Тамасии-но Кое

Чудовище в саду прекрасных цветов

© Тамасии-но Кое, 2024

© Heirasu, иллюстрация на обложке

© Алина Сон, иллюстрация на форзацах

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

– to 박지민

Посвящается Пак Чимину (BTS)

Посвящается тому, кто помог мне в темные времена. Блуждая с израненной душой в своем личном Ёми, лишенная всякой надежды и света, я услышала твой мягкий голос. Он пролился золотым лучом, укутал в теплых объятиях, указал путь и вывел из сумрака. Твое существование вдохновляет и исцеляет. Эту книгу я посвящаю тебе, Пак Чимин из BTS. Пусть твой внутренний свет никогда не погаснет.

Пролог

Легенда о Хиганбане

Это было много тысяч лет назад, когда люди только начали заселять землю. Владычествующая в небе богиня солнца Аматерасу любила наблюдать за тем, как живут и молятся люди, почитая ее законы. А те, что нарушали божественные правила, наделялись плохой кармой и даже после смерти не могли очиститься от грехов своих. Перерождаясь, нечестивцы появлялись на свет чистыми младенцами, но испорченная карма продолжала преследовать их в новой жизни. И человека ждала несчастливая судьба. Тех, кто смиренно принимал все удары судьбы, из раза в раз творя благие дела, несмотря на боль и тяготы, ждала счастливая жизнь в новом воплощении. Их карма очищалась. С теми, у кого была плохая карма, судьба была особенно жестока. И тогда у наблюдавшей за человеческими невзгодами Аматерасу с ресниц сбегали огненные слезы. Ей хотелось помочь грешникам, которые вели праведную жизнь, тем, кто, по ее мнению, сумел очистить карму. Они не нуждались в перерождении и очищении в желтых водах Ёми.

Однажды, наблюдая за тем, как судьба особенно жестоко терзает благочестивую девушку, из глаз богини выкатилась слеза. Она упала в небесную почву, и сквозь божественную толщу пробился особенный цветок, способный освободить человека от бремени его кармы и очистить ее. Достаточно было только сорвать Небесный цветок, сделать из него отвар и выпить.

Цветок тот был особенно красив. Тонкий, длинный стебель венчала алая шапка. Из причудливых волнистых лепестков вырывались длинные тычинки. Они, словно солнечные лучи, стремились ввысь, как струны души тянутся к небу, чтобы вымолить прощение и очиститься. Аматерасу назвала чудесный цветок Хиганбана[1] и оставила его расти в своих владениях – в Долине Высоких Небес.

Хиганбана был настолько особенным, что даже цвел и рос не так, как другие цветы. Его листья и цветки появлялись в разное время. Не бывало такого момента, когда их можно было видеть одновременно. В первые дни осени из-под земли стрелками пробивались стройные стебли, на которых пышными розетками зацветали кроваво-алые цветы. Когда они увядали, на свет острыми стрелами пробивались листья и оставались до весны. В начале лета зеленые листики увядали и цветок снова ждал появления своих алых соцветий. Так, рождаясь на одном цветке, листья и цветы никогда не видели друг друга.

Богиня не могла оставить без присмотра небесный цветок. Ведь его мог сорвать ёкай или какой-нибудь недобрый дух и отдать человеку с нечистой душой, который не очищает свою карму, а, наоборот, еще больше оскверняет. Некоторые бессмертные слишком доверчивы и добры к людям. Их легко обмануть, вызвав жалость, рассказав о несчастной судьбе, и хитростью уговорить их очистить карму. Не раз обманутые нечестивыми людьми духи пытались выкрасть из Высокой долины алый цветок, желая помочь тому, кто этого не достоин. Такого Аматерасу допустить не могла. Хиганбану могла сорвать лишь очистившаяся душа. И только с ее разрешения. Она велела двум природным духам охранять цветок. Мандзю, мужскому духу, Аматерасу приказала охранять цветы. А Сягэ, женскому духу, сидеть под землей и приходить в свой черед, когда листья пробивались из-под земли. Как и листьям с цветами, природным духам не полагалось видеться друг с другом. Но в планы Аматерасу вмешалось нечто более сильное, чем законы, установленные ею.

1. Любовь, родившаяся с восходом солнца

ПЛЕЙЛИСТ ГЛАВЫ:

Bella Poarch – Living Hell

RM – Wild Flower

BTS – Your eyes

狐[2]

Меня зовут Мизуки – «красивая луна». Когда я родилась, полный лик луны смотрел с небес на мою мать и освещал мое появление на свет. Небесный лик так низко нависал над землей, что родичи испугались и решили, что он свалится на землю и больше никогда не сможет подняться обратно на небеса. Но ничего подобного не случилось. Луна приветствовала мое появление на свет. Именно она наделила меня, прямого потомка богини Инари[3], рыжую кицунэ[4], особым даром. Я могла создать иллюзию второй луны в небе или невероятных размеров деревья. Сделать место или целые пространства, леса невидимыми для людского глаза.

Я была рождена в клане диких лисиц Ногицунэ[5].

Именно нам богиня плодородия Инари поручала наказывать прогневивших ее смертных. Лисы из моего клана приходили к провинившемуся перед богиней человеку и карали без тени жалости. Сжигали целые рисовые поля, дома, сводили с ума до такого состояния, что отец семейства мог ночью перерезать всю свою семью. Когда я доросла до того, что мне доверили наказывать смертных, уже умела применять особо изощренные способы наказания и могла изрыгать из пасти огонь. Я стала ёриката – помощницей, исполнителем воли богини Инари и своего отца Кодзо, с чьей помощью уничтожала все, что принадлежало прогневившему богиню человечишке. Но куда забавнее было наблюдать, как смертный сходил с ума, брал факел в руки, поджигал им стебли так трепетно выращиваемого риса и уничтожал весь будущий урожай. Сам, по собственной воле. Я могла лишь слегка подтолкнуть к этому смертного. Но, если честно, все это было мне не по душе. Мне не нравилось убивать людей и быть смертоносным оружием в руках богини или отца. Я всего лишь хотела заслужить признание и одобрение Кодзо, который замечал мое существование лишь тогда, когда ему было что-то нужно от меня. С детства мне было ненавистно его имя – оно вызывало у меня неподдельный страх и дрожь во всем теле. Фраза: «Тебя ищет Кодзо» не сулила ничего хорошего. За ней всегда следовало либо несправедливое, жестокое наказание, либо поручение убить смертного. Лучше уж просто «отец» – за этим словом можно скрыть жестокость и подлость Кодзо.

Когда мне было лет двести, отца привлекла одна смертная. Он так хотел обладать ею, что готов был забыть о совести, чести и долге перед моей матерью. Я была младшей в клане. Отец считал меня еще совсем маленькой и глупой, неосведомленной в вопросах любви, неискушенной. Но он заблуждался – я не была такой уж неосведомленной. Я часто наблюдала за смертными и лисьими парами в нашем клане. Подглядывала за бесстыдными парочками и точно могла отличить любовь от похоти. Сама я еще никого не любила – отец не разрешал до замужества иметь связи с мужчинами, а я и не спешила их заводить. Глядя на частые измены родителя, начала испытывать отвращение к мужчинам. Боялась, что со мной будут поступать так же, как отец с моей матерью. Не хотелось повторять ее судьбу, лучше уж быть одной. Когда отец обратился ко мне с приказом уничтожить мужа смертной красавицы, было очевидно, что им управляет низменная похоть, а не возвышенные чувства, ведь ради любви невинных людей не убивают. Я не горела желанием в очередной раз отправлять кого-то в мир мертвых, но боялась прогневить жестокого отца. Поэтому решила побыстрее преподнести ему понравившуюся деревенщину на блюдечке, в надежде, что наконец-то смогу заслужить его одобрение и благодарную улыбку.

Бедолагу, с которым я должна была расправиться, звали Когими. Это имя я запомнила навсегда.

У меня тогда еще не было девяти хвостов, а только два. Именно столько бывает у двухсотлетней кицунэ. Все знают, что лисы-оборотни отращивают очередной хвост каждые сто лет. Лишь когда кицунэ исполнится тысяча лет, она обретает все девять хвостов. В свое тысячелетие такая лиса становится очень могущественной и получает божественный дар, становясь высшим божеством. До появления третьего хвоста мне оставалось ждать немногим меньше ста лет. Чем больше у слуги богини Инари хвостов, тем больше у нее магических способностей. С двумя хвостиками у меня было не так много возможностей, как хотелось бы. Для этого задания отец на время поделился со мной частью своей силы, чтобы я могла сотворить все, что захочет мой беспокойный лисий дух.

– Кай-кай!

* * *

На горный хребет, где возделывал свое рисовое поле Когими, спустился вечер. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо кровавыми красками. Великая богиня Аматерасу отправлялась на покой. И чем темнее становилось, тем прохладней дул ветер. Ноги смертных, весь день простоявших по колено в воде, наполнявшей рисовое поле, очевидно, начали подмерзать. Люди то и дело вынимали из воды то одну ногу, то другую и растирали побелевшие ступни ладонями. Временами, чтобы сэкономить время, терли их о голень. От поля по воздуху разносился запах влажной травы с примесью терпкого аромата свежескошенного сена и только что приготовленного риса.

– Уже темнеет. Пойдем домой, а завтра продолжим работу, – обратилась к мужу Акасси. Она действительно оказалась красавицей. Глаз радовался, глядя на ее лицо, которое можно было сравнить с только что распустившимся бутоном сакуры, благоухающим в своем прекрасном цветении. – Наш малыш скоро проснется и захочет есть. Нужно успеть приготовить нам немного риса на ужин.

Я вытянула свою лисью морду из зарослей травы и увидела привязанного к спине Акасси младенца. Тот мирно спал, сморщив милое личико. Малыш был похож на отца.

– Ступай домой, – Когими вытер лоб и разогнул спину, – я еще немного поработаю и тоже пойду домой. Рис как раз уже будет готов, и мы вместе поужинаем.

– Хорошо, – покорно кивнула Акасси, – думаю, успею приготовить еще рисовых лепешек к твоему возвращению.

Жена Когими вышла из рисового поля, опустила заправленные за пояс-оби́ полы кимоно и направилась к тропинке, ведущей вниз. Ее спина изящно выгибалась, но женщина не казалась хрупкой. Долгие годы тяжелой работы в поле и дома сделали мышцы ее рук твердыми. А спину, к которой был все время привязан ребенок, – крепкой. Последние лучи солнца осыпали золотом удаляющийся силуэт молодой женщины. Усиливающийся ветер играл с выбившимися прядями черных волос. Несмотря на усталость и изнуряющую работу, которая длилась весь день, Акасси сохранила легкую походку. Ее тело дышало жизнью. Провожая смертную взглядом, я понимала, почему она так понравилась моему отцу. Я сама с трудом отвела восхищенный взгляд от нее.

Когда солнце покидает землю, сначала темнеет в лесу, затем погружается во мрак долина и равнина. И только горы сдаются последними. Они долго борются, задерживая на своих макушках призраки ушедшего дня, не желая расставаться со светом. Когда горы, сдавшись, отпускают на ночной покой последний солнечный луч, наступают густые сумерки, а в лесу царит ночь. Путь к дому Когими лежал через лес. Это сыграло мне на руку. Я решила подождать его на лесной тропинке, свернувшись в клубок. Он едва не наступил на меня в темноте. Когими наклонился, чтобы рассмотреть то, что лежало у него под ногами.

– Хм… лисица. Кажется, мертвая. Интересно, что с ней могло случиться? Заберу-ка я ее с собой домой. Посмотрим, что можно будет сделать с мехом.

Он протянул ко мне руку, и я мгновенно обернулась красивой девушкой – намного красивее его Акасси.

– Ой! – Он отдернул пальцы, которые мгновение назад прикасались к мягкой шкурке, и непонимающе посмотрел на меня.

– Умоляю! Не убивайте! – Я закрыла лицо руками, изображая испуг. Тело била дрожь, будто его окатили ледяной водой из зимней реки.

Мне не терпелось воспользоваться отцовской силой и проверить ее в деле. Я чувствовала, какой огромной она была внутри меня. Сконцентрировала энергию и направила в середину ладони правой руки. Сжала кулак, накапливая силу, и, как только поток серой энергии был готов вырваться на свободу, – разжала пальцы. Сизый туман направил свои острые, как языки пламени, кончики к лицу смертного, полностью окутав его голову. Затем энергия дурмана приняла форму двухголовой змеи. Извивающиеся головы нырнули в глаза Когими, и туман тут же исчез, проникнув в голову несчастному смертному. Морок, который я напустила на этого крестьянина, заставил его верить всему, что он увидит или услышит. Молодой, сильный крестьянин стал глупой, безвольной тряпицей в моих руках.

– Я прошу простить меня, – Когими быстро справился с испугом и вежливо поклонился мне, – в темноте мне привиделась мертвая лисица, вот и решил взять с собой. Но внезапно на ее месте оказались вы. В темноте может всякое померещиться. Не хотел вас оскорбить, простите.

– Вы не поможете мне подняться? – я протянула наивному смертному руку.

– Конечно-конечно, – он взял меня за руку и помог встать. Как только наши взгляды встретились, он снова поклонился и засыпал меня вопросами: – Скажите мне, прекрасная дева, что вы делаете здесь, в лесу, одна? И зачем вы легли посреди дороги? Вы точно не кицунэ, которая бродит по ночам и дурачит запоздавших путников?

– Никакая я не кицунэ! – возмутилась я. – Держу путь в храм богини Инари, чтобы помолиться об урожае риса. У моего отца маленькое поле. И земля на нем истощилась. Все говорит о том, что рисом в этом году мы не сможем запастись и нас ждет голодная зима. Отец отправил меня в храм, чтобы вымолить у богини хороший урожай. Тогда будущую зиму смогут пережить все члены моей семьи.

– Понимаю вас, без запасов зимой будет туго. Мы с женой, наоборот, ждем хорошего урожая. Возможно, нам удастся выменять излишки риса на что-нибудь еще. Но почему вы лежали на дороге? Вы, возможно, ранены? – По лицу Когими скользнула обеспокоенность.

– Я так долго шла и сильно устала, что решила присесть и немного отдохнуть. И не заметила, как уснула, а вы разбудили меня.

– Не стоит юной девушке бродить так поздно одной в лесу. До храма вам еще полдня пути. В нашей деревне нет святилища Инари, есть только в соседнем селении. Вы не сможете добраться туда сегодня – придется заночевать в нашей деревне. Можете остановиться в моем доме на ночлег. Мы с женой будем рады приютить вас на одну ночь. Утром, когда встанет солнце, сможете продолжить свой путь к храму. Вы позволите узнать ваше имя?

– Мизуки, – скромно поклонившись, ответила я.

– Рад нашей встрече, – поклонился в ответ смертный и сообщил свое имя, которое мне уже было известно от отца. – Я Когими, рад познакомиться…

Несчастный наивный глупец еще не знал, что его ждет.

Дорога, освещенная полной луной, сузилась и обернулась в тонкую тропинку среди густого леса. Пышные ветки кленов то и дело неожиданно выныривали из темноты, норовили ткнуть своими острыми концами – от этого становилось жутко. Каждый раз от внезапного столкновения с веткой в виде огромной лапы Когими вздрагивал. Днем деревья выглядели не так устрашающе. Их тени были похожи на пожар, в который они превратятся осенью, окрасив все вокруг в огненный цвет. Разгулявшийся ветер будет срывать раскрасневшуюся листву с веток, а листья языками пламени закружатся в воздухе и шумно упадут на остывшую землю, обретая свой покой среди подсохших травинок. Белый снег накроет павшую листву, чтобы весной гниющие останки некогда живых листов напитали собой почву и дали жизнь чему-то новому. Именно так я видела судьбу Когими. Этот еще зеленый, молодой листок я должна была спалить ярким пламенем, чтобы в безумном танце он превратился в тлен, уступив дорогу моему отцу.

Именно здесь я решила начать свою игру; создавая иллюзию за иллюзией, сводила с ума ни в чем не повинного Когими. Рядом с тропинкой, по которой мы шли, благодаря отцовским магическим силам внезапно вырос большой дом.

– Что это? – Когими ткнул пальцем в сторону жилища, озираясь по сторонам. – Его здесь не было раньше! Я каждый день хожу этой тропой к своему полю и никогда не видел этот дом прежде.

– Может, его построили, пока вы работали в поле? – предположила я.

– Как можно, Мизуки-сан?[6] За один день такой большой дом не построишь. – Смертный покачал головой и запустил пятерню в копну волос на затылке, пытаясь сопоставить то, что он видел сейчас, и то, что видел раньше.

– Молодой господин, – льстиво обратилась я к нему, – а у вас не бывало так, что вы идете куда-то в темноте, а потом ощущаете сильную усталость в теле, и перед глазами все начинает кружиться, мутнеть? Вы делаете усилие над собой, и, когда наконец добираетесь до дома, оказывается, что вы шли не час, а целую неделю?

– Не-ет, – удивленно протянул Когими. Он остановился прямо передо мной и с недоверием пытался вглядеться в мое лицо. – Разве такое возможно?

– Да, возможно. Со мной такое уже однажды было. Позже выяснилось, что я была такой уставшей и изможденной, что упала под деревом и уснула. Проспала целую неделю и вернулась домой, не подозревая, что отсутствовала дома так долго.

– И часто такое с вами происходит?

– Это было со мной всего лишь раз. Меня послали в соседнее селение к знахарке. Моя тетушка должна была вот-вот родить ребенка. Но когда я вернулась, меня ждала встревоженная тетя и новорожденная девочка.

– Ну и история! – воскликнул Когими. – Вы, видимо, совсем не бережете себя, раз устаете так сильно, что можете проспать целую неделю.

– Я и сейчас себя так же чувствую. Господин, давайте зайдем в дом? – Я указала рукой на входную дверь.

– Прошу вас, не называйте меня господином, Мизуки-сан, я такой же крестьянин, как и вы. И мы не можем войти в дом без приглашения хозяев. Они могут быть недовольны нашим вторжением.

– Прошу вас, давайте войдем, – настаивала я, – так устала и хочу пить. У меня сегодня во рту не было ни капли, умираю от жажды. Мы попросим у хозяев прощения за то, что незваными гостями зашли в их дом, и попросим немного воды.

Когими не стал возражать, лишь покорно, озираясь по сторонам, ища хозяев, вошел в дверь, оставив у порога свои гэта[7]. Я последовала его примеру. Внутри было просторно и чисто. В очаге горел яркий огонь, освещая большую комнату. Полы были устланы чистыми циновками из плетеной рисовой травы. Вокруг котацу[8] лежали подушки, набитые сухой рисовой шелухой. На широкой поверхности котацу стояли чашки, миски, наполненные едой, и глиняная бутылочка с саке. На глиняных подставках лежали бамбуковые палочки для еды. На широком блюде лежала большая жирная рыбина, от которой исходил густой пар. Восхитительный аромат коснулся наших ноздрей, и мы одновременно сглотнули слюну, которая тут же щедро наполнила рты снова. Ослепительно-белый рис горкой возвышался в миске. Рисинка к рисинке, горка поблескивала в свете огня и манила к себе. Свежие, сохранившие на себе прозрачные капельки воды овощи призывали наброситься на них и тут же отправить в рот.

– В доме есть кто-нибудь? – Голос Когими прозвучал над моим ухом так громко, что я невольно вздрогнула.

Нас встретила мертвая тишина. Лишь языки пламени, лизавшие бревна, потрескивали в очаге.

– Хозяева, отзовитесь, мы пришли к вам с миром! – Пряча улыбку, я попыталась дозваться до того, кого здесь в помине не было. – Видимо, хозяева ушли. Давайте поужинаем?

– Еда на столе еще дымится, – прошептал мой спутник, – они, видимо, готовились к ужину. Возможно, они где-то здесь неподалеку. Надо их подождать.

– Умоляю вас, я умираю от голода. Меня мучает жажда. Давайте сядем за стол и немного поедим. А когда хозяева вернутся, мы извинимся перед ними и сделаем для них какое-нибудь доброе дело, чтобы отблагодарить за ужин.

Я взяла его ладонь и потянула к котацу. Когими не стал сопротивляться. Влекомый мной, он поклонился столу и сел на подушку. Я тут же придвинула к нему миску с рыбой и потянулась к токкури[9], чтобы налить саке. Когими обмотал перышком зеленого лука кусочек рыбы и принялся жадно жевать, одобрительно промычал. Я протянула ему тёко[10]. Несколько капель саке пролилось на пальцы смертного. Взяв его ладонь в свою, я аккуратно забрала тёко и осторожно вернула ее на котацу. Он недоуменно посмотрел на меня:

– Что случилось?

– Простите меня, мой господин, я была так неосторожна и пролила саке на ваши пальцы. Позвольте мне исправить ошибку?

– Да что вы, Мизуки-сан? Это всего лишь несколько капель саке. Я сейчас вытру. – Он попытался отнять свою руку, но я лишь крепче сжала его ладонь и притянула к себе.

Я коснулась пальцев Когими языком и медленно, одну за другой, слизала слегка обжигающие, немного кислые капли саке.

– Что вы делаете? – Смертный отдернул руку и недоуменно посмотрел на меня. Тени языков пламени, плясавших в очаге, отразились на его лице.

Я посмотрела на огонь, затем перевела взгляд на Когими. Он в ужасе отпрянул – в моих глазах танцевало то же пламя, что и в очаге. Моргнув, я погасила пламя в зрачках. Когими нервно сглотнул и продолжил смотреть мне в глаза.

– Что с вами, мой господин? Вы так странно смотрите на меня. – Я изобразила удивление.

– Ничего. – Он помотал головой, будто пытался прогнать от себя видение. – Привиделось. И я уже просил не называть меня господином.

– Давайте есть, Когими-сан. – Отщипнув палочками кусочек рыбы, я поднесла их к его губам и жестом предложила съесть угощение.

Не отводя от меня глаз, Когими покорно открыл рот и принял горячую рыбу. Проглотив, не жуя, он потянулся к батату, очистил верхнюю часть от кожуры и с жадностью впился в него зубами.

– Ммм… – довольно промычал Когими.

Взяв обеими руками тёко, я снова поднесла саке к смертному. На сей раз я не стала отдавать посуду ему в руки и сама напоила несчастного.

– Почему вы сами не едите? Ведь вы были так голодны? – он кивнул в сторону моей пустой миски.

– В моей деревне так не положено. Отец всегда учил меня сначала накормить мужчину. Он говорит: «Сначала отдай должное мужчине. Покорми его из рук своих и лишь потом, когда он насытится, поешь сама». Я выполняю свой долг, когда кормлю вас. – Низко поклонившись ему, я отщипнула бамбуковыми палочками от рыбы кусок побольше.

– Ну, раз в вашей деревне так принято… – жуя, произнес Когими, – я с удовольствием приму еду из ваших рук.

– А вам не кажется, – сморщив нос, я отщипнула очередной кусок рыбы, – что у этой еды странный запах?

– Нет, рыба восхитительно пахнет! – Аккуратно сняв кусок рыбы с бамбуковых палочек, он с аппетитом прожевал мое подношение.

– Но меня преследует запах навоза…

– Разве? Я ничего такого не ощущаю. – Он повертел головой по сторонам, принюхиваясь.

– Ну как же, от рыбы очень дурно пахнет, – захватив палочками самый большой кусок, я поднесла его к носу Когими, – вот, принюхайтесь. Разве вы не чувствуете зловоние навоза?

Смертный слегка наклонился и шумно втянул ноздрями аромат, исходивший от кусочка рыбы, который я с помощью бамбуковых палочек поднесла к его носу.

– Пахнет рыбой, – заверил он меня, снимая губами подношение с палочек.

– А вот на вкус… – он сморщился, но продолжил жевать, – действительно, как навоз…

Когими выплюнул то, что так и не смог проглотить, в миску и с ужасом уставился на зеленую, источающую отвратительный аромат, навозную жижу.

– Что это, как такое могло произойти? Только что тут была рыба! – Ничего не понимая, округлившимися глазами Когими таращился то на меня, то на навозную кашицу в своей миске. Оторвав взгляд от меня, он посмотрел на рыбу, которая мгновение назад дымилась и аппетитно выглядела. А теперь перед нами стояла миска, полная коровьего дерьма вперемешку с непереваренной соломой. Над зловонной кучей кружился рой мух. – Фу-уу!

Когими брезгливо сморщился и начал выплевывать остатки съеденного, но этого было недостаточно. Следы навоза, размазанные по языку, все равно остались во рту, он начал озираться по сторонам в поисках воды.

– Воды! – хрипло закричал Когими, но ничего похожего на воду рядом не оказалось, все миски внезапно опустели.

На столе стояла тёко с саке. Смертный схватил ее и попытался опрокинуть содержимое себе в рот, но, благодаря мне, из посудины не вылилось ни капли. Он снова стал сплевывать навоз, но я сделала так, чтобы новые куски вновь и вновь появлялись на его языке, сколько бы он ни пытался их выплюнуть. Тогда Когими высунул язык и пальцами попытался счистить с него прилипший навоз. Согнул руку в локте и громко сплюнул в рукав кимоно, попутно вытирая о ткань язык. Сейчас он был похож на змею, которая жадно хватает раздвоенным кончиком языка воздух. Это навело меня на одну мысль…

– Что с вашим языком, мой господин?

– А что с ним? – перестав лизать рукав, спросил несчастный.

– Он вытянулся и раздвоился, как у змеи. – Я поднесла Когими большую черную чашу с водой, чтобы он смог увидеть свое отражение. Длинный, с двумя кончиками язык рвался изо рта обескураженного смертного.

– О великая Инари! Чем я так прогневил тебя? Что я сделал не так? – Он с жадностью накинулся на чашу с водой, но тут же выплюнул все обратно. Вместо воды я попотчевала его коровьей мочой.

– Ты прогневил Инари? – Я поднялась на ноги и теперь возвышалась над бедолагой.

Когими вздрогнул, помутневшие глаза округлились. Он испуганно озирался обезумевшими глазами по сторонам. Наложенное на него колдовство действовало безупречно.

– Мне казалось… – задыхаясь от выступивших слез, он распластался на полу. – Я вел праведную жизнь… Чем я мог оскорбить Великую богиню? Всегда делаю ей подношения в храме. Очевидно… хозяева дома решили так подшутить над нами за то, что без разрешения зашли в их дом и ели еду. О, мой язык! – Когими застонал и закрыл глаза руками.

Он лег ничком, поджал ноги, вытянул руки перед собой и начал неистово молиться Инари.

– Встань, сын мой, и объясни, как ты мог изменить своей жене Акасси?! Разве она заслуживает к себе такого отношения? – раздался над Когими низкий мужской голос.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Теперь перед ним была не юная прекрасная дева, в чьем облике я явилась ему, – над несчастным возвышался его отец.

– Отец? – Когими протер глаза кулаками, размазывая навоз по лицу. – Разве ты не умер? Мы в прошлом году с почестями проводили тебя в долину желтых рек. Я сам похоронил тебя!

Смертный на коленях подполз ко мне и обвил руками мои ноги, но я оттолкнула его коленом.

– Прочь, нечестивый! Мне стыдно за тебя! Ты развлекаешься тут с девицей, в то время как твоя жена с малым дитя ждет дома!

– Но я не развлекался с ней, бедная девушка припозднилась, искала дорогу в храм. Я лишь хотел помочь ей! Она могла заблудиться в горах и стать жертвой недоброго человека. Хотел привести в наш дом, чтобы Акасси накормила ее и дала ночлег. Ничего не было, прости меня, отец. – Бедный Когими залился слезами.

Красивое лицо крестьянина исказила гримаса страдания. Грязь размазалась по всему лицу. Искренние слезы весенними ручьями сбегали по его щекам. Грязные капли падали на темно-синюю ткань выстиранного трудолюбивой Акасси кимоно. Мне было больно смотреть на этого смертного. Он не сделал ничего плохого. Жил своей жизнью, трудился, чтобы прокормить семью и заработать немного денег, чтобы его жена и сын жили в достатке. Сможет ли выжить без него Акасси? Что будет с их ребенком, как поступит с малышом мой отец? Оставит ли он в живых сына Когими? После того как я расправлюсь с этим несчастным, в облике мужа к Акасси явится мой отец, чтобы пролить в нее свое семя. Бедный, бедный Когими. Даже не знаю, с кем из вас лучше поступит судьба в лице моего отца-кицунэ. Но времени на сожаление у меня не было. Я не могла ослушаться отца и поступить иначе. Меня саму ждало суровое наказание, отпусти я Когими.

– Встань, сын мой. – С теплыми нотками в голосе я склонилась над несчастным и протянула к нему руки. – Я верю тебе.

Когими вытер дрожащими руками слезы, встал с колен и бросился к «отцу». Он пытался вглядеться в мое лицо помутневшими, одурманенными глазами.

– Я так счастлив видеть тебя, так рад, что ты жив, – снова залился слезами, а я крепко обняла его. Ладонями я почувствовала, как сильно он дрожит. Его будто била лихорадка, полученная в зимнюю стужу во время прогулок в горах. Он безутешно плакал, как ребенок, потерявшийся в огромном лесу и потерявший надежду на воссоединение с родителями. Прижав Когими к себе, я дала ему возможность немного успокоиться. Легонько похлопывала ладонью по спине – так мать утешает расплакавшегося ребенка.

Рыдавший на моем плече Когими затих. В хижине все замерло. Лишь огонь в очаге продолжал потрескивать.

– Шшш… Успокойся, мой сын. Дай я тебя поцелую, я так скучал.

Двумя пальцами я взяла его подбородок и притянула к себе. Правая щека, левая. Легкими крылышками ночного мотылька я касалась губами перепачканной кожи Когими. Подчиняясь, благочестивый сын расцеловал мои щеки в ответ. Я коснулась его губ. Обдала жарким дыханием и впилась в них с такой силой, с какой никогда не поцелует отец своего ребенка.

Когими напрягся и перестал дышать. Недоуменно промычал и попытался отстраниться, но я еще крепче прижала его к себе. Не дожидаясь, пока он придет в себя, я запустила язык в его рот. Меня встретили два кончика раздвоенного змеиного языка, я слегка погладила сначала один, затем другой, и язык смертного соединился и стал прежним. Когими почувствовал изменения и оторвался от меня.

В тот момент, когда он оттолкнул меня от себя, я уже вернула свой прежний вид. Перед крестьянином вновь стояла красивая деревенская девушка.

– Что происходит? – Когими пальцами потрогал кончик своего языка. – Передо мной только что стоял отец. – Он огляделся по сторонам. – И целовал меня. – Смертный передернул плечами. – А это вы?!

– Вам привиделось, господин. – Изобразив страх, я отпрянула от него, упала на колени и рукой прикрыла грудь, плотнее натягивая на шею кимоно, словно меня пытались раздеть. – Вы накинулись на меня, начали целовать, лезть руками под кимоно. Я кричала от ужаса и звала на помощь. Вот только что! Разве вы не помните, Когими-сан? Как я теперь могу вам верить?

– Но я не понимаю, что произошло! Наверное, я схожу с ума. Я только что видел перед собой отца, и рядом не было вас. Простите, если я вас оскорбил или обидел. Я не хотел этого, клянусь вам. А может, это все происки кицунэ? И это она одурачила меня здесь, среди леса? – Он зажал рот руками и округлившимися глазами начал озираться по сторонам. Он так перепугался, что подпрыгивал, дергался и кружился, тщетно ища ту, что стояла сейчас перед ним. В глазах несчастного мелькнуло осознание. На мгновение взгляд Когими стал прежним, но я провела ладонью перед его лицом, и глаза снова заволокло пеленой отцовской магии, не позволявшей его разуму видеть истинное положение вещей.

Трясущимися руками Когими потянулся ко мне и помог встать. Оперевшись на руку смертного, я поднялась. Мы оказались слишком близко к очагу. Предательское пламя осветило нас и бросило тени от наших тел на циновку. Когими опустил глаза, которые тут же стали размером с круглое зеркало Аматерасу, и в страхе отпрянул от меня. С глаз его вновь спала пелена. Я проследила за его взглядом и обнаружила, что у моей тени два пушистых лисьих хвоста. Они выглядывали из-под подола кимоно.

– Кицунэ! – закричал Когими. – Меня одурачила кицунэ!

Ненадолго хватило отцовского дурмана.

– Вам снова померещилось, господин! – крикнула я вдогонку бедолаге, бегущему к сёдзи[11]. Но он меня уже не слышал.

Одним прыжком я преградила ему путь к выходу.

– Далеко собрался, милый? – Я решила больше не скрывать свою сущность и обольстить его. Обычно мужчины теряли голову при виде человеческого облика кицунэ, но не этот. Когими дрожал от страха, как кленовый лист на ветру. – Какой ты прыткий. Не стоит так меня бояться, Когими. Я всего лишь хочу поиграть с тобой. У тебя такие сладкие губы, что у меня нет сил оторваться от них.

Рывком я притянула к себе за кимоно трясущегося Когими и впилась в его рот. С жаром накрыв его губы своими, я уже не искала его язык. Мне нужно было кое-что повкуснее. Его жизненная энергия. Это то, ради чего кицунэ связываются со смертными. Я могла бы высосать из него жизнь полностью, но никогда бы не позволила себе этого. Никогда мне не приходилось убивать человека собственноручно. И я не делала этого по собственному желанию, лишь по приказу отца, боясь ослушаться и навлечь на себя его гнев. Моя лисья душа была слишком ранима, и я бы себе этого не простила. А подтолкнуть к самоубийству – могла, и руки мои оставались чистыми.

Светлая, тягучая, сладкая, как мед весенних пчел, энергия Когими влилась в меня вкуснейшим нектаром. Я оставила ему половину. Теперь он не будет таким прытким и не сможет бежать. Он в любом случае не смог бы ускользнуть от меня. Однако представление затянулось, и я решила заканчивать. Мне надоело играть с ним, как кошки развлекаются с мышью, прежде чем проглотить.

Глаза Когими закрыты, он замер. Поцелуй кицунэ всегда приносит огромное наслаждение смертному, несмотря на то, что при этом тот теряет часть своей энергии. Частое дыхание говорило о его возбуждении. Сейчас Когими желал меня и был готов подчиниться моей воле. Он больше не станет пытаться убежать от меня и сделает все, лишь бы ощутить на себе мой поцелуй. Снова и снова, до тех пор, пока не истает снежинкой в моих руках, отдав всю энергию до капли. Глядя на него, я боролась со своей лисьей сущностью. Кицунэ требовала продолжения игры. Мое сердце молило отпустить бедолагу домой. Он и так уже натерпелся. Там, внизу, в деревне его ждала молодая жена с ребенком. Я уже решилась убрать иллюзию и отпустить Когими с миром. Но перед моими глазами встало разгневанное лицо отца. И его огромная тяжелая палка, которую он создал для наказания тех, кто был ему неугоден. Внутри нее была заключена особая сила, которая при ударе мгновенно ломала кости и разрывала органы изнутри. Бессмертных она, конечно, не убивала, но восстанавливаться приходилось долго. Несчастный ужасно страдал после наказания, не в силах подняться с футона. Последний раз, когда я ослушалась отца, он так избил меня, что я три года не могла ходить. Лежала в постели и не могла встать. Даже целебный бульон, сваренный моей матерью, не помогал. С тех пор я мечтала о своем тысячелетии[12], чтобы получить девятый хвост, стать высшим божеством и покинуть семью. Но до этого времени мне оставалась вереница долгих семьсот лет. Даже если я сбегу, отец найдет меня в любом из миров и изобьет еще сильнее. И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться его воле и продолжить смертельную игру с Когими. Целуя смертного, я вливала в него дурманящие силы, чтобы подчинить его разум себе и заставить делать то, что я прикажу. Белая пелена накрыла его мэ[13], и рассудок покинул несчастного. «Я не кицунэ, я все та же крестьянская девушка, которую ты встретил на своем пути», – мысленно внушала Когими, он не сопротивлялся.

Мои губы разомкнулись, и я отодвинулась от него. Спустя пару мгновений Когими открыл глаза и осмотрелся. Очаг, котацу с едой, превращенной в коровий навоз, жилище – все исчезло. Мы снова стояли в лесу. Смертный потряс головой, пытаясь прогнать от себя недавние видения, и шумно выдохнул.

– Этот дом… он тоже… привиделся мне? – Он осмотрелся по сторонам и громко вдохнул остывший ночной воздух.

– Какой дом? – изобразив недоумение, спросила я.

– Тот, в котором мы сейчас были, – с недоверием в голосе произнес он.

– Что вы, господин? Какой дом? Здесь лес и тропа. Нет никакого дома. Вам, видимо, привиделось во сне.

– Во сне?

– О да, вы заснули, Когими-сан. Вы так устали, что свалились прямо здесь, посреди тропы. Помните, я вам рассказывала, как внезапно заснула посреди леса и проспала неделю? Видимо, с вами произошло то же самое.

– Я проспал неделю? – в ужасе схватился за голову Когими.

– Нет, что вы! Вы проспали всего каких-то пару часов. Мне было жалко вас будить. Поэтому я тихо сидела рядом и наслаждалась пением цикад. – Эти жуки и вправду разошлись не на шутку. Их пение с каждой минутой становилось все более оглушающим.

Когими пошатнулся и сел на траву.

– У меня кружится голова, – простонал несчастный и завалился на спину, прикрыв глаза.

Мне нужны были эти мгновения; пока Когими приходил в себя, я создала огромную иллюзию луны. Она сейчас смотрела на нас сверху, стремительно приближаясь, норовя упасть.

– Когими-сан, уже поздно, – пролепетала я покорным голоском, – ваша семья переживает за вас. Не пора ли нам пойти домой?

– Вы правы, – живо откликнулся он, резво поднимаясь на ноги. Откуда только энергия взялась для такого рывка? Мысли о семье придали ему сил.

Тем временем огромная луна стремительно неслась на Когими, освещая все вокруг. Мой смертный заметил приближающийся свет.

– Почему так светло? Разве уже настал день? – Крестьянин озирался по сторонам, ища источник света. Он был похож на маленького ребенка, потерявшегося в толпе на городском рынке, который ищет мать, но не находит. Было ощущение, что он вот-вот вцепится маленькими детскими ручонками в рукав моего кимоно, ища во мне утешения, посмотрит доверчивыми, полными безутешных слез глазами, пролепечет: «Где моя окаасан?»[14] Мое внушение лишило его разума.

– Это потому, что луна сейчас прямо у вас за спиной, – указав пальцем на падающую громаду, рассмеялась я.

– Что?

Когими повернулся и наконец увидел ночное светило, которое грозилось упасть ему на голову. Луна стремительно приближалась. Ее свет ослеплял, он прикрыл рукой лицо, чтобы унять боль в глазах. Луна тем временем опустилась низко-низко и замерла в нескольких десятках сун[15] от травы прямо перед Когими. Почувствовав отсутствие движения за спиной, он отнял руку от лица и посмотрел на замерший перед ним огромный лунный лик. Его рот растянулся в удивленном немом крике. Из горла смог вырваться только хрип. Когими онемел. Стоя у него за спиной, я вытянула руку навстречу луне и призвала ее к себе. Огромное светило послушно направилось ко мне, пройдя через обезумевшего от страха смертного, попутно вытягивая из него остатки жизненных сил. У него осталось совсем чуть-чуть. Энергии едва хватило бы, чтобы добраться до дома и свалиться на несколько дней в постель. Глубоко внутри мне было его искренне жаль. Этот смертный уже никогда не сможет работать в рисовом поле, чтобы прокормить свою семью.

Пройдя через Когими, луна мгновенно уменьшилась до размера лепестка сакуры и отправилась мне прямо в рот. Я с удовольствием проглотила ее, наслаждаясь новой порцией жизненной энергии смертного. В этот момент Когими повернулся ко мне и равнодушно наблюдал за тем, как ночное светило исчезает у меня во рту.

Он уже ничему не удивлялся – настолько ослаб, что спустись сейчас с небес к нему Инари, он рассмеялся бы ей в лицо. Вид у него был как у помешанного, который не спал неделю.

– Как тебе удалось проглотить луну? – немного придя в себя, спросил Когими.

– Какую луну, Когими-сан? Она по-прежнему наблюдает за нами с неба. Вам опять привиделось. – Я ткнула указательным пальцем вверх, где настоящее светило безмятежно наблюдало за происходящим вокруг – безмолвный свидетель моего деяния.

Когими поднял голову вверх и убедился, что луна была на месте. Несчастный устало прикрыл глаза рукой и пошатнулся. Он стоял так, раскачиваясь, и глухо стонал. Прекращай, кошка, играться с мышью, пришло время заканчивать эту игру.

– Обернись, Когими-сан! – крикнула я и показала пальцем в сторону леса. – На нас надвигаются кицунэ-би[16]!

Тысячи маленьких блуждающих огоньков, источающих синее свечение, летели на бедного Когими. Смертные называют их «лисий огонь» – они считают, что лисы носят его в пасти и с помощью него вредят людям. На самом деле блуждающие огоньки не причиняют никакого вреда, если ими не управляют со злым умыслом кицунэ. Они похожи на мерцание безвредных ночных светлячков, только больше раз в десять. Эти огоньки подчиняются кицунэ. То есть мне.

Блуждающие огоньки облепили тело Когими. Он с воплями, думая, что горит, пытался сбить их со своего кимоно. Безуспешно хлопая себя ладонями, он бегал кругами и громко кричал, разбудив в ночной мгле эхо.

– Спасите! Помогите! Я горю! Помоги мне, Мизуки! Они не гаснут, – с мольбой в голосе, срываясь на плач, простонал Когими, в очередной раз пробегая возле меня.

– Это живые огоньки, – спокойно произнесла я, безучастно наблюдая за его мучениями, – просто так их не сбить.

– А как их сбить? – Обессилев, он плясал на месте, хлопая себя руками, в надежде погасить злосчастные огоньки. В глазах отражалось лисье пламя, он выглядел совсем измученным. Казалось, смертный готов на все, лишь бы прекратить происходящее и избавиться от мучений.

– Их нельзя погасить, их можно только убить. Вот этим, – я протянула ему танто[17]. Острейший нож блеснул коротким тонким лезвием в моих руках.

Когими остановился и замер передо мной, недоуменно глядя то на меня, то на танто. Маска ужаса застыла на его лице.

– Если воткнуть нож в кицунэ-би, он тут же погибнет и погаснет, – устало произнесла я. Сейчас настанет кульминация игры, и мне совсем не хотелось во всем этом участвовать. Но искаженное презрением и гневом лицо отца каждый раз вставало перед моим мысленным взором, стоило мне засомневаться. Вот и сейчас из глубин моего сознания он грозил мне огромной шипастой палкой. Я содрогнулась.

– Не бойся, Когими-сан, им будет не больно, – мягко проговорила я. Так мать убеждает ребенка погладить дружелюбно виляющую хвостом собаку, которую он до смерти боится. Только дотронувшись до нее, он перестанет испытывать страх перед ней. – Эти огоньки не чувствуют боль. Бей их острым концом ножа, и они тут же погаснут. Тогда ты не сгоришь в их пламени.

Я увеличила свечение огоньков, и они стали жечь еще сильнее. Несчастный зашипел от боли и с криком вырвал нож из моих рук.

– А-аа! – закричал Когими и вонзил нож себе в ногу.

Боль от огоньков, облепивших его, распространилась по всему телу, и он не почувствовал боли, которую причинил ему нож.

– Ааа!.. – смертный воткнул нож в огонек на своем животе. И тот тут же погас. Когими вытащил нож.

Войдя в раж, он раз за разом вонзал острое лезвие танто в свое тело, с каждым ударом все ниже припадая к земле. Пока не остался последний огонек, мерцающий у него на груди возле сердца. Собрав последние силы, истекающий кровью Когими одним рывком вонзил нож себе в сердце. Он посмотрел на меня: в его глазах застыло непонимание. Немигающий взгляд цепко вонзился в меня. Было тяжело его выдержать, но мне хватило смелости не опустить глаза. Перед самой смертью во взгляде Когими промелькнуло осознание.

– За что? – прошептал несчастный, и его бездыханное тело свалилось наземь.

Игра закончилась. Приказ похотливого отца выполнен. Можно идти докладывать: путь свободен.

Старый лис был очень доволен моей работой. Вместо похвалы я услышала лишь:

– Ступай к себе, в ближайшее время ты мне не понадобишься. – Отец протянул ко мне руку и одним движением забрал обратно всю свою силу.

И пока отец, примерив на себя личину убитого мной Когими, делил постель с Акасси, я упивалась ненавистью к себе. Я не хотела убивать несчастного смертного. Он понравился мне. Такой невинный, трудолюбивый, заботливый. Он не сделал никому ничего плохого. Почему отец позарился именно на его жену? Каждую ночь перед сном и каждое утро в момент пробуждения перед глазами теперь вставало красивое лицо Когими. Чёрные глаза, тонкий прямой нос, пухлые губы и длинные, цвета безлунной ночи, волосы, завязанные в тугой хвост почти на макушке. Если бы он не был смертным, я бы, пожалуй, могла в него влюбиться. У меня было правило: не влюбляться в смертных, потому что живут они совсем недолго и я не успею вдоволь насладиться их присутствием в моей жизни. Я еще ни разу не влюблялась, но была уверена, что буду любить вечной любовью своего возлюбленного.

Меня мучили совесть и чувство вины перед Когими – перед глазами постоянно всплывал его образ и искаженное страхом и ужасом лицо. Содеянное лишило меня покоя. Душа разрывалась от одной мысли о том, что именно я стала причиной смерти невинного человека, который не сделал мне ничего плохого. Когими стал сниться мне по ночам, и я просыпалась в холодном поту от его криков, наполненных болью. Однажды мне приснилась его жена.

С привязанным к спине младенцем она блуждала во мраке ночи с фонарем из рисовой бумаги. Она звала его во тьме, но эхо уносило имя мужа в горы и возвращало с утроенной силой, разбивая каждый звук, вырвавшийся из груди несчастной женщины, на тысячи осколков. Озираясь по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху, Акасси наступила на что-то твердое. Решив, что это поваленное ветром дерево, она попыталась перешагнуть его и посмотрела вниз. Нечеловеческий крик застыл в воздухе, заставив встрепенуться дремавших в гнездах птиц. Громкий птичий гомон разнесся по лесу. Прикрыв ладонью рот, молодая жена, не веря глазам, отступила на несколько шагов, не в силах оторвать взгляда от застывшего, истерзанного тела супруга.

«Мизуки!» – протяжно позвал меня приглушенный, полный муки голос Когими. Он доносился откуда-то из-под земли. Убитый мной смертный звал меня, молил помочь избавиться от сжигающих его огоньков. Я проснулась, не в силах унять биение сердца. Мне не хватало воздуха, будто кто-то украл его, пока я спала. Я долго не могла избавиться от ночного видения. Очевидно, душа Когими даже в царстве мертвых не смогла обрести покой.

После долгих размышлений я решила искупить вину перед ним. Пока мой отец ждал появления на свет сына, которого ему должна была родить Акасси, я отправилась в Ёми – долину желтых рек, в царство мертвых, чтобы отыскать Когими. Решила, раз Идзанаги[18] смог беспрепятственно попасть в мир мертвых, то и я смогу. Нужно лишь найти лазейку между входом в Ёми и куском скалы, которым первородный бог амацугами[19] оградил мир живых от мира мертвых. Мне, юркой лисичке, хватило и маленькой щели, образовавшейся за тысячи лет между скалой и входом, чтобы проникнуть внутрь.

Желание исправить то, что я натворила, было сильнее страха повстречаться с жуткими существами, обитавшими в царстве мертвых. Проникнув в Ёми, прежде чем отправиться на поиски Когими, я заглянула в Книгу Жизни, где записаны имена тех, кто когда-то жил, и тех, кто еще только должен родиться. От старших кицунэ я слышала, что свитки, в которых описаны будущие судьбы тех, кто готовится к перерождению, хранились неподалеку от входа. В углублении скалы аккуратными стопками были сложены горы свитков. Рядом горел вечный факел и освещал плоский длинный камень, напоминавший стол, на котором лежали кисть и растертые чернила. Раз в месяц, когда луна открывала миру свой полный лик, сюда приходил Сусаноо – бог ветра, брат самой Аматерасу, и записывал в Книге Жизней будущие судьбы душ, которые готовились вернуться в мир живых. Свитки охраняли три слепые фурии. Они были настолько уродливы и стары, что, несмотря на свою слепоту, не обладали острым слухом. Уродливые создания сидели в ряд, скрестив колени, подпирали руками сморщенные до состояния сушеной сливы головы и, медленно раскачиваясь, дремали. Чтобы избавиться от запахов живого существа, мне пришлось изрядно изваляться в желтом песке Ёми, который вонял тухлыми яйцами. Беззвучно я подкралась к свиткам и нашла имя Когими. Древний бог еще не успел сделать напротив него записи. Обмакнув кисть в чернила, стараясь подражать почерку Сусаноо, я сделала запись, решившую будущую судьбу одного смертного. В надежде, что бог ветра не заметит подмены, довольная собой, отправилась на поиски того, ради которого спустилась в это страшное, безжизненное место.

Человек, которого я из-за малодушного страха перед гневливым отцом убила, сидел на камне, возвышавшемся над рекой забвения. С его влажного кимоно стекала желтая речная вода. Он уже очистил свою и без того светлую карму, ожидая, когда боги позволят ему вернуться на землю в новом теле. Несчастная смертная душа тоскливо смотрела на желтые воды, бросая в них мелкие камни. Те тонули в тихой бездвижной воде, оставляя круги после себя. Любое действие всегда создает круг после себя. Круги расходятся, множатся, создавая волну. И чем тяжелее поступок, тем мощнее волна. Бывают такие, что смывают целые города. Мой проступок не вызвал большой волны. Он лишь изменил судьбу одного семейства. Только камень в воду бросил мой отец. Я была тем камнем.

В Ёми нет звуков. Неслышными шагами я подошла к Когими и села рядом. Он обернулся и, признав меня, равнодушно отвел взгляд.

– Это ты… – бесцветно произнес Когими.

– Пришла просить у тебя прощения и искупить свою вину.

– Я погиб из-за тебя. Там, в мире живых, осталась моя семья, – все тем же бесцветным голосом промолвил мой смертный. В его тоне не было ни упрека, ни ненависти, ни страха. Все в Ёми лишены эмоций. Иначе можно было бы оглохнуть от душераздирающих стенаний и вселенской тоски.

– Прости, я выполняла приказ отца и не могла ослушаться, – честно призналась я смертному. Своим страхом перед отцом тоже поделилась в надежде, что смертный поймет меня.

– Может, тебе пойти в услужение к какому-нибудь другому богу? Он возьмет тебя к себе, и отец больше не сможет трогать тебя и давать такие ужасные поручения? – предложил Когими.

Мне нечего было сказать ему в ответ, и какое-то время мы сидели молча. Затем я спросила:

– Знаешь, как я решила искупить свою вину перед тобой?

– Ммм?.. – Когими задумчиво вскинул брови.

– Я поработала кистью в Книге Жизней и создала отличную судьбу для тебя. Надеюсь, боги не заметят мою маленькую шалость и не перепишут твою судьбу вновь. Когда твой дух полностью очистится от прошлой жизни и сотрутся все воспоминания, ты снова вернешься в царство смертных через рождение – станешь императором. У тебя будут хорошая жена и дети. Жизнь не будет приносить страдания, судьба повернется своей лучшей стороной к тебе. Ты заслужил благостную жизнь. Душа твоя светла и чиста. Потому родишься императором по имени Корэмицу, что означает «правильный свет». Никто и никогда не потревожит тебя больше. Даже мой отец. Хочешь жизнь во дворце в любви и роскоши, когда вся страна боготворит и восхваляет тебя?

– А как я умру? – положив голову на колени, не отрывая взгляда от воды, тихо спросил Когими.

– Своей смертью, в императорских покоях, на рассвете, слушая песнь соловья. В окно ветер принесет аромат цветущей сакуры. Несколько лепестков, кружась в последнем вальсе, упадут на пол. И как только первые лучи солнца упадут на твою подушку, согрев твое покрывшееся паутинками морщин лицо, ты сделаешь последний вдох, улыбнешься своей прожитой жизни, закроешь глаза и уйдешь на покой. Ты умрешь от старости, Когими. Ты хочешь себе такую жизнь?

– Пожалуй, ты нарисовала лучшую картину жизни, которая может быть уготована смертному. Я согласен. Буду императором Корэмицу.

– Кай-кай! – радостно завопила я и что есть сил прижала его к себе. Он выдавил легкую улыбку и слегка похлопал меня по руке. – Ты прощаешь меня? Совесть так сильно мучает. Я так сильно хочу загладить свою перед тобой.

– Не печалься, лисичка. Ты не хотела меня убивать. Ты лишь послушная дочь, которая подчиняется своему отцу, не из любви, а из-за страха прогневить родителя. Я прощаю тебя, Мизуки.

Похлопав Когими по плечу, я решила оставить его одного наслаждаться покоем. Он это заслужил. Я прошла шагов десять, когда Когими окликнул меня.

– Мизуки! Я буду помнить свою жену Акасси в следующей жизни?

– Нет. Ты забудешь свою прошлую жизнь.

– А тебя там, среди живых, я смогу встретить и вспомнить?

– Тоже нет, – я покачала головой.

– Я бы хотел сохранить память о тебе, Мизуки. Хочу узнать, каким ты можешь быть другом.

– Хм… – озадаченно хмыкнула я. – Если ты вдруг встретишь меня в следующей жизни, то вспомнишь. Я тебе обещаю. Но я бы не стала на это рассчитывать на твоем месте.

Он кивнул и продолжил созерцать желтые воды реки. Я отвернулась и продолжила свой путь, но мой подопечный снова окликнул меня:

– Мизуки! А можно сделать так, чтобы Акасси стала моей женой и в следующей жизни?

Я отрицательно покачала головой и поспешила вон из Ёми, пока Когими не начал просить у меня невозможное.

Получив прощение убитого мною смертного, я покинула Ёми. Возвращаться домой не хотелось. Видеть отца и мать, которая, чувствуя его измену, становилась несчастней день ото дня, не хотелось. Я чувствовала себя перед ней виноватой – ведь это я поспособствовала распутству отца. Я отправилась в верхний мир, в Долину Небес, решив последовать совету Когими – или Корэмицу. Как мне его теперь называть? Обернувшись двухвостой лисицей, я бежала среди небесных полей, наслаждаясь ароматами цветов, которые ковром расстилались по всему Небесному Царству, раскрашивая его всеми красками, которые только были в мире. Как, должно быть, хорошо здесь жить, – думалось мне в тот момент.

– Кай-кай! – кричала я, не в силах сдерживать восторг.

Теплое солнце не жгло, а ласкало шерстку. Нежный ветер играл с моим красивым мехом, волнами пробегая по лисьему телу. Как же было радостно на душе. Я ощущала полную свободу. И главное, здесь не было отца. Вот бы поступить в услужение к Аматерасу, верховной богине солнца.

– Что ты здесь делаешь, юное создание? – прервал мой щенячий восторг мягкий женский голос.

Подняв голову, я увидела ту, что обратилась ко мне. Это была сама Аматерасу! Такой мгновенной удачи представить себе не могла. Я уже представляла, как буду поджидать ее каждый день у храма, пока богиня не посетит его. А потом буду умолять выслушать меня. На деле оказалось все намного проще. Аматерасу сама нашла меня и заговорила со мной. Я припала к ногам верховной богини и рассказала ей свою историю. Просила забрать меня у отца и позволить остаться служить ей. Я не могла больше убивать невинных смертных. Великая Аматерасу согласилась помочь. Она лично пришла к моему отцу и не терпящим возражений тоном сообщила, что забирает меня к себе в услужение. Так я осталась в Долине Небес.

– Раз уж ты теперь прислуживаешь мне, – богиня кончиками пальцев коснулась моей шерстки и нежно провела по спине, – ты поможешь мне сохранить один цветок.

– Да хоть целое поле цветов, о Великая богиня, – с готовностью запрыгала на месте я.

– Поле не нужно. Мне важен один цветок. Ты когда-нибудь слышала о красной паучьей лилии?

– Нет. – Я порылась в памяти, но на ум так ничего и не пришло.

– Этот цветок еще называют хиганбана. Он особенный и способен очищать карму. Я позволяю прикасаться к нему только тем, кто заработал себе плохую карму в прошлых жизнях, а в этой живет праведно. И уже искупил свою вину, но бедствия и страдания продолжают преследовать его до конца жизни. Мне жаль таких людей. И некоторым я позволяю прикоснуться к хиганбане, чтобы очистить карму. Тогда смертный может прожить остаток жизни в умиротворении – ему нечего больше искупать.

Цветок охраняют два тенина, природные духи Мандзю и Сягэ. Когда у хиганбаны пробиваются листья, ее охраняет Сягэ и несет свою службу до конца лета. Когда же солнечные лучи становятся не такими палящими, листья увядают и на смену им распускается огненными брызгами алый цветок. Сягэ уходит отдыхать под землю, ждать следующей весны. И на смену ей приходит Мандзю. В последнее время эти двое кажутся мне беспечными. Боюсь, пока я не вижу, они недобросовестно охраняют цветок. Следи за ними и докладывай мне обо всем. И чтобы ни один дух и ни один ёкай не смогли подобраться к моему цветку и отдать смертным. Только я решаю, как распорядиться хиганбаной и кому явить благость очищения кармы. Эти тенины не должны отводить глаз от цветка, а ты не должна отводить глаз от Мандзю и Сягэ. – Аматерасу смотрела на меня сверху вниз, окруженная сияющим светом.

– Я все сделаю, как желает Великая богиня. – Я опустилась на колени, скрестила перед собой ладони и положила на них голову, не смея поднять взгляд на богиню солнца.

Аматерасу отвела меня на поляну, которая расстилалась зеленым футоном на краю Высокой Долины Небес, где росла хиганбана. Близился конец лета, но дни все еще были изнуряюще жаркими. Возле цветка сидела прекраснейшая из тенинов – Сягэ.

Природные духи славились своей добротой и красотой. Эти создания призваны быть вестниками и помощниками богов. Их любили и обожали все. Увидев раз, и боги, и смертные начинали желать их. Всеобщее восхищение окружало их. Но тенинам не позволено было вступать в связи. Ни с людьми, ни с богами, ни между собой. Так и жили природные духи, любимые всеми, без возможности любить в ответ. Я никогда раньше не встречала их и знала только по рассказам матери. Теперь можно было воочию убедиться в их красоте. Первое время я сидела в траве и не отрывала глаз от Сягэ – настолько она была прекрасна. Тонкие, идеально ровные длинные пальцы нежно ласкали стебель хиганбаны. Длинные ресницы отбрасывали тень на фарфоровые щеки. Серые глаза меняли свой цвет в зависимости от времени суток: по утрам цвет их напоминал воды весеннего ручейка, что, едва высвободившись из ледяного плена, спускается вниз по горе, чтобы напитать собою истосковавшиеся травы. Днем глаза напоминали небо, на которое так часто мечтательно устремляла свой взор Сягэ. А по вечерам напоминали бездну, в которую можно было упасть, сорвавшись со скалы. Я любовалась ее тонким стройным телом – природный дух во всем была идеальна.

Вместе с Сягэ мы наблюдали за луной, разглядывая ее молчаливый лик, встречали восход солнца, слушали щебетание птиц и брачные песни цикад. Наблюдали, как с появлением на небосклоне солнца умолкал быстрокрылый ветер и как волны трав замирали, стоило ему исчезнуть. На рассвете мы любовались каплями росы, которые серебряными брызгами собирались на густых зеленых листьях хиганбаны. После того как первые лучи солнца касались их – смиренно стекали в благодарную землю. Та жадно впитывала вкуснейшую влагу и тут же щедро делилась ею с корнями нашего цветка. Изнурительно жаркие летние дни тянулись лениво и беззаботно.

– Вот бы сохранить для себя все звуки летней природы, – вырвалось у меня. – Взять сосуд и запечатать их в него.

Я мечтательно посмотрела вокруг, решая, какие именно звуки мне бы хотелось забрать себе, чтобы долгой зимой открывать сосуд и слушать, возвращаясь в лето.

– Ты умеешь играть на со? – Сягэ вопросительно посмотрела на меня.

– Со?

– Да, – с улыбкой выдохнула Сягэ, – яматогото. Слышала о таком инструменте?

– Видела, как мать играет на нем, когда хочет уединения. – Перед глазами всплыла далекая ночь и мать, сидящая под деревом. На коленях лежал длинный музыкальный инструмент, созданный из павлонии. Ее пальцы, одетые в костяные цумэ, касались шелковых струн, глаза блестели при лунном свете. Мир наполнялся прекрасными звуками. – Сама я не умею на нем играть.

– Ками, что прислуживают нашей богине Аматерасу, создали этот инструмент, – продолжила Сягэ. – Богиня как-то пожаловалась, что не всегда слышит просьбы и молитвы смертных. Ей хотелось создать для них нечто, что могло бы стать проводником между молитвами смертных и ею. И тогда богиня радости, танцев и счастья Удзумэ нашла способ решить эту проблему. Она вспомнила, как в то время, когда вместе с другими ками пыталась выманить Аматерасу из пещеры, соединила вместе шесть охотничьих луков юми и играла на их тетиве-цуру. Мудрая Удзумэ снова соединила их вместе. Юми, сделанные из дерева павлонии, срослись, а вместо привычной пеньки для цуру она привязала шелковые струны. Так она создала яматогото, способную воспроизводить звуки природы, животных и подражать ками. Струны из шелковых нитей издавали волшебные звуки, способные изобразить шум ветра, полет стрекозы, щебетание птиц или звон колокола. Удзумэ поставила под струнами костяные мосты-котодзи, чтобы можно было менять звук, и преподнесла Великой богине, чтобы та отдала новый инструмент в мир смертных. Тогда бы в храмах зазвучала музыка, которая дотянется до слуха Аматерасу. Яматогото так пришлась по вкусу нашей богине, что она решила повременить и пока не отдавать смертным чудесный инструмент. Сказала, что сможет еще пару столетий прожить без людских молитв. Ей захотелось в полной мере насладиться прекрасными звуками, которые издает диковинный инструмент. Сейчас яматогото есть только у ками, природных духов и ёкаев. Играя на нем, бессмертные ласкают слух Великой богини. Научившись играть на ней, ты сможешь наслаждаться всеми летними звуками, которые тебе пришлись по вкусу, не запечатывая их в сосуд. Касаясь пальцами струн, сможешь услышать даже легчайшее падение лепестков сладкой сакуры.

– Сягэ, ты умеешь играть на со? – Я восхищенно смотрела на длинный, отполированный инструмент с шестью шелковыми струнами, молчаливо покоящийся на коленях моей новой – и в общем-то единственной – подруги.

– Хочешь, сыграю для тебя? – предложила тенинка.

– Я буду счастлива услышать твою игру и приму музыку, которую ты сыграешь для меня, как дар. – Не пряча улыбки, я склонила голову в поклоне.

– Что бы ты хотела послушать? Шепот ветра, полет жука над травой или же брачные танцы журавлей?

Немного подумав, я вспомнила, как, тихо кружась, слетают нежные лепестки с цветущей сакуры, и предложила Сягэ сыграть для меня Цветение сакуры. Природный дух кивнула и заправила серебристо-белые, словно сотканные из лунного света, пряди волос за уши, передвигая костяные котодзи. Ее тонкие пальцы коснулись шелковых струн. Яматогото отозвалась протяжным нежным звуком, будто ветер коснулся розового цветка, срывая с него лепесток, чья нежность была схожа с щекой младенца. Сягэ глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Пальцы бегали по струнам, заставляя петь о том, как цветет сакура. Перед моими глазами вставали картины: ранним утром, когда солнце едва касалось верхушек гор, среди ветвей просыпались птицы и начинали свой гомон, радуясь и отдавая дань новому дню.

– Мелодия сакуры напоминает мне о зарождении в сердце любви, – шепнула Сягэ, не открывая глаз.

Я услышала жужжание пчел, опыляющих розовые цветки.

– Ты любила когда-нибудь, Мизуки? – по-прежнему не открывая глаза, тихо спросила подруга.

– Нет. – Я услышала капли дождя, сбивающие лепестки с хрупких цветков. – А ты?

Сягэ нахмурилась, мотнула головой, будто пыталась отогнать назойливого комара, и вместо ответа снова спросила:

– Ведь тебе уже двести лет, Мизуки, неужели на твоем пути не встречался ни один мужчина, который бы заслуживал твоего внимания? Неужели никому не удалось разбудить любовь в твоем сердце?

Я буквально чувствовала цветочный аромат сакуры, и сладость разлилась по языку, настолько реалистично яматогото смогла передать то, что хотела изобразить Сягэ, касаясь струн.

– Отец, после того как я стала девушкой, запретил мне общаться с юношами. Он считал, что общение с мужчинами до свадьбы порочит не только мою, но и его честь. Сказал, что сам выберет для меня мужа, когда придет время. Да я и не стремилась никогда искать любви. Наблюдая за тем, как отец относится к матери, решила, что вообще никогда не полюблю никого и не выйду замуж. Не хочу, чтобы со мной поступали так же, как с мамой. Наверно, все мужчины одинаковые…

– Не все… – тихо промолвила Сягэ, проводя пальцами по струнам, и до меня донесся шум сильного ветра.

Мы замолчали, прислушиваясь к пению яматогото. Когда струны под пальцами Сягэ замолчали, она положила на них ладонь, и дрожь их утихла. Подруга подняла голову и с улыбкой посмотрела на меня:

– Хочешь, сыграем вместе?

– Я не умею играть, Сягэ. Мама не научила меня.

– Это не страшно. Ты можешь подыгрывать мне на другом инструменте. Он несложный. – Ее рука нырнула в рукав, и вскоре в ее ладони появилась пухлая окарина с двенадцатью отверстиями. – Тебе достаточно дуть в нее и перебирать пальцами по дырочкам. Ты быстро почувствуешь ее. Мелодия сама поведет тебя.

Я взяла из рук Сягэ глиняную свистелку в форме пузатой птички и подула в нее. Из противоположного отверстия вырвался густой, низкий звук. Я опробовала каждую дырочку, поочередно закрывая их, пытаясь узнать, какой звук из них исходит.

– Подожди, дай покажу, как рождается мелодия в окарине.

Я вернула инструмент хозяйке, и Сягэ приложилась к нему губами. Быстрые пальцы со знанием дела закрывали сразу по несколько отверстий. Низкая, не визжащая, а ласкающая слух мелодия напомнила о ручье, впадающем в реку. Звук был ровным, не раздражающим. Я неотрывно следила за тем, как пальцы меняют отверстия и вместе с ними звук приобретает новые краски. Мелодия прервалась, и Сягэ вернула мне инструмент. Я последовала ее примеру, прикрывая те же отверстия, что и она. Мелодия получилась не сразу. Раз за разом я переставляла пальцы в поисках нужного мне звука, пока, наконец, не нащупала те звуки, которые пришлись мне по вкусу. Удовлетворенная, я оторвалась от окарины и с довольным видом посмотрела на подругу. Она встретила меня нежной улыбкой:

– Вот видишь, это несложно. Теперь давай сыграем вместе. Есть одна мелодия, называется «Прогулка в горах». Я начну, а ты подхватывай.

Мелодия вела нас по тропинке, ведущей в горы, извивалась среди пахучих трав. Сягэ вступила на тропу одна, сорвала цветок и позвала меня последовать за ней. Набрав побольше воздуха в грудь, я последовала за ней. У нас получилась легкая, почти веселая мелодия, с которой мы гуляли вдвоем среди гор, срывая с деревьев дикие груши, впиваясь в них зубами, и сладкий сок лился по нашим рукам. Сягэ изменила темп, и мы оказались у горной реки, в которой можно было освежиться. Мы гуляли, гоняясь за синими стрекозами и темнокрылыми бабочками до тех пор, пока солнце не приблизилось к острым пикам гор, норовя спрятаться за ними. Пришло время возвращаться назад.

– У тебя хорошо получается, Мизуки. Из тебя вышла прекрасная, талантливая ученица. Мы можем играть с тобой чаще. Пусть наши сердца с помощью мелодии рассказывают о себе.

Я поклонилась своей учительнице и протянула ей окарину.

– Благодарю тебя, Сягэ-сэнсэй. Это был самый приятный урок в моей жизни.

– Оставь себе, Мизуки. Это мой подарок тебе в знак нашей дружбы.

Поблагодарив, я спрятала подарок в рукав.

С того дня мы часто играли вместе. По ночам, когда нас освещала луна, Сягэ играла для меня тихую, печальную мелодию, служившую мне колыбельной. Засыпая, я думала о том, что сердце подруги точит червь тоски, заставляя ее прятать как можно глубже свою печаль. Сягэ не признавалась мне в этом, а я не умела спросить об этом. Просто ждала, что придет день, когда она расскажет все сама.

Иногда Сягэ печально вздыхала и осматривалась по сторонам. Я долго не могла узнать причину ее тоски. Пока однажды, в конце августа, Сягэ не поведала мне свой секрет. Она была влюблена в другого тенина. Того, что приходил ей на смену, – Мандзю.

– Вам нельзя влюбляться, – осторожно напомнила я.

– Я знаю, – задумчиво вздохнула Сягэ. Ее пальцы водили по острым кончикам травинок. Те становились зеленее в ответ. – Но ничего не могу с собой поделать. Он так красив и прекрасен, но также неуступчив. Я знаю, он тоже любит меня, но слишком чтит небесные законы. Нам, тенинам, нельзя любить. Но что делать, если от любви теряешь голову и больше ничего не хочется, кроме того, чтобы быть рядом с любимым человеком? Мне даже смерть не страшна. И гнев Богини. Лишь бы Мандзю любил меня в ответ. Он не ценит тех даров, которые приносит истинная любовь. Ему важнее соблюсти закон.

– Может, когда-нибудь он позволит себе открыть свое сердце в ответ на твои чувства. Ты не бойся, – поспешила я заверить Сягэ, – я не расскажу об этом Аматерасу. Не вижу в любви ничего преступного. Даже если это любовь двух природных духов. Ты приходи сюда, когда он будет охранять цветок. Я уйду в сторонку, чтобы не мешать, и вы сможете поговорить.

Остатки летних дней утекли со скоростью водопада, что уносит одинокий опавший лист в глубокую реку. Теплый ветер обрел прохладную свежесть и по утрам пах ледниками гор. Листья хиганбаны засохли и опали. На верхушке стебля завязались кудрявые бутоны. Я насчитала ровно пять. В преддверии осени Сягэ покинула свой пост. В ту ночь, когда Сягэ ушла, насекомые пели особенно волшебно. Сверчки сменяли цикад-сэми, затем во всеобщий хор вступали огромные кузнечики. Похоже, весь небесный мир встречал появление Мандзю.

Наступил кугацу[20]. Первый солнечный луч коснулся стебля с пятью пузатыми, налившимися жизнью бутонами. Почувствовав, что время пришло, цветок раскрыл свои головки. Семь тонких острых язычков лепестков вытянулись навстречу солнечному лучу, но лишь тот коснулся их нежной кожицы, отпрянули и закудрявились, образовав корону. Длинные алые стрелы тычинок выглянули из центра короны и потянулись вверх, паучьими лапками взлетая ввысь. Солнце гладило их, но те не спрятались, как лепестки, и продолжали тянуться навстречу жаркому светилу. И тут же получили награду за смелость. Кончики стрел окрасились в пушистые желтые подушечки – так хиганбана сможет привлечь к себе трудолюбивых пчел, которые, вдоволь насытившись нектаром, отблагодарят их опылением.

Я завороженно смотрела, как расцветает хиганбана. Последние дуновения ночного ветерка ласкали распустившиеся головки. Небо окрасилось в нежно-розовый цвет. Сквозь позолоченные облака вдали виднелась бело-розовая шапка горы. От этой невероятной красоты у меня захватило дух. Я подняла свою лисью голову над травой и забыла о том, что время от времени нужно дышать. Освещенный золотыми лучами пробудившегося солнца, по сочной траве ко мне шагал Он. Темные, густые, чуть вьющиеся длинные волосы развевались на легком ветру. Фарфоровая, идеально ровная кожа отливала золотом. Миндальные глаза таили в себе темную бездну, куда, не в силах справиться с собой и захватившими эмоциями, я тут же нырнула, захлебнувшись в чувствах. Худощавое, но не лишенное мышц тело требовало моих прикосновений. О, зачем тебе такие длинные стройные ноги, прекрасный тенин? Неужели ты думаешь, что сможешь убежать от меня, самой быстрой кицунэ? Догнав, я смогу захватить в свой плен твои мягкие, нежные пухлые губы, что налились соком спелой ягоды. Они так нежны, что сам лотос устыдится своей утонченности, пытаясь сравниться с тобой. В тот миг я поняла чувства Сягэ и ее тоску по Мандзю. В этот момент я испытала то же самое и пожалела, что разрешила природному духу прийти к прекрасному Мандзю на свидание. Прости, милая подруга, но зов первой любви сильнее меня. Это чувство с силой вулкана выплескивалось наружу, полыхало огнем внутри, и я была не в силах им управлять. Прости…

2. Алая паучья лилия, или Небесный цветок

青空に

声かけて咲く

曼珠沙華

К голубому небу

Обращая голос, цветет

Ликорис.

Такаха Сюгё

ПЛЕЙЛИСТ:

Toshro Masuda – Hinata Vs/ Neji (Naruto)

Bellie Eilish – I love you

BTS – Fake love (slowed)

Япония, Долина Небес, владения богини солнца Аматерасу, V в. н. э.

– Мандзю! Сягэ! – сама Великая богиня Аматерасу-отиками спустилась на землю, чтобы покарать незадачливых любовников. – Вы оставили небесный цветок без охраны ради своих мерзких любовных утех! Проклятье будет вашим наказанием!

Аматерасу сверкнула золотым светом своих глаз на двух природных духов. Те не успели отойти ото сна и силились понять, что происходит.

– Кай-кай, – я ехидно засмеялась в траве. Теперь они точно не будут вместе.

Быстрой тенью я мелькнула двумя хвостами и села у ног богини солнца, торжествующе наблюдая за глупышкой Сягэ.

– А я говорила: они давно прилипли друг к другу и забыли об охране небесного цветка. – Я не удержалась и внесла свою лепту в процесс божественной кары.

– Я их разделю! – Аматерасу снова гневно сверкнула глазами. Воздух вокруг стал ослепительно-белым.

Тенины в страхе прижались друг к другу, ожидая расплаты. Рука Мандзю скользнула по дрожащей спине возлюбленной.

– Вы, два нерадивых тенина, всегда будете рядом, но никогда не сможете встретиться. Вот ваше наказание за то, что осквернили мой священный цветок.

Эхо, разносившее по долине небес разгневанный голос Аматерасу, стих. Богиня исчезла, оставив после себя золотистую дымку. Солнечные искры растворились в воздухе, и провинившиеся духи застыли в безмолвном ожидании исполнения проклятья.

– Кай-кай, – довольно пропела я, – а я предупреждала: любовь между природными духами невозможна. Как можно было нарушить небесный закон? Вы теперь только в Ёми, в долине желтых вод сможете увидеть друг друга.

Осознание мелькнуло в глазах Мандзю. Он в последний раз посмотрел в глаза возлюбленной, прежде чем Сягэ исчезла под землей. Они так и не успели попрощаться.

Великой покровительнице солнца недостаточно было покарать двух падших природных духов. Любимый цветок хиганбана тоже впал в немилость. После смерти тенинов богиня низвергла его с небесных полей в Ёми – царство мертвых. Отдала луковицы небесного цветка своему брату Цукуеми, чтобы тот рассадил хиганбану вдоль троп, по которым души смертных идут к своему перерождению.

Позже цветок появился и у смертных, порождая собой множество мифов, суеверий и легенд.

Эта история могла закончиться прекрасно, если бы не моя одержимость Мандзю и его нежелание ответить мне взаимностью. Но обо всем по порядку.

* * *

Я спала в траве, обернувшись двумя хвостами. Ночи стали по-осеннему свежими. Приходилось прятать нос в красивой лисьей шубке. Он не заметил меня в рассветных сумерках, дав возможность вдоволь полюбоваться им. Мандзю сидел неподалеку. Лежа в траве, оставаясь незаметной, я наблюдала. Найдутся ли в трех мирах слова, способные описать его красоту? Он был совершенен. Не веря в идеальность тенина, я начала искать в нем изъяны. И, казалось, нашла. Но, о боги, даже родинки на нем смотрелись идеально. Одна круглая, ровная, коричневая, с легким золотистым оттенком родинка разместилась у него на лбу. Маленьким пятнышком она возвышалась над правой бровью. Родимое пятно будто говорило: это перст Аматерасу коснулся прекрасного лба и назначил дух тенином. Божья отметина. Он точно был избранным. Вторая, точно такая же по цвету и форме родинка покоилась на скуле Мандзю, под правым глазом. В мире смертных есть поверье: если родинка появилась под глазом, значит, человек в своей жизни прольет немало слез. Он должен выплакать свое счастье. Но это среди смертных. Тенину незачем лить слезы. Никто не посмеет его обидеть – я не позволю.

Третья родинка расположилась с левой стороны его шеи, рядом с кадыком. Кадык двигался то вверх, то вниз, притягивая мой взгляд. Родинка приходила в движение вместе с ним, пульсировала и выглядела как живая. Я как завороженная не отрывала от нее глаз. Родинка маленьким теплым солнышком влекла меня. Так хотелось дотронуться, почувствовать ее, прижаться к красивой шее. Терпения оставаться без движения у меня не хватило. Легкой, беззвучной поступью, не отрывая глаз от медовой родинки, я приблизилась к Мандзю и лизнула его в шею. Втянула носом запах кожи тенина и тут же утонула в смеси ароматов весеннего цветка сакуры, персикового бутона, сладкого нектара и ягод, что растут на склоне гор жарким летом. От такой свежей сладости закружилась голова.

Мандзю вздрогнул и удивленно посмотрел на меня:

– Лисица? – В его мягком теплом голосе не было ни капли злобы. Напротив, он с заботой осмотрел меня и, только убедившись, что со мной все в порядке, облегченно вздохнул и ласково погладил меня по голове. – Откуда ты здесь?

Так по-доброму со мной даже родная мать не обращалась.

– Кай-кай! – Я не смогла сдержать восторга, оттолкнувшись четырьмя лапами, взмыла вверх, обернулась девушкой и села напротив Мандзю.

Наши взгляды встретились. Я смотрела в его темные, почти черные глаза и тонула во мраке. Мандзю с любопытством и лаской смотрел на меня, но мне этого было недостаточно. Я хотела, чтобы он открылся мне, впустил внутрь, позволил прикоснуться к своей душе. Мать рассказывала мне, как кицунэ находят себе пару. Они встречаются взглядом и с помощью глаз проникают вглубь друг друга. Так они впускают в души. Взгляд по-особенному открывался, и можно было поздороваться с духом того, кому собираешься посвятить свою жизнь. Мать говорила, что в этот момент кицунэ чувствует, что она, наконец, нашла свой дом. Утонув в глазах партнера, она обретает душевный покой.

Заглянув в глаза Мандзю, я захотела испытать то же самое. Чтобы почувствовать рядом с ним, что я дома. Но он не открывал мне свой взгляд. «Ну же, откройся, впусти меня!» – молила я его про себя. Мандзю оставался глух к моим внутренним мольбам. А мать говорила, что твоей истинной любви слов не надо, ей достаточно будет взгляда. Обманщица! Этот тенин не услышал первой любви кицунэ.

– Так ты кицунэ! – воскликнул Мандзю и с восхищением посмотрел на меня. – Как ты прекрасна в человеческом облике.

Я знала цену собственной красоты. Ни один смертный и ни один дзинко[21] не мог остаться равнодушным при виде меня. В моей семье все обладали прекрасной внешностью. Но мои глаза отличались от остальных представителей моей расы – крупный миндаль, внутри которого распласталось пасмурное небо. Мои глаза не были черными или карими. Они были серыми, как весенний ручей, оживший на вершине горы, стремящийся вниз, прорубая себе путь через снег, запертый в ледяной панцирь. А волосы были так же густы и блестящи, как и шерсть в моей лисьей шубке. Они были цвета переспелого каштана, который так любят собирать смертные по осени. А моему стройному, гибкому телу могла позавидовать сама Инари. Я знала силу и притягательность своего человеческого обличья. Поэтому и предстала перед Мандзю, чтобы он увлекся мной так же сильно, как успела я увлечься им за те несколько мгновений, пока наблюдала за ним, прячась в траве.

– Привет, – я улыбнулась ему своей самой обворожительной улыбкой.

– Здравствуй, милая кицунэ. – Продолжая улыбаться мне, Мандзю предложил сесть рядом. – Как ты здесь оказалась? Здесь не обитают лисы. Это владения Аматерасу. Ты заблудилась?

– Вовсе нет. – Я присела с ним рядом и почувствовала тепло. Я намеренно села близко, чтобы наши локти соприкасались время от времени.

– Вот как? – вздернул ровную бровь Мандзю. – Как зовут тебя и что ты здесь делаешь?

– Мизуки. Меня взяла в услужение Аматерасу.

Он повернулся ко мне лицом и с интересом посмотрел на меня.

– Впервые слышу, чтобы Высшая богиня брала в услужение кицунэ. Ведь вы, лисы, обычно служите богине Инари. С чего вдруг Аматерасу брать тебя в слуги?

Отведя взгляд, я провела ладонью по волнам мягкой травы. Мне нелегко было вспоминать об отце и том, что совершила ради него. А об отцовском гневе даже думать было страшно. Никогда не забуду его толстую палку. Но Мандзю я доверяла. Мой лисий инстинкт всегда безошибочно подсказывал, кому можно довериться, а кому не стоит.

– Я сама попросила ее об этом, – опустив взгляд на мирно покачивающуюся от прикосновений легкого ветра траву, ответила я.

– Ты так молода, – заметил Мандзю. – Когда ты была в лисьем обличье, я заметил у тебя всего лишь два хвоста. Значит, тебе только двести лет. Вы, лисы, очень любите свою богиню. Что заставило тебя отказаться от любимой Инари и прийти к Аматерасу?

Рука Мандзю потянулась к моему лицу. Тонкими пальцами он подхватил выбившуюся прядь и нежно заправил за ухо. Его прикосновения были легкими. Так только бабочка может едва касаться своими хрупкими крылышками, когда пролетает слишком близко к кому-то. От невинного заботливого жеста меня бросило в жар. В животе тягучим медом разлилось тепло и ринулось вверх, заставляя сердце биться чаще. По рукам и спине побежали мурашки. Хорошо, что у моего белого кимоно были широкие длинные рукава и Мандзю ничего не заметил. Но краска, выступившая на моих щеках, выдала меня. Мандзю смутился и чуть-чуть отодвинулся от меня.

– Ты прав. Я люблю свою Инари, – я пересела ближе к нему, снова сократив расстояние, – но я сбежала не от нее.

– Кто же заставил тебя бежать из отчего дома, раз не гнев твоей богини заставил тебя прийти сюда? – Мандзю нахмурился, сорвал травинку и прикусил ее.

Я сделала то же самое, не осознавая, что повторяю его действия.

– У меня слишком строгий отец, который потакает своим желаниям. Он часто увлекается смертными женщинами, и его не останавливает присутствие мужей. Без тени жалости отец избавляется от них, правда, не своими руками. Эту работу он поручает мне. Множество раз меня отправляли избавиться от мужа какой-нибудь красивой женщины, чтобы сластолюбивый лис, приняв облик супруга, мог удовлетворить свою похоть. После этих связей на свет появляются кицунэ-полукровки, которых отец использует для укрепления и защиты своего клана. Отцом движет не только сластолюбие – он жаждет власти и пытается добиться ее всеми способами. Рожденные от смертных дети, наполовину лисы, наполовину кицунэ, станут теми, из кого создадут армию, которую не жалко отправить на смерть, если понадобится. И пока отец не удовлетворится числом отпрысков, меня будут отправлять устранять помехи на его пути. Я не люблю вынуждать несчастных людей убивать себя, но, если ослушаюсь, меня жестоко накажут.

За непослушание отец бьет меня всем, что попадет ему под руку, и, когда входит во вкус, не может остановиться. Бьет меня, пока не устанет. Мать никогда не заступается за меня, лишь приходит ночью, чтобы смазать мои раны и напоить целебным бульоном. Раньше он заставлял меня задерживать мужчин в дороге, когда те возвращаются домой, пока он обманным путем ложился в постель с их женами. Я заманивала несчастных в лес или горы, путала их и одурманивала, и они, потерянные, плутали там по несколько дней. Изможденные мужья возвращались домой совсем без сил, и их жены не могли понять, что произошло! Бедняжки: утром провожаешь в поле бодрого, полного сил супруга, который ночью делил с тобой ложе, а спустя час муж возвращается домой изголодавшимся, в грязных, разорванных одеждах. Таким парам везло – оба супруга оставались живы. Только муж не подозревал, что спустя время у него рождался ребенок, в создании которого принимал участие не он, а хитрый кицунэ. Других же, в чьих женах он видел не только сосуд для рождения полукровок, но и усладу для своего искушенного сердца, отец с моей помощью делал вдовами и жил с ними под видом законного супруга до конца их дней. Век смертного слишком короток. Время в мире ёкаев, в Высокой Долине Небес, в Ёми и мире смертных течет по-разному. Пока бессмертный проживает миг, жизнь смертного обрывается, едва первый успевает моргнуть глазом. В Ёми же времени нет совсем. Даже у бессмертных оно течет быстрее, чем в Стране желтых вод. Моя мать почти не замечает отсутствие мужа, пока он проживает жизнь с одной из смертных.

Последний раз отец приказал мне свести смертного с ума, чтобы он убил себя. Я выполнила отцовский наказ, но после возненавидела себя за это. Мне было жаль того несчастного. Он был красивым, добрым и не заслуживал жестокой смерти – мне было стыдно. Его звали Когими. Возвратившись к отцу, я никак не могла избавиться от воспоминаний о содеянном. Передо мной постоянно всплывал образ несчастного смертного и его безумный, наполненный ужасом взгляд. Я вновь и вновь видела одно и то же: красивое лицо Когими обезобразили предсмертные судороги, а из ран ручейками стекала кровь. Куда бы я ни направилась, меня повсюду преследовал его образ. Тогда я решила, что это было последнее убийство, которое отец совершает моими руками, и спустилась в Ёми, чтобы выпросить прощения у Когими. Попыталась загладить перед ним свою вину, пообещала лучшую жизнь в следующем перерождении и подарила судьбу императора. Скоро придет его время, и на свет появится будущий император Корэмицу и проживет свою лучшую жизнь.

Когими простил меня, и я вернулась к отцу, который не оценил моих стараний. Я была готова на все, чтобы заслужить его любовь. Чтобы хоть раз папа улыбнулся мне и сказал: «Ты отлично справилась, я горжусь тобой, дочь». Но вместо слов благодарности я услышала лишь жестокое: «Можешь идти». В тот момент я отчаялась дождаться теплых слов от отца и полностью разочаровалась в нем. Я больше не собиралась пытаться добиться его внимания и заслужить любовь, убивая смертных. Там, в Ёми, Когими подал мне отличную идею. Уйти от отца служить другой богине, чтобы он больше не мог управлять мной. Так я оказалась у Аматерасу в услужении. Она приказала мне присматривать за цветком, потому что считает, что вы вдвоем с Сягэ не справляетесь.

– Хм… – нахмурился Мандзю и двумя пальцами покрутил травинку, зажатую меж пухлых губ. – Аматерасу не доверяет нам?

– Не то чтобы не доверяла. Просто считает, что за вами нужно приглядывать. И, как я поняла, она догадывается о ваших чувствах с Сягэ.

– Ну, раз так считает Великая богиня, значит, ты здесь нужна, – смиренно произнес Мандзю. Он посмотрел вдаль, где уже родившийся рассвет пробудил солнце и его диск застенчиво выглянул из-за верхушки горы. Тенин задумался на несколько мгновений. Затем, будто вспомнив что-то, оторвал взгляд от порозовевшей горы и повернулся ко мне. – Знаешь, это хорошо, что ты ушла от отца и пришла сюда, в долину. Здесь ты найдешь покой и умиротворение. И никто не станет заставлять тебя совершать ужасные вещи ради развлечения. А еще я рад, что твой упрямый лисий дух спустился в Ёми, чтобы примириться с Когими. Уверен, он простил тебя. Я бы точно простил того, кто искренне раскаялся и спустился за мной в царство мертвых ради того, чтобы выпросить прощение. Твоя смелость восхищает – не каждый отважится спуститься в Ёми. А ты была настолько храброй, что даже не задумалась над тем, что тебя там может поджидать опасность. Ты молодец.

Мандзю положил мне ладонь на плечо и легонько потрепал его. Мои щеки снова залились краской. Но в этот раз он не отодвинулся от меня и не убрал руку. Напротив, погладил по голове так, как сделал бы это, будь я в теле лисицы. Из горла так и рвалось мое: «Кай-кай». Я всегда выкрикиваю этот лисий клич, когда меня переполняют эмоции. Но я держалась изо всех сил, чтобы не смутить Мандзю. Смысл его слов о страшном Ёми только сейчас дошел до меня. Действительно, спустившись туда, я не задумывалась о том, что там может быть опасно. Ведь я могла и вовсе не выбраться оттуда. Желание вымолить прощение у убитого мной смертного было сильнее страха. Мандзю вырвал меня из размышлений, внезапно продолжив разговор.

– Ты правильно сделала, что подыскала для Когими хорошую жизнь после реинкарнации. Он станет императором Корэмицу. Станет отцом многих детей. У императора всегда много наследников. Уверен, он забудет обиду, нанесенную тобой. Не печалься.

Он отнял руку от моей головы, обнял свои колени и улыбнулся. Улыбка тенина была такой заразительной, что я не заметила, как сама заулыбалась в ответ.

– Как давно ты помогаешь нам с Сягэ охранять алую паучью лилию? – Мандзю вдруг стал серьезным и внимательно посмотрел на меня.

– Настолько давно, что успела познакомиться с Сягэ и узнать о ее чувствах к тебе. – Я ведь обещала быть подругой Сягэ и помочь ей сблизиться с Мандзю. Если бы я знала, что сама с первого взгляда влюблюсь в него, – не стала бы ей ничего обещать.

Мандзю побледнел и отвел взгляд, еще крепче сжав руками свои колени.

– Сягэ рассказала тебе?

– Да. Но тебе нечего бояться. Я не расскажу о вас Аматерасу.

– Тебе нечего ей рассказывать. Никто из нас не нарушил закон. – Из его голоса исчезла нежность, он стал сухим и холодным. Будто кто-то недоварил рис и не положил в него ни соли, ни специй. – Мы ничего такого не сделали с Сягэ.

– Я верю тебе, Мандзю.

Мне хотелось подыграть ему, показать, что я готова помочь. Выудить из него признание, чтобы понять, взаимны ли чувства к Сягэ. Я должна была знать, есть ли у меня шанс на ответную любовь этого доброго и донельзя красивого тенина.

– Неужели тебе совсем не нравится Сягэ? – Я начала издалека, чтобы не спугнуть тенина. – Когда я впервые увидела ее, то решила, что это самая прекрасная девушка на свете. Кстати, сколько вам обоим лет, как долго вы уже живете?

– Столько же, сколько и тебе, Мизуки. В мире людей нам троим было бы не больше девятнадцати. Я рад, что ты тоже считаешь Сягэ самой прекрасной. Именно это я и подумал, когда впервые мельком увидел ее. Я пришел чуть раньше, а она только собиралась покинуть свой пост. Сягэ поднялась с земли на закате, когда опал последний сухой лист, попрощалась с солнцем и скрылась под землей. Но я успел увидеть ее красоту. В памяти засел ее образ: тонкий женский стан, глаза цвета моря и длинные, ниже пояса, белые как снег волосы. Последние лучи уходящего солнца играли бликами в выбившихся прядях. Она была свежа и чиста, как едва распустившийся цветок сакуры. В тот момент мою грудь наполнило нечто теплое, большое – и оно продолжало расти! Я решил, что меня вот-вот разорвет изнутри, а потом это нечто лопнуло и по всему телу разлилось мягкое, обволакивающее тепло. Перед глазами плясали золотые бабочки. Я узнал это чувство – любовь, уже испытывал нечто подобное, когда был влюблен в прошлой жизни.

«То же самое почувствовала я, когда впервые увидела тебя», – подумала я и поспешила засыпать Мандзю вопросами о Сягэ, пока он не закрылся от меня и не сменил тему. Так я узнала их историю.

Я уже знала, что Сягэ тоже заметила Мандзю и восхитилась им. Он ни на минуту не выходил у нее из мыслей. Сидя там, под землей, в ожидании своей очереди, она грезила прекрасным тенином. Несколько недель Сягэ томилась внизу, съедаемая новыми чувствами. Образ Мандзю не хотел выходить из головы. Помня о том, что тенины не могут предаваться любви, она боролась с собой как могла. «Мы не можем любить и быть любимыми», – твердила она себе. Но что могут сделать слова против одного сильного чувства? Даже тысячи слов бессильны против могущества истинной любви. Сягэ сдалась. Покорилась воле чувств в одну теплую сентябрьскую ночь, наполненную ароматом спелых фруктов, поднялась наверх, чтобы тайком понаблюдать за Мандзю.

Она застала его лежащим на спине, устремившим взгляд к низко висящим звездам. Мандзю грыз травинку и тяжело вздыхал. Внутри него тоже родилось это чувство, но он помнил, что любовь между тенинами под запретом, и боролся с новым чувством как мог.

– Я ведь не всегда был тенином, – внезапно оторвался от воспоминаний Мандзю. – У меня когда-то была жизнь смертного. Именно в ней я познал истинную боль, которую может причинить любовь.

– Расскажи! Мне хочется узнать причину, почему ты отвергаешь Сягэ. – Кай-кай!

Я вскочила, оттолкнулась ногами от земли, крутанулась в воздухе и обернулась лисицей. Затем опустилась у ног Мандзю, обернулась двумя хвостами и положила голову на колени тенина. Мандзю, недолго думая, положил ладонь на мою мохнатую голову и начал гладить. Медленно, легко касаясь, он проводил рукой по шерстке, и по всему моему телу бежали мурашки.

– Когда я был смертным, в ранней юности полюбил одну девушку из своей деревни. Любовь была взаимна. Мы встречались тайком. Она приходила на берег, когда я вытаскивал лодку из воды. Садилась рядом и помогала распутывать рыболовные сети. Я всегда отдавал ей несколько рыбин из моего улова. Мы до темноты засиживались у лодки, болтая обо всем. Но больше всего нам нравилось мечтать о будущем. Как я заработаю немного денег и пойду к ее родителям просить разрешения на свадьбу. Я был из небогатой семьи, но прокормить себя и свою будущую жену точно смог бы. Когда на берег опускались сумерки и скрывали нас от посторонних глаз, мы целовались. И не было ничего слаще тех поцелуев! По ночам, перед сном, лежа в своей постели, я предавался мечтам о том, как буду счастливо жить со своей возлюбленной. Но нам не суждено было быть вместе. Моя любимая приглянулась одному богачу из соседнего города. Он не был молод. Лицо горожанина было покрыто оспинами, а тело расплылось, как тесто, оставленное на жаре нерадивой хозяйкой. Но родителей моей возлюбленной не беспокоил возраст будущего мужа их дочери. За нее предложили щедрый выкуп, и они не раздумывая согласились. Как ни билась, как ни плакала, как ни морила себя голодом моя возлюбленная, ей пришлось покориться судьбе. Чтобы дочь не сбежала, родные заперли ее в доме, и мы даже не смогли попрощаться. Настал день свадьбы. Ее нарядили в свадебное платье и отдали тому богатею. Свадьбу отправились праздновать в город, в дом будущего мужа. Когда праздничный пир отшумел и все стали расходиться по домам, чтобы оставить наедине новобрачных для первой брачной ночи, моя любимая призналась мужу, что плохо себя чувствует и ей нужно выйти во двор и подышать свежим воздухом. Этот глупец отпустил ее.

Она решила, что раз она не сможет быть со мной, то и другому мужчине не достанется. Не отдала себя нелюбимому, а поднялась на вершину скалы, на которой стоял тот город, и бросилась вниз. Холодные, темные волны не сразу приняли мою любимую. Ее тело разбилось о скалы. И лишь когда ночной шторм обрел достаточно силы, морская вода обняла мою любовь и забрала себе. Лишь месяц спустя, вдоволь наигравшись принесенной жертвой, море вернуло земле мою возлюбленную.

Когда я узнал об этом, то чуть не умер от горя. Мое сердце и до этого изнывало от боли. Но после того как мне рассказали о том, что стало с моей любимой, я готов был сам последовать за ней от отчаяния. Долго думал над тем, как жить дальше. Любовь не желала уходить из сердца, а боль утраты разгоралась нестерпимым огнем, с каждым днем жгла все сильней. Так же, как и она решила не изменять своей любви ко мне, я поклялся сохранить свои чувства в себе и стал монахом. Пришел в храм Аматерасу и служил своей богине, совершая остаток жизни благие деяния для людей. И всю жизнь хранил в сердце огонек любви к той, что до конца своей короткой жизни оставалась мне верна. После смерти мой дух не опустился в Ёми. Аматерасу забрала меня в Долину Небес, и так я стал тенином. «Раз ты отказывался от человеческой любви при жизни, – сказала Высшая богиня, – оставайся природным духом. Тенинам запрещено любить. Они должны хранить в себе святость. Думаю, ты легко справишься с этим».

– А разве тебя не должны были лишить памяти о прошлой человеческой жизни? – Я оторвала голову от его колен и недоверчиво заглянула в глаза Мандзю.

– Так и было! – пожал плечами природный дух. – Я забыл почти все из своей прошлой жизни: как выглядела моя возлюбленная и как ее звали, деревню, в которой родился, храм, в котором жил. Но у сердца есть своя память, оно смогло сохранить воспоминания о той, которую любил больше жизни. По ночам, в сновидениях, я возвращаюсь в свою прошлую жизнь и раз за разом проживаю то время, когда был счастлив с той, с которой не суждено было быть вместе. Сердце до сих пор помнит историю моей любви, и оно запомнило, что любовь причиняет боль. Поэтому я и хочу, и не могу ответить на чувства Сягэ. Потому что любовь между тенинами запрещена. И если кто-либо узнает о ней, боги накажут нас обоих и я снова испытаю боль.

– А если ты полюбишь не тенина? – осторожно поинтересовалась я.

– Кого? – он непонимающе посмотрел на меня.

– Ну, кого-нибудь из существ другого вида.

– Глупая лисичка, – он с нежностью потрепал меня по голове, – мне нельзя влюбляться. Я же только что тебе рассказал. Да, я знаю, что боги создали нас такими, что каждый, кто нас увидит, начинает пылать чувствами. Мы тоже любим всех, но другой любовью. Такой, как, например, мать любит свое дитя. Боги накажут нас за плотскую любовь. Понимаешь?

– Понимаю, – со вздохом отозвалась я и тут же отвела взгляд от Мандзю, чтобы он не догадался о моих чувствах к нему.

– Только смотри, Мизуки, не влюбляйся в меня, – он будто прочитал мои мысли, – ничего, кроме братской любви, я не смогу тебе дать в ответ.

– Не буду, – буркнула я и, почувствовав чье-то присутствие, подняла нос вверх, чтобы определить, с какой стороны к нам приближаются.

Ее запах – аромат спелой сливы и летних цветов. Я запомнила его с тех времен, когда мы вместе охраняли алую паучью лилию. Сягэ стояла за нашими спинами, сложив руки на груди и склонив голову набок.

– Сягэ? – Мандзю вскочил на ноги и протянул к ней руки. Она потянулась к нему в ответ. И вот они уже стоят передо мной, держась за руки. – Давно ты здесь?

– Я пришла сюда после захода солнца. Ты как раз начал рассказывать о своей прошлой жизни. Печальная история.

Я огляделась вокруг. Начало смеркаться. Мы так увлеклись с Мандзю разговором, что не заметили, как прошел день и наступил глубокий вечер. Поднялся легкий ветерок, он трепал белые волосы Сягэ. Они словно отражали лунный свет, и длинные пряди лучиками разлетались вокруг. Почему боги создали тенинов такими прекрасными? Им бы следовало иметь обычную внешность, может, тогда остальные не теряли бы голову в их присутствии. Уверена, что будь у Мандзю лицо обычного смертного, я все равно полюбила бы его. Еще никто до него не относился ко мне так по-доброму и не ласкал с такой нежностью. Да стань он хоть уродом, я бы все равно продолжала любить его.

В душе я хранила надежду, что Мандзю все-таки останется верен себе и откажется от своих чувств к Сягэ. Тогда у меня появится шанс завоевать его любовь. Пылая чувствами к этому тенину, я точно не нарушала никаких законов. Не все небесные правила распространяются на кицунэ. В этом Сягэ мне точно проигрывала. Но за время, проведенное вместе с этой красивой, доброй, чуткой девушкой, я успела привязаться к ней. Мы подружились, и я все еще помнила о своем обещании – помочь ей с Мандзю.

– А ты тоже помнишь свою прошлую жизнь? Кем ты была до того, как стать природным духом? – Он по-прежнему держал ее за руки, затем легонько потянул ее к себе, и они вместе уселись на траву рядом со мной. Сягэ улыбнулась мне и погладила по голове теплой рукой.

– Аматерасу забрала у меня память о прошлой жизни. Я ничего не помню. Может, это и к лучшему. Я бы не хотела вспоминать свои страдания из прошлой жизни. Лучше думать о той, которой живешь сейчас. И стараться сделать так, чтобы в новой жизни избежать страданий. – Она склонила голову к хиганбане и тонкими пальцами, едва касаясь, провела по стеблю и погладила собравшиеся в бутон уснувшие лепестки.

– А ты страдаешь? – удивленно вскинул бровь Мандзю.

Сягэ отвернулась от него и тяжело вздохнула. Я подняла голову, и наши взгляды встретились. Ее глаза были полны печали. Мне стало так жаль Сягэ: я еще не успела изведать горечи страданий от безответной любви. Мои чувства пробудились лишь вчера. А вот моя подруга вкусила этот терпкий вкус сполна. У меня никогда не было друзей и подруг, кроме братьев и сестер. Отец не позволял мне привязываться к другим существам – так легче было мной управлять. Сягэ стала моей первой и единственной подругой. Я решила спрятать свои новые чувства к ее возлюбленному подальше, в надежде, что вскоре забуду о них, уступить и перестать бороться за любовь тенина.

– Вы тут общайтесь, – я поднялась на четыре лапы и помахала им хвостами, – а я пойду спать. Это был длинный день.

Протяжно зевнув, я ушла, но не слишком далеко: спряталась за высокой сочной травой и навострила уши. Мне не хотелось пропускать разговор двух влюбленных тенинов. Стало интересно, поддастся ли Мандзю уговорам Сягэ.

– Доброй ночи, Мизуки, – донесся до моих ушей ласковый голос Мандзю. Отчего у меня кольнуло в животе и в сердце. Оказывается, слышать голос любимого, который не может быть с тобой, так мучительно!

– Угу, – буркнула я в ответ.

– Спи сладко, дорогая Мизуки, – эхом повторила Сягэ. Вот ей я не ответила. Лишь как можно громче и противней зевнула во всю пасть, клацнув клыками.

Их голоса превратились в шепот, но я не спускала с них глаз.

– Ты мне так и не ответила, почему ты страдаешь? – тихо промолвил Мандзю. – Разве плохо быть природным духом?

– Очень плохо, – снова вздохнула Сягэ.

– Отчего же? – Мандзю провел ладонью по ее спине.

– От того, что боги, создавая нас, запретили нам любить. Но ведь все живое имеет право на любовь – это чувство всегда приветствуется богами. Тогда почему только для тенинов любовь – преступление, почему, Мандзю?

– Мы созданы, чтобы дарить любовь богам, высшим существам и даже смертным, но друг друга любить не можем, иначе во всех мирах наступит хаос. Мы не имеем права создавать пары, увлекаться чувствами, нельзя, чтобы страсти нас захватили. Тенины – слуги богов, и мы не можем иметь пару. Таков закон.

– Ты все еще любишь ее? – Сягэ скинула руку Мандзю со своей спины и сердито посмотрела на него. – Девушку из прошлой жизни?

– Я не помню ее лица, но помню чувства, которые испытывал к ней. Они были сильными. Чтобы сохранить их в себе, я отказался от мирской жизни. Любовь была настолько сильна, что даже всемогущая Аматерасу не смогла вытравить ее из моего сердца.

– Как я завидую той смертной девушке, – дрожащим голосом произнесла Сягэ.

– Здесь нечему завидовать. Она бросилась со скалы в море, чтобы не быть с тем, кого она не любила. Родные, выдав замуж за другого мужчину, разбили ей сердце. Ты так же хочешь? – Мандзю заглянул ей в глаза и склонил голову набок.

– Нет, не хочу. Но мое сердце и без жестоких родителей плачет от боли. Я знаю, что нравлюсь тебе так же сильно, как и ты мне. Твоя нежность читается во взгляде, в жестах, во всем, что ты делаешь. Ты бы видел, как поменялся в лице, когда увидел меня сегодня. Пусть с твоих уст не срываются слова любви ко мне, но все, что ты делаешь, кричит мне об этом.

Мандзю встал и прошелся перед Сягэ. Он заложил руки за голову и шумно втянул ночной воздух. Луна уже вступила в свои права и освещала долину серебристым светом. Он повернул лицо к небесному светилу и прикрыл глаза. Мы обе, каждая со своего места, завороженно смотрели на него. Мандзю боролся с собой. Я видела по его лицу, что внутри него идет битва. Брови то сходились вместе, то, отталкиваясь, разбегались вновь. Мандзю набрал ртом воздух, раздул щеки, задержал дыхание на несколько долгих мгновений. Зажмурился и протяжно выдохнул. Затем он сделал шаг в сторону Сягэ, а потом резко отпрянул и отошел подальше. Опустил руки, и те безвольно повисли вдоль тела. Мандзю вновь набрал побольше воздуха, желая что-то сказать, протянул руки к Сягэ и тут же опустил их. В конце концов он сдался и, проиграв эту битву, снова сел рядом с белокурой Сягэ.

– Да! Я люблю тебя, моя прекрасная Сягэ, но эта любовь преступна. И если поддамся ей, Аматерасу покарает нас, и я снова испытаю невыносимую боль из-за разбитого сердца. Ты меня понимаешь?

Мандзю согнул ноги, положил на них руки и опустил голову. Сягэ приподнялась и обняла его, прижав к плечам возлюбленного голову.

– Спасибо, что не стал скрывать от меня свои чувства. Было очень мучительно подозревать тебя в них, но не знать, так ли это на самом деле.

– Все так, Сягэ, – голосом мученика произнес Мандзю и положил ладонь на руку Сягэ. Голову он так и не смог поднять. – Только это признание бессмысленно. Нам не суждено быть вместе.

– Если мы будем встречаться с тобой под покровом ночи, никто и не узнает. Мизуки обещала не рассказывать о нас никому.

– О нас все равно узнают. Аматерасу все видит. Не стоит недооценивать высшую богиню.

– Мы будем очень осторожны. – Сягэ подняла голову и прикоснулась губами к щеке Мандзю. Он вздрогнул, сбросил с себя руки Сягэ и поднялся на ноги.

– Умоляю, не делай так больше!

– Хорошо, не буду, – согласилась она и хитро посмотрела на него. – Садись рядом, будем любоваться звездами. Не бойся, я не буду больше тебя целовать.

Одну маленькую победу Сягэ сегодня уже одержала. Она была страшно довольна признанием Мандзю. Когда тот снова сел с ней рядом, Сягэ положила голову ему на плечо. Мандзю расслабился и, как будто забывшись, осторожно обнял ее за талию. Меня терзала ревность. В сердце вонзилась заноза и колола его всякий раз, как я бросала взгляд на тенинов. Но, как хорошая подруга, я все же нашла в себе силы сделать доброе дело для них. Я выпустила в темноту блуждающие огоньки. Они кружились над головами природных духов, играя тихую мелодию, наполняя сладостным чувством сердце и душу.

Дерзкий ветер грубо прижимал траву к земле, пуская волны по поляне. От его дуновений из стороны в сторону раскачивался стебель хиганбана, заставляя своих хранителей тревожиться. Спящая головка цветка то и дело клонилась к земле. Сягэ и Мандзю поочередно подставляли ладони к цветку, желая защитить хрупкую реликвию. Порой они вместе протягивали к цветку руки, встречаясь при этом глазами. Сягэ, счастливая и довольная, стыдливо отводила взгляд и опускала голову. Мандзю, напротив, не отводил глаз от возлюбленной, затем убирал ладонь от цветка и легкими касаниями проводил пальцами по щеке Сягэ. Она не отстранялась, лишь сильнее прижимала его ладонь к щеке. Блуждающие голубые огоньки кружились рядом, освещая их счастливые влюбленные лица. Этим двоим не нужно было слов, чтобы говорить друг с другом. Они объяснялись взглядом. Наверное, так и выглядят взаимные чувства.

Чтобы не переживали за хиганбану, я направила поток энергии к ней и создала защитный купол. Он накрыл цветок, и нежный стебель перестал гнуться от ветра. Успокоившись, цветок уснул, дав возможность своим хранителям вдоволь насладиться друг другом.

Неунимавшийся шалун-ветер разогнал все облака в небе, и круглолицая луна заглянула на поляну. Тонкий серебристый свет упал на два силуэта, окруженных мерцающими огоньками. Двое сидели, прижавшись друг к другу, наслаждаясь безмолвной ночью. Богиня ночи Цукуеми щедро рассыпала в небе звезды, и теперь их можно было читать на небесном покрывале. Природные духи тихо смеялись над своими шутками, стараясь не разбудить меня. Зависть и ревность жгучим ядом разливались внутри меня. Но я боролась с собой, позволяя этим двоим насладиться друг другом. По крайней мере, небесный закон они не нарушали. Нет ничего страшного, что хранители сидят рядом и любуются звездами. Но, похоже, Мандзю видел звезды лишь в глазах Сягэ, и от этого у меня щемило сердце.

– Приходи завтра ночью снова, – прошептал ей в волосы Мандзю.

Это последнее, что я услышала, прежде чем сон забрал меня в свое царство.

3. С последним опавшим лепестком ты уйдешь

そして、私はあなたのためにヨミの王国に降ります

И в царство Ёми спущусь за тобой

ПЛЕЙЛИСТ:

Toshiro Masuda – Hinata vs. Neji (Naruto)

Billie Eilish – I love you

BTS – Fake love (slowed)

Солнечные лучи уже давно грели мою лисью морду и били в глаза – я видела их красный свет сквозь закрытые веки. Я хотела прикрыть морду хвостом, чтобы поспать еще чуть-чуть, но кончика моего носа коснулся дымный аромат готовящейся еды. Он вырвал меня из сна.

Мне снился отец. Разгневанный, он бежал за мной с толстенной палкой в руках по Ёми и кричал. В Ёми нет эха. Ничто не разносило его голос по царству мертвых. Он проклинал меня. Кричал, что я не имела права лезть в Книгу Жизней и самовольно дарить лучшую жизнь Когими. Отец почти догнал меня, но я, поднырнув под палкой, бросилась в желтую реку и поплыла что есть мочи, гребя лапами. Недвижные воды тянули на глубину. Мне казалось, что я не плыву, а лишь барахтаюсь на месте. Но маленькая точка на том берегу увеличивалась с каждым гребком. Это дало мне надежду. Я начала перебирать лапами в мутной желтой воде еще быстрее, и вот размытая точка обрела четкие очертания. Это был Когими. Протянув руку, он схватил меня за лапу и вытянул из смрадных вод на берег. Обессиленная, я легла на желтый песок, пытаясь отдышаться после быстрого бега и мучительно долгого барахтанья в воде. Голос отца, оставшегося на том берегу, стих. Я повернулась к нему: он упер руки в бока и, прищурившись, наблюдал за нами. «Совсем выбилась из сил, бедняжка», – душа смертного склонилась надо мной и потрепала за морду. Я уткнулась носом в его ладонь. Рука ничем не пахла – от нее лишь веяло холодом. «У меня будет к тебе просьба, Мизуки. Сможешь выполнить?» – Когими заглянул мне в глаза. «Конечно», – попыталась ответить я, но не услышала своего голоса. Смертный склонился надо мной и, едва касаясь губами уха, тихо произнес: «Не трогай моего сына, Мизуки. Оставь его в покое, отступись от него». – «Я и не собиралась трогать твоего сына», – попыталась сказать я, но голос снова изменил мне. Слова беззвучно вылетали изо рта. «Мизуки!» – разорвал тишину крик отца, и Ёми тут же исчезло.

В воздухе пахло совсем как дома, когда мама суетилась у очага и готовила завтрак. Я с трудом приоткрыла левый глаз. Солнечный свет мгновенно ослепил его, я зажмурилась. Так, хорошо. Теперь попробуем проделать то же самое с правым глазом. Наглое солнце ослепило и его. Под закрытым веком заплясали радужные круги. Я попыталась снова взглянуть на мир одним глазом, оставив лишь щелку между век. Так уже намного лучше – солнце не смогло пробраться через столь узкие врата и не причинило боль. Немного привыкнув к яркому утреннему свету, я смогла приоткрыть и второй глаз. Первое, что я увидела сквозь высокую траву, была спина Мандзю. Он сидел неподалеку, склонившись над чем-то, и активно водил рукой перед собой. Я вытянула морду над травой, втянула носом воздух и поняла, что запах еды мне не приснился. Оттолкнулась четырьмя лапами от земли, сделала кувырок в воздухе и приняла человеческий облик.

– Как-кай! – Я встала за спиной Мандзю. – Доброе утро! Что ты делаешь? Так вкусно пахнет!

Тенин повернулся лицом ко мне, и беспощадное солнце тут же ослепило его. Он прищурил один глаз и улыбнулся мне самой очаровательной улыбкой, которую только можно себе представить. Мандзю приложил ладонь ко лбу, закрываясь от солнечных лучей, после чего смог полностью открыть глаза.

– Доброе утро, Мизуки! Надеюсь, тебе хорошо спалось? Ты поскуливала во сне. Твой лисий голосок звучал так беззащитно и мило, что мне захотелось тебя обнять. Но я не стал – побоялся разбудить. Тебе, наверное, приснился страшный сон.

О, великая Инари! Он хотел меня обнять! Почему же ты не сделал этого, мой скромный природный дух?

– И тебе доброго начала дня, Мандзю. Ты прав, мне снился кошмар. За мной гнался отец по всему Ёми с огромной палкой. Так что зря ты меня не обнял. Было бы лучше, если бы я проснулась и не досматривала этот странный сон. – Я пожала плечами и кивнула головой в сторону дыма, видневшегося за его спиной. – Ты что-то готовишь?

– Ах да. Вчера я заметил, что ты целый день ничего не ела. Ты, должно быть, сильно голодна, вот я и решил накормить тебя.

Мандзю шагнул в сторону, и передо мной предстала импровизированная кухня. В земле была вырыта неглубокая яма, в которой горел огонь. Сверху костер был накрыт большим толстым камнем. На камне кипел большой донабэ[22] – глиняный горшок, над которым клубился пар.

– Набэмоно?[23] – улыбнувшись, я кивнула головой в сторону котла.

– Да, готовлю сябу-сябу – блюдо из одного котла. Надеюсь, тебе понравится.

– Пахнет вкусно. – Я втянула ноздрями воздух, но человеческий нос не так восприимчив к запахам, как лисий. – А что там?

– Я варю клецки из желудевой муки вместе с очищенными луковицами лилий, морковью, кореньями и водорослями. Они придадут похлебке солоноватый вкус. А для густоты я добавил немного пшена.

– Ммм… звучит аппетитно. – Мой желудок, услышав все перечисленное Мандзю, заурчал так громко, что это рычание услышали, пожалуй, даже в царстве смертных.

– Вижу, как ты голодна, – рассмеялся Мандзю и присел на корточки. Пошарив за донабэ, он достал сверток из широких бамбуковых листьев. – Перед уходом Сягэ испекла для тебя печенье из каштановой муки. Оно, правда, не сладкое, но очень вкусное. Чтобы печенье не рассыпалось в твоих руках, Сягэ смешала муку с яйцами диких птиц. От этого они стали намного вкуснее и мягче.

– Из птичьих яиц? – В моих глазах промелькнул ужас. – А ты не боишься?

Мандзю хитро улыбнулся и, приложив палец к губам, понизил голос:

– Аматерасу совсем не нужно об этом знать. Смертные, конечно, считают, что цыплята – это посланники Аматерасу. Но это относится к птенцам курицы, а не дикой птицы. Так что никакой закон мы не нарушаем. Хотя смертные остерегаются есть любые яйца. Но пусть на всякий случай это останется между нами. – Он подмигнул мне и протянул аккуратный сверток. – Перекуси печеньем, пока не приготовится похлебка.

Я развернула бережно завернутые Сягэ листья и увидела внутри целую горку коричневого печенья. Умелые руки моей новой подруги вылепили лакомство в форме звезд. Я поняла ее послание. Так она благодарила меня за вчерашнее уединение и мои блуждающие огоньки, которые кружили над ними и создавали ощущение, будто само небо рассыпало звезды им на головы. Недолго думая, я взяла одно и надкусила. Каштан совсем не чувствовался. Не знаю, что еще добавила в печенье Сягэ, но мне показалось, будто его окунули в цветочный нектар. И пахло оно так же. Я зажмурилась от удовольствия.

– Подожди! – прервал мою трапезу Мандзю. – Сягэ передала тебе вино из бузины и шелковицы. Еще в начале лета она собрала ягоды и закупорила их в бутылки.

Откупорив крышку, он протянул мне глиняный сосуд. Вино пахло ушедшим летом и ягодной сладостью. Я сделала глоток. Во рту разлилась нежная сладость черной шелковицы, которая одновременно ласкала и пощипывала язык. Вино пролилось в горло и плавно стекло в желудок. Мягкое тепло обволокло мое нутро. Я затолкала целое печенье в рот и принялась жевать. Мандзю все это время неотрывно смотрел на меня и улыбался.

– Вкусно? – поинтересовался он и жестом пригласил меня сесть рядом с ним у огня.

– Очень, – призналась я, усаживаясь на колени возле Мандзю. Сейчас я была горда собой. Я села так красиво, как учила меня мать. «Будущие высшие богини должны уметь двигаться подобающе своему статусу», – пронеслось в голове.

– Потерпи еще немного, скоро похлебка будет готова. – Мандзю взял деревянную ложку и принялся мешать в глиняном горшке.

Я набросилась на печенье, поскольку действительно ничего не ела с тех пор, как охранять алую паучью лилию пришел Мандзю. Мне было не до еды. Я бросила взгляд на хиганбану. Цветок безмятежно кивал алой головкой в такт дуновениям ветра, источая сильный, приятный аромат вокруг. Оторвавшись от хиганбаны, я перевела взгляд на Мандзю. Он сосредоточенно помешивал в горшке похлебку. Ветер развевал его волосы, и легкие пряди падали на лицо. Мандзю сдувал их, но одна, особо непослушная, прилипла к его белой щеке. Я не удержалась и робко потянулась к нему. Аккуратно, стараясь не касаться бледной кожи, убрала прядь от его лица.

– Спасибо. – Мандзю с ласковой улыбкой взглянул на меня и отвернулся к костру.

– Хочешь? – я протянула ему сосуд с вином.

Тенин наклонил голову, заглянул вглубь глиняной бутыли и принюхался.

– Похоже, у Сягэ получилось отличное вино. – Он взял у меня из рук сосуд, поднес к губам и сделал большой глоток. Кадык на длинной шее дернулся и вновь замер посередине.

Сягэ. В который раз за это утро он произносит ее имя. Сердце заныло от тоски. Где-то внутри проснулась отступившая вчера ревность. Как уместить в одном маленьком лисьем сердце сразу два чувства: любовь и ревность? Как перестать видеть в новой подруге соперницу? Я обещала ей помочь с возлюбленным, но я не знала, что, едва увидев его, влюблюсь по уши с первого взгляда. Мне не хотелось терять подругу. Сягэ слишком милая и добрая. Но я, как и она, до смерти хотела заполучить Мандзю. Я не желала выбирать между дружбой и любовью. Никогда прежде не приходилось испытывать такого волнительного и сладкого чувства. Как бороться с любовью, если, сидя рядом с этим тенином, я испытывала прилив счастья? Это чувство переполняло меня: я ощущала себя огромным пузатым горшком, в который льют и льют воду без остановки. И вот я уже наполнена до краев, а вода продолжает литься и сбегает по стенкам, щедро проливаясь на землю. Она спешно проникает в мягкую почву и напитывает собою корни растений. Те с благодарностью принимают живительную влагу и в ответ выбрасывают свои соки вверх по стеблю, заставляя заснувшие головки бутонов мгновенно раскрываться и тянуться к солнцу. Мне хотелось вскочить и бежать по поляне, раскинув руки навстречу солнцу, и петь. Петь обо всем, что лежало у меня на сердце. Пусть неумело, неловко, зато честно – так мне хотелось в сладкой мелодии рассказать о первых ростках любви. Но я вынуждена была скрывать свое чувство, прятать его как можно дальше от глаз Мандзю, чтобы не предавать дружбу с Сягэ. Но не значило ли это, что, отказываясь от чувств, я предаю себя? От этих мыслей в горле встал ком, эмоции полыхали в груди и рвали меня изнутри.

Грызя печенье, я украдкой наблюдала за Мандзю. Он спокойно помешивал деревянной ложкой содержимое донабэ, поочередно вылавливая то клецки, то луковицу лилии, и тщательно разглядывал их. Зачерпнув немного бульона, он поднес ложку к носу, вдохнул густой пар и принялся дуть. Мандзю так мило раздувал щеки. Я не удержалась и хихикнула, прикрыв ладонями рот. Он посмотрел на меня, улыбнулся в ответ и протянул ложку:

– Хочешь?

Я отрицательно помотала головой.

– Ну же, попробуй! – настаивал он.

– Лисы не едят горячее. Мы ждем, когда хотя бы немного остынет.

– Так я подую. – Мандзю вернул ложку к своим губам и принялся усиленно дуть.

– Ты так заботишься обо мне… – Я опустила голову, боясь взглянуть на него.

Он замер и повернулся ко мне:

– А почему бы мне не позаботиться об одной хорошей юной лисичке? Нам предстоит провести много времени, охраняя заветный цветок. Будет лучше, если мы будем жить в дружбе и гармонии. – Помолчав немного, он добавил: – К тому же мне нравится заботиться о тебе.

– Почему? – Я не выдержала и заглянула ему в глаза. Они излучали теплый свет, ласку и даже улыбались немного. Но к своей душе Мандзю опять не подпустил меня. Он по-прежнему закрывался от меня. Про себя я молила его открыться мне хоть разочек, чтобы мой дух мог поздороваться с его. Будь я сейчас в теле кицунэ, не удержалась бы и заскулила, протяжно взвыла от переизбытка чувств. Но мать учила меня сдержанности, соблюдению приличий. И я молчала. Но мне так хотелось прикоснуться к душе Мандзю и открыться ему самой.

– Потому что я был создан таким. Любить все живое, помогать, заботиться. Быть братом, другом, отцом, если пожелаешь, – и даже матерью. Я отношусь к тебе как к сестре. Разве я не могу позаботиться о своей двухвостой сестричке? – Говоря это, он убрал ложку от губ и с улыбкой посмотрел на меня.

– А к Сягэ ты тоже относишься как к сестре? – с надеждой спросила я.

Он отвернулся от меня, опустил голову и вздохнул. Плечи Мандзю как-то сразу опустились, он сгорбился. Ложка в его руке задрожала, и бульон был готов пролиться на землю.

– Ты же знаешь, – из голоса Мандзю исчезли краски, – я говорил тебе уже о том, что испытываю к Сягэ чувства. Но я борюсь с собой, потому что природные духи не имеют право на любовь.

– Прошлой ночью я не заметила, чтобы ты боролся с собой, – с издевкой припомнила я.

Он посмотрел в уже прилично остывший бульон в ложке и поднес к моим губам.

– Попробуй. Уже остыло.

Я втянула губами наваристую, ароматную жидкость. По рту разлилось нечто восхитительное. Множество разных вкусов слились в одной палитре и заиграли на языке яркими красками.

– Ммм… – промычала я от удовольствия – твой суп давно готов! И он восхитителен. Давай есть!

– Ну, раз так, то давай есть! – просиял Мандзю и достал из рукава кимоно две аккуратные глиняные ложечки.

Одну он протянул мне, а второй зачерпнул похлебку, немного подул на нее и с жадностью отправил в рот содержимое. Я опрометчиво последовала его примеру и тут же обожгла себе нёбо. От неожиданности закашлялась, и кипяток попал прямо в нос. Окружающие запахи мгновенно исчезли. Я просто перестала различать их. Мандзю озабоченно посмотрел на меня.

– Все в порядке? – Я почувствовала, как его мягкая ладонь тихонько опустилась на мое плечо. О Великая богиня, сделай так, чтобы он как можно дольше не убирал ее!

– Угу, – я вытерла пролившиеся слезы рукавом кимоно, – горячо просто.

– А ты не торопись, подожди, когда остынет. – Мандзю осторожно погладил меня по спине. – Вон у нас сколько похлебки получилось. Нам двоим хватит на весь день.

От прикосновений руки Мандзю оставались теплые следы на моей спине. От них лучами расходились мурашки. В животе совсем не от горячей похлебки стало жарко. Если я откажусь от него и уступлю Сягэ, то больше никогда не смогу испытать эту приятную сладость. От такого отказаться было невозможно. Я еще никогда не была в такой близости с мужчиной и не подозревала, что рядом с кем-то может быть так хорошо. Я поняла, что мне нужен Мандзю, – только он и никто, кроме него. Внутри меня бушевала буря. Все смешалось в голове, отзываясь дикой тоской. Желание быть рядом с любимым тенином отозвалось невыносимо болезненным уколом совести: ведь я предавала свою единственную подругу. Всю жизнь родители держали меня в изоляции, ограждая от общения с другими видами ёкаев. Мне разрешено было общаться только с братьями и сестрами, притом, что я была самым младшим ребенком в семье. Старшие давно выросли, обрели свои семьи и очень редко навещали родителей. И я их прекрасно понимала. Я бы тоже не приходила повидаться с отцом, будь у меня своя семья, а поддерживала связь только с матерью, приглашая ее к нам в гости. И теперь, когда я впервые обрела подругу, должна была предать ее? Мандзю, ну почему ты не можешь быть хотя бы чуточку менее прекрасным, чтобы я не влюбилась в тебя так сильно? Но, выбирая между Мандзю и дружбой с Сягэ, я предпочла Его. Сможет ли когда-нибудь простить меня Сягэ, как однажды простил Когими? Смогу ли я восстановить нашу дружбу и вернуть ее расположение к себе какой-нибудь неоценимой услугой? Я утешала себя мыслью о том, что, спасая ее от преступной, запретной любви, из-за которой их покарает Аматерасу, я оказываю ей неоценимую услугу. Пока рядом со мной сидит Мандзю и нет Сягэ, есть прекрасная возможность завоевать его любовь и отговорить от связи с моей подругой.

Мандзю убрал ладонь, оставив ощущение тоскливого холода. Он начал пристально разглядывать содержимое горшка. Немного помолчав, тенин вновь заговорил:

– И даже угостить гостя останется, если кто-то придет. – Казалось, что он обращался скорее к себе, чем ко мне.

– Гостя? Ты кого-то ждешь? – тяжелым камнем в груди легла догадка.

– Не знаю, – Мандзю пожал плечами, – вдруг кто-то голодный придет.

– Ты ждешь Сягэ? – как можно нежнее, подавляя в себе злость, спросила я.

– Возможно… Она обещала прийти ближе к ночи. – Озираясь по сторонам, Мандзю зачерпнул ложкой похлебку из горшка.

– Ох, не к добру это все, – я решила начать издалека.

– О чем ты? – Он с наслаждением прихлебнул из ложки и посмотрел на меня.

– Ты сам знаешь. О запрете на любовь между тенинами. Природные духи не должны испытывать чувства.

– Я знаю это. – Мандзю опустил голову, его ложка повисла и, раскачиваясь, легонько касалась зеленых острых кончиков травы. – Я пытался бороться со своими чувствами. Но вчерашней ночью, когда Сягэ сидела рядом, прижимаясь ко мне всем телом, когда над нами кружились звезды, я понял, что у меня больше нет сил противостоять этому чувству. Я отказывался от любви всю свою прошлую жизнь, в память о моей погибшей возлюбленной. Больше не хочу от нее отрекаться. В этой жизни я позволю испытать счастье себе и той, кого люблю.

– Ты так решил? – Сердце ухнуло вниз. Прямо сейчас оно летело с обрыва и готовилось разбиться вдребезги.

Не глядя на меня, он кивнул. Я поняла, что если сейчас не смогу переубедить Мандзю, то навсегда потеряю его. Собрав волю в кулак, я нашла в своей лисьей голове самые хитрые доводы, которые, по идее, должны сработать.

– Ты же помнишь, что было с твоей возлюбленной из прошлой жизни? Ты помнишь, что ее родители были против вашей любви? Но ты все равно продолжил любить ее и не отказывался от своих чувств, внушая ей надежду на светлое будущее. Ты не смог вовремя остановиться, и все зашло слишком далеко. Когда ее выдали замуж за другого, она не смогла этого вынести и убила себя. Ты из-за этого потом винил себя всю жизнь, не так ли? Корил за то, что не отказался вовремя и не дал ей себя забыть. Если бы ты отказался от своих чувств, зная, что ее родители никогда не отдадут возлюбленную за тебя, она бы быстро забыла тебя и осталась жива. Эти мысли приходили тебе в голову, когда ты запер себя среди монахов. Не с этими ли мыслями ты провожал свой последний солнечный луч на предсмертном ложе?

Мандзю не отрываясь смотрел на меня. В его глазах стоял ужас. Громко сглотнув, он согласно кивнул, позволяя мне продолжить.

– А сейчас между вами не смертные родители стоят, а Боги! Ты понимаешь? Насколько сильна и могущественна Аматерасу? Я даже представить боюсь, что она сделает с вами, если узнает, что два природных духа, оставленных ею охранять Алую паучью лилию – ее священный цветок, – предались незаконной любви. Что будет с Сягэ? Ты о ней подумал? – Краем глаза я заметила, как действуют на Мандзю мои слова, поэтому решила не упускать момент и продолжила: – Выживет ли она после этого? Не убьет ли себя, как та девица? Если, конечно, Аматерасу оставит вас в живых после того, как узнает…

Казалось, ужас сковал моего тенина. Он замер, боясь пошевелиться. В его глазах появилось осознание. В тот момент, когда он отказался бороться со своими чувствами к Сягэ, я добила его, нарисовав ужасающее будущее. Теперь он вряд ли позволит себе даже взглянуть в ее сторону. Мандзю выпрямил спину, бросил ложку в траву и поднялся.

– Ты права. Прошлой ночью я был слишком беспечен. Мне нужно прогуляться немного, прийти в себя. Ты не окажешь мне услугу?

– Конечно. Все, что попросишь, – старательно пряча улыбку, ответила я.

– Присмотри за хиганбаной, пока я буду бродить по полям.

– Это будет очень легко. – Я улыбнулась и, даже не глядя на цветок, пустила в него свой энергетический поток. Хиганбану накрыл полупрозрачный золотистый купол. – Не беспокойся Мандзю-сан, твой подопечный будет в полной безопасности.

– Благодарю, Мизуки. Наслаждайся похлебкой, пока она не остыла. Ешь досыта.

Я заметила странный блеск в его глазах. Они наполнились влагой. Мандзю моргнул и, отвернувшись, пошел прочь так быстро, что спустя минуту уже скрылся из виду. Мое сердце ликовало. Наслаждаясь своей маленькой и такой легкой победой, я с удовольствием принялась есть похлебку, которую тенин приготовил только для меня. Но ограничиваться ею не стала: оставшееся в донабэ вино добавило веселья и радости в этот прекрасный солнечный день.

Лишь после наступления ночи к цветку вернулся Мандзю. Он сел у костра, жизнь которого я поддерживала к его приходу. Поставив на камень, который все это время лизал огонь, горшок с остывшей похлебкой, протянула ему ложку. Насытившись, днем я разыскала ее в траве и вымыла в ледяном ручье, который сбегал с заснеженной горы. Мандзю даже не взглянул на нее и отрицательно покачал головой. Он обхватил руками колени и положил на них голову. Тихо потрескивал костер, допевали свои последние песни цикады. Над травой кружили сверчки. Они напоминали мои блуждающие огоньки, только белые и не такие яркие.

– Ты совсем не хочешь есть? – Я села рядом и положила захмелевшую от вина голову Мандзю на плечо. От его близости приятное тепло снова разлилось по всему телу.

Мандзю снова покачал головой и легонько дернул плечом, давая понять, что не хочет, чтобы я прижималась к нему.

– Разве ты не хочешь спать? – Он повернулся ко мне и выдавил из себя подобие улыбки.

– Хочу. День был такой долгий, а вина оказалось для меня одной так много, что я просто валюсь с ног.

– Не мучай себя, – мягко проговорил Мандзю и убрал прядь с моего лба. – Ложись спать. Утром я приготовлю тебе рисовые лепешки.

Подавив сладкий зевок, я отодвинулась от тенина. Встать на ноги было ошибкой. Голова закружилась, и я едва не рухнула прямо на Мандзю. Подавив смешок, рванула вверх и в прыжке обернулась лисицей.

– Кай-кай!

– Иди сюда. – Теперь голос Мандзю вновь звучал ласково. Он похлопал ладонью рядом с собой и снова мне улыбнулся.

Неужели мой лисий облик вызывал в нем прилив умиления и нежности? Значит ли это, что мне нужно почаще принимать облик кицунэ, чтобы он мог быстрее забыть о своих проблемах и несчастной любви к Сягэ. Мягко ступая по траве, я легла рядом с ним. Мандзю вытянул ноги, и я положила на них свою голову. Свет от костра бил красным отсветом сквозь закрытые веки. Я опустила на морду оба хвоста, и стало совсем хорошо. Мягкая рука тенина легла на мою мохнатую голову и принялась чесать за ушком. Это было прекрасно. Тягучий сон быстро увлек меня за собой, я даже не заметила, как уснула.

– Мандзю… – тихий голос Сягэ вырвал меня из сна.

Она стояла позади нас и с улыбкой любовалась на тенина, ворошившего остатки догорающих веток палкой. Я оторвала голову от колен Мандзю и поднялась на лапы. Он тоже встал, отбросил палку и подошел к ночной гостье.

– Сягэ, – тенин взял ее за руки, – тебе не нужно больше приходить сюда.

Он отвел от нее взгляд и опустил голову.

– Что?.. – Сягэ непонимающе моргала глазами и поочередно смотрела то на Мандзю, то на меня.

– Нам надо поговорить. – Он повернул голову ко мне, кивнул в сторону хиганбаны и потянул Сягэ за руку, давая понять, что им нужно отойти.

Растерянная, она озиралась по сторонам, но подчинилась Мандзю. Тенины отошли недалеко и встали друг против друга. Навострив уши, я легла на траву так, чтобы она скрывала меня, но можно было видеть тенинов.

– Мы больше не можем видеться, – тихо, с болью в голосе произнес Мандзю.

– Но почему? Вчера же было все так хорошо. Что изменилось с тех пор?

– Я долго думал. Весь день до ночи бродил по долине небес и принял решение. Наши чувства преступны. Аматерасу никогда не простит нам этого. Боги покарают нас. Если с тобой что-нибудь случится, я никогда не прощу себе этого. Я буду ненавидеть себя за это всю оставшуюся жизнь. Да, Сягэ, я люблю тебя! И поэтому, чтобы уберечь тебя и сохранить жизнь, я решил прекратить наши встречи, пока это не зашло слишком далеко. Сейчас я могу остановиться. Но если все зайдет дальше, я не смогу найти в себе силы противостоять нашей любви. Поэтому не приходи сюда больше, пожалуйста. Дай мне забыть тебя.

– Но, – Сягэ попыталась возразить, но Мандзю легонько прикрыл ей рот ладонью и не дал договорить.

– Пожалуйста, не надо. Мне так же больно, как и тебе. И пока я нашел в себе силы отказаться от нас и не поддаваться грешной любви, просто уходи сейчас и не возвращайся. Пожалуйста.

– Мизуки обещала проследить, чтобы богиня не узнала о нас… – прошептала Сягэ, опустив голову. Ее голос дрожал. Серебряные волосы упали на лицо. Ее слез не было видно, но они ощущались в воздухе.

Тихая печаль опустилась на поляну. Щемящее чувство прокралось в мою грудь и тяжелым камнем залегло под сердцем. Невозможно было смотреть на них. Боль, исходящая от Сягэ, вырвалась наружу и с треском разлилась в воздухе. Резко умолкли цикады. Погасли блуждающие огоньки сверчков. Лишь костер яростно трещал, пламя грозилось выбраться из-под камня и сбежать, сжигая все на своем пути. В моей груди тоже жгло – знакомое чувство предательства. Вот уже второй раз я предаю того, кто доверился мне. Было настолько гадко, что я не смогла больше наблюдать за тенинами и, отвернувшись, закрыла уши двумя хвостами. Пусть объяснятся без меня. Свое мерзкое дело я уже сделала. Мандзю оттолкнул от себя Сягэ.

Опустив голову, Сягэ ушла. Проводив ее взглядом, Мандзю вернулся к костру. Внутри меня боролись два чувства. С одной стороны, мне было очень жаль Сягэ. Я чувствовала, что ее сердце разбито. И виновата в этом была я. С другой стороны, я выполнила свое обязательство перед Аматерасу. Разве не для этого она взяла меня к себе в услужение? Но эта прекрасная тенинка стала моей подругой, и я обещала ей помочь с возлюбленным, но вместо этого предала ее. Вот только волею случая возлюбленный у нас был один на двоих. Я тоже полюбила Мандзю и боролась за него теми способами, которые были мне доступны. Победа была за мной. И от этого, несмотря на давящее гадкое чувство предательства, в душе ощущалась радость. Дорога была свободна, и теперь я легко смогла бы завоевать нежное сердце Мандзю.

Эту ночь я не сомкнула глаз. Слишком много чувств было внутри меня. Мандзю тоже не спал. Сидел у костра и поддерживал в нем жизнь. Похоже, огонь был единственным живым существом в эту ночь. Все остальные умерли. Даже голоса певучих цикад не возобновили свое пение. В ту ночь Мандзю так и не позвал меня снова лечь рядом с ним. Я догадывалась о том, какие чувства он испытывает сейчас, и решила не трогать его. Пусть проживет свою боль. Его душевные раны я залечу позже, когда наступит рассвет.

* * *

Жизнь с Мандзю потихоньку налаживалась. Негласно имя Сягэ было под запретом и не упоминалось вовсе. Первые дня три мой тенин был молчалив и мрачен. Но потихоньку оттаял, и на его губах все чаще появлялась улыбка. Сначала легкой бабочкой она едва касалась его губ и тут же исчезала. Потом она стала задерживаться подольше. И вот к концу недели мы вместе смеялись над моими рассказами из детства. Я часто бедокурила и попадала в нелепые истории и бесила отца. Но мир вокруг меня был настолько интересен, что даже под страхом отцовской палки я бежала со всех ног к новым приключениям. Мне с щенячьего возраста прививались любовь и почтение к богине Инари. Но я никогда не видела ее. Мне очень хотелось встретиться с ней и показать нашей покровительнице и хозяйке, как сильно я ее люблю. Был какой-то праздник. Все племя кицунэ собралось в храме, чтобы поприветствовать богиню. Лисий народ терпеливо ждал, когда она появится, а ее все не было. Бегать в храме с другими лисятами мне запретили. Я заскучала, сидя в углу, и не заметила, как заснула. Праздник прошел без меня. Мать разбудила меня, когда пришло время уходить. Я с удивлением обнаружила, что все уже закончилось. Тогда с криком «не-ет» я кинулась к алтарю и стала звать богиню. Ко всеобщему удивлению, Инари пришла на мой зов. Я кинулась к ней с криком:

– Обманщица! Я так долго ждала тебя, чтобы рассказать, как сильно люблю и хочу служить тебе, а ты так и не явилась, чтобы обнять меня! Как ты могла?

В толпе лис кто-то ахал и был возмущен, кто-то, прикрыв рот ладонью, смеялся. А я ревела навзрыд. Так боялась, что богиня меня оттолкнет. Отец вырвался из толпы и со свирепым видом хотел было схватить меня за шкирку и оттащить от Инари. Но богиня меня обняла и громко рассмеялась.

– Вот будет мне прекрасная слуга, когда вырастет! – Замерший на мгновение храм разразился благоговейным хохотом. – Придешь ко мне служить, когда подрастешь?

Инари подняла меня на руки и, улыбаясь, посмотрела мне в лицо.

– Зачем ждать, когда вырасту? Забирай меня сейчас! – Я осмелела и обвила шею богини своими маленькими ручонками. Она рассмеялась еще громче.

– Что же я буду делать с такой крошкой? Подрасти еще немного, и тогда я заберу тебя к себе. Ты будешь преданно мне служить?

– Да-а! – мой восторженный вопль разнесся по всему храму.

Подоспевшая мать попыталась забрать меня из рук Инари, но я, предчувствуя наказание, которое меня ждет дома, еще крепче вцепилась в шею богини и закричала во весь голос:

– Нет! Не хочу домой! Хочу к тебе! Хочу, чтобы ты была моей мамой!

Уже не помню, как мать с отцом, шипя на меня, оторвали меня от богини. Про то, что было со мной позже дома, вспоминать до сих пор страшно.

– Так, значит, ты еще малышкой поклялась преданно служить Инари, а сама сбежала в услужение к Аматерасу? – Смеясь, Мандзю разложил приготовленный на пару рис в миски. – Быстро же ты разлюбила свою богиню.

– Вовсе не разлюбила, – я взяла щепотку риса и завернула его в сушеный лист водоросли, – зря ты так обо мне. Если бы не отец, я бы так и осталась служить нашей покровительнице. Я по-прежнему люблю ее. И никогда от своей любви не отказываюсь. Если уж люблю, то до конца.

– Ладно, не обижайся. – Мандзю по-дружески положил мне руку на плечо и слегка сжал его пальцами. В ответ я потерлась щекой о его ладонь. Мне были приятны эти моменты: когда он забывал о своей несложившейся любви и всю заботу и внимание отдавал мне. Тогда я начинала верить, что смогу не только влюбить его в себя, но и убедить его нарушить запрет на любовь не ради Сягэ, а ради меня. В мечтах, которыми я грезила перед сном, все именно так и происходило. Оставалось только реализовать их в жизни.

– Мандзю… – тихий робкий голос за нашими спинами прервал нашу идиллию. Мы обернулись на зов одновременно.

Перед нами стояла Сягэ. Я не видела ее чуть больше недели, но ее было не узнать. Она высохла, как колодец, в котором давно не было воды. Под глазами прижились черные круги. Бледные губы потрескались и шелушились. Спина Сягэ сгорбилась, она была похожа на старушку.

– Что с тобой случилось? – встревоженный Мандзю поднялся на ноги и, забыв о нашей трапезе, бросился к Сягэ.

– Я не смогла… – тихо промолвила природный дух. – Я не смогла сделать, как ты велел. Не сумела забыть тебя. Я словно существовать перестала после твоих слов. Прости, я очень старалась, отвлекала себя другими мыслями. Но ты никак не выходишь ни из моей головы, ни из памяти, ни из сердца. Если хочешь, чтобы я забыла тебя, то лучше убей меня.

Дрожащими руками Сягэ протянула ему танто. Острое лезвие молнией сверкнуло в руках Мандзю. Она выхватил из ее рук нож и швырнул далеко в траву. Ни говоря ни слова, он притянул к себе Сягэ, обнял и крепко прижал к себе. Я задохнулась, увидев в его объятиях другую. Я смотрела на его лицо, по которому сбегала крупная слеза, и не могла поверить, что еще вчера мы сидели в обнимку с тенином и болтали всю ночь до рассвета. Считали падающие звезды и придумывали, что это боги ради развлечения швыряют в смертных осколки звезд. Спать так и не легли. Встретили нежно-розовый рассвет. Вдыхали хрустальный воздух и мечтали о сливах. Спорили, кто отправится собирать их в долину, когда настанет день. Неужели все это ничего не значило для него? Как могла Сягэ одним своим появлением перечеркнуть все, что только начало зарождаться между мной и Мандзю? Я не бегала в тот день по полям, но сердце жалил какой-то невыносимо острый шип. На мгновение оно перестало биться и из груди переместилось к горлу. Мне было слишком больно смотреть на них, непролитые слезы душили беспощадно. Но я не могла оторвать глаз от них.

– Моя душа, – шептал ей в ухо Мандзю. – Я хотел спасти тебя от смерти, но ты сама предпочла смерть. Я тоже ни на секунду не забывал о тебе.

Он терся щекой о бледные щеки Сягэ, и те тут же розовели. Мандзю потерся носом о ее нос, и в безжизненных глазах тенинки появился свет. Наконец, он коснулся губами уголков ее рта, и губы Сягэ заалели. Они больше не были похожи на иссохшую, потрескавшуюся землю.

– Ты все еще любишь меня? – неуверенно спросила Сягэ.

– Больше, чем свою собственную жизнь, – ответил Мандзю, накрыв ее губы своими.

Сягэ принимала поцелуй Мандзю, и из ее глаз ручейками сбегали слезы. Но они будто оживили ее: чем больше слез проливала Сягэ, тем прекрасней становилось ее лицо. Мандзю все не отрывал своих губ от ее. Эти мгновения длились для меня целую вечность. Раздираемая ревностью, я наблюдала за тем, как тенины закрывают глаза во время поцелуя, как наполняются нежностью их крепкие объятия. Как на их красивых лицах отражаются безмятежное счастье и облегчение. Я хотела крикнуть. Приказать, чтобы они прекратили, остановились, но голос изменил мне. Из горла вырвался лишь судорожный вздох.

– Прости. Я так боялся нарушить запрет, что совсем не подумал о твоих чувствах. Не предполагал, что своим решением причиню тебе такую боль, – оторвавшись наконец от губ Сягэ, произнес Мандзю.

– Жестокий, – шутливо укорила Сягэ, – лучше быть проклятой богами, чем жить без тебя.

– Эту ошибку я больше не повторю. Жаль, что я не понял этого раньше. Мне было больно отказываться от тебя. Но я сделал это из благих намерений.

– Я знаю. – Сягэ положила голову ему на плечо. Ее глаза светились счастьем. Мне невыносимо было смотреть на это.

Они оторвались друг от друга, и Сягэ наконец заметила меня.

– Здравствуй, Мизуки. Прости, что не сразу поприветствовала тебя.

– Тебе было не до меня, – огрызнулась я.

– Ты не расскажешь о нас Аматерасу? – Она с надеждой посмотрела на меня.

– Да ну вас, – я махнула на них рукой. – Следите за своим цветком. Я пойду за сливами.

Ни видеть, ни слышать я их была не в состоянии. Мне нужно было поскорее сбежать от объятых счастьем тенинов и пережить свою боль.

– Кай-ка-аай! – взметнувшись в воздухе, я обернулась лисицей и убежала прочь.

Остаток дня и всю ночь я провела в бессмысленном беге. Я бежала без цели, не разбирая дороги – лишь бы заглушить вой сердца внутри. Глупая Сягэ все испортила. Лучше бы ты там, под землей, убила себя тем самым танто, который ты хитро вручила Мандзю. Хотела переложить ответственность за свою смерть на него? Ты же знала, что он не способен на убийство. На это способна только я.

В тот момент я действительно была готова убить свою соперницу. Так неожиданно она явилась в наш славный мир с Мандзю и одним своим появлением разрушила все мои мечты и планы.

Луна выплыла на середину неба и осветила долину. Я не сдержалась и вылила свою боль в протяжном лисьем вое. Спящие в траве птицы вспорхнули и разлетелись по сторонам. Напуганные, ослепленные тьмой, они сталкивались друг с другом и, поверженные своими же собратьями, с тихим свистом падали в траву. Растревоженные поднявшимся шумом цикады невпопад запели, усиливая окружавшую какофонию звуков. Обессиленная, я упала в траву и прорыдала всю ночь. Лишь с приходом рассвета я забылась кратким сном. К пробуждению я уже знала, как поступлю. Я буду действовать, как Сягэ. Мандзю слишком робок и осторожен. Он боялся нарушить запрет. Поэтому он никогда не проявлял инициативы. Сягэ сама липла к нему. Сама признавалась в чувствах и вытягивала из него признания в ответ. Он отверг ее, а она обнаглела и пришла с ножом в руках, моля ее убить. Шантажистка. Она точно рассчитала, что Мандзю не способен воткнуть в нее нож и пожалеет несчастную. И как ловко она разыграла тоску своим видом умирающей мученицы. Вот Мандзю и сжалился над ней, потому решил нарушить запрет. Сягэ всегда первая говорила ему о своей любви. Он лишь принимал ее признания. Но Мандзю не знает о том, что я тоже люблю его. Я решила поступить, как Сягэ – признаться тенину в своих чувствах, и пусть выбирает между нами.

Приняв решение, я отправилась обратно к месту, где росла хиганбана. Приходилось гнать прочь мысли о том, что всю ночь эти двое провели одни, без моего надзора. Не хотелось представлять себе то, чем они там занимались. Чем ближе я подходила к месту, где рос цветок, тем меньше уверенности у меня оставалось. Не хотелось, чтобы Сягэ узнала о моей любви к Мандзю. Мне тогда придется открыто признать, что я предала нашу дружбу. За ночь ненависть к ней поугасла. Она же не виновата, что влюбилась в Мандзю. Он был слишком хорош. Невозможно в него не влюбиться. Но и меня винить в моих чувствах тоже нельзя. Невольно мы оказались соперницами, и наши пути должны разойтись. Потерять единственную подругу было страшно. Еще страшнее было быть отвергнутой Мандзю.

– Мизуки. – Увидев меня, Сягэ встала с колен МОЕГО Мандзю и протянула мне навстречу руки. – Тебя не было всю ночь. Где ты была? Мы уже начали волноваться о тебе. И где же сливы?

– Съела по дороге, – буркнула я и подпрыгнула вверх. – Кай-кай! – На землю я приземлилась уже человеком.

В траве я заметила початый кувшин с вином. Недолго думая, я схватила сосуд и приложилась к нему губами. Сладкий персиковый напиток обжег мне горло и разжег в желудке огонь. Тот недовольно зарычал, и я икнула.

– Похоже, сливы не насытили тебя, Мизуки, – рассмеялся Мандзю. – Иди сюда, садись к огню. На рассвете я поймал спящего зайца в траве. Я зажарил его для тебя.

Сягэ хихикнула и обвила руками шею Мандзю:

– Я, пожалуй, пойду. Мне нужно проверить корни нашего ликориса. Нам крепко достанется от богини, если они начнут сохнуть или гнить. Найду в недрах земли воду и напою их. – Она поцеловала тенина и скрылась под землей, оставив нас с Мандзю наедине.

Всю дорогу сюда я прокручивала в голове предстоящий разговор с Мандзю. Но сейчас все слова вылетели из головы, и я не могла выдавить из себя ни звука. Оказывается, признаваться в своих чувствах человеку, которого любишь, – непростая задача. Какая, оказывается, Сягэ смелая, раз нашла в себе силы признаться. Ну ничего, я тоже смелая. Вот только съем приготовленного специально для меня зайца.

– Где ты была прошлой ночью? – Мандзю сел рядом, убрал с моего лба прядь волос и заглянул мне в лицо. – Я волновался за тебя.

– Гуляла. – Не глядя на него, я впилась зубами в мясо.

– Так долго? – Мандзю протянул мне миску с рисом.

– Мне нужно было побыть одной, подумать кое о чем. – Я мотнула головой, отказавшись от риса.

– Надеюсь, тебе было хорошо наедине со своими мыслями. – Мандзю не унимался и продолжил предлагать мне еду. В этот раз он протянул мне вино. Кивнув в знак благодарности, я сделала большой глоток. Это должно было придать мне храбрости.

– Благодарю, Мандзю-сан, мне было хорошо одной, – ответила я, вспоминая, как проревела всю ночь.

Я молча жевала мясо, пытаясь подобрать слова, чтобы начать разговор. Решила зайти издалека – это даст мне возможность морально подготовиться к признанию и понять, насколько сильно Мандзю любит Сягэ.

– Если бы Сягэ не призналась тебе в любви, ты тоже не признался бы ей?

– Конечно, нет! Мы же тенины, нам нельзя любить, ты забыла?

– Значит, если бы Сягэ сама не рассказала тебе о своих чувствах, ты бы не любил ее?

– Любил… – не глядя на меня, ответил Мандзю. Он пристально смотрел на огонь, будто тот был его собеседник, а не я. – Почему ты спрашиваешь об этом?

– Хочу понять ваши чувства, – с досадой ответила я и тоже отвернулась.

– Получается, что ты тоже любил Сягэ, но боялся ей признаться и нарушить закон. А если бы тебе кто-то другой, а не Сягэ сказал, что любит тебя, ты тоже ответил бы ему взаимностью? – я все пыталась подвести разговор к нужной точке.

– Нет. Природным духам не дано любить, – пожал плечами Мандзю.

– Но Сягэ ты любишь?!

– Да.

– Но почему? Ты же тенин, тебе нельзя любить. Ты сам так сказал. Тогда почему ты любишь Сягэ?

– Мне сложно это объяснить. Когда я впервые увидел ее, то почувствовал нечто странное внутри. Будто мы были знакомы очень давно и на какое-то время расстались. И вот наконец-то встретились после долгой разлуки. Я ощутил в ней нечто родное – не могу тебе этого объяснить. Просто чувствую так, и все. Когда Сягэ рядом, моя душа поет и радуется. Понимаешь, о чем я? – Мандзю повернулся ко мне и улыбнулся самой широкой, самой милой улыбкой. Той самой, которую я очень любила.

Конечно, я понимала, что он имел в виду. Ведь то же самое испытывала и я, когда Мандзю был рядом со мной. Я кивнула ему вместо ответа.

– Бывают такие встречи, когда перед тобой оказывается совершенно незнакомый человек, а у тебя внутри есть ощущение, будто ты его знаешь. И у вас на двоих есть одна история. Вы точно общались уже, вот только забыли, где и когда. И сейчас, когда ты встретил этого человека вновь, уже не хочется его отпускать от себя и нужно сделать все, чтобы ваше общение возобновилось. Ты пытаешься обратить на себя его внимание, боясь, что незнакомец снова исчезнет из твоей жизни. А потом оказывается, что он и сам не против остаться рядом с тобой, потому что чувствует то же самое. И вот проходят мгновения, а вы уже не можете расстаться, потому что вам обоим этого не хочется. Наверное, это и называется родством душ. А может, сама любовь так рождается в сердцах двоих. При условии, если это взаимно.

Если сейчас не решусь ему признаться, то еще долго не будет подходящего момента. Я набрала побольше воздуха в легкие и зажмурилась, посчитала до трех, открыла глаза и выпалила:

– Я понимаю, о чем ты. Все то же самое испытала я, когда впервые увидела тебя. Тогда, на рассвете. Когда первые солнечные лучи коснулись твоего лица и осветили его. Ты будто сам стал солнцем. При виде тебя моя душа пела. Ты был так увлечен своими чувствами к Сягэ… И даже не заметил, что я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой.

– Что? – Мандзю вздрогнул. С его лица мгновенно исчезла улыбка. Выражение счастливой мечтательностью сменилось на удивление, больше похожее на ужас.

– Ты все слышал. – Я спрятала лицо в ладонях, не в силах смотреть на него. – И не надо смотреть на меня так, будто я на твоих глазах с огромным аппетитом съела слизняка.

– Прости, – он растер ладонью лоб и поднялся на ноги.

Убрав от лица руки, я подняла голову и посмотрела на него. Мандзю метнулся сначала в одну сторону. Остановился, почесал затылок. Пальцы запутались в его длинных волосах. Он попытался вытащить их, но лишь еще больше спутал пряди. С змеиным шипением нервно выдернул пальцы из пучины густых волос, и те, наконец, освободились из плена, захватив с собой целый клубок из спутавшихся волосин. Брезгливо стряхнув их в траву, Мандзю устремился ко мне и ткнул в меня пальцем:

– Ты!.. – Он не договорил, покачал головой и зашагал в противоположную сторону.

Ну, спасибо, любимый тенин. Не такой реакции я ждала от тебя. Я нетерпеливо ждала ответа на свои чувства, а Мандзю схватился за голову. Внутри все сжалось от страха. Вот прямо сейчас он возьмет и оттолкнет меня. И что я буду делать со своей любовью к нему? Смогу ли выжить после его отказа? Даже боги не подозревали, как сильно я хотела быть любимой Мандзю. Ради него я готова была нарушить все существующие законы и правила. Он единственный, кто был нежен, заботлив и ласков со мной. Всю мою жизнь со мной обращались иначе. Мандзю был первым, кто разглядел во мне личность, а не безмолвного исполнителя чужих прихотей.

Несколько минут Мандзю стоял неподвижно, как врата тории[24]. Лишь спутавшиеся длинные волосы развевались на легком сентябрьском ветру. Он сложил руки на затылке и вглядывался в даль. А я пыталась услышать его мысли. Наконец Мандзю опустил руки, прерывисто вздохнул и вернулся ко мне. Подошел, сел рядом и, положив ладонь на мое плечо, заглянул мне в лицо.

– Мизуки, ты не можешь любить меня. – Его голос был мягким и нежным. Он по-доброму смотрел на меня, но слова разрывали мое сердце на части.

– Но почему? Почему Сягэ может любить тебя, а я нет? – сопротивлялась я.

– Потому что мое сердце уже занято Сягэ. – Он осторожно погладил меня по голове, как маленького капризного ребенка, готового через мгновение разразиться плачем.

– Но ты не ответил, любишь ли ты меня? – Я ждала, очень ждала, что он ответит мне взаимностью. И он ответил.

– Мизуки, я люблю тебя. Тенины созданы любить все живое. Мы помогаем, утешаем, даем надежду, когда чья-то душа потеряна, а чье-то сердце разрывается от боли. Для этого и существуют природные духи. Я люблю тебя, иначе не могу. Но моя любовь к тебе не такая, как к Сягэ. Я могу любить тебя только как сестру или близкого друга. Но как женщину, как родную душу я люблю Сягэ. Пойми меня, пожалуйста.

– Нет! – Я скинула с себя руку Мандзю. – Мне не нужна такая любовь! Я тебе не сестра! Я, между прочим, тоже женщина, если ты не заметил. Красивая женщина! Ни один смертный не может устоять перед моей красотой. Я могу заполучить любого мужчину, которого захочу. Но мне не нужен любой. Мне нужен ты.

– Я ни разу и не сомневался в твоей красоте, Мизуки, ты очень красива, – терпеливо и мягко продолжал Мандзю. – Но я никогда не смотрел на тебя как на женщину.

– Но почему? – Я встала и нависла над ним, посмотрев сверху вниз. – Почему ты не видишь во мне женщину?

– Потому что с некоторых пор для меня существует только одна женщина – Сягэ, – тихо сказал он, опустив голову.

Я долго сдерживала себя, но больше не могла терпеть. Крупные слезинки весенним горным ручьем побежали по щекам, падая в траву. После слов Мандзю у меня почти не осталось надежды. Я готова была цепляться за любую травинку, лишь бы услышать, что у меня есть хотя бы крошечная надежда на то, что Мандзю когда-нибудь сможет полюбить меня в ответ.

– А если бы не было Сягэ, ты бы смог полюбить меня?

– Если бы не было Сягэ, я был бы примерным тенином и соблюдал закон.

– Но ты его уже нарушил с ней! Так ответь мне, не ссылаясь на законы богов: смог бы ты влюбиться в меня, если бы не было Сягэ?

– Не знаю, Мизуки. Прости. Возможно, мог бы, – он задумался на пару мгновений. Мне показалось, мыслями он унесся куда-то далеко. Об этом говорил его погасший взгляд. Вскоре он оживился и, понизив голос, продолжил: – Мне было приятно находиться рядом с тобой, заботиться о тебе. Ты такая славная и милая. И, конечно, красивая. Возможно, я бы влюбился в тебя. Но Сягэ я встретил раньше. И полюбил раньше, чем узнал тебя. Мизуки, я очень ценю твои чувства и уважаю тебя, но умоляю, не становись между мной и Сягэ. Я и так долго боролся с собой, боясь преступить закон. И теперь, когда наконец решился на запретную любовь и впервые за все свое существование почувствовал себя счастливым, я бы не хотел, чтобы кто-то вставал между нами. Мизуки, прошу, пойми меня. Моя любовь принадлежит Сягэ. Я могу быть тебе братом и любить искренней братской любовью. Буду заботиться о тебе всю свою жизнь, если хочешь, только не требуй от меня того, чего я не могу тебе дать.

Мое сердце разбилось на миллиарды мелких кусочков и рассыпалось бесчисленными звездами в небе. Но одна крошечная искорка надежды осталась тлеть внутри меня. Он сказал, что полюбил бы меня, если бы не было Сягэ. Мне нужно было об этом подумать.

– Хорошо, давай сделаем вид, что этого разговора никогда не было, – вытерев слезы, предложила я.

– Конечно, пусть все будет как прежде. Я очень благодарен тебе, Мизуки. Спасибо за понимание и за то, что нашла в себе смелость признаться в своих чувствах. Уверен, когда-нибудь ты встретишь своего дзинко[25] и он полюбит тебя так же сильно, как я полюбил Сягэ. Ты обязательно будешь счастлива рядом с ним.

«Ага, как же, – крутилось в голове в ответ, – я смогу быть счастлива только рядом с тобой. Кроме тебя, мне никто не нужен. И я найду способ, чтобы ты смог разлюбить свою Сягэ и ответил мне взаимностью». Но вслух я сказала:

– Мне нужно снова побыть наедине с собой. Ты не будешь возражать, если следующую ночь я не буду вместе с тобой охранять хиганбану? Мне нужно привести в порядок свои мысли.

– Я понимаю твои чувства. Конечно, я не буду возражать. Возьми себе времени столько, сколько тебе нужно. К твоему возращению я приготовлю что-нибудь вкусное, чтобы порадовать тебя.

Обернувшись лисицей, я убежала в поля. Меня терзали вопросы, ответ на которые хотелось найти внутри себя. Чем я хуже Сягэ? Почему он выбрал ее, а не меня. Разве Мандзю не сказал, что я красива? Сказал. И если бы не было Сягэ – полюбил бы меня. Именно эти слова засели внутри меня, раздувая искру надежды. Если бы не было ее… Этой доброй прекрасной тенинки. Без нее я была бы счастлива. Зачем мне такая подруга, если ее присутствие в моей жизни причиняет боль? Теперь, после объяснения с Мандзю, кроме ненависти, я ничего к ней не испытывала. Мне больше была не нужна ее дружба. Я всю жизнь обходилась без друзей. Обойдусь и без подруги, которая стала соперницей. А соперников нужно устранять со своего пути. Когда мне было лет сто, отец праздновал что-то с двумя друзьями. Он веселился с ними, улыбался им, пил с ними крепкий сётю[26]. Когда все напились и улеглись прямо там же, где и пили, распластавшись на циновках, уснувший раньше всех отец поднялся и осмотрелся. Он был абсолютно трезв. Его глаза зло сверкнули, и он достал из рукава острый нож. Громкий храп заглушал брачную мелодию цикад. Я не спала и наблюдала за отцом. Он взмахнул ножом, и спустя пару мгновений храп стих навсегда.

– Не спишь? – ухмыльнулся отец, заметив застывший ужас в моих глазах.

– Зачем вы это сделали, отец? Это же ваши друзья.

– Они были когда-то моими друзьями. Я должен был стать повелителем лисьей долины. Но эти двое встали у меня на пути и поддержали моего соперника, а не меня. Какие они друзья после этого? Всегда избавляйся от соперников, Мизуки. Только тогда ты сможешь получить то, чего хочешь.

Этот урок я запомнила навсегда. Отец тогда добился своего. Он стал повелителем лисьей долины, и никто не посмел препятствовать ему. Я дочь своего отца, несмотря на то, что ненавижу его всем сердцем. Из него вышел плохой папа, но учителем он был хорошим.

Я лежала у горной реки и слушала, как быстрый поток разговаривает с камнями. Свет луны падал на пенные завитушки маленьких волн, и те начинали искриться и блестеть. Вода казалась серебряной. Я молила реку унести мои печали далеко-далеко в море, чтобы они растворились в соленой воде вместе с моими слезами. Но река была глуха ко мне. И моя ревность все больше росла в груди. Она ширилась с каждой мыслью о том, что там, возле алой паучьей лилии, сидят два тенина и наслаждаются друг другом. Сомнений в том, что Сягэ пришла к Мандзю этой ночью, у меня не было, но я решила проверить. Что есть мочи я пустилась к цветку. Мне нужно было увидеть собственными глазами любовь Мандзю, когда он смотрит на НЕЕ. Собрав все силы, я пустилась обратно. Чем ближе становился ликорис, тем чаще билось мое сердце. Оно знало, что будет больно. Но я решила, что должна это увидеть. И увидела.

Мандзю смотрел на Сягэ так, как никогда не смотрел на меня. Нежность, восхищение, страсть, любовь – все, что можно испытывать к поистине любимому человеку, читалось в его глазах. Сягэ смотрела на него так же. Они без остановки осыпали друг друга поцелуями. Казалось, они готовы были съесть друг друга. Приподняв голову над травой, я наблюдала за ними из темноты. Но эти двое были так увлечены друг другом, что будь тут стая лис, они никого бы не заметили. Тихо смеясь, они легли на землю. Мандзю с жадностью срывал с Сягэ одежды и впивался губами в ее тело. Она тихо постанывала в ответ, выгибаясь навстречу его губам. Смотреть на это дальше у меня не было сил. Мандзю снова разбил мне сердце. Решение пришло само собой: молнией сверкнуло перед глазами, и я поняла, что нужно делать. Я покинула влюбленных и пошла искать Аматерасу.

Великую богиню я нашла ближе к рассвету. Она уже встала и готовилась показать миру свой солнечный лик. Я переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти. Решила, что будет лучше, если появлюсь перед ней в человеческом обличии. Подпрыгнула, обратилась и приземлилась девушкой. Открыв глаза, я обнаружила Аматерасу, стоявшую прямо передо мной.

– Мизуки? Что ты здесь делаешь? Разве ты сейчас не должна присматривать за тенинами, охраняющими цветок?

– Прошу прощения, Великая богиня, что побеспокоила вас, – я поклонилась ей как можно ниже. – Вы просили меня проследить за двумя природными духами и доложить вам, если что-то пойдет не так. – Я отвесила ей еще один поклон, более низкий: буквально легла на колени, выставив перед собой руки.

– Можешь встать, – добродушно разрешила Аматерасу. – Рассказывай, что там случилось. Надеюсь, моя алая паучья лилия не пострадала?

– Хиганбана чувствует себя прекрасно. Ее хорошо охраняют.

– Раз с цветком все хорошо, тогда зачем ты пришла?

– Тенины, моя госпожа, – с поклоном ответила я. Сердце защемило, ведь именно сейчас я вынесу приговор Мандзю и Сягэ. К горлу подкатила тошнота, но я поборола в себе это чувство и решительно продолжила, потому что после увиденного этой ночью я начала невольно ненавидеть и самого Мандзю. – Они нарушили закон богов.

– Что? – глаза Аматерасу гневно сверкнули. – Что они сделали?

– Они полюбили, Великая богиня. Мандзю и Сягэ нарушили закон, полюбив друг друга. Этой ночью они отдались любви целиком и полностью, наплевав на все запреты. Но прошу не наказывать обоих, моя госпожа, я видела, как Сягэ умоляла Мандзю нарушить закон. Он отвергал ее, но она пришла к нему с ножом и просила лишить ее жизни из-за неразделенной любви. Из жалости к ней Мандзю согласился. Поэтому стоит наказать только Сягэ.

– Да как они посмели?! – Аматерасу не дала мне закончить: богиня махнула своим длинным шелковым рукавом, попутно накрыв меня им. И, когда рукав спал с моего лица, я оказалась на поляне Хиганбаны. Я вновь обернулась лисицей. Найти спящих влюбленных не составило труда. Они лежали в обнимку возле ликориса. Мандзю крепко держал в своих объятиях Сягэ. Она положила голову ему на плечо. Даже у спящей на лице играла блаженная улыбка. Аматерасу не стала церемониться с ними и сразу приступила к делу.

Сонные, ничего не понимающие Мандзю и Сягэ испуганно смотрели на Аматерасу, силясь понять, что происходит. Великая богиня взмахнула широким рукавом, сотканным из нежнейшего шелка и расшитым тысячами солнц, и тело Сягэ оторвалось от земли и взмыло в воздух. Несчастная не отрывая глаз смотрела на своего возлюбленного и тянула к нему руки. Мандзю вскочил и кинулся к тенинке. Он протянул к Сягэ руки, но смог лишь едва коснуться ее кончиками пальцев. Увидев это, Аматерасу нахмурила брови и взмахнула другим рукавом, отчего Мандзю отлетел в сторону и упал навзничь. Он быстро поднялся на колени и так и стоял на четвереньках, не в силах пошевелиться. Природные духи не отрывая глаз смотрели друг на друга. Сягэ по-прежнему тянула руки к своему возлюбленному:

– Мандзю… – тихо прошептала она.

– Сягэ… – он тянул к ней руки так, как подсолнух тянется к выглянувшему из-за туч солнцу в пасмурный день.

– Довольно! – прогремела на всю долину Аматерасу.

Рукой, которая силой энергетического потока удерживала Сягэ в воздухе, Богиня отшвырнула тенинку в сторону хиганбаны, тело природного духа упало рядом с цветком и скрылось под землей.

– Сягэ! – закричал Мандзю. Его пригвоздило к земле, и он не смог сорваться с места.

Оставшийся на поверхности земли тенин с болью в глазах посмотрел на Великую богиню. Губы дрожали, и он поджал их, прикусив изнутри зубами.

– Ты не должен был нарушать закон богов, – холодно сказала Аматерасу.

Она пристально посмотрела на него сверху вниз, а затем махнула рукой, и тот шумно выдохнул и обмяк.

– Я виноват, Великая богиня. – Мандзю встал на колени и опустил в глубоком поклоне голову, уперевшись ею в землю. – Прошу, не наказывай Сягэ. Накажи только меня.

– Вы больше никогда не встретитесь и не будете вместе, – назидательно сказала Аматерасу и отвернулась от едва сдерживавшего рыдания тенина.

– Да, Великая богиня, – голос Мандзю дрожал. Не смея поднять головы, он так и остался стоять в глубоком поклоне, практически распростертым по земле.

Бедная Сягэ оказалась под землей. Мандзю же остался присматривать за цветком, пока тот не уронит свой последний лепесток. Богиня сделала так, что тенины больше никогда при жизни не смогли увидеться друг с другом. Как только наступит время охранять листья, Мандзю должен будет исчезнуть до самой осени, когда начнется осеннее равноденствие хиган[27]. Когда же придет время цветения, Сягэ скроется под землей, так и не встретив возлюбленного. Таково было их наказание.

Аматерасу окинула меня взглядом, и внутри у меня все задрожало от страха. На ее лице промелькнула едва уловимая ухмылка. Богиня обожгла меня ледяным взглядом.

– Ты хорошо потрудилась, – обратилась ко мне Аматерасу. – Продолжай следить за ними. Больше они не смогут нарушить закон.

– А что будет с ними дальше? – робко поинтересовалась я.

– Ничего. Отработают свой срок и умрут. Бессмертными они уже больше не будут. Не заслужили.

– Значит, они умрут?

– После того, что натворили, – да. – Собираясь уходить, богиня отвернулась от меня.

– А что будет после того, как они окажутся в Ёми?

– Переродятся в смертных и проживут обычную человеческую жизнь, – бросила Аматерасу и, не удостоив меня слов прощания, исчезла, оставив после себя звенящую тишину.

На поляне, возле распустившейся в огненном пожаре хиганбаны, мы с Мандзю, оглушенные случившимся, остались совсем одни.

Оставшееся время цветения ликориса Мандзю не разговаривал со мной. По утрам он молча делал мне приветственный поклон и готовил завтрак, жестом приглашая к трапезе. Ели все так же молча. У меня кусок в горло не лез из-за его молчания. Я пыталась поговорить с Мандзю о случившемся, но он отмахивался от меня как от назойливой мухи. Вставал и уходил в сторону, едва я открывала рот. Не так я представляла себе наше уединение с ним без назойливого присутствия Сягэ. Надежда завоевать его сердце, как только устраню соперницу, таяла день ото дня. Отчаяние сковывало меня. Когда я шла к Аматерасу, чтобы рассказать о проступке Сягэ, я надеялась, что, оставшись наедине с любимым тенином, смогу влюбить его в себя. Его отказ общаться со мной был неожиданностью. Он даже в мою сторону смотреть не хотел. А когда наши взгляды все же встречались, в его глазах читался упрек. Чувствуя траурную атмосферу в воздухе, будто где-то неподалеку умер человек, хиганбана быстро угасала, теряя свои тонкие лепестки, похожие на паучьи лапки. С замиранием сердца я следила за тем, как редеет головка цветка. С каждым днем таяла надежда на примирение с Мандзю. А он все молчал, но продолжал безмолвно заботиться обо мне. Я предала его, а он готовил мне еду несколько раз в день. Я разлучила Мандзю с Сягэ, а он накрывал меня ночью одеялом, когда осенний ветер становился особенно злым и холодным. Однажды ночью, притворившись что сплю, я все-таки набралась смелости и положила лисью голову ему на колени. Он не отодвинулся и не оттолкнул. Замер и просидел, не шевелясь, до утра. Я наивно подумала, что это победа и Мандзю перестал злиться на меня.

– Мандзю. – Я вновь попыталась с ним заговорить, но он не дал договорить, махнул рукой и отошел в сторону.

Солнце осветило его силуэт. Разглядывая его, я обнаружила, как сильно Мандзю похудел. Я видела его сидящим с ложкой в руках, но как он из нее ел, не могла припомнить. Тяжелый вздох вырвался из моей груди. Он так и не простил меня. Я перевела взгляд на хиганбану. Ужас сковал мое сердце. Тонкая струйка ветерка сорвала с цветка последний лепесток и закружила его над поляной. Алый завиток, кружась в предсмертном танце, взвился в воздух и, описав дугу, медленно опустился в траву. Я обернулась на Мандзю. Всего мгновение назад он был со мной, а потом исчез.

Зиму мне пришлось проживать одной. Цветок отдыхал, как отдыхали и тенины, но каждый по отдельности. У меня было достаточно времени, чтобы продумать план, как добиться прощения Мандзю и завоевать его сердце. Оставив цветок под своим энергетическим куполом, я бродила по Долине Небес, погружаясь в свои мысли и мечты о том, как буду счастлива с Мандзю, когда добьюсь его любви. Я даже успела придумать имена нашим детям. Смущало только то, что Аматерасу сделала его смертным. Как долго он еще проживет? Сколько времени отмерено нам на счастье? Я надеялась, что он доживет до моего тысячелетия и тогда я смогу поделиться с ним своей кровью и сделать Мандзю бессмертным. Я думала, он оценит столь щедрый подарок.

С Сягэ я решила не общаться так же, как не разговаривал со мной Мандзю. Я легко могла прожить без бывшей подруги. Ее мне не было жалко. Она стала для меня тем самым другом, который преградил мне путь к счастью. Меня больше не мучила совесть при мысли о том, что я предала нашу дружбу, разлучив ее с Мандзю.

Когда весеннее солнце растопило снег в Долине Небес, вокруг снова зазеленели травы, а розовые цветы сакуры цветочным дождем пролились на поляну, хиганбана выбросила первый листок. Я ждала возвращения Сягэ. Но она не явилась ни в этот день, ни на следующий. На третий день еще не до конца разогретая солнцем земля выплюнула ее скорченный полуразложившийся труп. Там, под землей, несчастная влюбленная Сягэ не вынесла разлуки с возлюбленным и умерла от тоски, охраняя листья священного цветка. Оставив цветок под своей защитой, я поспешила доложить о случившемся Аматерасу.

– Ступай, – богиня раздраженно махнула мне рукой, – ты же хотела ее наказания. Сягэ наказала себя вдвойне, освободив тебе путь и еще больше осквернив свою карму. Охранять цветок теперь будешь ты до прихода Мандзю.

С одной стороны, я чувствовала облегчение. Сягэ больше никогда не будет препятствовать мне. И не увидится с МОИМ возлюбленным. И не будет мозолить мне глаза, охраняя листья цветка. Я принялась ждать наступления осени. Теперь Мандзю принадлежал лишь мне. Без Сягэ этот тенин полюбит меня. Он обещал.

Лето в ожидании тянулось мучительно долго. Я считала дни до начала цветения ликориса. Слоняясь от скуки по округе, я наткнулась на глинистую почву возле реки. Засучив рукава, я вылепила несколько кувшинов, сосудов для воды, мисок для риса и ложек для супа. Развела костер и обожгла получившуюся утварь в огне. Я даже умудрилась нарисовать на стенках посуды узоры, чтобы они выглядели не такими скучными. Мандзю они должны были понравиться. Я надеялась, что за долгую зиму он смирился с разлукой с Сягэ и мне удастся вернуть его расположение. О боги, как же я ошибалась.

В последние летние дни, когда листья хиганбаны увяли, с восходом солнца появился тенин. Я его не узнала. Это уже не был мой любимый прекрасный Мандзю – передо мной была лишь его тень. Тонкая, посеревшая кожа обтягивала кости. Под глазами залегли темные круги. Грязные, спутавшиеся, давно не видевшие гребня волосы безжизненными сосульками свисали с плеч. Увидев меня, она выдавил улыбку и приветствовал низким поклоном. Я поклонилась в ответ.

– Приветствую тебя, Мандзю, – не скрывая улыбки, поздоровалась я.

– Приветствую тебя, Мизуки-сан, – официально ответил он.

– Я всю зиму и все лето готовила речь. Но, увидев тебя, забыла все нужные слова. Мне больно от того, что ты больше не разговариваешь со мной. Я бы хотела начать все сначала…

Он махнул рукой:

– Да и не надо ничего говорить, Мизуки. У меня тоже было время подумать обо всем. И о тебе в том числе. Мы с Сягэ преступили закон и поплатились за это. Этого и стоило ожидать. Если бы не ты, боги все равно рано или поздно узнали бы о нашей любви и наказали бы за это. А ты… – Он умолк на мгновенье, взглянул на меня измученными, но по-прежнему добрыми глазами. – Тобой двигала ревность. И любовь. Мне жаль, что я стал твоей первой любовью, потому что любовь эта не стала взаимной. Ты заслуживаешь ответной любви, Мизуки. Но не со мной. Мне следовало лучше приглядывать за маленькой лисичкой и заметить вовремя первые признаки влюбленности, чтобы остановить первые ростки твоих чувств и отправить обратно к Аматерасу. Но я был настолько беспечен, что упустил этот момент, за что и поплатился. Ты права, давай начнем все сначала. Но больше никакой любви. Она приносит одни несчастья. Договорились?

Мандзю посмотрел на меня и примирительно улыбнулся. За эту улыбку я готова была все отдать. Я снова получила свой шанс на счастье с Мандзю. Пусть он отказывается от любви сейчас. После смерти Сягэ у меня появилось достаточно времени для того, чтобы Мандзю смог изменить решение и ответить взаимностью.

– Я так давно не ел, – он погладил живот и подарил мне смущенную улыбку, – давай я приготовлю нам еду.

– У нас теперь много новой посуды. Я вылепила из глины утварь для того, чтобы еда казалась еще вкуснее.

Он оценил мои старания и принялся варить набэмоно.

– Надеюсь, Сягэ так же, как и я, простила тебя. У вас были весна и лето. Этого времени достаточно для того, чтобы примириться. Вы хорошо провели время? – поинтересовался Мандзю, втягивая губами горячую похлебку с ложки.

– Нет… – тихо ответила я и отвела взгляд. Пламя костра, на котором стоял котелок, угрожающе зашипело.

– Неужели Сягэ не смогла простить тебя? Это не свойственно природному духу.

– У нее не получилось.

– Ты сама не хотела мириться? – Мандзю наклонил голову, взял двумя пальцами меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Он внимательно посмотрел мне в глаза. – Что случилось, Мизуки?

В глазах тенина закралась тревога.

– Сягэ умерла, Мандзю. Весной земля вернула ее мертвое тело.

Отчаяние, боль, неверие – все эти эмоции одна за другой появлялись на лице Мандзю. Он бросил ложку и упал лицом в траву, закрывшись руками. Глухие рыдания уходили в землю. В ту самую плодородную землю, в которой прошлой зимой покинула этот мир Сягэ. Я хотела утешить его. Обнять, чтобы он мог выплакать свое горе у меня на руках. Было больно видеть его таким. Я протянула руку и погладила Мандзю по спине, но он дернулся, стряхнув мою ладонь.

– Видишь, что твоя ревность наделала? – Он поднял лицо и посмотрел на меня покрасневшими, полными слез глазами.

– Я не думала, что все произойдет именно так. Я не хотела смерти Сягэ.

– Ты права. – Он поднялся на ноги и встал передо мной. – Ты лишь выполняла поручение Аматерасу. Она ведь тебя следить за нами сюда прислала. Ты ничего не нарушила. Это я во всем виноват! Я нарушил закон богов и накликал проклятье. Если бы я не поддался своему чувству, Сягэ была бы жива. Это только моя вина.

И он ушел. Мандзю весь день сидел поодаль, прячась в траве. Я думала, что ему нужно время, чтобы пережить утрату, и после мы сможем поговорить о нас. Но Мандзю больше не проронил ни слова. Он таял день ото дня. Гладил стебель ликориса, который видел смерть Сягэ под землей. Вместо ласкового, нежного с легкой хрипотцой голоса я теперь слышала тяжелые вздохи и глухие рыдания по ночам. Ни единого звука, ни одного брошенного взгляда в мою сторону я так и не дождалась. Лишь безумное, безудержное горе, которое захватило Мандзю. Он перестал есть, лишь изредка пил воду из горной реки. Все сидел неподвижно у цветка, молча неся свою службу. Я чувствовала, что теряю его.

В середине осени я почувствовала приближение утраты. Красный цветок начал ронять лепестки. С замиранием сердца я наблюдала, как редеет алая головка хиганбаны. К концу октября у любимого цветка Аматерасу остался последний лепесток, он держался несколько дней. К тому моменту измученный Мандзю уже не вставал и тихо лежал, обвив своим телом злосчастный цветок своей богини. В ту последнюю ночь мне было страшно заснуть: боялась пропустить момент, когда хиганбана уронит свой последний лепесток. Хотелось увидеть уход Мандзю и на прощание сказать ему, как сильно я люблю его и что буду с нетерпением ждать прихода следующей осени. Я буду ждать.

Меня разбудил ледяной ветер. Несмотря на толстую лисью шкуру, я продрогла. Стряхнув с себя ночную влагу, я подняла голову и посмотрела в сторону цветка. Мандзю по-прежнему лежал, свернувшись вокруг хиганбаны. На верхушке тонкого стебля одиноко покачивалась пустая головка. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть последний лепесток. Алая полоска лежала на мертвом лице Мандзю. Пока я спала, проклятый лепесток упал, забрав с собой жизнь моего тенина.

4. И в царство мертвых спущусь за тобой

有明の

つれなく見えし

別れより

暁ばかり

憂きものはなし

Расстались на заре,

И лунный лик холодным

Показался. С этих пор

Нет для меня печальнее —

Рассвета…

Мибу-но Тадаминэ (Перевод И. Борониной.)

ПЛЕЙЛИСТ:

Toshiro Masuda – Шум дождя (Наруто)

Agust D – Amygdala

Sting – A thousand years

Проснувшееся солнце появилось на горизонте и окрасило небо в ярко-алый цвет, такой же, как и у проклятого сбросившего лепестки цветка. Я не могла оторвать глаз от бездыханного тела Мандзю. Его рука, такая мягкая, согревавшая мою лисью душу своим теплом, стала твердой и холодной. В ней больше не было жизни – как и в глазах Мандзю. Он устремил свой неподвижный взгляд в небо, в котором бешеный ветер сгонял тучи. С каждым мгновением темные, рваные, наполненные грозной печалью кумо[28] сгущались над Долиной Небес. Будто сам Сусаноо[29] прознал о случившемся и лично пришел наказать меня за то, что не уберегла последнего тенина, оберегавшего любимый цветок Аматерасу. Я смотрела на застывшее лицо Мандзю и не могла поверить в то, что он мертв и я больше никогда не увижу его.

Я словно оглохла. Звуки ветра, пение цикад, ссоры неугомонных птиц – все исчезло. Мир замер и перестал существовать. Внезапная тишина оглушила меня. Я попыталась закричать, но из горла вырывался только хрип. Я обняла голову Мандзю и положила себе на колени. Накрыла ладонями холодные щеки. Милый, он просто крепко спит и замерз во сне. Сейчас он проснется и откроет свои красивые глаза. Пытаясь его разбудить, я отчаянно трясла голову тенина, но он так и не проснулся. Тогда я вперила взгляд в горизонт, где взирало на меня разъяренное, раскаленное докрасна солнце. Не осознавая происходящего, я раскачивалась из стороны в сторону, качая голову Мандзю, убаюкивая, словно младенца. «Ты поспи еще, милый, поспи. Отдохнешь еще чуть-чуть и пробудишься ото сна». Мой взгляд застыл, зацепившись за край безмолвного неба. Солнце то приближалось, то отдалялось. Оно не жгло глаз, мне не больно было смотреть на алый диск. Потому что я смотрела сквозь него. Передо мной разверзлась пустота. Я попала в безвременье, в котором царила тишина, где не было никого, кроме меня и Мандзю. Не знаю, сколько я просидела, качая на руках голову тенина. Пальцы нащупали нечто мягкое и неосознанно перебирали это что-то, нить за нитью, пока я не поняла, что это волосы Мандзю. Как бы я ни прикасалась к нему, он не просыпался. Дух покинул этот прекрасный сосуд. Постепенно до меня дошло, что это конец. Мандзю больше никогда не откроет глаза и не улыбнется мне.

– Ууууууууу! – вырвался из груди хриплый вой. Он поднялся к самому небу и слился с внезапно вернувшимся воем ветра. Звуки мира ворвались в голову, разбивая на сотни черепков последнюю надежду на то, что моя первая любовь через мгновение проснется.

– Ка-аай, ка-аай, – выла я над телом тенина, – это не по-настоящему. Это всего лишь продолжение моего кошмарного сна. Сейчас я проснусь, и будет все как прежде: Мандзю будет сидеть у огня и слабой улыбкой поприветствует меня, пригласит к завтраку. Да! Я сплю! Надо проснуться.

Зубами я впивалась в руки, вгрызалась в собственную плоть, но кошмарный сон не прекращался. Лишь ледяной, по-волчьи воющий ветер перебирал спутанные волосы Мандзю. Это был не сон. Голова моего любимого тенина камнем лежала на моих коленях. Я действительно больше никогда не увижу его. Нужно запомнить его лицо, острым танто вырезать в памяти милые сердцу черты. Не отрывая глаз, я подолгу всматривалась в прямой нос, черные густые ресницы, пухлые губы, которые я с жадностью целовала в своих снах. Я больше никогда не почувствую на своем плече его мягкую руку. Не увижу, как играет на его губах всегда дружелюбная улыбка. Глупый тенин заморил себя голодом. Не ел ничего, готовил еду для меня, а сам не ел. Мне нужно было больше заботиться о нем. Но Мандзю после смерти Сягэ не желал со мной разговаривать. Закрылся от меня и проживал свое горе внутри. Глупец! До чего себя довел.

Стараясь не упустить ни одной родинки, ни одной линии на лице, я впивалась взглядом в Мандзю. Еще вчера губы тенина были красными, словно он вымазал их соком сливы, теперь стали бледными. Каждую ночь перед сном я мечтала узнать вкус поцелуя, который однажды сорвется с губ Мандзю. А теперь его уста застыли в предсмертной улыбке, и мне не суждено узнать их вкус. Не желая мириться с судьбой, я приникла к губам тенина и целовала с жадностью тысячелетиями голодного зверя. Но он не отвечал мне. Я обжигала рот льдом холодных губ Мандзю, из которых прошедшей ночью вытекла последняя капля жизни.

– Аааа! – вырвался из груди мой безутешный крик. Запрокинув голову, я обратила взор к небесам. – О, Аматерасу! За что ты так жестоко наказала Мандзю? Ты могла просто отослать от хиганбаны Сягэ, и тогда оба тенина остались бы живы, а я была бы счастлива рядом с ним.

Разрывающий мою душу и долину ветер внезапно стих. На лоб упала крупная дождевая капля. Затем другая, третья. Через пару мгновений на нас с Мандзю хлынул бурный поток воды. Сусаноо спорил со мной, оправдывал свою сестру Аматерасу. Я моментально промокла до нитки. Выбившиеся пряди липли ко лбу. Убитая горем, я перестала чувствовать холод и влагу, льющуюся бурным потоком с небес. Мне лишь хотелось укрыть от бури тело Мандзю. Пришлось натаскать веток с деревьев, которые росли у самого края долины. За полдня мне удалось соорудить шалаш наподобие крестьянских минка[30] и оттащить в него тело Мандзю. Я развела внутри огонь, сорвала с тенина одежду и развесила на торчащих ветках сушиться. Перед моим взором открылись те участки тела, которые он держал от меня в секрете. Все это было доступно Сягэ, я лишь могла догадываться о наличии мускулов на его исхудавшем теле. Теперь можно было без стеснения рассматривать вожделенное тело. Но зачем оно теперь, если дух покинул свой дом? Где теперь душа Мандзю? Куда уходят духи тенинов? Можно ли вернуть их обратно в тело? Терзаемая вопросами, я вычистила наш донабе и поставила его перед шалашом собирать дождевую воду. Хорошо, что я сделала высокий настил внутри минка, – иначе пол залило бы дождем. Горшок быстро наполнился водой – Сусаноо щедро поливал долину. На мгновение мне показалось, что он оплакивает прекрасного тенина вместе со мной, но, скорее всего, он наказывал меня за двойное предательство. Сначала я предала Сягэ, решив, что тоже имею право на любовь, и отобрала у нее возлюбленного. А затем и самого Мандзю, рассказав об их связи Аматерасу, чтобы она разделила их. Но разве я знала тогда, что эти двое изведут себя до смерти. Со смертью Сягэ я смирилась довольно быстро. Ведь с ее уходом в мир теней для меня освободилась дорога к сердцу Мандзю. Думала, он проживет свою утрату и к следующей осени отойдет и обратит свой ласковый взор на меня. Вместо этого тенин предпочел присоединиться к Сягэ в Ёми. Глупый природный дух, даже не представляешь, как много любви и счастья я могла бы тебе подарить, выбери ты меня. От горя сердце рвалось на куски. Болело так невыносимо, что я готова была собственными руками вынуть саднящую плоть из груди и скормить голодным собакам. Может, тогда, в мире смертных, они перестали бы гоняться за мной. Держась за грудь, в которой выло от боли сердце, я смотрела за тем, как горшок заполняется дождевой водой. Я стояла лицом к выходу из минка, боялась посмотреть назад, туда, где неподвижно лежал Мандзю. Глубоко внутри я лелеяла надежду, что вот-вот случится чудо и он встанет со своего ложа, подойдет ко мне, привычно положит теплую руку на мое плечо и скажет: «Здорово, что ты соорудила для нас шалаш. Ты, наверное, голодна, Мизуки. Давай я приготовлю еду для нас». И тогда я прижмусь крепко-крепко к его жесткой, с просвечивающими костями груди, положу голову на плечо и отвечу: «Больше никогда не пугай меня так. Без тебя мой мир лишился красок и воздуха». Мне действительно было тяжело дышать. Нос, грудь и горло сдавило, меня душили слезы, но я держалась, как могла. Для слез не пришло еще время – мне нужно было вымыть тело своего возлюбленного.

Истончившееся от добровольной голодовки тело мыть было не сложно. Мандзю стал легким как пушинка. Я легко переворачивала его, чтобы омыть водой, прежде чем снова облачить тенина в просохшие одежды. Связанным пучком сухой травы, сохранившей ароматы лета, натирала тело тенина. Живая плоть от подобных действий раскраснелась бы, к коже прилила кровь. Но это тело не отзывалось на мои прикосновения – оставалось таким же бледным, окаменевшим и холодным. Аромат полевых цветов оставлял свой тонкий шлейф на его коже, которая совсем скоро обратится в тлен. Спустя час Мандзю лежал передо мной чистый, в просушенных над огнем кимоно и накидке. Его ложе я украсила последними свежими цветами. Я собирала их, не обращая внимания на хлеставший мое тело дождь. Будто сам Сусанно спустился и прутьями беспощадно лупил меня. Но я не чувствовала боли. Я вообще перестала что-либо ощущать. Мое тело и душа оцепенели в попытке принять случившееся. Закончив приготовления, я встала перед неподвижным телом возлюбленного, и оцепенение ушло, меня охватила дрожь. Тело бил озноб, руки безвольными тряпками повисли вдоль туловища, ноги подгибались. Как подкошенная гама[31], я упала на грудь Мандзю. До сих пор сдерживаемые рыдания вырвались наружу, и мой лисий вой разнесся по Долине Небес.

– Кааааай, кааааай, каааа… – Мне не хватило воздуха, голос сорвался. Я сделала новый глоток, чтобы тут же завопить вновь: – А-ааай.

Время забыло обо мне. Оно ушло, шагая тяжелой поступью, оставив меня в давящем шепоте дождя, посреди отживающего свой век цветочного поля, наедине с мертвым возлюбленным. Я не чувствовала ни голода, ни жажды, ни холода в промокшей, вымазанной размокшей землей одежде. Завывая, я молила Мандзю проснуться. То ласкала, приглаживая на голове его длинные волосы, то растирала ладонями щеки. Ложилась рядом, прижавшись к холодной груди, в надежде услышать хоть слабое, глухое сердцебиение. Все напрасно. Тогда, не дождавшись робкого стука сердца, отказавшегося биться ради меня, я поднималась и с неистовой силой трясла Мандзю. Но он лишь безвольной тряпицей колыхался в моих руках. Спустя время я прекращала истязать тело тенина и с новой силой продолжала выть. Дни сменялись ночами, а дождь все лил, лишь изредка беря передышку. Тучи не расходились, плотнее собираясь в вороньи стаи. Едва вода успевала просочиться в землю, небо разрывал оглушительно трескучий гром. Следом по темному небу, искрясь, расползались змеи-молнии. И тогда с новой силой лил дождь, и ветер эхом вторил моему безутешному плачу. В те минуты мне казалось, что все живое покинуло нашу поляну и совсем скоро я сольюсь в смертном безмолвии Мандзю. Без еды и сна, оплакивая тенина, я провела три дня и три ночи.

На рассвете четвертого дня дождь прекратился и сквозь тучи появились робкие проблески солнечных лучей.

– Так вот кто терзает всех обитателей долины своим омерзительным воем. – На пороге минка стояла сама Аматерасу. – Три дня и три ночи ты не переставая орешь. Разве для этого я оставила тебя у хиганбаны?

– Цветок отбросил последний лепесток три дня назад, моя богиня. – Я вытерла длинным широким рукавом слезы с распухшего лица и встала, чтобы поклониться Аматерасу.

– И из-за этого ты устроила такой нестерпимый вой? – Ее брови поползли вверх.

– Нет, о Великая Аматерасу, – снова поклон, – моя скорбь не по угасшему цветку, который возродится снова следующей весной. Я горюю по ушедшему тенину, что охранял хиганбану.

В шалаше было так тесно, что мне пришлось отодвинуться, чтобы она могла увидеть Мандзю.

– Так вот в чем дело, – гневно сверкнула глазами Аматерасу, – и этот ушел вслед за Сягэ. По какой причине отправился в страну желтых рек природный дух?

– Видимо, от тоски. Он почти не ел последнее время. Его тело таяло день ото дня, как заснеженная верхушка горы, когда твои лучи касаются ее. А потом, когда упал последний лепесток ликориса, дух Мандзю покинул тело. Я нашла его на рассвете мертвым, моя богиня, – снова склонилась перед Аматерасу так низко, как только могла. Слезы вновь полились из глаз. Я поспешила стереть их рукавом.

– Почему ты сразу не известила меня об этом? Ты должна была прийти ко мне и рассказать о смерти тенина, а не устраивать весь этот шум, из-за которого мы все не могли заснуть ни днем ни ночью. – Богиня выглядела разгневанной. Мне было страшно отвечать ей, но я не чувствовала за собой вины.

– Простите меня, моя госпожа, безутешное горе охватило меня, и я совсем забыла о своих обязанностях. Этот Мандзю всегда был очень добр и ласков со мной. Поэтому утрата была так горька для меня.

– Похоже, всех, кто хорошо относится к тебе, ты предпочитаешь отправить в царство мертвых, чтобы никому не оставить шанса быть добрым с тобой. Видимо, Мизуки слаще язык толстой палки. Если не прекратишь собственными руками уничтожать всех, кто тебя любит, – останешься совсем одна. И так и не встретишь того, в чьих глазах ты обретешь свой дом. Не стоит ждать любви у того, чье сердце занято не тобой.

Ее слова били похлеще отцовской палки. Хлестали острыми ветками, вонзались шипами в мое и без того израненное сердце. Не найдя слов для великой богини, я опустила голову и ждала ее решения. Она вошла в минка, жестом приказав мне отодвинуться в сторону. Приблизилась к телу Мандзю, рассматривая его остро выпиравшие ключицы. Она стояла в раздумьях всего пару мгновений. А мне казалось, что вечность. Мир снова умолк в ожидании слов Аматерасу.

– Я приняла решение, – богиня перевела взгляд с тела тенина на меня. Рассмотрев мои спутавшиеся за три дня волосы, она презрительно сморщилась и отвернулась. Шагнула вон из минка и продолжила: – Это цветок теперь пропитан ядом двух мертвых тенинов. О каком излечении кармы может теперь идти речь, когда он несет в себе смерть?! Отправлю его в Ёми. Там ему самое место. Прикажу высадить цветы алой паучьей лилии вдоль дорог, по которым ступают души на пути к очищению от прошлой жизни.

Аматерасу взмахнула рукавом, и перед ней возникли два женских природных духа.

– Выкопайте луковицу хиганбаны, размножьте ее и отнесите в Ёми. Рассадите цветок вдоль желтых рек, чтобы они приветствовали мертвых, завершивших свою земную жизнь.

Тенины с безмолвным поклоном отправились к тому, что еще три дня назад было красивым цветком и дышало жизнью. Я всматривалась в их лица, в надежде найти сходства с Сягэ, думая, что она уже успела переродиться и снова вернулась в Долину Небес. Напрасно – у них не было ничего общего с той, что считала меня подругой. Выкапывая цветок и разделяя луковицу на несколько частей, природные духи не произнесли ни слова. Они все так же молча сложили получившиеся луковицы алой паучьей лилии в тканый мешочек, поклонились своей богине и отправились в путь, который лежал через мир смертных.

Не знаю, чем были заняты те два природных духа, но благодаря их беспечности не все луковицы ликориса попали в Ёми. Когда тенины под невидимым покровом пролетали над миром смертных, пара луковиц упала на землю. Цветок прижился, пророс, и следующей осенью распустились прекрасные алые головки. Так их обнаружили смертные и назвали Небесным цветком, потому что видели, как луковицы упали с неба. Луковицы научились разделяться и давали деток, и цветок отныне встречался в мире людей повсеместно. Его выращивали, а особо бедные даже пытались есть. Из-за того что Сягэ умерла под землей, где рос цветок, а я после смерти Мандзю пролила море слез над ним, хиганбана пропиталась ядом. И те несчастные, которые ели его луковицы, травились и умирали. За это смертные невзлюбили ликорис и стали называть его «цветком мертвых». Прошло немало столетий, прежде чем люди приноровились вымачивать луковицы перед едой, лишая их ядовитых свойств. Лекари же, напротив, научились использовать цветок как лекарство.

Смертные – существа вездесущие. Мне до сих пор непонятно, откуда они все узнают и кто им рассказывает. Но они как-то умудрились узнать о несчастной истории любви Мандзю и Сягэ. Видимо, кто-то из богов шепнул монахам на ухо в тихих стенах храма, и история ушла в народ. Узнав эту историю, люди стали называть хиганбану Мандзюсягэ в честь тенинов. И у смертных появилось поверье: если, идя по дороге, вдоль которой растут ликорисы, встретить своего возлюбленного, то уже больше с ним никогда не встретишься. Пара расстанется навсегда. Видимо, в этом и заключается проклятье ликориса – разлучать влюбленных. Как он разлучил меня с Мандзю, а Мандзю разлучил с Сягэ. Сколько еще бед принесет мне этот проклятый цветок?

Смертные его тоже за это невзлюбили. Никому он не приносил счастья, хоть и предназначен был очищать плохую карму. Он сам был плохой кармой для влюбленных. За это люди стали высаживать хиганбану на кладбищах и вдоль кладбищенских дорог. Какая ирония: ликорис сопровождал усопших в мире смертных и встречал их в Ёми, когда их души спускались туда.

– Нам следует по всем правилам сопроводить Мандзю в Ёми, – слова Аматерасу оглушили меня.

– Что? – я подняла голову и непонимающе посмотрела на богиню.

– Не будет же он гнить здесь, в этом шалашике. Нужно провести обряд. – Великая богиня снова махнула рукавом, и перед нами возникли еще два тенина, но уже мужских. Не глядя на меня, она обратилась к ним: – Приготовьте погребальную лодку фунэ[32] с двумя мачтами и парусами. Проводим вашего собрата как положено.

Природные духи поклонились Аматерасу и принялись таскать стволы деревьев, из которых собирались сделать фунэ.

– М-моя богиня, – заикаясь, начала я, но она лишь поморщилась и отмахнулась от меня рукой, как от надоедливой мухи.

Это больно укололо меня. Аматерасу была одной из немногих, кто хорошо относился ко мне. Приютила меня в своей Долине Небес, а теперь испытывала ко мне брезгливость. Я искренне не понимала, чем заслужила такое к себе отношение.

– Ты достаточно сделала, Мизуки. Смирись с тем, что Мандзю больше нет. Ты не слишком берегла его при жизни. Так отнесись к нему бережно после смерти, дай ему спокойно уйти. В этом теле больше нет Мандзю. Его дух ушел. Так потрудись, чтобы он отправился в Ёми со всеми почестями, а не блуждал во тьме небытия непогребенный. Мандзю предстоит долгий путь. Собери для него еды. А я пойду, пока два мира не лишились солнечного света. Нам достаточно было трех дней дождя и твоего воя.

Прежде чем уйти, Аматерасу обратилась к тенинам:

– Призовете меня, когда все будет готово. Хочу лично проводить этого несчастного в вечность.

Природные духи безмолвно поклонились и продолжили мастерить лодку. Я же вернулась в минка, склонила голову над Мандзю и прижалась губами к его лбу.

– Я не хочу отпускать тебя, любимый. Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну. Вернись, заботься обо мне, как прежде. И я окружу тебя своей любовью. Я буду служить тебе так хорошо, что ты даже не вспомнишь Сягэ. Молю, не оставляй меня. Вернись, прошу, пойду за тобой куда захочешь… – Я смотрела на его сомкнутые веки в надежде, что все это все-таки сон и вот сейчас Мандзю смилостивится надо мной и откроет глаза. Но все тщетно. В его бездыханном теле не было ни капли жизни. И тогда, совсем отчаявшись, я прошептала ему на ухо: – И даже в Ёми спущусь за тобой, лишь бы быть рядом.

Вспомнив наказ Аматерасу, я вышла из палатки и отправилась разжигать огонь под плоским камнем, на котором Мандзю готовил еду для меня. Пришел мой черед готовить для него.

Рыбу наловила в том самом озере, у которого провела ночь, изнывая от ревности, когда Мандзю и Сягэ наслаждались друг другом. Ее я приготовила на пару, начинив рыбье нутро кислыми ягодами и душистыми травами. Нарезала каштаны и приготовила их с рисом. Вспомнила, как Мандзю угощал меня каштановым печеньем, и напекла немного прямо на камне, полив его предварительно маслом. Вина у меня не было. После смерти Сягэ его никто не готовил и не пил. Я решила раздобыть его у смертных. Прежде чем спуститься с Долины Небес по плавучему небесному мосту Ама-ноукихаси[33], украдкой понаблюдала за двумя тенинами, которые строили фунэ для последнего путешествия Мандзю. Они были прекрасны. Тонкие черты их лиц притягивали. Хотелось смотреть, не отрывая глаз. Но до Мандзю эти двое все-таки недотягивали. Не было в них ни капли тепла, ни дружеского участия. В тех редких взглядах, которые они бросали в мою сторону, когда я возилась у костра, не было ни капли сострадания ко мне и моему горю. Они не желали меня утешить добрым словом или как-то проявить дружелюбие. Холодная бездушная отстраненность была не только в лицах тенинов, но и во всем, что они делали. Будто кто-то заморозил их в ледяных снегах на вершине горы. Я никогда не смогла бы полюбить их, как Мандзю. Мне пришла в голову мысль, что это Аматерасу приказала не общаться со мной. Но я гнала ее прочь. Не могла я так прогневить богиню. Я не делала ничего плохого и честно выполняла свой долг перед ней.

Ама-ноукихаси быстро переправил меня к смертным. Я оказалась в городе Нанива[34] у ворот императорского дворца. Обернувшись невидимкой, я проникла на кухню. Мне повезло. У огромного очага стоял грузный повар, который готовил обед для императорской семьи. Деревянной глубокой ложкой с длинной ручкой он помешивал что-то в донабэ. Огромный горшок источал ароматный пар и щекотал мои ноздри. Я вдруг вспомнила, что не ела вот уже несколько дней. Напитавшись исходящими от горшка ароматами, мой живот заурчал так громко, что повар вздрогнул. Он обернулся по сторонам и, никого не увидев, пробормотал:

– Кто впустил на кухню собаку? Опять она?! Еще и рычит. Где ты прячешься? – Повар наклонился и поискал по углам, но никого не нашел. Чтобы не попасться ему под руку, я отошла к окну. Мой живот снова зарычал, требуя хоть немного еды. Зрачки толстопузого расширились, и он отчаянно завертел головой. На глаза ему попалась бамбуковая палка, стоявшая у стены. Недолго думая, бедолага схватил ее и потряс в воздухе. – А вот я тебя сейчас проучу. Я тебе покажу, как таскать у меня еду, предназначенную для самого императора!

Повар вылетел из кухни в поисках донимавшей его собаки, оказав мне услугу. Не теряя ни мгновения, я схватила со стола один токкури с сётю, второй с ягодным вином. Моя рука не дрогнула, и я забрала миску с мисо[35] и шесть сладких рисовых пирожных. Я решила разделить их поровну: три положу в лодку Мандзю, а три съем сама. Все это я спрятала в длинных рукавах своего кимоно и собралась было уходить, но меня задержал стук маленьких гэта. Тихо смеясь, на кухню забежал маленький мальчик лет пяти, приманивая с собой небольшую собачку. Он прикладывал пальчик к губам, моля своего друга не лаять. Собака высунула язык, лизнула малыша в ладошку и послушно молчала. Коротколапая, с бело-коричневой шерстью и круглой мордой, похожая на тануки[36] приятельница по шалостям села у ног маленького хозяина в ожидании лакомства. Мальчонка озирался по сторонам и, не обнаружив повара, схватил со стола два рисовых пирожных. Одним он поделился с собачонкой, второе отправил себе в рот. Я посмотрела на осиротевшую подставку, на которой заметно поубавилось лакомства. Сладким мальчик не ограничился: стащил небольшую жареную рыбешку и кинул ее своему товарищу на пол. Собака не растерялась и мгновенно проглотила подаренное угощение.

Насытившись, животное принюхалось и зарычало. Дрянная псина учуяла меня и со звонким лаем кинулась в мою сторону. Испуганный мальчик, которого вот-вот застанут на месте преступления, подбежал к взбесившейся собаке и начал оттаскивать ее от меня. Оставаясь невидимой, я попятилась к двери, чтобы сумасшедшая псина не выдала моего присутствия.

– Да на кого ты лаешь? – шикал на беснующуюся собаку малыш.

Он тщетно всматривался туда, куда лаяло животное, но не видел ничего. На мгновение наши глаза встретились, и мне показалось, что я откуда-то знаю этого ребенка. Помотав головой, я стряхнула с себя его взгляд и бросилась вон из кухни, едва не столкнувшись в дверях с разочарованным поваром. Ох и влетит этим двоим. Мысленно я даже порадовалась, что у ограбленного бедолаги в руках была бамбуковая палка. Наглая псина будет знать, как лаять на кицунэ.

Возвращаясь обратно в долину по небесному мосту, я с жадностью съела все три причитавшихся мне пирожных. Отвыкший от еды желудок быстро насытился и благодарно заурчал. Это слегка подняло мне настроение, и я на мгновение забыла, зачем и куда иду. Но чем ближе я подходила к злополучной поляне, тем ярче становились воспоминания о случившемся. Там я успела испытать многое, чего не переживала за свою короткую жизнь: радость первой любви, разочарование, ревность, жесткий укол из-за того, что выбрали не меня, и, наконец, нестерпимую, ни на секунду не угасающую боль утраты.

Первым делом я отправилась в шалаш, в котором оставила тело Мандзю. Мне нужно было убедиться, что за время моего отсутствия с ним ничего не случилось. Он не изменился и не предался тлену. Я все еще лелеяла робкую, почти угасшую надежду, что мой тенин просто крепко заснул и к моему возращению каким-то чудом проснулся. Осенний ветер колыхал траву, выдувая из нее остатки дождевой влаги и еще больше спутывал мои волосы. Но я не обращала на это внимания: с замиранием сердца медленно приближалась к построенной мною минка. Внутри было темно и веяло холодом. Огонь, который я разожгла внутри, чтобы просушить одежду Мандзю, давно погас, и внутрь пробрался ледяной воздух. Он был таким же студеным, как и тело покойника. Затаив дыхание, я ступила на порог. Сердце бешено заколотилось, но моим чаяниям не суждено было сбыться. Мандзю неподвижно лежал и остался таким же, каким я его оставила здесь. Я села рядом и беззвучно заплакала. Слезы ручейками стекали из глаз, оставляя влажные дорожки после себя. Так умирала последняя надежда.

За этим занятием и застали меня два природных духа, которые уже закончили мастерить фунэ и приготовили к отправке последнее пристанище для своего собрата. Они вывели меня из палатки, чтобы я могла уложить в погребальную лодку еду для Мандзю. Передо мной предстало длинное, узкое фунэ, на носу которой возвышались две мачты с парусами. На бортике сидела вырезанная из дерева птица – будущий кормчий покойника, который проводит его до самого Ёми. В верхней части лодки с обеих сторон красовались два диска. Справа – золотой, напоминавший солнце, слева – серебряный, в виде луны. У носа фунэ в глубине сидела деревянная жаба. Дно природные духи выстелили одеялами и подушками. Возле жабы стоял сплетенный из бамбуковых листьев короб. В него я и сложила всю приготовленную для Мандзю еду и собранные на поляне цветы, которые не успели отжить свой короткий век.

Тенины перенесли Мандзю из палатки в лодку. Они действовали аккуратно, бережно укладывая истончившееся тело собрата на погребальное ложе. Голова Мандзю покоилась на подушке, и я в последний раз расчесала его длинные волосы. Сама накрыла его одеялом, чтобы он не замерз в пути. Я надеялась, что деревянный кормчий быстро найдет дорогу к последнему пристанищу Мандзю.

Все было готово. Аматерасу не заставила себя ждать и пришла с толпой тенинов. Они дружно подняли фунэ, водрузили ее себе на плечи и двинулись в сторону моря. Я шла рядом, боясь поднять голову, чтобы не встретиться глазами с Великой богиней. Слезы непрерывно лились из глаз. Память услужливо показывала мне картинки из недавнего прошлого. Вот Мандзю положил мне руку на плечо, и я млела от его теплого прикосновения, пока тот с улыбкой рассказывал мне о чем-то. Вот мы лежим в траве и оба глядим в ночное небо, рассматривая звезды. Он тогда смешил меня своими рассказами о том, как боги рождали небесные светила. Я тогда еще призналась, что очень люблю любоваться луной. Ведь я родилась под ярким светом полной луны и назвали меня в честь нее. Мандзю не высмеял меня за признание в том, что, когда становится совсем горько и одиноко, я разговариваю с луной и делюсь сокровенным. Напротив, тенин отнесся ко мне с пониманием. А потом я увидела нашу первую встречу. Как он пришел на рассвете и сел у проклятого цветка, который собрал нас троих возле себя. Прячась в траве, я успела разглядеть все его родинки на лице и шее и… влюбилась. Алая паучья лилия сначала собрала нас вместе, затем разлучила, лишив двоих жизни, оставив меня наедине со своим горем. Будь ты проклят, ликорис! Ничью карму ты не очистил, а предал смерти тех, кто должен был жить тысячелетиями.

Предаваясь воспоминаниям, я не заметила, как мы спустились к морю. Тенины мягко опустили погребальную лодку на волны. Те приняли ее, нежно покачивая, – так руки матери убаюкивают младенца, пытаясь утешить его. Все смотрели на фунэ, храня безмолвие, наблюдая, как море бережно уносит ее. Я чувствовала, что это конец. Вот сейчас вода унесет моего возлюбленного, и я больше никогда не увижу его. Чувства, что я испытывала в первый день после смерти Мандзю, с новой силой нахлынули на меня. Желая в последний раз взглянуть на его красивое и такое любимое лицо, я бросилась в море. Едва мои пальцы коснулись края погребальной лодки, как цепкие пальцы природных духов схватили меня и вытащили обратно на берег, не дав мне в последний раз взглянуть на Мандзю.

– Довольно, Мизуки, – ледяной тон Аматерасу быстро привел меня в чувство, – с тебя довольно безумств. Ты достаточно сделала для того, чтобы два моих любимых тенина раньше времени завершили свое существование. Они нарушили закон и поплатились за это разлукой. Но и ты осмелилась влюбиться в того, кого запрещено любить. Ты думаешь, я слепа, Мизуки? Я ослепляю своим солнечным светом всех, кто находится рядом, но сама остаюсь зрячей и вижу все, что происходит во всех мирах сразу. Неужели ты думала, что, когда ты придешь ко мне и расскажешь о грехе двух природных духов, которые считали тебя другом, я не разгляжу ревнивую эгоистичную любовь в твоем сердце?

Великая богиня прожигала меня своим взглядом, но я так и не нашла для нее ответа. Она и не нуждалась в нем. Мы молча смотрели, как море забирает себе последнее пристанище Мандзю. Вокруг стояла оглушительная тишина, лишь волны нарушали ее, нашептывая колыбельную тому, кто больше никогда не проснется. Когда фунэ превратилась в маленькое, едва заметное пятнышко на горизонте, Аматерасу снова обратилась ко мне:

– Я больше не нуждаюсь в твоем услужении, Мизуки. С этих пор отпускаю тебя, кицунэ. Ты свободна.

– Прошу прощения, о Великая богиня, – я поспешила низко поклониться ей, – куда же я теперь пойду, если вы лишаете меня своего покровительства?

– Это меньше всего волнует меня. Хочешь – возвращайся в храм Инари, хочешь – к отцу. Или можешь стать, как и он, ногицунэ. Я думаю, ты хорошо уживешься с этой ролью. Досаждать смертным ты умеешь.

Я не успела ей ничего возразить: Аматерасу взмахнула золотым рукавом и исчезла, забрав с собой всех тенинов, которые пришли проводить в последний путь Мандзю. Через мгновение большая морская волна накрыла меня с головой, и я оказалась в незнакомом лесу в мире смертных. Аматерасу ни минуты не пожелала оставлять меня в небесных полях Такамагахара[37]. Я стала неугодной владычице небес, и она отправила меня к смертным. Но это было лучше, чем оказаться в логове отца.

Лес будто горел от опавших кленовых листьев. Он напомнил мне ту ночь, когда я расправилась с несчастным Когими. От нахлынувших воспоминаний я вздрогнула и помотала головой, чтобы поскорее прогнать прочь непрошеные картины, вставшие перед глазами. Липкие видения ушли не сразу. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я загребла ногой начавшие подсыхать опавшие листья. Алыми брызгами костра листва разлетелась в стороны. Мне понравилось это занятие, я поддела носком еще одну кучку и что есть силы пнула. Осенние искры взмыли вверх и легли обратно на землю. Где-то рядом сорвался с места и в страхе бросился наутек пятнистый олень. Прости, малыш, я не хотела тебя пугать и вообще не хотела быть замеченной тобой. И вообще никем.

– Кай-кай! – прыжок вверх, и я рыжей лисицей мягко опустилась на красный осенний ковер. Так легче оставаться незамеченной. Человеческий облик мне пока не нужен.

Возле двух хвостов у меня образовался бугорок. Время от времени он жутко чесался и зудел. Я уже знала, что это значит – у меня начал расти третий хвост. Скоро мне исполнится триста лет, и тогда появится еще один хвостик. Он даст мне новые магические силы. Лишь бы до этого времени не встретить отца. Я не хотела, чтобы он узнал о моем изгнании из Долины Небес. Лучше быть отшельницей, чем оставаться в его услужении. Не хочу вновь стать его персональным убийцей.

«Ты забываешь о том, кто родил тебя, Мизуки», – раздался вдруг раздраженный голос отца. Я не сразу поняла, что он звучит в моей голове, и с опаской осмотрелась по сторонам. Вокруг никого не было. Лишь крикливая птичья болтовня нарушала лесную тишину.

«Ты снова меня опозорила», – не унимался голос.

«Никого я не позорила. Только себя», – огрызнулась я незримому чичи[38].

«Ты член нашего клана, а это значит, что, позорясь сама, ты позоришь всю семью». – У меня появилось навязчивое ощущение, что отец идет позади. Меня не отпускало чувство, что он следит за мной. И если я продолжу спорить, то он размахнется и ударит меня чем-нибудь тяжелым. Время от времени приходилось озираться по сторонам, чтобы убедиться, что отец точно не идет следом за мной.

Никого рядом не было, но ощущение присутствия отца не отпускало меня.

«Я ничего плохого не сделала, отоссан[39]. Я не убивала этих тенинов». – Воспоминание о Мандзю острым осколком кольнуло в сердце. Из глаз тут же покатились слезы.

«Ты можешь убить хоть десять тенинов, но ты не должна была влюбляться в них!» — зарычал отец.

«Я уже большая, отоссан, мне скоро исполнится триста лет. Я могу влюбиться в кого захочу». – Откуда взялась во мне смелость заявить отцу такое. Не думаю, что мне удалось бы выдавить из себя хоть слово, будь он рядом. Все-таки с отцом, сидящим в моей голове, смело разговаривать намного легче. Не нужно срываться с места и бежать, уворачиваясь от отцовской палки.

«Да как ты смеешь! – Даже воображаемый чичи не выдержал и взревел. – Ты можешь любить только представителей своего рода, а не каких-то там прислужников ками[40]. Кицунэ должны быть только с кицунэ. Так тысячелетиями продолжается наш род».

«Но ты же свой род не только с лисами продолжаешь. Ты даже смертными не брезгуешь», – я зажмурилась от страха. Не могла поверить, что осмелилась сказать это пусть даже и воображаемому отцу.

«Не путай одно с другим. Я никогда не считал смертных равными себе! Они для меня не больше чем игрушка».

«А может, Мандзю тоже был для меня игрушкой?! Почему я не могла развлечься с ним?» — И снова укол в сердце. Прости меня, любимый Мандзю, я никогда на самом деле так не думала и не подумаю. Ты не развлечение, а самая настоящая любовь, которой мне никогда не забыть.

«Как же, – усмехнулся отец, – видел я, как ты убивалась по нему. Ты рыдала так, будто он твой муж. Этот тенин предпочел умереть, чтобы не быть с тобой. И даже в смерти он не принадлежит тебе».

«Это мы еще посмотрим».

Устав от внутренних препирательств с отцом, я пустилась в бег – подальше от гневливого отоссан. Я мотала головой, пытаясь вытряхнуть из мыслей отца и ощущение, что он следует за мной.

– Тебя здесь нет! Слышишь? – эхо разнесло мой вопль по лесу. Лишь потревоженные птицы взмыли вверх, шелестя крыльями, но вскоре вернулись обратно на ветки. Я была совсем одна. Отец ушел, освободив место мыслям о Мандзю.

Как я теперь буду жить без него, куда себя деть? Если бы можно было вернуть то время, когда он был еще жив, смогла бы я что-нибудь изменить? Например, не рассказывать о его связи с Сягэ Аматерасу. Я хотела избавиться от соперницы и выполнила свой долг перед богиней. Я не виновата в смерти Сягэ, она сама себя убила. О ней мне хотелось думать меньше всего. Гибель Мандзю перекрыла всю горечь от ее потери. К тому же мысль о том, что он не выдержал разлуки с ней и умер, заставляла еще больше мучиться от ревности. Я могла бы принять облик Сягэ и находиться рядом с Мандзю в ее обличье. Возможно, тогда бы он принял меня и со временем привык бы, что с ним я, и уже любил бы меня, а не ее. И почему мне эта мысль не пришла раньше, когда он был жив и можно было все исправить? Но его больше нет, и я не хочу мириться с этой мыслью. Жизнь без него невыносима. Перед глазами постоянно всплывал его образ: улыбка, глаза, его тело и любимая родинка на шее, к которой мне однажды удалось прикоснуться губами. Мне никогда не удастся заполнить ту пустоту, которая образовалась в сердце после ухода Мандзю. Нужно хоть чем-то заткнуть эту дыру, иначе я сойду с ума.

Мне хотелось хоть ненадолго отвлечься от мыслей о Мандзю, но я не знала, куда себя деть. Поэтому решила снова наведаться в тот дворец, в котором я украла еду для погребения моего тенина. Мальчик, встретившийся мне в императорском дворце в Наниве, показался знакомым. Эта мысль не давала мне покоя, назойливой мухой кружилась над головой, время от времени досаждая мне. Пришло время наведаться к нему в гости. Он, должно быть, подрос еще. Ведь в смертном мире время слишком быстро бежит, и за несколько часов, проведенных в Небесном царстве, здесь могут пройти годы. Будет интересно узнать, каким он стал.

Чтобы беспрепятственно проникнуть в город и императорский дворец, пришлось стать невидимой. Я шла по базарной площади и не узнавала мир смертных. Все здесь было ново. Останавливаясь у деревянных повозок, на которых люди вели бойкую торговлю, прислушивалась к разговорам горожан. Пока я охраняла алую паучью лилию и пыталась завоевать сердце Мандзю, Аматерасу не теряла времени и привела в порядок жизнь вечно враждующих между собой смертных. Раньше на множестве островов Японии жили разрозненные племена и регулярно воевали. Вечно этим смертным чего-то не хватало. Так и стремятся уничтожить друг друга, создавая все более и более изощренные способы убийств. Чтобы остановить бесконечные кровопролития между ними, мудрая богиня решила объединить их в одно государство, которое будет управляться императором, и возложить на плечи одного человека заботу об объединенном народе. Аматерасу помогла своим воинам проплыть по Японскому морю, высадиться у реки Йодо и завоевать живущие там общинами племена. Воины называли себя потомками Аматерасу и основали в здешней провинции государство Ямато. Тот, кто именовал себя правнуком Аматерасу, построил дворец и основал город Нанива. Так мудрая богиня на какое-то время решила проблему с междоусобицами среди смертных. В благодарность те строили храмы для нее.

Обо всем этом я узнала из обрывков разговоров горожан. Опрятно одетые женщины без умолку судачили и делились последними новостями.

– Вы слышали, Сануки-сан, последнюю новость из императорского дворца? – прикрыв ладонью рот, быстрым шепотом делилась в более скромном кимоно женщина, укладывавшая увесистого карпа в свою корзину.

– Обо всех новостях дворца я узнаю всегда первая, Куси-сан, – не скрывая покровительственной улыбки, ответила та, что была одета побогаче. – Вы, вероятно, хотите мне рассказать о том, что сын императора скоро женится?

– Ну, раз вы уже знаете, что у наследника Корэмицу скоро свадьба, тогда мне остается лишь преклониться перед вашей осведомленностью, госпожа Сануки-сан.

Благодаря двум горожанкам я узнала, что у императора есть сын, которого зовут Корэмицу. Мое лисье чутье подсказывало, что это и был тот самый малыш, с которым я столкнулась на императорской кухне в прошлый раз. Благодаря своей магии, делавшей меня невидимой, я пробралась в императорский дворец. Наследника я нашла без труда. Вокруг него суетились слуги. Молодые прислужницы, тихо перешептываясь, бегали туда-сюда и носили коробки, в которых лежали аккуратно сложенные кимоно из дорогих тканей. Слуги быстрыми ручейками стекались в небольшой зал. Я последовала за ними. Внутри, стоя босиком на плотной циновке, разведя руки в разные стороны, стоял юноша. Он разглядывал себя в большом напольном зеркале, пока несколько портных кружили возле него, пытаясь подогнать по фигуре темно-синее кимоно, расшитое журавлями, – символами верности и счастья. На длинных широких рукавах пестрела вышивка в виде цветков сливы умэ и бамбуковых листьев – знак жизнелюбия и стойкости. Сомнений не было. Передо мной стоял сын императора и будущий жених Корэмицу. Я обошла его со всех сторон. Парень был хорош собой и, по всей видимости, счастлив. Глаза излучали свет, и довольная улыбка не сходила с лица, заставляя игривые ямочки плясать на щеках. Рядом с зеркалом, в которое смотрелся Корэмицу, дремал старый пес. Я сразу узнала его по бело-коричневому окрасу. Это он, будучи еще нескладным щенком, облаял меня тогда на кухне. Видимо, к старости чутье собаки притупилось. Пес не унюхал моего запаха – даже носом не повел. Он лишь гулко постанывал во сне, не желая принимать в свадебных приготовлениях никакого участия.

Мне не терпелось разглядеть получше, каким стал тот милый мальчик, который тайком таскал вкусности для своего мохнатого друга у бедолаги повара. Он изменился. Но стоило приглядеться, и в его лице можно было признать того самого мальчишку. Разглядывая молодого красавца, я заглянула ему в глаза. Волна острой боли пронзила все мое тело, а сердце перестало биться. Затхлый запах Ёми дыхнул на меня. В одно мгновение перед моими глазами пронеслась та жуткая ночь, когда один славный крестьянин подсунутым мною танто пронзал свое тело. Раз за разом он наносил удары, пока не вонзил в собственное сердце. Когда в его застывших глазах отразился лик луны, дух несчастного спустился в Ёми. Ну, здравствуй, Когими. Вот и встретились. Хоть одно обещание я выполнила. Ты станешь императором и будешь счастлив в браке. Твоя нескрываемая улыбка говорит о том, что будущая супруга тебе нравится.

Когими получил свое перерождение. В новой жизни его звали Корэмицу. Я так рада была снова встретить его душу. Все, что я сотворила с ним в прошлом, с лихвой окупится в новом перерождении. Я смогла исправить свою ошибку. Дух Когими счастлив. Глядя на него, я подумала, что, может, не такая я и никчемная кицунэ? Идя во дворец, у меня было ощущение, что все, к чему я прикасаюсь, тут же рушится и погибает. Слова, брошенные напоследок Аматерасу, заставили меня задуматься. Все, что я люблю, погибает от моей же руки. Но Когими я не любила, даже не успела побыть его другом. Возможно, поэтому он все еще жив и остается счастливым. Я решила уйти от дворца подальше, пока снова все не испортила.

Но мой желудок решил иначе. Когда я проходила мимо кухни, в нос ударил целый вихрь из вкусных запахов. В животе завыл голодный волк. Я забыла, когда последний раз ела. Недолго думая, нырнула в кухню, где сновало множество слуг, – все готовились к свадьбе императорского наследника. Стараясь оставаться незамеченной, я отщипывала кусочки от каждого яства, пока мой желудок не насытился. Набив живот, я немного повеселела и была не против залить пищу каким-нибудь фруктовым вином. Кладовка, где хранились припасы, нашлась легко.

– Мне нужны сливы! Я буду тушить это мясо со сливами, принесите мне их! – завопил на всю кухню изрядно потрепанный временем и еще больше раздавшийся вширь повар, так сильно не любивший императорскую собаку.

– Уже бегу, – крикнула проворная служанка, больше похожая на мальчика-подростка, чем на девушку. Она нырнула за седзи и спустилась по ступенькам.

Я последовала за ней и оказалась в темном прохладном помещении. Девушка набрала из корзины внушительную пригоршню слив и убежала обратно. А я осталась. Здесь не было окон, но сквозь узкие щели под потолком пробивался робкий дневной свет. Благодаря ему мне удалось разглядеть полки с яствами – будет что забрать с собой перед уходом. У стены, на одной из нижних полок, стройными рядами стоял рой из глиняных, раскрашенных в белый цвет и украшенных синими бамбуковыми веточками и журавлями бутылей с вином и саке. Не удержавшись, я откупорила одну бутылку и сделала пару больших глотков. Сладкое вино теплом разлилось по всему телу. Тяжесть в голове и сердце, вызванная последними событиями, тут же отступила. Даже страх перед отцом притупился. Хватка боли, что сковывала до сих пор мою душу и тело, разжалась. Я потянулась к соседней полке и взяла спелый ароматный персик. Неплохая закуска к вину. Незаметно для себя опорожнила всю бутылку. Веки отяжелели, и я свернулась клубочком прямо там, на полу. Но поспать мне так и не удалось. Снующая туда-сюда служанка то и дело спотыкалась о мои невидимые ноги и с удивлением искала вокруг себя то, на что она могла наткнуться. Когда девица споткнулась в четвертый раз и разлила на меня кувшин с какой-то пахучей маслянистой жидкостью, я перебралась в императорский сад и завалилась под первой попавшейся магнолией, широко раскинувшей свои густые ветви. Я не спала несколько дней, охраняя тело Мандзю. Крепкий, без сновидений, сон унес сразу, как только мои веки сомкнулись.

Проснулась я от того, что замерзла. Быстро остывшая земля впитала влагу, и теперь от нее веяло холодом. Даже густая шерсть не спасла меня, намокнув от травы. И почему Корэмицу решил жениться не как все, в конце весны или летом? Кто же женится осенью? Вдруг гости на свадьбе перепьют саке и так же, как и я, не обнаружив в себе сил добраться до теплой кровати, заснут на земле. Смертные оттого и зовутся смертными, что мрут как мухи от разных болезней. После такой свадьбы придется проводить много погребальных церемоний.

С такими идиотскими мыслями я бесцельно бродила по императорскому саду, пока не заметила тусклый свет в одном из круглых окон. Мне стало любопытно, и я вошла в открытое сёдзи. За низким котацу, подобрав ноги под себя, сидел сам Корэмицу. Свет от тусклого фонаря падал на его лицо. Дружище Когими и в новом воплощении родился красивым. Если еще и жена его будет красивой – императорский двор пополнится наследниками, по которым люди будут сходить с ума. Так же, как я лишилась когда-то рассудка из-за внешности Мандзю.

Корэмицу что-то старательно выводил тушью на рисовой бумаге. Я тихо подкралась и села рядом.

Луна заглянула в окно,

Бросая свет на клочок

Рисовой бумаги.

А я все не могу подобрать

Слова о любви к тебе.

Корэмицу придирчиво посмотрел на написанное, покачал головой и зачеркнул все, брезгливо сморщив нос, смял бумагу и отбросил в сторону. Взял новый лист и обмакнул кисть в тушь.

Уж скоро лунный свет,

Что заглянул в мое окно,

Исчезнет до следующей ночи,

А я так и не смог подобрать слова

О том, как сильна моя любовь.

Эти строки постигла та же участь, что и предыдущие. Смятый лист упал к моим ногам. Корэмицу был отчаянно влюблен. Вот почему он не захотел ждать до следующего лета. Ему нужно было заполучить свою любовь сейчас и ни минутой позже. Как я его понимала. Мне тоже не терпелось заполучить Мандзю. Но все мои старания привели лишь к тому, что я потеряла его навсегда. Отступившая было боль вернулась с новой силой. У Корэмицу было все впереди – его ждали счастье и любовь. У меня впереди была лишь одна пустота. Я не видела своего будущего и думала, что больше никого не смогу полюбить.

Корэмицу взялся за третий лист. Вся дворцовая знать обязана была уметь сочинять красивые танка. Было большим позором не уметь слагать стихи, которые брали бы за душу. Уверена, у Корэмицу были достойные учителя. Он справится и напишет строки, которые окончательно покорят сердце его будущей жены.

Как шелковы цветки сакуры

Распускают свои лепестки

По весне, утопая в цветении,

Так моя любовь расцветает

К тебе…

Корэмицу старательно выводил иероглифы, а мой слух привлек едва заметный шорох. Увлеченный любовными рифмами поэт его не заметил. Я посмотрела на крепко спящего неподалеку старика-пса. Тот даже ухом не повел. За окном мелькнула тень. Недолго думая, я вышла наружу. Притаившись за сёдзи, стояла темная мужская фигура, сжимавшая в руках узкий предмет. Луна вышла из-за облаков и осветила острое лезвие танто. Звериный инстинкт подсказывал, что на Корэмицу готовятся напасть. Недолго думая, я вернулась в спальню и что есть силы ударила лапой спящего пса по морде. Тот тут же распахнул глаза и, учуяв лисий запах, бросился в мою сторону. Это мне и было нужно. Я кинулась вон из спальни и села у ног одетого во все черное незнакомца. Пес устремился за мной и уткнулся в ноги чужака. Ни один, ни второй не ожидал подобной встречи. Не зная, на кого из нас двоих кинуться, мохнатый разразился громким лаем.

– Что с тобой, дружище, тебе кошмар приснился, что ли? – выбежал на шум Корэмицу и нос к носу столкнулся со своим потенциальным убийцей. Его взгляд упал на лезвие танто.

– Стража! – крик будущего императора разорвал ночную тишину.

Незнакомец бросился было на Корэмицу, но оказался ниже ростом и физически слабее. Императорский наследник на лету схватил готовящийся вонзиться в него меч и почти отнял его. Но тот, шипя, резко вырвал руку и направил лезвие себе в живот.

– Будь ты проклят, – шипел незнакомец, – она должна была достаться мне, а не тебе. Я хотел, чтобы Камэ стала моей женой. Но ты победил, забирай. Я проиграл и не достоин жизни.

Нож легко вошел в его плоть. Несостоявшийся убийца осел, сполз по стене и испустил свой последний дух. И снова во имя любви люди расстаются с жизнью. Третий всегда оказывается лишним. Смогла бы я отправиться в иной мир ради своей любви, как это только что сделал несчастный влюбленный? Я помотала головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Благодаря мне друг Корэмицу был в безопасности и ему больше ничего не угрожало. Пора было уходить из дворца. Я была рада, что смогла незаметно спасти жизнь Когими, оказавшись полезной тому, перед кем у меня был должок из прошлой жизни, почувствовала себя не такой никчемной и искренне надеялась, что больше ничто и никто не помешает ему прожить свою счастливую жизнь рядом с той, кого он по-настоящему любил. Но мне нужно было понять и решить, что делать со своей жизнью дальше. После утраты Мандзю все краски мира поблекли для меня. Я все видела в серых тонах. Даже вкус еды больше не доставлял мне удовольствия.

В поисках смысла своего существования я вышла из дворца. В ночной тиши, вдали от города, вся боль утраты с новой силой обрушилась на меня. В памяти всплыл тот ужасный вечер, когда из-за меня погиб Когими. В ту ночь чувство совершенной несправедливости заставило меня спуститься в Ёми, чтобы искупить свою вину. И тут меня озарило: могу ли я исправить то, что случилось с Мандзю? Я же помогла когда-то Когими с перерождением. Возможно, так же смогу повлиять на реинкарнацию Мандзю и он полюбит меня в своей новой жизни. А пока он пройдет перерождение и взросление в новом теле, я смогу все устроить для того, чтобы мы были счастливы в следующей жизни моего любимого тенина. У меня не осталось никаких сомнений в успехе своей задумки. Ни теряя ни минуты, я поспешила в жуткий Ёми. Спускалась я туда с ощущением, будто этот мир скоро станет моим вторым домом. Находиться в мире мертвых всегда тяжело: того и гляди тебя поймают и не позволят больше выбраться в мир живых. Но этот страх был ничто по сравнении с предвкушением встречи с духом Мандзю.

5. Синяя хиганбана зацветет в прекрасном саду

Ликорис цветет —

и помереть невозможно

в такую пору!

Сантока

ПЛЕЙЛИСТ:

Christina Perri – A thousand years pt.2

Michael Jackson – Fall again

Jimin of BTS – Letter

Страна желтого источника Ёми-но-Куни – царство вечной тьмы, мир, погруженный в вечную тьму и ночь. Сюда отправляются души усопших, чтобы отведать пищи из очага подземной страны. Здесь обитают злобные фурии, готовые разорвать любого, кто посмеет незаконно ступить в эти земли. Это обитель старых чудовищ ёмоцу-хисамэ, из чьих лап невозможно вырваться живому. Ёмоцукини[41] отделена от мира живых огромным живым валуном – Чигаэси-но-Оками, чтобы миры света и вечной тьмы не смогли пересечься. Великий бог Идзанаги смог войти в Ёми за своей супругой Идзанами и едва смог унести ноги оттуда, несмотря на свое могущество и силу. Если бы древний бог знал о существовании маленькой щели между землей и валуном Чигаэси-но-Оками, поросшую травой, в которую без труда сможет пролезть тельце маленькой кицунэ, то он мог бы возвращаться в страну желтых рек не один раз. Я нашла этот лаз, когда впервые отправилась в это жуткое место, чтобы примириться со смертным Когими. В ту ночь чувство вины было настолько сильным, что оно легко затмило страх перед миром мертвых. Сейчас же желание увидеть Мандзю и воскресить его любыми путями, пусть даже с помощью перерождения, толкало меня в Ёми, и я не испытывала страха перед страшными ёмоцу-хисамэ. За свои неполные триста лет жизни, благодаря отцу, я попадала в такие передряги, что какие-то жуткие уродины, провонявшие гнилью, казались мне нелепыми зверушками. Страшнее было не найти Мандзю в этом вечном мраке.

Без тени сомнения я нырнула под камень, чтобы вновь оказаться в безжизненном мире Ёми. Среди тысяч упокоенных душ мне нужно было найти одну-единственную, ради которой я готова была пойти на все и, если понадобится, остаться в мире мертвых навсегда. Лишь бы быть рядом с ним – тенином с медовой родинкой на шее.

Потоки мертвого горячего воздуха и тьма окружили меня, едва я ступила на желтый песок Ёми. Глухие стоны и плач раздавались отовсюду. Это не смирившиеся со своей кончиной души сетовали на то, что им пришлось покинуть мир живых. Среди них я не услышала голоса Мандзю. Значит, он смирился с тем, что оказался среди мертвых и принял свою судьбу. Стараясь не попасться на глаза злобным фуриям, отправилась на поиски духа Мандзю. Я тщательно обходила желтую реку стороной, чтобы ненароком не свалиться туда и не потерять память, пряталась в тени песочных холмов и пещер. Возможно, дух тенина скрылся внутри пещеры, и нужно искать его там. Тщательно прислушиваясь, я с осторожностью заглядывала в каждую попадавшуюся мне на пути пещерку. Но все они были пусты. Лишь летучие мыши, встревоженные моим появлением, нервно царапали лапками затвердевший песок и угрожающе хлопали крыльями, гоня меня прочь. Я скиталась по Ёми два дня, силясь не потерять надежду найти того, за кем спустилась сюда. К третьей ночи, выбившись из сил, я решила выспаться в одной из пещер. Она оказалась просторней остальных, и здесь не было летучих мышей. Зато песок внутри оказался на удивление мягким и податливым. Можно было лечь поудобней и выспаться как следует, прежде чем продолжить поиски. Поблизости лежал огромный валун. Боясь быть застигнутой врасплох обитателями Ёми, я использовала его в качестве двери и подперла им выход. Так спать было намного спокойней. Я легла на мягкий песок, свернулась в клубок и закрыла глаза, прислушиваясь к тишине вокруг. Стало вдруг спокойно, и тяжелый сон без сновидений накрыл меня почти мгновенно.

Не знаю, сколько я была в объятиях сна – проснулась я со стойким ощущением, что упускаю что-то важное. Я выспалась, но сон сил мне не прибавил. Ёми выкачивал из меня жизнь, и чем дольше я здесь находилась, тем больше теряла сил. Отодвинув свою спасительную дверь, вышла из пещеры, чтобы осмотреться. Все вокруг оставалось мрачным и безжизненным. Там, вдали, у берегов желтой реки нестройным рядом медленно шагали души. Я потянулась, стараясь разогнать кровь в затекших лапах. Неожиданно сверху на голову упал маленький камешек. Я настороженно подняла голову, но никого не увидела. Навострив лисьи уши, сквозь глухой гул ветра различила чей-то шепот. Одолеваемая любопытством, стараясь оставаться незаметной, я обогнула пещеру, тихонько поднялась на вершину и вновь прислушалась. Перешептывались двое, спокойно обсуждая что-то. Голоса показались мне знакомыми. Особенно один – мужской. Сердце забилось чаще, готовое выпрыгнуть наружу. Пригнувшись к земле, я подползла еще ближе и наконец увидела собеседников. Сидя друг против друга, поджав под себя колени, передо мной предстали Мандзю и Сягэ. О, всезлобные фурии, почему за то время, что эта тенинка находилась здесь, вы не нашли времени сожрать ее? Неужели и здесь, в смерти, она будет продолжать соперничать со мной? Пережив очередной укол ревности, я прислушалась к их разговору, попутно радуясь тому, что все-таки отыскала Мандзю.

– Я не хочу терять тебя снова. Пусть даже здесь, в мире мертвых, но я буду рядом с тобой, Сягэ. Я жалею лишь об одном. О том, что так долго боролся со своими чувствами к тебе. Если бы не отвергал тебя, любимая, а сразу отдался в руки нашей любви, то мы могли бы намного дольше провести время вместе и наслаждаться нашими чувствами. – В Ёми души говорят без оттенков эмоций, но в голос Мандзю они все же прорывались тонкой струйкой.

– Не вини себя, душа моя. – Нарост эмоций в голосе Сягэ облупился, как старая краска, и превратился в труху. Она провела больше времени в мире мертвых и была не в силах проявлять эмоции так ярко, как это делал Мандзю. – Ты хотел сохранить нам жизнь. Нарушив волю богов, мы навлекли на себя их гнев. Но я была очень счастлива, когда ты все же решился перестать бороться с любовью и отдался ей полностью. Я прожила лучшие дни своей жизни в твоих объятиях. И прожила бы еще одну жизнь, пусть даже наполненную страданиями, зная, что однажды встречу тебя вновь и ты будешь с той же силой любить меня.

– Я готов прожить еще тысячу жизней только для того, чтобы в каждой искать и находить тебя. Быть преданным возлюбленным и каждый день дарить тебе счастье. Сягэ, хотела бы ты встретить меня в следующей жизни, после перерождения? – Мандзю повернулся всем телом к ней и взял ее за руки, с надеждой глядя в глаза.

Из моего горла чуть не вырвался крик, что я готова ждать его все его тысячи жизней, чтобы в каждой продолжать любить его! Пришлось больно прикусить язык, чтобы не выдать своего присутствия и дослушать до конца и узнать, что решат эти двое. Эти знания помогут мне сделать все, чтобы Мандзю полюбил меня, а не эту утратившую всю красоту природного духа блеклую, полупрозрачную тень Сягэ.

– Боги больше не позволят нам быть тенинами. В наказание мы проведем следующую жизнь среди смертных. Смертным намного сложнее будет найти друг друга после реинкарнации, – выпустив руку из ладони Мандзю, безжизненно ответила Сягэ.

– Это даже лучше. Теперь мы сможем любить друг друга, не нарушая божьих законов.

– Но как мы найдем друг друга? И сможем ли вспомнить наши обещания?

– Чтобы не забыть друг друга в новом теле, мы просто не станем пить из реки забвения. Тогда сможем помнить свою прошлую жизнь и наши чувства друг к другу. – Мандзю снова взял руку Сягэ, сжал и приложил к своим губам. В мое сердце впилась острая игла ревности. Было больно смотреть на то, что даже в смерти он ласкает ее.

– Но как мы найдем друг друга? Что, если нам предстоит родиться в разных селениях? Как мы узнаем друг друга? – недоумевала Сягэ.

– Я все продумал. Мы не будем пить из реки забвения, а это значит, что внешне мы останемся почти такими, какими были. Лишь черты наших будущих родителей слега изменят наши лица. Прежде чем найти тебя, я заглянул в Книгу Жизни и узнал своих родителей. Мой отец – будущий император Корэмицу, а его жена, Камэ, – моя будущая мать. Я приду к ней во сне и предупрежу о том, что она скоро станет матерью. И попрошу ее встретить меня, императорского сына, по-особенному. Чтобы высадили сад с самыми красивыми цветами, а посреди пусть будет поляна с хиганбаной. По нашему цветку ты сможешь найти меня.

– А что, если люди будут в каждом саду выращивать ликорисы? Этот цветок так красив и необычен, многие захотят иметь его в своем саду. – Сягэ будто прочитала мои мысли. С тех пор как тенины уронили луковицы алой паучьей лилии в мире смертных, людям понравилось выращивать ее.

– Тогда я сделаю матери наказ, чтобы императорский садовник вырастил особый сорт хиганбаны. Например, форму лепестков чуть изменил бы или длину листьев. – Мандзю задумчиво потер пальцами подбородок.

– Ты знаешь, когда мы были тенинами в Высокой Долине Небес и у меня было много времени на созерцание цветка, я все смотрела на наш ликорис и думала, что было бы очень красиво, если бы он был синего цвета и слабо мерцал в ночи. Представляешь, каким прекрасным казался бы тогда сад? Окруженные ночным сумраком магнолии, хризантемы вокруг, а в середине – целая поляна светящихся ликорисов, – мечтательно произнесла Сягэ. Ее взгляд горел, она смотрела сквозь Мандзю и улыбалась, будто уже сейчас видела свою будущую жизнь, где она стоит в саду прекрасных цветов, окруженная хиганбаной.

– Ты нарисовала красивую картину. Я скажу своей будущей матери, чтобы она велела садовнику вывести новый сорт ликорисов. Они будут синими и мерцать по ночам. По этим цветам в саду ты легко сможешь найти меня. Тем более что я посмотрел и твое перерождение в Книге Жизни. Твои родители – придворная знать в императорском дворце. У них родится дочь. Тебе достаточно будет прийти в мой дворец, чтобы я увидел тебя. А может, мы будем расти вместе? И не потеряем так много времени, как в прошлой жизни. Только боги почему-то решили, что я должен появиться на свет немного раньше тебя. Ты будешь моложе меня на пять человеческих лет. Поэтому мое перерождение будет совсем скоро. Мне больно снова расставаться с тобой, любимая. Не хочу оставлять тебя в этом гнетущем мире одну.

– Я уже жила здесь до тебя, мой милый, заботливый Мандзю. Смогу побыть одна еще немного времени. Меня будет согревать мысль о том, что совсем скоро увижусь с тобой в новой жизни и мы сможем воссоединиться.

Они обнялись, тесно прижавшись друг к другу. Свесив ноги с края моей пещеры, они молча смотрели вдаль. Туда, где вдоль желтой реки забвения беззвучно шли тени тех, кто закончил свой земной путь. Я же сидела, спрятавшись за маленьким холмиком, размышляя об услышанном. Мысленно перебирала варианты событий, которые могли бы помешать Сягэ встретиться с МОИМ Мандзю после реинкарнации. Я очень хотела оказаться на ее месте и готова была пойти на все, чтобы быть рядом с тем, кого выбрало мое сердце. Вредить Сягэ, пытаясь устранить ее, лишив жизни, мне не хотелось. Поэтому я искала возможности сделать так, чтобы она не смогла покинуть Ёми.

– А давай попросим своих будущих родителей назвать нас нашими именами? – оживилась Сягэ.

– Так нам будет легче понять, что мы – это точно мы, – согласился с ней Мандзю.

Где-то вдали плакал жаркий ветер. Мы сидели втроем, каждый размышляя о своем: Мандзю обнимал Сягэ, а меня в моем укрытии переполнял гнев. Внутри меня зрел план. Я почти нащупала его своими лисьими лапками, цепляясь за спасительные идеи. Корэмицу! Мандзю назвал своего отца: это будущий император Корэмицу. Так вот почему дорога в смертном мире привела меня именно в этот дворец! Мой давний приятель Когими должен стать отцом моего возлюбленного. Возможно, однажды наша дружба с ним сыграет мне на руку. Я не хотела вмешиваться в его жизнь, но по воле богов пришлось это сделать. Получается, я спасла жизнь Когими, чтобы он дал жизнь Мандзю. Но тогда он так и не понял, что я была рядом, – не хотелось бы, чтобы Когими узнал меня. В будущем наше знакомство может сыграть мне на руку. Правда, я пока не решила, как именно. Время покажет, что и когда нужно делать. Оно всегда с особой мудростью все расставляет по своим местам, превращая людей, ками, ёкаев в фигурки на шахматной доске, размещая их так, чтобы в мире был идеальный в своей справедливости порядок.

Мандзю вырвал всех нас из размышлений:

– Мне нужно оставить тебя ненадолго, любовь моя, – он поцеловал Сягэ в лоб. – Моя мать уже воссоединилась с моим отцом и живет счастливо рядом с ним во дворце. Весь императорский двор ждет от нее наследника. Пришло время навестить ее во сне.

Мандзю поднялся и пошел в сторону сгустившегося мерцающего дымного сумрака. Именно это густое облако приносит людям сновидения, в которых они могут увидеть ушедших в иной мир родственников и возлюбленных. С помощью него не успевшие выпить из реки забвения смертные приходят в сны тех, кого они оставили в мире живых, чтобы сообщить им что-то важное. С помощью этого облака души будущих детей являются в снах своим родителям и извещают их о том, что скоро появятся на свет. Мой возлюбленный бесстрашно вошел в мерцающий мрак. Оставаясь невидимой, я шагнула вслед за ним, чтобы подслушать все, что он скажет своей матери, и хоть немного побыть возле него, без присутствия ненавистной Сягэ. В конце концов, рискуя жизнью, я спустилась в Ёми ради него и имею полное право побыть с ним хоть немного наедине. В душе я очень хотела предстать перед Мандзю в своем человеческом обличье и сказать ему, как сильно соскучилась по нему и люблю. Но отчего-то мне было страшно показываться ему на глаза. Не хотелось быть снова отвергнутой.

Мы оказались посреди красивого императорского сада. Легкий ветер кружил нежные лепестки сливы. Разноцветные пионы источали свой божественный аромат, лаская нос. Посреди сада разлился пруд, в котором плавали и радовали глаз многочисленные лотосы. Пение цикад услаждало слух. Над распустившимися белоснежными цветами магнолии кружили быстрокрылые стрекозы. Куда ни бросить взор – всюду красота и умиротворение. Идеальное место для созерцания и медитаций. Здесь можно было остановить время и прислушаться к жизни, замедлить ее быстротечность, чтобы понять ее суть.

По вымощенной камнем аккуратной дорожке прогуливалась молодая женщина в дорогих одеждах. Очевидно, юная императрица. Она выглядела опечаленной и чем-то озабоченной. Шла, едва касаясь рукой цветов, и тяжело, судорожно вздыхала. Я обернулась, чтобы поискать Мандзю. В мерцающее мрачное облако вместе со мной входил прекрасный юноша, но здесь, внутри сна, передо мной предстал маленький мальчик лет пяти. Я сразу поняла, что это мой тенин, уж больно похож на него с той же родинкой на шее. Он подбежал к императрице, перегородив ей дорогу.

– Камэ-сан, – тихо окликнул ее мальчишка.

Императрица вздрогнула, вынырнув из омута печальных мыслей.

– Как ты попал сюда, юное дитя? – Она положила ладонь на его голову и слега потрепала короткие прямые волосы.

– Я ваш сын, Камэ-сан, – Мандзю без страха заглядывал будущей матери в глаза. – Я вам снюсь, матушка.

– Вот, как? – удивилась императрица. – Значит, я сплю?

– Верно, – кивнул Мандзю. – Я пришел сообщить вам о своем скором приходе.

– Так у меня скоро будет ребенок? – Женщина схватилась за сердце, просияв улыбкой. – У меня будет сын…

Ее глаза мечтательно обратились к небу:

– О благословенная Инари, благодарю тебя. Ты услышала мои молитвы.

Императрица присела рядом с будущим сыном и крепко обняла его.

– Мой сын, если бы ты знал, как долго я ждала тебя! Молила богов, чтобы они подарили мне сына. Все вокруг ждут от меня императорского наследника, но за два года я так и не смогла подарить императору сына. Наконец боги услышали мои мольбы, и ты пришел. – Слезы счастья брызнули из глаз женщины, и она принялась расцеловывать щеки Мандзю.

– Это еще не все, матушка, – обняв мать в ответ, продолжил мальчишка, – прежде чем я появлюсь на свет, тебе придется выполнить несколько условий.

– Каких? – вытирая слезы, Камэ приготовилась слушать.

– Вы должны назвать меня Мандзю. Это мое имя.

– Прекрасное имя для мальчика, – улыбнулась императрица и снова прижала его к груди.

– В этом саду вы должны высадить поляну из хиганбаны.

– О, тебе нравятся эти чудесные цветы? Я тоже их люблю, мой сын, несмотря на их дурную славу. Я сделаю все, что ты хочешь, лишь бы ты поскорее пришел в мою жизнь.

– И последнее. Позовите самого лучшего садовника, способного не только ухаживать за цветами, но и изменять их. Он должен вырастить новый вид хиганбаны непременно синего цвета, мерцающей, как огоньки светлячков в ночи. В тот день, когда зацветет синяя хиганбана, ты узнаешь, что я уже в пути.

– Я сделаю все, что ты попросишь. Выращу любые цветы, лишь бы ты пришел ко мне.

– Благодарю вас, матушка. – Мандзю вежливо поклонился ей, согнувшись почти пополам. – А сейчас мне пора идти.

– Постой! – окликнула собравшегося уходить сына Камэ. – Не уходи так скоро, дай насладиться общением с тобой. Прогуляйся со мной вокруг пруда, насладись со мною лотосами. Дай наглядеться на тебя, мой драгоценный.

– Хорошо, матушка, – еще раз поклонился Мандзю и взял будущую мать за руку.

Они медленно пошли вдоль пруда. Я не последовала за ними, осталась сидеть под тенью сливы, раскинувшей свои длинные ветви и щедро наградившей меня сладким ароматом. Эти двое шли, о чем-то мило беседуя. А я завидовала этой молодой женщине, светившейся от счастья. Даже она может брать руку Мандзю, улыбаться ему и говорить о своей любви, а я нет.

Завершив круг, они остановились.

– Чуть не забыл, – Мандзю хитро улыбнулся и прищурил глаз. – У меня есть еще одна маленькая просьба.

– Все, что попросишь, мой сын, – пообещала императрица.

– У одной из придворных дам спустя пять лет после моего появления на свет родится девочка. Они назовут ее Сягэ. Приглашайте ее почаще к нам во дворец поиграть со мной. Я хочу, чтобы в будущем она стала моей женой.

– Вот как, – рассмеялась Камэ, – ты уже и жену себе выбрал?

– Я буду примерным сыном и самым лучшим наследником императора, – пообещал в ответ Мандзю.

– Не сомневаюсь. – Императрица мягко потрепала мальчишку за щеку, наклонилась и поцеловала его с той нежностью, на которую способна только счастливая любящая мать.

– Прощайте, матушка. И помните: я приду, когда зацветет синий ликорис.

Поклонившись, он вошел в тень магнолии, в которой прятался наш сумрак. Я поспешила за ним – нас ждали разрывающий душу Ёми и Сягэ.

Плотный туман обволок мое тело и выплюнул прямо на горячий желтый песок. Я уткнулась в него мордой и теперь пыталась выплюнуть прилипшие к нёбу и языку песчинки, а Мандзю отправился к поджидавшей его Сягэ. Желтые крупицы прилипли к нёбу и царапали горло. Кашляя, я сплевывала песок, но слюна быстро закончилась – пришлось помогать себе лапами, стряхивая с длинной узкой морды налипшие песчинки. Я оставалась невидимой. Звук моего кашля хоть и скрывал плотный воздух Ёми, но он все равно привлек внимание существ, обитавших здесь. Надо мной нависла огромная тень с множеством уродливых хвостов и невероятных размеров крыльями. Жуткая фурия пролетела надо мной. Я была уверена, что, оставаясь невидимой, смогу быть незаметной для этих жутких тварей. Но я ошиблась. Мое тело шикомэ[42] не видела, а вот живой дух учуяла.

– Фу, фу! – кружила надо мной фурия, крутя длинным, покрытым бородавками носом. – Здесь воняет живым! Кто-то из мира живых пробрался сюда. Где ты прячешься? Я все равно найду тебя и разорву на куски!

Она кружила надо мной. От тела шикомэ исходил тошнотворный смрад: будто тысячу разложившихся рыбин кто-то обвалял в протухших яйцах. Сердце бешено заколотилось от страха, и я прижалась к земле так плотно, как только могла.

– Где ты прячешься? Тебе не обмануть меня, я слышу, как быстро бьется твое сердце. – Это я и сама слышала – так громко оно билось.

Крылья фурии были настолько длинны, что заслонили от меня и без того тусклый свет, и над моей головой сгустилась ночь. Боясь, что шикомэ меня обнаружит и вслепую нащупает меня, я закопалась под толщу песка. Придавленная его тяжестью, я смогла приглушить стук сердца. Фурия не смогла меня разглядеть, а я старалась не дышать, чтобы оставаться незамеченной. Не знаю, сколько я пролежала под толщей песка, который снова набился мне в уши и рот. Даже когда шум крыльев этого чудовища стих и скрежещущий голос умолк, я еще долгое время боялась выбраться из своего убежища.

Наконец я осмелилась выбраться на поверхность. Стряхнув с себя песчинки, осмотрелась по сторонам. Фурии нигде не было видно. Мандзю по-прежнему сидел рядом с Сягэ у края вершины моей пещеры. Бесшумно я подкралась поближе к ним, чтобы слышать, о чем они говорят.

– Мне тоже нужно навестить свою будущую мать, Мандзю. Перед своим появлением я попрошу ее дать мне имя Сягэ и растить как будущую жену наследника императора. Она, должно быть, тоже ждет меня, как и твоя матушка. Надеюсь, она будет также рада мне, как были рады тебе.

– Ты права, милая. Навести свою мать. Ее зовут госпожа Сануки. Она должна быть хорошей женщиной, раз боги решили наградить ее бывшим тенином. – Мандзю погладил Сягэ по руке, провел ладонью по предплечью и с нежностью заглянул ей в глаза. В ответ она положила голову ему на плечо.

– Мне плохо здесь. Я чувствую, как незаметно забываю свою прошлую жизнь, хоть и не пила из желтого источника.

– Так действует на души Ёми. – Мандзю погладил ее по голове и коснулся губами лба. – Этот мир создан для того, чтобы облегчить души от груза воспоминаний прошлой жизни. Даже если ты не пьешь из источника забвения, память все равно медленно стирается. Поэтому я хочу поскорее дождаться своей реинкарнации и вернуться в мир живых, пока память моя свежа.

– Я останусь здесь одна, без тебя, любимый. Как мне сохранить память о нашей любви такой же яркой, как сейчас? Я уже забывала свою прошлую жизнь до того, как родиться природным духом. Что, если я и сейчас все забуду? Вернусь в мир живых в беспамятстве и не узнаю тебя? Я не хочу тебя забывать.

Мандзю отстранился немного от Сягэ, обхватил ладонями щеки возлюбленной и заглянул ей в глаза:

– Силы моей любви будет достаточно, чтобы найти и вспомнить тебя в новой жизни. Загляни в мои глаза, запомни их. Ты видишь, как ярко, даже в смерти, пылает в них моя любовь к тебе? Даже если ты меня забудешь, я найду тебя и помогу вспомнить. Достаточно будет заглянуть в мои глаза, чтобы они рассказали тебе о нашей прошлой жизни. Ты прочитаешь в них всю историю от начала до конца. Нашу хиганбану и первую встречу возле цветка. Как мы посмотрели друг другу в глаза и искры в них зажгли жаркое пламя любви. Наше первое прикосновение, первый поцелуй и ночи, наполненные любовью. Помнишь, как Мизуки окружила нас блуждающими огоньками? – Я вздрогнула от упоминания своего имени и забыла, как дышать. В ушах застучали маленькие молоточки. Во рту пересохло, а сердце переместилось в горло. Было сложно справиться с собой. Ведь Мандзю все еще меня помнил, а это значит, что у меня есть надежда добиться его любви и заставить забыть Сягэ.

– О да, я помню ту ночь. Она была самой первой из тех, что нам удалось провести вместе. – На лице Сягэ заиграла улыбка, а в глазах появился огонек.

– В ту ночь мое сердце пело. На душе было так тепло от того, что ты сидишь рядом и беспечно болтаешь обо всем на свете. Мизуки удалось создать такую романтическую атмосферу, что я совсем забыл, кто я и почему мне запрещено любить тебя. В ту ночь я был безумно счастлив только потому, что ты сидела рядом.

– Я чувствовала себя намного счастливей тебя – ты впервые не отвергал меня и не просил уйти. Твои руки ложились на мою талию и давали почувствовать, что моя любовь взаимна. Просто ты боялся гнева богов, а я нет. Я несколько столетий прожила до встречи с тобой. Любила все и всех вокруг. Помогала людям и богам. Все любили меня, потому что не любить природного духа невозможно. Я видела, как любят друг друга люди, как они влюбляются в меня и страстно желают. Мне приходилось дарить им любовь в ответ. Правда, не ту, которую они от меня ждали. В уединении я начала размышлять о том, что, возможно, проживу тысячи лет и так и не познаю той любви, которая делает счастливыми смертных. Казалось, несправедливо быть объектом желания всех вокруг, но при этом оставаться глухой к их чувствам. Я начала мечтать о том, что когда-нибудь встречу кого-то, кто поможет мне испытать это запретное чувство. Я знала, что буду наказана за это. Но лучше прожить один день, наполненной самой настоящей, искренней любовью, чем просуществовать вечность, так и не узнав, что такое обрести родственную душу в другом человеке. Я бродила по двум мирам. Искала среди смертных, богов и ёкаев того, чьи глаза разожгут во мне искру любви, но так и не находила никого. Мое сердце молчало. Было досадно, что мне недоступно чувство, которого в избытке у смертных. Они находят любовь повсюду: стоит только оказаться среди толпы, и другая душа обязательно найдет твою. Но моя частичка находить меня не хотела. И я разочаровалась. Решила, что боги нарочно создали тенинов такими – не способными полюбить. А потом Аматерасу призвала меня охранять ликорис. И в тот день, когда моя очередь следить за цветком подошла к концу, я встретила тебя. Я не хотела, но твои глаза сами притянули к себе мой взгляд, и сотни лет, прожитых до тебя, превратились в труху. Я поняла, что ждала этой встречи всю жизнь. Твои слова отвергали меня, грозя карой богов, а глаза говорили: «Не верь, я тоже люблю тебя». Поэтому, когда ты хоть и мягко, но отвергал меня, я не верила тебе. И точно знала, что придет тот день, когда ты сдашься и примешь наши чувства. А когда ты все-таки сдался, я поняла, как была права. Я прожила самые счастливые дни рядом с тобой. И я ни за что не согласилась бы прожить тысячи лет без твоей любви. Несколько мгновений счастья стоили гнева богов и последовавшего наказания. Я испытала то, о чем мечтала, и ни разу не пожалела. И хочу продолжить любить тебя и в следующей жизни. Это большой подарок – родиться смертной, иметь возможность любить и не бояться, что боги покарают нас за нашу любовь.

На глаза Мандзю выступили слезы. Он накрыл губами уста Сягэ и подарил ей долгий поцелуй.

– Запомни то, что ты сейчас сказала мне. Сохрани в себе тот день, когда впервые увидела меня. И не давай памяти возможность вытеснить из тебя то, что чувствовала ко мне. Твои чувства настолько сильны, что не позволят все забыть. Я верю в тебя. Пройдет всего пять лет, и ты придешь на землю для того, чтобы в новой жизни быть со мной. Клянусь тебе: я буду самым лучшим заботливым мужем, который будет любить и оберегать тебя всю жизнь.

– Не переживай, даже если мне придется провести в Ёми тысячу лет, мое любящее сердце будет звучать громче, чем память.

Мандзю хотел было обнять ее крепче, но Сягэ мягко отстранилась, опустила голову и задумчиво водила пальцами по песку.

– Тебя что-то тревожит, любимая? – Мандзю склонил голову и заглянул ей в глаза.

– Да, так, пустое… – выдохнула Сягэ.

– Поделись со мной своей печалью, и мы вместе решим, как исправить то, что тебя беспокоит.

Сягэ подняла голову и пристально посмотрела на тени вдали, нескончаемой вереницей шагавшие вдоль желтой реки.

– Помнишь, ты рассказывал мне о том, как в прошлой жизни любил одну девушку. Она еще бросилась со скалы, а ты в память о своей любви заперся в стенах храма и прожил остаток дней монахом?

– Помню, – кивнул Мандзю.

– А ты не хотел разыскать ее здесь? Может, она все еще находится в Ёми? Ты можешь найти ее. Ведь ты любил ту девушку так же сильно, как и меня в прошлой жизни.

– Нет, – он мотнул головой и передернул плечами, – я даже не думал об этом.

– Почему? – Сягэ внимательно посмотрела ему в глаза.

– Скорее всего, она уже давно выпила из источника забвения и не помнит свою прошлую жизнь и меня. Ты же тоже не помнила своей предыдущей жизни, когда стала тенином. К тому же встреча с тобой, там, в Долине Высоких Небес, яркой вспышкой затмила память о прошлой любви. Я отплатил ей своим одиночеством в прошлой жизни, храня память о ней до конца своих дней. Больше ей я ничего не должен. Хочу быть только с тобой. Вся моя любовь принадлежит только одной девушке… – он замолчал на пару секунд, пока Сягэ настороженно ждала его слов, – и имя ее Сягэ.

Моя соперница счастливо выдохнула и прижалась к груди Мандзю. А я чуть не взвыла от ревности. Слушать их признательные речи было невыносимо. Моя мечта – однажды услышать из уст Мандзю слова любви, обращенные ко мне. Я была уверена, что дождусь этого дня. План по устранению Сягэ уже созрел в моей голове. Оставалось только дождаться, когда он уйдет в свою новую жизнь.

– Мандзю, – отстранившись, тихо позвала Сягэ.

– Что, любимая? – он прикоснулся губами к ее щеке.

– Мне пора навестить свою мать во сне и сообщить ей, что через пять лет я появлюсь в ее жизни. Чтобы она не очень отчаивалась из-за того, что не может так долго забеременеть. Бедная госпожа Сануки, наверно, обошла всех лекарей в столице в поисках средства, чтобы зачать. Если я приду к ней сейчас и подарю надежду, матушка перестанет терзать себя и пить всякую дрянь, чтобы наконец подарить супругу ребенка.

– Хорошая идея, Сягэ. Только прежде чем уйти, попрощайся со мной – мое время пришло. Когда ты вернешься, меня уже здесь не будет. Буду ждать тебя в мире живых в нежных руках матери. Садовник уже вывел нужный сорт хиганбаны. Пройдет лето, и цветок распустит свои синие лепестки. По ним ты и найдешь меня, когда подрастешь и будешь готова стать моей супругой до конца наших дней.

– Неужели время пришло? – Сягэ удивленно посмотрела на Мандзю, ее глаза наполнились слезами.

– Пришло, любимая, – он взял ее двумя пальцами за подбородок, нежно притянул к своим губам. – Но ты не печалься. В Ёми нет времени – срок, отмеренный тебе, здесь пролетит незаметно. Мы снова встретимся с тобой в мире людей и будем счастливы вместе. Я защищу свою Сягэ от любых невзгод. У нас появятся дети, которые продолжат нас. Мы заслужили свое счастье, нужно только подождать еще немного. Главное, не забывай меня и не пей из источника забвения.

Мандзю заглянул в глаза Сягэ, и их губы соединились в долгом поцелуе. Они еще какое-то время сидели обнявшись, после чего Мандзю отстранил от себя Сягэ.

– Тебе пора. Помни: не пить из источника, хранить в сердце нашу любовь.

– Я все выполню, любимый. – Сягэ вытерла с щек набежавшие слезы, поднялась и, часто оборачиваясь, вошла в темную мглу, чтобы явиться во сне своей отчаявшейся матери.

После ухода Сягэ Мандзю остался сидеть на краю вершины пещеры. Он тяжело вздыхал и о чем-то думал. Я смотрела на него и не могла поверить, что наконец я осталась с ним наедине. Очень хотелось выйти из укрытия, принять свой человеческий облик и предстать перед ним. Но внутри сидело два страха. Первый – это быть замеченной и растерзанной фурией. Они стоят на страже Ёми и защищают свой мир от проникновения живых. Питаются плотью тех, кто осмелился, не будучи покойником, заявиться сюда. У меня был отличный шанс стать славной трапезой для какой-нибудь из этих уродин. Второй же страх был сильнее первого. Я боялась быть снова отвергнутой Мандзю. Что, если он не захочет со мной разговаривать и прогонит? Быть растерзанной фурией меня так не пугало, как презрительное молчание Мандзю. Руки тянулись к милому телу любимого тенина, душа рвалась обнять его, но страх быть изгнанной им был сильнее всего. Я зажмурилась, пытаясь унять душевную боль. Внутри рос огромный шар, толкавший меня в сторону Мандзю. Внутренний страх боролся с ним. Вжавшись в теплый песок, я зажала лапами уши, но голоса внутри все кричали: «Подойди к нему, примирись с ним!» – и их невозможно было заткнуть. Тогда я сказала себе: либо сейчас, либо никогда! Посчитала про себя до десяти и решилась. Не привлекая внимания, совсем беззвучно я сбросила с себя заклятие невидимости, обернулась в воздухе человеком и мягко приземлилась на рыхлый песок. Затем неровной походкой, будто выпила много вина, подошла к Мандзю и протянула к нему руку. Пальцы почти коснулись его плеча, но я не нашла в себе смелости по-настоящему дотронуться до него.

«Сейчас ты его окликнешь, и он тебя прогонит», – твердил мне внутренний голос.

«Он всегда был добр к тебе. Мандзю обязательно тебя простит», – возражал другой.

«Не простит! Ты предала его. Обещала не рассказывать Аматерасу про них с Сягэ, а потом рассказала. Они оба умерли из-за тебя. Это благодаря тебе он в Ёми!» – кричал и кромсал душу первый голос внутри меня.

«Ты выполняла свою работу. Ты обязана была сообщить Великой богине об их связи. И он это знал! Знал и все равно нарушил закон и вынудил тебя предать. Это их вина, не твоя!..»

– Мандзю! – собственный голос заглушил те два, что спорили внутри меня.

Дух тенина вздрогнул и медленно повернулся ко мне. На его лице читалось недоумение. Мандзю осмотрел меня с ног до головы, затем поднес руки к лицу, разглядывая их, – они были темными и полупрозрачными. Затем перевел взгляд на мою тень, которое отбрасывало тело. Поискал свою и, не найдя, снова перевел взгляд на меня.

– Мизуки?.. Ты…

– Я… – осмелев, сделала шаг в его сторону. Он поднялся и встал напротив меня.

– Ты живая! Как ты оказалась здесь, среди мертвых? – Не веря своим глазам, Мандзю протянул ко мне руку, и его тонкие пальцы бегло ощупали мое предплечье.

– Я пришла сюда за тобой, Мандзю. – Совсем осмелев, я подошла к нему вплотную.

– Но зачем? Тебя схватят фурии. Неужели ты не боишься?

– Давай присядем, и я все расскажу тебе, – предложила и села первая туда, где еще совсем недавно сидела Сягэ. Мандзю опустился рядом и не сводил с меня недоуменного взгляда.

– У меня еще есть немного времени, чтобы выслушать тебя, Мизуки.

Скопившийся внутри страх свернулся комом и застрял в горле, не давая вымолвить ни слова. Я медленно выдохнула, понимая, что Мандзю меня пока еще не прогнал. Наоборот, сел рядом и готов выслушать. Уняв стук в висках, я начала:

– Той осенью, перед тем как твой дух покинул тело, ты не разговаривал со мной, причиняя мне боль. Твое молчание терзало меня, но я не трогала тебя, Мандзю, потому что видела, как ты страдаешь после гибели Сягэ. Надеялась, что со временем ты отойдешь и снова начнешь общаться со мной, улыбаться. Но ты чах, тело таяло на глазах. И однажды утром, когда с ликориса упал последний лепесток, я нашла тебя мертвым. Моему горю не было конца. Оно разлилось огромным океаном внутри меня, и ничто ни в том, ни в этом мире не могло утешить меня. Вцепившись руками в твое хрупкое, безжизненное тело, я лелеяла внутри надежду на то, что ты всего лишь крепко спишь и вот-вот проснешься. Но мой Мандзю так и не встал. Твоя смерть принесла мне страдания. Мы с Аматерасу проводили твое тело в последний путь, и я была изгнана из Высокой Долины Небес. Я бродила в мире смертных, ища утешения, но душа не хотела забывать тебя. И чем больше дней я проводила без тебя, тем сильней мне хотелось увидеть тебя снова. Одной ночью я подсмотрела, как один жених готовился к свадьбе. Он был так влюблен, что вместо сна выбрал писать стихи для своей возлюбленной. Он мечтал о скорой свадьбе и счастливой жизни со своей супругой. Стоя позади него, я искренне завидовала ему. У него будет счастье и взаимная любовь, а у меня нет. Тот, кого я люблю, предпочел смерть, чем быть рядом со мной. Затем в спальню ворвался его соперник – он любил ту же девушку. Он уже вытащил острый нож и готов был вонзить в того, кто лишил его возлюбленной. Старая собака, учуяв чужака, проснулась и залаяла. Хозяин был спасен, а несостоявшийся убийца схвачен. И тогда тот, что пришел с танто, решил лишить себя жизни. Он понял, что не сможет жить без своей возлюбленной, видя, как она счастлива с другим. Увидев то, как некоторые предпочитают смерть жизни без любимого человека, я поняла тебя и Сягэ. Я поняла, почему ты довел себя до смерти. Поступок того смертного натолкнул меня на мысль, что благодаря своему бессмертию мне не нужно лишать себя жизни, чтобы спуститься в Ёми и увидеться с тобой. Поэтому я пришла сюда, чтобы сделать то, на что не решалась, когда ты был жив. Я хочу примириться с тобой. Мне было так плохо без тебя.

– Мизуки… – тихо прошептал Мандзю. – Я видел твои страдания. Прежде чем отправиться в мир мертвых, мой дух находился рядом с телом. Было больно смотреть на твои слезы и муки. Я хотел утешить тебя, но как коснуться живого, когда ты лишен своей плоти? Оставалось только сидеть позади и, обнимая, шептать слова утешения. Но ты не слышала меня, укрывая собой мое безжизненное тело. И даже не чувствовала, как крупные капли дождя больно били по плечам. Только после смерти, видя твои стенания, я понял, как сильно ты любила меня.

– Ты после смерти видел мои слезы и даже пытался утешить? – я не верила своим ушам.

– Видел и простил тебя, Мизуки. Хотя мне не за что было прощать тебя – ты лишь выполняла наказ богини. Это мы с Сягэ нарушили закон, за что и поплатились. Богиня разлучила нас, и мы не вынесли существования вдали друг от друга. Я не сержусь на тебя, Мизуки.

– Правда? Но ты не разговаривал со мной всю осень. Ни слова не проронил, заставляя чувствовать себя виноватой. Я так корила себя за то, что рассказала о вас Аматерасу. И Сягэ умерла из-за разлуки…

– Это был выбор Сягэ. Это она не захотела жить без любви. Я тоже тосковал по ней и не вынес известия о ее смерти. Жизнь утратила для меня смысл. Еда была безвкусной, и говорить ни с кем не хотелось. Я погрузился в свой собственный мир печали и тоски. Мне был никто не нужен. Ты тоже побывала в этом мире, Мизуки, когда нашла меня мертвым. Почувствовала всю горечь утраты. Но мне жаль, милая лисичка, что тебе пришлось пройти через это. Я просил не влюбляться в меня, но твое сердце уже сделало свой выбор, – он провел своей невесомой рукой по моей голове и с жалостью посмотрел на меня.

Наши глаза встретились. Он смотрел на меня открыто, по-доброму, с сожалением, а я искала в них отклик своим чувствам. Вложив во взгляд всю любовь, что испытывала к Мандзю, я пыталась пробить ту глухую стену, не дававшую мне заглянуть вглубь его души. Я знала, что где-то там, за ней есть мой дом, вторая часть меня. Но мой тенин сопротивлялся и не пускал к себе.

– Если бы ты там, в Долине Небес, выбрал меня, ответил взаимностью, то до сих пор был бы жив, – сказала я, когда Мандзю отвел от меня взгляд.

Он покачал головой:

– Нет. До знакомства с тобой я уже выбрал Сягэ. А без нее моя жизнь лишена смысла. Отпусти меня, Мизуки-сан. Не следуй больше за мной, пожалуйста. Я теперь буду смертным – низшим существом. Тебе, бессмертной кицунэ, не стоит общаться с таким, как я. Боги больше не захотели видеть меня в мире бессмертных. Их наказание обернулось для меня высшей наградой. Я смогу любить и быть любимым, прожить свою лучшую счастливую жизнь. Ты тоже найдешь себе того, кто полюбит тебя в ответ так же сильно, как я люблю Сягэ.

Его слова тугим кольцом сжимали мое сердце. Оно готово было лопнуть, захлебнуться кровью. Каждое слово Мандзю лишало меня надежды быть любимой им. Я надеялась на последний шанс. Поэтому, набрав воздуха в легкие, я задала мучивший меня вопрос:

– Можешь честно ответить мне на один вопрос?

– Спрашивай, Мизуки.

– Если бы у тебя не было Сягэ, ты смог бы полюбить меня так же сильно, как любишь ее сейчас?

Он задумчиво хмыкнул и, нахмурившись, отвернулся. Глядя прямо перед собой, Мандзю потер подбородок. Размышлял всего несколько секунд, но даже эти мгновения мучительного ожидания длились для меня целую вечность. Когда он, наконец, снова повернулся ко мне и заговорил, я едва не потеряла сознание от страха услышать отрицательный ответ.

– Возможно, я бы смог полюбить тебя, Мизуки. Мне нравилось проводить время с тобой, проявлять заботу. Но так же, как Сягэ, полюбить тебя не смог бы. Вы слишком разные. Если бы у меня возникла любовь, то она была бы совершенно иной. Это все, что я могу ответить тебе. Надеюсь, ты встретишь того, кто сможет любить тебя так же сильно, как я люблю Сягэ. Ты этого заслуживаешь. А сейчас мне пора идти. Не держи меня, Мизуки, и прости за то, что не смог дать тебе того, что ты хочешь. – Он поднялся и встал передо мной. Я поспешила подняться и протянула к нему руку.

– Мандзю, мир смертных полон опасностей. Когда я заглядывала туда в последний раз, случайно встретила твоего будущего отца. Он тогда готовился к свадьбе и писал любовные стихи для твоей матери. Один человек попытался напасть на него, чтобы убить. Я спасла его. Мне будет страшно за тебя и твою жизнь. Позволь мне время от времени появляться в твоей жизни, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. Позволишь ли ты мне остаться твоим другом? Раз тебе не нужна моя любовь, может, ты не отвергнешь мою дружбу? – Слезы просились наружу, но я крепилась, как могла. И все же одна слезинка вырвалась на свободу и побежала по щеке. Я была счастлива: он признался, что полюбил бы меня, не будь рядом с ним Сягэ.

Мандзю увидел влажную дорожку на моей щеке, подошел ближе, аккуратно вытер большим пальцем слезу и притянул меня к себе. Я оказалась в его объятиях. Никогда при жизни он не обнимал меня так, прижимая к телу. Сейчас я едва ощущала его невесомые прикосновения. Тень не может обнять живого, но я все равно чувствовала его. Скорее, представляла, каково это быть в настоящих объятиях Мандзю.

– Я с радостью приму твою дружбу, Мизуки, – он отстранил меня от себя. – Не знал, что ты спасла жизнь моему отцу. Благодарю тебя за это.

– Значит, будем друзьями? – с надеждой спросила я, улыбаясь.

– Будем дружить, – Мандзю улыбнулся в ответ.

– Тогда до встречи в новой жизни.

– До встречи. Мне пора идти. Меня ждут родители. Не задерживайся здесь, Мизуки-сан. Для тебя Ёми опасен. – Он шагнул в сторону желтого источника. Рядом с ним находилась дорога, которая вела души к перерождению.

– Конечно, я уйду вслед за тобой.

– Тогда до встречи! – он помахал мне рукой и ушел.

– До встречи, Мандзю, – сказала я ему и снова стала невидимой.

Я смотрела ему вслед, пока фигура любимого тенина не превратилась в маленькую точку и наконец совсем не исчезла. После его ухода находиться в Ёми стало еще невыносимей. Но мне нужно было дождаться возвращения из сна Сягэ. Не тратя времени даром, я вернулась в пещеру, в которой провела ночь. Там, в тени песчаных стен, я видела немного глины.

Вооружившись найденным здесь же камнем, я принялась разбивать затвердевшую глиняную корку. Удалив достаточно жесткого верхнего слоя, добралась до более мягкой, влажной глины. Зачерпнула две горсти грязной липкой массы и принялась лепить чашу. Здесь, на поверхности, сухие ветры Ёми помогли чаше быстро затвердеть. Половина дела была сделана, осталось добраться до источника забвения и наполнить им сосуд. Выходить из укрытия было страшно. Помня о злополучной встрече с фурией, я задержала дыхание и заставила сердце биться как можно тише, а затем пустилась бежать. Первую половину пути преодолела легко, лишь безмолвные тени встречались на моем пути. Они не замечали меня, шагая вдоль желтой реки. Добравшись до источника, я подставила глиняную чашу и наполнила водой, которая поможет Сягэ забыть свою прошлую жизнь. Если я не могу заставить ее исчезнуть из жизни Мандзю, то этот источник сделает это за меня. Она не сможет вспомнить его, а я постараюсь, чтобы ее выдали замуж за кого-нибудь другого. На мой взгляд, это был идеальный план. Довольная своей проделкой, я отправилась обратно, чтобы успеть к возвращению Сягэ. Мне даже уговаривать ее выпить из моей чаши не придется – достаточно будет выплеснуть содержимое ей в лицо. Больше никогда этот природный дух не сможет помешать мне быть рядом с Мандзю.

Я уже подходила к пещере, аккуратно ступая по песку, стараясь не пролить ни капли. Но была слишком довольна собой и забыла про осторожность. Возле пещеры меня накрыла тень. Я было решила, что это мое ночное укрытие скрыло от меня и без того тусклый свет. Но вслед за мглой последовал устрашающий шелест крыльев:

– А-а, а-а, вот ты где! Я знала, что ты все еще здесь, живая душонка! – прямо надо мной нависла фурия. Она не могла меня видеть, но мое сердце билось так громко и часто, что шикомэ его прекрасно слышала.

До пещеры оставалось еще несколько шагов. Я замерла на месте, надеясь, что фурия пролетит мимо и не найдет меня. Но трусливое сердце колотилось и норовило вырваться из груди.

– Я слышу, как тебе страшно, – прошипела фурия. – От меня не уйдешь. Разорву на куски твою наглую плоть, и останешься здесь навсегда. Будешь знать, как ступать в землю мертвых. Сначала закончи свой жизненный путь среди живых, а потом приходи сюда. Но ты решила спуститься сюда раньше, значит, так тому и быть. Отсюда еще никто живым не возвращался!

Шикомэ спустилась ниже и пролетела совсем близко от меня. Поток воздуха от ее вонючих крыльев едва не вырвал плошку у меня из рук. Немного воды из реки забвения выплеснулось на песок. Фурия заметила летящие вниз капли.

– Ага, вот что ты замышляешь?! Ты решила украсть из Ёми воды из желтого источника! Вот ты и попалась, воришка! – Фурия развернулась ко мне лицом, и я увидела ее страшную, покрытую бородавками черную морду. Из открытой пасти торчали кривые острые зубы, готовые разорвать меня.

Накрыв собой глиняную чашу, я прижалась к земле, надеясь, что шикомэ пролетит мимо, не задев меня. Но та взлетела повыше и камнем ринулась на меня. Она промахнулась и лишь слегка задела мое плечо крылом. Но этого было достаточно, чтобы я почувствовала леденящий душу ужас, который несли на себе крылья этого существа. То был невыносимый холод, будто вся жизнь, которая отмерена мне на многие тысячелетия, струйкой утекает из меня, высасываемая хлопающими надо мной крыльями.

Оставаться на месте было нельзя. Шикомэ поочередно била вокруг меня то крыльями, то острыми ядовитыми шипами, торчащими из ее хвоста. Собрав последние силы, я вцепилась в свою чашку и рванула к пещере. Одной ладонью я прикрывала готовую пролиться всю до капли воду, а другой плотно прижимала плошку к животу. Задержать дыхание, приглушить стук сердца, прибавить скорости – все это легко удавалось мне, но в других условиях. После прикосновения крыла фурии все мои умения и силы утекали из меня, как из прохудившегося сосуда. Я бежала изо всех сил, но продолжала оставаться на месте. Как бы я ни старалась переставлять быстро ноги, я не приблизилась к спасительной пещере и на пару шагов.

– Ты пытаешься убежать, жалкое создание? Не надейся! Я чувствую, как жизненные силы покидают тебя. Ты кормишь меня ими. Подожди, сейчас твоя энергия окончательно покинет несчастное тельце, и ты не сможешь оставаться невидимой. Вот тогда-то я вдоволь полакомлюсь тобой. Будешь знать, как приходить в мир мертвых. Живым сюда вход закрыт!

Тяжелый, похожий на огромную змею хвост ударил по ногам. Я упала, миска с желанной жидкостью вылетела из рук, расплескав содержимое. Желтый песок жадно впитал в себя воды источника, не оставив мне ни капли. Мой план по устранению Сягэ из жизни Мандзю обернулся прахом, не оставив после себя ничего. Все, что у меня сейчас оставалось, – это моя собственная жизнь, которую срочно нужно было спасать, пока последние силы не ушли на корм этой мерзкой скотине – шикомэ. Собрав всю энергию, что во мне была, я обернулась лисицей, сделала мощный прыжок и, пролетев несколько метров, оказалась внутри пещеры. Здесь, под сводом затвердевших песчаных стен, влияние фурии ослабло и силы начали возвращаться ко мне. В глубине спасительной пещеры была небольшая ниша, где смогло уместиться мое маленькое лисье тело. Не теряя времени я, как и в прошлый раз, закопалась в песке, под толщей которого шикомэ был недоступен стук моего сердца.

Уродливое существо с оглушительным скрежетом втиснулось в пещеру.

– Ты здесь, маленькое ничтожество? – шипела фурия. – Я тебя не чувствую. Как тебе удалось лишить меня своей энергии?

Под толщей песка мне было слышно, как она бьется о шершавые стены пещеры, то и дело натыкаясь на камни. Она едва помещалась в этом укрытии.

– Ну где же ты? Куда сбежала опять? Я тебя все равно найду! – протискиваясь вглубь, возмущалась фурия.

Добравшись до самого узкого проема, она наконец остановилась – дальше она пролезть не смогла. Шикомэ заполнила собой все пространство. Она с шумом втягивала уродливыми широкими ноздрями воздух в надежде учуять мой запах. Слой песка накрывал меня плотным покрывалом и не пропускал ни звука, ни запаха. Умри я под ним и начни гнить – фурия так и не учуяла бы моего «аромата». Злобная тварь осталась ни с чем.

– Должно быть, она прошмыгнула мимо меня, – размышляла вслух шикомэ. – Ну ничего, посторожу ее у входа в Ёми. Уж там-то не проскочит. – Непрестанно стукаясь своей неповоротливой тушей о стены, тварь выкарабкалась из пещеры.

Я еще долго прислушивалась к шелесту удаляющихся крыльев. Фурия улетела, и я смогла перевести дух. Выбираться из-под кучи песка мне не хотелось. Мой чуткий лисий слух позволял оставаться под толщей и слышать все, что происходит вокруг. Мне нужно было восстановить силы к возвращению Сягэ и обдумать дальнейшие действия. План напоить ее водой забвения провалился. Слепить вторую чашу или поискать у входа в пещеру старую, а потом проделать тот же путь, чтобы набрать еще воды, – на такое я бы не решилась. Слишком ужасной была встреча с фурией. Мне срочно нужен был новый план. Что-то, что подействует наверняка. Идеи слабо рождались в скованной страхом голове.

Песок набился в нос, уши и рот, все время хотелось чихнуть. Дышать стало труднее – пришлось выбираться и стряхивать с себя все эти крупицы. Избавившись от последней налипшей на язык песчинки, я услышала потрескивание наверху. Там, рядом с вершиной пещеры, находился облачный сгусток, в который вошла Сягэ. Она вернулась из сна.

– Мандзю? – услышала я знакомый голос. Она, видимо, надеялась застать его здесь после возвращения. Наивная. Он давно ушел, предварительно обняв меня на прощание.

Мне в голову пришла безумная идея. Других не было, поэтому пришлось воспользоваться тем единственным, что было под рукой.

– Сягэ, я здесь, иди сюда. – Я напустила чары и приняла облик Мандзю.

– Мандзю, ты еще не ушел, – донесся сверху обрадованный голос моей соперницы. – Где ты?

– Здесь, внизу, внутри пещеры. Я нашел отличное место для тебя, где можно переждать время до твоего перерождения. Ты сможешь держаться подальше от источника забвения и ждать своего часа, храня память о нас с тобой.

Глупышка Сягэ, шурша песком и мелкими камнями, послушно прибежала ко мне.

– Ты здесь! – сияя улыбкой, она доверчиво кинулась ко мне, заключая в объятия.

Этого я не ожидала. Объятия Сягэ не входили в мои планы, но нужно было продолжить играть свою роль, чтобы она ничего не заподозрила и не обнаружила подмены. С той невесомостью, на которую только способна тень, я приобняла тенинку в ответ.

– Я нашел отличное укрытие для тебя, любимая. – Последнее слово застряло липкой древесной смолой на зубах. Она будто почувствовала это.

– Что-то случилось, пока меня не было?

– Здесь кружила злая фурия, и я начал беспокоиться за твою безопасность, вот и нашел это место.

– Мой милый Мандзю, – Сягэ накрыла ладонями мое лицо, – фурии охотятся только на живых и тех, кто вернулся в Ёми, нажив при жизни плохую карму. Нам с тобой они не причинят вреда, милый.

– Там, в мире живых, – я убрала ее руки со своего лица и отступила на шаг от нее, – мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что с тобой все в порядке и ты в безопасности ждешь своего часа, чтобы вернуться в мир живых в новом теле.

– Мандзю, когда я дотронулась до твоего лица, оно было не таким, как прежде.

– Правда? Каким же?

– Более плотным, телесным. В тебе будто снова бьется жизнь.

– Это потому, что я уже должен уйти в лоно моей матери и начать жить внутри нее. Мой дух уже начал обрастать плотью, душа моя. Поэтому мне нужно как можно скорее покинуть Ёми. С тобой будет все то же самое, милая, когда придет время пройти реинкарнацию. Мне пора.

– До встречи, любимый. – Она снова потянулась ко мне руками, но я сделала вид, что не заметила.

– Я буду ждать тебя там, в мире живых, любимая, – буркнула я и быстрым шагом покинула пещеру.

Умница Сягэ не бросилась провожать меня, лишь бросила вслед:

– Я люблю тебя.

Ничего не ответив, я одним взмахом руки подняла тяжелую глыбу, которую использовала в качестве двери во время ночлега здесь, и крепко-накрепко закрыла вход в пещеру. Ни мышь, ни ящерица, ни юркая змейка не сможет выбраться из пещеры. Сягэ заперта внутри и никогда не выберется наружу. Не быть ей дочерью госпожи Сануки. Огромный камень глухой стеной стоял на страже у входа, не пропуская ни звука изнутри. Здесь ее никто не услышит и не найдет. Чтобы подстраховаться, я применила особое заклинание, которое не даст Сягэ выбраться самостоятельно, – не хватит сил сдвинуть камень. Я добилась, чего хотела. Осталось лишь одно маленькое незавершенное дельце, и можно выбираться из проклятущего Ёми.

Если что-то охраняется с особой тщательностью, это значит, что охраняемый предмет несет в себе особую важность и ценность. Нет ничего ценней Книги Жизней, куда записываются судьбы всех, кто находится в мире живых. Разве что нити судьбы не менее ценны. Они связывают брачные узы влюбленных, которые сплетаются в мире живых толстопузыми выпивохами – Хранителями счастья. Ёми же хранит Книгу Жизней. Я уже заглядывала в нее однажды, чтобы узнать и чуть-чуть подкорректировать судьбу Когими. Мной ему была подарена лучшая жизнь, которую только может прожить смертный. Мне не составило труда пройти к заветной книге, будучи невидимой. Не сложно было заглянуть в нее и в этот раз. Нужно было удостовериться в том, что Мандзю точно должен стать сыном Когими, а в новой жизни – императора Корэмицу.

Я развернула самый толстый на свете свиток и нашла строку, где было записано: «曼» – Мандзю.

«Мандзю, в предыдущей жизни природный дух, тенин. Прогневил богиню Аматерасу запретной связью с другим тенином. Был низвергнут с Высокой Долины Небес. После реинкарнации будет рожден в мире смертных в императорской семье, женится на Сягэ и проживет долгую жизнь».

«Как бы не так, мудрая книжечка! Не женится он на Сягэ, если только я сама не явлюсь к нему в ее облике. А уж долгую жизнь я и сама могу ему подарить, напоив кровью из собственного сердца, сделав бессмертным смертного», – я ликовала, ощущая себя всемогущей и радуясь тому, как ловко все обставила. Мне стало любопытно узнать о прошлой жизни Мандзю. Кем он был до того, как стал тенином. Было интересно узнать имя той девушки, которую он так любил, что отказался после ее смерти любить кого-то еще. Я отмотала свиток назад, ища глазами жизнь Мандзю, в которой мы еще не были знакомы. Иероглифы перед глазами выстроились в красивые колонны, повествуя о прожитой жизни того, кого я любила даже больше себя. Я так увлеклась поиском имени прошлой возлюбленной, что едва не упустила момент опасности. Где-то вдали за моей спиной послышался знакомый шелест крыльев уродливой фурии. Второго столкновения с ней я могла не пережить. Бросив все, я кинулась прочь из Ёми. Мой путь лежал туда, где едва начавшейся осенью в прекрасном саду распустил свои паучьи лапки синий ликорис, предвещавший беременность будущей императрицы.

6. Лепесток дивной сакуры, упавший в колыбель

От любви обезумев,

на огненных крыльях помчусь

и сама не замечу,

как растает за облаками

расстоянье в сто тридцать ри…

Ёсано Акико

ПЛЕЙЛИСТ:

HAJIN – Own Pain (OST KAIROS)

The VANE – Nightmare (OST Love in sadness)

Jimin of BTS – Alone

Дорога к выходу из Ёми была устлана цветами алой паучьей лилии. В этом месте нет времен года, и, в отличие от мира живых, хиганбана здесь цвела постоянно. Проклятый Высшей богиней цветок встречал души умерших в месте, где нет радости. Даже здесь он преследовал меня. Похоже, всю оставшуюся жизнь ликорис будет рядом. Что ж, я привыкла и совсем не против такого партнерства. Благодаря хиганбане я встретила свою любовь. Так сыграй же мне на руку, цветок, соединивший мое сердце с другим.

Щель, через которую я проникла в Царство мертвых, поросла травой и покрылась толстым слоем паутины. Это удивило – сколько времени прошло с тех пор, как я спустилась сюда? Ответ не заставил себя долго ждать. Как только я вернулась в мир живых, мой зад начал нестерпимо зудеть. Покрутившись несколько раз вокруг себя, обнаружила тот самый бугорок, который предвещал появление третьего хвоста. Я вспомнила это малоприятное чувство. Только прежде, когда росли предыдущие хвостики, оно было едва заметным, а в этот раз ощущения утроились. С каждым мгновением зуд усиливался. Два хвоста начали топорщиться и затем раздвинулись, уступая место третьему. Бугорок, выпиравший между предыдущими хвостами, слишком быстро начал увеличиваться. Он рос на глазах. Я успела только моргнуть, в попытке убедиться, что все это не мерещится мне. Мой третий хвост, который должен был окончательно вырасти в день моего трехсотлетия, за пару мгновений вытянулся, изогнулся и слегка задрожал, расправляя блестящий, лоснящийся в своей новизне мех. Зуд и неприятная боль тут же исчезли. И когда мне успело стукнуть триста? За то время, что я была в Ёми, прошло несколько лет. Я пропустила собственный день рождения. Хвост не рос в мире мертвых, он взял свое, стоило мне вернуться в мир живых.

Это событие удивило и одновременно обрадовало меня. Благодаря третьему хвосту у меня появилось больше магических сил и возможностей. Теперь есть с чем противостоять отцу и Сягэ, если ей удастся выбраться из моей ловушки. Не теряя времени, я бросилась прочь из этого ужасного места, высасывающего все силы. Ненавижу Ёми. Всякий раз, когда приходилось спускаться туда, я давала себе слово, что этот раз – последний. Лапы моей там не будет! Сейчас мой путь лежал в первую столицу Японии – Наниву, где вот-вот должны были объявить о беременности будущей императрицы Камэ. Я обязана была при этом присутствовать, чтобы убедиться, что все идет по моему плану.

Город изменился с тех пор, как я была здесь последний раз. Императорский дворец оброс высокими башнями и забором, вдоль которого стояла многочисленная охрана. Молодое государство перестало быть закрытым, и на прилавках местных торговцев появились товары и продукты, привезенные из соседних Китая и Кореи. Нескончаемые войны и распри между племенами ушли, и на лицах людей больше не было выражения страха и тревоги. В царстве смертных господствовал мир. Про себя я порадовалась тому, что моему другу Когими достанется трон в хорошем государстве и его жизнь пройдет относительно спокойно. Возможно, мне нужно перестать называть его Когими. В новой жизни он будущий император Корэмицу. Стоит привыкнуть к этому имени – его носит отец моего возлюбленного. И если мои планы никто не разрушит, он станет для меня свекром, вторым отцом. Я очень рассчитывала на это, потому что в ушах стоял голос Мандзю. Он сказал, что если бы не было Сягэ, то смог бы полюбить меня. Соперницу я устранила. Осталось добиться обещанной любви. И тогда мое счастье будет длиться вечность. Сделать смертного Мандзю бессмертным было в моей лисьей власти. Я знала способ, благодаря которому обычному человеку можно даровать бессмертие.

Оказавшись у ворот дворца, оставаясь невидимой для глаз смертных, я не спешила заходить внутрь. Нужно было узнать обо всем, что пришлось пропустить из-за увлекательной прогулки в Ёми. Самые свежие новости, как известно, можно услышать на рынке. Совершая покупки, смертные щедро делятся сплетнями друг с другом. Здесь, среди плотных рядов прилавков, заваленных сельдереем, рисом, каштанами, лотосовыми и бамбуковыми стеблями, домоткаными одеяниями, посудой и привезенным из Китая бататом, люди наперебой рассказывали друг другу о событиях, которые произошли не только в жизни соседей, но и в императорской семье. Подойдет одна женщина, желая купить у торговки немного зелени, произнесет громким шепотом волшебное: «А вы знаете…» – и тут же начнется действие магии. Рты открываются, щедро высыпая из себя все накопленное дома. Уши всех, кто находится рядом, мгновенно приклеиваются к изливающим свежайшие сплетни устам. Рядом стоящие в долгу не остаются – в ответ делятся тем, что припасено у них: ошеломляющая сплетня, готовая сорваться с языка, как только разомкнутся хозяйские губы. И вот покупательница и торговка уже не единственные участники диалога. К ним присоединяются все новые рты и уши. Торговец соседнего лотка не может дождаться очереди, когда сможет вступить в этот бесценный обмен новостями. Прохожий, заинтересовавшийся товаром, лишь на миг решивший задержаться, чтобы рассмотреть потенциальную покупку, замирает, услышав заветное: «А вы знаете…». И вот он уже никуда не спешит и внимает всему, что здесь обсуждается, подлавливая момент, когда сможет вступить в этот священный заговор под названием «Сплетни». Впрочем, не только смертные грешат этим. Бессмертные в своих покоях не стесняясь перемывают кости всем и каждому.

– Мои рукава еще не успели высохнуть от слез, – делилась торговка, отсыпая в тканевый мешок щедрые пригоршни риса, – моя скорбь по усопшему императору была так велика, что я чуть глаза не выплакала, сожалея об утрате. Он покинул мир живых еще таким молодым, в самом расцвете сил. Жаль, что богиня Аматерасу не подарила ему долгих лет жизни.

Торговка делано вытирала глаза рукавами, в то время как моя спина напряглась. Когда я была здесь в прошлый раз, все члены императорской семьи пребывали в добром здравии. Внутри родилась тревога за Корэмицу. Стоящая рядом горожанка успокоила мою душу:

– Молодой император оказался ничуть не хуже предыдущего. Он заботливый и добрый правитель и со всеми, кто приходит к нему с просьбами, обращается по справедливости.

– Да, да, – вмешался торговец посудой, – император Корэмицу очень справедливый правитель. Он не дает простой люд в обиду.

– И правда, – вставила свое слово торговка рисом, – с императором Корэмицу мы зажили лучше.

– Жаль только, его супруга Камэ все никак не подарит ему наследника, – горожанка расплатилась за рис.

– Она еще так молода, вот увидите, она родит нашему императору еще много детишек, – вмешался торговец кухонной утварью. Увидев, что покупательница собралась уходить, опомнился и оживился: – Танихо-сан, я вижу, вы сегодня собираетесь готовить рис. У меня для вас есть отличный горшок для риса. В нем вы приготовите отличный рассыпчатый рис, посмотрите!

Мужчина откинул холщовую ткань, которой прикрывал горшки, и показал рукой на свой товар. Но та даже не взглянула на него.

– Прошу простить меня, но в моем доме достаточно посуды. Но я обязательно приду к вам, когда понадобится новая. – Вежливо откланявшись обоим торговцам, горожанка ушла за следующей порцией сплетен к зеленщику. А я, узнав, что у Корэмицу дела идут гораздо лучше, чем я себе представляла, отправилась во дворец, элегантно размахивая тремя хвостами. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к новому хвостику и дополнительной порции магической силы.

Во дворец я все же решила войти в человеческом облике, чтобы случайно никого не задеть хвостами и не обнаружить себя.

Императорский сад, в который я пробралась, поражал своей красотой. Он был усеян тысячами разных цветов. Сквозь сочные, широкие листья белели пышные, будоражащие своей белизной огромные цветки магнолии. Персик, слива и сакура щедро делились своими плодами. Спелые, вобравшие в себя всю силу летнего солнца и влаги ягоды источали аромат и манили вкусить их сладость. Я не устояла и сорвала сочный персик с бархатной кожицей, впилась зубами в красный бок. Сладчайший нектар разлился по языку. Плотная, мясистая мякоть заполнила рот. Казалось, что я снова очутилась в Высокой Долине Небес – там тоже росли такие божественные персики. Именно в таком месте должен появиться Мандзю, он достоин самого лучшего. В середине сада разлился пруд с чистейшей водой. Легкий ветерок гнал по воде мелкую рябь, заставлявшую лотосы розовыми лодками раскачиваться на волнах. По цветам туда-сюда сновали бесстрашные большекрылые кацумуши[43], символ непобедимости. Они принесут удачу моему Мандзю. В восточной и западной стороне сада я обнаружила две беседки, увитые нежно-голубыми глициниями. Цветы гроздьями свисали со стеблей, роняя нежные лепестки при малейшем прикосновении. Садовник все хорошо продумал. По утрам члены семьи императора будут завтракать в восточной беседке, чтобы насладиться восходом солнца, а по вечерам, во время ужина, потомки Аматерасу будут любоваться закатом, сидя в западной беседке. Я даже размечталась на минутку. Представила, как будучи женой Мандзю наливаю ему чай и собственноручно нарезаю дольками персики, а он благодарно, с любовью смотрит на меня и улыбается. Сад пестрил островками хризантем, астр и других цветов, вокруг которых садовник умело спрятал деревянные фонари. Но все это было не тем, что я пыталась найти здесь. На глаза попалась усыпанная мелкими белыми камнями дорожка. По ней я и решила пройти, но камешки предательски шуршали под ногами – пришлось сойти и передвигаться дальше по траве. Дорожка вывела меня к самой солнечной части сада. Несмотря на то что это были последние дни лета, солнце щедро дарило свет всему, что здесь росло. Передо мной открылась большая поляна, заполненная высокой зеленой травой. Я пригляделась, и сердце пропустило удар, все сжалось внутри, к горлу подкатил удушливый ком. На высоких, длинных, упругих стеблях раскачивались коробочки бутонов. Сквозь их зеленую рубашку просвечивались будущие синие лепестки хиганбаны. Ей удалось. Императрица вместе с садовником все-таки вывела новый сорт некогда любимого цветка Аматерасу. В этом саду алая паучья лилия перестала быть кровавой и получила свой новый цвет. Цветы должны вот-вот распуститься, предвещая появление Мандзю. Моя душа ликовала. Бывшему природному духу удалось выполнить часть задуманного.

Посреди поляны нераспустившейся хиганбаны стояла еще одна беседка. Она была больше тех, что я видела в другой части сада. Деревянные столбы были выкрашены в красный цвет, и их не обвивала нежная глициния – ничто не должно отвлекать от созерцания долгожданной синей хиганбаны. Лишь полупрозрачный белый занавес, развевавшийся на ветру, скрывал посетителей беседки. К ней вела все та же белокаменная дорожка. Стараясь не шуршать и не наступать на нераспустившийся ликорис, я пробралась в беседку и окинула взглядом поляну изнутри своего укрытия. Готовые вот-вот распуститься цветы плавно покачивали своими головками на ветру. Глядя на них, воспоминания о Долине Небес и первой встрече с Мандзю с новой силой нахлынули на меня. Жизнь бессмертных – удивительная штука. За свои триста лет я успела прожить целую жизнь, начиная с первой встречи с возлюбленным и заканчивая его смертью и уходом в мир мертвых. И вот спустя немного времени я снова наслаждаюсь красотой хиганбаны и готовлюсь к новой первой встрече все с тем же возлюбленным. Оказывается, нет ничего необратимого. Все можно вернуть, все можно получить обратно и испытать те же чувства вновь. Такая жизнь начинала мне нравиться. Только в этот раз я постараюсь сделать так, чтобы мне не пришлось снова переживать смерть моего Мандзю и сопровождать его в жуткий Ёми. Неприятные воспоминания пробежались дрожью по телу. Я помотала головой, чтобы поскорее избавиться от них.

До моих ушей донеслись женские голоса. Повернув голову на звук, я увидела две женские головы, которые возвышались над ровной стеной самшитовых кустов. Одну из них я узнала. Именно она была во сне, в который приходил Мандзю, чтобы увидеться со своей будущей матерью. Камэ была все так же молода и красива. Вторая женщина была одета не так дорого и красиво, довольствуясь лишь скромным розовым кимоно, которые обычно носят служанки. Пришлось выйти из убежища, подарившего так много приятных воспоминаний и надежду на ближайшее счастливое будущее. На цыпочках я беззвучно сбежала по крепким деревянным ступеням и едва не споткнулась о сгорбившегося над цветочной грядкой старика. Подвязав спадавшие на лицо волосы тряпичной повязкой, тот сидел на корточках, низко склонившись к земле, и аккуратно рвал сорняки, едва проклевывавшиеся из земли. Садовник, осенило меня. Так вот кому я обязана синему цвету хиганбаны. Ты оказался настолько мудр и ловок, что смог совершить невозможное, добавляя синих красок в луковицу, раз за разом изменяя цвет растения, пока оно не приобрело нужный оттенок. Когда-нибудь отблагодарю старика добрым делом, подумала я и поспешила к императрице. Мне срочно нужно было увидеть ее живот, в котором сидел и ждал своего часа Мандзю.

Каково было мое разочарование, когда, приблизившись, я обнаружила, что живот у нее абсолютно плоский! Камэ держала в руках букет белоснежных хризантем. Она поднесла цветы к лицу, вдыхая их густой аромат.

– Сегодня я пыталась навестить супругу покойного императора Химико, – сетовала Камэ, смущенно пряча нос в цветы, – но ее служанка не впустила меня, сказав, что ее госпоже нездоровится.

– Позвольте мне сказать вам кое-что, госпожа, – учтиво поклонившись, ответила служанка.

– Говори, – вздохнула императрица.

– Сегодня на кухне, когда я ходила за едой, мне довелось столкнуться с двумя служанками старой императрицы. И я услышала их разговор…

– О чем же они шептались? – Одним движением Каме раскрыла веер и быстро замахала им перед лицом.

– Они говорили, что Химико-сан недовольна вами. Она считает, что вы слишком долго не можете подарить императору Корэмицу наследника. Старая императрица начала думать, что вы больны и не в состоянии родить ребенка…

– Она действительно так считает, – прервала служанку Камэ и перестала размахивать веером, на глаза навернулись слезы. Чтобы скрыть их, молодая императрица закрыла лицо цветами.

– Это еще не все. Сегодня Химико-сан решила начать подыскивать для молодого императора еще одну жену, несмотря на то, что кроме вас он не хочет видеть других женщин.

– Они так и сказали? – Камэ уронила цветы на землю, из ее глаз полились слезы.

– Так и сказали, моя госпожа. Поэтому старая императрица не хочет вас видеть. Она ищет новую супругу для императора Корэмицу, которая родит ему много наследников.

Камэ выглядела совсем растерянной. Она часто моргала глазами, вытирая широким краем рукава кимоно, расшитого золотыми журавлями. Озиралась по сторонам, будто искала кого-то. Даже дышать на время перестала. Я тоже испытала разочарование, услышав их разговор. Входя в императорский дворец, я ожидала увидеть беременную императрицу, расслабленно лежащую среди подушек, уплетающую фрукты, которые каждую минуту ей подносят служанки. А вместо этого передо мной стояла женщина с пустым чревом, в котором не росла новая жизнь. Волнение накрыло меня. Мандзю ушел, чтобы переродиться, но здесь, в мире смертных, его не было. Куда он мог попасть, покидая Ёми? Неужели кто-то мог помешать ему попасть к тем родителям, которые были предречены Книгой жизни?

– Но хиганбана вот-вот распустится. По набухшим бутонам уже видно, что это будет синий цветок, – взяв себя в руки, продолжила Камэ. – Садовнику все-таки удалось вывести нужный сорт цветка. А это значит, что мой сынок Мандзю вот-вот придет ко мне.

– Об этом служанки тоже перешептывались, моя госпожа, – вернула ее на землю служанка.

– И что же сказали эти сплетницы? – раздраженно спросила императрица.

– Что все уже устали слушать ваши сказки про сон, который вам приснился после свадьбы с Корэмицу. Что это был всего лишь сон, который вы приняли за правду. Они сказали, что весь двор уже потешается над вами и все с нетерпением ждут, когда распустится хиганбана и все увидят, что вы опять не беременны. И что вы просто водите за нос своего супруга, потому что не в состоянии родить ребенка. Мне очень жаль, моя госпожа, что вам приходится терпеть все это. Я верю в ваш сон и думаю, что, как только мы увидим первые синие цветы, весь императорский дворец сразу же облетит чудесная новость о вашем интересном положении.

– Это ужасно, – дрожащим голосом произнесла Камэ. – Я верю, что мой будущий сын на самом деле приходил ко мне во сне. Все его условия со дня на день будут выполнены, и он придет ко мне. Я рожу мальчика, который будет самым лучшим ребенком на земле. Императрица еще не раз пожалеет о том, что сомневалась во мне.

– Моя госпожа, – окликнул Камэ подошедший садовник. Он низко поклонился ей, прося разрешения сказать.

– Говори, – пряча заплаканное лицо за веером, разрешила молодая императрица.

– Госпожа, сегодня я рассматривал бутоны хиганбаны и увидел, что они уже готовы. Я давно наблюдаю за повадками этого цветка и могу совершенно точно сказать, что уже завтра утром желанные синие цветы раскроют свои бутоны и вы сможете насладиться ими.

– Это точно? – В глазах Камэ загорелся живой огонек.

– Это так же точно, как и то, что завтра утром взойдет солнце, Камэ-сан, – еще ниже поклонился садовник.

– Надо поскорее рассказать об этой хорошей новости Корэмицу, – довольная императрица хлопнула веером служанку по плечу.

– Уверена, император будет рад этому известию и завтра на рассвете вы сможете вместе прийти сюда, чтобы увидеть, как впервые распустится синяя хиганбана.

Императрица с прыткостью молодого оленя подобрала полы узкого кимоно и, забыв о своем статусе, почти вприпрыжку побежала во дворец:

– Старая сова еще пожалеет о том, что не доверяла мне.

Обрадованная известием садовника, Камэ убежала вместе со служанкой к своему Корэмицу, а я, нарвав еще немного персиков, вернулась в беседку, чтобы дождаться цветения хиганбаны здесь. Разочарование и недоумение закрались в мою душу. Неужели Мандзю так и не появится на свет в этом семействе? Вдруг он что-то перепутал и попал в другую семью? Где мне тогда искать его?

Тихая ночь спустилась на землю, заставляя разноголосые звуки города умолкнуть до наступления следующего дня. Дворец погасил огни и с тихим шепотом отошел ко сну. Здесь, под куполом беседки я наблюдала, как, взяв под руку супругу, пришел посмотреть на поляну ликорисов Корэмицу. Выставленные вдоль всей поляны фонари освещали мирно спящие, готовые вот-вот показать миру свои личики цветы. Впереди императорской четы семенили служанки с зажженными бумажными фонарями, подвешенными на длинных палках. Корэмицу отпустил Камэ и наклонился над одним из дремлющих цветов.

– Садовник не солгал тебе, душа моя. Я тоже вижу набухшие бутоны. Хиганбана вот-вот распустится. – Он выпрямился и поцеловал супругу в лоб. Та тут же прижалась к нему всем телом.

– Наконец-то наша мечта осуществится. Все, о чем просил меня Мандзю, – при звуке его имени я вздрогнула и вытянула шею, боясь пропустить что-то важное, – выполнено. Его дух сказал, как только синий ликорис раскроет свои лепестки, он придет ко мне. Даже не верится, что этот день скоро наступит и наш сынок появится на свет. Жаль только, что твоя матушка не верит мне.

– Не беспокойся, моя императрица, я верю тебе. Я верю, что твой сон был пророческим.

– Как я благодарна тебе. Ты один веришь в меня. – Камэ встала на носочки, чтобы дотянуться до мужа. Тот склонил голову навстречу ей и вытянул губы в ожидании поцелуя.

– Я люблю тебя с самой первой нашей встречи и всегда буду верить в тебя.

Налюбовавшись бутонами хиганбаны, молодая чета удалилась в супружеские покои, оставив меня наедине с черным небом, усыпанным миллиардами звезд. Они молча взирали на меня сверху. А мне было страшно оставаться одной наедине с самой собой. Я боялась своих мыслей и воспоминаний. Всю свою относительно короткую жизнь я искала того, кто станет моей родной душой и вечным спутником. Но как бы старательно я ни искала, вечно оставалась одна. Внутри меня всегда была черная дыра, зияющая своей пустотой, которую никто не мог заполнить. Поначалу я пыталась наполнить ее любовью матери. Нинтайэ – значит бухта терпения. Мать терпела нескончаемые выходки моего отца, позже к ним присоединилась я, но она никогда не проявляла чувств ни ко мне, ни к своему супругу. Я ждала материнской любви, а вместо нее получала холодность и отстраненность. Нинтайэ обитала в каком-то собственном потаенном мире, а меня, свою дочь, в него не впускала. Будучи совсем крохой, я, окруженная многочисленными родственниками, испытывала одиночество, разъедавшее меня изнутри. С годами жажда найти хоть кого-то родного проела огромную дыру внутри меня. Каждый раз, когда я оставалась наедине со своими мыслями, дыра продолжала жрать меня. И не было сил и средств ее хоть чем-нибудь или кем-то заткнуть.

Чтобы хоть как-то унять голод пустующей бездны, я предалась мечтам. Только они спасали меня. Примостившись на бамбуковой циновке, лежавшей на полу беседки, я представила, что буду делать, когда Мандзю появится на свет.

В то время, когда мы с прекрасным тенином охраняли ликорис, он был единственным во всех трех мирах. Но с тех пор прошло много времени и мир изменился. Теперь хиганбана росла повсеместно и не только перестала очищать карму, но стала приносить смерть тем, кто пытался ее съесть. Глупые смертные едят все, что попадается им под руку. Одни едоки умирали, но других это не останавливало. Люди приноровились долго вымачивать цветок в воде перед приготовлением. Яд оставался в воде, и хиганбана уже не причиняла вреда всеядному человеческому желудку. Лекари же пошли другим путем. Они извлекали из некогда любимого растения Аматерасу ядовитые соки и лечили ими людей. Непростая судьба хиганбаны тесно переплелась с нашей с Мандзю судьбой. Цветок будто преследовал нас. Даже в Ёми он был неподалеку и безмолвно следил за нами. Вот и сейчас Мандзю выбрал именно хиганбану в качестве условия своего перерождения – так его ненаглядная Сягэ смогла бы найти его в мире смертных. Но он не учел одного: я никогда не позволю им встретиться. Мой совершенный план должен был сработать!

Оставаясь невидимой здесь, в императорском дворце, я смогу наблюдать за тем, как родится и будет расти, взрослеть Мандзю. Буду являться ему ребенком в облике маленькой Сягэ и играть вместе с ним. Создам иллюзию для госпожи Сануки, будто она беременна, и даже устрою ей пытку, одарив всем спектром ощущений, которые испытывает рожающая женщина. Все вокруг будут видеть ее живот и радоваться, что она наконец смогла зачать ребенка. Пустующий живот Сануки будет выпирать и расти с каждым месяцем. И когда придет срок, на сцену выйду я. Благодаря третьему хвосту у меня появилось достаточно сил и возможностей, чтобы создать такую масштабную иллюзию для смертных. Никто не усомнится в беременности Сануки. И даже Мандзю, когда будет вглядываться в мое лицо, будет видеть черты Сягэ. Тогда он будет щедро одаривать меня своей любовью, теплом и заботой. Я получу то, чего хотела, и зияющая внутри, жрущая меня дыра наконец затянется. Мы обязательно сыграем пышную свадьбу, достойную императорской семьи. И спустя время я сделаю его бессмертным, чтобы уже больше никогда не расставаться. Мандзю привыкнет ко мне, и придет день, когда я откроюсь ему и покажу свой истинный вид. Он обязательно поймет, что любить меня ничуть не хуже, а даже лучше, чем Сягэ. Именно я смогу подарить ему вечную жизнь, а не моя соперница. Мандзю обязательно оценит это и полюбит в облике красивой кицунэ Мизуки.

Так все и будет, но позже. Помнится, Сягэ должна родиться спустя пять лет после появления на свет Мандзю. Путь растет мой прекрасный тенин, а я пока буду невидимой тенью наблюдать за ним и с каждым днем влюбляться в него все больше и больше.

Перед глазами снова встала картина: в Долине Высоких Небес распускается хиганбана, приветствуя рассвет. Тогда над высокой травой появился красивый тенин, освещенный первыми лучами солнца. Завтра утром история должна повториться. Ликорис откроет свои лепестки навстречу солнечным лучам и появлению императорского наследника. Я подняла голову к небу, с надеждой посмотрела на мерцающие звезды и прошептала:

– Где ты, Мандзю? Ты уже в пути? Я жду тебя здесь. Не заблудись, пожалуйста.

Из спальни супружеской четы донесся тихий сладостный вздох императрицы. Сдерживая усмешку, я закрыла уши руками и, прежде чем закрыть глаза, последний раз взглянула на небо. Оно казалось таким низким, что можно было дотянуться до звезд, стоило только протянуть к ним руки. Одна из тех, что висели ниже всех, вдруг засветилась ярче, вспыхнула и сорвалась вниз. Я смотрела не отрываясь, как она стремительно падала, сгорая в небе, пока от нее не остался совсем маленький кусочек. Мгновение – и остатки звезды упали рядом со мной, утонув в ликорисовом поле. Добрый знак, подумала я и провалилась в сон, оставив мою подругу луну наблюдать сверху за спящей поляной из хиганбаны.

Громкий вопль, раздавшийся совсем рядом, заставил мгновенно распахнуть глаза. В предрассветной серой мгле на краю ликорисового поля в одной ночной рубашке-юката[44], сшитой из конопляного волокна, стояла растрепанная Камэ. Всплескивая руками, готовая вспорхнуть лесной голубкой, она металась из стороны в сторону. На лице молодой императрицы блестели слезы. Я поморгала, окончательно стряхивая с себя сон, и все равно не поняла, что происходит. В небе над вершиной горы сверкнул первый солнечный луч и осветил поляну, лежавшую передо мной. Только после этого мне удалось разглядеть, как один за другим цветы хиганбаны раскрывают свои хрупкие головки, поворачиваясь на восток и приветствуя солнце. Даже сейчас, будучи изгнанным, преданный цветок приветствовал свою богиню Аматерасу. В считаные мгновения зеленая поляна окрасилась в сочный синий цвет, будто садовник случайно пролил ведро краски и та растеклась на несколько тё[45] вокруг.

На шум прибежал Корэмицу. Потирая глаза и ничего не понимая, он недоуменно смотрел на супругу:

– Что случилось? На тебя напали? – Он положил ладони на талию будущей императрицы, пытаясь осмотреть ее. Увидев слезы на ее глазах, он испугался. – Скажи, кто обидел тебя? Что с тобой сделали, и я прикажу поймать и казнить того, кто причинил вред моей супруге.

– Со мной все в порядке, – залилась смехом та. – Посмотри, милый, ликорисы расцвели. Синяя хиганбана наконец расцвела!

Камэ ладонью указала на поляну синих цветов, радостно покачивавших своими синими паучьими головками на легком утреннем ветру.

– Она расцвела! – радостно воскликнул Корэмицу и поднял супругу на руки. – Синяя хиганбана, та, которую хотел наш будущий сын!

Счастливый супруг, громко смеясь, начал кружить Камэ на руках, ликуя в своем безудержном счастье. На шум и смех начали сползаться сонные слуги. Каждый, кто подходил к поляне, видел распустившиеся цветы и сначала недоверчиво смотрел на радующихся супругов, а затем присоединялся к их счастью, вторя громкому смеху императорской четы.

– У вас получилось, Камэ-сан, садовнику удалось вывести особый сорт небесного цветка, – спешили поздравить те, кто не верил ни в успех садовника, ни в сон молодой императрицы.

Вскоре в саду собрался почти весь императорский двор. Разбуженная всеобщим ликованием и шумом старая императрица Химико вышла из своих покоев и, недовольно ворча, направилась к толпе собравшихся.

– Что за шум? Почему все собрались здесь в такую рань? На дворец напали враги?

– Химико-сан, – сияющая Камэ подбежала к императрице и низко поклонилась, – синяя хиганбана наконец распустилась. Садовнику после нескольких лет неудачных попыток удалось создать хиганбану синего цвета. Сегодня на рассвете цветок распустился. Мой сон начал сбываться.

Старая императрица недовольно сдвинула брови и презрительно окинула взглядом невестку и всех собравшихся.

– И что? Это повод, чтобы орать и будить весь двор в такую рань? Разве синий цветок мы все здесь от тебя ждем? Разве хиганбану ты должна подарить своему мужу? Твой долг родить императору сына, а не разводить цветы, как простая деревенская девка. – Химико сорвала оказавшийся ближе всех к ней цветок, посмотрела на его прекрасные синие лепестки и, с презрением сломав стебель, бросила несчастный ликорис к ногам невестки. – Будешь будить весь двор, когда узнаешь, что ты беременна. А сейчас разойдитесь все по своим спальням. Нечего собираться здесь в такую рань.

Мать Корэмицу бросила тяжелый взгляд на дрожавшую, готовую разрыдаться невестку и повернулась, чтобы уйти.

– Матушка, вы не должны так разговаривать с моей супругой… – вступился за жену Корэмицу. Но громкий крик Камэ не дал ему договорить.

Молодая императрица, согнувшись пополам, схватилась за живот и задрожала всем телом. Испуганный Корэмицу поднял жену на руки.

– Врач, нам срочно нужен врач! – закричал он и кинулся во дворец.

В недоумении слуги настороженно переглядывались и расступались перед императором. Лишь Химико презрительно фыркнула, не веря невестке:

– Ну, конечно, надо срочно прикинуться больной и несчастной, вместо того чтобы признать несостоятельность своей женской природы и самой заняться поиском новой супруги для своего мужа, которая сможет принести потомство императору!

– Матушка! – укоризненно бросил убегавший в сторону дворца Корэмицу.

– Ну, разбудите врача, приведите к этой садовнице. Пусть осмотрит ее. Но кажется мне, что болезнь эта зовется воспаление хитрости. – Вдовствующая императрица повернулась к слугам: – Ну, что встали? Разойдитесь все.

Две ее спутницы-служанки побежали следом за ней. Оставшиеся, озадаченные увиденной неприятной сценой, тихо перешептываясь, медленно расходились, неосторожно втаптывая в дорожку из мелкого камня брошенный императрицей цветок. Слуги разошлись. У края поляны остался лишь старый садовник. Тихая слеза пробежала по его покрытому паутинками морщин лицу. Старик восторженно смотрел на поляну синих ликорисов. Его душа ликовала. Ему первому удалось изменить природу цветка – создать новый цвет по желанию императрицы. Он с любовью окинул взглядом поле, поднял растоптанный цветок и аккуратно положил его за ворот тонкого кимоно – туда, где билось его наполненное гордостью сердце.

Спустя минуту из спальни императорской четы выбежала вчерашняя служанка и бросилась к воротам. Сонная охрана почтительно расступилась, пропуская приближенную императрице девушку. Одолеваемая нетерпением, я последовала за ней и остановилась у ворот, провожая взглядом удаляющуюся хрупкую фигурку. Девушка постучалась в один из богатых домов. Ей открыли не сразу, но тут же впустили, узнав, кто постучался в их дом в такую рань. Спустя две минуты она снова выбежала из дома. Еле поспевая за ней, семенил немолодой мужчина, держа в руках сумку из бычьей кожи. Они пробежали мимо почтительно расступившейся стражи, едва не задев меня, и скрылись в императорской спальне. Мучимые любопытством слуги стайкой коршунов кружились неподалеку. Все они неслышно перешептывались, прикрывая ладонями рты. Среди ожидавших я заметила одну из тех двух служанок, которые ушли вместе со старой императрицей. Одна из вчерашних двух сплетниц – догадалась я – пришла сюда разведать о болезни молодой супруги Корэмицу, чтобы тут же доложить обо всем своей хозяйке. Мне стало противно. Не хотела бы я иметь такую свекровь. Надеюсь, когда на мне женится Мандзю, памятуя о своей нелегкой доле, госпожа Камэ будет лучше относиться ко мне. Мучаясь от нетерпения, я подошла поближе к дверям императорской спальни. Внутрь войти я не решилась – побоялась узнать что-нибудь ужасное. Не хотелось первой услышать, что супруга Корэмицу скоро умрет и уже никогда не станет матерью.

Время тянулось мучительно долго. Казалось, врач находится в спальне вечность и уже никогда не выйдет оттуда. Несколько раз я порывалась ворваться внутрь, чтобы посмотреть, что там происходит, но вовремя останавливала себя. Чтобы хоть как-то отвлечься, принялась считать слуг, собравшихся возле опочивальни. Когда я добралась до второго десятка, дверь спальни наконец открылась и доктор вышел. Он окинул знать и прислугу надменным взглядом и, прочистив горло, медленно и громко, чтобы его слова докатились до самых дальних уголков дворца, торжественно объявил:

– Я провел исследование состояния здоровья нашей императрицы Камэ-сан и спешу объявить заключение. Супруга нашего императора не находится при смерти и не больна совсем. Ее молодой организм пышет здоровьем и полон жизни. – Доктор перевел дух, строгим взглядом рассматривая слуг и придворных, которые начали было ехидно посмеиваться в собравшиеся у лица кулаки. Мне захотелось расцарапать их насмешливые лица, но врач решил продолжить: – Камэ-сан пышет жизнью, причем не одной. Внутри нее живет и растет еще одна жизнь.

Он снова сделал паузу, давая возможность всем присутствующим дружно охнуть. Кто-то даже схватился за сердце. Откашлявшись, доктор продолжил победоносным голосом:

– Наша императрица беременна и скоро станет матерью. У императора родится наследник! Камэ-сан беременна уже два месяца. Поэтому она испытала боль во время утренней прогулки. Такое случается у тех, кто носит ребенка под сердцем впервые. Вскоре ее организм привыкнет к новому положению, и императрица почувствует себя намного лучше. А пока я назначаю ей полный покой и самый лучший уход, достойный матери, которая носит наследника императора.

Радостные вопли разнеслись по залам дворца. Все принялись поздравлять друг друга. Служанка вдовствующей императрицы сорвалась с места и умчалась прочь докладывать своей хозяйке новость. Все проводили ее взглядом, предвкушая реакцию Химико. Из спальни вышел Корэмицу и потребовал, чтобы все разошлись. Собравшиеся кинулись было поздравлять будущего отца, но он дал понять, чтобы его оставили в покое, и слуги послушно поспешили прочь, разнося попутно долгожданную весть. Камэ была беременна назло всем недоброжелателям.

Внутри меня все ликовало. Я зря не доверяла Мандзю и переживала, что его дух затерялся где-то по пути. Все это время он был рядом, ожидая часа, когда распустится синяя хиганбана, чтобы известить мать о том, что совсем скоро придет в этот мир. Мой любимый тенин был здесь, когда я вчера подслушивала разговор между Камэ и ее служанкой. Он сделал все, как и обещал когда-то во сне своей матери: «Когда распустится синяя хиганбана, ты узнаешь о том, что я скоро приду». И вот он дал о себе знать точно в срок. Я была вне себя от счастья, готовая прыгать и носиться по дворцу, сметая все на своем пути. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не пойти на поводу своей щенячьей радости и не разнести все кругом.

«Он здесь, Мандзю пришел», – пульсировало в моих висках. Мне срочно нужно было вырваться на воздух, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции.

Старая жаба не заставила себя долго ждать. Химико нарядилась в самое торжественное кимоно и в сопровождении все тех же служанок явилась к дверям супружеских покоев. Ее почтительно впустили. Мать-императрица вошла, не скрывая победной улыбки. Я не удержалась и нырнула в покои вслед за ней. Старуха обняла сына.

– Поздравляю тебя, мой Корэмицу. Мы слишком долго ждали этого известия. Теперь я могу быть спокойна и ждать появления внука на свет. – Мать крепко прижала сына к себе, а затем позволила расцеловать руки и щеки.

– Вот, видите, матушка, моя супруга способна подарить мне наследника. А вы сомневались в ней. Ее сон был вещим. Прошу вас, не обижайте больше мою Камэ.

Химико отстранилась от сына и направилась к лежащей в постели невестке. Я замерла, ожидая от нее очередную гадость или колкое словцо, готовясь пнуть ее посильнее, чтобы та всю беременность императрицы не могла подняться с постели. Камэ, увидев свекровь, попыталась приподняться, но Химико жестом приказала ей лежать.

– Не вставай, Камэ-сан, придворный врач сказал, что тебе сейчас нужен покой, чтобы с ребенком все было в порядке. Лежи…

– Химико-сан… – начала невестка, но свекровь вновь остановила ее.

– Я пришла сюда поздравить тебя и извиниться за то, что не верила в тебя. Я хотела найти Корэмицу еще одну жену, чтобы она родила нам наследника, но ты и сама, как выяснилось, способна сделать это. Давай забудем это недоразумение и снова будем жить в мире, как и прежде. Ты тоже скоро станешь матерью и поймешь, как важно благополучие сына. Простишь ли ты меня?

Камэ просияла счастливой улыбкой.

– Конечно, я прощу вас, Химико-сан. И забуду все прошлые обиды. Сейчас важнее выносить и родить моего сына Мандзю, чем хранить вражду. Я так счастлива, что наконец это свершилось. – Молодая императрица протянула руки к матери своего супруга, и та потянулась к ней в ответ. Женщины соединились в примирительных объятиях, и благоденствие в императорском дворце восстановилось.

Теперь я могла выдохнуть и забыть о том, что собиралась отомстить за мерзкое отношение к будущей матери Мандзю. Но я все равно решила присматривать за этой ненадежной теткой и ее слабыми на язык служанками. Оставалось совсем чуть-чуть, всего каких-то семь месяцев до того момента, когда мой тенин появится на свет. Я решила никуда не уходить из дворца и оставаться рядом с беременной императрицей, чтобы прийти в любой момент на помощь, если вдруг пойдет что-то не так.

На радостях я решила пойти подкрепиться. Дорогу к императорской кухне, где находилась кладовая, полная яств, мне была хорошо известна. Оставалось надеяться, что мой старый знакомый повар не сойдет с ума, обнаруживая, что время от времени его кладовая пустеет.

* * *

Мне некуда было отправиться, чтобы дождаться рождения Мандзю. Остаться невидимым жильцом во дворце, чтобы оберегать от трагических случайностей будущую мать моего возлюбленного, казалось лучшим решением. Я неустанно следовала за Камэ по пятам, сопровождая ее в счастливых прогулках по императорскому саду. Вкусы у нас с ней совпадали. Мы обе любили коротать время в беседке посреди ликорисовой поляны. Окружающая меня хиганбана вызывала ностальгию по временам, проведенным вместе с Мандзю в Долине Высоких Небес. Здесь же я мечтала о том, как впервые явлюсь к нему и изображу изумление и радость при виде Небесного цветка синего цвета. Я лежала в беседке в теле кицунэ и нередко засыпала, глядя на звезды. Лишь пришедшая зима заставила меня перебраться в стены дворца и спать где-нибудь, растянувшись на пустующей постели, предназначенной какому-нибудь гостю.

Постоянно находиться во дворце временами становилось скучно. Приняв образ какой-нибудь простолюдинки, я выходила в город, чтобы развеяться. Одним зимним утром, когда землю покрыл мокрый снег, надев высокие деревянные гэта, я вышла на улицы города. Снега навалило столько, что, несмотря на высоту обувки, влажным комьям снега все-таки удавалось намочить мои белоснежные таби[46]. Привыкшие к снегу и грязи люди сновали туда-сюда и умудрялись не намочить длинные, широкие рукава кимоно. Зато мои спустя несколько шагов отяжелели от влаги. Мрачное небо нависало хмурым грязно-серым пятном и грозилось выплюнуть новую порцию снега. Только детям было все нипочем. С раскрасневшимися щеками они высыпали на улицы и лепили алыми, дрожащими от холода руками твердые, быстро превращавшиеся в ледышки снежки. Один такой прилетел ко мне, больно ударив в спину. Я обернулась, чтобы посмотреть на обидчика. Стоявшие неподалеку дети замерли в страхе и смотрели на меня. Я шикнула на них, и ватага маленьких непосед птичьей стайкой, громко звеня заливистым смехом, разлетелась в разные стороны.

Бродить по городу среди шумных смертных мне не хотелось. Я искала одиночества. Промокшие насквозь ноги вывели меня из города. Погруженная в свои мысли, я не заметила, как оказалась среди погребальных курганов кофун[47]. Пока я разыскивала Мандзю в огромном Ёми, смертные перестали хоронить своих покойников в ладьях и отпускать их тела в море. Они научились возводить земляные гробницы, куда ставили лодку с умершим и всем ему причитавшимся. Курганы окружали рвом в виде замочной скважины, которые должны были запечатать покойнику путь в мир смертных. Такие похороны были доступны богатым. Бедняки и крестьяне по-прежнему сплавляли своих мертвецов в море. Разгуливая среди молчаливых хранителей чьих-то костей, я наткнулась на госпожу Сануки. Она стояла на коленях перед одним из курганов, не обращая внимания на мокрый снег, чью влагу жадно впитывала ее одежда.

– Разве вам не холодно здесь, госпожа? – Я решила завязать разговор с той, чьей дочерью я буду притворяться лет через пять. – Ваши одежды совсем промокли. Можно простудиться.

Сануки вздрогнула, быстро вытерла слезы со щек и повернулась ко мне, поспешно поднимаясь на ноги.

– Ох, – вздохнула она, поравнявшись со мной, – милое дитя, что вы делаете здесь? Я думала, что совсем одна здесь…

– Конничива[48], госпожа, – я учтиво поклонилась ей, сложив у груди ладони, – я просто гуляла здесь и случайно натолкнулась на вас. У вас что-то случилось? Вы плакали.

– Приветствую тебя, юная девушка. – Сануки слегка поклонилась в ответ. – Я пришла навестить своих родителей.

– Они похоронены здесь? – я кивнула в сторону кофун.

– Да. Совсем недавно они отправились в свое путешествие в мир мертвых. И самое ужасное для меня то, что умерли они в один день.

– Это действительно ужасно. Я сочувствую вашей утрате. Но как случилось, что им пришлось уйти в один день? Их кто-то убил? – Желание узнать причину и защитить ту, которая вскоре будет растить меня как собственного ребенка, вспыхнуло ярким огнем внутри меня.

– О нет, что вы. Мой отец был нездоров. Он сильно простудился, упав в пруд прошлой осенью: ловил рыбу, плавая в лодке, и та перевернулась. Отец добрался до берега вплавь. Хотя подоспевшие слуги накрыли его сухими одеждами и быстро отвели домой, он все равно простудился. Врач долго боролся с болезнью, и отец уже шел на поправку, но одним темным утром моя матушка нашла его остывшее бездыханное тело. Она так любила моего отца, что не вынесла утраты. Ее сердце в тот же вечер остановилось от горя. Так я лишилась обоих родителей в один день. Понимаю, что уже давно не ребенок, но все равно чувствую себя сиротой, которую оставили родители. До сих пор не понимаю, как они могли бросить меня одну здесь. – Непослушные слезы снова побежали из глаз Сануки строптивыми ручейками. Она тщетно вытирала их промокшим рукавом, но они снова и снова лились из глаз. Мне захотелось крепко обнять ее, но следовало соблюдать приличия и не кидаться в объятия человека, которого я якобы вижу впервые. Я уже видела ее, когда она приходила поздравить императрицу с долгожданной беременностью. А еще пару раз бегала к ее дому, чтобы разглядеть жилище, в котором мне предстоит жить, когда придет время прикинуться Сягэ.

– У вас, должно быть, есть своя семья – муж, дети. Разве они не утешают вас?

– Ох, муж у меня есть. А вот детей пока я не смогла заиметь. Уверена, если бы у меня был ребенок, было бы легче перенести утрату. Покровительница плодородия богиня Инари пока не подарила мне возможность стать матерью.

– Не печальтесь, – я легонько дотронулась до ее плеча. Почувствовав, что тело Сануки не напряглось под моей ладонью, погладила ее. – Уверена, у вас все получится и вы обязательно станете матерью. Нужно только подождать. Вон, императрица Камэ тоже долго не могла забеременеть. Но недавно это случилось, и все счастливо ждут появления маленького наследника.

– Ох да, – госпожа Сануки шмыгнула носом. – Это было счастливое событие, порадовавшее весь императорский двор и все государство.

– И ведь мало кто верил в ее пророческий сон, – намекнула я, желая вызвать в ней воспоминание о том, что к ней во сне приходила Сягэ. – А императрица верила. Вырастила обещанные синие цветы и, как только они расцвели, сразу же узнала о своей беременности.

– А я верила, – призналась Сануки, – и теперь, после того как сон сбылся, стала верить еще больше.

– Правда? – пришлось изобразить удивление.

– Правда. Мне тоже снился вещий сон. Я увидела его после того, как о своем сновидении рассказала императрица Камэ. Ко мне во сне пришла маленькая девочка. Она назвалась моей дочерью. Даже имя свое сказала – Сягэ. Девочка сообщила, чтобы я не волновалась так сильно из-за того, что у меня нет детей. «Всему свое время», – сказало милое дитя. Она была такая хорошенькая, я не могла глаз от нее оторвать. Дочка рассказала, что родится через пять лет после того, как родится императорский наследник Мандзю. Она даже имя то же назвала, которое императрица услышала в своем сне. Поэтому я верила не только в сон Камэ, но и в свой. Не может двум разным людям присниться одно и то же имя.

– Удивительная история. Я тоже верю в эти вещие сны. Как, вы говорите, будут звать ваших детей?

– Мандзю и Сягэ, – с довольным видом произнесла Сануки.

– Хм… – задумчиво произнесла я. – Эти имена напомнили мне одну легенду, которую рассказали мне однажды жрицы в храме Аматерасу.

– Какую же? – с интересом спросила Сануки. Мокрые одежды дали о себе знать: женщина вздрогнула и поежилась.

– Вы совсем продрогли. Давайте отправимся в какую-нибудь чайную, и за горячим чаем с орехами я расскажу вам эту удивительную историю.

Госпожа Сануки сразу согласилась и вызвалась показать мне самую лучшую чайную в городе и даже угостить за свой счет. Хлюпая по снежным лужицам, мы ушли от курганов и вернулись в город, жизнь которого ни на минуту не останавливалась, хотя вновь повалил снег. Дурацкое небо все-таки выполнило свою угрозу и сыпало мокрый снег на ни в чем не повинных смертных.

– Это случилось очень давно. – Я начала свой рассказ, как только работник чайной принес нам чай с мисочками жареного арахиса. Госпожа Сануки разлила напиток в пиалки и протянула одну мне. Я учтиво приняла подношение двумя руками и втянула губами горячую жидкость, которая разлилась внутри обжигающим теплом. – Аматерасу посадила свой любимый цветок Хиганбана в Высокой Долине Небес и поставила охранять его двух природных духов Мандзю и Сягэ. Эти двое не должны были влюбляться друг в друга: тенинам не положено любить. Но Мандзю был настолько прекрасен, что Сягэ не устояла перед ним и влюбилась. Она всеми силами пыталась привлечь внимание Мандзю. Он долго сопротивлялся незнакомым чувствам, но тоже не смог устоять и ответил взаимностью настойчивой Сягэ. Познав вкус любви, он пожалел о том, что так долго сопротивлялся. Тенины были счастливы и наслаждались друг другом. Но их счастье длилось недолго. Аматерасу узнала об их любви и в наказание разделила природных духов, чтобы никогда они не смогли больше встретиться. Как и ваша матушка, Сягэ не выдержала разлуки с возлюбленным и умерла от тоски. Когда Мандзю узнал о смерти любимой, тоже не вынес горя и стал морить себя голодом. Когда хиганбана сбросила последний лепесток, он покинул мир живых. В Ёми эти двое снова встретились и договорились, что найдут друг друга после своего перерождения и будут вместе навсегда.

Я выдержала паузу, давая возможность госпоже Сануки поразмыслить над моим рассказом. Закинула в рот горсть земляных орехов и начала громко жевать. Затем, прежде чем она успела сказать мне что-либо, продолжила:

– Узнав про ваш сон, я подумала, что, возможно, это и есть те самые Мандзю и Сягэ, о которых мне рассказали в храме Аматерасу. – Я протянула руку к чайнику и долила чай в пиалы.

Сануки смотрела на меня, вид у нее был ошеломленный. Она наклонилась ко мне, прикрыла рот ладонью и быстро зашептала мне на ухо:

– Вы знаете, это слишком похоже на правду. Моя дочурка Сягэ так и сказала, что ее нужно растить так, словно она будущая супруга наследника императора Мандзю. И, когда ее посватают за него, незамедлительно выдать замуж. Я никому не рассказывала об этой части сна, чтобы не прослыть сумасшедшей. Но ваша легенда подтвердила слова моей дочери. Она тоже что-то сказала про цветок хиганбаны, но я забыла, что именно, – была слишком счастлива, узнав о том, что у меня все-таки будет когда-нибудь ребенок. Я так давно хочу родить дитя, что надежда угасала с каждым днем. Но тот сон подарил мне новый глоток надежды.

– Значит, вы не будете препятствовать своей дочери в желании видеться с Мандзю, когда она чуть подрастет? – Я прихлебывала горячий чай и пристально смотрела на Сануки.

– О нет, что вы! Если в моей дочери будет жить дух той Сягэ, я ни за что не стану препятствовать двум влюбленным. – Сануки выглядела расслабленной и довольной. Мокрая от снега одежда начала подсыхать. Горячий чай согрел нас – у меня больше не было повода переживать за ее здоровье. Мне понравилась моя будущая «матушка». Она точно не будет препятствовать моим встречам с Мандзю.

На этом мы расстались. Ошеломленная моим рассказом женщина ушла домой счастливая, подгоняемая желанием все рассказать мужу. Даже имя мое забыла спросить. Она умудрилась рассказать об услышанной от меня легенде всем, умолчав о том, что вскоре она родит ту самую Сягэ. Не захотела стать посмешищем в глазах знати. Слуги разнесли легенду о хиганбане по другим домам. Все сочувствовали двум влюбленным тенинам, желая им скорейшего перерождения. А цветок ликориса стали называть Мандзюсягэ – в честь тенинов. О том, что в их жизни сыграл важную роль кто-то еще помимо Аматерасу, люди так и не узнали. Я по-прежнему оставалась незримым свидетелем жизненного пути Мандзю и готовилась появиться в его судьбе.

В тот день я еще долго бесцельно бродила по улицам города, строя планы на будущее. Только когда совсем стемнело и снег разошелся не на шутку, с трудом пробираясь по сугробам, вернулась во дворец. Императорская чета уже поужинала. Мой живот рычал и требовал пищи. Привычным путем я пробралась на кухню, вспоминая о том, как впервые встретила здесь реинкарнацию Когими с маленьким щенком, который бестактно облаял меня. Старого пса уже не было в живых. Смертные проживают короткую жизнь. Животным, которые живут рядом с людьми, отмерен срок еще меньший. Но за свою короткую жизнь они успевают отдать себя целиком тем, кого они любят всем сердцем. Просто так, просто за то, что эти люди есть в их крошечной жизни. Тот старый пес, будучи уже слепым и глухим, без тени страха бросился спасать любимого хозяина в ночь, когда пытались напасть на Корэмицу. Вот бы все нам – смертным и бессмертным – научиться любви у животных, чьи жизни гаснут так быстро.

На кухне слуги заканчивали ужин. Люди тихо переговаривались между собой и шутили, предвкушая конец трудного дня и долгожданный ночной отдых. Толстый повар, совсем уже дряхлый старик, подслеповато щурил глаза, пытаясь разглядеть при слабом ночном освещении мелкие кости в рыбине, лежавшей перед ним. На краю стола в миске лежали нетронутыми пара карпов. Я стащила одну рыбину и прихватила миску с рисом, пока какой-то бедолага клевал носом перед опрокинутым кувшином с саке. Со своей добычей отправилась в сад, в беседку с уснувшим на зиму ликорисовом полем. Я быстро расправилась с едой, меня разморило и потянуло в сон. Возвращаться во дворец и искать пустую спальню было лень – я слишком долго бродила по улицам днем и устала. Подпрыгнув, я обернулась лисицей. Теперь можно было спать прямо на полу беседки, накрывшись сразу тремя хвостами. Сон придавил меня, и отяжелевшие веки сомкнулись. Я почти погрузилась в сновидения, когда услышала странный шорох рядом. Я настороженно навострила уши и приоткрыла глаза. Позади меня прошмыгнула большая тень. Я быстро подняла голову и посмотрела назад. То, что я увидела, заставило меня содрогнуться.

– Мама? Что ты здесь делаешь? Как ты нашла меня?

– Не дергайся так, Мизуки. Я всего лишь твоя мать, а не фурии из Ёми. – В облике красивой женщины, который я знаю с рождения, мама села рядом, взяла мою голову и положила себе на колени.

– Как ты нашла меня? – Мне казалось, что я сделала все, чтобы родные не смогли меня обнаружить во всех трех мирах.

– Это было сложно, Мизуки. Я долго искала твои следы и не могла найти, пока не решила прислушаться к своему материнскому сердцу.

– Зачем ты искала меня, мама? Раньше ты не особо интересовалась моей жизнью.

– Ты пропустила свой день рождения, – мама провела теплой рукой по моей голове и спине. Совсем как Мандзю. – Тебе уже исполнилось триста лет, моя девочка. Твой третий хвостик уже вырос… – Она взяла в руки мой новый хвост и поиграла с мехом. – Мы так давно не видели тебя…

– Мы… – Под «мы», конечно же, подразумевался отец. Он последний, кого бы я хотела видеть в своей жизни.

– Да. Отец ищет тебя.

– Это он послал тебя за мной? – я приподнялась и посмотрела на мать.

– Да, – она снова погладила меня по голове.

– Значит, если бы он не приказал тебе найти меня, ты бы и не стала искать? – Внутри все закипало. Досада на мать росла с каждым мгновением. Она и в детстве не сильно нуждалась во мне, а теперь, когда я выросла, совсем забыла о моем существовании. Всегда была холодной как лед. Нет у нее материнского сердца, врет.

– Ну что ты, милая. Конечно, стала бы. Просто хотела дать тебе немного свободы.

– Ну конечно, – съязвила я.

Мне больше не хотелось лежать на коленях матери, так что я отодвинулась от нее. Когда же я добьюсь ее любви? Что нужно сделать, чтобы родная мать полюбила меня так, как другие любят своих детей?

– Послушай, доченька, – мама протянула руки, чтобы снова положить мою голову к себе на колени, но я отодвинулась еще дальше, и она оставила попытки. – Отец узнал о том, что Аматерасу выгнала тебя из Долины Высоких Небес. Он ждал, что ты вернешься домой и мы отпразднуем твое трехсотлетие. Мы созвали гостей, думая, что ты явишься на свой праздник.

– Отец хотел отпраздновать мой день рождения? – Я круглыми от удивления глазами таращилась на мать. Казалось, что они выпрыгнут из орбит и я ослепну. – Он никогда не принимал участия в моих праздниках. С чего вдруг он решил поприсутствовать на этот раз?

– На праздник были приглашены не только все наши родственники… – уклончиво ответила мать и отвела взгляд.

– Так, кто еще? – Внутри закопошился червь подозрений, рождающий гадкое предчувствие. Я замерла в ожидании самого отвратительного подвоха.

– Потенциальные женихи. – Слова матери меня оглушили.

– Кто? – Мой громкий возглас нарушил ночную тишину.

– Отец решил, что пришло время выдать тебя замуж, Мизуки. Он считает, что, бродя по мирам в одиночестве, вытворяя глупости, ты только позоришь его. Он подыскал самые выгодные партии для нашей семьи и пригласил тех, за кого согласился бы выдать тебя замуж. Но на праздник ты так и не явилась. Гости прождали тебя целый день и ушли разочарованные. Старые родственники осуждающе качали головами. Когда все разошлись, отец пришел в бешенство. Он рвал и метал. А потом он позвал меня и приказал найти тебя, где бы ты ни находилась, и привести домой.

– Мамочка, милая, – слезы подкатили к горлу и вырвались наружу, – я не хочу замуж. Умоляю, не рассказывай отцу о том, что ты меня нашла. Я не вернусь домой. Пожалуйста, пойми меня.

Я вернула голову матери на колени и разразилась рыданиями. Она участливо гладила меня по гладкой шерстке, пытаясь успокоить.

– Ты разве не хочешь замуж? Все девушки в твоем возрасте уже хотят встретить того самого и соединить свою душу с тем, в чьих глазах нашли свой дом.

– Я уже нашла его, мама. У меня есть тот, кого я люблю и хочу быть только с ним. Я никогда не выйду замуж за того, кого выбрал для меня отец. – Видимо, я увлеклась в своей пылкой речи. Мать приложила палец к своим губам и негромко шикнула на меня, давая понять, что я снова нарушаю ночной покой.

Неподалеку зашуршала обувь ночных стражников. Они услышали нас и теперь искали тех, кто незаконно пробрался в императорский сад.

– Давай-ка уйдем отсюда, – шепотом предложила мать.

– Я не вернусь домой! – твердо ответила я и отстранилась от мамы.

– Не волнуйся, я не поведу тебя домой. Есть у меня одно укромное местечко, о котором, кроме меня, не знает никто. Я всегда отправляюсь туда зализать раны, которые наносит мне твой отец.

– Что? – я недоуменно посмотрела на мать.

– И душевные, и физические. – Она пожала плечами и дотронулась кончиками пальцев до моих мохнатых лап. – А ты думала, что только тебя он бьет?

Я не верила своим ушам. Моя мать, красивейшая из кицунэ, Нинтайэ, позволяла какому-то уродливому похотливому червяку, моему отцу, поднимать на себя руку. Жизнь мамы открылась для меня с новой стороны, и, похоже, это было только начало.

– Что это за место, мама?

– Я создала его из иллюзии. Это целый мир. Он принадлежит только мне. Мир прочный, за годы я укрепила его, и теперь это место не так легко разрушить.

– И как мы в него попадем?

– Доверься мне, Мизуки. Обернись человеком, чтобы я могла взять тебя за руку. Скорее, пока сюда не пришла охрана. – Шаги стражников уже отчетливо слышались на дорожке, ведущей в нашу беседку.

– Кай-кай! – не стесняясь, завопила я во весь голос, приземляясь на пол уже человеческими ногами.

– Ты всегда была такой бунтаркой, – усмехнулась мама, с тревогой поглядывая в сторону напуганных охранников. Смертные побаивались кицунэ. Каждый знал, как кричат кицунэ, и бросался прочь, услышав наш клич. Вот и эти замерли на месте, не решаясь подойти ближе к беседке.

Мама взяла меня за руку, взмахнула широким краем своего красивого кимоно, и перед нами появилось густое серебристое облако, в центре которого зияла дыра. Взявшись за руку, мы шагнули внутрь.

– Я создала это место, когда была еще совсем юной.

Из зимы мы шагнули в лето. Я оказалась возле пруда с лотосами. Над нежными цветами кружили огромные синие бабочки. Птицы пели наперебой с цикадами. Их гомон не нарушал общей гармонии и позволял созерцать мамин мир. Черное, полное невероятных размеров звезд небо отражалось в зеркальной глади пруда. Круглощекая луна висела так низко, что казалось, стоит протянуть к ней руку и можно будет потрогать ее гладкое холодное лицо. Над прудом круглой аркой раскинулся огромный красный деревянный мост. Не выпуская моей руки, мама повела меня к нему. Мои деревянные гэта успокаивающе приятно стучали по брусьям моста. В самом центре лежали широкие подушечки для сиденья. Мама мягко опустилась на них и свесила ноги с моста, жестом приглашая меня присоединиться к ней. Я не заставила себя ждать и плюхнулась рядом. По примеру матери я свесила ноги с моста и начала болтать ими в воздухе, совсем как в детстве. Она посмотрела на меня и тихонько рассмеялась.

– Здесь нас никто не услышит. Ты расскажешь мне, кто он, как вы встретились? Ты обрела в его глазах свой дом?

Мама забросала меня вопросами, а я не знала, с чего начать. Очень хотелось поделиться с ней историей своей любви, но я боялась ее осуждения. Не хотелось, чтобы она презрительно фыркнула и сказала, что моя любовь просто вздор и я должна забыть Мандзю. Еще больше боялась, что, узнав, кто мой возлюбленный, мама внезапно примет сторону отца и скажет, что женихи, выбранные им, лучше, чем тот, кого выбрало мое сердце. Я тщательно подбирала слова, чтобы начать свой рассказ. Мама не торопила, участливо смотрела на меня, давая время собраться с мыслями. Мы никогда прежде не разговаривали с ней по душам. Ласковый взгляд и улыбка мамы вселили надежду, что все пройдет хорошо и она примет мой выбор. Пока мать разглядывала лотосы в пруду, мой хитрый мозг продумывал план отступления. Если вдруг она не оправдает мои надежды и в ответ на откровенность потребует вернуться в дом отца, я найду способ запереть мать в одном из миров, как однажды заперла Сягэ. И уже никто не будет искать меня и пытаться вернуть домой.

– Тебе страшно начать? – участливо спросила мама.

– Да. – Голос в голове сказал: «Будь что будет, если не найдешь в ней союзника – запрешь в ее же собственном мире».

– Понимаю. Мы никогда раньше не говорили с тобой по душам, не получалось как-то. – У меня сложилось впечатление, что мать читает мои мысли. – На то были свои причины, и я обязательно расскажу тебе о них, как только закончишь свой рассказ.

Последние слова мамы помогли мне довериться ей. Они звучали как обещание откровения за откровение. Когда я расскажу ей о своем возлюбленном, Нинтайэ объяснит, почему была так холодна со мной всю мою жизнь. Набрав в легкие побольше воздуха, я зажмурилась и замерла, считая удары сердца в груди. Когда выдохнула, поток слов было уже не остановить. Я рассказала матери все: начиная с первой встречи с Мандзю, невыносимой ревности к Сягэ, как устранила соперницу и как с разбившимся на тысячи осколков сердцем отправила лодку с телом Мандзю в последний путь по морю. Сладкие, теплые, приятные до дрожи прикосновения и легкие объятия тенина я припомнила тоже. Его обещание, что, если не будет Сягэ, он полюбит меня. О своих приключениях в Ёми я рассказала тоже. Эту часть рассказа мама слушала с тревогой в глазах. Пока я вспоминала, как за мной гналась фурия, мать испуганно поднимала брови и хваталась за сердце, вздрагивала и ахала, но меня не прерывала. Наконец, ища поддержки, я поделилась с ней планом завоевания любви Мандзю. И о том, как под видом Сягэ войду в его жизнь. И как раскрою ему правду, когда пройдут годы и он поймет, что ему хорошо со мной, а не с Сягэ. Мама не перебивала, жадно впитывая мои откровения все до капли, по крупицам собирая жизнь, которую дочь прожила, пока ее не было рядом. Когда я закончила со страхом в сердце, ожидая материнского вердикта, мама вдруг сгребла меня в свои объятия и прижала к себе так крепко, что мне стало трудно дышать.

– Моя любимая девочка, как же трудно тебе пришлось, – дрожащим голосом прошептала мать.

Она держала меня в объятиях так долго, пока я не расслабилась, не выдохнула последние сомнения и не обняла ее в ответ.

– Я понимаю тебя и принимаю твой выбор. – Я наконец услышала долгожданные слова и не выдержала – разрыдалась на материнском плече. Я больше не ждала подвоха и впервые в своей жизни смогла по-настоящему довериться ей.

Мы сидели обнявшись, пока я не успокоилась и рыдания, душившие меня, не прекратились. Мама гладила меня по спине, раскачиваясь всем телом и успокаивая, – совсем как в детстве.

– Любовь – это прекрасное чувство, – сказала мама, когда мое тело перестало судорожно вздрагивать. – Но она прекрасней вдвойне, когда взаимна. Из твоего рассказа я поняла, что тот тенин любит другую женщину, а не тебя. Неужели тебе хочется выпрашивать любви у того, чье сердце принадлежит не тебе?

– Мама! – я стерла со щеки последнюю слезу и с укоризной посмотрела на мать.

– Отец никогда бы не одобрил твой выбор, – тихо прошептала она и покачала головой.

Я отстранилась от матери и отсела от нее подальше.

– Ты обещала не рассказывать отцу.

– Я и не собиралась. Я же сказала, что принимаю твой выбор, каким бы неправильным он мне ни казался. – Мама протянула руки ко мне, желая снова заключить в объятия. Я не поддалась, сжалась колючим ежиком и с недоверием смотрела на нее.

– Мандзю полюбит меня. Нужно лишь немного времени.

– Уверена, у тебя все получится. – Мама потянулась ко мне, взяла за руку и прижала к себе. Я покорилась и не стала вырываться. – Ты прекрасна. Жаль, что он встретил Сягэ раньше тебя. Иначе его сердце было бы занято тобой. Если ты уверена, что в новой жизни он станет твоим, – действуй, как запланировала.

Слова матери стали неожиданностью для меня. В них не было ни упрека, ни осуждения, ни попыток уговорить отказаться от своих планов. Я почувствовала абсолютное материнское принятие. Это было тем, в чем я так сильно нуждалась. Ее спокойствие вселило в меня надежду. Я окончательно расслабилась и решилась озвучить свою просьбу, не сомневаясь, что в этот раз меня поддержат и не откажут.

– Мама, можно тебя попросить кое о чем? – Моя голова лежала на ее плече, и я испытала умиротворение впервые с тех пор, как перестала быть ребенком.

– Конечно, дитя мое. Проси о чем хочешь.

– Ты можешь сказать отцу, что не нашла меня и вообще не знаешь, где я нахожусь? И о моих чувствах к Мандзю он тоже не должен знать.

– Это будет нелегко, но я выполню твою просьбу, Мизуки. – Мама так тяжело вздохнула, что я почувствовала всю ее внутреннюю тяжесть и страх перед разговором с отцом.

– И еще кое-что, – добавила я. – Огради меня от женихов, которых выбрал для меня отец. Я ни за кого не выйду замуж, кроме Мандзю.

– Я что-нибудь придумаю, моя девочка. – Мама погладила меня по голове и взяла мое лицо в ладони. Она впилась своим теплым, но строгим взглядом в мои глаза и долго смотрела вглубь. По моему телу разлилось приятное тепло. – Но ты тоже должна дать мне одно обещание.

– Какое? – просьба насторожила меня.

– Если пройдет время и ты так и не обретешь свой дом в глазах Мандзю, то ты оставишь его и не станешь мучить ни себя, ни его. Пойдешь искать своего человека, который, увидев тебя, решит, что ты и есть целый мир для него. Нет ничего слаще взаимности. Когда тебе не нужно бороться за чужое сердце, потому что оно и так принадлежит тебе. Сердце переполняется любовью, и оно готово делиться ею со всем миром, когда ты знаешь, что вас только двое и нет третьих лиц, которые мешают вашему счастью. Мизуки, любовь прекрасней, когда любят двое, а не кто-то один. Если твоя любовь не взаимна, то лучше отказаться от нее и поискать того, с кем ваши сердца будут петь одну и ту же мелодию. Мир не сошелся на твоем Мандзю. Есть и другие прекрасные мужчины. Океан людей похож на сад из тысячи лепестков разных цветов. Кто-то отделился и упал не с одного с тобой цветка, а кто-то вообще с другого дерева и другого сорта. Ветер жизни перемешал всех нас, и мы ходим по миру в поисках своих. И в этом прекрасном саду из тысячи лепестков обязательно есть те, которые упали из одного цветка. Вот это и есть твои родственные души. Именно в их глазах ты сможешь увидеть свой дом. И только с ними ты обретешь взаимность, потому что они тоже все это время искали тебя. Мизуки, я знаю, о чем говорю. Мне довелось в жизни испытать взаимную любовь. Правда, не с твоим отцом…

Мама умолкла и отвела взгляд в сторону пруда. Казалось, она погрузилась в какие-то далекие воспоминания. Мне было любопытно и не терпелось узнать ее историю. Я уже поняла, что ради нее мы отправились в ее мир. Я легонько потрясла маму за плечо, желая обратить на себя внимание:

– Ты расскажешь мне свою историю?

– Конечно, моя девочка. Только ты тоже не рассказывай о ней отцу.

– Пфф… – фыркнула я. – Если бы было возможно, я бы сделала так, чтобы больше никогда не только не разговаривать с ним, но и не видеть его совсем.

– Мой отец нашел для меня мужа, не спрашивая, нравится ли мне он и вообще хочу ли я замуж, – начала свой рассказ мама. Ее глаза наполнились грустью. Опустив взгляд в тихие темные воды пруда, она, словно рыбок, выуживала из него воспоминания. – Он нашел, по его мнению, выгодную партию для меня и для семьи в целом. Брак с кланом лис, к которому относился твой отец, был выгоден обеим семьям. Наш союз укрепил бы не только материальное благополучие, но и свое влияние среди всех кланов кицунэ. К тому же так нам достались бы новые угодья. Он желал, чтобы с нашим родом все считались и приходили бы на поклон. Таковы были амбиции моего отца.

– Ну, а ты? Что ты ему сказала? Ты была против этого брака? – перебила я. Я бы точно, несмотря на свой панический страх перед отцом, топнула ногой перед ним и отказалась бы выходить замуж. И вообще бы ударилась в бега. Ну, как сейчас.

Мать печально покачала головой.

– Нет. Женщины в нашей семье в этих вопросах никогда не имели права голоса. Как скажет отец, так все и будет. Мое сердце тогда не было занято никем, поэтому я и не сильно опечалилась известием о том, что отец нашел для меня мужа, не учитывая моего мнения. Во время помолвки решили, что свадьбу сыграем через год. И я втайне радовалась тому, что у меня в запасе есть несколько сезонов, чтобы насладиться своим девичеством и свободой. Я много гуляла, наслаждаясь цветением деревьев, и во время одной из прогулок встретила молодого, на пару столетий старше меня, самого красивого лиса на свете. Корзинка, в которую я собирала крупные, сладкие сливы, выпала из моей руки, когда случайно наткнулась на него посреди огромного сада. Он кинулся собирать рассыпавшиеся фрукты. Когда я наклонилась, наши взгляды встретились. Тело пронзила молния. Мягким, тягучим теплом она разлилась по всему телу. Я смотрела в его глаза и видела открытую душу, которая здоровалась с моей. У меня было ощущение, будто я знаю этого кицунэ очень давно и успела забыть, а теперь мы встретились вновь, и рядом с ним моя душа впала в безмятежность. Молодой лис почувствовал то же самое. Мы будто были созданы друг для друга. Те самые лепестки с одного цветка. Знакомство произошло очень быстро. Мне не нужно было жеманничать и изображать недоступность. Я хотела быть рядом с ним. Нам даже разговаривать вслух не нужно было: он говорил первую половину фразы, а я ее заканчивала. Настолько он был родным. Ко мне пришла настоящая любовь. Взаимная любовь, Мизуки. Он любил меня точно так же, как и я его. Мои чувства зеркалом отражались в его глазах. И если я хотела искупать его в своей любви, то меня накрывало такой же волной в ответ. Я желаю тебе испытать такие же ощущения, доченька. Пусть твой Мандзю одарит тебя такой же сильной любовью, какой ты любишь его. Не каждый влюбленный отважится спуститься в Ёми за своим возлюбленным, как это сделала ты. Все в основном остаются упиваться горечью утраты в мире живых.

– И что было дальше? – мне не терпелось узнать продолжение ее истории.

– А дальше закончился самый счастливый год в моей жизни. Наступил день моей свадьбы, и мне пришлось выйти замуж за твоего отца.

– И ты не попыталась сбежать со своим возлюбленным? – малодушие матери удивляло меня.

– Нет, – мама отрицательно покачала головой и, думая, что я не замечу, украдкой вытерла скатившуюся слезу. – Я не могла опозорить семью, сбежав со своим возлюбленным.

– А он не просил тебя сбежать с ним, не пытался украсть, помешать свадьбе? – Я не понимала, как можно взять и отказаться от своих чувств.

– Мизуки, – мать тяжело вздохнула и посмотрела на меня, – в жизни бывает не всегда так, как мы хотим. Я при первой встрече сообщила ему о том, что у меня есть жених и я никогда не ослушаюсь своего отца. Он было отступился, но любовь была так сильна, что мы не смогли противостоять своим чувствам. Последние недели мы ждали разлуки, как люди ждут кончины неизлечимо больного родственника. Он сказал, что исчезнет из моей жизни, когда брачные узы соединят меня с моим будущим мужем. Слово свое мой кицунэ сдержал. Ночь перед свадьбой мы провели вместе, а наутро он ушел. Исчез и больше никогда не давал о себе знать.

– Бедная моя мамочка. – Я крепко прижала ее к себе, желая освободить от той боли, которую она хранила в себе все эти годы. Хотелось забрать ее всю.

– Мне пришлось смириться со своей судьбой и выйти замуж за твоего отца. Его я не любила и за годы совместной жизни так и не смогла полюбить. Чтобы спрятать свою любовь и печаль из-за ее утраты, создала иллюзию этого мира. С веками мир креп и становился материальным. Я прихожу сюда за душевным покоем, когда внутри бушует буря. Грущу о былой любви, мечтаю воссоединиться с ним вновь и зализываю раны, нанесенные твоим отцом.

Я недоуменно посмотрела на нее.

– Да, да, моя девочка. Он калечит не только твою душу, но и рвет на части мою. Я знаю о его изменах, но ничего поделать с этим не могу. Для всех вокруг он примерный семьянин и глава клана. И только я знаю, какое чудовище живет внутри него. И бьет он не только тебя, моя бедная девочка, – мне тоже достается порой.

Внутри меня загорелся огонь. Как он посмел? Хотелось взять ту палку, которой отец воспитывал меня, и со всего маха опустить ему на голову.

– Я часто прихожу сюда. Живу внутри себя, внутри этого мира. Поэтому всегда была так холодна с тобой. Мне было не только не до тебя, но и не до себя самой. Ты прости меня, Мизуки, за то, что не смогла стать тебе достойной любящей матерью. Прости, что не защищала тебя.

Слезы душили меня. Мне стало так жалко себя, мать, ее любимого, которого с ней разлучили, мою любовь, которая не смогла найти ответа в сердце Мандзю. Мы сидели с мамой обнявшись на краю моста, висевшего над прудом, полном нежнейших лотосов, и проливали тихие слезы. Никогда в жизни я еще не испытывала такой близости и единения с матерью. Два женских сердца, расколотых несостоявшейся любовью. А потом я подумала, что мать тоже может сбежать от отца.

– Тебе никогда не приходило в голову уйти от него? Ты не хочешь сбежать от папы?

– Чтобы опозорить семью и клан? Я не могу себе этого позволить. Давно смирилась с этим и оставила все как есть. Когда становится совсем невыносимо – прихожу сюда. Не все бывает в жизни так, как нам хочется, Мизуки. Иногда приходится смиренно терпеть ради благополучия всей семьи. Наша родня не одобрила бы мой поступок. Мне бы никто подобного не простил и не понял. Я никогда не покину твоего отца. Хотя, если я когда-нибудь снова встречу своего возлюбленного, то, возможно, наплюю на стыд и бесчестие и уйду от твоего отца. Надеюсь, ты примешь мой выбор так же, как и я твой.

– Конечно, приму! Отец тебя не заслуживает, мамочка. Он никого не любит, кроме себя. А ты не пыталась найти того кицунэ?

Мать отрицательно покачала головой.

– Если бы он хотел этого, то давно дал бы себя найти. Но этот мужчина оказался верен своему слову: ушел и не стал мешать моему «семейному счастью». – Мама дернула плечами, желая прогнать от себя грустные мысли, и встала. – Нам пора, Мизуки. Из-за отца и женихов не переживай. Я постараюсь прикрыть тебя. Скажу, что ни в одном из двух миров не нашла тебя. Только обещай мне, что не станешь терзать себя, пытаясь снова и снова привязать себя к Мандзю, если он даже в облике Сягэ не захочет любить тебя.

– Спасибо, мама.

– Помнится, когда ты была несносным докучливым подростком, – вдруг вспомнила она, – чтобы сбежать сюда, в мой мир, и на это время занять тебя чем-нибудь, я дала тебе свиток с трактатом о лисьей магии. В нем перечислялись виды магии, которой могут обладать лисы. И как ее применить.

– О да, мама! Я помню этот свиток!

– Я видела, что он тебе понравился. Ты прочитала его от корки до корки. И была занята чтением, когда я вернулась. Тогда я впервые увидела тебя увлеченной чем-то, что заставило тебя сидеть на месте, а не носиться по царству кицунэ в поисках новых приключений.

– Да, лисья магия так увлекла меня, что я выучила тот свиток наизусть.

– Это хорошо, что ты его помнишь. Возможно, знание лисьей магии однажды пригодится тебе, когда придет время что-то сделать со смертным Мандзю.

– Не думаю, что лисья магия мне понадобится, чтобы завоевать его сердце. Я хочу, чтобы он полюбил меня добровольно.

– Я не это имела в виду, дитя мое. Ну да ладно, сама все поймешь, когда придет время. Прощай, Мизуки.

Мама потянула меня за руку и помогла подняться. Мы обнялись, и мама, с нежностью глядя на меня, коснулась моего лба мягкими губами. Я зажмурилась, вдыхая легкий ягодный аромат, который источала ее кожа. Когда вновь открыла глаза, мама и ее мир исчезли. Но я продолжала прокручивать в голове ее историю и силилась понять, как она могла отказаться от своей любви и не боролась за нее. Я никогда такой не стану – слабой и безвольной. Не поддамся судьбе, которую захотел устроить для меня отец. Зубами вгрызусь в свое счастье и отвоюю себе право на любовь с Мандзю.

Мир смертных я нашла измененным. Дворец выглядел не таким, каким я его оставила. За то время, что я провела с матерью, успело настать утро. Весеннее утро. Зимний снег исчез, и вовсю цвели сакуры, усыпая своими нежно-розовыми лепестками траву и дорожки в саду. Даже пруд был наполнен ими. В иллюзорном мире мамы время двигалось медленнее. Там еще даже не наступило утро, а здесь, в мире смертных, за это время успел смениться сезон. Пришлось отправиться на поиски беременной императрицы, чтобы убедиться, что с ней не случилось ничего дурного за время моего отсутствия.

Внутренний уклад дворца тоже изменился. Комната, в которой я обычно спала, тоже претерпела перестановку. Здесь больше не было кровати для гостей. У большого круглого окна, с которого уже сняли вставленную на зиму рисовую бумагу, стояла детская деревянная колыбель, замершая в ожидании маленького хозяина. Я заглянула внутрь и обнаружила, что она была не пуста – аккуратно застелена крошечной детской постелью. Рядом стояла маленькая скамеечка. Я присела и прикоснулась к детской кроватке. Та отозвалась в моей руке и покорно начала раскачиваться. Из окна доносилось пение птиц. Они весело щебетали, обсуждая что-то между собой. Подул легкий теплый ветер, принося в комнату ароматы первых весенних цветов. Я закрыла на мгновение глаза, представляя, как новорожденный Мандзю лежит в колыбели и тянет свои крошечные пальчики ко мне и улыбается своей беззубой улыбкой. Пока он не подрастет, я буду невидимой тенью оставаться рядом и наблюдать, чтобы в нужный момент предстать перед ним маленькой подругой для игр. Мне придется сыграть для него эту нудную роль – дочери госпожи Сануки – и вновь прожить свое детство.

Погрузившись в мечты о ближайшем будущем, я дотронулась до мягкой постельки, которую императрица приготовила для долгожданного сына. Внезапный порыв ветра вздыбил белоснежные шелковые шторы и бросил в комнату щедрую горсть лепестков сакуры. Один из лепестков, кружась в невинном танце, упал на постель рядом с моей ладонью. Мне показалось, что что-то мягкое и теплое коснулось моей щеки. Невидимое, почти невесомое прикосновение напомнило мне ладонь Мандзю. Только он так касался меня. Эту ладонь я ни с чьей другой не перепутаю. Сердце замерло на мгновение и забилось птицей, которую слишком долго держали в клетке. Из соседних покоев, где находилась императорская спальня, раздался женский крик. Я бросилась туда, чтобы узнать, что происходит. По пути меня то и дело задевали перепуганные служанки. Оказавшись внутри, передо мной предстала императрица Камэ. Она стояла с растрепанными волосами и невероятных размеров животом. Корчась от боли, императрица хваталась за живот.

– Ммм… – промычала Камэ и схватилась за поясницу.

До моего чуткого лисьего уха донесся глухой звук: словно кто-то рано утром вышел на улицу и наступил на нетронутый, девственный снег. За ним последовал звук лопающегося пузыря. Под ногами императрицы растеклась прозрачная лужица. Началось.

* * *

Мне тяжело было смотреть, как мучается в болях будущая мать Мандзю. Ребенок все не появлялся, а силы императрицы были на исходе. Кицунэ знают множество трав, способных вылечить человека или облегчить боль. Я отправилась в лес, чтобы найти кое-какие травы. Без труда собрала все, что нужно, и в припасенной кухонной утвари, прямо в лесу на костре сделала отвар для императрицы. Я не могла позволить ей повредиться в родах и тем более навредить Мандзю. Получив обезболивающий, облегчающий роды отвар, вернулась во дворец и, приняв облик служанки, напоила им измученную Камэ. Она откинулась на подушки, прикрыв покрасневшие от бесплодных потуг глаза. Вскоре она часто задышала, набирая воздуха впрок. Сидящая рядом повитуха, почувствовав прилив сил у будущей матери, помогла ей поднять спину. Камэ зарычала и одним рывком исторгла из себя крупного мальчика, чья красота поразила всех присутствовавших тогда в комнате. Служанки наперебой стали ахать и восторгаться красотой только что родившегося наследника.

Слуги бросились известить императора о появлении на свет мальчика, чья красота настолько восхищает взор, что не найдется ни одного ребенка в государстве, способного сравниться с ним. Счастливая весть быстро разнеслась по всей стране, молва о дивной красоте прекрасного принца передавалась из уст в уста. Все хотели взглянуть на него.

Я не верила своим глазам. Наконец настал долгожданный день, когда переродился мой Мандзю. Желая убедиться, что это не сон, я заглянула в колыбель, куда положили сытого уснувшего наследника императора Корэмицу. На дне детской кроватки я обнаружила уменьшенную точную копию того, в кого влюбилась когда-то на рассвете в Долине Высоких Небес. Мой Мандзю вернулся в мир живых. Он пришел ко мне.

– Здравствуй, любимый, вот мы и встретились. Как же долго тянулись дни в ожидании тебя. Добро пожаловать в новый мир, Мандзю.

Чем дольше я смотрела на спящего младенца Мандзю, тем сильнее влюблялась в него. Снова. Из жизни в жизнь мои чувства к нему лишь усиливались. Я наклонилась над ним и тихонько поцеловала в нежный лобик.

7. Семена любви, проросшие в прошлых жизнях

桃より甘い恋のファーストキス

Слаще персика наш первый поцелуй любви.

ПЛЕЙЛИСТ:

Michael Jackson – Dangerous

BTS – Boy with love

Ароматные летние цветы жадно тянут свои нераспустившиеся красивые головки к солнцу, желая впитать его тепло, чтобы поскорее распуститься и полностью отдаться жизни. Подобно цветам тянулся и спешил расти Мандзю. С каждым днем его красота расцветала, вызывая у всех, кто его окружал, желание быть с ним рядом, чтобы наполниться очарованием прекрасного принца. Люди тянулись к нему, как пчелы слетаются к самому красивому цветку, чтобы отведать сладчайшего нектара. Не было ни одного человека во дворце, кто бы не любил и не восхищался Мандзю, – настолько он был красив и не по возрасту смышлен. Все хотели провести с ним время. Хотя бы на пару мгновений коснуться маленькой изящной ручонки наследного принца и приложиться к ней губами. Иногда я тоже не выдерживала и нарушала свое инкогнито. Усыпляла где-нибудь в закоулках дворца одну из нянек и приходила к его колыбели, чтобы вдоволь полюбоваться маленьким Мандзю. Когда он, будучи младенцем, просыпался посреди ночи, мучимый желанием поесть, я тут же будила сонную кормилицу, не давая малышу долго мучиться от голода и плакать. Когда же маленькому принцу исполнился год, все были удивлены тому, как он быстро освоил человеческую речь и буквально с пеленок начал бегло разговаривать. Императорские советники пророчили принцу великое будущее.

Мандзю было чуть больше года, когда я в очередной раз решила подежурить у его кроватки вместо няньки. Я была настолько ревнива, что приходила в бешенство, когда видела, как няньки смотрят на него полными восхищения и абсолютной любви глазами. В ту ночь я усыпила всех. В комнате оказались только я и Мандзю. В саду за окном громко ухнула ночная птица, нарушив умиротворенную тишину. Спящий принц вздрогнул и открыл сонные глазки. В освещенной тусклым светом комнате на меня серьезно посмотрели два крошечных уголька. Он сел в кроватке и тревожно заозирался, ища кормилицу или мать. Мальчик хмурил лобик, морщил носик и готов был заплакать. Я не хотела никого будить и решила самостоятельно его успокоить, чтобы никто не потревожил нашего с ним уединения.

– Хочешь, я покажу тебе волшебные огоньки?

– А они не будут обжигать меня? – пролепетал маленький принц.

– Не будут, они же волшебные. Они просто будут кружить над тобой, как маленькие звезды в небе, и радовать тебя.

– А я смогу с ними поиграть? – в глазах мальчишки загорелся интерес.

– Конечно, сможешь. Смотри.

Я протянула к нему ладони, сложила их лодочкой и подула. В руках появились голубые мерцающие огоньки. Они взмыли вверх, кружась, словно снежинки, подгоняемые ветром, и окружили Мандзю. Огоньки играли с ним, аккуратно садясь к нему то на плечи, то в протянутые навстречу ладошки. Он заливисто засмеялся, и я приложила палец к губам:

– Чшшш…

Он послушно кивнул и тихонько захихикал.

– Няня, – Мандзю обратился ко мне, и я вздрогнула от неожиданности. Так он меня еще ни разу не называл.

– Да, мой принц…

– Я хочу вылезти из кроватки и поиграть с волшебными огоньками. Можно? – Черные глазки серьезно смотрели на меня.

– Если ты обещаешь играть тихо, то можешь вылезти. Но, помни, мы не должны никого разбудить.

Ребенок согласно кивнул и протянул ко мне ручки. Я взяла его маленькое тельце и вынула из кроватки, которая должна была вот-вот стать ему мала, – слишком быстро он рос. Стараясь не шуметь, Мандзю бегал по комнате, играя в догонялки с моими блуждающими огоньками. Они то разлетались от него в разные стороны, то, наоборот, гнались за малышом, садясь на голову, руки, плечи и даже на нос. Ему было весело. Наконец, набегавшись, принц устал и то и дело тер глаза маленькими кулачками, непрерывно зевая. Я снова вытянула ладони, вбирая в себя огоньки.

– А теперь пора спать, ночью деткам нужно хорошо высыпаться, чтобы днем быть бодрыми и изучать мир.

Он протянул ко мне ручки, и я понесла принца в кроватку. И тут я почувствовала, как маленькие ручонки сомкнулись вокруг моей шеи и отяжелевшая сонная голова легла мне на плечо. По спине побежали мурашки. Я снова ощутила до боли знакомое прикосновение моего Мандзю. В груди волчьим воем взвыло сердце, наполненное застаревшей одинокой тоской. Терпения ждать, когда этот мужчина вырастет, чтобы можно было завоевать его сердце и целиком и полностью отдаться счастливой любви, с каждым днем становилось все меньше. Я повернула голову, вытянула губы и легонько коснулась пухлой детской щеки. От нежной кожи пахло цветами и молоком. Стараясь не дышать, аккуратно положила полусонного ребенка в кроватку. Детские руки крепко сомкнулись на моей шее и не давали мне выпрямиться. Я оказалась в сладком капкане – вот бы он, когда вырастет, так же крепко обнимал меня. Решив, что принц уже крепко спит, я выбралась из его объятий. Но он вдруг открыл глаза и внимательно посмотрел на меня. Мандзю пронзил меня своим взглядом и устремился внутрь моих глаз – так долгожданный гость, появившийся, наконец, на пороге дома, требовательно стучится в хозяйскую дверь. Было ощущение, что он хочет что-то найти внутри моих глаз.

– Сягэ… – пролепетал малыш и погрузился в мир сновидений, оставив меня одну бороться с крабом, тесно сжавшим клешнями мое сердце. Кто-то украл воздух, и я не могла дышать, когда Мандзю произнес это проклятое имя.

Я дождалась, когда он засопит, и растворилась в темноте. Мне срочно нужно было прогуляться по саду, чтобы прийти в себя после случившегося.

На второй день рождения Мандзю дали наставника по имени Хитати, чтобы тот обучал и наставлял наследника. Мальчик рос слишком смышленым. Корэмицу с Камэ решили не терять даром время и начать обучать маленького принца наукам, которые помогут ему в будущим управлять государством. И не просчитались. К трем годам Мандзю уже не только бегло читал и писал, но и показывал острый ум и развитый не по годам интеллект. Народ полюбил сына императора за смышленость и с особым рвением и радостью отмечал его дни рождения. Корэмицу не скупился на угощения для жителей столицы и устраивал сытные пиры для простолюдинов в честь именин Мандзю.

К пяти годам этот славный ребенок освоил все науки, которые преподавал ему Хитати. Он превосходно владел искусством каллиграфии, живописи – рисовал тушью отменные картины, поэзии – сочинял красивые стихи и блистал отличными знаниями этикета, не считая точных наук. Мудрый наставник, сменив нянек, сопровождал мальчика повсюду, не позволяя днем женщинам приближаться к нему. Меня это разозлило поначалу. Из-за Хитати я могла только по ночам приходить к Мандзю и любоваться на него спящего. Больше не могла в обличии одной из нянек приходить и беседовать с ним, наслаждаясь красотой мальчика, как две капли воды похожего на тенина, которого я встретила в Долине Высоких Небес. Но вскоре пришел срок создать иллюзию беременности для госпожи Сануки, и я стала разрываться между императорским дворцом и домом своей будущей матери. Пока несостоявшаяся мать думала, что беременна, поглаживая свой пустой живот, в котором никто не жил, я еще могла свободно разгуливать невидимкой по дворцу и таскаться тенью за Мандзю и Хитати. Но когда пришел срок появиться на свет дочери Сануки, которой, как и условились, дали имя Сягэ, мне пришлось изображать младенца. И мое терпение вот-вот готово было лопнуть. Я уже была когда-то несмышленым младенцем, нуждающимся в помощи взрослых. Но подумать не могла, что переживать все это во второй раз станет сущей пыткой. Никакой свободы действий и ни минуты одиночества. Быть во второй раз младенцем и маленьким ребенком оказалось тяжело. Я не могла дождаться, когда по меркам смертных достигну пятилетнего возраста и меня представят императорской чете и Мандзю. Помня о том, что ждет меня в итоге, я терпеливо переносила все тяготы младенческой жизни и мечтала о тех днях, когда смогу играть с моим любимым тенином в прекрасном саду и наблюдать, как прорастают первые зародыши любви в его сердце.

Тем временем Мандзю становился все популярнее у своего народа. Благородные мужи и простолюдины – все почитали его и восхищались его умом и красотой. Когда принцу исполнилось семь лет, Корэмицу допустил его на императорский прием, куда приходили просители, чтобы владыка разрешил их конфликты, проблемы или же удовлетворил просьбу. Первые дни Мандзю внимательно слушал каждого, кто приходил на поклон к императору. Он хмурил маленькие бровки, от чего между ними пролегала сосредоточенная складка, и то кивал, то морщил лоб, когда просители заканчивали рассказывать о своей проблеме. В один из дней приемов пришел крестьянин и пожаловался на соседа. Тот захватил часть его рисового поля и принялся возделывать его как свое. Соседи долго спорили, пытаясь отстоять участок земли, даже подрались, но так и не пришли к решению. И теперь несчастный, чью землю захватил и уже успел засеять рисом сосед, пришел искать справедливости у императора. Корэмицу, привыкший поступать по справедливости и помогать тем, кто действительно нуждался в помощи, предложил решить проблему своему семилетнему сыну.

– Мандзю, – сидя на императорском троне, Корэмицу повернул голову к наследнику и ладонью указал на просителя. – У этого крестьянина часть земли забрал сосед. Он порядочный семьянин и воспитывает пятерых детей. Ему нужно вырастить столько риса, чтобы хватило прокормить всю семью до следующего урожая и еще осталось на продажу. На вырученные деньги семья сможет покупать другие продукты, одежду и все, что нужно для жизни. Без этого клочка земли у него будет меньше урожая, и соответственно риса он получит меньше. Сосед уже засадил землю рисом, и теперь то, что вырастет на этом участке, будет принадлежать ему. Сын мой, как бы ты поступил на моем месте? Как решил бы проблему?

Мандзю нахмурил брови и посмотрел на крестьянина. Затем откашлялся и, напустив на себя важный вид, сказал:

– Я бы не стал принимать решение, основываясь только на рассказе этого человека. Нужно выслушать вторую сторону и убедиться, кому именно принадлежит земля, из-за которой возник спор. Пригласите сюда второго крестьянина.

Присутствовавшие советники и приближенные императора ахнули в один голос, услышав рассудительные речи столь маленького ребенка. Корэмицу усмехнулся, пряча улыбку в усы, и приказал позвать во дворец соседа. За ним тут же отправили гонца. Захватчик чужой земли оказался непростым малым. Его не так-то просто было поймать на лжи. Он твердо стоял на своем и убеждал, что земля всегда принадлежала ему, а спор возник их-за того, что бедолага сосед совсем выжил из ума и тот участок земли ему просто приснился. Мандзю не удовлетворился таким ответом и приказал позвать соседей. Во дворец согнали четыре семьи, чьи земли граничили с участками двух спорящих. После долгих препирательств маленькому принцу, наконец, удалось выудить правду из одной женщины, которая тихо стояла поодаль от толпы, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Собравшиеся не на шутку расшумелись в своем споре, устроив сорочий гвалт во дворце. Мандзю поморщился и поднял вверх правую ладонь. Простолюдины тут же притихли и обратили свой взор на него.

– Я вижу, как ваше сердце точит червь сомнений. Вы что-то знаете, но не решаетесь сказать, – обратился наследный принц к той женщине.

– Я видела кое-что. – Она откашлялась, чтобы унять дрожь в своем голосе.

– Продолжай, женщина, – строго сказал Мандзю.

– Я допоздна работаю на рисовом поле. Мой муж умер, и теперь приходится работать за двоих, поэтому задерживаюсь в полях до ночи, подсвечивая себе фонарем. Этой весной я раньше стала выходить на поле, чтобы подготовить его к посадке риса. Я начала раньше всех, еще никто не выходил работать в поле.

– И что же ты хочешь этим сказать? – нетерпеливо перебил Корэмицу. Женщина вздрогнула, поклонилась низко и продолжила:

– Я видела, как по ночам мой сосед день за днем все дальше отодвигал приграничные разделительные столбцы. Каждый день по чуть-чуть. И это было не так заметно для глаз. Но когда пришел срок высаживать рис, оказалось, что у одного соседа исчез приличный кусок земли, а у второго он увеличился.

– Ах ты, дрянь, – услышав ее слова, самозахватчик сжал кулаки и потряс ими перед лицом напуганной женщины. – Это ты все сейчас придумала! Не слушайте ее, эта женщина выжила из ума! – завопил он, обращаясь к императору, игнорируя Мандзю.

Наследный принц вновь поднял вверх ладонь, и все снова умолкли, ожидая слов великолепного наследника.

– Что же, если эта женщина не лжет, а я вижу, что она не лжет, полагаю, следует вернуть обманутому просителю его клочок земли обратно. Таково мое решение и дальнейшему обсуждению не подлежит. – Мандзю чинно прикрыл глаза, показывая, что разговор окончен.

Смертный, который хитростью захватил соседскую землю, кинулся к ногам Мандзю и встал перед ним на колени.

– Помилуйте, о великий и мудрый принц. У меня тоже большая семья, которая нуждается в рисе. Я уже засадил землю, и если вы отдадите ему участок с моим рисом, моей семье не хватит его на всю зиму!

– Этот вопрос несложно решить. Пусть проситель вернет вам в виде саженцев столько, сколько вы потратили на посадку. Но если такое повторится и на следующий год, то ты не только вернешь обратно украденную землю, но и в качестве компенсации отдашь соседу три мешка риса. На этом все, можете расходиться, – заключил Мандзю.

– Но, сын мой, – Корэмицу жестом остановил отвесивших поклоны и собравшихся уходить крестьян, – не думаешь ли ты, что нам стоит наказать этого нечестного человека за то, что он попытался украсть чужую землю?

– Он сам себя наказал, отец. Посмотри, этот человек весь дрожит от страха. Вернувшись домой, он будет счастлив, что так легко отделался и сохранил свою голову на плечах. Не думаю, что он в следующий раз решится повторить такое. Испытывать гнев императора во второй раз не каждый отважится. Пусть этот день послужит ему уроком.

В императорском зале раздались возгласы одобрения. Никто не ожидал такой рассудительности от маленького мальчика. Но Мандзю не переставал удивлять императорский двор и своего наставника Хитати. Когда ему исполнилось десять, прогуливаясь по любимому саду, Мандзю задумчиво гладил ладонью головки цветов только что распустившихся синих хиганбан. Ученик и учитель зашли в беседку, стоящую посреди ликорисового поля.

– Вы сегодня особенно задумчивы и грустны, – разливая чай, заметил наставник, – мой принц, не хотите ли поделиться со мной вашей печалью?

– Я не опечален, Хитати-сан, всего лишь размышляю о человеческом бытие. – Голос Мандзю был ровным и спокойным, но по глазам было видно, что он чем-то озабочен.

– Поделитесь своими мыслями, мой принц, возможно, я смогу направить их в нужное русло и дать ответы на ваши вопросы.

Не отрывая взгляда от колыхавшейся на легком ветру хиганбаны, Мандзю признался:

– Все мы: животные, люди, ёкаи, боги и даже хитрые кицунэ, – обречены проживать одну жизнь за другой. Умирая, перерождаться, проживать целую жизнь и снова умирать, чтобы родиться вновь. Таков бесконечный цикл нашего существования. И каждый раз, рождаясь, мы вынуждены проносить страдания через всю свою жизнь. Этот цветок, хиганбана, когда-то создала Аматерасу, чтобы очистить людскую карму и сделать жизнь смертных людей чуточку легче. Это значит, что Великая богиня заботится о людях и из любви старается облегчить наши страдания. Цветок не справился с этой задачей. И теперь я думаю, как облегчить земной путь человека. Состояние, в котором перерождается существо, зависит от его деяний и намерений в прошлых жизнях. И в новой жизни он продолжает копить свои деяния, чтобы достигнуть своего счастья или же, наоборот, обречь себя на еще большие страдания, благодаря дурным делам, которые он накопил в прошлых жизнях.

– Все верно, мой прекрасный принц, – Хитати придвинул мальчику рисовое пирожное, но тот на него даже не взглянул. – Так что же именно вас беспокоит?

– Я думаю, как мне прожить эту жизнь, чтобы в следующей родиться абсолютно счастливым? Не томясь в мучительном ожидании.

Наставник в удивлении приоткрыл рот и чуть не выронил пиалу с дымящимся чаем.

– Чего же так мучительно ждет мой мудрый принц и чем он так несчастлив в этой жизни?

– Я могу тебе открыться, Хитати-сан. Но я должен быть уверен, что моя тайна останется запертой в твоих устах.

– Я всегда был и останусь покорным слугой наследного принца. Я думал, что вы доверяете мне. Сколько раз я скрывал ваши вольные и невольные шалости и не сообщал о них вашей матушке и отцу.

Мальчик положил руки на перила беседки, опустил на них подбородок и не отрываясь смотрел на цветы хиганбаны.

– Я помню свои прошлые жизни и знаю, зачем пришел в этот мир, – набрав в легкие побольше воздуха, Мандзю выдавил из себя признание.

– Но, мой принц, как такое может быть? Согласно законам бытия, все живые существа, спустившись в Ёми, пьют из источника забвения, чтобы стереть из памяти свою прошлую жизнь. Мы приходим в этот мир обновленными, с чистой памятью. Таковы законы ками, мой друг.

– Я не пил из источника, – не глядя на собеседника, признался принц.

– Но как такое возможно? – Хитати удивленно всплеснул руками.

– У меня осталось важное неоконченное дело, которое я должен завершить в этой жизни. Ты никогда не задумывался о том, что, когда мы встречаем людей в нашей жизни, – это неслучайные встречи? Те, кто нам близок, были дороги и в прошлых жизнях. Все наши встречи не случайны. Возможно, мы находим наших людей, чтобы отдать им долг, который тянется из прошлого воплощения. Мы находим их и определяем по той энергии, которая исходит от них. Она кажется уже давно знакомой, но забытой. Мы узнаем их, достаточно заглянуть в глаза.

– Хм… – задумчиво теребил бороду наставник – Мне иногда приходили подобные мысли в голову, но всерьез я о них не задумывался.

– Вся наша жизнь – это путь страданий. Я знаю это, так как провел в страданиях две предыдущие жизни. Моя цель в этой жизни – прервать цепочку перерождений и навсегда избавиться от страданий. Еще там, в Ёми, я принял решение не страдать в новой жизни и прожить свои дни счастливо со своим человеком.

– Но я не совсем понимаю вас, ваше высочество…

– Все помнят о том, что задолго до моего рождения императрице снился сон обо мне, где я просил вырастить поляну из синей хиганбаны. Я действительно посетил мать, когда находился в Ёми.

– Мандзю, для чего вам понадобилась синяя хиганбана? Как это связано с вашим появлением на свет?

– Это связано не с моим рождением. По синей хиганбане меня должна найти моя возлюбленная. В прошлой жизни мы любили друг друга. Но нам не дали насладиться счастьем и разлучили. И тогда после смерти мы решили встретиться в новой жизни. Я родился раньше, она позже. И, чтобы найти друг друга, мы придумали опознавательный знак – поле из ликориса необычного цвета. Нигде нет синей хиганбаны, а в императорском дворце есть. Моей любимой легко будет найти меня. Всю свою жизнь я жду встречи с ней. Переживаю, как прошло ее перерождение. Помнит ли меня она. Если моя возлюбленная все-таки выпила желтых вод из источника забвения, сколько времени мне понадобится на то, чтобы снова добиться ее сердца.

– О мой принц, даже если ваша любимая все забыла, вам не составит труда добиться ее расположения. Вы будущий император, и стоит вам только захотеть и показать на нужную девушку, вам тут же приведут ее в качестве невесты или же, если она окажется не так высокородна, как вы, в качестве наложницы. В вашем гареме будет столько наложниц, сколько пожелаете. Ох, мне, пожалуй, рано говорить с вами о подобных вещах, – спохватился Хитати.

– Я не хочу никого принуждать насильно быть со мной. Мне нужна чистая взаимная любовь. Такая, как та, которой нам не дали насладиться в прошлом воплощении. Она уже должна была переродиться, но не знаю, так ли это. Я все жду и жду часа, когда смогу увидеть свою возлюбленную. Чем дольше жду, тем трудней становится сохранять терпение. Я помню, когда был совсем маленьким, она пришла ко мне однажды ночью. Играла со мной… Скорее всего, это был лишь сон. Но тот сон я до сих пор помню и лелею надежду, что совсем скоро встречу свою Сягэ, – мальчик украдкой вытер непрошеную слезу, сбежавшую по щеке.

– Сягэ? – оживился наставник. – Я слышал, что у госпожи Сануки, супруги советника императора, родился долгожданный ребенок. Она много лет не могла забеременеть и наконец родила дочь. Девочку как раз назвали Сягэ. Ей, должно быть, лет пять уже…

Слова наставника заставили Мандзю подняться на ноги. Мальчик быстро зашагал из стороны в сторону. Его глаза светились надеждой.

– Не стоит так волноваться, мой юный принц. Если все, о чем вы рассказали, правда, то ваша возлюбленная уже пришла в этот мир и находится неподалеку. Я вам больше скажу: ваша матушка, императрица Камэ, довольно дружна с госпожой Сануки. Не так давно я слышал, как ваша матушка просила привести во дворец малышку Сягэ, чтобы она смогла поиграть с наследным принцем.

– Что-о? – Мандзю застыл, лицо его вытянулось.

– Все так, мой друг, все так. Вам больше не о чем волноваться.

Мальчик радостно вскрикнул, подпрыгнул на месте и кинулся обнимать наставника Хитати, опрокинув при этом уже давно остывший чайник. Коричневая лужица растеклась по столу, затапливая так и оставшиеся нетронутыми пирожные.

– Осторожней, мой принц, вы так можете измарать свое красивое кимоно и не сможете достойно встретить свою возлюбленную.

– Да когда это еще будет. – Мандзю разомкнул руки и освободил шею наставника.

– Полагаю, очень скоро. Буквально сейчас, – Хитати кивнул в сторону садовой дорожки, которая пролегала вдоль пруда.

Мальчик отстранился от наставника, подошел к краю беседки и приложил руку ко лбу, прикрыв ладонью глаза от яркого сентябрьского солнца. Спрятав руки в длинные рукава кимоно, по дорожке, ведущей в беседку, неспешно шла его мать – императрица Камэ. Рядом с ней, стараясь идти шаг в шаг, следовала госпожа Сануки. Она вела за руку маленькую девочку, лет пяти. Крошка улыбалась матери, солнечному дню и очарованию прекрасного сада, сотканного из тысячи лепестков множества цветов. Мандзю спустился на ступеньки беседки и прищурился, всматриваясь в маленькую гостью. Увиденное заставило его лицо залиться краской. По щекам принца растеклись пунцовые пятна. Через секунду они сползли к шее Мандзю.

– Не забывайте дышать, мой друг, – сдерживая смех, напомнил Хитати, – дышите, Мандзю, дышите.

Юный принц его не слышал. Он вглядывался в лицо девочки, прислушиваясь, как в ликующем ритме бьется сердце. К поляне синей хиганбаны подходила уменьшенная копия той, которую он страстно любил в прошлой жизни.

– Сягэ… – прошептал Мандзю.

– Мандзю, – прошептала я в ответ.

Я была счастлива и печальна одновременно. С одной стороны, я наконец-то встретилась с Мандзю, имея полное право находиться рядом с ним. Мой тенин не скрывал радости от встречи со мной. С другой стороны, мне приходилось носить лицо Сягэ. Именно оно давало мне гарантии не быть отвергнутой Мандзю. И все это не совпадало с моим истинным желанием – быть самой собой рядом с ним. Быть Мизуки, а не самозванкой Сягэ, чье лицо я теперь искренне ненавидела и все равно продолжала ревновать. Мысли об этом угнетали и тревожили меня, крадя радость от долгожданной встречи с Мандзю. Все эти годы я жила надеждой на будущее, в котором смогу открыть свое истинное лицо перед своим возлюбленным, и это мешало мне полноценно наслаждаться настоящим. К тревоге ноющей зубной болью присоединился страх быть разоблаченной. Все сжималось внутри от мысли, что однажды Мандзю обнаружит подделку и прогонит меня прочь навсегда. Я помотала головой, чтобы отогнать все тревожные мысли, и, приветливо улыбнувшись, шагнула на ступеньку веранды, где уже стоял оцепеневший, раскрасневшийся Мандзю.

– Мой сын, – позвала подошедшая Камэ, – подойди ко мне, мальчик. Хочу познакомить тебя кое с кем.

Императрица протянула руку к сыну, и тот, не отрывая от меня глаз, подошел к матери.

– Посмотри, кто пришел вместе с госпожой Сануки познакомиться с тобой, – она кивнула в мою сторону и широко улыбнулась. – Познакомься, это дочь супруги советника, Сягэ. Я пригласила ее в наш сад, чтобы вы могли поиграть вместе. Она еще слишком мала для тебя, но я думаю, что вы быстро поладите друг с другом и будете играть вместе.

Мандзю посмотрел на меня, и я не растерялась – подошла к нему и взяла за руку, ощутив знакомые мягкость и тепло ладони.

– Здравствуйте, Мандзю-сан, – по-детски пролепетала я.

Он пристально посмотрел мне в глаза, потом перевел растерянный взгляд на мать, затем на Сануки и остановился на Хитати.

– Все в порядке, мой принц, эта маленькая госпожа пришла поиграть с вами. Не стойте же, как врата тории посреди залива, поприветствуйте вашу гостью и пригласите в беседку. Я как раз распорядился, чтобы нам принесли свежий чай и пирожные.

Мандзю выглядел потерянным. Я уже решила, что он разоблачил меня. Как-то догадался, что я не настоящая Сягэ. Мгновения его молчания длились целую вечность, сравнимую с невыносимо тоскливой вечностью Ёми. Я хотела уже убрать свою руку, убежать и скрыться в глубине сада. Но едва пошевелила пальчиками, пытаясь высвободить их из его ладони, как Мандзю почувствовал движение и крепко сжал мою руку.

– Рад познакомиться с тобой, Сягэ, – вышел из оцепенения Мандзю и одарил меня своей прекрасной улыбкой. – Хочешь зайти в беседку? Я угощу тебя рисовыми пирожными.

Я кивнула и запрокинула голову вверх, чтобы разглядеть лицо принца. Он был на пять лет старше меня и намного выше.

– Поиграй с ней, Мандзю, – предложила Камэ.

– Но во что я буду с ней играть, Сягэ такая маленькая, – задумчиво почесал затылок наследник императора.

– Уверена, ты найдешь множество игр, которые сможет осилить эта крошка. Мы оставим вас вместе с наставником Хитати, а сами пойдем пить чай в западную беседку. В ней так красив закат.

– Ты умеешь играть в сянци? – Мандзю нежно потянул меня за руку, тихонько затягивая на ступеньки беседки.

– Сяньци? А что это? – я притворилась, что не знаю.

– Это такая игра с круглыми плоскими фигурками. Их расставляют в особом порядке на прямоугольной доске, расчерченной прямыми линиями. В самом центре находится главная линия, хэ, и обозначает реку. Она влияет на движение воинов и слонов.

– По вашей доске ходят слоны? – я успешно изобразила изумление. – Они же такие огромные! Где же вы прячете их?

Я заглянула за спину Мандзю, пытаясь разглядеть обещанных слонов и воинов.

– Они не настоящие, – улыбнулся мой принц, – это фигурки так называются. Я тебя научу играть в них, хочешь?

Я кивнула и, выпустив руку Мандзю, игриво забежала в беседку, где служанки торопливо убирали пролитый чай со столика и расставляли чистую посуду.

– Принесите сянци! – приказал наследный принц. Он повернулся ко мне и указал на место у стола, где мне следовало сесть. – Эту игру отцу привез китайский посол. Он объяснил нам правила и показал, как играть. С тех пор это одна из моих любимых игр. Я играю в сянци, когда мне не нужно читать, учиться и присутствовать на приемах отца.

Заботливый принц сам взял в руки чайник, наполнил пиалу горячим отваром и протянул мне питье. Я приняла чашу, одаривая его наивной детской улыбкой. Он улыбался в ответ и не сводил с меня глаз. Расторопная служанка принесла доску, и Хитати принялся расставлять круглые фигурки по противоположным краям поля. Напоив меня чаем и накормив сладостями, Мандзю принялся объяснять правила игры. Я давно умела играть в китайские шахматы, но сделала вид, что вижу их впервые и теперь впитываю объяснения принца как губка.

– Ты очень смышленая, Сягэ, и быстро учишься. – Я невольно вздрагивала всякий раз, когда он называл меня этим именем.

– Просто принц Мандзю хороший учитель и все понятно объясняет, – ответила я, двигая пальчиком фигурку на доске.

Все это время, не вмешиваясь, в стороне сидел наставник Хитати и с улыбкой наблюдал за нами.

– Ты не устала? – заботливо поинтересовался Мандзю, когда поддался мне в пятой партии и я закончила ее победой.

– Если честно, у меня уже ноги затекли сидеть, я бы побегала по вашему саду, принц. Уж больно он красив. Все эти цветы, – я огляделась вокруг, – так красивы. Особенно эти, синие. Никогда таких не встречала, только у вас во дворце.

Я кивнула в сторону растущей хиганбаны. Мандзю проследил за моим взглядом.

– Эти синие цветы вырастил садовник специально к моему рождению. Я так люблю их. Хочешь, нарву тебе их, чтобы ты могла поставить букет у себя в спальне и любоваться ими перед сном.

– Хочу, – крикнула я и с заливистым смехом выбежала из беседки.

Наследный принц бросился за мной.

– Осторожно, Сягэ, ты можешь упасть, – крикнул он, догоняя меня.

– Не догонишь! – поддразнила я и побежала быстрее.

В два прыжка Мандзю оказался рядом со мной посреди ликорисовой поляны и поймал за плечи. Он сел на корточки передо мной и заглянул в лицо.

– Сягэ, ты знаешь, кто я?

– Конечно! Вы наследный принц, сын императора Корэмицу, – без запинки проговорила я.

– Нет, ты не так поняла. – Он понизил голос и спросил шепотом: – Ты помнишь меня? Ты знаешь, зачем мы пришли в этот мир?

Мурашки побежали по спине, когда мои глаза встретились с глазами Мандзю. Он выжидающе смотрел, не отрываясь. Я не спешила с ответом. Не была уверена, что все получится. Чтобы принять правильное решение, представила себя настоящей Сягэ: «Ну же, что бы ты сделала? Что бы ты ответила ему, Сягэ?» Ответ пришел сразу, как только перед глазами промелькнуло воспоминание о том, как эти двое договаривались найти друг друга по синим цветам хиганбаны.

– Я помню Ёми… – тихо ответила я.

– Так, – Мандзю замер.

– И Высокую Долину Небес…

– А еще…

– И то, как мы любили друг друга. И Аматерасу, которая разлучила нас. И как Мизуки предала нас тоже помню.

– Ах, Мизуки, – он выдохнул с облегчением, – не обижайся на нее. Она всего лишь выполняла свой долг. Тебе стало бы легче, если бы Аматерасу наказала ее вместе с нами за то, что скрывала наше преступление?

– Нет, – я помотала головой.

– Она приходила ко мне в Ёми, чтобы извиниться. Ей было так плохо из-за того, что мы погибли.

Я вздрогнула. Все сжалось внутри. Он с таким теплом сказал это. Далекий светлый лучик надежды снова осветил мой беспросветный туннель из безответных чувств.

– Я очень счастлив, что ты ничего не забыла, Сягэ. Ты здесь. Это значит, что время мучительного ожидания для меня закончилось. Я больше никогда не позволю нам расстаться. Когда мы вырастем – женюсь на тебе и мы станем самыми счастливыми людьми на свете. Только после этого я смогу закончить свой цикл бесчисленных перерождений.

«Даже не надейся, – мысленно ответила я. – Когда мы поженимся, я сделаю тебя бессмертным, и ты будешь жить целую вечность рядом со мной».

– Давай играть в догонялки, – вслух предложила я и побежала среди синих волн ликориса, уворачиваясь от теплых объятий Мандзю, в которые он каждый раз заключал меня, когда догонял. А ловил он меня слишком быстро.

С того дня я стала частой гостьей в императорском саду. Когда лил дождь или шел снег, мы перебирались во дворец и играли в сёги под чутким присмотром наставника Хитати. Спустя год я уже не позволяла Мандзю поддаваться мне – легко выигрывала все партии. Он лишь смеялся, качая головой, и радовался моей недетской смышлености. Пожалуй, это было самое счастливое детство, которое мне довелось прожить. Ни тебе вечно недовольного лица отца, ни его толстой, больно бьющей палки, которая не раз ломала мне кости. Ни матери, которая предпочитала сбегать в свой собственный мир вместо того, чтобы дарить мне свою любовь. Госпожа Сануки и ее супруг относились ко мне с большим теплом и заботой, почти не ругали. Я впервые почувствовала, что значит настоящая родительская любовь, и даже полюбила своих ненастоящих родителей. После того как меня представили Мандзю, я смирилась с тем, что мне приходится заново проживать детские годы, расслабилась и впервые начала наслаждаться настоящим. Я была впервые по-настоящему счастлива, видя, с какой любовью смотрит на меня Мандзю, сохраняя при этом целомудрие.

* * *

Наследный принц к восемнадцати годам стал абсолютным любимцем всех слоев населения Японии, начиная с приближенных его отца, заканчивая бедным крестьянином, который трудится не разгибая спины целый день ради скромной мисочки риса. Он прославился своей невероятной красотой, любовью к людям и справедливым отношением ко всем. О его красоте слагались легенды. Многие матери из знати спешили представить императорскому двору своих подросших дочерей, тайно или открыто надеясь, что Мандзю обратит на них свое внимание и возьмет их если не в жены, то хотя бы в наложницы. Я не беспокоилась насчет них и не мучилась ревностью. Мой избранник не давал мне повода для этого. Его взгляд, мысли и дух были обращены только ко мне. На других девушек он не обращал внимания. Несмотря на то что некоторые, будучи представленными ему, тут же влюблялись и, набравшись наглости, под покровом ночи пробирались в спальню принца, надеясь таким способом заполучить его. И каждая из этих нахалок неизменно вежливой, но твердой рукой выставлялась за дверь, держа в охапку свои одежды. Я смотрела на них с пониманием – в Мандзю невозможно было не влюбиться. Оставалось лишь дождаться того дня, когда он предложит мне стать его супругой. И этот день настал.

Пока придворные кумушки осуждающе перешептывались о том, что повзрослевший и возмужавший наследник до сих пор не женится, несравненный принц ждал дня, когда я достигну брачного возраста. После пышного празднования моего восемнадцатилетия, которое устроили мне смертные родители, Мандзю пригласил меня во дворец для прогулки по саду тысячи лепестков. Мы бродили между деревьев и кустарников, упражняясь в светской беседе. Принц читал мне бесчисленные стихи, которые писал по ночам, и срывал для меня цветы, которых здесь было в избытке. Я чувствовала, что он силится мне что-то сказать, но очень волнуется и оттого не решается. В сад уже спустились сумерки, и на нас повеяло весенней прохладой. Подул слабый ветерок. Он скользил по цветам сакуры, напитываясь их тонким, чарующим ароматом, и приносил его нам, укутывая плотной завесой. Птицы умолкли до утра, оставив цикадам петь свою многоголосую мелодию любви. Эти крошечные насекомые, хоть и невзрачные на вид, своими крыльями играют шумную, но чувственную серенаду, желая оповестить весь мир о том, что они открыты любви и ждут встречи с избранницей. Мандзю осмотрелся и, не заметив вечно снующих поодаль слуг, положил руки на мою талию и притянул к себе. Зарылся носом в мои пропитавшиеся запахом сакуры волосы и втянул воздух ноздрями. Я обняла его в ответ. Мы стояли в полном безмолвии, обнявшись и покачиваясь. Он убаюкивал меня, как мать укачивает своего ребенка перед сном. Мандзю поцеловал меня в висок, вздохнул и, наконец, прошептал:

– Помнишь нашу жизнь в Высокой Долине Небес?

– Да, – мой голос осип от долгого молчания.

– Я долго думал, вспоминая о нашем прошлом воплощении, и понял, что совершил еще одну ошибку.

– Какую же?

– Я так и не сделал тебя своей супругой.

По телу пробежала дрожь. Кровь хлынула шумным потоком в голову, заглушая все мысли. Радость сладостным нектаром разлилась в моем сердце. Шквал эмоций оглушил меня, и я забыла, как дышать. Мандзю, не дождавшись ответа, отстранил меня от себя и заглянул в глаза.

– Сягэ, ты понимаешь, что я собираюсь сейчас сделать?

– Ммм… – промычала я, отрицательно мотая головой.

– Я не женился на тебе тогда и сейчас хочу это исправить.

Отпустив меня, Мандзю забрал свои теплые объятия, оставив после себя ощущение одиночества и холода. Я было потянулась за ним, но он жестом остановил меня, отошел на шаг и встал передо мной на колени.

– Сягэ, – заговорил он, – я несу любовь к тебе в своем сердце уже вторую жизнь. Пришлось ждать много лет до того дня, когда мы оба перестанем быть детьми и станем достаточно взрослыми. Я мечтал об этом с первого дня появления на свет. И этот день наконец настал.

Мандзю взял меня за руки и приложился к ним губами, оставляя теплый нежный след на моей коже.

– Сягэ, я люблю тебя всю мою жизнь и хочу, чтобы ты прошла земной путь рядом со мной. Ты единственный человек, кого я вижу рядом со мной. С самых первых дней нашего знакомства ты стала императрицей моего сердца. И теперь я хочу, чтобы ты была императрицей в моей жизни. Стань моей женой – это все, чего я хочу. Ты выйдешь за меня замуж? – он с надеждой взглянул мне в глаза.

– Да! – не медля ни секунды, ответила я. – Буду твоей женой, потому что люблю тебя так же сильно, как и ты меня.

Было одновременно приятно и неловко видеть перед собой Мандзю, стоящего на коленях. Я потянула его за руки, заставляя подняться. Принц поравнялся со мной и крепко обнял меня. Из-за деревьев выглянула луна, освещая Мандзю. Но лунный свет оказался слишком тусклым по сравнению с тем светом, который излучали счастливые глаза императорского наследника. Он обхватил мое лицо ладонями и потянулся ко мне губами. Я еще никогда не целовала мужчину, которого любила по-настоящему. Мандзю был моей первой и единственной любовью. Было немного страшно и волнительно. Казалось, сердце бьется так громко, что его стук доносится до ушей Мандзю. Колени предательски дрожали и подкашивались. Принц, почувствовав мое волнение, обхватил руками мое тело и прижал к себе. В нежных объятиях Мандзю удалось быстро успокоиться, и я осмелилась взглянуть ему в лицо. На меня смотрели абсолютно любящие, излучавшие тепло глаза человека, ради которого я готова была, если понадобится, еще раз спуститься в страшный Ёми. Он наклонился ближе, и я ощутила на своих щеках его сладкое дыхание. Мягкие губы Мандзю коснулись моих уст, и я закрыла глаза. Меня окатило мощной волной и подбросило вверх. Взлетев выше неба, очутилась среди тысячи мерцающих звезд, окруживших нас с Мандзю. Мир перестал существовать. Были только я и он. И сладость, разлившаяся по всему телу, переполняла меня. Казалось, сейчас взорвусь и рассыплюсь на миллиарды маленьких счастливых кусочков. Тепло, которое родилось в животе, когда меня коснулись губы Мандзю, разрослось и теперь полыхало огнем. Я сгорала от желания и счастья. Разрушалась и возрождалась вновь только для того, чтобы ощущать губы и пылкий язык любимого на своих устах. Воздух в легких закончился, и я открыла глаза и прервала поцелуй, оказавшись снова в императорском саду среди деревьев. Я и не знала, что это так сладко. Что может быть лучше первого поцелуя с человеком, которого ты любишь больше собственной жизни? Давняя мечта осуществилась, и мне хотелось прыгать и выть от счастья. Я еле сдерживала себя от того, чтобы здесь же не обернуться в лисицу и не умчаться прочь в лес, чтобы выпустить эмоции, которыми щедро наполнил меня мой принц. Мандзю встревоженно заглянул мне в лицо:

– Все в порядке? Я не обидел тебя?

– А можно еще? – осмелела я и сама, встав на цыпочки, потянулась к его губам.

Жених рассмеялся и сгреб меня в охапку, накрывая мои губы своими. Его быстрый язык проник в мой рот и подарил еще одну порцию новых ощущений. Ради этого стоило подождать, играя роль ребенка у ненастоящих родителей. Поцелуи Мандзю с лихвой окупали все годы, потраченные на ожидание дня, когда тенин женится на мне.

Корэмицу и Камэ одобрили выбор Мандзю. Родители признались сыну, что с тех пор, как госпожа Сануки привела меня в сад для знакомства с ним, желали нашего брака. И тоже ждали дня, когда мы станем достаточно зрелыми для того, чтобы связать нас брачными узами. Император объявил о помолвке своего наследника и приказал всем готовиться к свадьбе, которую решили сыграть через год, чтобы успеть подготовиться к самому пышному пиру. Император хотел устроить гуляния по всей стране, чтобы все подданные смогли отпраздновать столь великое и счастливое событие. С того дня моя жизнь начала казаться одним большим праздником жизни. Каждое утро десяток швей вихрем врывались в мои покои, измеряя со всех сторон мое тело. Бесчисленные примерки, поначалу веселившие, начали немного утомлять. Но, возвращаясь в наш сад, я пряталась в объятиях Мандзю, и усталость растворялась в его до изнеможения нежных и пылких поцелуях. Мы жили предвкушением свадьбы.

Всегда неотступно следовавший за Мандзю наставник Хитати теперь, увидев меня, деликатно отходил в сторону и, отвесив поклон, смиренно удалялся, пряча смущенную улыбку. Ему теперь не нужно было следить за нами ястребиным взглядом – мы стали официально женихом и невестой, которым нужно было немного быть наедине. Служанки стыдливо разбегались, наткнувшись на нас в саду, тихо шепча: «Оси-дори-фу-фу»[49]. С приближением свадебной церемонии сердцу моему становилось все тревожнее. Я боялась, что в какой-то момент Мандзю все-таки почувствует и обнаружит рядом с собой подделку – не переродившуюся Сягэ, а треххвостую лисичку Мизуки. С каждым днем мне становилось все страшнее, и я не спала по ночам, мучительно пытаясь найти способ, чтобы подстраховаться и сделать так, чтобы Мандзю никогда не смог расстаться со мной, даже если обнаружит мой обман. Счастье, которым наполнила меня долгожданная взаимная любовь Мандзю, путало мысли, и в голову не приходило никаких идей. Из-за этого тревога росла с каждым днем, все больше и больше. Найти нужное решение помог один случай.

В один из солнечных дней, когда цветы хиганбаны распустились, радуя нас своими нежными синими лепестками, напоминавшими паучьи лапки, мы сидели в беседке и наслаждались едой, принесенной проворными слугами. Проглотив большой кусок тушеной говядины, Мандзю спросил:

– Ты тоже ощущаешь наши прикосновения и поцелуи по-другому?

Я оторвала голову от своей чаши с рисом и опустила палочки на стол.

– О чем ты? – Я непонимающе посмотрела на Мандзю.

– Я чувствую тебя по-другому. Не так, как ощущал в прошлой жизни. – Мое сердце пропустило удар. Все сжалось внутри в ожидании грядущего разоблачения. – Когда я обнимаю тебя, смотрю в глаза и целую, я не чувствую прежней Сягэ. Там, в Высокой Долине Небес, ты ощущалась по-другому. Более родной, что ли. Будто когда-то давно от меня оторвали половину души и теперь наши частички воссоединились. А сейчас я не чувствую этого. Когда целую тебя, у меня нет ощущения, что со мной та же Сягэ, которую я полюбил, когда был природным духом.

Ком риса застрял в горле, и стало трудно дышать. Я схватила чашу с вином и выплеснула сладкую жидкость в рот. Ком нехотя продвинулся вниз, заставив меня закашляться. Мандзю встал и погладил меня по спине.

– С тобой все хорошо? Как ты себя чувствуешь? – он заглянул мне в лицо.

Я вновь смогла дышать и ответила:

– Все в порядке, спасибо. Немного поперхнулась вином. Я тоже чувствую, что мы изменились. Ты стал другим и целуешь, и обнимаешь иначе. Но я виню в этом наши новые тела, которые мы получили после перерождения. Они тоже стали другими. Там, в услужении Аматерасу, мы были бессмертными тенинами. А теперь мы обычные люди, чье естество смертно и каждый день подвергается старению и увяданию. Я думаю, что из-за этого ощущения наши изменились и мы чувствуем себя по-другому в этих телах. Но, Мандзю, неужели тебе не нравятся мои объятия и поцелуи, раз ты заговорил об этом? – На моем лице появились разочарование и обида, в глазах застыли и готовились пролиться слезы.

Это напугало моего жениха, и он поспешил меня успокоить:

– Я думаю, ты права и все дело в том, что мы в других телах. Но, любимая, как тебе могла прийти в голову мысль о том, что мне не нравятся твои объятия?

– Ты сам только что сказал, что больше не чувствуешь свою Сягэ и не считаешь меня половинкой души.

– Любимая, прости, я глупец. – Он кинулся ко мне и, встав на колени, осыпал горячими поцелуями. – Ты так мудра, что быстро нашла объяснение. Я дурак, сам не сумел дойти до этого. Прости, не хотел тебя обидеть или расстроить. Ты любовь всей моей жизни, и я никогда не откажусь от тебя. Сами семь богов счастья давно сплели наши нити судьбы на берегу Ситифукудзин[50], и теперь мы навечно связаны брачными узами. Давай больше не будем возвращаться к этому.

Сам не зная, Мандзю дал мне подсказку в решении моей проблемы. Нужно было только дождаться начала следующей весны, когда начнутся празднования Нового года. В канун Нового года я сообщила госпоже Сануки, что плохо себя чувствую, не буду ужинать и пораньше лягу спать. Получив родительское благословение, я отправилась на берег Ситифукудзин, куда каждый год высаживались со своего огромного корабля Такарабунэ, приплывшего из лучшего мира, семь богов счастья. Не каждому удается застать их и попросить у них то, чего хочется больше всего на свете. Было семь видов счастья: справедливость, материальное благополучие, благожелательное отношение, великодушие, известность, долгая жизнь, достоинство. Ими могли щедро одарить просящего, которому посчастливилось поймать удачу за хвост и обнаружить старых хранителей. В своей удаче я не сомневалась. Мои быстрые лисьи ноги принесли меня в нужное место.

Остаток вечера я бродила по берегу Ситифукудзин в ожидании Такарабунэ. Когда солнце скрылось за горой и на землю опустились влажные сумерки, моя надежда встретить хранителей почти угасла. Я посмотрела в небо и загадала: «Вот дождусь первой звезды и уйду». Но когда первая звездочка замигала в почерневшем небе, я передумала: «Насчитаю десять звезд и уйду». Когда же небо покрылось мурашками звезд так, что на темном полотне не осталось свободного места, я совсем отчаялась, поднялась с остывшего песка и собралась возвращаться домой, до моих ушей донеслись тихий плеск воды и шепот весел. Я повернулась к воде и сквозь завесу тьмы увидела огромный силуэт корабля. Семь хранителей счастья, весело бранясь, выбрались на берег, прихватив с собой бутыли вина и большие корзины, которые ломились от яств. Боги фортуны выгрузились и поспешно скрылись между гор. Я присоединилась к ним невидимой тенью, став свидетелем их пира.

Боги уютно расположились у костра, непрерывно наполняя свои чаши вином. Они делились последними новостями и хвастались, кому из них удалось осчастливить больше людей. Среди них я искала невысокого, пузатого, лысого мужичка по имени Хотей. Именно он был мне нужен. Он восседал на толстом мешке и чаще всех наполнял свою чашу. Этот хранитель держит в своем мешке все людские беды и проблемы, надежно спрятав в нем людское горе. Только у него есть белые и красные нити судьбы, которые он сплетает в канун Нового года, связывая людей будущими брачными узами. Многие одинокие женщины и мужчины ищут его, чтобы попросить у Хотея семью. Мне всего-то надо было выпросить у божества связать наши с Мандзю нити, чтобы мой возлюбленный больше никогда не смог разлучиться со мной. Вязать нити хранитель не спешил. Вместо этого он наполнял свое огромное пузо вином, пьянея с каждым часом все больше.

– Эй, Хотей, не налегай так сильно, – окликнула его Бензатей, богиня счастья, красоты и искусства. – Ты помнишь, что случилось в прошлом году? Ты так напился, что не мог вязать нити. Сплетал их как попало, и часть из них расплелась наутро. Многие семьи после этого распались. Ты хочешь повторить это?

– Ай, – махнул рукой Хотей, – я сотни лет связываю нити и могу делать узелки с закрытыми глазами. Вино для меня не помеха!

Бог поднялся со своего мешка и направился к деревьям, которые живой оградой окружали веселую компанию. Я решила, что это мой шанс, и последовала за ним. Хотей встал лицом к широкому стволу дерева и приспустил штаны. Толстая пахучая струйка, зажурчав, оросила траву.

– Приветствую вас, Хотей-сан, – я тихо подошла к стоявшему ко мне спиной хранителю.

– Ой-ей…

Бог вздрогнул и повернулся на звук моего голоса. Теплая желтая струйка потекла по его ногам, орошая одежды.

– Что ты здесь делаешь, дитя? – поспешно одеваясь, спросил Хотей.

– Я пришла попросить у вас счастливого брака, мой великий хранитель.

– А-а, так ты хочешь себе мужа? – расплылся в улыбке старый бог.

– Хочу, Хотей-сан. И даже нашла его сама, чтобы облегчить ваш труд. Вам только нужно связать наши нити, чтобы мы жили долго и счастливо.

– Ну, хорошо, будет тебе семейная жизнь, – Хотей копался в рукавах своей одежды. – Говори свое имя и того, за кого собираешься замуж.

Хранитель не нашел ничего в рукавах и полез за пазуху кимоно, сосредоточенно хмурясь и хмыкая. До моего носа донесся густой аромат вина. Пока он искал свои нити, я пыталась решить, какое имя назвать ему, чтобы не ошибиться. Обманув его и назвавшись Сягэ, не сделаю ли я себе хуже? Хотей сплетет нити Мандзю и Сягэ, которая осталась в заточении в Ёми, и не сплетет мою нить. И тогда мне не достанется мой возлюбленный, а кто-то другой. А я пришла сюда за браком с Мандзю.

– Мизуки. Меня зовут Мизуки, Хотей-сан, – выпалила я, когда хранитель, изловчившись, выудил из-за пазухи два мотка ниток: красный и белый.

– Так, сейчас посмотрим. – Он размотал клубок, что-то бормоча себе под нос. – Так, Мизуки, вот твоя нить. Подержи-ка.

Он достал из рукава золотые ножницы и отрезал кусочек нити от белого клубка и протянул мне.

– Так, а теперь назови имя своего жениха, красавица. И зачем тебе понадобилось искать меня? Ты настолько красива, что любой мужчина, увидев тебя, захочет жениться и никогда не отпускать от себя.

– А мне не нужен любой. Мне нужен Мандзю, – с гордостью заявила я, наблюдая, как хранитель разматывает красный клубок.

– Та-ак, Мандзю… – пробормотал бог, держа наготове ножницы. – Куда ты делся у меня?

Я начала беспокоиться: бог размотал половину клубка, так и не обнаружив нужное имя. У ног Хотея росла гора ниток.

– Ах, вот ты где, – обрадовал меня бог, и сердце принялось плясать от счастья. – Так, сейчас отрежем и его нить.

Лезвия ножниц блеснули в лунном свете и одним движением отхватили полоску красной нити.

– Во-от, – протянул хранитель. – И твой жених Мандзю нашелся. Сейчас мы сплетем ваши судьбы, и вы будете жить в счастливом браке всю вашу до-олгую жизнь. Давай сюда твою нить.

Я вернула ему нитку и замерла в ожидании. Старик поднес нити к глазам, пытаясь разглядеть в них что-то.

– Погоди-ка, – он поднял нить Мандзю вверх, чтобы получше разглядеть ее при лунном свете. – У твоего жениха другая суженая – Сягэ. В его нить судьбы вплетено ее имя – никаких Мизуки нет.

– Сягэ умерла много лет назад и не переродилась, оставшись в Ёми. Она сама отказалась от него, и теперь Мандзю любит меня, вяжите наши нити! – Разозлившись, я топнула ногой.

– Эх, какая грозная. Не могу связать. Он должен дождаться Сягэ. Раз здесь написано ее имя, значит, она рано или поздно вернется в этот мир и станет ему женой. – Вредный старик поднес к лунному свету и мою нить. – Нет в твоей судьбе Мандзю. У тебя будет другой муж. Нельзя брать чужое, это никогда добром не заканчивалось.

– Но Мандзю мой, и он поклялся, что любит меня, – настаивала я на своем. – Вяжите нити, у нас через несколько дней свадьба.

Старик с жалостью посмотрел на меня и покачал головой.

– Он не твоя судьба, не будет у тебя с ним свадьбы. – Хранитель убрал за пазуху клубки и наши нити. Лучики надежды погасли внутри, и ничего не осталось, кроме разочарования. Но я не привыкла сдаваться.

– Не проси того, чего тебе не положено, Мизуки. Хочешь, я подарю тебе счастливую жизнь?

– Глупый старик! – я в сердцах топнула ногой. – Какое же счастье может быть без моего Мандзю?

– Без этого человека ты тоже сможешь счастливо жить. Не только в нем находится источник истинного счастья. Я мог бы подарить тебе покой в душе, чтоб ты смогла познать себя и не искать отражения в человеке, кто твоим быть не может.

– Я думала, что вы исполняете желания всех, кто вас об этом попросит. – Я надула губы и отвернулась от проклятого хранителя, глотая душившие меня слезы.

– Эх, дитя, я никогда не отказываю в просьбе тому, кто не пытается украсть чужое. Ты же просишь для себя судьбу Сягэ. А ты не она, Мизуки.

Веселый взгляд старика погас. Хотей отвернулся от меня и побрел к костру, оставив меня одну. Я не спешила уходить – не из тех, кто остается ни с чем. Веселое застолье хранителей продолжилось, и вскоре боги напились так, что едва ворочали языками.

– Ну ладно, Хотей, пора и за дело браться, – хлопнула по плечу пузатого бога Бензатей. – Доставай свои нити, поможем тебе вязать их, а то ты один до утра не управишься.

Хранитель нитей судьбы обрадовался и поспешил достать свои клубки. Уже отрезанные мою и Мандзю он предусмотрительно положил рядом с собой.

– Как бы эти две не спутать, – пробормотал он и поднял над головой опустевшую чашу. Одинокая алая капля вина стекла со стенок сосуда и утонула в песке. – Эй, боги, выпьем за то, чтобы браки, которые заключаются среди живых существ, в этом году были крепкими и счастливыми.

– Эгей, выпьем за это! – отозвались другие хранители, и вино снова хлынуло рекой, заставляя все больше пьянеть веселых богов счастья.

Они провозились всю ночь, сплетая узелки красных и белых нитей. К утру рядом с ними образовалась целая гора из переплетенных нитей судьбы. Закончив работу, хранители упали без сил и крепко заснули, оглашая округу своим громким храпом. Оставаясь невидимой, я приблизилась к погасшему костру. Среди кучи связанных нитей я заметила те, что были перевязаны кое-как и вот-вот расползутся. Были и с крепкими узелками. Встречались связанные только белые или только красные нити. Я едва сдерживала смех, рассматривая то, что натворили пьяные руки хранителей. Наши с Мандзю нити я нашла быстро. Они так и остались лежать нетронутыми там, где их оставил Хотей. Убедившись, что все боги крепко спят, я схватила наши нити судьбы и крепко-накрепко связала их между собой. Полюбовавшись получившимися узелками, бросила в общую кучу и поспешила прочь. Уже светало, пора было возвращаться домой. Обеспокоенная моим плохим самочувствием накануне свадьбы госпожа Сануки могла в самую рань войти в спальню и не обнаружить меня там. Отвечать на ненужные вопросы совсем не хотелось, и я поспешила обратно.

Накануне свадьбы я была абсолютно спокойна. Мандзю даже если разоблачит меня – ни за что не прогонит и не откажется от нашего брака. На связывали крепкие узлы нитей судьбы. Теперь я – судьба Мандзю, а не покойница Сягэ. Радуясь этим мыслям, я предвкушала счастливую вечность рядом со своим возлюбленным. Никто и ничто, и даже боги теперь не смогут вмешаться в мои планы. Перед зеркалом в спальне отражалось счастливое лицо невесты, облаченной в красное свадебное платье. В комнату вошел муж Сануки и сообщил, что жених уже прислал за мной карету и ждет меня во дворце. Я была готова стать женой Мандзю. Слишком долго ждала этого момента. Пробил мой счастливый час.

Посреди комнаты стояла невеста в пышном белоснежном кимоно сиромуку[51], сшитом из нежнейшей ткани. На голове возвышался тяжелый парик и специальная косынка, чтобы спрятать «рожки ревности». Смертные считали, что ревность – один из самых больших пороков женщины. Я была с ними не согласна. Если у меня кто-то есть, значит, он только мой, и делиться с кем-то не собиралась. В отражении зеркала появился кончик одного из моих хвостов. Я подобрала его повыше, и он исчез. Зеркала были одним из досадных неудобств для кицунэ. Если мы находимся в человеческом облике, это вредное стекло может отразить наши хвосты и выдать. Я всегда старалась с особой осторожностью подходить к зеркалу, предварительно подняв хвосты, чтобы они не могли отразиться в нем. То же самое было, когда слабый свет костра падал на лисицу и на земле появлялась человеческая тень с лисьими хвостами. Приходилось старательно избегать домашних очагов, чтобы они не выдали мою настоящую сущность.

Оторвавшись от зеркала, я посмотрела в сторону большого деревянного манекена без головы. На нем сидело роскошное красное кимоно, в которое я должна нарядиться к праздничному застолью. Несколько умелых мастериц расшивали его золотом, украшая изображениями аистов, лотосов и – по моей просьбе – цветами хиганбаны.

В комнату ворвался теплый ветер, предвещавший скорое наступление лета. Я вдохнула аромат пионов, которые обожала госпожа Сануки и высадила чудесные цветы в большом количестве вокруг дома, чтобы в какой бы комнате она ни находилась, тонкий аромат пионов доносился бы до нее. Она даже густо смазывала свою кожу эфирным маслом пиона – так любила аромат этих цветов. Я прикрыла глаза – это последний день, который проведу в этом доме. Как жаль, что на свадебную церемонию меня поведет не мой настоящий отец и не мать, которая должна благословить дочь на счастливый брак. Было бы замечательно, если бы она присутствовала на настоящей свадьбе, где Мандзю женится не на иллюзорной Сягэ, а на живой и счастливой кицунэ Мизуки. Когда-нибудь настанет и этот день, мы отпразднуем вторую, самую настоящую свадьбу. А пока мне нужно продолжать играть роль дурочки Сягэ, которая пришла в этот мир, чтобы осчастливить Мандзю и выполнить обещание, данное в Ёми.

Непразднично-тревожные мысли прервал супруг госпожи Сануки, молнией влетевший в мою спальню.

– Сягэ, доченька, выходи, императорский наследник прислал за тобой карету. Он уже ждет тебя во дворце для церемонии. – Он протянул ко мне руки и крепко обнял, бормоча благословения.

Вслед за ним вбежала госпожа Сануки:

– Пусть богиня Инари благословит тебя, мое дитя. Ты проживешь самую счастливую жизнь с Мандзю. Ты мечтала об этом дне с самого детства. – Сануки поцеловала меня бережно в лоб, стараясь не потревожить толстый слой белоснежной пудры, который наложили на меня служанки.

Я обняла их обоих. Эти двое были хорошими родителями для меня все эти годы. Было даже немного жаль расставаться с ними, но меня ждал во дворце Мандзю. Отец помог мне сесть в украшенный свадебный паланкин, и слуги понесли меня на встречу с моим женихом. Я была удивлена, что меня встретил не мой будущий муж, а его наставник Хитати.

– Наследник императора ждет вас в своем кабинете, – поклонившись, сообщил мне наставник.

– Разве он не должен ждать меня в зале для церемоний? – я удивилась такому неожиданному сообщению.

– Наследник ждет вас в кабинете. Он хотел поговорить с вами перед началом церемонии. – Хитати почтительно поклонился и повернулся ко мне спиной, спрятав руки в рукава, давая понять, что больше не намерен отвечать на мои вопросы.

Я пожала плечами и направилась вслед за ним. В кабинете царил полумрак. В и без того по-летнему теплой комнате топился жаркий очаг. Рядом полукругом были расставлены три больших напольных зеркала. Приведя меня в кабинет, Хитати поклонился, закрыл за мной дверь, а сам спрятался за большой бумажной ширмой, которая стояла позади зеркал. Самого Мандзю мне удалось разглядеть не сразу. Он стоял ко мне спиной, за очагом, в свадебном кимоно.

– Я ждал тебя, моя дорогая. Хотел еще раз взглянуть на тебя перед церемонией. – Он повернулся ко мне лицом и протянул навстречу руки. – Подойди ко мне, хочу видеть, как ты прекрасна.

Обрадованная встречей с будущим мужем, ни о чем не подозревая, забыв про осторожность, я подбежала к нему. Мандзю взял меня за руки, подвел к очагу и кивнул в сторону зеркал:

– Сегодня ты выглядишь особенно прекрасно. Наряд невесты так тебе идет. – Он повернул голову в сторону бумажной ширмы и обратился к затаившемуся Хитати: – Вы тоже так считаете, господин наставник?

Вместо голоса наставника из-за ширмы раздался лай. Из бумажного, расписанного синими ликорисами укрытия выбежал большой пес. Со страшным рычанием он бросился на меня и положил мне на грудь свои тяжелые лапы. Я испугалась и вскрикнула, припав к груди Мандзю. Он жестом отогнал от меня собаку и убрал от себя мои руки.

– Не всем твоим коварным планам суждено сбыться, не так ли, Мизуки?

Я вздрогнула от неожиданности, услышав собственное имя. Мурашки побежали по спине, живот предательски скрутило. Но я не подала виду и снова потянулась к Мандзю:

– Как ты меня назвал, мой будущий муж? – Я приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до него и поцеловать. Вместо ответного поцелуя принц отстранил меня от себя и отошел на два шага.

– Мизуки, – повторил он. Мое имя резануло острым ножом. – Думала, тебе удастся провести меня? Что же, тебе почти удалось это. Но посмотри: ты испугалась домашнего пса, и не зря – он помог разоблачить тебя. От страха ты перестала контролировать себя, и в отсветах пламени очага проявились три твоих лисьих хвоста.

Я повернула голову и увидела на полу тени не только своих хвостов, но и лисьей мордочки.

– А теперь взгляни на зеркала, – он указал рукой на те, что стояли передо мной, показывая тело в полный рост. – В них тоже видны хвосты кицунэ.

Я перевела взгляд на зеркала и увидела, на что показывал Мандзю. Мой четко выверенный, удачно построенный мир рухнул, как хрустальные пагоды, в которые чья-то жестокая рука ударила тяжелым молотом. Земля уплыла из-под ног. Колени подкосились, воздуха не хватало. Я задыхалась.

– Но… как ты догадался? – сдерживая слезы, дрожащим голосом спросила я.

– Поначалу я и не подозревал подмены. Временами звенели тревожные звоночки, но я, окрыленный счастьем быть рядом с той, которую ждал много лет, гнал их от себя прочь. Ты ловко убедила меня в том, что ощущение, будто передо мной не моя Сягэ, а кто-то другой, связаны с тем, что наши души живут в новых телах. Я поверил тебе, Мизуки, и чуть было не женился. Но сегодня ночью ко мне во сне пришла Сягэ и обо всем мне рассказала.

– Как ей удалось? – мне больше не было смысла скрываться.

– Моя настоящая Сягэ так сильно любит меня, что смогла вырваться из пещеры, в которой ты заточила ее.

– Что? – Я не могла поверить, что слабая бестелесная тень смогла совладать с тяжелым неподъемным камнем и наложенным мною магическим заклятьем. – Она не могла…

– Как видишь, – развел руками Мандзю. – Она рассказала мне, как ты хитростью заманила ее в пещеру и заперла там. Из-за тебя она не смогла переродиться, Мизуки! Она не стала человеком и осталась духом там, в Ёми. Это она должна была стать дочерью госпожи Сануки, а не ты. У тебя настолько отсутствует совесть, что хватило наглости обмануть всех: меня, несчастную Сануки, которая так и не дождалась настоящего рождения ребенка, моего отца, императора Корэмицу, который целый год готовился к свадьбе единственного сына. И, наконец, себя.

– Но, Мандзю… – Он не дал мне договорить, вытянул передо мной ладонь, заставив замолчать. Я медленно опустилась на колени и оперлась рукой о пол.

– Я всегда был добр к тебе, Мизуки. С теплом относился к тебе в Долине Небес в прошлой жизни. Считал, что не имею права гневаться на ту, чье сердце отравлено любовью ко мне. Ядовита твоя любовь, Мизуки. Я считал, что, одарив тебя теплом и заботой, сохранив дружбу, облегчу страдания твоего сердца и твоя жизнь будет немного легче. Ведь тебе так много горя пришлось вынести из-за отца. Но ты не оценила моих благих намерений и решила разрушить мою жизнь, любовь и разбить сердце. Обманула, притворилась Сягэ, но не учла одного: наша любовь сильнее твоей хитрости. Я все равно чувствовал, что ты не та, кого я жду. А Сягэ смогла сквозь твои чары прийти в мой сон и не дать состояться этой свадьбе.

– Я сделала так, потому что люблю тебя, Мандзю, и больше жизни хочу быть рядом с тобой. – Стоя на коленях, я подползла к нему и попыталась взять за руку, но Мандзю выдернул свою ладонь и отвернулся.

– Но я не люблю тебя, Мизуки, мое сердце принадлежит Сягэ! Я столько лет ждал ее, и все напрасно. Когда и где она теперь переродится? Сколько же мне еще предстоит ее ждать? Где я буду искать ее новое воплощение? У меня всего одна человеческая жизнь, Мизуки, и теперь вместо того, чтобы счастливо прожить ее вместе со своей любимой, я должен потратить годы, отведенные мне на этом земном пути, на ее поиски. Как ты могла так поступить с нами, Мизуки? Я не бессмертный, как ты! Как ты осмелилась так поступить с Сягэ? На что ты рассчитывала?

Он снова отвернулся от меня и прикрыл глаза ладонями, пряча слезы.

– Не только Сягэ способна на сильные чувства, – сказала я, поднимаясь с колен. Моя рука легла ему на плечо, он с отвращением сбросил ее с себя.

– Уходи прочь, Мизуки! Уходи и никогда не возвращайся. Никогда, слышишь, никогда я не разлюблю свою Сягэ ради тебя. Буду ждать ее столько, сколько понадобится. Буду молить всех богов, чтобы они вернули мне ее. А ты, ты, Мизуки, если еще хоть раз появишься в моей жизни – пожалеешь!

– Нет! Нет, Мандзю, прошу, – я замотала головой и молитвенно протянула к нему руки, – я не хочу, чтобы так было! Я люблю тебя!

– Пошла прочь! – Лицо Мандзю превратилось в звериный оскал, глаза налились яростью и кровью. Я впервые видела его таким. И мне стало страшно рядом с разгневанным человеком, ради которого я была готова пойти на все. – Вон отсюда, или я вызову стражу!

Несостоявшийся муж гневно топнул ногой и указал пальцем на дверь. С каждым мгновением его лицо становилось все яростней. Меня прорвало. Я была больше не в состоянии сдерживать слезы, разрыдалась в голос и, униженная, бросилась прочь из дворца. В коридорах меня встречали изумленные слуги. Я проносилась мимо, не замечая их лиц. Кто-то схватил меня за руку, но я вырвалась, стремясь поскорее убежать из этого места, где больше не хотели меня видеть.

– Доченька, Сягэ, что случилось? – раздался за спиной голос госпожи Сануки. Я не остановилась и помчалась дальше. Какая я им дочь теперь?

– Сягэ? Принц обидел тебя? Он причинил тебе вред? – за мной погнался супруг Сануки.

Ничего не отвечая, прикрывая руками лицо, на котором растеклась тушь и размазалась белая пудра, я мчалась прочь из города. Свадебное кимоно было узко и мешало быстро бежать. За мной увязались встревоженные ненастоящие родители. Мне было жаль их. Они пока не знали, что никогда и не были матерью и отцом. Это была всего лишь искусная иллюзия, созданная мной. Они так и не станут родителями. Для них уже слишком поздно. Новость о том, что все эти годы воспитывали кицунэ, окончательно разобьет их любящие сердца. Эти люди не заслужили этого. Из двух зол я выбрала наименьшее. Мандзю не станет позорить императорский двор и никогда не признается, если я сама не расскажу, в том, что все это время ему морочила голову кицунэ. Моим родителям тоже не доложат об этом. Но я должна была исчезнуть из их жизни. Решение пришло мгновенно – одним прыжком убить двух зайцев.

Острый скалистый берег скалы лизали бирюзовые теплые волны. Они как кость обгладывали острые каменные глыбы, обтачивая их со всех сторон. У той скалы была печальная репутация. Девушки приходили сюда, чтобы пустить по ветру платки, чтобы проститься со своими возлюбленными. Самые отчаявшиеся бросались вниз, неизменно разбиваясь об острые скалы, которые акульей раскрытой пастью выглядывали из воды. Многие тела поглощало ненасытное море, других не удавалось достать. Родные не могли подобраться к телам из-за сильных волн и быстрого подводного течения, которое засасывало пловца на глубину и не отпускало, пока жертва не испустит последний вздох, наполняя легкие обжигающей водой. Я помнила рассказ Мандзю о том, как его первая возлюбленная в жизни, которую он прожил до того, как стать природным духом, бросилась в море, решив покончить с собой. Если он узнает о том, что я закончила жизнь так же, страдая из-за него, ему станет горько и стыдно. Он пожалеет о том, что отверг меня. Люди, воспитавшие меня как собственного ребенка, увидев мою смерть, обвинят во всем наследного принца. Народ осудит его. Именно он разорвал нашу свадьбу и разбил хрупкое девичье сердце. Все обвинят его в моей смерти. Родители отнесутся к моему поступку с пониманием. Никто не выдержит такого позора – быть изгнанной женихом в день собственной свадьбы. Им будет легче принять мою смерть, чем узнать, что всю жизнь воспитывали несуществующего ребенка, в теле которого спряталась кицунэ.

Море было так близко, что я почувствовала брызги соленой воды на лице. Море бешено билось о скалы, требуя новую жертву. Что ж, я готова, неси меня, могучая сила, на свое безмолвное дно. Перед прыжком я на секунду задумалась: «Почему нити судьбы не подействовали, благодаря связанным узлам Мандзю должен был стать моим на века?» Какой теперь смысл думать об этом, раз ничего не сбылось. Я зажмурилась и шагнула вниз.

– Сягэ! Стой! Нет! – раздался за спиной задыхающийся крик госпожи Сануки.

Это последнее, что я услышала перед тем, как буйные волны приняли в себя мое тело.

8. Чудовище в саду прекрасных цветов

クモの巣が心臓を覆った

秋の茶色の葉

希望は死んだ。

Паутиной покрылось сердце.

Осенними бурыми листьями

умерла надежда.

ПЛЕЙЛИСТ:

P1 Harmony – I am you

BTS – Heartbeat

Смертные считают, что судьба – это нечто, чему невозможно сопротивляться. Люди покорно принимают все, что она дает. Но я бессмертная кицунэ и сама выбираю свою судьбу.

Морские волны неласково приняли меня, встретив твердостью скал. Я ударилась о плотную гладь воды. Резкая боль разлилась по всему телу. От неожиданности я открыла рот и попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в легкие ворвалась соленая вода и обожгла грудь. Я судорожно попыталась схватиться пальцами хоть за что-нибудь, ища опоры, но беспокойное море лишь сильнее затягивало мое тело на дно, закручивая сильным подводным течением. На какое-то время я перестала понимать, где находится дно, а где поверхность. Вода болтала и крутила меня, как ловкая хозяйка катает рисовый шарик на кухне. Я потерялась в пространстве и не могла определить, в какую сторону плыть. Легкие, наполненные водой и лишенные кислорода, нестерпимо горели. Попытки откашляться приводили к тому, что вода еще больше заливалась в мой рот и легкие. Непроизвольно я глотала соленую воду. Море было повсюду и окружало со всех сторон, оно было внутри меня. После вечности, проведенной в борьбе с бурными волнами, силы начали покидать меня. В глазах потемнело, тело обмякло, в голове промелькнула мысль: «Кажется, это конец». Море обняло мое безвольное, сдавшееся на волю судьбы тело и потащило на дно. Но я была бы не я, если бы смирилась и приняла смерть, которую здесь, под толщей воды, предложила мне судьба. Поищи себе ту, которая легко сдается! Когда ноги достигли дна, собрав все силы, копившиеся во мне сотни лет, я оттолкнулась от того, что должно было стать моей могилой, и со скоростью молнии, разрывающей черное ночное небо перед грозой, устремилась вверх. Я победила жестокое море, чтобы покарать ту, которая разрушила все мои планы.

Перед тем как моя голова появилась на поверхности воды, я стала невидимой, чтобы оставшиеся на вершине скалы люди не заметили меня и лишились последней надежды на то, что я выжила. Острые, как акульи зубы, огромные камни мешали выбраться на берег, норовя разбить мою голову, как перезрелый арбуз. Пришлось проплыть приличное расстояние вдоль берега, чтобы найти место, где было не так много камней и можно было выбраться на сушу. На ватных ногах я выбралась из воды и рухнула на песчаный берег. Соленая вода, наполнявшая все мое тело, хлынула из меня, грозя забрать с собой все внутренности. Я кашляла без остановки, пока вся вода, залившаяся в меня, не покинула мое измученное борьбой с морем тело. Я перевернулась на спину и наконец расслабилась. Пятки так и остались в воде. Ослабевшие у берега волны лизали их, сожалея о том, что море сегодня так и не получит свою жертву. Солнечные лучи, которые должны были сегодня освещать мою свадебную церемонию, слепили глаза. Я прикрыла веки и постаралась выровнять дыхание. С каждой минутой мне становилось легче.

Расслабиться и отдохнуть мне не дали голоса, доносившиеся со скалы. Госпожа Сануки – безутешная мать, прерывая рыдания, кричала, требуя к себе принца Мандзю.

– Пусть придет сюда и увидит, что сделал с моей единственной дочерью! Он отказался от невесты в день свадьбы. Бедняжка не выдержала позора и бросилась со скалы! Нет горя сильнее материнской утраты. Я столько лет растила свою дочь, так мечтала о ее появлении на свет. Дрожала над ней, как над хрупким цветком магнолии. И все для чего? Чтобы капризный принц с жестоким сердцем выгнал ее со свадебной церемонии? Чем? Чем это невинное дитя провинилось перед ним? Чем заслужило гнев нашего принца?

– Вы искали меня, госпожа Сануки? – Дрожащий голос Мандзю заставил мое сердце остановиться. В груди все сжалось. Его неровный голос говорил о том, что мой несостоявшийся муж все-таки переживал за меня. Такого я не могла пропустить. Собрав оставшиеся силы, я взобралась по скале, чтобы увидеть его лицо и послушать, как будет оправдываться перед моими родителями и объяснять, почему расстроил нашу свадьбу.

Когда я забралась на вершину горы, возле моих «родителей» образовалась толпа из придворных, сбежавшихся на крик. Сам император Корэмицу с супругой Камэ стояли между Сануки и Мандзю. Все взгляды были прикованы к растерянному принцу. За его спиной, как верный пес, готовый ценой собственной жизни защищать своего хозяина, стоял наставник Хитати. Взгляд Мандзю был прикован к морю, по которому бегали белые барашки волн, а крикливые чайки кружили над водой в поисках легкой добычи. Он был бледен, как свежевыпавший снег, губы подрагивали, в глазах застыли слезы.

– Кто вернет мою дочь? – в отчаянии крикнула госпожа Сануки. Мандзю вздрогнул, будто очнулся от спячки, и перевел взгляд на мою мать. – Я с такой любовью растила ее для вас, наследный принц. Воспитывала Сягэ так, чтобы она, войдя во дворец, стала достойной супругой. Что вы сказали ей? Почему моя девочка в свадебном наряде выбежала вся в слезах из вашего кабинета? Какие слова так ранили ее и заставили броситься вниз со скалы? Каким страшным словом наследный принц смог убить ее?

– Постойте, госпожа Сануки, – Корэмицу огладил тонкую бороду и с укором посмотрел на онемевшего сына. – Я сам хочу спросить своего сына о том, что случилось.

Все замерли в ожидании. Боясь пошевелиться, придворные и сбежавшаяся прислуга смотрели на все больше бледневшего Мандзю. Стало так тихо, что можно было услышать, как падает лепесток с цветка. Наставник Хитати не выдержал, вынырнул из-за спины принца и аккуратно обошел его.

– Позвольте мне, ваше императорское величество, – теребя рукава, начал сенсей. – Я присутствовал при разговоре и могу с точностью рассказать, что произошло в кабинете наследного принца.

Взгляды людей сначала обратились к Хитати, а затем переметнулись на Корэмицу.

– Ну что же, раз мой сын не может в свое оправдание даже слова вымолвить, вы, как его учитель, который должен был следить за его правильным воспитанием, также несете ответственность за его поведение. Расскажите нам, что произошло между женихом и невестой за закрытыми дверями, Хитати-сан.

Наставник согласно кивнул, приняв разрешение, откашлялся, бросил взгляд на Сануки и поклонился ей:

– Прошу простить меня, Сануки-сан. Все дело в том, что ваша дочь вовсе не…

Мандзю не дал ему договорить. Он махнул рукавом, высвободив руку, легонько дотронулся до руки наставника и строго посмотрел ему в глаза.

– Не надо, сенсей Хитати, – покачал головой Мандзю, – я сам.

Госпожа Сануки буквально прожигала его взглядом. Нерастраченные слезы высохли, в глазах сверкнул гнев, но она сдержалась и, поджав губы, приготовилась слушать.

Мандзю шумно втянул ноздрями воздух и судорожно выдохнул. Я видела, как он сжал кулаки и те побелели.

– Когда она вошла ко мне, – начал свою речь дрожащим голосом Мандзю, но постепенно он набирал твердость и звучал все увереннее, – я был счастлив увидеть свою невесту. Но между нами разгорелся спор. Сягэ сказала, что хотела бы на всю жизнь остаться моей единственной женой, и потребовала, чтобы я больше не брал никого в жены. Я ответил, что был бы счастлив обладать ею одной, но я будущий император. А императору полагается много жен, чтобы они смогли подарить ему как можно больше наследников. Сягэ это не понравилось, она настаивала, чтобы я поклялся быть только ее мужем и ничьим больше. Тогда она сказала, что не хочет замуж за человека, который ее не любит по-настоящему и в будущем будет любить и желать других женщин, и выбежала из кабинета. Я был рассержен и не стал догонять Сягэ, думал, что мы помиримся, когда она остынет. Если бы я знал, что она поступит так с собой, то не стал бы выпускать из кабинета…

Брови наставника Хитати поползли вверх, он закашлялся и поднес кулак ко рту. Мандзю, под видом заботы, постучал его по спине чуть сильнее, чем следовало. Это не смогло ускользнуть от моих глаз. Внутри я была рада за то, как ловко лгал тенин, спасая рассудок Сануки-сан. Ее доброе, чудесное сердце не выдержало бы, если бы она узнала правду. Пусть лучше оно будет разбитым и со временем зарубцуется, продолжая жить, чем сгорит от боли и обратится в пепел от осознания того, что за всю свою жизнь она так и не стала настоящей матерью. С другой стороны, Мандзю мог опорочить меня, желая отомстить за то, что я оказалась совсем не той, кем он меня представлял, и придумать что-то, что навсегда погубило бы мою честь. Это было благородно с его стороны. Мой возлюбленный принял удар на себя. От этой мысли стало тепло в груди, и снова появилась надежда, что он меня все-таки любит и, если бы не Сягэ, обязательно бы стал моим мужем. Я с тоской посмотрела в небо. Будто оно могло дать ответ, как избавиться от соперницы и убить в сердце Мандзю ту, которая и так уже давно была мертва.

Услышав слова наследного принца, госпожа Сануки взвыла и закрыла рукавами лицо. Она пошатнулась, готовая упасть, но ее супруг вовремя подхватил ее.

– Но как же так? – мой ненастоящий отец растерянно смотрел то на Мандзю, то на Корэмицу. – Сягэ знает наши обычаи – неприлично требовать от нашего принца подобного.

– Но, сын, ты же знаешь, что я отказался ради твоей матери от брака с другими женщинами. Ты с детства был так сильно влюблен в Сягэ, что я был уверен, что ты пойдешь по моему пути…

Мандзю растерянно посмотрел на отца, пытаясь найти что ответить, но положение спасла сама госпожа Сануки. До ее сознания наконец дошло, что она больше никогда не увидит свою единственную дочь. Горе нестерпимым пламенем разлилось по всему телу, и безутешная мать потеряла сознание, упав на руки супруга. Все кинулись к ней на помощь, пытаясь привести в чувство. Корэмицу бросил осуждающий взгляд на сына:

– Мы вернемся к этому разговору позже. – Он повернулся к прислуге: – Отнесите госпожу Сануки в ее дом и приведите к ней императорского лекаря. И прикажите, – теперь он обратился к своему советнику, – чтобы самые опытные ныряльщики взяли лодки и постарались найти тело несчастной Сягэ. Мы должны с почестями провести похоронную церемонию.

Советник кивнул и засеменил во дворец на низких гэта, обогнав слуг, которые несли тело так и не пришедшей в сознание госпожи Сануки. Когда толпа зевак поредела, император положил руку на плечо сына и слегка сжал его:

– Я чувствую твою боль, сын, и сопереживаю тебе. Маленькая нелепая ссора молодых обернулась великой трагедией для всех. Тебе нужно прожить ее. Не стану мучить расспросами сегодня, поговорим об этом завтра. А теперь ступай в свои покои.

– Да, отец. – Мандзю низко поклонился императору и медленно побрел в сторону дворца, то и дело поглядывая на море, унесшее мою жизнь.

Наставник Хитати последовал за ним. Я тоже не отставала – хотелось узнать, почему Мандзю солгал.

– Мой принц, почему вы не сказали им правду? – тихим шепотом спросил наставник. – Люди теперь могут обвинить вас в жестоком сердце и невзлюбить.

– А что я мог еще сказать несчастной матери? Что у нее никогда не было дочери? Что красавица Сягэ – это всего лишь искусно созданная иллюзия и все это происки хитрой кицунэ? Она так любила ее, баловала. И теперь представьте, дорогой сенсей, что все ее материнство, о котором мечтала долгие годы, оказалось миражом. Это еще больше бы разбило ее сердце. Люди забудут со временем об этом, зато госпожа Сануки будет думать, что все-таки испытала счастье материнства, пусть с таким трагичным концом. Она уже стара и больше не сможет забеременеть, как бы ей того ни хотелось. Пусть лучше она хранит в сердце память о любимой дочери и счастливых днях материнства, чем узнает, что все эти годы жила в жестокой иллюзии кицунэ.

– Вы мудры и благородны, принц. Я рад, что смог воспитать в вас такие качества. К тому же Мизуки была хорошей дочерью для этой семьи и действительно приносила родителям радость. Как они все трое были счастливы, когда входили во дворец сегодня утром! – с ностальгией протянул сенсей. Мандзю слушал его, опустив голову. Немного помолчав, он добавил: – И эту влюбленную в вас кицунэ мне тоже жаль. Она столько времени ждала, когда вы вырастете, чтобы стать ее мужем. Ее любовь к вам так же сильна, как и ваша к Сягэ.

– Мне тоже жаль, что Мизуки решила лишить себя жизни. Она не такая уж плохая на самом деле, хоть и разочаровала меня. И не заслуживала смерти. Я бы и рад был полюбить ее, но мое сердце уже не первую жизнь принадлежит другой, – с тяжелым вздохом произнес Мандзю слова, заставившие мою душу плакать.

– Что вы планируете делать теперь, когда мы нашли доказательства тому, что перед вами была не настоящая Сягэ?

– Как что? – Мандзю поднял голову и посмотрел на Хитати. – Ждать рождения Сягэ!

– Но ведь мы не можем знать, когда она родится и в чьей семье! – всплеснул руками сенсей. – Может случиться так, что она родится, когда вы уже будете глубоким стариком!

– Я все равно дождусь ее. Буду ждать столько, сколько потребуется.

– А вдруг она переродится после вашей смерти? – возразил сенсей.

– Я уверен, что она справится. Сягэ мне обещала, когда приходила во сне. Она найдет выход из пещеры и сразу переродится. И найдет меня, как только станет достаточно взрослой.

– Но… – не унимался наставник.

– Никаких «но»! Я дождусь свою Сягэ!

– Император однажды потребует от вас жениться на выбранной им невесте, что вы будете делать тогда?

– Откажусь от императорского титула и стану жить отшельником – ждать Сягэ, – отрезал Мандзю. Он сцепил руки за спиной и ускорил шаг настолько, что старый наставник не поспевал за ним.

Я осталась стоять там, где закончился их разговор, раздираемая ревностью и безысходностью от того, что сердце любимого человека принадлежало не мне. Мандзю раз за разом выбирал не меня. Там, в Высокой Долине Небес, он предпочел умереть, лишившись Сягэ, чем ответить на мою любовь. И теперь он решил умереть в одиночестве, лишившись трона и власти, ожидая свою женщину, чем жить в счастливом браке во дворце рядом со мной. Своим лисьим нутром я чувствовала, что внутри него все-таки живет любовь ко мне. Там, у обрыва, он искренне переживал из-за моей гибели. И только что признался своему наставнику, что мог бы полюбить меня, если бы его сердце было свободно. Так я освобожу твое сердце, Мандзю! Сягэ никогда не выберется из Ёми. А пока ты будешь изнывать в ожидании, снова появлюсь в твоей жизни в своем собственном обличье и докажу, что заслуживаю твоей любви не меньше Сягэ.

Мой путь снова лежал в ненавистный Ёми. Последний раз, когда я там была, меня чуть не схватила фурия – еле ноги унесла. Входить в мир мертвых снова мне не хотелось. Но у меня была цель: узнать, как Сягэ удалось сломать мою магию, выбраться из пещеры и попасть в сон Мандзю. И наконец избавиться от надоевшей соперницы, которая даже в смерти не давала мне шанса стать счастливой рядом с тем, кого я любила, пожалуй, даже больше, чем саму себя. Уняв дрожь в теле, я втянула в себя напоследок побольше свежего воздуха и, собравшись с духом, нырнула во тьму Ёми.

В морду ударил душный, безжизненный воздух, ноздрей коснулся уже знакомый затхлый, с примесью гнили запах. Стараясь не попасться на глаза фуриям, я кралась, прижимаясь к горячему желтому песку, уже знакомым путем. Пещеру, в которой много лет назад заперла Сягэ, я смогла бы найти с закрытыми глазами. Она оказалась нетронутой, даже следы, оставшиеся после моего прошлого появления, лишь слегка замело песком. Камень стоял на прежнем месте, где я его и оставила. Было непонятно, как дух Сягэ смог выбраться из созданной мною темницы. Лишь после того, как я приложила ухо к теплому камню, загородившему вход в пещеру, стало понятно, что моя пленница по-прежнему остается внутри и никуда не делась. Её тихий плач доносился сквозь толстые стены. Внутри меня все перевернулось – множество чувств залили душу одновременно. Память о том, что когда-то она стала моей первой в жизни подругой, заставила меня содрогнуться, и сердце тоскливо завыло. Да, я все еще чувствовала вину перед ней. Жалость сменила ревность, и в памяти всплыли слова Мандзю о том, что если бы его сердце на забрала Сягэ, то его любовь принадлежала бы мне. От этой мысли меня накрыла ярость, перед глазами встал позорный день несостоявшейся свадьбы. В душу вернулась ненависть к этой несчастной тенинке, и я не задумываясь разрушила собственные чары и невидимкой проскользнула вглубь пещеры.

Сягэ стояла у дальней стены, сложив ладони у подбородка, – все такая же красивая и прекрасная. По щекам мертвого природного духа прозрачными ручейками стекали слезы. На секунду сердце снова сжалось от жалости и чувства вины, но я поспешила от них избавиться.

– О Великая богиня Аматерасу! Умоляю, услышь меня. Я знаю, что вызвала твой гнев своей любовью к тенину, и раскаиваюсь в этом. Я заслужила все, что со мной произошло. Но умоляю, прости меня, Великая богиня, сжалься над глупой и неразумной душой. Я буду служить тебе верно, каждый день приносить подношения в твой храм. Я знаю, что ты меня слышишь! Один раз, моя любимая повелительница высоких небес, ты уже помогла мне. Я знаю, что это ты направила в щель моей пещеры тоненькую струйку энергии облака, которое позволяет прийти в сон смертных. Годами я собирала по крошечной капле сгустки облака, чтобы накопить достаточно энергии и передать весточку моему Мандзю. Все случилось вовремя, накануне его свадьбы с хитрой Мизуки. Спасибо тебе за это, Великая Аматерасу! Я знаю, что это ты помогла мне, – Сягэ опустилась на колени и легла на землю в глубоком поклоне, вытянув перед собой руки, – помоги мне выбраться отсюда, Аматерасу. Сжалься надо мной. Дай переродиться и встретиться с моим Мандзю, умоляю. Ты можешь меня понять, сама была заперта в пещере после обиды, нанесенной Сусаноо[52]. Знаешь, как тяжело быть в темноте, жить, словно мышь, попавшая в западню, вдали от остального мира. Только ты сделала это по своей воле, а я оказалась запертой здесь насильно.

Рыдания отчаявшегося духа поглощали стены узкой пещеры. В отчаянии Сягэ начала рыть песок. Было видно, что она делает это не в первый раз, – все стены были покрыты глубокими бороздами, песок возле них весь изрыт. Отчаянные попытки вырыть подкоп под стенами пещеры были тщетны. Песок сыпался обратно на истерзанные ладони беспокойного духа. Это не останавливало обезумевшую Сягэ, она продолжала рыть, сопровождая свою бесконечную работу непрерывными всхлипами. Я стояла рядом и наблюдала за страданиями своей соперницы. В какой-то момент она остановилась, прерывистый всхлип резко оборвался, и Сягэ подняла голову. Она начала озираться по сторонам, ища чего-то, затем оторвала руки от земли и поднялась с колен.

– Я знаю, что ты здесь, Мизуки! – Неожиданный выпад Сягэ ввел меня на мгновение в ступор. – Я научилась чувствовать твое присутствие и знаю, что ты сейчас здесь, со мной в этой пещере. Покажись!

Она вытерла рукавом лицо и заметалась по пещере в поисках меня. Я прижалась к стене, наблюдая за тем, как Сягэ, вытянув руки перед собой, щупает воздух в попытке поймать меня. Сделав третий круг по узкой пещере, она остановилась прямо передо мной.

– Я слышу, как ты трусливо дышишь, покажись! Нам нужно поговорить. – Быстрым движением руки она смахнула с лица выбившиеся пряди волос, присела на корточки и ткнула пальцем прямо в мой нос. – Принимай человеческий облик и поговори со мной! – приказала Сягэ.

– Кай-кай! – Я не стала противиться и подпрыгнула вверх, обретая видимость и человеческое тело.

– Ты расстроила мою свадьбу! – прорычала я в лицо Сягэ и схватила ее за запястье. – Не могла спокойно посидеть в пещере, чтобы мы с Мандзю там, на земле, жили в счастливом браке? Зачем полезла к нему в сон? Ты же мертвая! Всего лишь бестелесный дух. Зачем мешаешь жить живым?

Пока я говорила, Сягэ попыталась высвободить руку, но я лишь сильнее сжала ее. В долгу она не осталась – вцепилась в мое плечо истерзанными пальцами.

– Ты пыталась выйти замуж за МОЕГО Мандзю, притворившись мной, – выплюнула мне в лицо Сягэ и сильней впилась пальцами в кожу. Свободной рукой я стряхнула с себя костяшки и схватила ее вторую руку. Она попыталась вырваться, но я была сильнее бесплотного духа.

Сягэ рассмеялась мне в лицо, а я отметила про себя, что даже в гневе ее лицо оставалось красивым и манящим.

– А быть собой ты не пробовала, Мизуки? Ты настолько не веришь в то, что он сможет полюбить тебя такой, какая ты есть, что даже не попыталась прийти к нему в своем собственном облике, – ее смех разнесся по пещере. – И правильно делаешь, что боишься себя показывать! Ты безжалостный, эгоистичный монстр, который уничтожает жизни других ради того, чтобы добиться хоть капли любви. Ты украла мою жизнь, лишив перерождения в новом теле. Украла мою мать, которая так долго ждала меня. Ты украла лучшие годы счастливой жизни не только у меня и моих родителей, но и у Мандзю! Он ждал меня, а не тебя! И чего ты добилась?

– И чего же? – я сжала ее запястья до хруста.

Ядовитая усмешка расползлась по лицу Сягэ. Она набрала в себя побольше воздуха и выдохнула мне в лицо смрадную вонь. От резкого запаха серы в горле запершило, и я закашлялась. Воспользовавшись моментом, Сягэ резким движением выдернула запястья из моих на мгновение ослабевших пальцев и, толкнув меня в стену, отскочила в сторону.

– Раз ты здесь, то добилась лишь того, что тебя выгнали прямо со свадьбы и Мандзю отказался быть твоим мужем. – Слова Сягэ острым танто прошлись по моему сердцу.

– Если бы ты не пришла к нему во сне накануне свадьбы, то он уже был бы моим мужем, – пальцы поймали и крепко сжали шею Сягэ.

Мы не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Внутри меня закипала кровь. Слова Сягэ больно резали меня, поражая прямо в цель. Хотелось закрыть уши и убежать подальше от этой ранящей правды. Но я пришла сюда затем, чтобы навсегда избавиться от ненужной соперницы. Сильным рывком я швырнула ее в стену, едва не размозжив ей голову. Сягэ медленно сползла по стенке и осела, уперевшись спиной в стену пещеры.

– Это все, на что ты способна, Мизуки? Насилие – это твой способ добиться любви? Мы с Мандзю любим друг друга. Его любовь ко мне весенней сакурой расцвела задолго до того, как ты пришла в Долину Небес. Она настолько сильна, что он готов прождать меня всю свою жизнь. Пусть даже ему придется увидеть меня всего одно мгновение перед смертью. Он мне это сам сказал в ночь перед вашей свадьбой. Неужели ты думаешь, что, став мной, ты добьешься его любви? Он все равно будет любить меня в твоем теле. А ты будешь умирать от ревности, не смея показать себя настоящую. Зачем тебе такая любовь, Мизуки?

– Я хотела показать ему себя настоящую после свадьбы! – Сжав кулаки, я отошла в сторону.

– У тебя было много времени для того, чтобы завоевать сердце Мандзю. Сделать так, чтобы он забыл обо мне и обратил свой взор на тебя. Но ты прекрасно знаешь, что будешь в очередной раз отвергнута им, поэтому ты трусливо украла мою земную жизнь, чтобы стать мной и заполучить Мандзю. И чего ты добилась, Мизуки? Разрушила сразу несколько жизней, в том числе и жизнь того, кого ты любишь больше, чем себя. С любимыми так не поступают. Все, к чему ты прикасаешься, обращается в прах. Любящие руки создают, а не разрушают.

– Замолчи, несчастная! – Не выдержав, я снова кинулась на Сягэ и схватила ее за волосы. – Если бы ты не пришла в ту ночь, он был бы моим и все были бы счастливы! Это ты разрушила чужие жизни! Ты разрушила нашу с ним свадьбу, сделав его несчастным. И ты принесла горе госпоже Сануки и ее супругу. Этим добрым людям пришлось увидеть смерть своей собственной дочери.

– Искусную иллюзию дочери, ты хотела сказать? – рассмеялась Сягэ и, зарычав, вцепилась костлявыми пальцами мне в лицо. – Я не отдам тебе Мандзю и все равно найду выход из этой проклятой пещеры. Во что бы то ни стало обрету новую реинкарнацию и вернусь к нему! В прошлой жизни и в этой он выбрал меня. Смирись уже с этим и не позорься, глупая лисица!

Пальцы Сягэ с силой впились в мои щеки, и я почувствовала, как их обожгли теплые струйки крови. Я с силой оттолкнула ее от себя.

– Ты никогда не выберешься из этой пещеры. Я сделаю Мандзю бессмертным, и ты скорее сгниешь здесь, чем вновь увидишь его!

Я извлекла из ладони энергетический поток и направила его в сторону крошечной трещины, из которой Сягэ собирала сгустки сонного облака, и намертво спаяла стенки.

– Больше никаких хождений в чужих снах!

С криком Сягэ бросилась к разгладившейся трещине и, обезумев, принялась ковырять пальцами гладкую стену.

– А вот тебе двойная порция заклятья, чтобы даже сама Аматерасу не смогла найти тебя здесь. – Я развела руки в стороны, и из них полился поток энергии. Она заполнила все пространство пещеры, образуя непроницаемый купол. – Хотя вряд ли она пожелает помочь той, которая нарушила небесный закон и загубила любимый цветок.

Сягэ оставила стену, подбежала к излучающему легкое голубое свечение энергетическому куполу и принялась бить по нему кулаками. Тот лишь шипел и не разрушался.

– Теперь посмотрим, чьим мужем станет Мандзю. – Я выдавила из себя смех и стала невидимой.

Оставив за спиной рыдающую от безысходности Сягэ, я выбралась из пещеры. Сил во мне почти не осталось. Нужно было срочно выбраться из царства мертвых, чтобы восстановиться. Повстречайся я сейчас с фурией, оставшихся сил не хватило бы даже на то, чтобы скрыться. Приняв родной лисий облик, я с осторожностью побежала в сторону выхода из этого скорбного места. В ушах стоял плач Сягэ. Временами он смешивался с воплями фурий и стенаниями неупокоенных душ. Казалось, что все они разом преследуют меня. Обернись я, и увижу, как жуткие чудовища гонятся за мной, чтобы сожрать. Весь путь к выходу из Ёми приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что за мной никто не гонится. От страха и пережитой борьбы с Сягэ сердце громко стучало и норовило выпрыгнуть наружу. В очередной раз я поклялась себе больше не спускаться сюда.

* * *

Полный лик луны освещал капельки росы на синих лепестках хиганбаны. Легкий ветер ласкал нежные лилии, и те мирно качались на зыбкой воде пруда. Громкие цикады распевали свои свадебные песни, готовясь завершить свой жизненный цикл перед наступлением осенних холодов. Я провела пальцами по тонким лепесткам ликориса, которые тянулись ко мне своими паучьими лапками, и посмотрела на сёдзи императорского дворца. Безмолвные, они зияли круглыми черными дырами. Дворец спал. Я подняла голову и посмотрела на луну. Моя любимая спутница, в чью честь назвали меня, стояла высоко в восточной части неба. Значит, ночь достигла своей середины и до утра еще далеко. Мое несчастное сердце сжималось при виде знакомых стен и изнывало от тоски. Здесь, в императорском саду, я провела немало счастливых часов рядом с подрастающим Мандзю. Он отверг меня, но душа и сердце по-прежнему тянулись к нему, и я ничего не могла с собой поделать. Воспоминания о радостных днях волной хлынули на меня. Не в силах устоять на месте, я побрела по темному саду, не разбирая дороги. Я ничего не видела: перед мысленным взором стоял юный Мандзю, который еще несколько дней назад не отрываясь смотрел влюбленными глазами на меня. Ноги сами привели к нашей беседке посреди ликорисового поля. Вокруг было тихо. Лишь легкий ночной ветер – предвестник начинающейся осени – колыхал белоснежные шелковые занавески внутри беседки. Я решила, что лягу спать на татами внутри. Поход в Ёми и борьба с морскими волнами так вымотали меня, что не чувствовала своего тела, а маленькие лисьи лапки ощущались как четыре мешка, набитых рисовой соломой[53]. Оставаясь невидимой, можно будет поспать подольше, и никто из обитателей дворца не заметит моего присутствия, включая самого Мандзю и его всюду сующего свой противный нос наставника Хитати.

Мягкая поверхность деревянной ступеньки, ведущей в беседку, встретила меня еще не остывшим дневным теплом. Все еще по-летнему жаркое солнце хорошо прогрело ее. Я занесла лапу над второй ступенькой, но звериное чутье остановило меня. Внутри шевельнулась тень. Я замерла в ожидании, всматриваясь во тьму. До ушей донесся легкий печальный вздох, и тут же зашуршал татами. Всмотревшись во мглу, я вздрогнула и отступила назад. Тень выросла и двинулась на меня. Я попятилась назад, стараясь не шуршать лапами, ступая на мелкие камушки на дорожке. Тень показалась на пороге, и луна ярко осветила бледное лицо Мандзю. О моя повелительница Инари! Я не сразу узнала его. Он так изменился со дня нашей несостоявшейся свадьбы. Оставалось только догадываться, сколько времени прошло в мире смертных, пока я находилась в гостях у мертвых. У Мандзю появились тоненькие усики и бородка. Лицо стало выглядеть мужественнее, мягкие, почти женственные черты исчезли. Но от этого он стал еще красивее. Под глазами легли тени, придавая принцу образ романтичного влюбленного поэта. Он посмотрел в небо и печально вздохнул. Я не отрываясь наблюдала за ним. В его блестящих от недавно высохших слез глазах читалась вселенская грусть. Будто он не принц, а далекий уставший странник, который проделал трудный путь и познал все невзгоды мира. Мне захотелось подойти к нему, тихонько обнять, положить голову на плечо и сказать: «Теперь ты дома, больше не нужно никуда идти. Я заберу себе всю твою печаль…» Я уже решилась подойти и невидимым ветром прикоснуться к Мандзю хотя бы кончиками пальцев. Мои прикосновения были бы похожи на крылья бабочки, он даже не почувствовал бы…

– Мой дорогой принц, вот вы где!

Противный голос, который раздался за моей спиной, я не спутаю ни с каким другим. Его обладатель посмел натравить на меня собаку, чтобы доказать моему жениху, что я не та, за кого себя выдаю. Старый засохший коровий навоз Хитати потревожил ночную тишину.

– Я зашел в вашу спальню, надеясь уговорить вас хотя бы сегодня лечь пораньше, но не застал вас там.

– Не называйте меня принцем, – Мандзю недовольно сморщил нос, – сколько раз я вас просил об этом. Какой из меня принц теперь?

Он обреченно махнул рукой.

– Вы же сын императора, Мандзю-сан, а это значит, что вы принц, – почтительно поклонился наставник.

– Да, но какое это имеет значение теперь? Императором я уже никогда не стану. Я разочаровал отца, – глядя в землю, Мандзю спрятал руки в рукава.

– Вы правы, мой дорогой ученик, но только в одном, – снова склонил голову перед принцем Хитати.

Мандзю оживился и с интересом посмотрел на наставника:

– В чем же я не прав, Хитати-сенсей?

– Вы больше не наследный принц, так как отказываетесь жениться и брать даже самых лучших красавиц страны в жены. Но от того, что не станете императором, принцем быть не перестаете. Поэтому я продолжу называть вас так, поскольку это правильно.

– Я уже никем быть не хочу. – Мандзю сошел со ступеней беседки и пнул первую попавшуюся хиганбану.

– Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как вы отказались жениться на той кицунэ. А ваша Сягэ все еще не пришла в этот мир. Император отчаялся ждать того момента, когда вы выберете себе кого-нибудь в жены и порадуете нас всех наследниками. Кое-кто из советников нашептывает ему, что принц Мандзю безумен. Ваша матушка уже стара и больше не смогла подарить императору наследников. – Наставник положил ладонь на плечо Мандзю, но тот дернул плечом и сбросил ее. – Император принял непростое для себя решение и взял себе еще двух жен, которые подарили ему сразу двоих сыновей и дочь. Теперь у него нет недостатка в наследниках. Но ваша матушка и отец все еще надеются, что вы образумитесь и женитесь.

– Опять вы за свое, сенсей? Это же матушка приказала вам снова провести со мной беседу?

– Мы все переживаем за вас.

– Я уже говорил миллион раз и еще повторю: я женюсь только на Сягэ! Я обещал ей дождаться и дождусь.

– Гм… – Хитати теребил пальцами свою козлиную бородку. – А вы не думали, что эта Сягэ, воспоминания о прошлой жизни и все ваши обещания ей не что иное, как плод вашего воображения?

– Что-о? – Мандзю резко обернулся, его глаза гневно сверкнули, отчего Хитати нервно сжался и втянул голову в плечи.

– Сон, увиденный в детстве… Дети бывают так впечатлительны, что однажды увиденный яркий сон они могут помнить всю оставшуюся жизнь. Возможно, именно это и произошло с вами.

– Даже вы, наставник, не верите мне. Чего можно ожидать от остального двора?

– Я верю, мой мальчик, я верю в вас! – старый прохиндей решил оправдаться. – Но порой все же закрадывается сомнение. Как вы можете помнить свою прошлую жизнь? Я вот, например, не помню и не знаю никого, кто помнил бы свое прежнее воплощение. Да и не важно, что было в той жизни, которую мой принц провел в другом теле. Важно то, как вы проживаете ее сейчас.

Мандзю отвернулся от старика, заложил руки за спину и быстро зашагал в сторону дворца. Немолодой уже Хитати, кряхтя, засеменил за ним.

– Мы все здесь, на земле, уже не в первый раз. Мы посещали землю в прошлых своих реинкарнациях. Да, люди не помнят прошлых своих воплощений. Для этого души пьют из источника забвения. Но ни я, ни Сягэ этого делать не стали, поэтому я помню не только прошлую жизнь, но и другие свои воплощения.

– Все это слишком странно звучит, мой милый принц, – стуча гэта по дорожке, скрипнул старый наставник.

Мандзю резко остановился и развернулся к сенсею. Тот, не ожидая такого поворота, налетел на принца и едва не рухнул на него.

– Идите спать, Хитати-сан, – оборвал беседу Мандзю, едва заметно поклонился наставнику и быстрым шагом направился к покоям.

Мы с сенсеем молча проводили его взглядами. Принц не стал обходить свою спальню, чтобы войти через дверь. Он подошел к открытому круглому сёдзи, аккуратно выбрался из гэтта и исчез во мраке комнаты. Старый сенсей молитвенно сложил ладони и приставил их к носу.

– Знавал я одного монаха, который помнил свое прошлое воплощение. Я тогда учился вместе с ним в храме. Он заперся высоко в горах в стенах храма, обучал учеников и никогда не спускался к людям. Потому что в прошлой жизни убил слишком много людей и сохранил память об этом. Всю жизнь наказывал себя за деяния из прошлой реинкарнации, вел жизнь праведника. Все монахи знали об этом и считали его сумасшедшим. В конце концов наставники отобрали у него учеников, чтобы он не смущал их своими рассказами из прошлой жизни, и посадили в яму, где он провел остаток своих дней. Мне бы очень не хотелось, чтобы с вами, мой любимый принц, произошло то же самое. Я буду убеждать вас в том, что ваша память о прошлой жизни не что иное, как иллюзия и детский сон.

Старый наставник вытер со щеки выбежавшую слезу и побрел в свою спальню, оставив меня наедине со своими мыслями. Прокручивая в памяти подслушанный разговор, я вернулась в ликорисовую беседку и, обессиленная, рухнула на татами. Усталость сковала мои веки, и я мгновенно провалилась в сон.

Мне снилось, как я не своим, а чьим-то незнакомым юным голосом признавалась в любви к Мандзю. Восхитилась его красотой, сиянием ровной кожи и добротой мудрых глаз. Сказала, что во всей стране не найдется такого красивого молодого мужчины, как принц. Не забыла упомянуть о том, как мудр Мандзю и как простой люд идет искать у него справедливости, когда император приглашает сына на приемы. И в конце, не выдержав, призналась:

– В тот день, когда я впервые увидела вас, ярко сияло солнце. Но оно потускнело, когда перед моими очами предстали вы. С тех пор я не вижу солнечного света, когда рядом нет вас, мой принц.

Я все ждала, что он ответит мне. Как ни странно, я осознавала, что сплю, и надеялась, что хотя бы здесь, во сне, он ответит мне взаимностью. Чуда не случилось.

– Милое дитя, признайтесь, это моя матушка вас прислала ко мне с признаниями? – такое обращение ко мне было слишком странным.

Нечто тонкое и неприятное укололо мой лисий нос. Что-то очень легкое коснулось моей ноздри; я, не выдержав, чихнула и открыла глаза. Над ухом раздался тонкий писк комара. Маленький кровосос снова попытался сесть на мой нос, но я не дала ему этого сделать – махнула одним из трех своих хвостов, прогнав назойливое насекомое. Сад вокруг окутала розовая рассветная дымка. Не успевшая испариться роса искрилась драгоценными камнями на лепестках ликорисов, приманивая к себе вездесущих стрекоз. Я моргнула несколько раз, отгоняя от себя остатки сна. Неподалеку от беседки, спрятав в рукавах ладони, стоял Мандзю и гневно смотрел на очень красивую юную девушку. На вид ей было не больше пятнадцати. Она стояла перед ним, склонив голову, не в силах посмотреть принцу в глаза. Щеки девушки пылали цветом ранней вишни. Глядя на них, я поняла, что диалог, который я только что увидела во сне, был реальным. Все это я услышала сквозь сон.

– Мой принц, прошу не гневаться на меня и императрицу, – девица положила руку на грудь и очень низко поклонилась. – Я пришла бы к вам и сама. Принц Мандзю-сан настолько красив и умен, что ни одно девичье сердце в нашем государстве не в состоянии устоять перед ним. Многие девушки хотели бы признаться вам в тех же чувствах, что и я. Только вот сердце нашего любимого принца остается глухо и молчит.

Красавица снова поклонилась, но не так низко, как в предыдущий раз. По ее щеке побежала тоненькая струйка. Она еще больше смутилась и поспешила стереть так не вовремя выступившие слезы.

– Прошу простить меня, милое создание, – голос Мандзю смягчился и был уже не так строг, как вначале. – Мое сердце принадлежит лишь одной девушке на земле.

– Но кто же она, мой господин? И почему вы на ней не женитесь? – оживилась девица.

– Ее пока нет здесь, но, когда она появится – обязательно женюсь. А теперь прошу простить меня, мне нужно поговорить с моей матушкой. – Сказав это, Мандзю коротко поклонился и направился в сторону материнских покоев, оставив униженную и расстроенную девушку наедине со своими мыслями.

Отвергнутая красавица проводила взглядом принца и, как только тот скрылся из вида, упала на влажную траву на колени и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Мне же было интересно, что скажет Камэ Мандзю, и я поспешила во дворец.

Путь в спальню императрицы мне был хорошо известен. За годы, проведенные во дворце рядом с Мандзю, я вдоль и поперек изучила все входы и выходы во все дай-дайри[54]. Я смогла бы найти дайри[55] Камэ даже с закрытыми глазами. Но, вбежав через раздвинутые сёдзи, я не узнала ее покоев – так изменился интерьер за то время, которое я провела в Ёми. Здесь появилось столько нового. Над круглыми сёдзи развевалась вуаль из белых и красных полупрозрачных тканей. На полу, на татами лежали расшитые золотом футоны из красного шелка. Безликая рисовая бумага на раздвижных сёдзи сменилась на расписанные сюжетные картины. На первой были изображены два журавля. Над рекой, с верхушки камня, выгнув стан, словно юная дева, склонилась сосна. Она восхищала густотой хвои и сочностью зелени. У подножия сосны стояли длинношеие птицы. Одна забралась на камень и смотрела на вторую, которая бродила в воде. Журавли смотрели друг на друга, скрестив взгляды в молчаливом диалоге. Я перевела взгляд на соседние сёдзи, где была нарисована обреченно-печальная сакура. Ее толстый ствол был почти оголен. На дереве уж не было листвы. Так лысеют от старости головы стариков. Но она еще дышала жизнью и продолжала цвести редкими цветами. Иссохшая, все еще стремилась быть полезной и нести свои скудные плоды. Сакура больше не могла тянуться вверх, навстречу солнцу, и устало склонилась над молодыми, сочными, зелеными ростками бамбука. Возможно, именно этот дерзкий бамбук ускорил цикл жизни прекрасного дерева, нахально требуя себе для роста земли побольше. Но старое дерево не сдавалось и еще продолжало не только плодоносить, но и давать приют паре лесных голубей, свивших гнездо среди его ветвей. Когда я разглядывала эпизод, написанный разноцветной тушью на рисовой бумаге сёдзи, у меня сжалось сердце. Неужели Камэ считала себя настолько старой, что уже готова была уступить дорогу тем, кто моложе и сильнее ее. И эти три яйца в голубином гнезде – императрица мечтала о внуках, которых ей так и не дал единственный сын.

Я подняла голову, чтобы выступившие слезы затекли обратно, и увидела деревянные дощечки из дорогих пород дерева, на которых были вырезаны целые картины. Бесчисленные гроздья винограда, среди которых спрятались невиданные птицы с длинными хвостами и острыми клювами. На головах неизвестных мне птиц красовались шапочки из перьев с высокими хохолками.

У стен я успела разглядеть две ширмы. Они тоже были расписаны. На одной было цветущее дерево сливы, цветы которой рассыпались по всему стволу. А на второй – белоснежные крупные головки хризантем. Среди этих пестрых красок и картин я не сразу заметила императрицу. Покрывшаяся первыми морщинами Камэ сидела на небольшом троне и устало смотрела на сына.

– Матушка, опять вы отправляете ко мне девушек. Я же просил вас оставить меня в покое! Я сам найду себе супругу, как только придет время. – Раскрасневшийся от гнева Мандзю пытался сохранить почтительный тон.

– Мой мальчик, – вздохнула Камэ, – вот уже шесть лет я слышу эти слова, но ты не ищешь себе жену и гонишь от себя прочь всех самых лучших красавиц, которых я тебе присылаю.

Мандзю сжал губы и, выделяя каждое слово, отчеканил:

– Я. Вас. Прошу. Матушка. Не. Присылать. Мне. Больше. Невест.

– Время идет, я не молодею. Моему роду нужны наследники. Кто-то должен его продолжить. Я не хочу, чтобы он оборвался на тебе. Я также не хочу, чтобы императорский трон наследовали дети наложниц. Это твое место, Мандзю. Твое по праву. Почему ты не хочешь этим правом воспользоваться? Почему ты не женился пять лет назад? – Последнюю фразу Камэ произнесла довольно громко. Рядом стоящие служанки замерли, испуганно переглядываясь.

Челюсть Мандзю заходила, сжатые кулаки побелели. Он прикрыл глаза и медленно выдохнул. Наконец, взяв себя в руки, ответил:

– Вы каждый раз, матушка, задаете мне этот вопрос – все шесть лет, когда мы начинаем разговор о том, что вам не следует присылать мне ваших девиц.

– Но за шесть лет я так и не услышала правды! – выкрикнула императрица. Поняв, что перестаралась, откашлялась и осмотрелась по сторонам. – Или думаешь, что я поверила в ту сказку, которую ты придумал, когда бедняжка Сягэ прыгнула в море со скалы в день вашей свадьбы? – добавила она, понизив голос.

Лицо принца полыхало, как летний закат. Он опустил взгляд в пол, разглядывая свои гэта, украшенные дорогой тканью, расшитой золотыми журавлями. При упоминании обо мне в образе Сягэ три мои хвоста вздрогнули в нетерпении. Я навострила уши в ожидании объяснений Мандзю. Не глядя на мать, он прошептал дрожащим голосом:

– Что ж, моя матушка заслуживает знать правду. И я расскажу ее вам. Но только наедине. – Принц кашлянул в кулак и перевел взгляд на служанок.

Мать поняла сына и тут же приказала всем удалиться. Смущенные девушки покинули дайре, оставив их наедине.

– Подойди ближе, сын. – Камэ протянула к нему руки и, когда тот приблизился, указала ему на шелковую подушку, лежавшую на татами. Тот покорно сел у ног императрицы. – Не храни свой секрет в тайне от матери. Я пойму тебя и поддержу, какой бы страшной ни была твоя тайна.

– На самом деле я хранил это в тайне от всех потому, что хотел защитить несчастное сердце госпожи Сануки.

– Вот как? – императрица удивленно вскинула бровь. – Что же сделала такого Сягэ, что ты отверг ее и не хотел раскрывать истинной причины? Я же помню, как ты пришел ко мне во сне перед своим рождением и просил меня женить тебя на Сягэ. Ты был так влюблен в нее. Мне казалось, что ничто и никогда не сможет разлучить вас.

– Это была ненастоящая Сягэ, мама. – Мандзю прикрыл глаза, его ресницы задрожали, и из глаз выступили слезы.

– О чем ты говоришь, мой мальчик? Что значит – ненастоящая?

– Вместо Сягэ в доме госпожи Сануки жила кицунэ в образе моей возлюбленной.

– Кицунэ-э? – протянула Камэ. – Но как это возможно?

– Госпожа Сануки никогда не была беременна. Эта лисица… мы были знакомы с ней в прошлой жизни… заперла в царстве Ёми мою возлюбленную, и Сягэ не смогла переродиться. Вместо нее кицунэ создала ловкую иллюзию беременности. Все, включая саму госпожу Сануки, были уверены, что она носит ребенка. Но это был всего лишь обман. Роды тоже были иллюзией. Все годы детства лисица ловко изображала ребенка, копию настоящей Сягэ. Я чувствовал, сердце подсказывало, что что-то не так, но она была так похожа на мою любимую, что глаза отказывались верить в фальшивку. В ночь перед свадьбой Сягэ пришла ко мне во сне. За годы заточения в Ёми ей удалось собрать специальный сгусток энергии, благодаря которому мертвые приходят в сон живых. Она рассказала мне обо всем. А утром, когда фальшивая Сягэ пришла на нашу свадебную церемонию, мы с наставником Хитати разоблачили ее. Лисица показала нам свои хвосты, и я прогнал ее. После это лживое создание, лишившее меня счастливой жизни рядом с Сягэ, бросилась со скалы в море. Уверен, она осталась жива. Кицунэ не так-то легко убить. К тому же ныряльщики так и не нашли ее тело. Я решил пощадить бедную госпожу Сануки – не стал рассказывать ей правду. Ее сердце не выдержало бы, если бы она узнала, что никогда не была матерью и Сягэ – не настоящая дочь, а лишь ловкая иллюзия.

– О великая Аматерасу! – воскликнула Камэ, схватившись за сердце. – И ты все эти годы молчал о том, что твоей невестой прикидывалась кицунэ?! Столько лет жил с этой болью один?

Императрица притянула голову Мандзю к себе и крепко прижала. Принц не выдержал и, спрятав голову в коленях матери, разрыдался.

– Значит, ты чуть не женился на кицунэ? – раздался голос за спиной императрицы.

Мы трое, находившиеся в спальне, одновременно вздрогнули и повернулись на голос. Из-за трона вышел император Корэмицу.

– Отец? – удивленный Мандзю подскочил на ноги и, быстро вытерев рукавами слезы, повернулся к отцу. – Вы здесь?

– Прошу простить меня за то, что невольно подслушал ваш разговор. Проходя мимо покоев супруги, я услышал, как она закричала, и, обеспокоившись, решил узнать, что случилось. Когда я почти вошел в дайре, ты уже начал свои признания, и не хотел прерывать тебя. Я тоже не поверил в историю, рассказанную тобой в тот день.

– Теперь вы знаете правду. – Мандзю почтительно склонился перед отцом.

– Ты говорил, что знал эту кицунэ в прошлом своем воплощении. Почему она преследует тебя?

– Давайте сядем, и я вам все расскажу, – предложил принц и указал рукой в сторону котацу, где все еще дымился чайник.

Все расселись у низкого столика, и императрица налила всем чай.

– Я познакомился с ней в Высокой Долине Небес, когда служил у великой богини Аматерасу. Мы с Сягэ присматривали за ее особенным цветком – алой паучьей лилией. Между нами вспыхнуло чувство. Но природным духам, кем мы являлись, по законам богов нельзя любить. Почувствовав нашу связь, богиня приставила к нам кицунэ Мизуки. Она была так юна и неопытна – и довольно мила. Мне было жаль эту малышку – в высокой долине лисичка пряталась от своего жестокого и деспотичного отца, который ради своих прихотей заставлял ее убивать смертных. А еще нещадно ее поколачивал. Мы подружились. Я проявлял к Мизуки братское участие и, видимо, был чересчур ласков с ней. Мизуки влюбилась в меня и, чтобы разлучить нас с Сягэ, доложила о нашей преступной любви Аматерасу. Разгневанная богиня разделила нас, и мы оба умерли от тоски. Оказавшись в Ёми, мы снова встретились с Сягэ. Но даже там Мизуки не оставила нас. Эта настырная влюбленная лисица спустилась вслед за нами в царство мертвых. И когда я переродился, заперла Сягэ в пещере, а сама продолжила добиваться моей любви уже в новой жизни, хотя я ей уже не раз говорил, что мое сердце принадлежит только Сягэ.

– Какими бывают настырными эти кицунэ. И наглыми лгуньями, – сморщив презрительно нос, возмутилась Камэ.

Я недобро посмотрела на императрицу, в голове начал рождаться план мести.

– Да не такая уж она и плохая, матушка. – Я чуть не вскрикнула от неожиданности. Мандзю за меня заступился. А я была уверена, что он меня ненавидит.

– Ну как же, – удивленно развела руки Камэ, – разве не она лишила тебя Сягэ и продолжила преследовать в твоей новой жизни?

Я бросила короткий взгляд на Корэмицу – тот задумчиво теребил свою тонкую бородку и смотрел перед собой, не реагируя на диалог сына и супруги.

– Матушка, – продолжил защищать меня Мандзю, – Мизуки просто влюбленная девушка, которую никто никогда не любил по-настоящему. На самом деле она красивая и добрая. Если бы мое сердце было свободным, то я выбрал бы Мизуки. Но я никогда не предам Сягэ.

Сердце в груди совершило кульбит. Он все-таки мог бы выбрать меня! Значит, где-то в глубине души Мандзю любит меня и мои чувства взаимны. Просто у него обязательства перед Сягэ. Возможно, еще не все потеряно, и у меня есть шанс на счастье рядом с ним.

– Ты говоришь, ту кицунэ звали Мизуки? – наконец подал голос Корэмицу.

– Да, отец.

– Ми-зу-ки, – император медленно произнес мое имя, будто пробуя его на вкус. – Это имя мне кажется знакомым. Я как будто встречал его уже раньше.

– Нет, отец, вы не могли ее знать и имя такое никогда не слышали прежде, – возразил Мандзю.

Все сидели, погрузившись каждый в свои мысли. К чашкам с чаем так никто и не притронулся. Спустя время Камэ прервала тягостное молчание:

– Я очень рада, сын, что ты наконец рассказал нам все. Теперь многое стало понятным. Очень благородно было с твоей стороны пощадить Сануки и не раскрывать перед ней правду. Но мне становится больно только от одной мысли о том, что все эти годы ты хранил свою тайну и молча сносил все насмешки в свой адрес. Люди при дворце начали считать тебя сумасшедшим.

– Но теперь мы всех заставим замолчать! – вставил император. – Я рад, что смог вырастить тебя благородным человеком. – Корэмицу похлопал сына по спине. – Но уж лучше твоей Сягэ поскорее переродиться и нарожать тебе маленьких принцев, чтобы ты, наконец, стал счастлив. Ты заслужил это.

– Благодарю вас за понимание, отец, – Мандзю поклонился императору. – Именно об этом я и мечтаю. А сейчас прошу простить меня. Я хотел бы прогуляться по саду в одиночестве.

– Конечно, – отец легонько коснулся руки сына.

– Надеюсь, матушка, вы больше не будете присылать ко мне своих красавиц? – поклонившись, спросил Мандзю.

– Больше не буду, – пряча улыбку за ладонью, тихо рассмеялась Камэ.

Мандзю встал и направился к выходу. Я невидимым хвостиком поспешила за ним.

– Мизуки… Кого-то я знал с этим именем, – раздался за спиной задумчивый голос Корэмицу. А я так надеялась, что он не вспомнит меня в своем новом воплощении.

Прекрасный сад пестрел множеством цветов, наполнявших его чудесным благоуханием. Цветов было так много, что к вечеру они усыпали землю тысячами нежных лепестков. Садовники за ночь убирали все это цветочно-лепестковое безобразие, но на следующий день сад был усыпан снова. Напротив ликорисовой поляны росли крупные белоснежные хризантемы. В сентябре они так хороши и своим густым ароматом могут поспорить с магнолией и пионами. Перед ними остановился Мандзю, задумчиво поглаживая кончиками пальцев цветочные лепестки. Я села посреди хризантем и снизу вверх смотрела на того, кого, казалось, любила уже целую вечность. Дороже этого тенина в моей жизни никогда никого не было. Мне так хотелось подойти к нему, прижаться и сказать: «Не отвергай меня, пожалуйста, дай мне шанс». Но страх, что Мандзю снова меня прогонит, был сильнее. И тут в голове промелькнула безумная мысль. А что, если на самом деле выйти к нему в своем родном облике и попросить его дать мне возможность быть с ним рядом и любить его, пока не объявится Сягэ. Эта мысль воодушевила меня, но всего лишь на краткий миг, а затем снова вернулся страх. Не отрывая глаз я смотрела на Мандзю. Он был прекрасен – как в этом воплощении, так и в прошлом. В нем гармонично сочетались красота, ум, благородство, заботливость, ангельское терпение и доброта. Сложно не влюбиться в такого мужчину. Из лисьей глотки вырвался протяжный вой и выдал меня. Мандзю вздрогнул и отскочил, а затем настороженно посмотрел в мою сторону, но не смог разглядеть меня. «Решайся, – потребовал голос в голове, – сейчас или никогда!» Значит, сейчас.

– Кай-кай! – крикнула я. Тело взвилось над цветами, обретая видимость и человеческое тело.

– Мизуки?! – Мандзю отбежал на несколько шагов от меня. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла поговорить с тобой, – боясь взглянуть ему в глаза, ответила я.

Принц часто дышал, краски поочередно менялись на его лице. Щеки становились то мертвенно-бледными, то алыми, как первый цветок хиганбаны. Он немного отдышался и начал приходить в себя.

– Я же сказал тебе не появляться здесь больше никогда!

– А я не смогла выполнить твое требование. Любовь к тебе оказалась сильнее.

– Уходи!.. – потребовал он и демонстративно отвернулся от меня.

– Уйду… – робко ответила я. – Но сначала дай мне высказаться.

– И тогда ты оставишь меня в покое? – он резко повернулся ко мне. Взгляд пылал.

– Оставлю, если ты этого сам захочешь.

– Говори! – приказал Мандзю.

Я вздрогнула, мурашки побежали по телу, язык стал ватным и отказался слушаться. В ушах стучало, и стало трудно дышать. Мне не хватало воздуха. Сердце билось с такой силой, что казалось, оно сейчас разорвется в груди и я упаду замертво прямо здесь, среди этого прекрасного сада.

– Я жду! – Мандзю начал терять терпение.

– Не мог бы ты дать мне шанс?

– Что? – не понял принц.

«Сейчас или никогда», – прошептал в голове голос.

– Пока Сягэ не переродилась и ты не встретил ее, я могла бы быть рядом с тобой, дарить тебе счастье. Я стану верной спутницей и послушной слугой и буду любить тебя всем сердцем. А когда придет Сягэ, я исчезну из твоей жизни и больше никогда не появлюсь. – Я считала это отличным предложением. Особенно для меня. Ведь я наложила двойную печать на пещеру и Сягэ там заперта навечно. – Я не буду мешать тебе своим присутствием, просто буду рядом.

Я наконец осмелилась взглянуть Мандзю в глаза. Они пылали гневом. Я потянулась к его ладони в надежде прикоснуться, но он отдернул руку и выпалил:

– Да как ты смеешь говорить о Сягэ! Ты, которая заперла ее в мире мертвых, не дав переродиться. Ты даже имени ее произносить не имеешь права! – Он выплевывал слова мне в лицо, все больше распаляясь в гневе. – Это из-за тебя она не переродилась! Это ты виновата в нашем с ней несчастье. Ты думаешь, я слишком глуп? Где она сейчас, где?

Сжав кулаки, Мандзю приблизился ко мне. Видя искру гнева в его глазах, я отступила на шаг.

– Откуда мне знать!

– Но это ведь ты спускалась в Ёми и заперла ее в пещере! Где она, отвечай!

– Не знаю, я там больше не появлялась, – честно соврала я.

– Если бы не ты, мы были бы уже женаты. – Он сменил тон, и в голосе появилась обреченность.

– Прости, я все это сделала из-за любви к тебе… – прошептала я.

– Убирайся! – крикнул Мандзю и пальцем указал в сторону даймон[56].

– Минуту назад своим родителям ты признался, что если бы не было Сягэ, то смог бы отдать мне свое сердце. – Я рискнула напомнить ему его же слова.

– Так ты еще и подслушивала! Как же ты омерзительна, Мизуки. – Принц обреченно покачал головой и растер лицо руками.

– Ты просто боишься признаться, что любишь не только Сягэ, но и меня! – выпалила я.

– Глупая, приставучая лисица, ты невыносима. Я никогда не полюблю тебя. Ты разрушила нашу с Сягэ жизнь. И знаешь что? Чем больше я на тебя смотрю, тем больше ты становишься мне противна.

Слезы хлынули градом. Последняя надежда рухнула, как плотина бобра во время весеннего таяния снегов. Земля уходила из-под ног. Я озиралась по сторонам в поисках опоры. Мне нужно было срочно что-то делать, куда-то себя деть, выплеснуть энергию. Тот же голос, который мгновение назад нашептывал мне признаться во всем Мандзю, напомнил мне голосом матери: «А помнишь, как-то в детстве я дала тебе свиток с лисьей магией? Мне кажется, что эти знания очень скоро пригодятся тебе…» Перед глазами мелькнули ряды иероглифов с описанием того, как сделать человека бессмертным, как изменить внешность другого существа, слова заклятья горящими алыми буквами встали перед глазами. Я больше не думала, больше не принимала решений – злость и обида все решили за меня.

В глубине рукава я нащупала танто и молниеносным движением руки воткнула нож в свое сердце. Из ровной полоски пореза хлынула темная кровь. Острая, жгучая боль огнем полыхнула в груди. Густая кровь подкатила к горлу, во рту появился привкус металла. Я собрала кровь, которая толстой ровной струйкой лилась из раны, в энергетический шар. Затем сформировала еще один такой же шар и наполнила и его – на всякий случай, если не получится с первого раза. Запасной спрятала в рукав. Затем плотно прижала пальцы к сердцу. Тело кицунэ восстанавливается очень быстро. Спустя пару мгновений рана затянулась. В моих глазах пылал огонь. Я посмотрела на Мандзю. Растерянный, он стоял передо мной с округлившимися глазами и беззвучно хватал ртом воздух. Я поднесла шар с кровью из собственного сердца к губам.

– Шинубеки моно уа фуметсу ни наримасу. Инари но шисон но чи о нонда моно ни уа ейен но иночи га атаэ рареру то иу![57]

Прошептав заклинание, я бросила шар прямо в открытый рот Мандзю. Он не успел отреагировать и проглотил мою кровь. Принц закашлялся и согнулся пополам, схватившись за живот.

– Это только начало, Мандзю! Готовься испытать боль, которую испытываю я, сгорая от любви к тебе!

– Остановись, Мизуки. – Мандзю упал на колени, оперся одной рукой о землю, а другую протянул ко мне.

– Поздно. Раньше надо было думать. – Я вытянула руки, вызвав поток темной энергии, и направила его прямо в лицо принца.

Мандзю закричал от боли и скорчился на земле. Я не опускала рук и направила к нему еще больше энергии.

– Ты утратишь свою красоту. Станешь уродлив лицом, и все люди будут отворачиваться от тебя, с ужасом убегая прочь. Смертные будут видеть в тебе страшного монстра. Тысячелетиями станешь бродить в саду прекрасных цветов, не смея уйти за пределы замка.

– Мизуки, прошу, пожалуйста, остановись! – взмолился Мандзю, но я проигнорировала его мольбы так же, как он сотни лет игнорировал мои чувства к нему.

– Я подарила тебе бессмертие и вечную юность, которую невозможно будет разглядеть сквозь уродство, – не ослабляя энергетический поток, сказала я. – Но одиночество и тоска станут твоими вечными спутниками. Смерть и покой будут твоей единственной мечтой. Бессмертие станет твоим проклятьем.

Темный поток энергии начал действовать, и кожа на лице некогда прекрасного Мандзю начала плавиться. Прекрасные черты размылись и растеклись коричневой смолой.

– Смерть не придет к тебе и не услышит твои молитвы, – я продолжила добивать его словами. – Я немного пощажу тебя и дам маску из хрупкого фарфора, которая заменит тебе уродливое лицо. На ней будет изображен тот самый прекрасный юноша, которым ты был, но больше никогда не станешь. Будешь прикрывать ею свое уродство и трястись над ней как над сокровищем, боясь, что она разобьется.

– Мизуки, не надо! – взмолился Мандзю, хватаясь руками за лицо. Кожа плавилась и продолжала оплывать, словно воск. Так, пожалуй, выглядят выжившие в пожаре смертные.

– Когда уйдут из жизни все, кто тебя знал с прекрасным лицом, в сад тысячи лепестков будут приходить юные девушки. Увидев тебя в маске красивого юноши, будут влюбляться, как тогда, когда твое лицо было по-настоящему прекрасно и ты не был монстром. Но едва ты снимешь перед ними маску, явив уродливый облик, влюбленные девушки в ужасе и отвращении убегут от тебя.

Мандзю катался по траве, корчась от боли, хватаясь руками за лицо, на котором он уже мог почувствовать множество рубцов. Смотреть на него было жутко и больно. Но мой гнев был сильнее жалости.

– Пожалуйста, остановись! Как же больно! – молил Мандзю, но я продолжала наказывать его.

– Пройдут годы, и ты начнешь мечтать о смерти, моля богов о милости даровать тебе смерть. Но ты будешь продолжать жить и ждать свою Сягэ, отвергая красавиц. Тебе будет настолько плохо, что даже долгожданная встреча с Сягэ не принесет облегчения и счастья.

– Что я сделал тебе, Мизуки? За что ты так ненавидишь меня?

Не слушая его, я продолжила:

– Если однажды в сад тысячи лепестков войдет прекрасная, юная, переродившаяся Сягэ – та, чью душу ты жаждешь с таким нетерпением, – ты узнаешь ее в новом теле. И будешь делать все, чтобы она признала тебя в уродливой маске. О, это будет сложно. Тебе нужно будет влюбить ее в себя. Чтобы, не снимая фарфоровой маски, Сягэ узнала тебя и полюбила в ответ. Как только искра огненного цветка любви коснется ее сердца, она пожелает поцеловать тебя, сняв маску. Когда ты явишь ей свое уродливое лицо и она не испугается, не убежит прочь, подойдет и поцелует отмеченные уродством уста – ты, наконец, освободишься. Лишь только ее губы соприкоснутся с твоими, не прикрытыми фарфором устами, маска разлетится на тысячи осколков, и ты превратишься в белоснежное облако. Перед долгожданным уходом в долину смерти прольешься золотым дождем, и на том месте вырастет прекрасный синий цветок. Хиганбана, которую ты когда-то просил вырастить свою мать в саду перед твоим приходом в мир смертных. Только этот будет гораздо больше и прекрасней. Станет немым укором твоему красивому, но холодному и жестокому сердцу. – Я, наконец, закончила. Но, немного подумав, добавила: – Ты уйдешь в долину желтых рек, так и не насладившись любовью с Сягэ.

Я наконец выпустила рвавшуюся наружу злость и разразилась жестоким громким смехом. Мандзю лежал на траве с обезображенным лицом и лишь мычал от боли.

– О мой принц! Что она с вами сделала?! – неизвестно откуда взявшийся Хитати подбежал к своему питомцу и, всплеснув руками, как наседка закружился над ним. Попытался поднять с земли, но не хватило сил. Он обернулся ко мне и закричал своим скрежещущим, как несмазанное колесо телеги, голосом: – Что ты наделала, проклятая лисица? Как ты посмела так поступить с императорским сыном?

– Ну, ты сам напросился, противный старик. – Я брезгливо сморщила нос и вспомнила об энергетическом шаре, который остался в рукаве. Достала его и подошла вплотную к наставнику Мандзю.

Тот обомлел и захлопал глазами, беззвучно открывая рот, как рыба. Одной рукой я взяла его за трясущийся подбородок и потянула за козлиную бородку, чтобы раскрыть пошире рот. Он успел только вскрикнуть, и энергетический шар с моей бессмертной кровью залетел к нему в раззявленный рот.

– Что ж, это будет тебе уроком, несчастный смертный. Теперь ты тоже обречен на бессмертие. Будешь вечным слугой своего любимого Мандзю. Если ты мечтал, что принц женится и сможешь уйти на заслуженный покой, то забудь. Вечный слуга, вечный спутник печалей Мандзю, два вечных изгоя. – Я наконец отпустила объятого ужасом старика, и тот упал рядом со своим учеником.

Пришло время уходить, и я хотела в последний раз увидеть лицо Мандзю – вернее, то, что от него осталось. На него было больно смотреть. Уже никто не признает в нем прекрасного принца. Вот только глаза остались прежними. Он смотрел на меня, обезумевший от ужаса и боли, не в силах вымолвить ни слова.

Я поискала в рукаве заготовку маски из тонкого, но прочного фарфора. Провела над ней рукой, и она обрела черты лица прекрасного тенина. Того, кого когда-то я увидела впервые в Высокой Долине Небес и тут же влюбилась. Невольно залюбовавшись своей работой, я не заметила, как чья-то рука коснулась моего плеча. Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял император Корэмицу. Он смотрел на меня прямо, разглядывая мое лицо. В глазах промелькнуло узнавание. Я сдула упавшую на лицо прядь волос и дернула плечом, сбрасывая с себя ладонь императора. Он несколько раз коротко кивнул головой, словно соглашаясь с чем-то.

– Так вот какой из тебя вышел друг, Мизуки, – наконец выдавил Корэмицу. – А я был уверен, что ты в моей новой жизни станешь мне хорошим другом и помощником, пытаясь исправить свою ошибку. Но вместо этого ты испортила жизнь моему любимому сыну и превратила его в урода. Так вот какова твоя дружба?!

– Ты все-таки узнал меня, Когими, – криво улыбнулась я.

– Узнал, едва услышав твое имя, произнесенное сегодня в покоях моей супруги. Оказывается, ты не только меня сгубила в прошлой жизни, но и прошлое воплощение моего сына тоже! – Мой старый наивный друг Когими сжал кулаки.

– Здорово, что мы все здесь собрались, – усмехнулась я и отступила на пару шагов.

– Вы разве знакомы, отец? – подал голос с земли Мандзю.

– Увы, эта кицунэ убила меня в прошлой жизни. А затем раскаялась и спустилась ко мне в мир мертвых, чтобы выпросить прощения. А я ведь поверил ей, – не отрывая от меня глаз, ответил Когими.

– Подожди, – морщась от боли, Мандзю попытался подняться, но смог лишь сесть на колени. – Мизуки назвала тебя Корэмицу? Она рассказывала мне о несчастном смертном, которого убила по велению своего отца, когда мы вместе служили Аматерасу. Я знаю твою историю, отец. Она действительно тогда раскаивалась. Неужели притворялась?

Они обсуждали меня, и это начало надоедать. Мне стало скучно, и я прервала их диалог.

– Я отдала тебе свой долг, Корэмицу, еще тогда, когда ты был совсем молодым. Той ночью ты с нетерпением ждал свадьбы с Камэ и беззаботно писал ей танка. Даже твой старый пес не учуял опасности. К твоим сёдзи со стороны сада подкрался одетый во все черное убийца. Это я разбудила пса, чтобы он залаял. Я спасла тебе жизнь, и ты смог жениться и стать императором. Долг возвращен, Когими. Больше я тебе ничего не должна. А с твоим сыном у нас отдельный счет, который тебя не касается, глупый смертный.

Тут я увидела маску в своей руке. Напоследок взглянула на ее прекрасный лик и швырнула ее Мандзю:

– Лови! И береги ее. Теперь она часть тебя. Ты не сможешь ходить без нее.

Изуродованный юноша нерешительно смотрел на упавшую к нему на колени маску. Я перевела взгляд с маски на его лицо, и к горлу подкатила тошнота – настолько отвратительно теперь он выглядел. Мандзю смотрел на свое фарфоровое лицо, боясь к нему прикоснуться. Я нетерпеливо закатила глаза.

– Тц… – цыкнула я и направила луч своей энергии в сторону принца. Поток подхватил маску, поднял в воздух и намертво прижал ее к лицу Мандзю. – Ты теперь не сможешь обходиться без нее. А ведь ты мог прожить счастливую жизнь рядом со мной. Зря отказался.

Сказав это, я взмахнула рукавом и стала невидимой. Уже собралась уйти, но в голове мелькнула жестокая мысль, и я решила добить Мандзю.

– Ах да, я наложила двойное заклятье в пещере, в которой заперла Сягэ. Теперь она точно никогда оттуда не выберется и даже во сне к тебе не сможет прийти.

Теперь все. Гнев излился полностью, я чувствовала себя опустошенной. Медленно побрела я в сторону даймон, чтобы выбраться из этого проклятого дворца.

9. Надежды, разлетевшиеся лепестками сакуры на ветру

Наш разговор в ночи

Пролился музыкой

Двух раненых душ.

Окарина и кото

Свидетели наших слёз[58].

真夜中の私たちの会話

音楽が溢れ出す

傷ついた二人の心。

オカリナと琴

私たちの涙の傍観者達。[59]

ПЛЕЙЛИСТ:

BTS – Black swan

BTS – I’m fine

Цунами бешеной собакой набрасывается на берег и разрушает все на своем пути. Оно вырывает с корнем деревья, разносит в щепки дома, губит все живое, посмевшее попасться на пути, – топит сушу своей яростью. И лишь когда стихия насытится разрушениями и жертвами, удовлетворив свой гнев, ослабевает, успокаивается и погибает, достигнув своего пика. Умирая, убивает все вокруг, в том числе и себя. С любовью так же.

Самая страшная любовь – та, которая любит другого больше, чем себя. Она в итоге разрушает обоих. Мою любовь отвергли, и на ее месте родилась ненависть, которая уничтожает человека, который еще секунду назад был самым любимым существом на земле. Своей местью, вызванной горьким отчаянием, я убила последнюю надежду на взаимность, остатки доверия Мандзю и уничтожила собственную душу. Разорвала ее на мелкие части и пустила по ветру.

Не разбирая дороги, я выбежала из города и оказалась в лесу среди кривых сосновых стволов и остролистных кленов. Лес манил меня, и я послушно шла в самую чащу, загребая ногами опавшую листву. Под ногой что-то хрустнуло, и я кубарем покатилась на землю. Приподнялась, стряхнула с лица налипшие сухие иголки и мелкие листья с крошками земли и посмотрела назад. Большая толстая ветка, надломленная посередине, выглядывала сквозь ковер из опавшей листвы. Я разозлилась, встала и со всей силы наступила на наглый кусок дерева. Ветка с жалобным хрустом разломилась надвое. Я наклонилась и подняла с земли ту часть, что осталась голой, без единого сучка и веточки. Вооружившись обломком палки, я продолжила идти, попутно яростно сбивая листву, иголки и ветки с деревьев. Мне мешали абсолютно все. Все они были виноваты в том, что встретились мне на пути и ничем не могли помочь повернуть время вспять и отменить все то, что я только что натворила в императорском саду прекрасных цветов.

Кто-то украл воздух из моих легких, и меня начал душить кашель. Было ощущение, будто я случайно проглотила рыбью кость и та застряла в горле, не давая дышать. Стало больно глотать. Спазмы в горле причиняли боль, слезы выступили на глаза, лицо начало гореть. Я остановилась и, согнувшись пополам, пыталась откашляться, но «кость» все не желала выходить. Горло судорожно сжималось, желая исторгнуть чужеродное тело. Кашель долго не проходил, пока из последних сил я не набрала побольше воздуха и наконец не исторгла из себя крошечный бутон алой паучьей лилии. Я выплюнула его в ладонь. Проклятая хиганбана даже в лесу преследовала меня. Мой гнев, направленный на Мандзю, настолько ослепил меня, что даже не заметила, как зародыш любимого цветка Мандзю залетел ко мне в рот и я проглотила его. Я поднесла ладонь к глазам и присмотрелась к крошечному бутону. Он был цвета граната. Будто оторвавшись от материнского цветка, он поранился о мой гнев, как об острый меч самурая, и теперь истекал кровью. Как и моя душа. Горло перестало болеть, и я облегченно выдохнула – теперь можно продолжить путь в никуда. Больше у меня не было цели. Все, ради чего я существовала, утратило смысл. Своими словами Мандзю отобрал у меня надежду на то, что когда-нибудь я смогу быть рядом с ним. А после собственными руками разрушила будущее всех нас.

Мысли и чувства – это рой пчел, которые, смешавшись в кучу, хаотично кружатся в одном месте. У каждой пчелы есть своя цель и задача, но когда у нее отбирают ориентир, то остается только бесцельно кружить возле улья, не зная, куда направиться дальше. Я – улей, у которого роятся беспокойные пчелы. Одна мысль сбивала другую. Глубокое чувство утраты рождало желание все вернуть. И тогда я бросалась назад в Наниву и, вернув красоту Мандзю, отменить свое заклинание. Но потом я вспоминала его слова: «Глупая приставучая лисица, ты невыносима. Я никогда не полюблю тебя. Ты разрушила нашу с Сягэ жизнь. И знаешь что? Чем больше я на тебя смотрю, тем больше ты становишься мне противна». Они острой молнией пронзали меня, я останавливалась и снова шла вглубь леса. Не чувствуя под ногами ям и кочек, я шла, не разбирая дороги. Понемногу мой гнев остывал, и на смену ему снова возвращалась любовь к прекрасному тенину. За ним, испепеленное яростью, возрождалось сожаление о содеянном, и хрупкая нить надежды все вернуть вместе с расположением Мандзю поворачивала мои ноги обратно во дворец. На выходе из леса моя храбрость испарялась, как утренняя роса на солнце, и голос в моей голове провозглашал приговор: «Все кончено, он не любит тебя и, что бы ты ни делала, уже не простит». Подавляя звериный рык в груди, я поворачивала обратно. И все начиналось снова.

Когда на землю опустились чернильные сумерки и колючий холод начал пробираться под кожу, лишившись последних душевных и физических сил, я упала на ковер из истлевшей прошлогодней листвы. Слишком много энергии было потрачено на заклинание для Мандзю – осталось только на то, чтобы лежать и дать волю водопаду из слез. Они весь день искали выход и теперь щедрым потоком умывали мое лицо. В этом положении нашла меня Нинтай-э – моя мама.

– Нельзя всю жизнь гнаться за тем, кто бежит своим путем и на его дороге нет места для тебя, – услышала я теплый голос матери над своей головой. Я приподнялась и сквозь залитые слезами глаза посмотрела на фигуру, стоявшую надо мной. – Не пытайся поймать то, что вечно ускользает от тебя, Мизуки. Не лучше ли поискать свой путь? Возможно, там, на другом конце одного из миров, кто-то уже отправился этой же дорогой, чтобы встретить тебя и облегчить твою жизнь, подарив счастье взаимной любви. Не упускай эту возможность – найти того, кто полюбит тебя так же сильно, как и ты.

– А мне никто не нужен, кроме Мандзю. – Шмыгнув носом, я села на колени и размазала по лицу рукавом слезы и то, что вытекло из носа.

– Ну-ну, – мама протянула мне платок. Я потянулась, чтобы взять его, но мать, передумав, отстранила мою руку, села напротив и сама осторожно принялась вытирать мое заплаканное лицо. – Очевидно, он любит другую и совсем не испытывает чувств к тебе. А после того, что ты с ним сделала, уже не сможет полюбить. Тебе пора оставить свою затею завоевать сердце Мандзю. Пришло время забыть о нем.

– Но как ты узнала, что я с ним что-то сделала? – Отстранив руку матери от своего лица, я попыталась подняться. Ноги меня не слушались: они так дрожали, что мне вновь пришлось лечь.

– Видишь, как много сил ты потратила на него? Даже подняться теперь не в силах, – она с укором посмотрела на меня и покачала головой.

– Матушка, как ты узнала о том, что я что-то сделала с ним? – вновь спросила я, почувствовав, что мать пытается уйти от ответа.

Нинтай-э отвела взгляд и глубоко вздохнула:

– Прошло так много времени с тех пор, как мы виделись последний раз. Я почувствовала, что тебе нужна помощь, и отправилась в Наниву, чтобы присмотреть за тобой, – не была уверена, что с тобой все в порядке. Зайдя в город, не отправилась во дворец, а решила для начала послушать пересуды смертных. «Ну надо же, совсем как я. Теперь я знаю, в кого я. Мы обе действуем одинаково: сначала послушать сплетни горожан и только потом пойти во дворец, вооружившись информацией», – подумала я.

Мне не пришлось долго искать информацию, она сама нашла меня. Ранним утром из дворца мощными потоками выплескивались вспышки магической энергии. Я сразу поняла, что это твоих рук дело, и, невидимая человеческому глазу, пробралась во дворец.

– Так ты все видела? – Забыв про усталость, я вскочила на ноги. – Ты подглядывала за мной? Следила?

Тысячи иголок впивались в меня. Знакомое ощущение говорило о том, что внутри снова рождается гнев.

– Успокойся. Я не желала следить за тобой. Хотела лишь защитить. – Мать взяла меня за руку и потянула вниз, усаживая рядом с собой. – Не только я могла видеть исходящую из дворца энергию. Пусть ее видимость и недоступна глазу смертных, ее так же мог почувствовать твой отец. Если ты помнишь, он по-прежнему разыскивает тебя, чтобы вернуть домой, наказать и выдать замуж.

– О великая покровительница Инари, – я прикрыла ладонями рот, – защити и не дай отцу меня найти!

– И это одна из основных причин, по которой я пришла. Мне есть что тебе рассказать, Мизуки. Но здесь небезопасно. Возможно, кто-нибудь из отцовских прислужников, которых он в великом множестве разослал по всем мирам, чтобы найти тебя, видел энергетические вспышки и уже доложил о них отцу. Очевидно, он уже отправился в путь, чтобы схватить тебя.

Страх охватил меня. Вскочив на ноги, я начала озираться по сторонам, не забыв при этом снова стать невидимой. Хотя, когда дело касается отца, этот лисий навык становится бесполезным. Даже невидимкой он всегда обнаруживал меня. Глядя на меня, Нинтай тоже попыталась встать. Я протянула ей руку и помогла подняться на ноги.

– Ты помнишь о моем тайном месте?

– Помню, мама.

– Давай поспешим в мой скрытый мир, где нас никто не сможет найти, и мы сможем спокойно все обсудить. Кроме того, ты потратила слишком много энергии и обессилена. Там ты сможешь восстановиться. Я оставила разожженным очаг и смогу быстро приготовить тебе рис и сладкую бобовую пастилу. Ты так любила ее в детстве.

– Открывай уже свой портал, мама, – поторопила я, – мне страшно, не хочу попасться отцу.

Я обхватила левую руку матери, прижалась к ней всем телом, дрожа, как кленовый лист на ветру. Из правой руки, взмахнув рукавом, Нинтай выпустила золотой поток энергии. Мерцающий, излучающий тусклый свет, подобный искрам светлячков, поток поднялся над нашими головами. Он напомнил мне змееподобного дракона со множеством маленьких прозрачных крыльев. Поток вихрем закружился в воздухе, образовав круглую воронку. Сначала она была плотной, кружилась по спирали. Спустя несколько мгновений в центре появилась дыра, которая начала разрастаться. Она росла до тех пор, пока не достигла человеческого роста, открывая нам иллюзорный мир, созданный моей матерью. Я облегченно выдохнула.

– Ну, пошли? – Мама повернулась ко мне и с улыбкой произнесла: – Не бойся, теперь мы в безопасности.

Мы шагнули внутрь зияющей пасти портала и оказались в мамином тайном мире. Искрящийся золотой свет воронки за нашими спинами исчез, и я отпустила руку Нинтай-э. Мы оказались перед словно изогнувшей спину, потягивающейся кошкой мостом, который вел через озеро к большому деревянному дому с покрытой рисовой соломой крышей. Сёдзи были радушно открыты. В них виднелся яркий огонь очага. Я отпустила мамину руку и осмотрелась. Здесь было по-прежнему тихо и спокойно. Черное небо было усыпано мириадами звезд. Они, не прикрытые ни единым облачком, тихо мерцали. Склонив свой круглый, красновато-желтый лик над зеркалом озера, красавица-луна любовалась на свое отражение. Пышные ветви цветущего жасмина опустили головы над водой, источая свой густой аромат. Я втянула носом воздух.

– Ну, пойдем? – мама кивнула в сторону моста. – Я накормлю тебя, а затем нас ждет долгий разговор.

Я согласно кивнула, и мы ступили на деревянные доски. Гэта игриво отстукивали ритм наших шагов. Я положила ладонь на выкрашенные алой краской перила моста и с наслаждением провела по гладкой, отполированной поверхности. По озеру плавали розовые водяные лилии. Над одной из них кружила огромная голубая бабочка. Она размахивала своими тонкими крыльями над желтой сердцевиной цветка, наслаждаясь его сладким нектаром. Впервые за многие годы я почувствовала покой. Тревога отступила и, спрятавшись в самый дальний угол моего тела, крепко заснула. Я наконец расслабилась и почувствовала легкость.

В доме, рядом с очагом, томясь в ожидании, стоял пухлый донабэ. На низком столике разместились чайник с чашками и заботливо накрытые холщовой салфеткой зелень, овощи, вяленое мясо и размоченные сладкие бобы. Я застыла, невольно засмотревшись на этот до боли знакомый с детства островок уюта.

– Не стой на пороге, – окликнула меня мать и вошла в дом.

Скинув с себя гэта с прилипшими к подошве засохшими хвойными иголками и ошметками листьев, я шагнула на порог и посмотрела на свои носки. Некогда ослепительно-белые носки пестрели грязными пятнами. Все оттенки земли, от глубокого черного до тошнотворно-коричневого, разметались сочной палитрой по тонкой ткани. Подняв голову, я поймала взгляд матери на своих ногах. Нинтай-э вежливо прикрыла глаза, слегка покачала головой и достала из сундука, стоявшего у стены, чистый, благоухавший жасмином комплект одежды.

– Тебе нужно искупаться, – протягивая аккуратно сложенное кимоно, мать кивнула в сторону сёдзи у противоположной стены. – Там ты найдешь купальню. В ней всегда теплая вода, напитанная травами. Они помогут тебе расслабиться, снимут тяжесть в теле и принесут облегчение.

Согласно кивнув, я отправилась в сторону купальни. От большой круглой чаши, выдолбленной из черного камня, поднимался ароматный пар. В прозрачной воде плавали лепестки разных цветов. Недолго думая, я скинула с себя одежду и погрузилась в воду. Теплая, ароматная вода быстро сделала свое дело – я расслабилась. Над водой кружили безмолвные светлячки, россыпью звезд отражали в воде свои мерцающие голубые огоньки. Пение цикад и тихие переливы ночных птиц нарушали ночную тишину. Все здесь говорило о спокойствии. Впервые за долгое время я почувствовала умиротворение. Мне не нужно было никуда спешить, куда-то бежать, на кого-то оглядываться, бороться, придумывать стратегии дальнейших шагов… В голове яркой молнией промелькнуло осознание: мне больше не нужно никуда идти. Нет больше целей, и желаний больше нет. Мечта, за которой я так усердно бежала, теперь разрушена, и на смену ей так и не пришла другая. Я больше не знаю, чего желать и о чем мечтать. Нет никакой цели. Внутри снова образовалась дыра, которую нечем было заполнить. Зияющая пасть пустоты, мучимая ненасытным голодом, царапала изнутри. Мне еще только предстояло понять, чем ее заполнить, чтобы утолить ненасытную жажду отражаться в чьих-то глазах. А пока прислушивалась к новому ощущению расслабленности и свободы. Прикрыв глаза, я лежала в теплой воде до тех пор, пока напряжение в теле не ушло. Запах горячего намбэмоно коснулся моих ноздрей, и желудок недовольно заворчал. Только сейчас я поняла, насколько сильно проголодалась. За весь день у меня во рту не было даже капли росы.

Насухо вытерев обновленное в исцеляющей воде тело, я надела кимоно и чистые носочки. В комнате, где горел очаг, приятно потрескивали деревянные щепки. Рыжие огненные языки лизали пузатый чайник, от которого шел густой пар.

– Садись, оча[60] уже готов, – увидев меня, мама улыбнулась и с помощью плотной салфетки сняла с очага чайник.

Я села напротив, поджав колени. Нинтай-э налила полную миску ароматного намбэмоно, и я, обжигаясь, с жадностью накинулась на суп.

– Не торопись, – мама пододвинула поближе ко мне миску с щедрой горкой риса. – Тебя еще сладкие бобовые лепешки ждут.

– А ты чего не ешь? – Я заметила, как мать налила себе в пиалу чай, но к еде не притронулась.

– Пока готовила – наелась ароматами еды, – рассмеялась мама. – Не беспокойся обо мне, голодная смерть мне не грозит.

Дальше разговаривать мне было некогда. Голод оказался настолько сильным, что было не до разговоров. Я молча поглощала еду, пока все миски не опустели и я не выжала последнюю каплю из чайника.

– Фух, – я вытерла выступившие из-за слишком горячей еды бисеринки пота со лба.

– Наелась? – по-доброму усмехнулась мама. Ее глаза излучали теплый свет. От теплой купальни, горячей еды и заботы матери я на мгновение почувствовала себя счастливой. – Не хочешь прогуляться к мосту, нас ждет долгий разговор?

Почувствовав, что ко мне начали возвращаться силы, я согласилась на беседу с матерью. Похоже, мне это было необходимо. Я была готова на все, что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Уйди я сейчас спать, и огромная пустота внутри снова начала бы звать и грызть меня.

– Да, матушка, – отодвинув посуду, я поднялась на ноги. – Ты еще хотела рассказать мне об отце.

– О нем мы поговорим позже. – Нинтай приобняла меня за плечи и вывела к пруду. – Сначала мы поговорим о твоем Мандзю.

Об одной мысли о нем у меня скрутило желудок.

– Может, не будем?

– Будем.

Даже громкий вздох и закатывание глаз не остановили мою мать. Я хотела избежать этого разговора, но она была настроена решительно. Мы сели посередине моста, и мама, расположившись поудобней, предложила:

– Хочешь, я сыграю тебе на кото?

– Ты так давно не играла при мне, что я забыла, как он звучит в твоих руках, мама.

– Ну что ж, – взмахивая рукавом, пробормотала Нинтай-э, – заодно вспомнишь.

Мама отняла рукав от дощатого настила моста, и я увидела прекрасный кото из дорогой породы дерева, раскрашенного ветками сакуры и мостами из кости. Нинтай-э коснулась пальцами струн, и инструмент проснулся. Он отозвался протяжным звуком, таким сладким, что я буквально ощутила вкус мякоти персика на губах.

– Я сыграю тебе мелодию дождя, а ты расскажешь мне о том, что собираешься делать со своими чувствами к Мандзю.

Тонкие пальцы перебирали струны, и перед глазами встала картина, как солнечный диск накрыла легкая тучка. Светило не сдавалось, и его яркие лучи пробивались сквозь преграду. Подул легкий ветер и пригнал тучу побольше, которая закрыла солнце совсем. Но лишь на пару мгновений, потому что оно нашло и в новой преграде прорехи и снова распустило лучи. Мелодия играла переливами, то возвышаясь, то понижаясь, напоминая ворчание грома в горах.

– Ты слишком сильно отдаешь себя чувствам к этому человеку, – начала наставления мать. – Если посвятить жизнь одному человеку и жить ради него, можно потерять себя. Ты носишься вокруг него, создаешь иллюзии, чтобы Мандзю обратил на тебя внимание, тратишь свои время и жизнь на то, чтобы добиться от него хоть капли любви, борешься. Но что получаешь в ответ? Отвержение и невзаимность. Он прямо сказал тебе, что любит только Сягэ, но ты продолжаешь соревноваться с ней за его сердце. Ты даже в страшный Ёми много раз спускалась из-за него, рискуя своей жизнью. Но ты ни разу не остановилась и не подумала: а где среди этой борьбы за Мандзю ты сама? Ты растворилась в своих чувствах к нему.

– Я следую велению своего сердца! Я с первой встречи отдала его Мандзю, теперь он его хозяин, – перекрикивая шум дождя и раскаты грома, срывающиеся со струн кото, ответила я.

– Твое сердце принадлежит только тебе, – назидательно возразила мать. – Это ты его хозяйка, а не он. И только ты, и никто другой, можешь управлять им. Успокой свое сердце и изгони из него чувства, которые ранят тебя и причиняют боль. Не заставляй его тосковать. От тоски наша душа плачет и чувствует себя несчастной. У тебя одна жизнь, и только тебе решать, прожить ее в тоске или радости. Откажись от Мандзю. Отпусти этого несчастного.

– Ты права, мама. Мои чувства к нему приносят лишь боль. А сегодня я испытала еще и глубокое разочарование. Его слова разбили последнюю надежду на взаимность.

Мелодия дождя усилилась. Я услышала, как по земле застучали крупные капли. И с каждым прикосновением маминых пальцев к струнам дождь усиливался. Приближалось настоящее ненастье. Солнце давно, обессилев, скрылось за непроглядными тучами.

– И поэтому ты решила изуродовать его? – усмехнулась Нинтай-э.

– Я понимаю, о чем вы, матушка. Мной завладел гнев. Я так сильно разозлилась, что не смогла совладать со своими чувствами и выплеснула их в виде проклятия.

– Гнев – не лучший помощник в сердечных делах. – В мелодии разыгралась гроза, земля утопала в дождевой воде. Перед глазами пролетали крупные градины размером с куриное яйцо.

– Когда Мандзю отверг меня, я была не в силах что-либо изменить. Бессильная злоба и безысходность охватили мою душу, и в слепой ярости я совершила непоправимую вещь. Сожгла мосты, которые соединяли наши души. Сейчас я и рада бы все изменить, переиграть, вернуть его внешность, но я не знаю, как снять свое проклятье.

Перед глазами всплыло обезображенное лицо Мандзю. В животе перевернулся червь сожаления. Я зажмурилась, чтобы отогнать от себя образ бывшего возлюбленного, утратившего свой прекрасный лик. Красавец-мужчина, от которого было глаз не оторвать. Легким движением руки я превратила его чудесное лицо в почерневшую гнилую сливу, которой теперь даже самый голодный червяк побрезгует.

Умелые пальцы мамы пробегали по струнам, рождая мелодию дождя. Непогода начала ослабевать, и я уже не слышала ударов грома. Лишь быстрый дождь стекал струйками по лицу. Совсем как тогда, в Высокой Долине Небес, когда я держала на руках мертвое тело Мандзю. Сейчас у меня было то же ощущение. Только не тело прекрасного тенина я готовилась похоронить, а свои чувства к нему. Пусть отправляются к мертвым, раз ему они не нужны. Ветер в мелодии ослабевал, в то время как надо мной с воем носился другой ветер, который там, в мире Аматерасу принес осознание того, что Мандзю для меня больше нет. Я посмотрела на маму. Она сидела, прикрыв глаза, на ощупь извлекая из кото музыку дождя. Лицо было сосредоточенным, брови сдвинулись к переносице. Каждым прикосновением к струнам мать пыталась вытащить из моей души всю боль, которая накопилась во мне с тех пор, как я решила побороться с Сягэ за любовь к Мандзю. Не размыкая глаз, мама ровным голосом ответила:

– Чтобы отменить свое проклятье, тебе понадобится вдвое больше магической силы, чем ты потратила. Мизуки, ты израсходовала слишком много своей энергии. Теперь тебе понадобится не одна сотня лет, чтобы восстановиться. Не стоило так опрометчиво тратить магию на свою ярость и злобу. Подумай об этом, когда тебе снова захочется кого-нибудь проклясть. К тому же твои походы в Ёми тоже вытянули из тебя много энергии. Ты едва всю себя не растратила на того, кому ты не нужна.

– Как же мне восстановить свои силы? – В узорах мелодии ветер стих окончательно. Редкие капли отдавали эхом в разреженном воздухе.

– Останься здесь, рядом со мной. Восстановись, наполнись. У тебя будет достаточно времени, чтобы усовершенствовать свои знания и навыки, научиться чему-то новому. Не думай о своем тенине и не переживай. Мандзю никуда за это время не денется. Он теперь надежно заперт во дворце вместе с наставником, находясь в плену своего уродства. Даже после того, как все родные, пройдя свой жизненный путь, покинут его, Мандзю все еще будет оставаться в замке и ждать свою Сягэ, которую ты заперла в пещере Ёми.

– За годы, которые я буду восстанавливаться здесь, кто-нибудь захочет войти во дворец и убить бессмертного урода… – вырвалось у меня.

– Не беспокойся, я позаботилась об этом. Когда ты убежала из дворца, я сделала так, чтобы больше никто не смог навредить твоему Мандзю.

– Что ты сделала, мама?

В ответ она лишь покачала головой – видимо, об этом мне не стоило беспокоиться. Пальцы матери остановились. Дождь закончился и принес обновление в мир. Я облегченно выдохнула.

– Останешься со мной, пока не решишь, что дальше будешь делать со своей жизнью, – улыбнулась мне мама. – К тому же не забывай, что отец все еще разыскивает нас с тобой. А здесь он никогда не сможет обнаружить тебя.

– Очевидно, придется задержаться в твоем уютном мире, мама.

Руки Нинтай-э потянулись ко мне, и я наклонилась, чтобы обнять в ответ. Ладони матери нежно гладили меня по спине. Совсем как в детстве, когда я была еще совсем маленьким лисенком.

– Хочешь, я сыграю тебе «Разговор в ночи»? – Подарив тепло своих объятий, мама отстранилась от меня.

– Знаешь, – вдруг вспомнила я, – а я ведь могу тебе подыграть.

Брови мамы поползли вверх, изогнувшись дугой, совсем как мост, на котором мы сидели.

– Вот как? Ты же совсем не умеешь играть на кото.

– А я и не говорила, что буду играть на твоем инструменте. У меня есть свой. – Я запустила руку в рукав и нащупала давно забытую окарину. – Вот, я на окарине научилась играть. И делаю это довольно сносно.

Я протянула маме глиняную свистульку с двенадцатью отверстиями. Нинтай-э взяла инструмент в руки и внимательно осмотрела.

– Неплохо. Кто же научил тебя играть на окарине?

– Сягэ. – Воспоминания вновь затянули меня в те сладкие дни, когда я только приступила к служению Аматерасу и наслаждалась дружбой с прекрасной тенинкой. – Когда был ее срок охранять хиганбану, нам пришлось скоротать вместе немало дней и ночей. Чтобы раскрасить их, она часто играла мне красивые мелодии. А однажды Сягэ принесла мне эту окарину в виде головы лисенка и предложила научить меня играть на ней, чтобы я тоже могла участвовать в общении с мелодией. Она была хорошим учителем и быстро помогла освоить этот нехитрый инструмент.

– Вот видишь, как добра была с тобой Сягэ. А ты ей отплатила тем, что не дала переродиться и заперла в царстве мертвых, лишив возможности встретиться с возлюбленным в новом воплощении и прожить счастливую жизнь.

– Да, Сягэ была не плоха. Я просто разозлилась на то, что Мандзю выбрал не меня, а ее, поэтому выместила свою злобу на несчастном духе.

– Надеюсь, ей когда-нибудь удастся выбраться оттуда.

– Не думаю, что это возможно.

– Ну что же, – мать сменила тему. – Раз ты хочешь мне подыграть, давай начнем с «Разговора в ночи»? Знаешь такую мелодию? Она несложная.

– Да, знаю. Мы с Сягэ часто играли ее. Так она делилась со мной своими чувствами к Мандзю. Благодаря им я узнала, насколько он прекрасен.

Нинтай-э передвинула мосты на кото, подготавливая струны к новой мелодии. Я же облизнула сухие губы, чтобы минуту спустя коснуться ими горлышка окарины и вступить в разговор с маминой душой. Сягэ была мне хорошим учителем. Помня ее уроки, я заглянула матери в глаза. Нинтай-э не отвела взгляда и позволила мне заглянуть к ней в душу. Теперь слова нам были не нужны. Пальцы коснулись струн. Самый высокий звук взмыл вверх и застыл вопросом в воздухе. Накрыв три отверстия в окарине, я вдохнула жизнь в свой инструмент.

«Может, расскажешь, что у тебя произошло с отцом? Ты же не только ради моего спасения вернулась в свой мир».

Пальцы испуганно пробежались по струнам, ускользая от ответа:

«Ну, знаешь… Всему когда-нибудь приходит конец…»

Окарина последовала за кото и накрыла его своим густым тоном.

«Ты ушла от отца? Расскажи».

Печальный вздох кото – и мелодия перестала спорить, из нее будто ушла вся жизнь, проведенная в стенах дома, где было пролито слишком много слез. «Не уходи от ответа, мама», – потребовала окарина и еще понизила тон.

«ЧТО ОПЯТЬ НАТВОРИЛ КОДЗО?»

«Кодзо? Ты впервые назвала отца по имени».

«Мне стало сложно называть его своим отцом. Я терпела, когда он издевался надо мной. Но причиненную боль тебе я простить не могу».

«Я ушла от Кодзо после очередной измены и побоев. Как-то я вернулась от своих родственников…»

Струны кото дернулись, звуки забегали, словно потревоженные бабочки вспорхнули с цветов и теперь не знали, куда опуститься. Я не торопила, не тревожила, просила бабочек вернуться и допить свой нектар.

«В нашем доме я застала мужа с другой кицунэ. Она была лишь чуть старше тебя. От слуг я узнала, что он собирался взять ее второй женой, но пока скрывал от меня. Я застала их в нашем супружеском ложе. Муж не ожидал меня увидеть и, застигнутый врасплох, разозлился. Накинулся на меня прямо на глазах той кицунэ и избил. Ей тоже было страшно. Закрыв лицо руками, кицунэ кричала ему остановиться, но он, охваченный злостью, вошел в раж и ничего не слышал, кроме своего гнева. Мне удалось вырваться, и я скрылась в своем мире. Больше я не вернусь к нему. Теперь мне все равно, если я опозорю свою семью, плевать, что скажут другие. Впервые я выбрала себя. И тебе, моя милая Мизуки, советую выбрать себя. Потому что, раз за разом выбирая отвергающего тебя Мандзю, ты теряешь себя».

Протяжный стон окарины поднялся к небу и достиг луны. Даже она, круглолицая ночная владычица, вздрогнула и еще ниже опустила свой печальный лик.

«Теперь я еще больше ненавижу своего отца. Убила бы его собственными руками за все, что он сделал с тобой!»

«Лучше подумай о себе. Мне вряд ли что-то грозит. А вот тебя он ищет повсюду, и очень усердно. Кодзо нанял слуг, чтобы найти свою дочь, – разослал ищеек по всем мирам. У входа в Высокую Долину Небес стоят его прислужники и ждут, когда ты вернешься туда. В мире людей бродят его наемники, чтобы, увидев тебя даже невидимкой, схватить и отправить к отцу. Он узнал о твоих похождениях в Ёми. Теперь и там, у входа, где находится твоя любимая лазейка, прячется кицунэ и ждет твоего появления».

Мелодия стала ровной, пальцы больше не взмывали над кото быстрыми птицами, струны перестали ранить их. Я же перешла на средние отверстия окарины, и теперь мои ответы были больше похожи на пение цикад в ночи.

«Останься здесь, в моем мире. Тут безопасно. Спрячешься от отца. С годами ему надоест искать тебя. А у его новой жены появятся свои лисята, и тогда он, возможно, переключится на них. Тебе нужно восстановить свою энергию и совершенствоваться. А пока изучай лисью магию, научись управлять танто как боевым оружием, изучай искусства и науки. И, главное, здесь ты сможешь подлатать свое сердце. Не видя Мандзю, тебе легче будет забыть его. Если ты выйдешь из моего мира сейчас, Кодзо непременно найдет тебя – уверена, не только я видела поток энергии, когда ты прокляла Мандзю. Отец схватит и накажет тебя. Оставайся. Выбери хоть раз себя».

«Я так и сделаю, мама…»

Окарина и кото перестали спорить и, наконец, нашли гармонию. Мелодия стала тише и была похожа на перешептывание двух подруг.

«В прошлый раз ты рассказывала о своем возлюбленном, который был с тобой до замужества. Ты не хочешь его разыскать? Возможно, вы могли бы начать все сначала – ты теперь свободна».

Легкий вздох струн и грустный смех кото дали мне понять, что я предложила очередную глупость.

«Прошлое осталось в прошлом, моя дорогая дочь. Он решил исчезнуть из моей жизни и больше никогда не появляться в ней. Я уважаю его выбор и приняла его. В этом мы с тобой и отличаемся, Мизуки. Ты бунтарка и все делаешь по-своему. Ты не захотела принять выбор своего Мандзю и отчаянно боролась за него. Ослушалась наказа отца и отказалась выходить замуж за того, кого он выбрал для тебя. Я немного завидую тебе. Если бы тогда, в юности, я ослушалась родителей и сбежала со своим любимым кицунэ, то, возможно, прожила бы наполненную счастьем и гармонией жизнь. Но тогда бы у меня не было тебя и твоих братьев. Поэтому я ничуть не жалею о том, что в моей жизни был Кодзо. Ты сама выбираешь то, что тебе нужно. Только, пожалуйста, выбирая свой путь, учитывай желания других людей. И, если они выбирают кого-то другого, научись уважать их выбор».

Пальцы Нинтай-э отпустили струны, и в воздухе повисла тишина.

– Я поняла тебя, мама, и сделаю все, чтобы вырвать из сердца Мандзю и забыть о нем.

– Мое дитя, – мать убрала инструмент и встала, раскинув руки, желая обнять меня. Я подошла к ней, чтобы ответить на ласку. – Как хорошо, что ты все поняла. У тебя лишь одна жизнь, и только тебе решать, прожить ее в тоске по неслучившейся любви с Мандзю или в легкости и радости, оставляя сердце свободным для того, кто однажды по-настоящему полюбит тебя.

– Ты права, мама. Правда, теперь меня мучает совесть, я хочу вернуть Мандзю красоту и освободить Сягэ.

– Сейчас ты не сможешь этого сделать – у тебя нет на это сил и энергии. Спустя столетия все восстановится и можно будет не только вернуть все, что ты разрушила, но и противостоять отцу, если он к тому времени не успокоится. Сейчас уже поздно. Пойдем в дом, я покажу тебе комнату, где ты будешь спать. Я постелила на татами сразу два футона, чтобы твоему измученному телу было мягче. А пышное одеяло согреет не только тебя, но и истерзанную душу.

Мы так и вошли в дом, обнимая друг друга за талию. Мама привела меня в комнату, где сёдзи выходили на каменный сад, разбитый вокруг маленького пруда. Узкая, усыпанная мелким белым камнем дорожка вела к чайному домику.

– Мне здесь нравится, – я повернулась к матери и крепко обняла ее.

– Я знала, что ты останешься довольна. Ложись, тебе нужно как следует выспаться. Утром я приготовлю рисовые пирожные с начинкой из персика. Мы съедим их в чайном домике. Гуляя по миру, я как-то забрела в Китай и стащила с кухни их императора желтый чай[61]. – Мама подмигнула мне и, стыдливо пряча улыбку, прикрыла губы ладонью.

– Кого-то мне это напоминает, – не сдерживаясь, я залилась веселым смехом. Впервые за долгое время я так беззаботно смеялась.

– Ммм… Даже не представляю, о ком ты. – Нинтай-э снова обняла меня. Так спокойно стало в материнских объятиях. – Хочешь, я научу тебя играть на кото? Долго ты еще будешь в свою свистелку дудеть? Окарина неплоха, но искусство игры на кото – куда более достойное занятие для бессмертной кицунэ.

– Я буду тебе благодарна, матушка, – я низко поклонилась ей. – Игра на этом инструменте подарит мне возможность соединяться мыслями не только с самой с собой, но и с теми, кто будет слушать мою игру.

– Спокойной ночи, Мизуки, – мать поцеловала меня в лоб и удалилась, сдвинув сёдзи, оставив меня наедине со своими мыслями.

Долгий, перенасыщенный событиями день, который принес мне слишком много боли, наконец закончился, и я смогла вытянуться на мягких теплых футонах во весь рост и расслабиться. Внутри блуждало ощущение смерти. Словно кто-то очень близкий и родной умер на моих глазах и я больше его никогда не увижу. Надежда на взаимную любовь с прекрасным тенином умерла во мне, оставив на губах горький привкус разочарования. Я решила последовать совету своей матери и вырвать с корнем из сердца цветок любви к Мандзю. За годы, что я проведу в уютном и безопасном мире матери, я наведу порядок в своей душе. Вымою ее дочиста, загнав все чувства в самый дальний угол кладовки, куда никогда не заглядывала. А если не удастся убить все ростки – запру в ней отвергнутую любовь на ключ, чтобы она больше не ранила меня.

Сон уже почти захватил меня, и тяжелые мысли отступили, как в горле сильно запершило. Я было решила, что проглотила огромную навозную муху и теперь она засела в горле и, желая выбраться наружу, трепыхается и царапает своими цепкими лапками и противными крыльями меня изнутри. Я попыталась прокашляться, но не получалось. Перевернувшись, встала на четвереньки и била себя по груди, пытаясь выбить из себя незваную гостью, но та не желала вылетать. Стало трудно дышать, горло сдавило. Я поднялась на ноги и, цепляясь за стены, побежала на кухню, чтобы выпить воды и протолкнуть муху дальше, раз она не торопилась выбираться наружу. Уже дойдя до кухни, меня охватили знакомые судороги, и я, задыхаясь, упала на пол. Пытаясь сделать большой вдох, мне вдруг удалось откашляться. Горло сжалось и с силой исторгло из себя инородное тело. Муха вылетела и, обездвиженная, упала на гладкие деревянные доски пола. Лунный луч, проникший в кухню сквозь раздвинутые сёдзи, осветил мою мучительницу. Нечто крошечное и алое лежало передо мной. Я взяла это двумя пальцами и поднесла к лицу. В лучах лунного света я разглядела крошечный бутончик хиганбаны. Точно такой же, какой я выплюнула недавно в лесу. Сколько цветов успело залететь мне в рот, пока я уродовала Мандзю? В следующий раз, когда буду в гневе, стоит тщательней следить за тем, что происходит вокруг. Я набрала в чашку воды и выпила, чтобы успокоить саднящее горло.

Годы летели сухими листьями, сорвавшимися с веток. Ветер времени уносил их, забирая с собой мои печали. Мои чувства к тому, чье сердце принадлежало другой, тлели, как кленовые листья. Они утратили сочную зелень любви и сначала краснели, как истекающее кровью сердце, затем кровь высыхала и становилась бурой. И в завершении своего жизненного цикла они превратились в труху, сдобрив собой почву для чего-то нового. Я обману себя, если скажу, что боль от безответной любви исчезла без следа. Рана была настолько глубока, что затягивалась многие годы и, перестав кровоточить, затянулась, оставив глубокий шрам на моем сердце. На смену пришла пустота, которую я пыталась заполнить самосовершенствованием.

Десятки лет я брала у матери уроки игры на кото и отточила свои навыки так, что играла лучше своей учительницы. Теперь мне не составляло труда играть мелодию «Спелая вишня», которая могла коснуться души того, кто слушает. И получалось у меня это так же, как у Сягэ, когда мы жили в Долине Аматерасу. Я бы могла сыграть с ней и посоревноваться в искусной игре. Но, увы, это было невозможно.

Отточив умение касаться струнами людских сердец, я принялась изучать толстые тома по лисьей магии. Это занятие мне так нравилось, что временами забывала про сон. Уходя в лес, созданный в иллюзорном мире матери, я практиковалась на травах и деревьях, делая это вполсилы. Тратить много энергии Нинтай-э не разрешала. Мое восстановление проходило не так быстро, как мне того хотелось. Поэтому проверить, как будет действовать моя магия, если применить полную силу, не было возможности. Но я жила надеждой, что, когда вернусь в реальный мир, у меня получится противостоять отцу и его приспешникам. А еще в душе я лелеяла надежду на то, что смогу отменить свое проклятье и вернуть красоту Мандзю. Сердце по-прежнему отзывалось хоть и тупой, но все же болью, когда перед глазами вставал образ обезображенного принца. Если бы я могла применить свою магию и повернуть время вспять, то непременно сделала бы это и вернулась в тот ужасный день, Мандзю не корчился бы от боли. Нет, я бы отмотала время до того момента, когда я пошла к Аматерасу, чтобы никогда не встретиться с теми тенинами, изменившими мою жизнь и душу. Повернулась бы в другую сторону и ушла бы в мир смертных, прикинулась бы обычной девушкой и жила бы отшельницей на краю какого-нибудь села. Я часто мысленно возвращалась в то время и проигрывала иные сценарии своей жизни. Главным было – никогда не встречаться с Мандзю. Этими мыслями я делилась с матерью.

– Того, что уже произошло, не вернуть. Запомни то, что случилось, как урок и в будущем избегай прежних ошибок. Тогда ты не будешь топтаться на месте и бегать по кругу. С усвоенными уроками сможешь пойти дальше и наконец найти свое счастье. Ты не нашла в глазах Мандзю свой дом, как ни старалась. Но все равно пыталась заполучить его. В следующий раз попробуй отдать свое сердце тому, кто примет тебя как родную долгожданную гостью и будет счастлив принять в подарок твои чувства. Истинная любовь – это не борьба, а спокойная гладь воды, где тебе комфортно и счастливо одновременно. Понимаешь? – наставляла меня мать во время ежеутренних сражений на танто.

– Танто легко спрятать в рукаве. Тот, кто решит напасть на тебя, будет уверен, что ты безоружна. И тогда сможешь одним ловким движением избавиться от неприятеля, который не будет ожидать от тебя подобного смертоносного выпада.

Эти слова я хорошо запомнила, и с каждым днем во мне крепла уверенность, что смогу отбиться и не попаду в руки к отцу. Я не хотела замуж за того, кого мне выбрал отец. Я вообще не хотела замуж. Особенно если Кодзо подобрал для меня мужа такого же, как и он сам. Веками терпеть измены и побои, как моя мать, мне не хотелось.

После того как с помощью самосовершенствования мне удалось залатать свое сердце и я избавилась от чувств к Мандзю, время для меня изменилось. Оно начало бежать незаметно. Столетия пролетали, как жаркие летние месяцы. Когда радуешься жизни, не успеваешь замечать, как утекает время. Я лишь оглядывалась назад и с удивлением обнаруживала, как один за другим появляются новые лисьи хвосты, прибавляя мне сил. Наступил день, когда я насчитала их ровно девять – максимум, доступный каждой взрослой кицунэ. Теперь во мне была полная сила, способная на многое. Я чувствовала себя обновленной. Так прошла тысяча лет.

* * *

– Я чувствую, что готова покинуть твой мир, матушка. Во мне накопилось достаточно жизненных сил и магической энергии, чтобы вернуть красоту Мандзю и не навредить себе при этом. Я больше не могу испытывать чувство вины перед ним, оставаясь здесь. К тому же у меня появилось достаточно навыков и умений, чтобы противостоять отцовским помощникам и ему самому. Я готова, матушка! – собравшись с духом, я сообщила матери. Мы сидели в чайной беседке, когда в нашем с ней мире вдруг пошел сильный дождь. Уверена, Нинтай-э знала, что этот день настанет, и ее чувства пролились хмурым ливнем. Будто она хотела выиграть еще один день и задержать меня возле себя еще на несколько мгновений.

– Я ждала этих слов, – наливая дымящуюся жидкость из чайника в мою пиалу, ровным голосом ответила мать. – Побудь со мной еще один день. А утром вернешься в мир смертных. Я как раз успею получше наточить твой танто.

– Но мой нож и так достаточно острый. Он с легкостью разрежет летящий лепесток сакуры на ветру.

– Не противься, дитя мое. Дай матери проявить заботу о тебе.

Вечером мы стояли на изогнутом мосту и любовались игрой золотистых карпов кои в пруду. Я заметила, что вместо привычной полной луны в небе появился месяц. Было непривычно видеть луну такой… обновленной.

– Месяц? Это что-то новое, мамочка. С каких пор ты перестала любить полнолуние? – подтрунивала я над матерью.

– Пришла пора для изменений. Нет ничего благоприятней, чем начинать новую жизнь в зарождающийся месяц, – улыбнувшись, ответила Нинтай-э и достала мой танто и точильный камень из рукава. – Не хочешь сыграть мне на кото напоследок?

– С удовольствием, – ответила я и села на мост. Оттачивая новый навык, я провела рукавом над гладкими досками, и инструмент послушно материализовался, ожидая момента, когда мои пальцы снова коснутся его. – Что ты хочешь, чтобы я сыграла для тебя? Может, «Сакуру»?

– Я слушала ее в твоем искусном исполнении множество раз, – мать задумчиво провела точильным камнем по острию и без того идеально наточенного танто, и оно отозвалось длинной синей искрой. – Сегодня я хочу послушать «Танец умирающего журавля».

Искры, извлекаемые точильным камнем, показались мне необычными. Я еще не видела таких. Танто с жадностью поглощал их, впитывая, словно влагу. Я зажмурила глаза и тряхнула головой, отгоняя от себя образ лезвия, чтобы настроиться на мелодию.

– Вам хочется намочить рукава слезами, матушка? – настраивая мосты для струн, нежно улыбаясь, спросила я.

– У меня есть более весомый повод намочить рукава сегодня, но мне хочется скрыть его за печальной мелодией. – Нинтай-э слегка наклонила голову, приглашая меня начать играть.

Чтобы не ранить пальцы о струны, я надела на них специальные коготки, которые вырезала из коры бамбука. Они легко цепляли струны, и пальцы оставались невредимыми. Не говоря больше ни слова, я прикоснулась к кото. Под пальцами зажурчала вода, рожденная в ледниках горы Фудзи. Быстрой стрелой она понеслась вниз, туда, где наполняется тихая заводь. Там, у высокой травы, по очереди вытягивая длинные шеи, оберегала свое гнездо журавлиная пара. Эти прекрасные птицы создают пары на всю жизнь и уже не могут друг без друга. Умирает один – погибает и второй. Таков выбор журавлей: один партнер на всю жизнь.

Рожденные музыкой образы проплывали перед глазами, рисуя в воображении картину надвигающейся трагедии.

Отец-журавль принес своей супруге небольшую рыбку, чтобы она могла подкрепиться, пока высиживает два крупных яйца. Отдав спутнице сердца угощение, самец отправился обратно к пруду. Для растущей семьи нужно больше еды, и он счастлив стараться для своей супруги. Здесь, в высокой траве журавли были не единственными обитателями.

Надежно спрятавшись от посторонних глаз, за гнездом следила лисица. Ей, рыжей охотнице, очень хотелось полакомиться теплыми журавлиными яйцами. Дождавшись, когда самец отлетит подальше, она подобно молнии кинулась на гнездо, в котором сидела ничего не подозревающая будущая мать. Пронзительный крик журавля нарушил привычную тишину пруда. Быстрая лисица схватила одно яйцо, но так и не успела полакомиться им. Опомнившаяся мать в гневе кинулась на воровку, норовя клюнуть злодейку в голову, чтобы та выпустила из пасти драгоценное яйцо. Лиса добычу не выплюнула и, выпустив острые когти, со всей силой ударила журавлиху по крылу. Мать взвыла от боли, выгнув длинную шею, но не отступила.

На крик прилетел самец, дав возможность супруге вернуться в гнездо и охранять оставшееся яйцо.

Среди молодой, сочной травы разыгралась настоящая битва за жизнь потомства. Журавль взмыл в небо и с высоты кинулся на лисицу, разя ее острым клювом. Злодейка боли не стерпела и, выплюнув яйцо, кинулась на отца-журавля и перебила тому крылья. Журавль, кружась на месте от боли, подбежал к покинутому яйцу, длинными ногами отбиваясь от настырной лисицы. Он гнал ее прочь, но голодная злодейка не оставляла попыток. Раз за разом она кидалась к израненному журавлю и норовила перекусить храброму воину шею. Тот, раскинув в стороны переломанные крылья, кружил у яйца, не давая хищнику подобраться к нему поближе. Супруга кричала, пытаясь отогнать нахального зверя от своей семьи, но ее голос не был слышан в пылу борьбы. Лисица принялась прыгать вокруг журавля, чтобы сбить того с толку. Это было похоже на слаженный парный танец. Журавль кружил у яйца, а лисица вокруг журавля, вытягивая из него последние силы. Как только враг пытался приблизиться к яйцу, самец устремлял к нему свой острый клюв, норовя пробить голову. Казалось, этот смертельный танец будет длиться бесконечно, но силы начали покидать журавля. И тогда, заметив, что стойкий воин готов упасть, лисица бросилась на прекрасную птицу, одним ударом повалила на землю и перегрызла несчастному горло. Журавль пал, испуская последний дух. Громкий, протяжный плач разнесся по тихой заводи. Его супруга в прощальной песне возвестила о своем горе, пока победительница той схватки лакомилась ее детенышем. Насытившись, лисица почувствовала усталость и оставила поле битвы, где только что разрушила журавлиную семью.

Звуки стихли, пальцы замерли на струнах. Я заметила следы слез на своих щеках. Мать, отбросив точильный камень и танто, вытирала лицо промокшими от слез рукавами.

– Не будь той лисицей, Мизуки. Помни об этом и береги себя, – прошептала мама и протянула мне свеженаточенный танто. По лезвию ножа пробежала искрящаяся синяя молния. Поклонившись матери, я спрятала танто в рукав.

* * *

Япония, XV век н. э.

Нанива больше не столица

Утром я оказалась в Наниве, где не была целую тысячу лет. Из теплого, уютного маминого мира я попала в мир смертных, где была зима. По хмурому небу ползли тяжелые, наполненные снегом тучи. Ветер гнал их в сторону гор. Грузные, подобно беременной деве, тучи неохотно тащились туда, куда направлял их ветер. Они не сопротивлялись, но я точно знала, что к ночи они вернутся и разродятся крупными снежными хлопьями. Тело почувствовало колючий холод. Я невольно съежилась, подула на руки и сотворила себе теплую накидку, в которой даже мокрый снег мне будет не страшен.

Это был все тот же лес, в котором нашла меня Нинтай-э, когда, обессиленная, я лежала на ковре из опавшей листвы и мучилась от душевной боли. От нахлынувших воспоминаний меня пробрала дрожь. Девять хвостов затряслись и вздыбились. Пришлось пригладить каждый, чтобы успокоиться. Пальцы просачивались сквозь гладкий, мягкий, длинный мех. Это успокаивало. Я отряхнулась, и мои хвостики спрятались. Мне нужен был человеческий облик, чтобы пробраться в город и разузнать у смертных о том, что произошло в Наниве за тысячу лет и жив ли еще Мандзю. Теперь у меня было достаточно сил, чтобы отменить свое проклятье и не навредить себе. Идти во дворец было страшно, ноги сами туда не шли. Чтобы оттянуть время, я решила прогуляться для начала по городу и послушать болтовню смертных. Мир вокруг, может, и изменился, а вот мои привычки – нет.

Император Корэмицу исчез с лица земли сотни лет назад. К этому времени он уже успел несколько раз переродиться и забыть о моем существовании. Весь императорский двор тоже. Меня здесь могли помнить только Мандзю и его всюду сующий нос Хитати. Раздумывая над планом действий, я вошла в Наниву и сразу же взглянула туда, где когда-то стоял дворец. Его не было! Посреди города стоял лес. Не веря своим глазам, я пошла к тюрьме, в которой собственноручно заперла Мандзю. Войдя в лес из бамбуковых деревьев, я увидела узкую тропу и пошла по ней. Тропинка, по которой, очевидно, нечасто ходили, привела меня к заросшему рву, некогда окружавшему императорский дворец. Вода в нем стояла зеленая, покрытая вязкой ряской, ров зарос камышом. Со всех сторон раздавалось нестройное кваканье лягушек. Я подняла голову и еле узнала заросшую вьющимися растениями некогда величественную стену дворца. Местами она была изъедена непогодой и временем настолько, что камень не выдержал и раскрошился. Некогда белая стена почернела и покрылась плесенью. Сердце сжалось внутри от одной мысли о том, что за ушедшие столетия могло произойти с Мандзю. Я навострила уши и прислушалась в надежде услышать голоса за стеной. Но ничего, кроме завывания ветра, не смогла уловить. Пришлось обойти изуродованную временем стену и найти дворцовый вход. Я ничего не узнавала, так что это оказалось довольно сложно. Но ворота я все-таки нашла. Они не были похожи на те, из которых я вышла тысячу лет назад. Эти были старые и тяжелее прежних, но видно, что их заменили лет двести назад и продолжали ими пользоваться. Только на них не прижилась вездесущая зелень. Осторожно ступая, я подошла к воротам и приложилась ухом к шершавой, изъеденной временем древесине. Тишина и ветер поселились здесь. Ни единого живого звука так и не удалось расслышать. Я подергала ручку ворот в надежде, что они откроются. Дерево мне не поддалось – ворота оказались заперты изнутри. Мороз прошелся по коже и пробрался внутрь, пробирая до костей. Тяжелый ком подкатил к горлу, и меня начало тошнить. Войти сквозь ворота я не решилась. Мне нужен был новый план действий, поэтому я вернулась в город.

Здесь жили совсем другие люди. Они отличались от тех смертных, которых я привыкла видеть тысячу лет назад. Здесь кипела жизнь. Центральная улица обзавелась крупными торговыми лавками, постоялыми дворами и питейными домами, от которых пахло чаем и саке. Вход в каждый дом был украшен тётинами – пухлыми фонарями из красной бумаги, которая держалась на бамбуковой спирали. Внутри была емкость, куда заливали рапсовое масло, посередине вставляли фитиль из хлопка. На фонарях черной тушью выводили имя хозяина дома. Внутренняя дрожь в моем теле соединилась с внешним холодом, и, окончательно озябнув, я решила зайти в питейную, откуда исходили терпкий аромат чая и запах перебродившего кислого риса, из которого делалось саке.

Я вошла внутрь и осмотрелась. В большом зале стояло много низких столов, за которыми сидели ремесленники, местные торговцы, путники, которые, замерзнув на улице, решили согреться чаем или чем-нибудь покрепче. У смертных на столах стояли блюда с гречневой лапшой, суси, тепурой и соба. Множество запахов ударили в нос, и я сглотнула тут же набежавшую в рот голодную слюну. Повертев головой, я поискала свободный стол, но так и не нашла.

– Садись сюда, здесь есть свободный столик, – окликнул меня толстобрюхий самурай в дорожной одежде. Я повернула к нему голову, и он указал мне на столик, который был спрятан за ширмой.

Благодарно кивнув ему, я села за свободный стол и стала ждать, когда меня почтит своим вниманием трактирщик. Зоркий глаз хозяина быстро заметил меня.

– Что будете пить, уважаемая госпожа? – поклонившись, спросил трактирщик.

– Для начала принесите чай и рисовые пирожные.

– У нас есть отменные лапша и темпура, – заискивающе улыбнулся трактирщик. – Такой красавице не стоит гулять по улице в такой холод на голодный желудок.

– И их тоже несите, – брезгливо сморщив нос, я согласно махнула рукой.

Хозяин поклонился и ушел. А я попыталась разглядеть посетителей трактирчика, чтобы выбрать кого-нибудь из местных и завести с ним разговор. Возможно, даже угощу саке, чтобы разговорить его получше и выведать у него все, что известно в Наниве о заброшенном замке. Но за широкой спиной заезжего самурая ничего не было видно. Выругавшись про себя, я отпила из чаши поставленный передо мной дочкой трактирщика чай. Догадаться было не трудно – это была более молодая, женская копия хозяина заведения. К счастью, когда мне принесли дымящуюся лапшу, самурай, загораживавший своей необъятной спиной весь вид, расплатился и ушел. Теперь стало намного легче выбрать себе жертву.

– Скажите, юное создание, – обратилась я к дочери трактирщика, – я много странствую и в вашем городе впервые. Не могли бы вы рассказать мне о Наниве?

Услышав о том, что ее назвали юным созданием, щеки девушки стали ярче сока граната. Она вежливо поклонилась мне:

– Что же вы хотите узнать о нашем городе, госпожа?

– Я слышала, что раньше это была столица Японии и это был самый богатый город в стране. А сейчас я наблюдаю обветшалый, обычный городишко, утративший былую пышность.

– Что вы, госпожа?! – глаза маленькой трактирщицы округлились. – Какая столица? Ее перенесли отсюда еще в восьмом веке. Нанива давно уже простой город. Об этом помнят лишь сенсеи, монахи да ученые мужи.

– Но вы же помните про это, – не тая усмешки, сказала я.

Девушка снова залилась краской.

– Просто мой дедушка учил детей в семье одного самурая. И меня заодно обучал.

– А как вас зовут, простите за нескромность?

– Айягина, – отвесив очередной поклон, ответила дочь трактирщика. – Могу я узнать ваше имя, молодая госпожа?

– Можешь так и звать меня – госпожа.

– Хорошо, госпожа, – покорно поклонилась Айягина.

– Где же теперь столица? В какой город перенесли?

– Вы разве не знаете? – прищурившись, с подозрением спросила она.

– Я же сказала, что много путешествую. Еще в детстве родители увезли меня из страны, и только сейчас мне удалось вернуться сюда. Хотелось бы узнать о родной стране побольше, – нагло врала я.

– Столица сейчас находится в Киото, там, где царит мир и спокойствие. Это на острове Хонсю, – добавила Айягина.

– А что у вас за заброшенный дворец посреди города, который оброс лесом? – не стала тянуть время и перешла сразу к делу.

– О госпожа, вам лучше туда не ходить, – со страхом в голосе предостерегла меня трактирщица.

– Отчего же?

– В том дворце живет самое настоящее чудовище, – заговорщически прошептала Айягина.

Чудовище. От этого слова все перевернулась внутри. Где-то глубоко в сердце отдало чем-то теплым и родным. Значит, жив и, как я и завещала, наводит страх на местных девушек. Потерпи еще немного, Мандзю. Скоро я освобожу тебя от проклятия – за этим я сюда и пришла. Воспоминания волной цунами подкатили к горлу. Еще мгновение – и тепло прежних чувств готово было выплеснуться наружу. Столетия самосовершенствований, проведенные в мире матери, не прошли даром. Я приказала своему сердцу успокоиться и биться ровно, а цунами из воспоминаний и чувств проглотила, как застрявший в горле ком. Они смиренно опустились вниз и растворились где-то в желудке. Я была рада тому, что на практике мне удается контролировать свои чувства и все еще жаждущее любви беспокойное сердце.

– Айягина! – грозный голос трактирщика окликнул мою собеседницу, и та испуганно вздрогнула. – Ты долго еще бездельничать будешь? А еду нашим посетителям кто будет относить? Болтая целыми днями с гостями и не работая, ты быстро разоришь меня!

– Простите меня, госпожа, – пискнула девушка. – Мне надо бежать.

Она коротко поклонилась и развернулась, чтобы уйти, но я успела поймать ее за руку.

– Подожди, Айягина, – я потянула ее и вернула обратно к столу. Та слабо вырывалась, с опаской оглядываясь на отца. Голова втянута в плечи, спина сгорбилась. Эта поза мне была слишком знакома. Именно так я стояла перед отцом в ожидании очередного наказания. Я показала рукой на свои блюда. – У вас такие щедрые порции, что мне ни за что не съесть их одной. Ты не хочешь помочь мне и присоединиться к моей трапезе?

– Ой, госпожа, что вы! – она испуганно замахала на меня руками. – Отец убьет меня за подобное!

– А если я заплачу твоему отцу втрое больше, чем стоят эти блюда, и закажу еще, он позволит тебе разделить со мной трапезу? Я, знаешь ли, совершенно не могу есть в одиночестве.

– Не знаю, отец, пожалуй, убьет меня, – Айягина сжалась и затравленно посмотрела на отца, который стоял у входа в таверну, уперев руки в заплывшие жиром бока.

– Уверена, он не откажется от лишних денег. Позови его ко мне.

Напуганная девушка убежала к хозяину харчевни. Мне оставалось дождаться, когда жадность этого смертного возьмет верх и он отпустит дочь посидеть за моим столом. Спустя несколько мгновений хозяин стоял у моего стола.

– Деньги вперед, – улыбаясь желтыми, прогнившими зубами, сказал он.

– Разумеется. – Одарив его своей самой сладкой улыбкой, я отсыпала ему щедрую горсть монет. – И принеси нам еще собу и бобовых лепешек.

Увидев в руках свою недельную выручку, трактирщик несколько раз поклонился и убежал на кухню.

– Надеюсь, твой отец не станет тебя ругать за то, что составишь мне компанию, а, наоборот, поблагодарит, что ты помогла сегодня заработать для него побольше денег.

– Не знаю. – Айягина бросила тревожный взгляд в сторону отца. Тот делано отвернулся и принялся убирать столик после ушедших посетителей. – Мой отец очень строг…

– Ты не расскажешь мне о том чудовище? – я вернула разговор в нужное мне русло. – О том, что живет в заброшенном дворце.

– Ах, этот. Я туда ни разу не ходила. Никто не ходит, разве что… – Она задумчиво прикусила губу и отвела взгляд.

– Разве что… – я подтолкнула ее продолжать.

– Не знаю, правда ли это, – оживившись, начала рассказ девушка. – По городу ходит легенда, что тот дворец заколдован одной злой кицунэ. Тысячу лет назад во дворце жил очень красивый принц. Он был не только прекрасен лицом, но и очень мудр и умен. Великий император часто брал его ребенком в зал для приемов, чтобы он помогал решать проблемы и споры людей. Простой люд любил его, и все ждали, что он станет самым лучшим и заботливым императором Японии. Но о его невероятной красоте еще при жизни ходили легенды. Много девичьих сердец разбилось благодаря невероятной внешности принца. Он по-доброму отвергал все любовные признания, но от этого было не легче. Все ждал ту самую, которая в его жизнь так и не пришла. Злая кицунэ тоже позарилась на прекрасного принца. Приходила к нему попытать счастья в любви. Но ни ее красота, ни ее способности к магии не помогли завоевать любви наследного принца. И тогда отвергнутая лисица решила отомстить и наложила на него проклятье. Сделала бедняжку бессмертным и изуродовала его лицо. Он стал выглядеть таким чудовищем, что всякий, кто взглянет на него, сразу же поседеет от ужаса. Увидев, что натворила, кицунэ сжалилась над ним и подарила ему фарфоровую маску с точной копией его красивого лица. И теперь он живет один в замке, бродит среди красивого и очень ухоженного сада. Все еще ждет свою возлюбленную. Вот такая ходит легенда об обитателе заброшенного замка.

Слушать о себе как о злом персонаже оказалось не очень приятно. Видеть свои поступки глазами других людей было тоже неприятно. Я никогда не считала себя такой отвратительной и ужасной. Мне всего лишь хотелось любви. Разве это так плохо? Но мои поступки говорили о том, что я настоящая дрянь, и от этого на душе стало паршиво. Теперь еще страшнее было возвращаться во дворец и встретиться с Мандзю, чтобы снять с него свое проклятье.

– А ты сама в это веришь? – натянув улыбку, спросила я.

– Ну, не знаю, – глаза девчонки забегали, стало понятно: она точно верит. – Бабушка моей подруги ходила в этот замок, когда была молода. Целых два раза там была.

– А зачем она ходила туда?

– Раньше, много столетий назад, девушки пробирались во дворец, чтобы посмотреть на принца. Никто не верил, что можно жить вечно. Они видели его в маске и влюблялись в лицо, изображенное на ней. Говорят, та маска очень красива. Но принц снимал маску перед ними, и все видели перед собой чудовище. Девушки в ужасе убегали от него. Некоторые даже седели и становились похожими на старух – настолько страшно его уродство. Но потом стали замечать, что те, кто видел чудовище без маски, даже те, кто поседел, в тот же год удачно выходили замуж. Теперь девушки, которые хотят выйти замуж, но их никто не берет, или же те, которым хочется выйти поскорее за своих возлюбленных, но те не торопятся, пробираются через лазейку в замок и ищут встречи с чудовищем. И все потом удачно выходят замуж.

– Так уж и все? – с недоверием спросила я.

– Все. Мне рассказывали, что из соседней деревни в замок пробралась молодая женщина, которую никто не хотел брать в жены из-за ее врожденного недостатка. Ее нога была короче другой, и из-за этого она все время хромала. Совсем отчаявшись, девушка пробралась во дворец и увидела чудовище. На следующий год она приехала к нам на ярмарку продавать свой урожай риса с большим животом. С ней был муж, и он очень тепло относился к ней. Никто не хотел верить своим глазам.

– И ты, конечно же, тоже хочешь поскорее выйти замуж, чтобы отец больше не бил тебя? – Я видела ее мысли и попала прямо в цель.

– Что вы, госпожа! – воскликнула дочь трактирщика и покраснела.

Айягина умолкла, опустила глаза и принялась ковырять палочками лапшу. За опустевший после ухода самурая стол сели два молодых ремесленника. Они громко болтали, и один из них то и дело бросал заинтересованные взгляды в спину моей собеседницы. Та, услышав голоса пришедших, покраснела еще больше и теперь была похожа на очищенную от кожуры свеклу. Заметив это, я не стала ходить вокруг да около.

– Отец не разрешает тебе встречаться с ним? – я кивнула в сторону одного из парней.

Девушка заерзала, уткнулась лицом в миску и тихо, чтобы слышала только я, прошептала:

– Отец был бы не против. Он хороший, работящий парень и почитает своих родителей. Только вот он сам не знает, чего хочет. Говорит, что еще слишком молод, чтобы жениться. Хочет заработать побольше денег на семейную жизнь.

– А ты устала ждать и хочешь его решение ускорить, – мне нужно было ее подтолкнуть, и я озвучивала ей ее же мысли.

– Ну, не знаю, – она коротко посмотрела на меня и снова спрятала глаза.

Я наклонилась к ней пониже и почти коснулась губами ее уха:

– Боишься одна идти к чудовищу?

Айягина быстро кивнула, не глядя мне в глаза.

– Я тоже одна боюсь туда идти. Я слышала про чудовище. И пришла в город за тем же, за чем и все незамужние девушки. Поэтому и решила тебя расспросить о нем, чтобы удостовериться, что все это правда. Хочешь, вместе пойдем в тот дворец, как только стемнеет?

От неожиданности Айягина выронила палочки, и те, со звоном стукнувшись о миску, упали на стол.

– Не бойся. Отец твой об этом не узнает. Я сейчас уйду отсюда и после того, как закроется трактир, буду ждать тебя у входа в лес у замка. Там есть узкая тропинка. Придешь?

Та молча кивнула, взяла бамбуковые палочки, не глядя поковыряла ими в миске с лапшой, но, так ничего не выудив, отложила.

– Договорились. Я буду тебя ждать, когда будет совсем темно.

Она снова кивнула. Один вопрос мучил меня, и я решилась задать его напоследок:

– Неужели за тысячу лет никто не захотел напасть на дворец и убить чудовище?

– Любой, кто приходит туда с мечом или другим оружием, тут же превращается в дерево. Те деревья в лесу, который окружает старый дворец, – это те, кто приходил к чудовищу с недобрыми намерениями. Люди давно оставили попытки досадить чудовищу. Давно смирились. Никто не хочет стать деревом. Мы привыкли к такому соседству. Горожане не трогают его, а он нас. Все делают вид, что внутри леса ничего нет.

Так вот что имела в виду Нинтай-э, когда говорила не беспокоиться о безопасности Мандзю, она позаботилась о нем. Моя мудрая матушка и здесь все предусмотрела. Надо будет поблагодарить ее при следующей встрече.

– Если пойдешь со мной сегодня ночью в этот дворец, я щедро заплачу, и ты сможешь купить себе хорошее приданое. Тогда твой отец точно не станет возражать против свадьбы с твоим ремесленником.

У девчонки загорелись глаза, и она согласно кивнула.

Попрощавшись с Айягиной, я вышла из трактира и отправилась бродить по городу, который не видела тысячу лет. Привычные места изменились, и было интересно знакомиться с Нанивой заново. До вечера оставалось достаточно времени, чтобы мысленно подготовиться к встрече с Мандзю. Мне было страшно. Когда я выходила из мира матери, была уверена, что с невозмутимым лицом войду в замок, встану перед ним и, глядя ему в глаза, пущу поток своей магической энергии и сниму проклятье. Но как только я оказалась у ворот замка, вся моя решимость улетучилась. Страх сковал меня настолько, что лишил сил и ноги стали ватными. Вся моя решимость испарилась, как мокрый снег под лучами весеннего солнца. Страшно войти и увидеть то, что я натворила много веков назад. Ощутить весь ужас содеянного и посмотреть на него. Чтобы отменить проклятье, нужно смотреть Мандзю в глаза, не отрываясь. В глаза, в которых я так и не обрела свой дом. Было одновременно стыдно и страшно. Обезображенный мною принц явно не обрадуется, увидев меня. Услышать снова слова, полные презрения и даже ненависти, было бы больно. Кто бы мог подумать, что взрослая девятихвостая кицунэ до дрожи в коленях будет бояться встречи с человеком, которого сама же прокляла. Мандзю не сможет навредить мне, но старая рана в сердце, нанесенная его отказом, вдруг открылась перед вратами его заброшенной обители и норовила опять начать кровоточить. Да, я приказала сердцу молчать, и оно послушно безмолвствовало. Но я не властна была приказать старой ране затянуться обратно. От этого ноги не слушались и не хотели идти на встречу с Мандзю. Там, в лесу, окружающем старый замок, созрел мой трусливый план. Если отправиться во дворец не одной, а с кем-нибудь, кто бы смог отвлечь в первые мгновения внимание отшельника-принца, мне будет не так страшно. Для этого я и подговорила глупышку смертную составить мне компанию. Знала бы она, что я и есть та самая кицунэ, которая создала в стенах дворца чудовище, которое теперь вынуждено в одиночестве бродить по прекрасному саду, она бы в ужасе отвернулась от меня и бежала быстрее, чем от лица чудовища. Когда Мандзю увидит Айягину и привычно снимет перед ней свою маску, я незаметно подкрадусь к нему. И когда напуганная до смерти бедняжка будет выбегать из дворцовых стен, сверкая пятками, неожиданно возникну перед ним и сниму проклятье. А там будь что будет. Главное, не струсить перед ним и сделать свое дело. Но готовить план и воплощать его в жизнь – это не одно и то же, к сожалению.

С наступлением темноты ветер пригнал снеговые тучи обратно в город. Напитавшиеся влагой с гор, они нависли над крышами домов, заставляя редких прохожих кутаться в одежды и ускорять шаг. Никому не хотелось попасть под напитанный влагой снег и промокнуть. Несмотря на непогоду, я, как и условились, стояла у края леса и ждала дочь трактирщика. Снег падал крупными хлопьями и легко ложился на подмерзшую землю, не желая таять. Я ходила взад-вперед, переживая, что Айягина побоится отца и не сможет прийти. Но мне хорошо было известно, что такое безответная любовь и жгучее желание вырваться из-под власти отца, поэтому не теряла надежды на то, что эта девчонка все-таки придет. Снег все падал и не желал заканчиваться. Носки насквозь промокли, ноги озябли. Пришлось забраться на ветку дерева, чтобы хоть как-то защитить их от колючей влаги и хоть немного согреть. Когда мое терпение почти закончилось и я уже была готова отправиться в замок одна, вдали появилась темная хрупкая фигура, которая, быстро шагая, втягивала голову в плечи и озиралась по сторонам. Легко было признать в ней дочь трактирщика.

– Ты все-таки пришла, – спрыгнув с дерева, я подошла к девушке. – А я уж было решила, что ты не придешь.

– Нужно было прибрать трактир после закрытия, госпожа, – робко ответила Айягина и спрятала руки в рукава.

– Ну, пойдем, покажешь, где тут вход во дворец. Ворота-то заперты изнутри.

– Там есть небольшой лаз. Через него все ходят.

– А ты откуда знаешь, раз никогда там не была? – усмехнулась я.

– Бабушка подружки рассказывала. Она все подробно описала, нетрудно будет найти.

Выудив из рукава мешочек с золотыми монетами, я протянула его Айягине. Та, молча поклонившись, приняла плату и быстро спрятала его на груди, под нижнее кимоно.

Мы шли по лесу, храня молчание. Нас окружали самые разные деревья. После рассказа Айягины я по-другому смотрела на них. Деревьев было бесчисленное множество. Это были все те, кто хотел лишить жизни Мандзю. Мне не было жалко их – заслужили. Мать еще гуманно поступила с ними. Я бы расправилась с ними более жестоко. Никто не может причинять вред тенину, включая меня.

Лесная дорога привела нас к воротам дворцовой стены. Тем самым, у которых я стояла сегодня утром. Я вопросительно посмотрела на свою спутницу. Та, приложив палец к губам, показала мне на одну из досок. Она была ровно посередине одной из створок и, как оказалось, неплотно прилегала ко всем остальным. Девушка взялась за нее замерзшими пальцами и тихонько отодвинула. Между внешним миром и дворцом образовалась щель, достаточная для того, чтобы через нее могла пролезть хрупкая девушка. Айягина пропустила меня вперед, придерживая тяжелую доску. Оказавшись внутри, я так же придержала деревяшку, чтобы дать возможность своей спутнице присоединиться ко мне.

Вокруг было темно. Лишь в нескольких сёдзи горел тусклый свет. Пугающая тишина окружила нас.

– Госпожа, мне страшно, – прошептала Айягина и схватилась за мою руку.

– Ну, и как мы будем искать это чудовище? – не обращая на нее внимания, спросила я.

– Говорят, он каждую ночь бродит по саду и смотрит в небо. Молит о чем-то великую богиню.

– Тогда пойдем ждать чудовище в саду, – сказала я и решительно направилась по сильно изменившейся, но хорошо известной мне дорожке.

– Подождите меня, госпожа, – тихо пискнула дочь трактирщика и снова вцепилась в мою руку.

Каждый шаг здесь отзывался болью. Все надежды, все планы, которые я строила много лет, чтобы добиться взаимной любви от Мандзю, разрушились одним его словом. Старая боль и обида, которые, я думала, покинули меня за столетия, что я отсутствовала здесь, в одно мгновение вернулись. Как могла дальняя кладовка в моем сердце, где я заперла чувства на целое тысячелетие, так быстро распахнуть свою дверь?! С каждым шагом, приближавшим меня к злополучному саду, ноги отказывались слушаться меня. Захотелось бросить все и убежать и не видеть того, кого я когда-то любила больше жизни. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух и заставить свое сердце биться медленней.

Прекрасный сад тысячи лепестков, который мало изменился с тех пор, безмолвно раскинулся у стен замка. Мы спрятались за стволом старой магнолии, которая заслонила нас своими вечнозелеными крупными листьями. Стараясь дышать не глубоко, чтобы выдыхаемый на холоде пар не выдал нашего присутствия, мы стали наблюдать за дворцом. Мандзю не заставил себя долго ждать. Сёдзи из белой бумаги там, где была его спальня, раздвинулись, и на пороге, пряча лицо под маской, появился Мандзю. Надев высокие гэта, он спустился в свежий сугроб и с шумом вдохнул морозный воздух.

– Первый снег. – Из-за его спины показался древний, как сама земля, Хитати. – В этом году зима не слишком балует нас снегом.

– Вы правы, сенсей. – Стоило услышать до боли знакомый и родной голос, как мои ноги подкосились, и я схватилась за ствол дерева, чтобы не упасть. – Жаль только, что из-за туч не видно звезд и мы не сможем полюбоваться на них сегодня.

– Это чудовище, – дрожа от страха, прошептала мне в ухо Айягина.

– Чш-ш, – приложив палец к губам, я приказала ей молчать.

Даже в темноте было заметно, что лицо юной смертной стало белее снега, который ровным слоем покрывал сад. Глаза девчонки округлились, и она готова была потерять сознание от страха.

– О великая Инари, спаси нас, пожалуйста, – шепотом твердила молитву обезумевшая девка.

– Замолчи, они могут нас услышать! – шикнула я на нее и ущипнула за руку.

Тихонько айкнув, Айягина отошла от меня и, потирая руку, удивленно посмотрела на меня:

– Разве мы пришли сюда не для того, чтобы чудовище заметило нас и сняло перед нами маску?

– Для этого, – я потянула ее за рукав и вернула на место. – Разве ты не хочешь послушать, о чем они говорят?

– Зачем мне слушать их, когда я сейчас умру от страха? – громче, чем ожидала, воскликнула дочь трактирщика.

Как по команде, Мандзю и Хитати повернули головы в нашу сторону. И тут я струсила. Не выдержала. Не так я хотела появиться перед НИМ. Пока он не успел заметить меня в ночной тени магнолии, на глазах у дрожащей от страха Айягины я стала невидимой. Девчонка вскрикнула, зажав рот руками и озираясь по сторонам.

– Кто там? Опять эти девушки? – Мандзю направился в нашу сторону. – Где вы прячетесь? Выходите!

– Она там, у дерева! – палец Хитати указал в нашу сторону.

Пробираясь через сугробы, Мандзю шел прямо к нам. Увидев приближающееся к нам чудовище в маске, Айягина застыла, боясь оторвать глаз от уродливого принца. Он ее заметил.

– Я так и знал, что это очередная девица, которая хочет выйти замуж, – расстроенно пробормотал Мандзю. – Неужели меня никогда не оставят в покое?

– Дайте этой бедняжке то, что она хочет. Посмотрите, как она дрожит от страха, – по-доброму ответил старик.

Пока я старалась не дышать, чтобы на морозе не выпустить пар изо рта, Айягина, находясь в шаге от обморока, поочередно смотрела то на приближающегося к ней Мандзю, то на то место, где мгновение назад стояла я. Приблизившись к ней еще на несколько шагов, принц покачал головой, снял маску, явив пред непрошеной гостьей свое обезображенное лицо. Даже ночной тьмы было достаточно, чтобы увидеть, насколько он чудовищно уродлив. Завопив во все горло, Айягина кинулась прочь из дворца, теряя на ходу размокшие от снега гэта. Спустя пару минут ее крики, которые эхо щедро разносило по пустующему замку, стихли и сад снова погрузился в тишину. В проклятом дворе осталось трое: Мандзю, его наставник Хитати и трусливая невидимая кицунэ, которой так и не хватило храбрости, чтобы предстать в человеческом облике перед сотворенным ею чудовищем и наконец освободить его от проклятья. Стыд и чувство вины перемешались со страхом. Не отрываясь, я смотрела на лицо Мандзю, которого совсем не узнавала.

10. Небесный цветок в саду тысячи лепестков

ПЛЕЙЛИСТ:

BTS – The truth untold[62]

JIMIN (BTS) – Promise

Michael Jackson – Speechless

Он не ответил,

Любит меня или же

Чувства угасли?

Мои мысли спутались,

Как пряди черных волос.

Госпожа Хорикава[63]

Руки безвольно опущены, голова поднята к небу, фарфоровая маска тихо упала на снег. На обезображенное лицо Мандзю ежиками хризантем падают тихие снежинки, смешиваясь со слезами. Он отрастил волосы, и теперь черные густые пряди свисали до пояса. Теперь он еще больше был бы похож на того тенина, который охранял алую паучью лилию, если бы не обезображенное лицо. Таким я видела человека, о любви к которому мечтала забыть тысячу лет, но, видимо, так и не смогла.

– Это снова была не Сягэ, – голос Мандзю дрожал.

– В следующий раз придет. – Старый наставник, кряхтя, наклонился, поднял маску, смахнул рукавом с нее снег и протянул принцу.

– Я слушаю эти слова сотни лет, а ее все нет. – Он выдернул из рук Хитати маску и рваными движениями вернул на лицо. – Может, она за эти годы уже десять раз переродилась, но так и не нашла меня.

– Вы же договорились с Сягэ, что будете ждать ее в императорском саду, где растет синий ликорис, – зябко переминался с ноги на ногу старик.

– Мизуки сказала, что заперла ее в пещере. – Мандзю постучал гэта друг о друга, пытаясь стряхнуть с них налипший снег.

Услышав свое имя, я напряглась.

– Ваш покойный отец Корэмицу обещал после своей кончины найти в Ёми ту пещеру и освободить затворницу, чтобы она смогла вернуться в наш мир.

Нос Хитати покраснел от холода, он шмыгнул и вытер рукавом выбежавшую жидкость.

– Видимо, ему не удалось, раз она до сих пор не переродилась. Наставник! – Мандзю резко повернулся к Хитати, чем напугал старика. Тот отшатнулся, но не удержался на высоких зимних гэта и едва не упал. Принц вовремя подхватил его двумя руками и держал, пока старик не восстановил равновесие. – Меня давно посещают мысли, что я уже никогда не смогу встретиться с Сягэ. Разве что…

Мандзю оборвал себя на полуслове и посмотрел на стоявшие вокруг деревья. Глаза его бегали по ветвям, но он словно не видел их.

– Разве что?.. – вернул его к разговору наставник.

Мандзю глубоко вздохнул, прикрыл глаза и тихо произнес:

– Разве что мне самому отправиться в Ёми и найти Сягэ там. Тогда мы сможем вместе переродиться. И, наконец, встретимся на земле.

– Эээ! – протянул Хитати. – Что вы задумали, мой принц? Вам было дано бессмертие, чтобы вы точно дождались свою возлюбленную. К чему такие мысли? Боги не любят, когда люди решают уйти из жизни самостоятельно. Они покарают вас за это и в наказание не дадут встретиться с Сягэ.

Мандзю рассмеялся. Громкое, щелкающее эхо взорвалось в небе и разлетелось колючими осколками по округе.

– Боги не слышат меня! Они забыли обо мне. Я столько молился Ей, но она не слышит меня и безмолвствует. Если я убью себя, Аматерасу даже не заметит, – с горечью произнес Мандзю.

Он снова повернулся к Хитати и взял того за плечи:

– Знаете, какие мысли меня посещают? Что ничего не было! Нет и не было никакой Сягэ. Не давал я никому никаких обещаний, и никто ко мне в этот сад не придет. Все это мне приснилось в далеком детстве, и я поверил в глупый сон. И вас, и покойных родителей заставил поверить в это. И вот все те, кого я любил, уже давно ушли из жизни, а я по-прежнему продолжаю верить в свою детскую глупую фантазию. И еще мне кажется, что я и сейчас сплю и вот-вот проснусь. И весь этот кошмар закончится, и все встанет на свои места.

– Позвольте, мой принц, – вырвавшись из слишком крепких объятий, наставник отошел на пару шагов и потер плечи. – А как же кицунэ и ее проклятие? Она вам тоже приснилась? Я вот ваш сон не видел, а наказан той лисицей вместе с вами. Да и Мизуки эта не отрицала существования Сягэ. Вы просто устали, мой принц. Устали ждать. Может, вам стоит еще раз сходить в храм Аматерасу и снова помолиться ей. Оттуда вы приходите умиротворенным и с новыми надеждами… Возможно, на сей раз она услышит ваши молитвы…

– Вы правы, – Мандзю ткнул указательным пальцем в грудь. – Я схожу в храм. Но только чтобы прогуляться, пока горожане спят. Мне уже до смерти надоели эти стены. Я мечтаю о смерти. Такая долгая жизнь не нужна мне. Я будто не живу, а плыву под водой, выжидая момента, когда смогу вынырнуть. Это проклятье разрушило мою жизнь, и теперь она замерла в вечном ожидании. Когда я приходил в этот мир, в это тело, надеялся, что проживу долгую, счастливую жизнь рядом с возлюбленной. Но не настолько долгую… И где, разрази меня молния, бродит сама Сягэ? Эта жизнь оказалась слишком долгой, и пора уже что-то с этим делать!

Пнув снег, Мандзю спрятал руки в рукава и решительно направился к выходу.

– Мой принц, куда вы? – испуганно протянул к нему руки Хитати.

– Совершать молитвы, – грубо бросил Мандзю.

Я последовала за ним. Там, возле стен храма, в уединении, я наверняка смогу отважиться показаться на глаза Мандзю. Встану перед ним и, не говоря ни слова, исправлю то, что когда-то натворила. Вдруг появилась уверенность в том, что у меня будет достаточно времени, чтобы набраться храбрости и показаться Мандзю. Сердце бешено забилось в предвкушении. Мне снова стало страшно, приходилось бороться с собой.

Мокрый, рыхлый снег тихо ложился на подмерзшую землю. Он был уже повсюду: облеплял крыши домов, надел на ветви деревьев тяжелые белые шапки. Те молча покорялись судьбе и обреченно клонились к земле. Воздух наполнился морозной влагой. Стало трудно дышать. Каждый вдох наполнял легкие водянистой дымкой. Выдыхать эту смесь из холода и невидимых капель воды было трудно.

Наниву накрыли белесые от снеговых туч сумерки. Мандзю зашел в спальню, накинул утепленный сокутай[64], вернулся на террасу и сунул ноги в гэта. Я вспомнила, где находится храм: тут недалеко – принц не успеет замерзнуть. Я бесшумно пошла с ним рядом. Прижав к лицу фарфоровую маску, знаменитое чудовище Нанивы, жившее в императорском дворце, направилось прочь из дворца.

В ту ночь было тихо вокруг, не слышно было звуков – совсем как в Ёми. Не лаяли собаки, пряча свои влажные носы в пушистый хвост. Жители старались поплотнее закрыть свои сёдзи, чтобы липкая, влажная стужа не проникла в дом и не растерзала обитателей грудной хворью. Снег все сильней лип к гэта и уже через пару шагов насквозь намочил хлопковые носки Мандзю. Мои же безнадежно впитали в себя снежную кашицу еще по дороге в замок. Кожу на ногах покалывало.

Не встретив никого на своем пути, Мандзю вошел в гулкие стены храма. Первым делом он достал из-за пазухи деревянную эма[65] и уселся на колени перед столом, на котором лежали заботливо приготовленные монахами кисти и тушь. На обратной стороне эма была гравировка. Охваченная любопытством, я подошла поближе и вытянула шею, пытаясь разглядеть из-за плеча Мандзю рисунок. На эма была изображена влюбленная пара: юноша и девушка, похожие на тенинов, которые когда-то охраняли любимый цветок Аматерасу в Долине Высоких Небес. Они стояли лицом друг к другу, протянув навстречу руки. За ними, озаряя все кругом первыми лучами, поднималось солнце. Пара не смотрела на красивый рассвет. Они не могли оторвать глаз друг от друга. Мандзю какое-то время разглядывал свой рисунок и нежно водил дрожащими пальцами по лицу Сягэ. Наконец, перевернув табличку, взял в руки кисть и обмакнул в тушь. Спустя несколько долгих минут он вывел на деревянной дощечке слова:

«Хочу, чтобы Сягэ переродилась и смогла встретиться с Мандзю. Благослови нас, Великая Аматерасу».

Мандзю закончил свое послание богине и, продев в отверстие веревку из рисовой соломы, повесил эма на доску рядом с другими, которые оставили днем посетители храма. Не отрывая взгляда от рисунка на табличке, он в последний раз провел пальцами по гравюре, на которой была изображена его встреча с Сягэ, и отошел в сторону. Затем встал на колени перед алтарем и с дрожью в голосе начал горячо молиться.

– Великая Аматерасу! Сколько еще можно наказывать нас? Сколько ждать еще? Или дай умереть и уйти спокойно в Ёми, или дай Сягэ переродиться и прийти на землю. Тысячу лет я искупал наш с ней грех. Неужели мы не достойны милости твоей? Пощади, Аматерасу! Или дай обрести покой в желтых водах… Верни мне мою Сягэ, дай хоть на краткий миг взглянуть на нее!

Мандзю прервался, прислушиваясь к ночным звукам. Услышала ли его Великая богиня? Храм ответил оглушающей тишиной. Даже ветер не осмеливался прервать ночные стенания тысячелетнего уродца. Лишь за дверями храма тихо перешептывались фурины[66] от нежного касания слабого ветра. Разочарованный безразличием своей богини, Мандзю лег ничком на каменный пол, вобрав в себя весь холод, что был в храме, на улице, в душе, в многовековом равнодушии Аматерасу. Не услышав ответа на свою молитву, урод в красивой маске разрыдался.

– Неужели мы так никогда не сможем встретиться с ней? Дай ответ, богиня! Не будь так жестока, ответь хоть что-нибудь или убей надежду во мне. Тяжело ждать, когда не знаешь, дождешься ли…

Глухие рыдания разрывали немую тишину. Аматерасу молчала и в этот раз. Это был подходящий момент, чтобы подойти к нему, стать видимой и снять проклятие, но я не смогла. Не смогла прервать мольбы и рыдания. Моя душа рвалась на части. Было жаль его, и чувство вины грызло изнутри. К сковывавшему меня страху примешалась ревность. Из-за того, что Мандзю тысячелетие ждет Сягэ, молит Аматерасу о встрече с ней и по-прежнему любит ее, а не меня. Из-за меня он никогда так не надрывался. Ревность дождевым червем рылась внутри меня, заставляя медлить. Я должна была решиться и показать себя ему, но вместо этого продолжала наблюдать за его страданиями. Мне не приносило это удовольствия – было страшно, как поведет себя Мандзю, когда увидит меня, причину всех своих бед.

Далеко за полночь, когда в глазах не осталось больше ни одной слезинки, промерзший до костей Мандзю, стуча от холода зубами, поднялся с пола и побрел прочь из храма. Он остановился перед алыми вратами тории и поднял голову. Сверху, сквозь прорехи в рваных, тяжелых, серых облаках молчаливо взирали на него звезды. Самая темная и тяжелая туча недовольно заворчала и грозным ударом тайко[67] разродилась громом. Золотая молния разделила небо надвое и коснулась верхушки тории. От удара с врат для ками сорвался большой ком снега и упал на маску Мандзю. Ледяная кашица залепила глазницы, охлаждая глаза после только что пролитых горячих, с горьким привкусом, слез. Мандзю стряхнул с себя снег и со счастливой улыбкой посмотрел в небеса:

– Благодарю тебя, о великая и мудрая Аматерасу! Я все понял. Теперь я буду смиренно ждать свою Сягэ.

Впервые за тысячу лет он смог облегченно выдохнуть.

– Теперь я точно знаю, что уже этой зимой из подземного царства вернется на землю моя любимая Сягэ. Время мучительного ожидания подошло к концу. Осталось только дождаться, когда крошка подрастет и сама сможет найти дорогу в мой сад из тысячи лепестков, где каждый кугацу[68] зацветает целое поле синей хиганбаны. По ней она меня и найдет – только в моем саду цветет синий ликорис. Благодарю, Аматерасу! – Мандзю низко, почти касаясь земли, поклонился деревянной тории, затем развернулся и поклонился храму. Затем поплотнее укутался в сокутай и с довольной улыбкой отправился в обратный путь.

Бедолага совсем обезумел и увидел знак в случайно свалившемся на него комке снега. И что мне было делать с этим умалишенным чудаком? В момент, когда он обрел веру в то, что Аматерасу все-таки услышала его, могла ли я предстать перед ним и напугать до смерти своим потоком энергии, разрушающим проклятье? Он не поймет и запаникует. Решение пришло быстро. Не нужен Аматерасу Мандзю. Если бы богиня хотела, давно бы вмешалась и освободила бы и Сягэ, и самого Мандзю. Солнцеликой нет дела до всех нас. Это не она освободит Сягэ из заточения в Ёми, а я! Может, тогда его сердце оттает и он простит меня. В голове созрел новый план, который, как мне тогда казалось, был идеальным. Стиснув зубы, я решила в последний раз спуститься в Ёми и высвободить застрявшую там возлюбленную Мандзю. А когда выберусь из этого проклятого места, вернусь сюда и избавлю от проклятья несчастного принца. Я приду к нему с хорошей новостью, и тогда, возможно, он не сильно разозлится, увидев меня.

Приняв новое решение, я отпустила обнадеженного упавшим на лицо комком снега Мандзю, а сама, вернув себе истинный облик кицунэ, помчалась к лазейке в Ёми. Перед этим, помня о том, что там могли поджидать прислужники отца, нащупала в рукаве кимоно тщательно наточенный матерью танто.

Столько раз зарекалась больше не появляться в Ёми, но зависимость от Мандзю неизменно приводила меня в мир мертвых. Каждый раз я спускалась туда с гнетущим чувством, которое цепкими паучьими лапками впивалось в мозг и рождало тревожные мысли о том, что настанет тот день, когда я уже не смогу выбраться из Ёми. Но мне везло, и я возвращалась невредимой. Сейчас я отправлялась в этот страшный мир с благой целью и была уверена, что со мной ничего плохого не может случиться. Просто доберусь до пещеры, высвобожу из заточения Сягэ, провожу ее до места, где перерождаются души, и быстренько вернусь обратно и сниму чары с Мандзю. Благие намерения и действия всегда сопровождаются успехом. Я была уверена в этом. И первое же препятствие на пути доказало, что именно этот, последний поход в Ёми дастся легко. Меня сопровождала удача.

Воздух возле крошечной лазейки, через которую я привычно пробиралась в мир мертвых, показался мне странным. Вокруг стоял непривычный запах, и это настораживало. В животе родилось тревожное чувство, которое стаей бабочек билось внутри, предупреждая: беги! Задрав лисий нос, я принюхалась к ароматам вокруг. К серному смраду, исходящему из щелей входа в Ёми, горячего песка, диких трав и цветочной пыльцы примешивались запахи костра, на котором готовили не так давно еду. Я поводила носом, пытаясь уловить ветер, который впитал в себя все запахи, сквозь которые прошел. Он принес мне нечто знакомое, отдаленно напоминавшее отчий дом. Это был тревожный звоночек. Я осмотрелась вокруг и никого не заметила. Осторожно ступая, чтобы под лапами не хрустнуло ни единой ветки, отошла в сторону от входа в Ёми. Вокруг было тихо, даже птицы не пели. Лишь чье-то ровное, едва слышное сопение донеслось до моих острых лисьих ушей.

В тридцати шагах на земле лежал большой валун – тот самый осколок камня, который когда-то отвалился от врат в Ёми. За ним, рядом с потухшим кострищем, в золе которого чернели сожженные оленьи ребрышки, мирно спал треххвостый лисенок. Я подавила свой смех. Это и есть тот самые наемник, которого нанял мой отец, чтобы притащить меня домой? Видимо, за тысячу лет старик совсем выжил из ума. Он видел меня в последний раз, когда мне было лет двести. Тогда я была обладательницей всего лишь двух хвостов. Сейчас у меня все девять, и я намного старше этого беспечного лиса. Или отец решил, что время остановилось и я осталась все той же маленькой двухвостой девчонкой, которая по щелчку его пальцев бегала выполнять все его поручения, лишь бы дождаться одобрительной улыбки родителя? С этим юнцом я могу расправиться в два счета. Нащупав в кармане невидимого кимоно танто, я замахнулась над спящим двухвостым наемником. Лезвие сверкнуло в слабых зимних лучах солнца, и в душу закралось сомнение. Застыв с танто в руке, я всматривалась в морду безмятежного лисенка. Ведь зачем-то он хочет угодить моему отцу и привести меня к нему. Глупец решил, что может справиться со мной, раз я женщина. Он просто никогда не был знаком со мной и не знал, что справиться со мной ему вряд ли под силу. Вонзив острое лезвие ему в горло, я совершу убийство – еще один грех в мою карму. А ведь я шла сюда с добрыми намерениями – сделать счастливым одного очень хорошего человека, который вот уже тысячу лет ждет, когда переродится его родная душа. Не убивать я сюда пришла, а миловать. Пощадила и этого. Пусть спит. Он все равно не узнает, что я приходила сюда. Если к моему возвращению он все еще будет здесь и помешает мне уйти – вот тогда и разберусь с ним. Довольная своим решением, я спрятала обратно танто и нырнула в ненавистный Ёми.

В мире живых все постоянно меняется. Время здесь тоже живое. Непрерывный бег времени заставляет все живое быть непостоянным. Да и не живые вещи также получают свой срок. Даже, казалось, самое могущественное в небе светило солнце, владычествующее над всем живым, не в силах совладать со временем. Этот невидимый правитель даже ему отмеряет свой срок. Благодаря времени день не длится вечно, а у ночи нет постоянной власти. И если солнце покоряется времени и смиренно уходит на покой, как только заканчивается его время, то люди и подавно не властны над временем. Они так же смиренно, отжив свой срок, уступают место другим, тем, кто моложе и кто только начал свой путь. Срок, который люди проживают на земле, краток, как цветение сакуры. Каждую весну на ветвях деревьев рождаются чудесные цветы. Они появляются лишь на краткий миг, чтобы одарить мир своей величественной благоуханной красотой и тут же исчезнуть, чтобы на следующий год переродиться вновь. Так и с людьми. Без сопротивления они возвращаются в Ёми, чтобы, как и солнце, дождаться нового срока и появиться на небосклоне жизни вновь. Все в мире смертных временно, даже смерть. В мир мертвых время не заглядывает. Здесь ничего не меняется тысячелетиями. Если у живых рождаются города, растут дома, храмы и замки, они отживают свой срок, ветшают, разрушаются и оказываются стертыми с лица земли, то здесь, в Ёми, даже если бросить крошечный камень в одном месте, он останется там на века. Запирая вход в пещеру, в которой спрятала Сягэ, огромным камнем, я точно знала, что он будет стоять там же, где я его оставила. Даже если в мире людей сдвинутся горы и устроят великое землетрясение, изменяя и разрушая все вокруг, мой камень останется на том же месте. Но не в этот раз.

Тяжелый, огромный кусок скалы был отодвинут в сторону, а пещера, где должна была томиться Сягэ в ожидании и покрываться слоем многовековой пыли, оказалась пуста. Внутри на каменных стенах остались следы ее пальцев. Сотни лет ее не смирившийся с заточением дух ковырял твердый камень в надежде однажды выбраться отсюда. Моя магия должна была удерживать мятежную пленницу внутри пещеры, и было непонятно, как ей удалось сбежать. Кто в мире мертвых мог обладать силой, присущей только живым? В поисках ответа я принялась рассматривать все вокруг. Песчаный пол внутри был утрамбован многовековой пляской Сягэ. Я вышла из пещеры и присмотрелась к песку у выхода. Здесь были следы, и они принадлежали не только Сягэ. Присев на корточки, принялась изучать отметины ног и насчитала, как минимум, две лишние пары ног. Те, что были вполовину больше размера ноги Сягэ, очевидно, принадлежали мужчине. Одетые в гэта на плоской подошве, ноги истоптали все не только у входа в пещеру, но и вокруг. Этот человек провел здесь немало времени, прежде чем уйти. Он много суетился, ходил кругами у пещеры и даже использовал подручные камни, которые теперь хаотично валялись с отколотыми и обтесанными краями неподалеку. Очевидно, этот спасатель безуспешно пытался пробраться в пещеру очень долго, пока не появился кто-то третий. Следов второго спасателя Сягэ было совсем немного. Они были крупнее всех и оставляли более глубокие следы на песке. Они были ровные, уверенные. Похоже, что и движений он совершал намного меньше. Возможно, это был даже не человек, а кто-то, кто обладал такой же силой, что и я, и даже большей. Иначе как объяснить, что он с такой легкостью снял наложенную мною печать, одним махом снес камень размером со скалу. Моя импровизированная дверь отлетела в сторону, и от удара на ней появилась широкая трещина, будто от удара молнии. Кто были все эти люди и зачем им было нужно освобождать никому, кроме Мандзю, не нужный дух Сягэ? Одолеваемая мыслями, я бродила вокруг пещеры, пытаясь разгадать эту загадку и понять: где сейчас сама Сягэ? Я пришла, чтобы великодушно освободить ее и, возможно, даже извиниться, а ее уже кто-то освободил до меня.

– Я знала, что однажды ты вернешься сюда. – За моей спиной внезапно раздался скрежещущий, пробирающий до костей голос, и я вздрогнула.

Тысяча крошечных иголок впились в спину. Словно целый рой ос разом выпустил в меня все свои жала. Их яд действовал парализующе. По позвоночнику пробежала обжигающая волна. Страх сковал меня, не давая возможности пошевелиться. Этот голос я узнаю из тысяч других. Однажды он уже вселил в меня смертельный ужас, и услышать его вновь я была не готова.

– Я наблюдала за тобой с твоего самого первого появления в Ёми. Когда маленькая глупая лисичка отправила в Ёми бедного смертного, а потом пришла перед ним извиняться. В тот раз ты позабавила меня, и я не стала тебя трогать. – Проглотив страх, я заставила себя повернуть голову и посмотреть в жуткое лицо старой фурии. – Но ты так безрассудна и зависима от одного смертного, что спускаешься ради него сюда, позволь-ка вспомнить, в который раз?..

Почерневшими полуразложившимися пальцами фурия почесала подбородок, прикидывая, сколько раз она видела меня здесь. Тонкие лисьи лапы, приспособленные к быстрому бегу, по-прежнему отказывались слушаться. Я не могла броситься наутек, чтобы спасти свою шкуру, – страх по-прежнему сковывал меня. В голове появилась предательская мысль: «Неужели это все? Неужели сейчас наступит конец?»

– Это твой четвертый поход в мир мертвых. – Она, наконец, закончила свой подсчет. – Глупая кицунэ, тебе настолько не терпится покинуть мир живых, что с таким рвением посещаешь мертвых. Ну что же, мир усопших душ наконец услышал твое желание и примет тебя с удовольствием. Я даже рада, что не съела тебя в прошлый раз. С тех пор ты выросла, хвостов стало больше. А это значит, что сегодня у меня будет самый настоящий пир!

Та самая шикомэ, от которой мне уже однажды удалось улизнуть, плотоядно смотрела на меня. Ее длинный хвост с острыми ядовитыми шипами медленно постукивал по песку, готовый в случае малейшего движения ударить меня и сбить с ног. Фурия не стояла передо мной, а парила, распластав в сторону свои огромные черные крылья. Она медленно надвигалась на меня, плотнее прижимая к стене пещеры. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что оказалась загнанной в ловушку – выхода отсюда не было. Все пространство передо мной заполнила огромная шикомэ. Я невольно посмотрела на ее ноги. Черные, длинные ступни с такими же длинными пальцами и острыми звериными когтями. Они не были похожи на те, которые оставили след возле пещеры. Это значит, что это не она освободила Сягэ. Почувствовав скорую смерть, мой лисий инстинкт проснулся, и сковывающий страх отступил назад. Во что бы то ни стало мне нужно выжить и выбраться отсюда. Я завертела головой, ища, как изменить ситуацию.

– Ах-ха-ха! Глупая лисица, все еще надеешься выбраться из моего плена? Я не для этого ждала тебя тысячу лет, чтобы снова отпустить! – Из пасти фурии вытекла длинная, вязкая слюна. Высунув острый, синий язык, покрытый язвами, она облизнулась и широко улыбнулась. – В следующей жизни постарайся не приходить в Ёми раньше времени.

Злобное существо парило надо мной, расправив в стороны крылья, прижимая к скале, лишив меня возможности сбежать. Дернись я в любую сторону, и либо ядовитые шипы на ее хвосте вопьются в мое тело, либо цепкие пальцы с острыми когтями мгновенно разорвут меня на части. Фурия смотрела мне прямо в глаза, и я снова почувствовала тот самый холод, лишающий жизненных сил и энергии. Шикомэ уже поедала меня изнутри. Мысли в голове хаотично кружили, как пляшет рой мошкары у ночного фонаря. Самая быстрая мысль привлекла внимание, и я уцепилась за нее, как за единственное спасение. Недолго думая, я приняла человеческий облик, собрала энергию и направила в свои ладони. Одним ловким движением сформировала энергию в шар и бросила его прямо в грудь фурии. Свет, исходивший из шара, ослепил шикомэ. Она вскрикнула от боли и прикрыла руками глаза. Но энергии в моем шаре оказалось недостаточно, и та даже не пошатнулась, оставшись висеть в воздухе, потирая глаза.

– Мерзавка! Ты об этом пожалеешь! В наказание я буду разрывать тебя на части медленно, чтобы ты почувствовала боль каждой мё[69] своего тела, – завопила фурия, отчаянно растирая глаза.

Пока она пыталась проморгаться, я улучила момент и в два прыжка оказалась у входа в пещеру. Фурия дернулась за мной, но не успела – пустив еще один энергетический поток, я притянула ко входу кусок камня, заменявший Сягэ дверь, и закрыла им вход, оказавшись внутри.

Дверь тут же сотряслась от мощного удара. Камень дрогнул, сверху мне на голову посыпались осколки. За первым ударом последовали еще. Фурия билась о камень, пытаясь разломить его и добраться до сбежавшей добычи. От страха сердце было готово выпорхнуть птичкой из груди. Мысли снова спутались, вместо того чтобы искать новые пути спасения. После очередного, более мощного удара в камень, закрывавший вход, меня посетила очередная «мудрая» идея. Я наложила на камень то же заклятие, которым заперла здесь когда-то Сягэ. Благодаря ему шикомэ не сможет сдвинуть с места камень и добраться до меня. Моя магия отталкивала все, что прикасается к этому куску скалы. Даже трещина, образовавшаяся после того, как мою тюрьму для Сягэ так вероломно вскрыли, затянулась и перестала крошиться. Осталось только придумать, как выбраться из собственной тюрьмы. Какая ирония! Я оказалась в том же заточении, в котором тысячу лет томилась моя соперница.

Удары снаружи вскоре стихли. Насыщенный лисьей магией камень бил с удвоенной силой того, кто наносил ему удары. Устав, фурия отступила.

– Ничего, я подожду. Вечность, как мертвая душа, ты не сможешь там просидеть. Все равно захочешь выбраться. Ведь тебя ждут наверху дела живых. С мертвыми у тебя здесь нет общих дел, – разочарованно ворчала фурия. – Была одна, да и той уже нет среди мертвых.

– Ты говоришь о Сягэ? – Я прислонила к скале ухо, боясь не расслышать ответ.

– О ней, о ком же еще. – Через толщу камня было слышно, как это существо топчется рядом. – Этот несчастный дух, запертый здесь тобой, так долго ждал своего освобождения, что вся карма, которую она заработала при своих жизнях, полностью очистилась. И теперь она заслужила родиться в мире людей счастливым человеком.

– Кто же ее выпустил? Как ей удалось выбраться? – Мне были нужны ответы на вопросы, а фурия, похоже, знала, что здесь произошло.

– Хе! – фыркнула шикомэ. – Так я тебе и сказала. Выходи, и я, прежде чем тебя съесть, дам ответы на все твои вопросы.

– Не дождешься, прожорливая тварь! – Я со всей силы ударила ногой по скале. Камень ответил мне тем же. Кость в ноге завибрировала, норовя рассыпаться на миллион песчинок. Взвыв от боли, я отошла от своей «двери» и села на песок. Похоже, мне еще долго здесь сидеть.

Началась игра «испытай терпение своего врага». Победит тот, кто, устав ждать, уйдет раньше. Я надеялась на то, что фурии когда-нибудь надоест и она отлучится куда-нибудь со своего сторожевого поста.

– Сиди, сиди, все равно из пещеры у тебя только один выход. Я могу ждать вечность, мне некуда спешить, – будто прочитав мои мысли, проговорила фурия. – Это тебе надо в свой мир, где живые ходят. А я уже давно принадлежу миру Ёми и всегда буду здесь. О, тут достаточно сухих веток, опавших с мертвых деревьев. Это очень большая удача – мне не придется есть тебя сырой. Разожгу костер и вскипячу на нем котел с водой. Съем тебя в двух блюдах: часть пожарю на костре, а из остального сварю суп. Я, знаешь ли, очень люблю вареную требуху.

– Размечталась, уродливое хвостатое чучело с крыльями летучей мыши! – Выругавшись, я снова замахнулась ногой на каменную дверь, но ноющая боль напомнила мне, что бить заколдованную скалу не стоит, и я вовремя остановилась.

Снаружи до меня донеслись звуки ломающихся сухих веток, треск разгорающегося костра и глухое позвякивание котла. Видимо, он был достаточно большим, поскольку от соприкосновения с ним чего-то деревянного внутри его утробы рождалось эхо.

– Зря ты оттягиваешь время. Твоя участь уже решена. Мной. Быстрее выйдешь – быстрее все закончится для тебя, – деловито произнесла шикомэ, наливая воду в котел.

– Смотри, как бы для тебя все не закончилось, – пробормотала я себе под нос и сползла по шершавой стенке.

Прислонившись к стене, я села, подобрала к себе колени, обхватив их руками, положила сверху голову. Сколько мне еще придется ждать здесь, прежде чем выберусь, неизвестно. Я боялась фурии так сильно, что ни одна спасительная идея в голову не приходила. Здесь, внутри темной пасти пещеры, я утратила чувство времени. Ожидание было томительным. Желание поскорее выбраться из Ёми рождало нетерпение. Из-за него ждать становилось все невыносимей. Я, наконец, поняла Сягэ – как тяжко ей пришлось сидеть здесь тысячу лет, прежде чем кто-то пришел и подарил желанную свободу. Где она сейчас и кем были ее спасители? Эти мысли не давали мне покоя, я терялась в догадках. Временами я засыпала прямо здесь, у стены. Просыпаясь, не понимала, где нахожусь и что здесь делаю. Когда память возвращалась, я принималась про себя вспоминать все свитки с лисьей магией, чтобы найти способ испариться из Ёми. В памяти то и дело всплывали легенды об Идзанаги – первом боге, сотворившем мир, и о том, как он спустился в Ёми за своей мертвой женой. Здесь, в мире мертвых, никто не считается с величием живых. Даже если ты верховный бог, тебе нельзя соприкасаться с миром мертвых. Живым нельзя сюда приходить ни при каких условиях. Тогда влюбленный в собственную жену Идзанаги еле унес ноги из Ёми. Им двигала любовь. Мною тоже. Наверное, потому, что я с детства помнила эту легенду, так легко решилась появиться в мире мертвых. Будучи еще подростком, я мечтала встретить того, кто полюбил бы меня так же сильно, как Идзанаги любил свою Идзанами. Чтобы ради меня тоже решились спуститься в запретный мир Ёми. Но судьба та еще шутница – я сама влюбилась с такой силой, что спускалась сюда, рискуя жизнью множество раз. До сегодняшнего дня мне везло. Возможно, потому, что я приходила с коварным умыслом. А сейчас я пришла сюда, чтобы все исправить, сделать благое дело, и вместо награды – вишу на волосок от смерти. Наверное, совершать добрые дела – это не мое, они мне выходят боком. Выберусь из Ёми, размышляла я, сниму проклятие с Мандзю и покончу с добрыми делами. Злым кицунэ бесконечно фартит.

Желудок, который долгое время не видел пищи, напомнил о себе, возмущенно заворчав. Снаружи утробным рыком ему ответил желудок фурии.

– Ты какая-то скучная, – дружеским тоном, впервые за долгое время, заговорила со мной фурия. – Не плачешь, не молишь о пощаде, не уговариваешь меня отпустить тебя. Другая еда со слезами умоляет оставить им жизнь, а ты молчишь все время и тяжело вздыхаешь. Я чуть было не уснула здесь от скуки.

– А если бы я тебя умоляла, ты бы отпустила? – Я знала ответ, но все время молчать мне тоже было скучно.

– Нет, – хмыкнула моя стражница.

– Тогда с чего ты взяла, что я должна умолять тебя меня отпустить?

– Мне будет приятно, – будничным тоном промолвила шикомэ. – Я буду ощущать полную власть над тобой – это приносит удовольствие.

– Я не дам тебе такого удовольствия. Я вообще не дам тебе себя сожрать!

– Ну, это мы еще посмотрим, – примирительно заявила фурия. – Давай хоть поболтаем, пока я жду, что голод заставит тебя выбраться из пещеры. Не хвосты же свои ты там будешь есть. Задавай мне вопросы, если хочешь. За дружеской беседой время проходит быстрее. Развлекай меня, кицунэ!

– И ты честно ответишь на все мои вопросы? – я отнеслась к ее предложению с недоверием.

– Отвечу, конечно. Почему не ответить? Ты все равно не унесешь с собой отсюда мои ответы. Останешься с ними здесь, в моей утробе. – В знак подтверждения ее желудок громко заворчал, а я почувствовала, как от голода скрутило мой. Жажда тоже дала знать о себе.

Второго приглашения мне было не нужно. Вопросы, которые мучили меня с тех пор, как я оказалась в Ёми, вырвались сами собой.

– Ты знаешь, кто освободил Сягэ?

– Конечно, знаю! Я тут все знаю.

– Тут были двое. Кто они?

– Э-э, – протянула фурия, – ты тороплива. – Очень давно, буквально вскоре после твоего последнего ухода, пожалуй, лет через двадцать в мире живых, сюда пришел упокоившийся император. Как же его звали? Корэмицу, что ли? Да ты его знаешь. Тот самый малый, из-за которого ты в первый раз сюда спустилась, – Когими. Его дух спустился в Ёми и нашел эту пещеру. Корэмицу попытался убрать твой камень, но ничего не получилось. Он целую вечность не оставлял попыток выпустить Сягэ. И не уходил отсюда, даже когда пришел его срок перерождаться. Он все упустил. Поддерживал, успокаивал Сягэ и не терял веры. А незадолго до твоего прихода сюда явилась сама Аматерасу. Очень удивила она всех здесь обитальцев. Очевидно, кто-то там, среди живых, так горячо молился за нее, что Великая богиня солнца спустилась в обитель своего братца и собственноручно вмешалась.

– Здесь была Аматерасу? – удивленно вскрикнула я. – Ты не врешь?

– Да зачем мне врать-то тебе, глупая еда? – раздалось недовольное ворчание по ту сторону пещеры. – Кто бы кроме нее смог так легко разрушить твои чары и словно журавлиный пух отбросить камень, которым ты заперла пещеру? Ты слишком самонадеянна, глупая лисица. Ты не всемогущая. Есть боги посильнее тебя. Ты больше тысячи лет существуешь, девять хвостов нажила, а ведешь себя как маленький ребенок. Была бы умная – не попалась бы мне на ужин. Да и вообще не пришла бы сюда.

– Твоя правда, страшилище, – со вздохом согласилась я. – Много глупостей я совершила. Любовь мною двигала, а не разум. Да только, когда осознала свои ошибки, было уже поздно. Я и пришла-то сюда, чтобы освободить Сягэ и дать им наконец-то встретиться.

– Кому им? – с интересом спросила фурия.

– Им: Мандзю и Сягэ.

– А-аа, – понимающе протянула шикомэ. – Это тот самый красивый грустный дух, за которым ты пришла сюда во второй раз? Ну как же, помню. Я тогда тебя чуть не поймала. Думаешь, если ты становишься невидимой, я не в состоянии учуять твой запах? Живые воняют хуже дерьма! Я просто пощадила тебя тогда. Видела твой отчаянный влюбленный взгляд и отпустила. Но ты же неугомонная, все шастаешь сюда, как к себе домой. На этот раз не отпущу, и не надейся. Поняла?

– Угу.

Какое-то время мы обе хранили молчание. Каждая думала о своем. Но у меня еще остались вопросы, на которые были нужны ответы.

– А что случилось после того, как Сягэ освободили?

– То, что и должно было случиться тысячу лет назад, – равнодушным тоном отозвалась за стеной фурия. – Она переродилась и сейчас где-то растет среди людей. Аматерасу дала ей надежду. Сказала, что возлюбленный все еще ждет ее. Все так же бережно выращивает сад, где растет синяя хиганбана. Ей легко будет найти его, когда подрастет и сможет покинуть дом родителей. После этого богиня покинула Ёми, а Когими отправился пить из реки забвения. Он выполнил свой долг и улучшил своими поступками карму. Если богам будет угодно, он станет бессмертным в следующей жизни.

– Сягэ переродилась?

– Я же сказала! Зачем переспрашиваешь? – недовольно проворчала фурия.

– Послушай, красавица, – заискивающе начала я. – Выпусти меня, пожалуйста. Мне надо в мир живых, чтобы снять проклятие с Мандзю! Я прокляла его и сделала уродом. Если они встретятся с Сягэ до того, как я его расколдую, и она поцелует Мандзю – он тут же умрет! Мне надо снять с него проклятье, отпусти!

– Чтобы я осталась без ужина? Как же! Я слишком долго поджидаю тебя здесь, чтобы отпустить! Какая ты все-таки глупая!

– Я вернусь сюда, как только освобожу от проклятья Мандзю. Он не должен снова умереть по моей вине! – Я подползла на коленях к камню, который закрывал вход в пещеру, и лицом прислонилась к шершавой поверхности. – Пожалуйста…

Фурия лишь рассмеялась в ответ. Больше тратить драгоценное время в Ёми я не могла. Если Сягэ доберется до Мандзю раньше меня – случится непоправимое. Влюбленная девчонка поцелует его, и он превратится в облако. Нельзя было этого допустить. Надо было сначала снять проклятье, а потом идти сюда освобождать Сягэ. Если бы не моя трусость предстать перед глазами Мандзю, мне не нужно было бы сейчас в панике выбираться из Ёми. Посидела бы здесь пару тысячелетий. Все равно я никому не нужна в мире живых. Разве что отцу, чтобы он в очередной раз удовлетворил свою прихоть и усилил клан, выдав замуж за неизвестного мне кицунэ. Мама тоже прячется от отца. Мне хорошо было рядом с ней, но мы обе знали, что наша совместная жизнь временна и в какой-то момент наши пути разойдутся. Во всех мирах не найдется ни одного существа, которое бы любило меня так, как Мандзю любит Сягэ, и ждет, не теряя надежду на встречу со мной. У меня не было причин возвращаться в мир живых, кроме одной – исправить все и вернуть красоту Мандзю, чтобы он не погиб после поцелуя Сягэ.

– Ты чего притихла? – Кряхтя, фурия подошла ко входу в пещеру, ее когтистые пальцы ног скребли песок, и было слышно каждый шаг. Шаги замерли у камня, к которому я прижалась всем телом. – Задумала чего? Не глупи, живой я тебя отсюда не выпущу. Выходи лучше, пора заканчивать наше знакомство.

– Он умрет из-за меня! – Я с силой стукнула кулаком по стене. Камень ответил мне тем же. Было ощущение, что кисть сейчас рассыплется на части. – Отпусти!

– Ну вот, а говорила, что не будешь умолять меня. Продолжай, я чувствую себя повелительницей, когда еда в отчаянии плачет.

Я не стала тешить самолюбие подземной уродины. Прижалась спиной к камню, зажмурила глаза и начала рыться в памяти, ища выход из положения, в котором оказалась. Медлить больше было нельзя. Каждый час, проведенный в Ёми, может пролететь земным годом. Мне нужно добраться до Мандзю раньше Сягэ. Я должна снять с него проклятье и отпустить жить свою долгожданную счастливую жизнь. А я… Я уйду с его пути и больше никогда не появлюсь. Не стану навязывать свою любовь тому, кому она не нужна. Отпущу его и постараюсь забыть о его существовании. Он станет смертным и проживет короткую жизнь рядом с Сягэ. А у меня в запасе останется целая вечность для того, чтобы встретить того, в чьих глазах я обрету свой дом, как говорила моя матушка.

Мысли крутились возле чего-то близкого и острого. Казалось, что я знаю ответ, как выбраться отсюда живой, не попавшись в зубы фурии. Я словно блуждала в темноте, ходила кругами возле нужного ответа и все никак не могла нащупать. Думай, Мизуки, вспоминай. Ни один из пунктов лисьей магии сейчас не помог бы мне. Здесь я слаба. К тому же рядом с фурией я теряла свои жизненные силы. Даже через толщу камня шикомэ пожирала мою энергию. Нужен был другой способ выбраться отсюда. В сумерках сознания сверкнуло голубым светом острое лезвие танто, которое перед моим уходом наточили заботливые руки матери.

«Не противься, дитя мое. Дай матери проявить заботу о тебе».

Спасибо за заботу, матушка. Я нащупала в рукаве крепкую рукоятку танто. Если для того, чтобы вернуться из мира мертвых в мир живых, мне нужно сразиться с фурией – я сделаю это. Не зря столько лет мать тренировала меня и обучала искусству сражаться на танто. Пусть его лезвие коротко и мне придется находиться в опасной близости от хвоста с ядовитыми шипами этой фурии, я сделаю это! Моя решимость была непоколебима. Почему-то я была уверена в том, что смогу справиться с шикомэ, мечтающей сожрать меня.

Рукоять танто привычно легла в ладонь. Взмах руки – и печать запирающего заклятья упала с камня, он отлетел от входа и разбился на множество мелких кусочков. Уверенная в победе, твердой походкой я вышла из пещеры.

– Одумалась все-таки. – Сидевшая у костра фурия, увидев меня, облизнула гнилые губы и поднялась мне навстречу. – Наконец-то я утолю свой голод.

Длинные черные крылья взмыли вверх, закрывая мне путь. В глазах шикомэ кровавым пятном разлилась жажда. Ее взгляд упал на руку, в которой я держала танто.

– Да ты, никак, сражаться со мной собралась? – рассмеялась фурия. – Да что ты сможешь сделать своим коротким ножом, глупая девчонка?

Оттолкнувшись посильней от земли, я взмыла вверх и одним выверенным движением отсекла уродливый хвост от тела фурии. Та взвизгнула и завопила от боли:

– Мой хвост! Ты что наделала? – Она потянулась к извивающемуся змеей хвосту, и тот в предсмертной агонии подпрыгнул вверх и ужалил острым ядовитым шипом руку своей хозяйки.

– Ссс… – зашипела от боли фурия и принялась растирать ужаленное место.

Я не дала ей опомниться и снова взмыла вверх. Перевернувшись вокруг себя в воздухе, со всей силы ударила фурию ногой. Та, не ожидая нового нападения, отлетела в сторону и упала на спину. Я последовала за ней и, пока фурия не поднялась на ноги, вонзила острие танто ей в грудь. По лезвию побежали голубые искорки. Тело фурии забилось, как секунду назад ее хвост. Она рычала, но не могла раскрыть рта – зубы сжало судорогой. Искры, выходившие из лезвия танто, начали увеличиваться и расти. Через мгновение это уже были не искры, а молнии, которые окутывали тело фурии. Синий свет рос, заставляя содрогаться мою преследовательницу, он замораживал ее тело, покрывая коркой льда. Я с удивлением смотрела то на нее, то на лезвие танто. Наконец фурия превратилась в глыбу льда. Она больше не шевелилась и уже не предоставляла для меня никакой опасности. Ай да матушка, так наточить лезвие танто! Сколько времени она пробудет в таком состоянии, мне было неизвестно. Надо поскорее выбраться отсюда, пока эта полусгнившая туша не разморозилась. Я склонилась перед ней, желая вытащить из нее свой танто. Он мог мне еще пригодиться на выходе из Ёми, если там все еще караулил меня тот юный лис – наемник отца. Мои пальцы коснулись кончика танто, и он отозвался мне голубыми искрами. Извлечь его из фурии я так и не решилась – кто знает, не разморозится ли она, когда танто покинет ее тело. Так рисковать не стоило. Я найду способ разобраться с отцовским наемником и без ножа. Со мной была моя лисья магия.

Отходя от замороженного тела фурии, я едва не упала, споткнувшись об ее хвост. Острый ядовитый шип, торчащий из него, оказался в опасной близости от моей ноги. Я наклонилась, чтобы рассмотреть эту диковину поближе. Черный, размером с человеческую ладонь, острый отросток на самом кончике имел едва заметное отверстие, из которого сочился зеленоватый яд. Лишившись танто, я решила, что ядовитый шип может быть неплохим оружием в случае опасности. Долго размышлять об этом времени не было: я достала из кармана рукава платок, обхватила им шип фурии и отломила его от хвоста. Осторожно, не касаясь голыми руками, завернула его в платок и спрятала подальше в рукав. Теперь можно было не беспокоиться об отцовских наемниках – яд из самого мира мертвых, воткнутый в шею, быстро усмирит любого недоброжелателя.

– Кай-кай, – я вернула себе родной облик кицунэ и со всех ног бросилась прочь из Ёми, пока меня не захотела съесть какая-нибудь другая фурия.

С облегчением и радостью на сердце я выбралась из царства мертвых. Еще большее облегчение испытала, когда обнаружила, что на выходе меня никто не ждет. Костер, на котором жарил оленину молодой кицунэ, давно исчез, и на том месте росла, напитанная соками, свежая весенняя трава. Сколько лет меня не было среди живых, раз все вокруг успело так сильно измениться? Больше я не могла тратить время впустую – нужно было поскорее добраться в Наниву и снять проклятье с Мандзю, пока, должно быть, подросшая Сягэ не добралась до него первой. Перед тем как войти в мир смертных, я вернула свой человеческий облик. Мне не нужно больше скрываться и бояться, что попадусь на глаза Мандзю. Я пришла сюда для того, чтобы заглянуть ему в глаза и исправить то, что натворила тысячу лет назад. Внутри больше не было страха. Пусть даже он осыплет меня проклятиями и скажет, как сильно ненавидит меня, – я заслужила это и должна принять его чувства такими, какие они есть. Мизуки пришла пора повзрослеть и исправить ошибки юности.

Старый город удивил изменениями. Появились новые дома, на окраине жилищ распростерлись рисовые поля. Их стало больше. Жизнь смертных никогда не стоит на месте. Она слишком коротка, чтобы оставаться неизменной. Я снова шла по улицам, не узнавая Наниву, по памяти, почти наугад нащупывая путь, который вел во дворец. Вдоль дороги, вымощенной камнем, стояли харчевни, из которых по улице разносились вкусные ароматы еды. От обилия запахов закружилась голова, рот наполнился слюной, а пустой желудок скрутило так, что я не в состоянии была разогнуться. Голод и жажда, которые мучили меня в Ёми, напомнили о себе вновь.

– Мандзю сможет прожить в фарфоровой маске еще немного, а вот если я сейчас чего-нибудь не съем, то упаду прямо здесь замертво, – бормотала я себе под нос, выбирая из стоявших длинным рядком трактиров тот, который выглядел посолидней.

Взгляд упал на тот, что был посередине. Он был в четыре этажа, и в первом, самом нижнем, я узнала тот, в который заходила в свой прошлый визит в Наниву. Надо же, как он разросся. Влекомая любопытством, я зашла в приветливо распахнутые сёдзи, села за первый попавшийся свободный столик и осмотрелась. Здесь было очень чисто и уютно. Чья-то заботливая рука привела трактир в порядок и придала заведению благородный вид.

– Что госпожа желает поесть? – почтительно поклонившись, спросила неизвестно откуда вынырнувшая женщина.

– Все, что есть у вас на кухне, и пару чайников чая! – изнывая от голода, ответила я и подняла глаза на ту, которая стояла передо мной. – Айягина?

– Госпожа? Вы? – Брови повзрослевшей дочки трактирщика, превратившейся в немолодую добротную женщину, легкими птичками взмыли вверх. – Вы снова в нашем городе? Вы ничуть не изменились с тех пор, когда я видела вас в последний раз. Но как это возможно?

– Видишь ли… – я пыталась найти оправдание сохранившейся юной внешности. – Долгая молодость досталась мне по наследству от родителей. Там, где я живу, все долгожители и дольше остаются молодыми. Возможно, свежий горный воздух и чистейшая родниковая вода причина тому.

– Удивительно. – Айягина покачала головой и развела руками, показывая раздавшееся вширь тело. – А вот я с тех пор постарела.

– Как ты жила все эти годы? Мне очень хочется узнать, стала ли ты счастлива?

– О да. – Лицо дочери трактирщика озарила счастливая улыбка, женщина довольно закивала головой. – Я живу жизнью, о которой даже мечтать не могла.

– Расскажи, хочу знать все подробности. – Я сложила ладони вместе и умоляюще посмотрела на Айягину, но мой желудок снова напомнил о том, что голоден, и недовольно заворчал на весь трактир, чем вызвал у моей собеседницы добрый смех.

– Вижу, у вас был долгий путь сюда. Давайте я вас сначала накормлю, а затем попрошу своих отпрысков подменить меня и с удовольствием побеседую с вами. И вам, госпожа, не нужно будет платить за беседу со мной. Я буду рада пообщаться с вами.

Сказав это, дочь трактирщика отправилась на кухню, и вскоре мой стол оказался завален посудой, полной еды. Из пузатых глиняных чайничков шел густой пар, донося до моего носа терпкий аромат маття. Миски с едой приносили, выплывая из кухни, юноша и девушка, как две капли воды похожие друг на друга и на Айягину.

– Твои дети? – спросила я у подсевшей ко мне дочери трактирщика, когда стол был заставлен тарелками и мисками и на нем не осталось больше свободного места.

– Мои, – глядя с гордой улыбкой на своих детей, ответила Айягина.

– Тебе удалось выйти замуж за того ремесленника, за которого хотела?

– Удалось, – согласно кивнула она. – И за это я хочу поблагодарить вас, госпожа.

– Меня? – пришла моя очередь удивляться.

– Да, вас. Если бы вы тогда не взяли меня с собой в замок к чудовищу, я, может, и не стала бы его женой.

– Вот как?

– Когда чудовище сняло свою маску, я думала, что лишусь рассудка. Было так страшно. Простите, что оставила вас там, в саду, наедине с ним. Я потом так переживала за вашу участь. Пыталась искать в городе, но вас и след простыл. Я уж было решила, что чудовище забрало вас к себе. А на следующее утро мой ремесленник пришел свататься к моему отцу. Вот как действует маска чудовища. Он хоть и страшный урод, но незамужним девушкам приносит истинное счастье.

– Ты счастлива с мужем?

– Очень счастлива, госпожа. У нас родилось двое замечательных детей. Дочке пятнадцать, она помогает мне управляться в таверне, обслуживает посетителей. Дело отца разрослось со временем, и он надстроил этажи сверху и устроил там рёкан[70]. Сыну уже восемнадцать, и он помогает то мне здесь, в таверне, то отцу. У него своя глиняная мастерская и целый цех посуды. Плошки и миски пришлись так по вкусу людям, что за ними приезжают из соседних городов и деревень. Пришлось даже нанять работников, чтобы справляться с заказами. Их даже покупают во дворец сёгуна, – последнее она произнесла с гордостью.

– А как твой отец? – Я вдруг вспомнила о его ненасытной жадности. Готов был продать собственную дочь за горсть золотых.

С лица Айягины исчезла счастливая улыбка, она вдруг помрачнела и сдвинула брови.

– Отец заболел и сильно сдал в последние годы. Он отошел от дел и передал все в мои руки. Он долго болел. Мы показывали его разным врачам, но те лишь разводили руками и выписывали лекарства, которые ему не помогали. Прошлой весной его не стало. Матушка от горя слегла сразу после погребения и спустя месяц ушла вслед за ним – не смогла жить без мужа. Перед смертью она мне призналась, что была так влюблена в моего отца в молодости, а он даже не замечал ее. Тогда она тайком пробралась в прекрасный сад, в котором живет чудовище, и оно, увидев ее, сняло маску, показав свое уродство. Вскоре отец обратил на нее внимание и позвал замуж. Она всю жизнь скрывала это от нас.

Она задумалась и посмотрела в окно, блуждая где-то далеко в своих мыслях. Я же тем временем ела, обжигая рот горячей похлебкой, в которой плавали щедрые куски нежнейшей говядины. Я закидывала в рот все подряд, почти не глядя, и не могла наесться. Оба чайничка были выпиты до последней капли.

– Ой, госпожа, а как же вы? – спохватилась Айягина. – Удачно вышли замуж? Нашли свое счастье?

– Нет, – я замотала головой, вызвав у трактирщицы волну недоумения.

– Но как же так, госпожа? Вы вместе со мной видели лицо чудовища. Не может быть, чтобы вас никто не позвал замуж.

– Как видишь, никто, – я развела руками. – Поэтому я снова здесь, в Наниве. Хочу еще разок увидеть страшный лик чудовища. Может, на этот раз мне повезет и я встречу своего суженого. Должен же муж, наконец, найтись и сделать меня счастливой.

– Ой, нет, – Айягина замахала руками. – В тот замок больше никто не ходит. В нем появилась хозяйка.

– О чем ты? – Я напряглась всем телом, сердце замерло, готовясь услышать самое страшное.

– Прошлой осенью в город пришла очень красивая юная девушка. Она искала дворец, в котором растет синяя хиганбана. Она ходила по улицам и выспрашивала у прохожих о синем цветке и каком-то Мандзю, который прячет лицо под маской. Мы сначала подумали, что она тронулась умом. Сумасшедшая, которая бродит по городам и ищет синюю хиганбану. Все знают, что этот цветок может быть только алым, белым и желтым, а синим не бывает. Все думали так, пока одна из женщин не призналась, что видела синюю хиганбану в саду тысячи лепестков во дворце чудовища. Мы рассказали ей, как найти дворец, и предупредили о том, что там живет чудовище, скрывающее свое уродливое лицо под маской. Она обрадовалась и сказала, что именно его и ищет. Мы проводили эту чокнутую до леса, ведущего во дворец, и решили не расходиться и подождать ее у лесной окраины. Хотели посмотреть на нее, когда будет с визгом бежать из замка, как только чудовище снимет свою маску перед ней. Но она так и не выбежала – осталась рядом с ним. Такая странная и смелая: не испугалась уродства. Скоро они с чудовищем, одетые в нарядные свадебные кимоно, появились в городе. Люди в страхе замирали при виде их. Эти двое вошли в храм и потребовали обвенчать их, назвав себя мужем и женой. Их просьбу выполнили. Она теперь живет у чудища в замке. И двери там больше не запирают. Та красавица часто приходит в город, чтобы купить продукты. Иногда чудовище в маске приходит с ней и несет корзинку с овощами. Благодаря ей больше никто не боится его. А он ни перед кем не снимает свою маску. Все уже привыкли видеть перед собой прекрасное лицо, изображенное на маске, и стараются не думать о том, что прячется за ней. А недавно мы с удивлением обнаружили, что живот нашей красавицы вырос – они с чудовищем ждут ребенка! – торжественно закончила Айягина и ждала моей реакции.

– Ты знаешь, как зовут эту красавицу?

– Сягэ, – коротко ответила трактирщица. И добавила: – А чудище зовут Мандзю. Совсем как принца, который жил в Наниве тысячу лет назад, когда она была еще столицей Японии.

– Значит, Сягэ опередила меня и появилась у Мандзю раньше. Но как им удалось? – задумчиво пробормотала я.

– О чем вы, госпожа? – непонимающе спросила Айягина.

– Да так, ни о чем. Просто расстроилась из-за того, что не смогу теперь увидеть чудовище и выйти замуж.

Отсыпав горсть монет на стол, я встала, попрощалась с трактирщицей и отправилась во дворец Мандзю, искренне недоумевая, как этим двоим удалось зачать ребенка и обойти мое проклятие – если губы Сягэ коснутся уродливых губ Мандзю, то он тут же испарится, обернувшись облаком, и прольется на землю золотым дождем. И вырастет на том месте синяя хиганбана – проклятый цветок, с которого все началось. Неужели Аматерасу вмешалась и здесь, разрушив мои чары? Как у нее это получилось, если их может разрушить лишь тот, кто их и наложил? Мне нужны были ответы на эти вопросы – ноги сами несли меня во дворец, в сад тысячи лепестков.

Лучи весеннего солнца играли с молодой зеленью деревьев, то появляясь, то исчезая в прорехах между листвой. В лесу, окружавшим обитель Мандзю, пахло радостью и счастьем. Птицы громко щебетали, игриво перепрыгивая с ветки на ветку в поисках того, с кем можно было бы свить гнездо и вырастить потомство. Все здесь дышало жизнью. На душе было спокойно. Я шла уверенно к своей цели – мне нужно было исправить прежние ошибки. Айягина сказала, что Мандзю по-прежнему ходит в маске, а это значит, что его уродливая внешность осталась неизменной. Шагая по лесной тропинке, которую за время моего долгого отсутствия кто-то заботливо выложил камнем, я мысленно оттачивала план действий. Зайду в дворцовый сад, в сам дворец заходить не буду – мощный поток энергии, который я планировала выпустить из себя, мог случайно разрушить что-нибудь или кого-то задеть. Я шла туда не разрушать, а вернуть красоту Мандзю и забрать бессмертие, которое за многовековую жизнь стало для него проклятием. Пусть проживут хоть недолгую, но самую счастливую человеческую жизнь. Я отпущу этих двоих и, клянусь, больше никогда не встану на их пути. Со своими чувствами научилась бороться, живя в мире матери. Что же, пришло время использовать этот навык.

Быстрые шаги сокращали путь ко дворцу. Мне больше не было страшно оказаться перед Мандзю. Пусть он осыпает проклятиями и ненавистью кицунэ за то, что заставила его тысячу лет мучиться от боли, уродства и ожидания своей возлюбленной. После того как там, в Ёми, я сразилась с фурией и одолела ее, мне было уже ничего не страшно – даже гнев Мандзю. На Сягэ я совсем не злилась и не ревновала. Даже где-то в глубине души радовалась, что ей удалось выбраться из пещеры раньше, чем я смогла ее вызволить. Главное, чтобы она не целовала губы своего мужа, иначе она тут же станет безутешной вдовой, и я уже не смогу простить ни себя, ни ее.

Ворота у охранной стены дворца были распахнуты настежь. Здесь больше не боялись нападения людей, а девушки больше не стремились пробраться в замок, чтобы, увидев страшное чудовище, благополучно выйти замуж. Внутри царила умиротворенная тишина. Я шагнула за порог дворцовых ворот, и мое сердце забыло, как биться. Былая уверенность испарилась, как капля росы на утреннем солнце, и меня снова сковал страх. «Соберись, Мизуки, ты должна несмотря ни на что закончить начатое», – подбадривал меня голос внутри. Мне нужно было успокоить свое сердце и восстановить ровное дыхание. На ватных, непослушных ногах я отправилась в сад, чтобы, спрятавшись там под сенью деревьев, дождаться Мандзю и снять, наконец, проклятие. Даже встреча с голодной фурией не вызывала у меня такой страх, как предстоящая встреча с Мандзю. «Ты сможешь, у тебя все получится, – говорила я себе. – Если не сейчас, то уже никогда!»

Ветер, будто шаловливый ребенок, срывал с цветущих сакур бледно-розовые лепестки и разбрасывал их по саду. Тысячи лепестков ложились снежным ковром на молодую траву, отдавая ей последние следы своего вишневого благоухания. Вокруг ликорисовой беседки разрослись широкие, густые, острые стрелки листьев хиганбаны. Только ранней осенью они спрячутся под землю, оставив свой пост пышным кудрявым цветкам, которые своими паучьими лапками будут тянуться к солнцу. К небесной долине, где обитает Аматерасу, создавшая этот печальный цветок. Я осмотрелась, выискивая место, где можно было спрятаться и не напугать раньше времени своим присутствием ни Мандзю, ни беременную Сягэ. В беседку заходить не стала – нашла убежище за густым самшитовым кустом и принялась ждать, усмиряя дрожь в руках.

Камни на дорожке, ведущей к ликорисовой беседке, тихо зашуршали. Сквозь густые ветки самшита я разглядела Мандзю. Он шел в белом шелковом кимоно, длинные волосы развевались от порывов ветра и падали на плечи. Лицо по-прежнему закрывала маска – он все еще оставался сотворенным мною чудовищем, значит, Аматерасу не удалось снять с него моего проклятия. Я прерывисто вздохнула и продолжила наблюдать из своего укрытия. На руку Мандзю опиралась беременная Сягэ. Ее трудно было не узнать – юная красавица, как две капли воды похожая на ту, которую я впервые увидела в небесной долине Аматерасу. На лице ее играла смущенная счастливая улыбка, а глаза светились бесконечной любовью. Каждый миг она искала взгляд Мандзю, и тот сквозь маску смотрел на нее такими же влюбленными глазами. Одной рукой Сягэ придерживала выпирающий живот и тихо смеялась и краснела, когда Мандзю что-то нашептывал ей на ухо. Они остановились под цветущей сакурой и нежно гладили розовые лепестки. Я смотрела на них с замиранием сердца, боясь дышать. Страх отпустил, уступив место зарождающейся ревности. А я была уверена, что уже не стану ревновать Мандзю к Сягэ и могу полностью владеть собой.

– Как же я счастлив, что Аматерасу все-таки услышала мои молитвы и сжалилась надо мной, освободив тебя из Ёми, – легкий ветер донес до моих ушей воркование Мандзю.

От досады я спрятала руки в рукавах кимоно, где плотно стиснула кулаки, стараясь держать себя в руках.

Тихий смех Сягэ – и снова шепот Мандзю:

– Я никогда не устану повторять тебе это. Видеть тебя здесь – это счастье. Знаешь, каждый миг той боли и страданий стоил того, чтобы дождаться тебя.

Сягэ потянулась рукой к маске Мандзю и кончиками пальцев нежно погладила прикрывающий его лицо фарфор. Я еще крепче сжала кулаки. Левая рука угодила в карман, и я не стала ее оттуда вытаскивать – была слишком увлечена развернувшейся перед моими глазами сценой.

– Я тоже долго страдала в мире мертвых, Мандзю, но теперь ни о чем не жалею. Я так счастлива, что мы наконец-то встретились, что забыла, сколько веков ждала этого момента. А еще, переродившись, я ждала с нетерпением того дня, когда вырасту и смогу уйти из дома, чтобы найти тебя. Знаешь, как трудно маленькому ребенку с рождения знать свое предназначение, помнить свою прошлую жизнь и ждать взросления? В детстве время тянется бесконечно долго – совсем как в Ёми. А терпение у ребенка такое короткое, как хвост у маленькой птички.

– Ты легко смогла найти мой дворец?

– Твой отец сказал мне, что дворец стоит в столице Японии. И я отправилась в Киото, туда, где живет нынешний император. Но я забыла, что император Корэмицу жил очень-очень давно и с тех пор сменился не один император. И столицы менялись тоже. В Ёми время течет не как у людей – там его нет. А здесь, в мире смертных, годы летят, как лепестки сакуры от дуновения ветерка. Время людей подобно быстротечной реке. Тогда я обратилась к одному монаху, который изучал историю древних времен и сказал мне, что в пятом веке, когда жил император Корэмицу, столицей была Нара. И я отправилась сюда. Местные жители рассказали мне о древнем чудовище, живущем во дворце посреди леса. В его саду каждую осень зацветает не красная, а диковинная синяя хиганбана. Услышав об этом, сразу же поняла, что нашла тебя. Было ощущение, будто я вернулась домой после очень долгого путешествия. Слишком долгого.

– Хорошо, что все позади, – рассмеялся Мандзю и заправил выбившуюся прядь за ухо Сягэ. – Главное, что теперь мы вместе и больше никто и ничто не разлучит нас.

– И совсем скоро мы станем полноценной семьей, – Сягэ игриво погладила свой круглый живот.

Мандзю наклонился и провел ладонью по ее животу, Сягэ в ответ погладила его голову. Будущий отец опустился на колени перед супругой и приложил ухо к ее животу. Он что-то нашептывал будущему малышу, непрерывно осыпая материнскую утробу поцелуями. Сягэ наблюдала за этими нежностями сверху и расплывалась в счастливой улыбке. Смотреть на их счастье стало невыносимо. Воображение предательски нарисовало меня на месте Сягэ. Я захотела стать ею, чтобы Мандзю вот так мог радоваться тому, что я просто есть в его жизни. Неужели я не заслуживаю такой любви, чем я хуже нее? От злости пальцы неосознанно перебирали все, что могли нащупать в кармане рукава. Хорошо, что мой танто остался в Ёми, иначе я швырнула бы его в стоящее перед ними дерево, чтобы, испугавшись, эти двое наконец отлипли друг от друга и я смогла сделать то, зачем пришла. Хотелось поскорее отменить свое проклятие и убежать из этого сада, наполненного чужим счастьем.

– Ты у меня такая мудрая. – Мандзю, наконец, поднялся с колен и обхватил Сягэ за раздавшуюся талию. – Ловко ты придумала, как одурачить заклятие Мизуки. Если бы не твоя смекалка, у нас никогда бы не появились дети и мы ходили бы, боясь прикоснуться друг к другу.

– Твой отец, покойный император Корэмицу, – Сягэ обвила его шею руками, а я, услышав свое имя, навострила уши, – много раз пересказывал мне ее слова, которые он услышал, когда Мизуки сделала тебя таким.

Руки Сягэ блуждали по маске, обводя подушечками пальцев выпуклые губы, гладкий лоб, прямой нос и белоснежные щеки.

– «Лишь только ее губы соприкоснутся с твоими, не прикрытыми фарфором устами, маска разлетится на тысячи осколков и ты превратишься в белоснежное облако», – сказала Мизуки. Лисица говорила про губы без маски, но ничего не сказала о других частях тела и о том, что нельзя целовать в губы, которые изображены на маске. Все детство я провела, размышляя над ее проклятьем. Я искала способы полноценно быть с тобой, не подвергая при этом твою жизнь опасности. Одной бессонной летней ночью, будучи уже девушкой, нашла способ. Лучше всю жизнь целовать фарфоровые губы маски, чем поцеловать твои настоящие и лишить тебя жизни. – Сягэ хитро хихикнула, встала на носочки и потянулась губами к маске Мандзю. Тот наклонился ей навстречу, подставляя маску для поцелуя.

Так вот как им удалось избежать смерти! Не ожидала, что Сягэ окажется умнее меня. Нужно было продумать заклинание более тщательно, а не нести первое, что придет на ум, едва соображая в порыве гнева. В следующий раз буду подходить к заклинаниям с холодной головой.

Губы Сягэ коснулись фарфорового лица Мандзю. Тот склонился над ней, сливаясь в поцелуе через маску. До моих чутких ушей донеслось, как он нашептывает ей слова любви и вечной преданности. Смотреть на это не было никаких сил. Хотелось остановить эту слишком приторную сцену, раскидать влюбленных по разные стороны и выйти из укрытия, чтобы вернуть внешность и полноценную жизнь Мандзю и убраться отсюда поскорее, чтобы больше никогда не видеть и не слышать его. Охваченная гневом, я нащупала первую попавшуюся вещь в рукаве и швырнула ее во влюбленных, чтобы они наконец отлипли друг от друга. Нельзя, чтобы Сягэ находилась в такой близости к Мандзю, когда я буду энергетическим потоком снимать с него свои же чары.

Если бы можно было усмирить свой гнев. Если бы я заранее посмотрела на то, что кинула в Мандзю, я бы скорее отрезала себе пальцы, чем сделала то, что необдуманно совершила. Острый ядовитый шип, вырванный из хвоста фурии, полетел прямо в маску Мандзю, разбив в тот момент, когда губы Сягэ покрывали ее поцелуями. Шип впился прямо в лоб Мандзю. Хрупкий фарфор разлетелся на тысячи осколков, обнажая лицо и губы Мандзю. Зажмуренные глаза Сягэ не видели того, что произошло, и она, ничего не подозревая, впилась губами в изуродованную плоть своего супруга. Она поцеловала его! Только когда раздался звон падающих на каменную дорожку осколков маски, эти двое открыли глаза и посмотрели друг на друга, пока не осознавая того, что сейчас произошло.

Тысячелетнее чудовище озиралось вокруг, пытаясь понять, что только что произошло. В глазах Сягэ промелькнуло осознание. Она зажала рот руками, мелко тряся головой, на лице появилась безобразная гримаса ужаса. Сдавленный крик вырвался из ее рта. Спустя мгновение дошло и до Мандзю. Пошатнувшись, он отступил на шаг от жены, судорожно ощупывая лишившееся маски лицо. На лбу он нащупал шип фурии, рывком вытащил его из плоти и недоуменно посмотрел на него.

– Что это? – осипшим голосом спросил Мандзю.

– Я не знаю, – все еще не веря в произошедшее и тряся головой, завопила Сягэ. – Я не знаю, откуда это взялось и как оно разбило маску!

Схватившись за сердце, Мандзю, пошатываясь, сошел с дорожки и облокотился спиной о ствол сакуры.

– Это значит, – он часто заморгал, ловя ртом воздух, – что я… сейчас… умру?..

– Не-ет! – раненой птицей крикнула Сягэ и бросилась к Мандзю на грудь. – Этого не может быть, ты не умрешь!

– Но я… чувствую… что умираю… – дыхание его стало прерывистым, тело начало терять четкие очертания.

– Нет, нет, нет! – хватая мужа то за плечи, то за руки, то хаотично ощупывая грудь, кричала Сягэ. – Ты не умрешь! Этого не может быть! Откуда взялся этот шип?

Мандзю слабо улыбнулся и взял руки Сягэ за запястье, желая остановить ее панику. Она вдруг замолкла, пристально вглядываясь в его обезображенное лицо. Уродливые шрамы, оплывшая, словно после пожара, кожа вдруг стали разглаживаться и исчезать, возвращая Мандзю прежний облик. Сягэ удивленно, не отрывая глаз, смотрела на его лицо.

– Твоя красота возвращается, – промолвила она.

Он слабо улыбнулся в ответ:

– Значит, это подарок для нас от Мизуки. Я бы хотел, чтобы ты запомнила меня красивым, а не тем уродом, которым прожил большую часть своей жизни. Посмотри, любимая, на меня как следует на прощание. Запомни меня таким, каким я был в Высокой Долине Небес.

Услышав его слова, Сягэ закрыла ладонями лицо:

– Но я не хочу прощаться с тобой! Я хочу, чтобы ты жил! Будь проклята Мизуки со своей жестокой магией!

Я и сама в тот момент проклинала себя и не верила в происходящее. Проклятье было уже не отменить. Моя обратная магия подействовала бы, если бы не этот поцелуй, принесший неизбежную смерть Мандзю. Да даже если бы я попыталась что-нибудь в спешке придумать – не успела бы ничего предпринять. Яд, который был на кончике шипа, уже начал действовать, не оставив Мандзю ни малейшего шанса выжить.

Мандзю отвел руки Сягэ от лица.

– У нас не осталось времени, милая. Послушай меня, пожалуйста. – Сягэ отрицательно замотала головой, не соглашаясь со словами мужа. Он обхватил ее голову двумя руками, притянул к себе, поцеловал в лоб и продолжил: – Я знаю, что ты сможешь выносить нашего ребенка и дать ему достойную жизнь. В этом замке достаточно средств, чтобы обеспечить вам безбедную жизнь. Оставайтесь здесь, в безопасности.

– Ты не можешь бросить меня одну! – больше не сдерживала рыданий Сягэ.

– Я и не хочу тебя бросать. И не бросаю. Я знаю, что сейчас умру, но я все равно буду продолжать любить тебя и помогать даже на том свете. Обещаю. Сбереги нашего будущего ребенка, пусть хотя бы он проживет счастливую жизнь вместо меня. Он будет жить за нас обоих.

– Не оставляй меня, умоляю, – давясь слезами, просила Сягэ. Водопады слез лились из глаз, застилая лицо Мандзю.

Дрожащей рукой Мандзю провел по волосам Сягэ. Ослабленный, он потянулся к ее лбу и поцеловал дрожащими губами.

– Давай не будем говорить друг другу «прощай». Давай просто скажем «привет» в следующей жизни. Я подожду тебя там, по ту сторону, чтобы снова встретиться и, взявшись за руки, вместе войти в новое воплощение. Я тысячу раз повторял тебе и скажу сейчас. Тот краткий миг, проведенный с тобой в этой жизни, стоил миллионов лет ожидания этой встречи. Поверь, я умру самым счастливым человеком на свете. Потому что я дождался тебя и получил то, о чем мечтал всю свою жизнь, – твою любовь.

– Я люблю тебя, Мандзю! Не хочу тебя отпускать!

– И не надо, не отпускай. Я только твой и буду ждать тебя у берегов, которых никогда не касаются лучи солнца. Ты только проживи эту жизнь ради нашего дитя, не бросай его в этом мире слишком рано одного. А потом мы встретимся вновь, я обещаю, что дождусь тебя.

Тело Мандзю слабо мерцало, дыхание стало слабым. Он начал исчезать. Влюбленные смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Ты была моим домом, в твоих глазах я нашел себя, – прошептал Мандзю.

Слабая рука коснулась щеки Сягэ. Та послушно приблизилась к супругу и накрыла его красивые пухлые губы своими. Они слились в долгом прощальном поцелуе, а тело Мандзю становилось все прозрачней. Не отрываясь, я смотрела, как оба прикрыли глаза, из которых лились слезы. Они наслаждались последним прощальным поцелуем, в то время как Мандзю исчезал в руках Сягэ. Когда она наконец открыла глаза, Мандзю исчез, а над ее головой появилось мерцающее золотое облако. Оно отплыло немного в сторону, чтобы не задеть Сягэ, и изнутри вырвалась золотая молния. Сверкающие всполохи вылетали изнутри, вызывая тихие раскаты грома. Вены самой яркой молнии окутали всполохами все облако, и из него полился дождь. Крупные золотые капли падали рядом с Сягэ, не задевая ее. Весенняя земля жадно впитывала в себя золотую влагу, насыщаясь тем, что мгновение назад еще было Мандзю. Дождь пролился, и облако испарилось в лучах солнца. Вытирая рукавами кимоно реки слез, бегущих по щекам, Сягэ неотрывно следила за тем местом, куда пролился золотой дождь. Влажная земля пошевелилась. Спустя минуту на ней появился бугорок, который рос, норовя прорваться, как гнойная рана. Выросший из земли крошечный холм дал трещину, давая возможность зеленому ростку пробиться на свет. Острые стрелки листьев хиганбаны тянулись вверх и росли на глазах. Наконец, листья вытянулись и расправились, достигнув размера годовалого ребенка, но быстро сморщились и засохли, уступая место стрелке, на кончике которой синело пять длинных, похожих на миндаль бутонов. Нераспустившиеся цветы тянулись к Сягэ. Рука ее нежно коснулась бутонов, и те послушно раскрылись, подставляя ей свои кудрявые головки с длинными усиками.

Не выдержав, Сягэ снова разрыдалась. Легла на землю, уткнувшись в нее лицом рядом с хиганбаной, и осторожно, боясь повредить, обвила цветок руками.

– Сколько бы ни прошло лет, сколько бы ни пришлось ждать, клянусь, я найду тебя в следующей жизни, и мы обязательно снова будем вместе. Ты только меня дождись! Слышишь, Мандзю, дождись, не уходи в новую жизнь без меня. Обещаю, наш ребенок будет знать о том, какой у него был замечательный отец. Я назову его твоим именем, чтобы каждую секунду, глядя на него, вспоминать о тебе. Я благодарю тебя за то, что успел оставить мне частичку себя. С нашим ребенком мне будет не так одиноко коротать свой век в ожидании встречи с тобой. Ты только дождись меня там, любимый Мандзю. – Как мантру, она вновь и вновь повторяла: «Дождись».

Хиганбана безмолвно кивала синими головками. Легкий шаловливый весенний ветер играл с лепестками, не подозревая о трагедии, которая только что развернулась в саду тысячи лепестков.

Сидя на траве, в укрытии из самшитовых кустов, я смотрела на то, что только что осталось от Мандзю – от человека, которого любила больше всего на свете. Отправляясь в замок, у меня была цель – забрать проклятие Мандзю и освободить его. Но вместо этого забрала его жизнь. Тысячу лет назад, создавая здесь, в саду прекрасных цветов, страшное чудовище, противное людям, я не представляла, что самым настоящим чудовищем здесь окажусь я сама.

Эпилог

Жаркий ветер подхватывал желтый песок и закручивал его в воронки. В Ёми разыгралась настоящая песчаная буря, что бывает здесь достаточно редко. Тихие тени умерших душ молча шагали, склонив головы навстречу ветру. Меж двух желтых рек, вдоль которых идут за забвением духи, стоял Мандзю. Босые ноги зарылись в горячий песок. Его взгляд уперся в долину, по которой идут души для перерождения. Вдоль дорог Ёми, указывая путь, растет алая паучья лилия. Эти цветы – потомки той самой, первой хиганбаны, которую когда-то Аматерасу поручила охранять Мандзю. Тогда, разгневанная, она наказала даже цветок.

Из груди вырвался душераздирающий протяжный вой.

– Ты даже в смерти не оставишь его в покое, да? – рядом со мной стояла Аматерасу.

Я вздрогнула от неожиданности, но не подала виду, что испугалась.

– Надо же, столько чести одному провинившемуся тенину, что сама Великая богиня во второй раз спускается за ним в Ёми, – я не удержалась от ироничного укола.

– А ты стала еще более дерзкой с тех пор, как мы виделись с тобой, – заметила Аматерасу.

– Ты вмешалась в мои планы и все испортила, – пробормотала я себе под нос, в надежде, что та не услышит.

– Это я все испортила? Не забывай, с кем говоришь, кицунэ! – раскатом грома разнесся голос возмущенной Аматерасу.

– Если бы ты не выпустила Сягэ из Ёми, я бы сама это сделала. У меня был план: выпустить из пещеры Сягэ, а потом вернуться в Наниву и снять проклятие с Мандзю, чтобы они при встрече могли общаться друг с другом без препятствий. А ты вытащила ее из Ёми раньше времени, и я не успела освободить его.

– Я услышала отчаянную молитву Мандзю. Я была зла на него из-за того, что он нарушил божественный закон, и не помогала. Но то был отчаянный крик о помощи. Тысяча лет вполне достаточный срок для наказания, и я решила, что с него хватит страданий, и вытащила из Ёми Сягэ.

– Я бы и сама ее отсюда вытащила.

– Что-то ты не торопилась. – Аматерасу презрительно посмотрела на меня. – Зачем ты так привязалась к нему? Он никогда бы не смог принадлежать тебе, глупая лисица.

– Если бы на моем пути не стояла Сягэ, Мандзю полюбил бы меня.

– Нет… – богиня отрицательно покачала головой. – Он никогда бы не смог полюбить тебя. Не потому, что ты плохая и не достойна его любви. Просто Сягэ предназначена была ему с самого рождения. Ведь они и в прошлой жизни любили друг друга.

– О чем ты? – Я силилась ее понять, но смысл слов не касался моего разума.

– Прежде чем родиться природным духом, Мандзю и Сягэ были смертными. Он любил Сягэ и в прошлой жизни, но родители решили отдать ее замуж за другого. Сягэ предпочла смерть разлуке с возлюбленным и бросилась со скалы.

– Так это была Сягэ? – Я отказывалась верить своим ушам.

– Это была Сягэ. – Аматерасу снисходительно кивнула головой. – Я так была растрогана их преданностью друг другу, что решила забрать их перерожденные души к себе и посадила охранять очищающий от плохой кармы цветок. Так, без драм и страданий, они могли прожить бок о бок вместе целую вечность. Но родные души не обмануть перерождением, даже если они выпили из источника забвения. В каких бы телах они ни рождались – все равно будут тянуться друг к другу. А ты, глупая лисица, прикипела душой к тому, кто был тебе не предначертан судьбой, и всеми способами пыталась привязать Мандзю к себе. Даже нити судьбы у хранителей счастья украла и связала между собой.

– Ты и об этом знаешь?

– Я наблюдала за тобой, Мизуки. Знала, что не успокоишься и будешь добиваться того, о чем мечтаешь. Это я развязала ваши нити, пока перепившие вина старые безумцы спали.

– Так вот почему они не сработали! – Теперь все встало на свои места в моей голове.

– Именно, – пряча надменную улыбку, кивнула Аматерасу. – Тебе следует побольше любить себя и не гнаться за тем, кто быть твоим не хочет. Я слишком долго прощала твои преступления. Ты думаешь, что мы с Сусаноо не знаем о твоих проделках с Книгой Жизней?

Последний вопрос прозвучал так внезапно, что даже дышать стало трудно – настолько страх сковал все внутри. Я была уверена, что сделала все так аккуратно, что никто и не заметил подвоха. Откашлявшись, впуская снова внутрь воздух, я с изумлением посмотрела на Великую богиню. Она усмехнулась в ответ.

– Мы знаем, что ты изменила судьбу Когими. Фурии слепые и старые, но не тупые, как ты имела глупость подумать. Они доложили Сусаноо обо всем. Тот смертный и правда заслуживал лучшей жизни. Если бы мой братец придумал для него сложную судьбу, то, скорее всего, именно ему я отдала бы хиганбану, чтобы очистить его карму и облегчить жизнь. Но ты распорядилась жизнью Когими куда лучше нас, и я не стала наказывать тебя за это. Но не обольщайся, глупая лисица, больше тебе подобное с рук не сойдет. Сусаноо сменил старых фурий на новых, более сильных стражников, с которыми тебе не справиться. Да и не место тебе в Ёми. Еще раз сунешь сюда свой жалкий нос – останешься здесь навсегда. Станешь уродливой фурией, совсем как та, которую тебе удалось заморозить. – Сказав это, Аматерасу тихо хмыкнула и злобно взглянула на меня. Пришлось опустить взгляд и покорно отвернуться.

Мы умолкли, смотря в спину Мандзю, думая каждая о своем. Как бы я ни старалась, моя любовь все равно осталась бы без ответа. От этой мысли запершило в горле. Сотни песчинок забрались мне в рот и царапали глотку. Я была готова выпить из желтых вод Ёми, лишь бы остановить эту боль. Я пыталась откашляться, но режущая боль в горле перехватила дыхание. Воздух исчез из легких, я задыхалась. Наклонившись низко к желтой земле, постучала кулаком в грудь, пытаясь вытряхнуть из себя мешающие дышать песчинки. Наконец они поддались и начали продвигаться выше. Мне удалось сделать глубокий вдох, и долгожданный кашель исторг из меня то, что не давало воздуху попасть в легкие. Вместе с мокротой на песок упало несколько полураскрывшихся бутонов алой, как кровь, хиганбаны.

– Хм… – хмыкнула Аматерасу, глядя на алеющие цветы на песке. – С такой привязанностью ты долго не протянешь, Мизуки. У тебя уже развивается ханахаки[71].

– Ханахаки? О чем ты? – пытаясь восстановить дыхание, спросила я.

– Это болезнь. Твое сердце оплели цветы безответной любви. С каждым годом они будут сжимать его все сильней и сильней, пока полностью не раздавят, и оно уже не сможет биться. Так случается с теми, чье влюбленное сердце не получило взаимности от того, кому оно решило отдать свою любовь. Без взаимной любви ты умрешь от ханахаки. Тебя ждет смерть, если Мандзю не полюбит тебя в ответ в своих следующих жизнях.

– Я уже решила навсегда отпустить его и не добиваться любви. – Я снова посмотрела в спину Мандзю. Он стоял там же, у рек, погруженный в свои мысли, и не слышал нашего разговора.

– Слишком поздно ты приняла это решение, – усмехнулась Аматерасу. – Но у меня для тебя есть одно лекарство. Или наказание. Считай как хочешь.

– Какое? – Заподозрив неладное, я отступила на пару шагов от Аматерасу.

– Сейчас узнаешь, – холодно сказала богиня и взмахнула длинным, свисавшим до пола золотым рукавом. – Кодзо, покажись!

– Что-о? – Не веря свои ушам, я попятилась назад, озираясь по сторонам.

Передо мной из ниоткуда появился отец.

– Так вот ты где, беглянка. – Его и без того узкие глаза превратились в щелочки. Он схватил меня за руку, больно сжав запястье.

– Папа? – Я с мольбой посмотрела на Аматерасу, прося ее меня спасти, но она лишь с горькой усмешкой покачала головой в ответ.

– Как же долго ты пряталась от меня. Мне плевать на все, что ты натворила, пока бегала вдали от дома. А вот несостоявшуюся свадьбу я тебе не прощу. Тебе уже больше тысячи лет! Пойди найди теперь богатого и влиятельного жениха для такой старушки!

– Отпустите, отец! – Я крутила запястьем, пытаясь высвободиться из его цепкой хватки.

– Ну уж нет! Слишком долго я бегал за тобой по трем мирам. Пришло время вернуться домой, где тебя уже заждался жених. Я уже устал его поить персиковым вином, чтобы он, забыв о времени, дождался тебя. Завтра же сыграем свадьбу!

– О нет, Великая богиня, сжальтесь, зачем вы привели сюда отца? – Я попыталась встать перед ней на колени, но Кодзо тянул мою руку вверх, не давая сделать этого.

– Оставлю вас двоих решать ваши семейные дела. Сегодня слишком шумно в Ёми.

Сказав это, Аматерасу махнула рукавом, и Ёми исчез. Я оказалась вместе с отцом в доме, где провела в страхе все свое детство.

(Продолжение следует…)

Благодарности

В первую очередь хочу выразить благодарность моему редактору Александру Паулану. С тобой мне издаваться совсем не страшно. Ты одной фразой умеешь успокоить и погасить тревожность. Благодаря тебе, когда мы начали работать над книгой, у меня было ощущение, что я попала в семью. Спасибо тебе за то, что ты такой комфортный и так же, как и я, полюбил мою книгу, дав ей возможность обрести своего читателя.

Также хочу выразить свою благодарность моей фокус-группе – бета-ридерам: Анне Малютиной, Крис Шрайфер, Юлии Рыковой, Ксении Туровой, Рине и Соколинской Ксении. Эти девочки стали моими самыми первыми читателями. Именно они давали обратную связь по книге. Благодаря вам я знала, насколько правильный мой путь в повествовании. Спасибо вам большое.

Есть еще один человек, который бескорыстно помог мне, когда я писала книгу. Это Ватару Киндзё – преподаватель японского языка. Именно он перевел на японский язык мои жалкие попытки написать танка, которые читатель может найти на страницах этой книги. Спасибо, сенсей (ありがとうございます).

Я очень дотошный человек и тщательно ищу нужную мне информацию. Особенно если речь идет о матчасти. Мне пришлось много изучить информации о Японии. Я даже язык начала изучать. Иногда я бываю назойлива и достаю некоторых людей своими нескончаемыми вопросами. От моей назойливости часто страдает историк-японовед Василий Щепкин. Его я закидываю вопросами о Японии особенно часто. Спасибо вам за то, что терпеливо отвечаете на все мои вопросы и помогаете найти специалистов для моих других проектов.

И спасибо вам, дорогие читатели, за то, что среди множества книг, стоящих на полках книжных магазинов, вы выбрали мое «Чудовище в саду прекрасных цветов» и отправились со мной в путешествие по Древней Японии. Знайте, я люблю вас! Увидимся совсем скоро во второй части, которая будет называться «Когда сердца запылают огнями тысячи хиганбан». До встречи, любимый читатель!

Примечания

1

Хиганбана, ликорис, мандзюсягэ, алая паучья лилия, огненный цветок, лисий цветок – это все названия одного и того же цветка. Здесь и далее в тексте будут использоваться все эти названия. Хиганбана зацветает в период осеннего равноденствия – хиган. Отсюда цветок и получил свое название. «Бана» в переводе с японского – цветок.

2

Иероглиф, обозначающий кицунэ.

3

Инари о'ками – синтоистское божество изобилия, риса (и злаковых культур вообще), лис, промышленности, житейского успеха, одно из основных божеств синтоизма.

4

Кицунэ – японское мифологическое существо, обладающее магическими свойствами. Лисы-оборотни, которые могут превращаться в девушек с очень красивой внешностью. У этих ёкаев не один хвост, а несколько – от двух до девяти. Количество хвостов зависит от возраста лисицы. Новый хвост отрастает каждые сто лет. Когда кицунэ исполняется тысяча лет, она становится обладательницей девяти хвостов. Чем больше у кицунэ хвостов, тем большими магическими умениями она обладает.

5

Ногицунэ – разновидность кицунэ. Самый сильный, опасный и злой вид лис-оборотней.

6

Сан – вежливое обращение.

7

Гэта – деревянная традиционная японская обувь в виде скамеечки. Носится через палец.

8

Котацу – низкий стол, перед которым сидят на полу.

9

Токкури – небольшой сосуд для саке.

10

Тёко – маленькие чашечки для саке.

11

Сёдзи – в традиционной японской архитектуре дверь, окно. Обычно в деревянных рамах использовалась очень плотная вощеная бумага.

12

Когда кицунэ достигает тысячелетнего возраста, у нее вырастает девять хвостов, она обретает максимальную силу, становится божественной лисицей и получает силу бесконечной проницательности, т. е. становится божеством. (Примечания автора.)

13

Мэ (яп. 目, め) – с японского «глаза».

14

Окаасан – по-японски «мама».

15

Сун – единица длины в Японии. 10 сун = 3,03 см.

16

Кицунэ-би – «лисий огонь», голубые блуждающие огоньки. Считалось, что этими огоньками владеют лисы и носят их во рту.

17

Танто – короткий традиционный японский меч, кинжал самурая.

18

Идзанаги – «первый мужчина», бог, породивший вместе со своей женой Идзанами высших богов Аматерасу, Сусаноо и Цукуёми. После смерти Идзанами он спустился в подземное царство Ёми, чтобы забрать ее оттуда. Но увидев полуразложившееся тело супруги, вызвал ее гнев. Идзанами не понравилось, что нетерпеливый супруг увидел ее разложившееся тело. Рассердившись, Идзанаги послала вдогонку за мужем восемь уродливых существ. Выбравшись, Идзанаги закрыл вход в Ёми куском скалы.

19

Амацугами – «особые небесные боги», создавшие землю. Впервые упоминаются в «Кодзики. Записи о деяниях древности». Это первейшие древние боги, чьи имена ни в одном историческом источнике не упоминаются.

20

Кугацу – месяц сентябрь.

21

Дзинко – кицунэ мужского пола.

22

Донабэ – глиняный горшок, в котором готовили супы на огне.

23

Набэмоно – блюдо из одного котла, его ели все вместе, черпая ложками из горшка. Также это блюдо называли сяу-бяу и сукияки.

24

Тории – птичья обитель. П-образные священные ворота без створок, которые ставятся перед входом в синтоистское святилище.

25

Дзинко – мужчина-лиса. Кицунэ мужского пола.

26

Сётю – крепкий спиртной напиток. В V в. н. э. саке еще не изготавливали.

27

Хиган – день осеннего равноденствия. Праздник, отмечаемый в Японии. Именно в этот период расцветает ликорис.

28

Кумо – туча.

29

Сусаноо – синтоистский бог бури и стихий, брат Аматерасу.

30

Минка – традиционное японское крестьянское жилище из подручных средств.

31

Гама – в переводе с японского рогоз широколистный.

32

Фунэ – погребальная лодка в форме ладьи, в которой хоронили усопших.

33

Ама-ноукихаси – небесный мост, по которому боги спускались в мир смертных.

34

Нанива – одна из первых столиц японского государства. Сейчас этот город называется Осака.

35

Мисо – традиционная японская еда в виде густой пасты. Производится путем брожения соевых бобов, риса и пшеницы с помощью специального плесневого гриба.

36

Тануки – енотовидная собака.

37

Такамагахара – равнина высокого неба, верхний, небесный мир, место обитания небесных богов, божественных предков. Этим она отличается от земли, где живут земные духи и люди. Владения Аматерасу.

38

Чичи – отец (яп.).

39

Отоссан – обращение к отцу.

40

Ками – духовная сущность, бог в синтоизме.

41

Ёмоцукини – «Страна Тьмы». Одно из названий Ёми – страны мертвых, куда уходят души умерших. Другие названия Ёми: Страна корней, Место, куда уходят мертвые, Подземное царство, Страна желтого источника. В японской мифологии Ёми – это мир, погруженный в вечную тьму, царство ночи.

42

Шикомэ – старые чудовищные женщины, живущие в Ёми. Их также называют фуриями. У них бывают длинные хвосты с ядовитыми шипами. Шикомэ охотятся на живых, пробравшихся в Ёми.

43

Кацумуши – стрекоза (яп.).

44

Юката – «одежда для ванны» – традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки. Также носилось в качестве белья для сна.

45

Тё – японская единица длины, равная 109,9 м.

46

Таби – аутентичные японские носки с отдельным большим пальцем.

47

Кофун – старые земляные гробницы, погребальные курганы, в которых хоронили усопших в первом японском государстве Ямото.

48

Конничива – こんにちは – здравствуйте (яп.).

49

Голубки (яп.).

50

Ситифукудзин – семь богов счастья. Шесть богов и одна богиня в новогоднюю ночь высаживаются с Такарабунэ на японский берег южнее Киото и одаривают людей благими дарами.

51

Сиромуку – свадебное кимоно.

52

Здесь отсылка к мифу о том, как Аматерасу обиделась на своего брата, правителя луны Сусаноо, и спряталась в пещере. После этого свет на земле исчез и все погрузилось во тьму. Совет богов долго пытался выманить Аматерасу из пещеры, перепробовав множество методов. Только танец Узумэ смог заставить прекрасную богиню выглянуть из пещеры, перед которой висело зеркало, в котором отобразилась Аматерасу. С тех пор символом этой богини является зеркало.

53

Здесь приводится аналогия русского выражения «ноги стали ватными».

54

Большие внутренние императорские покои.

55

Внутренние императорские покои, спальни.

56

Большие ворота, которые находились на юге большой стены, окружавшей императорский дворец.

57

死ぬべき者は不滅になります。稲荷の子孫の血を飲んだ者には永遠の命が与えられるという。 (заклинание на японском). Перевод: Тот, кто смертен, станет бессмертным. Кто выпьет кровь потомка Инари, будет благословлен на вечную жизнь.

58

Авторская попытка написать танка (японский пятистрочный стих).

59

Перевод с русского на японский Ватару Киндзё 亘 金城.

60

Чай на японском – お茶 (ocha).

61

Желтый чай подвергается слабой ферментации, поэтому отвар получается золотистого цвета. По легенде, в Китае его сравнивали с цветом золотых одежд императора. Только он мог носить одежды этого цвета. Способ ферментации этого желтого чая был засекречен. За разглашение полагалась смертная казнь. Этот чай столетиями не вывозился из страны. Это было запрещено под страхом смертной казни. Многие годы желтый чай имел право пить только император. Позже его стали пить и простые люди. В Россию желтый чай привез сам Мао Цзэдун в качестве подарка Сталину, когда тот пригласил его на свою дачу в Сочи. Мао привез четыре сортовых куста чая для личных плантаций советского вождя. Среди них были кусты и желтого чая.

62

Именно эта песня вдохновила автора написать книгу, которую вы сейчас держите в руках.

63

Перевод со старояпонского Питера Энгра. Годы жизни госпожи Хорикава неизвестны.

64

Сокутай (束帯) – традиционный японский наряд, его носили только придворные, аристократы и император.

65

Эма – таблички, на которых японцы тушью пишут свои желания, оставляют в храмах и подвешивают на специальные доски. Позже эма подвергают ритуальному сожжению, тем самым направляя желания прихожан наверх, туда, где обитают ками. С другой стороны, где надписей нет, таблички украшают рисунками в тематике, близкой тому храму, в котором они вывешиваются.

66

Фурин (яп. 風鈴; фу – «ветер», рин – «колокольчик») – традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла (иногда также используются керамика или бамбук), с прикрепленным к язычку листом бумаги, на котором иногда изображают стихотворный текст.

67

Тайко – японский барабан.

68

Кугацу – (九月 яп.) сентябрь.

69

Мё – японская мера длины, составляет примерно 0,0303 мм.

70

Рёкан – японская гостиница.

71

Ханахаки – вымышленная болезнь, вызванная невзаимной любовью. Происходит от японских слов «хана» – цветок и «хаки» – извержение. Сопровождается болью в груди, кашлем, удушьем. Больной на ранней стадии откашливается бутонами и цветами. Как правило, это любимые цветы больного либо те, которые как-либо связаны с предметом любви. Болезнь приводит к смерти от удушья цветами.

Content

Тамасии-но Кое
Чудовище в саду прекрасных цветов

Пролог

1. Любовь, родившаяся с восходом солнца

2. Алая паучья лилия, или Небесный цветок

3. С последним опавшим лепестком ты уйдешь

4. И в царство мертвых спущусь за тобой

5. Синяя хиганбана зацветет в прекрасном саду

6. Лепесток дивной сакуры, упавший в колыбель

7. Семена любви, проросшие в прошлых жизнях

8. Чудовище в саду прекрасных цветов

9. Надежды, разлетевшиеся лепестками сакуры на ветру

10. Небесный цветок в саду тысячи лепестков

Эпилог

Благодарности

Примечания