Бенджамин Браттон

The Terraforming

Benjamin H. Bratton

THE TERRAFORMING

Перевод с английского Варвары Бабицкой

Редактор Армас Шпилев-Викстрем

© Институт медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», 2020

* * *

Саше[1]

Предисловие: Терраформирование

Эта книжка написана в июле 2019 года. Каждый абзац можно читать по отдельности, в то же время последовательность имеет значение. Это концентрированный сборник идей, каждая из которых получит развитие в исследовательской программе городского проектирования российского Института «Стрелка» – The Terraforming. Данная книга – вступительное слово к программе, её манифест и приветственный залп. Это спор как с доминирующими формами планетарности[2], так и с подчас неадекватными попытками критической философии и дизайна противостоять им.

Название книги обращается к терраформированию как процессу, происходившему последние столетия в виде урбанизации, и одновременно как программе планетарного проектирования, которую необходимо разработать, спланировать и реализовать в будущем. Термином «терраформирование» принято обозначать трансформацию экосистемы других планет или лун с целью создать на них условия, пригодные для существования форм земной жизни. Однако надвигающиеся экологические последствия эры, называемой антропоценом, приводят нас к мысли, что в ближайшие десятилетия придётся терраформировать саму Землю – если мы хотим, чтобы наша собственная планета оставалась местом, пригодным для обитания.

В рамках следующей образовательной программы «Стрелки» мы будем исследовать возможные последствия этого предположения для урбанизма в планетарном масштабе. Заявленное предприятие таит немало опасностей: технических, философских, биологических. Оно не позволяет ни начать с чистого листа, ни использовать метод постепенных изменений, который снизил бы риски. Речь идёт о проективном решении крайне практической задачи, зловеще нависшей над нами.

Исследовательская программа The Terraforming рассматривает прошлое и будущее городов как планетарной сети, посредством которой люди населяют поверхность Земли. Сама планетарность становится предметом нашего внимания благодаря орбитальным данным и наземным средствам визуализации и моделирования Земли (синхронизации спутников, сенсоров и серверов), которые дают возможность точного замера климатических изменений.

Мы будем изучать современный «коперниканский переворот» и связанный с ним отход от антропоцентрического взгляда, обусловленный текущим развитием технологий, – его решающее значение в теории и на практике. Как утверждал Фрейд, любой «коперниканский переворот» – также и травма, что требует от нас большей агентности, а не меньшей.

Практические последствия такого сдвига парадигмы для городской планетарности, вероятно, контринтуитивны. Вместо того чтобы возрождать идеи близости к природе, мы опираемся на искусственное (не в значении «поддельное», а в значении «рукотворное»), связывая смягчение антропогенных климатических изменений с геополитикой автоматизации. Автоматизацию в масштабе города мы рассматриваем как часть расширенного ландшафта информации, агентности, труда и энергии, которая составляет часть живой экологии, а не подменяет её собой. Соответственно, в своём исследовании городского проектирования мы сосредоточимся на управлении инфраструктурами, которые оперируют бо́льшими временны́ми масштабами, чем наши культурные нарративы.

Какой урбанизм предлагает наша программа? Урбанизм, выступающий за планирование, за искусственное и против коллапсов; за универсализм и против антитотальности; за материализм и против «борьбы с Левиафаном»; за эгалитаризм и против мифологии. В его основе лежит набор различных предпосылок:

– планета наделена искусственной, рукотворной чувствительностью;

– повсеместная автоматизация и смягчение климатического коллапса могут быть совмещены;

– понятие «климатических изменений» – это эпистемологическое достижение, ставшее возможным благодаря вычислениям в масштабе всей планеты;

– автоматизация – общий принцип работы экосистем;

– необходимые фундаментальные сдвиги в геотехнологиях, вероятно, повлекут за собой необходимые фундаментальные сдвиги в геополитике;

– «надзор» за углеродным циклом – благо;

– энергетические инфраструктуры, основанные на долговременных циклах переработки отходов, желательны;

– «культура» обходится экологии дороже, чем наука;

– планетарность требует философского подхода к осмыслению космического пространства;

– спекулятивный дизайн, как и любое теоретическое проектирование, должен сосредоточиться на вещах столь глубоко функциональных, что они покажутся невозможными;

– наконец, будущее есть нечто, что необходимо создавать, но также и предотвращать.

Наше исследование – предварительное, и речь здесь скорее о моделировании, нежели символическом образе. Наша цель – способствовать появлению жизнестойкого, эффективного плана, но также и отказу от неэффективных, если это потребуется. Притом мы уверены, что кажущаяся очевидной и гарантированно «хорошей» позиция скорее всего не будет таковой. Наша программа проходит в Москве, в условиях, заданных обширным и быстро меняющимся пространством российского государства. Отсюда мы всматриваемся в космос, а из космоса обратно взираем на Землю, пытаясь определить истинное значение планетарности. Вопросы геотехнологий, геоэкономики, геономии и геоэкологии задаются в промежутке между тем миром, который нам явлен, и миром, которому явлены мы, – тем, что глядит на нас с помощью созданных нами технологий.

Чёрная звезда

Наивный американец разглядывает небо, а русский, по крайней мере этот русский, переносит себя в небо и оттуда смотрит на землю.

Крис Маркер о Тарковском (1999)[3]

Чёрная звезда[4]

К нашему стыду, история не знает массовых кампаний с требованием ответить: «Почему мы до сих пор не видели фотографии чёрной дыры?»[5] И всё же в 2019 году такой снимок появился, мгновенно заняв законное место в немногочисленном ряду важнейших изображений, полученных с помощью человеческих технологий. Чем эти изображения так важны? Темнота чёрной дыры абсолютно пуста, а потому отчасти значение этого снимка в том, что он выражает истинное небытие.

Планета как фотоаппарат

То, что мы воспринимаем как «изображение», – это совокупность данных, полученных не обычной фотокамерой, а благодаря проекту Event Horizon – сети радиотелескопов, единовременно фокусирующихся на одной точке. Разрешение любого изображения зависит от апертуры камеры; данная дистанционная сенсорная система связала телескопы от Гренландии до Антарктиды, то есть её апертура была шириной с саму Землю. Чтобы получить этот снимок, наша планета сама стала камерой, смотрящей вперёд и назад во времени на древний свет, что прибыл сюда из космоса, – то есть в данном случае вглядывающейся во время.

В различных точках планеты восемь телескопов Event Horizon синхронизировались по временному стандарту системы GPS; пять петабайт данных, полученных ими, были преобразованы в изображение чёрной дыры[6]. Этот механизм – не столько камера, сколько обширная сенсорная поверхность, машина различий иного типа[7]. На полученном ею изображении мы видим оранжевый аккреционный диск светящегося газа, всасываемого в бездну центра галактики M87, в обрамлении всей той материи, которую она собирается поглотить[8]. Её масса в 3,5 миллиарда раз больше солнечной, расстояние до неё – около 53 миллионов световых лет. На телескопическую матрицу Event Horizon попал свет, излучённый в начале эпохи эоцена, когда здесь, на Земле, из-за климатических изменений произошло резкое высвобождение метана[9]. Гораздо ближе, в центре нашего Млечного Пути, также располагается сверхмассивная чёрная дыра. Именно так: мы всегда вращались вокруг всепоглощающей дыры[10].

От Вернадского к Лавочкину[11]

Изображение чёрной дыры – очередная глава в истории создания астрономических визуализаций. Их основой всегда служило нанесение разнообразных минералов на чувствительные поверхности, позволявшие запечатлеть эффектные космические виды нашей планеты и сопредельных объектов. Важнейшую роль здесь играли мультиспектральные изображения биосферы и техносферы Земли и, как следствие, вычислительные модели, составляющие часть науки о климате[12]. Первый снимок Земли из космоса был сделан в 1946 году Соединёнными Штатами, которые использовали для этого захваченную ракету «Фау-2» – знак грядущих перемен. В начале и середине 1960-х орбитальные аппараты передавали изображения Земли с орбиты Луны. В 1966 году на Венеру рухнул зонд «Венера-3», став самым первым артефактом на другой планете. Советские станции «Марс-2» и «Марс-3» произвели снимки Красной планеты в конце 1971-го и в начале 1972 года. «Марс-3» послал зонд, сумевший совершить мягкую посадку и передать некое изображение – до того как перейти в автономный режим. Неясно, изображает ли полученный снимок марсианский горизонт, песчаную бурю или просто любопытное пятно чёрно-белого шума. Но такова апофения астрономического дистанционного зрения. Если это вправду была фотография Марса, то она аж на четыре года опередила материалы, полученные космическим аппаратом «Викинг-1». В противном случае первым фото с поверхности другой планеты окажется изображение, которое передала «Венера-9», успешно совершившая посадку на Венере в 1975 году.

Эффект обзора

Появлением самых культовых (в буквальном смысле слова) изображений Земли из космоса мы обязаны программе «Аполлон»: они называются «Восход земли» (Earth Rise) и «Синий марбл» (Blue Marble). В 1972 году астронавт Харрисон Шмитт навёл камеру через иллюминатор корабля «Аполлон-17» и сделал несколько фотографий, одной из которых стал «Синий марбл» – снимок, впоследствии украсивший миллиард футболок. Он подарил важный визуальный образ зародившемуся экологическому движению и стал символом того, что Фрэнк Уайт назовет «эффектом обзора», – интенсивного переживания[13] почти мистического свойства, нуминозного, глубинного умопостижения, испытанного многими людьми, которые совершили полёт в космос и смогли целиком окинуть взглядом всю нашу «бледно-голубую точку»[14].

В 1948 году (через два года после появления снимка Земли, сделанного «Фау-2», но ещё до его публикации) британский астроном Фред Хойл предположил: «Как только будет обнародована фотография Земли извне, мы в эмоциональном смысле приобретём дополнительное измерение. Когда абсолютное одиночество Земли станет очевидным каждому человеку, независимо от его национальности или мировоззрения, нам придётся иметь дело с новой, самой могущественной идеей в истории»[15]. Вероятно, той же идеей вдохновлялся активист и предприниматель Стюарт Бранд, когда требовал показать общественности «фотографию всей Земли»: снимок этот он называл «зеркалом», способным произвести космологический сдвиг в любом человеке, который взглянет на него с искренней готовностью извлечь урок[16].

Потенциальные геополитические последствия этой идеи изложил Бакминстер Фуллер в небольшой книге «Космический корабль “Земля”» – изданном в 1968 году манифесте о введении режима планетарного планирования (!). В 1982 году в её честь назовут аттракцион в Диснейленде. Такие дела.

Ориентирование в бездне

Известно, что на исходном снимке Харрисона Шмитта Южный полюс располагался «над» Африкой, однако фотографию, представленную публике, намеренно перевернули, поместив южное полушарие под северным в соответствии с общепринятыми картографическими нормами и примитивными иерархиями. Какая же пространственная ориентация верна? Картографическая проекция, разработанная Герардом Меркатором в XVI веке, являет собой картину мира, смоделированную с точки зрения «сверху» из космоса, которая и задала пространственную ориентацию целой геополитической эре. Однако окончательно «деколонизировать» Голубой шар – значит не просто перевернуть его, возвратив «верх» и «низ» на место, но и принять утверждение, что все подобные ориентации произвольны[17]. Традиция слаба. В этом смысле все перспективы – ложные. Как сказал Сан Ра, «космос не только высок, но и глубок. Это бездонный провал»[18].

«Синий марбл» – это плоская земля

Сам Шмитт пошел в другом направлении: он предпочел строить земную карьеру, отстаивая свою версию отрицания климатических изменений. Совпадение? На посту сенатора Соединённых Штатов он утверждал, что научный консенсус по этой проблеме использовали как предлог ввести режим планетарного управления, который Шмитт всерьёз сравнивал с «национал-социализмом»[19]. Что же за «эффект обзора» испытал он в космосе? И насколько это походило на опыт Уильяма Андерса, снявшего «Восход Земли», пока экипаж «Аполлона-8» пребывал на орбите Луны? Тогда, в канун Рождества 1968 года, члены экипажа по очереди зачитывали вслух Книгу Бытия (по Библии короля Иакова): освятили вылазку человечества с родной планеты, прильнув к основам средневекового креационизма[20]. Стоит ли в этом свете удивляться, что, вопреки широко растиражированному образу земного шара, солипсические представления о «плоской Земле» по-прежнему прочны? Быть может, «Синий марбл» сам по себе был не чем иным, как иконой геоцентризма?

Чем пахнет разочарование

За несколько десятилетий перед описанными событиями Эдмунд Гуссерль стремился «низвергнуть коперниканскую теорию общепринятого толкования восприятия мира». Гуссерль опасался, что теория Коперника выбила человека из его земного горизонта – ведь у нас есть каждодневный опыт того, что «первоковчег Земля не движется». Великий феноменолог заходится и утверждает, что «Галилей не более верен, чем Аристотель», – это безусловно свидетельствует о том, как глубоко неполноценен был и остаётся коперниканский поворот в философии[21].

Студент Гуссерля Мартин Хайдеггер в лекции 1938 года «Время картины мира» сетовал на то, как современная механическая абстракция превращает весь мир в картину. Эта жалоба кажется особенно – пугающе – красноречивой сегодня, когда на поверхности планет монтируются физические инструменты, способные к глубинному сканированию внешнего мира. В известном интервью газете Der Spiegel от 1966 года, озаглавленном «Только Бог ещё сможет нас спасти», Хайдеггер заявил: «Я не знаю, испуганы ли вы, – во всяком случае я испугался, когда недавно смотрел фотоснимки Земли, сделанные с Луны. Нам даже не нужно атомной бомбы, выкорчевывание человека налицо». Каких именно людей он подразумевал, какие предполагал у них корни? Вслед за тем он добавил: «У нас сохранились лишь чисто технические отношения. То, где человек живёт теперь, – это уже не Земля»[22]. Мы можем сказать иначе: только оторвавшись от геоцентрической интуиции, люди смогут в принципе иметь свою планету. Потерянная Земля Хайдеггера – это та Земля, которая появилась в таинственной атмосфере единственного, центрального и изначального мира, созданного нашим бытием и для него предназначенного. Горизонты этого мира были привязаны к земле вплоть до момента, когда мы смогли оглядеться вокруг и увидеть оборотную сторону. И всё же, хотя «Синий марбл» и подобные ему образы действительно встревожили некоторых феноменологов, они в лучшем случае дело трансгуманизма, который не может всерьёз отказаться от атавистического, антропоцентрического самосознания и самовосприятия. Для этого нам, вероятно, придётся подождать ещё несколько лет до появления «Чёрной дыры» и, возможно, ещё немного, чтобы её антизначение поглотило нас и оторвало от корней.

Первый взгляд на необработанное изображение

Снимок чёрной дыры – это своего рода «картина мира», в которой принципиально важно, что это не картина нашей Земли, а сделанная Землёй фотография её окрестностей, для которой мы послужили важными инструментами. Представьте себе Землю, обёрнутую массивным телом телескопа Event Horizon, как амёбоподобное существо, которое наконец-то открыло глаз, чтобы изучить окружающую его среду. Координируемые сенсорные клетки позволяют ему не только видеть, что пространство вокруг него пусто, но и фокусироваться на конкретном пятнышке сверхплотной черноты вдали, сколь невероятным бы это ни казалось. Крошечные млекопитающие, жители этой камеры, агрегируют данные в одно целое, чтобы выразить его через зрительный образ, который можно увидеть и распространить далее. Это изображение противоположно тому, что они называют зеркалом: оно показывает им не самих себя в мире, а бездну, в которой они никогда не смогут отразиться. Действительно, планета сложилась, чтобы произвести людей, которые, в свою очередь, сложили планету, чтобы превратить её в астрономическую камеру, и предшествующие рамки познания, на которые указывает это изображение, в огромной степени зиждутся на нашем взгляде на вещи; но процесс, отражённый в изображении, позиционирует Homo sapiens как своего рода самозародившихся умных бактерий, кишащих на поверхности этой амёбы: технически полезный переходный слой[23]. В наборе сенсорных данных, оформленных в изображение, мы видим бездну, в которой не можем увидеть себя такими, какими воспринимаем и осознаём в текущем моменте. Лишённая сознания пустота, всасывающая звёзды, слепа и глуха к нашим пространственным концепциям горизонта. «Чёрная дыра» – образ ужасающий в лучшем смысле этого слова.

Земной осадок как проводник космического познания,

или Атакамская антенна высвечивает невидимое

Если «Синий марбл» возвестил о возрождении сплава гуманизма и креационизма силами одного человека, что взирает в зеркало и формирует своё ощущение места взглядом сверху вниз, то «Чёрная дыра» раскрывает куда более мощное, нечеловеческое поле зрения – положение, которое не поддается словесному выражению, поскольку смотрит не только вверх, но и вовне. Если «Синий марбл» подразумевал глобальную деревню, где приверженцы телескопического креационизма находятся в ответе за мифический сад, то «Чёрная дыра» делает необходимым другой режим управления планетой: люди теперь представляются привилегированным опосредующим осадком, который приводит в движение дальнейшее универсальное познание. Невозможно помыслить два более разных мира. Этот режим для нас нов, и к нему придётся привыкать.

Возврат к коперниканскому перевороту

Незавершённость коперниканского переворота свидетельствует как о его сложности, так и о том, что он бессрочен[24]. Первый коперниканский переворот повлёк за собой одновременно дезориентацию индивидуального восприятия и интерпретаций (солнце, которое кажется движущимся, теперь считается неподвижным), слом антропоцентрических космологических построений (где гелиоцентризм принят за здравый смысл), разрушительный сдвиг в геополитических и геоэкономических построениях, чья легитимность основывалась на таких моделях (E pur si muove! / «И все-таки она вертится!» – с вызовом произнес на следствии Галилей), а также критику Канта, посвящённую, по существу, этому перевороту. Сегодня коперниканский переворот также означает преобразование Земли – не только такой, какова она «на самом деле», но и такой, какой она может быть[25]. Травматичная сложность этого переворота проистекает из достижений нашей собственной эволюции. В нашу интуицию заложена хитрость, а наши когнитивные модели включают нарративные абстракции, которые мотивируют и мобилизуют нас на необычайное сотрудничество между собой (даже когда оно очевидно необязательно), в том числе на поддержание долговечных и согласованных между собой институтов управления, обеспечивающих это сотрудничество. Но поскольку наше расширяющееся познание и деятельность развивались в тесной связи с технологиями, новые воспринимающие диспозитивы[26], выполняя желаемые функции, зачастую будут обнаруживать в высшей степени контринтуитивную реальность, конфликтующую с той моделью мира, которая первоначально и породила эти технические инновации (некоторые модели могут подразумевать использование таких машин, при правильной работе которых будет опровергнута истинность самих этих моделей). Этот процесс составляет основу коперниканского переворота: концептуальная модель развивает техническую систему, чтобы расширить понимание мира, но сведения о мире, обнаруженные этой технической системой, подрывают концептуальную модель, которая открыла для неё путь. Сопротивление последствиям этого удивительного откровения с целью защитить целостность исходной модели проистекает как из упорной приверженности привычному представлению о мире, так и из веры в первичность представления как такового. Представления могут сопротивляться вмешательству со стороны представляемого.

Куда должны развиться города?

Коперниканский переворот, по предположению Фрейда, стал ударом по человеческому нарциссизму, под которым следует понимать не только упрямый эгоцентризм, но и опасную приверженность собственному отражению в зеркале. Не это ли сделал в итоге «Синий марбл»? Если так, этот удар затрагивает и современность, когда репрезентации может отводиться особый статус – он рассматривается скорее как источник представляемого, чем как его порождение. Это продолжение идеи, что технологии всегда отражают, впитывают или иным образом дискурсивно представляют человеческую культуру в большей степени, нежели формируют контекст, в котором эта культура работает, и безусловно в большей степени, чем любая технология раскрывает любую предискурсивную реальность. Когда мы смотрим сквозь изображение чёрной дыры – вновь на себя, но уже не как на отражение, а из некоей внешней реальности, которая всегда будет предшествовать нам. И весь автоматизированный диспозитив, спроектированный нами (и в свою очередь проектирующий нас), также оглядывается на поверхность Земли, ставит перед нами вопрос, на который ищут ответ исследования программы The Terraforming: «Куда должны развиться города?»

Искусственный план

2030/2030

Что на самом деле даёт нам дата? В недавно вышедшем докладе Межправительственная группа экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change, IPCC) предупреждает, что если к 2030 году мы не предпримем радикальных шагов по декарбонизации инфраструктуры человеческой цивилизации и не удалим тонны атмосферного CO_2, то самоусиливающиеся последствия климатического коллапса могут стать необратимы, что бы мы ни предпринимали в дальнейшем. Одновременно с этим экономисты предупреждают, что если не совершить радикальных шагов по устранению последствий повсеместного внедрения искусственного интеллекта и автоматизации на уровне инфраструктуры, то к 2030 году станут необратимы и последствия социального коллапса, вызванного искусственным интеллектом. Широко известные сценарии, разработанные в обоих случаях, указывают на один и тот же крайний срок (примерно через десять лет от сегодняшнего дня); при этом описанные в них силы связаны между собой куда более фундаментальным образом, чем общие временны́е значения.

Хотя эти «коллапсы» – разной природы, у их истоков лежат сходные неудачи в постижении и создании жизнеспособных планетарных систем. Для того чтобы непосредственно разрешить каждый из этих кризисов, вероятнее всего, потребуется принять интеллектуальные и технические меры ответного характера, направленные на оба кризиса разом: сроки здесь совпадают не случайно, а в силу общей причины. Наша реакция на климатический коллапс может зависеть от того, как мы справляемся с последствиями более повсеместной алгоритмизированной автоматизации производства и управления; ответ же на кризисы автоматизации может определяться нашими успехами в декарбонизации, управлении на молекулярном уровне и устранении снижения биоразнообразия.

Проблема автоматизации напрямую связана с проблемой климатических изменений и не может успешно решаться в отрыве от неё, и наоборот. Как таковой ответ на это – план – влечёт за собой радикальную реорганизацию геотехнических средств с целью улучшения разрушающейся в данный момент геохимии планеты. Важно заметить, что подобный сдвиг станет скорее причиной, чем следствием соответствующих сдвигов в человеческой культуре. Тем не менее оба эти сдвига практически по определению предполагают опору на явления, которые сегодня мы называем «искусственными».

Искусственное

Меры, направленные против антропогенных изменений климата, должны быть в равной степени антропогенными. Чтобы добиться успеха, эти меры должны быть категорически и беззастенчиво искусственными. Чтобы они стали возможны, необходимо осознать, что суеверия, на которых строятся прежние (т. е. не учитывающие 2030 год) патологические формы планетарного управления, коренятся в самообмане по поводу взаимоотношений естественного и искусственного – как качеств, областей, определений и ценностей.

Разделение, проведённое нами между природой и культурой, не смогло уберечь того, что в этой системе называется природой, даже после возведения этого понятия в трансцендентный идеал. Зато это разделение создало удобное алиби для человеческой культуры, выведенной из области геологии и биологии в сферу самодостаточной выразительности. К чему это нас приводит?

Сама идея абсолюта, явленного вне культуры, дискредитирована, но живуча. Принять же на веру обратное – что культура явлена вне абсолютной идеи – кажется ещё труднее. Как я писал выше, никакой «природы» на самом деле не существует. Значит, нет и культуры. Есть химия, абстракции, фазовые переходы, закономерности, их коллапс и прочее[27]. Биология возвращается, но вместе с ней и геология. Смиренное приятие искусственного предполагает онтологический поворот другого рода, основанный не на разнородных социальных конструкциях релятивистского плюриверсума, а на признании, что наши собственные познание и промышленность – явления материального мира, действующего в соответствии с собственными закономерными интеллектуальными моделями. В этом смысле искусственность, которая нас интересует, есть не нечто фальшивое (в противоположность подлинному), а нечто рукотворное – как отпечаток намерения и замысла в моделях становления. Это способ распознать силу путем измерения и отслеживания закономерностей следов её деятельности.

Аномальная закономерность

Искусственное – это «аномальная регулярность». Это порядок, которого мы не ожидаем и который не мог бы возникнуть без преднамеренного вмешательства[28]. Если астрономы внимательно слушают шум, доносящийся из далёкого космоса, и обнаруживают кусок информации, статистически «слишком структурированный», чтобы возникнуть по чистой случайности, значит, это искусственный сигнал. Когда археологи исследуют два камня и приходят к выводу, что один из них – обычный камень, а другой, судя по аномальной правильности узора его заострённых краев, представляет собой каменный топор возрастом три миллиона лет за авторством ископаемого гоминида, они отслеживают искусственное.

Среди всех искусственных проявлений и закономерностей, которые по-настоящему нам важны, абсолютные, не поддающиеся классификации границы между антропогенными и неантропогенными климатическими изменениями являют собой наиболее последовательное столкновение с искусственным[29]. Впрочем, задавать вопрос о том, кто несет ответственность за появление урагана, – значит подставляться под языковые ловушки, ошибочно истолковывать, как может и как ни в коем случае не может персонифицироваться действующая сила. Диагностировать климатические изменения как антропогенно-искусственные – не значит перекраивать границы между человеческой культурой и природой, а значит признавать, что именно технические данные делают аномальные паттерны нормой. Изменение климата ставит перед каждым из нас эпистемологическую проблему: весь мир стал упражнением в интерпретации искусственности. Из этого следует, что наши ответные меры также должны быть решительно антропогенными. План – искусственный и должен быть искусственным.

Why we can’t have nice things[30]

Климатический кризис наступает не только из-за подчинения так называемой природы так называемой культуре; другая его причина – защита идей о природе как невинной, первозданной и внешней декорации человеческих трагедий и комедий. Понимание природы как жизненно важного источника, по определению и самой сути не искусственного, а лишь позднее растлённого культурой, – это реакционное представление, которое не противостоит современности, но составляет постоянный мотив в попытках индустриальной культуры объяснить смысл и значение собственной промышленности[31]. Скотоводство – не просто утешительное самооправдание: оно может быть пассивной атакой на саму реальность. Такая концепция природы служит гарантом общего насилия, свойственного антропоцену, в том, как он понимает культурную динамику эпохи – не столько как неуправляемый геохимический взрыв, дело наших собственных рук, сколько как наследие бесплотных моральных и аморальных нарративов. И уже на следующих стадиях натуралистические ошибки задают движение всему в разбросе от сельского хозяйства до архитектуры, предлагая паллиативную эстетику восстановления, воссоединения с утраченным интуитивным горизонтом антикоперниканской тревоги Гуссерля. Нетерпеливо-выжидательная позиция перед лицом разыгрываемых мелодрам есть серьёзная задача в проектировании жизнеспособной искусственной планетарности. Любого рода отрицание климатических изменений – это симптом простонародного гуманизма, который стоит на страже интуитивного ощущения незыблемости почвы, не позволяя победить идее Земли как динамичной планеты. Опираясь на эту почву, внутренний опыт обретает форму, где почтенные, произвольные виды культурной деятельности закреплены и, возможно, даже организованы верховными ду́хами.

Иллюзия твёрдой почвы под ногами, дающей смысл нашему существованию, возведена в высший принцип, невзирая на то что земная кора по-прежнему гнётся, трескается и сдвигается столь быстро и медленно одновременно, что мы просто не можем этого заметить. Парадоксальным образом, некоторые выражения такого гуманизма, при всей своей упрямой антропоцентричности, отрицают, что человеческие смыслы влияют на изменения мирового масштаба за границами так называемой культуры, хотя и определяют человечеству центральное положение в божественном нарративе. Подчас, когда некто посягает на эти границы, вторгаясь в природу, его обвиняют в присвоении роли Бога – таким образом, заявление о вторжении подчёркивает различие. Отрицание климатических изменений основано отчасти на постоянном отказе признать человечество частью глубокого потока искусственной планетарности – отказе, который призван защитить мировоззрение, придающее нашей культуре особое значение. Именно убеждение, что миры неподвластны изменениям, позволяет нам думать, что в данный момент мы не изменяем планету (поскольку не можем) – или, в другой вариации, если планета всё же изменяется, то всякое преобразование нашей вечной по сути родины есть извращение (проблема в том, что изменение в принципе искусственно)[32]. Важно также, что верно и обратное[33]. Не только отрицание – это отказ, но и отказ – это отрицание. Скажем так: антикоперниканское умонастроение, порочащее абстракцию, отчуждение и материальность, благоговеющее перед органическим жилищем, что построено на культурном фундаменте в свете эмпирически постигаемого горизонта, не просто приводит к отрицанию климатических изменений – это и есть отрицание климатических изменений.

Стек буквально придумал «изменение климата»[34]

Если вынести из контекста вопрос о том, как планетарные вычисления могут способствовать концептуальным сдвигам и практическим мерам по вмешательству и предотвращению климатических изменений, мы не видим, что сама идея «климатических изменений» – эпистемологическое достижение вычислений планетарного масштаба. В своей зачаточной форме эта случайно возникшая мегаструктура использовалась для глобального моделирования погоды; в своей зрелой форме она использовалась как составная часть и общность науки о Земле. Понятие климатических изменений – это эмпирически подтверждённая модель, полученная всеобъемлющим биополитическим диспозитивом планетарного масштаба – сенсорным, моделирующим, производящим расчеты. Такой комплекс технологий, самая искусственная из инноваций – стек – превратил изменение климата, эту важнейшую искусственную абстракцию, в доходчивое и доступное для передачи понятие[35]. Сдвиг технического познания в масштабе инфраструктуры, который позволяет постигать мир более прямым, контринтуитивным образом, даёт способы смягчить климатические изменения, но не только: благодаря ему мы знаем, что они вообще происходят. Повторюсь, «изменение климата» – это концепция, порождённая таким сдвигом, и теперь она требует новой системы ведения учёта – а значит, и соответствующего сдвига в геополитике, отражающего практические выводы, которые из него следуют. Предполагается, что эти выводы должны ускорить дальнейшие преобразования в том, как взаимосвязанные цепные реакции агентности и системы технологий (которые мы смиренно называем «автоматизацией») управляют экономией углерода и тепла: так можно непосредственно способствовать успешному смягчению негативных последствий климатических изменений, чем когда-либо это удавалось сделать, идя по пути строго политической модернизации правового представительства. Очевидно, что искусственность всего этого никак не отменяет преднамеренного замысла или вмешательства. Напротив, она требует плана.

План

Плановая экономика никогда не прекращала своего существования, и это же, к добру или к худу, верно в отношении плановой экологии. Та и другая развились, создав структуру современных платформ (Amazon, Samsung, Huawei, Walmart и т. д.), которые генерируют ценовые сигналы, логистические требования, системы сборки, сырьевые рынки, сети распространения, запланированные и незапланированные решения[36]. Поскольку исследовательская программа The Terraforming тесно привязана к искусственному, то связана и с планированием. Одно может существовать без другого, однако в нашем случае эти понятия совпадают. К сегодняшнему моменту плановая экономика и плановая экология были оптимизированы для целей, которые нельзя назвать жизнеспособной планетарностью, а потому мы рассчитываем создать другой – десятилетний – план, должный вывести нас к точке искусственного перелома 2030 года, или столетний план, направленный на обращение вспять энтропии, пробуждённой прошлым веком, и так далее. Ничто никогда не идёт точно по плану (и план это учитывает), но теперь рабочие мифологемы происхождения ацефалического мира[37] (согласно которым, во-первых, спонтанность всегда лучше планирования, а во-вторых, то, с чем мы имеем дело сейчас, спланировано не было) должны уступить место более осознанно сконструированной планетарности. Если это означает инициативу сверху в той же мере, что инициативу снизу, значит, мы должны переосмыслить эти позиции, а также кто – или лучше сказать что – их занимает. «Никто не паникует, когда всё идет по плану», – говаривал нолановский Джокер, но сейчас самое время паниковать, потому что даже то подобие плана, которое у нас есть, – совсем не то, что нам нужно[38].

Введение чрезвычайного положения

В современной политической теории, после Карла Шмитта[39], действительным носителем суверенитета считается не должностное лицо, формально руководящее нормальной иерархической организацией, а тот, та или то, что может объявить чрезвычайное положение и приостановить обычное функционирование организации и подобных иерархических структур. В нашем мире не только суверен объявляет чрезвычайное положение, но и чрезвычайное положение может создать позиции и носителей суверенитета по своему образу и подобию. Силы, наделённые чрезвычайными полномочиями, объявляют чрезвычайные положения, но и чрезвычайные положения формируют новые чрезвычайные полномочия. В случае множества разных чрезвычайных ситуаций на планете возможно возникновение нескольких частичных суверенов (будь то капиталистические, вычислительные или углеродные платформы), которые также могут становиться факторами возникновения чрезвычайных положений, наделяющих их властью. В зависимости от того, кто или что устанавливает режим чрезвычайного положения, проявление пределов управления последней инстанцией принимает причудливые новые формы. Говоря о необходимой нам планетарности, крайне маловероятно, что метафизическим источником наилучших вариантов действий, избираемых властной волей, станет неприкосновенность личного голоса, собственности, поселения, языка, идентичности и желания потреблять. Скорее важнейшую роль будут играть уже не технологии, обеспечивающие негативную свободу («некоторым позволено делать всё, что они захотят»), а технологии, которые обеспечат свободу позитивную («разрушение предотвратимо»)[40]. В своих упорных наблюдениях биополитика сосредоточится не на человеческих телах, действиях и мнениях как упорядоченных сосудах суверенного волеизъявления, а на биохимических и энергетических потоках как геополитических ориентирах, которым следует придать форму и признаки. Когда это произойдёт, народные традиции правления так называемого Запада уступят место более прагматическому универсалистскому материализму. Если только это наконец произойдёт.

Исключения из исключений[41]

Даже когда мы видим, что политическое и технологическое сходятся в масштабе, сам принцип, согласно которому «политическое» определяется через отношение к принятию решения и исключению, продолжает закручивать пружину. Если верховная власть – не только то, что может объявить о наступлении чрезвычайного положения, но и то, что чрезвычайное положение создаёт по своему образу и подобию, то какую верховную власть создадут чрезвычайные положения, связанные с изменением климата? Может ли хоть какая-то инстанция в сфере, принятой сегодня за политическую, объявить о наступлении подобного чрезвычайного положения, и если да, то почему этого ещё не произошло? Если же это было сделано, то почему не сыграло никакой роли? Возможно, что такой инстанции попросту не существует! Мы обладаем средствами (финансовыми, материально-техническими и т. д.) осмысленно противодействовать изменениям климата, однако у нас отсутствует работающий механизм управления, чтобы эти средства применить. Геополитика, которую в конечном счете способно вызвать к жизни чрезвычайное положение, может оказаться весьма далёкой от ожиданий Шмитта и других. Вместо последовательной цепочки представительства по принятию решений, вырастающей из Декларации прав, верховная власть, поднятая чрезвычайным положением, скорее примет форму технического диспозитива, который впоследствии, по мере формирования новой нормы, будет упорядочен при помощи совокупности юридических символов.

Геополитическая медиатеория

Любая технология возникает в определенном экологическом и геологическом контексте: планета принимает конкретные формы, функционирующие определённым образом; точно так же «полития», то есть образ и форма правления, возникает из определённой технической структуры и диапазона доступных средств массовой информации. Таким образом, одна из наших задач – внести вклад в переосмысление истории «политического», с тем чтобы оно лучше учитывало технологические условия собственного возникновения. Многие политические модели, как левые, так и правые, не могут трезво и продуктивно подойти к этому вопросу, не увязнув. Политическое – не только то, что ограждает «нас» от «них», а «их» от «нас», очерчивая спорную область различий. Политическое очевидно, когда и потому что усиленно ограждает политию от экономики, политию от технологий, технологии от мифологии и т. п. Первое решение, ещё до решения о чрезвычайном положении, состоит в том, что вообще является или не является предметом политики – и, конечно, это решение само по себе всегда технически опосредовано, а следовательно, ограничено. Политика – если не в теории, то на практике – установила не только способы подразделения поверхности Земли на единицы, подпадающие под разные юрисдикции, но и правила о том, как, когда и где выносится решение, не допускающее исключений. В свою очередь это позволило другим устраивать свои интересы в ожидании надёжной системы командования, цепочек снабжения и ретрансляции. Стандартные политические модели построены посредством не только медийных технологий, но и закрепления разного рода мифологий о том, какая инстанция должна быть наделена правом принятия решений – божественная или светская, человеческая или нет. Мифологии эти могут косвенно основываться на космологическом доказательстве их истинности, базой чему служат технические инструменты исследования реального космоса; кроме того, они могут сообщать, как и почему эти инструменты вообще применяются[42]. Означенные хитросплетения могут функционировать способами, которые мы определяем или не определяем как политические. Эти же модели накладывают локальные ограничения на наши представления о том, как связаны или не связаны между собой политическое и неполитическое – представления, которые могут радикально расходиться с реальным устройством этих отношений. Потенциально решение зашивается в последовательность опосредованных ретрансляционных реле, которая одинаково работает вне зависимости от того, кто толкнёт первую костяшку домино: король, священник или народное собрание. Что, конечно, не помешает нам до изнеможения спорить о том, какими качествами должен обладать правильный толкатель домино, пусть даже за счёт изобретения наилучших ретрансляторов. Вместо этого план подразумевает симультанное возникновение, во-первых, искусственной политики (того, что можно назвать планетарной геотехнологией) и, во-вторых, искусственной технологии (чего-то вроде геополитики планетарного масштаба в нашем сегодняшнем понимании)[43].

Автоматизация как экология

Цивилизация прогрессирует, увеличивая число важных операций, которые мы можем выполнять не задумываясь.

Альфред Норт Уайтхед[44]

Автоматизация автоматизирует автономию

Технологии – такие как солнечные часы, счёты, секстант, телескоп, микроскоп, тензорный процессор (TPU) – опосредуют наше восприятие реального мира, позволяя создавать новые абстрактные представления о жизненных процессах, в которые мы вовлечены. Иногда эти абстракции неотделимы от технологий, благодаря которым они явились на свет, а порой их пути расходятся. Абстракции, в свою очередь, сами становятся инструментами. Технологии рождают абстракции; абстракции рождают технологии или сами становятся технологиями другого типа[45]. Что именно становится причиной, а что – следствием, к комплексу первопроходца по факту не имеет отношения. В плотных зарослях джунглей и перенаселённых городских трущоб все детерминировано. Абстракции, технологии и технические абстракции детерминированы не сами собой. Это ряд опрокидывающихся друг на друга костяшек домино, и все, кто их опрокидывает, сами такие же костяшки. Хореография этих каскадных ретрансляций может подчиняться спланированным абстракциям всего порядка последовательностей, но и сами они точно так же могут запечатлевать определённые импровизационные решения, обучаясь на ходу, придавая этой хореографии новые повороты. Поскольку цепные реакции накапливаются в масштабе инфраструктуры, они кодируют в своих медиа не только абстракции и закономерности, но и принятие решения. Таким образом, процесс в этой инфраструктурной среде может запускаться по новой, причём без необходимости дополнительного обдумывания. Он повторяется снова и снова. То, что сперва видится как нечто автономное (самоуправляемое, отдельное, способное принимать решения самостоятельно), при более детальном рассмотрении оказывается заранее предопределённым действующими силами, которые достались в наследство от далеких предков, и их ретрансляциями – а значит, также является автоматизированным. Кажущаяся автономия робота основана на навыках, которым его обучили, которые он выучил сам или приобрёл в процессе адаптации и теперь воспроизводит в разных комбинациях, не принимая новых решений с нуля. В этом роде автономия – не столько свобода воли, сколько те аспекты деятельности, которые могут быть выполнены без раздумий или даже выбора: дыхание, автовождение, производство, формирование, запоминание, цветение, опыление, письмо и т. д.[46] Если моменты критического выбора зависят от уже регламентированного – от встроенных в окружающую среду автоматизированных решений, которые даны и не имеют нового предназначения, – тогда под политическим следует понимать не только эти редкие осознанные административные решения, но (даже в большей степени) весь этот танец технически укоренившихся траекторий.

Повторюсь: геотехническое охватывает геополитическое. И в том, что касается десятилетнего плана, политическое (определяемое как дискурсивное несогласие и согласие, основанное на артикулированных интересах, допустимых данной сферой влияния) отчасти перестаёт быть эталонной моделью. Общая заземляющая экология автоматизации даёт возможность предшествующим знаниям, закономерностям и решениям укорениться в городской среде как части определённой ниши, которая будет задействована в некоем непредвиденном будущем. Инфраструктура автоматизирует принятие решений, и потому считается, что она «деполитизируется», если работает без нового обдумывания (или недообдумывания). Чаще всего так и бывает, именно в этом её смысл[47]. Политическое решение типа «Откуда должна поступать вода и кому она должна сейчас подаваться» становится инфраструктурной аксиомой: достаточно открыть кран. Народное собрание по вопросу водоснабжения можно распускать и идти по домам.

Технологии разочарования

Мы не предполагаем, что описанный выше круговорот когнитивной абстракции и технологической автоматизации тяготеет исключительно к устойчивому равновесию или чему-то близкому к идеальным планам и чертежам. Технология программирует абстракцию и автоматизирует принятие решений различными способами, и хотя некоторые из них весьма долговечны (язык, календарь, формула и т. д.), жизнь других (определённое слово, событие, аромат и т. д.) может быть мимолётной. Даже краткосрочные формы могут преобразовывать миры, которые организуют, пока не будут вытеснены чем-то ещё. Порой технологии появляются, чтобы служить одной определенной цели, но по её выполнении обнаруживают, что цель совсем не та, чем нам казалась; более того – мир, в котором эта цель существует, тоже совсем не тот[48]. Некоторые из этих технологий, разработанные как узкопрофильные инструменты, продолжают передаваться из поколения в поколение, эволюционируя и специализируясь, потому что новые знания о мире, выявленные ими, стали нормой: первоначальное отчуждающее изумление перед ними давно забыто, и теперь кажется, будто так было всегда. Явленный мир – только один из множества возможных. Путь, по которому движется развитие технологии, впоследствии служит подкреплением конкретному проявлению. Такие пути – всегда одновременно и лекарство, и яд, причем часто в неравных пропорциях. Выражением тревоги по поводу новой технологии обычно становятся сообщения о пагубных последствиях и разрушительном потенциале, хотя корень беспокойства – не в возможном воздействии новой технологии, а в чём-то, обнаруженном ею и существовавшем всегда. Микроскопы не создают микробов, но теперь, зная об их существовании, мы никогда не сможем смотреть на мир по-прежнему. Такие непрошеные разоблачения выводят нас из душевного равновесия, особенно когда в некотором роде лишают предвидимо привилегированной позиции[49]. Многие предположительно революционные технологии четвёртой промышленной революции (искусственный интеллект, робототехника, синтетическая биология, машинное зрение и осязание, 3D-печать и т. д.) принесут как пользу, так и вред – и мы не всегда будем в силах указать, что есть что. Так или иначе, их более глубинное воздействие заключается в том, что они потребуют от нас выработки нового понимания наших отношений с миром. Основой здесь послужит непроизвольное открытие, которым мы обязаны этим технологиям, а именно: явления всегда автоматизировались друг другом[50].

Сборка и сплавление

Притом что упомянутые технологии, несомненно, могут реорганизовать личную и планетарную экономику новыми способами, их более долговременное воздействие, возможно, коренится в том, что они выявляют и что отнюдь не ново. Например, ИИ показывает, что интеллект – это эмерджентное свойство упорядоченной материи (включая неорганические минералы); робототехника показывает, что автономия – это следствие автоматизации принятия решения, а не её отсутствия; синтетическая биология показывает, что живая химия внутри нас так же изменчива, как и внешняя; машинное зрение показывает, что граница между восприятием и обработкой информации размыта и условна; нанотехнологии показывают, что периодическая таблица элементов – это просто интерфейс, вроде карты; 3D-печать показывает, что предыдущие методы промышленной сборки были слишком сильно привязаны к месту, и так далее. Города – это настоящие экосистемы, а настоящие экосистемы – это поле взаимной автоматизации, и постичь его до конца не помогут ни картезианство, ни анимизм. Дело не в том, что люди и технологии только теперь стали сливаться воедино как части нового кибернетического организма, а в том, что наш вид стал результатом совместной эволюции с её древними ландшафтами автоматизации. Так было всегда. Одни технологии показывают это с большей очевидностью, чем другие, но разве в таком контексте они становятся предметом обсуждений в Давосе? Конечно нет. Там вы услышите плоские притчи, живописующие непрерывное расширение возможностей постигающего самого себя человека, самодостаточных субъектов и обществ. Для понимания, которого нам необходимо достичь, изложение таких притч вслух хуже гробового молчания.

Коперниканский переворот в дизайне

Метод коперниканского переворота необходимо применить повсеместно, в том числе и к философии дизайна. Здесь он берёт начало в тревожных и мутных последствиях нашего столетия, его обстоятельств, технологий и дедлайнов. На практике он смещает центр тяжести от идеи опыта к результатам, от пользователей к системам, от эстетики к доступности, от интуиции к закономерности, от целесообразности к идеалам. Его прямые последствия определяют самые основы дизайна, но ведь привычки так трудно менять. Сотни лет «человеко-ориентированного» проектирования, от «Витрувианского человека» да Винчи до пользовательского профиля в Facebook, оснастили нас массой полезных инструментов, но во многих серьёзных областях дизайн всё же излишне психологичен, индивидуализирован и антропоцентричен, при этом не так чтобы особенно гуманен. Человеко-ориентированное проектирование, возведённое в универсальный принцип[51], попутно породило мусорные полигоны товаров массового потребления, демагогию социальных сетей и нашу полную неспособность сформулировать собственные перспективы, не прибегая к ограничивающим клише. Именем всё возрастающей человеческой жажды плодородия мы создали пустыню. Максимальное удобство пользования достигнуто в ущерб поиску более глубокого смысла. Коперниканский сдвиг в философии дизайна включает в себя отход от человеко-ориентированного проектирования к более полному пониманию принципов проектирования человека и мира. Я говорю не о каких-то трансгуманистических методах, но о том, что дизайн физической среды – больше чем просто наращивание количества и комбинирование определенных предметов, действующих сил и форм. Беатрис Коломина и Марк Уигли в своей краткой археологии истории дизайна писали, что практика дизайна по сути дела всегда сводится к проектированию самого человека посредством организации его экзоскелетов, остаточных изображений и обезболивающих[52].

Искусственно непредопределяемое

Коперниканский сдвиг подразумевает искусственность проектирования, но не преувеличенное чувство его превосходства. Он не предполагает задачи «вернуть технологии под контроль», потому как среди прочего технологии никогда и не были нам подконтрольны. В этом смысле технологический детерминизм, как и социальный редукционизм, выглядят устаревшими. Последний свойственен критике, чей анализ технологий ограничивается выявлением былых человеческих взаимоотношений, выступающих источником этих технологий и их вечным преследователем. Взгляд на технологию как на простой «социоморфный» артефакт, отражающий условия собственного проявления, подчас выступает своеобразным защитным механизмом, с помощью которого мы вновь ставим себя в центр истории, тогда как последствия открытия технологии свидетельствуют об обратном. С этой точки зрения можно сказать, что машина, бросающая вызов нашему представлению о себе, – порождение нашей истории. Что бы та ни показывала, она по-прежнему наше зеркало! Редуктивный социальный детерминизм – распространённый вариант антропоцентризма, и он же парадоксальным образом мешает нашему приятию искусственного, даже когда мы в силах разглядеть отпечатки своих же пальцев, следы собственной деятельности повсюду.

Консервативный гуманист готов поспешно заключить, что культура может выйти из центральной позиции надзорной власти над подчиненным механизмом при помощи либо грубого технологического детерминизма, либо релятивистского витализма[53]. Иногда подобный консерватизм проистекает из явной или скрытой антисекулярности, обожествляющей природу антропоцентричной власти, и/или прочных социальных и культурных конструктов, что лежат в основе онтологического эгалитаризма. С точки зрения первой, технологии должны быть органическим отражением культурных традиций, но после модернизма этот порядок нарушен и его следует восстановить. Согласно вторым, технологии могут быть исключительно вместилищем человеческого дискурса, космологии, власти и знания, и только на этих условиях технологии должны быть защищаемы. Но при проектировании социально-технических комплексов планетарного масштаба планировать – значит направлять межэволюционную динамику так называемых общества и технологий по искусственно скоординированному пути, не ставя при этом одну часть простого уравнения в зависимость от определения другой.

Не только планируемая нами экология и экономика трансформируются с помощью старых или новых технологий, отражающих человеческие устремления, но и технологии эти открываются заново, обновляются и трансформируются своим чередом. В этом смысле альтернативное планетарное устройство будущего состоит из геоэкономики, которая есть геополитика, которая есть геотехнология, которая сама по себе – геофизический процесс, так что экономика и физика неизбежно переплетены между собой. Говоря иначе, здесь есть только отношения детерминации, но сами они искусственно неопределимы.

Критика культуры

Проект The Terraforming включает в себя сомнение в том, что понятие, называемое «культурой», само по себе представляет уникальное благо; что культура должна быть защищена от чисто функциональной символизации; что она представляет собой качественно иную область, высшую по отношению к общей биосемиотике[54]. Наша программа предлагает не просто культурную критику, но критику самой культуры как стремления к трансцендентальной ценности. Коперниканский переворот призна́ет и оценит культурные достижения человечества как чудесное, астрономически маловероятное достижение в развитии материи, сигнализирующее о значимости мира с помощью плотской абстракции и физического выражения. Неужели это утверждение более унизительно, чем заявление, что у нас нет души в буквальном смысле слова или что многосложная красота мира не была создана за семь дней? Напротив, подобное утверждение делает мир ещё более удивительным, пусть и усиливает наши сомнения относительно геополитики, функционирующей на идее примата межчеловеческой деятельности[55]. В более радикальной материалистической системе координат и это познание, и эти созданные нами средства выражения трактуются как эмерджентные эффекты материи, упорядоченной посредством приспособления. Хотя эти эффекты и поддаются искусственному проектированию, но никогда не являются исключительным свойством какого-либо определенного материального субстрата, органического или неорганического. Они имеют конкретный, а не общий смысл. Следовательно, мы определяем автоматизацию не просто как некое синтетическое перемещение естественной человеческой агентности во внешние технические системы, а как условие, благодаря которому действие и абстракция системно кодифицируются в сложные адаптивные ретрансляторы при помощи живых организмов и неживых сред. Это одновременно и непосредственное физическое колебание, и сочетание передачи/приёма семиотических сигналов; оно на равных включает в себя язык, устройства хранения информации и средства связи. Такое в большей степени экологическое понимание автоматизации – одно из обстоятельств, выявленных прогрессом искусственного алгоритмического интеллекта. Это разговор не столько о характерных современности опасениях, что людей неправомерно заменят машины, сколько об уже довольно запутанном состоянии дел нашего вида, его агентности, промышленности и культурных драм. С учётом того, что в феминистской теории технологий упор делается на взаимный симбиоз тел-киборгов, необходимо отметить, что мотив замещения применительно к автоматизации вызывает куда большую тревогу в общественном сознании, нежели вопрос индивидуального освоения и контроля над технологиями. Например, в области автоматизированных грузоперевозок сценарий замещения сильнее всего сказывается на мужчинах и на хрупкой маскулинности автомобиля[56].

(Почти) Всё – вне текста[57]

Как я писал ранее по вопросу антропоморфного искусственного интеллекта, «по-видимому, антропоцен сам по себе обусловлен не столько неистовством обезумевших технологий, сколько наследием гуманизма, в чьём понимании мир был дан нам для удовлетворения наших нужд и создан по нашему образу и подобию»[58]. Под этим я подразумеваю не просто лесозаготовки или добычу полезных ископаемых, но и проект мира, планеты и политико-геологического феномена, называемого «антропоценом», как своего рода символического вымысла, порождённого прежде всего особыми культурными нарративами и вследствие этого наиболее чувствительного к культурной критике. Проекты, исходящие из идеи, что представление о мире является условием его существования[59], а не наоборот, или что со-планетарные живые организмы, машины и экосистемы суть лишь игровые персонажи большого и противоречивого Текста, – это бесплодные проявления XXI века, анимизм стран первого мира. Мне трудно не думать о сегодняшних последствиях постструктурализма: не искалечили ли они современный взгляд гуманитарных наук на планетарность – и если так, то как мы можем это исправить? Что, если это ещё один способ самоутверждающегося поколения бумеров-68 отказаться от того, чтобы наконец отпустить ситуацию и позволить нам расчистить завалы накопленных ими проблем? В таком случае 2030 год – срок на разработку планов искусственного управления климатом и автоматизации – требует решительных мер другого рода.

Автоматизация агентности в алгебраических каскадах

Как же ещё нам это понимать? Где наше место? Человеческие тела в этих алгебраических каскадах могут занимать позиции первоначальной движущей силы, промежуточного посредника, рабочей шестерни, поверхности, несущей на себе оттиск, и так далее. Каждая позиция требует своей собственной дисперсии и инвариантности, своих собственных раскрытий, защит и разочарований. В этом отношении автоматизация и экология коэкстенсивны. Автоматизация может являться формой искусственного воплощения, буквального «втелеснивания». Но этот эмбодимент относителен, так как автоматизация никогда не бывает полностью автономной. На уровне экономики в региональном каскаде биотехнической семиотики любое действие, преобразующее мир, может быть поглощено техническим процессом, уже не требующим наличия субъективной воли для осуществления каждой операции. Автоматизировано не только действие, но и воля. В этих распределённых циклах агентность выглядит скорее как иллюзия субъектности, представляющей себя в глаголах, существительных, причинах и следствиях, а вовсе не как фундаментальный исполнитель. Повсеместное распространение автоматизированных машин (как в реальности, так и в проективном планировании) не свидетельствует о том, что одушевленные машины и люди чётко разделены между собой. Скорее речь о том, что их запутанное взаимное протезирование работает разнородно в неравномерно распределенных действиях и противодействиях. Их положение в «пользовательском слое» меняется ежемоментно[60]. Искусственный интеллект (и программное обеспечение в более общем смысле) позволяют относительно автоматизированным технологиям занимать позиции, которые традиционно отводились людям, и наоборот. Что, в принципе, позволяет нам переходить в другие области активного труда – или же нет. Автоматизация действия более не требует обдумывания и принятия решения по этому действию, превращает его просто в устойчивый аспект динамичной, но предсказуемой среды обитания. Мир, повторюсь, создаётся и пересоздаётся не только посредством политических решений, но и путём растворения этих решений в автоматических и протезирующих системах. Применительно к нашему плану важнее всего комплексное понимание путей, которыми наше собственное физическое воплощение и урбанистика не только используют эти автоматизированные протезы, но и сами оказываются результатами воздействия и порождениями этих систем. Мы – существа, живущие на привязи.

Супернавт

Закройте глаза. Представьте себе образ космонавта/астронавта/тайконавта/супернавта в открытом космосе. Его можно интерпретировать по-разному. Перед нами фигура, излучающая активность, воплощение действующей силы – вероятно, особенно в своих собственных глазах. Но я вижу не совершенного космического ковбоя, покоряющего фронтир, а хрупкое животное в раковине, розовую глиняную статуэтку, неспособную покинуть свой дом без искусственной атмосферы, которую берёт с собой, когда выползает наружу. Это существо привязано сразу к нескольким пуповинам, заключено в неорганической плаценте, без которой мгновенно погибнет. И тут мы понимаем, что его состояние – отнюдь не сверхчеловеческое; напротив, оно точно такое же, как наше здесь, на поверхности Земли[61]. Без своих автоматизированных систем жизнеобеспечения мы так же обречены на смерть. И этот человек в нулевой степени, бултыхающийся в невесомости, демонстрирует работу той же непреодолимой технологической ловушки в суровых экспериментальных условиях. Мы не просто используем технологии для выживания: мы развились в симбиотических отношениях со сформировавшими нас техническими каскадами, без них мы – ничто. Как показывают исследования, инвалидность – это не столько особое состояние отдельных тел, сколько некое общее и взаимное состояние, свойственное нам всем. Технологии адаптации – архитектура, сельское хозяйство, антибиотики – позволяют нам, людям с ограниченными возможностями, находиться здесь и сейчас[62]. А именно – в градиентных каскадах взаимной автоматизации, конечным результатом которой станет наше незамедлительное и долгосрочное выживание. Что же до покорителей открытого космоса, то любая миграция за пределы планеты прочерчивает длинные линии скольжения сквозь атмосферу, а затем и за её пределы, в глубокую пустоту: эти космонавты и астронавты – миграционные волны африканских выходцев на орбиту.

Сплавление и исключение

Описанная динамика нерегулярна, что открывает возможность рекомбинации городской инфраструктуры как экономически-экологической. Поскольку люди и машины функционально объединены автоматизированным синтетическим познанием, они же одновременно и разделяемы новыми барьерами, процессами и зонами отчуждения[63].

Зоны отчуждения – с их чётко обозначенной и формализованной пространственной топологией от внутрифабричных коридоров до биорегиональных заповедников – широко употребимая стратегия. Это наглядная стратегическая мера искусственной организации каскадов автоматизации, намеренно исключающая вмешательство человека из локального цикла. Она может приниматься с целью защитить людей от несчастных случаев, связанных с работой механизмов, или (что, вероятно, важнее) защитить экологические ниши от последствий нашего потребления.

В рамках The Terraforming мы можем рассматривать такие стратегии прямого исключения людей из процессов как один край спектра потенциально спланированных организационных схем, на другом краю которого – полное сплавление людей и машин. В области возможных переплетений животного и механического тотальное исключение представляет собой схему с чётким разделением на чёрное и белое. Однако реальные экосистемы, наблюдаемые нами в ежедневном режиме, представляют собой многоцветные спектры оттенков в самых разных возможных комбинациях. Короче говоря, поскольку экосистемы – это нередко сцепленные области взаимного протезирования, автоматизация становится основным проектным средством экономико-экологического планирования. Иначе и быть не может.

Тёмные фабрики

Дифференцированное зонирование автоматизации городов и регионов, а также соотношение процессов исключения и сплавления – центральные для The Terraforming темы с точки зрения экономико-экологического проектирования. Даже управляя внегородским, в соответствии с позицией исключённости, мы всё же должны концентрировать и интенсифицировать человеко-машинное сплавление. Вычислительная автоматизация разрывает связи между материальной сборкой и некоторыми социальными отношениями наёмного труда, развивая другие. Она позволяет задействовать уже существующие наработки, прежние модели урбанизации, при этом формирует новые, создающие иную географию присутствия. Новые ниши появляются, старые хиреют. Семиотика таких ниш, даже находясь у нас под боком, может быть абсолютно нам недоступна – не только неясна, но и нечитаема. Вообразите тёмные фабрики, где сложное производство и сборка происходят в какофоническом шуме и без освещения, потому что роботам не нужен видимый свет, чтобы воспринимать, двигаться и работать. В полном соответствии с материалистической теорией медиа[64] этот пример наглядно иллюстрирует зависимость экологической автоматизированной цепи от конкретных адаптивных форм восприятия и передачи сигналов в контексте конкретных ниш. Цепные реакции (от замкнутых циклов до рассеивающихся волн) зависят от успешной последовательности опосредующих функций – воспринимать и реагировать либо сопротивляться и отклонять вступающие в контакт трансформирующие силы. Так, применительно к хорошо отлаженной машине Руба Голдберга направление силы линейно и в то же время восхитительно безразлично к тому, на какой промежуточный элемент она воздействует.

Вне заводских стен процессы нелинейны и представляют собой трофические каскады: мощные косвенные взаимодействия, посредством которых введение или изъятие одной сущности (например людей) ведет к драматическим последствиям вверх или вниз по ретрансляционной цепочке, способным в конечном счёте изменить целую популяцию или ландшафт. Проще говоря, сфера геополитики, которая выглядит как геотехнология, и сфера геотехнологии, выглядящей как геополитика, – по сути планирование автоматизированных трофических каскадов и управление ими. И это то, как смягчаются последствия климатических изменений.

Режим: весь ваш базис

All your base are belong to us[65]

Рассматриваемый нами коперниканский переворот и сопутствующие ему геополитика/геотехнология требуют институциональных средств принуждения, действующих в масштабах реакций, событий и процессов, которыми они призваны управлять. Возникающие при этом проявления суверенитета едва ли будут походить на пресловутые форумы с открытым микрофоном, где любое концептуальное убеждение высказываются публично и сливается с другими в преходящем консенсусе. Vox populi – это средство, а не самоцель; у нас же, напомню, уже есть средства, но нет механизма управления, который обеспечил бы выполнение и автоматизацию решений. Доступные нам инновационные платформы настроены не столько на прорывы, сколько на бесконечное затягивание структурных преобразований. Платформы будущего имеют шанс быть не новым Левиафаном, отдающим чужеродные команды, а чем-то, что способно на практике применить имеющиеся у нас знания и умения[66]. Если так, это переменит или даже перевернёт нормативную последовательность политического представительства, посредством которой мнение становится политикой. Это способ не преодолевать политику с её неопределённостью и путаницей, а скорее воплотить её в жизнь, изобличив как блеф.

Перед геополитикой и геотехнологиями стоит насущная задача непосредственно преобразовать биохимию планеты, включая парниковые газы (и не только). Требуемые нам геотехнологии и геополитика могут походить друг на друга до неразличимости. Важно отметить, что необходимые преобразования в нашей искусственной планетарности могут скорее стать причиной некоего большого культурного сдвига, нежели его результатом. Базис предваряет надстройку, но сможет существовать и без неё. Геономос этой управляющей структуры возникает не только с линий на картах, но из автоматизированных агрегатов, расположенных в космосе.

Аватарная модель политического представительства

Если бы успешное развитие управляющих геотехнологий в бо́льшей степени влияло на геополитические изменения, чем наоборот, это расстроило бы «аватарную модель» политического представительства. То, что мы называем аватарной моделью, – обязательный сценарий многих политических систем, включая парламентские, монархии, однопартийные и многие другие. Это символическая цепочка последовательного выражения интересов и исполнения желаний. Похоже, примерно так и выглядит цепочка символизации. Сперва назови некое зло, вредящее людям, а потом представь себе противоположность зла, которая автоматически станет благом. Отождествись с этим благом. Затем найди человеческие аватары этого блага, то есть людей, которые олицетворяют эту сущность и должное её выражение. Отполируй и определи эти аватары, тестируя их и их точные персонификации на наличие ошибок. Коллективно надели множество аватаров способностью официально действовать, чтобы назначать различные их персонификации на суверенном форуме, где представлены потенциальные политии. Здесь собрание аватаров будет отстаивать различные наборы символов, а затем кодифицировать свои консенсусные заявления в виде декретов. Такая политика представляет собой основанное на тексте моделирование будущих преобразований, направленных на достижение блага. Финансовые средства распределяются так, чтобы реализовать симуляцию декрета в реальном мире. Технические же средства и задачи в своём применении прямо соответствуют качествам аватаров и их способности олицетворять то, что мы первоначально определили как благо. При помощи технических средств, авось, мы таки победим зло. Если этот процесс не работает и зла не убавляется, следует вернуться в ту фазу, где мы отлаживали и отсеивали аватары в зависимости от чистоты воплощения блага. Повторить процедуру.

В разных изводах эта процедура существует с древних времён, ей мы обязаны многими трудоёмкими и наиболее ценными достижениями политического. Тем не менее приоритет символического перед техническим – не единственный способ, которым когда-либо функционировали геополитика и геоэкономика, и определённо не единственный способ, которым они могут или должны работать. Рекурсивное усиление политического, понимаемого как перформативная символизация, способно разорвать связь между идеей и её реализацией, общественным форумом и реальным прогрессом. Оно придаёт как стихийным, так и систематическим митингам импульс общих хроматических означающих (оранжевая революция, жёлтые жилеты, чёрный блок, флаги и бренды). Те насыщаются энергией, поскольку означают всё, и рассеиваются, поскольку равным образом не значат ничего. Попутно ими впитывается и ретранслируются в эфир – надежда, боль, агентность, радость и гнев. Планетарная биохимия меж тем остаётся неизменной.

Когда у Греты Тунберг открылись стигматы

Текущая реакция на климатические изменения и автоматизацию, вероятно, слишком зависима от описанного цикла аватаров. И чем сильнее эта зависимость, тем больше всё это похоже на бесперспективную игру теней. Тем выше вероятность катастрофических событий в будущем. Чем дольше мы откладываем решительные действия по управлению климатической геоэкономикой и геоэкологией автоматизации, тем вероятнее, что всё «управление» сведётся к хаотическому нагромождению жестоких, глупых, оборонительных, несправедливых и реакционных мер[67].

Сложившаяся ситуация красноречиво демонстрирует: планирование может потерпеть катастрофическую неудачу. Но, как уже было сказано, проблема не в том, что мир не управляется с плановой экономикой и экологией, а в том, что делает это бессовестно, как бы убеждая себя, что по-настоящему всё решается более абстрактными силами: волей, невидимыми проявлениями, капиталом, судьбой, стратегией. В Китае отношение к плану и планированию иное, чем на Западе, к добру это или к худу (в обоих случаях – экстремальному). В России сама эта идея провоцирует тяжелое нервное истощение, причем вполне обоснованно. Но чем бы ни подпитывалось сопротивление планированию – консервативным индивидуализмом, исторической памятью, узаконенным корпоративизмом, разочарованием, невежеством или рефлексивной подозрительностью по отношению к властям, – всё это неважно ввиду ущерба, который нанесёт искусственная планетарность без плана. Те, кого называют «левыми», в очередной раз столкнулись с фактом, что их традиционный базис – наименее надёжная опора в борьбе за экологически чистую экономику. Возможно, потому что этот базис всё ещё авангарден.

Так или иначе, подход должен измениться: вместо того чтобы наблюдать, как политическая ситуация влияет на законодательные решения в связи с изменениями климата, необходимо обратить всё наше внимание на то, как внезапные климатические изменения способны изменить фундаментальную структуру институционального правления. Например, не рассматривать климатических беженцев как некий суррогатный политический класс, о чьих страданиях могут «свидетельствовать» состоятельные посетители биеннале, а задуматься: не лишит ли растущий поток людей, оккупирующих новые земли, легитимности само понятие гражданства? И если да, то порвётся ли вместе с ним лоскутное одеяло юрисдикций, сформированных Вестфальским миром, или расправится в меньшую группу мегарегиональных блоков? Приведёт ли какой-либо из этих раскладов к появлению таких политических мер, как налоги на выбросы углерода, соразмерных событиям, которыми они призваны управлять? И если нет, то почему? Преобразования должны следовать за реальностью. Прозорливое дитя, которое стоит перед собранием и изобличает грехи старейшин, возможно, в их глазах становится воплощением всех тех, кто обречен на немыслимую жизнь. Однако реальное будущее глухо к покаянию и спасению.

Первая десятка чудных уловок надзорного капитализма

Чтобы управлять геобиополитическими потоками, развивающейся геополитике нужна надёжная и достаточная информация о том, чем она управляет. Это позволяет установить общие принципы любого плана и обеспечить их соблюдение. Либеральная модель в обеих своих ипостасях – и в левой, и в правой – предлагает подразумевать под этой информацией сведения об отдельных людях и управление ими, но ведь это совсем не обязательно так.

Многие критики алгоритмического управления, от серьёзных учёных до популистов, воспроизводят и укрепляют презумпцию того, что наиболее значимые данные относятся к персональным. Из-за этой логики необходимые, позитивные, сложные прикладные методы алгоритмического управления (важнейший слой управления искусственной планетарностью) появляются на свет мертворождёнными. Характер проблемы будет разниться на уровне полушарных стеков России, Северной Атлантики, Африки, ЕС, Китая, Персидского залива и т. д., но связанные с ней риски будут расти и становиться общими по мере развития событий.

Проблема действительно очень серьёзная: в информационном обществе крупнейшими держателями релевантных данных оказываются рекламные платформы, подотчётные акционерам, и/или авторитарные государства. Этим обусловлен вред, который могут наносить подобные организации, пользуясь своей безграничной властью, – включая вред, присущий их очевидным бизнес-моделям и политическим функциям. Этим же обусловлено отсутствие необходимых и позитивных программ, которые могли быть разработаны, достигнуты и стали бы нормой, будь бразды правления в руках других институций. Во многих демократических странах такие платформы оформлены в рекламные и креативные агентства, тогда как в альтернативном недавнем прошлом они могли быть некоторым образом публичными. Каким именно образом? Из-за ограниченности нашего лексикона нелегко дать определения других потенциальных типологий, помимо государственной или корпоративной, и даже это само по себе показывает, насколько бедна наша политическая теория. И всё же, когда единственно важным вопросом оказывается неприкосновенность частной жизни граждан, такое видение куда более ограниченно и узко, чем хочет казаться. Не приходится сомневаться, что неприкосновенность частной жизни позволяет функционировать многим важным социальным системам, что конфиденциальность очевидно имеет реальные и не подлежащие обсуждению преимущества для всех, однако проблема заключается ровно в том факте, что борьба за доступ и защиту персональной информации сегодня вообще идёт. Отдельный человек не должен быть центром геотехники/геоэкономики так же, как и центром мира. Коперниканский поворот необходим нам и здесь. Механизмы самого алгоритмического управления должны быть существенно менее антропоцентричными, в меньшей степени служить индивидуальным желаниям и нуждам, гораздо меньше заниматься микроуправлением человеческой культурой. Предметом и целью их проекта должна стать материальная трансформация планетарной биохимии и региональных экосистем, включая города, жизнеспособная экологическая гетерогенность – как заданная, так и искусственная. И не только.

Политические элиты одобряют правовую теорию «синдрома целевой личности»[68]

За проблемой ошибочного определения роли и значимости персональной информации в рамках алгоритмического управления замаячила, быть может, ещё более глубокая – как эта роль персональных данных отдельного пользователя вообще стала основной задачей проектирования. Некоторые из мудрых критиков удвоили, утроили ставки.

В ряде трудов, разоблачающих надзорный капитализм, можно почерпнуть интересные и важные общие представления о том, как личная информация, индивидуальные профили формируют фундамент непрозрачных прогностических рынков, будто бы запирающих пользователей в королевствах кривых зеркал, настроенных на непосредственную реакцию – от манипуляций потребителями и их желаниями до полицейского контроля в режиме реального времени. Печально, что вычисления планетарного масштаба работают именно с этим. Во многих из разоблачительных работ, написанных, в частности, профессорами Гарвардской школы права, наряду с заботой о таком использовании технологий ощущается ещё более сильное беспокойство из-за того, что вычислительные платформы организуют общество, в котором официальные правовые политические субъекты приписывают себе исключительное право[69]. Не могу отделаться от чувства, что именно такой точки зрения и следовало ожидать от юридического факультета Гарвардского университета.

Поскольку юридический суверенитет проигрывает фактическому суверенитету платформы, поскольку закон проигрывает технологиям и слова проигрывают цифрам, отчего не ожидать, что старейший американский правовой институт мобилизуется на защиту всего официального, либерального, правового, индивидуального и священного в этом контрактном скандале «пользовательского соглашения»? Допустим, они скажут: «Тысяча чертей, формировать принципы суверенитета должны юристы, а не сама инфраструктура; та должна просто отражать первоначальный смысл, санкционирующий её». Ведь именно такую внутреннюю политику и должен, по нашим предположениям, предлагать культурный центр атлантического правового дискурса. Эта теория правовых элит чрезмерно индивидуализирует данные, она прямо согласуется с популистскими протестами. Вместо того чтобы разворачивать механизм в его движении от индивидуализации в верную сторону, она подкрепляет ту базовую логику, которую якобы критикует.

Слежка и инфляция

В кругах арт-критиков и критиков дизайна тема слежки стала канонической, ей посвящаются произведения в разных жанрах и поджанрах. Большинство из них исследует способы разоблачения, вывода из строя, свержения и/или повержения технологий слежки во всех их обличьях; множество воспринимающих и упорядочивающих мир технологий определяется ими как её инструменты и, следовательно, как часть большего диспозитива, которому следует противостоять. В большей части это замечательные работы, но попадаются среди них глупые, омерзительные. Последние обычно столь широко трактуют понятие слежки, явно усвоенное из поверхностного чтения Фуко на WikiLeaks, что уже практически любая платформа, основанная на искусственных датчиках, подпадает под него как часть эдипова надзора. Вспоминается лекция на тему «умных городов», где демонстрировался слайд, иллюстрирующий, как научно-технический капитализм дисциплинирует тела/органы посредством слежки и надзора: слева карта лояльности супермаркета с радиочастотной меткой[70], справа схема расположения тел на трансатлантическом работорговом корабле. Подобные плоские аналогии основаны на поверхностном визуальном сходстве, слабой корреляции, порочных кругах аргументации и прискорбно антиисторическом мышлении. Я привёл пример из ряда вон; тем не менее чрезмерная инфляция понятия «слежка» (и, следовательно, предполагаемых средств борьбы с ней, исследуемых людьми из сферы искусства и дизайна) слишком распространена и во многих отношениях политически самоубийственна.

Некоторые работы (прекрасные и нет) исследуют то, как можно победить универсальную слежку при помощи масок и камуфляжа, предъявляя себя диспозитиву не тем, кто вы есть на самом деле, но кем вы себя представляете либо кем увидел бы вас диспозитив без маскировки. В некотором смысле этот жест может означать самозащиту от хищного взгляда военизированных систем машинного зрения и принятия решений, но иногда – попытку контролировать право на самоидентификацию. Иногда – и то и другое. Право самоопределения созвучно традиционным интересам художников, работающих с пластичностью идентичности и перформативной концепцией политического. В их случае инфраструктура, буквально автоматизируя идентификацию людей, мест и событий, представляет экзистенциальную опасность почти по определению. Впрочем, в связи с дедлайном 2030 года и насущной потребностью в искусственном плане нам необходим другой подход.

Геотехнология после сверхиндивидуализации

Дело не в том, что масштабность кризиса даёт повод к безропотному принятию великого паноптикона, а в том, что форма и содержание этого кризиса ясно показывают: попытки определить все воспринимающие, индексирующие и вычислительные технологии планетарного масштаба в общую негативную категорию слежки интеллектуально вялы и политически реакционны. При смене фокуса от сверхиндивидуализированного пользователя к системам, на которые действительно следовало бы обратить внимание геоуправлению, движение сопротивления сенсорной инфраструктуре приобретает другой характер. Если мы, к примеру, маскируем и искажаем отчётные данные, чтобы обмануть систему, пытающуюся установить, что происходит на самом деле, – что это означает для по-настоящему крупной промышленной платформы? Корпорации – не люди, вот я о чём. Взломать систему наблюдения за выбросами автомобилями продуктов сгорания – ведь таков был план Volkswagen! Маскировка местонахождения и личности участника частной сделки (по сути, гигантский VPN, который помещает его в Ирландию) – вот налоговая стратегия Apple. Уродливые коннотации «слежки», вбирающей в себя все данные наблюдений, измерений, моделирования и рекурсивной обратной связи, моментально исключают и дисквалифицируют всевозможные позитивные способы их применения, заведомо вызывая деструктивные подозрения в их отношении.

Неужели в свете дедлайна 2030 года данные об изменениях климата и его моделирование – простая наука слежки? Должны ли мы шифровать все выбросы – или использовать шифрование для того, чтобы обеспечить абсолютную прозрачность и учёт выбросов (как это представляют некоторые блокчейн-проекты)? Нас беспокоит тот факт, что, воспринимая серьёзные и сложные проблемы через стереотип «паноптикона», мы внедряем базовое общее представление, согласно которому политически прогрессивный стек геополитики направлен прежде всего на предотвращение широкого использования зондирования и больших данных. В этом случае разработка модели рационального и сбалансированного применения вычислений планетарного масштаба для XXI–XXII веков сильно осложняется. Мы все обеднеем, если в попытках предотвратить то, что воспринимаем как вред нашим бесценным данным, будем саботировать расцвет необходимого.

«Забирайте наши данные обратно!» Отлично. И что тогда?[71] Прежде всего: данные о паттернах индивидуальных потребностей, возможно, не так уж и полезны. Первый важный шаг – развернуть механизм: не в сторону более персонализированной и менее ограничительной среды, не в сторону более тонкого человеческого самовыражения, не в сторону перенастройки платформенных моделей под привычные правовые идеалы, не к системной слепоте, не к захвату данных на государственном уровне, но к посредничеству, соглашению и управлению геоэкологическими и геоэкономическими потоками, в которые все мы вовлечены.

Груз символов

Что же отсюда следует? Размышляя об огромном физическом аппетите вычислительного аппарата планетарного масштаба, важно различать области его применения и цели, приоритеты и практические следствия. Следы жизнедеятельности датчиков, спутников и серверов, которые использует наука о Земле, незначительны по сравнению с реальными затратами углерода и энергии на вычисление человеческого самовыражения. Не наука о климате сломала интернет, а семиотика тел знаменитостей. Вздымающийся облачный двигатель нагревается до предельных температур в погоне за моментами мнимо значимой деятельности и мимолётного значения. Такой же перекос инвестиций движет и нашей политикой. Наблюдение, что Стек требует больших энергетических затрат, справедливо, но поверхностно. Проблема не в этом, а в том, для чего именно мы используем вычислительный аппарат; и сегодня мы применяем его для представления и оспаривания субъективной идентичности отдельных людей. Так для чего имеет больший смысл использовать терафлопс?[72] Планетарное самонаблюдение и ДЗЗ (дистанционное зондирование Земли) не вызывают климатических изменений; по сути, это делает культура.

Аккумуляторная теория стоимости

Для инфраструктурного проектирования всё это имеет глубокие практические последствия. Как может материальная подложка вычислительных платформ (полезные ископаемые, углерод, энергия и т. д.) быть не только фактором, сдерживающим рост, но и средой для планетарных инфраструктур альтернативного определения стоимости и обмена как такового? Классическая философия техники, положим, может рассматривать машины в основном или даже исключительно как «аккумуляторы стоимости», и ничего более, – в том смысле, что машины просто отражают, поглощают и хранят в себе энергию человеческого труда, который, как принято считать, и порождает всякую стоимость (интерпретировать настоящие аккумуляторы под этим углом зрения несколько сложнее).

Я не сторонник подобных теорий техники, но вижу прямую связь между стоимостью (которую, по идее, и символизируют деньги) и энергией (которая приводит всё в мире в движение). Её трудно не заметить. Но стоимость – это не только хранение энергии; она – также и в применении познавательных абстракций к жизни и в жизни. По мере передачи абстракции вниз по релейным слоям автоматизации стоимость создаётся и добавляется за счёт оборотов двигателя, письма, вспашки, рисования, кодирования или словесного жонглирования грузами житейских тягот.

С точки зрения нашего коперниканского поворота, согласно которому познание использует любой доступный материал, сильная «социоморфная» теория автоматизации (состоящая в том, что технологии и экология прежде всего отражают наши социальные отношения, инвестиции в культуру, исторические пертурбации, наше наследие и насилие, а не наоборот) выглядит хрупкой, просвечиваемой насквозь.

Двигатель, потому что камера[73]

Как управлять? Планетарная инфраструктура зондирования, измерения и вычислений действует не одна: их несколько, и каждая направляет и поворачивает своё особое настоящее к своему особому будущему в соответствии с различными моделями воспринимаемого, индексируемого, сохраняемого и транслируемого. Глобальная финансовая система – одна из таких инфраструктур. В настоящее время она идентифицирует, исчисляет, классифицирует и защищает средства сбережения, которые существуют в мире и суть мир, делая большие ставки на сохранение стоимости. Эта онтология стоимости, конечно, не бесспорна. Финансовая система работает не только как средство кругообращения стоимости в её нынешнем виде, но и как платформа, на которой разрабатываются модели настоящего, влияющие на модели будущего, на которые сделаны прогностические ставки, в свою очередь, задающие принципы целесообразности для рынка. Модель – «двигатель, а не камера», – говорит Дональд Маккензи. Но точнее было бы сказать: «Двигатель, потому что камера». Камера только из-за того, что аккумулирование транзакций, совершаемых абстрактными субъектами с абстрактными единицами стоимости, фиксируется, да в общем-то и регулируется разросшимися интерфейсами мировых финансовых информационных сред (реестрами, точками продаж, отчётами, счетами и т. п.). То есть финансовые и экономические модели прогнозирования могут воспринимать необходимый для работы объём данных. Более того, поскольку эти опосредующие инфраструктуры сами по себе являются платформами с функцией считывания-записи, модели могут напрямую влиять на финансовые потоки и управлять их движением. Рекурсивность события и его среда обеспечивают модели управляющую позицию, также зависящую от всего, что модель может воспринимать из этой позиции.

Средства считывания-записи

Другой режим сенсорной и вычислительной инфраструктуры планетарного масштаба – моделирование климата и исследования земной системы. У них своя собственная история зондирования, индексации, хранения и передачи. Эта инфраструктура также пытается быть «двигателем» в своих моделях будущего, хотя не столь весомо и успешно, как финансовые рынки. Два проекта планетарного моделирования всерьёз борются за господство, и на карту поставлено буквально всё сущее. «Громадная машина»[74] – это планета со структурой её эффективных чувствительных сред – нервной системы, лежащей под океаном, наземного эпидермиса, атмосферных, орбитальных антенн и т. д. – и, что ещё важнее, объединение обеих огромных машин в рекурсивном ритме искусственных петель обратной связи. В то время как финансовая модель воспринимает триллионы сущностей и взаимодействий в соответствии с требованиями абстрактной стоимости, климатический аппарат считывает и истолковывает разнообразные физические факты, стремясь установить взаимосвязи. Последнее сложнее – прежде всего потому, что отследить молекулярные взаимодействия в планетарном масштабе исключительно трудно, а также потому, что их беспристрастная и не подлежащая обсуждению реальность представляет собой объективный стандарт, которому не должны соответствовать экономические модели, анализируя, что ценно, а что нет. Кроме того, поскольку сенсорные среды земных систем считывают и записывают иначе, нежели финансовые среды, они могут создавать гораздо более точные модели будущего. Впрочем, они в меньшей степени способны рекурсивно реагировать на те экологические события, которые моделируют.

Внедрить модель

Я понимаю, что для многих добрых людей всё проговорённое выше – ночной кошмар, но в некотором важном смысле именно эта рекурсия нам и нужна. Необходимо, чтобы наши климатические модели, отображающие надвигающийся системный риск, имели те же технические возможности получать максимально детальную обратную связь о состоянии экологии, как и предиктивные финансовые модели предсказания рисков наделены ими благодаря транзакциям, за которыми они наблюдают и которыми косвенно управляют. Это другой вид геополитики и геоэкономики. Я его рассматриваю не как «биополитическую оболочку природной реальности», а как способ искусственно упорядочить искусственную когнитивную абстракцию, чтобы прогнозировать последствия запутанных во всех отношениях волн производства, метаболизма и передачи информации. На карту поставлена способность существующих земных экосистем пережить такой фактор эволюции, как наш разум.

Инклюзия и рекурсия

Одни могут воспринимать такую рекурсию в духе позднего Поля Вирильо – как захват пространства молекулярного военным надзором, иные – как поглощение инфраструктуры климатического моделирования чуждой ей экономической логикой финансового сенсорного наблюдения и моделирования. Но я бы хотел сделать акцент на том, что между двумя этими моделями существует обратное отношение. Мы хотим проектировать планетарную геоэкономику, подчиняющую и включающую в себя финансовые информационные среды, чьи модели работают с абстракциями материи и взаимообмена: экономика должна стать подпрограммой экологии. Таким образом, нас интересуют не только способы превращения геотехнических систем Земли в рекурсивные среды, с помощью которых будущие модели прогнозирования рисков и коллапса претворялись бы в жизнь, но и то, как наши климатические модели могут использовать средства уже внедренного финансового аппарата для управления мониторингом, зондированием, индексацией и хранением стоимости в соответствии с разными определениями, онтологиями и связями между живыми существами и процессами. Практическая задача нашей программы – не только представить эти способы и средства, но и определить, где они уже существуют, выявить последствия их созревания и развития. Какова наша собственная функция в этом каскаде? Мы находимся в той точке, где каскад создаёт абстракции о себе. Это предполагает, конечно, что энерго- и ресурсоёмкое развитие планетарных вычислительных систем, служащих другим, более очевидно культуроориентированным целям, не подчинит себе и в конечном счете не разрушит экологию и экономику, которые подобная система призвана моделировать и направлять в будущем (а это возможно). В ближайшие несколько лет диспозитив должен быть нацелен на гораздо более эффективное использование – планировать согласно другому проекту терраформинга. Новые геополитика, геоэкономика и геотехнологии будут возникать в адаптивных отношениях друг с другом: базисный базис базиса.

Искусственный метаболизм

Искусственный метаболизм: энергия после учёта внешних факторов[75]

Программа «Стрелки» The Terraforming не является антиантропогенной в том конкретном смысле, что она подразумевает проантропогенное вмешательство в условия существующего антропогенного изменения климата. Цель не в том, чтобы оставить его без изменений, а в перемене курса от уничтожения к жизнестойкости.

Порыв самоустраниться перед лицом несомненного коллапса столь же беспомощен, сколь понятен и предсказуем. В той мере, в которой самоустранение возможно и необходимо, оно всегда частично и искусственно. Региональные заповедники окружены искусственно установленными границами между городами и парком, нарисованными на поверхности планеты, однако экосистема заповедника функционирует как часть большего потока обменных процессов – поступления, хранения, усвоения и расходования энергии, – заключённых в слоистую атмосферную оболочку. Любое пространственное разграничение на внутреннее и внешнее должно быть спланировано так, чтобы лучшим образом отрегулировать метаболические потоки, движущиеся между этими пространствами, и теми, которые не пересекают границ.

Пространство никогда не бывает абсолютно внешним – ни физически, ни метафизически, хотя сегодня многие территории и используются под свалки, именно поскольку разделение на культурное и природное позволяет некоторым поверить, будто внешнее пространство действительно находится снаружи. К числу управляемых планетарных потоков, требующих серьёзного учёта, относятся и потоки, которые не поглощаются большим метаболизмом, – мы называем их отходами[76].

Горизонт планирования – 10 000 лет

Очевидно, что нам трудно понять временны́е рамки таких циклов, и оттого мы весьма причудливо пытаемся укротить их с помощью этики. Иногда мы всё же пытаемся осмыслить действующий искусственный метаболизм во всей его полноте, проектируя в соответствии с ним. Например, в 1980–1990-х годах, во время планирования экспериментальной станции изоляции в Карлсбаде, штат Нью-Мексико, предназначенной для долговременного хранения ядерных отходов, было разработано несколько сценариев на случай аварийного нарушения целостности камер в течение следующих 10 000 лет – столько времени хранимые радиоактивные вещества представляют опасность. В этих сценариях учёные, писатели, архитекторы и другие их авторы должны были предвосхитить мир, который мы не можем непосредственно себе представить, но с которым антропогенный след нашей сегодняшней промышленности потенциально вступает в непосредственный контакт[77]. Среди результатов – изобретение ядерной семиотики[78], предостерегающей будущих посетителей подобных объектов. Их рекомендации прямо повлияли на строительный проект, хотя ни этот план, ни необходимость безопасного долгосрочного захоронения отходов не смогли сами по себе преодолеть политическое сопротивление строительству.

А не следует ли нам ввести подобные дальновидные планы для всех областей, где последствия человеческой деятельности растягиваются на тысячелетия, наделив их более широкими полномочиями? Какую геополитику это сформировало бы? На какую планетарность наложило бы ограничения? Если нациостроительство часто являлось терраформическим проектом (особенно в России), и его результатом в конечном счете было построение нации, то какая геополитика, геоэкономика, геотехнология возникла бы в результате планетарного терраформинга с последствиями, растягивающимися на тысячи лет? Это интересует меня в наименее визионерском и наиболее практическом из возможных смыслов. Поскольку изменение климата буквально представляет собой силу детерриториализации, оно оказывает сильнейшее давление на институциональную архитектуру и открывает дорогу новым возможностям реструктуризации в соответствии с различными взаимоотношениями и географиями. Среди них могут быть и «круговоротные» химические цепи, с помощью которых промышленный метаболизм добычи, циркуляции, переваривания и выведения отходов становится менее хаотическим и разомкнутым, скорее спроектированным как часть умышленно искусственного терраформирования. Чтобы хотя бы приблизиться к такому плану, придётся инвестировать столько же внимания и капитала в технологии захвата и извлечения энергии, сколько уже тратится нами для её добычи и производства. Весь этот трубопровод должен быть запущен в обратном направлении.

Технологии сокращения выбросов

В дополнение к стремительной декарбонизации реальной экономики абсолютно необходимо развивать и отстаивать разнообразие технологий сокращения выбросов (Negative Emissions Technologies, NET), включая поддержку и развитие природных инфраструктур, в частности, зелёных поглотителей углекислого газа.

Из отчетов МГЭИК ясно следует, что нет способа сохранить повышение температуры на уровне 2–3 °C или меньше, не удалив углерод из атмосферы в «значимом для климата» количестве – порядка сотен миллиардов тонн[79]. Учитывая это, наша неспособность больше инвестировать в разработку технологий улавливания углекислого газа, а также отсутствие политики, которая принудит к этому энергетические компании, – вопиющий провал самой сути и деятельности современного государственного управления. Климатические активисты об этом помалкивают – иногда из опасения, что подобные исследования будут использоваться как способ избежать декарбонизации производства.

И здесь не обойтись без искусственного вмешательства.

Восстановление лесного покрова («посадить триллион деревьев»[80]) – это прекрасно, но простым и лёгким этот путь не назовёшь: взять хотя бы проблемы с изъятием земли. А как продолжится потепление, новые леса загорятся, и весь этот накопленный углерод высвободится враз? Так или иначе, таков уровень необходимого мышления и действенного контрвмешательства человека, если он желает устранить результаты своей же деятельности.

Ещё важнее защита существующих экосистемных услуг. Масштабирование природных технологий сокращения выбросов ограничено естественной ёмкостью поглотителей: будучи заполненными, они не смогут удерживать больше углерода. Нам необходимо уловить и удалить углерод, уже накопленный в атмосфере, другого пути нет. Совокупность потенциальных технологий сокращения выбросов должна включать как пассивные методы (например, позволить тропическим лесам Амазонки восстановить свои доиндустриальные объёмы), так и активные (прямое улавливание углерода в воздухе). В конечном итоге мы должны стремиться к созданию целых конвейеров для работы с выбросами углерода в масштабе всей современной нефтедобывающей инфраструктуры. Фактически нефтяные компании кнутом или пряником нужно превратить в концерны, улавливающие и хранящие уже высвобожденный углерод; а если и не их, то организации с аналогичным техническим опытом, масштабом и мощностью. Где мы их обнаружим?

«Геоинженерия»

В контексте нашего подхода к преодолению границ между природой и культурой термин «геоинженерия» необходимо адаптировать и дать ему новое определение – куда более широкое, охватывающее далеко не только новые странные схемы засева облаков. К этому относится целый спектр методов проектирования, конкретнее – воздействие проектирования, включая посадку и защиту от уничтожения поглотителей углерода. Это тоже геоинженерия. Сам термин приобрел дурную славу. Фигурирует в конспирологических теориях химиотрасс (согласно которым правительство распыляет химикаты из самолётов), а ранее – в маниакальных с виду идеях вроде «Атлантропы». Речь о проекте немецкого архитектора Германа Зёргеля, в 1929 году предложившего построить дамбу через Гибралтарский пролив, тем самым получив электроэнергию и одновременно объединив Африку с европейским «жизненным пространством» (советский писатель-фантаст Григорий Гребнев в романе «Летающая станция» описывает, как эта плотина была построена социалистами под угрозой нацистского саботажа)[81]. Многие из тех, кто выступает за более трезвую оценку реальных углеродных бюджетов, понимают, что, даже если мы радикально сократим выбросы, одна эта мера не способна предотвратить катастрофические изменения. Поэтому они квалифицированно, но энергично и настойчиво поддерживают программу массового удаления углерода из атмосферы[82]. Программу геоинженерии необходимо выстроить не как всеобъемлющую, ограничивающую систему контроля над экологическими механизмами, а как трезвое, практичное, геотехнически ориентированное и геополитически чуткое, продуманное антропогенное воздействие на окружающую среду без стремления заработать отпущение грехов[83]. Эта программа призвана не обеспечить статус-кво с помощью стандартных решений, а создать буквальную, физическую возможность жизнеспособного будущего[84]. Она может показаться по преимуществу геотехнической, поскольку преобразование планетарной биохимии само по себе мероприятие технологическое, – однако её невозможно отделить от геоэкономики. Вероятно, как следствие этого должна появиться геополитическая архитектура, необходимая для надлежащего управления такой инфраструктурой и соответствующая заданным условиям. Ориентир этой программы – не геоинженерия, которая упрощает проблему, чтобы та поддавалась той или иной несложной технике, а геополитика, которая может наращивать масштаб согласно требованиям собственных сложных обязанностей. Тем самым мы радикально расширим спектр доступных нам методов, облечем само понятие геополитики в образ проекта терраформинга, который наша программа предполагает.

Те, кому не терпится свести счёты

В обсуждаемых подходах к геотехнологиям есть заметный дисбаланс: один подход слишком тяжело поддается диагностике и деконструкции, норовя уложить кирпичик за кирпичиком в соответствии с планом, другой предлагает разнообразные решения, но наивен в своих выводах. С точки зрения гуманитарного знания это может быть не случайностью, а неотъемлемой частью рефлекса критического мышления, избежать которого сложнее, чем кажется. Любой путь к более жизнеспособной планетарности будет несовершенным, умыть руки не удастся никому. Наш план и проект – не утопия, но, вероятно, антиантиутопия и, конечно, антидистопия[85].

Вроде бы здесь не должно быть противоречий, но в сферах искусства, дизайна, философии и гуманитарной теории порою сложно распознать, до какой степени коллега действительно хочет предотвратить коллапс, а не приблизить его либо попросту повысить собственный авторитет апокалиптической проповедью. Для некоторых «Дорога» Кормака Маккарти – не столько антиутопическая притча, сколько пророчество о конце света, возможном на деле. Долгожданное возвращение к первобытному равновесию, заслуженный Судный день для бесполезной культуры, дикая игровая площадка выживших социопатов, время собирать урожай и отбирать стадо для вашего локального Таноса – либо некоторое сочетание вышеперечисленного. Выживальщик выживальщику рознь, и не каждый, кто громко предвещает апокалипсис, активно пытается его предотвратить.

Многие позиции, на первый взгляд согласующиеся между собой, в действительности обнаруживают глубокие различия. Некоторые из них ближе к нашей, другие дальше. Кто-то считает сочетание капитала и углерода фактором абсолютного распада и детерриториализации. Катастрофа/крах/распад/кризис – тоже вполне себе план. Иные полагают, что крупномасштабное техническое преобразование возможно только в том случае, если сперва произойдут равно решительные политические и экономические изменения. Третьи думают, что политический и экономический сдвиг возможен исключительно как следствие технологического сдвига, который придаст политике и экономике структуру. Моя позиция, с бесчисленными оговорками, всё же ближе к последней, чем к первой. Кто-то не признаёт возможности подобного геотехнического сдвига без сдвига геополитического, который обезопасит нас от создания технологией даже худших условий; другие мыслят ровно наоборот. Некоторые уверены, что геотехнические изменения не зависят от геополитики вовсе, что они сами прекрасно могут смягчить наихудшие экологические сценарии. Часть этих некоторых делает вывод, что геополитика, возможно, вообще бессмысленна. Другие приходят к противоположному заключению: с их точки зрения, даже если геотехнологическое вмешательство и будет успешным, оно окажется практически бессмысленным без фундаментальной трансформации мирового общественного устройства – или, хуже того, приведёт к новому кризису, лишь укрепив несправедливое положение дел. Естественно, даже здесь можно прийти к разным практическим выводам. Одним важно, чтобы геотехнологическое вмешательство учитывало трансформацию систем управления, другие всеми силами стремятся исключить геотехнологическую повестку из обсуждений, проходящих под символической рубрикой климатической справедливости. Под грузом выводов, следующих из их убеждений, некоторые считают вполне приемлемыми сценарии гибели миллиардов, лишь бы пал Вавилон. Но я не из их числа.

Чья это алгебра?

Не так давно один человек, пользующийся заслуженным уважением в области цифрового искусства и активизма, так мне и написал: «Я бы скорее предпочёл ущерб, которым грозят климатические изменения, чем позволил этим людям выйти сухими из воды». В данном случае «эти люди» – те, кто потреблял подавляющее большинство земельных, углеродных и энергетических ресурсов на душу населения за счёт всех остальных. С тех пор он скрыл и дезавуировал своё онлайн-сообщение, хотя сама реплика вполне может выражать определённый подход, явно или неявно представленный во многих критических дискурсах[86].

Понимаю, какой гнев стоит за этим порывом, однако само собой разумеется, что для миллиардов людей, которые сейчас живут и которым предстоит родиться в странах «глобального Юга», для тех, чья жизнь зависит от «успеха» геотехнического вмешательства, эта этическая алгебра устроена иначе. Как предполагает наш преподаватель Ким Стэнли Робинсон, эти чертовски рискованные проекты могут быть запущены не условным Доктором Зло, а легитимным правительством прилегающей к экватору страны, не могущим спокойно наблюдать за гибелью сотен тысяч своих граждан от аномальной жары. Они могут взглянуть на север и сказать: «У вас нет морального права запрещать, мы должны попытаться!» Нервозное возражение «глобального Севера», что вторичные и третичные последствия трансформации планетарной геохимии сказываются на всех, что это требует программы урегулирования и планирования в масштабе планеты, будет справедливо и обоснованно. Сегодня мы обязаны прислушаться к собственным словам. Вот чем нам следует заняться прямо сейчас: выяснить, как предотвратить подобные сценарии. Внедрение геотехнологий может ускорить формирование соответствующей им геополитики. Это ещё один вариант.

Планета – это не сюжет

Действительно важно, как мы называем современность – антропоценом, капитоценом, петроценом, ктулхуценом или как-то иначе. Разные рамки фиксируют разные диагнозы, каждый из них подразумевает свой образ действий. Важно, насколько современность понимается как часть двухсотлетнего периода индустриальной экспансии, десяти тысяч лет существования сельскохозяйственных обществ или эры человеческих миграций и трансформации экосистем длиною в сотню тысяч лет. В то же время если свести этот практический образ действий к простому дискурсу, то выбор будет не в пользу справедливости, но в пользу своего рода утешительного нигилизма. Словно роль проектирования должна быть связана с достижениями гуманитарных наук, которые в значительной степени характеризуются сопротивлением любому возможному плану или программе – платформе, способной защитить собственный авторитет правоприменения, в особенности действовать в условиях перманентной планетарной чехарды, – а также стремлением развенчать оные. Тогда всё, что нам остается, – неубедительные телеологии и языковые уловки, строящиеся вокруг того, что ответные меры против климатической катастрофы обязательно и очевидно должны быть зеркально симметричны её причинам (т. е. если индустриализация вызвала изменение климата, то деиндустриализация это исправит, и так далее). Как и в случае любой префигуративной политики, стремящейся воплотить утопические импульсы, смешение причинно-следственных связей и связей между целями и средствами может быть разрушительной иллюзией[87]. То же относится и к неиссякаемому источнику самовлюблённости, найденному теми жителями «глобального Севера», которым удается сводить климатический коллапс к кризисам личной активности, интенсивным эмоциональным переживаниям и морально-этической бухгалтерии. Планетарная биохимия, как всегда, безразлична к подобной риторике чувств, сколь бы праведной ни была её первопричина. Поздно рассматривать планету как великий сюжет: это никогда и не было хорошей идеей.

Применение модели

Нелишне будет повторить, что необходимый нам план – это не закрепление статус-кво и не кропотливый, перестраховывающийся инкрементализм. Напротив, чрезвычайные ситуации не только подразумевают тасовать, пересобирать и пересаживать человеческие инфраструктурные системы, но делают это фактически нашей целью. Особенно в контексте городского, ландшафтного и географического проектирования.

Возражение, что мы никогда по-настоящему не контролируем последствия никакого плана, очевидно, верно. Но это не значит, что нет возможности точно моделировать последствия нашей искусственной агентности. Именно этим занимается наука о климате, и именно таким образом вычисления планетарного масштаба обнаружили изменение климата как согласованную концепцию, основанную на математических моделях. Сомнительным кажется умозаключение, будто подлинным выводом из применения точных моделей антропогенного воздействия оказывается свидетельство невозможности получения каких бы то ни было точных моделей в этом вопросе. Утверждение, что мы не способны вмешаться, может быть сигналом к отказу от ответственности за агентность, которую мы по-прежнему за собой признаём.

Планирование парков

Ничто из вышесказанного не подразумевает полного слияния всех экосистем в некое тотальное энтропийное образование. Одна из самых надежных и эффективных стратегий географического вмешательства на уровне управления состоит в строгом запрете на расселение, торговлю и добычу в определённых зонах. Напомним, что процессы сплавления людей/машин и процессы исключения – это крайние точки спектра планирования автоматизации в её экологическом измерении.

Когда во время промышленной революции в большем количестве стали появляться природные парки, они были искусственной территорией, поначалу отведённой для элиты. Затем уже парк стал популярным местом отдыха, национальным достоянием, в конечном счёте средством управления экологическими ресурсами. Парки возникли из понимания, что самый быстрый способ убить природу – пытаться жить за её счёт, воспринимая её как неистощимый рог изобилия. Другими словами, парки – это искусственные островки не просто нетронутого ландшафта, но следов человеческой деятельности в заданных границах. Парки включают в себя города в той же мере, что и сами включены в города. Самоизоляция как стратегия искусственной геоинженерии оказалась очень эффективной, и её следует расширить и усилить в рамках плана планетарного территориального проектирования.

История создания парковых комплексов шла параллельно с развитием представлений о различиях между природой и культурой, ставших наглядными благодаря физическим границам парков. Но в то же время она помогла превратить секулярную искусственность человеческой деятельности в волнующую и рациональную философскую проблему[88]. В 1818 году фигура доктора Франкенштейна, созданная Мэри Шелли, приподнимает завесу разнообразных догадок, противоречий, заблуждений и возможных чудовищных последствий человеческой деятельности в утратившей невинность природе. Тот факт, что чудовище отзовётся и предъявит собственные требования, ставит под сомнение всё предприятие. Сегодня такая искусственность – данность, а не подвиг Прометея. Ограждение и отчуждение от городов необитаемых зон – скорее вопрос выживания и поддержки жизнеспособных экосистем и их жителей, включая нас. В ходе нашей предыдущей программы «Новая норма» мы исследовали, как территориальная типология зон отчуждения варьируется по своему масштабу. От внутрифабричных пространств до целого полушария, выделенного для возрождения и восстановления дикой природы (см. идею биолога Эдварда Осборна Уилсона сосредоточить и уплотнить человеческую промышленность в мегаполисах, чтобы выделить половину территории Земли на выздоровление и возрождение дикой природы). По мере масштабирования этой геополитики планета, какой мы её знаем, выживет, потому что одна её половина станет парком, другая – плотным автоматизированным объединением переплетённых людей и машин. Причём обе половины будут в равной степени искусственными.

Инфраструктура, работающая на длительных циклах

Вопросы об энергетических системах и искусственных географиях тесно связаны, и эта связь станет ещё теснее благодаря геотехнологиям и соответствующей геополитике, учитывающей реальную продолжительность энергетических циклов. Системы на подобных циклах будут работать веками, а не десятилетиями: это не сенсация, но наша отправная точка. Нам нужны энергетические инфраструктуры, глубже укоренённые во времени. Сами по себе они определяются тем, как мы поглощаем, производим, распределяем, храним, оцениваем, измеряем, улавливаем, восстанавливаем, перерабатываем и рассеиваем энергию, от которой работает всё в наших городах. Важнее, что эти энергетические инфраструктуры должны соответствовать и быть соразмерны временно́му масштабу экологических и геологических ресурсов, из которых энергия извлекается. Такие инфраструктуры должны включать в себя и геополитику, способную наладить сбор и хранение выбросов/отходов разнообразных энергетических систем, связанных с отоплением, добычей полезных ископаемых, радиацией, изготовлением пластмасс и т. д. Надлежащее хранение ядерных отходов требует принятия необычайно долгосрочных обязательств, и противники атомной энергетики часто поднимают этическую проблему принятия решений о землепользовании (а по сути загрязнении), как бы решая за будущие поколения, которым придётся управляться с этими отходами; мы не спрашиваем ни их совета, ни согласия. Ситуация, при которой парниковые газы как попало выбрасываются в атмосферу, очевидно не сильно лучше. Эти отработанные газы будут циркулировать в течение жизни десятков поколений, но поскольку они вездесущи и невидимы, мы как будто в меньшей степени несём за них ответственность. Зато ядерные отходы – дискретны, плотны и осязаемы, а потому ответственность за действия, необходимые для их захоронения, труднее переложить, как и решения связанных вопросов невозможно перенести ни в другое место, ни в другое время[89]. Прямая ответственность за твёрдые отходы рождает странную веру в то, что, отказавшись от них, можно не подписываться под решением, создающим проблемы в будущем. Но ведь подобный отказ от мусора (в том числе и ядерного) неотличим от отказа управлением отходами. Какой бы удивительной ни представлялась сейчас подобная логика, нормы межпоколенческой этики в их нынешнем виде работают против собственных последствий.

Выбросы и отходы, связанные с использованием разнообразных источников энергии, а также культурный контекст технологий сокращения выбросов, таких как улавливание и хранение углерода, в конечном счете обнаруживают те же слепые зоны и заблуждения, что и проблемы хранения и утилизации ядерных отходов. Этически или экономически обосновываемые мнения, будто работа с системными отходами аморальна, нерентабельна или опасна, – это не принципиальные позиции, а массовый отказ от ответственности. Для жизнеспособного искусственного метаболизма необходимы: геотехнологии ответственного захвата, сбора, транспортировки и изоляции отходов; геополитика долгосрочного планирования, точного моделирования правильных решений, справедливого распределения рисков; приостановка этических и экономических норм, основанных на пренебрежении невидимыми экологическими экстерналиями.

История человеческих энергетических технологий представляет собой переход от материалов с большим объёмом и низкой энергоёмкостью (например древесины) к веществам с низким объёмом/высокой энергоёмкостью (например углю). И далее – к элементам с наименьшим возможным объемом/наивысшей энергоемкостью, из которых энергия выделяется на атомном уровне и используется для питания паровых двигателей регионального значения[90]. Электростанции и предприятия, работающие на ископаемом топливе, выбрасывают свои отходы в атмосферу, где те хранятся в течение нескольких поколений, непрерывно нагревая планету. Вместо этого отходы энергетического производства можно собирать в твёрдой форме и захоранивать в глубоких подземных соляных пещерах, которые, как было доказано, могут противостоять геологическим изменениям в течение десятков миллионов лет. Так ими проще управлять, контролируя объём в соответствии с нашими энергетическими потребностями. Если не рассматривать этот переход как ряд нежелательных полумер, а успешно спланировать и осуществить его, это предотвратит бесконтрольные потери энергии, которые сегодня принимаются за данность.

Заражение дилеммами кажущегося риска

В свете необходимой геотехнологии и геополитики атомная энергия походит на пятно Роршаха. Она предлагает крайне творческие интерпретации, которые больше говорят о сознании наблюдателя, чем о реальности наблюдаемого. Многие умные люди не знают, что о ней и думать, что неудивительно, учитывая разность культурных коннотаций. В основе нетфликсовского сериала «Чернобыль» лежит история о катастрофической политизации управления атомной станцией, которая привела к взрыву и загрязнению 30-километрового непреднамеренного заповедника[91] в Припяти и окрестностях. Зрителя, среди прочего, убеждают в том, что радиационное облучение в буквальном смысле заразно и передаётся от человека к человеку через прикосновение[92]. Памятуя о стереотипах фильмов про зомби, зададимся вопросом: какой тип политизации инфраструктуры подразумевает и представляет антиатомноэнергетический популизм?

Мы ни в коем случае не считаем все антиядерные позиции популистскими или необоснованными. Но спрашиваем: во что обойдётся отказ от использования низкоуглеродной формы энергии по соображениям, которые не всегда выдерживают проверку? Почему, учитывая важность инфраструктурной декарбонизации, страх перед атомной энергетикой кажется опаснее последствий углеводородной энергетики? Студенты исследовательской программы «Стрелки» проехали на автобусе сквозь зоны отчуждения Фукусимы[93]. И знаете что? Возможно, больший объем радиации они получили при перелёте из Москвы в Японию – особенно те, кто перекусил в пути бананом[94].

Так как насчёт всех этих людей, погибших от ядерных аварий? На АЭС «Три-Майл-Айленд» от радиации погибло ноль человек. Согласно последним подсчётам, только один человек умер от радиации на Фукусиме. Около пятидесяти – в Чернобыле (по некоторым оценкам, еще 1000–4000 человек умерли позднее)[95]. Для сравнения: количество погибших при эвакуации из Фукусимы превысило 2000 человек. А вот число тех, кто преждевременно умирает из-за разных видов ископаемого топлива, варьируется, по разным заключениям, от 3 до 4,5 миллионов в год[96]. Данные исследовательской лаборатории НАСА – Центра Годдарда – говорят о том, что в среднем смертность, которую удаётся предотвратить благодаря использованию атомной энергии, уже составляет примерно 80 000 человек в год[97]. После того как Германия в 2011 году наполовину сократила потребление электроэнергии атомных станций, общий объём энергии, вырабатываемой за счёт угля и природного газа, практически не изменился, множество гигаватт появилось благодаря возобновляемым источникам[98]. Благие, но ошибочные политические намерения грозят привести к неоправданным смертям. Пускай это противоречит интуитивному пониманию, но всё же: по самым прямым показателям смертности на киловатт-час атомная энергия минимум вчетверо безопаснее солнечной. Просто проверьте[99].

«Ядерное оружие»

Проблемы, препятствующие появлению жизнеспособных геотехнологий и геоэкономики (таких как инфраструктуры энергетической экономики, учитывающие длительность энергетических циклов), носят культурный, психологический и политический характер в большей степени, нежели технологический или экологический. Источники энергии имеют идеологические ассоциации. Ветряная и солнечная энергия предпочтительнее сжигания угля, природного газа, древесины, навоза. Но подобная возобновляемая энергия, вероятно, не представляет самостоятельного решения и ставит перед нами проблемы материальных ресурсов, землепользования, электронных отходов, невозможности давать постоянную мощность и так далее. Нынешний спор между ядерными и возобновляемыми источниками энергии – например, о том, следует ли включать ядерные источники в различные «новые экологические курсы» или исключать их оттуда, – это культурная война в наихудшем смысле в наихудшее время. Вернувшееся в повестку обсуждение ядерной энергии говорит о том, какие геотехнологии приемлемы и неприемлемы в условиях нынешних политических и культурных ограничений. Во многом оно показывает, почему подобные ограничения не могут существовать. Возражение левых против атомной энергетики ещё состоит в том, что та требует централизации производства и распределения энергии. Но энергия в виде электричества, подобно транспорту, водоснабжению, образованию, должна стать частью платформенного коммунального хозяйства и быть широко доступной для всех как автоматизированный рукотворный ресурс. Продолжаются разумные дискуссии об относительных плюсах и минусах централизации и децентрализации энергетики, о том, где риск наиболее остро ощущается наименее защищёнными слоями населения.

Если смотреть шире: в какой мере убеждения, облечённые в политические обязательства, ответственны за эстетику сопротивления и страха, окружающую атомную энергетику, которую некоторые почитают за военно-промышленный комплекс энергетических инфраструктур? В малой? В большой? В определенных кругах антиядерный символ веры не подвергается сомнению: он проходит по линии зла и добра. Мирная атомная энергетика с 1968 года и до сих пор отягощена ассоциациями со взрывами бомб и идёт в одном ряду с распылением ДДТ; коротко стриженными белыми парнями, покрывающими Уотергейтский скандал; коллажами британской анархо-пацифистки Джи Воше с изображением Рейгана, пришедшего спасать Тэтчер от ядерного взрыва. В Японии, Украине и России эта тема задевает за живое ещё больнее – прямо за нерв межпоколенческих драм, взывая к подозрительности, напоминая про реальное и серьёзное институциональное пренебрежение гражданами. Очень мощные ассоциации. Но если культурная преданность мешает расчищать путь для долгосрочной инфраструктурной декарбонизации, то она, эта преданность, наглядно показывает опасную неспособность традиционных зелёных левых, при всех их добрых делах и чаяниях, справляться с серьёзными задачами построения и жизнеспособной геотехнологии, геополитики, геоэкономики, управления ими. А значит, и жизнеспособной планетарности[100].

Антропоцен как нимбизм[101]

Атомная энергетика символизирует разрыв. С одной стороны – геотехнических систем, которые необходимо обдумать и создать. С другой – текущих культурных и геополитических норм, негодных для подобных систем ввиду их собственной ограниченности. Пожалуй, самый труднопреодолимый аспект этого разрыва – временной, между ритмами культурной необходимости и временны́ми масштабами экологии и геологии, от чьей энергетической и материальной поддержки эти ритмы напрямую зависят. The Terraforming может прийти к реформированию первых в соответствии с реальностью временны́х масштабов последних.

Безусловно, вопрос захоронения ядерных отходов – серьёзный и тяжёлый[102]. Утилизационный цикл составляет десятки тысяч лет, и его администрирование – проблема крайне длительных периодов, которую нельзя исключать из плана. Это сложная история, но давайте посмотрим на предложенный план репозитория Юкка Маунтин в Неваде как на притчу. То был хороший план – до тех пор, пока мог разрабатываться. Древние соляные пещеры под пустыней Невада являются одним из самых удачных мест изоляции производственных отходов атомной энергетики. Проект был отменён в силу политической токсичности для структур представительной демократии. Никому не хотелось с ним связываться, ведь это риск потерять работу. Люди не желали нести ответственность, запомниться поколением предков, захоронивших это. Теперь ископаемое топливо в структуре энергопотребления заполняет долю возобновляемых и ядерных источников энергии, а мы выбрасываем больше отходов в атмосферу, где их намного сложнее контролировать, взвешивать, улавливать, утилизировать и направлять обратно в цикл искусственного метаболизма. Но их не видно – значит, с нас взятки гладки. Неучтённые клубящиеся выбросы нашей «планетарной» искусственной энергосистемы означают ужасную экологическую несправедливость по отношению к странам «глобального Юга».

Радиоактивные отходы, не захороненные в глубоких пещерах, в основном так и хранятся на электростанциях. Ситуация равно безумная и бессмысленная. В минуту отчаяния исторгается вопрос: не намерен ли «глобальный Север» позволить всей климатической системе буквально взорваться – из-за того, что у нескольких тысяч активистов из пустынного штата есть глубоко негативная ассоциация между ядерным распадом и фактом собственной смертности. Притча о репозитории Юкка Маунтин – это одно из проявлений взбесившегося нимбизма континентального масштаба. Быть может, это ещё и притча о том, как вето хеклера[103] становится доказательством власти кричащих задир прямо в канун коллапса? Если так, значит, критическое заблуждение крошечного процента мирового населения подталкивает всех остальных к климатическому кризису, сущему аду на Земле – просто в силу их невероятно дорогостоящих представлений, рядящихся в одежды этических принципов.

Может, главный вывод заключается в том, что разногласия по вопросу отходов вызовут к жизни иные геотехнологии, которые, в свою очередь, дадут импульс совсем другой геополитике? Основополагающая проблема радиоактивных отходов – их долгий век: нельзя просто так взять и выбросить их, подобно отходам других источников энергии. Они дискретны, тверды и неопровержимы. Именно эта длительность должна принуждать геополитику, управляющую ими, к созданию целостной энергетической системы – согласованной и соответствующей экологическому временно́му масштабу (как и должно быть). В отличие от выбросов после использования ископаемого топлива или электронных отходов солнечных батарей, отходы атомной энергетики нельзя удалить либо изолировать как фактор внешнего мира; придётся управляться с ними иначе – как с отчаянным напоминанием и неизбывным остатком энергетической системы (как и должно быть). Их нельзя избежать, зато с ними можно разобраться.

В размышлениях о политике энергетической инфраструктуры можно зайти с другого конца. Суть не столько в том, как политика управляет инфраструктурой, но скорее в том, что жизнеспособные энергетические геотехнологии, в случае своего возникновения и правильного управления, приведут к появлению соответствующих и согласованных с этими геотехнологиями геополитических и геоэкономических институтов.

Проблема с голосом, когда выхода нет[104]

В соответствии со множеством разных идеалов необходимый геотехнический сдвиг должен быть обусловлен, создан и утверждён демократическим консенсусом, без которого любой такой сдвиг потенциально будет несправедливым. Но из чего и для кого может возникнуть общее согласие – или даже, возможно, авторитарное несогласие? Это по-прежнему неясно, вопрос открыт. Его задают в контексте стихийных общественных движений, что требуют принять меры в отношении изменения климата, а также в контексте более популярных установок: налогов на выбросы парниковых газов, контроля за выбросами, общественного городского планирования, научной экспертизы в области наук о Земле, регулирования долгосрочного землепользования, устойчивой продовольственной политики, выступлений против углеродного учёта и политики, основанной на потреблении (Carbon-CAP). И так далее[105].

Если преграды на пути жизнеспособного планетарного управления имеют культурную и политическую природу, разрешимы ли наши дилеммы в их определениях?[106] Текущий рецидив реваншистского популизма являет собой глубоко деструктивное глобальное антиэкологическое движение, независимо от того, готов ли он самоопределяться в таких терминах или нет. Но также этот популизм – симптом кризиса создания политических и культурных институтов, которые по крайней мере способны целенаправленно формулировать проблемы, не говоря уже о согласованной политике и планах противодействия им. Что делать в случае, когда народная воля не утверждает необходимые изменения планетарной биохимии? Есть ли ещё у нас время? Жива ли реальная возможность ждать? Что, если ответ на оба вопроса – «нет»?

Выберите на свой вкус любой вариант оперативного вмешательства в климатические изменения. Уверен, оно полезное. Если окажется, что невозможно убедить большинство сменить точку зрения, одобрить инвестиции и своевременно провести нужные изменения, будь то из-за мифа, непонимания, личной заинтересованности или еще чего-то, – откажетесь ли вы от вмешательства или будете искать другой путь?

Благоговение перед культурным самовыражением как самоценностью обходится нам слишком дорого. Аватарная модель политического представительства – невероятно кривой путь[107]. Следует допустить, что как в случае планирования, так и в случае планетарности геотехническая необходимость может стимулировать геополитическую институционализацию сильнее, чем наоборот.

Planetarnost

Планетарность: наше место в космосе[108]

Возвращаясь к образу чёрной дыры и к искусственной сенсорной системе в масштабе породившего её полушария, можно говорить, что The Terraforming разворачивается в бесценном отчуждении «внеземного пространства». План в том, чтобы создать альтернативную искусственную планетарность. Она географическая, поскольку определяется геополитикой, и геоэкономическая, поскольку определяется геотехнологиями. Планетарность, как мы её понимаем, включает в себя то, что зовётся техносферой во всей её искусственности. Держа в уме массив телескопов Event Horizon, мы противопоставляем статичному геоцентрическому образу Глобальности Шара разномасштабную, политемпоральную модель динамической планетарности, описывая этим словом как непрерывный режим, при котором запущено антропогенное проектирование, так и цель этого проектирования, которая по идее должна реализоваться[109]. Планетарность должна быть одинаково хороша и эффективна на разных уровнях. Поскольку мы не можем зафиксировать какую-то одну перспективу, а обязаны учитывать всю ширину и глубину происходящего, мы предполагаем целостные решения. Поэтому бриф на городское проектирование в равной мере включает и молекулярный масштаб с учетом молекул, что копятся и циркулируют в атмосфере, и их автоматическое каскадное воздействие даже на виды возможных городских поселений. Ничто из этого невозможно заметить без задействия обширных искусственных сенсоров, систем зондирования и моделирования. В их многообразии планетарность достигает окончательной полноты восприятия, которой не даёт нам картографическое наследие Глобуса. Здесь позволю себе самоцитату о геополитических расколах в вычислительной инфраструктуре планетарного масштаба: «Несмотря на целостность взаимной интеграции, нельзя представить планетарность как нечто противоположное многонациональности (множественности), тем более что последний термин в настоящее время вызывает слишком сильные ассоциации с приземлённым, локальным, местным, и с уникальным опытом исторического прошлого (или исторических прошлых) <…>. То есть, хотя мы можем оглянуться назад, в прошлое, которое у нас всех было разным и определило наши взаимоотношения, нам предстоит жить в едином общем будущем. Эта связь между нами включает в себя универсальную историю, воплощённую, однако, не в местных пословицах Европы/Китая/Америки/России или коллаже воссозданных традиций и мировоззрений, а в сложной координации общего пространства нашей планеты. Повторюсь <…>: вычисления планетарного масштаба не привели к исчезновению внешнего мира; они помогли обнаружить, опять же, что никакого внешнего мира, с которого можно было бы начать, никогда не существовало»[110].

Константин Эдуардович Циолковский и Сан Ра заходят в бар

Что бы сделал Циолковский с музыкой Сан Ра? У нас есть некоторое представление о том, что Сан Ра думал о Циолковском, о его пёстром наследии – от ракетостроения до коммуникации с внеземными цивилизациями. Оба были одержимы космосом, в котором видели путь к освобождению. Константин Эдуардович верил, что человек должен принять дар от Создателя, чтобы победить саму смерть, воскресить предков во плоти и перейти от Земли к звёздам. Для России он стал первопроходцем в области передового ракетостроения; благодаря ему стала возможна советская космическая программа. Метафутуризм Сан Ра подразумевал эвакуацию колонизированной Земли, выход за её пределы для воссоединения африканской диаспоры[111]. Экспериментальные симфонии Сан Ра универсальны в той же мере, в какой миграции древних людей из регионов, прилегающих к современной Эфиопии, демонстрируют, что всё человеческое планирование и расселение – артефакты первобытной диаспоры. Если для Сан Ра космос фактически был местом, где «общество, культура и системы переосмысляются, чтобы дать власть угнетённым», то статус космоса как внешнего пространства всегда оставался под вопросом. Пространство вне чего? Космос как путь побега, как чистое пространство (декартово, астрономическое, евклидово и т. д.) сменяется пространством как местом, а не отсутствием места. Земля отправила в космос животных, разнообразные зонды, обнаружила экзопланеты в нашей галактике. Теперь объекты и поверхности других астрономических тел дают достаточные данные для сравнительной антропологии места, недавно описанной Лизой Мессери в работе «Одомашнивание космоса: земная этнография других миров». Космос – это место, и его внешнее положение относительно. Эффект обзора, который он может обеспечить, всегда возможно увидеть в другом обзоре этого обзора. Это бесконечное возвращение – реальное и воображаемое. И есть дом, куда мы должны неизменно возвращаться, независимо от того, как далеко зашли.

Смена режима

Проект перемещения общества в «космическое пространство», будь то литературная фантазия или научное предположение, – это способ, позволяющий переосмыслить границы социотехнических возможностей в буквальном и метафорическом вакууме. В прошлом писатели делали своей умозрительной площадкой далёкие острова или стародавние времена, а также дальние звёзды. Люди эпохи антропоцена предпочитают покидать планету, создавая прототипы миниатюрных обществ на поверхностях братского Марса или нашей родной Луны, в управляемой изоляции космического корабля, а потенциально – на планетах, до которых не простираются наши сегодняшние познания[112].

Во второй половине XX века часть этих проекций воплотилась в форме полетов на орбиту или на Луну. Как Россия или как США: с развевающимися национальными флагами, но одновременно и от имени всей Земли целиком. В некотором смысле установление этой метафорической взаимозаменяемости, при которой одна страна может выступать от лица всей планеты, стало важнейшим геополитическим заявлением космических программ[113].

Вопрос о том, как мы можем управлять собой и в каких городах, всё так же открыт, невзирая на подавляющие экологические и атмосферные ограничения. Больше возможных ответов рождается, когда вопрос задается «там, снаружи», а не «здесь». Но к чему ждать? Как говорил Бакминстер Фуллер, мы и без этого летим в космосе, прямо сейчас. В этом он совершенно прав, пусть радикальные выводы, которые предполагали его идеи, и оказались одомашнены. Прежде всего, в реальном открытом космосе «климат» оказывается очень насущной, неотложной чрезвычайной ситуацией. Управление кораблем или поселением в первую очередь распространяется на жизнеобеспечение в пределах замкнутой атмосферы, и любая брешь в ней – уже чрезвычайная ситуация, которая приводит в действие (желательно очень быстро) фактическую властную ликвидацию последствий. Можно ли сказать, что проектирование – это только то, что позволяет органической жизни продолжаться в разветвлённой сети киборгических оболочек и пуповин, поддерживающих её основные клеточные и когнитивные процессы? Как ни смотри – сверху ли, снизу ли.

Космическая критика в действии

По понятным и не очень причинам философия конца XX века утратила интерес к космосу. После запуска первого искусственного спутника, а затем «Аполлона» космос перестал быть горячей новостью, невзирая на то что открытия в ту пору только начались. Немного ранее тревогу выразили Хайдеггер и Арендт, затем французы высмеяли гиперреальную случайность всего этого. Буквально до недавнего времени налицо было некое безразличие, хотя именно за истёкший период мы многое узнали о химии других планет, отправили зонды за пределы Солнечной системы, составили более достоверную карту местной галактики, установили положения экзопланет, определили существование чёрной материи и чёрной энергии[114]. Философия отозвалась на это гораздо более скупо, чем на некоторые другие, менее очевидные глубинные проблемы. А может и не совсем так. Возможно, «космос» видоизменился и вошёл в другие разговоры – о спутниках, необходимых и достаточных структурах архитектуры замкнутого цикла, географическом восприятии и визуализации, подлинно чуждом, продуктивных свойствах отчуждения, телесных протезах, геологическом состоянии культуры, планетарной логистике, эстетике познания длительных периодов времени, изменении климата, антропоцене и других актуальных вопросах. И эти вопросы воспринимаются уже не как внешние, а как существующие в космическом пространстве, которое сегодня является для нас домашней средой обитания. Что, если прямо связать эти вопросы с неофициальной генеалогией философии космического пространства?[115] Насколько иначе тогда выглядят современные исследования в контексте, включающем не только Хайдеггера или Вернера фон Брауна, но и «Красную звезду» Богданова, «Правдивую историю» Лукиана, «Последних и первых людей» Олафа Стэплдона, «Древнюю ночь Вселенной» Семена Боброва, описанные в «Рамаяне» небесные колесницы-виманы и так далее? Любое понимание может стать менее изолированным, если рассматривать его как часть всеобъемлющей теории и практики планетарности. После ряда недавних полётов, от Европы до Плутона, и десантирования постоянных обитателей-роботов на Марсе обсуждение «планетарности» следует рассматривать как предмет более общего исследования сравнительной планетологии[116]. Оглядываясь на Землю как на одну из массы планет, мы должны будем настроить свой угол обзора и направление исследований на такие вещи, как радиолокационная станция «Дуга» в Украине, сверхбыстрое уплотнение городского населения в Азии, авиабаза Туле в Гренландии, геополитика низкоорбитальных спутниковых маршрутов, планы Китая по созданию оснащенных компанией Huawei баз в ледяных кратерах Луны, проект города Масдар как «космического корабля в пустыне», возможное затопление прибрежных мегаполисов, и так далее, и тому подобное. Именно на основе местных условий мы могли бы сформировать программы городского планирования, адекватного любой угрозе надвигающегося 2030 года[117].

Это не единственный способ, но такова общая динамика теоретических и практических исследований, которые предпринимает программа The Terraforming. Мы задаемся вопросом «Кто построит ковчег?» с целью сформировать другое, жизнеспособное городское общество в планетарном масштабе. Вопросы, которые ставит перед нами изображение чёрной дыры, когда мы оглядываемся сквозь неё на поверхность Земли, включают в общих чертах даже этот критический проект[118]. Вопросы заключают в себе проект, а не наоборот.

Мы все – космические псы

В украинской Академии наук в Киеве биолог Ирина Прокофьевна Харитонова хранит стеклянные банки, где в искусственной среде углекислого газа 13 лет прожили мох и орхидеи. Первоначально Харитонова планировала отправить эти банки в космос, чтобы изучить влияние внеземных условий на миниатюрные экосистемы, состоящие из живых организмов и почв. Сегодня они стоят у неё на рабочем столе, ожидая своей очереди отправиться ради нас в разведку[119]. Эти организмы, а вовсе не матерчатые флаги, будут действовать от нашего имени.

В основу своего космополитизма Диоген положил славное сообщество людей, подобное собачьей стае, и возможно поэтому первых космонавтов набирали из взвода закалённых московской зимой бродячих собак. Эти млекопитающие – Дезик и Цыган, Лайка, Стрелка, Белка и Звёздочка – становились обитателями ковчегов, отправляемых в героические странствия вверх, вокруг и вовне. Часть не смогла вернуться и, следовательно, сбежать. Мы остаёмся людьми – и тоже не можем.

Сегодня большинство землян, которые выходят за пределы планеты, – не люди и даже не млекопитающие, а роботы с именами «Луна-2», «Вояджер-1», «Кьюриосити», Spidernaut, «Кассини», «Хаябуса-2» и «Юйту-2». При каких условиях мы смогли бы расценить их не только как оборудование в небе, но и как часть расширенного сообщества земных ассамбляжей, влиятельными элементами которых мы являемся и от которых зависим в своей решительно неавтономной жизни? Если мы способны отождествить себя с Лайкой в силу общей «собачьей» природы, то можем ли отождествить себя с «Юйту-2»? Какой космополитизм может породить такое тождество?[120] Станут ли те меньше походить на транспортные средства и больше – на древних богоподобных роботов, таких как Талос, Голем или Галатея? Но ведь это им совершенно не нужно. Подобно нам, им достаточно быть просто землянами.

Галактический мозг[121]

Термин «мир» может означать совокупность восприятия и познавательного опыта («окружающий мир»), а также астрономическое тело (планету). Такое смешение покажется наивным либо мудрым – в зависимости от направления ассоциативной связи. Предположение, что астрономический мир – фон для мира феноменологического, близко к жалобе Гуссерля на коперниканскую травму и может подтолкнуть к зоне ложного комфорта, где сходятся солипсизм и нарциссизм. Но если астрономический мир – то, из чего складываются наши органы восприятия и познания (которые производят, опосредуют и запоминают яркие ощущения, создавая некий пригодный для жизни мир), тогда мы оказываемся ближе к той точке, в которую должен привести новый коперниканский переворот.

То, что мы называем культурой, находится внутри общей биосемиотики. Та, в свою очередь, пребывает в области общей экологии, создавая между нашими идеями и миром связь более тесную и прочную, чем может дать любой романтический гностицизм или метафизика аффектов. Повторюсь: кажущийся парадокс коперниканского переворота – в том, что, приводя в негодность иллюзии культурной исключительности человека и сопутствующие ей выдумки относительно его «естественной» внешней среды, «искусственность» действия и автоматизация означают, что будущая планетарность будет в большей степени антропогенной. Это подразумевает более целенаправленное терраформирование, а вовсе не освобождение от ответственности через отказ от рациональности. Если меньше обольщаться на собственный счёт, это тоже подорвет наши попытки сохранить видимость невинности – в том, что наша планета сложилась до хрупких, преходящих человеческих форм, через которые воздействует на себя саму и включает собственные органы восприятия. Такие как тот же телескоп Event Horizon.

Разочарование в антропоцентризме, будем надеяться, повлечёт за собой исчезновение креационистского «господства» над миром, который больше не является внешним. И повлечёт переоценку путей отхода в символические внутренние пространства, для которых самый локальный из возможных «миров» имеет геополитический приоритет над материальной планетой, его породившей.

Keeping up with Kardashevs[122]

В 1964 году русский астроном Николай Кардашёв рассчитал «шкалу цивилизаций». (Мы рассчитывали видеть Николая Семёновича на запуске проекта The Terraforming в августе 2019 года, но он скоропостижно скончался за несколько дней до мероприятия.) Планетарные цивилизации I уровня используют (или хранят) всю энергию родной планеты. Звёздная цивилизация II уровня может использовать всю энергию своей материнской звезды. Галактическая цивилизация III уровня может использовать всю энергию своей материнской галактики[123]. Карл Саган предположил, что в 1973 году мы находились примерно на уровне 0,7 (Последняя камера, достаточно широкая, чтобы смотреть во тьму времени до самого основания, может быть сконструирована цивилизацией I или II уровня путём распределения сетевых телескопов в продуманных местностях по всей её солнечной системе, а также синхронизации их фокуса и экспозиции, настроенных на начало времен). В то же время цивилизация I уровня – цивилизация, которая способна по команде высвобождать энергию любого земного атома, включая и атомы, составляющие живые организмы, – являла бы собой кошмар, какой не мог вообразить и Лавкрафт. Но даже будь это немыслимым ужасом для нас (собирающих ископаемое топливо и поджигающих его, чтобы оживить картинки на экранах), это совсем не означает, что он немыслим/ужасен в каком-то окончательном смысле. Презанятно.

Русский ковчег, русский заповедник

На протяжении всей истории российской космической программы, включая эпоху советского авангарда, мы удивлялись, как Россия выступает от лица всего мира – словно универсально-типичное или уникально-развитое общество (Соединённые Штаты разыграли ту же карту, водрузив на Луне звёздно-полосатый флаг от имени «человечества»). Сегодня не так-то легко выделить специфические и не очень черты России будущего как причины, места и следствия намеченного выше проекта The Terraforming. Может статься, что нечто, выглядящее специфической локальной причудой, на поверку станет нашей общей судьбой. Проявление, в заявке всеохватное и экуменическое, может и совершенно не поддаваться переводу или экспорту. Тем не менее из российской истории нациостроительства как терраформирования можно извлечь множество полезных уроков, которые покажут, что должно и не должно произойти дальше[124]. Удивительные завоевания (например, орбитальные станции «Салют» и «Мир») и катастрофические провалы (озёра Байкал и Карачай) – каждый прецедент равно полезен. Местный прогноз для России на ближайшие годы потенциально ничем не хуже и не лучше, чем для других регионов Земли. Удалённость от экватора, бесконечные с виду пейзажи с деревьями, жадными до углекислого газа, хорошо обороняемые северные поселения, земли, относительно недавно приспособленные под сельское хозяйство, – это скорее преимущества: земля, еда, лёд. При этом Россия нагревается на 2,5 % быстрее, чем в среднем по миру, и восстановление её экологии после серии ошибок XX века потребует столь же амбициозного проекта терраформинга[125] – а может быть, на несколько порядков амбициознее.

Строительство нации

В сибирской республике Саха (Якутия) есть Плейстоценовый парк. Сергей Зимов и его соратники мечтают воссоздать здесь субарктическую тундростепь последнего ледникового периода, чтобы с помощью синтетической биологии возродить мамонтов и повторно заселить ими область. Зачем? Мамонты едят траву и, бродя по замёрзшей земле, пробивают промёрзшую почву: так трава сможет вновь вырасти там, где сейчас ничего не растет. В свою очередь это удержит под землёй давно захваченный метан и разные жуткие заболевания – то, что может убить нас всех. Искусственные мамонты, восстановленные в крайне неблагоприятных условиях, возможно, и не станут местной бритвой Оккама, зато как-нибудь да вернут территории роль благодатных пастбищ.

Размышления приводят нас к возможности кардинально иных отношений между нациостроительством и терраформингом. Сегодня страна слишком зависима от экономики добывающих отраслей. Она не кормит перспективными инновациями прочие экономики. Тем более те уязвимы, покуда энергетические системы в масштабе планеты переходят на менее аутофагические модели: ветряная, атомная, солнечная энергии (Россия могла бы развивать и эти направления). Эти проблемы проявляют себя на радаре донельзя обособленной русской культуры и пропадают с него – в зависимости от того, как их искать. Эсхатология – больно ходкий товар в России, однако мистический фатализм – явно не про нашу программу. Коль скоро экологические противоречия носят локальный и специфический характер, они не всегда вписываются в общую картину. Им, этим предпосылкам будущих урбанистических геотехнологий, это и не обязательно. Да, нечувствительная концентрация человеческих поселений в дюжине мегаконгломератов – это часть плана, но она происходит в любом случае. В России, во всяком случае, план Эдварда Уилсона[126] по разделению Земли на две половины легче осуществить, чем объяснить.

После новой нормы

The Terraforming – вероятно, более сложная и важная исследовательская программа, чем предшествующая «Новая норма». Полагаю, что ставки в ней определенно выше. «Новая норма» сумела обвести пунктирной линией некое условие/положение, которое существовало и раньше – совершенно открыто, но неочевидно (люди просто не знали, как его искать). Обнаружьте его на карте – и вот уже невозможно его не замечать. Если «Новая норма» работала с зернистой текстурой, то The Terraforming работает против неё – под определённым, косым углом. Мы будем обращаться к знакомым вроде бы темам, которые в действительности нам незнакомы. Надеемся, что это выстроит разномастные элементы в новую перспективу, которая сама по себе станет полезным, хоть и трудным способом работы для нас и других. Доступные нам языки обсуждения подобных вопросов, на мой взгляд, до кромешности неадекватны и трусливы: опостылевшие поучительные истории, циничное отрицание, хилая метакритика. Предвижу, что в ходе программы и её краткого изложения в данной книге мы потеряем некоторых людей – особенно тех, кто ждёт разнообразных сценариев про хороших и плохих парней. Таковых, как вскоре они увидят, здесь нет. И это тоже нормально. Неортодоксальный прагматизм вкупе с лютым реализмом, которые мы рассчитываем насадить, всегда будут к их услугам – если и когда они этого захотят. Наша собственная проектная работа будет осуществляться в основном через кино и текст, вместе и по отдельности. Каждый из методов предлагает свой способ передачи идей с максимально высоким разрешением. Через кино мы будем видеть, пока не поверим; с помощью текста сможем провести полную ревизию значения идей. Мы надеемся перевернуть и кино, и текст, чтобы разработать для обеих технологий задачи, которые нельзя разрешить иначе. Кино и текст – технологии прямой префигуративной артикуляции и симуляции; у каждой своя биосемиотика, геологические корни и долговые обязательства.

Против популизма в проектировании

Программа «Новая норма» посвятила себя настраиванию связей между облачными и городскими слоями Стека. В центре внимания The Terraforming – Земля и городские слои. Города мы рассматриваем не как совокупность известных ценных поселений, а как формы, что образовались на земной коре, состоящей из глубоко искусственной внутренней сети: обитаемого кровообращения. Программа Института «Стрелка» по-прежнему намеренно и бесцеремонно противостоит популизму в проектировании – точно так же как реакционному популизму на политической сцене. Я утверждаю, что самодовольное, общепринятое убеждение в том, что в проектировании и определениях необходимо руководствоваться удобством использования, простотой, очевидностью, прямотой и привлечением к участию любителей, даже если (особенно если) всё это достигается за счёт сложности, нюансов, эффективности, неоднозначности, опыта и планирования, – есть локальная версия того же самого кризиса власти, который повсюду расчищает почву для метафизической демагогии. И то, и другое проявляется, когда реальность со всеми её проблемами подавляется – не по причине эгалитаризма, а во имя предписывания некоей желательной истории. В этом режиме популизм при проектировании можно определить по тому, что политика персонификации вбирается популярным нарративом. Этот нарратив персонификации, кроме прочего, утверждает харизматических лидеров – так же как и форумы, где оспариваются представительство и нарратив. Мы по-прежнему избираем другой путь – сложный, но плодотворный путь развития урбанистических методов проектирования, действительно востребованных обстоятельствами, а не мимолетным поворотом сюжетной линии. Мы хотим выяснить, что это за необходимые методы, на что они похожи. А узнать это можно только на практике.

«Спекулятивные» «городские» «будущие»

Наша программа – это по-прежнему одно из «спекулятивных будущих города», но лишь потому, что каждый из трёх представленных терминов не определен, а значит, жив. «Спекулятивные» не означает причудливо «креативные». Скорее разговор о возможностях будущего, столь функциональных и необходимых (не важно, сколь маловероятных), что конвенциональные схемы в сравнении с ними покажутся безумием[127]. В этом есть и затруднение. Бизнес всегда устроен психотически, но даже не в этом проблема: искренние реакции неравнодушных тоже глубоко невротичны, если не бредовы. В рамках программы «Новая норма» было установлено, что термин «городской» – не исключительная собственность планировщиков и застройщиков. Возможно, города, которые формируются путём исторического наслоения разрушенных структур недвижимости, – норма, но сегодняшняя реальность вынуждает нас пересмотреть городскую форму как таковую, то, как мы её понимаем: города не бывают отделены от экосистем, они и есть экосистемы и должны быть устроены соответственно. The future has not been cancelled! – таким был девиз «Новой нормы». Под этим мы попросту имели в виду, что сценарии самоуверенного, самосохраняющегося краха не есть план. А ещё – что имеет смысл обратиться к богатой истории российской утопической мысли, научной фантастики и футуризма. Правда, в начале XX века «будущее» было достижением, к которому люди стремились. Сегодня будущее – не только цель, которой нужно достичь, но и угроза, которой нужно избежать. Спекулятивная мысль мобилизуется на решение этой задачи по предотвращению одного будущего – с тем, чтобы могло реализоваться другое, если повезёт. Будущее будет достигнуто именно потому, что предотвращено.

Стрелканавтика

Программа The Terraforming запланирована как трёхлетний цикл исследований с тремя ежегодно набираемыми группами студентов. Они встречаются в центре Москвы, в здании Института «Стрелка», и проходят интенсивную учебную программу длиною пять месяцев, в течение которых мы совместно разрабатываем оригинальные исследовательские проекты. Наш преподавательский состав – во многом перезагрузка команды предыдущей программы «Новая норма», потому что у нас совершенно особое направление исследований и потому что мы хотим получить нестандартные результаты, могущие принимать самые разные формы. Группы подбираются в соответствии с типовыми практиками городского проектирования, но отношение к представленным дисциплинам куда более гетерогенно, чем в подавляющем большинстве других урбанистических программ. Половину студентов составляют архитекторы и урбанисты, думающие и работающие в масштабе планеты, а другую половину – философы, режиссеры, программисты, учёные и представители множества других профессий. Половина из России, половина – со всего мира; женщины и мужчины также представлены в равной степени. Участие в программе, как всегда на «Стрелке», бесплатно – это позволяет нам принимать тех, кто больше всего привнесёт и также получит наибольшую пользу. Наша деятельность опирается на российский ландшафт со всеми его сложностями и возможностями, свойственными этой удивительной земле. Здесь оформится наш вклад в искусственный план, здесь мы отправимся в области, посещать которые в другом контексте может быть немыслимо (слишком странно или очень проблематично). Некоторые смыслы, протоколы и форматы будущей планетарности могут быть получены благодаря самым благим нашим усилиям; иные родятся из гораздо более тёмных мест, и в этом нет ничего страшного.

«Чёрная дыра» – душераздирающее изображение. Оно показывает пустоту гравитации, которая есть время. Показывает, что можно увидеть, когда приматы собирают орган зрения величиной с планету. И показывает планету, которая воспринимает собственное внешнее положение, задействуя для этого части более крупной сенсорной системы, которую использует ещё и для того, чтобы моделировать саму себя. Причина, по которой это изображение ужасает, ещё и в том, что оно обещает раскрыть нам нечто недоступное нашему познанию. Если мы определяем коперниканский поворот как процесс, посредством которого интуитивная и антропоцентрическая концептуальная модель создаёт технологию, которая подрывает саму эту модель, то отчасти ужас, который внушает образ чёрной дыры, вызван осознанием: наш подрыв ещё впереди. И да, мы повторим свой вопрос столько раз, сколько потребуется: если планета – это камера, то куда должны развиться города?

Примечания

1

Саша Пофлепп (1978–2019) – немецкий художник, дизайнер, писатель. Его работа была сосредоточена на роли технологий в воздействии на окружающую среду. – Примеч. ред.

2

Понятие планетарности (planetarity) означает особый тип отношений, деятельности или явлений, принципиально неописуемых в рамках существующих понятий глобализации, мира, Земли, планеты и планетности (planetary). Термин введён американским философом Гаятри Чакраворти Спивак в работе «Императивы переосмысления планеты»: Spivak, Gayatri Chakravorty. Imperatives to Re-Imagine the Planet = Imperative zur Neuerfindung des Planeten / ed. by Willi Goetschel. Vienna: Passagen, 1999. См. также примеч. 109. – Примеч. ред.

3

Цит. по: Киноведческие записки. 2002. № 57. – Примеч. пер.

4

Чёрная звезда – гипотетический космический объект, теоретическая модель которого является альтернативой модели чёрной дыры в общей теории относительности. См.: Barceló, Carlos et al. Black Stars, Not Black Holes // Scientific American. 2009. October; Barceló, Carlos et al. Fate of gravitational collapse in semiclassical gravity // Physical Review D. 2008. Vol. 77, issue 4. 044032. arXiv:0712.1130. Bibcode:2008PhRvD..77d4032B. doi:10.1103/PhysRevD.77.044032.

Также Black Star – название агентства, основного поставщика фотографических материалов для журнала Life. С агентством в разное время сотрудничали Роберт Капа, Андреас Фейнингер, Жермена Круль, Анри Картье-Брессон, Билл Брандт и другие. – Примеч. ред.

5

Согласно легенде, после некоего видения под воздействием ЛСД Стюарт Бранд инициировал массовую кампанию с целью заставить НАСА опубликовать изображение «всей Земли». Бранд выпустил тираж значков с надписью: «Почему мы до сих пор не видели фотографию всей Земли?» По его мнению, изображение всей планеты стало бы объединяющей силой в решении глобальных экологических проблем.

6

См. «Портрет тени» Питера Галисона, тизер его четвертого документального фильма «Граница познаний» (https://youtu.be/-6UJeYUSsDY). Речь здесь не столько про местонахождение конкретного изображения на исторической шкале развития визуальной культуры, сколько про местоположение истории механического изображения внутри этой чёрной дыры. Когда «Чёрную дыру» (https://stre.lk/blackhole) опубликовали, вышло несколько проницательных заметок со сходными формулировками, включая твиты от Иветты Гранат (@EvieYV от 04/11/19) – о том, что планета становится камерой, и Тобиаса Эве (@tobias_ewe от 04/10/19), который также сравнивал «Чёрную дыру» с «Синим марблом» (https://stre.lk/bluemarble).

7

По принципу своего действия Event Horizon скорее похож на хаотичный рой камер, фиксировавших падение метеорита в Челябинской области в 2013 году, чем на модифицированные «хассельблады», которые запускались НАСА в космос в конце шестидесятых.

8

Общее представление о работе проекта Event Horizon см. в выступлениях Кэти Бауман (https://www.ted.com/talks/katie_bouman_what_does_a_black_hole_look_like/transcript) и Шепарда Доулмана (https://www.ted.com/talks/sheperd_doeleman_inside_the_black_hole_image_that_made_history/transcript).

9

Эоцен – вторая геологическая эпоха палеогенового периода, начавшаяся 56 миллионов лет назад. Характеризуется появлением многих современных отрядов млекопитающих и развитием тропической растительности. Отложения эпохи дали начало многим месторождениям нефти, газа, бурого угля. (Примеч. ред.) Быть может, наступающая эра будет напоминать возвращение эоцена?

10

Последняя фотокамера: превращение планеты в фотоаппарат не только отодвигает на второй план / подчиняет себе локальные объекты и земную семиотику, но и даёт повод поразмыслить о предельных условиях. Положим, что разрешение изображения зависит от размера апертуры, а глубина резкости определяет то, как далеко оно может заглянуть назад во времени. Представьте тогда систему из тысячи камер, рассеянных от Земли до Сатурна и синхронизированных так, чтобы сканировать пространство в одном точном направлении. Как далеко мы сможем заглянуть в прошлое – при должном терпении и масштабе такой работы? Сможет ли эта система, как гамма-телескоп, обнаружить следы того, что происходило 13,7 миллиардов лет назад, сразу после Большого взрыва? В любом случае система не сможет всмотреться дальше, ведь до Большого взрыва времени (или пространства) в привычном нам смысле не существовало. Разрешение такого масштаба станет пределом для сенсорного устройства или поверхности. Последняя фотокамера – это фотокамера, способная проследить назад весь путь развития космической пустоты, но не дальше – потому что дальше ничего нет.

11

НПО имени С. А. Лавочкина занимается проектированием и сборкой космических аппаратов. Среди реализованных проектов – советские межпланетные станции марсианской и венерианской программ. – Примеч. ред.

12

См.: Edwards, Paul N. A Vast Machine. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2013. Пол Эдвардс – профессор школы информационных наук Мичиганского университета. Его книга «Громадная машина, компьютерные модели, климатические данные и политика глобального потепления» рассказывает, как ученые научились понимать атмосферу, измерять её, отслеживать прошлые состояния и моделировать будущие. Эдвардс пишет, что все данные о мировом климате мы знаем по моделям: без них достоверной климатической информации не существует. – Примеч. ред.

13

Определить «эффект обзора» помогает многочисленная проза, исполненная духовной непреклонности; см. книгу Фрэнка Уайта «Эффект обзора: исследование космоса и эволюция человека»: White, Frank. The Overview Effect: Space Exploration and Human Evolution. AIAA, 1998. Приведём несколько показательных высказываний по теме: «Вас охватывает всеобъемлющее осознание Земли и направления, в котором идёт человечество, и острое недовольство состоянием мира, и навязчивое желание как-то его исправить. Оттуда, с Луны, международная политика выглядит сущей мелочью. Хочется схватить какого-нибудь политика за шкирку, притащить за четверть миллиона миль оттуда и сказать: “Посмотри на это, сукин ты сын”» (астронавт Эдгар Митчелл); «Вид Земли из космоса – маленькой, живой и одинокой – заставил научную и философскую мысль перейти от предположения, что Земля – неизменная среда обитания, данная человечеству раз и навсегда, и перейти к модели Земли как развивающейся среды, обусловленной жизнью и изменяемой деятельностью человека» (историк Роберт Пул); «Ожесточенные националистические интересы, голод, войны, эпидемии попросту не просматриваются с такого расстояния» (астронавт Фрэнк Борман).

14

«Бледно-голубая точка» (Pale Blue Dot) – фотография Земли 1990 года, сделанная в космосе с расстояния 40,5 а.е. зондом «Вояджер-1», который был запущен 5 сентября 1977 года. Идея снимка была предложена Карлом Саганом, который написал одноимённую книгу в 1994 году. – Примеч. ред.

15

Сравните эксцентричную мысль Хойла с более поздним изречением Маршалла Маклюэна: «С появлением Спутника кончилась Природа. Природа – это предмет, заключённый в рукотворную среду, состоящую из спутников и информации»: McLuhan, Marshall. From Cliché to Archetype. The Viking Press, 1970. P. 9–10.

16

Есть множество известных отчётов о прозрениях Бранда и его деятельности, некоторые из них зубоскальнее прочих, см.: Fulton, Katherine. How Stewart Brand Learns // Los Angeles Times. 1994. October 30 (https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1994-10-30-tm-56643-story.html).

17

Произвольная не значит неважная. Так, на МКС действует тщательно продуманная система, поддерживающая неизменное ощущение верха и низа у обитателей станции. Это считается критически важным для психического самочувствия экипажа. Подробнее об этом см.: Scharmen, Fred. Space Settlements. Columbia Books on Architecture and the City, 2019.

18

Sun Ra. Space Is the Place. Plexifilm, 1974. Фильм режиссера Джона Коуни, авторы сценария – Сан Ра и Джошуа Смит. См. также: Scharmen, Fred. Space Settlements. Columbia Books on Architecture and the City, 2019.

19

Подробнее об этом см. сборник эссе Харрисона Шмитта (на английском языке): https://www.americasuncommonsense.com/downloads

20

°Cм. видеозапись: https://www.youtube.com/watch?v=njpWalYduU4

Ср. с образом Юрия Гагарина, парящего в космосе и посылающего оттуда ликующее атеистическое сообщение: «Бога нет!» (https://www.themoscowtimes.com/2019/05/21/a-glimpse-behind-the-iron-curtain-a65604).

21

Цитата Эдмунда Гуссерля, найденная в его бумагах: Husserl, Edmund. Foundational Investigations of the Phenomenological Origin of the Spatiality of Nature // Idem. Shorter Works / ed. by Peter McCormick, Frederick A. Elliston. Ind.: South Bend, 1981. P. 222–233, Цит. по: Lazier, Benjamin. Earthrise or The Globalization of the World Picture // The American Historical Review. 2011. Vol. 116. No. 3 (June). P. 602–630.

Также см.: Гуссерль, Эдмунд. Коперниканский переворот коперниканского переворота. Первоковчег Земля / предисл. и пер. В. И. Молчанова // Ежегодник по феноменологической философии. М.: РГГУ, 2010. Т. II. С. 349–363.

Свои причины для недовольства гелиоцентризмом были и у других его противников. Чарльз К. Джонсон, президент Международного общества плоской Земли, говорил: «Весь смысл теории Коперника – в том, чтобы избавиться от Иисуса через утверждение, что нет ни верха, ни низа <…>. Вращающийся шар просто превращает всю Библию в шутку» (https://www.ic.unicamp.br/~stolfi/misc/misc/FlatEarth/FlatEarthSociety.html).

В книге «Улица с односторонним движением» (глава «К планетарию») Вальтер Беньямин пишет: «Античность обращалась с космосом иначе – в упоении. Ведь именно упоение – тот опыт, в котором мы только и обретаем самое далёкое и самое близкое, и никогда – одно без другого. Но это означает, что упоённо общаться с космосом человек может лишь в сообществе. Опасное заблуждение людей Нового времени – считать этот опыт несущественным, таким, без которого можно обойтись, и отдавать его на откуп одиноким мечтателям, живущим прекрасными звёздными ночами. Нет, он то и дело вновь становится значимым, и затем уже народам и поколениям с трудом удаётся его избежать, что самым чудовищным образом продемонстрировала последняя война, которая была попыткой нового, прежде неслыханного бракосочетания с космическими силами. В бой были брошены человеческие массы, газ, энергия электричества, высокочастотные токи пронизывали ландшафт, в небе восходили новые звёзды, воздушное пространство и морские глубины оглашались шумом пропеллеров, и по всей родной земле выкапывались могилы для жертвенных захоронений. Эта великая борьба за стяжание космоса впервые происходила в планетарном масштабе, а именно – в духе техники»: Беньямин, Вальтер. Улица с односторонним движением. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 110–111. В некотором смысле поразительно, что эти замечания одновременно отчасти созвучны нытью Гуссерля и прямо с ним полемизируют.

22

Хайдеггер, Мартин. «Только Бог сможет еще нас спасти…»: интервью / Р. Аугштайн, Г. Вольф; пер. Игоря Касьяненко // Der Spiegel. 1966. 23 сентября. По просьбе Хайдеггера опубликовано только после его смерти (https://creativpodiya.com/posts/4792).

23

См. соображения Пола Черчланда, приведённые в книге: Churchland, Paul. Plato’s Camera: How the Physical Brain Captures a Landscape of Abstract Universals. Cambridge, Mass.: MIT Press. 2012.

24

См.: Blumenberg, Hans. The Genesis of the Copernican World. [Repr. ed.] Cambridge, Mass.: MIT Press, 1989.

25

См.: Negarastani, Reza. Intelligence and Spirit. Urbanomic Press, 2018.

26

Джорджо Агамбен о понятии диспозитива:

«1) Это гетерогенный ансамбль, одинаковым образом виртуально включающий в себя всё лингвистическое и нелингвистическое: дискурсы, институты, здания, законы, полицейские меры, философские утверждения и т. д. Сам по себе диспозитив является сетью, образующейся между этими элементами.

2) Диспозитив всегда обладает конкретной стратегической функцией и всегда вписывается во властные отношения.

3) Как таковой, он произведён пересечением отношений власти и отношений знания»: Агамбен, Джорджо. Что такое диспозитив? // Что современно? К.: Дух i Лiтера, 2012. С. 14.

27

Цитата из эссе: Bratton, Benjamin H. Music For Car Alarms, 1998–2008 // Tank Magazine. 2008. Issue 76.

28

Больше о философии искусственной жизни см.: Simon, Herbert. The Sciences of the Artificial. MIT Press, 1996.

29

После исследования Питера Стотта (Stott, Peter A.; Stone, D. A.; Allen M. R. Human contribution to the European heatwave of 2003 // Nature. 2004. December 02) учёные стали широко использовать методы оценки статистической вероятности влияния антропогенных климатических изменений на то или иное экстремальное погодное явление. В этом исследовании искусственное становится более вероятностным, нежели метафизическим.

30

This Is Why We Can't Have Nice Things – мем, получивший распространение в 2008 году благодаря имиджборду 4chan. Также название песни артистки Тейлор Свифт. – Примеч. ред.

31

Бруно Латур начинает с похожих наблюдений, но затем движется в другом направлении. Природа у него смело возвращается посредством введения концепции Геи, которая хотя и не вовсе лишена интереса, однако означает сразу всё и ничто.

32

Пластичность. За аллегорию можно взять пластмассу – возможно, наиболее искусственный из всех материалов. Само слово «пластмасса» вошло в обиход только во время промышленной революции благодаря доступности дешевого ископаемого топлива. В поп-культуре прилагательным «пластмассовый» часто обозначают подделку.

33

Креационизм везде и во всём видит «искусственность», которую он приписывает изначальному божественному замыслу. Все сложности, связанные с пониманием этого термина, создают специфические проблемы – как для людей, недостаточно хорошо понимающих постепенность эволюции, так и для тех, кого интересует непосредственное возникновение законов физики.

34

Стек (The Stack) – модель Бенджамина Браттона, в рамках которой описывается архитектура глобальной, планетарной вычислительной мегаструктуры, состоящей из шести вертикально организованных слоёв, начиная с нижнего: Земля, Облако, Город, Адрес, Интерфейс, Пользователь. Эта модель описывает не только планетарную вычислительную систему, но и политическую географию, связанную и производимую этой случайно возникшей мегаструктурой. См. также примеч. 35. – Примеч. ред.

35

См.: Bratton, Benjamin H. The Stack: On Software and Sovereignty. MIT Press, 2015.

36

Один из спекулятивных подходов к планированию и платформам см.: Phillips, Leigh; Rozworski, Michael. The People’s Republic of WalMart: How the Worlds’ Biggest Corporations are Laying the Foundation for Socialism. Verso Press, 2019.

37

См.: Батай, Ж. Проклятая часть, М.: Ладомир, 2006. – Примеч. ред.

38

Да, Джокер! Труды покойного Саши Пофлеппа исследовали роль изменений в проектировании. В частности, в структурированных игровых системах машинного обучения и появления пострационального дизайна в применении искусственного интеллекта к синтетической биологии.

39

См.: Шмитт, К. Государство: Право и политика. М.: Территория Будущего, 2013. – Примеч. ред.

40

Берлин, И. Две концепции свободы // Современный либерализм. М., 1998. С. 19–43. – Примеч. ред.

41

См.: Агамбен, Д. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М.: Европа, 2011. – Примеч. ред.

42

См. разные подходы к этой теме: Allen, Bentley. Scientific Cosmology and International Orders. Cambridge University Press, 2018; Hui, Yuk. The Question Concerning Technology in China: An Essay in Cosmotechnics. MIT Press, 2016. В то же время рискнём предположить, что солнечные часы в большей степени определяют время праздника солнцестояния, чем наоборот.

43

Это влечёт за собой «антиобщественный поворот» другого свойства: наступающий, когда человеческая деятельность превращает когнитивные абстракции в технологии, которые, развиваясь в контексте, формируют последующие абстракции. Если технология – это политика, а города – это технологии, значит, организация управления скорее унаследована нами, чем создана умышленно. Каждый день она перекраивает мир заново, в своих действиях исходя из своих лучших решений прошлого – согласованных и нет.

44

Вот более пространная версия этой цитаты из Уайтхеда: «Глубоко ошибочно распространённое представление, что мы должны культивировать привычку думать о том, что делаем. Это твердят нам прописи и выдающиеся люди в своих речах, но ведь всё обстоит в точности наоборот. Цивилизация прогрессирует, увеличивая число важных операций, которые мы можем выполнять, не задумываясь. Мыслительные операции подобны кавалерийским атакам в сражении: численность кавалерии жестко ограничена, ей необходимы свежие лошади, и она должна применяться только в решающие моменты» (Whitehead, A. An Introduction to Mathematics. London: Williams & Norgate, 1911. P. 45–46).

45

Хороший пример подобной динамики – двойная спираль истории мысленных экспериментов, посвящённых искусственному интеллекту и технологии разработки систем ИИ, взаимно вдохновляющих друг друга.

46

Тут применимы все «авто-»: автоматизация (действующее самостоятельно), автономное (самоуправляющееся), автопоэзис (самовоспроизводство) и т. д. – спасибо Джорджу Папаматеакису. Туманность значения «автоматизации» как «отсутствия мышления» (в отличие от чего-то вроде «дистанционного управления» или «механизированного познания») особенно показательна в том, как определяются шесть уровней автоматизации автомобилей. Переходы между уровнями требуют большего или меньшего вовлечения мышления. Простое объяснение уровней см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Беспилотный_автомобиль#Уровни_автономности.

47

Хороший пример убедительной «социоморфической» модели искусственного интеллекта и столь же яркий пример алгоритмического редукционизма см. в эссе: Pasquenelli, Matteo. Three Thousand Years of Algorithmic Rituals на платформе e-flux architecture. 2019. Июнь 2019 (https://www.e-flux.com/journal/101/273221/three-thousand-years-of-algorithmic-rituals-the-emergence-of-ai-from-the-computation-of-space).

48

Gille, Bertrand. The History of Techniques. New York: Gordon and Breach Science Publishers, 1986.

49

См. статью: The Wandering Scales of Machine and Idea (for Tomás Saraceno) // On Air: Palais. No. 28. Paris: Palais de Tokyo, 2019.

50

Некоторые из этих замечаний взяты из доклада в пространстве TRUST, озвученного 30 августа 2018 года в Берлине (https://trust.video).

51

Международная организация по стандартизации (ISO) определяет человеко-ориентированное проектирование (HCD, Human-Centred Design) как подход к разработке пригодных для использования и полезных интерактивных систем. Этот подход фокусируется на пользователях, их нуждах и потребностях, учитывая разнообразные человеческие факторы и эргономику. Он же призван повышать эффективность и результативность, улучшать благосостояние человека, удовлетворённость пользователей, доступность и устойчивость; противодействовать возможным пагубным последствиям для здоровья, безопасности или производительности человека. См. напр.: ISO 13407:1999; ISO 9241-210:2019. – Примеч. ред.

52

См.: Colomina, Beatriz; Wigley, Mark. Are We Human? Notes on an Archaeology of Design. Lars Müller, 2016.

53

Примеры явлений такого рода из популярных источников: издательство The New Atlantis не дает угаснуть факелу консервативного гуманизма антимодернизации и антисциентизма, публикуя одновременно Роджера Скратона и Ханну Арендт, а также книгу Кёртиса Уайта «Мы роботы» (White, Curtis. We, Robots: Staying Human in the Age of Big Data). Также см. книги по теории культуры, связывающие мерцающий витализм, меланхоличный экологизм и аморфный спиритизм с антитехнократическими темами.

54

В ближайшие годы возможно появление проектов, которые попытаются скомбинировать открытия роботостроения и биосемиотики. Одной из отправных точек может стать теория информации, другой – труды Жильбера Симондона и Карла Волмара Якоба фон Икскюля. Ещё одной отправной точкой могут стать поздние работы Томаса Себеока, см.: Sebeok, Thomas. Global Semiotics. Indiana Press, 2001.

55

Вероятно, наиболее очевидные отсылки здесь – «социальные практики», приводимые в действие искусством, в случае которых действие политики превалирует над структурной трансформацией, а также печальные примеры буквального прочтения трудов Джудит Батлер об общественном ритуале и политике перформатива.

56

Отсылка прежде всего к Донне Харауэй, но меня в этой работе интересует гораздо более широкая область. Тема автоматизации и кризиса маскулинности, мужчин на рынке труда очень широка – от тем президентской избирательной кампании Эндрю Янга до научно-фантастических фильмов, таких как «Выгода» (Advantageous), реж. Дженнифер Фанг, 2015.

57

Отсылка к неверно переведённой фразе Жака Деррида II n’y a pas de hors-texte из книги «О грамматологии».: There is nothing outside of the text [there is no outside-text; il n’y a pas de horstexte]: Derrida, Jacques; Spivak, Gayatri Chakravorty. Of Grammatology. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997. P. 158. [Рус. пер. Н. С. Автономовой: «Внетекстовой реальности вообще не существует (II n’y a pas de hors-texte)». Деррида, Ж. О грамматологии. М.: Ad Marginem, 2000. С. 313. – Примеч. ред.]

58

См. статью: Bratton, Benjamin H. Outing Artificial Intelligence: Reckoning with Turing Tests // Augmented Intelligence Traumas / ed. by Matteo Pasquenelli. Lüneburg: Meson Press, 2015.

59

См., напр.: Скотт, Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2011. – Примеч. ред.

60

Термин «пользовательский слой» – из книги The Stack: On Software and Sovereignty (MIT Press, 2016). Обозначает позицию прямой интерактивной агентности в иерархическом диспозитиве.

61

Ср. трилогию Питера Слотердайка «Сферы» (СПб.: Наука, 2005–2010) и крайне двусмысленное эссе Ханны Арендт 1963 года «Покорение космоса и статус человека» в: Арендт, Ханна. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли / пер. с англ. и нем. Даниила Аронсона. М.: Издательство Института Гайдара, 2014. С. 390–416.

62

Пример – устройство токийского Dawn Ver Cafe, где люди с тяжелой инвалидностью управляют роботами-официантами. См. статьи: Cafe opens with robot waiters remotely controlled by people with disabilities // The Japan Times. 2018. November 26 (https://www.japantimes.co.jp/news/2018/11/26/national/cafe-opens-robot-waiters-remotely-controlled-people-disabilities); Japanese cafe uses robots controlled by paralysed people // BBC News. 2018. December 6 (https://www.bbc.com/news/technology-46466531). Также приведём пример работы инженеров-робототехников в лаборатории Jet Propulsion Labs в Пасадене (Калифорния), которые на протяжении долгих часов не встают с кресел, терпеливо посылая сигналы на Марс и удалённо управляя исследованиями множества трудящихся там роботов.

63

Зоны отчуждения были одной из ключевых исследовательских тем «Новой нормы», образовательной программы Института «Стрелка» 2017–2019 годов (https://thenewnormal.strelka.com).

64

См. напр.: Bollmer, Grant. Materialist Media Theory. An Introduction, Bloomsbury Academic, 2019. – Примеч. ред.

65

All Your Base Are Belong to Us – один из наиболее известных мемов раннего интернета. Изначально фраза принадлежит отрицательному персонажу японской консольной игры Zero Wing, неграмотно переведенной в процессе локализации. Мем послужил основой лингвистического направления в интернете, названного Engrish – по сути, искажённый и ломаный английский, характерный для жителей Юго-Восточной Азии (http://lurkmore.to/All_your_base_are_belong_to_us). – Примеч. ред.

66

См. заявления Джоффа Манна и Джоэла Уэйнрайта: Mann, Geoff; Wainwright, Joel. Climate Leviathan: A Political Theory of Our Planetary Future. Verso Press, 2018.

67

Наоми Орескес и Эрик Конуэй, а также Ник Бостром в своих работах излагают разные версии возвышения суперзлодеев, которое должно произойти вслед за климатической катастрофой: Oreskes, Naomi; Conway, Erik. The Collapse of Western Civilization. Columbia University Press, 2014; Bostrom, Nick. The Vulnerable World Hypothesis. Future of Humanity Institute, University of Oxford, 2018.

68

Одна из широкоупотребительных теорий заговора, носящая название Electronic Harrasment («Психотеррор» в русской традиции), говорит о том, что правительственные агенты используют электромагнитное излучение (например микроволновое) и средства наблюдения для передачи звуков и мыслей напрямую в голову человека. Так-де правительства тайно преследуют неугодных. Заявленные жертвы таких преследований называют себя целевыми личностями (TIs, Targeted Individuals). – Примеч. ред.

69

См.: Zuboff, Shoshana. The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. Public Affairs, 2019.

70

Радиочастотная идентификация (RFID, Radio Frequency IDentification) – метод автоматической идентификации посредством радиосигналов, считывающих или записывающих данные, которые хранятся в RFID-метках. – Примеч. ред.

71

Здесь подразумевается не переход от надзорного капитализма к «надзорному социализму» или «надзорному анархизму» (подставьте нужное). Мы говорим о том, что отрицание слежки путем её инфляции в политической эстетике и политической теории наносит ущерб эффективным геополитическим действиям.

72

1 терафлопс – 1 триллион вычислительных операций в секунду. – Примеч. ред.

73

Профессор социологии Эдинбургского университета Дональд Маккензи в книге «Двигатель, а не камера» (McKenzie, Donald. An Engine Not a Camera. MIT Press, 2006) описывает, как появление современных экономических и финансовых теорий оказало фундаментальное влияние на рынки. Перефразируя Мильтона Фридмана, Маккензи заявляет, что экономические модели являются двигателем, а не камерой для фиксации/воспроизведения эмпирических фактов. Более того, появление теории финансовых рынков коренным образом изменило и сами рынки. Новые, элегантные математические модели – не просто инструмент анализа и внешнего исследования, а неотъемлемая часть мировых экономических процессов. – Примеч. ред.

74

См. примеч. 12. – Примеч. ред.

75

Искусственный метаболизм – технологические возможности автоматизированных систем самостоятельно получать энергию для своей деятельности, которые выводят их на новый уровень автономии. – Примеч. ред.

76

См.: Stoekl, Allen. Bataille’s Peak: Energy, Religion, and Postsustainability. University of Minnesota Press, 2007.

77

См.: Galson, DanielA.; Swift, PeterN. Scenario Development for the Waste Isolation Pilot Plant: Building Confidence in the Assessment (https://inis.iaea.org/collection/NCLCollectionStore/_Public/26/034/26034277.pdf).

78

Ключевая задача ядерной семиотики – придумать надёжный способ передачи понятных сообщений о заражённости территории, которые бы однозначно истолковывались в течение ближайших 10 000 лет. – Примеч. ред.

79

Краткий отчёт о роли технологий сокращения выбросов по оценкам МГЭИК: Negative emission technologies: What role in meeting Paris Agreement targets? // EASAC Policy Report 35 / European Academies Science Advisory Council. 2018. February (https://easac.eu/fileadmin/PDF_s/reports_statements/Negative_Carbon/EASAC_Report_on_Negative_Emission_Technologies.pdf).

80

Trillion Tree Campaign – проект организации Plant-for-the-Planet по посадке триллиона деревьев на Земле. Продолжает деятельность кампании Billion Tree, инициированной Вангари Маатаи, основательницей африканского движения «Зелёный пояс». – Примеч. ред.

81

См.: Lambrechts, Toon. The Bonkers Real Life Plan to Drain the Mediterranean and Merge Africa and Europe // Atlas Obscura. 2016. September 13 (https://www.atlasobscura.com/articles/the-bonkers-reallife-plan-to-drain-the-mediterranean-and-merge-africa-and-europe).

82

См. Buck, Holly Jean. After Geoengineering: Climate Tragedy, Repair, and Restoration. Verso Press, 2019.

83

См. также: John Hagee, Starhawk, John Michael Greer, James Inhofe и др.

84

См. также: Yusoff, Kathryn. A Billion Black Anthropocenes or None. University of Minnesota Press, 2019.

85

Easterling, Keller. Impossible // Utopia/ Dystopia: A Paradigm Shift In Art And Architecture / ed. by Pedro Gadanho. Mousse Publishing, 2017.

86

«Движение за климатическую справедливость в странах “глобального Юга” отвергает любое простое прагматическое решение проблемы изменения климата, если на пути к такому будущему требуется забыть все претензии прошлого – чтобы нынешние бенефициары исторической несправедливости могли сохранить свои незаконно полученные выгоды»: Szerszynski, Bronislaw. Environmental Humanities. 2016. Vol. 7. Issue 1. P. 239–244.

87

Подробнее о проблемах левой префигуративной политики см.: Срничек, Ник; Уильямс Алекс. Изобретая будущее. Посткапитализм и будущее без труда. М.: Strelka Press, 2019. С. 44–62.

88

Природа – также одно из понятий, которое рассматривает Реймонд Уильямс в контексте британской индустриализации: Williams, Raymond Henry. Keywords: A Vocabulary of Culture and Society // Fontana Communications Series. London: Routledge, 2011.

89

Мы привыкли к песенкам о том, что ядерная энергетика страшна невидимостью и неосязаемостью радиации, а потому и сами безгранично преувеличиваем её опасность – будь то кино о гигантских ящерах или бытовой страх перед микроволновками. Ядерные же отходы в высшей степени заметны, представимы и осязаемы, мысль об их существовании гораздо труднее вытеснить или проигнорировать. Ядерные отходы – однозначно реальный объект, так неужели индивидуализация «этики» облегчит отказ от ответственности за них?

90

Rhodes, Richard. Energy: A Human History. Simon & Schuster, 2018.

91

Термин «непреднамеренный заповедник» (Involuntary Park) был предложен фантастом и экологом Брюсом Стерлингом для описания ранее заселённых территорий, которые по экологическим, экономическим или политическим причинам вернулись к своему дикому состоянию. – Примеч. ред.

92

См.: https://www.livescience.com/65766-chernobyl-series-science-wrong.html

93

Исследовательская поездка второго года образовательной программы «Новая норма», предпринятая преподавателями и студентами Института «Стрелка» в 2018 году (https://strelkamag.com/en/article/the-new-normal-japan-robotics-automation-culture). – Примеч. ред.

94

Да, бананы радиоактивны! Но это не значит, что от них следует отказываться, см.: «банановый эквивалент» дозы радиации (https://stre.lk/FgBm).

95

Вероятно, в текущих отчётах эти цифры занижены, и поскольку последствия облучения проявятся только через многие годы, они могут ещё значительно возрасти. Тем не менее по сравнению с «нормальными» показателями ископаемого топлива контраст по-прежнему разителен.

96

См.: https://en.wikipedia.org/wiki/Energy_accident s; Conca, James. How Deadly Is Your Kilowatt? We Rank The Killer Energy Sources // Forbes. 2012. June 10 (https://www.forbes.com/sites/jamesconca/2012/06/10/energys-deathprint-a-price-always-paid/#62ed3a1a709b); Kharecha, Pushker; Hansen James. Coal and Gas are Far More Harmful than Nuclear Power // National Aeronautics and Space Administration: Goddard Institute for Space Studies. 2013. April (https://www.giss.nasa.gov/research/briefs/kharecha_02).

97

См.: Kharecha, Pushker; HansenJames. Idem. (https://climate.nasa.gov/news/903/coal-and-gas-are-far-more-harmful-than-nuclear-power).

98

См.: Haas Julian, Kerstine Appunn Yannick. Wettengel Germany’s energy consumption and power mix in charts (https://www.cleanenergywire.org/factsheets/germanys-energy-consumption-and-power-mix-charts).

99

См., напр.: Brook, Barry et al. Why nuclear energy is sustainable and has to be part of the energy mix // Sustainable Materials and Technologies. 2014. No. 1–2. P. 8–16 (10.1016/j.susmat.2014.11.001); или более общий обзор: Wong, Brian. Deaths per TWH by energy source (https://www.nextbigfuture.com/2011/03/deathspertwhbyenergysource.html). Исследование Джеймса Хансена, американского ассистент-профессора, руководителя программы в Институте климатической науки, информирования общественности и поиска решений в Колумбийском университете, показывает, что загрязнение воздуха становится причиной смерти 7 миллионов человек ежегодно. Из них 4 миллиона смертей приходится на последствия сжигания ископаемого топлива и еще 3 миллиона – на последствия сжигания дерева и навоза (https://www.statista.com/statistics/494425/death-rate-worldwide-by-energy-source).

100

Многие атомные электростанции, спроектированные в 1970-х и 1980-х годах, вероятно, устарели и представляют опасность. Почему они по-прежнему существуют? Представьте, что мы используем компьютеры и телекоммуникационное оборудование конца 1980-х годов, постоянно подклеивая, чиня и латая – потому что после сбоя в работе значительно сократили финансирование факультетов информатики, а затем возложили ответственность за неисправности старых систем на опасности «цифровых вычислений» как таковых. Готовы более новые, компактные, дешёвые и безопасные проекты электростанций, но проводить их масштабные испытания во многих странах запрещено. Китай – исключение. Многие знакомы с геополитическими распрями вокруг 5G-сетей и их внедрением компанией Huawei, но есть и другие примеры: например, ещё одной жертвой конфронтации Дональда Трампа с КНР пала сделка компании TerraPower по испытанию установок четвёртого поколения в Китае. Так или иначе, традиционные «зелёные» левые – далеко не единственные, кто предпочитает придерживаться неэффективного нарратива, чистоты духа даже ценой реальной декарбонизации и жизнеспособной планетарности. Учитывая, что́ стоит на кону, это разочаровывает.

101

Нимбизм (от англ. NIMBY, Not In My BackYard) – движение местных жителей, протестующих против любого строительства в непосредственной близости от своего жилища. Буквально: не в моём дворе!

102

См. фильм Роба Мосса и Питера Гэлисона «Изоляция» (Containment, 2017): https://www.сontainmentmovie.com

103

Вето хеклера – ситуация, когда несогласные с речью говорящего провоцируют спикера умолкнуть, как правило, выкрикивая пренебрежительные фразы в адрес выступающего.

104

Отсылка к книге Альберта О. Хиршмана «Выход, голос и верность», где политика описывается как голос (голосование) и выход (например, переезд в другое место). «Сведенная к минимальной форме идея Хиршмана чрезвычайно проста. Есть организация, и есть её клиенты-граждане: жители страны, сотрудники учреждения, покупатели, привыкшие к товарам какой-то конкретной фирмы. Когда с организацией происходит что-то, чем её клиенты-граждане недовольны, они могут выразить это недовольство двумя способами: либо покинуть её, либо протестовать»: Сонин, Константин. Защита экономиста // Хиршман, А.О. Выход, голос и верность. М.: Новое издательство, 2009. С. 151–152. Учитывая, что возможного выхода с Земли просто нет, а «голос» может быть крайне неадекватной реакцией в области управления экологией, в каком положении оказывается геополитика?

105

Комментарий Фредрика Джеймисона, что теории заговора суть популистская теория тотальности, справедлив, но недостаточен.

106

Либеральные демократии обладают возможностью институционализации самоопределения, но не способны справиться с глобальными проблемами собственными силами. Краткосрочная политика по защите местных нарративов принадлежности – это успех демократических систем, а не просто отклонение от нормы, когда этим самоопределением манипулируют гнусные элиты.

107

Один из возможных путей пролегает между «Повесткой дня на XXI век» (программный план действий, принятый ООН, с целью устойчивого развития в XXI веке) и «универсальной армией» Фредрика Джеймисона.

108

Отсылка к упоминавшемуся ранее фильму Сан Ра.

109

Цитата из эссе Дженнифер Габрис «Становление планетарности» (https://www.e-flux.com/architecture/accumulation/217051/becoming-planetary) наглядно показывает, почему понятие «планетарность» в основополагающем прочтении Гаятри Спивак требует убедительных альтернатив: «В своём тексте 1997 года Спивак утверждает принцип – изменение наших представлений о планете. Это переосмысление можно рассматривать как спекулятивную модель планеты вне абстракций Глобуса и глобализма. Это также и новый взгляд на то, что такое люди, который вырабатывается через размышление о том, как субъекты формируются условиями и даже правом на коллективную ответственность. Конкретно Спивак сформулировала эту концепцию в контексте проблемы “Как думать о мигранте” в Швейцарии, когда иммиграция приходила в Европу извне. Модель планеты в этом смысле предстаёт не как абстрактная фигура науки о Земле, но и не как объединяющий глобус, создающий единообразные и универсальные условия для всех людей, а как неразрешимая во многих отношениях загадка. И тем не менее это способ определять, деконструировать и переопределять заново коллективную ответственность перед другими в постколониальных и деколонизационных условиях».

110

Тезис о полусферических стеках лежит в основе исследовательского проекта Vertical Atlas, направленного на создание нового атласа для навигации по сложной техногеографии современного мира. Инициатива Бенджамина Браттона, Леонардо Делланоче, Артура Штайнера и Клааса Куитенбрувера была реализована Новым институтом в Роттердаме (Het Nieuwe Instituut), проектом Hivos Digital Earth и Городским музеем Амстердама (Stedelijk Museum) (https://verticalatlas.hetnieu-weinstituut.nl/en).

111

См. учебный план, составленный Сан Ра для курса, который он читал в Беркли в 1971 году (http://www.openculture.com/2014/07/full-lecture-and-reading-list-from-sun-ras-1971-uc-berkeley-course.html).

112

См. архивы журнала Astropolitics: The International Journal of Space Politics & Policy (https://www.tandfonline.com/loi/fast20).

113

См. роман Александра Богданова «Красная звезда» (1908).

114

По состоянию на 1 ноября 2018 года в 2892 системах насчитывалось 3874 подтверждённых экзопланеты, причём в 638 системах – более чем по одной. Почти все открытия уложились в трёхлетний срок, с 1992 по 1995 год, совсем незадолго до самоубийства Жиля Делёза.

115

О синтезе дизайна космических поселений после «Аполлона» и проблем современной теории дизайна см.: Scharman, Fred. Space Settlements. Columbia University Press, 2019.

116

Термин «сравнительная планетология» ввёл Ким Стэнли Робинсон, см.: Comparative Planetology: An Interview with Kim Stanley Robinson // BLDGBLOG. 2007 December 19 (http://www.bldgblog.com/2007/12/comparative-planetology-an-interview-with-kim-stanley-robinson).

117

См.: Günel, Gökçe. Spaceship in the Desert: Energy, Climate Change, and Urban Design in Abu Dhabi. Duke University Press, 2019. Когда Китай приступает к строительству полярных лунных баз, описанных в романе Кима Стэнли Робинсона «Красная луна» (М.: Эксмо, 2019), Соединённые Штаты пытаются этому помешать – утверждая, что эксплуатация оборудования Huawei нарушает Договор о Луне, запрещающий использовать военные технологии на её поверхности.

118

См.: Davis, Mike. Who Will Build the Ark? // New Left Review. 2010. No. 61 (Jan/Feb).

119

См.: Friedman, Misha. The Legacy of Ukraine’s Space-Age Glory (https://www.reportagebygettyimages.com/features/the-legacy-of-ukraine-s-space-age-glory).

120

Восславим же тихоходок на Луне! (https://blogs.scientificamerican.com/life-unbounded/tardigrades-were-already-on-the-moon).

121

Galaxy Brain – мем, приобретший популярность в 2017 году благодаря сабреддиту r/dankmemes, с тех пор повсеместно используется для иронического обозначения разности в уровнях интеллектуального развития. – Примеч. ред.

122

Благодарность Владу Илькевичу, студенческому координатору «Стрелки», предложившему лучший вариант названия для нашей программы.

123

См. также: Kardashev, Nikolai. On the Inevitability and the Possible Structures of Supercivilizations // The search for extraterrestrial life: Recent developments; Proceedings of the Symposium. Boston, MA. 1984–1985. June 18–21. P. 497–504.

124

Тема была предметом исследования студентов третьего года программы «Новая норма»: Александр Гейсман, Олеся Коваленко, Анна-Луизе Лоренц и Джордж Папаматеакис. О Земле и небе (https://www.earth-and-sky.ru).

125

См.: проект Государственного доклада о состоянии и об охране окружающей среды в 2017 году (http://www.mnr.gov.ru/docs/proekty_pravovykh_aktov/proekt_gosudarstvennogo_doklada_o_sostoyanii_i_ob_okhrane_okruzhayushchey_sredy_v_2017_godu/).

126

См.: Уилсон, Эдвард. Будущее Земли. М.: Альпина нонфикшн, 2016. – Примеч. ред.

127

Гильотина Юма – принцип, утверждающий невозможность перехода от суждений со связкой «есть» (описательных) к суждениям со связкой «должен» (содержащих предписание) исключительно на основании логики – нам тут не особенно поможет.

Content

Бенджамин Браттон
The Terraforming

Предисловие: Терраформирование

Чёрная звезда

Чёрная звезда

Планета как фотоаппарат

От Вернадского к Лавочкину

Эффект обзора

Ориентирование в бездне

«Синий марбл» – это плоская земля

Чем пахнет разочарование

Первый взгляд на необработанное изображение

Земной осадок как проводник космического познания, или Атакамская антенна высвечивает невидимое

Возврат к коперниканскому перевороту

Куда должны развиться города?

Искусственный план

2030/2030

Искусственное

Аномальная закономерность

Why we can’t have nice things

Стек буквально придумал «изменение климата»

План

Введение чрезвычайного положения

Исключения из исключений

Геополитическая медиатеория

Автоматизация как экология

Автоматизация автоматизирует автономию

Технологии разочарования

Сборка и сплавление

Коперниканский переворот в дизайне

Искусственно непредопределяемое

Критика культуры

(Почти) Всё – вне текста

Автоматизация агентности в алгебраических каскадах

Супернавт

Сплавление и исключение

Тёмные фабрики

Режим: весь ваш базис

All your base are belong to us

Аватарная модель политического представительства

Когда у Греты Тунберг открылись стигматы

Первая десятка чудных уловок надзорного капитализма

Политические элиты одобряют правовую теорию «синдрома целевой личности»

Слежка и инфляция

Геотехнология после сверхиндивидуализации

Груз символов

Аккумуляторная теория стоимости

Двигатель, потому что камера

Средства считывания-записи

Внедрить модель

Инклюзия и рекурсия

Искусственный метаболизм

Искусственный метаболизм: энергия после учёта внешних факторов

Горизонт планирования – 10 000 лет

Технологии сокращения выбросов

«Геоинженерия»

Те, кому не терпится свести счёты

Чья это алгебра?

Планета – это не сюжет

Применение модели

Планирование парков

Инфраструктура, работающая на длительных циклах

Заражение дилеммами кажущегося риска

«Ядерное оружие»

Антропоцен как нимбизм

Проблема с голосом, когда выхода нет

Planetarnost

Планетарность: наше место в космосе

Константин Эдуардович Циолковский и Сан Ра заходят в бар

Смена режима

Космическая критика в действии

Мы все – космические псы

Галактический мозг

Keeping up with Kardashevs

Русский ковчег, русский заповедник

Строительство нации

После новой нормы

Против популизма в проектировании

«Спекулятивные» «городские» «будущие»

Стрелканавтика

Примечания