круглом боку эмалированной кофеварки у мойки. Одно за другим на меня свалились воспоминания предыдущего дня. Кладбище. Могила некой Веры Гринзбург – или Гинсбург? Мужчина, со странным выражением заглядывающий мне в глаза, и листик крапивы, покрывшийся инеем от одного моего прикосновения.

Я села в кровати и потерла щеки, пытаясь проснуться. Быть такого не может. Два года ничего не было, две зимы прошли мимо. Тёма лежит в могиле. Я не могу быть Зимней Девой. Наверняка мне просто привиделось из-за лихорадки. Я же там чуть в обморок не упала!

Я мысленно проверила себя. Голова тяжелая со сна, но вроде не болит. Тошноты тоже нет. Я покосилась на подушку – на наволочке, кроме выцветших узоров, никаких красных пятен. Значит, во сне кровь не шла. Получается, я здорова. А ночью… Понятия не имею, что это было. Может, сам Мирин все и подстроил. Если он такой крутой маг, что чуть не угробил меня своей порчей, чего ему стоило устроить представление со льдом?

Часы над окном показывали начало одиннадцатого. Какое-то время я смотрела на них, соображая, какой сегодня день и что я должна сделать. Что-то важное маячило на самом краешке сознания. Позвонить кому-то? Прибраться на могиле? Нет… По воскресеньям Лексеич велел не работать.

Работа.

Я вывалилась из-под одеяла и приземлилась перед айфоном, который заряжался на полу. Экран приветственно мигнул картинкой пальмы и моря и выкатил целый список неотвеченных. Все были от клиента, который вчера хотел… Что он хотел?

Я села прямо на деревянный пол, подтянув под себя длинную футболку с Rammstein, и открыла чат.

17:00 «Выключите рекламу».

17:42 «Вы тратите мои деньги впустую!»

18:30 «Вы совсем не читаете сообщения?»

Дальше шли три пропущенных подряд, и уже ближе к ночи, как раз когда я собиралась к задней калитке кладбища, чтобы впустить Аскольда, пришло последнее:

«Таргетолог всегда должен быть на связи! Выключайте рекламу!!!»

Я отсоединила зарядку. Со стойким чувством, что меня уволили, поднялась и прошлепала к компьютеру. Деревянные половицы холодили ступни. Отчаянно не хватало кофе. Я постукивала ногтями по мышке, ожидая, пока старенький ноутбук выдаст приветственное «Хотите перезагрузить систему?». В телефоне пиликнуло сообщение. Голосовое от Лёши.

«Привет… – Голос у него был сонный и тягучий, как молоко с капелькой меда. – Как здоровье? Я только проснулся… Еще в кровати…»

Компьютер наконец загрузился, и я зашла в рекламный кабинет. Показатели в норме. Денег мы потратили всего ничего. Кликов на сайт было семнадцать, и это лучше, чем все предыдущие результаты, вместе взятые. Я набрала клиента.

– А! Соизволили наконец! – выдал он через три гудка.

– Здравствуйте. Прошу прощения, что не ответила, форс-мажорная ситуация, не было доступа к компьютеру…

– Конечно, вы же не свои деньги тратите!

Я прикрыла глаза. Кофе. Сначала стоило выпить кофе.

– У нас семнадцать кликов.

– И ноль продаж!

– Я не отвечаю за продажи. Это конверсия сайта.

– Вы потратили две с половиной тысячи, и ничего!

– Так бывает. Вчера была суббота – не самое активное время. – Я поймала себя на лжи. Суббота и воскресенье как раз то время, когда люди чаще обычного листают соцсети и натыкаются на рекламу. Значит, проблема в его сайте. – Давайте переделаем визуал. Я сейчас остановлю эту кампанию…

– Вчера надо было останавливать! – возмутился он. – Я уже нашел нового таргетолога. Он напишет вам в течение часа. Чао!

Послышались короткие гудки.

Я откинулась на спинку стула – как раз туда, где лежали вывернутые наизнанку окровавленные вещи, – и провела рукой по растрепанным волосам. Почему на курсе рекламы нас учили настраивать алгоритмы, но никто не рассказал о трудностях общения с клиентами? Стрелка на часах тихонько стукнула, натолкнувшись на препятствие, – часы над входной дверью показывали ровно десять десять. Пора было приводить себя в порядок. И видимо, искать новые заказы.

Что угодно, лишь бы не думать о том, что произошло ночью.

* * *

Я сидела на крыльце, кутаясь в колючий плед, доставшийся мне вместе с комнатой в пристройке, и загружала свое резюме на сайты, где люди искали таргетологов. Резюме вышло коротким и не особо убедительным, но другого у меня не было.

Чашка со свежесваренным кофе остывала рядом. Нос щекотал горький аромат, но я не морщилась. Этим утром мне нужен был именно такой кофе – черный, без молока, с двумя ложками сахара.

Кладбище потихоньку заполнялось людьми. Большинство брело по дорожкам, не поднимая головы и прижимая к себе букеты, как больных детей. Судя по поникшим бутонам, цветы были из киоска Ильиничны: она всегда первая вставала на входе, выпихивая вазоны чуть ли не под ноги посетителям.

К двенадцати должен был подъехать Ваня. По воскресеньям он пригонял к выходу фургон с кофе и сэндвичами и зычным голосом зазывал посетителей насладиться домашней едой.

Загрузив резюме на последний сайт, я сделала глоток. Странно, что именно Антон возник у меня в голове в ответ на «Что вас держит?» – или как там спросил этот чернокнижник. Антон давно не имел отношения к моему миру. Насколько мне было известно, он работал в тире и все выходные проводил с дочкой. Я настраивала рекламу и ухаживала за могилами. Каждый жил своей жизнью. И в эту жизнь никак не вписывалось то, что случилось ночью. А самое плохое – даже если мне привиделся тот иней на крапиве, написать Аскольду о силе я уже пообещала. Надо с кем-нибудь посоветоваться… С кем-нибудь, кто давно в теме.

Я нашарила позади себя мобильник и нажала «Создать аудиосообщение».

«Привет, Лёша. Я в порядке. Вчера приболела, сегодня оклемалась. Соскучилась. Приедешь вечером?»

Сунув телефон в задний карман джинсов и спрятав ноутбук в шкафчик за дверью, я побрела к воротам.

* * *

За последние два года Ваня вымахал так, что догнал Антона, и ощутимо раздался в плечах. Если не заглядывать в курносое лицо, можно было подумать, что за прилавком стоит взрослый мужчина. На Ване была потертая кожанка с плеча старшего брата и белый фартук. Увидев меня, он радостно помахал рукой.

– Салют, Вера! Завтракала?

Я с вымученной улыбкой покачала головой.

– Хочешь сэндвич?

– Давай.

Ваня щедро шлепнул кетчуп на бекон между ломтиками поджаренного хлеба и, перегнувшись через прилавок, протянул мне вместе с салфеткой. В черных кудрях мелькнула пара седых прядей.

– Спасибо. Как дела?

Заприметив кого-то вдалеке, Ваня зычно крикнул:

– Горячие сэндвичи, домашние сэндвичи, подходите! – Затем широко мне улыбнулся: – Да по-старому вроде. Я хожу на свои курсы, Тоха – на свои.

Я чуть не поперхнулась.

– Антон ходит на курсы?

– Ну да. Он тебе не говорил?

С нами поравнялся мужчина в надвинутой на глаза клетчатой кепке и костюме и достал бумажник.

– Один, будьте добры, – бесцветно сказал он голосом человека, который рыдал последние два часа.

– Триста, пожалуйста, – с той же широкой улыбкой ответил Ваня и движением профессионального фокусника достал из-под прилавка исходящий паром хлеб. – Короче, он же ушел из тира своего. Типа это все сплошное насилие, стрелять, да еще из боевого оружия. – Я невольно вздрогнула, но Ваня, кажется, не заметил. – В тире он типа только множит насилие, когда учит других… Короче. Никакого больше тира. Он пошел на курсы поваров.

Кусок встал поперек горла, и я закашлялась. Мужчина с удивлением покосился на меня. Пришлось отойти от лавки, зажав рот рукой, чтобы никто не видел моего перекошенного лица. Антон – повар? В смысле, он всегда любил готовить, но повар? Он же… Блин. Сколько я его знаю, он никогда не расставался с оружием.

– Вера? – Ваня по пояс высунулся из-за прилавка. – С тобой все нормально? Хочешь водички?

Я закивала. Водичка – самое то. Желательно холодная.

Отложив почти готовый сэндвич в сторону, Ваня налил мне в бумажный стакан воды из бутылки.

– Держи.

Повар. Нет, это даже не самое дикое. «Множить насилие». Ваня явно повторил за братом, сам он так не выражается. Я сделала глоток. А почему, собственно, нет? Люди меняются. У Антона дочь. Неудивительно, что он решил все перевернуть с ног на голову. Говорят, ради детей и не на такое идут.

– Пожалуйста, ваш заказ. – Ваня протянул мужчине в кепке сэндвич. – Приятного аппетита.

Дождавшись, когда тот отойдет, Ваня повернулся ко мне:

– Вы до сих пор не разговариваете, да?

Я неуверенно кивнула, надеясь, что лицо уже не красное.

– Не хочешь открыть вторую точку у другого кладбища? – Я готова была спросить что угодно, лишь бы перевести тему. – У Введенского, говорят, по воскресеньям целая ярмарка…

Ваня загадочно ухмыльнулся.

– Ты уже?

– Ага. Поеду после вас. Если хорошо пойдет, помощника найму. А что? Еще рекламу у тебя буду заказывать! Сделаешь мне скидку, как человеку, который из-за тебя чуть не помер? – нарочито серьезно поинтересовался Ваня.

Я мрачно глянула на него поверх стаканчика. Версия, которую ему выложил Антон, была проста, как дырка от бублика: упал, ударился головой – кома на девять месяцев. Но оказалось, Ваня запомнил, что я была рядом в тот момент, и начал задавать вопросы. А Антон не придумал ничего лучше, чем сказать, что я якобы толкнула Ваню. Случайно.

Я скомкала салфетку.

– Тебе сделаю бесплатно. Слоган «Вкусно до смерти» подойдет?

Ваня хитро усмехнулся. Завидев вдалеке очередного расстроенного посетителя, замахал руками.

– Горячие сэндвичи, домашняя еда! Горячая еда! Извини, Вера. Передать от тебя привет Тохе?

– Не надо.

– А Милане?

– Эм…

– Она сопливая, – вдруг пожаловался Ваня, но видно было, что на самом деле он в восторге от племянницы. – Только и делает, что пузыри выдувает из носа.

– Дети, – коротко произнесла я, вложив в это слово все, что думала о существах размером с коробку для обуви. – Пока.

– Триста, пожалуйста. – Ваня ласково улыбнулся подошедшему старичку и незаметно махнул мне на прощание.

* * *

Чтобы не встречать Лёшу на пороге, я оставила дверь чуть приоткрытой. Не люблю эту неловкость, когда кто-то переступает порог, а ты не знаешь, обнять его или просто сказать «привет». Особенно если это кто-то, с кем ты спишь.

Я без особой надежды пролистывала список тех, кто в последние несколько дней искал таргетолога. Кафе, еще одно кафе, детский сад, онлайн-школа… Платили копейки, а работы, судя по описаниям, хватило бы на сутки. Я выбрала школу. Надо же с чего-то начинать.

– Ты, по ходу, вообще ничего не боишься, женщина, – раздался низковатый голос у двери. – А если бы это был не я, а кто-то другой?

– Живые здесь не ходят, – мрачно отозвалась я.

С тихим смешком Лёша освободился от ботинок и подошел. Его ореховые волосы отросли настолько, что при желании можно было собрать их в крошечный хвостик. Но мягкости его облику это не добавило. Лёша был долговязым и худым, с длинными руками и ногами. С трудом верилось, что он обучал танцам вместе с Юлей.

Привычным движением подтянув рукава толстовки к локтям, Лёша склонился к моей шее, легонько пощекотал дыханием. От него пахло железной дорогой и дезодорантом.

Бросив взгляд на экран, он укоризненно поцокал языком.

– Я же давал тебе адрес нормальной базы, где заказы не за три копейки.

– Он не сохранился, – соврала я. От специалистов на том портале требовали портфолио и отзывы, которых у меня не было. И судя по всему, в ближайшее время не будет.

– Давай заново найду. – Лёша потянулся к клавиатуре, но я захлопнула ноут, чуть не прищемив ему пальцы.

– Хочешь чаю? – Я развернулась к нему всем корпусом, и Лёша остановил на мне удивленный взгляд.

– Чаю… – задумчиво повторил он. – Хочу.

– Черный подойдет?

– Ага… – Лёша не двинулся с места.

Опять он за свое.

– Вообще-то я хотела тебя кое о чем спросить, – начала я, изо всех сил делая вид, что ничего не заметила.

– А я думал, ты хотела сделать чай. – Бликов настольной лампы хватило, чтобы увидеть, как потемнели его глаза. Он был совсем близко, и обе его руки лежали на подлокотниках моего кресла. Он меня заблокировал.

– Мне надо встать, – ровным голосом сказала я.

– Надо. – Лёша коснулся моих ключиц костяшками.

– Ну так отойди.

Он не шелохнулся.

– А что мне за это будет? – В карих глазах зажегся знакомый огонек.

– Чай? – без особой надежды предложила я. – С медом? С медом и лимоном?..

Лёша загадочно улыбался.

– Я не шучу, – угрюмо пробормотала я.

– Я тоже. – Он склонился еще ниже, и наши лица оказались на одном уровне.

Ладно. Если иначе не выйдет…

– Отойди на три шага, – строго велела я.

Последний раз, когда мы пытались так поиграть, я рассмеялась в самый ответственный момент.

– Это все? – с замиранием шепнул Лёша, и дрожь его голоса мурашками прошлась по моей коже.

Не смеяться. Не смеяться.

– Опусти голову. Убери руки за спину.

Он все еще не шевелился.

– Выполняй! – рявкнула я, до отвращения напомнив себе Юлю.

Лёша покорно отступил. В накрывшей комнату тишине я пошла наполнять чайник, размышляя, смогу ли когда-нибудь рассказать об этом хоть одной живой душе. В такие моменты я почти ненавидела себя за то, что соглашаюсь играть по правилам, которые задала Юля. Я украдкой глянула на Лёшу: он стоял, все так же опустив голову и сцепив руки за спиной. В лице его отражалось спокойствие, граничащее с блаженством.

Похоже, иначе мне ответы сегодня не получить.

Чайник засвистел. Я разлила кипяток по чашкам и открыла в телефоне сайт единственной пиццерии, которая доставляла еду на кладбище. «Маргарита», «Салями», «Гавайи»… Спросить, что он хочет? Но Лёша так и стоял с опущенной головой.

Я со вздохом дважды щелкнула по «Маргарите».

– А теперь, – не оборачиваясь, скомандовала я, – раздевайся.

* * *

В темноте, разбавленной молочными отсветами луны, было видно, как в глазах Лёши отражается знакомое выражение – смесь восхищения и невыносимости.

Сначала я водила пальцами по его груди. Потом наклонилась к лицу и оттянула зубами нижнюю губу. Лёша тихонько застонал:

– Пожалуйста… – Я продолжала его дразнить. – Вера!..

Чувствуя, как бешено колотится его сердце, я накрыла ладонью сеть белеющих в темноте шрамов и легонько вдавила ногти в эластичную кожу. Ногти у меня были короткие, но Лёша, застонав громче, сгреб кулаками простынь. Я успела подумать: «Опять он выдерет ее из-под матраса».

И тут что-то произошло. Сквозь меня точно прокатилась ледяная волна, выплеснулась наружу и застыла на коже ледяными осколками. Сердце с усилием стукнуло в мою ладонь и затихло. Меня бросило в жар, потом сразу в холод. Волоски на руках встали дыбом.

Нет, нет, нет!

Но в следующую секунду сердце забилось снова. Лёша лежал подо мной, часто и тяжело дыша, и улыбался.

Господи боже.

– Ты в порядке? – растерянно выдохнула я.

– М?

Я сжала и разжала руки, заставляя лед осы2паться с ладоней. К Лёше прикасаться боялась.

– Ты ничего не почувствовал?

– А что? – хрипло спросил он.

Я соскользнула на кровать рядом с ним и засунула руки под мышки.

– Тебе не было холодно?

– Холодно? – Лёша крякнул. – Не тогда, когда ты сверху!

– Я серьезно.

– Я тоже серьезно! У тебя тут так натоплено – голым можно ходить.

Я закуталась в одеяло. В комнате и правда было тепло, но меня била дрожь.

– Да что такое-то? – с досадой спросил он.

Я покачала головой. Казалось, если я произнесу вслух, произошедшее обретет вес и последствия. Хотя чему удивляться? Я ведь вчера заморозила землю. Или это была крапива?..

Лёша придвинулся вплотную.

– Ты про свои ладошки? – спросил он. – Не переживай, это совсем не больно.

Я развернулась, чуть не заехав ему в челюсть.

– Так это не в первый раз?!

Лёша молчал, видимо пытаясь по моему лицу определить, какой ответ будет правильным.

– И когда ты собирался сказать, что я замораживаю твое сердце?

Он рассмеялся, но смех был нервный.

– Ничего ты не замораживаешь. Я вообще почти ничего не почувствовал.

Я спустила на пол босые ноги. Все это время Лёша знал, что ко мне возвращается сила. Знал и молчал.

– Да что ты переживаешь? – попробовал он снова. – Ничего же не случилось.

На секунду вернулось ощущение пустоты под ладонями. Я ведь почти поверила, что он… что я его…

Со второй попытки попав ногами в махровые тапочки, я натянула первое, что попалось под руку, – длинный бордовый свитер – и встала. Тело требовало движения. В кровь мне, кажется, выплеснулось столько адреналина, что я готова была намотать несколько кругов вокруг кладбища.

Я принялась мерить шагами комнату. Это продолжается уже какое-то время. Сила определенно крепнет, раз вчера я заставила листик крапивы покрыться коркой льда. А необузданная сила всегда привлекает к себе внимание. Я остановилась. Антон много раз говорил: Дарина не знает, что именно произошло тогда в студии. Не знает, кто виноват в смерти ее сына. Но если вдруг узнает, найти меня для нее – раз плюнуть.

В этот момент на улице так громыхнуло, что в оконной раме дрогнули стекла. Черноту неба разрезали две косые линии, по крыше яростно забарабанил дождь. Я натянула рукава свитера на кончики пальцев.

– К Юле тоже вернулась сила? – спросила я.

– Что? – Лёша приподнялся на локте. – Я вообще не в курсе. Мы не общаемся, забыла? Ну иди сюда. – Он похлопал рукой по подушке. – Ничего же не случилось.

– Ничего не случилось?! – почти выкрикнула я. Два года назад эта сила чуть не угробила Ваню. Чудо, что он ходит и разговаривает, а не лежит почти мертвый в Зимнем сне. – Ничего не случилось? – Я снова заходила по комнате. – Откуда она вообще взялась?

Я же сама видела, как Тёма втянул ее в себя. Как такое вообще может быть? «Ничего не случилось». Ха! Это пока. А если я опять кого-нибудь случайно заморожу?

Я вернулась к кровати и яростно откинула одеяло, будто оно в чем-то виновато.

– Как ты можешь спокойно спать рядом со мной? А если завтра мы проснемся в сугробах? Или твое сердце превратится в ледышку? Ты что, не в курсе, как это работает?

Лёша отобрал у меня одеяло и сел по-турецки.

– Ты преувеличиваешь, зайка.

– А ты преуменьшаешь!

Я плюхнулась на кровать. Мир, который я с таким трудом выстраивала последние годы, угрожающе зашатался. Я снова превращалась в испуганную беспомощную девочку, которую когда-то нашла Хельга. А я не хочу быть испуганной и беспомощной – я ради этого пожертвовала жизнью человека.

Подтянув к себе колени, я уткнулась в них лбом. Неужели теперь все начнется сначала? Ледяное Озеро и стужа. Чужая боль, пульсирующая на кончиках пальцев. Чужая жизнь, которую я могу впитать одним прикосновением. Только на этот раз нет никакого Тёмы, чтобы тот втянул в себя силу. И Антона, который бы подсказал мне, что делать. И Лестера.

На плечи мне легли теплые ладони – знакомые, ласковые. И все равно чужие. Спустя почти полгода того, что мы оба называли друзьями с привилегиями, я все еще ловила себя на ощущении страшной неестественности рядом с ним.

– Ну, позвони завтра Тохе, если хочешь, – примирительно предложил Лёша. – Он долго был с Хельгой, может, что-то знает.

Осторожные пальцы начали разминать мне спину.

– Мы не общаемся.

Пальцы на секунду замерли. Лёша издал невеселый смешок.

– Вот и мы с Юлей не общаемся.

Мгновение мы сидели в абсолютной тишине и не двигались. Потом он обхватил меня со спины руками, вжался губами в макушку. Ему было больно – я знала это так же точно, как и то, что ни за что не обращусь к Антону. Даже если проснусь завтра во дворце Снежной королевы. Может, Юля что-то подскажет?..

– Но ты же можешь ей… – начала я.

Не отрывая губ от моих волос, Лёша покачал головой.

– Давай спать, зайка. Хорошо? – Он мягко потянул меня на подушку, лег рядом и укрыл своим одеялом.

– Хорошо. Нет. Подожди!

– Что?

– У меня вопрос.

– Надеюсь, о том, когда мы закончим это? – Его рука обхватила меня вокруг талии, но настойчивости в жесте не было. Кажется, Лёша и правда устал.

Я подняла голову с подушки.

– Есть какое-то правило, которое запрещает рассказывать про силу Дев? Верховный Совет? Общий начальник?

– Начальник? Бог, что ли? – насмешливо уточнил он.

– Значит, можно о них рассказывать?

Наверняка полночь уже миновала. Интересно, чернокнижник сильно расстроится, если получит отчет завтра? Или не глядя превратит меня в лягушку?

– А кому ты хочешь рассказать? – спросил Лёша. Голос его не изменился, но рука едва ощутимо напряглась.

– Никому. Просто думаю, не написать ли об этом рассказ. Вечерами иногда заняться нечем.

Ловкие пальцы все-таки нырнули под свитер.

– Ты почаще меня зови, я тебе помогу найти занятие.

– Лёша!

Он вздохнул:

– Я не особо вникал, если честно. Когда познакомился с Юлей, не до того было.

– Почему?

– Ну… Влюбился. Офигел. Как оно обычно бывает? Так, стоп. Я читал эту вашу книгу для девочек.

– Какую?

– В которой написано: «Не рассказывай нынешней девушке о предыдущей».

Нынешней девушке? Сон как рукой сняло. Я широко распахнула глаза и уставилась в залитый лунным светом потолок с лепниной.

– Короче, не наблюдаю проблемы, – подытожил Лёша. – Кстати, ты уже видела обновления в рабочем кабинете? – Он удобнее устроился на подушке за моей спиной. – Его опять переделали, я час вчера тыкал, пока разобрался…

Скоро он засопел. А я лежала, пытаясь осмыслить то, что случилось, – и заодно сочинить сносное письмо чернокнижнику.

«Я была Зимней Девой. Это такая тетка, которая может угробить любое живое существо, заморозив его сердце».

Что Лёша имел в виду под «нынешней девушкой»? Мы же не встречаемся. Он сам объяснил мне значение слов friends with benefits [1].

«Однажды меня нашла старуха в окровавленном рубище и поцеловала. Потом меня нашел ее слуга и начал учить. А потом мы на пару убили человека».

Ну да. И вместо работы я завтра отправлюсь прямиком в отделение полиции.

Мысли носились, как вспугнутые канарейки. Сон не шел. Поворочавшись с полчаса, я тихонько выскользнула из-под одеяла.

* * *

Ночь разливалась по комнате. По крыше барабанил дождь, но сквозь наушники я его почти не слышала. Устроившись в кресле с потрепанными подлокотниками и завернувшись в одеяло, я смотрела в экран ноутбука. В одном окошке был открыт чат с Аскольдом, в другом – ютуб-канал пользователя с ником Arthas_Menethil_13. Я нашла его примерно год назад, когда одну за другой просматривала записи танцевальных конкурсов последних лет в надежде на какой-нибудь обнаружить Тёму.

Видео на канале было всего пять. Несколько лет Тёма, судя по всему, использовал его как хранилище личных записей, потом перестал. Я щелкнула по первому ролику. На нем совсем юный Тёма в свободной футболке, постоянно съезжающей на одно плечо, мягко кружил такую же юную девушку в танце, напоминающем бачату. Надпись под видео гласила, что это zouk [2], а восторженные комментарии – что Тёма самый нежный партнер, которого можно себе представить. Все время танца он не сводил глаз с нимфы в белом платье, то привлекая ее к себе, то отдаляя, и все это не размыкая рук. Он словно обнимал партнершу, угадывая ее следующие движения, и был так обходителен, что я почти разделяла мнение комментаторов.

Тягучая монотонная музыка гладила меня через наушники, проливалась сквозь пальцы, оседала пыльцой непроизнесенных мыслей. За что погиб этот светловолосый мальчик, если сила Зимней Девы все равно вернулась? Какой он был на самом деле? Совершил бы он хоть половину тех злодеяний, не будь внутри него Эдгара? Моего страшного, измученного, вымышленного Эдгара, который раздробил мне душу и уничтожил то хорошее, что было в Тёме. Может, был другой способ, а я в спешке не увидела его?

Танец закончился, музыка стихла. Осталось только тихое похрапывание Лёши да монотонный шум дождя. Я вернулась к чату. Рядом с именем Аскольда горел зеленый кружочек. Часы в нижнем правом углу экрана показывали половину третьего. С обещанием уложиться в сутки я уже опоздала, но могу хотя бы попытаться.

«Здравствуйте», – написала я и тут же стерла. «Доброй ночи». Вот так лучше.

Он ответил тут же:

«Приветствую».

«Извините, что поздно. – Пальцы замерли над клавиатурой. – Я была Зимней Девой. Потом перестала. И теперь, кажется, снова становлюсь ею».

Вот так в самый раз. Коротко и ничего не понятно. Разве что он сам откуда-то знает, кто такие Великие Девы.

Задержав дыхание, я нажала «Отправить». Ничего не произошло.

Аскольд печатает…

Я обновила страницу.

Аскольд печатает…

Обновила снова.

«Ошибка 404».

Я потянулась за айфоном, попробовала зайти с него. Ничего. Думай, Вера. Номер он не оставил. Электронной почты нет. Сообщение отправить я не успела. Значит, не за что меня превращать в лягушку. Верно?

Вытащив наушники и выключив компьютер, я вернулась в кровать. И, уже засыпая, внезапно поняла, что сделаю завтра.

Я не приму эту силу.

Вера, восемь месяцев назад

Переезжала я с боем – мама была против до последнего.

– Это неправильно. – Стоя в дверях, она наблюдала сквозь толстые стекла очков, как я пакую вещи. – Тебе не нужно уезжать из собственного дома. Ты же там никого не знаешь!

– Вот и познакомлюсь.

Я с трудом впихнула в рюкзак ноутбук, и стало понятно, что он не застегнется.

– Как ты будешь себя содержать? У тебя же нет постоянной работы!

– Найду.

– А если заболеешь? – напирала мама, скрестив руки поверх домашнего халата. – Даже лекарства принести некому, если вдруг что. Кто о тебе позаботится?

Я снова попробовала застегнуть молнию. На первое время взяла самое необходимое: несколько безразмерных свитеров, джинсы и белье. Конечно, сборник упражнений ЕГЭ за прошлый год. И снотворное.

– Справлюсь. – Не поднимая глаз, я потащила свой нехитрый скарб в коридор.

Мама не сдавалась:

– Тебе даже вещи никто не поможет довезти!

Я выпрямилась, оглядывая два других рюкзака. С одним я ходила еще в первый класс.

– Такси вызову.

– А там как?

Я не стала говорить, что «там» – это на кладбище, где недавно освободилась комнатка бывшего сторожа.

– Вера, – настойчиво повторила мама, но голос ее звучал жалобно, – я одна тут останусь. Вот соседка наша с третьего этажа, тетя Инна, – у нее муж два года назад умер. Собачка еще светленькая, мопсик. Она одна живет. Недавно поскользнулась, руку сломала – перелом со смещением. Так она таксисту деньги платила, чтобы он ей продукты из магазина возил, больше некому было. И вот она мне звонит и говорит недавно…

Хотелось напомнить, что мама прекрасно прожила без меня три года, но я не стала. Под монотонный рассказ о том, как нелегко живется тете Инне, навесила на себя два рюкзака и двинулась к двери. В кармане джинсов пиликнул телефон. Я неуклюже вынула его. Сообщение было от Лёши.

«Что делаешь?»

«Переезжаю», – набрала я одним пальцем и уже хотела засунуть телефон обратно, но Лёша оказался быстрее.

«Помощь нужна?»

Я собралась настрочить «Нет, спасибо», но встретилась взглядом с мамой.

Ладно… Допустим.

«А ты не занят?»

* * *

Местный священник по прозвищу Лексеич вручил мне ключ заранее, так что дверь я открыла сама. Внутри пахло сыростью, от голых стен тянуло холодом, но мне комнатка показалась приветливой и уютной. Сняв с плеча самый легкий рюкзак – остальные тащил Лёша, – я огляделась. В углу стояла массивная кровать, по виду такая старая, словно на ней почивал кто-то из последних русских аристократов. Необыкновенно широкий подоконник укрывала холщовая скатерть, а само окно выходило в ночь, к могильным оградкам. Ну, к оградкам так к оградкам.

Я поискала глазами выключатель. В дверь ввалился нагруженный рюкзаками Лёша, впуская февральскую стужу.

– Вот это холодрыга! – выдал он, скидывая вещи на пол. – Как тебя вообще на кладбище занесло?

Я наконец нащупала выключатель между кроватью и дубовой тумбочкой и зажгла свет.

– Случайно.

Что-то мелькнуло в лице Лёши, но так быстро, что я не успела понять.

– Ты дикая просто. Одной жить на кладбище…

– Тут священник рядом. За стенкой.

– Ну, раз священник… – Он по-хозяйски огляделся. – Давай обмоем, что ли. Есть чайник? Чашки?

Я хотела возразить, что обмывать нечего, но Лёша решительно направился к буфету. Чашки нашлись быстро. Там же стоял алюминиевый чайник, которому по виду лет было больше, чем мне. У единственной газовой конфорки лежал коробок спичек.

– Стола, значит, нет. – Лёша снова критически оглядел полупустое помещение.

Ага, и люстры. И занавесочек на окнах.

– Как видишь.

Я забрала у него чайник, налила воду и поставила на плиту. С газом я дел еще не имела. Сначала зажигаем, потом включаем… Или сначала включаем, потом зажигаем? Я принялась неумело чиркать спичкой. С третьей попытки огонь занялся, но прогорел так быстро, что я не успела донести его до конфорки.

– Дай я. – Лёша деловито забрал у меня спички. – Нужно одновременно поджигать и включать. У нас на даче была похожая…

«Когда это мы успели так подружиться, что он рассказывает мне про дачу?» – подумала я. А вслух спросила:

– Зачем ты это делаешь?

Лёша обернулся:

– В смысле?

– Помогаешь мне.

Лицо его утопало в рытвинах от подростковых прыщей, тело было слишком худым. Лёша стоял в черной толстовке с наспех задранными рукавами, а я не могла избавиться от другой картинки: окровавленная мятая рубашка, его измученное лицо с рассеченной бровью и потрескавшиеся губы. Моя ладонь вжимается в судорожно вздымающуюся грудь…

– Вера? Все хорошо?

– Я же тебя пытала, – еле слышно прошептала я.

Зрачки его на мгновение расширились, но Лёша быстро взял себя в руки.

– Перестань, – отмахнулся он, – это была не ты.

– А кто?

– Зимняя Дева.

Ну да. А пальцы ему, видимо, ломал не Антон, а вселившийся в него злой дух.

– Это была я.

– И что ты мне предлагаешь? – Лёша сунул руки в бездонные карманы толстовки и выпрямился. – Отомстить тебе? Ударить? Кипятком облить?

Я невольно отступила. Вдруг отчетливо поняла, что мы одни на окраине кладбища, а долговязый Лёша при любом раскладе сильнее, чем я. И когда-то он не задумываясь метнул в меня пылающий горячий шар.

– Я тебе не предлагаю меня бить. Просто не понимаю.

– А что тут понимать, – раздраженно бросил он. – Что у вас за манера такая – допрашивать людей по любому поводу…

– У кого?

Он дернул плечом и, не ответив, достал телефон.

– Ты пиццу будешь? Суши? Тут сигнал вообще ловит?

Подняв телефон к потолку, Лёша отправился искать сеть. Сделав два круга по комнате, вернулся – как раз когда вода в чайнике, судя по звукам, начала закипать.

– А Юля тебя допрашивала? – осторожно спросила я.

– Юля меня выгнала. Вбила себе в голову, что это я виноват в… во всем, короче.

Что-то в его лице натолкнуло меня на мысль, способную прийти в голову только тому, кто хорошо знает Летнюю Деву.

– Она же тебя не… ничего тебе не сделала?

Кривая усмешка исказила тонкие губы, и столько в ней было горечи, что у меня похолодело внутри.

– Покажи, – попросила я.

– Зачем?

– Просто.

Тень недоверия пробежала по его лицу. Лёша не шелохнулся.

– Я просто хочу убедиться, что кто-то… – «Такое же чудовище». Я сглотнула. – Что не я одна тебя мучила.

Он молчал.

– Пожалуйста, – прошептала я так тихо, что сама едва себя услышала.

Медленно, не отрывая от меня немигающего взгляда, Лёша задрал край толстовки. Обнажил сначала чистую кожу живота с дорожкой волос, потом такую же чистую кожу на ребрах. Но когда он, подняв руки, полностью освободился от толстовки, я не сразу поняла, что именно вижу. На груди не было живого места – все расчертили взбухшие бело-розовые линии, словно кто-то, вооружившись лезвием, в ярости исполосовал его. Под линиями угадывались очертания ладоней – старые ожоги от Юлиной руки, когда она еще была Летней Девой.

Чайник за спиной неожиданно засвистел. Я не вздрогнула. И Лёша не вздрогнул – он молча смотрел мне в глаза. Повинуясь внезапному желанию, я поднесла руку к израненной груди и накрыла ладонью то место, где билось его сердце. Оно стукнуло мне в руку, и я вдруг вспомнила, каково это – прикасаться к чужой жизненной энергии.

– Юля не общается со мной, – заговорил Лёша чужим голосом. Взгляд его блуждал по оградкам за окном. – Я много раз просил ее вернуться. Умолял. Ты единственная, кто знает правду. Я подумал, иногда мы могли бы… обсуждать это.

Вода с шипением выплеснулась из-под алюминиевой крышки.

– Конечно. – Я отняла руку от искалеченной груди. – Так что там с сетью? Пицца будет?

Лёша ухмыльнулся:

– А то!

Глава 3

Утром я проснулась от запаха кофе. Лёша стоял у окна полностью одетый и пролистывал что-то в мобильнике.

– Идиоты, – бормотал он под нос, но так тихо, что я скорее угадывала слова по его губам. Уперевшись бедром в столешницу, он неодобрительно качал головой. – А трафик небось льется…

«Не починили они сайт», – подумала я и снова провалилась в сон. А когда открыла глаза, подоконник уже заливал дневной свет. В комнате никого не было. Я потянулась в кровати, вдыхая знакомый запах – подушка пахла Лёшей. В голову хлынули мысли о том, что случилось ночью, но я приглушила их другой, уверенной и жесткой: «Спокойно. У меня есть план».

Я прошлепала босиком к кофемашине и взвесила в руке эмалированный кофейник. Будь здесь Лестер, сказал бы что-то в духе: «В последний раз, когда у тебя был план, моя радость, погибли два человека».

В кофейнике плескалась жидкость. Святой человек!

«Знаешь что, Лестер, – воинственно ответила я, – я уже не та испуганная девочка, что два года назад. Живу одна и сама себя обеспечиваю. И знаю, что делаю. А ты вообще голос моего подсознания!»

Заполнив чашку до краев, я включила ноутбук. Дождалась, пока подгрузится браузер, набрала в поисковике: «Летняя Дева танцевальная студия». Сайт был на месте, адрес остался прежним. Что ж, по крайней мере, она до сих пор существует. В центре экрана мгновенно выскочило окошко «Запишитесь на пробный урок».

Я прикрыла глаза, прогоняя непрошеные воспоминания. Когда-то мы с Антоном тоже пришли на такой пробный урок. Давно это было. Давно и неправда.

Под плашкой «Расписание» расположилась «Коман-да». Фото Юли занимало полстраницы. То ли с годами она похорошела, то ли фото обработали в фотошопе, но синие глаза с тенью длинных ресниц и завитые локоны делали ее похожей на Марлен Дитрих. Я пробежала глазами сопроводительный текст: мастер спорта, идейный вдохновитель, ставит незабываемые свадебные танцы…

Я залпом допила кофе и со стуком поставила чашку на стол. Пора было собираться.

* * *

Как подготовиться к встрече с женщиной, у которой ты случайно увела парня?

Я стояла перед овальным зеркалом в той части комнаты, что служила прихожей, и разглядывала свое отражение. Внешность у меня осталась непримечательной: волосы тусклые, глаза не то голубые, не то серые, взгляд мрачный. До сих пор помню, как Лёша в одну из встреч обронил, что я смотрю на людей так, будто раздумываю, как лучше их прикончить.

Может, накраситься? Я порылась в косметичке. Карандаш-подводка, тушь, бесцветный блеск… В последнее время я часто подводила глаза, нарочно делая их еще заметнее на бледном лице. Пару раз даже посетителей кладбища напугала – те, видимо, приняли меня за привидение.

Я вдела в уши крупные серьги-кольца, плотнее запахнула темно-синее шерстяное пальто и туго затянула пояс. Будем считать, к встрече с женщиной, некогда олицетворявшей страсть и вожделение, готова. Отпроситься у Лексеича оказалось несложно – оценивающе оглядев меня, он зачем-то пожелал удачи. Я поправила на плече ремешок сумки и молча кивнула.

Пока такси ехало к студии, я обдумывала свой, как мне казалось, безупречный план. Если сила вернулась ко мне, значит, и к Юле тоже. Нам всего-то нужно взяться за руки и направить волшебство друг в друга. Тогда зима уничтожит лето, лето – зиму, и с силой Дев будет покончено. Просто как день.

– Приехали, – раздался впереди голос таксиста.

Я выглянула в окно. Вывеска, хоть и выцветшая, на месте. Железная дверь по виду такая же неподъемная. Посмотрим, справлюсь ли я с ней без Антона.

Я протянула таксисту сложенную купюру и вышла в холодную морось. Кольцо облаков сжалось над парковкой, с минуты на минуту должен был начаться настоящий дождь. Я взбежала по ступеням и толкнула дверь. Внутри мало что изменилось: стойка ресепшена выглядела как фигурка из вишневых кубиков, электрический свет бил в глаза, дипломы на стенах сияли фальшивым блеском.

– Добрый день, – раздался вкрадчивый голос. Парень за стойкой буквально излучал доброжелательность. Идеально белая футболка скрывала его худосочное тело, дреды из светлых волос почти доставали до пояса. – Меня зовут Артём. – Он улыбнулся, и в нижней губе сверкнуло серебряное колечко. – Вы интересуетесь танцами?

Я молчала.

– Девушка?

Он вышел из-за стойки, и оказалось, что на нем не джинсы, а восточного кроя шаровары. Но это я отметила на автомате. В голосе нового рецепциониста звучали те же бархатные нотки, что я помнила у Тёмы. И роста он был примерно того же.

– Извините, пожалуйста. Я что-то не так сказал? У вас все хорошо? – Парень протянул мне руку, и я поняла, что все это время пятилась к зеркальной стене.

Я заставила себя остановиться.

– Юля на месте?

– Она в офисе наверху. У вас что-то срочное?

Я глубоко вдохнула. Это не Тёма. Он просто похож. У Тёмы глаза отливали тиной, а у этого серые, как волчий мех. Но сходство все равно поражало.

В глубине студии послышалась музыка и низкий мужской голос, перекрывающий аккорды:

– Три, два, раз, три, два, раз… Мягче держи! Локти! Локти круглые!

– У вас назначена встреча? – снова спросил парень.

– Нет. Точнее… – Я постаралась воспроизвести интонацию Лёши, когда тот договаривался о бюджете на рекламу. – Юля – моя подруга. Я проезжала мимо, – я шагнула к нему, опустив руки, чтобы не теребить ремешок сумки, – и решила заглянуть. Сделать сюрприз. Вы же не против?

– Нет, – завороженно ответил парень. – Проводить вас?

– Не надо. Я знаю, где ее кабинет.

Я двинулась в единственном направлении, где могла быть лестница, и уперлась в дверь женского туалета.

– Точно знаете?

Я неспешно повернулась. Одну за другой расстегнула пуговицы пальто и сунула одну руку в карман джинсов.

– На втором этаже, – спокойно ответила я.

– Может быть, я все-таки?..

Я улыбнулась уголками губ. Так искренне, как только могла.

– Просто покажите, где лестница, – отозвалась я. И, чувствуя, как сердце рвется на кусочки, негромко добавила: – Артём.

Второй этаж весь состоял из одинаковых белых дверей. За которой из них искать Юлю, оставалось загадкой. Я тихо двинулась по коридору, прислушиваясь к какофонии офисных звуков. Где-то работал вентилятор, где-то закипал чайник, слышались приглушенные голоса. Навстречу мне вышел мужчина в черном костюме. Я ожидала вопросов, но он молча скользнул мимо.

На последней в ряду двери красовалась табличка «Летняя Дева» – самая обыкновенная, печатными буквами на сером фоне. Я хотела постучать, но услышала знакомый голос:

– …это правда! Я сам почувствовал! Она приложила руку вот сюда и…

Это был Лёша. За дверью раздался резкий звук, похожий на звон треснувшего стекла.

– Я просила тебя следить за ней, а не спать! – Юлин голос был такой же звучный и глубокий, каким я его помнила.

– Я и следил! Писал ей! Но она ничего не рассказывала!

Я отступила. Затылок онемел, дыхание вышибло из легких.

– Значит, плохо спрашивал!

По паркету застучали каблуки. Мне почудился звук, который бывает от прикосновения губ к коже.

– Сердце мое, ты же знаешь, я все для тебя сделаю. Я твой душой и телом, весь, всегда! Прости меня.

На мгновение все стихло. И снова мне показалось, что я слышу поцелуй. Я почти видела, как Лёша, стоя на коленях, припал к миниатюрной Юлиной ручке.

– Ну хочешь, накажи меня. Любое твое прикосновение…

Еще одна пощечина.

– Я. Не. Разрешала. Тебе. Спать. С. Ней! – Судя по звукам, Юля била его после каждого слова.

– Ну прости, прости меня! Я бы иначе не узнал, что сила к ней вернулась. Я соблазнил ее для тебя!

Онемение перебралось с затылка на лицо, оттуда перекинулось на шею и поползло к груди. Надо было уходить, но меня пригвоздило к месту. Перед глазами медленно расцветала картинка: тело Лёши на полу, карие глаза устремлены в потолок, зрачки неподвижны, в уголке губ застыла заледеневшая ниточка слюны…

– Может, теперь и к тебе вернется сила? – с надеждой спросил он.

– Не знаю, – сухо отозвалась Юля.

– У Веры она всегда проявлялась, когда мы…

– Замолчи! – Грянула очередная пощечина.

Наконец справившись с собой, я поспешила прочь из коридора.

– Девушка! – позвал рецепционист на первом этаже.

Я не откликнулась. Выскочила на улицу, жадно глотая свежий воздух. Первые дождевые капли упали на веки. Я знала прямо там, в эту секунду, что могу вернуться и убить Лёшу. Проснувшаяся сила жаждала добавить новую жертву на дно Ледяного Озера. Из ладоней рвалось хищное дыхание Зимы.

Я сбежала по ступеням и припала на колено у ближайшей клумбы, вдавив ладонь в землю – та мгновенно покрылась инеем.

Я соблазнил ее для тебя.

Вот откуда внезапный интерес к моей жизни. Эти его вечные «Как дела?» и «Что делаешь?».

Нынешняя девушка.

Какая же ты дура, Вера. И план твой дурацкий.

В ушах шумело, я почти ничего не слышала. Улица тонула в завываниях проезжающих машин и поднявшегося ветра. Надо было убираться отсюда, пока не появился Лёша.

Дождь лил уже вовсю, стекал за шиворот и в неплотно запахнутое пальто. Я поднялась, мысленно ругая себя за оставленный дома зонтик. Тут за спиной пронзительно засигналил автомобиль.

У студии стоял черный «Майбах». И сидел в нем не кто иной, как его чернейшество Аскольд Мирин. Он-то что здесь забыл?

Я решительно зашагала к машине.

– Что вы здесь делаете? – бросила я как обвинение, едва стекло опустилось.

– Вы не отправили мне текст, – тщательно проговаривая каждое слово, ответил Аскольд. Черные глаза жгли насквозь.

Я провела рукой по лицу, стирая влагу. Какая отвратительная погода.

И какой отвратительный тип.

– Как вы меня вообще нашли?

– Для меня не проблема найти любого человека в этом городе, – самодовольно отозвался он.

– С чем вас и поздравляю.

Я хотела уйти, но вдруг увидела Лёшу. Он стоял на крыльце студии, уткнувшись в телефон, и сосредоточенно набирал текст. Даже издалека были видны следы пощечин на гладко выбритых щеках и белый воротничок рубашки под синей курткой. Ладони у меня тут же отозвались ноющей болью.

Хрен с тобой.

Я обогнула круглый зад «Майбаха» и с размаху приземлилась на сиденье, забрызгав коврик под ногами. Темно-бурые кляксы укоризненно смотрели на меня с нежно-кремовой кожи. Никогда не видела, чтобы коврик в машине был того же цвета, что и обивка.

Выудив из рюкзака зонтик, Лёша поспешил в противоположную от студии сторону. Пока его силуэт медленно расплывался в тумане, из моих рук уходил холод, оставляя ощущение пустоты. Я хотела было обрадоваться, но пальцы дернуло. Потом еще раз. И еще. Проклятье! Я зажала кисти между коленями. Больше года такого не было.

Аскольд прищурился, всматриваясь в удаляющуюся Лёшину спину, и вдруг удивленно выгнул бровь. Я сглотнула, молясь про себя, чтобы он не увидел в своем внутреннем телевизоре, что нас связывало. Вроде обошлось: мельком глянув на мои руки, Аскольд включил отопление, но ничего не сказал.

– Мне не холодно, – отстраненно сказала я.

Он так же молча вернул колесико к отметке «ноль».

Я пыталась составить хоть сколько-нибудь приемлемый план, но голова была пустой. К вискам начали подбираться крошечные молоточки, постукивающие изнутри.

– Я весь внимание, – сообщил Аскольд, расправляя рукава пиджака.

Даже Лестер не говорил «Я весь внимание».

Чтобы унять дрожь в пальцах, я попыталась сосредоточиться на чем-то другом и принялась разглядывать его одежду. Под черным пиджаком скрывалась такая же черная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц. Даже пряжка ремня у него была черной.

Я стянула резинку с волос, надеясь, что это ослабит давление.

– Вы за мной следили?

– Я за вами следил? – переспросил Аскольд. В голосе его прорезалось раздражение.

– Вы знаете, где я живу.

– По-вашему, я провел весь день, наблюдая за вашими окнами? – Черные глаза разглядывали меня в упор, и никакого дружелюбия в них не было. На подлокотнике завибрировал тонкий мобильник. Аскольд выключил его. – Я же сказал: мне не нужен навигатор, ваш адрес, ваши данные, ваша кровь, чтобы всегда, в любой момент дня и ночи, узнать, где вы находитесь.

Какой же он нудный.

Я сильнее сжала коленями дрожащие руки и откинула голову на прохладную кожу сиденья. От нее исходил едва уловимый запах ладана.

– Вы хотели знать, что у меня за сила, – тихо заговорила я. – Женщину, которая мне ее отдала, называли Зимней Девой. Или Ледяной Смертью. С помощью этой силы я когда-то погрузила человека в кому. Я могу сделать так, что ваше сердце остановится. Навсегда.

Самым эффектным завершением этого монолога было бы выйти из машины, но снаружи по-прежнему барабанил дождь.

– Это угроза? – холодно поинтересовался Аскольд.

– Это то, что вы хотели узнать. А сайт вчера просто упал. – Я сжимала и разжимала дрожащие пальцы, чтобы вернуть себе хотя бы видимость контроля. – Иначе я бы…

– Сегодня.

– Что?

– Сайт перестал работать сегодня в два часа сорок минут.

Я прикрыла глаза. А чего ты хотела? Чтобы тот, кто жжет перевернутые свечи на могилах, оказался нормальным?

В кармане завибрировал телефон. Звонил Лексеич. Говорить с ним в компании чернокнижника было не лучшей идеей, но на улице разворачивался уже настоящий Армагеддон, а зонтика у меня по-прежнему не было.

– Вера, дочка, ты где? Тут в бюро черт-те что, мы сейчас утонем… – без приветствия заговорил Лексеич. – Опять клиентка развела тут, помилуй Господь ее грешную душу.

– Скоро буду. Через… – Я поискала глазами часы на приборной панели. Есть на этом космическом корабле хоть что-то, что показывает время? – Через час, – наугад закончила я. И снова прикрыла глаза. Ощущение было такое, будто в них светят зажженной лампой.

– Ты там как? – с беспокойством спросил Лексеич. – Я тебя ни от чего не отрываю?

Разве что от наблюдения за тем, как рушится моя жизнь.

– Нет. Я скоро приеду, – тихо ответила я. – Пока.

Отключившись, я открыла приложение.

– Поедете на такси?

Мне даже не нужно было смотреть в его сторону, чтобы угадать, что бровь на подвижной стороне лица дернулась. Молоточки стукнули одновременно в виски и в затылок, и фраза о том, что его это не касается, замерла на языке.

– Я не езжу на метро.

– Почему?

Потому что каждый раз, когда мимо проносится поезд, мне кажется, что потолок вот-вот обвалится и погребет меня под обломками.

– Не могу.

Я по новой вбила в приложение адрес кладбища. Поиск упорно выдавал «Все водители сейчас заняты, попробуйте позже».

– И почем нынче такси до кладбища? – насмешливо спросил Аскольд.

Я оторвалась от экрана.

– Просто скажите, что еще вас интересует.

Тело накрыла усталость. Захотелось забиться под одеяло, а голову спрятать под подушку. Я обновила поиск машин. От кровати меня отделяло добрых тридцать километров. И бог знает сколько времени езды по такой погоде.

– Давайте я вас отвезу, – вдруг предложил Аскольд.

– А я вам что? Свою бессмертную душу? – кисло пошутила я.

Вдалеке сверкнула молния, осветив неподвижное восковое лицо.

– А вы подробнее расскажете мне про других Дев.

* * *

Ехать в «Майбахе» было все равно что путешествовать внутри гигантской рыбы. Машина словно плыла, бесшумно притормаживая на светофорах и трогаясь с места без малейшей отдачи.

Дождь закончился. Мы ехали почти в полной тишине. Я изложила Аскольду сокращенную историю про Великих Дев и мой отказ от силы, умолчав о смерти Тёмы.

– Как ее звали, еще раз? – уточнил Аскольд, плавно сворачивая к выезду из города.

– Хельга.

– Не Хель? – Он вписался в поворот так ловко, словно мы вкатились в масло.

– Я не то чтобы хорошо ее знала, – буркнула я. Ноющая боль в затылке здорово действовала на нервы. – Она поцеловала меня и умерла.

Аскольд молчал, что-то обдумывая. Снова завибрировал телефон. На этот раз он ответил. Точнее, нажал «Ответить» и включил громкую связь, установив телефон в специальную подставку.

– Слушаю вас, Татьяна, – сказал он хорошо поставленным голосом профессионального менеджера.

– Аскольд, он уходит! – взвизгнула трубка. – Прямо сейчас собирает вещи и уходит к этой шлюхе! – Последнее слово прозвучало на такой высокой ноте, что у меня заложило уши.

– Аргументы?

– Какие аргументы?! Вы что, не поняли?! Он уходит! Вы же обещали, что он не сможет дышать без меня! – истерила трубка.

– Так он, может, и не сможет, – тихо возразил Аскольд.

– Сделайте так, чтобы он не ушел!

– Аргументы, – прогудел Аскольд. – Что он говорит?

– Он сейчас уйдет!

– Что он говорит? – повторил Аскольд ледяным тоном, и я заметила, что он начал искать, куда съехать.

Мы как раз проезжали короткий участок пути между городом и кладбищем, где не было вообще ничего – только пустырь с выжженной травой и редким подлеском.

– Что его к ней тянет! Сделайте что-нибудь!

Аскольд еле заметно вздохнул. На лице его появилась сосредоточенность, с какой Антон когда-то смотрел сквозь прицел пистолета. Когда еще не решил, что насилие – это порок.

– Сделаю, – пообещал Аскольд. – Отключаюсь.

Съехав на обочину, он нажал на «Отбой».

– Вы торопитесь? – обратился он ко мне. И, не дождавшись ответа, добавил: – Мне нужно десять минут. Можете остаться тут.

Я не успела открыть рот, а он уже вышел из машины, достал с заднего сиденья черный саквояж и направился туда, где на фоне графитово-серого неба темнел подлесок.

С минуту я сидела не двигаясь. Руки наконец перестали дрожать, нагретая кожа сиденья будто гладила меня сквозь одежду. Выбираться из этого микрорая в последождевое марево с туманом и кусачим ветром совсем не хотелось. Да и от движения мигрень наверняка усилится. Надо уже начать носить с собой обезболивающее…

Я сложила руки на коленях. Посидела, прислушиваясь к дыханию. Картинки с Лёшей на полу постепенно возвращались. Сколько времени понадобилось бы, чтобы остановить его сердце? Минута? Пара секунд? Интересно, что Хельга говорила жертвам перед тем, как их убить?.. Я встряхнула головой, и серьги подпрыгнули следом. Еще чуть-чуть, и, клянусь, я закончу этот день в психушке. А мне туда нельзя. Ни к кому из врачей нельзя, потому что свой рассказ мне придется начать словами «Я помогла убить человека».

С третьей попытки справившись с защелкой ремня безопасности, я выбралась из машины. Ветер рванул под пальто, но я упрямо шагала к подлеску, где уже расположился Аскольд, стоявший коленями на мокрой траве. Полы его пиджака разметались, как крылья гигантской птицы. Склонив голову к расстеленной на земле тряпице, чернокнижник смотрел на рассыпанные по ней белые камешки. Из выреза его рубашки свесился крестик. Я подошла ближе. На каждом камешке виднелось по вырезанному черному знаку, похожему на букву. Руны и крест? А волшебная палочка у него из кармана не торчит?

Аскольд приложил палец к губам.

– Воздействие, – пробормотал он и надолго замолчал, прижав сложенные ладони ко лбу.

Ужасно хотелось передразнить его, но я сдержалась. Кроме подлеска и полей с сухой травой, вокруг ничего не было. Только дорога с изредка проезжающими машинами и маг, который, судя по виду, собирался призвать самого дьявола.

Я запахнула пальто. Может, хоть дьявол избавит меня от силы Зимней Девы?

Через минуту Аскольд очнулся.

– Это можно перебить, – заключил он. Поднял на меня глаза и мотнул головой. – Вам тут делать нечего.

Ну уж нет. Одна я в машине точно свихнусь. Я опустилась на корточки рядом с ним.

– Я не помешаю.

– Я вас откачивать потом не буду!

– И не надо.

Он явно хотел сказать еще что-то, но время поджимало. Аскольд повел плечами, собрал руны в бархатный мешочек, вытащил из саквояжа заляпанное воском зеркало, свечу и спички, добавил зачехленный нож и пачку влажных салфеток и снова недовольно глянул на меня.

– Могу отвернуться, – предложила я, изо всех сил стараясь скрыть сарказм в голосе.

Он издал какой-то звук, больше всего напоминающий хмыканье.

– Не надо. Но в зеркало не смотреть.

Я кивнула. Перестав меня замечать, чернокнижник забормотал то, что больше всего напоминало молитву. Только начиналась она словами «Не во имя отца и не во имя сына», а кончалась призывом перекрыть кислород и волю рабу Анатолию и тому, кто поставил свою волю поперек его.

– Да будет так, – закончил Аскольд, достал из пухлой пачки салфетки, из чехла – нож и, быстро протерев лезвие, аккуратно взрезал себе левое запястье вдоль ремешка часов.

В ноздри ударил металлический запах, но Аскольд даже не вздрогнул. Кровь закапала на зеркало, пока огонек свечи бесновался на ветру. Тяжелые облака над нами закрыли небо.

– Возьми плату, плоть и кровь мою, принимай дар да работай. Да будет так, – проговорил он совсем тихо и прижал рану к зеркалу.

Долгое мгновение ничего не происходило.

– Салфетку, будьте добры.

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Взгляд скользнул с бархатного мешочка на заляпанное зеркало и окровавленный нож. Я аккуратно вытащила из пачки салфетку и протянула ему. Зажав рану, Аскольд неожиданно усмехнулся:

– Уложился?

Я не могла оторвать глаз от марли, которая стремительно пропитывалась кровью. Боль от висков перетекла ко лбу и теперь выстукивала стаккато, а старый шрам на боку дергало ей в такт. Ту рану два года назад мне тоже нанесли ножом. И заживала она месяц.

– Вон у вас часы перед глазами, – буркнула я. – Можете проверить.

Задорный огонь в темных глазах потух. Рвано кивнув, чернокнижник опустил голову и начал собирать вещи.

К машине мы вернулись в молчании. Аскольд аккуратно погрузил саквояж на заднее сиденье и сел за руль. Но вместо того чтобы наконец поехать, нажал на своем навороченном телефоне «Вызов».

– Каково положение вещей? – спросил он, когда в трубке послышались приветственные всхлипы.

– Он упал! – взвыла трубка.

– Куда? – почти одновременно спросили мы.

Я прижала ладонь к губам, но, кажется, трубка ничего не заметила.

– Переступил порог, споткнулся! И… – Женщина жалобно всхлипнула. – Аскольд…

– Он дышит? – быстро спросил Аскольд, и ничего, кроме холодного профессионализма, в его голосе не было.

– Я не знаю!

– Так проверьте.

Трубка зашуршала.

– Господь всемогущий…

У меня похолодели ладони. Что он натворил?

– Толечка! – выдохнула трубка. – Что вы с ним сделали?

Аскольд замер, устремив взгляд в одну точку, уперся в руль вытянутыми руками. Салфетка, прижатая рукавом к внутренней стороне запястья, практически полностью пропиталась кровью.

– Ваш заказ исполнен, – наконец негромко произнес он. И отключился.

Бок у меня дергало уже так сильно, как в первую неделю после ранения. Из салона будто выкачали весь воздух – стало душно, как в застрявшем лифте. Я наугад нажимала на кнопки с внутренней стороны дверцы, но ничего не происходило. Даже ручка не работала.

– Выпустите меня!

– Что? – Аскольд обернулся, словно только что меня заметил.

– Вы заперли дверь, – прошипела я.

Он щелкнул кнопкой на подлокотнике, и дверца наконец поддалась. Я кое-как выбралась из машины. Свежий воздух влажно лизнул щеки, наполнил легкие, но легче мне от этого не стало.

Только что на моих глазах этот недомаг убил человека, потому что тот собрался к кому-то уйти, а его тупая женушка решила, что он ей изменяет. Потому что для таких, как Аскольд, человеческая жизнь ничего не стоит.

Мимо с грохотом промчался грузовик, груженный досками. Он ехал в сторону кладбища – наверняка в соседнюю с нами мастерскую, где делали гробы. Я проводила взглядом подпрыгивающие связки досок и рванула на себя блестящую дверцу «Майбаха».

– Вы должны это исправить. – Колени уперлись в черную штанину, когда я приземлилась рядом с ним. – Нельзя прикончить человека за то, что он вас не послушался!

Аскольд невесело усмехнулся, не поднимая глаз.

– Можете считать это издержками профессии.

Перед глазами вспыхнула картинка лежащего на полу Тёмы с медленно стекленеющим взглядом.

Я глубоко вздохнула.

– Слушайте. Ничто в мире, никакая работа и заказ не стоят человеческой жизни. Вы проводите на кладбище немногим меньше моего, наверняка тоже все это… – я осеклась, – все видите. Если человека можно спасти, нужно это сделать.

Аскольд молчал. Волосы закрыли его лицо, только сжатые на руле руки выдавали напряжение.

– Вы не понимаете, о чем просите.

Мне захотелось его стукнуть. Но что толку? Нужно менять тактику, пока неизвестный Толик не отдал Богу душу.

– Зато я прекрасно понимаю, что вы натворили, – язвительно заметила я. – А если эта женщина напишет отзыв? У вас там наверняка есть сайт «черная магия точка ру» или что-то в таком духе. Отзыв будет называться «Слон в посудной лавке». Точно вам говорю!

Повернув ко мне голову, чернокнижник изучающе ощупывал взглядом мое лицо. Глаза его были усталые и равнодушные, но губы вдруг изогнулись в тусклой усмешке.

– Что-то не очень вы похожи на Ледяную Смерть.

– Могу заморозить ваше сердце, когда все закончится, – прохладно отозвалась я. – Или любую часть тела на выбор.

– Достаточно будет показать, на что вы способны.

– По рукам.

– Из себя черпать я уже не могу. – Деловой тон совсем не вязался с его мрачным взглядом. – Придется взять энергию у вас. И то не факт, что из этого…

– Давайте, – перебила я. – Время идет.

* * *

Над иконой полыхало пламя единственной свечи. Раздробленное зеркало отражало кусочки сизо-серого неба, воздух ложился на плечи тяжелым маревом. На этот раз Аскольд не пошел к подлеску и не стал расстилать покрывало. Он достал из своего саквояжа зеркало, зажег свечу, установив ее в небольшой ямке, опустился на колени и принялся работать.

Уже несколько минут он шептал повторяющиеся фразы, знакомым жестом прижав ладони ко лбу. Из ритмичного бормотания я разобрала только «возвращай». Лицо чернокнижника было отрешенным. На секунду мне почудилось, что передо мной обтянутый кожей череп.

– Руку, – скомандовал Аскольд и открыл глаза.

Я не видела, чтобы он доставал нож, но была почти уверена, что сейчас он полоснет меня по запястью. Ощущение входящего в тело лезвия так ярко вспыхнуло в памяти, что я на секунду замешкалась.

– Руку, – нетерпеливо повторил Аскольд и сам протянул мне исчерченную многочисленными шрамами ладонь. – Не бойтесь, резать не буду.

Я вложила кисть в его раскрытые пальцы. Аскольд крепче перехватил мою руку, чтобы ладонь касалась ладони, и сжал.

– Не закрывайтесь. Будьте готовы отдавать.

Последнее слово прозвучало так многозначительно, что я невольно подумала: лучше бы ножом.

В следующее мгновение в меня толкнулась ищущая, властная и теплая энергия, похожая на ту, что я чувствовала, когда он на расстоянии снимал головную боль. Что-то прикоснулось ко мне в районе грудной клетки, сначала словно бы погладив изнутри, а потом резко рвануло. В воображении я четко видела, как белая рука с длинными пальцами сжимает трепыхающийся огонек с черными всполохами – мою истерзанную, расколотую однажды и собранную воедино душу.

– Отдавай… – донесся до меня хриплый шепот. Голос звучал тихо, почти вкрадчиво, но от этого становилось еще страшнее. – Отдавай мне.

В нос ударил запах железа. Кровь текла из-под его самодельной повязки, но Аскольд не обращал на это внимания. Он прикасался ко мне не только кожей – всем своим существом, и на секунду я увидела и его душу тоже: выжженную и сухую, как наждачка.

– Сейчас, – шепнул Аскольд, и кусочек моей энергии покорно скользнул к нему. Это было не больно, но достаточно неприятно, чтобы у меня вырвался тихий вздох.

Аскольд выпустил мою руку и прижал ладони к зеркалу.

– Принимай, – выдохнул он.

Скрученная свеча погасла, хотя ветра не было. Аскольд утомленно провел по лицу тыльной стороной ладони. Сел, вытянув перед собой ноги. Усталость оставила под его глазами темные круги, волосы у висков взмокли. Он убрал с раны окровавленную салфетку и безучастно посмотрел на запястье.

– Получилось? – спросила я. Собственный голос слышался словно бы издалека.

Аскольд молчал.

– Не знаю, – наконец признался он, наблюдая, как порез в очередной раз наполняется кровью. – Но больше я сделать все равно не в силах.

Хоть ветра по-прежнему не было, мне вдруг стало холодно. Я поднялась, запоздало заметив, что колени мокрые от травы. Тело ломило, как после долгого пути. В груди разливалась тоска.

– Я думала, вы всегда знаете, жив человек или мертв.

Аскольд отвернул голову, глядя куда-то в свинцовые тучи.

– Только если я сам его убил, – сухо ответил он. – Намеренно.

Глава 4

Оставшиеся до кладбища километры мы ехали в полном молчании. Аскольд вел осторожно, держа руль левой рукой, а правой прижимая сложенную вчетверо салфетку к порезу. Я гадала, что он попросит в обмен на спасение неизвестного мне Анатолия и можно ли хлопнуться в обморок от потери крови.

– По-моему, это ненормально, – нарушила я молчание, когда позади остались серые многоэтажки и пара куцых парковых зон.

– Уточните.

– Судя по тому, что я знаю о порезах, ваш не должен кровоточить так долго.

– Обычный не должен. В качестве подношения бесу – вполне, – равнодушно отозвался Аскольд.

– То есть вы истечете кровью?

Аромат ладана в салоне мешался с отчетливым запахом железа. Перспектива оказаться наедине с вырубившимся водителем становилась все реальнее.

– Ну нет, этого там не допустят.

Аскольд плавно свернул на однополосную дорогу, которая через пару минут должна была вывести к кладбищу. Мне казалось, мы ехали медленнее, чем до этого, хотя дорога по-прежнему была пуста. То ли он действительно боялся отключиться, то ли просто тянул время.

– Глупо умирать, потому что кто-то решил скормить себя демону, – пробормотала я.

– Вы только что сделали то же самое.

– Чтобы спасти человека.

– А это уже не важно.

За поворотом показался въезд на кладбище. Ну слава богу.

– Зачем вам это? – вдруг спросила я. – Это все. Я видела вашу душу. Она как…

– Вы видели то, что собирались увидеть, – спокойно возразил Аскольд. Он припарковался недалеко от входа и заглушил мотор. – Прибыли.

За верхушками надгробий догорало блеклое солнце. Ильинична убирала на ночь наполовину увядшие цветы, Степаныч ненавязчиво подталкивал последних посетителей к выходу, а Лексеич наверняка меня уже обыскался…

– Что я должна вам показать? – спросила я чуть резче, чем собиралась. – Создавать снежинки из воздуха не умею, предупреждаю сразу.

Аскольд тихо хмыкнул:

– Полагаю, вы должны уметь что-то вроде заморозки.

Он щелкнул ремнем безопасности и развернулся. Я посмотрела на тяжелую от крови повязку. Ну конечно. Если кровь не останавливается, к ране прикладывают холод.

– Это плохая идея.

– Ну почему же. Землю вы заморозили прекрасно.

– У вас рука отвалится, – мстительно пообещала я. – Окоченеет и отвалится. Я серьезно.

– На мне защита.

– Вы не знаете, что такое сила Зимней… – Я осеклась. В подставке завибрировал телефон, на экране высветилось «Татьяна. Заказ 1129».

По рукам поползли мурашки, добрались до шеи и замерли. Я хотела сказать, чтобы Аскольд поскорее взял трубку, но голос отказал.

Он нажал «Ответить».

– Приветствую.

Трубка молчала.

– Вы меня слышите, Татьяна?

– Да, – ответил женский голос. И по этому «да» я все поняла до того, как прозвучали следующие слова: – Толечку увезли.

На несколько бесконечных мгновений в машине воцарилась тягучая тишина.

– Я сожалею, – наконец сказал Аскольд. Хоть в его голосе звучало участие, лицо осталось пустым. Черные глаза продолжали зорко следить за теми, кто выходил с кладбища. – Он хотел уйти от вас к другой женщине.

– Да, – покорно согласилась Татьяна.

– Мы ему помешали.

– Да.

– Это было правильно.

– Я знаю.

– Всего доброго, Татьяна. Берегите себя.

Он отключился. Молчание стало таким густым, что можно было потрогать его пальцем. Наконец, чувствуя в груди тяжесть размером с айсберг, я произнесла:

– Давайте сюда свой порез, господин маг. Я покажу вам, что такое сила Зимней Девы.

* * *

Я шагала вдоль могил, стараясь ставить ноги туда, где посуше. Толку от этого было немного: Архиповское залило, и без того вечно сырая земля превратилась в кашу. Дорогу я разбирала с трудом, кутаясь в пальто и по привычке натягивая рукава на кончики пальцев. Холодно мне не было.

Мне было страшно.

Впервые с того дня, как погиб Тёма, я осознанно призвала силу Зимней Девы. И она пришла, одарив меня давно забытым чувством защищенности. Защищенности и власти. В какой-то момент я прямо хотела этого. Проучить его. Сделать с Аскольдом то, что однажды сделала с Антоном, когда тот напился и наехал на меня из-за Вани.

Сила встрепенулась в ответ на кровожадное желание, обрадовалась мне, как старой подруге, влажно лизнула изнутри. Взяв чернокнижника ледяными пальцами за кровоточащее запястье, я собиралась сделать так, чтобы он прочувствовал всю беспощадность стужи. В этот раз холод не причинил мне боли. Он был моим продолжением. Моей волей.

Поравнявшись с Пандорой, я на автомате ей кивнула. Касаться не стала – мне казалось, я заморожу первый же предмет, к которому прикоснусь. А Пандора нам еще пригодится.

– Вот ты где! – раздался позади кряхтящий голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Если бы не золоченый крест на груди, вряд ли кто признал бы в Лексеиче священника: кепка сдвинута набок, глаза по-лисьи щурятся из-под седой челки, синий костюм с надписью «Адидас» обтягивает круглый живот.

– Как оно? – спросил Лексеич, прищелкнув языком под белыми усами.

Парень, с которым я спала, оказался сволочью. Я стала свидетелем черного обряда и чуть не покалечила человека. Ко мне вернулась сила страшнее ядерного оружия.

– Все отлично, – надеясь, что голос не звучит фальшиво, бодро ответила я. – Иду к тебе помогать с клиенткой. Где она, кстати?

Лексеич с досадой отмахнулся.

– Ай! Ушла. Другое кладбище ей подавай, поопрятнее. А где у нас неопрятно? Ты вон как стараешься! Все могилки прибраны! У меня тут, кстати, еще списочек… – Он занырнул ладонью в карман.

Я достала блокнот:

– Пишу.

– Ага… Оплатили седьмую в третьем секторе. Агафья Петровна, царствие ей небесное. Померла десять лет назад, а тут – нате, внук объявился. В пятом секторе Михаил Сергеич, друг мой давний, надо его прибрать к зиме. И в новом секторе еще оплатили могилку. Как же ее… Настасья, новопреставленная раба Божия. – Он перекрестился. – Пусть земля ей будет пухом.

– Записала.

– И распоряжение свыше. Дождались, слава тебе господи! Всех чернушников гнать в шею! Чтобы не было больше никакого… никаких гадостей. Сколько можно Бога гневить, в самом деле! Этого вот, с бородкой, особенно. – Лексеич скривился. – Чтобы духу его здесь не было!

– Гнать в шею, – повторила я. – Так и запишем.

Лексеич прищурился:

– У тебя все нормально, дочка? Ты какая-то бледная.

Ага. Как смерть.

– Все хорошо, – ответила я, перевешивая сумку повыше на плечо.

– Ты смотри. Говори мне, если что. Если кто обидит.

– Да кто меня обидит… – Встретившись с его вопросительным взглядом, я поправилась: – Спасибо.

Попрощавшись, я пошлепала через кладбище к домику, пытаясь не думать о том, что произошло в машине. Глупо вышло. Кто меня просил выделываться? Аскольд еще, чего доброго, охоту начнет за силой. Девы же не просто так молчат…

Минуточку. Это что там такое? Издалека мне показалось, что у крыльца кто-то стоит. Кто-то высокий, во всем черном, кого здесь не должно быть.

Да он бессмертный, что ли?

Я решительно зашагала к крыльцу.

– Опять вы?

Прислонившись к старинной колонне и сунув руки в карманы плаща, Аскольд наблюдал за мной.

– Вы не закончили. – Он не пошевелился, когда я протиснулась мимо него к двери.

– В смысле не лишила вас руки? – Порывшись в сумке, я достала ключ. Сила внутри встрепенулась, снова почуяв чернокнижника. Холод канатом протянулся от меня к нему. – Ничего, мы как-нибудь к этому вернемся.

Ключ никак не попадал в замочную скважину. Может, не тот выбрала? Вечно путаю запасной от офиса Лексеича и домашний.

– Я же сказал, ничего не случится, – надменно припечатал Аскольд.

Надо было довести дело до конца – может, он хотя бы начнет слушать, что ему говорят. А так еще счет пришлет. За кожу салона, которую я испортила, в последний момент передвинув ладонь с его пореза на подлокотник.

Я снова вставила ключ, внутренне смирившись, что придется идти за помощью к Степанычу. Но после пятой попытки механизм поддался.

– Даже если вы постоянно убеждаетесь в обратном… – пробормотала я. Ключ со скрипом провернулся в гнезде. – Не все в мире подчиняется вашим желаниям.

Я толкнула дверь, мысленно злорадствуя: наконец-то будет возможность хлопнуть ею перед носом этого самодовольного типа. Из комнаты уютно пахну2ло кофе и корицей. Я шагнула внутрь и вдруг обо что-то споткнулась.

Под ногами лежал не то веник, не то букет. Я разглядела головки засушенных цветов с почерневшими лепестками. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!», но я застыла. Медленно, точно что-то притянуло меня вниз, наклонилась. К бутону чахлой розы было приколото мохнатое тельце. Торчащая острием наружу игла сверкала в остатках дневного света.

Уши залила вязкая тишина. Я отступила, тут же натолкнувшись на что-то твердое.

– Осторожно, – проговорил тихий голос над ухом.

Молоточки в голове громко стукнули, словно намеревались пробить череп. Страшная догадка прожгла сознание.

– Это вы! – выдохнула я, обернувшись.

Но Аскольд заглядывал мне за спину с явным любопытством.

– Что там такое? – Он бесцеремонно отодвинул меня в сторону и шагнул к раскрытой двери. Присел на корточки и принюхался. – Подклад, – со знанием дела изрек он. – У кого-то есть ключ от вашего дома?

Я молча смотрела на букет.

Она знает. Сухой букет, мертвый мотылек. Не хватало только таблички на двери: «Я найду тебя».

Или «Я тебя убью».

– У кого-то есть ключ? – с нажимом повторил Аскольд.

Почему мотылек? Мы же сделали это вдвоем. Тогда уж два мотылька. Разве что…

Я рывком вытащила телефон. Набрала Ваню. Давай! Не так часто я тебе звоню.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».

Может, позвонить Антону? Я так и не удалила его номер…

Аскольд встал передо мной, заставляя поднять на него глаза, и требовательно спросил:

– Замок взломали?

Нет, Антону я звонить не буду. Мне просто нужно узнать от Вани, что он жив. И все. Ну давай же, отвечай…

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».

– Кто-то охотится за вами.

Аскольд стоял так близко, что я почувствовала новую нотку в ставшем уже привычным запахе крови и ладана. Парфюм. Пряный, с примесью смолы и дерева.

– Отойдите! – прошипела я, оглядываясь на кладбище.

Верхушки надгробий темнели в стремительно сгущающихся сумерках. Последние посетители шли к выходу. Вряд ли Дарина сама принесла букет и взломала замок. Но кто бы это ни был, он наверняка успел скрыться.

Ваня не отвечал. С каждым протяжным гудком страх все сильнее стягивал грудную клетку. Сжав в кулаке телефон, я подняла на чернокнижника глаза, надеясь, что в них отражаются души всех жертв Ледяного Озера.

– Слушайте сюда, господин черный маг, – онемевшими губами заговорила я. – Клянусь, если продолжите за мной таскаться, я закончу то, что начала, и ваша рука не удержит даже стаканчик с кофе. Понятно? А со своими проблемами я разберусь сама.

Я вошла во флигель, стараясь случайно не наступить на букет.

И да. Наконец-то захлопнула дверь.

* * *

В комнате было светло как днем: горели лампочки в круглой люстре под потолком, горел ночник и светильник в углу. Я грела ладони чашкой зеленого чая и гипнотизировала телефон. Ваня перезвонил пять минут назад и сказал, что был на свидании, а Антон сидит с дочкой.

– У них опять какая-то внеплановая пересменка, – объяснил он. – Фрося ушла то ли к подруге, то ли в парикмахерскую, я так и не понял. Короче, Тоха сидит с Миланой. Он всегда выключает звук, чтобы случайно ее не разбудить. А что случилось?

Я молчала так долго, что Ване пришлось переспросить:

– Вера? Ты там?

– Ничего. Можешь написать, когда он освободится?

– Сказать, чтобы перезвонил тебе?

– Нет. Не говори, что я звонила. Просто сообщи, что он в порядке.

– Да ты скажи толком, что…

Но я уже положила трубку.

Букет лежал там же, где я его нашла. С каждой минутой в голове множились вопросы, а под ними, приправленный дурным предчувствием, расцветал страх – такой огромный, что я была почти уверена: если до ночи ничего не произойдет, он сам же меня и раздавит. Дарине даже выдумывать ничего не придется.

Я посидела еще какое-то время, прислушиваясь к глухому стуку собственного сердца и гипнотизируя молчащий мобильник. Потом встала, сгребла телефон и лежащую на столе разметку кладбища, накинула старую куртку на плечи и вышла на крыльцо.

Ночь после дождя была свежая и влажная, в воздухе витал запах хвои. Видно, ветер принес его с того участка, где еще хоронили: могилы там всегда сперва укрывали еловыми ветками. В черном небе висел тощий огрызок луны, но его хватило, чтобы осветить серо-сизые надгробия, понатыканные, как маленькие домики. Вдалеке темнели деревья с наполовину облетевшей листвой. Интересно, среди них найдется хоть одна березка?

Может, вызвать избушку, признаться Дарине, и будь что будет? Все лучше, чем ждать расплаты. Если бы это был только мой секрет…

Сунув разметку под мышку, я обошла вокруг дома и поднялась на крыльцо, точно повторяющее мое. Постучала, стараясь не оглядываться по сторонам.

– Кто таков? – раздался из-за двери скрипучий голос Лексеича.

– Это я, Игорь Алексеевич. Вопрос по работе. Можно?

За дверью что-то задвигалось, зашуршало. В щель просунулась лохматая седая голова.

– Вера? Тебе не поздно про работу-то спрашивать?

– Извините. Да, наверное… – Я отступила в темноту.

Лексеич смерил меня внимательным взглядом и шевельнул пышными усами.

– А ну заходь.

Он распахнул дверь пошире, и я вошла. В отличие от моего, флигель Лексеича был совсем как квартира: прихожая и спальня отделены стеной, вход на кухню закрывала красивая дверь с резьбой. Верхний свет не горел. Я разулась в полумраке и прошла в комнату, прижимая к груди телефон и разметку.

Что я делаю? Может, мне надо брать билет в Турцию – или где сейчас безвизовый режим – и сматываться, пока не поздно? Или все-таки попробовать связаться с Антоном? Но Ваня же сказал – он выключает телефон, пока с дочкой…

– Что там у тебя?

Косолапо переваливаясь, Лексеич прошел за мной в комнату и зажег торшер. Он был в своем обычном спортивном костюме с расстегнутой молнией. Массивный золотой крест висел на гвозде в красном углу рядом с иконами. Там же на любовно разложенной вязаной салфеточке горела лампадка.

Я огляделась. На стенах кроме распятия висели вырезки из газет, вырванные тетрадные листки, заполненные рваным почерком. В центре возвышался накрытый льняной скатертью стол.

– Можно? – нерешительно спросила я.

Лексеич согласно тряхнул седыми космами. Я положила разметку на скатерть, рядом – телефон экраном вверх.

– Я придумала систему, как следить за всеми могилами, не выделяя какие-то отдельно… – начала я.

На самом деле систему я придумала недели три назад, но все не было повода рассказать. Лексеич посмотрел на разметку, на меня, шмыгнул своим выдающимся орлиным носом и сказал:

– Толковая ты девочка. Умная, красивая. Сколько смотрю на тебя, не могу взять в толк: что ты в нашей Богом забытой дыре забыла?

Я с трудом оторвала взгляд от экрана, пытаясь придумать правдивый ответ.

– ЕГЭ не сдала.

– И все?

Я сглотнула. Надо было все-таки гуглить билет в Турцию.

– Сдашь еще, куда он, этот твой ЕГЭ, денется… – утешительно протянул Лексеич и вдруг закашлялся так сильно, как умеют только заядлые курильщики. Странно, он же вроде не курит. – Я чаю заварил с брусникой. Будешь?

Я кивнула.

Стулья у Лексеича оказались на удивление удобными, будто были сделаны специально под меня. Пока он расставлял чашки, телефон ожил. На экране высветилось сообщение от Вани: «Он в порядке». Я почувствовала, как расслабляются плечи, живот, который я, оказывается, все это время напрягала. Откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула.

– Дочка, ты чего? – Лексеич заглянул мне в лицо своими внимательными, все подмечающими глазами.

Я покачала головой.

Затрезвонил телефон. Антон. Мышцы живота тут же собрались обратно в тугую пружину. Все-таки Ваня проболтался.

– Он тебя обидел, что ли? – Лексеич склонил голову в сторону мобильника.

Я перевернула телефон экраном вниз. Глотнула ароматный чай.

– Это я его обидела. А он не может меня простить.

– «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим», – задумчиво процитировал Лексеич. – Раскаяться нужно, искренне, от сердца. Тогда и прощение придет. Ничего. Помиритесь, дело молодое…

– Угу, – сообщила я чашке. – В общем, по поводу разметки…

Я вышла от Лексеича через добрых двадцать минут. От Антона было три пропущенных и ни одного сообщения. Пробираясь домой через тускло освещенный двор, я чувствовала себя последней дурой. Сначала подняла на уши, теперь не беру трубку. А что я ему скажу? «Ко мне вернулась сила Зимней Девы»? «Мне подкинули букет из сухих цветов, и к одному пришпилен мертвый мотылек»?

«Я боюсь, что Дарина начнет с тебя».

Я закрыла дверь, пытаясь унять редкие подергивания пальцев и с ходу нашаривая выключатель. Под потолком вспыхнул тусклый свет. Букет немой угрозой лежал на пороге. Если не знаешь – обязательно наступишь. Кто-то хотел, чтобы я об него споткнулась. Хотел, чтобы испугалась – и, как сейчас, замерла, пытаясь решить, что делать дальше.

Взгляд упал на разобранную кровать. Может быть, Лёша что-то знает о Дарине? Нет, ему я точно не буду звонить. Я вытащила телефон из кармана. «Дело молодое». Как же.

– Антон?

– Что случилось, Вера? – Судя по шуму машин на заднем фоне, он шел по улице. – Ты зачем ко мне Ваньку отправила?

Липкая прохлада, как шарик мороженого, провалилась в желудок.

«Мне подкинули сухой букет».

Ну да. И поэтому я так психую.

– Я нашла у себя на пороге сухой букет, – все-таки сказала я. – Подумала, что это от Дарины. Что она… – «Охотится на нас». – …узнала правду.

На том конце повисло молчание. Я слышала размеренное дыхание, уверенные шаги по асфальту и почти видела, как Антон трет переносицу указательным пальцем.

– Почему ты так думаешь? – наконец спросил он.

Действительно. Мало ли людей собирает сухие букеты с вкраплением осенних листьев и пришпиливает к ним дохлых мотыльков?

– Какие-нибудь твои поклонники не могли залезть в дом?

– Мои кто?..

– Не знаю. Ты же на кладбище живешь. Мало ли… Кто-то пошутил. Записка есть?

Ага. Очень выразительная.

– Мотылек, пришпиленный к розе, – нехотя отозвалась я. – Иглой.

– Иглу не трогай, – велел Антон. Шаги в трубке замерли, шум дороги стих. – Все записи Юля при мне уничтожила. Она единственная, кто, кроме нас, знает, что произошло. Зачем ей рассказывать сейчас?

Затем, что я спала с Лёшей, например.

– Верно, – быстро согласилась я. – Ладно. Извини, что побеспокоила. Пойду работать.

– Ага, – отозвался Антон. Голос его показался мне уставшим. – Слушай…

– Мне пора. Пока. – Я нажала на сброс раньше, чем он успел попрощаться, и вгляделась в черноту за окном.

Луна спряталась за облаками, и на меня смотрела замученная девушка с глазами-блюдцами. Неудивительно, что Лексеич все время предлагает мне помощь. Я похожа на привидение.

Я дотопала до комода и выдвинула нижний ящик. Нужно поменять белье – не спать же на том, что еще хранит Лёшин запах. Нужно разобраться с вернувшейся силой. Принять ее? Как будто я это уже не сделала, пригрозив Аскольду ампутацией…

А еще нужно разобраться с букетом, найти новые заказы, заплатить за комнату через две недели, поменять замок. Хотя какой смысл? Можно подумать, тот, кто его взломал, не справится с новым.

Вместе со стопкой светло-бирюзового комплекта белья я достала закупоренную бутылку вина. В углу ящика лежало сложенное вчетверо письмо с потрепанными краями. Секунду подумав, я захватила и его тоже. За эти два года я выучила его уже наизусть – и все равно иногда перечитывала.

Ну что, Лестер, гулять так гулять? Ночь будет длинная…

Антон, полтора года назад

Утром я проснулся рано. Ванька еще спал. Даже кошки, похоже, дрыхли. Я поднялся и, размяв шею, тихо прошел на кухню. Солнце уже светило вовсю, хотя на часах не было и семи. Я достал из верхнего шкафчика банку с гречкой, из стопки под телевизором – лист бумаги. Прислушался: вроде все спят.

Пару дней назад я все-таки доехал до Петровича. Он, может, и не лучший кандидат лечить нервяк и бессонницу, но только ему я решился рассказать всю правду. Врач все-таки. Хоть и травматолог.

Выслушав меня, Петрович поскреб щетину и сказал две вещи.

«Во-первых, Антоша, – начал он, – с таким настроем люди часто… как бы сказать? Быстро с собой кончают. Но если решишь, мой тебе совет: не кидайся с крыши – собирать потом морока. Вены тоже не режь. Муторно. Либо сонную артерию резани, либо пулю в рот. У тебя же есть из чего? Ну вот».

Видно, лицо у меня было то еще, потому что Петрович вдруг рассмеялся:

«Все с тобой ясно, боец. Значит, смотри – старый дедовский способ. Когда совсем невмоготу, возьми гречку, высыпь, сколько есть, на стол и начинай перебирать. Считай зернышки. До ста ни на что не отвлекайся. Отвлекся – начинай заново. И так, пока не отпустит. Понял?»

Еще он дал мне снотворное. Или это было успокоительное? Я так и не понял. Помогало средне – спать я спал, но от снов сразу просыпался. А они яркие, звучные, со вкусом и запахом. Как галлюцинации.

Я высыпал гречку на бумагу. Принялся по одному перекладывать зернышки из горстки. Одно. Второе. Третье. Маленькое совсем, с кукольный ноготок.

У Миланы кукол – вся детская, хотя она сама еще такая крошечная, что вряд ли скоро сможет поиграть. Ручками-ножками дрыгает да агукает в люльке… Пятое. Шестое. Седьмое. Если бы Фрося хоть иногда с ней играла. Тоже мне мамаша. Привыкла, что родила и подкинула ребенка соцслужбам.

«Ты хочешь, чтобы я ее оставила? Вырастила? Зачем?»

«Это же твоя дочь!»

«Тебе напомнить, как она появилась?!»

Восьмое, девятое. Я тоже хорош. Даже не думал, что она выживет. Не готовился. Жизнь за жизнь, так ведь? Раз Ванька проснулся, младенец должен был умереть. Десятое. Одиннадцатое. Я умолял Фросю не отдавать ее, чего только не сулил… А помогли в итоге деньги. Двенадцатое. Тринадцатое. Страшно держать ее на руках. Такая маленькая. Хрупкая. Губки бантиком, глаза ярко-голубые – видно, в мать пойдет. Оно и лучше. Куда девочке мою физиономию?..

Четырнадцатое. Пятнадцатое. Вот уж не думал, что мне все-таки выпадет стать отцом. Особенно после того, как узнал, что Катя была беременна… Шестнадцатое. Катя кружится на лугу в ситцевом белом платье с красными цветами. Хохочет. Колян хлопает меня по спине со словами: «Не боись, Тоха. Завтра дембель. Эта вылазка последняя». А через час разлетается на куски, подорвавшись на мине. Семнадцатое. Восемнадцатое. Давай дальше. Не зависай. Восемнадцатое.

«Ты передай, если что, Тоха… У меня мамка под Сестрорецком. Хозяйство свое, куры. Передай ей…» Девятнадцатое. Двадцатое. Двадцать первое.

Ванька проснулся в тот же день, как родилась Милана. Просто открыл глаза, и все. Я хоть и знал, что так будет, но все равно сначала не поверил. Взял его за плечи, заглянул в глаза – а ну как типа Сметаны получится? Но нет. Весна – это тебе не дряхлая Осень. Она действительно дает жизнь…

Двадцать второе. Двадцать третье. Двадцать четвертое. Вроде все налаживается. Чего тебе еще? Брат жив, дочка родилась. Двадцать пятое. Если бы Вера еще перестала сниться. Двадцать шестое. Двадцать седьмое. Сегодня опять видел ее в той усадьбе. Опять она падала мне в руки, я прижимал ее к себе, вдыхая запах волос. Двадцать восьмое. Двадцать девятое. Одна моя ладонь держала ее под спиной, вторая собирала вместе тонкие, податливые запястья. Тридцатое. Тридцать первое. Во сне я видел, как расширились ее зрачки. Слышал тихое «отпусти» – и не отпускал.

Тридцать второе. Тридцать третье. Тридцать… «Мне больно». Тридцать третье. Мне тоже из-за тебя теперь постоянно больно, Вера. Но я как-то живу.

Тридцать четвертое. Тридцать пятое.

Баста.

Глава 5

Впервые за два года мне снилось Ледяное Озеро.

Насколько хватало глаз вокруг разливалась бело-голубая зеркальная гладь. Невозможно было отличить, где кончается она и начинается кромка ясного неба. Вокруг Озера высились исполинские деревья с припорошенными снегом кронами. Я стояла у кромки льда и, потирая руки, оглядывала свои владения. Именно это слово крутилось в голове: владения. Воздух был морозный и чистый. Алое платье с меховой оторочкой закрывало ноги, тяжелый шлейф замедлял шаги. Под толщей льда со страшными гримасами на лицах навсегда застыли жертвы Зимней Девы.

Вдруг в тишине раздался звук, отдаленно напоминающий поскуливание. Он был так чужд ледяному безмолвию, что казался отголоском из другого мира. Подхватив шлейф, я устремилась туда, откуда он доносился.

В центре Озера зияла дыра, а в ней, протягивая руки к небу, плескался ребенок. Точнее, я думала, что это ребенок: в короткие мгновения, что он выныривал, над водой появлялись посиневшие губы, маленький острый нос и скрюченные пальцы. Откуда он здесь? Может, каким-то чудом выжил?..

Лед под моими ногами истончился. Я осторожно опустилась на колени и поползла, поминутно проверяя его ладонями на прочность. У края проруби протянула мальчику руку. Давай, малыш! Карабкайся!

Вынырнувшие костлявые пальцы обхватили меня за запястье и с неожиданной силой дернули вниз. Черт, об этом я не подумала.

– Стой, стой! – взмолилась я, но было поздно – вторая рука показалась из воды и крепко схватила меня за предплечье. – Я вытащу тебя, только не тяни!

Над поверхностью воды возник жадно хватающий воздух рот, и в этот раз я увидела, что вместо губ у мальчика – заиндевевшая сине-серая плоть, а сквозь обрывки кожи на щеках проглядывают зубы. В пустых глазницах горела чернота. Кем бы он ни был, ясно одно: он давно покинул мир живых.

– Нет! Спи, тебе нужно спать! – Я попыталась отползти, но без толку: руки уже по локоть погрузились в ледяную воду, и в кожу будто одновременно впились тысячи игл.

Я украдкой глянула на блеклое небо без солнца и облаков. Даже такое, мертвое, оно показалось мне лучшим подарком Вселенной. Воздух обжег легкие, и я вдруг поняла, что2 сделаю. Что нужно сделать.

Я заставила себя глубоко вдохнуть. Он меня не слышит. Это просто кусок замерзшей плоти, который вот-вот утянет меня на дно. Я позволила цепким пальцам погрузить себя под воду до самых плеч и расслабилась.

Прости, малыш.

Сосредоточившись на своем распластанном теле, я представила, как оно сливается со льдом, становится с ним единым целым, и мысленно шепнула: «Продолжись».

Туда, где подо мной секунду назад крошилась скользкая поверхность, вернулась твердость. Сантиметр за сантиметром лед восстанавливался и, дойдя до моих опущенных рук, обогнул их. Я видела, как уходит под воду перекошенное лицо с мелкими чертами, как скрываются за прозрачно-голубоватым слоем хватающие воздух губы – точнее, то, что от них осталось.

«Отпусти», – приказала я. Ничего не произошло.

«Отпусти же!»

Я по-прежнему чувствовала сомкнутые на предплечьях пальцы. Что ж такое!

Я дернула руки, но пальцы мальчика не разжались. У меня начали неметь ладони. Сердце заколотилось под самыми ключицами. Как глупо будет застрять тут, замуровав себя в лед… Надо проснуться. Все это ненастоящее. Я проснусь в своей кровати. Я обычная девушка-таргетолог.

Что-то коснулось кончиков пальцев под водой, что-то мягкое и скользкое. Или мне показалось? Я посмотрела вниз. Черные провалы на белом лице пялились на меня сквозь лед.

Как ты мне надоел. Я сказала, спи!

Я схватила то, чего касались мои пальцы, и устремила в них свою волю. Это я – морозный воздух, чистая ледяная вода, снег на верхушках деревьев. Я – белое небо без солнца и облаков, мерзлая земля и само это Озеро. Ты тоже мой. И ты разожмешь свои чертовы разлагающиеся пальцы.

«Спи!»

Лед расступился, выпуская меня из смертельных объятий. Одну за другой я вытащила из воды руки и кое-как села. Вокруг сияла зеркальная гладь, под ней по-прежнему плавали люди. Рты их были раскрыты в предсмертном крике, глаза в ужасе распахнуты. Я тяжело поднялась на ноги. Мокрые рукава льнули к плечам, сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. Я медленно пошла к берегу, и стук каблуков об лед гулко отдавался в ушах.

«Вы все – мои дети, – плыло в голове. – И вы будете спать».

Видимо, я произнесла это вслух, потому что проснулась. Но быстро снова нырнула в сон – на этот раз без сновидений.

* * *

Где-то трезвонил телефон. Мелодия-птичка, которая стояла у меня на незнакомые номера, грозила пробурить дыру в черепе. Я перевернулась на другой бок и накрыла голову подушкой. Дурацкая птичка пробивалась и туда. К подушке добавилось одеяло. Голые ноги тут же замерзли, и я съежилась, прижав к животу колени.

Птичка не умолкала.

Во рту расползался кислый привкус, давление в висках грозило превратиться в настоящую боль. Ужасно хотелось пить. И чтобы эта птичка наконец заткнулась.

Когда же я научусь выключать звук мобильника на ночь…

Звонок прервался, и на секунду воцарилась благословенная тишина. Ну, слава бо…

Чирик-чирик.

Похоже, чтобы не думать, как жить дальше с силой Зимней Девы, ночью я оставила свой номер всем, кто когда-либо в своей жизни искал таргетолога.

Я вынырнула из-под самодельной крепости из одеяла и подушек. Комнату заливал мягкий дневной свет. На полу валялись джинсы и черная водолазка, в которой я ездила к Юле. В центре молчаливым напоминанием о прошедшей ночи лежала пустая бутылка из-под вина. Телефон, судя по звуку, надрывался где-то совсем рядом. Я свесила руку и, растопырив пальцы, со второй попытки нащупала его.

– Алло? – Язык еле ворочался.

– Здравствуйте! – выдала трубка так жизнерадостно, точно звонили прямо с пляжа на Мальдивах. – Царёва Вера Александровна, правильно?

– М-м-м…

Вроде к таргетологам не обращаются по имени-отчеству.

– Меня зовут Маргарита, я менеджер Аскольда Мирина. Вы оставили заявку на расклад «Кельтский крест: что было, что будет, что можно было изменить».

Чего-о-о?!

Я села.

– Я не оставляла никакой заявки.

– Одну минуточку, Вера Александровна, я проверю, – нежно проворковала трубка, и мне захотелось собственноручно придушить эту Маргариту, или как ее там.

Заметив на плите пустой стакан, я прошлепала к нему и набрала воды прямо из-под крана. Лексеич говорил, на кладбище строго-настрого запрещено пить проточную воду… Хуже мне уже не будет.

– Спасибо за ожидание, Вера Александровна, – снова проворковала трубка. – Я все проверила. Сегодня в четыре часа сорок две минуты вы оставили заявку и оплатили расклад «Кельтский крест: что было, что будет, что можно было изменить».

Я чуть не поперхнулась ледяной водой.

– Оплатила?

– Одну минуточку, я уточню, Вера Александровна.

Нет, придушить – слишком просто. Надо выбрать для нее более медленный способ умерщвле…

– Спасибо за ожидание, Вера Александровна. Ваш заказ на расклад «Кельтский крест: что было, что будет, что можно было изменить» полностью оплачен.

Я еле сдержала стон. События прошедшей ночи в моей памяти оборвались тогда же, когда закончилось вино на донышке бутылки.

– Вера Александровна, вам удобно будет подъехать сегодня в шестнадцать часов тридцать минут?

Вода, не успев добраться до желудка, запросилась назад. Я сглотнула.

– Куда?

– В офис Аскольда Мирина. Продиктовать вам адрес?

Чувствуя, что стакан вот-вот выскользнет из пальцев, я поспешила поставить его обратно. Откуда этот сайт вообще взялся?

– У вас что, реклама работает? – Я нажала пальцами сразу на все известные мне точки на лбу, чтобы давление на череп хоть немного ослабло, но это не помогло.

– Прошу прощения? – вежливо осведомилась трубка.

Ну конечно! Я же недавно искала информацию о нем. Если у него есть сайт, наверняка там круглосуточно крутится реклама. Видимо, я кликнула на нее, а в пьяном виде еще и заказ оформила.

Линия мойки и плиты опасно накренилась. Я присела на корточки, борясь одновременно с приступами тошноты и головокружения.

– Вам подходит в шестнадцать часов тридцать минут, Вера Александровна? – беззаботно пропела трубка.

– А сколько… сколько стоит этот расклад?

– Двенадцать тысяч рублей. Но не волнуйтесь, у вас уже все оплачено!

У меня потемнело в глазах.

Идиотка!

– А возврат?.. – стараясь дышать исключительно носом, мертвым голосом спросила я.

– Возврат предусмотрен только в экстренных случаях, – с прохладцей отозвалась трубка. – Так вам подходит это время, Вера Александровна?

Тошнота пересилила, и, бросив телефон на кровать, я кинулась в туалет.

Как раз вовремя, иначе менеджер Аскольда Мирина услышала бы звуки, совсем не подходящие атмосфере воображаемых Мальдив.

* * *

Я смотрела в матовую черноту только что заваренного кофе. Солнечные блики расчерчивали подоконник причудливыми узорами, за окном по-весеннему нежно заливались дрозды – это в конце-то сентября! – а мне было так зябко, словно вокруг стояли укутанные снегом деревья.

Я натянула рукава свитера на кончики пальцев и прижала их к горячей чашке. Сегодняшний сон не шел из головы. В прошлый раз, когда мне снилось Озеро, я чуть не умерла. Но тогда Антон меня вытащил. В этот раз пришлось справляться самой.

Я глотнула кофе. «Вы все – мои дети». Откуда это взялось? Мне же не тысяча лет. Да и зачем мертвецам мать? И почему ожил тот мальчик?

Как будто это самая серьезная из проблем…

Букет так и лежал у двери. За ночь он не превратился в охапку шипящих змей, не рассыпался и не обернулся горсткой пепла. Разглядывая сухие бутоны с ломкими сероватыми лепестками, я и сама потихоньку начинала верить, что это чья-то глупая шутка. Антон прав: мало ли кто решил по-дурацки пошутить. Узнай Дарина, кто погубил ее сыночка, она бы не букет прислала, а отряд вооруженных до зубов… Не знаю. Лесных тварей?

Все же надо сказать Лексеичу, чтобы сменил замок. И заказать скрытую камеру, когда будут деньги.

Двенадцать тысяч…

Я залпом допила кофе, не поморщившись, когда горечь дошла до основания языка. Проверила почту. Никто из тех, кому я вчера писала, не ответил. Новых объявлений о поиске таргетолога тоже не появилось.

С чего тот мертвый мальчик меня послушался? Откуда он вообще взялся? И почему все это начало происходить сейчас? Лестер бы сказал: «От силы не отказываются», но Лестера здесь не было – а я была. И я понятия не имела, что делать.

Ладонь легла туда, где под пальцами размеренно билось сердце. Где-то там, под ребрами, под сомнениями и полузабытой болью жил Эдгар. Я его не чувствовала, он не проявлялся. Просто был, делал меня цельной, грел и оберегал – так мне хотелось думать. Когда наваливалось одиночество или давила неопределенность, я клала руку на грудь и прислушивалась. Эдгар никогда не подавал голоса. Но он точно был.

Я прикрыла глаза. Что бы ты сделал?

Эдгар не доверял волшебству. Он полагался на свои крепкие, привычные к физическому труду руки. И ножи.

Повинуясь внезапному желанию, я подошла к кровати и вытащила из тайника под ней завернутый в бархатную ткань метательный нож. Рукоятка у него была гладкая и узкая, тяжелее, чем у обычного ножа. Края лезвия – абсолютно тупые. Я купила его полгода назад – сразу, как переехала. И долго корила себя за ненужную покупку.

Я взвесила рукоятку в руке, мысленно возвращаясь в мертвую тишину из сна. Вспомнила беспомощно хватавшие воздух тонкие пальцы-косточки, остатки губ, силящихся сделать вдох, провалы глаз, все менее различимые, когда мальчик уходил на глубину. Я спрятала нож обратно в тайник, достала телефон и набрала:

«Привет! Можешь скинуть номер Фроси?»

Сообщение улетело Ване. Я подождала с минуту. Ничего.

Ладно.

Натянув плотные перчатки для работы с землей и стараясь не вдыхать глубоко, я взяла сухой букет. Ничего не произошло: я не растаяла, не превратилась в лягушку и не упала замертво. Уже что-то. Толкнув плечом входную дверь, я вышла на крыльцо.

День был не по-осеннему погожий. В воздухе стоял аромат цветов и мокрой земли. Держа букет на вытянутых руках и следя, чтобы проткнутый мотылек находился подальше от лица, я двинулась в сторону неприметного кирпичного здания, служившего одновременно складом и офисом. Обогнула его и оказалась в закутке, куда сгружали увядшие венки, цветы и прочую растительность с могил. Дойдя до небольшого углубления в земле, скинула туда букет. Оглянулась по сторонам – никого, достала зажигалку и подожгла. Сухая трава вспыхнула. Запахло соломой, чем-то кисловатым и едким. На всякий случай зажав нос, я поспешила прочь.

По дороге к дому в кармане пиликнула эсэмэска – Ваня прислал номер и адрес Фроси.

«Успехов! – добавил он. – Милана – самая невыносимая девочка в мире. Но тебе понравится».

Я хмыкнула.

Понравится. Как же.

* * *

Перед поворотами автобус тормозил так резко, что я мысленно радовалась своей привычке не завтракать. После оплаты расклада, будь он трижды неладен, такси стало для меня непозволительной роскошью, так что до города пришлось добираться на автобусе. Параллельно я раздумывала, как лучше поступить: позвонить Фросе заранее или заявиться к ней без предупреждения?

На подъезде к городу я все-таки набрала номер, который прислал Ваня, но звонок тут же сбросили.

«Скоро перезвоню», – ответила Фрося эсэмэской. И затихла.

Она по-прежнему жила на окраине Москвы – ехать от кладбища даже с пересадками оказалось сравнительно недолго. День давно перевалил за середину, когда я, сжимая в ладони ремешок сумки, вошла в нужный двор и остановилась, увидев напротив песочницы знакомую скамейку. Бесконечное мгновение я пялилась на нее, не в силах избавиться от яркого воспоминания: мы сидим на этой скамейке, Тёма улыбается мне своей робкой улыбкой и несмело берет за руку. Светлые волосы падают ему на плечи, он оборачивается, и в какой-то момент в его облике мелькает Эдгар…

Похмелье в очередной раз шарахнуло по вискам, и я поморщилась. Хватит, Вера. Ты здесь не ради воспоминаний.

Миновав неработающий домофон, я по памяти поднялась на нужный этаж и с удивлением обнаружила вместо хлипкой, едва держащейся на петлях двери махину в два пальца толщиной. Черная кожаная обивка блестела в свете единственной на весь пролет лампочки. Справа красовалась глянцевая кнопка звонка. Я задрала голову и встретилась глазами с матовым оком скрытой камеры.

В кармане ожил телефон.

– Вы мне звонили, – нежно проворковала Фрося.

– Привет. Это Вера. Я… гм. Стою у тебя перед дверью.

На том конце повисло молчание.

– Я одна, – зачем-то добавила я, хотя Фрося наверняка сама видела это через объектив камеры.

В последний раз, когда я стояла здесь, за дверью раздавались ее крики. Даже услышав их, я не осталась. Не помогла ей. С чего я вообще решила, что она станет со мной разговаривать? Это с самого начала была плохая зате…

Дверь с щелчком отворилась. На пороге стояла Весенняя Дева. В синем бархатном костюме она казалась миниатюрной и округлой, как плюшевый мишка. Толстые пшеничные косы были перекинуты на грудь, пальцы украшали серебряные кольца. Она мало изменилась, разве что чуть располнела. Под глазами добавились тени, немного опустились уголки губ.

На бедре у нее пристроилась белокурая девочка в таком же синем костюмчике. В пухлых розовых ручках она держала усеянный стразами телефон и внимательно меня разглядывала.

– Милаша, положи трубочку, – не улыбаясь, велела Фрося. Теперь, когда голос ее не искажал динамик, я поняла, что и он изменился: стал ниже, в него добавилось хрипотцы, как если бы Фрося начала курить.

– Привет, – толком не понимая, к кому из них обращаться, повторила я. Девочка так и приклеилась ко мне взглядом, но я усиленно ее не замечала. – Спасибо, что открыла. Я не отниму много времени. Мне нужно кое-что у тебя спросить. Дело в том, что ко мне вернулась сила, и я не…

– Ты знаешь, что я больше не Весенняя Дева? – перебила Фрося.

От неожиданности я отступила в глубь коридора.

– Что? Нет, я не знала…

Девочка протянула ко мне ручку и издала пронзительный вопль. Фрося еле заметно вздохнула – пышная грудь качнулась под расстегнутой кофтой – и спустила ее на пол.

– Ну, теперь знаешь.

Девочка снова взвизгнула.

– Да, Милаша, это тетя Вера. Она с тобой поиграет, – пообещала Фрося.

Перехватив ее усталый взгляд, я сделала еще шаг назад.

– Заходи, – придерживая девочку за плечи, пригласила Фрося, и в голосе ее мне почудилась горьковатая насмешка. – Поболтаем.

* * *

Дочь Антона и Фроси восседала в центре необъятной кровати и тыкала пальчиком с красным ноготком в экран планшета. Покрывало было заляпано зеленой краской, к которой прилипли крошки печенья. В планшете, повизгивая противным тоненьким голоском, из одного конца экрана в другой перебегала упитанная свинка.

Вокруг Миланы лежали куклы, раскраски, карандаши и бело-розовые платья в духе Барби. На единственном свободном от игрушек пятачке, подогнув под себя одну ногу, сидела Фрося и сосредоточенно с кем-то переписывалась – на коленях у нее лежал такой же, как у дочери, планшет.

Я рассматривала комнату, в которой все было абсолютно белым – от занавесок на окнах до кожаного дивана, и невольно спрашивала себя, что из этого купил Антон. И почему меня это волнует.

– Сорри, сегодня просто шквал вопросов, – на секунду оторвавшись от планшета, сообщила Фрося. – Юля хочет открыть второй филиал на юге. Ищем инвестора.

– Не знала, что вы дружите, – осторожно отозвалась я.

– Не дружим. Работаем.

– Ма! – взвизгнула Милана, зажав пальчиком нарисованную свинку. – Хлю!

– Хорошо, Милаша.

Я попыталась принять непринужденную позу. Закинула ногу на ногу, но, посидев так с полминуты, поставила обе ноги на пол. Модный диван был ужасно низким, и пятой точкой я все равно что проваливалась в колодец.

Пора переходить к делу.

– Моя сила вернулась, – начала я.

Фрося бросила на меня цепкий взгляд поверх планшета.

– Теперь Антон должен снова тебе служить?

– Почему?

Фрося изящно пожала одним плечиком.

– Он же был слугой Зимней Девы.

Пальцы на автомате нашли бахрому сумки и принялись перебирать потертые кожаные ленточки. Как я сама об этом не подумала?

– Он не будет мне служить, – ровно сказала я.

– Ма! – Милана подползла к Фросе и пихнула свой планшет ей в живот. – Хлю!

– Да, Милаша, – отозвалась Фрося, но планшет проигнорировала. – Почему ты думаешь, что не будет?

Я снова закинула ногу на ногу и чуть не завалилась на бок. Да черт бы побрал этот диван…

Действительно – почему? Хельге он служил ради заморозки. Да и мне собирался… Пока я не отказалась от силы.

– Ма! Мамамама! – возмущенно заверещала Милана.

Фрося на секунду прикрыла глаза. Длинные ресницы мазнули по округлым щекам.

– А ему еще нужна заморозка? – осторожно спросила я, вспомнив о внезапном решении Антона пойти на кулинарные курсы. Как там было? «Отказаться от насилия»?

Милана запищала, как птичка на моем звонке – и на той же громкости. Притихшее было похмелье растеклось ноющей болью у самого лба, и я еле сдержалась, чтобы не сдавить пальцами виски.

– Я бы сама от заморозки не отказалась, – пробормотала Фрося и, прихватив с прикроватного столика тонкую пачку сигарет, поднялась. – Хочешь?

Я покачала головой.

– Если не буду курить, то засну. – Фрося открыла окно, и в комнату скользнул нагретый солнцем воздух с запахом сухих листьев. – Раньше не было так сложно. Дети не мешали особо: появлялись без боли, спали большую часть времени…

«А еще не росли», – мысленно добавила я, вспомнив, что всех своих детей Фрося отдавала в детдом. Но вслух сказала совсем другое:

– Как ты отказалась от силы?

Фрося выпустила в окно облачко дыма. По ногам тянуло, но я не стала просить ее закрыть окно: может, свежий воздух хоть немного уймет головную боль.

– Так же, как твоя предшественница передала силу тебе.

– И все?

Экран планшета завис, и Милана обиженно заревела. Звонкий голосок быстро набрал высоту, словно к нам приближалась сирена.

– Хлю! Хлю!

Фрося продолжала курить в окно.

– Может, перезапустить ей игру? – нерешительно предложила я.

– Как хочешь.

Привстав, я осторожно вынула из пухлых ручек Миланы планшет, нажала на кнопку позади экрана. Но игра уже не интересовала девочку.

– Хлююююююю! – Милана откинулась на спину, раскинув ручки и ножки, и принялась колотить ими по кровати.

– Милана!

– Хлю! Хлю!

Фрося резко обернулась, и я вдруг отчетливо увидела: вся сила Весенней Девы, легкость, грация, внутреннее свечение – все, что делало ее воплощенной жизнью и красотой, ушло. Передо мной стояла уставшая, невыспавшаяся женщина с пожелтевшими от табака пальцами, с накладными ресницами и осунувшимся лицом. И все, чего она хотела, – покоя. Покоя и одиночества.

Затушив сигарету о дно белоснежного блюдца, Фрося вышла в коридор.

– Пойдем, Вера, – позвала она. – Она не успокоится.

Милана продолжала надрываться.

– Но она же…

– Я сказала, пошли!

За два года на кухне у Фроси изменилось немногое: вокруг стола стояли те же табуретки, вдоль стены тянулась та же старая советская стенка, даже те же бутылочки грудились у мойки. Только ребенок был другой.

– М-м-м… Она там нормально? – нерешительно спросила я, садясь напротив Фроси.

Из комнаты доносился отчаянный вой.

– Нормально.

– Но она…

– Это мой восьмой ребенок, – отрезала Фрося, откинув косы за спину. – Больше поплачет – меньше пописает. Успокойся.

Вой не смолкал. Фрося положила руки с аккуратными розовыми ногтями на стол.

– Антон настоял, чтобы я оставила ее, – ровно произнесла она. – Заявился на третий день после рождения, сказал, что девочку надо похоронить. А я как раз кормила Милану. Надо было видеть его лицо… Он, оказывается, думал, что ребенок умрет, и поэтому не приходил. А потом уговорил меня дать ему подержать ее…

Хотя до нас долетали вопли, достойные «Пилы», а на кухне было душно, как в аду, я смогла, прикрыв глаза, представить эту картинку: Антон осторожно забирает из рук Фроси запеленатый сверток. Прижимает к груди. Складка над переносицей разглаживается, в глазах появляются непролитые слезы. Он же однажды уже потерял ребенка…

Я открыла глаза. И задала вопрос, отчаянно мучивший меня все это время:

– Он извинился перед тобой?

– За что?

Я молчала, не в силах произнести одно-единственное слово. Но Фрося поняла.

– Ты про это… – Она отвела взгляд. И молчала так долго, что я уже отчаялась услышать ответ. – Да. Извинился.

Окна были закрыты, но она, достав из-за сахарницы непочатую пачку сигарет, снова закурила.

– Так что, вы теперь счастливая семья? – негромко спросила я.

Бывшая Весенняя Дева склонила голову набок. Она по-прежнему смотрела куда угодно, только не на меня. Сигарета тлела в унизанных кольцами пальцах.

– Я расскажу тебе, как отдала силу. А ты мне кое-что пообещай. Идет?

Свет за балконом по крупицам мерк. Небо медленно заволакивали тяжелые тучи, и я с тоской подумала, что зонтик опять остался дома. Ничему меня жизнь не учит.

– Попробую.

– Не знаю, что там у тебя с силой – вернется полностью или тебе позволят ее отдать. Но я хочу, чтобы все осталось как сейчас. У Миланы есть отец, у меня… – Она замолчала, а я, кажется, даже дышать перестала. Фрося стряхнула пепел в чашку. – Он умолял ее оставить. Сказал, что девочке нужна мать. Обещал все время быть рядом. Он читает ей «Сказки народов мира». Катает на плечах. Ходит с ней в поликлинику на все прививки, а потом покупает куклу. Каждый раз. – Фрося наконец подняла глаза. – У меня не было отца. Я никогда не хотела детей. Но то, что есть сейчас у Миланы… это похоже на семью. Может, Антон и не слишком… – она замялась, – обходительный. Но он хороший отец. Когда придет время, Вера, найди себе другого слугу. Я тебя прошу.

На кухне воцарилась тишина. Я даже не сразу поняла, что вой из комнаты прекратился.

– Да, – только и смогла выдавить я. – Хорошо. Расскажи мне про силу.

Антон

Старый «Опель» бухтел и сопротивлялся, но продолжал ехать по чавкающей земле к воротам кладбища. Ну и местечко она выбрала. Я встал за красной «Ладой» и заглушил мотор. Доступа к базам у меня уже не было, но я и так примерно представлял себе, куда идти: на карте кладбища нашлось всего две постройки, где кто-то мог поселиться.

Я достал из внутреннего кармана куртки потертое удостоверение на имя участкового Никифорова Петра Сергеевича. С черно-белой фотографии на меня смотрел Антон старого образца: бритоголовый и мрачный, будто только что с отсидки, с помятым воротником темной рубашки.

Я захлопнул корочку. Обещал же себе такими вещами больше не заниматься. Не лезть, куда не следует, не задавать лишних вопросов. Не вскрывать замки, не доставать оружие без надобности. И с Верой больше никогда не встречаться.

Часы на приборной панели показывали двенадцать. Какое-то время я сидел в машине, наблюдая, как люди в расстегнутых куртках – день выдался погожий – неспешно заходят в резные ворота.

Ванька приехал вчера весь взмыленный, начал трезвонить в дверь. Разбудил Милану. Стал закидывать вопросами: почему не отвечаешь, тут некоторые вообще-то беспокоятся… Пришлось хорошенько встряхнуть его, прежде чем он сформулировал мысль. Звонила Вера. Что-то случилось. Что-то, что ее очень напугало.

Я проверил отмычки в кармане.

Все-таки плохая идея. Если ее нет дома, это взлом. Если есть, я буду выглядеть идиотом. Там же просто букет. Какой-нибудь олух пошутил. Она, наверное, уже и думать забыла, а ты тут как тут. Защитничек.

Я поставил машину на сигнализацию и направился к воротам.

Если что, скажу, что пришел проведать Тёмку.

Одно здание оказалось офисом – так я и думал. А вот второе было уже интереснее – явно давно возведенная пристройка к церкви с двумя крыльцами. Я дважды обошел ее, пытаясь понять, в какой части может жить Вера. Заглянул в окна: одно вело на кухню с вениками трав, второе – в комнатушку с бардаком похлеще того, что иногда устраивает Милана. На полу валялись вещи, широкий подоконник был завален записями.

Понятно.

Я выбрал момент, когда никто не проходил мимо, и принялся за замок. Заедало так, что я и с ключом бы провозился до следующего пришествия. Проще выбить дверь. Но тогда сделать вид, что меня здесь не было, уже не выйдет.

Замок наконец поддался. Убедившись, что внутри никого, я вошел. Комната была светлая, маленькая – квадратов пятнадцать, не больше. Окно, в которое я заглядывал, оказалось единственным и выходило прямо на оградки. Что-то мне подсказывало, Веру это не смущало.

Подоконник, видимо, служил столом – на нем стоял открытый ноутбук и чашка с недопитым кофе. По всей поверхности лежали исписанные листы. Я просмотрел пару – глаз выхватил слова «Лестер», «скучаю». Отложил. Заглянул в холодильник в углу – судя по паре просроченных йогуртов и единственной буханке хлеба, питается она святым духом.

Кровать занимала большую часть пространства. Застелена с обеих сторон неряшливо, обе подушки смяты. Дело ясное. Молодая девчонка…

Так, Тоха. Ты кровати пришел разглядывать?

Я постоял в центре комнаты, сосредоточившись на дыхании. Человек, который по какой-то причине принес сюда букет, вскрыл замок, чтобы что, сюрприз сделать? Тогда он оставил бы его на крыльце. Но он возился с отмычками, рисковал быть замеченным. Зачем? Показать ей, что она у него на ладони? Что дверь для него не преграда?

Должно быть что-то еще… Я походил по комнате. Куча чашек в мойке, кофеварка, на прикроватной тумбочке – стопка книг и лампа с тканевым абажуром, похожая на ту, что я помнил из своего детства. Мама всегда зажигала ее перед сном.

Я пробежался по корешкам: «Помоги себе сам», «Жизнь с ПТСР и паническими атаками», «Как помочь человеку, пережившему травму».

Вера, Вера…

В ящике лежала зарядка от телефона, три разных пачки снотворного, свернутые купюры и черная папка на самом дне. Я осторожно вытащил ее. На внешней стороне наклейка «Артём Грачёв». Внутри вперемешку лежали распечатанные статьи: победа в конкурсе юниоров, второе место на конкурсе социальных танцев. Последним шел исписанный от руки лист – биография по годам: родился, учился, школа, колледж. В самом верхнем углу приписка: «Отец?»

Я закрыл папку. Если тот, кто здесь был, ее видел, то и сам может заинтересоваться судьбой Артёма Грачёва.

Остальные поиски результатов не дали. Я понял только, что Вера питается в основном не дома, собирает материалы на Тёму и кроме смотрителя кладбища работает таргетологом. Компьютер у нее был запаролен, но дата рождения Тёмы его разблокировала. История браузера показывала кучу сайтов с поиском вакансий, страницу записи на ЕГЭ, форум для тех, кто так и не нашел себя, и сайт какого-то черного мага.

Я выключил компьютер и в последний раз оглядел комнату. Пальцы невольно легли на спинку жесткого стула с черной водолазкой. Погладили мягкую ткань. Наверняка там еще остался ее запах.

Медленный вдох. Спокойно. Спокойно, Тоха. Ты оставишь в покое эту тряпку и уйдешь отсюда.

Я медленно опустил руку и не оглядываясь вышел на крыльцо. Что-то заставило меня поднять глаза: почти под самой крышей темнели какие-то знаки. Бурый цвет напоминал кровь. Я сделал фото, сунул телефон в карман и пошел искать сторожа.

Глава 6

Я сидела на той самой скамейке, где Тёма когда-то признался, что забрал мою силу, и задумчиво гладила шелковистый бок сумки. Фрося рассказала все, кроме того, как после случившегося смогла подпустить к себе Антона.

Не понять мне женщин.

Через пару месяцев после рождения Миланы Антон отвез Фросю в кафе – видимо, то самое, где работал Смотрящий. Долго убеждал его, что Фрося свою миссию выполнила, и тот разрешил передать силу, но только после согласия брата. Тогда они поехали в клуб – искать второго Смотрящего.

Я достала телефон и набрала в поисковике «ночной клуб «Темная Персефона». Как будто бывает светлая… Сайт нашелся по первой ссылке. Фиолетовые буквы на мерцающем фоне приглашали окунуться в «атмосферу принятия и загадки», а картинки диванов под черными балдахинами не оставляли простора воображению. Отличное место, чтобы заявиться туда посреди дня с младенцем. И с одобрения второго Смотрящего – «второго качка», как выразилась Фрося, – поцеловать девушку.

Она сказала, что даже не приглядывалась особо, когда выбирала. У барной стойки сидели девушки, болтали, пили кофе. А она просто подумала о своей сути, подошла и поцеловала ту, что оказалась ближе всех.

Я невольно хмыкнула, пытаясь представить себе эту картину: танцовщица – или кто она, стриптизерша? – спокойно пьет кофе, готовясь к рабочей смене, и тут кто-то подходит сзади, окликает ее и целует.

Какая дурацкая система! Может, в мире нашлись бы женщины, мечтающие стать Девами. Почему не отыскать их? Или не начать проводить собеседования. Да хотя бы элементарный опрос:

«Любите ли вы детей?»

«Хотели ли бы вы, чтобы мужчины теряли голову от одного вашего вида?»

Я вздохнула. У меня, видимо, нужно было поинтересоваться, мечтаю ли я кого-нибудь убить.

На сайте замелькали танцовщицы: Эсмеральда, Медея, Виолетта, Альбина. Все стройные, длинноволосые и яркоглазые, точно инфернальные куклы. Как звали девушку, которую поцеловала, Фрося не знала – запомнила только ее черные волосы до поясницы и неестественно бледную кожу.

Согласно сайту, брюнетками были Альбина и Медея, одна зеленоглазая, другая явно с линзами – зрачки отливали фиолетовым. В самом низу страницы бежала строчка «Вход только для мужчин и пар». Чего-о-о? Это что за дискриминация?

Солнце наконец отключили, мир вокруг сделался серым и ветреным, каким ему и положено быть в конце сентября. Мутные облака наслаивались друг на друга, сгустившийся воздух давил на плечи. В памяти всплыло лицо захлебывающегося мертвого мальчика.

Нет, мне точно нужно в этот клуб. Но как туда попасть? Лёшу однозначно лучше не звать. Ваня? Ему вроде уже исполнилось восемнадцать. Только вот если Антон узнает…

В сумке завибрировал телефон. Номер был незнакомый.

– Вера Александровна? – приветливо зажурчала трубка. – Это Маргарита, менеджер Аскольда Мирина. Напоминаю: ваш прием через час. Успеваете? Все в порядке?

Я молчала, наблюдая, как какой-то малыш топает к песочнице. Мысль, которая внезапно пришла в голову, однозначно была неудачной. Очень неудачной. Лестер бы сказал, что я сбрендила.

– Вера Александровна?

Я подхватила сумку и двинулась в одну из арок, выходящих со двора на главную улицу. Чисто теоретически, если подумать, Аскольд ведь тоже мужчина… Занудный, как моя первая классная. И мрачный, как тень отца Гамлета. Но мужчина.

– Вера Александровна? – напомнила о себе трубка.

Это очень плохая идея.

– Успеваю, – решительно выдохнула я. – Какой у вас адрес?

На остановке я припала к карте Москвы. Ехать было недалеко, но на автобусе выйдет целое путешествие с тремя пересадками.

Ладно. За двенадцать тысяч господин черный маг может и подождать.

* * *

Офис у Аскольда Мирина был размером с небольшой магазин. Он располагался в историческом центре и производил впечатление места, в которое вложено много денег. Пол блестел так, словно его каждый час терли шваброй, стены были модного графитового цвета с красной подсветкой под потолком. Свет из-за жалюзи проникал едва-едва, и в приемной царил мистический полумрак.

Я сидела в удобном кожаном кресле с крошечной чашкой кофе в руках и покачивала ногой от нетерпения. Роскошные часы с золотистым циферблатом и черными стрелками уже показывали начало шестого, а меня так и не вызвали. Можно было не торопиться.

Маргарита оказалась совсем не такой, как я себе представляла: это была широкоплечая женщина в строгом костюме с неподвижным взглядом, тусклыми волосами и изъеденной акне кожей. Она предложила мне кофе и вернулась к работе. В приемной было так же тихо, как за дверью из темного дерева, где, как я поняла, находился кабинет Аскольда.

Я поставила блюдце на мозаичную поверхность столика. Идея, которая час назад казалась просто неудачной, постепенно превращалась в фантасмагорическую. С чего я вообще взяла, что Аскольд поедет со мной в клуб? И насколько безопасно показывать ему в дополнение к силе Зимней Девы еще и Смотрящего? Если слово «безопасно» вообще сочетается с мастером убивать на расстоянии.

– Вера Александровна, прошу! – Маргарита, которая еще секунду назад со стертым выражением лица смотрела в экран компьютера, ожила. Короткие волосы качнулись, когда она кивнула, приглашая меня войти.

Наверняка он еще и не согласится.

Я повесила сумку на плечо и, поправив на бедрах широкий вязаный свитер – пальто висело на вешалке в гардеробной, – прошла к двери.

Внутри было светлее, чем в приемной. Стены с дипломами в черных рамках отливали серебром. Полкабинета занимал массивный стол из темного дерева. На одной его части стояли две потухшие черные свечи и пара костяных фигурок, на другой светился экран ноутбука и высилась аккуратная стопочка папок.

Аскольд с видом лощеного бизнесмена сидел в глубоком кожаном кресле. Алый воротник рубашки делал его лицо бледнее обычного.

– Вера Александровна, – сказал он вместо приветствия.

– Перестаньте меня так называть.

Я уселась в кожаное кресло с другой стороны стола. Наши глаза оказались на одном уровне, и я заметила, что сегодня не только тени, но и тонкие морщины на его лице стали как будто глубже.

– Нашли того, кто оставил подклад? – без особого интереса спросил чернокнижник.

– Странно, что вы не знаете ответ на этот вопрос. – Ядом в моем голосе можно было травить тараканов. «Так ты ничего не добьешься, Вера». – То есть нет, не нашла.

Аскольд молча разглядывал меня. Казалось, он смотрит прямо сквозь мою лобную кость и вот-вот прочтет то, о чем я собираюсь попросить.

– И зачем вы пришли?

Совершить самую большую глупость в своей жизни.

– Я вчера заказала расклад.

– Вам действительно нужен расклад? – недоверчиво усмехнулся он.

– Да.

– Вы могли мне позвонить.

– У меня нет вашего номера.

Аскольд молча достал из-под стола визитку. На черной картонке серебряными буквами было выгравировано «Аскольд Мирин, практикующий маг».

В кабинете повисла тишина. Я чувствовала, что просто отнимаю его время – правда, мной же оплаченное. Он, видимо, ждал, пока я признаюсь, зачем пришла. А у меня словно язык к нёбу прилип – я не могла произнести «Сходите со мной в стриптиз-клуб». Зато совершенно неожиданно вспомнила все, что собиралась сообщить ему ночью, нажимая «Оплатить заказ». И что за вопрос меня тогда мучил.

– Ну хорошо. Давайте посмотрим ваш расклад. – Аскольд потянулся к колоде, и я заметила торчащую из-под алого рукава белую повязку. Он перетасовал карты движением опытного крупье и протянул мне стопку рубашками вверх. – Подумайте о своем вопросе и снимите левой рукой.

Чувствуя себя ребенком перед фокусником, я легонько сдвинула часть карт. Он накрыл колоду длинными пальцами и на секунду прикрыл глаза.

– Вы ни о чем не подумали.

– Откуда вы знаете?

Он кинул на меня одновременно высокомерный и укоряющий взгляд.

– Подумайте о том вопросе, с которым оформляли заказ.

Я вздохнула.

– Еще раз, – негромко велел Аскольд и снова протянул мне колоду.

На этот раз я даже прикрыла глаза, двигая верхние карты в его сторону. Он забрал колоду и снова перетасовал. На мгновение прижал ее к груди и начал выкладывать карты в причудливую фигуру перед собой.

– Готовы слушать?

– Вся внимание, – сухо отозвалась я.

Чернокнижник помолчал еще мгновение. Затем неспешно заговорил:

– Вас мучает неведение. Во всех сферах жизни. Вы не знаете чего-то о прошлом, не знаете о будущем, не знаете, что делать со своей жизнью. В сердце у вас тоска и боль. Много боли. Как если бы вы потеряли члена семьи. Грызущее, страшное одиночество. Что-то произошло в прошлом… Потеря. Вы думаете, что это ваша вина.

Сердце забилось сильнее, и я положила ладонь на грудь поверх свитера.

– Вы хотите знать, можно ли было поступить иначе, – не то спросил, не то сообщил Аскольд.

Я кивнула.

Он достал из колоды одну-единственную карту и перевел на меня пристальный взгляд, ощущавшийся тяжестью на коже.

– Тогда вы вряд ли могли поступить иначе. Но даже если я однозначно скажу «да» или «нет», вы мне не поверите. Но вы узнаете… – Он провел пальцем сразу по нескольким картам, точно давал им обещание. – Дорогой ценой. Возможно, даже новой потерей. Но узнаете. Вас ждет дорога. Не путешествие, а дорога. И развилка. – Он вытащил еще пару карт. – В одном варианте вы… Не воспринимайте это буквально – вы умрете, чтобы переродиться. В другом тоже будет смерть… – Он задумчиво постучал пальцами по карте. – Уже более реальная. Но правду вы выясните. Не постигаю только зачем, если в одном из вариантов она будет стоить вам жизни. – Он поднял на меня глаза. – Так любите правду?

Люблю, когда вокруг меня не умирают люди. Особенно при моем участии.

Но вслух я ничего не сказала, и Аскольд продолжил:

– В любом случае рядом с вами будут помощники. Люди, которые вас любят и готовы отдать за вас жизнь. Это и есть ваша сила. Смело опирайтесь на них.

Я сидела не шелохнувшись. Наверняка он все это только что выдумал. У любого человека в жизни были потери. И почти у каждого есть кто-то, кто его любит.

Аскольд придвинул ко мне коробочку с бумажными салфетками.

– Все в порядке, – пробормотала я.

– Разумеется.

Я не плачу. Не плачу же? Я провела рукой по щеке. Сухая.

– Вы что-то узнали про Зимнюю Деву? – спросила я, чтобы сменить тему.

Аскольд откинулся на спинку своего шефского кресла.

– Кое-что. Если позволите, задам пару вопросов.

– Валяйте.

Он едва заметно поморщился, потом аккуратно собрал карты, зажег свечу, несколько раз провел колодой над пламенем и только после убрал в коробку. Развернулся к той стороне стола, где лежали папки.

– Вы говорили, есть другие. Лето, Весна, Осень.

– Да.

Со своего места мне было не видно, что написано на папках, но чутье подсказывало: он завел такую на каждую из нас.

– Видимо, все началось с языческих богинь, которые передали часть своей силы через жриц. Если понять, какая богиня была прародительницей силы, можно…

– И кем была моя? – перебила я.

Аскольд вытащил из верхней папки лист и положил передо мной. На картинке была изображена длинноволосая девушка с лицом, разделенным на две половины: одна красивая, как у диснеевской принцессы, другая уродливая – скелет с ошметками плоти.

Я вспомнила Хельгу.

– Это не она.

– Это Хель, – снисходительно объяснил Аскольд, – богиня мира мертвых в скандинавской мифологии. Вряд ли ваша предшественница была богиней. Вероятно, ей в свое время тоже передали силу. Как и вам.

В кабинете воцарилась тишина. Старуха, которая продырявила грудную клетку Лестера с такой легкостью, будто это была газетная бумага, – обыкновенная женщина? Я невольно сглотнула. Если это так… Если предположить, что это так – что Хельга когда-то тоже была обыкновенной девушкой, потом женщиной, а потом превратилась в чудовище, которое я помнила… то мне действительно нужно побеседовать со вторым Смотрящим.

– Хотите познакомиться с новой Весенней Девой? – спросила я как можно более нейтрально. – Она недавно получила силу. Могу устроить вам встречу.

Черная бровь удивленно изогнулась.

– Сегодня?

– Да. В смысле, если вы не запланировали убийство очередного непокорного.

Теперь я шучу на тему смерти. Просто замечательно.

Аскольд не пошевелился.

– Вы хотите устроить мне встречу с Весенней Девой? – спросил он задумчиво. – Просто так?

Я неопределенно пожала плечами:

– Ну. Вроде того.

* * *

– Или вы прекращаете обвинять меня во всех смертных грехах, или я уезжаю. – В голосе чернокнижника можно было замерзнуть быстрее, чем в снегах вокруг Ледяного Озера.

Мы уже полчаса сидели в «Майбахе» напротив клуба, пытаясь составить план, устраивающий обоих, но в итоге только спорили.

– Я вас не обвиняю.

– Вы спорите со всем, что я предлагаю. Я лишь сказал, что вам нужна подходящая случаю одежда.

Сложив руки на груди, я уставилась на горящую неоном вывеску «Темная Персефона». Судя по наглухо закрытой железной двери, мы приехали рано. Стрелка на часах в приборной панели не доползла еще даже до девяти.

– Я не надену то, что вы нашли.

Аскольд выключил планшет и убрал в бардачок из светлой кожи.

– Это ассортимент ближайшего магазина, который еще открыт.

– Это секс-шоп!

Аскольд вздохнул – серебряный крест блеснул в тусклом свете единственного фонаря. Лицо его казалось гипсовой маской.

– Там все кожаное. И короткое, – проворчала я уже спокойнее.

– А вы не на утренник идете, – устало отозвался он. Что-то было в его голосе от Фроси, когда та просила Милану замолчать.

Аскольд снова достал планшет и начал пролистывать страницы сайта.

– Что-то вы сами не торопитесь переодеваться, – буркнула я.

– Мне нет нужды.

– Это почему?

– Я мужчина.

Я развернулась, чтобы сообщить ему, в каком веке мы живем, но осеклась. Аскольд уменьшил пальцами изображения танцовщиц на экране и накрыл их ладонью. Глаза его закрылись, веки затрепетали.

Кому я собралась что рассказывать? Человеку, который расставляет перевернутые свечи по краю могилы и говорит «Я весь внимание»? Просто войду с ним в клуб и отправлюсь искать Смотрящего. В своей обычной одежде.

– Что вы делаете? – через минуту все-таки спросила я, наблюдая, как над планшетом подрагивают длинные пальцы.

– Женщина в положении носит в себе две души, – не открывая глаз, объяснил чернокнижник. – Проще выяснить на берегу, кто из них…

Он умолк. В салоне стало так тихо, что слышно было, как за окном накрапывает дождь.

– А вы не можете просто почувствовать ее? Как меня тогда рядом со студией.

Аскольд открыл глаза и поймал мой взгляд. На секунду в сознании расплылась ватная чернота, холодная и густая, как безлунное небо.

– Эту девушку я никогда не видел. А вас изучил. Я знал, на что похожа ваша сила.

– И на что же?

– На морозный январский день, – ответил Аскольд медленно, словно ему трудно давались слова. – Один из череды многих. Когда все уехали кататься на лыжах, а ты один сидишь перед окном и чертишь узоры на заиндевевшем стекле. И знаешь, что никто к тебе не придет.

На мгновение за гипсовой маской проступила смесь грусти и одиночества. Он знал, что я их увижу, – и просто позволял смотреть.

– И часто вас оставляли в детстве? – спросила я, хотя понятия не имела, зачем мне эта информация.

– Достаточно.

Аскольд вернулся к планшету, но почти сразу выключил.

– Ничего не чувствую.

– Ее там нет? – забеспокоилась я.

Вдруг она больше не работает? Сейчас сентябрь – чтобы родить к марту, Весна уже должна быть беременна…

Тонкие губы вытянулись в недовольную линию.

– Это мы узнаем только внутри.

Я откинулась на спинку кресла. Про Смотрящего я ему ничего не сказала. Аскольд думал, что мы приехали знакомиться с Весенней Девой, и только пять минут назад узнал, что я не в курсе, кто она. И сразу принялся цепляться к моему внешнему виду.

– Извините. Надо было сказать правду.

– Не страшно. Сориентируемся внутри. Нужно составить план. Во-первых, обращаться друг к другу будем на «ты».

Я с трудом сдержала смешок. В очередной раз проверила почту в телефоне – пусто – и взялась за ручку дверцы.

– Обязательно. Можем идти?

Цепкие пальцы придержали меня за локоть.

– Рано.

– Почему?

– Смотрите.

Я посмотрела туда, куда он указывал. К дверям потянулись первые посетители – офисные работники в черных брюках и дутых пуховиках, приверженцы спортивного стиля в джинсах и кроссовках. Почти сразу под желтой вывеской появился широкоплечий парень в футболке, которая норовила лопнуть на накачанном теле. Хоть последний раз я и видела его два года назад, узнала сразу: это был второй Смотрящий.

По позвоночнику пробежал холодок. Вот оно. Сейчас. Сейчас я скажу ему, что мне не нужна сила, и…

– Я надеюсь, вам уже исполнилось восемнадцать? – вдруг спросил Аскольд.

Я фыркнула:

– Да вы издеваетесь, что ли?! – Не дожидаясь, пока он задаст еще какой-нибудь очень-важный-вопрос, я выбралась под мелкую морось и хлопнула дверцей. – Зануда.

Антон

Я корпел над домашкой, когда Ванька, натыкаясь на предметы, завалился на кухню.

– Кофе?.. – протянул он вопросительно.

За ним притопала взъерошенная со сна Бублик. Как она к нам прибилась, я толком не понял. Просто в один день к двум мискам на полу добавилась третья, а Ванька сказал, что Масе нужна новая компания – Сметану она теперь боится. Бублик была похожа на всклокоченный шар, сворачивалась на коленях у первого, кто попадался ей на пути, и начинала сопеть, как паровоз. Я повсюду находил ее рыжую шерсть – даже у себя на подушке.

Бублик ткнулась мне в ногу и села, выразительно заглядывая в глаза. Сметана, которая дрыхла рядом, подняла ушастую голову и зашипела. Я погладил ее по холке. Тише ты, странное создание. Всем еды хватит.

Я поставил перед кошками полные миски, перед Ванькой – чашку с горячим кофе. Сделав большой глоток, он одобрительно прищелкнул языком и пополз варганить бутерброд. Где-то на пути выудил из кармана мобильник и включил себе передачу в «Ютубе» – видимо, чтобы не заснуть в процессе.

Говорить с ним в таком состоянии было бесполезно, и я снова завис над домашкой, пытаясь вникнуть в то, что делать на кухне при внезапном пожаре. Как будто пожары бывают ожидаемые… Сосредоточиться никак не удавалось: на кухню пришла Мася, и над мисками развернулась настоящая кошачья война за еду. Да и писклявые голоса из Ванькиного телефона здорово отвлекали.

– Приглуши, а?

Ванька запихнул толстые ломти хлеба в тостер и молча убавил громкость. Но я уже выцепил слова «колдун», «жульничать», «порча» и невольно начал прислушиваться.

– Когда один конкурент ломает ногу, другой травится, а третьего с инсультом увозит «Скорая», такая себе победа, верно? – рассуждал один голос.

– Думаешь, все дело в порче? – спрашивал второй.

Бублик цапнула Сметану за ухо, и та жалобно заскрипела. Пришлось поднять ее обратно на диван.

– Он зарабатывает этим на жизнь. Сам говорил вначале, помнишь? Подумаешь, парой заговоров больше…

Ванька достал хлеб из тостера и плюхнул на тарелку. Сел за стол и припал к кофе, как страждущий в пустыне. Телефон приземлился рядом. На крошечном экране двое донельзя серьезных парней на фоне книжного шкафа обсуждали чью-то победу в телепередаче.

– Так уж и заговоров, – недоверчиво переспросил тот, что казался помладше.

– А бесы его знают…

Меня вдруг как ошпарило. Я взял с подоконника свой мобильник, нашел фото с крыльца Веры и показал Ваньке.

– Шаришь в таком?

Он перестал жевать. Завис, разглядывая иероглифы – или что там было – на белом фоне.

– Эфто крофь?

– Прожуй сначала.

Ванька послушно прожевал и, проглотив, задумчиво покрутил телефон в руках. Потом поставил свою видяшку на паузу и задумчиво изрек:

– Это руны. Точнее, став.

– Что?

– Рунический став. Типа как, – он пощелкал в воздухе пальцами, пытаясь подобрать эквивалент, – предложение, только каждое слово в нем – руна.

– И что здесь написано?

– Я тебе что, жрец?

Видимо, что-то отразилось у меня на лице, потому что он махнул рукой.

– Перешли мне, короче. Спрошу в одном чатике.

Я отправил ему фото. Ванька продолжил сонно жевать.

– Спросишь?

Он закатил глаза:

– Вот уже спрашиваю, видишь? Уже скидываю в чат.

Через пару часов я сидел в школе, чувствуя себя Гулливером за партой. Ванька прислал сообщение, явно пересланное от кого-то еще.

«Короче, тут все ясно. «Приворотное яблоко». Лишаем кроля защиты, чтобы не сопротивлялся, замораживаем отношения, которые были, приковываем внимание, чтобы ни на кого больше не смотрел. В конце закреп, типа «не доставайся же ты никому».

Я задумчиво постучал мобильником по парте.

– У вас вопрос? – Училка в квадратных очках на пол-лица обернулась ко мне.

Это не твое дело. Не твое дело, Тоха. Мало ли когда и кто это нацарапал на крыльце. Оставь ее в покое.

– Задумался. Извините.

Опустив голову, я принялся дальше списывать с доски.

Часть II. Соблазн

Глава 7

Тяжело опираясь на трость, Аскольд шагал рядом со мной к двери под неоновой вывеской. Даже сквозь свитер и пальто я чувствовала на локте его хватку. Часть меня продолжала считать, что заявиться в стриптиз-клуб с черным магом – дурная затея. Часть растерянно вопрошала, как это возможно – просить убийцу о помощи.

«Как будто ты сильно от него отличаешься», – прокомментировал саркастичный голос Лестера в голове, когда мы встали в конец очереди.

Через пятнадцать минут перед нами осталось только два человека. Смотрящий едва взглянул на них и без лишних вопросов пропустил. Он был в одной белой футболке. Из-под рукавов выглядывали бицепсы со вздутыми венами, на рельефной груди растянулась надпись «Angel». Глаза скрывали темные очки-половинки.

– Я тебя знаю, – веско произнес Смотрящий, когда подошла наша очередь. Кажется, он обращался к Аскольду.

– Многие меня знают, – прохладно отозвался Аскольд. – У нас забронирован столик. Мы войдем, если не возражаете.

– А если возражаю? – Смотрящий стал похож на огромного нахохлившегося орла. – Ты что здесь забыл, богохульник?

Аскольд даже бровью не повел.

– Столик, – ровно повторил он. – Который я забронировал час назад. И оплатил.

Я хотела сообщить, что мы вообще-то знакомы, но Аскольд незаметно придержал меня за локоть.

– Могу я увидеть менеджера?

По телу разлилось странное тепло, точно перед нами зажегся факел. Внешне все осталось по-прежнему: парень, похожий на Шварценеггера, препирался с очередным посетителем, посетитель пытался попасть в клуб. Но что-то было не так. От Смотрящего исходила столь явная угроза, словно Аскольд был его злейшим врагом. А мои шансы выговорить «Мне не нужна сила Зимней Девы» таяли с каждой минутой.

Вдруг ужасно захотелось домой. Или к маме. Да пусть даже в ближайшую кафешку – куда угодно, лишь бы подальше от этого места. Но цепкие пальцы все еще держали мой локоть. Аскольд и не думал сдаваться.

– Кто ваш начальник? – допытывался он. – С ним можно пообщаться?

– О, ты получишь массу удовольствия от общения с моим начальником! – угрожающе ухмыльнулся Смотрящий. – Это я тебе обещаю. Устроить вам встречу?

Мне захотелось дать Аскольду подзатыльник. Неужели он ничего не чувствует?

– Мы уже… – нерешительно начала я.

Но никто, кажется, меня не услышал. Аскольд продолжал сверлить охранника надменным взглядом.

Вдруг рука Смотрящего дернулась к левому уху – я заметила крошечный черный наушник. Он прислушался, а потом без выражения произнес:

– Можете войти.

Железная дверь за его спиной отворилась. Мелькнула мысль: это последний шанс, чтобы убраться отсюда. Но я тут же сама себе возразила: а что потом? Караулить Смотрящего у клуба?

Взгляд скользнул по темным стеклам очков, по гладко выбритому мощному подбородку. В памяти всплыли слова почти двухлетней давности: «Брат ставил на то, что ты придешь после наступления зимы. Теперь он мне кое-что должен».

Не буду я с ним говорить наедине. Мало ли что мне предъявят за проигранный спор.

Смотрящий отступил, пропуская нас.

– Аккуратнее с девочками, – бросил он напоследок.

– Руками трогать не буду, – высокомерно ответил Аскольд.

Идиот!

– Смотри, а то я тебя потрогаю, – без улыбки отозвался Смотрящий.

Стоило нам войти, как дверь тут же захлопнулась. Вокруг сомкнулась чернильная темнота. Куда он нас засунул? На границу миров? Сразу в преисподнюю? Инстинкт самосохранения отчаянно вопил, что пора выбираться, но я произнесла только задумчивое «Хм…».

– Тут портьера, – успокаивающе объяснил Аскольд. Он зашуршал чем-то, и пол перед нами разрезала полоска красного света. – Прошу.

Внутри клуб напоминал фойе кинотеатра. Стены были обшиты красным бархатом, от крошечных лампочек под потолком лился золотистый свет. Нас встретила рыжеволосая девушка в фиолетовом платье с такими же фиолетовыми глазами. Она обворожительно улыбнулась Аскольду и звучно произнесла:

– Добрый вечер. Меня зовут Мелисандра. У вас зарезервирован столик?

– На имя Аскольда Мирина, – сухо уточнил Аскольд, по-прежнему поддерживая меня под локоть.

– Одну минуточку, – сверкнув фиолетовыми глазами, Мелисандра извлекла из складок декольте телефон в блестящем розовом футляре. – Все верно, – подтвердила она. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Девушка двинулась вперед, и я увидела, что вырез платья у нее не только спереди: длинная спина в приглушенном свете казалась мраморной.

– Никогда больше не злите этого человека, – процедила я свистящим шепотом, пока мы шли вдоль пустой барной стойки и зеркал в золоченых оправах.

– Почему?

– Потому.

Мы зашли в небольшой закуток за портьерой. Что-то вроде гардеробной: стену украшали крючки с номерками, и над каждым висела табличка «Ответственности за оставленные вещи клуб не несет». Аскольд прислонил трость к стене и выжидательно развернулся ко мне.

– Что?

– Пальто.

– Что с ним?

Аскольд громко выдохнул.

– Давайте его сюда, – буркнул он и шагнул мне за спину.

Я успела поймать насмешливый взгляд фиолетовых глаз и неловко расстегнула пуговицы, позволив пальто соскользнуть в руки чернокнижника. Язык жгла фраза о том, что на дворе не девятнадцатый век, но я сдержалась. Судя по виду Мелисандры, столь вопиющей ерунды эти стены еще не слышали.

Мы нырнули в основной зал. Он был просторным и темным, с разноцветными пятнами света на полу. Из динамиков лилась расслабляющая музыка. В центре возвышалась усеянная блестками сцена, вокруг теснились маленькие золоченые столики. За парой из них уже сидели мужчины в серых офисных костюмах. Один, видимо почувствовав, что я на него смотрю, поднял голову и смерил меня взглядом, каким смотрят на хорошо прожаренный бифштекс.

– Ваш столик под номером два. – Мелисандра указала остроконечным ноготком в сторону сцены. – Пожалуйста, проходите.

Дойдя до столика с желтой табличкой, я поскорее уселась в кресло, пока Аскольду не пришло в голову его для меня отодвинуть. Он тяжело опустился рядом. Из-за сцены тут же появились две миловидные девушки: одна – пышногрудая брюнетка в шелковом халате, другая – блондинка в розовом китайском платье под горло.

– Желаете выпить? – спросила блондинка, обращаясь исключительно к Аскольду.

– Не откажусь.

Брюнетка как по команде распахнула халат, открыв полную грудь с серебряными звездочками поверх сосков. Ребра и талию ей стягивал кожаный корсаж, к которому крепился листок с меню. Блондинка услужливо посветила на него фонариком.

Пока мои брови готовились отправиться в стратосферу, Аскольд спокойно просматривал список напитков.

– Мне ром с колой. Тебе?

Я не сразу поняла, что он обращается ко мне.

– Вера?

– Мне… тоже.

– Два рома с колой.

– Слушаюсь, милорд. – Блондинка записала заказ в невесть откуда взявшийся телефон, и девушки двинулись дальше.

– О. Мой. Бог. – Я сцепила руки на столе перед собой.

Надо убираться отсюда. Смотрящего я увидела, но толку? А больше я тут ничего не забыла.

– Не упоминайте имя Господа всуе, – мягко усмехнулся Аскольд.

– Чья бы корова мычала!

Он подпер щеку кулаком и посмотрел на меня с интересом.

– Вы раньше не бывали в клубах?

За соседним столиком кто-то тихо ахнул, когда девушка в халате повторила свой трюк.

– Нет. И не собиралась. Я вообще-то… Лучше я пойду.

Очередная официантка, вынырнув из-за сцены, поставила перед нами два пузатых стакана с дольками лимона.

– Еще что-нибудь желаете? – ласково поинтересовалась она.

– Вера? – обратился ко мне Аскольд.

Я покачала головой. Ей-богу, когда была без голоса, меня и то больше замечали.

– Нет, спасибо.

Аскольд сделал небрежный жест рукой, который можно было расценить одновременно как «пошла прочь» и «спасибо». Девушка испарилась.

– А ваш заказ? – Он кивнул на стакан передо мной.

– Вы отлично справитесь с двумя.

– А кто отвезет вас домой?

– Такси.

Я поднялась, но тут же столкнулась взглядом с тем типом в костюме. Черт. Черт!

– Останьтесь, – просто сказал Аскольд, видимо исчерпав все доводы. – Увидите Весеннюю Деву. А потом, если захотите, вызову вам такси. Или у вас еще какие-то дела здесь?

Чтобы не отвечать на последний вопрос, я уцепилась за такси и с притворным возмущением сказала:

– Слушайте, двадцать первый век на дворе! У меня есть телефон, голос и ноги. Я в состоянии сама добраться до дома.

Аскольд молчал, будто пытаясь что-то про себя решить. Потом кивнул. Пожалуй, это было единственное, что могло меня удержать. Согласие. И сальный взгляд того типа в глубине зала.

Я вернулась на место.

– Один стакан. И вы покажете мне Весеннюю Деву, когда она появится.

– Договорились. – Аскольд пригубил ром с колой и откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. – Значит, в клубах вы не бывали.

Я тоже сделала глоток – напиток оказался приторным и сладким.

– А вы?

Он неопределенно пожал плечами:

– В юности пару раз.

– А сколько вам лет?

– Тридцать один.

– Да ладно? В смысле… – Я запнулась. Кажется, это было невежливо.

– А вы думали сколько? Сорок? – Он поболтал стаканом, заставляя лед перекатиться на другую сторону. – Не важно. Вам восемнадцать, стало быть, уже исполнилось.

– Если это попытка сделать комплимент, она неудачная, – сухо ответила я. – Мне двадцать два.

Я сделала еще один глоток. Алкоголь второй вечер подряд… А ела я в последний раз сегодня утром.

– Должно быть меньше.

Я почувствовала знакомое прикосновение теплой энергии.

– Перестаньте меня щупать!

– Прошу прощения. – Аскольд поднял обе ладони, и в неверном свете прожекторов мелькнули многочисленные шрамы. Его энергия отступила.

За соседний столик села пара, и я с невольным облегчением заметила рядом с престарелым байкером элегантно одетую женщину. Правда, черное платье, на мой вкус, слишком облегало ее фигуру, а сетка колготок была чересчур крупной. Мужчина беспардонно сжал ее бедро, и я отвернулась.

– У меня из жизни выпало три года, – неожиданно для себя поделилась я. – С семнадцати до двадцати. Один тип столкнул меня с лестницы. Кома. Когда я очнулась… – я залпом допила ром, – почти сразу стала Зимней Девой. А чтобы перестать ею быть, помогла убить человека. Только, как видите, не сработало.

Аскольд задумчиво разглядывал меня.

– Что стало с тем, кто столкнул вас?

– Ничего. – Я прикрыла глаза. Алкоголь ударил в голову, но мне уже было все равно. – С ним все в порядке.

– Он не?..

– С ним все в порядке, – повторила я, привычным жестом накрывая место в груди, где Эдгар когда-то соединился с моей душой.

– А почему вы хотели избавиться от силы? – негромко продолжал спрашивать чернокнижник.

– Если вы не заметили, я могу случайно кого-нибудь убить.

– Это повод научиться контролировать силу, а не избавляться от нее.

Мужчина за соседним столиком что-то засунул в необъятное декольте своей дамы. Я придвинулась к Аскольду так близко, что наши колени почти соприкоснулись.

– Вы вот как свою силу получили, господин маг? – едко поинтересовалась я, вглядываясь в глаза, у которых радужка почти сливалась со зрачком. – По своей воле?

– По своей, – невозмутимо ответил тот.

– А ко мне ночью заявилась старуха, поцеловала и умерла. И если бы я после этого просто воду могла заморозить или чай… – Не договорив, я замолчала.

Музыка по-прежнему текла по залу, заполняя пространство, но к ней, к обрывкам тихих фраз вокруг добавилось что-то еще. Я вдруг услышала, как гулко и трепетно стучит в груди напротив усталое, однажды уже перезапущенное сердце. Сила, что дремала во мне, встрепенулась и медленно, почти ласково ощупывала это сердце, обволакивая собой, как удав попавшую в его смертельные кольца птичку. Аскольд не пошевелился. Ничего не сказал. Но я знала, что он почувствовал.

– Ты это… – путаясь в словах, пробормотала я, на всякий случай пряча руки под мышки, – проследи, чтобы я тебя случайно не убила.

Когда зал заполнился настолько, что за каждым столиком сидело уже по три или четыре гостя, музыка затихла. Звучный мужской голос из динамиков попросил всех выключить телефоны, и шоу началось.

Одна за другой на сцену выплывали полуобнаженные, сияющие гладкой кожей с блестками девушки – все как одна грациозные и тонкие, с отточенными движениями профессиональных танцовщиц. Это, похоже, и были профессиональные танцовщицы – иначе не объяснить их разнообразные, необычные, поставленные словно специально для сцены танцы.

После каждого выступления я склонялась к Аскольду над стаканами – его нетронутым и моим почти пустым – и спрашивала: «Это она?» – и каждый раз он качал головой. Я уже готова была спьяну вернуться к Смотрящему и спросить напрямую, но тут свет в зале полностью погас и мужской голос объявил:

– А теперь, господа, встречайте: «Танец Темной Персефоны».

Шепчущая музыка, больше похожая на бормотание шамана, поползла из углов, приподнимая волоски на коже. Бормотания множились и нарастали, превращаясь в неясный говор, и наконец в них вплелась мелодия – сперва едва различимая, потом все более ритмичная. В зале зажглись пятна света. Три босые девушки в черных шелковых балахонах по-змеиному двигались вдоль столов к сцене. Воздух наполнился ароматом черемухи и прохладой, будто откуда-то потянуло свежим бризом.

– Чувствуешь? – Я нашла в темноте руку Аскольда и сжала.

– Да.

Когда света стало больше, девушки уже стояли у сцены без балахонов. Все они были худыми, с голыми, блестящими от масла животами и пышными, спущенными почти на самые бедра многоцветными юбками. Грудь их покрывали одинаковые узкие полоски ткани, длинные черные волосы обрамляли изящные тела. Более подходящее воплощение образа «Темной Персефоны» трудно было себе представить.

Музыка на мгновение стихла. Потом перешла на второй круг, и снова шепотки и бормотания затанцевали у меня по коже, а ритм, похожий на ритм сердца, подхватили три удивительно пластичных тела. Девушки выгибали плечи, локти и кисти так, словно в них вообще не было костей. Все они были тонкие, томные, с острыми хищными ногтями, накладными ресницами и неестественно яркими глазами: зелеными, синими и алыми, как кровавый закат.

Мой взгляд метался от одной к другой. Какая из них? Которая беременна? Вроде бы живота ни у кого не видно. Может, настоящая Весна где-то в зале, а эти просто отвлекают внимание?

– Которая из них?.. – шепнула я Аскольду. – Они все такие… – На языке крутилось слово «небеременные», но я сказала только: —…худые.

Аскольд задумчиво переводил взгляд с одной девушки на другую, поглаживая бородку, и по его лицу было непонятно: они ему нравятся или он размышляет, какая лучше подойдет на роль ритуальной жертвы.

– Полагаю, та, что больше всех боится, – наконец сказал он. – Если не ошибаюсь, боится она за свое дитя.

* * *

После танца объявили паузу. Тот же мужской голос, что просил выключить телефоны, вежливо сообщил, что искусство прекрасных дам, только что услаждавших наш взор, можно лицезреть тет-а-тет. Желающим следует обратиться к Мелисандре.

Я так и не смогла разобраться, которая из Персефон – Дева, но Аскольд уверенно зашагал к стойке. Девушка в черном кимоно услужливо поставила на стол новый стакан с ромом, который я не заказывала. Чтобы чем-то занять руки, я потягивала сладковатую жидкость и отстраненно размышляла, стоит ли знакомиться с Весной в таком состоянии. Аскольд вернулся, как раз когда рома оставалось едва на донышке.

– Приватный танец через пять минут, – сообщил он, положив руку на спинку моего стула. – Если только ты не намерена отправиться домой, не познакомившись с Весенней Девой.

Я хихикнула.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Вера?

Я задрала голову – Аскольд мрачно разглядывал почти пустой стакан в моих руках.

– Она ведь меня боится, да? Потому что я могу убить ее ребеночка? – Я почувствовала, как слова колют где-то под ключицами.

– Вероятно.

– И ты еще спрашиваешь, почему я хочу избавиться от этой силы? Пошли.

Сверкая мраморной спиной, Мелисандра вела нас к занавешенной бархатом двери.

– Пожалуйста, обратите внимание, – заговорила она, когда мы оказались в узком коридоре. Чистый голос эхом отразился от высоких потолков с балками. – Приватный танец не предполагает личного контакта.

Я ковыляла за Аскольдом, на автомате отсчитывая двери за портьерами, и бездумно повторяла про себя последние слова. Не предполагает личного контакта. Не предполагает…

– В смысле никакого секса?

Аскольд вопросительно обернулся.

– Именно так, – невозмутимо подтвердила Мелисандра и остановилась у очередной двери. – Приятного просмотра. Если понадоблюсь, я в зале.

Она нажала на невидимую кнопку, и дверь распахнулась.

Внутри комнатка напоминала лимузин – узкая и полутемная, с двумя неяркими лампами и длинным розовым диваном вдоль стены. Наверняка танцевать в свободном закутке не слишком удобно. Зато отлично хватит места для…

Меня повело, и я рухнула на диван, не успев додумать мысль. От ворсистой поверхности исходил аромат цветочных духов. Надеюсь, его чистят после посетителей…

Ну, где она? Где эта неуловимая Весенняя Дева?

Тяжело припадая на правую ногу, Аскольд обошел комнату по периметру. Кажется, его трость осталась в общем зале.

– Что ты ищешь? – спросила я.

– Камеры.

Пол поплыл перед глазами, и я откинулась на мягкую спинку.

– Ого. Боишься, что кто-то подсмотрит, как мы… – Мысли путались, но молчать мне не хотелось. – Что ты, кстати, собираешься с ней делать?

– Ничего. – Аскольд развернулся ко мне, всем своим видом как бы говоря: «Абсолютно ничего».

Так я и поверила.

– Почему ты хромаешь? – спросила я после паузы.

– Потому что сломал ногу.

– И она неправильно срослась?

– Ей не дали срастись.

Динамик под потолком разродился мелодией, похожей на ту, что сопровождала танец Персефон. Аскольд доковылял до края дивана и с выдохом опустился рядом.

Стена напротив пошла рябью – это оказалась черная штора. Она медленно отодвинулась, и в комнатку скользнула красноглазая нимфа в топе и черной юбке. Вблизи она была такой же тонкой и завораживающей, как у сцены. Обильно подведенные темно-алым глаза неотрывно следили за Аскольдом, пока тело, словно раздробленное на множество частей, извивалось в чарующем шаманском танце. Грудная клетка двигалась будто отдельно от бедер, кисти – от плеч, шея – от ключиц. Это было на границе между красиво и страшно. И… это было не то.

– Это не та девушка, – прошептала я, поймав Аскольда за рукав пиджака.

Но он не отреагировал. Танцовщица плавно приблизилась к нему, встав так, что ее двигающийся живот оказался почти на уровне его глаз, и начала невыносимо медленно опускаться на корточки.

О мой бог. Хотя это я сегодня уже, кажется, говорила.

– Да очнись ты, блин! – Я снова дернула Аскольда за рукав, на этот раз сильнее. – Ты ошибся!

Девушка замерла на расстоянии вытянутой руки и, поймав его взгляд, неуловимо повела плечом. Потом сделала какой-то невообразимый кульбит грудной клеткой, рисуя воображаемую петлю, и он несмело протянул к ней руку.

– Это не та девушка! – Мне хотелось влепить ему пощечину, но остатки здравого смысла сообщали: Аскольд не тот, кого можно просто так хлестать по лицу.

Он дотронулся до сверкающего красного камешка в пупке танцовщицы.

Мужчины!

Я встала и, чувствуя, как пошатываюсь, решительно двинулась к занавеске.

– Вам туда нельзя! – окликнула девушка, перестав танцевать.

– А ты попробуй меня остановить. – Не оглядываясь, я шагнула за шторку.

Узкий коридор зеркально повторял тот, по которому мы шли до этого. Мелькали белые двери, в этот раз не скрытые никакими портьерами. Стены были темно-серые, как в складских помещениях. Я шагала быстро, ориентируясь на слабое дуновение воздуха где-то в самом конце.

Я же просто хочу с ней познакомиться. Зачем от меня бегать? Это… в конце концов, просто невежливо.

Я наугад толкнула белую дверь, за которой запах черемухи ощущался сильнее всего. Судя по столику с баночками и флакончиками и огромному зеркалу перед ним, это была гримерка. А на диване напротив столика, скрестив по-турецки ноги, сидела она – Весенняя Дева.

Глаза у нее были обыкновенные, светло-серые. Худое лицо с впалыми щеками и тонкими нарисованными бровями казалось совсем юным. Черные волосы забраны в хвост, точеная фигурка утопала в банном халате с широкими рукавами.

– Что ты здесь делаешь? – настороженно спросила девушка и глубже закуталась в халат.

Я выглянула в коридор – никого. Похоже, Аскольд решил использовать диван по назначению. «Никакого личного контакта». Ну-ну.

Я закрыла дверь.

– Меня зовут Вера. – Я надеялась, что голос не звучит так, как я себя чувствовала – вусмерть пьяной. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

Девушка застыла. Тонкая рука с браслетами легла на живот.

– Ты Зимняя Дева, – прошептала она.

– И что? Я не ем младенцев на завтрак. – Девушка вздрогнула, и я чуть не хлопнула себя по лбу. – Я не это имела в виду!

Я прислонилась к стене, показывая, что не собираюсь к ней приближаться, и одновременно надеясь, что она не заметит, как сильно меня шатает.

– Саша сказал, Зимняя Дева должна убивать, – бескровными губами проговорила она.

Я потерла виски. Слишком много имен. В гримерке гудела вентиляция, но мне стало нестерпимо душно.

– Саша – это охранник? – мучительно соображая, предположила я.

Девушка не ответила. Я опустилась на корточки. Алкоголь медленно, но верно начал проситься обратно.

– Я никого не убиваю, – пробормотала я. – И вообще я таргетолог. А этот твой…

– Саша! – вдруг позвала девушка. Голос ее был мелодичным и даже приятным, но голову мне прострелило острой болью. – Она тут!

Я сдавила пальцами лоб. Какая же она пугливая. Она же уже больше года должна быть Весенней Девой.

– Он и так знает, что я тут… Он меня сам… впустил.

– Саша! – снова отчаянно воскликнула девушка.

Из комнаты словно по капле выкачивали кислород. Я вдохнула поглубже, но это не помогло. Кто тут еще кого может убить?

– Тебя как зовут? – без особой надежды попыталась я снова. Весенняя Дева молчала, уставившись мне куда-то в солнечное сплетение. – Слушай, я правда не собираюсь…

Рядом открылась дверь, и в комнату, постукивая тростью, вошел Аскольд. Выглядел он так же, как три минуты назад. Даже ворот рубашки не помялся. Хотя кто сказал, что он полностью раздевался?

О чем ты думаешь?!

– Альбина, – негромко приветствовал Аскольд. – Какая удача, что я вас застал. Вера, ты узнала все, что хотела?

Чего-о-о?

Я хотела спросить, с какого дуба он рухнул, но тут девушка вскочила. Ее и без того бледные щеки побелели еще больше.

– Я знаю, кто вы! – выдохнула она. – Уходите.

Сгустившийся воздух вытеснял нас уже физически, но Аскольд и не думал сдаваться.

– И кто же? – сдержанно спросил он, до невозможного безупречный в своем черном костюме.

Альбина переводила дикий взгляд с него на меня и обратно, защитным жестом прикрывая живот, и я вдруг с ужасом поняла, что смотрит она на нас одинаково.

Но я не чертов чернокнижник. Я не убиваю людей за деньги. Я их вообще не убиваю!

– Слушай, – я поднялась, стараясь неглубоко дышать и говорить так ровно, как могла, – что бы ни наплел тебе охранник, это неправда. И выключи уже эту фигню, ради бога! Я просто хотела с тобой познакомиться. Понять, как передается сила. Я не хочу все время…

Краем глаза я успела заметить предостерегающий жест Аскольда, а в следующую секунду что-то с дребезгом врезалось в стену в паре сантиметров от моей головы. Я глянула вниз – на полу лежал расколотый стакан для кисточек.

Серьезно? Стакан для кисточек?

– Да какого хрена?..

Аскольд встал между нами. Хотя смотрел он на Весеннюю Деву, обращался почему-то ко мне:

– Вера, не надо.

Да я единственная здесь, кто ничего не делает!

– Уходите, – твердо повторила Альбина, и от волос ее потекло едва уловимое золотое сияние. – Оба.

Мне было так плохо, что я уже готова была подчиниться, но тут дверь снова отворилась, и в без того людную гримерку ввалился Смотрящий.

– Что случилось? – Сквозь очки не было видно его глаз, но, кажется, он опять смотрел на Аскольда. Да я для него, похоже, просто синоним слова «пустое место». – Я же сказал тебе их не трогать! Почему Оксана пялится в стену?

– Щелкните рядом с ней пальцами. Дважды.

Я жадно глотала свежий воздух, просочившийся из коридора. Кто такая Оксана? Зачем щелкать перед ней пальцами? Что тут вообще происходит?

Смотрящий встал прямо напротив Аскольда, заслоняя от него девушку, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас замахнется.

– Эй! – воскликнула я, хотя хотела выдать что-то поинформативнее.

– Повторяю, с ней ничего не случилось, – отчеканил Аскольд. – Легкий транс…

Смотрящий отчеканил:

– Огонь уже разведен для твоей пропащей души, богохульник. Продолжай в том же духе, если так не терпится.

Аскольд молча отступил. А я уперла руки в бока, выразительно глядя на него. Я же говорила! Я говорила: «Не зли Смотрящего». Или как там было? «Не зли этого качка»? Сколько же я выпила… Ладно, с этим потом разберемся. Протиснувшись мимо Аскольда, я встала перед Смотрящим, стараясь выглядеть так грозно, как могла.

– А ну посмотри на меня, эй! Что ты ей наплел? Это же неправда! Ты что, меня не помнишь? Ты же этот…

Смотрящий опустил голову. Неспешно снял очки. В черных радужках вспыхнула серая дымка, похожая на маяк среди облаков.

– Так ты соизволила поздороваться, Зимняя Дева. – Слова, как увесистые булыжники, падали в пространство между нами. – К тебе уже можно так обращаться или ты продолжаешь делать вид, что живешь обычной жизнью?

– Вот именно это я и хотела обсудить!

– Давай обсудим. – Под взглядом притихших Аскольда и Альбины он обошел меня. – Если не примешь силу в этот раз, я убью тебя, сцежу твою кровь и дам испить той, кто оценит этот дар по достоинству. И ни мой брат, ни твои друзья тебя не спасут.

Он мне что, угрожает? Вот этот пафосный… мрачный… Шварценеггер?

Рука сама метнулась к широкой груди и замерла как раз напротив места, где должно было биться его сердце. Но сколько ни вслушивалась, я улавливала только оглушающую тишину.

Смотрящий хищно оскалился.

– Хорошая попытка, девочка. Может, Хельга в тебе и не ошиблась. Не знаю, как Зима, а убийца из тебя выйдет что надо.

Никогда я так быстро не трезвела. Алкоголь выветрился мгновенно, и вместо него в крови разлился страх. В гримерке стало так тихо, что слышно было, как позади меня сглотнул Аскольд. Постояв с полминуты и так не найдя что ответить, я развернулась и вышла из комнаты. В зале по-прежнему было людно и гремела музыка, но я слышала только грохот собственного сердца. Я шла, натыкаясь на людей и столики, ничего не видя перед собой. В голове снова и снова звучали слова Смотрящего.

Все это время, пока я думала, что меня наконец оставили в покое, они ждали. Просто ждали, пока я приму силу, которая даже не думала исчезать. Но как это возможно? Тёма же забрал ее. Забрал и умер, черт бы его побрал! А теперь этот громила без сердца угрожает сцедить мою кровь и дать… как там было? «Дать испить той, кто оценит это по достоинству»?

По достоинству!

Позади мерно стучала о плитку трость. Я не оборачивалась. Дура! Какая же дура! Зимняя Дева слишком важна для мира, чтобы так просто позволить мне отказаться от силы. Никто не допустит, чтобы это ледяное безобразие повторялось из года в год. Они просто дали мне время подумать. Подышать перед смертью…

– Вера! – раздался за спиной требовательный голос. – Подожди!

Возможно, первый Смотрящий хотел, чтобы я своими глазами увидела мир с безжизненной, застывшей зимой и сама пришла к нему? А может, дело в том, что Тёма на самом деле не умер? Мысль была такой внезапной, что я остановилась.

Но я же сама видела, как закатились его глаза. Как он…

На сцене дама в клетчатом фартуке и кожаных шортиках изображала акт пламенной любви со стулом.

– Вера! – Аскольд поравнялся со мной. – Мы же договорились!

Я медленно обернулась. Вроде бы и видела его – внимательные темные глаза, нахмуренные брови, блестящая бородка, – но смотрела как будто сквозь.

Никакого выбора никогда не было. Просто один Смотрящий надеялся, что я одумаюсь, а второй хотел убить. Почему нельзя было сразу сказать мне правду?.. Видно, я дернулась, потому что Аскольд поймал меня за руку повыше запястья. Но держал совсем некрепко.

– Кто это был в гримерке?

В полумраке он походил на привидение. Свет неровными бликами ложился на худое лицо, глаза были тусклые и тревожные.

– Что же ты его сам не спросил? – вяло съязвила я. – Испугался?

Аскольд дернул плечом, точно его нервировала сама мысль, что он кого-то испугался.

– Он угрожал тебя убить.

– Да я и сама… – Не договорив, я почувствовала, как первый предвестник тошноты подкатил к горлу. Надо было все-таки поесть. Или не заливать в себя вторую порцию рома.

Сцена опасно накренилась, а за ней и весь зал. Я ухватилась за мягкую ткань пиджака, пережидая приступ головокружения. На спину мне легла теплая ладонь. Как если бы он и правда обо мне заботился… Я задержала дыхание. Нет.

Нет.

Я выдернула руку.

– Мне нужна девушка, – твердо сказала я. – Мне нужно… попробовать.

– Что попробовать?

– Потом объясню.

Я подтянула на плече лямку сумки, которая чудом еще не потерялась. Поймать официантку? Да вот же девушка танцует на сцене. Если я поднимусь… Может, такое шоу местная публика оценит.

– Миледи! – Перед нами выросла Мелисандра. Губы ее были растянуты в фальшивой улыбке, голос звучал решительно. – Милорд. Сожалею, но я должна проводить вас к выходу.

Ее слова потонули в аплодисментах после выступления укротительницы стульев.

Кажется, Аскольд убрал руку с моей спины, а Мелисандра так и вовсе застыла, когда я, быстро шагнув к ней и приподнявшись на цыпочках, выдохнула в губы поцелуй.

– Что вы делаете?!

Я отступила, прислушиваясь к себе. Сила по-прежнему кипела в венах, накатывая и разбиваясь, как ледяные волны о берег. Это было почти больно.

И очень, очень знакомо.

– Ничего, – убито ответила я. – Извините.

Глава 8

Антон

Ночью пришла эсэмэска.

«Ко мне вернулась сила».

Я прочел ее дважды, но только на третий раз текст и отправитель соединились в связную картинку.

– Твою мать.

Я сел в кровати. В квартире было по-ночному тихо. За стенкой похрапывал Ванька, у меня в ногах сплошным черно-рыжим пятном развалились кошки. Если бы не ощущение, что над головой треснул потолок, можно было бы считать – мир и благодать.

Я посидел, зажав телефон в руке. С чего она это взяла? Что случилось? Я написал «Что случилось?» и завис. Стер сообщение, написал «Тебе нужна помощь?» и снова не отправил. Надо думать, нужна, иначе не писала бы в два ночи.

«Ты где?»

Отослал.

Перед глазами возникло бледное лицо с испуганными, широко распахнутыми глазами. Я тряхнул головой, прогоняя образ. Встал, выглянул в окно. В небе на фоне ватных облаков висел огрызок луны. Голые ветки у самой рамы походили на когтистые пальцы злой ведьмы – как в сказке, которую я недавно читал Милане.

Если к Вере вернулась сила, значит, она снова сможет заморозить мое сердце?

Я несильно ткнул себя кулаком в солнечное сплетение. Нельзя. Вместе с болью и воспоминаниями уйдет и образ маленькой голубоглазой девочки, которая обнимает меня за шею и лопочет «папапапапа».

Да и в целом заморозка мне больше не нужна. Последние месяцы вроде выровнялось: кошмары стали сниться реже, мясорубка в груди поутихла. Воспоминания о Кате возвращались не чаще пары раз в неделю. Были ночи, когда я мог проспать до самого рассвета, а наутро даже худо-бедно радовался жизни. В груди продолжало ныть, как от зарубцевавшейся раны, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что было год назад. Тогда я еле мог вдохнуть от боли, а все, чего хотелось, – взять с кухни нож и всадить себе в глотку.

Я покрутил телефон в руках. Какая разница, где она? Хельге я больше не служу, Фрося силу отдала, Милана растет обычным ребенком. Меня это больше не касается.

В темноте зажегся экран: идет вызов.

Да твою же…

– Вера?

На том конце послышались шорохи. Потом шуршание, скрежет.

– Я прекрасно дойду сама… Я же тут… – Голос точно принадлежал ей, но был как будто смазанным. Пьяная, что ли?

– Осторожно. – Второй голос принадлежал мужчине. Властный и хорошо поставленный.

– Знаешь что? За собой лучше… – Глухой удар. – Блин!

– Я же сказал: осторожно.

Снова шорох.

– Что это ты вдруг такой… такой…

– Какой?

– Заботливый.

Я отключился раньше, чем понял, что делаю. Прислонился спиной к этажерке. Ничего необычного – телефон сенсорный, а мой номер, видно, просто последний из тех, кому она звонила. Сам разблокировался в кармане, сам набрал. Обычная история.

Откуда можно ехать в два часа ночи? Из клуба? Из бара? Дело молодое… Перебрала, познакомилась с кем-то. Вот и провожает ее случайный ухажер. Или не случайный. В памяти всплыли знаки на крыльце, потом отрывок из Ванькиного чата. Букет еще этот. Мог ли тот, кто его подкинул, знать, что к ней вернулась сила? Или она это спьяну написала? Мало ли что ей померещилось… Как там было в этих иероглифах?

«Не доставайся же ты никому».

Бублик и Мася спрыгнули с кровати, Сметана одиноко запищала. Я отлепился от стены, подхватил ее под брюхо и пристроил на коленях, усаживаясь за компьютер. Все равно не засну уже без снотворного. А если приму еще дозу, утром не встану. Я нажал на «Старт» и через минуту вбил в поисковик: «черный маг руны и предсказания».

* * *

ВКонтакте

Антон Никифоров, 5:05:

Здравствуй, душа моя Пелагея. Не спишь?

Пелагея Ромашкина, 5:10:

Чур меня! Тебе что это понадобилось в пять утра?

Антон Никифоров, 5:11:

Нашел тут человечка занятного.

Пелагея Ромашкина, 5:11:

Как звать?

Антон Никифоров, 5:12:

Аскольд Мирин.

Пелагея Ромашкина, 5:12:

Запрос?

Антон Никифоров, 5:15:

Все, что по нему найдешь. Возраст, место жительства, где работает. Кстати, сайт его лови.

Пелагея Ромашкина, 5:16:

Спасибо… Погоди, сразу гляну.

Антон Никифоров, 5:18:

Я тут.

Пелагея Ромашкина, 6:00:

Имя вряд ли настоящее. Ничего не находит сразу.

Антон Никифоров, 6:01:

Так найди настоящее.

Пелагея Ромашкина, 6:02:

А ты мне что?

Антон Никифоров, 6:02:

А я тебе как обычно.

* * *

– К ней правда вернулась сила?

Я сидел в кафе, где до сих пор работал Смотрящий. Сам он пристроился напротив и с наслаждением потягивал свежесваренный кофе. Весь его вид, от вельветовой рубашки до золоченого бейджика с надписью «старший менеджер Кирилл Войнович», кричал о престиже. Расхлябанный бариста, которого я помнил, явно остался в прошлом. От него сохранились только имя да глаза с дымкой, которые теперь скрывали затемненные очки в дорогой оправе.

– Разве она ее отдавала? – усмехнулся Смотрящий и глянул на меня поверх кофе.

Информацией он по-прежнему делился только в обмен на что-то полезное. Я пообещал ответить на вопросы, которые он задаст после моих.

– Тёма же впитал ее.

– Как ты успел заметить, малыш был не того пола, – ласково сказал Смотрящий.

– То есть это с самого начала не могло сработать?

– Первый вопрос. – Он загнул большой палец. – Но я на него уже ответил. Положим, частично… Хм. Давай скажу так: оно не сработало.

Я залпом допил кофе. Несмотря на раннее утро, это была вторая чашка. В глаза как песка насыпали.

– И что с ней теперь будет?

– Второй вопрос. – Смотрящий загнул указательный палец. – Уточни.

– Она снова будет Зимней Девой? – Я разгладил на столе салфетку. – А я должен… должен буду ей помогать?

– А! – Полные губы растянулись в улыбке. Смотрящий стал похож на хищную лягушку. – Вот что тебе интересно: будешь ли ты снова со своей девочкой. Почему тебя это волнует?

Я молчал.

– Имей в виду, ты должен ответить, – мягко прошелестел он.

– Мне нельзя быть с ней рядом.

– Так себе ответ.

– Я могу причинить ей вред.

– А она тебе нет? – ухмыльнулся он. – Не отвечай, этот вопрос не считается.

– Что, если она захочет отказаться?

Смотрящий аж языком прищелкнул от наслаждения.

– Ой, много же тебе придется рассказать мне, слуга Зимней Девы…

– Я ей больше не слуга.

Он снял очки – в глазах вспыхнул серо-сизый туман.

– Мы слуги тех, кому принадлежат наши мысли.

– Так она может отказаться от силы? – с нажимом повторил я.

– Может. Когда примет.

– Что значит «примет»?

Смотрящий только мечтательно улыбался. Я не выдержал:

– Ответь на этот последний вопрос, и я все расскажу.

Ноль реакции.

– Я скажу тебе, где похоронена Хельга!

– Сдалась мне твоя Хельга… – отмахнулся он. Потер ладонями друг о друга, словно собирался приступить к аппетитному блюду. – Ладно, позлю своего братишку, и то польза. Слушай. Каждой Деве для вступления в силу нужно совершить поступок – тот, что утвердит силу внутри нее. Хельга приняла свою силу так давно, что никто уже и не помнит, как это было. Но правила не меняются. Пока Вера не совершит кое-что, сила не будет принадлежать ей полностью. И отдать ее она не сможет. Это как… продать дом, за который все еще выплачиваешь ипотеку. – Он постучал ногтями по чашке. – Не получится.

– Ипотеку можно переоформить… – пробормотал я, но голос потонул в гудении кофемашины за спиной. – Ладно. Что она должна сделать, чтобы окончательно обрести силу?

Туман в глазах Смотрящего из серого сделался графитовым.

– То, что всегда делает Зима, – произнес он, явно наслаждаясь моментом. – Она должна убить. Кстати, это был твой четвертый вопрос.

* * *

Вера

После ночи в клубе вылезать из-под одеяла не было сил. Проснувшись, я минут пять лежала, прислушиваясь к себе и мысленно ощупывая тело. Ужасно хотелось пить. Голова была тяжелой, тело ватным, двигаться не хотелось. Сколько я выпила? Два бокала? Не бог весть что…

Если не считать того, что я услышала после.

Растопырив пальцы, я поднесла руку к глазам. Все это время сила была внутри меня. Когда я сдавала ЕГЭ и так и не сдала. Когда шагала по бесснежным улицам, думая, что так будет всегда. Когда накрывала ладонью шрамы на Лёшиной груди.

Все это время я была Зимней Девой. А Тёма погиб зря.

Комната утопала в полумраке. За окном протяжно и гулко завывал ветер. Пальцы сжались в кулак, и я уронила его на подушку. Глупо. Все давно уже случилось, так какой смысл расстраиваться, верно? Надо просто… Как там было в последней книге про психологические травмы? Встроить этот опыт в свое прошлое? Присвоить себе?

Я потерла глаза. В двадцать лет у меня на пороге возникла истекающая кровью старуха, зажала мертвой хваткой и испустила дух мне в губы. С тех пор я не принадлежу себе и только и делаю, что борюсь. Или боюсь. Боюсь, что все окажется бесполезно, а я на самом деле не управляю своей жизнью.

Отличный опыт, чтобы встроить в прошлое.

Надо поговорить с Антоном. Я же наверняка смогу теперь заморозить его сердце. Да и раньше, получается, могла. Свесив руку с кровати, я пошарила по полу пальцами, пытаясь нащупать мобильник. Прежде чем провалиться в сон, я точно положила его на пол. Ну где же?.. Пальцы нащупывали только остывшие с ночи деревянные половицы.

Рука устала искать, я вернула ее под одеяло. Никогда больше не буду пить. Надо попытаться вспомнить по пунктам, что вообще вчера произошло и как я добралась до дома. Решить, что делать дальше. С поцелуем не вышло – значит, либо у меня действительно нет шансов, либо я чего-то не знаю. Но наверняка знает Антон. Это же он привел Фросю к Смотрящему. Может, есть волшебные слова? Например, «она не годится в Девы». Или «она не умеет убивать».

Я решительно откинула одеяло. Надо позвонить ему. И поставить наконец кувшин с водой на тумбочку у кровати.

…Айфона так нигде и не было. Я проверила в карманах пальто, в сумке, на столе рядом с ноутбуком, под грудой одежды у кровати, даже в комоде. Ничего.

Самым простым вариантом было позвонить на него, но второго телефона у меня не было, а идти к Лексеичу не хотелось. К тому же айфон наверняка успел разрядиться – последний раз я заряжала его вчера утром.

Кофеварка зачмокала, сообщая о готовности. Я наполнила чашку до краев и прислонилась к плите. Сделав первый живительный глоток, оглядела комнату. На первый взгляд все было как обычно: ноутбук выключен, шторы задернуты, на полу валяется гора одежды, которую я наспех скинула вчера. Интересно, почему пальто я повесила на крючок, а одежду свалила у кровати?

Я провела рукой по лицу, пытаясь смахнуть остатки сна. Мимо окна вместе с листьями пронеслись тоненькие ветки деревьев. Похоже, Дарина сегодня не в духе. Пора уже заняться сменой замка. И заказать камеру.

Я решительно двинулась к ноутбуку. Когда рабочий стол расцвел голубым, из правого угла выскочила напоминалка: «День рождения мамы». С полминуты я пялилась на нее. Какое сегодня число? Неужели время бежит так быстро? Уже октябрь… Не успеешь оглянуться, как наступит первое декабря.

Сосредоточься. Камера.

Я выбрала самую дешевую за две с половиной тысячи, открыла почту, чтобы проверить заказ, – и обомлела. Из девяти непрочитанных писем восемь были предложениями о сотрудничестве.

«Спасибо за отклик. Нам как раз нужен таргетолог».

«Когда вы могли бы приступить?»

Я пролистывала письма, забывая дышать.

«Продукт будет запущен на следующей неделе».

«Готовы работать по стопроцентной предоплате».

Может, это чья-то шутка? Веерная рассылка? Я просмотрела адреса отправителей – вроде реальные. Я же везде писала свой номер! Наверняка они позвонят. Или уже позвонили. Где этот телефон, будь он трижды неладен?

Я открыла сообщения «ВКонтакте». Аскольд Мирин был в сети двенадцать часов назад. Спит он там, что ли? Я быстро набрала:

«Привет. Ты не знаешь, где я оставила свой телефон?»

За окном громыхнуло. На секунду мне почудился на затылке чей-то взгляд, и я обернулась. Никого. По спине потянулась вереница мурашек.

Соберись, Вера.

Я заставила себя вернуться к письмам. Ответила на все, заверив клиентов, что готова приступить сегодня же. Проверила чат – Аскольд по-прежнему был не в сети.

Допив кофе, я пошла одеваться. Если не хочу потерять заказы, надо срочно восстановить симку.

* * *

– Ваш паспорт, пожалуйста, – монотонным голосом произнес рыжий парень за прилавком.

Поверх черной футболки с надписью «We will die young» красовалась белая жилетка от костюма. Образ дополняли очки в железной оправе и пирсинг в носу.

Я молча положила паспорт на стойку.

– Царёва Вера Александровна… – Парень защелкал мышкой, уставившись сквозь толстые стекла в экран. – Сим-карту потеряли, значит.

Мне стоило огромных усилий не закатить глаза. Историю про потерю симки я повторила дважды, а он все не улавливал суть. В отделении «Связного» размером с кладовку едва умещались прилавок-стойка и стенд с новенькими телефонами. Цены были одна лучше другой: семь тысяч, десять, двенадцать. Айфон, как у меня, стоил пятнашку. Может, у мамы найдется старый мобильник? А то звонить, видимо, придется по утюгу.

– Завтра вечером будет готово. Теоретически, – подытожил парень.

– А практически?

Он задумался.

– Ну… Сегодня суббота. Завтра воскресенье. Выходной. Пока суть да дело… В понедельник утром приходите.

Почему так долго? До понедельника я потеряю половину заказов. И не смогу поговорить с Антоном.

Я невольно склонилась над стойкой.

– Мне будут звонить по работе. Это очень срочно, правда. Может, получится хотя бы завтра?

– Я же сказал: завтра воскресенье, – меланхолично повторил парень и поднял на меня глаза. – Это линзы?

Я отступила. Как назло, в отделении со стеклянной дверью и стеллажом не видно было ни одного отражения – слишком много дневного света.

– Линзы?

Но он уже вернулся к экрану. В наступившей тишине тихо защелкала мышка.

– Я отправил ваш заказ в центральный офис. Что-то еще?

Я молча разглядывала его. Шею над воротом футболки пересекал шрам, как от операции, щеки были изъедены зажившими оспинами.

– Что-то еще, девушка?

Кожа от рукавов до кистей вся была покрыта крошечными точками-прыщиками. С внутренней стороны запястья билась жилка – я скорее слышала ее, чем могла разглядеть.

Я слышала, как билось его сердце.

– Или вы просто мной любуетесь? – Он криво подмигнул мне.

Тук – тук-тук – тук. Медленно, быстро, быстро, медленно. Вдруг пришло четкое осознание – мне не придется даже прикладывать руку к этому «We will die young». Хватит одного желания.

– Девушка? – Парень приторно улыбнулся.

Я тихо выдохнула:

– Я зайду в понедельник. Спасибо.

На ходу застегивая пальто, я вывалилась на улицу. Руки тут же закоченели от влажного ветра. Лавируя между лужами, по размеру напоминающими мини-озера, я устремилась к ближайшему киоску со стеклянной витриной. Глаза как глаза. Обычные, серо-голубые. Разве что слишком бледные на фоне черной подводки. Я невольно дотронулась до стекла кончиками пальцев. С той стороны витрины к стеклу жались розовые бутоны, мелкие и чахлые. Деньрожденный букет из таких вряд ли получится – но он точно лучше, чем ничего.

По крайней мере, если планируешь заявиться без предупреждения. И попросить запасной телефон.

* * *

Розы были нежно-лиловые, как кабриолет Барби из детства. На мой вкус они отдавали милотой и наивностью, но маме наверняка понравятся. Ей вообще нравилось все милое.

В маленьком квадратном зеркальце на стене лифта отражалось мое безрадостное лицо. Волосы растрепались от ветра, и я убрала их за уши, напомнив самой себе школьницу. Надо хотя бы улыбнуться – иначе не отвертеться от вопросов.

– Ой, доченька, какие красивые! – воскликнула мама, когда двери лифта разъехались.

– Привет. Отлично выглядишь.

Мама и правда принарядилась: джинсы сменила на офисную юбку, тапочки – на черные туфли с квадратным мысом. В ушах поблескивали бабушкины бриллианты, волосы сияли насыщенным каштановым оттенком.

– А ты похудела как. Совсем ничего не ешь? Вот что значит одной жить! Некому тебе там готовить…

– С днем рождения! – Я протянула ей букет.

– Спасибо, Верочка. Ты проходи, проходи, – засуетилась мама. – Я уже стол накрыла… Не звонила с утра, думаю, приедешь, не приедешь. Может, вообще о матери забыла…

Я слабо улыбнулась. Удивительно, что Хельга в свое время выбрала меня. Вот же идеальный кандидат. Словами мама могла бы убивать не хуже, чем я – холодом.

«Умм! – требовательно послышалось из квартиры. – Умм!»

Я прибавила шагу. У двери расхаживал, нетерпеливо дергая хвостом, темно-рыжий кот. За последние два года он заметно округлился в боках, раздобрел. Но одновременно движения его замедлились, желтые глаза потускнели.

Я опустилась на корточки, протянула обе руки ладонями вверх. Узнает?

– Прости, старый скряга. Я ничего тебе не принесла, – прошептала я, тихонько наблюдая, как Наум обнюхивает мои пальцы.

Издав смешной звук, похожий на чихание, он потерся мордой о ладонь, хрюкнул и вальяжно прошествовал в глубь квартиры. Облезлый хвост двигался словно бы отдельно от неповоротливого тела.

– Видишь, и Барсик тебе рад, – проворковала мама. – Проходи, мой руки.

Я с облегчением поднялась и стала разматывать шарф. Два года назад кот так же встречал меня на пороге, недовольно, по-дедовски ворча. Только тогда рядом с ним стоял Лестер.

Я зажмурилась. Ну, ты нашла время.

– Ты чего? Плачешь? – Мама стояла передо мной, внимательно заглядывая в глаза сквозь толстые стекла очков.

Я натянула улыбку:

– Нет, конечно. Пойду мыть руки.

Кухня выглядела такой же захламленной, какой я ее помнила: на всех горизонтальных поверхностях высились пыльные коробки, стопки из пакетиков, сложенных вчетверо салфеток и бог знает чего еще. Наверняка где-то хранился и пакет с пакетами, но спрашивать я не рискнула. Уселась за стол с шатающимися ножками и оттянула ворот водолазки. На кухне было душно – видно, мама готовила с самого утра.

На белой скатерти передо мной красовались тарелки с трогательными голубыми цветочками, в центре – несколько украшенных зеленью салатов и блюдо с тремя видами тонко нарезанного хлеба.

– Кто-то еще придет? – уточнила я.

Мама вытерла руки о вафельное полотенце и горестно вздохнула:

– Да кто ко мне еще придет? Только ты у меня осталась. Папа твой, сама знаешь, променял меня на свою шлюху. Родители, царство им небесное…

– А на работе как? – быстро спросила я.

– Да как? Черт-те что, коллектив потихоньку выживают. Гонят нас, понимаешь, натурально гонят перед пенсией. А куда мы пойдем? Сейчас везде берут только молодых, они умеют пользоваться этими программами, компьютерами… Вера, ты бери салатик, свеженький, только вчера сделала. Накладывай. По новому рецепту, облегченный, курочка вместо колбасы. Вот и Матильду Владленовну мою не сегодня завтра уволят. Представляешь? Она месяц на больничном, как можно человека в таком положении…

– Что с ней случилось? – осторожно поинтересовалась я, наполняя тарелку.

– Собака! – Мама села напротив. – У нее умерла собака. Пока похороны, траур. Ну как, вкусно? Добавить майонеза? Ты мне сразу скажи, не стесняйся. Я что-то не догадалась достать. Сейчас…

– Все отлично, спасибо.

– Может, шампанского? Открыть, правда, некому. Подумать только – дожила: некому дома шампанское открыть. Помнишь, как папа всегда открывал? – грустно добавила она.

Я еле сдержалась, чтобы не сказать: «Он же не умер!»

– Давай я открою.

Я встала.

– Не надо, не надо, – замахала мама испуганно руками. – Еще пробка улетит куда-нибудь!

– Да я умею.

«Поживи одна на кладбище, еще не такому научишься», – мысленно добавила я. Отодвинула ящик, где, по моим воспоминаниям, лежали кухонные полотенца.

– Вера, оставь, я тебя прошу!

– Да это одна секунда!

– Не надо.

– Где у тебя полотенца?

– Не надо, Вера. – Из испуганной мама сделалась страшно недовольной. – Сядь. Расскажи лучше, как у тебя с личной жизнью. Кто-то есть на горизонте? Сережа так и не объявлялся? – Я запнулась на полпути к столу. Сережей мама когда-то звала Лестера. – Не позвонил сегодня, представляешь? Хотя вообще-то он давно уже не звонит. А такой галантный был… Приятный. Вежливый. Всегда спрашивал, как я себя чувствую.

Я втянула воздух. Ощущение было такое, будто кто-то воткнул вилку в районе груди.

– Ну ты ешь, ешь. А то худая стала, как я не знаю кто. Давай картошечку положу, пока горячая.

– Угу.

Я без сил опустилась на стул. А мама, наоборот, вскочила, нацелившись на большую эмалированную кастрюлю на плите. Я добавила на тарелку салат, хотя знала, что не проглочу ни кусочка.

– Не писал тебе? Интересно, куда он делся? – Мама замерла у плиты. – А тот участковый, помнишь? Который как-то…

– Я работу нашла! – выпалила я, изо всех сил стараясь придать голосу беззаботность. – В интернете. Кстати, у тебя нет запасного…

– Это что, по камере? – недоверчиво переспросила мама. – Тебя теперь все узнавать будут?

– Нет, нет, я рекламу настраиваю. Для сайтов. Так вот, у тебя нет…

– Но это же несерьезно, Вера! Это ненастоящая работа!

Я принялась отсчитывать про себя вздохи. Один. Два. Интересно, где Наум? Три…

– Лучше скажи мне, когда снова будешь сдавать ЕГЭ. – Мама зачерпнула половником из кастрюли картофелины и быстро понесла к столу.

– Хм… Не скоро.

Картофелины с глухим стуком шлепнулись на тарелку.

– В смысле не в этом году? – Мама подняла подведенные карандашом брови.

– В смысле никогда.

* * *

Я вылетела из подъезда, на ходу завязывая пояс пальто и обещая себе никогда не обсуждать с мамой работу, учебу и планы на будущее. В голове звучало ее возмущенное: «У нас только прабабка необразованная была!», сердце колотилось у самого горла. Моросящий дождь ударил по глазам, и я сослепу чуть не врезалась в человека, который стоял у подъезда.

Он-то что здесь забыл?

Аскольд был в своем неизменном черном костюме, невозмутимый, как статуя. Руки сложены на груди, в волосах блестят дождевые капли. Просто оживший памятник богу пафоса.

– Мы что, договорились встретиться? – Я отступила, пытаясь выровнять дыхание.

– Не совсем, – уклончиво ответил Аскольд.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Жду.

Я провела рукой по лицу, смахивая противную влагу и пытаясь вспомнить, что писала ему утром. Вроде только вопрос, куда запропастился мой телефон. Или что-то еще? Может, он ответил, а я не прочла?

– А… Зачем?

Аскольд едва заметно поморщился, словно это и так было очевидно.

– Привез тебе телефон.

Глава 9

Антон

За скучной лекцией о безопасности на кухне последовала еще более скучная о видах сахара. Я слушал вполуха, записав в тетрадь только «САХАР» большими печатными буквами. Из головы не шли слова Смотрящего.

Она должна убить. Убить, чтобы обрести силу и только потом отдать.

На моей памяти так работала разве что приватизация дачи. Мама как-то решила продать участок, доставшийся ей от отца, а тому – от государства. Выяснилось, что, чтобы продать, нужно сначала вступить в права собственности. Набегались мы тогда знатно. Нашли потрепанную книжку члена садового товарищества, нарисовали схему участка, сварганили межевой план… Все ради того, чтобы спустя сутки полноправного владения шестью сотками благополучно их сбагрить дальше.

– Белый сахар, прошедший всеобъемлющую очистку, имеет только выраженный сладкий вкус, – монотонно вещала учительница. – У него нет какого-либо послевкусия, он лишен запаха. Зато бурый тростниковый сахар отличается тонким вкусом…

Услышав, почему я не хочу, чтобы к Вере возвращалась сила, Смотрящий хохотал так, что из-под ресниц показались слезы. Отсмеявшись, он сказал, что теперь не грех и увольняться – он видел все. Правда, напоследок все же добавил: «Ты знаешь, что не обязан оставаться с ней? Можешь бросить ее на произвол судьбы и никогда больше не видеть, хе-хе-хе…»

– Сахар – основа всех основ. Это конфеты, фруктовая карамель, пралине, помадки, трюфели…

На произвол судьбы я, может, ее и не брошу, но снова служить Зимней Деве не стану. Мне больше не нужна заморозка. Последнюю волю Хельги я выполнил – спас девочку, что пришла ей на смену, охранял и оберегал. Сколько мог.

– Сахар придает вкус горячим и холодным напиткам, сокам, молочным продуктам, усиливает букет фруктовых блюд…

Экран телефона загорелся новым сообщением.

«Лови, что нарыл пока, Тоха. Матвей Горячев, 1983 года рождения. Не привлекался, машинки не угонял. Школу закончил в 2000-м с золотой медалью в Серпухове. Переехал в Москву. И тут ему прям поперло».

«Почему поперло?»

«Ну, он на Кутузовском живет, рядом с «Москва-Сити». Знаешь, сколько там квартиры стоят?»

– Никифоров! – рявкнула училка. – Вы все знаете о сахаре?

Я задвинул телефон под тетрадный лист. Дождался, пока она отвернется, и напечатал:

«Имя, значит, ненастоящее?»

«Зарегистрированный псевдоним… Как если бы он книги писал. Только он под ним муру свою про колдовство двигает. Зато летает под настоящим именем…»

«Знаешь куда?»

«Обижаешь!»

«Ну?»

«Последние три раза – Тель-Авив. Я не нашел, где он остановился, базы там закрыты, но думаю, катался затем же, зачем все богатеи».

«И зачем?»

«Лечиться. Сдается мне, болен наш Матвейка».

Вера

– Это не мой телефон.

За окном тихонько накрапывал дождь. Я сидела в уютном салоне «Майбаха», пахнущем кожей и ладаном, и разглядывала перламутрово-переливающуюся коробочку на коленях. Аскольд вручил мне ее пять минут назад, и я чувствовала себя страшно неловко. Как люди вообще принимают подарки?

– Зато им сразу можно начать пользоваться, – пожал плечами Аскольд. – Сим-карта уже внутри.

Я покосилась на коробочку. Если мне не изменяла память, шестой айфон всего недели полторы как вышел, и купить его в Москве было проблематично. Разве что ты вездесущий маг, которому кроме загробного мира доступны новинки из Нью-Йорка.

– Это лишнее.

Фраза прозвучала резче, чем я хотела. Отопление в салоне не работало, но мне почему-то стало жарко. Я провела тыльной стороной ладони по горячей щеке.

– Я думал, таргетолог всегда должен быть на связи, – уронил Аскольд в пустоту.

– Должен.

Я вернула руки на колени, старательно не касаясь коробочки. Дурацкая ситуация. Мы же даже не друзья.

– Так ты не знаешь, куда делся мой телефон?

Аскольд достал из подставки в подлокотнике стаканчик с кофе и сделал глоток.

– С какого момента ты ничего не помнишь? – негромко поинтересовался он.

Я невольно заерзала на сиденье.

– С того, как поцеловала девушку.

– Я отвез тебя домой, – бесцветно сообщил Аскольд. – Это все.

– Все? И я даже не спорила?

Тонкая усмешка искривила угол рта.

– Почти нет.

– И никому при тебе не звонила?

Он покачал головой.

– Значит, ты не знаешь, где я оставила свой телефон, – заключила я. – Печально.

Аскольд снова пожал плечами, как бы говоря «тоже мне проблема».

– Ладно. Все равно спасибо. Я наверное… – Я положила коробочку на бардачок и взялась за ручку двери, но тут ладони знакомо закололо.

Холод защекотал кожу изнутри, пытаясь дотянуться до сидящего рядом чернокнижника. Где-то на границе сознания раздалось тихое и мерное сердцебиение. Нет, ну только не опять, пожалуйста!

Я резко выдохнула, пытаясь загнать это ощущение поглубже. Не надо было тогда замораживать его порез. И в клуб ехать не стоило.

– В чем дело? – настороженно спросил Аскольд.

Кожа у него была тонкая и сухая, как у очень больного человека. Интересно, он вообще сегодня спал? И с каких пор меня это волнует?..

– Лучше тебе держаться от меня подальше, – буркнула я.

Бумажный стаканчик дрогнул в длинных пальцах. Аскольд тихо рассмеялся. Его смех напомнил звук, с которым рассыпается трухлявое дерево.

– Держаться подальше… – эхом повторил он. – Забавно, забавно. Хочешь кофе? Можем посидеть где-нибудь. Вон там вывеска.

Да что с ним не так?

– Вот именно это я и имела в виду, – пробормотала я, пытаясь открыть дверь одной из четырех кремовых кнопок на панели. – Мне тоже лучше держаться от тебя подальше.

Лицо горело. Дверь никак не открывалась, а он продолжал тихонько посмеиваться, как какой-нибудь старикашка.

– Что смешного? – оставив попытки выбраться из машины, я развернулась к нему всем корпусом.

– Обычно это я говорю, чтобы люди держались от меня подальше, – мягко проговорил Аскольд. В глазах его продолжали тлеть задорные угольки. – Забавно слышать это от кого-то еще.

– Просто обхохочешься.

Я наконец справилась с дверцей. Ноги приземлились в лужу размером с небольшое озеро.

– …но те, кто поумнее, предпочитают со мной дружить, – донеслось из-за спины. – Особенно если им упорно не везет в какой-то сфере.

Я обернулась.

– Что ты имеешь в виду?

Лицо чернокнижника снова превратилось в гипсовую маску.

– Ничего.

Что-то теснилось на самом краешке сознания, но мне никак не удавалось это ухватить. Если им упорно не везет в какой-то сфере… В какой-то…

– Это ты устроил поток заказов?!

Маска не дрогнула.

– Заказы на рекламу, – требовательно уточнила я. – Твоих рук дело?

– А сколько их уже? – осторожно спросил Аскольд.

– С утра было восемь.

Бровь на подвижной стороне лица дернулась.

– Это же хорошо?

Невозможно долгое мгновение я так и сидела ногами в луже, сопоставляя факты: глухое молчание вчера, шквал писем сегодня и его отвратительно самодовольная физиономия.

– Понятно.

Изящно выйти из машины не получилось – я почти вывалилась в тусклый вечер. В лицо ударил косой влажный ветер. Дождь и не думал заканчиваться.

Я зашагала к вывеске напротив, толком даже не соображая, куда иду.

Конечно, заказы ненастоящие. Наверняка Аскольд просто прислал своих должников. Или тех, у кого забрал волю. Загипнотизировал. Он же умеет? Или сам написал мне с разных аккаунтов. Хотя нет, вряд ли у господина черного мага нашлось бы время. Мама права. Какая тебе, Вера, работа без образования? Даже курсы по таргету – и те не смогла отбить. Так и будешь до конца жизни прибирать могилы.

Ледяной ветер задувал в рукава, но меня прошибал пот, как в невыносимо жаркой сауне. Ладони вспотели. Дыхание на мгновение словно выключили, а потом вернули, и сердце забилось с удвоенной скоростью. Я успела подумать: «Так же все начиналось во время ЕГЭ», – а потом меня накрыло удушающим куполом. Захотелось одновременно сбежать и замереть, спрятаться в надежде, что меня не найдут. Кто не найдет и что должно случиться, я не знала. В ушах стучала кровь, в голове билась одна-единственная мысль: все это бесполезно. Я умру. Умру. Прямо сейчас.

Пейзаж вокруг превратился в сплошное серо-голубое облако с провалами окон. Противная морось заливала лицо, и я уже не различала очертаний. Остатки здравого смысла сообщали, что я все еще у подъезда, откуда в любой момент может выйти мама. И вообще, вокруг люди…

– Я могу помочь, – раздался позади тихий голос.

Купол продолжал сжиматься, выкачивая из легких драгоценный воздух.

– Мне не нужна помощь, – сдавленно ответила я.

– Вера, – продолжал голос, – посмотри на меня.

Наверное, я замерла, потому что кто-то мягко развернул меня за плечи.

– Смотри мне в глаза.

Крошечной частицей сознания я понимала, что стою на улице рядом с домом, что сейчас идет дождь, а мужчина рядом не причинит мне вреда. Черная радужка его глаз сливалась со зрачком, я как будто заглядывала в омут и падала, падала…

– Это паника. Она пройдет. Вдыхай, когда я скажу. Медленно… – Голос тек, обволакивая спокойствием. – Раз. Два. Три. Вверх по грудной клетке. Вот так.

Я слушала его, и с каждым словом мне постепенно становилось легче. Он не причинит мне вреда. Он друг…

Тут что-то произошло: сила внутри меня вспыхнула, рванулась сквозь тело, опалив внутренности, и радостно вцепилась в того, кого давно желала заполучить.

Аскольд схватился за предплечье, со свистом втягивая в себя воздух. Побелевшее лицо исказилось от боли, зрачки расширились.

– Отойди, отойди! – Я сама резко отступила, разрывая контакт. Та крошечная часть меня, что еще не слилась с сущностью Зимней Девы, знала: если не прекратить, лед доберется до его сердца, и тогда…

Я согнулась и шумно задышала ртом, уперев ладони в колени и возвращая себе контроль. Мир вокруг постепенно обретал очертания. Серый дом, серый асфальт под ногами, надоедливые капли на лице и волосах. Медленный вдох. Выдох…

Тяжелая рука вновь накрыла мое плечо. Зря – сила снова метнулась к нему.

– Да ты совсем, что ли, не понимаешь?! – Я отшатнулась, но Аскольд и сам уже отступил, показывая мне поднятые вверх раскрытые ладони.

Идиот!

Я пыталась отдышаться, с трудом собирая себя в единое целое. Это мое тело. Моя воля. Я не хочу убивать этого человека.

– Никогда так больше не делай, – отрезала я.

Вытерла щеки и глаза, стирая дождевые капли и фокусируясь на белом пятне горящей вдалеке вывески. Что угодно, лишь бы не смотреть на чернокнижника. Но краем глаза я все равно видела, как Аскольд растирал пострадавшую руку. Что-то мне подсказывало: ему досталось не меньше, чем когда-то Антону.

– У тебя началась паническая атака, – мрачно сообщил Аскольд.

– А у тебя, видимо, талант читать чужие мысли. – Я снова повернулась в сторону вывески, проступавшей сквозь серую морось. – Захочешь еще раз его применить – закажи себе место на кладбище заранее.

В темноте бело-голубым горела надпись «У Оскара». Я в очередной раз стерла с лица набежавшую влагу и чуть не хлопнула себя по лбу. Там же работал первый Смотрящий! Кирилл.

– Ты, кажется, кофе хотел?

Вместо ответа Аскольд как-то обреченно вздохнул. Я поправила сумку на плече и пошла на свет вывески.

* * *

Зал был заполнен до отказа. Официанты в белых рубашках сновали с подносами от столика к столику, воздух гудел от уютного говора посетителей.

Мы сидели в самом углу, скрытые полумраком и парой стоящих без дела стульев. Пытаясь согреться, я накинула на плечи пальто, а сама сгорбилась над меню. Строчки упорно расплывались перед глазами. Ощущение было такое, словно меня засунули в стиралку и прокрутили несколько раз.

Аскольд сидел напротив и так же, как и я, невидяще пялился в меню, поминутно морщась и ощупывая пальцами левое предплечье. Я хотела сказать, что связки и сухожилия, скорее всего, в порядке, но не знала, как начать.

У столика вырос жизнерадостный парень в бежевой футболке и джинсах.

– Вы определились?

Я подняла на него глаза. Никаких темных очков и накачанных бицепсов. Обычный официант.

– Девушка? – Парень стрельнул в меня белозубой улыбкой.

– Черный чай, пожалуйста.

– Записал.

– Мне белый с жасмином. – Аскольд закрыл меню, в которое толком не заглянул.

– Вас понял! – От официанта несло такой жизнерадостностью, что становилось тошно. – Еще что-нибудь желаете?

– Скажите, Кирилл здесь еще работает? – спросила я.

– Вам нужен старший менеджер?

Я кивнула, хотя была не уверена, что Смотрящий и старший менеджер – одно и то же лицо.

– Он ушел пару часов назад. – Парень снова скользнул по мне взглядом – на этот раз оценивающе. – А что? У вас что-то срочное? Какое-то… – он сделал многозначительную паузу, – дело?

Видно, не мне одной почудился намек в его голосе, потому что Аскольд отвлекся от растирания пострадавшей конечности и поднял на официанта немигающий взгляд.

– Нет. Ничего. – Я снова сгорбилась над меню.

– Белый чай с жасмином и черный без сахара! – бодро отрапортовал парень и развернулся на пятках.

Когда он отошел, я поставила локти на стол и бессильно закрыла лицо руками. Телефона нет. Что произошло ночью, непонятно. Аскольд зачем-то пытается мне помочь – причем так, что корявая шутка про место на кладбище вполне может обернуться реальностью. Холод хоть и успокоился на время, но странное притяжение к чернокнижнику не ослабло.

– Кто такой Кирилл?

Я раздвинула пальцы. Аскольд смотрел настороженно. В неверном свете лампочек глубоко посаженные глаза казались темными провалами. Он явно продрог, но старался выглядеть таким же невозмутимым, как обычно.

Я вздохнула.

– Брат того типа из клуба.

Оторвав здоровую руку от той, что безвольно лежала на колене, Аскольд откинулся на спинку стула и неторопливо оглядел зал.

– Это архангелы?

– Чего?

– Эти братья – архангелы? – буднично повторил он, словно спрашивал, сколько будет семь плюс пять.

Неожиданно для себя я хихикнула. Потом снова. И наконец расхохоталась в голос – нервно и громко. Рядом снова возник официант с чашками на подносе – я схватила свою, стоило ей коснуться поверхности стола, и, обжигая язык и нёбо, сделала быстрый глоток.

Архангелы. Господи боже! Абсурднее этот день уже не станет. А работу за меня никто не сделает.

Я поднялась.

– Я поеду. Работать надо.

– Так заказы же ненастоящие, – насмешливо возразил Аскольд. Но вдруг отвлекся.

Я оглянулась – он рассматривал брюнетку за соседним столиком. Черное платье, медные локоны и красная помада. Вылитая фам фаталь.

– У меня и другая работа есть. – Задвинув стул, я попыталась вслепую попасть руками в рукава пальто.

– А если все-таки настоящие?

Я повесила сумку на плечо.

– Если хочешь что-то сказать – говори.

Аскольд молчал. Девушка, на которую он смотрел, заметила нас. Перевела равнодушный взгляд с меня на него – и замерла.

– Полагаю, если скажу, ты снова пожелаешь отправить меня куда-нибудь… на дно Озера, – негромко сказал он.

Брюнетка поднялась. Платье у нее было с глубоким вырезом, высокие сапоги начинались как раз там, где заканчивалась его кромка. Цокая шпильками по кафелю, девушка неспешно приблизилась к нам.

– Извините. – Голос у нее оказался на удивление чистым и звонким. – Вы – Аскольд Мирин?

Ни один мускул не дрогнул в лице чернокнижника, когда он преспокойно сказал:

– Да.

Брюнетка послала ему томную улыбку.

– Можно с вами сфотографироваться?

– Конечно.

Я застегнула верхние пуговицы пальто.

– Сфотографируете нас? – Девушка протянула мне свой айфон – судя по виду, такой же, как тот, что лежал запакованным в «Майбахе».

Стрельнув в Аскольда убийственным, как я надеялась, взглядом, я взяла у девушки айфон. Придвинув один из свободных стульев, она изящно примостилась на самом краешке – и так близко к Аскольду, словно они знакомы сто лет. Аскольд не отстранился, но, смотря сквозь камеру на его застывшее лицо, я вдруг поняла: он это просто терпит. Как зубную боль или плач ребенка на соседнем сиденье в самолете.

Щелкнув их несколько раз, я отдала телефон и повернулась к выходу.

– Извините, а можно спросить… – послышалось за спиной.

Не дослушав, я быстро зашагала к двери. Домой. Мне нужно домой.

Дождь на улице закончился, даже ветра не было. Сейчас полчаса на маршрутке, потом сорок минут на автобусе, если мне удастся застать тот, что идет прямиком до кладбища… Ничего. Почитаю.

Подумаю, что делать дальше.

Я почувствовала, как он вышел из кафе. Я теперь всегда знала, где он, точно между нами натянулась невидимая нить, и куда бы я ни пошла, она притянет меня обратно.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила я, когда Аскольд встал позади, согревая мне спину одним своим присутствием.

– Что?

Что мы словно стянуты пуповиной. Что моя душа будто снова расщепилась и ты – ее недостающая часть.

– Вот это, – устало выдохнула я.

Аскольд не ответил.

– Отвезти тебя домой?

– Не надо.

Я была почти уверена, что он начнет гнуть свое, но он неожиданно уступил:

– Как пожелаешь.

Вздохнув чуть свободнее, я шагнула в сторону автобусной остановки.

– Вера, – негромко окликнул Аскольд.

– Да?

– Твои заказы настоящие.

Я оглянулась, но он уже шел в сторону парковки, сунув здоровую руку в карман брюк.

* * *

Книга про ПТСР лежала у меня на коленях, раскрытая на десятой странице, но читать ее не было сил. Я смотрела на проплывающие за окном многоэтажки, тонущие в сероватом тумане. Автобус был забит, но каким-то чудом мне удалось сесть. Отчаянно не хватало наушников и музыки в ушах. Наушники лежали в сумке, а вот телефона, к которому я обычно их подключала, не было. Может, стоило принять подарок Аскольда? Тем более в него уже вставлена новая симка… А мою бог знает когда восстановят.

Я прислонилась лбом к стеклу с разводами и прикрыла глаза, вслушиваясь в негромкий шорох голосов. Автобус шел до кладбища, так что ближайшие полчаса я могла спокойно подремать.

Не нужен мне этот телефон. Все равно я не смогла бы им пользоваться. И вообще, не те у нас отношения, чтобы принимать такие подарки. Да и отношений никаких нет. Просто какой-то черт дернул меня купить расклад за кучу денег и позвать Аскольда в клуб. А потом… Что случилось потом?

В автобусе пахло женскими духами – сладкими, как те, что почти осязаемым облаком клубились вчера в полутемном зале. От тепла тело постепенно расслаблялось. Гул и бормотания постепенно стихали, и им на смену приходили голоса у меня в голове. Мой – заплетающийся и невнятный, и Аскольда – глубокий и богатый на оттенки.

«Почему ты считаешь, что твоя сила катастрофична?»

«Я вот сейчас не поняла, что ты сказал».

«Почему ты думаешь, что нужно избавиться от силы Зимней Девы?»

«А, это… Ты же видел, как визжала та девочка. Альбина. Я могу кого-то случайно убить».

«Вот именно. Случайно».

«А что, кому-то станет легче от того, что его прикончили случайно, а не нарочно?»

«Я тоже могу кого-то убить, если перестараюсь. Но я контролирую свою силу».

«Ну да, поэтому бедолага Толик тогда…»

«Это исключение из правил. Обычно у меня все под контролем».

«А мне ты, видимо, предлагаешь научиться контролировать смерть?»

«Почему нет?»

Автобус мерно покачивало на поворотах. Я зависла между бодрствованием и полусном, боясь спугнуть нахлынувшие воспоминания. Картинки для них не было – сплошная чернота перед глазами. И разрозненные, как кометы в ночном небе, мысли. Вроде бы он даже предложил мне заморозить пару листиков чертополоха, чтобы доказать, что силу можно контролировать. А я угробила целый куст – чтобы доказать обратное.

Голоса снова ожили:

«Не наступай туда, это моя могила!»

«В каком смысле твоя?»

«Ну, в смысле, я за ней смотрю… Ты наступил на вербейник».

«Прошу прощения».

«Слезь с вербейника!»

«И долго ты еще собираешься заниматься этим… садоводством?»

«Сколько нужно. Таргетолог из меня все равно не получился».

«Почему?»

«Почему-почему… Заказов нет. Сегодня последний сорвался».

«Это все? Дело в заказах?»

«Это немало! Я тебе их из воздуха не достану!»

«Так давай я достану. Ручка есть?»

Я открыла глаза. Стремительно стянув пальто, закатала рукава водолазки. Сумка вместе с книгой съехали на пол, но я не обращала внимания. Где же оно… Тело помнило прикосновение теплых пальцев и легкий нажим стержня. Он рисовал их прямо на мне. Где же?..

У сгиба локтя на левой руке красовались три аккуратных знака: один походил на латинскую F, второй – на незаконченную О, третий – на стрелу. Я вспомнила щекотку, когда Аскольд рисовал их. Боясь дернуться, я тогда начала тихонько хихикать. Прямо посреди могил.

«Тебе смешно?»

«Мне щекотно!»

«Скажи спасибо, что я их на тебе рисую…»

«А не вырезаешь ножом?»

«Именно».

Я накрыла руны ладонью – кожа под ними слегка пульсировала. Он сказал, это на удачу в работе. И заказы обязательно появятся.

«Обещаешь?»

«Гарантирую».

Я подобрала с пола упавшую книгу и снова раскрыла на главе «Как понять, что у вас посттравматическое расстройство». Но сосредоточиться никак не удавалось.

Что-то там было еще. Что-то важное.

«Спасибо тебе».

«Поблагодаришь, когда сработает».

«Но я хочу сейчас».

«Вера, ты не должна…»

«Я. Хочу. Сейчас».

Ток прошил тело. Приторный аромат усилился, выпитый чай запросился обратно. Я прижала ладонь к губам.

Блин. Блин!

Вот почему Аскольд привез мне телефон.

Уцепившись для устойчивости за лацкан дорогого пиджака, я его поцеловала.

Вера, полгода назад

Первым моим заказом стала семейная могила из восьмидесятых. Жена, Демидчикова Александра Анатольевна, умерла двадцать пять лет назад. За ней, почти ровно через год, – муж, Демидчиков Александр Владимирович. Могила была старая и запущенная. Из путаного рассказа Степаныча я поняла, что ее убирали всего пару раз: один – когда заменили кресты на простенькую плиту, второй – перед тем, как дети Демидчиковых уехали за границу.

Стояло самое начало апреля. Земля после зимы была промерзшая и твердая. Но родственники – бог знает, откуда они взялись спустя столько лет, – хотели фото с высаженными белыми цветами и аккуратно насыпанными по периметру камушками.

Я стояла у оградки и рассматривала результат работы последних трех часов. Бурьян пророс так глубоко, что, отчаявшись вытащить, я просто скосила его, позаимствовав косу у Степаныча. Получилось не слишком аккуратно. К тому же какая-то бабулька, увидев меня, трижды перекрестилась и пробормотала что-то про живую смерть.

Я стянула перчатки, стерла пот со лба и отошла на пару шагов. Фотографировать было нечего – повсюду, как грибы, торчали пучки бурьяна. Похоже, даже для такой простой работы я не гожусь. Мало того что провалила ЕГЭ, так еще и…

В заднем кармане пиликнуло сообщение. Я вытащила телефон.

«Как жизнь в городе мертвых?»

Сообщение было от Лёши. Я оглядела торчащие во все стороны сорняки.

«Лучше не придумаешь».

«Чем занимаешься?»

«Работаю».

Я пристроила косу в угол ржавой оградки. Кого я обманываю? Скоро Лексеич поймет, кого нанял, и попросит меня на выход.

«Не скучно?»

«Нет».

С непривычки пальцы саднило. Я сунула руки в карманы и пошла по тропинке, которая, кажется, вела к дому – за первые недели я так и не запомнила дорогу. Вечер накрыл кладбище, и в быстро надвигающейся темноте кресты старого сектора казались остроконечными маячками.

Я достала телефон и посветила на надгробия. Афанасьев, Гуревич, Пономарева… Пущины, неизвестный, неизвестный… Наконец Ивановы – Светлана и Владимир. После них и надо сворачивать. Точно.

«Я иду домой между могилами тридцатилетней давности и думаю, что сделала что-то не то со своей жизнью», – набрала я на ходу, не позволяя себе осмыслить, что пишу. А главное, кому.

«Давай подумаем об этом вместе? Я прямо отсюда чувствую, как тебе это необходимо».

Я спрятала телефон в карман. Вдалеке показался бревенчатый навес. Где-то протяжно свистнул кулик. Телефон пиликнул снова, и я обреченно вздохнула. Хуже этот вечер уже вряд ли станет.

* * *

Лёша приехал с рюкзаком, набитым коробочками с роллами, и первым делом разложил их на крошечной столешнице рядом с плитой – так спокойно и деловито, будто бывал у меня через день.

– Есть хочу, как не знаю кто. Ты же ешь суши? Роллы?

Я сидела на единственном стуле за подоконником, который заменял стол, и вглядывалась в иссиня-черную ночь за окном. Комнату еле-еле освещала настольная лампа с кружевным абажуром – мне прекрасно были видны и надгробия вдалеке, и причудливой формы облака.

– Ем.

Лёша зажег газовую плиту, с которой я до сих пор толком не разобралась, и поставил чайник. Разложил передо мной коробку с роллами и деревянные палочки.

– Ты что, подралась с котом? – За неимением второго стула он сел прямо на подоконник.

– Что?

Лёша кивком головы указал на мои руки, все в ссадинах от бурьяна. Перчатки не помогли.

– А. Это от работы.

– Я думал… – Лёша запихнул в рот первый ролл и закатил глаза, изображая экстаз. – М-м-м… Оргазм. Я думал, ты будешь смотреть за могилами, а не рыть их.

Я вздохнула. Зачем было его звать? Это же Лёша. Который запросто сообщал девушкам на танцах, что они слишком тяжелые для поддержки, а парням – что рукоблудствовать нужно дома, а не в студии.

– Откуда ты такой взялся? – устало спросила я, размышляя, насколько невежливо будет попросить его уехать после того, как сама пригласила.

Словно почувствовав мое настроение, Лёша перебрался в дальний конец подоконника. Синяя толстовка почти слилась с чернотой за окном. Казалось, его большеротое лицо парит в темноте.

– Из Питера, – ответил он, обняв руками колено. – Если тебе интересно.

Проигнорировав палочки, я взяла одну сушину пальцами и положила в рот. Лосось был таким нежным, что буквально растекся по нёбу. Я прикрыла глаза от удовольствия.

– Оргазм, скажи? Так что ты там не так сделала со своей жизнью?

Я открыла глаза: Лёша разглядывал меня, подперев подбородок рукой. В этой толстовке, со шрамом над бровью и следами подростковых прыщей на щеках, он был таким обыкновенным, понятным и простым. С ним можно было не притворяться.

– Я провалила ЕГЭ и теперь буду до скончания века убирать могилы, – призналась я.

Лёша хмыкнул.

– У меня круче: я провалил экзамены в консерваторию после семи лет музыкальной школы. Мать выгнала меня из дома. А я сел на поезд и уехал в Москву.

Я чуть не поперхнулась. Лёша и консерватория? Я бы еще поняла цирковое училище.

– Очень жаль.

Он пожал плечами.

– А это не важно, жаль тебе или нет, котька. Ты либо идешь дальше, либо дохнешь. Вот и вся философия.

Я медленно прожевала очередную сушину.

– А сейчас ты кем работаешь?

– Таргетологом. Помогаю людям рекламировать их товары в интернете. Знаешь… Все думают, что тебе обязательно надо кем-то стать. Получить профессию. Состояться в жизни. – Он говорил, не отрывая внимательного взгляда от моих губ. – А это неправда. Можно просто зарабатывать деньги и получать удовольствие. И вообще делать все, что хочешь. Не думая о последствиях.

– И чего ты сейчас хочешь? – спросила я, а сама отстраненно подумала: я знаю, что он ответит. Так на меня когда-то смотрел Эдгар. Потом Тёма. А потом – однажды – Антон.

Лёша помолчал пару мгновений.

– Поцеловать тебя, – наконец ответил он в абсолютной тишине.

Глава 10

Кряхтя и покашливая, автобус добрался до кладбища. После дождя воздух был по-зимнему стылый. В небе толпились темные облака, и невозможно было понять: это они закрыли солнце или оно уже село. Ильинична прятала вазы с куцыми бутонами обратно в киоск. От главных ворот тянулась вереница посетителей с отрешенными лицами.

Недалеко от киоска я заметила знакомый трейлер с навесом. Ваня? Но сегодня же суббота. Надеясь, что в лице у меня не отражается вселенская скорбь, я зашагала к стойке с вывеской «Кофе и сэндвичи».

– Привет!

Ваня поднял глаза. Темные локоны выбились из-под желтой кепки, поверх куртки был повязан фартук с круглобоким смайликом.

– Здоро2во!

– Ты же вроде обычно по воскресеньям приезжаешь?

– Ага. – Он вытер руки о фартук и вышел из трейлера. – Ты домой? Проводить тебя?

Я внимательнее вгляделась в лицо с веснушками. Если бы не седые пряди и не притаившаяся в глазах тоска человека, однажды встретившего смерть, Ваня вполне бы выглядел на свой юный возраст.

– А ты можешь оставить точку?

Он похлопал по сумке на поясе.

– Выручка у меня тут. Бутеры все равно все съели. А так, если что, Тамара Ильинична приглядит… – Он послал цветочнице взгляд, достойный тоскующего Ромео.

Та беззубо улыбнулась и показала большой палец.

Мы побрели по главной аллее кладбища в сторону церкви. Ваня был на полторы головы меня выше, длинноногий и долговязый, и к моим шагам ему явно приходилось примериваться.

– Так почему ты приехал сегодня?

– Не спрашивай.

– Уже спросила.

Мы поравнялись с Пандорой, и я с ужасом вспомнила, что именно здесь, на многовековой могиле купца Калашникова, поднялась на цыпочки и легко коснулась губами губ Аскольда. Из-за его усов было щекотно. И очень странно.

– …курсы аж до конца весны, я просто офигеваю.

– А? – Я остановилась. – Какие курсы?

Это ничего не значит. Я была пьяна. Мне даже не понравилось.

– Я же сказал: по подготовке к ЕГЭ.

– Круто! – Я прибавила шагу, торопясь оставить Пандору позади.

Ваня припустил следом.

– Круто? Ты что, реально не слушаешь?!

А еще Аскольд оказался сильнее, чем я думала. Я почти повисла на нем, замерев на носочках, а он неожиданно твердой рукой обхватил меня поперек спины, не давая упасть.

– Тоха хочет, чтобы я туда полгода отходил, сдал ЕГЭ и поступил в этот гребаный институт. На фига оно мне надо? Я и так нормально зарабатываю.

…А потом он свободной рукой провел по моим волосам. И это было так… так…

– Отвратительно! – в сердцах выпалила я, чувствуя, как краска заливает щеки. – Просто отвратительно, что он решает за тебя.

– Вот! Я и говорю! Хоть кто-то меня понимает! – От полноты чувств Ваня несколько раз взмахнул руками. – А диплом пусть свой хоть в рамочку вешает, когда сам доучится.

Мы обогнули сектор старых захоронений. Отсюда было видно крыльцо с почерневшей от времени крышей. Ваня вытянул шею, словно что-то высматривал. Я проследила за его взглядом – под навесной крышей соединялись деревянные балки. Вроде ничего необычного. Белые доски с потрескавшейся краской, темный след от осиного гнезда, которое еле отодрали летом.

– Что там? – забеспокоилась я.

– А? Да ничего вроде.

Я взбежала по ступеням. Порылась в сумке. Хоть ключи на месте, и на том спасибо. Главное, чтобы замок не подвел…

– У Антона все в порядке?

– Кроме того, что он играет в студента и забил на работу?

– Ага.

Ваня сцепил руки за спиной и почему-то усмехнулся.

– Знаешь, есть такая штука – телефон называется.

– Знаю.

Я всем весом налегла на ключ. Войти он вошел, но поворачиваться отказывался.

– Дай посмотреть.

Оттеснив меня, Ваня без труда провернул ключ в гнезде.

– Он тоже про тебя спрашивает, – тихо заметил он. – Вы поговорить не пробовали?

– Так с ним все в порядке?

– Угу.

– Ну и замечательно.

Замок поддался, и дверь наконец-то открылась.

Ваня отправился обратно к трейлеру, а я с облегчением расстегнула сапоги, скинула пальто и, включив свет, прошлепала ногами в тонких капроновых носках прямо к подоконнику. На ритуал с кофе, который обычно предварял работу, в этот раз не было времени. Я включила ноут и проверила почту – шесть новых заявок. Невольно коснулась рун под рукавом. Интересно, сколько они еще продержатся?

Один заказчик перевел предоплату сразу. Пообещав себе купить новый телефон, как только смогу, я погрузилась в рекламный макет для сети кофеен. Вечер за окном плавно перетек в матово-черную ночь. Я работала не отвлекаясь, пока в глубине комнаты не разлилась знакомая переливчатая трель.

Это был мой будильник.

Плавно и бесшумно, как в замедленной съемке, я оглянулась. На тумбочке белым горел экран, а сам айфон нетерпеливо ерзал по поверхности, так и норовя свалиться на пол.

Быть такого не может. Утром я все обыскала, причем несколько раз.

Я подобралась к тумбочке и осторожно, двумя пальцами, взяла телефон. Он был в чехле нежно-бежевого цвета – у меня в жизни такого не водилось. С обратной стороны чехла красовался длинный, словно собранный из множества звеньев китайский дракон с раскрытой пастью. На ощупь он был теплым и шелковистым – и напоминал того, что когда-то носил Тёма.

Господи боже…

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев. Внутри все орало, что надо бежать, но я не могла пошевелиться. Это не может быть совпадением. Не может ведь? Наверняка просто чья-то очень плохая шутка. Кого-то, кто знал Тёму.

Паника сдавила виски, дышать стало трудно. Пришлось начать считать до десяти, чтобы хотя бы сделать вдох.

На восьми телефон зазвонил снова. На экране высветилось «Антон». Я опустилась на корточки и, с третьей попытки попав по сенсору, нажала «Ответить». Голоса даже хватило на хриплое «привет».

– Ты не видела Ваньку? – с ходу спросил Антон. – Он сегодня был у вас.

– Он недавно ушел, – сдавленно ответила я.

– У тебя все нормально?

Я набрала воздуха в легкие. «Кто-то украл мой телефон». «Кто-то обтянул его кожей с татуировкой Тёмы». «Кто-то следит за мной».

– Вера?

Сейчас я соберусь и скажу это. Ему нужно знать. Вдруг он тоже в опасности?

– У тебя еще что-то случилось? – настороженно спросил Антон.

– Я… я…

Очередной поток воздуха закончился.

– Что – ты? – Вопрос прозвучал спокойно, но я слышала: Антон злится. – Можешь объяснить нормально?

Долгое мгновение я молчала, пытаясь подобрать слова. Даже открыла рот – пояснить, что именно держу в руках. Но вдруг поняла: я больше не могу. Слишком много навалилось в последние дни – взломанная дверь, мертвый мотылек, страх в глазах новой Весенней Девы, день без телефона. И эта дурацкая ниточка, которая даже здесь, в глубине кладбища, тянула меня к Аскольду.

– Мне страшно, – выдавила я и зажала себе рот ладонью, пытаясь сдержать рвущиеся из горла рыдания.

Тщетно.

* * *

Антон

Ночь заливала боковые окна, пока я вдавливал педаль газа. Хорошо, что дорога была пустая, а приложение в телефоне исправно предупреждало о камерах впереди – пока не въехал в город, гнать можно было почти на пределе.

Я стартовал, как только вернулся Ванька. Веру отправил на такси к дому ее матери. На кладбище сейчас небезопасно. Даже если то, что она приняла за кожу, на самом деле винил или другой эластичный материал, кто-то выкрал ее телефон. А до того взломал замок и подкинул сухой букет на порог. Ладно, если влюбленный недотепа с плохим чувством юмора. А если нет?

Я включил радио. Приятный женский голос сообщил, что время двадцать три часа тридцать три минуты, и попросил быть осторожным на дорогах. Я глянул на спидометр – стрелка пересекла отметку в девяносто. Навигатор возмущенно заверещал.

Из-за поворота выскочила «Тойота» с явным намерением вклиниться впереди. Инстинкт сработал мгновенно – нога перелетела на тормоз, пальцы намертво сомкнулись на руле. Тряхнуло здорово, но реакция не подвела. Я успел затормозить.

Вот олень! Он даже поворотники не включил! Кто так ездит ночью?!

Спокойно, Тоха. Спокойно. Сам тоже хорош – ты бы еще сто двадцать гнал…

Я глубоко вздохнул, вглядываясь в номер «Тойоты». Московский. Неудивительно…

Ладно, проехали. Я снова нажал на газ, и мысли вернулись к Вере.

Если подумать – надо ли вообще ее спасать? Она совершеннолетняя. Работает, живет на собственные деньги. Парни вот ее в ночи провожают… А ты несешься как ошпаренный.

На светофоре заиграла песенка про розовые розы. Глупость. Глупость от начала до конца. Наверняка кто-то неудачно заигрывает с ней, а я верчусь, отпрашиваюсь у Фроси, езжу к Смотрящему, что-то выясняю. Зачем? Обещал же себе не видеться с ней без крайнего повода. Не ворошить, что не следует.

Я снова прибавил звук у навигатора.

«Через триста метров поверните направо. Потом еще раз поверните направо».

Пальцы на руле наконец разжались – я плавно выкрутил его, сворачивая с трассы.

Даже певец, кажется, насмешливо крякнул в конце песни.

* * *

Вера сидела на скамейке во дворе, как условились. Ночь была безоблачная, в блеклом свете луны ее волосы казались почти белыми, как когда-то у Хельги. Вокруг не было ни души, но я на всякий случай обошел двор – и только потом ее окликнул.

– Привет. Замерзла?

Вера обернулась. Под воротником пальто у нее торчал намотанный в два слоя шарф.

– Нет.

Рядом на лавке лежал злосчастный телефон. Экран периодически загорался уведомлениями. Я сел так, чтобы он был между нами.

– Рассказывай.

Вера шумно вздохнула.

– Точно не холодно? – уточнил я. – Тут рядом круглосуточный ресторан…

Она мотнула головой и глухо заговорила:

– Вчера я была в клубе. Выпила. Поехала домой. Когда проснулась, телефона уже не было. Я везде искала. А вечером он внезапно объявился.

Это она мне и по телефону успела рассказать.

– Ты одна в клуб поехала?

Она снова мотнула головой.

– А с кем?

Молчание.

– С другом?

– Это не он, – тихо произнесла Вера.

Не он, значит. Ну-ну.

– И давно вы с этим «не им» встречаетесь?

Она отвернулась.

– Мы не встречаемся. Это вообще не важно.

Я закинул ногу на ногу, краем глаза невольно следя за вспыхивающими уведомлениями на экране. Почта, почта… Кто ей там написывает?

– О̓кей. Ты пошла с приятелем в клуб. Вы выпили. Потом он привез тебя домой?

Вера кивнула.

– Он заходил к тебе?

– Нет.

– Точно?

– На девяносто процентов, – не поднимая головы, пробормотала она.

То есть она напилась и не помнит толком, что там произошло. А потом удивляется, что телефон куда-то делся.

– Сколько ты выпила?

– Два бокала.

– Два бокала чего?

Она вскинула голову. Гневно сверкнули светлые глаза.

– А это так важно?!

Знакомо дохнуло холодом – именно так в свое время ощущалась близость Хельги. Как будто рядом холодильник с распахнутой дверцей шпарит белесым паром… Видно, сила и правда к ней вернулась.

– Ты не думаешь, что за этим стоит Дарина? – спросила Вера.

– Исключено.

– А если кто-то узнал правду? И рассказал ей?

«Например, Юля», – продолжил я про себя. Но вслух твердо повторил:

– Исключено. Давай гляну, что там за кожа такая.

Вера явно не собиралась прикасаться к телефону, и я сам взял его. Корпус по всей площади был обклеен тонкой шелковистой пленкой, которая действительно на первый взгляд напоминала кожу. Я понюхал – пахло химией.

– Ты не веришь, что это с него?.. – прошептала Вера.

– С кого – с Тёмы? – Я хотел сказать, что она сбрендила, но, поймав обреченный взгляд, промолчал. Плечи ее поникли, руки безвольно лежали на коленях. Маленькие, белые, с аккуратными розовыми ногтями. Я помнил, какие они холодные на ощупь.

Вдруг подумалось – может, ну это все? Ритуалы по утрам, чтобы отодрать себя от постели, гречка, счет, бесконечные кошмары. Вот она рядом сидит. Возьми да попроси, и получишь свой долгожданный покой… Если ей хватило силы заморозить мне сердце два года назад, то сейчас и подавно.

Просьба уже щекотала горло, но я не дал ей вырваться.

– Если нужно, я привез старую Ванькину нокию. – Я вытащил из кармана пухлый телефон с округлыми краями. – Этот заберу.

Вера убито кивнула.

Мимо прошествовала компания девушек – единственный на весь двор фонарь выхватил из темноты короткие цветные куртки и высокие голенища сапог. Процокали по асфальту каблуки, растворились в ночи высокие девичьи голоса.

– Останься у мамы на пару дней. Я пока выясню, кто это балуется…

– Это не баловство, – упрямо возразила Вера.

А вот об этом мы завтра потолкуем с твоим другом.

– Посмотрим.

Чтобы вытащить симку, пришлось с одного угла опустить чехол, и на секунду он тряпочкой повис в воздухе. Вера смотрела на него, как на свесившуюся гадюку. Краска совсем ушла из ее лица – и так была бледная, а тут побелела хуже скатерти.

– В обморок только не падай. Это в любом случае не то, что ты подумала. Человеческая кожа не так выглядит, даже выделанная. – На самом деле я понятия не имел, как выглядит содранная человеческая кожа, и минут пять крутил в голове вариант: кто-то попросту нашел среди неопознанных тел в морге покойника с похожей татуировкой и снял с него кожу. – В общем, телефон я забираю.

Я упаковал его в целлофановый пакет, сунул во внутренний карман куртки и поднялся. Вера что-то негромко сказала.

– Что? – Я склонился к ней, повернувшись здоровым ухом. Для равновесия уперся одной рукой в спинку скамейки, но так далеко от нее, что мне самому стало неудобно. – Что говоришь?

– Я теперь насовсем стану Зимней Девой? – повторила Вера.

Я хмыкнул. Холод, что исходил от нее, буквально вопил: она уже ею стала. Но сказать об этом у меня язык не поворачивался.

– Никто не становится Девой насовсем.

– Значит, я смогу передать силу?

– Конечно.

– Когда? – Вера подняла на меня свои пытливые глаза. – Когда я смогу ее передать?

В голосе ее появилась требовательность, которую я помнил у Хельги. В облик тоже просочилось что-то от нее – строгое, потустороннее и неласковое. С нашей последней встречи Вера еще больше похудела, скулы заострились, щеки впали. Как есть Ледяная Смерть.

– Ты знаешь? – спросила она, и я понял, что уже с минуту разглядываю ее.

– Узнаю. Держи. – Я протянул ей старую Ванькину нокию и выпрямился. – Побудь пока у мамы. А я позвоню, как что-то выясню. Лады?

Вера с усилием кивнула.

* * *

Вера

Маме я сказала, что квартиру на кладбище затопило. Вроде бы она поверила. Видно, я так убито выглядела, что обошлось без нотаций. После нашего последнего разговора ехать к ней было не самым удачным решением, но я так испугалась, что просто послушалась, когда Антон велел садиться в такси.

Уже по дороге в город мне пришло в голову, что были и другие варианты. Я могла бы, наверное, напроситься к Лёше – он ведь так и не узнал, что я подслушала его разговор с Юлей. Могла – теоретически – напроситься к Аскольду. Но эту мысль я решительно отмела. Хватит и того, что я его поцеловала.

А еще можно было снять номер в гостинице, благо у меня снова появились деньги… Но об этом я подумала уже у подъезда маминого дома.

В итоге я стояла посреди своей прежней комнаты, разглядывая стол со стопками тетрадей, оставшихся от подготовки к ЕГЭ, и пыталась вспомнить, что собиралась только что сделать. Лечь спать же, верно? Или принести себе стакан воды?..

С той стороны двери послышалось шуршание. Я чуть приоткрыла ее, впуская Наума. Старый кот вальяжно прошествовал внутрь и требовательно мяукнул.

Я опустилась на корточки, протягивая ему руку.

– Как ты, скряга?

Наум развалился на спине, подставив мне махровое пузо. Весь его вид сообщал, что дела у него идут лучше некуда, а холопы и личные рабы, так уж и быть, могут проявить свое восхищение. Даже если среди них – существо, которому под силу остановить чье-то сердце.

Я отдернула руку.

– Умм? – вопросительно мяукнул кот, скосив на меня желтый глаз.

– Нет, – пробормотала я под нос. Даже головой покачала, усилием воли заставляя себя вернуть руку на свалявшуюся рыжую шерсть. Я не причиню ему вреда.

– Умм, – раздраженно отозвался Наум и отпихнул мою руку лапой.

Два раза подряд он гладить себя не позволял.

Я поднялась с корточек и оглянулась на разложенную постель. Усталость разламывала тело. Кислотно-зеленая нокия на столе поминутно загоралась новыми уведомлениями. Надо будет спросить у Аскольда, как прекратить этот поток заказов, а то работы набралось уже на три недели вперед. Сил хватило, только чтобы подумать: «Надо написать ему». Переодевшись в первую ночную рубашку, что нашлась в шкафу, я рухнула в холодную постель и провалилась в черный каменный сон.

Мне снился Лестер. Он растягивал в пальцах прозрачную на свет кожу с татуировкой и противно хихикал, поглядывая на меня поверх четко отрезанной кромки.

– Ты задница, Лестер, – сообщила я.

Он расплылся в издевательской улыбочке.

– А ты дурочка, моя радость.

Во сне я знала, что нам никогда уже не перекинуться колкостями, но все равно спросила:

– Что мне делать?

Лестер, утопающий в белоснежном кресле, больше похожем на трон, закинул ногу на ногу и обнял острое колено длинными кистями рук.

– Как что? Получать удовольствие, конечно! По-моему, сейчас самое время. Пора бы уже принять то, что есть.

– А что есть? – растерянно спросила я.

– Ты все сама знаешь, – загадочно ответил он и растаял в воздухе.

В ушах еще долго звучал его шелестящий смех.

* * *

Антон

На следующий день я поехал в гости к Петровичу. Дома у него было что-то вроде полевого госпиталя. На гражданке к нему ехали с огнестрелом, который нельзя было регистрировать в больнице, и с ножевыми, которые нужно было зашить без лишнего шума. К нему два года назад я отвез Веру, строго наказав работать ювелирно.

Я сидел в той комнате, которую сам Петрович называл операционной. Кроме кушетки с ремнями, мебели тут было мало: пара белых шкафчиков и диван для тех, кто оставался на ночь с раненым. Облокотившись на кушетку, Петрович вертел в руках злосчастный телефон.

– А напомни вопрос, Антоша, – попросил он, не поднимая головы. – Когда ее сняли?

– Нет. Что это за хрень.

Я стоял так, чтобы дневной свет из единственного окна падал ровно на вытатуированные драконьи чешуйки, и с каждой секундой все больше верил в то, во что верить не хотелось.

– Ну что-что. – Петрович со вздохом отложил телефон экраном вниз. – Кожа. Отлично сделана, кстати. С татушечкой даже, смотри. В стиле фрау Кох.

– Фрау кого?

– Кох, – меланхолично уточнил Петрович. – Ильза Кох. Слыхал о такой?

– Бухенвальдская ведьма. – Я снова нагнулся над телефоном. – Ты реально считаешь, что это человеческая? Не свиная?

– Могла бы быть свиная, – задумчиво ответил Петрович. – Но погляди: шлифанули хорошенько, конечно, а волосяные луковицы все равно видны. У животных маленько другие… Хорошая работа.

Я склонился так низко, что различил еле видимые отверстия на гладкой восковой поверхности. Вот ведь.

– Тот, с кого сняли, был жив?

Петрович принюхался.

– А кто ж его знает. Будем надеяться, что нет. Кожу-то снять не проблема, можно и под анестезией, зато потом никакой анестезии не напасешься… Вот затейник, а? – Он добродушно усмехнулся, но когда поднял на меня выцветшие глаза, добродушия в них было не больше, чем у старого волка перед прыжком. – Откуда у тебя вещица-то, Антоша? Подарок?

Я спрятал телефон обратно в целлофановый пакет.

– Он самый. Спасибо за информацию.

– Это хорошо, что подарок, – задумчиво отозвался Петрович. – Не хотел бы я иметь того, кто это сделал, врагом.

* * *

Вера

Я проснулась резко, одним махом, и первое, о чем подумала, – где я? Не было ни привычных звуков природы за окном, ни света сквозь льняные занавески, которые я периодически забывала задергивать. Вместо этого мой взгляд уперся в абсолютно белый потолок. Нос защекотал запах, хорошо знакомый с детства: кто-то пек блины. Я перевернулась на узкой кровати и уткнулась носом в подушку.

Мама. Я у мамы.

Медленно, словно щупальца гигантского кракена, в сознание вползали события предыдущего дня. Паническая атака у подъезда. Руки Аскольда на моих плечах. Телефон, обернутый кожей. Встреча с Антоном. Его фраза: «Я позвоню, как что-то выясню».

Уцепившись за эту мысль, я сползла с кровати. Проверила телефон – пара звонков с незнакомых номеров, но от Антона ничего. Включила ноут, заглянула в соцсети и мессенджеры – одни вопросы по рекламе. В почте мигали новые письма от клиентов.

– Не спишь, Вера? – Мама осторожно приоткрыла дверь.

– Работаю. – Я на секунду оторвала взгляд от экрана. На маме было домашнее платье и синие тапочки.

– Сегодня же воскресенье! – возмущенно воскликнула она. Вид у меня, наверное, был тот еще: непричесанная, неумытая, в выцветшей ночнушке с Сейлор Мун. – Иди на кухню, я тебе блинчики напекла.

– Спасибо, мам. Если есть кофе…

– Свежие, с творожком, – убежденно продолжила мама. – Сметанку достала. Иди, потом закончишь свою работу. Чай на столе.

Я с тоской покосилась на открытые письма. Рядом беззвучно завибрировала нокия.

– Алло?

Мама поджала губы.

– Слава всем ебическам богам, Вера! – выдохнула трубка знакомым голосом. – Я тебя два дня вызваниваю! Ты куда пропала?

– Лёша? – Это было так неожиданно, что я на какое-то мгновение даже забыла, что злюсь на него. – Я сейчас у мамы.

– Соскучилась? – невинно поинтересовался он.

Я на секунду зажмурилась, молясь, чтобы ладони не покрылись коркой льда.

– Ты чего звонишь?

– А что, просто так не могу звякнуть?

Я промолчала. Видно, пауза затянулась, потому что Лёша сам переключился:

– Слушай, на самом деле вопросик нарисовался. Меня тут кое-кто спросил… А я сразу подумал о тебе. Но вопросик чисто теоретический!

Мама уперла руки в бока и одними губами произнесла «завтрак». Я кивнула.

– Какой вопрос?

– На каких условиях возможна эксгумация?

Вопрос подействовал лучше кофе – я выпрямилась и широко распахнула глаза.

– Чего-о-о?

– Ну, знаешь, такая процедура, когда гроб с мертвым человеком достают и… – Шум на заднем фоне усилился.

– Я знаю, что это такое. Зачем тебе?

– Плохо слышно! Давай лучше встретимся?

– Кого ты хочешь достать?

Я сжала кулак. Время будто замедлилось. Цифры в открытом письме расползлись на пиксели. Я вдруг отчетливо осознала, чье имя он сейчас назовет.

– Я-то никого. – Шум стих, и следующие слова гулко прокатились в наступившей тишине, как камешки по заброшенной пыльной дороге. – Но Юля хочет достать Тёму. К ней вернулась сила, и она вбила себе в голову, что он…

Сердце превратилось в пульсирующий комок боли.

«Что он жив», – произнесла я про себя.

– …что он жив, – закончил Лёша.

Пальцы медленно разжались. На ладони не было льда – только отметины от моих ногтей.

Глава 11

Убедившись, что мама ушла на работу, я приставила стул к плите и взобралась на него. Пошарила рукой за вытяжкой – пальцы нащупали гладкую целлофановую поверхность. Я потянула за кончик и вытащила пыльную пачку чипсов. Надо же! Сохранилась.

Мама всегда говорила: нечего питаться ерундой, когда дома есть нормальная еда. Но иногда мне нужно было просто пожевать что-то, глядя в одну точку, – так лучше думалось. И я завела себе тайник. Удивительно, что мама его до сих пор не нашла.

Я уселась на свое место и принялась задумчиво хрустеть. Два года назад я была так поглощена собственными трагедиями, что толком не задумалась, кто и как похоронил Тёму. Я убеждала себя, что заживу как нормальный человек, стоит только обо всем забыть. Но я ошибалась.

Тёма часто снился мне – угасающий, с перекошенным лицом и разбитой нижней губой. Он смотрел с надеждой, протягивал ко мне руки и умолял спасти. Во сне я знала, что касаться его нельзя, что жить ему осталось несколько мгновений, и плакала от безысходности – а потом просыпалась на мокрой от слез подушке.

Я почти перестала спать. Началась жестокая бессонница, за ней пришли панические атаки. Немного помогла папка, которую дал мне Смотрящий, – пока я раскапывала информацию о Тёме, чувство вины притуплялось. Мне казалось, если я пойму, почему из всех людей на Земле Эдгар выбрал его, это что-то изменит. Каким был Тёма до встречи с ним? О чем мечтал? Кем хотел стать?

Сын Осенней Девы и возлюбленный Летней. Мастер спорта по бальным танцам. Сотрудник танцевальной студии. Где-то под этими определениями скрывался настоящий Тёма, и все это время я пыталась его отыскать.

Обратил бы он на меня внимание, если бы не Эдгар? Убил бы Хельгу? Пытал бы Антона? Насколько истерзана была его собственная душа, если часть моей так легко влилась в нее?..

Мне оставалось только гадать.

Я допила быстро остывающий кофе и, зажав пачку чипсов под мышкой, вернулась в комнату. Наум, дремавший на моей кровати, вопросительно открыл один глаз.

Ничего, котик. Спи.

Я включила видео, на котором Тёма танцевал с неизвестной мне девушкой. Вот он галантно подает ей руку, они начинают двигаться в такт музыке… Нет, это не то. Я уже с закрытыми глазами могла сказать, какого цвета лента в ее волосах и сколько поворотов она сделает прежде, чем оступится. Может, стоит поискать цифровой след этого видео? Я кликнула на владельца аккаунта. В описании стояло «dance live love». Не густо. Аккаунт принадлежал пользователю с ником Arthas_Menethil_13. Я скопировала имя в поисковик и солеными пальцами принялась пролистывать ссылки. Посмотрим. Герой популярной игры… Трагический персонаж… Лишился души, став рыцарем смерти.

– Ты только погляди, Наум, – пробормотала я, кликнув на картинку светловолосого воина с крупным носом и злыми глазами. – Он будто бы заранее знал, что его ждет.

На следующих картинках лицо рыцаря было расколото надвое – одна часть осталась человеческой, другую, обезображенную, исказила злобная усмешка. Я открыла все ссылки, которые предложил поисковик, прочла историю принца Артаса из «Варкрафта» и уже готовилась закрыть все, как взгляд выхватил в самом низу страницы баннер: «О чем нельзя говорить вслух». Я открыла сайт.

На белом фоне старомодного форума красовалась одинокая надпись «Проблемы воспитания детей и подростков». Пробежав глазами оглавление, я чуть не поперхнулась. «Чем лучше наказывать», «Ваш опыт с розгами», «Ремень и скакалка», «Альтернативные способы наказания». Взгляд скользил по сообщениям пользователей. «Я не считаю, что порка – это что-то плохое», «Меня пороли с оттяжкой и ставили на горох», «Кого-нибудь били мокрым свернутым полотенцем по ляжкам?».

Я поняла, что перестала дышать, только когда в легких закончился воздух. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и только потом читать дальше.

Сообщение пользователя с ником Arthas_Menethil_13 нашлось в разделе «Альтернативные способы наказания».

«Физическое – это фигня. Моральное страшнее. Я с восьми лет жил с отчимом. Мама запретила меня бить, я сам слышал. Ну, он и не бил… Я что-то стащил из магазина. Хотел проверить, смогу ли обмануть систему. Систему обманул, а дома почему-то сознался. Я думал, он меня выпорет. Но он быстро взял себя в руки. Сказал, если так это спустит, из меня вырастет дурной человек.

Я прямо помню этот момент: он стоит в коридоре, держится за ремень, тяжело вздыхает. А потом, ни слова не говоря, тащит за шкирку в ванную. Одной рукой держит, чтобы не сбежал, другой набирает воды, заткнув слив, и как нагнет за шею… Думал, он меня совсем, с концами. Помню жуткий страх и мысль, что мама останется одна.

Видно, она как-то узнала. Забрала меня на следующий день к себе, но потом опять вернула. Я сначала боялся отчима, не разговаривал. Только «да» и «нет»… Но он пообещал, что больше меня не тронет и лучше себе больно сделает, чем мне. Ну, обещание он сдержал. Когда я в очередной раз проштрафился, он посадил меня напротив и со словами: «Смотри внимательно, пацан, в этом ты виноват» – раскурил сигарету и затушил о свою ладонь. Я орал, хватал его за руки, умолял прекратить. Умолял простить меня.

Лучше бы он меня порол».

Оттолкнувшись носками, я откатилась от стола. Посмотрела на Наума – тот, подняв морду, смотрел на меня в ответ.

– Его воспитал психопат, – вслух сказала я. – Понимаешь?

– Умм? – Наум навострил уши.

– Психопат! – повторила я, вернувшись за стол. – Какой нормальный человек будет тушить о себя сигареты на глазах у ребенка?

– Умм… – Наум положил голову на лапы и прикрыл веки.

– Его мать знала об этом. Знала и допустила! Неудивительно, что он вырос в… в общем. Таким.

Я набрала Лёшу.

– Звезда моя! – ответил он после первого же гудка.

– Ты еще хочешь встретиться? – перебила я, проглядывая остальные посты от пользователя с ником Arthas_Menethil_13. Их было несколько, короткие – о том, что вырываться, когда тебя крепко держат, не следует. Только сделаешь себе хуже.

– Просто мечтаю! – жарко ответил Лёша.

– Отлично.

* * *

На улице уже стемнело, а Антон так и не позвонил. Я скинула Лёше адрес торгового центра недалеко от маминого дома, нашла в шкафу один из безразмерных свитеров, которые носила в школьные годы, проверила текущие рекламные кампании и отправилась.

Переулки в это время были большей частью пустые и темные, но я шла, стараясь не оглядываться, и все повторяла себе: если бы создатель чехла хотел меня убить, он давно бы это сделал. А он, похоже, хочет только напугать… и напомнить о том, о чем я и сама прекрасно знаю.

Я виновата в том, что случилось.

Я остановилась и задрала голову в холодное звездное небо.

«Если ты жив, клянусь, я никогда больше не причиню тебе вреда».

Небо было безмолвным и черным, как купол гранитного склепа.

Я натянула рукава свитера на пальцы и решительно зашагала к яркому пятну впереди.

Издалека торговый центр напоминал пряничный домик, украшенный желтыми и оранжевыми гирляндами. Сквозь прозрачные разъезжающиеся двери сновали люди – веселые, галдящие и улыбающиеся. Кто-то едва справлялся с большими пакетами, кто-то на ходу допивал колу из пластиковых стаканчиков – на втором этаже центра располагались фудкорт и кинотеатр.

В школьные времена я часто устраивалась там в одном из удобных кожаных диванов, воткнув в уши наушники и сосредоточившись на очередной истории в тетради. Диваны и сейчас были на месте: в одном из них среди плакатов и стендов с киногероями меня ждал Лёша. Широко расставив ноги в модных белых кедах, он лениво попивал колу из пластикового стаканчика и выглядел так, словно приехал с важного совещания: из-под рукавов синего свитера выглядывали белые манжеты, в треугольном вырезе на груди торчал воротник рубашки. Обычно взлохмаченные волосы на этот раз были уложены гелем.

– Привет, котька! – Лёша качнул стаканчиком, будто собирался выпить за мое здоровье.

– Привет.

Я села на край дивана подальше от него, прислушиваясь к ощущениям. Злость высохла, как ручеек в пустыне, но холод все равно щекотал кожу изнутри, словно сообщая: он-то Лёшу прекрасно помнит.

– Ты чего такая смурная?

Я сложила руки на груди, спрятав ладони под мышками.

– Мне кое-что нужно у тебя узнать. Потом, если хочешь, расскажу про эксгумацию. Идет?

– Ого! – Лёша подобрался, но легкая усмешка приклеилась к губам. – Какая строгая!

Холод хищно потянулся к нему, как недавно к Аскольду. Но если с чернокнижником он словно заигрывал, то с Лёшей – я это чувствовала – расправится быстро.

– Ты ужасно симпатичная, когда злишься, ты знаешь? – Лёша со свистом втянул остатки колы через трубочку. Я глубоко вздохнула. – Все, ладно, не смотри на меня так! Задавай свои вопросы. Дамы вперед.

Над нами поплыла приглушенная музыка, то и дело перемежающаяся рекламой фильмов.

– Почему Дарина отдала Тёму отчиму? – без предисловий спросила я.

Лёша сел прямее.

– Не знаю.

– Он же наверняка что-то тебе рассказывал. Вы два года вместе прожили.

– Я даже не знал, что у него был отчим, – нахмурился Лёша. – Погоди, а я тебе говорил, что мы жили вместе?

– Не важно. Кто похоронил его? Что именно произошло после… – «после того, как Эдгар устроил представление, а Антон кинулся меня спасать». – …после того, как Тёма умер?

– Да откуда мне знать! – Лёша смял в кулаке стаканчик. – Меня там не было. Юля же прогнала меня. Забыла?

– Молодые люди, улыбочку! – раздался голос совсем рядом, и в следующий момент меня ослепила вспышка. – Еще раз!

Сердце скакнуло к горлу, виски сдавило страхом и навязчивой мыслью: не стоило лишний раз выходить из дома. Но мир быстро вернулся в колею, и когда глаза заново привыкли к свету, я увидела кудрявого парня в полосатом свитере. В руках он держал старомодный фотоаппарат, поминутно выплевывающий в подставленную ладонь черно-белые фотокарточки.

– Вы кто? – спросила я, надеясь, что мой голос звучит угрожающе, а не беспомощно.

– Извините! Не хотел вас напугать! Я делаю проект для школы, нам задали найти… Ой, вам плохо? – Последняя фраза потонула в гомоне толпы, высыпавшей из соседнего зала.

– Да все нормально…

Но парень смотрел не на меня. Лёша рядом распластался, обмяк, неестественно откинув голову. У моего бедра лежала беспомощно раскрытая ладонь. Та часть меня, что только что сотворила это, знала: жилка на его запястье не бьется.

– Ой божечки, я не хотел! – Парень кинулся к Лёше и стал глупо хватать его за руки. На нас начали оглядываться люди. – У него сердечный приступ? Инфаркт? Инсульт?

Чувствуя, как страх туго опоясывает грудную клетку, я нашарила в кармане телефон.

Пожалуйста! Я не хотела его убивать.

– Только не звоните в полицию, – взмолился парень. – Я правда не хотел…

Дрожащими пальцами я пролистывала контакты. Что делать? Набрать Антона? А чем он поможет?.. Нет, нужна «Скорая».

Как назло, все куда-то подевались; зал, еще десять минут назад полный галдящих подростков, опустел. Только кассир в дальнем углу пялился в экран компьютера да нерадивый фотограф перед нами испуганно цеплялся за фотоаппарат.

А Лёша так и лежал без движения.

Мысленно перекрестившись, я набрала на сенсорном экране «103».

Трескучий гудок. Еще один… Да ответьте же!

Рядом раздались стремительные шаги, и уверенный женский голос произнес:

– Выключи это.

В красном пальто и высоких сапогах надо мной стояла Юля. Лаковая сумочка на сгибе локтя повторяла цветом густо накрашенные губы. Юля была изящная и собранная, как два года назад. И очень злая. Она-то здесь откуда?

Юля повернулась к парню в полосатом свитере – тот так и держал перед собой бесполезный фотоаппарат.

– Как тебя зовут?

– Никита… – Он приоткрыл рот, ошеломленно рассматривая ее.

Юля шагнула к нему, на ходу расстегивая пальто.

– Никита, – повторила она так интимно, будто собиралась его поцеловать. – Я тебе нравлюсь?

Что? Что она делает?..

Парень склонил голову в знак согласия.

– Скажи это, – повторила Юля глубоким грудным голосом. Полы пальто разошлись, открывая облегающее бежевое платье. – Скажи, что тебе во мне нравится.

– М-м-м… Ну… – Неудачливый фотограф качнулся вперед, точно на шее у него висел магнит. Тишина вокруг нас стала почти осязаемой. Время потекло прозрачными золотыми струйками, и на меня дохнуло теплым воздухом.

– Что тебе нравится, малыш? – мягко повторила Юля, заглядывая парню в глаза.

– Вы красивая, – завороженно пробормотал он. – У вас красивая кожа. И губы. И…

Острые ноготки скользнули по опущенной руке с фотоаппаратом, и тот с глухим стуком шлепнулся на пол.

– А голос? – вкрадчиво спросила Юля.

– И голос, – послушно отозвался нерадивый фотограф. – Он у вас такой… Такой…

– Да?..

– Как у моей мамы, когда она хвалила меня в детстве! – выпалил парень и зажал себе рот ладонью.

Волшебство рассеялось. Юля надменно фыркнула, развернулась на каблуках, тряхнув идеально уложенными волосами, и склонилась к Лёше. Нос мне защекотал цветочный аромат – что-то терпкое, сладкое, как летняя ночь. Юля прижала ладонь к неподвижной Лёшиной груди, другой рукой приподняв ему голову. Стало так жарко, что я невольно отодвинулась – подальше от раскаленного сгустка энергии.

– Давай, Лёшик, – шепнула Юля. Ладонь ее лежала ровно там, где, я знала, под рубашкой расплывались безобразные белые шрамы. – Возвращайся ко мне. Ты сможешь.

Парень, назвавшийся Никитой, уперся руками в колени, будто ему было тяжело дышать, а потом и вовсе осел на пол. Продавец в дальнем углу заметил нас и вопросительно поднял косматые рыжие брови.

Только этого не хватало.

На нетвердых ногах я подошла к Никите и встала так, чтобы закрыть его от глаз продавца – и заодно от всего зала.

– Эй. Ты в порядке?

Никита поднял веснушчатое лицо – юное, по-детски округлое, с доверчивыми голубыми глазами. Я сглотнула, отчетливо видя, как от его груди к Лёше протянулась слабо мерцающая золотая нить. Краска стремительно сходила с некогда румяных щек.

«Так нельзя!» – тихонько пищала часть меня. А другая смотрела на вытекающую жизнь спокойно и ясно.

«Он сам виноват».

Ну нет! Нельзя убивать одного, чтобы жил другой.

Я схватилась за нить и дернула – острая боль впилась в пальцы. Ощущение было такое, словно я вцепилась в оголенный провод.

– Не смей! – рявкнула Юля.

Но я не разжимала кулак, наблюдая, как из золотой нить сперва становится голубоватой, а затем и вовсе блекнет.

Никита закашлялся, а Лёша вдруг слабо пошевелился. Открыл глаза.

– Юля? – спросил он, и я шумно выдохнула. Юля быстро провела рукой по его щеке, потрогала лоб, точно проверяла температуру. – Что ты здесь делаешь? Где Вера?

От облегчения я чуть не осела рядом с бедным Никитой. Но вместо этого кое-как доковыляла до соседнего дивана и рухнула на него, наблюдая, как Лёша осторожно пожимает Юлины руки.

В голове один вопрос наскакивал на другой, усталость была такая, что хотелось лечь прямо на плитку в разводах от колы. Что я только что сделала? Откуда появилась Юля? Она действительно готова была убить этого мальчика, лишь бы Лёша ожил?

Ладонь горела, но я не смотрела на нее, чтобы не ужасаться ране – или что там осталось от нити.

Никита тяжело поднялся. На фотоаппарат он даже не взглянул.

– Никита, – небрежно позвала Юля и, цокая каблуками, отошла от дивана. В приглушенном электрическом свете она казалась вылитой Барби. – Иди домой.

– Как скажете.

Еле переставляя ноги, он побрел в сторону лестницы. Юля подхватила с пола свою элегантную сумочку и повернулась ко мне.

– Я скажу это один раз, Вера. – Каждое слово резало воздух, как заточенный нож. – Лёша – мой. Он отдал мне свое сердце, сделав Девой. Только мне решать, когда оно остановится. И запомни: я всегда – всегда! – знаю, где он. – Вокруг ее опущенных рук начало собираться золотое сияние, похожее на сонм мерцающих светлячков. – Я знаю, когда вмешаться, чтобы его случайно не заморозила глупая. Неопытная. Непредусмотрительная. Девчонка. – Последнее слово она выплюнула с таким презрением, что я наверняка бы обиделась, останься у меня на это силы. – Надеюсь, ты поняла меня.

Сияющий шар оторвался от ее рук и врезался мне в грудь. Чувство было такое, будто в меня кинули кусочек солнца. Я невольно выдохнула, ощущая, что могу заморозить это солнце, если захочу.

Но я не хотела.

– Юля, – слабо позвал Лёша.

На нас уже во все глаза пялился кассир и, судя по виду, вот-вот собирался позвать охрану.

– Она не… – Узкая ладонь взметнулась в воздух, и Лёша замолчал.

Юля подошла ко мне. Голубые глаза с аккуратными стрелками смотрели высокомерно.

– Ты поняла меня, Вера? – сухо повторила она. Холод внутри меня ринулся ей навстречу, но я успела его сдержать. Ледяные иглы больно закололи кожу.

Она права. Я чуть не убила Лёшу. А она спасла.

– Поняла.

Кассир на заднем плане решительно зашагал к нам. Юля едва смерила его взглядом.

– Остынь, мальчик. – Покачивая бедрами, она неспешно двинулась к лестнице. Лёша поспешил за ней, хотя видно было, что ноги его едва слушаются. – Возвращайся к работе.

Зависнув на месте, кассир развернулся и, как марионетка, побрел к своей стойке. Из динамиков под потолком заиграла очередная реклама. Я наконец опустила взгляд на ладони – на них не было ни царапины.

Антон

Я стоял перед стеклянными дверями с надписью «Деловой центр». В переулке за моей спиной неторопливо прохаживались гуляки в ожидании длинной ночи. Пока шел, я насчитал в закоулках дворов два ночных клуба и один бар.

Я ждал весь день, чтобы проверить версию, которая не давала мне покоя. По ней Мирин зарулил в ближайший морг, нашел там человека с татуировкой, как у Тёмы, и позаимствовал у него кусок кожи. За ночь я просмотрел все выпуски «Черной белой магии». В одном этот недоволшебник прямым текстом заявил, что ходит в морги снимать с покойников личные вещи типа нательного креста. А еще – забрать марли, которыми их обмывают, платки, в которые рыдают безутешные родственники, и употребить на «благое дело». Он так и сказал: «благое дело».

Больной человек.

Я шагнул вперед, и двери разъехались. Стойка охранника, больше похожая на ресепшен в дорогом отеле, пустовала. Я достал фонарик, посветил на высокие колонны в духе античности и зеркальные потолки. Выглядело, как будто сюда свалили все, что хоть как-то ассоциировалось с роскошью, да так и оставили.

На сайте Мирина значилось, что его офис на третьем этаже. У винтовой лестницы в углу холла даже висела блестящая табличка-указатель с серебристыми буквами. Странно, что не с золотыми.

Я поднялся. Похоже, весь этаж был отдан под офис мага. Пустая приемная больше походила на предбанник пафосного клуба: по стенам тянулась красная подсветка, столешницы из белого мрамора блестели в кровавых отсветах. Я задрал голову, посветил фонариком, вглядываясь в углы. Камер, похоже, не было.

У двери в главный кабинет стоял пустой стол – ни ручки, ни заметок, ни фоторамки, ни даже чашки из-под кофе. Сидит тут кто-нибудь вообще? Я прислушался. Над дверью громко тикали квадратные часы со стальными стрелками. За единственным окном с визгом проносились машины. Воздух был сухой и теплый – несмотря на выходной, батареи шпарили вовсю.

А ну, заперто? Я нажал на ручку, и дверь бесшумно поддалась.

Либо он идиот, либо это ловушка. Я сделал медленный и глубокий вдох – и вошел.

Кабинет был просторный, метров семь в длину и пять в ширину, но из-за здорового шкафа у дальней стены казался меньше. Оставшееся место занимал стол размером с небольшую кровать. Стены украшали дипломы с благодарностями. Я уже видел их в интернете – Мирин любил фотографироваться на фоне своих рамочек. Не хватало только почетной доски и списка жертв рядом. После выпусков «Магии» я заглянул на форумы. Те, кто обращался к экстрасенсам, вели собственную статистику: кто с каким результатом от кого ушел и сколько заплатил. У Мирина был самый высокий ценник и самая высокая точность исполнения заказов.

Я нащупал выключатель. Зажег свет. Постоял, вбирая в себя все, что вижу: ровный слой серой краски на стенах, ровная стопка одинаковых черных папок на столе из черного дерева, серебристый макбук, серебристая миниатюрная мышка. Аккуратно сложенные карты с потрепанными краями, затянутый шнурком черный бархатный мешочек, наполовину прогоревшая черная свеча на серебряном блюдце.

Такой сохранит остатки кожи где-нибудь в малахитовой шкатулке с припиской «не вскрывать до полнолуния». Может, даже упрячет в какой-нибудь из ящичков огромного шкафа…

Я отодвинул дверцу. Так и думал. Снизу доверху тянулись маленькие прямоугольные дощечки с напечатанными надписями – как в библиотеке: «Соль морская», «Соль столовая», «Иглы швейные», «Иглы с перекрестка», «Свечи белые», «Свечи черные», «Свечи церковные», «Иконы», «Иконы расхристанные», «Земля кладбищенская», «Земля порченая», «Земля с перекрестка». Нижние ящики были без надписей.

Я надел перчатки, потянул за кованое кольцо. Заперто. Ну хоть что-то у тебя заперто, черный маг. Я взял самую тонкую отмычку и с первой попытки вскрыл ящичек. В прозрачном пакете на самом дне лежали не то прозрачные ошметки, не то огрызки. Я осторожно вытащил пакетик и посмотрел на свет: остриженные полукругом ногти. Прямо поверх целлофана черным маркером было выведено: «Элеонора Измайлова». Я осторожно вернул пакетик на место. Прошелся по остальным ящичкам. В одном лежали на вид чистые тряпицы в пакете, в другом – окровавленные. Проверил надписи на пакетах – оба имени женские. Больше ничего не было.

После шкафа я вернулся к столу. Сел в кожаное крутящееся кресло с подлокотниками.

Вот он сидит. Напротив клиент. Куда он смотрит? В лицо человеку? Наверняка есть что-то… Я вытянул шею, потом пригнулся, пытаясь вспомнить примерный рост Мирина. Вроде такой же, как мой. Я выпрямился. Вгляделся в стену с дипломами и тут заметил вдалеке лицо. Мое собственное. Среди рамок на стене висело небольшое зеркало. Ага. Справа и слева по углам тоже по зеркалу.

Я поднял глаза – может, на потолке еще одно? Сверху, прямо у меня над головой, таращилось слепое око камеры, вделанной в черную лампу.

Ну, слава яйцам! Я уж подумал, ты совсем безмозглый.

Я взял верхнюю папку. «Весенняя Дева. Ефросинья Комарова, род. 31 июня 1981 г.». Ты смотри-ка – раскопал. Но новенькую еще не нашел. Я пролистал – в основном он искал, на что похожа Весенняя Дева. Мокошь, Персефона, Прозерпина. Быстро пробежался по тексту… Молодец. Глубоко копаешь, да не туда. Внизу была приписка от руки: «Витальность 10/10».

Открыл следующую папку. Та была про Хельгу – когда она родилась, где выросла. Интересно, откуда он узнал? Я быстро просмотрел страницы: Хель, Марена, Морриган, Геката. Он думает, что Девы появились от языческих богинь. Интересно.

Последняя страница была посвящена Вере. Родилась. Выросла. Училась. Актуальный адрес. Внизу гелевой ручкой написано: «Витальность 6/10, связь с загробным миром. Можно использовать».

Я захлопнул папку и вернул на место. Сначала напугать до полусмерти, видимо. А потом использовать.

– Там еще две папки, – вдруг раздался голос где-то под потолком. – Не хотите изучить?

Рука нырнула под куртку раньше, чем я вспомнил, что больше не ношу оружие.

Двойка тебе, Тоха. Пропустил вделанные в стену колонки.

– Нет нужды, – ответил я вслух.

– Все же ознакомьтесь, – любезно предложил голос. – Любопытно мнение бывшего приближенного Хельги.

Я судорожно соображал. Что лучше сделать? Встать и уйти – глупо. Обыскивать кабинет дальше – палевно. Да и тут явно ничего нет.

Оставалось вывести его на чистую воду разговором.

– Если есть вопросы, выйди да задай.

– Полагаю, они есть у вас, раз вы пришли в мой кабинет, – возразил Мирин.

– А ты всегда оставляешь дверь открытой?

– Только когда жду гостей.

Я откинулся на спинку кресла. Спокойно. Холодная голова, быстрые руки. Все, как учил командир.

– И откуда ты узнал про гостей? – как можно более нейтрально спросил я.

– Перед вами карты.

– И?

– Я умею ими пользоваться.

Я снова окинул взглядом стол. На черном дереве ни пылинки. Карты лежат так аккуратно, будто кто-то специально выкладывал их стопочкой. Подготовился, зараза. Искать здесь что-то с самого начала было бесполезно.

– А смерть свою ты тоже предсказать можешь?

Молчание.

– Мне это не нужно, – наконец сказал Мирин. – У вас есть конкретные вопросы?

Я крутанулся на стуле. Выждал паузу. Сделал незаметный глубокий вдох, расслабляя мышцы.

– Ты покойника долго искал?

– Прошу прощения?

Я снова начал крутиться – медленно и монотонно, сцепив пальцы на уровне живота. Копировал его позу из интернета: когда не снимался на фоне своих сертификатов, Мирин фотографировался за столом с видом скучающего доктора Лектера.

– Я спрашиваю, ты покойника долго искал, чтобы с него кожу содрать? – негромко проговорил я. – Или твои крысы выискали по моргам подходящего и срезали сами?

– Не имею ни малейшего понятия, о чем речь.

Эдак он до завтрашнего утра будет отпираться.

– А если так: ты говоришь, на хрена провернул эту дичь с телефоном, а я не рассказываю Вере лишнего о твоей драгоценной персоне.

– Она и так узнает, – равнодушно отозвался голос.

– Это тебе тоже твои карты сказали?

– Да.

Я снова повернулся вокруг своей оси. Ну давай. Три. Два. Два с ниточкой…

– Что за покойник?

– Выйдешь – расскажу.

Я бил наугад, даже близко не представляя, где он находится в эту минуту: за стенкой, у себя на двадцать седьмом этаже высотки недалеко от «Москва-Сити» или в Израиле. В кабинете стало так тихо, что я слышал его дыхание, усиленное невидимыми динамиками. Потом – щелчок, словно выключили звук. Шевеление за стеной, у которой стоял шкаф. Еще один щелчок – и раздвижная дверца, скрывающая бесчисленные ящички, неслышно скользнула в сторону.

В проеме стоял худощавый мужчина в черном костюме. Вживую он выглядел хуже, чем на фото: кожа пергаментная, губы бескровные. Когда глаза его остановились на шрамах у меня на шее, холод пробрал до самого позвоночника. Ощущение было такое, точно он разом считал все, что произошло два года назад. И, считав, перевел на меня немигающий питоний взгляд.

– Приветствую, – сказал Аскольд Мирин и шагнул на свет.

Я снова пожалел, что «глок» остался дома.

– И тебе не хворать. – Я хотел встать, но потом решил остаться в кресле. – У тебя там Нарния, что ли?

Он неспешно подошел к столу и опустил на него руку с черной печаткой на пальце.

– Я вышел. Что за покойник?

От него пахло не то благовониями, не то какими-то аромамаслами. Ладан? Лет десять уже в церкви не был.

Я достал из внутреннего кармана куртки телефон в целлофановом пакете и бросил на стол. Мирин мельком глянул на него.

– Что это?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– То есть ты не искал в морге парня с татуировкой, не снимал с него кожу, не оборачивал телефон и не подкидывал его Вере?

Только проговорив все вслух, я понял, как бредово это звучит.

Одна бровь у Мирина поднялась, вторая осталась неподвижна, как и часть лица.

– Кто-то подкинул это Вере? – Длинные пальцы замерли над целлофаном, но так и не коснулись.

– Ну.

Он прикрыл глаза, а пальцы растопырил, как коршун – костлявую лапу. У меня заложило уши от наступившей тишины, как бывает, когда резко уходишь под воду. Я сглотнул. Мирин вздрогнул, сжался, втянул голову в плечи. Потом открыл свои демонические глаза и невидяще уставился в зеркало на стене.

– Вам надо уходить, – сказал он.

– В смысле?

– Вам с ней надо уходить. Скоро будет поздно. – Он повернул ко мне свое мертвенно-бледное лицо. – Времени осталось мало. У вас обоих.

Глава 12

Вера

Вторая ночь у мамы выдалась тяжелой – собираясь накануне, я забыла положить снотворное. В итоге добрых два часа промаялась без сна, а когда все-таки заснула, увидела женщину в алом бархатном платье и стальными пластинами на руках. Лицо ее скрывали белые волосы, пальцы были длинные и тонкие, и этими тонкими пальцами она яростно пыталась содрать с себя пластины. Безуспешно. Тогда она попыталась сорвать платье, но вместо треска, какой бывает от рвущейся ткани, я услышала противное влажное чавканье – бархат стек к ее ногам густой кроваво-красной жидкостью.

«Нет, нет!» – зарычала девушка, вскинув изможденное, страшно похожее на мое лицо.

– Нет! – повторила я и проснулась, бессильно уставившись в потолок.

Сколько еще это продлится? Быть Девой – не быть Девой. Принять силу – не принять силу. Признать, что все было напрасно: и смерть Тёмы, и две чудовищные зимы…

– Вера, ты встала? – Мама без стука заглянула в комнату. – Я ухожу.

В щель протиснулся Наум и недовольно мявкнул. На его языке это означало «Где мой завтрак, человек?».

– Встаю.

– Будешь работать?

Я взяла с тумбочки мобильник. От Антона ничего – ни звонков, ни сообщений.

Я спустила ноги с кровати.

– Поеду домой.

– А что, потоп уже устранили? – оставив дверь открытой, мама углубилась в коридор и оттуда продолжила: – Я вообще считаю, что это к лучшему. Вернешься в родительский дом.

Ночнушка с Сейлор Мун внезапно стала тесной.

– А что? На кладбище жизнь, что ли? – убежденно продолжила она. – Это же несерьезно! Что ни день, то похороны. А ты молодая девушка! Хоть бы на танцы сходила, познакомилась… Тебе уже оттуда подсказывают.

Рядом крякнул телефон – сообщение было от Лёши. «Тёму будут эксгумировать». И грустный смайлик.

– Не забудь позавтракать, – велела мама и звякнула ключами. – Я ушла!

Я сжала переносицу. Ощущение было такое, будто меня изваляли в песке.

Если Тёма жив… Но Антон же сломал ему шею. Но если на секундочку предположить, что он жив…

На экране высветилось новое сообщение – на этот раз от Аскольда. «Как обстоят дела с заказами?»

Мгновение я смотрела на экран. Какая-то мысль скреблась в голове, не давая покоя. Мы познакомились на кладбище. Как раз на могиле Тёмы. Аскольд собирался сделать там порчу. Но разве порчу делают на могиле, если она пустая?

* * *

Такси доехало быстрее, чем предсказывали «Яндекс Карты». У меня еще оставалось немного времени перед встречей с Аскольдом, чтобы зайти домой и переодеться.

Я шагала по главной аллее Архиповского. Погода замерла между преддверием дождя и сухим ветром. Насколько хватало глаз, повсюду торчали кресты и расстилалась жухлая листва. Казалось, деревья переговаривались между собой – очень тихо, чтобы не разбудить мертвых. Оградки в старом секторе стояли сплошь ржавые. То тут, то там попадались приоткрытые дверцы. «Дверцы к покойнику должны быть всегда затворены, – учил Лексеич, передавая мне нехитрые основы мастерства, – иначе душа его выйдет наружу и пустится искать тех, кого любила при жизни».

Я не удержалась и прикрыла калитку одной из могил. Расположенная у самой дороги, она вечно пользовалась ненужным вниманием. На каменном постаменте красовалось изображение молодой девушки с пышными локонами. Имя у нее было необычное – Орфея, – а годы жизни наводили на мысли о несчастном случае или затяжной болезни. Девушка умерла в двадцать три.

Я пошла дальше. У Пандоры свернула к старому сектору. Подтянула лямки рюкзака. С трудом верилось, что пару дней назад я рванула, прихватив с собой только ноутбук и пару сменного белья. В дневном свете кладбище выглядело мирным и по-своему уютным.

Я приблизилась к крыльцу, выискивая в карманах ключи. Ну где же… Спустила рюкзак на землю и принялась в нем рыться. Ноутбук. Зарядка. Томик Лермонтова, который я зачем-то прихватила от мамы. Ага! Вот они. Я победно задрала голову и наткнулась взглядом на деревянную балку над крыльцом. Там что-то темнело. Рисунок? Я поднялась по ступеням. Остатки закатного солнца светили прямо на разбухшее от дождей дерево, и надпись была хорошо видна. Я попробовала дотянуться до нее, но не смогла – слишком высоко. Оставалось только рассматривать. Буквы, не буквы… Секунду. Неужели руны?

Наверняка этому есть какое-то простое объяснение. Каждый день на кладбище бывает куча народу. Мало ли из них тех, кто мог нарисовать руны?

Я открыла дверь – замок поддался на удивление легко. В комнате пахло старыми половицами и кофе, хотя я варила его три дня назад. Я замерла, прислушиваясь к тишине.

Кажется, пару дней назад Ваня смотрел именно в тот угол на крыльце. Я достала телефон, открыла «ВКонтакте» и нашла в списке друзей пользователя с пафосным ником «Эхо успеха». Отправила фото.

«Привет. Ты это у меня на днях нашел?»

Напротив «Эха» зажегся зеленый огонек.

«Привет. Ну, вообще да».

«А что тут написано, знаешь?»

«Сейчас найду».

Найдет?

В чат упало пересланное сообщение:

«Короче, тут все ясно. Став «Приворотное яблоко». Лишаем кроля защиты, чтобы не сопротивлялся, замораживаем отношения, которые были, приковываем внимание, чтобы ни на кого больше не смотрел. В конце закреп, типа «не доставайся же ты никому».

«Кроль – это кролик, если что, – уточнил Ваня. – Жертва».

Какое-то время я стояла, зажав кислотно-желтую нокию в руке и бездумно ощупывая взглядом буквы. На экране высветилось новое сообщение, на этот раз от Аскольда:

«Я на месте».

Я отмерла. Провела рукой по волосам.

Это может быть откуда угодно. Чье угодно. Мало ли в мире рунических колдунов – или как они называются? Да и любителей достаточно. Вон, даже Ваня в курсе, что это. Наверняка в интернете полно информации для желающих…

«Приходи лучше ко мне», – напечатала я, чувствуя, как под ребрами разливается холод.

* * *

Кофемашина тихонько булькала в углу. Я сидела на кровати, глядя в случайно раскрытую на коленях книгу. То и дело мне мерещились на крыльце медленные шаги Аскольда, но минуты шли, а стука в дверь не было.

– Да ты, змей, вообще, что ли, берега попутал?! – вдруг раздалось за дверью.

Я подскочила. Это был голос Лексеича.

– У меня встреча, – холодно ответил Аскольд.

– Какая тебе встреча?! Нечего тебе тут делать. А ну пшел!

Только этого не хватало. Я поспешила на крыльцо. Аскольд застыл как изваяние и переводил мрачный взгляд с Лексеича на меня.

– Игорь Алексеевич! – окликнула я.

Лексеич обернулся. Косматые седые брови сошлись на переносице. В синем спортивном костюме он не особо походил на священника – скорее на физрука.

– Это с тобой, что ль, у него встреча? – грозно спросил Лексеич.

Я встретилась с Аскольдом взглядом, и снова между нами протянулась знакомая ниточка. Ладони мне обожгло почти физическим желанием его коснуться.

Если это то, что я думаю, я задушу его собственными руками.

Но сначала он расскажет, где Тёма.

– Со мной. – Я решительно спустилась по ступеням и встала рядом с ним.

Лексеич надулся, как почуявший опасность еж.

– И что этот богохульник у тебя забыл?

Аскольд молча ждал.

– Он… – Думай, Вера. – М-м-м… Мы занимаемся.

– Чем?! – Лексеич буквально прожигал меня негодованием.

Я почувствовала, что щеки и шея стали горячими. Аскольд, по-моему, даже дышать перестал.

– Он мой друг. – Сама не веря в то, что делаю, я сплела свои пальцы с его. – Я ведь могу приглашать к себе друзей?

Что ты делаешь? Тебя выгонят за такое на улицу.

Холодные пальцы легонько пожали мои.

Лексеич покраснел. Потом побледнел. И вдруг, подняв с груди массивный золотой крест на такой же массивной золотой цепи, начал нас крестить.

– Именем Иисуса Христа и Силою Духа Святого… – забормотал он, – сними порчу, сглаз, изгони беса, исцели душу рабы Божьей и не введи ее в искушение…

Да он серьезно, что ли?

Я потянула Аскольда за собой и отпустила, лишь когда дверь за нами захлопнулась. Отошла на пару шагов. Ниточка тянула по-прежнему настойчиво и яростно, как пружина. Мне захотелось обнять себя за плечи, а лучше провалиться сквозь землю и никогда больше не чувствовать этого зуда, как будто если я не прикоснусь к нему, кожа просто слезет с пальцев.

– Он тебя не уволит, – негромко сказал Аскольд.

Я глубоко вздохнула, нарочно вызывая из глубин сознания образ заснеженных деревьев. Стало немного легче.

– Разберусь.

Не оборачиваясь, я прошла в ту часть комнаты, что служила кухней. Налила кофе в глиняную чашку. Помедлила, размышляя, стоит ли предложить ему. Вроде если собираешься обвинить кого-то во всех смертных грехах, не угощаешь его кофе.

Я вернулась к подоконнику.

Аскольд неотрывно наблюдал за мной. Он был в своем обычном черном костюме и серой рубашке. Волосы растрепались от ветра и беспорядочно лежали на плечах. Я положила перед ним телефон с фото – он мельком глянул на изображение.

– Что это?

– Ты мне скажи.

Я отошла в дальний угол комнаты. Стоило перестать думать о стуже и снеге, как притяжение вернулось.

Аскольд молчал.

– Зачем ты это сделал? – Я заставляла себя смотреть куда угодно, только не на него.

Вопрос о Тёме, всю дорогу казавшийся ужасно важным, внезапно отошел на второй план.

– С чего ты взяла, что это я? – сдержанно поинтересовался Аскольд.

– С чего я взяла?! – Ужасно хотелось приблизиться к нему, но я только плотнее впечаталась в стену. – Я хочу к тебе прикоснуться – так сильно, что у меня чешутся ладони. Как будто у меня снова дыра в душе и ты единственный можешь ее залатать. Как будто ты моя половина, моя недостающая часть… Да блин! Я тебя поцеловала!

– Это, безусловно, показатель, – с горьким сарказмом отозвался Аскольд и вдруг привстал, всматриваясь в окно. Я тоже посмотрела – вдалеке, монотонно взмахивая золотым шаром, взад и вперед курсировал Лексеич.

– Это что, кадило? – Я нависла над подоконником. Холод тут же метнулся к Аскольду, но я успела сдержать его. Ледяная наждачка полоснула изнутри – я скрипнула зубами. – Отмени уже эту ерунду с яблоком!

Аскольд повернул ко мне удивленное лицо.

– Кто тебе сказал?

– Друг моего друга, – буркнула я. – Хотя бы признайся, что это ты!

Аскольд коротко вздохнул, глянув на свое запястье. Повязки на нем не было, но добавилась пара свежих шрамов.

– Я могу признаться, что это была плохая затея. И она не сработала, – мрачно ответил он. – Твоя сущность обрубает все привязанности. Чем дальше, тем быстрее. Приворот с самого начала был бесполезен. – Он вытянул руку и с видом доктора, проверяющего состояние больного, ощупал воздух у моего плеча. – Скоро сам сойдет на нет. Уже стало намного холоднее.

Холоднее? Холоднее?!

– Зачем ты вообще это сделал?! – прошипела я.

Чернокнижник пожал одним плечом.

– Ты не хотела со мной общаться.

– Я и сейчас не хочу!

– Это прискорбно. – Аскольд откинулся на спинку стула и с независимым видом закинул ногу на ногу. – Я собирался предложить тебе сделку.

Да что не так с этим человеком?..

И почему я из раза в раз наступаю на одни и те же грабли?

– Сделку. – Я оперлась бедром на подоконник, снова вызывая в воображении образ Ледяного Озера – на случай, если хоть крошечная часть меня найдет этого типа привлекательным.

– Я помогу тебе найти того, кого ты так отчаянно ищешь, – невозмутимо сообщил Аскольд. В неверном свете ночника лицо его казалось гипсовой маской с росписью теней. – А ты переправишь меня в одно место, когда придет время.

– Если ты о Тёме, то он лежит здесь.

За окном снова мелькнул золотой шар. На всякий случай я отодвинулась от Аскольда – вдруг с той стороны видны наши силуэты?

– Его могила пуста, – небрежно сообщил он.

Боль пробурила дыру от сердца до самого позвоночника. Хорошо, что я опиралась на подоконник.

– Пуста?! – На какое-то мгновение мне показалось, что я вижу, как белесые щупальца опутывают его, а одно, самое длинное, вспарывает грудную клетку. Но видение быстро пропало. – Так какого лешего ты делал там порчу?!

Я заходила по комнате. Если это правда, два года я поливала слезами цветочки в земле. А этот чертов… этот… маг устроил целое представление с кровью из носа и тошнотой, лишь бы со мной познакомиться!

– Ты сам навел на меня порчу, что ли? Я тогда чуть «Скорую» не вызвала!

– Тебе ничего не грозило. – Аскольд так же невозмутимо наблюдал за моими метаниями. – Деву нельзя убить обычными средствами, пока внутри нее волшебная си…

Я остановилась.

– Я тебе не верю.

Глянув на часы, Аскольд вдруг порывисто поднялся.

– Поехали, – бросил он и, прихрамывая, заковылял к двери.

– Я с тобой никуда не поеду.

За стеной заскрипели половицы под ногами Лексеича. Видно, плюнул на мою заблудшую душу и вернулся домой. Я слышала, как он включил электрический чайник, захлопал кухонными дверцами. По осени у него всегда воспалялось колено, и шаги были тяжелые, неравномерные.

– У тебя осталось мало времени. – Аскольд стоял вполоборота, повернув ко мне подвижную сторону лица. Спокойный и собранный, как всегда. И чудовищно уставший.

«Мало времени», – повторила я одними губами, думая о том, где сейчас телефон, обернутый похожей на человеческую кожей.

– И ты можешь в любой момент меня убить, – добавил Аскольд с кривоватой усмешкой. – Если захочешь.

* * *

Сумерки окутывали надгробия, раскрашивая их в одинаковый сизый цвет. Мы приехали на Ваганьковское за двадцать минут до закрытия и теперь в спешке пробирались по узким тропинкам. Прихрамывая без трости, Аскольд уверенно вел меня лабиринтами дорожек, сворачивая в нужных местах, словно уже много раз проходил по этому пути. Я молча следовала за ним, невольно вспоминая, как мы так же, гуськом, пробирались по узким тропинкам между могилами в сентябре.

– Пришли. – Аскольд остановился в закутке, где вряд ли поместилась бы целая могила. Я выглянула из-за его плеча. Так и есть: квадратная плита пятьдесят на пятьдесят.

Он пропустил меня вперед, позволяя увидеть выбитую на белом камне надпись: Петровская Хельга Владимировна.

Внизу только дата смерти: 27.07.2012. Могила была прибранная, но безликая: ни фото, ни эпитафии. Я дотронулась пальцами до белого мрамора и обернулась к Аскольду.

– Ты что, ее бывший слуга?

Аскольд с сожалением покачал головой.

– Нет. Но я успел с ней познакомиться. Еще до того, как занялся этим. – Он неопределенно махнул рукой на могилы за спиной.

Я оперлась локтями на ближайший памятник. Прости, неизвестный покойник.

– Прекрасно. Ты привез меня сюда, чтобы рассказать об этом?

Аскольд тоже оперся на памятник рядом. Краем глаза я заметила сторожа, который наблюдал за нами издалека. Он выгнал уже всех, кого можно. А нас нет.

– Знаешь, чего мне стоит то, что я делаю? – негромко спросил Аскольд.

– Убиваешь людей?

Я внутренне порадовалась: я стою в метре от него и не изнываю от желания прикоснуться. Аллилуйя.

– И это тоже, – бесцветным голосом ответил он. – Бесы каждый раз отжирают кусок моей души. Они только и ждут, когда я умру, чтобы утащить в ад. Я несколько раз попадал в аварии. Обычное дело, в моем мире конкуренты все время пытаются убить друг друга. В последний раз закончилось комой. Меня вытащили, но этого хватило. Я увидел, что будет после. – Он на секунду замолчал. – Когда я умру, мою душу разорвут в клочья, а остатки спустят в преисподнюю и будут мучить вечно.

Ну да. Он же верит во всю эту чушь.

Я с тоской оглянулась. Вечер слизывал краски с мира – темнело небо, сливаясь с кромкой деревьев, темнели надгробия вокруг. Не считая сторожа, на кладбище остались только мы. Даже сквозь пальто у меня отчаянно мерзли плечи и запястья, рук я почти не чувствовала.

– Слушай, это все интересно, – сказала я таким тоном, чтобы он понял: мне глубоко наплевать, – но зачем ты рассказываешь мне об этом здесь?

Аскольд подставил лицо ветру. И заговорил только спустя несколько долгих мгновений:

– Помнишь человека, которого я пытался вернуть с того света? Ты отдала свою энергию, чтобы спасти его.

Имя мгновенно всплыло у меня в памяти.

– Анатолий?

– Я не нашел его в том мире. Ни в аду, ни в раю. Он не откликается, сколько бы я ни звал. Думаю, я знаю, где он.

Я дохнула в сложенные ладони, пытаясь их согреть.

– Слушай, ты не хочешь обсудить это в машине?

Аскольд только отмахнулся.

– Ты отправила его на дно Ледяного Озера. В единственное место на Земле, неподвластное правилам этого мира. Туда нет доступа никому – ни Богу, ни дьяволу. После той аварии я долго думал, как избежать исхода, который мне показали. А потом на одном маленьком кладбище случайно уловил холод, похожий на холод Зимней Девы.

Я потерла виски ледяными пальцами. Как запутанно он рассказывает. Или это я уже ничего не соображаю? Он же говорил что-то о сделке. Он найдет Тёму, а я… как там было – должна переправить его в одно место?

– Ты же чего-то от меня хотел. – Я потерла плечи, но это не помогло. – Может, лучше об этом поговорим?

Аскольд снова посмотрел на меня своим странным взглядом.

– Я уже все сказал.

– Ты ни хрена не сказал.

– Абсолютно все тебе изложил.

– Да нет же!

И тут, вглядываясь в его непроницаемые глаза, я поняла. Разрозненные отрывки слились воедино, и у меня похолодело внутри.

– Ты не… Ты хочешь, чтобы я тебя убила? – Собственный голос прозвучал чуждо. Я отступила, натолкнувшись на другое надгробие.

– Это единственный шанс для меня не попасться им, – сдавленно ответил Аскольд. Вечная маска невозмутимости пошла трещинами.

– Ты хочешь, чтобы я тебя убила, – тупо повторила я.

Аскольд шагнул ко мне. В наступающей темноте его лицо было абсолютно белым.

– Не сейчас! – Он хотел протянуть ко мне руку, но я отшатнулась. – Я не собираюсь умирать прямо сейчас. Мне нужно, чтобы… когда это произойдет, ты была рядом. И переправила меня на дно Ледяного Озера.

Воздух вокруг пульсировал, в голове отдавались собственные слова. Он хочет, чтобы я его убила.

– Ты плачешь, – зачем-то сказал Аскольд.

– Нет.

– Ты…

– Я не плачу! – выдохнула я, и полы его пальто взметнулись от поднявшегося ветра, волосы заплясали в ледяных порывах. – И вообще отойди от меня!

Аскольд не двигался.

– Уходи!

Не в силах больше смотреть ему в глаза, я сползла вниз, полностью спрятавшись за могильной плитой. Под веками поплыли черные пятна, холод пронизывал насквозь.

Где-то крикнул сторож. Я слышала, как Аскольд что-то ответил ему. Слышала голос ветра, что нашептывал в самую душу: «Убей его». И собственную бьющуюся в висках мысль: «Тёмы там нет». Где-то под обломками всего этого, под обломками моей странной жизни расцветала старая, до боли в костях знакомая мысль.

Я – чудовище.

Антон

Раньше я всегда знал, где Ванька. Паленая программа родительского контроля, установленная на нокию, отслеживала местоположение. Но молодежь нынче пошла больно просвещенная – Ванька быстро нашел ее. У меня Милана так не визжала, вписавшись с разбегу в угол шкафа, как он. Затих только, когда получил деньги на новую мобилу. И обещание, что я ее не то что в руки не возьму – в глаза не увижу.

На диван запрыгнула Мася. Выгнула спину, распушила хвост и потерлась о штанину. Я погладил ее за ухом и глотнул кофе. Опять спал пять часов. С шести на ногах. Чтобы как-то отвлечься, читал все подряд: детективы, фэнтези. А там и Ванька встал. Но ощущение все равно было как у того кота с палочками между век.

Кофе по счету был уже второй.

Я вытащил телефон и включил программу. Та с минуту загружала данные, потом показала оранжевую точку на карте. Я приблизил, насколько позволял экран. Точка двигалась – Вера ехала в направлении кладбища. Вот ведь! Я же сказал ей оставаться у мамы.

Хотя сам толком ничего не выяснил, кроме того, что кожа на телефоне была настоящая, а Аскольд Мирин не имеет к этому отношения. Думал посоветоваться с Ромашкой, но понимал: слишком мало данных. Он посоветует то, что я и так уже сделал: опросить сторожа на кладбище, опросить потерпевшую, подумать, у кого был мотив и возможность.

Со сторожем я разговаривал – он заверил меня, что Вера божий одуванчик. Только в глаза ей лучше не смотреть, а то можно случайно смерть свою увидеть. Не представляю, что он имел в виду – сторож был немного подшофе.

Веру тоже, будем считать, опросил. Аскольда, который вроде как имел и мотив, и возможность, проверил. Это был тупик. Разве что отдать кожу на экспертизу и попробовать узнать, чья она. Но для этого нужно работать там, где мне уже не придется.

Телефон завибрировал. «Лёха». Ему-то что понадобилось?

Я осторожно поднес трубку к здоровому уху.

– Привет.

– Тоха! – Голос у него не изменился. Такой же деловой. – Ты, наверное, не рад моему звонку. Я не займу много времени.

Мася спрыгнула с дивана и, мазнув мне по ноге хвостом, гордо направилась к холодильнику.

– Что случилось?

– Ты разбираешься в трупах?

– А? – Я аж проснулся.

– Ну, ты мог бы, допустим, убить человека… не до конца?

– Ты бухой, что ли?

Лёха помолчал. И снова завел волынку:

– Ну вот послушай. Теоретически. Человек может сначала вроде бы умереть, а потом все-таки ожить?

Точно бухой. Я потянулся сбросить звонок, но услышал сбивчивое:

– Это касается Тёмы. Я просто…

На кухне вдруг сделалось душно.

– Цыц. Тихо, – перебил я. – Замолчи, будь добр. Не по телефону.

– Тогда, может, встретимся? – с надеждой предложил Лёха.

Я глянул на часы над мойкой. Половина десятого. Ну допустим.

– Где?

– В Царицыно подойдет? – По-моему, в голосе его прозвучало облегчение. А у меня желудок скрутило в морской узел и тело от ног до подушечек пальцев стянуло напряжением. – Юля как раз собирается там через полтора часа совершить одну ужасную…

– А я при чем?

– Заодно и узнаешь.

Точка на экране, который показывал Ванькин телефон, была уже на полпути к «Архиповскому».

– Ладно, – нехотя ответил я.

* * *

В Царицыно было подозрительно тепло. Солнце грело чуть не по-летнему, золотая и оранжевая листва колыхалась еле-еле. Меня не покидало ощущение, что стоит выйти из парка или перестать смотреть на березку, за которой только что скрылась Юля, и на нас обрушится дождь с ветром.

Лёха сидел рядом на скамейке, положив ногу в белом кроссовке на колено и скрестив руки на груди. Он не особо изменился за два года – те же небрежно стриженные лохмы, воротничок рубашки под курткой. Он тоже не отводил взгляда от березки и шумно и тяжело дышал, потирая щеку. Юля влепила ему пощечину, когда он в очередной раз попытался ее отговорить.

Старая добрая Юля. Не важно, что происходит, главное – показать, кто тут командует.

– Ты его все еще не видишь? – спросил Лёха в третий раз.

Я подавил желание запульнуть пустым стаканчиком ему в голову.

Юля несколько раз пыталась показать нам что-то за березкой, тыкала вдаль наманикюренным пальчиком. По ее словам, за деревьями виднелась вывеска – черная, с золотыми буквами. Но мы, с какого ракурса ни смотрели, не могли углядеть ее. Выходило, домик Осенней Девы видела только Юля. Она и пошла за разрешением на эксгумацию.

Я провел рукой по горлу, ощущая под пальцами гладкие шрамы-кругляши. В двух словах я понял так: сперва сила вернулась к Вере, потом к Юле. Та решила, что Тёма каким-то образом выжил, и захотела проверить могилу.

– А откуда Юля узнала, что к Вере тоже вернулась сила? – Я крутил в руках пустой стаканчик из-под кофе. – Они что, общаются?

Лёха неопределенно пожал плечами.

– Я ей сказал.

– А ты откуда узнал?

Лёха незаметно отодвинулся.

– Слушай, это не так важно. Я тебе другое сказать хотел.

Я глянул на экран телефона. Зеленая точка не двигалась: Вера приехала на кладбище и, похоже, там и осталась. Раз не звонит, значит, все в порядке.

Я вскрыл стаканчик, вылил последние капли кофе на язык. Нужно искать другое снотворное, от этого толку как от валерьянки.

– Рассказывай.

Лёха помолчал. Он даже не моргал, уставившись в одну точку. Чтобы не пялиться на березку, я снова отвлекся на точку в телефоне – та вдруг задвигалась. Сначала отделилась от дома, потом плавно сместилась по дорожке к выходу с кладбища.

Куда это она?

– Говори давай, – поторопил я.

– Короче. Той ночью, два года назад, когда ты уехал за Верой, у нас был зал с двумя трупами…

– Я в курсе. – Я смял стаканчик в кулаке, и Лёха отодвинулся еще на пару сантиметров.

– Кровь Кристины еще повсюду… Я зашел и сразу же наступил в лужу, – продолжил он. – Говорил Юле всю дорогу, что надо вызвать полицию. Но куда там! Сначала она не разрешила, потом заявила, что раз мы не вмешались, то вроде как теперь соучастники… – Точка на экране замерла у ворот кладбища. Не ходи никуда, Вера, хоть раз послушай, что тебе сказали! – Я думал – все. Конец. Мы только что видели два убийства и не остановили их. В студию мог зайти кто угодно – мы даже дверь не заперли… Потом начался какой-то сюр. Свет мигнул и отключился. За окном бахнуло, небо почернело. Как в ужастиках… На ресепшене зазвонил телефон. Юля сняла трубку. Мне из дальнего конца коридора было слышно, как Дарина сказала: «Привезите моего сына».

Затылок прострелила боль. Я невольно поморщился.

– Дальше давай.

– Я подогнал машину к заднему выходу. Кое-как погрузили. Дождь лил еще… Заехали в первый попавшийся парк. Юля вышла и обняла какую-то березку. Вон как сейчас. Что-то прошептала, и из-за деревьев вышла Дарина. Долго смотрела в лицо Тёмы, когда мы его вытащили. Страшная, как баба-яга. Волосы седые, сама в белой рубахе, как привидение… Сказала нести в дом. Я только тогда увидел, что за деревьями избушка стоит. Внутри положил Тёмку на кровать, успел увидеть, как Дарина влила ему что-то в рот, и почувствовал, что меня из домика что-то выталкивает…

Солнце дрогнуло над кромкой желтой листвы и покатилось за деревья. Я моргнул – да нет. Показалось.

– И что? Он ожил?

– Не знаю, – отмахнулся Лёша. – Мы уехали сразу. Юля, похоже, тоже испугалась. Я думал, если честно, Дарина его оживит. Все время ждал, что он вернется. По вечерам приходил домой и зажигал везде свет. Я был уверен, что в один прекрасный вечер он будет ждать в своей комнате. Или еще лучше – в моей… Но потом услышал, что на Архиповском появилась его могила. И перестал ждать. Мы решили, Дарина не смогла его воскресить и похоронила.

Из-за березки показалось красное пальто: Юля шла маленькими неуверенными шагами, опустив голову, и издалека было видно, как ее шатает. Лёша рванул навстречу, но Юля от него отмахнулась.

Выпитый кофе подкатил к горлу. Что она там увидела?..

Мысли, заползающие в голову, были одна темнее другой. Тёма не мог выжить. Никто не может жить со сломанной шеей.

Поравнявшись со мной, Юля тяжело вздохнула – один раз, точно позволила себе секундную слабость.

– Что ты там видела? – вскинулся я.

Юля только покачала головой. В ушах сверкнули прозрачные капельки-бриллианты.

– Дарина одна?

Она прикрыла веки, точно свет резал ей глаза. Или у нее болела голова. Или я уж не знаю, что с ней было.

– Я не передам тебе всего, что видела и слышала, Антон. Но ты хорошо служил Хельге. И… я сама допустила то, что тогда произошло, – глухо добавила она.

Я быстро проверил телефон – Вера ехала в город. Судя по скорости, на такси. Я отошел на пару шагов и опустил руки, зная, что Юля расценит это как знак подчинения.

– Что тебе сказала Дарина?

Она убрала за ухо платиновую прядь и подняла на меня глаза.

– Что скоро ты увидишь, как погибает самый дорогой тебе человек.

* * *

Я гнал, радуясь про себя, что пробок нет – обычно в это время не протолкнуться. В голове было пусто. Раз в минуту я сверялся с экраном – зеленая точка прибыла на Ваганьковское, добралась до центра кладбища и остановилась.

Я понял, что делаю, только на втором светофоре.

Это неправильно. У меня ведь еще Ванька. У меня дочь. А Вера – просто девушка, которую завещала спасти Хельга и к которой я больше не имею отношения.

На очередном светофоре в глаза бросилась реклама с карапузом. Я чуть не съехал на обочину.

Думай, Тоха!

Ты убил ребенка Осенней Девы. Единственного сына. С чего ей нападать на Веру? Правильнее тогда уж на Милану. Куда ты несешься? Остынь. Вера может за себя постоять, если очень захочет. А Милане и двух нет.

Перед глазами встали упругие ладошки, трогающие меня за щеки. Тихий шепот, который я прекрасно слышу даже больным ухом.

«Папоська».

Надо разворачиваться. Не доехав до Ваганьковского километра три, я съехал в переулок. Заглушил мотор. Секунды тянулись как жвачка. Точка на Ваганьковском так и не двигалась, и до меня вдруг дошло, куда именно поехала Вера.

Вдох.

Милана кладет мне на плечо головку с тонкими шелковистыми волосами со смешными завитушками.

Выдох.

Вера внимательно заглядывает мне в лицо своими серыми глазами и мягко накрывает ладонью мое плечо.

Вдох.

Я набрал Фросю.

– Что? – раздраженно ответила она. – Я занята.

– Где сейчас Милана?

– Дома. Пять часов вечера, Антон, где ей еще быть?

Пять вечера. Кладбища с октября закрывают раньше. Или с ноября? Я глянул на приборную панель. Четыре сорок пять.

– Держи ее при себе, поняла? Никуда не отпускай.

– Ей год и семь месяцев. Она никуда не уйдет, – отсекла Фрося. – Милана, не роняй планшет, он сейчас совсем сдохнет!

Я откинулся на спинку сиденья. Пятнадцать минут.

– Я перезвоню. Никому не открывай дверь, если будут звонить.

– Да что такое-то?

– Фрося, – тихо сказал я, заново заводя мотор. – Я заберу ее сегодня.

– В каком смысле заберешь?!

– Нам нужно на время уехать. Вопрос безопасности. Подготовь вещи. Пожалуйста, – добавил я примирительно.

Фрося чуть не взвизгнула.

– Ты же обещал бросить это!

Пропустив вперед серый «Опель», я снова выехал на дорогу.

– Это старое… Старый долг. Давай, – я постарался смягчить голос, – до встречи.

Я поставил телефон на громкую связь, чтобы успевать следить за навигатором, и набрал Ваньку.

– Тоха? – ответил он после пятого гудка. – Я же просил не звонить, хотя бы голосовые наговаривай, если тебе…

– Ты где?

Вдалеке показались кованые ворота. Осталось только припарковаться не поперек тротуара, и цель достигнута.

– Где-где… – пробубнил Ванька. – Ты чего звонишь?

– Послушай, что я скажу, и не перебивай. – Я начал втискивать «Опель» между машинами. – Ты сейчас зайдешь в ближайший магазин. Купишь себе одежду на пару дней, зубную щетку, зарядку для телефона и поедешь по адресу, который я тебе скину.

На том конце воцарилось молчание.

– Мы типа в Джеймса Бонда играем? – осторожно спросил Ванька.

– Человека, к которому ты поедешь, зовут Дмитрий Петрович. Не пугайся, у него дома что-то вроде больницы.

– Тоха, ты…

Я заглушил мотор. Без десяти. Успею.

– Иначе тебя могут убить. А я не хочу, чтобы тебя убили. Тебе понятно?

На этот раз молчание длилось дольше.

– Сделай, как я прошу. Хоть раз. За кошками я попрошу соседку приглядеть.

У ворот Ваганьковского я был почти ровно в пять. Сторож отказывался меня впускать, но уверенный тон и обещание найти человека, которого он не приметил, свое дело сделали. Я побежал вдоль могил, уже не сверяясь с мигающей зеленой точкой на экране. Где похоронена Хельга, я помнил и без нее.

– Тут никого нет! – возмущенно крикнул сторож мне в спину. – Я же говорил. А ну давай на выход!

По центральной аллее до конца, повернуть направо, еще дважды направо… Я успею.

– Вера!

– Сюда! – позвал кто-то из-за деревьев. Я побежал на голос, на ходу смутно соображая, где его слышал. Ну конечно. Кто же еще. Стоит столбом.

Я в три шага оказался рядом.

– Где она? Куда ты ее дел?

– Полегче.

– Где она, Гендальф хренов?!

Мирин кивком указал в сторону закутка под раскидистым дубом, аккурат на могилу Хельги. Он-то откуда про нее узнал?..

Я обошел надгробие. Там, согнувшись в три погибели и обняв колени, съежилась Вера. Волосы закрыли ей лицо.

– Вера! – Приземлившись рядом на корточки, я схватил ее за запястье. Пульс есть. – Видишь меня? Слышишь?

– Я кому сказал, выметайтесь! – закряхтел сторож сзади. – И вы, Аскольд! Я же говорил – закрываемся! Никак не можем сегодня…

– Уже уходим! – громко ответил я. – Сколько вы тут торчите?

– Я думал, ты в курсе всего, что с ней происходит, – холодно ответил Мирин.

– Умничать потом будешь. Она еще никого не убила?

– Нет.

– И на нее никто не нападал?

– Никто.

Вера наконец подняла на меня заплаканные глаза. Я подхватил ее на руки.

– Иди-ка сюда. Вот так. – Когда щека ее коснулась шеи, я невольно вздрогнул. Кожа была ледяной. – Это я, – зачем-то повторил я и быстро зашагал к выходу, наступая на все подряд. – Надо уходить.

Вера слабо пошевелилась и, кажется, что-то сказала. Я наклонился ниже.

– Что говоришь?

– Не топчи… цветы, – еле слышно пробормотала она.

Я оглянулся поверх ее головы на Мирина – тот провожал нас задумчивым и мрачным взглядом.

Антон, девять месяцев назад

– Ну Тоха, что тебе стоит-то, в конце концов?

Ванька стукнул об стол чашкой, едва не расплескав чай. За окном стояла холодрыга, а на кухне жарило будь здоров – в духовке поднимался пирог.

– Ну у тебя же есть ключ, – ныл Ванька. – Что тебе стоит открыть для нас стрельбище?

– Открыть – ничего. Но стрелять вы там не будете.

Я тянул черный кофе. Через пару дней заканчивались новогодние праздники, и Ванька собирался этим воспользоваться. Ему ни с того ни с сего пришло в голову, что научить девушку стрелять – верх романтики.

– Ну покажи мне заранее, как он работает!

– Нет.

– Ты же все равно дома целыми днями сидишь!

Я поднялся и, вооружившись прихваткой, достал пирог из духовки.

– А ты скачешь по морозу, как стрекоза.

– Я Нину провожал!

– Она с утра до ночи по Москве разъезжает?

Ванька на секунду заткнулся. Втянул в себя запах.

– Подожди, пока остынет, – предупредил я.

На запах пришли кошки. Пока Мася гипнотизировала противень на столе, Бублик несколько раз подпрыгнула – безуспешно – и издала протяжно-разочарованное «мяу». Сметана обиженно кряхтела из коридора.

– Ну ты же каждый день учишь бестолковых, безруких, безнадежных людей стрелять из смертоносного оружия! – Ванька изо всех сил старался спародировать мой голос. – И одной инструкции им хватает!

– Ты, в отличие от этих безнадежных и безруких, собираешься неправильно учить еще кого-то.

– Почему сразу неправильно?

Я кинул на него выразительный взгляд. Но Ванька не сдавался.

– Ну приходи сам, проконтролишь!

– Это не помешает тебе выстрелить себе в ногу.

– Ну ты, блин, не понимаешь, что ли! – взвыл Ванька. – Она любит только две вещи в мире: собак и оружие!

Я поднес чашку к самому лицу, чтобы спрятать улыбку.

– Не понимаю.

– Потому что только и делаешь, что дома торчишь!

– Я работаю. И помогаю с Миланой.

– Ага, а в остальное время? Книжечки читаешь? Телик смотришь? Скоро мхом покроешься!

Я глотнул кофе. Это была уже третья чашка за сегодня. Один хрен – все равно засыпаю только со снотворным, которое могло бы свалить слона.

– Надо тебе тоже кого-то для равновесия… О. Давай я Веру позову?

Кофе чуть не выплеснулся из чашки.

– Не надо.

– Вы типа не общаетесь? – Ваня отошел к не остывшей еще духовке и, уперев руки в бока, прислонился рядом. Покосился на пирог.

Я допил кофе одним глотком.

– Общаемся.

– А она вообще ниче так, – уронил Ванька. – Нормальная.

– Не понял?

– Ну. С ней легко.

– В смысле?

– Да что ты прицепился! Я ж помню, она жила у нас как-то. Ну не хочешь, ладно.

Он отщипнул от пирога здоровый кусок, запихнул в рот и пошел в комнату. Кошки бросились следом.

* * *

В итоге он меня уговорил.

В тир мы приехали заранее. Обычно нетерпеливый, Ванька на удивление внимательно слушал, пока я рассказывал о бесконечных «нельзя» и «вообще никогда нельзя». Иногда кивал. Я показал ему базовую стойку, научил правильно держать пистолет двумя руками и целиться. Ванька выстрелил дважды и громко сообщил, что оглох. Я невольно дотронулся до левого уха, которое теперь слышало процентов на тридцать.

– Это ты еще не оглох, приятель… – Я нацепил ему на голову пузатые наушники.

Ванька тут же их снял.

– Мне не надо! – крикнул он.

– Тогда совсем оглохнешь.

– Что?

Я отошел на пару шагов, пытаясь привыкнуть к виду: Ванька, большую часть жизни проживший на таблетках и отказавшийся от них только после чудесного исцеления, стоит с опущенным дулом пистолета и собирается клеить девочку. Еще пара лет, и буду махать ему белым платочком да вытирать скупую слезу.

– Ты что-то говоришь? – громко спросил он.

Я покачал головой.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась Вера. Замерла на секунду, встретившись со мной глазами, но потом как ни в чем не бывало зашагала дальше, на ходу снимая пальто.

Я повернулся к Ваньке. Тот состроил жалостливую гримасу. Вот ведь!

– Привет, Вера! – Он нацепил расслабленную улыбку и просочился к ней. – Как жизнь?

Вера оглядела высокие потолки стрельбища.

– Нормально. Привет.

– А ты… Гм. – Ванька встал так, что почти полностью закрыл ее от меня. – Нина опаздывает. Хочешь пострелять? Смотри. – Он протянул ей пистолет рукояткой вперед. – Круто?

– Оружие только после инструктажа! – рявкнул я и подошел к ним. Забрал у него «беретту», проверил предохранитель и сунул в кобуру на поясе. – Привет, Вера.

– Привет.

Повисла неловкая пауза.

– Кто-нибудь еще хочет сказать «привет»? – поинтересовался Ванька и тут же проворно увернулся от подзатыльника. – Молчу, молчу.

– Ты пришла пострелять? – спросил я.

– Нет… Вообще-то я хотела поговорить.

Вера подняла глаза. Похоже, они стали чуть бледнее за время, что мы не виделись. Я моргнул. Спать надо больше, Тоха. Чтобы не мерещилось всякое.

– О, а вот и Нина! – Ванька бросился мимо нас к двери.

Там стояла коротко стриженная девочка в берцах и мешковатых штанах. В губе у нее поблескивали колечки, веснушчатое лицо было круглое и любопытное, как у ребенка.

Это, по ходу, и был ребенок.

Нина по-пацански стукнулась с Ванькой кулаком и отсалютовала мне.

– Вано сказал, у вас тут можно пострелять, – бодро заявила она, подходя ближе.

– Тебе лет сколько?

Нина вскинула голову и усмехнулась:

– А тебе?

В зале повисла тишина – слышно было, как тикают железные часы над входом. Краем глаза я увидел, что Вера пытается не улыбаться. А Ванька, судя по виду, начал молиться.

Я вздохнул. Отправить бы их всех домой, и дело с концом.

«Пожалуйста», – одними губами произнес Ванька.

– Оружие в руки только по моему разрешению. Стрелять только по команде. Всем все ясно?

– Дышать можно? – поинтересовалась Нина.

Ванька легонько толкнул ее в бок.

– Всем все ясно? – повторил я голосом, каким наш командир отдавал приказы.

– Ясно! – Нина выпрямилась. – Можно начинать?

Не ответив, я пошел к сундуку с патронами.

* * *

Вера

Вторая зима выдалась тяжелее первой. Я до последнего надеялась, что все образуется: по утрам захрустит ломкий снег, ночной воздух затрещит от мороза, а на следующий день изойдет влагой из-за резкой смены температур. Но ровно первого декабря, как и год назад, землю накрыло невыносимо странное ледяное безмолвие. Не было ни снега, ни перемен. Только тяжесть на душе, когда я думала, что единственная виновата в этом.

Всякий раз, когда выходила на улицу, мне мерещился странный звук – тонкий и глухой, как от дрогнувшей тугой струны. Он просачивался в мозг, дребезжал и сводил с ума. Я пробовала затыкать уши, сглатывать, даже сходила к врачу – тот сказал, это нервное. А я была уверена – сама зима зовет меня. Мстит за то, что я от нее отказалась.

Антон не горел желанием со мной разговаривать. На сообщения отвечал односложно, встреч избегал – говорил, занят с дочкой. Так что когда Ваня предложил сходить в тир, я согласилась: вдруг получится наконец нормально побеседовать?

В абсолютной тишине я наблюдала, как Антон расставил деревянные стойки, разложил по ним оружие и большие пузатые наушники. Вынул из кобуры на поясе пистолет и щелкнул затвором.

– Правило первое: с оружием обращаемся так, как будто оно заряжено. Правило второе: дуло всегда смотрит вниз, если не собираемся стрелять. Правило третье: никто не выходит за линию огня. – Он кивнул на нарисованную белую линию у нас под ногами. – Руки!

Я вздрогнула. Антон смотрел на Нину – та отдернула пальцы от пистолета на стойке.

– Еще раз увижу – вон пойдешь.

Нина тряхнула каштановыми прядями разной длины и спрятала руки за спину.

– Дальше… – Он начал расхаживать вдоль белой линии, неторопливо чеканя слова.

Темные джинсы почти сливались с синим свитером, волосы отросли уже настолько, что было видно – они такие же вьющиеся, как у Вани. По горлу страшным напоминанием расползались белые шрамы от сигарет, которые Антон никогда не прятал. Голос звучал отстраненно, взгляд равнодушно скользил по предметам. Наблюдая за ним, я вдруг отчетливо поняла: это уже не тот человек, с которым я познакомилась полтора года назад.

Одновременно с мыслью пришел надоедливый звук лопнувшей струны. Я заозиралась – тут где-то форточка, что ли, открыта? Зал напоминал спортивный, высокие окна были плотно закрыты, но звон в ушах не прекращался. Блин! Оно теперь и в помещении так будет?

– Внимательно. Берем оружие в руки, – скомандовал Антон, но меня что-то не тянуло прикасаться к холодно поблескивающей рукоятке. Я просто стояла, положив кончики пальцев на стойку. – Сначала правой рукой берем основной вес, потом накрываем правую руку пальцами левой, как ковшиком. Медленно. Пальцы левой руки обхватывают пальцы правой. Подняли на уровень глаз. Замерли.

Антон подошел к Ване, потом к Нине.

– Основание левой кисти выше. Большой палец правой ниже.

– Чего?

– Основание левой кисти…

– Блин, шеф. – Девочка шире расставила ноги в берцах, умудрившись при этом не потревожить пистолет в вытянутых руках. – Я так не понимаю. Можешь показать?

Со своего места я видела, как по лицу Антона пробежала тень, но потом он, кажется, усмехнулся.

– Ваня, подойди сюда. – Ваня бережно вернул оружие на стойку и, краснея, приблизился. – Встань рядом. Покажи, как надо.

Антон отошел, освобождая место, а Ваня, блестя глазами, с величайшей осторожностью накрыл пальцы Нины. Ему пришлось сильно изогнуться – девочка едва доставала ему до плеча.

– Смотри…

Я опустила голову, пряча улыбку. Если бы не звон в ушах, я бы за него даже порадовалась.

– Ты пришла пострелять? – негромко спросил Антон за спиной.

«Я пришла поговорить с тобой», – подумала я. Но вслух почему-то сказала совсем другое:

– Если честно, я давно хочу попробовать ножи.

– Ножи? – В одном этом слове было столько недоверия, что я тут же пожалела, что ляпнула. Антон нахмурился. – Тебе память отказала? Или впечатлений не хватает в жизни?

Звон чуть поутих, но совсем уходить не думал.

– Да, это плохая идея, согласна. – Я крепко зажмурилась, потерла виски – не помогло. – Слушай, ты не знаешь…

– Неправильно! – в сторону гаркнул Антон. – Ванька, отойди! Потом поговорим, Вера.

Я вздохнула. Конечно. Глупо было предполагать, что, если окажусь с ним в одном помещении, он не найдет повода слиться.

Антон поправил пальцы Нины, кивнул Ване и отошел к стене.

– Так, разошлись, ребятки. Наушники надели. Оружие в руки. Подняли на уровень глаз. Ноги на ширине плеч. На одном уровне. Ваня, правую немного назад. Отщелкиваем предохранитель. Находим мишень. Ушки видим? Прицелились… Стреляем по команде. Раз, два… Пли!

Разом грянули два выстрела, и у меня заложило уши. Нина победно гикнула, и все схлопнулось – сознание затопила паника, липкая и вязкая, как смола. Часть меня знала, что стреляли далеко, но инстинкт самосохранения надрывался, а противный звон так никуда и не делся. Под потолком расползлось черное облако. В голове зазвучали голоса словно из другой жизни: «Помогите!», «Мама, мамочка!», «Господи, спаси и сохрани…» Взрыв. Совсем рядом. Бах, бах, бах… Я не успею. Я не…

Кто-то крепко взял меня за плечо.

– Тихо, тихо. Дыши. Вдох. Вера, давай.

Прикосновение было знакомым – даже сквозь две кофты я чувствовала стальные пальцы. Антон держал меня вытянутыми руками, словно боялся приблизиться. Кто-то снова выстрелил – БАХ! – и у меня из легких будто вышибло воздух. Озноб прорезал кожу. Я запрокинула голову, пытаясь сдержать слезы.

– Иди на скамейку, посиди. Стоп-игра. Ваня! Все. Пока я не смотрю, никто не стреляет.

Антон довел меня до низкой деревянной лавки и, усадив, тут же отпустил.

– Хочешь воды?

Я зажала дрожащие руки между коленей. Говорить не получалось – я просто покачала головой.

– Надо было тебе тоже наушники надеть.

Ага, может, тогда и звон бы прекратился.

– Все нормально, – наконец выдавила я. – Сейчас пройдет.

– Ничего себе тебя накрыло. – Передо мной вырос Ваня. Лицо у него было обеспокоенное. – Ты как?

– Давай не сейчас, – прервал Антон. – Иди вон…

Я не видела, куда он кивнул, но Ваня послушно отошел. Вдалеке послышалось бормотание: «У Тохи тут целая коллекция. Пойдем покажу…»

Я уткнулась носом в колени. Молодец, ничего не скажешь. Сорвала им тренировку. Эта девочка с прической как у мальчика, наверное, думает, что я совсем с головой не дружу.

– Держи. – В протянутой ладони лежал белый носовой платок.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, что пальцы еще дрожат. Сжав руку в кулак, вытерла нос рукавом. Антон молча убрал платок в карман.

– Прости, – тихо сказала я.

– За что?

– Там же наверняка целый список, – пробормотала я в колени, – за что мне надо перед тобой извиняться.

Он молча встал.

Ну конечно. Как только я подбираюсь к важному, он уходит.

– Антон, подожди!

Но он уже шагал к Ване и Нине – те прилипли к витрине с ружьями.

– Что вы там забыли, любопытные варвары, а? Сходите лучше в кино на третьем этаже.

– Да ну. – Нина влюбленно уставилась на ружье. – А ты можешь показать, как его держать?

Я вытерла лицо ладонями. Звенящая нить протянулась через мозг. Надо было все-таки поучиться стрелять. Может, мне это скоро понадобится, если не найду способ прекратить чертов звон.

Я встала. Антон стоял у витрины и что-то негромко объяснял Нине. Я подошла к крайней стойке – там так и лежал мой пистолет. Как там было?.. Сначала правой, потом сверху левой. Большой палец пониже, чтобы не выбило отдачей. Тяжелый, зараза. Предохранитель вроде был сверху. Ага. И в мишень смотреть сквозь эти шишечки… Или как он их назвал? Ушки?

Выстрел оказался громче, чем я предполагала. Руку повело так сильно, что пуля влетела в самую крайнюю полосу на мишени.

Зато звон в ушах вдруг прекратился.

– ПОЛОЖИ ПУШКУ!

От неожиданности я чуть не выронила пистолет.

– Я СКАЗАЛ, ПОЛОЖИ!

Голос гремел уже совсем близко. Я осторожно щелкнула предохранителем и опустила дуло. Перевела взгляд на Антона. Глаза его были яростные, руки сжаты в кулаки до побелевших костяшек. Как только я выпущу пистолет, он меня ударит.

Точно ударит.

– Положи пистолет. – Антон стрельнул взглядом туда, где замерли Ваня и Нина.

– Хорошо. Хорошо. Только… мы можем поговорить?

– Можем. Когда ты вернешь пистолет на место.

Краем глаза я увидела, что Нина вышла вперед, жадно впитывая каждое слово.

– Прости. – Почему я все только порчу? Свидание Ване вон испортила. – Я не… Я должна была тогда с тобой посоветоваться. А теперь еще этот звон. Я схожу с ума. Или у меня какая-то неизлечимая болезнь. Опухоль мозга. Глупо будет умереть от какой-нибудь человеческой болезни после всего. И ты теперь… все чувствуешь. Но оно уже случилось. Я не могу ничего изменить, понимаешь? – Я развела руками, и Антон дернулся.

– Я не очень понимаю, что ты говоришь, – напряженно произнес он, мягко ступая с пятки на носок, чтобы приблизиться. – Но в любом случае кончай обезьянничать. Верни пистолет на стойку. Можем потом кофе выпить, и ты мне расскажешь, что там за звон.

Я кивнула, прекрасно зная, что он не станет пить со мной кофе. И разговаривать тоже не станет после этого.

– Вера, положи пистолет. – Антон подобрался еще на четверть шага.

– Хорошо.

Но свой шепот, похоже, услышала только я, потому что следующий момент заполнило стремительное движение. Запястье мне пронзила резкая боль, пальцы разжались, и пистолет скользнул в подставленную Антоном ладонь.

– Какая же ты глупая, – процедил он сквозь зубы, но руку мою не выпустил. Карие глаза блеснули молчаливым обещанием. Ощущение было такое, что основание большого пальца сейчас расплющит, и тут мне стало по-настоящему страшно.

– Антон… – Я даже не была уверена, что произнесла это вслух.

– Тоха, эй! – Голос Вани возник совсем рядом. – Она же отдала пистолет!

Кисть онемела. Там, где он сжимал особенно сильно, пульсировала красная точка боли. Сердце стукнуло в горле. Он меня не отпустит. Я же…

Я и правда глупая.

– Ох-ре-неть, – ошалело произнес кто-то.

– ТОХА!

Пальцы на моем запястье наконец разжались. Я не сразу поняла, что все закончилось. Антон вцепился в волосы и отошел от меня на другой конец зала. Куда он дел пистолет, я понятия не имела. Мысли рассыпались. Зато звон, кажется, прекратился.

Сердце неистово громыхало в грудной клетке, точно хотело сбежать. Прочь от этого места. От этого человека.

– Может, на воздух? – Ваня пытался поймать мой взгляд. – Ты как? Идти можешь?

Я неуверенно кивнула, хотя ноги были ватные.

– Нин, пойдешь с нами? Там кино на третьем этаже есть. И кофе.

Перед глазами расплывались круги. По-моему, Ваня поддерживал меня за локоть.

– Стой.

С затылка до копчика прокатились мурашки. Я никогда не боялась Антона. Это же Антон. Он бы никогда…

– Подожди.

Он обошел нас и остановился в полуметре, не отрывая взгляда от моей опущенной руки.

– Сильно болит?

Я мотнула головой, не доверяя голосу. Лучше бы у меня и дальше звенело в ушах.

– Я не… – Он запнулся. – Можешь подвигать пальцем?

Я слабо шевельнула рукой. Когда-то он защищал меня. А теперь ненавидит.

– Мы пойдем на третий этаж, Тоха, – уверенно сказал Ваня. – О̓кей?

Воздух вокруг нас заиндевел. Мне впервые пришло в голову, что Антон может и не выпустить нас.

– Идите.

Когда дверь за нами закрылась, я поняла, что все это время дышала крошечными неглубокими вдохами.

– Ох-ре-неть. – Нина повернулась ко мне. Косая челка упала на лоб, но не закрыла судорожно блестящие глаза. – Вот это страсти!

Часть III. Погоня

Глава 13

Все это время я знала, что так будет.

Два года я обманывала себя, полагая, что раз ничего не происходит неделю, месяц, год, значит, не случится и впредь. Я думала, что опасность миновала, что я смогу просто жить дальше. Избежать наказания за содеянное. Но я ошибалась.

Второй день мы тряслись по ухабистой дороге – два преступника и ребенок. Чем дольше мы ехали, тем больше я убеждалась: это с самого начала было плохой идеей. Антон забрал меня и Милану, спрятал Ваньку у бывшего сослуживца, снялся с места и первые несколько часов гнал так, словно нас с мигалками преследовала полиция. Но расстояние от города увеличивалось, поток машин редел, ночь утапливала огни в сизом мареве, а погоня так и не появлялась. Зато множились вопросы в моей голове. Почему именно сейчас? Точно ли это Дарина? С чего Антон решил, что опасность угрожает Милане и Ване? Ведь, кроме нас и Лестера, в том зале никого не было. Никто, кроме нас, не виноват.

Я несколько раз пыталась расспросить его, но то Милана начинала клянчить попить, поесть, на ручки, побегать, попрыгать, яблочко, мармеладки, игрушку, то звонил телефон – Антон с кем-то переговаривался рублеными фразами, не называя собеседника по имени. Мне он сказал только, чтобы я не проявляла силу. Но толком поговорить нам так и не удалось.

Я украдкой подняла на него глаза – Антон вел молча, не отрывая задумчивого взгляда от дороги. Левая рука расслабленно лежала на руле, правая легко касалась подбородка с отросшей щетиной. Остатки вечернего солнца светили ему в глаза, он щурился – на коже отчетливо проступали лучики морщин. В профиль его подбородок казался скошенным, от правого уха под ворот свитера тянулась вереница белесых шрамов.

– Что? – Заметив, что я на него смотрю, Антон слегка повернул голову. – Пить? Есть? Пи2сать?

Я хмыкнула.

– Очень смешно.

На заднем сиденье, укрытая розовым одеяльцем, спала Милана. Я втайне ей завидовала. Ночь выдалась беспокойная: Антон настоял, чтобы в номере старого отеля мы ночевали вместе. Я подскакивала каждый раз, как Милана начинала хныкать, а он молча вставал, менял ей подгузник и начинал ходить по номеру, тихонько укачивая.

И после этого у него еще остались силы шутить.

– Как насчет поговорить? – негромко спросила я.

– Давай. – Он плавно притормозил, пропуская вперед грузовик.

На нем были те же вещи, что и в день отъезда: черные джинсы и свитер, который по виду совсем не грел. Но его, похоже, это не волновало.

– Ты такой спокойный, потому что у тебя есть план? – мрачно поинтересовалась я.

– Ну.

– И когда ты мне о нем расскажешь?

– Когда приедем в безопасное место.

Милана завозилась, зачмокала губами во сне. Мишка, которого она прижимала к себе, скользнул на пол. Только бы не проснулась…

– И где оно, это место?

– Скоро увидишь. – Антон плавно свернул туда, где, согласно синему указателю, располагалась деревня Переборы.

Я вернулась к ноутбуку. Модем с мобильным интернетом работал с перебоями, но кое-как отслеживать запущенные кампании удавалось. Я даже занялась макетом для кофейни. Визуал был готов, осталось только придумать слоган. «Отдохните, пока ваши дети играют рядом»? Или так: «Если вы решите сбежать от детей, мы вас ждем».

– Па… – капризно протянула Милана. – Фа!

– Сейчас, Милаша, – мягко пообещал Антон.

– Фа! Па! Фатик! Папапа!

Я захлопнула ноутбук.

– Долго еще?

– Почти приехали.

Антон внимательно глянул в зеркало заднего вида и включил поворотники. За время в дороге я научилась отличать этот взгляд от сотни других – Антон проверял, нет ли за нами хвостов.

В густеющей темноте с двух сторон от дороги потянулись ряды покосившихся домиков. Мы остановились у самого последнего. Он был широким и приземистым, с каменным фундаментом и остатками калитки вокруг. Крыльцо напоминало перевернутый треугольник – в темноте белели две крест накрест сбитые доски.

Милана издала предупреждающий звук и тут же заревела.

– Сейчас, Милаша. Получишь своего Фантика.

Антон заглушил мотор. Вышел из машины и растворился в темноте – видно, пошел проверять местность. Я тоже вылезла и с наслаждением глотнула непривычно свежий воздух. У лица замерло белесое облачко пара – вдалеке от города было заметно холоднее.

– Антон!

Он вынырнул из черноты.

– Все в порядке.

Он вызволил орущую Милану из детского кресла, сунул ей в руки потрепанного мишку и, обхватив одной рукой, пошел к крыльцу.

– Смотри, Милаша, приехали. Сейчас войдем, – приговаривал он, пока возился с дверью, – и будем показывать Фантику новый дом.

Я огляделась. Деревня выглядела нежилой. Свет в окнах не горел, заборы были покосившимися. Интересно, здесь есть электричество? А вода? Небось еще и туалет на улице…

– Сейчас тебя переоденем. – Антон наконец открыл дверь. – Вера!

Двадцать два года уже Вера…

Кинув последний взгляд на замершую деревню, я поплелась за ним.

Внутри дом пах сыростью и прелым деревом. Прихожая сразу переходила в темную кухню. Где-то мерно капала вода. Ну. По крайней мере, тут есть кран. Дальнее окно было заколочено, свет проникал только из ближнего. Ветер на мгновение разогнал тучи, и дощатый пол залил белый свет луны.

– Подержи ее. Я занесу вещи. – Антон вручил мне Милану, и та запищала громче. Пришлось поставить ее на пол и, держа за руку, пойти изучать дом, попутно рассказывая, что я вижу. Когда Антон так делал, она переставала плакать.

– Смотри, Милаша, – чувствуя себя диктором на радио, говорила я, – вот тут у нас дрова. А это холодильник. Наверняка он не работает… А тут что? Занавесочка… Ну-ка, давай ее откроем. – Я отодвинула занавеску, закрывающую ближайшую полку, и, напрягая глаза в полумраке, разглядела круглые бока какой-то посудины. – Пойдем дальше посмотрим, пока луна не спряталась. Наверняка тут нет электрического света… Топ-топ-топ ножками. Не потеряй своего Фантика.

Мы обошли кухню. В дальнем углу я наткнулась на крутую деревянную лестницу. Ступени ее были из трухлявых досок и напоминали те, что до сих пор иногда снились мне в кошмарах.

– Все. – Антон свалил на пороге наши рюкзаки и большой пакет из «Икеи» с пухлыми пачками подгузников. – Ночуем здесь.

Милана тут же выдернула ладошку и потопала к нему. Я продолжила разглядывать лестницу. На ступенях виднелся внушительный слой пыли. Наверняка они зашатаются, стоит начать по ним подниматься. Хотя по такой крутой лестнице вряд ли поднимешься…

– А что наверху? – спросила я, разглядывая сгусток мрака там, где, должно быть, был вход на второй этаж.

– Спальня, наверное. Я тоже тут в первый раз. Да, Милаша? – Голос Антона смягчился. – Мы тут все в первый раз.

– А что это вообще такое? Дача?

– Очень старая дача одного моего знакомого.

Я обернулась к нему:

– А этот знакомый знает, что мы тут?

Антон погладил растрепанные кудряшки Миланы.

– Без понятия. Ну что, доча, пойдем переодеваться?

* * *

К ночи домик ожил. Антон включил электричество и отопление – точнее, допотопный гудящий обогреватель. В бойлере над мойкой грелась вода. Ни разу не видела подобный агрегат у кого-то на даче. Чем больше я об этом думала, тем меньше мне казалось, что Антон сказал правду. Здесь даже ванная нашлась, хоть и представляла собой просто комнатку с допотопным туалетом, бойлером и корытом за занавеской.

Мы сидели у стола и ждали, пока закипит чайник. Милана на коленях у Антона уплетала яблочное пюре из банки, держа ложку так далеко ото рта, что все расплескивала по дороге. Сам Антон невидяще пялился на пачку «Доширака» – похоже, сон его все же одолел.

От долгой дороги меня тоже начало клонить в сон. Я поднялась. Нашла в пакете с едой банку растворимого кофе и бумажные стаканчики – местной посудой я пользоваться не решалась.

– Ты говорил с Дариной?

Антон скептически хмыкнул:

– Кофе на ночь?

Единственная лампочка над его головой качнулась, роняя на стены дробные блики.

– Да, кофе на ночь. Ты говорил с Дариной?

Ему удавалось избегать разговоров на протяжении двух суток. Но дальше так не пойдет. Чем дальше мы уезжали от цивилизации, тем больше во мне крепло ощущение: это неправильно. Мы совершаем ошибку.

Чайник вскипел. Я плеснула себе в стаканчик кипяток. Молока, конечно, не было. Ничего, все равно скоро вырублюсь от усталости.

– Па, айчик! – взвизгнула Милана, показывая измазанным в пюре пальчиком на движущиеся тени.

– М?

– Айчик!

Скорее бы она уже заснула.

– Доешь сначала, доча, – пробормотал Антон.

Я молча залила его «Доширак» кипятком. Села на качающуюся табуретку и обняла ладонями свой стаканчик.

– Ты говорил с Дариной?

Антон провел свободной рукой по ежику коротких волос.

– Не напрямую.

Он придвинул к себе плошку с лапшой, взял вилку, но так к ней и не притронулся. Я попробовала сделать глоток кофе, но только поморщилась.

– Что значит – «не напрямую»?

– Ты сейчас носом в банку воткнешься. – Антон забрал у Миланы ложку и вытер ей рот салфеткой. – Иди сюда. Пора баиньки. Фантик вон тоже хочет спать.

Я молча ждала, пока Милана устроится у него на руках. Он начал было ее укачивать, прикрыв ладонью от света, но тут на столе завибрировал черный самсунг.

Антон быстро глянул на экран.

– От Ваньки, – сообщил он. – С ним все в порядке.

Милана вытянулась, обхватив его ручкой, словно обнимала большую игрушку. Фантик плюшевым ухом ткнулся ей в нос.

– Папоська, казку…

– Завтра утром будет сказка. Сейчас спи.

– Папоська!

– Ш-ш-ш. – Он накрыл рукой тонкие волосики, и я невольно отметила, что ладонь его была того же размера, что и голова Миланы.

– Это Дарина подложила мне букет? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Лампочка над нами продолжала тихонько покачиваться, хотя никакого ветра не было и в помине.

– Думаю, да.

– И телефон?

Антон вздохнул – поднялись и опустились широкие плечи под черной тканью.

– Все, что я узнал про телефон, – тихо сказал он, перекладывая Милану так, чтобы свет не бил ей в глаза, – это что он действительно обернут кожей. И кто-то действительно взломал твой замок.

Я через силу снова глотнула кофе.

– Это я и неделю назад знала. А что конкретно произошло сейчас? Дарина тебе угрожала? Она хочет убить Милану?

– Возможно.

Возможно?

– Ты отвез нас сюда, потому что она возможно хочет нас убить?

Сила внутри заворочалась, загудела, радуясь моему негодованию. Я мысленно сжала кулак вокруг воображаемой ледышки.

– Она угрожала, – буркнул Антон.

«А с каких пор ты бежишь, когда тебе угрожают?» – хотела спросить я, но сдержалась. Ответ посапывал у него на коленях, сунув ладонь под измазанную щеку.

– Если бы она действительно хотела кого-то из нас убить, разве не сделала бы это раньше?

Антон молчал, старательно отводя глаза. Я попробовала зайти с другого конца:

– А договориться с ней нельзя? Что-то предложить? Или, может, обратиться к Смотрящим?

– Не думаю, что они чем-то помогут.

Лампочка продолжала раскачиваться, отбрасывая тени на его узкое лицо. Взад-вперед. Влево-вправо. Мысль, которая не давала мне покоя все утро и весь день, снова вползла в голову. Я знала – она уже никуда не денется, сколько ее ни гони.

Я снова пригубила отвратительно горький кофе.

– Тогда скажи – кого-то из нас… кого-то из Дев можно убить?

* * *

Антон

Давно я так не трусил. Разве что когда Вера у меня на глазах заморозила Ваньку. Но тогда обошлось. А как получится сейчас, я думал уже битые сутки – и так и не придумал. Забрать-то я ее забрал. Забрал Милану, поехал по маршруту, который знал каждый из девятой роты. А толку? Оставалось только надеяться, что моя теория верна: чем дальше от Москвы, тем больше шансов, что Дарина нас не достанет. Хотя спрятаться от Осени в октябре… Сомнительно.

Была бы Дарина обыкновенной женщиной, жила по определенному адресу, можно было б к ней наведаться. Но как наведаться к той, кто живет в чертовой исчезающей избушке? Да и что я бы ей сказал? «Забирай лучше меня»?

Хотел бы я сказать это тому, кто забрал мою Катю.

Единственное, до чего я пока додумался, – узнать через Ромашку телефон человека с именем Александр Войнович и набрать его из магазина, пока Вера сидела с Миланой в машине. Был полдень, и я понятия не имел, возьмет ли он трубку.

Но он ответил.

– Слушаю, – медленно произнес глухой голос.

– Это Никифоров. Антон. Я служил Хельге. Мы виделись, когда Фрося…

– Я знаю, кто ты, – ответил Смотрящий. В магазине было шумно, но я хорошо расслышал его голос – он звучал словно бы прямо у меня в голове. – У тебя есть вопрос?

Я взял с полки пачку хлопьев.

– Вера станет Зимней Девой, так?

– Да.

В отличие от брата, этот ничего не просил за ответы. Но у меня было ощущение, что он и сам ждет определенного вопроса.

– Твой брат сказал, что она должна убить.

– Да, – повторил Смотрящий.

– И все?

– И потерять человечность.

Пачка чуть не выпала у меня из пальцев.

– Что потерять?

– То, что у тебя до сих пор болит, – уточнил Смотрящий, и по тону я понял, что он усмехнулся. – Что заставляет людей страдать после смерти друга.

– А если она не убьет?

– Холод возьмет свое, слуга Зимней Девы. Она убьет. Вопрос лишь кого.

Я смотрел на Веру и вспоминал этот разговор. Что-то в ней изменилось. Выражение глаз стало другим – более загнанным, что ли, но одновременно и более взрослым. Появилась спокойная осознанность. Вместо девочки, которую я помнил, за столом сидела взрослая девушка. И эта девушка хорошо понимала, что говорит. Или думала, что понимала.

– Так Дев можно убить? – повторила она.

От неожиданности я задел рукой залитый до краев «Доширак» – тот завалился набок, и вода растеклась по всей столешнице.

Вера приподнялась, но я мотнул головой, следя, чтобы не попало на Милану.

– Тихо. Сядь.

Она не двигалась. Мне ее состояние не нравилось. Люди в таком за оружие хватаются.

– Садись.

Она вернулась на место.

– Послушай, Вера. – Лампа над нами покачивалась, выхватывая из полумрака то сомкнутые губы, то острые от худобы скулы, то упрямые серые глаза. – Я был на войне. И убивать мне приходилось. Любое убийство ломает тебя до основания. Ты уже не будешь прежней.

Вера крутила в бледных пальцах стаканчик с кофе. Она молчала так долго, что я грешным делом подумал: она меня не услышала.

– Я и так уже не буду прежней, – негромко ответила она. – Смотрящий сказал, если я не приму силу, он убьет меня. Сцедит кровь в баночку и даст выпить другой счастливице. – Она произнесла это с отвращением, обозначив в воздухе кавычки. – Но так даже лучше. Если в этом году зимой снова начнется звон, я все равно съеду с катушек. Или выйду в окно. Вариантов, как видишь, немного. И выбора у меня никакого не было. Никогда. – Голос ее перешел на шепот. – Я была и осталась Зимней Девой. Просто один из Смотрящих надеялся, что я увижу зиму и сама захочу вернуться. А второй не стал ему мешать. Тёма умер зря.

– Не…

– …Так что если своей силой я смогу прекратить это преследование, – закончила Вера, – значит, так тому и быть.

Милана заерзала у меня на коленях, недовольно зачмокала. Все-таки свет мешал ей. Я встал.

– Давай-ка сейчас без громких выводов. Завтра поговорим на свежую голову. Кофе не пей, спать будешь плохо.

– Я и так…

– Вера, – я дождался, пока она поднимет на меня глаза, – хуже успеешь сделать всегда. Пойду посмотрю, что наверху. Можешь пока в душ сходить, если хочешь.

По ступенькам пришлось забираться осторожно. Те жалобно поскрипывали под моим весом, пока я поднимался с Миланой на руках. Дверь на второй этаж была без ручки, совсем хлипкая. А вот спальня оказалась на удивление уютной – с печкой в углу, широкой кроватью и креслом-качалкой. Похоже, спать нам придется всем вместе.

Я положил Милану на середину кровати и накрыл шерстяным одеялом – на вид вроде нормальное. Подоткнул с двух сторон подушками, если будет вертеться. Проверил окна – все закрыты, смотрят в одну сторону, на восток. Значит, надо как следует зашторить, иначе солнце с утра разбудит.

Я принес с кухни дров, растопил печь, переоделся в чистое, а Вера так и не появлялась. Какое-то время снизу слышно было плеск воды, но потом все затихло.

Я спустился. Где тут эта, с позволения сказать, уборная? Дверь в нее оказалась грубо сколоченной из досок разной длины. При желании можно было без труда заглянуть в щелку между ними и потолком.

– Вера? – Ноль ответа. – Ты там?

Может, вышла на улицу?

Я сделал пару шагов к двери, но остановился. Чутье никогда меня не обманывало, а оно мне говорило: Вера в ванной. И с ней что-то неладно. Затихшая на пару часов тревога, склизкая, как дохлая рыба, вернулась под ребра.

– Я сейчас открою дверь, – громко сказал я. – Имей в виду.

Ничего не произошло.

– Надеюсь, ты одета.

Я несильно толкнул дверь плечом. Та не поддалась – видно, изнутри была на защелке. Ничего, и не такие, бывало… Я отошел на пару шагов и выбил доски ударом.

Вера сидела на дне корыта с водой. Голая. Локти на коленях, руки уперлись в лоб. Взгляд замер. Волосы на плечах, кончики плывут по воде, как мертвые травинки. На впалых щеках дорожки высохших слез.

Я сам не понял, как оказался рядом. Как вытащил ее, закутав в полотенце – оно лежало тут же, на полу. Вера была ледяная и как будто неживая, хотя глаза ее оставались открытыми и на шее бился пульс. Хрупкая, невозможно худая, с безжизненно повисшими вдоль тела руками.

Дарина все-таки добралась до нее?

– Что-то увидела? Услышала? Что? – Я растирал ей плечи, руки, заглядывал в глаза, проверяя реакцию зрачков. Вроде реагировали – она следила за моими движениями. – Тебя ранили?

Вера медленно покачала головой.

Футболка у меня на груди пропиталась влагой. Она морозила сама себя. Или уж я не знаю что делала, но кожа у нее на ощупь была как сосулька.

– Я… – прошептала она.

– Что? – Я наклонился совсем близко, невольно замечая: под губой у нее крошечный шрам, а кожу покрывают прозрачные тонкие волоски.

– Я проиграла.

– Почему? Нет.

Губы у нее двигались, а зрачки – нет. Глаза оставались мертвыми, и это было почти так же страшно, как моменты после боя, когда раненые смотрят в небо, готовясь отдать Богу душу.

– Я проиграла, – глухо повторила Вера. Пришлось склониться к самым ее губам, чтобы расслышать. – Когда Хельга появилась в моей квартире. Я уже тогда проиграла.

Я сжал ее крепче.

– Тихо.

– Лучше бы Эдгар убил меня в той усадьбе… Он же хотел. Помнишь?

Перед глазами встала картинка: темнота заброшенной усадьбы, свет луны сквозь доски полуразрушенной крыши, странное существо на открытой площадке второго этажа. Какой-то голем. Вроде и человек, но точно вылепленный из глины. И этот человек держал Веру за горло.

– Но он тебя не убил, – тоже шепотом возразил я. – И никто не убьет.

Она снова опустила веки. Уголок губ дрогнул в подобии улыбки.

– Тут такая же лестница.

– С лестницей все нормально. Я только что ходил. Крепкая.

Она не отвечала.

– Послушай. Все Девы отдают силу спустя какое-то время. Вон, Фрося поцеловала девушку, и все получилось.

Вера продолжала отрешенно улыбаться.

– Давай-ка… А то простудишься.

Я стал дальше растирать ее, стараясь не смотреть на голый живот и то, что ниже. Куда тебя, Тоха?.. Соберись. Я ткнулся лбом ей в висок. Застыл на мгновение, вдыхая холод вместе с запахом влажных волос.

– Я никогда не дам тебя в обиду.

Невысказанное комом встало у горла. Что же ты делаешь… Я удобнее перехватил ее под спину и поднялся. Но после пары шагов замер. Одно дело идти по лестнице с Миланой, а двоих взрослых она и впрямь не выдержит.

– Можешь идти сама?

Вера отвернулась:

– Я туда не пойду.

– Я буду тебя держать.

– Нет…

Я развернул ее к себе за плечи. Заставил посмотреть на себя.

– Я же сказал: я буду тебя держать.

Антон, полтора года назад

Милане был месяц, когда Фрося отдала силу. Сначала она вроде как радовалась этой возможности, но потом начала упираться: не хочу, мол, что со мной будет без силы Весны?

Я не говорил ей, но после того, как поцеловала ту стриптизершу, Фрося действительно изменилась. Из нее как весь сок выпили, выкачали всю мякоть. Я помнил ее другой. Она манила – тонкой талией, кожей, будто бы светившейся изнутри, глазами удивительного аквамаринового цвета. Таким был Байкал, когда я приехал туда впервые на службу.

Все это исчезло. Когда Фрося позвонила мне через пару дней, голос ее был хриплый и низкий. Она сказала, что не справляется «с этим ужасным ребенком», и потребовала приехать.

В квартире только что дым не стоял – так было накурено. Фрося была в спортивном костюме, с нечесаными космами и смотрела на меня чуть ли не с ненавистью.

– Это ты виноват!

– Где Милана? – Я отодвинул ее, входя внутрь. – Ты пожар устроить хочешь? Совсем с ума сошла?

Милана лежала на кровати в спальне – в одних памперсах, опасно близко к краю – и тянула в потолок крошечные кулачки. Я подхватил ее, прижал к груди, чувствуя все разом: страх, тревогу, обиду за нее и такую огромную любовь, что меня аж разрывало. Маленькая моя. Котеночек.

Поддерживая ее под голову, я открыл окно.

– Давай-ка подышим. Мамаша твоя совсем уже… Фрося! – позвал я. – А ну иди сюда!

Квартира отозвалась безмолвием.

– Фрося, твою мать.

Я закутал Милану в легкое одеяло с кровати. Вышел в коридор.

– Ефросинья!

Она сидела на кухне перед чашкой с остывшим чаем и початой пачкой сигарет.

– Ты что творишь? Тоже мне мать!

Фрося окрысилась:

– Мать? Это ты мне говоришь? У меня восемь детей!

– И где они? Что ты за женщина такая?

– Я этих детей не хотела! – Пальцы ее дернулись к пачке, но сигарету так и не вытащили. – Ни одного. А теперь эта девочка… Она останется у меня. Она вырастет! Потому что я тебя послушала!

Лицо ее было помятым. Казалось, это кожа у нее помятая и сухая, вся в заломах и трещинах. Милана от ее голоса заревела. Я начал ходить по кухне, попутно открыв форточку и окно.

– Ну-ну-ну, Милаша. Ну-ка успокаивайся. Что это у нас тут? Смотри, какая птичка. – Я смутно понимал, что делаю. Никакой птички за окном не было.

– Она все время плачет, – убито пожаловалась Фрося. – Все время. И… И…

– Что?

Она все-таки взяла сигарету, закурила, скривив рот, и с отвращением выпалила:

– Она пахнет тобой!

Я прижал нос к лобику дочки. Она пахла детской присыпкой и молоком. Кстати, о молоке.

– Чем ты ее кормишь?

– Чем надо.

– Ясно.

Я зашагал в комнату. Ничего, доча. И без мамаши твоей справимся. Я дурак был, когда упрашивал ее оставить тебя. Надо было забрать и заботиться самому. Кто угодно будет лучше такой мамки…

Я уложил Милану на кровать и начал искать вещи, чтобы одеть ее.

– Что ты делаешь? – Фрося стояла в дверях. Глаза опухшие, волосы патлами свисают вдоль лица.

– Я ее забираю.

– Куда? Она на грудном вскармливании.

– Значит, куплю смесь.

Милана снова заревела. Я открывал подряд все дверцы шкафа, но натыкался только на платья и белье. Да что ж такое!

– Оставь ее.

– Ты уж определись. Либо…

– Я сказала, оставь!

Когда я снова обернулся, Фрося сидела на корточках у кровати и всхлипывала, гладя Милану по голове.

– Я не знаю, что мне делать, – забормотала она. – У меня ничего не осталось. Я восемь лет знала, что будет дальше. А теперь ничего. – Она затряслась. – С ней я хотя бы знаю, что будет завтра.

Что-то во мне тогда эта картинка сломала. Зареванная краснощекая Милана, зареванная Фрося – одинаково несчастные, измученные, одинокие. Я опустился рядом с кроватью. Куда деть руки, не знал – то ли обнять Фросю, то ли снова взять Милану.

– Хочешь, на время перееду к тебе? Я так-то умею с детьми обращаться немного. Мне восемнадцать было, когда мама Ваньку родила. Я потом сразу в армию ушел, но в побывках смотрел за ним. Что-то помню. А не вспомню, научусь.

Я готов был сказать что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким никчемным. Таким виноватым. Это же я с ней сотворил. Сначала сделал ребенка. Потом убедил оставить его. Устроил передачу силы…

Фрося снова всхлипнула – громко, по-детски – и кивнула.

Глава 14

Антон

Мне снова снилась та усадьба. Снова я видел, как Вера летит вниз, прокручивал в голове за доли секунды действия: отбросить пистолет, раскинуть руки, успеть поймать ее, чтобы не ударилась спиной. Снова мы падали вместе на пол, и я прижимал ее к себе, успокаивающе гладил по макушке.

Вера пыталась пошевелиться, но я не разомкнул рук. Одной обхватил ее за плечи, другой взял за волосы и слегка оттянул.

– Антон…

Во сне я знал, что она беспомощна. Знал, что ей больно. Но продолжал держать, вглядываясь в широко раскрытые глаза.

– Что ты делаешь?

Я перекатился, и она оказалась подо мной. Напряжение в ее измученном теле передалось мне – вряд ли в таком состоянии я был на что-то способен, но по инерции продолжал сжимать хрупкие плечи, ткнулся носом в ямку между ключицами, вдыхая свежий запах снега и талых вод. Пальцы на ее волосах разжались, но лишь затем, чтобы скользнуть вниз по шее с отчаянно пульсирующей жилкой.

Вера забилась у меня в руках.

– Отпусти!!!

– Нет!

Я проснулся от звука своего голоса. Сердце чуть не выпрыгивало из глотки. Глаза не сразу привыкли к темноте. Нет. Нет! Никогда этого не случится. Я не причиню ей вреда.

Я неслышно повернул голову. Вера тихо спала рядом, на боку, подтянув к себе колени. С другой стороны посапывала Милана. Никто не проснулся – уже хорошо. Я сделал несколько вдохов всей диафрагмой, сжал и разжал пальцы. Если снова заморозить душу, сны прекратятся? Кто бы знал… У Веры точно хватит сил – она, похоже, Олимпийский может превратить в ледяной дворец. Попросить? Или проще взять ее ладонь, прислонить к сердцу, пока спит…

Нет. Так дела не делаются.

Я рывком сел в кровати. Милана недовольно заворочалась. Я поправил на ней одеяльце, положил руку на лоб. Спи, доча. Твой бедовый папка скоро вернется.

Спустившись, я зажег свет, высыпал на газетный лист полкулька гречки. И принялся считать.

Вера

На следующий день я проснулась на удивление свежей. Похоже, эту ночь Милана проспала спокойно – или я просто не слышала, как она просыпалась. Пару раз открывала глаза в темноте и обнаруживала себя в коконе шерстяных одеял. Антон спал рядом – я слышала его ровное дыхание.

Комнату заливал прохладный белый свет, какой бывает в дождливые дни. Я лежала на спине и рассматривала деревянные балки над головой. Вчерашний вечер всплыл в памяти размытым пятном. Вот я смотрю, как Антон укачивает Милану. Вот иду в ванную. Следующее воспоминание – как он выбивает дверь, а потом обнимает меня. Два года я мечтала, чтобы он обнял меня, сказал что-то успокаивающее. А теперь ничего не чувствую. Снова.

Я села. Ноги были плотно закутаны в одеяло, как у гусеницы. Грудь и руки покрывала тонкая ткань, состоящая будто из множества чешуек. Она была, похоже, очень теплой – дрова в печи давно затухли, воздух остыл, но холодно мне все еще не было.

Либо я окончательно стала Зимой, либо эта штука способна заменить шубу.

Я спустила голые ноги с кровати. Трусов на мне не было. И эту чудо-кофту я не помню, кто и как на меня надевал. Хотя вариантов немного… Я прислушалась: с первого этажа доносились шорохи и постукивания, периодически лилась вода.

Комната при свете дня казалась просторной и приветливой. На беленых стенах висела пара картин в рамах из светлого дерева, в углу стоял шкаф с золочеными кольцами вместо ручек. Такой послужил бы отличной декорацией к фильму в духе Джейн Остин. Как и круглый стол с узорчатой скатертью у окна и комод.

У кровати стоял мой рюкзак, на полу – стакан с водой и аккуратно соединенные носками кроссовки. Кажется, Антон предусмотрел все.

Я натянула чистые трусы и штаны, оставила на себе чудо-кофту, тщательно зашнуровала кроссовки и вышла на лестничный пролет. Ступени уходили вниз, в напоенное светом и прозрачными пылинками пространство.

До меня долетел голос Антона:

– Так и сидела там мельникова дочь и придумать не могла, как ей спастись от лютой смерти. Она и понятия не имела, как солому перепрясть в золотые нити…

Я же как-то поднялась сюда вчера. Антон точно не тащил меня и не нес. Он просто шел сзади, шаг в шаг, с обеих сторон положив руки на перила. Я помню, как его дыхание шевелило волосы на затылке.

– И так пугалась бедняжка ожидавшей ее участи, что наконец залилась горькими слезами… – размеренно продолжал Антон.

Я рвано вздохнула. Тут невысоко. Восемь ступеней – я вчера считала. Выдержали же они нас обоих. Значит, выдержат и меня одну.

– Вера, все в порядке? – Голос у Антона остался заботливым и теплым, когда он меня окликнул.

«Да, папочка», – чуть не съязвила я. Но вслух громко произнесла:

– Все отлично!

И шагнула вниз.

В дневном свете кухня выглядела такой же архаичной, как и спальня. Единственным отголоском современности был электрический чайник прямо на полу рядом с розеткой. Стол был массивный, из единого куска дерева, а стулья, наоборот, едва держались целыми. В углу стояла старинная чугунная плита, на тумбочке рядом – переносная конфорка.

Пахло подгоревшим молоком. Милана на коленях у Антона безрадостно ковыряла комочки каши в глубокой розовой тарелке, размазывая их по стенкам. Рядом лежала раскрытая книга с узорчатыми страницами – видимо, сборник сказок, по которому читал Антон. Сам он был в темно-зеленом свитере с закатанными рукавами и синих джинсах. Одна рука придерживала Милану поперек живота, пальцем другой он водил по строчкам.

Он быстро глянул на меня поверх золотистых кудрей дочки. Глаза были в красных прожилках.

– Есть кофе. Я съездил утром. Еще не остыл.

– Спасибо.

У конфорки и правда стояли два закрытых стаканчика. Я подошла ближе и увидела россыпь гречки на старом листе газеты.

– А гречка откуда?

– Осталась от старых жильцов. А ну, Милаша, давай за маму… За Ваньку… За Фантика.

Я взяла картонный стаканчик и подошла к окну. Обширный участок явно давно не прибирали. За парой деревьев скрывались облетевшие кусты с ягодами, одинокая лавка вдалеке утопала в крапиве.

Что мы здесь делаем?

Я вытащила из кармана телефон и, глотая теплый кофе, стала пролистывать письма в электронной почте. «Реклама работает отлично…», «Возьмете еще заказ? У меня друг спрашивал…» Интересно, это тоже последствия рун?

Палец сам потянулся к иконке «ВКонтакте», где мы обычно переписывались с Аскольдом. Новых сообщений нет.

Мы же не общаемся больше. Не разговариваем. А даже если начнем – я теперь всегда буду опасаться, что он сотворит очередную магическую ерунду. Не говоря уже о том, чего он от меня хочет.

Я взболтнула кофе, поднимая со дна самую горечь. В голове прозвучал голос Антона: «Любое убийство ломает тебя до основания». Как будто там осталось что ломать.

– Неть! – взвизгнула Милана за спиной, и в следующий момент что-то громко стукнуло.

Я обернулась: на полу лежала грязная ложка с ручкой в виде тигренка, а Милана так и норовила соскользнуть у Антона с колен.

– Сказку не будем дочитывать? – Он отпустил ее, но продолжал придерживать за капюшон розовой кофточки.

– Неть!

– А маме позвоним? Хочешь маму увидеть?

Я снова отвернулась к окну. Идиллия как она есть. Если не учитывать, что у нас нет стиральной машины. Нормальной еды. Ванной. И плана.

Отставив кофе, я пошла в уборную.

Антон

– Когда ты вернешь мне дочь? Имей в виду: еще день, и я иду в полицию!

Изображение на планшете дрожало, но чтобы увидеть, что Фрося не шутит, его хватало.

– Я верну ее.

– Когда?

Я потер глаза тыльной стороной ладони.

– Скоро.

– Знаешь что, Антон, решай свои проблемы сам. И не впутывай в них мою дочь, – отрезала она.

Так теперь она твоя дочь? Но я промолчал. Милана уже большая. Понимает, когда мы ругаемся.

– Милана, тебе тепло, котик? – запричитала Фрося, и в голос ее словно подлили сироп.

– Ма! – Милана ткнула пальчиком в мутное изображение. – Ма!!!

– Милаша, скоро…

– Мамамамама!!!

– Ш-ш-ш. – Я хотел погладить ее по голове, но Милана вырвалась, чуть не заехав затылком мне в подбородок. – Фрося, я тебя понял. Скоро.

– Один день, – отчеканила она и, тряхнув блондинистыми локонами, вырубила звонок.

Я успел только вздохнуть, и тут на меня со страшными глазами обрушилась Вера.

– Мне срочно нужно в магазин!

Она стояла, прижимая руки к груди. Я помнил этот жест. Видно, и правда нервничала.

– Что за срочность?

Впалые щеки залила краска.

– Просто нужно.

Милана ткнулась мне в бок и тихонько захныкала.

– Антон, – наступала Вера, – пожалуйста, отвези меня в магазин. Или в аптеку.

– Папоська, мутик!

Да ей-богу!

– А ну цыц! – Я снова усадил Милану на колено, чувствуя, как начинает болеть голова. После того кошмара я всю ночь пролежал рядом с Верой, пытаясь заснуть. Под утро проснулась Милана, и пришлось ее сначала переодевать, а потом укачивать. – По очереди. Какой ты хочешь мультик?

– АНТОН! – В лицо будто плеснули ледяной воды.

Рука Веры дернулась к животу.

– Папоська!!!

– У тебя что-то болит? – Я заглянул ей в глаза.

Вера кивнула. Вздохнула под тканью термокофты, которую я натянул на нее вчера.

– Живот?

Снова кивок. Страх сжал хребет липкими пальцами. Дарина таки добралась?..

Я поставил Милану на пол – та упрямо начала карабкаться обратно.

– Можешь описать боль?

Вера снова вздохнула, задрав лицо к потолку. Из розовых ее щеки стали пунцовыми.

– У меня месячные, понятно? Я не взяла с собой прокладки.

Секунд тридцать я сопоставлял ее слова, ее вид и собственную тупость.

– Папоська, – кряхтела Милана, безуспешно карабкаясь вверх по штанине. – Па…

Я подхватил ее на руки.

– Поехали.

Вера так и не вырубила программу слежения – то ли забыла, то ли ей было все равно. Я сидел, вытянув ноги под рулем, наблюдал за передвижением зеленой точки на маленьком экранчике и думал. Думал. Думал.

Единственное, до чего я пока дотумкал, – вряд ли Дарина пойдет против той, чью предшественницу звали Ледяной Смертью. Да и Смотрящих она наверняка побоится. К тому же я убил ее ребенка, а не того, кто был ей дорог… иначе.

Я глянул в зеркало заднего вида. Милана, сморщив носик, пялилась в планшет. «Смешарики» ей явно надоели, а новых мультиков без нормального интернета было не достать.

Я потер переносицу. Спать хотелось жутко, глаза резало, на плечи и грудную клетку давило хуже могильной плиты. В таком состоянии садиться за руль – дурная затея. Но деваться было некуда. Вера меня на месте бы испепелила. Или превратила в ледышку. Надо научить ее контролировать силу, пока есть время. Иначе так и будет расплескивать…

Зеленая точка на экране начала расплываться. Я тряхнул головой. Не спать, Тоха.

– Милаша, пойдем за кофе сходим, а? А то папка твой совсем уже ничего не соображает.

От магазина было одно название. Одноэтажное здание с заколоченными окнами и вывеской «Требуется продавец» на двери. Мы зашли как раз тогда, когда Вера расплачивалась на кассе, а в затылок ей дышал долговязый мужик в полосатой рубашке. Это еще кто такой?

– Да что вы от меня хотите?! – донесся до меня ее недовольный голос, но под ноткой возмущения сквозил страх.

Я взял брыкающуюся Милану на руки и двинулся к ним.

Издалека – алкаш алкашом: нос красный, взгляд толком не фокусируется, сам пошатывается, так и норовя воткнуться мордой в спину Веры. Ублюдок.

Схватив пакет, который выдала кассирша, Вера решительно повернулась к мужику. Температура в магазинчике резко упала – по ощущениям, сразу градусов на десять.

– Что такая невежливая-то, я не знаю? – пьяно возмутился мужик. – Просто поздороваться хотел!

Вера набрала в легкие воздуха, но я взял ее за плечо.

– Не надо. Пойдем.

Уже на выходе я вспомнил, что рядом с кассой стоял аппарат с кофе.

Хрен с ним, все равно не поможет.

– Топай-топай. – Всю дорогу до машины я не давал Вере оглянуться. Не хватало еще, чтобы она кого-то случайно порешила. – Ты же спешила.

Она наградила меня убийственным взглядом через плечо, но промолчала. А вот Милана верещала вовсю – и старательно отбивалась от меня, желая идти самостоятельно. Под протестующий рев я усадил ее в детское кресло и застегнул ремни.

– Па!

Голова раскалывалась. Я сел за руль.

– Па! Па! Неть!

– А ну тихо!

На пару мгновений в машине воцарилась тишина. Надоедливая боль билась у висков. По лобовому стеклу застучали мелкие капли. Я завел мотор.

– Ты училась сдерживать силу? – Вера покачала головой. – Научишься.

Она что-то пробормотала в сторону, складывая руки на груди. До меня донеслось саркастичное «уйма времени».

Милана на заднем сиденье снова заныла.

– Милаша, дома есть шоколадный зайчик, – успокаивающе сказал я. – Приедем, я тебе…

Она заревела почти на ультразвуке, и лоб мне сдавило шипастым обручем. Как Фрося одна с ней справляется?..

– Тебе еще что-нибудь нужно? – громко спросил я Веру на повороте в деревню. – Таблетки?

Она снова мотнула головой.

Тут на приборной панели завибрировал телефон. Ванька. Я нажал «Ответить».

– Да, Ваня.

– Ты знаешь, что тут происходит?! – заорал он в трубку. – У твоего, блин, коллеги!

Этого еще не хватало! К Петровичу по полгода никого не привозят.

– Громкость убавь. Что там случилось?

– Я лучше где-нибудь в другом месте перекантуюсь. Вон, у Нины хата свободная…

Милана заревела во всю силу легких.

– Что случилось, словами скажи. Милана, потерпи две минуты, я тебя прошу!

Я въехал во двор. Вера тут же рванула в дом, прихватив свой пакетик.

– Тут какой-то «Бандитский Петербург»! К нему привозят людей с… с…

– С огнестрелом, – тихо закончил я. – И что?

– Они… – Ванька затих. Я вышел из машины и, прижав трубку к уху, вытащил орущую Милану из кресла. – Они же могут умереть!

В качестве протеста Милана снова заехала мне затылком в челюсть. На лицо закапали мелкие капли – дождь моросил уже вовсю.

– Дмитрий Петрович тебе что сказал?

– Сидеть в своей комнате.

– Вот и сиди.

– Тоха, ты не понимаешь!

Милана начала икать. Я опустил ее на пожухлую траву, но продолжал держать за капюшон. Надо было-таки попробовать ночью с заморозкой…

Я сделал глубокий вдох. Не помогло. Прикрыл веки, но глаза продолжало жечь.

– Твоей Нине еще нет шестнадцати. – Я старался говорить ровно, хотя хотелось орать. Это же элементарные вещи. – Мне неинтересно, что ты с ней…

– Тут люди кровью истекают! – взорвался Ваня. – Ты знаешь, как им больно?!

– Я сказал нет.

В доме раздался сдавленный крик. Молот у висков бахнул в последний раз и замер. В глазах застыл туман, и мир съежился до единственной фразы.

«Ты увидишь, как погибает самый дорогой тебе человек».

Трубка выскользнула у меня из пальцев.

Вера

Я почти влетела в него, не дойдя трех шагов до заветной двери туалета. Рыжий мужчина в очках и клетчатой красно-желтой рубашке возник словно из ниоткуда. Высокий, узкоплечий, худой. Я вскрикнула от неожиданности, выронила пакет, но тут же собралась. Мысль о том, что проще убить посланника Дарины, чем продолжать скрываться, неоновой вывеской повисла перед глазами. Рука взметнулась к груди мужчины, холод бешеной лавиной ринулся к его сердцу. Привычного стука я не услышала. А в следующее мгновение руку прострелила острая боль – клетчатый без труда ее вывернул и, отведя в сторону, зажал запястье двумя пальцами. В подмышку мне уперся нож. Мышцы внизу живота сократились и расслабились – по внутренней стороне бедер заструились горячие капли.

– Кто вы? – прохрипела я, впиваясь взглядом в спокойные желтовато-карие глаза за стеклами очков.

– Тот же вопрос, барышня.

– РОМАШКА! – прогремел на кухне знакомый голос. – Убери руки!

– Тоха? – Хватка на запястье немного ослабла, но нож никуда не делся.

Антон возник в моем поле зрения, мрачный, с таким тяжелым взглядом, точно сам сейчас кому-нибудь остановит сердце – а до того своими руками вырвет его из груди.

Я тихо выдохнула, чувствуя, как кровь постепенно пропитывает штаны.

– Руки убери, кому сказал.

Антон высвободил из хватки клетчатого мое запястье, но вместо того, чтобы отпустить, жестко развернул меня к себе.

– Тебе прямо не терпится, я смотрю. – Темные глаза обожгли неприязнью. – Так хочется кого-нибудь пришить? Потерять душу? Надоело чувствовать? А и правда – зачем? Страдать-то никто не любит. Понимаю, и очень хорошо. Но тебе недолго осталось. Одно убийство – и ни души, ни терзаний. Станешь тем, кем должна. Потом и силу можно отдавать. Если захочешь.

– Тоха… – удивленно протянул за моей спиной клетчатый.

А я отстраненно подумала: какая я глупая. Надо было сразу предложить ему заморозить сердце. Сейчас Антон походил на полыхающий костер боли. Неудивительно, что он снова злился. Почему-то от его злости мне стало спокойнее.

– Я потеряю душу? – негромко уточнила я. – Ясно.

Я отвернулась, молча ожидая, пока он меня отпустит. План, к которому я уже успела привыкнуть, – убить лазутчика Дарины и открыть себе путь домой – рас-сы2пался на глазах. Этот мужчина явно не был лазутчиком, раз Антон узнал его. Значит, я чуть не убила невиновного. А Антон сейчас просто лопнет от злости.

Я ведь должна бояться? Или расстраиваться? Переживать? Может, это и значит «потерять душу»?

Со двора послышался плач, и я запоздало осознала, что Миланы здесь не было.

– Рома. Будь добр. Там на улице. Ребенок. – От низкого голоса Антона, чеканящего слова, хотелось добровольно лечь в гроб и накрыться крышкой. – Проверь.

– Понял.

Клетчатый обошел нас и как ни в чем не бывало прошествовал к двери. Когда за ним закрылась дверь, Антон наконец отпустил меня. Не говоря ни слова, двинулся в дальний угол кухни, где не было ни утвари, ни печки. Так же молча занес кулак и впечатал его в стену.

В наступившей тишине удар отозвался гулким эхом и сотряс ее. Сотряс мой хрупкий мир, который – я вдруг ясно это увидела – до сих пор держался благодаря этому человеку.

– Антон, – тихо позвала я.

Удар.

Наверное, так же он чувствовал себя вчера, когда я залезла в то корыто.

– Антон!

Удар. Снова удар.

Мне казалось, я услышала треск кости. Он же сейчас все себе сломает!..

В дверях возник клетчатый с Миланой на руках – та продолжала плакать, но, увидев Антона, дубасящего стену, затихла.

А он наконец перестал.

– Я не очень разбираюсь в детях, но, по-моему, ей нужно сменить подгузник, – вежливо сказал клетчатый, не меняя задумчивого выражения лица. Подошел ко мне, шаркая мягкими подошвами, и беспардонно вручил Милану. – Займетесь, барышня?

Потом развернулся к Антону, который без сил сполз по стене вниз, уронив руки на колени. И я отмерла.

– Нет, не займусь. – Слава всем богам, голос прозвучал уверенно. Я вручила Милану обратно мужчине. – Если не собираетесь нас убивать, поменяйте ей подгузник сами.

Кровь снова потекла по ногам, когда я подошла к Антону. Может, даже оставила следы на полу. Мне было все равно.

Антон сидел, вытянув руки перед собой. Одна быстро опухала, костяшки сильно кровили. Я опустилась перед ним на корточки. Поймала взгляд темно-карих глаз, из которых по капле утекала жизнь.

– Заморозить тебе сердце? – Снова голос прозвучал уверенно. Так, будто я хорошо знала, что делаю. Молодец, Вера.

За спиной послышались удаляющиеся шаги. Вот и хорошо. Без свидетелей нам будет лучше.

– Ты хочешь, чтобы я заморозила тебе сердце? – повторила я.

Зрачки его чуть заметно расширились. От удивления? От страха? Тонкие губы дернулись, словно он хотел что-то сказать, но сам себя оборвал.

Ладно.

– Хорошо. Тогда сейчас я заморожу тебе руку. А завтра мы поедем домой.

Я накрыла ладонью разбитые костяшки. Антон слабо дернулся.

– Что-то я не заметила здесь нормально работающего холодильника с морозилкой и льдом, – строго проговорила я, внутренне удивляясь, что еще способна на сарказм, и перехватила его запястье, прекрасно зная, что пальцы у меня ледяные. – Так что, пожалуйста, дай мне заморозить тебе руку, иначе будет отек. Не сможешь вести машину.

Мне даже не пришлось специально думать о заснеженных деревьях и Ледяном Озере. Сила заискрилась у самой кожи, покалывая кончики пальцев и радуясь возможности пролиться.

– И хватит обращаться со мной как с ребенком. Мне двадцать два года. – Рука его снова дернулась, когда поток холода устремился к кости, но я не отпустила. – Я тоже была в том танцевальном зале. И имею право голоса. Мы не можем вечно бегать. Когда-нибудь придется встретиться с Дариной. Не думаю, что она убьет Зимнюю Деву. Не после двух лет без нормальной зимы. – Над нами послышались размеренные шаги и тихое бормотание. Этот мужчина что, укачивает Милану? – Она меня не тронет. И того, кто мне… – я запнулась, – кто служил мне.

Антон откинул голову, упершись затылком в стену. Скользнул по мне равнодушным взглядом.

– Ты не поняла, что я тебе сказал?

Под глазами темнели выразительные синяки, морщины на лбу обозначились резче. Как же я раньше не заметила, что ему так плохо?

– Поняла. Я убиваю кого-то, теряю душу, становлюсь Зимней Девой. И только потом смогу отдать силу. – Я отпустила его. – Как проверить, это ушиб или перелом? Есть какой-то способ?

Кривая улыбка тронула тонкие губы.

– Тебя волнует ушиб?..

– Да. Меня волнует ушиб, – твердо ответила я.

Антон вздохнул всей грудью. Сел прямее. Посмотрел на покрасневшие пальцы и попробовал их согнуть.

– Я же говорил тебе не расплескивать силу, – устало сказал он, поморщившись.

Я медленно поднялась на ноги. Он разговаривает. И, кажется, не злится.

А мне однозначно нужно в туалет.

– Антон, она все равно знает, где мы. – Я все-таки рискнула опустить взгляд на свои темно-синие штаны. Даже если кровь успела пропитать ткань, этого было не видно. – Сейчас осень. Она – Осенняя Дева. Если она хотя бы вполовину такая сильная, как я ощущаю себя, хотя еще даже не зима… Поверь мне – она знает. Если нужно будет, она все равно нас найдет.

Я хотела добавить, что и убить нас ей труда не составит, но с лестницы послышались аккуратные шаги. Ромашка держал раскрасневшуюся от слез, кулечком повисшую Милану на вытянутых руках. Видно было, что опыт общения с детьми у него начался только что и он не прочь его уже закончить.

– Господа. Я, конечно, понимаю, что вам нужно поговорить, – дипломатично начал Ромашка. – Но все-таки чей это ребенок?

Вера, полгода назад, 28 мая

В тот день я проснулась с ощущением подкрадывающейся катастрофы. Оно зарождалось глубоко под ребрами – там, где мирно спал дух Эдгара. Я привычно коснулась пальцами голой кожи. Доброе утро, дорогой.

Праздновать я не собиралась. Залила кофе в глухо закрывающийся стаканчик, выглянула на улицу – солнечные блики окрашивали надгробия розоватым. Туго заплела косу, стоя перед зеркалом. В этот день ничего не изменилось: на коже не добавилось тонких морщинок, на голове – седых волосков. Я начала их замечать после разговора со Смотрящим в кафе – и не выдергивала, наблюдая, как они множатся с каждым новым фактом о Тёме.

В полутемную комнату скользнул желтый луч, и я очередной раз подумала: удивительно, насколько мне не подходит собственный день рождения. Застывший на границе между весной и летом, он каждый раз претил мне чириканьем птиц, буйством цветов и изумрудной россыпью на деревьях. В школьные годы я обычно брала с собой вкусный фруктовый чай и ехала гулять по одному из московских кладбищ, в прохладную тишину под раскидистыми елями.

Я подхватила корзинку с садовыми принадлежностями и тихо усмехнулась. Ничего не изменилось: вот она я, вот оно кладбище. Обыкновенная жизнь. Только заплачено за нее чужими жизнями. И болью стольких людей, что трудно сосчитать.

Я привычным маршрутом двинулась по узкой дорожке – прямо, направо, снова направо, миновав Пандору, в сектор с новейшими захоронениями. Понятия не имею, почему они зовутся новейшими, а не новыми… Остановилась, не дойдя до кирпичной стены кладбища несколько метров. Собравшись с силами, взглянула на надгробную надпись. «Семёнов Константин Игоревич». Внизу, под датами рождения и смерти, старомодным почерком с завитушками выведено: «Ты не забыт».

Я наклонилась поправить искусственные белые лилии в изножье могилы. Живые цветы приносить не стала – они неизбежно завянут. А я не хочу, чтобы на могиле Кости что-то умирало. Даже цветы.

Я присела на скамейку. От нее пахло свежей краской – не голубой, как на других, а цвета мокрого асфальта. Чтобы поставить ее, пришлось звонить Костиной маме, представляться помощником смотрителя, плести байки о реорганизации кладбища и просить разрешения на изменение участка.

Я открутила крышку стаканчика и вдохнула пряный запах горячего кофе. Судя по безжизненному голосу, маме Кости было все равно, что сделают с могилой сына. Я даже на секунду задумалась: может, сказать ей правду? Вдруг это вернет жизнь в ее голос? Хотя вряд ли. Из нас двоих в той усадьбе Лестер ведь спас меня, а не Костю.

Я сделала первый глоток. Пока росла, Лестер всего пару раз поздравлял меня с днем рождения – на тринадцать и шестнадцать лет. Оба раза заявлялся в сияющем камзоле, с тростью с сапфировым набалдашником и копной белоснежных волос – воплощенные грация и изящество. В тринадцать он показал мне морг. В шестнадцать, загадочно улыбнувшись, перенес во дворец с высокими сводами, подозрительно напоминающий тот, что я помнила из диснеевского мультика про Золушку. Галантно протянул мне руку, будто собирался пригласить на танец. Я тогда проворно спрятала кисть за спину и потребовала вернуть меня домой.

– Какая же ты задница, Лестер, – пробормотала я. – От Кости и Тёмы хотя бы что-то осталось. А от тебя ничего.

Второй день рождения я проводила так: предаваясь грустным мыслям на могиле Кости и размышляя, как сложилась бы его жизнь, не погибни он слишком рано.

В этот раз долго грустить не пришлось. Позади раздался молодой сердитый голос:

– Ты же обещал! Вместе до гроба. Рассказывал свои байки. Пел! Ненавижу тебя! Козел!

Я завертела головой в поисках говорящего – точнее, говорящей. Через пролет от меня, зажав в руке красные гвоздики, стояла девочка лет четырнадцати, в коротком желтом платьице и белых гольфах, с обильно подведенными черным глазами. Волосы у нее тоже были черные и очень длинные, а на руках красовались сетчатые полуперчатки без пальцев.

Я вернулась к кофе. Три месяца работы на кладбище научили игнорировать истерики. Иногда мне казалось, что я могу задремать под чужие рыдания.

– Ты сволочь! Мудак! Ты же обещал!

Очередная грустная мысль о Лестере растаяла, не успев оформиться.

– Ненавижу тебя! – Вслед за словами послышались глухие всхлипы.

Я вздохнула. Вокруг, как назло, никого не было. Над могилами висела особая тишина, что бывает только на кладбищах. Слова девочки я слышала так ясно, словно она выкрикивала их у меня над ухом.

Кофе. Нужно хотя бы допить кофе, и тогда ритуал можно считать законченным…

– Я тебе покажу, как мне тут одной!

– Осторожно! – воскликнула я, когда девочка, разломав гвоздики, ударила кирпичную стену с мемориалом – и тут же взвизгнула от боли.

Стаканчик пришлось оставить на скамейке. Я подбежала к ней, плачущей, прижимающей к себе опухающую кисть. Больно было, наверное, ужасно.

– Эй, – помедлив, я все-таки дотронулась до ее плеча, – помощь нужна?

Девочка была совсем еще зеленая: под слоем белой пудры и тональника скрывались мелкие подростковые прыщики, из-под потеков туши на меня смотрели доверчивые глаза.

– Он мне обещал, – осипшим голосом прошептала она. – Блин… – Она принялась баюкать запястье.

Я быстро глянула ей за спину – памятник принадлежал парню, который прожил всего семнадцать лет.

– Он тебя не слышит, – уверенно заговорила я. – Его больше нет. Ясно? А ты есть. И ты себе руку могла…

– Это не важно!

– Очень даже важно. Посмотри. – Я кивком указала на могилы сзади себя. – Все это здесь для живых. Для таких, как мы с тобой. А им уже все равно. Им все равно, больно нам или нет.

Тут я поняла, что сказала, и быстро добавила:

– Тебе надо к врачу. Пойдем, провожу к выходу.

Девочка кивнула. Пока мы шли к кованым воротам, собственные слова дурацким укором звучали в ушах.

Хотя лучше бы в них звучало насмешливое хихиканье Лестера.

Глава 15

Что такое душа? И что значит ее потерять?

Я смотрела, как мерно вздымается развитая грудь под тонкой тканью свитера, как дрожат в быстрой фазе сна темные ресницы – Антон наконец внял здравому смыслу, выпил две таблетки аспирина и пошел отдыхать. Я пообещала, что присмотрю за Миланой, и действительно смотрела, пока та не заснула. Оставив ее на попечение Ромашки, я тихонько поднялась в спальню и наблюдала. Антон спал на спине, без одеяла, сложив руки на животе – так, точно готов был в любой момент сорваться с места.

Как он сказал – «потерять душу и больше не чувствовать»?

«Страдать-то никто не любит».

В дневном свете хорошо было заметно, как изменилось его лицо: складка на переносице стала глубже, отросшую щетину испещрила седина. Я помнила собранного и сосредоточенного военного, в любой момент готового к схватке, а видела уставшего, измученного, постаревшего человека. Почему-то в этот момент я отчетливо поняла, что «потерять душу» – значит больше не ощущать тепла в груди, когда я смотрю на него.

За два года мы виделись от силы раз пять. А теперь осталось всего ничего – до декабря один месяц. И никакого выбора: если я не стану Зимней Девой, Смотрящий убьет меня. Если стану, потеряю способность чувствовать. Вожделенная обычная жизнь закончилась, не успев начаться. Толку теперь горевать? Как будто это что-нибудь изменит.

Развернувшись, я бесшумно спустилась на первый этаж.

На кухне, повязав фартук поверх клетчатой рубашки, хлопотал загадочный мужчина по прозвищу Ромашка. Хотя таким уж загадочным он не был – Антон коротко его представил: Роман Иванов, связист запаса и человек, который знает ответы на все вопросы. Я поправила под шерстяной кофтой бретельку ночной сорочки – единственной чистой вещи, которая осталась, – и села за стол.

Ромашка хлопотал у конфорки: нарезал крупные картофелины на деревянной доске и закидывал их в большую алюминиевую кастрюлю. Милана спала в автомобильном кресле. Шерстяной Фантик жался к ней тщедушным тельцем, засунув в рот рваное ухо. Ромашка не удивился, услышав, что это дочь Антона. Он вообще, похоже, ничему не удивлялся.

Закинув в кастрюлю последнюю порцию овощей, он вернулся к столу. Придвинул ко мне тарелку с сэндвичем.

– А это не вас, часом, два года назад отравили батрахотоксином? – миролюбиво спросил Ромашка, поправив очки на переносице. – Ешьте-ешьте.

– Простите?

– Яд, который парализует легкие, – с готовностью подсказал он. – Смерть наступает через четыре минуты.

Я с наслаждением вгрызлась в горячий хлеб.

– Ефли шмерть наштупает через шетыре минуты, это не мошла быть я.

– Ваша правда, – отозвался Ромашка. Его голос остался нейтральным, как и выражение лица, но в глазах застыл вопрос.

За окном расплескивались сумерки, день постепенно клонился к ночи. Я уже некоторое время пыталась поймать через модем интернет и поработать, но безуспешно. Прикрытый ноутбук только напрасно грелся.

Я запихнула остатки сэндвича в рот. У меня тоже были вопросы.

– Что у вас с сердцем? – спросила я, напустив на себя равнодушный вид.

– А что у меня с сердцем? – вежливо уточнил Ромашка.

– Оно бьется?

– Полагаю, что так.

Я прислушалась. Кухня полнилась звуками: за окном одиноко подвывал ветер, в кастрюле закипала вода, где-то в углу скреблись мыши. Среди этого многообразия чуть слышно и будто бы боязливо постукивало чужое сердце. К нему примешивался странный звук, напоминающий тиканье часов.

Я склонила голову.

– Там что-то механическое?

– Механический клапан, – с прохладцей ответил Ромашка. – А у вас, похоже, феноменальный слух.

Я залпом допила остывший кофе и откинулась на спинку хлипкого стула. Хорошо бы вспомнить, что именно я при нем говорила Антону. И было ли там слово «Девы».

– Давно вы тут? – Ромашка разглядывал меня с вежливым интересом, но светло-карие глаза за стеклами очков оставались настороженными.

– Какое-то время.

Я тоже разглядывала его, сложив перед собой руки. Мужчина по прозвищу Ромашка был неопределенного возраста, среднего телосложения и черты лица имел такие, что стоило отвести взгляд, и вспомнить их было почти невозможно.

– Это дом на крайний случай, – пояснил Ромашка, хотя никакого вопроса я не задавала. – Я приезжаю раз в год проверить электричество и воду. Есть те, кто знает адрес и может им воспользоваться. Для них дом должен быть готов в любой момент.

В алюминиевой кастрюле забулькала вода, но Ромашка не повернул головы.

– Зачем… – я прокашлялась, – зачем сюда приезжают?

– По разным причинам. Я обычно не спрашиваю, чтобы не проходить потом по факту утаивания информации.

Я запахнула кофту.

– Имейте в виду: Антон не сделал ничего плохого.

– Конечно, – мягко согласился он. Помолчал немного и добавил: – Надеюсь, вас никто не преследует.

– Почему?

Ромашка аккуратно пожал плечами.

– Потому что вы очень плохо скрываетесь. – В стеклах очков отражался свет сразу двух новых лампочек. – Телефоны включены, сим-карты не поменяли, номер машины все еще оформлен на Тоху, ребенок… Ребенок – это вообще всегда плохо. Странно, что Антон об этом не подумал. Вы сильно подставляетесь, – подытожил он.

Телефон передо мной ожил.

«Приветствую», – пришло от Аскольда.

Я секунду смотрела на экран, ощущая, как в голове зарождается план. Кожа покрылась мурашками. Это может быть выходом. Не самым лучшим, но пока ничего достойнее не придет мне в голову…

Я взяла телефон и, едва попадая по буквам, набрала:

«Привет. Я потом тебе отвечу».

А вслух сказала:

– Антон, может, вам и доверяет. Я – нет.

– Понимаю, – так же мягко отозвался Ромашка. – Давайте поступим так: информация за информацию. Я говорю то, что хотите знать вы. Вы отвечаете на мои вопросы. Доверять мне для этого не обязательно.

Информация за информацию? Что-то мне это напоминало.

– Идет. – Я вернула Ромашке спокойный взгляд. – Расскажите, что произошло с Антоном. Кого он потерял?

Антон

Я проснулся в полной темноте. Правая рука побаливала – я не сразу понял почему. Потом постепенно вспомнил. Твою же…

Прислушался. На первом этаже негромкий женский голос монотонно что-то говорил. Вера читает сказку? Вроде головой я не ударялся.

Я встал. Потянулся, размял мышцы. Не помню, чтобы меня так когда-нибудь накрывало. Пора, видно, на пенсию. Бросил ребенка на улице, пропустил Ромашку – а если бы и правда кто от Дарины пожаловал?

Всех упустил.

На лестнице пахло домашней стряпней. Желудок скрутило от голода.

– Год спустя королева родила очень красивого ребенка и позабыла думать о человечке, – читала Вера. – Как вдруг он вошел в ее комнату и сказал: «Ну, теперь отдай же мне обещанное!»

Я спустился. Так и есть – в алюминиевой кастрюле варился суп, судя по запаху, из тушенки. Яркий свет трех ламп выхватил из темноты углы старой мебели. Перед Миланой стояла глубокая тарелка со сколами, наполовину полная. Ложка с тигрой рядом, вся измазанная. Будем считать, поела.

Ромашка сидел за столом, уставившись в экран ноутбука, и что-то сосредоточенно пробегал глазами. Вера пристроилась на самом краешке стула с раскрытой книгой на коленях. В тусклом свете ее волосы отливали бледным золотом, рукава серой кофты почти закрыли тонкие пальцы. Я остановился, невольно вбирая глазами эту картину.

Ну и влип же ты, Тоха.

– Па! – Милана выгнулась в кресле. – Папапапа!

– Да, Милаша? – Голос был хриплый, как будто я орал двое суток без продыху.

– Тебе лучше? – спросила Вера.

– Пойдет.

Я подошел к ним. Ромашка поднял глаза от экрана.

– Ребенок покормлен. Дом убран, – сообщил он. – Ты как? Есть хочешь?

– Угу.

Вера поднялась.

– Я пойду спать.

Поравнявшись со мной, она мельком глянула на мою кисть.

– Как рука? Легче?

– Да. Спасибо.

Она слабо улыбнулась, но почти сразу опустила голову.

– Спокойной ночи.

– И тебе.

– Па!

Я поднял Милану, вдыхая запах детского шампуня.

– И тебе пора спать, Милаша.

Ромашка глянул на часы на руке.

– Вообще-то она проснулась двадцать минут назад.

– Ясно.

Я опустился на стул. Милану посадил в автокресло, крепко поцеловал в макушку.

Ромашка налил мне в чистую плошку суп.

– Ты ешь. А я пока расскажу, что узнал, – сказал он, поправив очки на переносице.

– Валяй.

– Вы убили сына женщины, – начал Ромашка, и я поперхнулся. – Два года назад. Эти два года женщина ничего не предпринимала, хотя, вероятнее всего, знала правду. Потом что-то произошло, и она начала преследование. Хотя по факту преследовали только Веру. Не тебя. Почему?

Я отложил ложку.

– Я смотрю, она тебе все выложила.

Ромашка снова поправил очки, как всегда делал, когда пытался докопаться до правды.

– Причем заметь, Тоха, девочку все это время только пугали. Ты же знаешь главное правило: хочешь ударить – бей без предупреждения, не давай противнику форы. Убивать, стало быть, не собирались. Только угрожали, да еще так пафосно. О чем это говорит?

– Ты меня спрашиваешь?

– Я рассуждаю. – Он придвинул к себе ноутбук, и я запоздало сообразил, что это ноут Веры с наклейками на крышке. – Похоже на маскарад. Театр одного актера.

– Матери того парня?

Ромашка постучал костяшками по корпусу.

– Я тут ее погуглил. Не той породы она женщина, чтобы такими вещами заниматься.

Я снова взялся за ложку. Про Дев Вера ему не сказала, видимо. Уже хорошо.

– И что за порода?

Ромашка зачитал, глядя в экран:

– Дарина Грачёва, сорок семь лет. Переехала из Санкт-Петербурга. Родила сына. Открыла ателье под названием «Осенняя Дева». Замужем не была. Налоги платит исправно.

– Ты Вере доступ к этому «Гуглу» только не оставляй, – сказал я, поглощая суп. – Ну и что? То, что она исправно платит налоги, не значит, что… Постой. А с какого счета?

Ромашка довольно крякнул.

– Узнаю Тоху-Ястреба! Все-таки не совсем мы тебя потеряли.

– Так с какого?

– Ать! – Милана сбросила на пол мишку и задиристо взвизгнула. – Ать! – Она протянула к Ромашке измазанные в супе руки.

– Со счета, который оформлен на двух человек.

Милана взвизгнула громче.

– Милаша, не надо, – тихо попросил я. – Дядя не хочет играть.

– Ать!

Суп пришлось отодвинуть. Я достал ее из кресла и усадил на колени. Милана прильнула ко мне затылком. По ощущениям ко мне прижался вскипевший чайничек.

– Вера же не ее мать? – уточнил Ромашка.

– Нет, конечно.

– А что? Вы разве не?..

– Ромашка, ей… – Я хотел сказать «двадцать», но вспомнил, что уже больше. – Молодая она, короче.

– А ты старый? – сдержанно усмехнулся Ромашка.

– Ну. – Я потрогал Милане лоб. – Ты чего такая горячая, доча?

– Дело ваше. Так вот, – увлеченно продолжал Ромашка. – Второй владелец счета в прошлом – Спартак Имеретия. Я нашел пока только дату рождения… Ему сейчас, должно быть, пятьдесят четыре. Когда Дарина перебралась в Москву, он как раз сидел…

Милана заревела, уткнувшись мне в ладонь.

– Ш-ш-ш. Ну ты чего, доча? – Я прижал ее к себе, попутно соображая, какие таблетки брал с собой и что можно дать ребенку. Ромашка покачал головой:

– Короче, Тоха, я не думаю, что вас кто-то преследует. А девочку однозначно надо вернуть. Спартака поискать. Он может быть вашим ключиком… Выпить хочешь?

– Нет.

Я встал и принялся наворачивать круги по кухне, похлопывая Милану по спинке. По-моему, ибупрофен точно был. Но детям его нельзя… А детский здесь не достанешь.

– Тоха?

– Спартак Имеретия. Я запомнил. Спасибо, Ромашка.

С каждым моим шагом плач Миланы становился все громче.

* * *

ВКонтакте

Вера Царёва, 23:57

Я тут. Что ты хотел?

Аскольд Мирин, 23:57

Я видел в раскладе, что сегодня вечером что-то угрожало твоей жизни.

Вера Царёва, 23:58

Если кто-то убьет меня, некому будет тебя прикончить?

Аскольд Мирин, 23:58

Полагаю, мне нужно извиниться.

Вера Царёва, 23:59

Это не поможет.

Аскольд Мирин, 23:59

Я могу что-то для тебя сделать?

Вера Царёва, 00:00

Возможно.

Аскольд Мирин, 00:01

Мое предложение по-прежнему в силе.

Вера Царёва, 00:02

Сначала скажи, что конкретно ты хочешь, чтобы я для тебя сделала. Остановила сердце?

Аскольд Мирин, 00:03

Когда придет время.

Вера Царёва, 00:03

А когда оно придет?

Аскольд Мирин, 00:03

Это мне неизвестно.

Вера Царёва, 00:04

То есть ты хочешь, чтобы я была рядом 24/7 в течение следующих 50 лет?

Аскольд Мирин, 00:04

Вероятнее, всего нескольких. Я не знаю никого старше тридцати пяти с такими же исходными данными, как у меня.

Вера Царёва, 00:05

То есть я должна с утра до вечера держать тебя за руку и ждать, когда ты начнешь умирать?

Аскольд Мирин, 00:05

Достаточно просто быть на связи и не очень далеко.

Вера Царёва, 00:06

Например, в соседней комнате?

Аскольд Мирин, 00:06

В пределах одного района. Ты не будешь чувствовать себя несвободной.

Вера Царёва, 00:07

Пока буду сидеть и ждать твоей смерти? Мне всего-то нужно будет все время знать, где ты, а тебе – где я. Это даже хуже брака.

Аскольд Мирин, 00:09

Не все расценивают брак как несвободу.

Вера Царёва, 00:10

А ты не боишься, что мне надоест ждать и я просто убью тебя?

Аскольд Мирин, 00:10

Нет.

Вера Царёва, 00:10

Почему?

Аскольд Мирин, 00:11

Потому что тогда я все равно достигну своей цели. Пусть и несколько раньше, чем планировал.

Вера Царёва, 00:12

И умирать ты не боишься?

Аскольд Мирин, 00:12

Все боятся.

Я положила телефон на живот и уставилась в темноту. Прочти кто этот диалог, покрутил бы пальцем у виска. Я бы и сама покрутила некоторое время назад. Не будь Аскольд тем, кто вот уже как два часа значился у меня в голове под знаком «План Б». А может быть, и «А»…

Я снова включила экран.

Аскольд Мирин, 00:15

Надо ли мне говорить, что ты ни в чем не будешь нуждаться?

Вера Царёва, 00:15

А, так теперь ты предлагаешь мне деньги за свое убийство?

Он замолчал. Кружочек рядом с именем «Аскольд Мирин» горел зеленым, но строчка «Аскольд печатает» пропала. Я подождала с минуту. Похоже, отвечать он не собирался.

Ну и ладно. Я выключила экран. Закрыла глаза, даже не надеясь, что усну. Антон и Ромашка сидели внизу и тихо о чем-то беседовали. Милана хныкала.

В кои-то веки я осталась одна. Могла спокойно подумать о том, что произошло, и о том, что я собиралась сделать. Интересно, давно Антон знает, что Зимняя Дева должна убить? Как он только не боится оставлять меня рядом с Миланой…

Я натянула одеяло до самого носа. Интересно, каково это – убить человека? Антон говорил, убийство ломает. Еще бы. Я до сих пор помнила, как угасала жизнь в глазах Тёмы, с какой надеждой он смотрел на меня и как мне хотелось его коснуться. Я закрыла глаза, попыталась расслабить тело. Аскольд совсем сошел с ума, если думает, что я свяжу с ним пару лет жизни, а потом остановлю сердце. Это как задушить собственного котенка…

Свернувшись под одеялом, я обняла колени. Может, просто меряет по себе. Ему-то ничего не стоит убить. Одно слово – чернушник. Хотя чем я лучше? Не просто так же вскинула сегодня руку к груди этого мужчины. Интересно, Аскольд захочет, чтобы я и за его могилой потом ухаживала? Хотя какая могила – если все пойдет, как он планирует, вместо могилы будет ледяная гладь Озера…

Я сама не заметила, как провалилась в сон.

Глава 16

Кто-то крепко взял меня за плечо, и я проснулась. Перед кроватью на корточках сидел Антон. Рассвет только занимался, и в сумерках тени на его лице казались голубовато-серыми.

– Что? – тихо спросила я.

– Милана заболела, – так же тихо ответил он. – Скоро выезжаем.

Я повернулась. В дальнем углу кровати, укрытая розовым одеяльцем, посапывала Милана. Она лежала без подушки, разметав руки и ноги, в серебристом свете нежно блестели завивающиеся кудри. Ромашка спал в кресле у камина с тлеющими дровами. Антон, похоже, вообще не ложился.

– Пойдем. – Он поднялся и бесшумно двинулся к лестнице. – Хочу тебе кое-что показать, пока есть время.

Пришлось несколько раз провести ладонями по лицу, чтобы заставить себя проснуться. Надо будет лечь дома хоть на пару часов…

– Вера, – шепотом позвал Антон.

Двадцать два года уже Вера.

Натянув кроссовки, я поплелась за ним. Одеяло накинула сверху, как плащ.

На кухне было так холодно, что из губ вырывалось белесое облачко. Я закуталась плотнее, но это не помогло. Антон по-прежнему был в тонком черном свитере. Как ему не холодно?

За окном поднимался непроницаемый туман. Пахло морозом и остывшим жилищем. По ногам сквозило – видно, неплотно прикрыли дверь. Я остановилась посреди кухни и снова потерла щеки. Ощущение было такое, будто я проспала минут пять, да и те – в холодильнике.

– Что ты хотел показать?

Ей-богу, что бы это ни было, оно не стоит подъема на рассвете.

Антон обошел меня и остановился напротив.

– Тебе надо научиться контролировать силу.

– Прямо сейчас?

Тело отчаянно желало принять горизонтальное положение, глаза слипались. Мне казалось, я даже толком распахнуть их не могу – ресницы были точно склеенные.

– Времени мало, – отрезал Антон.

Я широко зевнула, уронив одеяло с плеча. По крайней мере, ему настолько лучше, что он решил мне что-то показать.

– А потом, когда вернемся в город… нельзя?

Антон застыл. Взгляд его стал жестким.

– Понятно. Пойду умоюсь.

Я прошлепала мимо него в ванную, где, несмотря на бойлер, не было горячей воды. Как же я скучаю по цивилизации. И по кофемашине.

Умыться не помогло – я вернулась на кухню такой же убитой. Антон ждал меня, сложив руки на груди и хмуро разглядывая ботинки. Света было чуть больше, и следы усталости на его лице обозначились четче: глубже стали линии на лбу, резче проступил залом на переносице. То, что я раньше приняла за игру теней, оказалось синяками под глазами.

– Ты совсем не спал? – Я встала перед ним, закутавшись в одеяло по самый подбородок.

– Это ерунда. – Антон попробовал улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, и он ее быстро стер. – В армии по двое суток иногда не спят. Не отвлекайся.

– Так точно, командир. – Я с тоской покосилась на стулья, но Антон, похоже, и не думал садиться.

– Как ты поняла, что твоя сила вернулась?

– А мы можем сесть?

– Садись, если хочешь.

Сам он не шелохнулся. Ладно.

– Как я поняла, что сила вернулась… – Я заходила по кухне взад и вперед, чтобы не торчать перед ним, как провинившаяся школьница. И тут же вспомнила Аскольда на кладбище в ту ночь, когда он якобы снимал с меня порчу. – Когда я разозлилась.

– А еще?

Я высвободила руку из-под одеяла и протерла глаза. Сказать Антону про Лёшу? Он ведь мне не… Никто по сути.

– В целом всегда, когда я сильно злилась, – сообщила я белесым сумеркам за стеклом.

Это ведь правда. Я разозлилась на Лёшу и чуть его не убила. И на Аскольда злилась – много раз.

– Когда меня накрывали сильные эмоции, – повторила я, подводя черту. – Да.

– И все?

Я обернулась. Взгляд прищуренных карих глаз просвечивал не хуже рентгена.

– Когда мне что-то угрожало, я пугалась и теряла контроль. Это все.

Антон стоял не шелохнувшись.

– А что ты обычно делаешь, чтобы вызвать силу?

– Раньше думала о снеге и стуже. Но в последнее время… – Вспомнилось, как сила пролилась сквозь кожу, чтобы заморозить ему сбитые костяшки. – Сейчас думать не надо. Оно само.

– Ясно.

Антон плавно двинулся ко мне, и то ли от его походки, то ли от странного выражения лица мне вдруг стало не по себе.

– Антон? – Я сама услышала, как напряженно звучит мой голос.

– Схема выходит простая, – негромко заговорил он. – Ты пугаешься – сила ускользает. Значит, нужно научиться сдерживать ее, когда тебе страшно.

Я отступила, упершись спиной в подоконник.

– Понятия не имею, что ты задумал, но мне это не нравится.

Он приближался.

– Тебе нужно придумать какой-то образ, который поможет сдерживать силу.

– Антон! – Сон как рукой сняло. – Стой, где стоишь, ладно?

Но он продолжал идти – медленно, маленькими шагами. Я помнила эту походку – однажды я уже видела ее в тире.

– Подойдешь ближе, я тебя холодом садану.

Антон замер. Брови вопросительно взметнулись, потом он беззлобно усмехнулся:

– Мне это давно не страшно. Представь себе что-нибудь, что сдержит холод. Стеклянный купол, забор, кладбищенскую ограду.

Я хмыкнула.

– А потом ты на меня накинешься, и мы проверим, насколько хорошо работает этот образ?

Оттолкнувшись от подоконника, я шагнула к нему – и встала так близко, что могла разглядеть седые волоски в отросшей щетине. Рука его взметнулась – Антон схватил меня за запястье так же легко, как давеча Ромашка.

Да сколько можно!

– Что у вас за привычка людей хватать? Я же сказала… – Я дернула запястье на себя, но ничего не произошло.

Антон сжимал основание кисти, молча смотря на меня сверху вниз. В его темных уставших глазах я прочла ответ, который все это время был на поверхности и который я отказывалась замечать. Тогда, в комнате Ваньки, куда он притащил меня. В тире, когда продолжал сжимать основание большого пальца, хотя я давно отпустила пистолет.

– Тебе это нравится… – ошарашенно прошептала я.

Антон разжал пальцы.

– Нет. – И без того бледное лицо побелело еще больше. – Вера…

Я опустила освободившуюся руку. Холод внутри меня молчал – как молчал оглушительно схлопнувшийся мир.

Он же все это время защищал меня! Пару дней назад растирал мне голые плечи и руки. Говорил, что не даст в обиду. Как может кто-то защищать тебя и одновременно хотеть причинить боль? Разве так бывает?

– Я бы никогда… – начал Антон.

Я запоздало осознала, что качаю головой – медленно, не отрывая взгляда от куска кирпичной стены напротив. Если смотреть на что-то другое, я не рассыплюсь на тысячу замерзших льдинок. На осколки себя самой.

«Отпусти».

Кажется, я произнесла это вслух. Или только подумала? Антон ведь больше не держал меня. По телу расползалось онемение. В абсолютной тишине я прошла к двери в ванную. Тщательно прикрыла ее за собой, скинула одеяло, расстегнула кофту, в которой спала. Оголила кожу над кромкой ночнушки и, не давая себе времени подумать, прижала обе ладони к груди. Лучше я прямо сейчас стану Зимней Девой, чтобы больше не чувствовать. Ледяное Озеро. Снега, окутывающие деревья. Они заморожены до самой сердцевины. До самой своей сути.

– Вера, я не буду заходить, – послышался снаружи глухой голос. – Скажи только, что ты не собираешься ничего с собой…

Я зажмурилась. Озеро покрывает толстый слой льда, и под ним лица, лица, лица…

– Я бы никогда тебе ничего не сделал. И не сделаю. Обещаю, я тебя больше пальцем не трону. Клянусь.

Да что же оно не работает! Я оторвала руки от груди и наобум приложила к деревянной доске – та мгновенно покрылась ледяной коркой.

То есть я могу заморозить что угодно, кроме собственного сердца?!

В груди взревело негодование. Я распахнула дверь, чуть не заехав Антону по лицу. Быстро, пока он не опомнился, накрыла ладонью черную ткань на его груди – сердце под моими пальцами стукнуло тревожно и жалобно. Антон не издал ни звука. Руки его были опущены, губы плотно сжаты. Он ждал.

Ледяные иглы изнутри покалывали мне кожу на подушечках пальцев.

Ему не нужно было учить меня контролировать силу. Вот она я – вот она сила, – по-прежнему внутри моего тела. Не течет по его венам. Не обволакивает бешено колотящееся сердце.

Мы так и стояли – молча, глядя друг другу в глаза. Потом Антон чуть заметно кивнул. Я сама толком не знала, что собираюсь сделать. Не себе, так ему заморозить сердце? Совсем остановить? Мне же все равно кого-то нужно убить… Испугавшись этой мысли, я отдернула ладонь.

– Никогда, – хрипло шепнула я, чувствуя, как озноб ползет по плечам. – Ты понял? Никогда.

Он снова кивнул – и, сцепив за спиной руки, покорно опустил глаза.

Антон

Мы выехали сразу, как рассвело. Ромашка остался еще на полдня. Сказал, нужно проверить бойлер и подкрутить розетки, а то коротит так, что дом вот-вот взлетит.

Я смотрел на пустынную дорогу и мерно давил на газ. Нас обгоняли редкие фуры – я тащился шестьдесят километров в час. Медленно, зато безопасно. Из динамиков лился уютный старушечий голос, рассказывающий о царевне Несмеяне. Помогало не слишком: Милана продолжала громко капризничать, меня клонило в сон. Два кофе из «Макдака» не помогли. Но хоть чай купили – Милане нужно было как можно больше пить.

Я глянул в зеркало заднего вида. Больше чая Милану заинтересовала картошка фри и кетчуп, в который можно макать пальцы – в итоге она сидела вся измазанная. На щеках потихоньку проступал диатез, свитер пестрел пятнами. Вера тихо уговаривала ее попить из трубочки – та только вертела головой и хныкала. Иногда Вера отстегивала ее и брала на руки, показывая в окно пробегающие мимо поля. Со мной она не разговаривала.

Бестолочь. Надо было объяснить ей. Успокоить. Хотя что тут объяснишь? Когда ко мне прижалась ее ледяная ладонь, мысль была одна: вот и все. Вот и все, Тоха. Так даже лучше. Дарина наконец успокоится. Милана будет в безопасности. А тебе точно не придется смотреть, как кто-то умирает на твоих глазах.

Хватит. Насмотрелся.

– Па!

– Папа занят, Милаша, – мягко сказала Вера. Странно было слышать от нее это «папа».

– Па!

Я убавил громкость.

– Едем к маме, доча. Соскучилась по маме?

Кстати, о маме. Я посмотрел на приборную панель – семь утра. Ну допустим… После трех гудков Фрося ответила:

– Антон, какого хрена?!

– И тебе привет. Будем через полтора часа. Ты на громкой связи.

Прошло несколько секунд, и Фрося защебетала:

– Милаша, ты там?

Милана взвизгнула. Одновременно послышался предупреждающий голос Веры:

– Осторожно!

– Это Вера? – встрепенулась Фрося. – Ты забрал нашу дочь, чтобы провести время с ней? – Я быстро снял трубку с подставки и прижал к уху. – Ты мне сказал, что тут небезопасно! А сам поехал развлекаться со своей… Скотина! Она же мне обещала!

– Что обещала? – Я не смотрел в зеркало, но и так понял, что Вера напряглась. Температура в машине упала на несколько градусов.

– Что отпустит тебя! – с ненавистью выплюнула Фрося. – Она снова Зимняя Дева? А ты ее слуга, да? Все теперь по-старому?

– Успокойся.

– Ты с ней спишь?

– Чего? – Я на секунду оторвал трубку от уха – проверить, что отключил громкоговоритель. – Ты о чем вообще?

Я поймал в отражении напряженный взгляд серо-голубых глаз.

– Фрося, Милана заболела. Мы будем через полтора часа. Ей нужно к врачу.

– Ты мне ребенка решил угробить?!

– Да угомонись ты! Пожалуйста, – уже тише добавил я. – Октябрь на дворе. Холодно. Простыла где-то.

– А я тебе скажу, почему ей холодно! – рявкнула Фрося. – Потому что ты отвез ее к Зиме. Я тебе запрещаю…

– Все. Увидимся через полтора часа.

Я вырубил звонок. Какое-то время ехал молча, сосредоточившись на дороге. Потом все-таки спросил:

– Что ты обещала Фросе? – Вера отвернулась к окну и что-то пробормотала. – Что? Не слышу.

– Что если снова стану Зимней Девой, ты не будешь моим слугой, – громче повторила она, не поворачивая головы.

Я вернулся к дороге. Позвонил Ваньке, сказал, чтобы через полтора часа был у дома Фроси. Позвонил соседке спросить, как кошки.

Мысли вертелись вокруг одного. Ромашка полночи шерстил интернет и свои базы, чтобы отыскать информацию о Спартаке Имеретии. Имя редкое, так что кое-что нашлось сразу. Окончил духовную семинарию в Тбилиси. Потом почему-то работал юристом. Занялся бизнесом, когда переехал в Москву… Присел за какую-то мелочь. И исчез. Бог его знает почему – умер, переехал в другую страну, сжег документы и сделал новые. Но этот человек провел некоторое время рядом с Дариной. Может, у Осенней Девы все-таки был слуга? Может, это не Дарина играла с Верой в кошки-мышки, а ее прихвостень?

Я сжал руль.

Неправильно. Не с того конца, Тоха. Надо сначала. Умирает Тёма. Сын Осенней Девы. Она требует его к себе. Какое-то время ничего не происходит. Потом кто-то хоронит его на кладбище, и туда же перебирается Вера. Я снова посмотрел на нее – она задумчиво гладила Милану по голове.

– Ты не знаешь, Тёму эксгумировали? – Вера нехотя кивнула. – И?

– Его не было в гробу.

Ей только таблички с надписью «Это меня совершенно не интересует» не хватало.

– А кто был?

– Никто.

Почему-то так я и думал. Выходит, Тёма остался в избушке Дарины? Мертвый? Или его похоронили в другом месте? Бред какой-то… Могила еще эта пустая. Но даже если ее организовали специально – как сделать, чтобы Вера о ней узнала? Да еще и переехала потом и устроилась помощником смотрителя? Я же говорил с охранником кладбища – он тоже пожал плечами на вопрос, почему в смотрители взяли молодую девушку. Интересно, кто утвердил за ней место?

С заднего сиденья послышался рев.

– Милаша, немножко уже осталось! – взмолилась Вера.

Я покачал головой. Ребенка застудил, сейчас с температурой верну Фросе – она меня на пушечный выстрел больше не подпустит. Отец года.

– Паааааа!

Жалобный рев наждачкой процарапывал дорожку до самого сердца. Но куда я денусь посреди дороги? Минут через пять показался съезд на очередную заправку. Я включил поворотники, встал у самого края парковки. Милана от крика была уже вся пунцовая. Несколько быстрых движений – обойти машину, открыть дверцу, отстегнуть ремень детского кресла, – и я прижал к себе горячее тельце.

– Ну-ну, доча, маленькая моя. Скоро верну тебя маме. Чуть-чуть совсем осталось.

Вокруг не было машин, даже сама заправка, похоже, не работала. Над нами висело беспросветно черное небо. В голове мелькнуло: она все видит. Я крепче обнял Милану. Представить не могу, что сделал бы, если б кто-то хоть пальцем ее тронул. Да еще на моих глазах… Я задрал голову. Тяжелые тучи потемнели окончательно, сдвинулись и столкнулись. Коротко громыхнуло – брызнул дождь. На лицо мне упали первые крупные капли.

Прости меня, Дарина.

Наплакавшись, Милана потихоньку успокаивалась, а я продолжал смотреть в небо, часто моргая, чтобы вода не заливала глаза.

– Все будет хорошо, доча, – прошептал я. – Папа тебя никому не отдаст.

Вера

Я смотрела, как Антон ходит по пустой площадке, укачивая Милану, и думала о том, что, кажется, никогда в своей жизни не видела, чтобы один человек так любил другого – маленького, беззащитного и удивительно бесполезного. Правду я читала: дети вызывают столько умиления, чтобы взрослые не оставили их в снегах и не скормили хищникам. А если придется, спасли от опасности даже ценой собственной жизни.

Я положила ладони на влажные штаны. Садиться в машину в ночнушке не рискнула, так что последние несколько часов наслаждалась ощущением льнущей к коже сырой ткани – штаны вечером пришлось застирать. Антон не включал отопление, чтобы Милане не стало жарче, так что высохнуть у них не было никакой возможности. А мне оставалось только активно визуализировать горячий душ, в кои-то веки жалея об утраченной способности оживлять фантазии.

О том, что произошло утром, я старалась не думать. Точнее, не могла думать, потому что каждый раз, когда пыталась, в груди что-то жгло и ломило. Так что я размышляла о Тёме. Про эксгумацию Лёша написал мне еще ночью. Как Аскольд и говорил, могила оказалась пуста. Администрация кладбища начала расследование, но я была почти уверена: ничего они не найдут.

Я вытащила из влажного кармана телефон. Даже часа не хватило, чтобы толком зарядить его – розетка в доме была дохлая. Я открыла знакомый мессенджер – Аскольд был в сети два часа назад – и набрала сообщение:

«Привет. Ты можешь определить, где находится человек?»

Кружочек напротив его имени загорелся зеленым.

«Приветствую. Нужно фото. Лучше биоматериал».

«В смысле, часть тела?»

«Ногти или волосы. Можно то, что человек постоянно носит с собой, вроде нательного креста».

Я посмотрела в окно – Антон застыл с Миланой посреди парковки и, кажется, что-то ей говорил.

«Ты подумала над моим предложением?» – спросил Аскольд.

«Я могу просто купить у тебя эту услугу».

«Не стоит. Я сделаю».

Я быстро набрала, пока он не вышел из сети:

«Биоматериал будет сегодня вечером. Можем увидеться?»

«Мне заехать к тебе?»

Антон вернулся к машине и аккуратно погрузил Милану в автокресло. Скользнул по мне взглядом:

– Все нормально?

– Да.

«Я сама пришлю тебе адрес».

Еще не хватало, чтобы Аскольд снова ошивался на кладбище. Я глубоко вздохнула, наблюдая, как по мере приближения к городу за окном рассеивается моросящая дымка. Написала Ване:

«Привет. Можешь спросить у Петровича про мой телефон? Антон сейчас занят».

«У Петровича твой телефон?» – тут же отозвался Ваня.

А к кому еще Антон мог отвезти его на экспертизу? За эти несколько дней я, похоже, узнала его лучше, чем за предыдущие два года.

«Просто спроси, пожалуйста».

За окном замелькали первые высотки. Белые, сероватые и цвета взбитых сливок. Хотя вблизи они, я знала, напоминают что угодно, только не сливки, – грязные, блеклые и однообразные.

На экране появилось сообщение от Вани:

«Ага, у него. Забрать?»

«Забери, пожалуйста. Привезешь к дому Фроси? Спасибо!»

Милана во сне тихонько вздохнула. Я коснулась пальцем ее раскрытой ладошки. Я буду скучать по тебе, маленькая несносная девочка.

Пухлая ручка с ямочками на удивление крепко ухватила мой палец. За окном маячила пробуждающаяся Москва.

Антон

Когда Милана успокоилась, я снова смог сосредоточиться – насколько это вообще возможно после пяти часов сна за двое суток. Упорно лезло в голову, что я что-то упускаю.

Еще раз. Умирает Тёма. Кто-то делает его могилу на кладбище. Потом туда устраивается Вера. Так?

– Вера, – позвал я.

Прильнув лбом к стеклянному окну и накрывшись пальто, она спала. Или только прикидывалась.

– Спишь?

– Нет, – ответила она, но глаз не открыла. – Что?

– Как ты устроилась на кладбище?

– ЕГЭ не сдала. Надо было где-то работать.

– А собеседование у тебя было?

– Нет.

Я въехал во двор-колодец Фросиного дома. Хорошо, проскочили без пробок, и во дворе, несмотря на выходной, машин было совсем немного. Я припарковался у подъезда.

Какая-то мысль шелестела на подкорке, но поймать ее не удавалось. Вера работала на Архиповском. На Архиповском похоронили Тёму. А еще вроде бы именно оттуда я пытался забрать ее два года назад.

Я вышел из машины. Дождь прекратился, двор был тихим и пустынным. В лужах отражалось умытое небо. Вот все и закончилось. Осталось только вернуть Милану, дождаться Ваньку и отвезти Веру домой.

Потом можно и к Дарине с повинной.

Я достал спящую Милану из автокресла, повесил на плечо рюкзак. Вера тоже вышла – хмурая, отрешенная, в одной кофте. Пальто она держала в руках.

– Я на скамейке подожду.

– Лады.

Точно я ее с Архиповского тогда забирал. Она еще на могиле своего друга лежала, когда ее Тёма одурманил.

Я пошел с Миланой к железной двери, на ходу вспоминая код от домофона, но тот снова оказался сломан. Навстречу мне выкатилась парочка – парень и девушка, явно перебравшие с вечера. Они крепко держались за руки, покачиваясь, оба без курток, в одних толстовках. Молодежь.

Лифт не работал – перекинув рюкзак с вещами Миланы на другое плечо и взяв ее поудобнее, я пошел по лестнице пешком.

Еще раз. Могила друга. Костя его вроде звали? Не суть. Наверняка Вера туда потом еще не раз приходила. Если кто-то наблюдал за ней, то быстро сообразил, куда Тёму закапывать – точнее, устраивать видимость могилы. А там и на работу брать можно. Только вот как устроить, чтобы ее точно взяли? И как сделать так, чтобы она могилу Тёмы увидела?

По всему выходит, это должен быть кто-то из администрации кладбища. Такому человеку и замок ее вскрыть проще простого. Даже подгадывать не надо, когда ее нет дома.

Фрося открыла недовольная, но заметно отдохнувшая. Лицо было гладким, выспавшимся, волосы блестели.

– Маленькая моя! – начала она с порога.

– Тише, она спит.

Но Фрося не послушала. Она нетерпеливо забрала Милану, и та снова захныкала.

– Маленькая моя, крошечка! – Голос звучал слишком высоко. Я поморщился. Веру, видно, наслушался – она всегда говорит тихо, с ровными интонациями. – Папа тебя простудил. Ах, этот нехороший папа!

Я поставил рюкзак с вещами Миланы на пороге.

– На связи. Пока, Милаша!

– Антон! – Фрося набрала в грудь воздуха, чтобы еще что-то сказать, но я уже захлопнул дверь.

И только оставшись в полутемном коридоре с затхлым запахом, ощутил, как сильно устал за последние дни. Прав был Ромашка – моложе мы не становимся. А кое-кто и сноровку теряет.

Я зашагал по лестнице обратно. В голове было пусто. Сил еще что-то анализировать не было. Я вышел во двор-колодец, проверил время. Восемь тридцать. Ванька будет с минуты на минуту. Возьму его, и поедем. Веру еще надо подбросить на кладбище. У нее же там работа.

Я остановился. То, что все это время скреблось в мозгу, вдруг предстало кристально четко. Вера сидела на скамейке – угрюмая, с растрепанным хвостиком. У ног ее стоял рюкзак, на коленях лежал телефон. Видимо, зазвонил, потому что она поднесла его к уху. Поднявшийся ветер донес до меня обрывки слов:

– Да, Игорь Алексеевич… Сегодня уже возвращаюсь.

Не говори ему!

Но я не успел этого сказать. И крикнуть не успел.

Вдалеке что-то глухо, очень знакомо хлопнуло. Правый бок мне пронзили одновременно тысячи горячих иголок. Рука сама дернулась туда, где жгло – с каждой секундой все сильнее. Кофта стала липкая. Я опустил глаза на окровавленную ладонь.

Ну вот и все.

Вера, полтора года назад

Я часто приходила на могилу Кости. Мне не нравилось в ней все: от расположения – кто добровольно выберет место у стены? – до памятника, на котором кроме имени были выбиты только даты рождения и смерти. Ни фотографии, ни эпитафии. Да и камень был самый обычный, блекло-серый. У подножия стояла черная фоторамка. Костя на ней выглядел сущим школьником: в белой рубашке, еще без пирсинга и косой челки, улыбчивый и наивный.

Я останавливалась у голубой оградки, не решаясь зайти. Цветы тоже не приносила – боялась, что заметит мама Кости. А еще я боялась, что кто-то подойдет и скажет: «Как не стыдно! Он тут из-за тебя лежит, а тебе хватает наглости!..»

Но никто не подходил. Я старалась долго не задерживаться. Плакала редко – все больше мысленно разговаривала с Костей. Просила передать весточку Лестеру.

– А я тебя уже видел, – задумчиво произнес кто-то за спиной.

Я обернулась. На дворе стоял июнь, но мужчина напротив был в застегнутом на молнию спортивном костюме, седой, с крепким пивным животом и кого-то смутно мне напоминал.

– Здравствуйте.

Судя по массивному золотому кресту, переливающемуся в солнечных лучах, это был местный священник. Тут я вспомнила, когда его видела: в день, когда разыграла для Эдгара представление под названием «бедная одинокая девочка», он чуть мне все не испортил. Еще заставил памятник платочком протирать.

– Друг твой? – спросил священник, кивнув седой головой в сторону памятника.

Глаза у него были бледно-голубые, морщины лучиками расходились от тяжелых век.

– Да.

– Да приберет Господь его душу и простит ему все прегрешения! – Священник перекрестился правой рукой, и на тыльной стороне ладони мелькнули маленькие белые шрамы. Мягкую «е» он выговаривал как «э» – «прибэрет», «прэгрешения». – Ты ему скорбью не поможешь.

Я тихо усмехнулась:

– Я уже никак ему не помогу. Разве что могилу буду украшать время от времени.

– Украшать могилу? – Взгляд священника сделался внимательнее. – А ты умеешь?

Я пожала плечами:

– Наверное. Было бы желание.

Часть IV. Истина

Глава 17

Я сидела на скамейке, которую успела возненавидеть. Не сегодня завтра она начнет мне сниться в кошмарах. Два года назад мы были тут с Тёмой, а через пару часов его не стало. Потом я торчала здесь, пытаясь осмыслить все, что узнала от Фроси. Теперь жду Антона – хотя больше я ждала Ваню, чтобы забрать свой телефон.

На коленях завибрировала нокия. Звонил Лексеич.

– Дочка, ты где? Скоро вернешься?

– Да, Игорь Алексеевич… Сегодня уже возвращаюсь.

Где-то вдалеке послышался громкий щелчок, словно рванули детскую хлопушку. Я вздрогнула – в пустом дворике звук эхом оттолкнулся от стен и рухнул в центре.

Сзади послышались тяжелые шаги. Я оглянулась. Антон с перекошенным лицом всматривался в окна многоэтажки справа от нас и держался за бок.

– Простите, я перезвоню. – Я отключилась. – Антон, что прои…

– Иди в подъезд. Быстро.

– Ты что…

– Я СКАЗАЛ, В ПОДЪЕЗД! – рявкнул он. И тут я разглядела, что сквозь пальцы у него сочилась кровь.

Ужас ледяной волной прокатился по позвоночнику. Антон схватил меня за руку и потащил. Я настолько опешила, что даже не сопротивлялась. Только на третьем шаге измученный мозг сопоставил произошедшее: глухой звук, будто от хлопушки, кровь под прижатой ладонью Антона и страх, какого я у него никогда не видела.

Это был выстрел.

Антон втолкнул меня за железную дверь и ввалился следом. В подъезде было влажно и темно, лампочки не работали. Тусклый свет лился из узких окон под потолком.

Антон прислонился к стене.

– Телефон взяла?

Я не могла оторвать взгляд от раны, которая, кажется, с каждой секундой кровоточила все сильнее.

– Вера, ты телефон взяла?

Я подняла глаза. Из его лица постепенно уходила жизнь: бледнела кожа под отросшей щетиной, обострились скулы, как у мертвецов Озера. Долго он так не протянет.

– Да.

– Позвони Ване. Пусть разворачивается и едет обратно…

Я достала нокию и увидела смс: «Иду от метро, еще пять минут». А пришла она как раз пять минут назад.

– Нужно вызвать «Скорую», – сказала я, удивляясь тому, как спокойно звучит мой голос.

– Ты можешь хоть раз сделать, что тебе сказали?! – гаркнул Антон и тут же поморщился. – Набери Ваню и дай мне телефон.

– Хорошо, хорошо. Не кричи.

Я прижала трубку к уху, ожидая, пока Ваня ответит. В голове разливалась поразительная пустота. Мысль высвечивалась, как на табло: «Это был выстрел» – и больше ничего. Внутри все словно одеревенело.

Недавно что-то подобное уже случалось. Антону было больно. А я… Что я сделала?

– Дай я попробую остановить кровь. – Я накрыла его руку своей. – Я это уже делала. – Господи, как спокойно звучит мой голос. Мне просто памятник нужно ставить с надписью «Сохраняет спокойствие в экстренных ситуациях». – Отпусти.

Помедлив, Антон убрал руку, и мне в ладонь хлынула вытекающая толчками кровь.

Ощущение было такое, будто я наблюдаю за собой со стороны. В трубке слышались длинные гудки. Кровь была горячая и очень густая. А мир, кажется, все-таки рухнул. Но мозг никак не мог это осмыслить. Холод сворачивался змеей под пальцами, успокаивал истерзанное тело. Ладонь у меня сделалась скользкой, но крови, кажется, стало меньше.

Я сосредоточилась на образе снега и крошечных льдинок. И на голосе Вани, когда он все-таки ответил.

– Вера, ты где? Я во дворе стою. Это не твой рюкзак тут у лавки?

Антон выхватил у меня трубку.

– Уходи оттуда! – выдохнул он и скривился от боли.

– Да куда? – услышала я растерянный голос Вани. – Вы где вообще?

– В подъезд к Фросе. Живо!

Ваня заявился через минуту.

– Вы мне можете сказать, что тут происходит?! – начал он возмущенно, но, перехватив взгляд Антона, замолчал.

– Ты же умеешь водить? – сглотнув, спросила я. – Нам нужно… нужно к врачу. Петрович же умеет вытаскивать пули?

* * *

Ваня молчал всю дорогу, сосредоточенно глядя перед собой. Я молчала, потому что боялась, что стоит мне сказать хоть слово, как я зарыдаю. Антон молчал, потому что ему, наверное, было очень больно. Он успел позвонить Фросе и строго-настрого запретил открывать двери и подходить к окнам. Мне он почему-то запретил возвращаться домой и вырубился.

Как будто я могла его оставить. Всю дорогу я вслушивалась в его сердцебиение, для верности взяв двумя пальцами за запястье.

Держись. Пожалуйста, держись.

Нас встретил круглый дядька в тельняшке и с лысиной. Я помнила его. Петрович. Это он два года назад зашивал мой порез. Антон пришел в себя и теперь без чьей-либо помощи, сцепив зубы и тщательно дыша через нос, выбирался из машины.

– Ну заходи, боец, – оглядев его, сказал Петрович.

Антон сам зашел в подъезд, но рядом с почтовыми ящиками ноги его подкосились. Он так же молча сполз вниз, и до квартиры на первом этаже Петрович и Ваня волокли его под мышки.

В операционной все было до того белое, что слепило глаза. Петрович велел мне остаться в другой комнате, но я отчаянно замотала головой – молча, чтобы не расплакаться. Тогда он махнул рукой со словами: «Будешь держать, если понадобится».

Я кивнула – говорить почему-то не могла. Может, снова потеряла голос. В тот момент мне было все равно, даже если я никогда больше не произнесу ни слова. Если каждую ночь буду видеть в кошмарах темную густую кровь, льющуюся из раны. Это все было не важно. Главное, чтобы Антон выжил.

– Мой руки, – скомандовал Петрович. – Тщательно. Рукава закатай. Иван, будешь помогать.

Мы с Ваней по очереди пошли в ванную – она была прямо за операционной, такая же стерильная и белая. Я долго смотрела в зеркало на стене, пока машинально намыливала руки. Девушка в отражении была решительной и мрачной. Белых волос у корней прибавилось, и я казалась себе наполовину седой, с мертвыми глазами и таким же мертвым лицом – уголки губ опустились, а сами губы сжались так, словно мне больно.

Мне и было больно. Невероятно, невыносимо больно. Но я запретила себе об этом думать. Подумаю, когда все будет позади.

Когда я вернулась, Антон уже лежал на столе с разведенными в стороны руками. В одной торчала игла капельницы, на палец другой был прицеплен какой-то датчик. Разрезанный по центру свитер ошметками лежал на полу.

– Мне он нужен в сознании, – обратился ко мне Петрович. – Справишься?

Я хотела спросить: «Ему не больно?» – но глянула на глубокую складку между бровями Петровича и промолчала. Подошла к изголовью, стараясь не смотреть туда, где все уже было готово для операции. Никакой простыни или голубой салфетки, как в фильмах, не было – просто небольшая рана с темнеющими краями, поднос с холодно поблескивающими инструментами и человек, натягивающий на полные пальцы белые перчатки.

Я положила руки Антону на плечи – такие же холодные, как мои ладони. Лицо его было измученное, с бескровными губами. Глаза прикрыты.

Из ванной вернулся Ваня – и молча, без указаний, встал по другую сторону от стола, напротив Петровича.

– Справишься? – с сомнением спросил тот.

Ваня кивнул.

– Инструменты подавать будешь по очереди, какие скажу, – велел Петрович, смотря при этом почему-то на меня. Он взял Антона за плечо, почти соприкоснувшись своей лапищей с моей рукой. – Антоша, слышишь меня? – Антон поднял тяжелые веки. – Я обезболил тебя на пятнадцать минут. Должно хватить. Мне нужно найти пулю и проверить, не задеты ли органы. Потом зашью. Ты, главное, не спи. Договорились, боец?

Антон моргнул. Я снова проглотила вопрос, не больно ли ему.

– Ну поехали. Анестезия ждать не будет. Ваня, готов? В обморок не упадешь?

– Нет.

Это было первое слово, которое он произнес за все время. Ваня был таким же белым, как стены операционной, но в обморок падать, кажется, не собирался.

Я сосредоточилась на измученных чертах. На черных густых бровях, в которых пробивались седые волоски, на темно-карих глазах с короткими ресницами.

– Все будет хорошо, – хрипло прошептала я. – Смотри на меня.

Сухие губы дрогнули. Я скорее угадала, чем услышала: «Пить». Но заметила краем глаза, как Ваня молча качнул головой.

– Нельзя, родной.

Я опустилась на стул, который кто-то предусмотрительно поставил у изголовья кушетки. Погладила большим пальцем гладкий шрам у основания шеи – там, где начиналась щетина.

– Хочешь, я расскажу тебе про воды Ледяного Озера?

Антон моргнул. Петрович орудовал там, куда я не позволяла себе смотреть, и тихо бормотал под нос: «Печень вроде в порядке. Пойдем дальше…»

– Его воды чистые и прозрачные, – шептала я, поглаживая горячую кожу. – И очень холодные. Стоит им коснуться человека, они утешат любую его боль. А вокруг этого Озера стоят деревья – невероятно высокие…

– Дай-ка мне расширитель, Ваня. Вон тот, третий справа. Ага. Посвети фонариком, – велел Петрович. – Ни черта не вижу.

По тому, как в следующий момент Антон переменился в лице, я поняла: он все чувствует.

– Подождите! Стоп, стоп! Перестаньте! Анестезия не работает!

Я наконец посмотрела туда, где кроме крови и растворенных краев раны угадывалось то, что я бы никогда не хотела увидеть вживую.

– Не болтай под руку, девочка! – рявкнул Петрович. – Ты думаешь, пуля в живот – это шутки? Если я его так зашью и не проверю органы, а там печень или селезенка кровит, проживет наш боец три часа максимум.

Ваня поднял на меня испуганные глаза.

– Заморозь его, – сдавленно проговорил он. – Ты же можешь.

Мысль, которая должна была возникнуть у меня в голове, рассыпалась, не успев оформиться. Я заслонилась от нее, увидев, как лицо Антона покрывается корочкой страдания, а губы судорожно ловят воздух.

– Все, все. – Я накрыла руками часто вздымающуюся грудь, и холод устремился туда, где полыхал очаг боли. – Потерпи. Сейчас.

Я не боялась. Не медлила. Я точно знала, что не убью его. И никто не убьет. Холод лился, но на этот раз он был лучшим другом, а не врагом. Он был моим продолжением.

Тело Антона расслабилось, глаза начали закрываться. Сердце, которое до сих пор билось уверенно и часто, замедлилось.

– Нет. Антон, не засыпай. Останься со мной. – Я в ужасе убрала руки с его груди.

В голове вспыхнула яркая картинка: девочка с бантиком над пышным золотистым хвостом и ярко-голубыми глазами, как у Фроси.

– Тебе рано уходить, – зашептала я. – Ты увидишь, как Милана пойдет в первый класс. Ты сам отведешь ее. У нее будет огромный белый бант и синяя…

– Тоха, а ну просыпайся. – В поле моего зрения возникла широкая физиономия Петровича. Перчатки его были полностью в крови. – Я тут для кого стараюсь? Открой глаза, ну.

Не дождавшись реакции, он сделал ужасную вещь – надавил пальцем на рану. Антон вздрогнул.

– Вот так! И не спи! Скоро уже закончим.

Петрович подозрительно покосился на меня, на Ваню и вернулся к ране. Через какое-то время Антон снова открыл глаза. Нашел меня взглядом.

– Она станет взрослой, – твердо повторила я. – И ты всегда будешь рядом с ней.

Едва заметно, чуть наклонив подбородок, Антон кивнул.

Зашивали его в полной тишине.

Когда я пару дней назад заперлась в ванной, сознание застилала одна мысль: «Ничего уже не будет». Идея убить Дарину отозвалась радостью – и затем сразу – шоком. Радость испытывал Эдгар – нетерпеливо потирал ладони и отвратительно улыбался, предвкушая кровь и веселье. Шок испытала я – когда поняла, что все было напрасно. Столько лет доказывать себе, будто я не чудовище, чтобы в итоге прийти к выводу: я могу убить человека.

Антон вытащил меня, как раз когда я прикидывала, можно ли утопиться в этом корыте. Он начал растирать мне плечи, руки, и я с удивлением подумала: он что, действительно испугался? Ему правда не все равно? Я даже толком не помню, что он говорил. Помню ощущение тепла и нужности. Я точно знала – он бы меня не отпустил. А теперь я не отпустила его.

Когда операция закончилась, Петрович перевязал Антона и наконец дал ему снотворное. Я сидела на стуле, смотря на распростертого на кушетке мужчину – из руки его по-прежнему торчала игла капельницы, торс опоясывали свежие бинты, – и чувствовала, что не могу встать. Не могу убрать руку с изголовья и перестать вслушиваться в замедлившийся ритм сердца.

Жизнь, оказывается, такая хрупкая. Так просто потерять ее. Все остальное резко становится не важно – влажные штаны, заказы, недосып. Что скажет Лексеич – я ведь так ему и не перезвонила. О чем думал Антон, когда сжимал мне запястье сегодня утром. Какая разница? Каким простым все становится, когда на твоих глазах умирает дорогой тебе человек. И остается единственное, такое простое желание – чтобы он просто жил.

Просто. Жил.

Кто-то вошел в операционную.

– Следишь, чтобы ему кошмары не снились? – Краем глаза я видела, что Петрович встал у двери, уперев руки в мощные бока. – Кто стрелял, знаешь?

Кто-то, кому Дарина за это заплатила. Или что-то пообещала взамен. Или приказала.

– Не знаю.

– А что знаешь?

Я повернула к нему голову.

Я ведь все равно должна это сделать. Убить кого-то. Стать Зимней Девой. Я все равно потеряю душу. Так лучше обставить все так, чтобы стало ясно раз и навсегда, всем – нельзя трогать тех, кто принадлежит мне.

Кто мне дорог.

– С Антоном все будет… – Голос прозвучал хрипло. Я прокашлялась. – Он будет жить?

Губы Петровича расплылись в уставшей улыбке.

– Куда денется. Повезло, что органы не задело. Пулю я вытащил. Главное теперь, чтобы воспаления не было.

Я снова кивнула.

Повезло. Это сейчас повезло. А в следующий раз? Дарина ведь не успокоится.

– Вы позаботитесь о нем?

– Таков план.

Я с трудом оторвала ладони от кушетки. Прикоснулась к небритой щеке.

– Можно мне…

– Чаю? – подсказал Петрович. – Можно. Давай черного? Крепкого, с валерьяночкой. Ты спала сегодня?

Я бы ответила, что в холодном доме с двумя мужчинами и больным ребенком особо не поспишь, но сил язвить не осталось. Ночь и утро казались далекими, как заболоченные туманом вспышки маяка. Я словно целую жизнь назад злилась на Антона, в чем-то его обвиняла.

– Позаботьтесь о нем, ладно? – попросила я, поравнявшись с Петровичем по дороге к двери.

– Я же сказал.

– Точно. Спасибо.

– Ты куда? – Петрович не отодвинулся, когда я попыталась протиснуться мимо него.

– Хочу кое-что спросить у Вани.

– Ага. А потом?

– Вызову такси.

Петрович демонстративно глянул на свое массивное запястье, будто смотрел на часы.

– Через сколько тебя на операцию ждать?

Я непонимающе уставилась на него.

– Пулю, говорю, когда вытаскивать из тебя будем? Мне ж надо подготовиться. Инструменты продезинфицировать. Или грязными предлагаешь в рану лезть?

Я сглотнула. Петрович продолжал:

– Вы же как пить дать вдвоем эту кашу заварили. Шерочка с Машерочкой… – Он неодобрительно дернул заросшим подбородком. – Я помню, как зашивал тебя. Тоха тогда чуть не оглох на одно ухо. Если его задело, поверь моей интуиции, лапонька, ты следующая.

Я решительно протиснулась в узкий проход, нащупывая в кармане Ванин телефон.

– Ничего со мной не случится.

– Угу-м. – Петрович выразительно цокнул мне вслед языком.

* * *

Ваня стоял у белой тумбочки, закрывшись всеми способами, какими мог, – скрестил ноги, сложил руки на груди, поднял ворот свитера до самого подбородка, – и смотрел перед собой. На столе стояли две кружки с исходящим паром чаем. Надеюсь, валерьянки туда плеснуть не успели. Я подошла, принюхалась – пахло бергамотом – и опрокинула в себя жидкость. И только потом поняла, что в моих руках горячий чай остыл до комнатной температуры. Мгновенно.

– Надо поставить рядом с Антоном стакан с водой, – пробормотала я. – Он захочет пить, когда…

– Он проснется не раньше чем через три часа, – сказал Ваня. Голос звучал отстраненно, будто не он только что подавал инструменты, чтобы искать пулю внутри брата. – Но я поставлю.

– Спасибо.

В голове вертелся вопрос про Дев, но мне не хотелось его задавать. Как будто если промолчать, можно и дальше делать вид, что ничего не было.

– Отдай, пожалуйста, мой телефон, – наконец попросила я.

Ваня молча выудил из кармана джинс пластиковый пакет и не глядя протянул мне.

– Спасибо.

Чехол был на месте. Я перехватила изображение дракона поперек длинного брюха и стащила с пластикового корпуса. Забавно – не так давно он пугал меня до чертиков. А сейчас я сложила кожу вчетверо и сунула в карман, как обычную тряпочку.

– Есть зарядка?

Ваня пальцем указал на торчащий из розетки кабель с тонким проводом в углу.

Чудесно.

Я подсоединила айфон и, ожидая, пока он включится, положила на стол. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только скрежетом пластиковой крышки, которую я пыталась отодрать от нокии.

– Ты знаешь, кто это был? – так же отстраненно спросил Ваня.

– Да.

– И что будешь делать?

Я наконец справилась с крышкой и выковыряла симку.

– А что?

– Помощь нужна?

Я вскинула голову. Ваня удивительно напоминал Антона – такой же собранный, с замершей в глазах спокойной угрозой.

– Останься с Антоном и проследи, чтобы он никуда не рванул, когда проснется.

– То есть не рванул тебя спасать?

Я запихнула симку в айфон. Включила, ввела пин-код. Все приложения на месте. И Аскольд в сети. Просто мечта, а не утро.

– Типа того. Скажи, что я… что моя очередь делать грязную работу.

Я напечатала без приветствия:

«Я согласна».

Напротив сообщения тут же зажглись две галочки. Но Аскольд не спешил отвечать. Он молчал минуту. Две. Я встряхнула телефон. Ну давай, черный маг. Ты же хотел этого.

«Что взамен?» – наконец спросил он.

«Ты разделишь мою душу и попробуешь сохранить часть. Сможешь?»

– Вера, у тебя такой вид, как будто ты собираешься сделать очень большую глупость, – сказал Ваня. – Антон бы тебя точно не отпустил.

Аскольд печатает…

– Поэтому я и тороплюсь.

Я встала, на ходу открывая «Яндекс Карты». Хорошо бы узнать адрес этого места, прежде чем назначать магу встречу.

«Что ты имеешь в виду?»

«Ты уже делал похожее. В сентябре, с умершей женщиной».

А я уже жила с расколотой душой. Приятного мало, но лучше, чем совсем без нее.

«Это другое», – ответил Аскольд.

«Ты сможешь это сделать или нет?»

«Я могу попробовать. Но если не получится, ты умрешь».

«А если не попробуешь, то когда умрешь ты, твоя душа сразу отправится в ад, – набрала я леденеющими пальцами и, не дожидаясь ответа, скинула ему адрес Петровича. – Где нам лучше встретиться?»

«Я буду у подъезда через десять минут».

Опять он следил за мной?

Я отложила телефон, пытаясь сообразить, что можно успеть за десять минут. Еще раз навестить Антона? Объяснить Ване, что произошло? Что вообще ему можно рассказывать?

– Ты ведь знаешь, кто я? – осторожно начала я.

Ваня неопределенно пожал плечами и взял со стола чашку.

– Я и про Хельгу знал. Сложно не заметить такой холод. И потом… Когда ты меня заморозила. Мне снилось очень большое озеро и много снега.

– Ледяное Озеро, – тихо подсказала я.

– Наверное. Ты можешь заморозить человека насовсем?

– Могу.

– И тебе ничего от этого не будет?

Чтобы не смотреть на него, я снова проверила телефон. Аскольд вышел из сети.

– Ничего.

– Значит, ты заморозишь того, кто стрелял, и вернешься? – Ваня подул на чай и сделал глоток.

Я вытащила зарядку из телефона.

– Ты пальто мое не видел?

– Вера, ты вернешься?

Я молчала.

– Ты знаешь, что с ним было, когда Катя умерла? Он три дня из комнаты не выходил.

В груди стало так больно, что я разозлилась.

– А на четвертый Хельга заморозила ему сердце. Я тоже заморожу, если понадобится.

Экран зажегся новым сообщением.

«Я внизу».

Быстро он.

– Мне пора.

Я только примерно представляла себе, где в этой квартире коридор, потому что не помнила, как заходила, но решительно направилась к двери.

– Что мне сказать, если ты не вернешься? – ударил в спину требовательный голос.

Я остановилась.

– Скажи, что я его… – Я глубоко вздохнула. – Пусть поправляется.

* * *

В салоне пахло воском и пряными травами. Обогреватель дул на мои подставленные ладони теплым воздухом. Аскольд, кажется, впервые за все время нашего знакомства оделся не как занудный бизнесмен, а как обычный человек – в мягкий серебристо-серый свитер под горло и джинсы. Длинные рукава обнимали запястья. Я задумчиво скользила взглядом по ухоженным рукам человека, в любой момент готового оказаться под прицелом фотокамеры, и думала: я действительно согласилась провести с ним следующие пару-тройку лет?..

Коснуться его мне не хотелось, профиль с крючковатым носом не казался благородным, а прохладное «Приветствую» и запах ладана раздражали так же, как в начале знакомства. От приворота по ощущениям не осталось и следа.

– Как срочно тебе нужен ритуал? – спросил Аскольд, плавно притормаживая у светофора.

Когда. Можно же спросить: «Когда тебе нужен ритуал?»

– Чем быстрее, тем лучше.

– У меня будет время потренироваться на ком-то?

Я покосилась на чернокнижника.

– В смысле, на ком-то живом?

– На том, чья жизнь не представляет такой ценности, как твоя, – спокойно отозвался он, не отрывая взгляда от дороги.

«Майбах» упруго тронулся с места. Я уперлась затылком в мягкую подушку подголовника. Ни капли он не изменился. Да и с чего бы?

– Расскажи мне весь план целиком, – сказал Аскольд, и меньше всего это походило на просьбу.

– Чтобы ты начал меня отговаривать?

Мне не было видно ту часть лица, что еще способна была выдавать эмоции, но кажется, он поморщился.

– Я не буду тебя отговаривать. Ты взрослый человек. Желаешь расщепить душу – пожалуйста. – Голос его звучал сухо, как на лекции. – Меня интересует, будешь ли ты потом в состоянии выполнить свою часть сделки.

– Да хоть сейчас… – проворчала я.

В меня уперся колючий немигающий взгляд. Я со вздохом отвернулась к окну.

– Не волнуйся. Я все выполню.

Будто в насмешку над всем, что успело произойти за утро, над Москвой светило яркое, по-весеннему задорное солнце, умывая лучами тротуары и капоты машин. Наверняка Дарина довольна. Вон и небо чистое, и золотистые листья на деревьях колышутся.

Радуйся, Осенняя Дева. Радуйся, пока можешь.

На коленях завибрировал телефон. В почту упало письмо – очередной заказ на рекламу. Я пробежала текст глазами: «Возьмете еще одного клиента? Мне вас очень советовали!»

«Здравствуйте! К сожалению, сейчас все под завязку, – написала я. – Могу посоветовать коллегу».

Добавив электронный адрес Лёши, я нажала «Отправить» и написала ему сообщение:

«Ты сможешь взять моих клиентов?»

«А сколько их?» – отозвался Лёша через минуту.

«Примерно восемь».

Или двенадцать. Или пятнадцать. Удивительно, что недавно это казалось мне невероятно важным.

«Только если они готовы ждать».

Отлично.

Я принялась строчить:

«Здравствуйте! По не зависящим от меня обстоятельствам я больше не смогу вести ваши кампании. Меня заменит мой коллега Алексей. С уважением, Вера».

Я отправила письмо клиентам, которых вела последнюю неделю, и выключила экран. Осталось только написать Лексеичу, что я сегодня не приеду, а маме – что у меня все хорошо. Для нее у меня всегда все хорошо.

– Так что ты подразумевала под расщеплением души? – спросил Аскольд, когда высотки по обе стороны от дороги сменились двух– и трехэтажными зданиями из белого кирпича.

– Зимняя Дева теряет душу. Я хочу сохранить часть.

Он задумчиво потер заросший подбородок.

– И ты хочешь разделить ее заранее.

– Ну да.

– Предположим… – протянул он, напомнив мне знатока из «Что? Где? Когда?». – Предположим, я разделю твою душу. Часть сохраню, часть уйдет, когда ты… Что ты должна сделать, чтобы окончательно стать Зимой?

– Убить человека, – подсказала я самым нейтральным тоном, на какой была способна.

Аскольд, ожидающий своей очереди на съезд, на мгновение выпустил руль.

– Кого?

Сзади нетерпеливо засигналили. Я покачала головой:

– Не тебя, не переживай.

Он снова бросил на меня подозрительный взгляд.

– А что потом?

Люди, которые мне дороги, будут в безопасности.

– Я стану Зимней Девой. Ты вернешь мне часть души. Я дождусь момента, когда… понадоблюсь тебе. Все получат, что хотели. Хеппи-энд.

Произнеся это, я вдруг почувствовала, как устала. Еще ничего не сделала, а уже вымоталась так, что сил не было даже выбраться из машины, когда Аскольд припарковался у знакомого трехэтажного здания. Интересно, что сказал бы сейчас Лестер? «Заигралась ты, моя радость»? Или так: «Ты правда думаешь, что кто-то будет сидеть и ждать, пока за ним придут?»

«Урок по мироведению номер один, – прозвучал в ушах его едкий голос. – Если ты пытаешься убить живое существо, оно попытается убить тебя в ответ».

Чувствуя себя девяностолетней старухой, я неуклюже выбралась из «Майбаха» и задрала голову, щурясь в отвратительно голубое небо.

«Урок по мироведению номер два, – мысленно ответила я. – Нельзя безнаказанно нападать на тех, кто служил Зимней Деве».

Глава 18

Если не считать монотонного стука, похожего на непрерывное печатание, в помещении было тихо. Когда мы вошли, секретарша Маргарита подняла от клавиатуры густо подведенные глаза и растянула губы в дежурной улыбке:

– Доброе утро!

Кроме нее в приемной сидела брюнетка в вязаном платье, с тугой прической и такими острыми скулами, что напоминала Малефисенту из мультика. Женщина резко встала навстречу Аскольду, чуть не опрокинув столик, за которым сидела.

– Аскольд, мне сегодня приснилась Мира! Наверное, ей там… – Заметив меня, она запнулась. – Здравствуйте.

Аскольд осторожно взял брюнетку под локоть и отвел к окну.

– Как она вам снилась? – негромко спросил он.

– Она просто была рядом. Я ее не видела, но слышала ее голос.

– Что она говорила?

Хоть они были почти одного роста, Аскольд умудрялся смотреть на брюнетку сверху вниз – но не высокомерно, а серьезно и даже участливо.

– Ничего. Или я не запомнила. Только ощущение… Вы можете связаться с ней?

– Минуту.

Аскольд прикрыл ладонью глаза. Губы его что-то беззвучно зашептали.

Поняв, что это надолго, я плюхнулась в ближайшее кресло. Маргарита с отсутствующим видом продолжала печатать.

– С вашей дочерью все в порядке, – через некоторое время сказал Аскольд. – Она готовится к переходу. Могу предположить, что она пришла попрощаться.

Женщина вытерла краем платочка слезу в уголке искусно накрашенного глаза, и я вспомнила, где видела ее: это на похоронах ее дочери у меня так разболелась голова, что я чуть не отдала Богу душу. Аскольд еще, сволочь такая, делал вид, что хочет мне помочь, а сам…

– Может, еще раз позовем ее? – нерешительно предложила женщина.

Аскольд неопределенно кивнул.

– Я проверю, как она, – мягко пообещал он. – Сегодня вечером.

– Я все оплачу!

– Не стоит. Я напишу вам.

– Ей там не страшно?

Он едва заметно вздохнул, но в лице ничего не изменилось.

– Ей давно уже не страшно, Оксана.

Аскольд терпеливо ждал, всем своим видом показывая, что готов ответить на любые вопросы – но, кажется, они наконец иссякли. Оксана подхватила с кресла свою маленькую сумочку-клатч и, вежливо со всеми попрощавшись, прошла к лестнице.

– На сегодня есть еще записи? – спросил Аскольд, открывая кабинет своим ключом.

Маргарита оторвалась от монитора.

– Я перенесла тех, кто был, на завтра после шести, как вы и сказали.

– Превосходно, – пробормотал Аскольд в бороду. – Вера?

Я встала.

– Могу предложить вам чай, Вера Александровна? – Маргарита остановила на мне пустой взгляд светло-серых глаз. Губы ее продолжали улыбаться.

– Вера, – негромко, но настойчиво раздалось из-за двери.

– Если можно, кофе.

Маргарита поднялась из-за стола – громоздкий черный пиджак последовал за ней, как панцирь за улиткой, – а я юркнула в кабинет. Он был таким же, как я помнила: идеальный порядок на столе, идеальная чистота и скучные благодарственные рамочки по стенам. Свет из окна заливал столешницу и клавиатуру. Не было ни свеч, ни костяных фигурок, ни карт. Обычный офис менеджера среднего звена. Или человека, в любой момент готового к обыску.

Из приемной послышался шум кофемашины. Отодвинув дверцу здорового шкафа-купе у дальней стены, Аскольд принялся искать что-то среди многочисленных ящичков с надписями.

– Значит, отделить часть души, – не поворачиваясь, сказал он. – Интересно все-таки, как ты себе это представляешь.

Я обошла массивный стол из темного дерева. Все ящики были с врезанными замками. Наверняка для верности сверху еще наложены заклятия. Или рунические формулы. Или сглазы. Он же маг. Чернушник.

Неслышно вплыла Маргарита с подносом. Кроме крошечной белой чашки с абсолютно черным напитком на нем стоял серебряный кувшин с тонким вытянутым носиком.

– Кофе! – радушно провозгласила Маргарита, поставив поднос на край стола, и уже собралась уйти, но Аскольд остановил ее:

– Останьтесь, пожалуйста. – Было в его голосе что-то, отчего мне захотелось выпроводить эту странную женщину ради ее же блага. – Раз уж вы здесь.

– Слушаю.

Маргарита опустила руки с крупными кистями. Мне вдруг стало не по себе. Что он там говорил про «потренироваться на тех, кого не жалко»?

– Эй, эй! Даже не думай! – Раньше, чем осознала, что делаю, я мысленно метнула ледяной жгут к его сердцу.

Аскольд схватился за грудь, но тут же отдернул руку.

– Убери! – на выдохе бросил он. В меня толкнулась горячая энергия, по вискам словно заструился кипяток. – Я не причиню ей вреда.

Хватило одного моего желания, чтобы тугая нить ослабла, а потом и вовсе растаяла. Стараясь не морщиться, я демонстративно подняла руки. Аскольд похлопал ладонями друг о друга, точно стряхивал муку. Дышать стало легче, но полностью боль не ушла.

– Тебе нужно научиться разговаривать. – Он пытался говорить жестко, но я слышала, как бешено колотится его сердце. – Сначала спрашивать, потом делать.

– И много ты народу спросил, прежде чем отправить на тот свет?

Мы неприязненно уставились друг на друга. Понятия не имею, что отражалось в моих глазах, но в его я видела усталость.

– Маргарита, скажите, что вы понимаете под словами «душа человека»? – не отрывая от меня недоброго взгляда, спросил Аскольд.

Маргарита, которая все это время так и стояла не шелохнувшись, сцепила руки у живота.

– Нематериальная сущность, сопряженная с индивидуальностью, – поразмыслив, ответила она. – Еще говорят, что душа – это бессмертная часть человека, пронизанная божественным духом.

– А как вы сами считаете?

Маргарита усмехнулась – красные губы изогнулись двумя ломаными линиями.

– А я считаю, что никакой души не существует. Люди живут и думают, что у них куча времени и по ту сторону еще что-то будет. А потом раз! – Она звонко щелкнула пальцами. – И все. Кто не успел, тот опоздал.

Аскольд поднял одну бровь, но больше никак не выказал удивления.

– Спасибо, Маргарита. Можете идти. Сегодня приема все равно не будет.

Важно и размеренно, как крейсер, секретарша выплыла из кабинета. Аскольд отпер верхний ящик и принялся выкладывать на стол черные скрученные свечи, блестящие камни, кулек черной ткани и здоровенный нож с гравировкой на лезвии.

– Душа – это воспоминания, – тихо произнесла я. – Привязанность. Любовь. Сострадание.

Мысли устремились к Антону. Как он там? Надеюсь, хотя бы во сне ему не больно.

– А кто тебе вообще сказал, что Зимняя Дева теряет душу? – Аскольд достал из ящика еще одну свечу, зажег ее и, покручивая в длинных пальцах, начал пристально вглядываться в меня сквозь огонь. – Антон?

Я подошла к столу и щедро плеснула молока в кофе. Сделала глоток. Вкус получился хороший: насыщенный и совсем не горький.

– Ты его знаешь? – тихо спросила я.

– Познакомились. – Аскольд на секунду скривился, будто надкусил лимон. Помолчал и словно бы нехотя добавил: – Вокруг тебя его аура.

– Что это значит?

Он едва заметно пожал плечами.

– Что вы провели какое-то время вместе. Что он постоянно думает о тебе и хочет защитить. – Аскольд задул свечу. – Сейчас с твоей душой все в порядке. Она цельная.

– Это радует, – кисло резюмировала я, пытаясь отвлечься от того, что он сказал.

Уже не важно, кто о ком думает и кого хочет защитить. Вряд ли Зимней Деве что-то будет угрожать в будущем. И вряд ли мы скоро увидимся.

– Думаю, я понял, – заметил чернокнижник. – Ты хочешь стать Девой, которая не потеряла способность чувствовать.

– Не Девой. Я хочу остаться Верой. Понимаешь? Хочу остаться собой. Хотя бы немного. Я ведь тоже толком не знаю, что такое потерять душу.

В тишине кабинета были слышны ленивые постукивания зажигалкой о столешницу.

– Мне нужны гарантии того, что ты выполнишь свою часть сделки, – бесстрастно произнес Аскольд.

Я фыркнула.

– Брачный договор? – Черные глаза заинтересованно блеснули, и я поспешно добавила: – Шутка! Ты же знаешь, что я тебе не лгу.

– Сейчас не лжешь. Но можешь передумать… Ладно. Это уже моя проблема.

Аскольд принялся с методичностью хирурга перед операцией раскладывать перед собой инструменты: расправил черную тряпицу, расставил по углам свечи, вытащил икону с наполовину стертым изображением и установил напротив маленького квадратного зеркала. Поднял на меня глаза.

– Я готов работать. Но мне нужна вся информация. И нужно место, чтобы я успел вытащить тебя, если что-то пойдет не так. Считай это… бонусом.

Я кинула взгляд в окно, где только что птички не чирикали. «Если ты попытаешься убить живое существо…»

– У этого места нет адреса. Его невозможно найти на карте.

Аскольд хмыкнул в бороду. Достал из нижнего ящика карту и разложил на свободном пятачке.

– Все что угодно можно найти на карте, если оно материально. А помещение материально. У тебя есть что-то оттуда? Какой-нибудь предмет?

Мгновение я смотрела на него, размышляя, где та бутылочка, в которой Дарина два года назад дала мне снадобье для кошки. И тут странная мысль прошила сознание. Кошка. Сметана толком не ожила, но и умереть ей не дали.

Тёмы не было в той могиле. Что, если он вообще не умер? Не забрал с собой силу? А она потихоньку утекала, утекала… Пока не вернулась ко мне.

Повторяя себе, что это невозможно, я достала из кармана сложенную вчетверо тряпочку.

– Может, и есть.

В отличие от Антона, Аскольд сразу распознал в обработанном кусочке кожи человеческую. Я спросила как и тут же об этом пожалела.

– Она пахнет человеком, – сказал Аскольд тоном «это же очевидно», хотя даже не подносил ее к носу.

После пятиминутной сосредоточенной медитации он ткнул пальцем в зеленое пятно на севере. Пятно оказалось парком, который располагался рядом с железнодорожной станцией и со всех сторон был окружен заводами. Я привстала, чтобы разглядеть название – «Верхние Лихоборы».

– Ты можешь увидеть, где он?

Аскольд прикрыл глаза.

– Там темно. Но горит огонек. Что-то вроде лучины. Больше не вижу. Такое ощущение, что мне нельзя там находиться. – Он открыл глаза. – Даже в мыслях.

Я судорожно соображала. Если Тёма в избушке Дарины, да еще и не вполне мертвый… Как же с него сняли кожу? Это должно быть адски больно.

– Он жив?

– Среди мертвых я его не чувствую. Больше сказать без кровавой жертвы не смогу. Но сейчас не лучшее время. Не хочу растрачивать энергию. – Отложив кожу, Аскольд вернулся к зеркалу и свечам. – Предлагаю приступать к основному действу. Ты готова?

Я осторожно поставила чашку на стол. Он прав. Уже не важно, жив Тёма или мертв. Я все равно скоро узнаю.

– Готова.

Аскольд начал по очереди зажигать свечи между разложенными на черной тряпице камнями. Потом закрыл глаза и что-то зашептал. До меня донеслось знакомое «Не во имя отца и не во имя сына». Под его монотонное бормотание по телу разливалась свинцовая усталость. Так, кажется, пишут в книгах? Свинцовая усталость, смертельная тоска… Интересно, зачем я столько читала про лечение посттравматического расстройства и моральных травм? Всего-то надо было дождаться, пока сила Зимней Девы пустит корни в моей душе – вот тебе и все исцеление. Ничего не чувствовать.

– Подумай о своем детстве, – велел Аскольд. – Первые воспоминания. Года три-четыре подойдет. Помнишь себя в этом возрасте?

Я молчала.

– Ты единственный ребенок в семье? Братьев и сестер не было?

У меня был Лестер. Эдгар. Костя. А потом все рассыпалось.

– Вера? – Аскольд вопросительно взглянул на меня.

– Единственный.

Он снова задумался, перебирая в воздухе длинными пальцами, будто дотрагивался до чего-то невидимого. Кожи осторожно касалась знакомая теплая энергия, и от этого становилось только хуже. Напряжение наконец схлынуло, и я почувствовала, как из груди поднимается непрошеная горечь.

– Подумай о том, кого любишь.

Да что ж такое…

– Подожди секунду.

Я вышла в приемную, чувствуя, что перед глазами все плывет. До боли в ногтях вцепилась в мягкую спинку пустующего стула Маргариты.

Успокойся, Вера. С ним все будет в порядке. Петрович его вылечит. А ты останешься собой. Это ведь то, чего ты всегда хотела. Даже после того, как Хельга отняла у тебя эту возможность, испустив в рот последнее дыхание. Просто быть собой.

Не в силах больше сдерживаться, я зарыдала – некрасиво, громко, с всхлипываниями и вздрагивающими плечами. Ощущение было такое, что я качусь по самой высокой горке из аквапарка и никуда из нее уже не деться, даже если очень захочешь.

За спиной послышались тихие шаги.

– Тебе не стоит бояться, – мягко сказал Аскольд.

– Я не боюсь.

– Я не дам тебе…

– Я же сказала, что не боюсь!

Наверняка ему меня жаль. Глупая девочка, которая за два года так и не разобралась, что к чему, а теперь расплачивается. Еще и мага приплела, который людей убивает. Чтобы он – что – помог ей самой убить человека и выйти сухой из воды? Гениально. Просто гениально. Браво, Вера!

На клавиатуру передо мной опустился чистый тетрадный лист.

– Напиши себе письмо. Все, что хочешь сохранить на будущее. Я отдам его тебе, когда все закончится. – Аскольд положил сверху гелевую ручку. – Если захочешь умыться, туалет прямо по коридору и налево. Я буду ждать у себя.

Я всхлипнула последний раз, положила правую руку на живот, потом подняла на грудь и провела по левому плечу. Отчаянно хотелось, чтобы кто-то меня обнял. Но у меня осталась только я сама. Я вытерла лицо рукавом и уселась в офисное кресло. Первое предложение родилось сразу.

«Запомни одну вещь, Вера, – ты абсолютно точно способна на любовь».

Антон

Мне снилась женщина с длинными рыжими волосами. Она была в белом платье-рубахе, босая. Сидела на опушке золотисто-багряного леса и смотрела в серебряное блюдо у себя на коленях. Я не сразу узнал в ней Дарину. Во сне она была явно моложе, чем в жизни, огненные волосы переливались в редких лучах солнца, проникавших сквозь густую листву.

Дарина поманила меня рукой

– Не бойся, слуга Зимней Девы. Подойди.

Я зашагал к ней, на ходу удивляясь, что у меня ничего не болит. Не было ни раны, ни бинтов, хотя я точно помнил, что предшествовало сну: выстрел, операция, холодные руки Веры на моих плечах, ее испуганные глаза.

– Садись, – сказала Дарина, и листья зашелестели в унисон ее тихому голосу.

Я опустился рядом. Сложил руки на коленях.

– Я виноват перед тобой, Осенняя Дева.

Дарина крутила в раскрытых ладонях серебряное блюдо с водой и всматривалась в прозрачную гладь.

– Ты теперь тоже знаешь, как тяжело даются дети, – негромко заговорила она. Голос ее был глуховатый и ломкий и совсем не вязался с обликом молодой женщины. – Я родила Тёмку до того, как получила Дар. Потом уже не могла: все дети из чрева Осени рождаются мертвыми. Но я этого тогда не знала. Три раза пыталась и три раза их теряла. Потом поняла. Ведь Осень предваряет Зиму. – Она подняла глаза от зеркальной глади, в которой отражались гигантские деревья. – А Зима – это Смерть. Как бы сильно ты ни любил ее. Зима – это всегда Смерть.

– Я понимаю.

Дарина со странной улыбкой покачала головой:

– Нет, ты этого еще не понял. Но скоро поймешь.

Небо над нами заволокло тучами. Полил по-летнему теплый дождь. Дарина достала из складок рубахи деревянный гребень и принялась расчесывать быстро мокнущие волосы.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

Она снова загадочно улыбнулась. Я попробовал иначе:

– Вера не виновата. Она твоего сына пальцем не тронула. Я все сделал сам. Если хочешь отомстить, наказывай меня.

Дарина запрокинула голову и расхохоталась. Смех ее походил на смех Бастинды из мультика, который я любил в детстве, – холодный и дребезжащий, как звон стекла.

– Отомстить! – отсмеявшись, сказала она, продолжая водить гребнем по волосам. – Вы так часто раните друг друга, дети, что мстить мне вам не нужно. Достаточно просто наблюдать.

– Разве ты не отправила за нами своего слугу?

– У меня давно нет слуг, Антоша.

Значит, магия тут ни при чем. Все это в одиночку устроил обыкновенный поехавший мужик. Ну, с ним у меня разговор будет короткий. Надо проснуться. Я попробовал подняться, но что-то придавило меня к земле, будто сам воздух потяжелел.

– Я тебя не отпускала.

Дождь шел не кончаясь, но лицо и глаза мне почему-то не заливало. Дарина знай себе расчесывала кроваво-красные волосы. На мгновение мне даже почудилось, что с гребня и вправду стекает кровь.

– Прости, Осенняя Дева. Что я могу для тебя сделать?

Дарина молчала, видимо собираясь с мыслями. Лицо ее менялось на глазах: морщины у рта углублялись, кожа дряхлела, живые карие глаза тускнели.

– Я давно наблюдаю за миром. За человеческой жизнью. За смертью. И кое-что про нее поняла. Обмануть смерть нельзя. – Она взяла блюдо, в которое до того смотрела, выплеснула воду и принялась сцеживать в него влагу со своих длинных волос. – Но можно замедлить. Смерть жесткая, но не жестокая. Ей все равно, кого забирать.

Отец Тёмки был биологом. Я училась на экономе, он на биофаке. Сгинул потом в очередной экспедиции… Ушел и не вернулся. Так вот, он часто говорил: «Человек – это набор инстинктов, и ничего за тысячелетия в нем не меняется. В каждого родителя встроен главный для эволюции инстинкт – материнский. Природа дала его людям, чтобы, если доведется, взрослый заступил место маленького, дал ему шанс». – По мере того как блюдо перед ней наполнялось жидкостью, я постепенно понимал, к чему она клонит. – Я сделала для Тёмки что могла. Сначала отдалила от себя, отдала на воспитание тому, кому доверяла. А толку? Все равно он сошелся с Летней Девой. Впустил в себя эту дрянь… Часть души Веры. Я же видела ее, видела, что с ней что-то не так. Но вовремя не распознала. А потом стало поздно.

– Она сама не знала всей правды, – сказал я на автомате.

Осенняя Дева вздохнула, не отрывая блеклых глаз от деревьев. Покачала головой.

– Что я должен сделать, Дарина? Чего ты хочешь?

– Спаси моего сына.

– Так он жив?

Быть такого не может. Я своими руками сломал ему шею. Но при Дарине сказать этого не решился.

– Ты сам скоро все увидишь.

– Дарина, скажи… – Я наконец набрался смелости спросить про Катю, но она легко коснулась моей руки кончиками пальцев. Деревья вокруг поредели, и на меня вместе с дождем рухнуло бело-голубое небо.

* * *

Я проснулся разом. Открыл глаза, и реальность тут же придавила катком. Стало одновременно больно и тяжело. Спустя полминуты я понял, что тяжело мне от давивших на плечи клешней Петровича. Он посветил тонким фонариком мне сначала в один глаз, потом в другой.

– Привет, боец. С возвращением.

Я лежал на том же операционном столе-кушетке, на котором заснул. Под головой появилась подушка, кто-то накрыл меня одеялом. Поперек живота будто положили кочергу, и она медленно нагревалась.

Петрович пощупал мой пульс и отпустил руку.

– Как ощущения?

– Как у нашпигованной утки. – Я прочистил горло. Нашел взглядом единственное окно в операционной – там до сих пор светило солнце. Значит, прошло не так много времени. – В первый раз, что ли?..

Петрович сунул мне под нос градусник.

– Меряй.

– А…

– А потом дам воды.

Я послушно взял градусник. Ваня просунул голову в дверной проем. Тряхнул космами, улыбнулся.

– Привет, Тоха. Как себя чувствуешь?

Петрович протянул мне стакан с водой. Я проворно его осушил.

– Нормально. Ваня, ты звонил Фросе? У них все тихо?

Ванька кивнул.

– Вера здесь?

Он вошел в операционную, не зная, куда деть руки. Вид у него был виноватый.

– Как твоя температура?

Петрович вытащил градусник и удовлетворенно кивнул:

– Жить будет.

– Где Вера? – повторил я.

Ваня переглянулся с Петровичем, и самочувствие у меня резко испортилось. Выпитая вода подкатила к горлу. Та-ак. Дышать. Вдох. Медленный выдох.

Петрович отошел к тумбочке и вернулся с набранным шприцем.

– Тоха, смотри. Есть два варианта. Ты психуешь – я вкатываю тебе дозу снотворного. Проснешься завтра. Второй – ты просто слушаешь и не двигаешься. Дышишь носом. Брюшные мышцы не напрягаешь. По новой тебя зашивать мне неинтересно.

Я смотрел на Ваню. Тот выглядел одновременно беспомощным и мрачным. Что он натворил?

– Дышу носом. – Я постарался сделать голос как можно более спокойным. Петрович явно не шутил. Я и сам понимал, что в таком состоянии буянить – только добивать себя. – Рассказывай.

– Вера ушла, – сказал Ваня. – Не думаю, что домой. Я видел из окна, как она села в черный «Майбах». – Он помолчал. – Она бы осталась, если бы могла. Передавала, чтобы ты поправлялся.

В этот момент Ванька напомнил мне себя в шестилетнем возрасте, когда случайно уронил книжный стеллаж на кошку.

Петрович выразительно навис надо мной.

– Чтобы поправлялся, – многозначительно повторил он. – В покое.

– Ясно. – Я следил за тем, чтобы дыхание не участилось. Устроился поудобнее на подушке. – Слушай, а нормальной кровати у тебя тут нет? Для старого боевого товарища. Можно поправляться на чем-то мягком?

Петрович хмыкнул и развернулся на пятках.

– Пойду подготовлю.

Он вышел, и мы с Ванькой остались вдвоем.

– Что она сказала?

– Чтобы ты поправ…

– Ваня. – Я прикрыл глаза, пытаясь справиться с подступающей болью. Дышать. Завтра будет легче. – Хватит меня успокаивать. Что сказала Вера?

«Прежде чем свалить к своему магу», – добавил я про себя.

– Что ее очередь делать грязную работу, – вяло ответил Ванька.

Грудь стянуло невидимой пленкой. Значит, она все еще думает на Дарину. А Мирин ей зачем понадобился? Соскучилась?

– Где мой телефон?

– Сейчас.

Ваня достал из кармана мой самсунг. Первым делом я открыл программу слежения. Судя по карте, нокия лежала в соседней комнате. Вера нарочно оставила, чтобы я больше не смог ее найти? Бок заломило так, что пришлось стиснуть зубы. Дышать. Что ты как маленький, Тоха? Она же не растворилась в воздухе.

В голову почему-то лезли воспоминания о днях после Катиной смерти. Первое время, чтобы не сойти с ума, я убеждал себя, что она просто уехала и обязательно вернется.

Но она не вернулась.

– Слушай, а еда у вас есть? Какая-нибудь пюрешка?

– Тебе не…

– Я знаю, что можно, а что нет. По молодости схватил пулю. Что-то легкое сойдет. Принеси, будь другом?

Ванька вздохнул. Сунул руки в задние карманы.

– Можно было просто попросить меня выйти, – пробубнил он. – Я тебе не Петрович.

Оставшись один, я нашел в телефоне фото визиток Мирина – сфотографировал, когда был на обыске. «Делать грязную работу». Это она так убийство называет? Вера, Вера… Когда же ты научишься советоваться, прежде чем лезть, куда не следует?

Стараясь не обращать внимания на боль, которая заливала уже весь живот, я набрал номер с тремя шестерками на конце. Мирин ответил почти сразу:

– Слушаю.

– Это Антон. – Говорить оказалось сложнее, чем минуту до того. Я перевел дыхание. Зрение на секунду помутнело, потом выровнялось. – Где Вера?

– Со мной.

– Дай ей трубку.

– Она занята.

Мирин замолчал. И я молчал, старательно вдыхая сдавленной грудной клеткой.

– Слушай, Гендальф…

– Я пришлю тебе адрес, – сказал Мирин и отключился.

Почти сразу упала эсэмэска с координатами. Ругая мага на чем свет стоит, я вбил их в «Гугл» и сразу понял, куда она отправилась. Да твою же мать, Вера! Вместо того чтобы заняться Спартаком Имеретией, я сейчас буду думать, как тебя вытащить!

На мгновение зрение снова погасло. Пришлось ждать, пока отпустит. Думай, Тоха. Надо предупредить ее. Этот мужик может оказаться рядом. Если стрелял в тебя, выстрелит и в нее. Он явно возомнил себя ангелом отмщения. А Вера пусть хоть трижды Зимняя Дева – не думаю, что пуля от нее отскочит. Позвонить еще раз Мирину? Нет. Вот я олень… Надо было сразу ей.

Я набрал ее номер. Гудок. Второй. Ну ответь же!

– Чтобы ты совсем не сошел с ума, – раздался в трубке размеренный голос Мирина, – я тебе отвечу: Вера сейчас там, где должна быть. Она бы все равно туда отправилась. Ты бы ее не удержал.

– Она у Дарины? – спросил я сдавленно.

Рану словно заливало расплавленным железом.

– Да.

– Тоха, я кому сказал? Ты русский язык понимаешь?! – раздалось над ухом. Петрович с чувством опустил ладонь мне на плечо. – А ну, давай сюда звонилку. Не хочешь по-хорошему…

– Это не Дарина! За ней охотится другой человек! – успел крикнуть я, но Петрович выхватил трубку и выключил звонок.

Я резко повернулся на бок – выпитая вода горькой желчью вылилась на пол.

– Все, боец, спокойной ночи! – Петрович придержал меня за поясницу, видимо, для укола, но я увернулся, соскользнув босыми ногами на пол.

Ванька появился в дверях и застыл с йогуртом в руках.

– Вы чего тут?..

– Мне надо ехать!

– Куда ехать? Ты зеленый весь! – взревел Петрович. – Ложись, кому сказал! Ей-богу, Тоха, я тебя сейчас силой уложу!

Я поднялся – бок тут же отозвался полыхающей болью.

– Нет, ты чего! – Ваня переводил растерянный взгляд с меня на Петровича. – Тоха, тебе нельзя сейчас.

– Вера собирается сделать полную хрень!

– Тоха, ляг, пожалуйста. – Ваня поставил йогурт на тумбочку и пошел ко мне с решительным и пугающе спокойным выражением. – Ты не можешь ее постоянно спасать. Вера давно взрослая. А тебя ранили.

– Ее тоже могут ранить!

– Значит, будете куковать вместе. – Петрович снова взял меня за плечи, и на этот раз я знал, что не вывернусь. Мне с ним в таком состоянии не сладить.

Но не зря же Мирин прислал адрес… Он же все знает наперед, волшебник хренов.

– Давай я съезжу, – примирительно сказал Ванька. – Посмотрю, что там.

Чтобы его тоже задело, если запахнет жареным? Я старательно дышал через нос, борясь с болью и гаснущим от напряжения сознанием. Надо срочно что-то придумать. Надо…

– Съезди, Ваня, будь другом. А ты, боец, не кипишуй. – Голос Петровича смягчился, когда он усадил меня обратно на кушетку. – Не пропадет твоя девочка. Она знаешь какая боевая? Ух! Вот так. Зря я тебя, что ли, латал…

Я позволил себя уложить. Нельзя снова засыпать. Надо составить план. Надо… Мысли путались, утопая в лавине боли. Где-то пиликнула эсэмэска.

– Ваня…

– Я сам посмотрю, – отрубил Петрович. – А ты подышишь на четыре счета. Ясно? Считай. Раз. Два…

Я повернул голову. Петрович одной рукой держал телефон на расстоянии, близоруко щурясь, второй прижимал меня к кушетке.

– Что там?

– Ссылка какая-то, не пойму.

Ваня обошел его и заглянул через плечо. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три… Только не потерять сознание. Раз. Два. Три… Боевая девочка. Раз, два… Ты бы ее не удержал.

– Эм, Тоха… – Ваня склонил голову сначала вправо, потом влево, как будто не верил собственным глазам. – Слушай. А Вера носит красное?

– Покажи.

Петрович молча развернул телефон экраном ко мне. Картинка была на удивление хорошего качества, хоть явно транслировалась с камеры ноутбука. В отдалении полутемного помещения за столом сидела рыжая женщина в белой рубахе. На переднем плане спиной к камере стояла светловолосая девушка в красном. Я сразу узнал ее. Опущенные плечи, угловатая фигура. Алое платье со стальными пластинами на руках.

В наступившей тишине прозвучал искаженный динамиком голос:

– Здравствуй, Дарина.

Глава 19

Вера

– Подойди. Встань ко мне вплотную.

– Зачем?

– Мне нужно будет быстро подхватить часть души, которую я отсеку. Проще всего спрятать ее внутри своей. Так что подойди, пожалуйста. Не бойся.

– Я же сказала, что не боюсь!

– Я понял. Готова?

– Да. Нет, подожди. Аскольд…

– Да, Вера?

– О чем ты думаешь, когда собираешься кого-то убить?

– О том, как просил Хельгу забрать меня, узнав, что папы больше нет.

– Она убила его?

– Нет. Он был моряк. Упал за борт в очередном рейде. Глупая смерть. Шторма не было, он прекрасно плавал. И тем не менее. Я отказывался в это поверить. Каждую ночь молил Бога о том, чтобы снова его увидеть, хотя бы раз. Бог не откликался, но откликнулась Хельга. Сказала, что услышала меня. Что если долго просить, кто-нибудь в мире тебя обязательно услышит…

– Значит, ты мстишь миру за его смерть?

– Нет. Ты спросила, о чем я думаю. Я думаю об этом.

– Мне жаль.

– Не стоит. Такова жизнь – в ней постоянно кто-то умирает. Тогда это был мой отец. Однажды это буду я. Меня, кстати, на самом деле Матвей зовут. Закрывай глаза. Так будет проще.

* * *

В платье было тепло, как в домашнем халате с меховой подкладкой. Ткань ласково прикасалась к коже, юбка в пол удивительным образом не мешала при ходьбе. Оно оказалось на мне сразу, как Аскольд отпустил мои плечи. Вот я стояла в синих спортивных штанах и водолазке, задыхаясь от режущей боли в груди, а вот – в этом уютном платье. Я провела рукой по волосам – они были пышные и легкие, как сам воздух. И наверняка полностью белые.

Аскольд отступил, не отрывая настороженного взгляда от моего лица.

– Вера?

Я нерешительно кивнула.

– Ты узнаешь меня?

Снова кивок.

Аскольд одернул рукава свитера.

– Тогда пойдем. Не будем терять времени.

Пока мы спускались по лестнице, он прижимал руку к груди, словно боялся что-то выронить. На выходе меня окликнул охранник. Видимо, не слишком вежливо, потому что сила сжала ему горло ледяной ладонью.

– Вера, не надо, – донесся до меня негромкий голос Аскольда. – Ты собиралась к Дарине. Он тебя задержит.

Я отпустила охранника. Вышла на улицу, где светило бледное уставшее солнце. Вокруг сновали прохожие, но все они смотрели словно сквозь меня.

По дороге Аскольд повторил мне мой собственный план: вызвать домик Дарины, убить ее, распрощаться с остатками души и дождаться, пока он вернет то, что забрал. Он рассказывал очевидные вещи вроде того, что мы познакомились на кладбище и ходили в стриптиз-клуб искать Весеннюю Деву, и я поняла: он сам толком не знает, сколько забрал. И сколько я помню.

Я помнила все. Антона с дочкой, нашу поездку, его ранение, мою решимость убить Дарину, чтобы она его больше не достала. Мне не было страшно. Не было горько. Я просто знала, что нужно сделать. И что Аскольд мне поможет.

Мы приехали в лес. На изогнутых ветвях чернели полусгнившие листья. Я вышла из машины, прошлась по жухлой траве, чувствуя, как осторожно и недоверчиво ощупывает меня пространство вокруг. Лес пах отравой и горькой солью. Я подняла с земли почерневший лист. В его прожилках навсегда застыла жизнь.

«Осень уже мертва», – пронеслось в голове.

– Ты вроде говорила, что мужчины не видят домик Осенней Девы. – Стоя на приличном расстоянии от меня, Аскольд высматривал что-то за деревьями.

– Верно.

– Но я вижу даже надпись на крыльце. – Он указал туда, где за тонкими стволами виднелся домик с остроконечной крышей. – Там написано «Ателье Осенняя Дева»?

– Да.

Я пошла вперед. Что-то здесь было неправильно – в этом мертвом лесу, в домике, от которого совсем не ощущалось волшебства. С тем же успехом это мог быть магазин или сторожка. Но ведь таков мой план. Вызвать домик Дарины. Убить ее.

Вызвать домик. Убить…

Я подошла к крыльцу. В воздухе не было ни ветринки, он будто замер вместе с остальным миром.

– Если я его вижу, то могу пойти с тобой, – раздался голос за спиной.

– Не надо.

Что-то копошилось на краю сознания. Что-то, о чем я раньше постоянно думала, а сейчас забыла. Но чем бы оно ни было, я знала, что мне ничто не угрожает. Никто не помешает мне осуществить свой план.

Никто не встанет на пути у Зимы.

– Останься здесь, – распорядилась я, поднимаясь по низким ступеням.

Дерево под моими шагами отозвалось жалобным скрипом. Я потянула дверь – она тут же поддалась. Когда-то одна юная пугливая девочка так же открыла эту дверь… Эта девочка несла в сердце страх и зарождающийся холод. Я почувствовала, как губы искривились в усмешке. Хорошо, что эта девочка больше не я.

В сенях стоял зыбкий полумрак. Пахло можжевельником и сухими травами. Я прошла к еще одной двери и толкнула ее.

Комнатка Дарины была такой, как я ее помнила: под потолком висели перетянутые веревками веники, в углу стояла низкая кровать с красным покрывалом. На кровати лежал юноша с закрытыми глазами. Он кого-то мне напомнил, но сознание тут же отсекло эту мысль. Мне нужна была женщина.

Она стояла прямо передо мной: в льняном белом платье, простоволосая и босая, – и со спокойной улыбкой ждала, пока я подойду.

– Здравствуй, Дарина.

– Здравствуй, Вера. Ты… изменилась.

Я прислушалась к размеренному биению ее сердца. Непохоже было, чтобы она боялась.

– Мы просто с тобой давно не виделись.

Дарина смотрела на меня безучастно. В ее рыжих волосах блестела седина, глаза потускнели. Я вспомнила, с каким сочувствием она вглядывалась в девочку, что пришла к ней однажды.

– Я знаю, зачем ты здесь, – сказала Дарина глубоким и сильным голосом. – И знаю, что умру сегодня.

Я прислушивалась к стуку ее сердца. Почему она не боится?

– Но убить человека непросто, Вера, – продолжила Дарина. – Мой сын дважды ходил к Хельге и так и не смог довести дело до конца. Лишь когда в него вселилась часть твоей души, он смог убить ее… Жаль, не ко мне он пришел потом за утешением. – Дарина пристально глянула мне в глаза и веско добавила: – Он пришел к тебе. Потому Хельга и выбрала тебя: ты одновременно – утешение и смерть.

Я хотела возразить, что это не так, но никак не могла понять почему. Аргументы утонули в черном облаке, которое заслонило события двухлетней давности. Что-то там было… Что-то важное. Но я не помнила.

– Это в прошлом, – наконец сказала я.

Дарина задумчиво покачала головой.

– Нет. Это твое настоящее. – Она протянула мне руку запястьем вверх. – Давай, девочка. Делай то, за чем пришла. И радуйся, что тебе утешение не понадобится.

Я слышала, как бьется голубоватая жилка под белой кожей, чувствовала ее кончиками пальцев. Прикрыв глаза, я слилась с этим стуком, готовясь впервые в жизни замедлить его, а потом и вовсе остановить.

Что значит убить человека? Увидеть, как закатываются его глаза, из тела вытекает энергия, как отчаянно и страшно борется с небытием его сознание и трепещет душа. Однажды я это уже видела. Не помню, как и когда, но точно видела… И больше не хочу.

Худые пальцы вдруг обхватили мое запястье.

– Берегись! – Дарина надавила, силясь оттолкнуть меня.

Сзади послышался звон стекла. В спину мне ударило нечто такой силы, что мгновенно сбило с ног – я рухнула на колени. Плечо прострелила жгучая боль. Дарина тоже упала. На груди ее расплывалось алое пятно.

Что это? Почему так больно?..

Пока я искала ответы, сила взмыла под небо хищной птицей и ринулась к тому, кто это сделал. Накрыла его неумолимой волной и втолкнула в студеные объятия Озера.

Никто не смеет угрожать Зиме.

В груди что-то треснуло, разломилось, осыпалось мне под ноги. Испуганное лицо Дарины пошло рябью, мелькнула тонкая полоска крови у ее искривленного рта, и реальность померкла окончательно.

* * *

Антон

«Ты увидишь, как погибает самый дорогой тебе человек».

Когда Вера упала, мне показалось, это меня ранили. Дарина повалилась вместе с ней, а потом изображение на экране исчезло. «Соединение не может быть установлено».

Я начал задыхаться. Кто-то держал меня за плечи, звал по имени. Потолок операционной стал раскачиваться, а потом рухнул. Перед глазами возник такой же черный экран, как только что в телефоне. В висках билось: «Катя, Катя, Катя». Когда она умерла, я тоже был недалеко, всего в двух кварталах. И тоже не успел.

Ощущение было такое, точно мне разом вспороли живот и вскрыли грудную клетку. Боль выкрутила внутренности, вырезала и выставила на холодный воздух. Сердце билось в горле, а я мечтал только об одном – чтобы оно поскорее остановилось.

В далекой черноте мелькнули внимательные серые глаза, тонкая шея и острые ключицы над краем ночной рубашки. Ее прикосновения всегда были осторожными. Всегда в тихом голосе слышались заботливые нотки.

Вера…

Воздух в легких закончился, а новый не поступал. Вот и отлично…

– Боец, у тебя телефон звонит!

– Тоха, тут написано «Аскольд Мирин». Ответить?

– Да ты что, не видишь, у него истерика? Отвечай. Давай на громкую.

– Нет. – Чтобы сказать это, пришлось снова начать дышать. Нечего Ваньке общаться с магом.

– Что? Не отвечать?

– Да жми уже!

Кто-то поднес трубку к моему уху.

– Вера не умерла, – произнес спокойный голос. – Она дышит. Я сейчас с ней.

Боль прокатилась от затылка до кончиков пальцев на ногах. Меня будто переехало трактором, потом переехало снова – но я почему-то продолжал жить.

– Что… – Губы и язык не слушались. – Что?..

– У дома мертвый мужчина лет пятидесяти. Седой. В руках винтовка. Пульса нет. Думаю, сила Веры забрала его.

Черный экран постепенно отступал. Я повторял сухими губами: «Вера не умерла. Вера не умерла» – и пытался дышать.

– Она ранена? Ей нужна помощь? – влез Петрович.

Мирин его услышал.

– Не думаю. Крови нет. Я слышу хруст, как от ломания льда… Похоже, ее тело само залечивает рану. Я сейчас вдохну в нее душу.

– Что2 ты сделаешь? – переспросил я.

– Перед тем как ехать, я разделил ее душу. Погибла только часть. Другую я сохранил. Подожду, пока исцеление завершится, и верну ей. Честно говоря, не думаю, что поможет сразу… Она слишком холодная. – Он замолчал. Я представил, как в этот момент он прикасается к ней. Трогает лоб, щеки, шею. – Но я звоню не для того, чтобы тебя успокоить. Тут три трупа. Не уверен, что знаю, как с ними поступить.

До меня не сразу дошел смысл слов. Три трупа? Один, должно быть, Спартак. Другой – Дарина. Видимо, пуля прошла сквозь тело Веры и попала в нее. А кто третий?

– Кто третий? – спросил я, стараясь не обращать внимания на грозно нависшего надо мной Петровича. Тот словно бы размышлял: усыпить меня сразу или дождаться окончания разговора.

Я с трудом сел на кушетке.

– Говори, Мирин. Кто третий?

– Один – этот мужчина с винтовкой. Вторая – женщина в белом платье. Пульса нет, я проверил. Третий – парень. Лежит тут на кровати, светлые волосы, на вид лет двадцать. На правой руке повязка. Я так понимаю, кожа на телефоне была с него. Хотя… – В трубке послышались шаги. – По-моему, он дышит. Но очень медленно.

– Оставайся там. Я скоро приеду.

Я отключился. Попробовал встать, но тут же пришлось сесть обратно – потолок снова угрожающе зашатался, тошнота подкатила к горлу. Я повторил себе, что Вера не умерла, надеясь, что это поможет.

Не помогло.

– Что там стряслось? – Петрович вырос передо мной, уперев мощные кулаки в бока. – Таки ранили девку? А я говорил!

– Ранили. Дай мне свитер.

– Я с тобой! – вызвался Ваня.

– Тебя там не хватало!

– А ну стоять! Оба! – Петрович зыркнул на меня, потом на Ваню. – Адрес есть?

– Есть.

– Давай сюда.

Я нехотя открыл смс, присланную Мириным, параллельно обдумывая услышанное. Мысли никак не собирались вместе. Все, чего хотелось, – лечь обратно и дождаться, пока Вера вернется.

Она обязательно придет. Она же теперь Зима, а Зима всегда приходит к тем, кто зовет ее…

Нет. Соберись, Тоха! Она там одна. Ранена. И Тёма… Он все это время был в избушке. Небось не дать умереть Дарина ему смогла, а вот разбудить… Что с ним теперь делать?

– Мне надо взглянуть на него. – Я еще раз попытался встать, но Петрович тут же вернул меня на место. – Блин, Дима! Мне правда нужно ехать.

Петрович выразительно скрестил руки на животе.

– Не только из-за Веры. Там три трупа!

Хотя один из них, может, и не труп.

На переносице у Петровича не осталось свободного места из-за сдвинутых бровей. Он молчал какое-то мгновение, видимо раздумывая, не вырубить ли меня, чтобы сократить время на уговоры.

– Как же вы мне надоели! – наконец выплюнул Петрович почти с отвращением. – Что ты, что твоя девка! Поехали! Но сначала я вколю тебе еще обезболивающего!

* * *

Зимняя Дева

Я ступаю по крепкому, поскрипывающему под ногами снегу. Вслушиваюсь в абсолютную ватную тишину. Поднимаю голову к белоснежно-прекрасному небу без солнца. Тут всегда день. Время замерло. Его вообще нет. Есть только я, Озеро и мертвые, приникшие лицами к самой поверхности льда.

Невесомые кольца у висков тихонько покачиваются в такт моим шагам. Мне кажется, они были всегда – всегда серебряный обруч обнимал мою голову, стальные наручни украшали запястья, а теплое платье укрывало тело от холодов. Мне кажется, я всегда была здесь – бродила вдоль бескрайнего озера, вслушивалась в тишину, расчищала снег носками мягких кожаных сапог и всматривалась в десятки глаз с застывшим взглядом.

Смерть существует независимо от того, верят в нее или нет. Она вечна, нерушима и милосердна. Она всегда приходит вовремя.

Я шагаю по льду и разглядываю тех, кто нашел свое последнее пристанище в студеных водах. Где-то тут мальчик, хватавший меня за руки. Тут же – человек, который стрелял в меня. Я наклоняюсь к самому льду и прикладываю к нему ладонь. Иди ко мне. Под прозрачной поверхностью всплывают знакомые черты – белесые брови, щеки привыкшего сытно есть человека, чуть подкрученные усы и в ужасе распахнутые глаза. Перед смертью он понял, что убил женщину, которую любил, и теперь душа его тянется к ней – ищет, но не находит. Той женщины здесь нет. Она ушла куда-то, куда мне нет доступа. А мужчина останется здесь навечно, алкая ее близости и глядя в бескрайнее небо. Я кладу на лед пальцы – ногти на них длинные и острые – и глажу блестящую поверхность. Не волнуйся. Она больше не страдает. А ты теперь со мной. Ты всегда будешь со мной.

Я поднимаюсь и иду дальше. Ощупываю силой всех, кто безмолвно наблюдает за мной сквозь толщу льда.

Вы все – мои дети.

Дойдя до середины озера, снова поднимаю голову к небу – и смотрю, пока глаза не начинает слепить от бесконечной белизны. Вот почему Зимняя Дева теряет душу. Теряет свою человечность. Она должна перестать любить живых – и полюбить мертвых.

Я возвращаю взгляд на озеро. В его водах – испитые до дна жизни. Страхи и отчаяние, желания и надежды. Все они теперь принадлежат мне. А мертвые пусть спят спокойно.

Я пересекаю озеро и направляюсь в сторону деревьев.

Люди умирают каждую секунду. Они конечны. А смерть – нет. Она – самая естественная вещь на Земле. И ей не важно, думают люди о ней или нет.

Она все равно придет.

* * *

Антон

Дозировки Петрович мне выписал лошадиные.

Изначально он вообще не хотел отпускать меня из своего лазарета. Пугал то воспалением, то осложнениями, то гангреной. А когда понял, что все бесполезно, плюнул, дал рекомендации, бинты и лекарства и велел катиться на все четыре стороны. И не возвращаться к нему, если станет хуже.

Я стоял в маленькой ванной в комнатке на кладбище и набирал в шприц лекарство уже из второй ампулы. Антибиотик был ядреный, жег при введении, но колоть надо было всего дважды в день – утром и вечером. Плюс ежедневно менять повязку. Рана потихоньку затягивалась. Я сам видел, что воспаления нет, а заживление – только дело времени. Еще пара недель, и останется только шрам.

Мне полегчало настолько, что я совершил вылазку во флигель Спартака по соседству, пока туда не нагрянула полиция. Быстрый осмотр помещения показал две вещи: Спартак, похоже, действительно был верующим. На стене у кровати висело распятие и пара листков с записанными от руки цитатами из Библии. Одна привлекла мое внимание: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Не то же ли делают и мытари?»

Ты-то мытарь еще тот… От большой любви к ближнему, видно, стрелял сначала в меня, потом в Веру. Еще и смотреть нас на это заставил.

Я нашел в его прикроватной тумбочке аккуратно заполненные ежедневники из черной кожи. Пока ждал пробуждения Веры, пролистал их – все равно больше делать было нечего. Этот двинутый фанатик записывал по дням, насколько она раскаивалась. Сначала он был ею доволен: «По всему видно, что девочка сильно сожалеет. Ходит к Тёмке как на работу. Раз в три дня обязательно. Долго протирает надгробие. Иногда украдкой плачет». Но к концу лета его впечатление явно испортилось. Заметок стало меньше. Пятнадцатого сентября он написал: «Заинтересовалась А. М. Прости Господи ее грешную душу». Нетрудно было догадаться, что А. М. – это Аскольд Мирин.

Я взболтнул содержимое шприца и выпустил воздух. Готово. Теперь ватка, спирт. Поворачиваться после операции на брюхе – то еще удовольствие, но мне не привыкать. Главное, не дергаться и все делать плавно: сначала мазнуть ваткой, потом воткнуть иглу, медленно надавить на поршень. Минута мучения, и все позади. Подумаешь, пощиплет немного.

Теперь повязка. Я оперся на тумбочку, пережидая, пока отпустит тошнота. Пару раз уже чуть не свалился в обморок, но в последний момент все-таки отпускало. Дышать, главное – дышать и следить за пульсом. Если поскачет, лучше присесть куда-нибудь от греха…

На этот раз прошло быстро. Я снял повязку, в тусклом свете верхней лампы разглядел в маленьком круглом зеркальце края раны. Отек потихоньку сходил, хотя выглядело это великолепие жутко: фиолетовое в центре и красное по краям. Я глубоко вздохнул. С последней таблетки обезболивающего прошло четыре часа, можно принимать новую. Сейчас сменю бинт и вернусь к Вере.

Эти три дня я почти ничего не делал. Мыслей было столько, что хоть на стенку лезь. Как вышло, что Дарина умерла, а Вера нет? Разве что Дарина успела кому-то передать силу. А если нет – будет у нас теперь мертвая осень вместо мертвой зимы?

Дальше. Что делать с Тёмой, которого в итоге забрал к себе Мирин? Как котенка на передержку, ей-богу… А ведь когда-то нужно будет решать. Но сначала – дождаться, пока Вера проснется.

Когда не читал ежедневник Спартака, не возился с раной и не готовил из нехитрых ингредиентов, которые привез с собой, я обнимал ее поверх одеяла. Вера лежала неподвижная, тихая, с закрытыми глазами и словно бы просто спала. Я говорил с Кириллом, и тот подтвердил: она действительно спит, но скоро очнется. Напоследок он похихикал над нашей тупостью. Дескать, вы милые, но такие бестолковые – до последнего думали на Осеннюю Деву.

Я выдавил на бинт заживляющей мази и приложил к швам, привыкая к влажному холоду. Одно слово – Смотрящие. Смотреть – смотрят, а вмешаться или подсказать…

– Привет.

Я чуть не выронил марлю. В проеме стояла Вера. На ней было то, во что я одел ее три дня назад, – длинная футболка с «Раммштайн», черные лосины и шерстяные носки. Я понятия не имел, способна ли Зима замерзнуть. Побелевшие волосы лежали на плечах. Глаза были странные. Вроде и Веры – внимательные, пытливые, – а вроде бы отрешенные и чужие.

– Привет.

Я одернул кофту. Перевязка может подождать. Я не знал, что сказать, поэтому спросил:

– Ты как?

Она потрогала футболку на груди.

– В меня стреляли?

– Да. Спартак. Хм… Ты звала его Лексеич. Это он подкинул тебе букет и кожу, чтобы ты раскаялась. Решил спасти наши души через страдания. Поэтому стрелял сначала в меня, потом в тебя.

Вера молчала, касаясь пальцами места на плече, где вышла пуля. Когда я переодевал ее, видел белесый шрам, похожий на звезду. Похоже, ее тело действительно само залечило рану.

Вера смотрела в сторону, будто что-то вспоминала.

– Я его убила, – задумчиво произнесла она.

– Твоя сила его убила.

Вера снова замолчала. За исключением худобы и бледности, выглядела она вполне живой. Не слишком здоровой, но живой.

– А Дарина умерла?

– Да.

– Понятно.

Она напоминала старый компьютер, который подгружал данные со скоростью улитки.

– А ты? – внезапно спросила она. – Тебе больно?

– Нет.

Она склонила голову, вглядываясь в то место, куда я собирался прижать свежую марлю.

– Я чувствую, что больно. Там, – она указала пальцем мне на грудь, – там, – палец опустился на бок, – и там. – Она указала туда, где до сих пор жегся антибиотик.

– И что? Тебя это как-то… беспокоит?

Из слов Мирина я понял, что Вера отдала ему ту часть души, что способна сопереживать. По идее, если он ей эту часть вернул…

– Не знаю. – Вера шагнула в ванную и остановилась. Меня окатило холодом, какого я от нее не помнил. – Можно?

Я не знал, что именно она собралась сделать, но кивнул. Ничего хуже, чем я уже пережил, она не сделает.

Осторожные пальцы задрали кофту. Когда она прикоснулась ко мне, стало по-настоящему холодно, будто к коже прижали железо в тридцатиградусный мороз. Ледяной палец прошелся по вспухшему краю раны.

– Я помню, как тебя ранило, – так же задумчиво выдала Вера. – Мне тогда было очень страшно.

Я хотел сказать, что все обошлось, но под этим ледяным прикосновением слова не шли. Я не мог понять, кто передо мной: Зимняя Дева или Вера?

– Тебе нужна помощь? – Она подняла ко мне лицо. – Ты ведь делаешь перевязку?

– Да. Если хочешь.

– Я могу сделать так, чтобы тебе было не больно.

Она продолжала касаться меня, хотя все мое нутро вопило о том, что лучше бы ей отойти.

– Не надо пока ничего морозить, – как можно более миролюбиво сказал я. Дал ей бинт. – Я прижму вот тут, а ты замотаешь. Лады?

Вера кивнула.

Она прикоснулась ко мне еще только раз, когда придерживала марлю перед первым витком. Какие же ледяные у нее руки! Не припомню, чтобы от Хельги так разило стужей. Впрочем, я ведь не знал ее, когда сила только появилась.

После трех обмоток Вера завязала у меня на животе аккуратный узел. За все это время она не произнесла ни слова. Я тоже молчал. Три дня раздумывал, что сказать, когда она очнется, и теперь все слова застряли поперек горла. А что говорить? Что она должна была посоветоваться? Что так не делается?

Что я понятия не имею, как жить, если ее не будет.

Вера остановилась так, что ее макушка почти уперлась мне в подбородок, и вдруг тихо произнесла:

– Я тебя любила.

– Что?

Она задрала голову, и в поблекших глазах мелькнула та Вера, которую я знал – мрачная и прямолинейная.

– Я тебя любила, – повторила она.

У меня заболело одновременно везде – даже там, где ран не было. Я рассматривал ее лицо в свете единственной лампы, пытаясь понять, как это возможно. Вон, фанатик этот даже в дневнике писал, что она магом заинтересовалась. Да и я ее… на сколько? Лет на пятнадцать старше. У меня дочь.

В тусклом свете тонкая кожа казалась почти прозрачной. На носу проступило несколько темноватых пятнышек. Веснушки? У нее веснушки? Как я раньше не замечал? Я поднял руку, чтобы коснуться ее щеки, но Вера посмотрела на меня в упор, и рука замерла в воздухе.

– Ты… хочешь что-нибудь? Пить? Есть?

Вера невесело усмехнулась:

– Я ничего уже не хочу.

Боль достигла пика, а я все еще не понимал, где ее очаг. Я терпел на операционном столе, терпел по дороге сюда, терпел перевязки и уколы. А сейчас, когда передо мной стояла эта странная девочка, незаметно ставшая девушкой, хотел рвать на себе волосы и биться башкой об стену – так невыносимо мне было внутри.

Я прижал ее к себе.

Что же ты сделала, Вера.

Что мы оба наделали.

* * *

Бо2льшую часть времени Вера спала. Иногда она просыпалась – я понимал это по тому, как менялось ее дыхание и вздрагивали веки, – открывала глаза, находила меня взглядом и снова засыпала. Блеклый свет из единственного окна накрывал предметы сероватой дымкой – было слишком темно, чтобы читать, а беспокоить ее электрическим я не хотел. Да и сосредоточиться не мог: мысли постоянно возвращались к тому, что она сказала.

Как вообще может быть, чтобы она меня полюбила? За что?..

Я вспомнил, как Лёша, а затем Тёма что-то лепетали про влюбленного охранника. Я тогда решил, что парни переобщались с Летней Девой, вот им везде и мерещится романтика. Потом Ванька несколько раз намекал, что хорошо бы нам с Верой продолжить общение, а не узнавать все новости через него. Ромашка вообще подумал, что мы пара.

Я в сотый раз глянул на ее безмятежное лицо. Осторожно погладил мягкие волосы на подушке. Набравшись смелости, провел костяшками пальцев по ровной линии скулы. Безрассудная моя девочка. Что же мне с тобой делать?..

А главное, что мне делать с собой?

В полутемной комнате на самом краю кладбища, один, я мог наконец признаться себе: я тоже ее любил. Боялся за нее, все время хотел от чего-то уберечь, но так и не смог. От этого осознания по венам разливалось отчаяние, а тонкий голосок в голове нашептывал: будет еще хуже.

Я сел в кровати, провел ладонями по заросшим щекам. Надо побриться. Привести себя в порядок.

За эти дни я обжил ванную Веры – в стаканчике рядом с ее зубной щеткой стояла моя, рядом с ее кремом для лица – мой лосьон и бритва. Включив свет, я долго смотрел на них, пораженный внезапной мыслью. Ведь так может быть и дальше. Мои вещи рядом с ее. Целовать ее по утрам. Вдыхать ее запах перед сном. Даже сейчас она продолжала пахнуть собой – яблочным шампунем и свежестью.

Неужели это правда было бы возможно?

Я вышел из ванной. Побреюсь потом. Сейчас смотреть в зеркало не хотелось – из него на меня пялился хмурый и решительный ответ.

Я сел в кресло и открыл чат с Фросей. Утром она прислала длинное сообщение о том, как опасно находиться рядом с новоявленной Зимой, а потом как бы невзначай добавила, что ей нужно в парикмахерскую.

«Позови Ваньку, он посидит с Миланой, – набрал я и, подумав, добавил: – Нет никакой опасности. Я пять лет служил Хельге».

«Не сравнивай! Хельга умела обращаться с силой! А Вера чуть не убила твоего брата».

«Это когда было».

«И что, многому она с тех пор научилась? Милана вон все еще кашляет!»

«Вера тут ни при чем».

«Конечно…»

«Ты даешь Милане сироп?»

«Все я делаю. Горячее молоко, чай с малиной, спинку растираю перед сном».

«Значит, скоро пройдет».

«Тебе-то, конечно, виднее!»

Я поборол желание запульнуть телефоном в стену.

За последние дни у меня было достаточно времени, чтобы как следует прочувствовать: жизнь не остановилась только потому, что Вера заснула. Ванька написал, что с кошками беда: Бублик гоняла Масю и отбирала у нее еду – видно, пока нас не было, соседка их мало кормила. Сметана так вообще пропала. Ванька заверил, что обыскал весь дом, открыл все обувные коробки, заглянул под ванну и под диван, но наша зомби-кошка как сквозь землю провалилась.

С курсов меня отчислили за неявки. Спасибо, хоть часть денег вернули. А толку? Пора было признаться, что повара из меня не выйдет. Возвращаться к работе охранником я не хотел – да и вряд ли потянул бы уже. Ромашка был прав – теряю хватку. Впору было задаться вопросом «Кем я хочу стать, когда вырасту?» и начать читать книги по самопознанию с прикроватной тумбочки Веры.

Я снова глянул на нее. Руки лежат вдоль тела, локоны рассыпаны по плечам. Ни дать ни взять Спящая красавица. Перед глазами встала другая картинка: Вера бьется подо мной, мои руки гуляют по ее телу, мнут, сжимают, и чем громче она кричит…

Бок резко дернуло. Я зажмурился. Медленно. Вдох на четыре счета. Ногти впились в ладони – я даже не заметил, как сжал кулаки. Выдох. Так нельзя. Нельзя.

Ты на самом деле не хочешь этого.

Постепенно боль отпустила. Я зачем-то проверил повязку. Все у тебя на месте, Тоха. Только голова что-то подводит.

В дверь тихонько постучали. Кого там принесло? Я поднялся и, накинув куртку, вышел на крыльцо. Там топтался Мирин. Он кутался в черный плащ и черный шарф, натянутый до самого носа, и все равно ежился. Немудрено: температура медленно ползла к нулю, подмораживало уже будь здоров.

– Ты чего пришел? – вместо приветствия спросил я. – С Тёмой что-то?

– Его состояние стабильно, – доложил маг, держа руки глубоко в карманах. – Если так и не решишь, что с ним делать, я найду ему применение. – Он потер двумя пальцами свою козью бородку. – Вера проснулась?

– Нет еще.

Мирин глянул мне за спину.

– Что-то хочешь сказать, Гендальф?

– Я не…

– Ну и до свидания тогда. – Я взялся за ручку двери. – Пишите письма.

– Кстати, о письмах. – Позади меня что-то зашелестело. Краем глаза я увидел, как на парапет лег белый конверт. – Я обещал отдать это Вере, когда она проснется. Немного не рассчитал.

– Передам. – Я взял конверт и снова собрался открыть дверь. – Бывай.

Шагов не последовало. Похоже, Мирин не собирался уходить.

Ну рожай уже. Три… Два…

– Передай ей еще кое-что, – веско произнес он. – Маленькая часть ее души по-прежнему у меня. Верну, когда она придет ко мне.

Пальцы соскользнули с ручки.

– Ты о чем?

– Я свою часть сделки выполнил, – многозначительно произнес Мирин. – Теперь ее очередь.

– Что за сделка?

Дурное предчувствие подступило к горлу тошнотой.

– Пусть сама тебе расскажет.

– Я тебя спрашиваю! – Развернувшись, я шагнул к нему, но Мирин проворно спустился по ступеням.

Сука.

Он зашагал в сторону главной аллеи, спрятав руки в карманах плаща, а я смотрел ему вслед с четким ощущением, будто только что проиграл в незнакомой игре.

* * *

Вера проснулась на следующий день. Я лежал рядом и, пользуясь тем, что день выдался светлый, читал увесистый том «Истории государства Российского». Кое-где встречались пометки карандашом. С каких пор она учит историю?

– Привет. – Вера не двигалась. Открыла глаза и наблюдала за мной.

Я отложил книгу.

– Привет. Как самочувствие?

– Нормально. – Голос со сна звучал хрипло. – А твое?

– Пойдет. Хочешь кофе?

Она покачала головой. Я попытался пошутить:

– Ты не хочешь кофе? Куда ты дела Веру?

Уголок тонких губ дернулся, но и все. Вера провела рукой по моей футболке, там, где заживала рана после операции. В этот раз пальцы ее были не настолько ледяными – или через футболку не чувствовалось. Я накрыл ее руку своей, задержал на секунду и отвел.

– Что ты пообещала Мирину?

Вера молчала.

– Не помнишь?

Она села. Оглядела комнатку, потерла плечи, руки, точно пыталась снова ощутить себя в своем теле.

– Он приходил сюда? – спросила она не оборачиваясь.

– Да. Оставил для тебя письмо – вон оно, на тумбочке. Говорил о какой-то сделке.

Вера откинула одеяло, взяла конверт – я только сейчас понял, что он не запечатан, – достала письмо и пробежала глазами.

– О сделке я помню, – задумчиво сказала она. – Он говорил что-то еще?

– Что часть твоей души до сих пор у него. Получишь, когда придешь к нему.

Она спустила ноги на пол.

– Он хотел гарантий, – тихо произнесла она. – Видимо, перестраховался.

Я сел с ней рядом.

– Что ты ему пообещала?

Вера снова не ответила. Да твою же мать!

– Что он от тебя хочет? – Я положил руку ей на спину. – Может, побеседовать с ним?..

– Он хочет, чтобы я была с ним, – наконец проговорила Вера еще тише.

Швы дернуло. Ребра стиснуло невидимым обручем.

– Всегда?

Волосы закрыли ей лицо, но по звуку мне показалось, что она усмехнулась.

– Нет.

– А сколько?

– Не знаю.

– Да блин, объясни мне хоть что-нибудь! – Я тщательно контролировал голос, но чувствовал, что рука на ее спине одеревенела. – Я не могу помочь, если не знаю… вообще ничего.

Она вздохнула и снова опустилась на подушку. Глаза ее стали медленно закрываться.

Ну нет, только не опять!

– Не уходи. – Я осторожно лег рядом, опираясь на руку. – Поговори со мной.

Вера открыла глаза, но взгляд ее остался отрешенным.

– Ты злишься, – без выражения произнесла она.

– Я просто не понимаю тебя. Сначала говоришь, что… – Язык отказывался поворачиваться, чтобы произнести это. Ну ты, Тоха, даешь! Пятнадцатилетние пацаны и то смелее. – Зачем ты пообещала Мирину быть с ним?

Снова молчок.

– Ты можешь хоть раз в жизни рассказать нормально? Все, полнос… – Я запнулся. Холодные пальцы легли на внутреннюю сторону запястья и тихонько погладили.

Это она меня успокаивает?

– Ты злишься, – повторила Вера, и от ее полушепота по загривку побежали мурашки. – Ты и раньше все время злился.

– Нет. Просто… Тебе не приходило в голову, что я тебя… – Трус, трус! Какой же трус! – Что ты для меня тоже много значишь?

Ее пальцы двинулись вверх по голой коже, к предплечью. Что-то ухнуло в самом низу живота, тело радостно отозвалось на прикосновения, но я перехватил ее руку, когда та дошла до рукава футболки.

– Я знаю, чего ты хотел, – тихо проговорила Вера. – Мне теперь… многое видно. – Серые глаза наблюдали за мной из-под опущенных ресниц, и двигаться под этим взглядом не хотелось. – Помнишь Эдгара, которого я придумала?

Я кивнул.

– Он однажды сделал это с девушкой. Я смотрела на это его глазами. Знаю, что он чувствовал.

Я собрался сказать, что не вижу параллелей, но вместо этого хрипло спросил:

– И что же?

– Он хотел, чтобы она приняла его.

Меня передернуло. Я вспомнил странное создание с вертикальными зрачками, которое при мне столкнуло Веру с лестницы.

– При чем здесь это?

Надо встать. Отойти от нее. Проветрить хотя бы. Башка уже не варит…

Она провела ледяным пальцем по моей заросшей щеке.

– Тебе это нужно.

Кожа пылала, я сам уже весь горел, перестав различать реальность и сон, свои ощущения, страхи, желания. Она не понимает, о чем говорит…

– А тебе? – Я сгреб кулаками простынь по обе стороны от ее лица. – Я же тебе обещал. Обещал. – Последнее слово я выдохнул ей в подбородок.

Холодные руки снова коснулись предплечья. Мне и самому хотелось наконец прикоснуться к ней – и отпустить то страшное, горькое, что мучило меня последние годы.

Почему-то вспомнилось, как она сказала Эдгару в той усадьбе: «Давай».

– Не бойся, – шепнула Вера так тихо, что я уже не знал толком, голос звучит наяву или только в моей голове.

Невыносимо хотелось зарыться носом в ямку между ее ключицами, вдохнуть наконец ее запах, смешанный со стужей и свежестью.

Вера. Вера, Вера…

Я задрал ее руки над головой. Едва заметно, не отрывая от меня взгляда, Вера кивнула.

Давай.

Пальцы обхватили ее тонкие запястья. И крепко сжали.

Эпилог

Тёма

Время в небытии течет иначе. Я понял это, когда заметил новые морщины на лице у мамы. Мне казалось, прошло совсем немного времени, но она заметно постарела.

Мама, мама… Думаешь, мне нужна жизнь, за которую ты отдала свою?

Лучше бы ты меня отпустила, а не заперлась на два года в избушке с книгами и снадобьями. Что, чувство вины замучило? Поздновато. Тебе всего-то и надо было, что не отдавать меня на воспитание фанатику. Однажды я не сдержался – в ответ на его угрозы повторить наказание сам взял сигарету, раскурил и со словами «Смотри» начал тыкать себе в предплечье. Думаешь, почему Спартак так хотел срезать именно дракона? Татушка закрывает шрамы от сигарет, которые я тогда на себе оставил.

Я знаю, что ты была против. Но он все равно осуществил бы задуманное. Домик давно принял Спартака за своего – он же сделал в нем мебель. Ему не нужно было твое согласие, чтобы проникнуть внутрь.

Иногда я заглядывал к нему. Садился напротив и наблюдал. Противно было смотреть, как искренне он просит Господа о спасении моей души и душ Веры и Антона. Знала бы эта дурочка, кто живет у нее через стенку.

Маленькая наивная Вера… Подглядывать за тобой было занятно. Мне даже немного нравилось, как ты по мне убивалась. Как винила себя в создании Эдгара. Хочешь правду? Я по нему скучаю. По нему и по снам, которые он мне показывал. Их же тоже ты придумала? Двухэтажный деревянный дом, хромая кобылка в конюшне, девушка в сарафане, которую я – точнее, он – изнасиловал. Вот это у тебя фантазия, милая. А с виду такая невинная.

Я-то знаю, какая ты на самом деле. Жестокая. Эгоистичная. Сначала забрала у меня Эдгара. Потом жизнь. Даже не представляешь, Вера, как часто я стоял у тебя за спиной, клал руки на шею и мечтал, что однажды сожму на ней пальцы.

Ну ничего… Вы же оживить меня собрались.

Я это понял после разговора мамы со странным типом. У того были необычные глаза: вместо зрачков – струйки пара. С губ не сходила дурацкая улыбка. Мама спросила, может ли обменять свою жизнь на мою, а тип ответил, что попробовать-то она вправе, только он ничего не обещает.

Мне хотелось заорать ей в лицо: «Отпусти!!!» Но мама меня не видела. А потом пришла ты. Страшная-престрашная Зима. Я радовался, видя, что Спартак целится тебе в спину. Он выстрелил почти вовремя…

Знаешь, что было его последним словом? «Прости!»

Прости!

Что вам с этого прощения? Какой от него толк, когда дело уже сделано? Вы так боитесь осознать содеянное, что только и блеете: «Прости! Прости!» Как насчет вообще не делать того, за что придется извиняться?!

Мама умерла быстро. Я обшарил все уголки мира, до которых мог дотянуться, но так и не нашел ее душу.

Значит, я теперь один.

Мое тело уже не в избушке, а в крошечной комнате. Тут нет окон – только кушетка и компьютерный стол. В соседнем помещении кабинет. Иногда я подглядываю за его владельцем. Важный. Зовет себя черным магом.

Интересно, он тоже будет меня оживлять?..

* * *

Вера

Впервые за несколько лет я ехала на метро.

Поезд грохотал между станциями, вдалеке раздавался низкочастотный вой, от которого закладывало уши. Он больше не пугал меня. Потолок не грозил обрушиться, вдалеке не мерещились сирены. Страх исчез – как и почти все знакомые мне эмоции.

Было около десяти утра, и вагон выглядел полупустым. Напротив меня сидел кудрявый мальчик с мамой и, болтая ногами, играл в какую-то игру на телефоне. Его сердце билось ровно, а вот мама явно нервничала – ее пульс зашкаливал. Перед выходом мальчик поднял на меня глаза, равнодушие во взгляде сменилось удивлением. Я улыбнулась. Что, малыш, никогда не видел людей с белыми волосами?

Я вышла на Тверской. Тут же запуталась в выходах и поняла, как давно я не была в городе. Несмотря на конец октября, Москва была заледеневшая и скользкая от застывших луж. Люди кутались в куртки и пальто, подтягивали шарфы к обветренным лицам, щурились от бледного света. В воздухе пахло приближающейся зимой. Эта мысль впервые за день отозвалась во мне радостным предвкушением.

Скоро придет мое время.

Карта в телефоне вела сначала вдоль дороги, потом в переулок, и еще в один, пока я не оказалась перед старинным зданием из белого кирпича. На стеклянных раздвижных дверях значилось «Деловой центр». Я шагнула внутрь. Лифт не работал – пришлось идти по лестнице пешком. Мышцы глубоко внутри отзывались тянущей болью на каждый шаг.

В приемной было пусто, только Маргарита что-то увлеченно строчила за компьютером – и оторвалась, лишь когда я уже почти открыла дверь кабинета.

– Вера Александровна, там посетитель!

– Очень жаль.

В кабинете напротив Аскольда сидела женщина с короткими волосами и круглым лицом. Она вскинула брови и почему-то привстала, когда я вошла.

– Вы кто?!

Я глянула на Аскольда. Он настороженно наблюдал за мной, длинными пальцами подперев подбородок.

– Аскольд! – требовательно позвала клиентка.

Он с трудом оторвал от меня взгляд.

– Прошу меня простить. Вы могли бы подождать в приемной?

– В каком смысле?!

– Маргарита о вас позаботится. Мы обязательно продлим наш сеанс.

Презрительно фыркнув, женщина все-таки вышла. От меня она старалась держаться на расстоянии.

– Пожалуйста, больше так не делай. – Аскольд задул свечу перед собой и откинулся на спинку шефского кресла.

Я отпихнула бедром стул, на котором сидела клиентка, и положила ладони на лакированную поверхность стола.

– Я дала тебе обещание, маг. А ты свое не сдержал.

– Я принес тебе письмо.

– Но прикарманил душу!

– Мы не оговаривали, в каких пропорциях и когда я верну ее, – невозмутимо ответил Аскольд.

Я погладила столешницу, представляя, что касаюсь его сердца. Аскольд вздрогнул.

– Как ты верно заметила, ты дала обещание. А я сейчас выполню свое. Подойди. – Он встал из-за стола и сам отошел, освобождая место. С губ его сорвалось облачко пара. – Пожалуйста, не превращай мой кабинет в Антарктиду. Ты достаточно всех напугала.

Я чуть наклонилась.

– Ты поступил недальновидно.

– Недальновидно было поверить тебе на слово. Подойди. Помнишь, как мы делали это в прошлый раз?

Я обошла стол и встала напротив него.

– Ближе.

Еще шаг. Ноздри мне защекотал пряный аромат. Надо же. В кои-то веки от него не пахнет ладаном.

– Еще.

Он коснулся моего запястья – совсем легко, но этого хватило, чтобы всколыхнулась боль от свежих синяков. Я высвободила руку и сама шагнула так близко, что почти уперлась носом в ворот черной рубашки. Глаза пришлось закрыть, чтобы не разглядывать матовую пуговицу.

На плечи мне легли теплые ладони. В прошлый раз начиналось так же. Только тогда мне показалось, что из груди выдрали кусок плоти, а сейчас боли не последовало – внутрь осторожно скользнул огонек, чем-то напомнивший согревающий свет лучины.

Я открыла глаза.

– Все?

– Да. – Продолжая держать меня за плечи, Аскольд заговорил: – В моем доме сейчас нет свободных квартир, но можно устроить, чтобы кто-нибудь съехал.

– Например, кого-нибудь убить, – тихо подсказала я, отступая на шаг.

Какое-то время тепло в груди сохранялось, а потом под ребрами неожиданно вспыхнула боль. Воспоминания последних дней навалились разом, одно – особенно яркое. Резкие толчки, грубые прикосновения, голодные, болезненные поцелуи. Я сложилась пополам, чувствуя, что вместе с утренним кофе сейчас выплюну собственное сердце.

– Что ты… сделал? – прохрипела я, упершись взглядом в лакированные черные туфли.

Проклятый маг. Нельзя было доверять ему!

Мягкие ладони снова накрыли мои плечи. Аскольд вернул меня в вертикальное положение.

– Ты можешь пока жить у меня. В квартире есть свободные комнаты и второй санузел.

Господи, почему так сильно? Как будто ко мне вернулось даже больше, чем я чувствовала до этого.

– Что ты со мной сделал?!

– То, что ты хотела.

Аскольд отступил, и я рухнула в его крутящееся кресло. Пульс стучал в висках. Дыши, Вера, дыши…

Как он мог это сделать? Зачем я ему позволила?

Минуты шли. Боль постепенно стихала. В груди разливалась блаженная прохлада. Я несколько раз вздохнула, пытаясь прийти в себя.

– Как видишь, свою часть сделки я выполнил, – негромко произнес Аскольд надо мной. – Тебе еще нужно время подумать над моим предложением?

Я покачала головой. Он удовлетворенно кивнул:

– Хорошо. А что с тем парнем, с которого сняли кожу? Я могу его использовать?

* * *

– Зачем ты привез Тёму к Аскольду?

Я стояла в приемной, прижимая трубку к уху. Кроме Маргариты, тут никого не было. Возмущенная клиентка впорхнула обратно в кабинет, стоило мне выйти.

– Надо было куда-то деть его, – осторожно сказал Антон. На заднем фоне кто-то мультяшным голосом заявил, что в одиночку съест весь торт, и коротко взвизгнул. – Милаша, я сейчас.

Послышался звук шагов, и визг отдалился.

– Ты знаешь, как оживить Тёму? – спросила я.

– Знаю, – нехотя признался Антон. – Скорее всего. Ты себя нормально чувств…

– Нормально. – Я прислушалась к ощущениям. Кажется, прохлада на месте. Боли нет. Слава богу. – Как его оживить?

– Водой, которую оставила Дарина, – сдержанно отозвался Антон. – Но я не думаю, что это удачная идея.

– Почему?

– Что он сделает, если очухается? Кого первым прикончит?

– Никого, – убежденно ответила я. И с нажимом добавила: – Надо его оживить.

– Зачем?

– Да затем, что он умер из-за меня! – воскликнула я и быстро обернулась на Маргариту. Та продолжила печатать с лицом опытного игрока в покер. – Антон, я не спрашиваю, что ты об этом думаешь, – уже спокойнее повторила я. – Можешь просто отдать мне эту воду. Я сама все сделаю.

Антон молчал. Я представила, как он замер на маленькой кухне Фроси. Оглянулся на балкон.

– Ты у Мирина? – наконец спросил он.

– Да.

– Переезжаешь к нему?

– Да.

Снова молчание.

– Понятно. Я привезу тебе воду.

* * *

Внутри тайной комнаты черного мага было душно. Окон здесь не было, воздух поступал через вентиляцию, выходящую в кабинет. В одном углу стоял старый компьютерный стол, в другом – потертый бежевый диван. На нем лежал Тёма. За два года он совсем не изменился. Соломенные волосы, миловидные черты, чувственные губы – я до сих пор помнила, как они расплывались в задорной улыбке. На Тёме были льняная рубашка и свободные штаны, какие он никогда не надел бы при жизни. На правой руке белела повязка.

Антон подошел к нему с бутылкой, наклонился и, кинув на меня и Аскольда последний мрачный взгляд, ясно говоривший: «Это очень плохая идея», – влил ему в рот несколько капель.

– Это просто вода? – поинтересовался Аскольд рядом со мной.

– Да.

Антон отошел от дивана. Тёма не двигался. Я запоздало поймала себя на том, что упираюсь спиной в дверь. Что я ему скажу?

«Я убила твоего отчима. Я чуть не убила твою мать. Пожалуйста, прости меня».

В тишине было слышно, как шумит вентиляция и как бьются два сердца: одно – сильное и настойчивое, другое – осторожное и уставшее. Изредка мне казалось, что я слышу еще одно – но удары его были такими слабыми и неравномерными, что даже ипостась Девы не считывала в нем живое существо.

– Может, нужно было смешать с кровью? – подал голос Аскольд.

– Тебе бы только кровь пустить, – раздраженно бросил Антон.

В спину что-то стукнуло. Я отшатнулась. Только когда стук повторился, поняла – это кто-то деликатно интересуется, можно ли войти.

Аскольд нахмурился. Шагнул ко мне, но я уже распахнула дверь. На пороге стоял Смотрящий. Очков на нем не было, дым в глазах так и струился, создавая впечатление двух бесконечных туннелей. Торс облепила футболка с надписью «God bless you». Судя по тому, что хитрая ухмылочка не играла на губах, это был не Кирилл, а его брат.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я.

Смотрящий вошел в комнатку.

– И тебе привет, Зимняя Дева. Вижу, все в сборе. Богохульник, верный слуга Смерти… Только ангела недостает.

Я услышала, как яростно забилось сердце Аскольда.

– Не бойся, – скользнув по нему насмешливым взглядом, сказал Смотрящий. – Я не по твою душу.

Он сунул руки в карманы джинсов и прислонился к стене рядом со мной.

Антон закрыл бутылку.

– Это запрещено, да? – угрюмо спросил он.

Смотрящий пожал плечами:

– Ну, ты же это делаешь.

– Я могу попробовать еще раз?

– Делай что хочешь, – равнодушно отозвался Смотрящий. – Сегодня я только смотрю. Вмешиваться не буду.

Антон снова влил Тёме в рот воды и заставил проглотить, надавив на горло.

Со Смотрящим в крошечной комнатке стало совсем тесно. Не хватало мне узнать прямо сейчас, что такое клаустрофобия… Я прикрыла веки. Если у Тёмы по-настоящему забьется сердце, я услышу.

Интересно, почему Девы должны слушаться Смотрящих? Зачем их разрешение на то, чтобы передать силу? Слабо верится, что Хельга кого-то спрашивала, прежде чем поцеловать меня. Что они вообще такое? Если сердца нет, то и убить их, получается, невозможно?

Я открыла глаза. Смотрящий наблюдал за мной без улыбки, чуть склонив набок голову и скрестив руки на груди.

– Попробуй, – предложил он, и меня обдало жаром, как когда-то у входа в клуб «Темная Персефона».

Соберись. Побеседовать со Смотрящим еще успеешь. Сейчас важно другое.

Я сделала вдох, сосредоточившись на привычных звуках. Сердце Антона стучало уверенно и жестко, отбивая одному ему известный ритм. У Аскольда сердце трепетало, как у пойманной пташки, но он не показывал вида. Наконец среди этих сердцебиений появилось третье. Сначала неуверенное, рваное, потом нарастающее и все ускоряющееся.

Приподняв голову, Тёма оглядывал нас безумными глазами. Точнее, Аскольда, Смотрящего и Антона, потому что тот меня собой загородил.

– Что вы?.. – прохрипел Тёма.

– Дай ему выпить остальное, – тихо велел Смотрящий.

Антон молча протянул Тёме бутылку. Дважды повторять не пришлось – он жадно припал к горлышку. Пить он явно хотел, потому что осушил пол-литровую бутылку за полминуты. Сердце его замедлилось, ритм сделался ровнее, но тут же снова подскочил. Тёма схватился за руку в том месте, где была повязка, и ангельское лицо скривила страшная гримаса. Я вспомнила, как он мучился, когда я заморозила ему предплечье. Сейчас было явно больнее.

Я протиснулась мимо Антона к дивану.

– Не трогай его! – выпалил Антон, но я уже схватилась за перетянутое бинтом запястье.

Холод обволок рану, из груди Тёмы вырвался вздох облегчения. Я опустилась перед ним на корточки.

– Ты спал два года. Помнишь, что с тобой случилось?

Тёма молчал.

– Вера… – снова предостерегающе начал Антон.

Тёма перевел на него взгляд. Потом посмотрел на Аскольда, но тот, видно, его не заинтересовал.

– Да, – медленно ответил Тёма. – Я помню. Вы меня убили.

Я моргнула.

А что ты хотела услышать?

– Прости. – Шепот вышел еле слышный. Я повторила громче: – Прости меня.

Тёма вернул мне изучающий взгляд. И внезапно улыбнулся – так, что по спине у меня пробежал озноб.

– Да отойди уже от него! – взмолился Антон, и я на автомате отметила: раньше он просто оттащил бы меня.

Тёма улыбнулся и ему тоже. И внезапно сплел свои пальцы с моими.

– Простить тебя, Вера? – вкрадчиво произнес он. – Простить… – Улыбка вдруг исчезла – так же неожиданно, как появилась. В мягком облике проступил настоящий Тёма. И с отвращением выплюнул: – Да пошла ты!

Пальцы на его запястье разжались. Я медленно поднялась. Слез не было – у меня их теперь никогда, наверное, не будет. Кто-то звал меня по имени, но я не откликалась. Воздуха в комнатке, по ощущениям, почти не осталось, и я решительно направилась в кабинет.

Два года. Два года я засыпала и просыпалась с мыслью, что виновата в смерти Тёмы. Два года мечтала произнести эту фразу. Столько раз повторяла про себя «Прости меня», что забыла: я ведь могу однажды услышать ответ. И это совсем не обязательно будет «Я тебя прощаю».

Я распахнула единственное окно и подставила лицо ветру. Влажный воздух пощипывал лоб и щеки. Два года… В голове прозвучал знакомый голос с едкой интонацией, который давно принадлежал не Лестеру, а моему подсознанию: «Прости уже сама себя, Вера. Ты достала человека с того света, чтобы сказать ему то, что с самого начала хотела сказать себе».

Кожи коснулось что-то холодное и влажное. Я провела по ней пальцами, ожидая ощутить слезы. Но нет. Глаза были сухие. Я вытянула руку из окна и наконец поняла, что это было. На раскрытую ладонь мне падали похожие на мелкие хлопья косые снежинки.

Наступала зима.

Письмо Веры самой себе

Запомни одну вещь, Вера, – ты абсолютно точно способна на любовь.

Ты любишь Наума. Это твой старый кот. Ты скучаешь по Лестеру. Это твой волшебный наставник. Он долго врал тебе, а потом погиб. Тебе недостает Кости – или ты думаешь, что недостает, ведь вы были знакомы совсем недолго. Ты хорошо относишься к Лексеичу. Ты любишь свою маму. Если бы не любила, ее слова так не ранили бы тебя.

А еще ты любишь Антона. Этот человек был определен тебе в помощники Хельгой. Он многое пережил и почти разучился чувствовать. По крайней мере, он, кажется, так считает. Но у него доброе сердце. Он заботится о тебе. Пожалуйста, будь добра к нему. Больше всего он хочет, чтобы кто-то принял его таким, какой он есть.

Я не знаю, почему ты его любишь. Но точно знаю, что это так, иначе ты не пошла бы ради него на разделение души. Ты не можешь допустить, чтобы он погиб.

Я надеюсь, однажды ты вспомнишь, что я тоже люблю тебя.

Все, что ты чувствуешь, – правда.

Посвящается всем, кто осмелился взглянуть в лицо своим демонам – и не отвернулся

Примечания

1

Друзья с привилегиями (англ.).

2

Зук – ритмичный танец, появившийся в 80-е годы XX века на французских островах, позже возникли варианты карибского зука и бразильского. – Прим. ред.

Content

Надя Хедвиг
Месть Осени

Плейлист

Пролог

Часть I. Вина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II. Соблазн

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть III. Погоня

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть IV. Истина

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Письмо Веры самой себе

Примечания