Дин Нельсон

Как брать интервью

Искусство задавать правильные вопросы и получать содержательные ответы

Dean Nelson

TALK TO ME:

How to Ask Better Questions,

Get Better Answers, and Interview Anyone Like a Pro

Опубликовано в сотрудничестве с William Morrow,

импринтом HarperCollins Publishers

Перевод с английского Дарьи Расковой

© Dean Nelson 2019

© Раскова Д., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

Азбука Бизнес®

* * *

Полу Миллеру, моему первому редактору, который еще во времена моего студенчества задавал сакраментальный вопрос «Ты там записываешь?»

Не просто интуиция

Чем лучше вопрос, тем лучше ответ

Вечная моя отговорка: тогда я был молод и мало что понимал.

Когда мне было лет 25 и я только начинал работать журналистом в штате Миссури, однажды я увидел в афише, что в городе будет давать концерт один джазовый музыкант. Это было как раз по моей части, и я по наивности решил, что, пока джазмен в городе, у него найдется время поговорить со мной, поэтому принялся обзванивать нужных людей в поисках его контакта. Наконец у меня в руках оказался номер телефона его звукозаписывающей компании, который я тут же набрал, пребывая в счастливом неведении, что звоню в Калифорнию, где на часах в тот момент было семь утра.

Мне ответил какой-то сонный голос, и я объяснил, кто я и что мне нужно. Голос пробубнил, что можно, наверное, позвонить в отель, в котором остановился музыкант. «А в каком он остановился?» – спросил я. Собеседник назвал отель в Бостоне. «А с кем я говорю?» – поинтересовался я. Мужчина представился, и я сверился со списком сотрудников той звукозаписывающей компании. Ну точно. Своим звонком я разбудил генерального директора лейбла.

Как я уже говорил, я был молод и мало что понимал.

Поэтому я набрал номер отеля, и трубку снова долго не брали. Потом мне ответил мужчина. Кажется, его я тоже разбудил. В Бостоне было десять утра. Подумать только, в музыкальном бизнесе работают одни сонные тетери!

Я сообщил, кто я, и спросил джазмена, сможет ли он уделить мне какое-то время, когда через несколько недель приедет к нам в город.

– Конечно, почему бы и нет, – ответил он.

– Есть ли шанс, что вы дадите мне эксклюзивное интервью и не станете общаться с другими репортерами?

Я знал, что, задавая этот вопрос, искушаю судьбу.

– За эксклюзив вам придется мне заплатить, – ответил он. И явно начал просыпаться.

– Этого я сделать точно не смогу. Тогда увидимся, когда приедете к нам с концертом.

В итоге я провел с музыкантом целый день. Сначала присутствовал на его джазовых мастер-классах для школьников, потом общался с ним за кулисами до и после концерта. Нельзя сказать, что это был самый сердечный в мире человек, но забавно было наблюдать, как серьезно легенда джаза относится к подросткам (и ко мне). Ходил он медленно; его невысокая грузная фигура расслабленно перемещалась между стулом и нотным пюпитром в школьном актовом зале. Я брал у него интервью в течение нескольких часов с перерывами. Не обошлось без ошибок. В какой-то момент я даже разозлил его (пометка на полях: никогда не намекайте джазовому музыканту на то, как иронична судьба – жизнь, мол, начали в бедности и притеснении, а теперь заламываете баснословную цену на билеты на свой концерт). Вы скажете, что парень старше 20 мог бы и догадаться, что лучше не задавать Диззи Гиллеспи слишком личных вопросов и не заговаривать о деньгах. Но тогда я находился во власти иллюзии, что идеальное интервью на 90 % зависит от правильного собеседника и на 10 % – от удачи или природного чутья. Я посчитал, что, раз уж уговорил его дать мне интервью, все остальное сложится само собой.

И вот что я узнал за 40 с лишним лет работы журналистом в The New York Times, The Boston Globe, The Mercury News в Сан-Хосе и многих других журналах, а также возглавляя «Писательский симпозиум у моря» (Writer’s Symposium by the Sea) в Сан-Диего: для того чтобы взять хорошее интервью, нужно гораздо больше, чем просто уговорить нужного человека с тобой побеседовать.

Лет 30 спустя, когда я снова приехал в тот городок и пригласил моего бывшего редактора на обед, он вспомнил случай с Диззи Гиллеспи:

– До сих пор не верится, что он согласился дать тебе интервью.

У НАС ЕСТЬ ВОПРОСЫ… НАМ НУЖНЫ ОТВЕТЫ

Со времен того концерта Диззи Гиллеспи мне довелось многое узнать об искусстве проведения интервью и в первую очередь что интервью – явление более частое, чем многие думают. Мы каждый день задаем вопросы, потому что хотим что-то узнать, или ищем информацию, чтобы принять более взвешенное решение, или надеемся, что кто-то поделится с нами своими глубокими познаниями, или пытаемся избежать неприятностей, а может быть, мы просто не в меру любопытны.

Чаще всего, задавая вопросы, мы стремимся рассмотреть явление с разных сторон. Опираясь только на собственные мысли и наблюдения и не принимая в расчет мысли и наблюдения других, непохожих на нас людей, мы рискуем сделать неверные выводы и, может, даже причинить кому-то вред своими поступками. Альтернативные точки зрения раскрывают нам глаза на наши предубеждения и автоматические допущения. Только представьте, чего можно было бы достичь (и избежать!) в истории, если бы люди просто задавали чуть больше вопросов. Правильно задаваемые вопросы не дают нам закрыться и прожить всю жизнь в своих герметичных эхо-камерах.

Вспомните вопросы, которые мы слышим или сами задаем, самые простые вопросы: «В чем секрет твоего печенья с шоколадной крошкой?», «Что сегодня было в школе?», «А ты подумал о последствиях?», «Хочешь, поужинаем вместе?», «Выйдешь за меня?», «Почему у нас вечно нет кофе?». С одной стороны, в этих вопросах нет ничего сложного. Но они могут повлечь за собой другие и превратиться в разговоры, способные раскрыть личность собеседника и помочь нам что-то понять. Они могут вырасти в своеобразные интервью.

Вопросы, что окружают нас, бывают простыми и очевидными, а бывают поистине всеобъемлющими и глубокими. Но все они служат определенной цели. Рассмотрим следующие сценарии из повседневной жизни, в данном случае моей.

На полу валяется тарелка спагетти, и собака поедает их с таким рвением, будто всю свою жизнь ждала только этого момента. Она виляет хвостом со скоростью достаточной для вращения целой турбины. Я смотрю на сына. Он замер на месте, вытянув руки перед собой, его глаза сейчас размером с тарелку, которая лежит, перевернутая, на полу прямо перед ним. Я смотрю на дочь, которая на три года младше своего брата. Она сидит за столом и беззвучно плачет. Не потому, что ей жаль спагетти или запачканный ковер, а потому, что ей кажется, что я сейчас накажу собаку.

– Что произошло? – спрашиваю я.

Это вопрос интервьюера. Тупой вопрос (о тупых вопросах читайте ниже), потому что совершенно очевидно, что́ именно тут произошло. Но все же это вопрос для интервью. Может быть, лучше было бы спросить: «Как это произошло?» А еще: «Что, по-вашему, произойдет дальше?» Но об этом мы подробнее поговорим в главе 6.

Я звоню в банк, потому что у меня возникла проблема со счетом. Набирая номер службы поддержки, я всегда испытываю тихий ужас, потому что заранее предполагаю, что они там ничего не знают.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает голос на том конце провода.

Это вопрос интервьюера. Я отвечаю на него, и менеджер задает следующий. Она пытается помочь мне разобраться с проблемой.

Вспышки мигалок в зеркале заднего вида могут означать одно из двух: 1) ДПС сейчас прищучит того парня, который пронесся мимо меня несколько секунд назад. Класс! Люблю, когда ребятам на BMW достается; 2) ДПС сейчас прищучит меня самого за то, что я несколько секунд назад на всех парах обогнал «бьюик».

Второе. Я съезжаю на обочину и опускаю стекло. Полицейский вальяжно подходит к машине и наклоняется к моему окну:

– Вы в курсе, с какой скоростью сейчас ехали?

Это вопрос интервьюера. Как бы. На самом деле он риторический, ведь, еще не дождавшись ответа, полицейский уже выписывает мне штраф.

Снег сегодня чудесный. Самый подходящий день, чтобы попробовать что-нибудь новое. Я направляюсь к трассе, по которой раньше никогда не спускался, предполагая, что без особого труда справлюсь с ней в такую дивную снежную погоду. Лыжник я не то чтобы выдающийся, скорее средненький, поэтому, когда, проносясь мимо указателя, я замечаю значок с двумя черными ромбами, обозначающий высший уровень сложности, мне становится немного не по себе. И вот я уже лечу, а потом весьма живописно приземляюсь, раскинув лыжи и палки в разные стороны. Основной удар приходится на плечи и шлем. Я лежу ничком, мысленно проверяя, все ли конечности я чувствую. Падение произошло на глазах у изумленной публики, поднимавшейся на подъемнике прямо у меня над головой. Публика одобрительно шумит. Кто-то осторожно свешивается вниз из кабинки.

– Вы в порядке? – спрашивает голос.

И это вопрос для интервью, пусть и чрезвычайно короткого. Задача – выяснить, не нужно ли немедленно звонить в лыжный патруль.

Психотерапевт приветствует меня в своем кабинете, жестом приглашает присесть в кресло и сам садится за стол. Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга.

– Что привело вас ко мне? – мягко спрашивает он. Это вопрос интервьюера. Именно с него начинается подавляющее большинство психотерапевтических сессий.

Я с воодушевлением слушаю джазовый концерт в клубе и во время перерыва подхожу к пианисту и спрашиваю:

– Мне показалось или в последней композиции из могилы восстал сам Телониус Монк?[1]

Это вопрос интервьюера. И он обеспечивает мне любовь и преданность всего джаз-бэнда.

КАЖДЫЙ ИЗ НАС – ИНТЕРВЬЮЕР

Оценщики страховых убытков, социальные работники, юристы, медсестры, учителя, следователи, терапевты, ведущие подкастов, представители службы поддержки, банковские служащие и полицейские каждый день занимаются тем, что задают вопросы. Это и есть интервью: определенная последовательность вопросов, которая приводит к пониманию, дает глубинное и масштабное представление об определенном явлении. Последующие действия этих специалистов зависят от качества полученных ответов. А качество ответов имеет прямое отношение к качеству вопросов.

Когда-то я наблюдался у врача, который, расспрашивая меня, никогда не отрывал взгляда от экрана компьютера. Я приходил к нему с разрывом вращательной манжеты плечевого сустава, раком кожи, мигренями, а также для ежегодных медосмотров. Я едва ли смогу описать его внешность, потому что редко видел что-то кроме линии волос над монитором компьютера. Он задавал вопросы и лупил по клавишам, как будто пытался прибить скорпиона, спрятавшегося под клавиатурой.

В той же самой клинике у меня был врач, который интересовался не только моими симптомами и тем, как часто я хожу в туалет. Мы выяснили, что оба любим озера в Миннесоте и что нас обоих расстраивает уровень журналистики в нашей стране. Приемы у второго врача длились немногим дольше, чем у первого. Но угадайте, какому врачу я открывался с большей готовностью? Угадайте, кому удалось помочь мне решить часть проблем со здоровьем?

Страховые компании вынуждают врачей отводить на прием пациентов все меньше и меньше времени и документировать каждое их слово. Я это понимаю. Но даже в медицинских журналах можно прочитать, что навыки интервьюера существенным образом влияют на способность врачей ставить правильный диагноз и назначать адекватное лечение. Хорошие врачи не только выписывают стопку направлений на анализы. Они задают вопросы. Они слушают. Они оценивают услышанное. Они задают уточняющие вопросы. Они берут интервью.

Когда я осознал важность продумывания последовательности вопросов, я не без чувства благодарности понял, чем занимался второй врач. Он не просто знакомился со мной в самом бытовом смысле слова. После приема мы не пошли бы вместе пропустить по стаканчику. Он добывал информацию, чтобы разработать план лечения. Он неформальным образом собирал мой анамнез – так врачи называют процесс интервьюирования. Это были беседы, но проводились они ради достижения конкретной цели.

Успех других профессионалов тоже зависит от качественно проведенного интервью. Одна знакомая социальная работница однажды рассказала мне, как на ее работу с клиентом влияет то, что тот рассказывает о себе. А то, что он рассказывает, напрямую следует из задаваемых ею вопросов: «Интервью – это ключ ко всему». Та же история с кадровиками, ведь собеседование – это единственная возможность выглянуть из-под кипы практически идентичных резюме и понять, что на самом деле представляет из себя сидящий напротив кандидат. А в правоохранительной системе? Сбор показаний под присягой не что иное, как интервью. Отбор присяжных – тоже серия интервью. То же самое можно сказать и про судебное разбирательство, когда адвокат и прокурор допрашивают свидетелей. А специалисты по финансовому планированию? Мне никто не задавал такого количества личных вопросов, как специалист по финансовому планированию. Ему были интересны цели моей семьи, наше понимание успеха, комфорта, безопасности. Все это были вопросы интервьюера.

Журналисты, разумеется, тоже задают массу вопросов. В этом заключается их работа. Часто от умения взять хорошее интервью целиком зависит их карьера. За время работы журналистом мне доводилось брать интервью у людей, находившихся на седьмом небе от счастья – и совершенно выбитых из седла. У людей на гребне успеха – и у выжатых как лимон. У победителей и у проигравших. У интересных собеседников и у зануд. У праведников и у развратников. У героев и у злодеев.

В сущности, успех в каждой профессии зависит от умения разговорить людей, и не может не радовать, что этому искусству можно научиться. Мы видим врачей, адвокатов, полицейских и журналистов по телевизору или в кино, и кажется, что, разговаривая с людьми, они всегда держатся уравновешенно и уверенно и выглядят очень профессионально. Они производят впечатление людей, которым этот навык достался от природы. При просмотре всевозможных шоу у нас возникает ощущение, что, для того чтобы качественно проинтервьюировать кого-то, достаточно просто быть экстравертом, наделенным неутолимым любопытством. У нас складывается стереотипное представление, что люди либо рождаются с геном хорошего интервьюера, либо нет. Я же уверен в обратном. Помните, каждый из нас в душе интервьюер. Специалистам в любой области в какой-то момент приходится задавать вопросы незнакомцам. Бойким и уверенным в себе чаще удается преуспеть в этом деле. Хороший пример – Марк Мэрон[2]. Всем своим видом он демонстрирует: «Круто, что вы согласились поучаствовать в записи подкаста, но кто бы не согласился!» В случае с Мэроном срабатывает сочетание детского любопытства и заносчивости. Но застенчивые и сомневающиеся люди тоже могут быть прекрасными интервьюерами. Некоторые из лучших интервьюеров, что я встречал, были нерешительными, тихими и полностью лишенными враждебности людьми. Рядом с ними собеседнику удается расслабиться и почувствовать себя в своей тарелке. Они хорошо разбираются в теме и знают, что собеседник может помочь им стать более осведомленными в этой области. Они не боятся быть уязвимыми. Журналистка Кэтрин Бу как-то рассказывала, что подвигло на откровенность жителей Мумбаи, когда она собирала материал для своей книги «В тени вечной красоты» (Behind the Beautiful Forevers). Она сказала, что так им примелькалась, что все словно забыли о ее присутствии.

Хорошие интервьюеры просто такие, какие они есть. Они никого из себя не строят. Они любопытны. Они умеют молчать и слушать. Тем, кто задает хорошие вопросы, часто удается выудить из собеседника содержательные ответы, а не просто клише, проникнуть чуть глубже, туда, куда редко добираются другие.

Умение задавать хорошие вопросы в правильном порядке, которое приводит к более глубинному пониманию вещей, не повредит любой работе и пригодится в жизни буквально каждому. Я лично имел возможность наблюдать, как это происходит с самыми разными людьми и практически в любой профессиональной среде.

ПОЧЕМУ ПИСАТЕЛЯМ ТОЖЕ ВАЖНЫ АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Если вы писатель, умение брать интервью будет тем инструментом в вашем писательском активе, благодаря которому вы сможете выделиться из толпы себе подобных, потому что очень немногие дают себе труд обдумать, чего именно они хотят добиться своими вопросами. Они слишком полагаются на волю случая, надеясь, что собеседник сам расскажет нечто интересное, и совсем не уделяют внимания подготовке к беседе, которая сможет выжать из человека как можно больше сведений. Если вы овладеете искусством задавать хорошие вопросы, вам будет под силу описать, в какой стороне небосклона висела луна; с каким звуком волны бились о борт круизного лайнера; о чем думал тот парень, пытаясь выбраться из пожара в гостинице; что произошло в душе у матери, когда через несколько секунд после рождения дочку положили ей на грудь; почему тот бродяга вернул кошелек владельцу или почему тот бизнесмен обидел того маленького бойскаута. Вы сможете уловить, как история была рассказана (интонация, акцент, сбой дыхания), а не только что вам рассказали. Вы получите возможность сделать взаимодействие с собеседником более личным, доверительным, более вдохновляющим и прекрасным.

Не важно, находитесь ли вы в самом начале пути (скажем, взялись писать мемуары, но со времен последнего школьного сочинения забыли, как держать ручку) или давно закрепились в самом начале пищевой цепи за заслуги в области художественной прозы, журналистики или эссеистики, – в вашем творчестве точки зрения других людей никогда не будут лишними. А чтобы узнать их, вам потребуется определенный навык. Сбор мнений – это как раз то, ради чего мы берем интервью.

Мы всего лишь писатели и потому нечасто имеем возможность оказаться на месте происшествия, а значит, нам приходится разговаривать с очевидцами. Именно так мы получаем сведения, чтобы передавать их другим. Например, когда я прибыл на место столкновения двух небольших самолетов, упавших на поле для гольфа, я поговорил с гольфистами, находившимися в момент аварии совсем рядом. Игроки рассказали, что услышали, как самолеты приближаются к взлетно-посадочной полосе, затем затарахтел двигатель, они подняли головы и увидели, как один самолет зацепил хвост второго, а потом стали свидетелями крушения обоих на поле прямо перед ними. Их рассказ помог моим читателям отчетливо представить себе, что произошло.

Авторам художественных произведений тоже нужно уметь разговаривать с людьми, чтобы узнать местные обычаи, точно описать место действия или выстроить цепочку событий. Далеко не все, о чем вы пишете, получится взять из собственного опыта или из письменных источников. Время от времени вам придется разговаривать с незнакомцами.

Иногда мы берем интервью, потому что наши собеседники очень интересные люди, или они достигли чего-то очень важного, или мы хотим по крохам воссоздать картину мира другого человека или характер его деятельности. Это не обязательно должны быть знаменитости, но они должны обладать жизненным опытом, отличным от нашего. Возможно, изучив их точки зрения, мы сможем взглянуть на привычные вещи иначе.

Именно этим я занимаюсь с великими писателями: я расспрашиваю об их произведениях и работе писателя в целом. На этом основан мой проект «Писательский симпозиум у моря». Вот уже 20 с лишним лет я беру интервью у журналистов, поэтов, драматургов, сценаристов, романистов, авторов песен, эссеистов и пр. Мои интервью в режиме реального времени смотрят тысячи людей; их уже посмотрели или скачали примерно четыре миллиона раз.

Некоторые интервью в рамках моего симпозиума проходят очень хорошо, другие – не очень. Одни собеседники очаровательны и забавны, другие – вспыльчивы и скрытны. Интервью с ними позволяют увидеть изнанку писательского ремесла и прочувствовать подход каждого гостя к своему профессиональному становлению. Они показывают публике, сколько труда, отчаяния, радости и удовлетворения связано с умением хорошо писать. Однако чаще всего эти интервью демонстрируют, насколько по-разному все подходят к профессии. Одни рассматривают свое дело как нечто мистическое и возвышенное, другие – скорее как набор практических навыков. Вот почему интервью так ценны: они показывают различные взгляды на одно и то же явление, позволяют заглянуть в душу тех, кто создает замечательные произведения искусства.

Я разговариваю с людьми каждый день. Я постоянно беру интервью то в рамках «Писательского симпозиума», то по работе как журналист и автор книг.

Вы тоже каждый день разговариваете с людьми.

Не важно, кого вы интервьюируете, известных писателей или гольфистов, ставших свидетелями трагедии, – сами вопросы, которые вы подбираете в зависимости от обстоятельств, будут непосредственным образом влиять на то, сумеете ли вы выудить что-либо интересное или важное. Ваши вопросы определяют, удастся ли вам уловить истинную суть человека или события или вы только увековечите тщательно сохраняемую маску и точку зрения, которую человек предпочитает транслировать миру. Именно от ваших вопросов зависит, что вы получите – правду или пропаганду.

Запомните: хорошее интервью – это гораздо больше, чем просто заставить источник согласиться на разговор с вами и понадеяться, что боги интервью будут к вам благосклонны. Чем осознаннее вы относитесь к подготовке, тем лучше будут результаты.

Я отношусь к процессу проведения интервью так же, как к написанию рассказов. В конце концов, хороший рассказ – это контролируемый выплеск потребности изложить факты. Одно событие приводит к другому, что, в свою очередь, становится причиной чего-то еще. Не обязательно говорить все, достаточно приоткрыть лишь то, что нужно для развития сюжета. В рассказе есть завязка, развитие, кульминационный момент (обычно) и развязка. В случае с интервью вы задаете один вопрос за другим в некоем порядке, потому что чувствуете направление, в котором нужно двигаться. Позже я расскажу об этом более подробно, но процессы сочинения рассказов и интервьюирования роднит еще и то, что подчас вам кажется, будто рассказ или интервью ведут вас к одному, но в конечном счете они сворачивают совершенно в другую сторону. В обоих жанрах очень важно уметь импровизировать, контролировать каждый этап и быть внимательным. Как любой рассказ, хорошее интервью имеет завязку, развитие с кульминацией и развязку. И, если повезет, несколько сюрпризов.

Хорошие интервью дают читателю информацию; великие интервью дают несравнимо больше. Они рассказывают о человечности, борьбе, победе, радости, страдании и иногда приоткрывают дверцу в невероятное.

Но великие интервью не случаются сами собой. Мало одной харизмы, химии и стечения обстоятельств. Вам необходимо заранее обдумать, чего вы хотите достичь. А еще преодолеть неуверенность в себе.

Беверли Лоури, автор романов, рассказов, документальных детективов, в своей многолетней писательской карьере во многом полагается на способность разговорить незнакомцев, чтобы рассказать свою историю как можно более правдиво. Она говорит, что часто испытывает недостаток уверенности в себе перед началом интервью, но все равно не останавливается. «Подойти к абсолютно незнакомому человеку, который не хочет с вами разговаривать, хладнокровно представиться, потом все время демонстрировать, что вы все держите под контролем и что это не просто дружеская беседа, а именно интервью, – такое поведение не вполне естественно и даже не особо дружелюбно, и вести себя так совсем не просто», – пишет она[3].

Лоури считает, что брать интервью нам помогает интуиция, а также потребность что-то узнать. Конечно, на одной только интуиции далеко не уедешь.

У меня богатый опыт обращения к людям, которые, как это может показаться, не горят желанием со мной разговаривать. Иногда они меня удивляют. Если я задаю хорошие вопросы, они часто смягчаются. Разговаривать с незнакомыми людьми неудобно. Но нельзя избегать таких бесед только потому, что вам неудобно. Все пишущие люди рано или поздно осознают, что умение разговаривать с людьми для них значительно важнее собственного комфорта. Кроме того, дискомфорт можно частично побороть, если выбрать правильный подход к искусству интервью.

Все мы видели атлетов, которые в своих видах спорта выглядят как рыбы в воде. Причина кроется в том, что они изучают свое дело со всех сторон. Тони Гвинн, лучший из лучших подающих бейсбольной команды San Diego Padres, умел красиво и очень естественно отбивать мяч. Казалось, это не стоит ему ни малейших усилий: он просто встает на домашнюю базу и без сучка без задоринки производит плавный фастбол, слайдер, наклер, крученую подачу или бросок с переменной скорости – и срывается с места. Но что он делал, когда не бил по мячу? Просто ждал своей очереди на следующую подачу? Едва ли. Когда Тони не бил по мячу на поле, он внимательно смотрел видеозаписи игры питчеров и своих собственных ударов. Он исследовал. Готовился.

На поле в день игры он выглядел так, будто действует чисто интуитивно. Но эта интуиция давала рекордные результаты благодаря подготовке и «закулисной» работе, которую он проделывал, прежде чем надеть форму.

Интуиция, безусловно, поможет вам на пути к успешному интервью. Но стать хорошим интервьюером, стабильно выполняющим работу на высоком уровне, удается только тому, кто уделяет внимание своему ремеслу за кадром.

В этой книге вы найдете удивительные новые методики, которые точно не окажутся лишними во время беседы с людьми. Вы узнаете:

• как принять решение, у кого стоит взять интервью и как уговорить собеседника его дать;

• как готовиться к интервью, чтобы оно не оказалось пущено на самотек;

• какие вопросы задавать и в каком порядке;

• как, собственно, брать интервью;

• как и когда задавать сложные вопросы;

• как гарантировать точность и безошибочность;

• как сделать так, чтобы на вас не подали в суд;

• как обуздать свое эго, когда вы берете интервью у своего кумира или у круглого идиота.

В этой книге я собрал мудрые советы некоторых выдающихся писателей США, а также собственные наблюдения, накопленные во время интервью с ними и во время сотен других интервью в качестве журналиста, 40 с лишним лет проработавшего на ведущие новостные организации. Эта книга расскажет вам о том, как разговаривать с незнакомцами и помогать им раскрываться в беседе, переводя ее на новый уровень, когда само интервью становится источником озарения, способного удивить вас, вашего собеседника, ваших читателей и зрителей.

Интервью – основа любого расследования, любого знания, обмена информацией и опытом.

Это основа любой хорошей истории.

Быть молодым и мало что понимать – хорошо, но это ненадолго. В конце концов вам придется предпринимать какие-то действия, чтобы полагаться в жизни не только на удачу и интуицию.

Из этого текста вы узнаете, что на самом деле нужно, чтобы добиться от собеседника ответов, которые вы ищете.

1

Все рождается в голове

Как решить, у кого брать интервью

Если вы захотите написать текст и начнете записывать все, что приходит вам в голову в момент, когда пальцы касаются клавиатуры, может получиться интересное упражнение в технике потока сознания, а может выйти настоящий бред сумасшедшего. Возможно, из вас получится новый Кен Кизи – или Тед Казински. Но читателю будет сложно долго следить за вашей мыслью. И все же я часто наблюдаю, что мои студенты пишут свои эссе именно так. Им дают задание, срок сдачи неминуемо приближается, поэтому они садятся писать не подумав. Некоторые неплохо справляются: творческая энергия пробуждается в них в момент, когда слова начинают появляться на экране, как будто чья-то Невидимая Рука (спасибо Адаму Смиту за образ!) ведет их в направлении смысла. Но как бы мне ни был симпатичен такой расклад, для большинства студентов он не работает. Прежде чем приступать к работе, им необходима подсказка, идея, путеводная мысль.

Рассказы, в которых нет какого-либо направляющего принципа, подобны крутящейся рулетке: читая их, вы ждете, что шарик рано или поздно остановится на каком-то поле и история приобретет смысл. Мне доводилось читать рассказы, в которых вообще не было этого шарика.

В хороших интервью, как и в рассказах, должен быть хотя бы «шарик».

В самом начале моего пути в журналистике я однажды написал материал о мужчине, который шел пешком через штат Миссури. В нем было много фактов, мудрости и страсти. Я отдал его редактору, налил себе кофе и принялся ждать, что тот вот-вот все бросит и кинется звонить в Пулитцеровский комитет. Вместо этого мой редактор написал в самом верху страницы: «Для чего написана эта история?» – и отдал рукопись мне в руки с такой гримасой, будто только что наступил в дерьмо и это произошло по моей вине. Сначала я бесконечно долго пялился на эту надпись, а потом перечитал свой материал. Да, факты там правда были. Страсть тоже присутствовала. Чего нельзя было сказать о мудрости. Но смысла в этой истории не было ровным счетом никакого.

Как бы ловко я ни владел языком и какой бы интересной ни была тема, моя статья оказалась не более чем нагромождением слов. Она была ни о чем. Я напечатал историю на клавиатуре, но не написал ее. Мой редактор оказался прав. И наступил он не в чье-то дерьмо, а в мое.

С интервью такое случается сплошь и рядом. Мы беспечно предполагаем, что разговор с кем-то чрезвычайно увлекателен сам по себе. Вспомните, например, страшно смешной выпуск «Субботним вечером в прямом эфире» (Saturday Night Live), в котором комик Крис Фарли берет интервью у музыканта Пола Маккартни. Смешным его делает (помимо уморительной мимики Фарли) тот факт, что Фарли настолько потрясла встреча со звездой такой величины, что он понятия не имеет, что делать с интервью. Некоторые из его вопросов начинаются с фразы: Помните, когда вы были в The Beatles… Маккартни отвечает со всей вежливостью, но ему (как и зрителям) понятно, что этот Фарли не продумал ход интервью, узнав, кто станет его гостем. Ведущий постоянно бросает взгляды в камеру и беззвучно произносит: «Он потрясающий!»

Я видел массу интервью, которые оставляли именно такое впечатление, но при этом комический эффект в них не предполагался. После их просмотра мне хотелось притвориться тем моим редактором и спросить интервьюера: «Для чего вы взяли это интервью?»

Я захотел взять интервью у Трейси Киддера в рамках «Писательского симпозиума», потому что считал его выдающимся писателем, внесшим своими книгами и журналистскими материалами в The Atlantic и The New Yorker огромный вклад в понимание бизнес-процессов, технологий, благотворительной деятельности, искусства, взросления, образования, духовности и многих других тем. Мне казалось, он сможет подробно и глубоко обсудить с нами свои произведения и писательское ремесло в целом. В числе гостей симпозиума оказались литераторы самых разных уровней.

Готовясь к интервью, я читал книги Киддера: «Дорога в Юба-Сити» (The Road to Yuba City), которую он терпеть не мог, «Душа новой машины» (The Soul of a New Machine), которая принесла ему Пулитцеровскую премию, «Мой отряд» (My Detachment), автобиографию о времени, проведенном во Вьетнаме, от которой он тоже был не то чтобы без ума, «Дом» (House), «Родной город» (Home Town), «Старые друзья» (Old Friends), «За горами – горы» (Mountains Beyond Mountains), «Сила в том, что осталось» (Strength in What Remains), «Среди школьников» (Among Schoolchildren) и «Полный денег грузовик» (A Truck Full of Money), и постепенно в моей голове начала рождаться идея интервью. Я не особенно разбираюсь в архитектуре, но Киддер заинтересовал меня этой темой в книге «Дом». Меня никогда особенно не увлекали высокие технологии, но его книги по информатике и программированию я читал с увлечением.

Книги Киддера – это воплощение принципа, который, по словам Дона Хьюитта, обеспечил успех популярной телепрограммы «60 минут» (60 Minutes): «Мне нет дела до проблем. Меня интересует то, как определенные проблемы влияют на людей». Эпизоды программы «60 минут» всегда строятся одинаково: в центре внимания – главный герой и на его ситуации основано обсуждение какой-либо более общей проблемы. Именно к такому подходу прибегает Киддер в своих книгах. Он рассказывает истории о людях и о том, как они оказываются вовлечены в нечто более глобальное. Он находит круг заинтересованных лиц.

Но, когда я читал книги Киддера, меня поразило кое-что более важное. Я был чрезвычайно удивлен тем, насколько полный доступ к своей жизни давали ему собеседники. В «Старых друзьях» он пересказывает разговоры в палатах дома престарелых. В книге «Среди школьников» описывает, как учительница проверяет тетрадки, сидя ночью на кухне. В «Душе новой машины» он рассказывает о том, как проходит утро руководителя проектов. В книге «За горами – горы» он приводит разговоры и рутинные действия главного героя, который лечит больных на Гаити. Поскольку Киддер пишет нехудожественную прозу, я точно знал, что придумать эти сцены он не мог. Чтобы пересказать подобные разговоры, ему необходимо было при них присутствовать.

Как же ему удавалось уговорить людей вот так впустить его в свою частную жизнь? Я решил, что мое интервью будет основываться именно на этом вопросе. Конечно, мы будем говорить и о других вещах, но, по крайней мере, я был уверен, что мы подробно поговорим о доступе к частной жизни. Это стало моим «для чего». Иногда этого достаточно, чтобы составить план всего интервью.

КАК НАЙТИ КЛЮЧЕВЫЕ ФИГУРЫ

Теперь поговорим о том, как определить ключевые фигуры в каждой истории. Кто эксперты? Кого описываемое явление касается в первую очередь? Кто может поделиться достоверным знанием? Кто может просветить меня, а следовательно, и моих читателей и зрителей?

Я говорю о людях, которые могут перевести тот или иной вопрос на человеческий язык. Они «очеловечивают» событие, информацию или идею. Слыша их голоса, читатель/слушатель/зритель может соотнести себя с рассказываемой историей. Ключевые фигуры делают историю достоверной.

Мы берем интервью как минимум по одной из четырех причин:

1. Чтобы узнать точку зрения участника, авторитетного лица, эксперта или свидетеля на определенное явление или событие. Кто это видел? Кто может описать событие? Кто его организовал? Кто способен убедительно о нем рассказать?

В 1957 году Ларри Любенау был 21 год, он учился на факультете журналистики и подрабатывал в газете Grand Forks Herald в Северной Дакоте. В город тогда приехал Луи Армстронг, и Любенау договорился об интервью с великим джазменом.

Вероятно, одной известности Армстронга было достаточно, чтобы добиваться интервью с ним (она сама по себе и была тем самым фактором «для чего»), и к тому же приехал он в город, в который не так часто заезжали знаменитости, не говоря уже о знаменитостях с темным цветом кожи.

Но любому хорошему писателю не нужно объяснять, что интервью только выиграет, если у него появится более глубинная цель. Если появится тема.

Всего двумя неделями ранее в городе Литл-Рок, штат Арканзас, девятерым темнокожим детям отказали в приеме в школу по месту жительства, несмотря на то что по судебному решению это было учебное заведение с системой совместного обучения. Президенту Эйзенхауэру не удалось заставить губернатора штата Арканзас подчиниться требованию суда и открыть двери школы. Судья, вынесший решение, был родом из Гранд-Форкса, городка, где афроамериканцев проживало очень мало. Вероятность того, что Любенау удастся разговорить Армстронга на тему последних событий, была невелика, ведь музыкант принципиально избегал публичных высказываний на тему расизма. Он был Майклом Джорданом своей эпохи – одним из лучших в своем деле, но при этом абсолютно непроницаемым во всем, что касается социальных проблем. Однако Любенау решил, что скандал в Литл-Роке может заставить часто цитируемого музыканта по-новому взглянуть на проблему.

В самом начале интервью[4] молодой репортер разговаривал с Армстронгом о музыке. Потом Любенау задал Армстронгу вопрос о Литл-Роке, Эйзенхауэре и о том, каково это – быть темнокожим в Америке. Благодаря недавним событиям лучшего времени для этого вопроса и придумать было нельзя. Пылкие и даже весьма грубые ответы Армстронга удивили молодого журналиста, но именно тогда он почувствовал, что в его истории появляется смысл, появляется то самое «для чего». Тема сама заявила о себе, и Любенау был к ней готов. В крепких выражениях Армстронг высказался о неспособности Эйзенхауэра приводить в действие правовые нормы, и для губернатора Арканзаса Орвала Фобуса ему пришлось не без труда подобрать печатный эвфемизм (сошлись на «необразованной деревенщине»). Армстронг поделился, как тяжело ему быть послом доброй воли от США по всему миру, в то время как с темнокожим населением здесь обращаются так дурно. Он даже спел свою версию гимна США с непристойным текстом собственного сочинения. Не забывайте, это произошло примерно за 60 лет до того момента, как футболист Колин Каперник отказался стоять во время исполнения гимна США перед началом матча.

Сначала редактор газеты, в которой работал Любенау, и редактор Associated Press в Миннеаполисе не поверили, что Армстронг на самом деле говорил все эти вещи, и заставили Любенау снова обратиться к музыканту за подтверждением. Армстронг все подтвердил. И история облетела весь свет.

Неделей позже президент Эйзенхауэр отдал приказ федеральным войскам сопроводить девятерых учеников в здание школы в Литл-Роке.

Интервью с Армстронгом было бы неплохим и просто в качестве материала о «звезде, прибывшей в город с концертом». Но оно превратилось в выдающееся благодаря тому, что его автор соотнес его с более общим и важным контекстом. Автор понял, «для чего» может быть нужно именно это интервью.

2. Чтобы придать событию яркость. Кто может рассказать о чем-либо с человеческой точки зрения? Кто может сделать это увлекательно, а не просто пересказать факты? Кто может предоставить подробности или поделиться формулировками, которые сделают эту историю действительно выдающейся?

Ричард Престон, писатель, который занимается изучением инфекционных заболеваний (его книга «Горячая зона» (The Hot Zone) просто великолепна), рассказал, что, собирая информацию, он ищет совершенно определенный тип источников. А также совершенно определенную тему.

«Я ищу персонажей, которые воплощают собой парадоксальное соединение черт публичной фигуры, наделенной очень важными общественными обязанностями, и частного лица, живущего совершенно будничной американской жизнью», – говорит он[5].

Этот парадокс и правда интересен. Он помогает нам понять, как работает (или не работает) человеческая природа. В этом Престон нашел свое «для чего». На мой взгляд, парадоксы всегда стоят того, чтобы их изучать, потому что они демонстрируют, что человеческие характеры не бывают однобокими. Каждый фундаменталист обязательно делает оговорку. У каждого либерала есть какое-нибудь консервативное «но». Парадоксы делают людей уникальными – небезупречными, непредсказуемыми, поразительными. Важно не забывать об этих явных противоречиях, чтобы избегать клише и стереотипов.

3. Чтобы узнать как можно больше по теме. Кто может поделиться более общей картиной? Кто может дать вам контекст?

Прежде чем углубиться в какую-нибудь сложную тему, я всегда пытаюсь найти эксперта, который мог бы объяснить мне основные принципы явления доступным языком. Прежде чем приступить к написанию статьи о физике с мировым именем, я просил преподавателя физики на пальцах объяснить мне разницу между классической и квантовой физикой. Конечно, после одного этого разговора я не мог бы написать полноценный материал, но он помог мне сформировать собственное мнение по поставленным вопросам.

Но иногда необходимо, чтобы собеседник просветил вас более глубоко. Собеседник может рассказать вам о переменных в той или иной сфере. И велик шанс, что вы понятия не имели о том, что такие переменные существуют.

Недавно я разговаривал с социальной работницей о том, как она проводит беседу с клиентами, и она рассказала, что всегда ищет более общий контекст. Она много лет проработала в отделении реанимации и интенсивной терапии новорожденных. Ей было недостаточно информации только о том, что не так с малышом. Она всегда хотела понимать контекст, в котором растет ребенок. По ее словам, не зная контекста, она не могла предложить эффективный план помощи семье. За годы работы с родителями ей открылось существование всевозможных тревожных убеждений, которые она не может просто списать со счетов.

«Нередко мама или папа уверены, что малыш оказался в реанимации потому, что они что-то не то сделали в прошлом, а теперь за это наказаны, – говорит она. – Не представляете, как часто я слышу фразу “Это все из-за меня”».

Если бы эта социальная работница не обладала такой информацией, ее план помощи семье был бы куда менее действенным. Смысл («для чего») ее интервью в том, чтобы пойти дальше состояния ребенка здесь и сейчас и окунуться в реальную жизнь семьи.

4. Описать важность или последствия какого-либо события. Кого оно затронуло? Кому оно было выгодно? Кто заплатит самую большую цену? Кто победитель? И кто проигравший?

Отвечая на эти вопросы, лучше всего помнить о следующих участниках события: очевидцы, эксперты и те, кто готов дать свои объяснения. Очевидцы могут предложить вам живую картину произошедшего; эксперты – официальную версию и достоверные обоснования; «объясняющие» могут рассказать предысторию и предоставить необходимый контекст.

Когда я готовил материал про стрельбу в школе в Сан-Диего, мне удалось поговорить со всеми тремя категориями: с полицейскими и врачами Красного креста (эксперты); с соседями мальчика, расстрелявшего других учеников, школьными психологами и учителями («объясняющие»), и с теми, кого произошедшее затронуло сильнее всего, то есть другими учениками (очевидцы).

К сожалению, стрельба в школе становится не таким уж редким явлением. Но за каждым из эпизодов стоит важная история, освещающая тот аспект жизни, к которому мы не хотим привыкать (по крайней мере, я надеюсь, что к такому мы никогда не привыкнем). Так как же нам писать подобные истории, делиться подробностями и оставаться человечными? Ответ прост: нельзя предлагать легких ответов, клише и избитых аргументов. Разговаривая с экспертами, очевидцами и теми, кто предлагает свои объяснения, мы на самом деле пытаемся понять себя и собственную природу.

РАСПРОСТРАНЕННОЕ МНЕНИЕ ОБ ОЖИДАНИЯХ…

Абсолютно всем интервьюерам рано или поздно открывается истина: все мы автоматически чего-то ожидаем от собеседников. Этого невозможно избежать. Даже ученые делают предположения, начиная эксперимент. Хорошие ученые обращают внимание на то, корректными ли были их первоначальные допущения, и перестраивают ход исследования соответствующим образом. Хорошие интервьюеры обязаны оценить границы своих предубеждений до начала интервью и быть готовыми отказаться от них или по крайней мере перестроить их в ходе интервью. Вернусь к своему интервью с Диззи Гиллеспи. Я тогда автоматически решил, что сам его приезд в наш город достаточно необычен, чтобы редактор газеты дал мне задание с ним поговорить. Я предположил, что у меня получится хороший материал только потому, что его героем станет человек с узнаваемым именем. И на том, как говорится, спасибо. Редактор согласился. Но затем мне нужно было нырнуть поглубже и понять, почему я хотел взять у него интервью.

Почему мы хотим взять интервью у знаменитостей? Чего мы ожидаем от них? Какой оригинальный вопрос мы можем задать, чтобы не повториться в тысячный раз? Что можем предложить, что не предлагалось раньше? О чем спросить, чтобы лишний раз не закреплять клише и мифы? (Журнал People, я к вам обращаюсь!)

Мир был бы гораздо лучше, если бы репортеры задавали себе подобные вопросы, прежде чем заново пересказывать то, что все мы слышали уже миллион раз.

Справедливости ради нужно сказать, что заглянуть чуть глубже не всегда бывает просто. Когда известный человек прибывает в город, это событие обычно очень тщательно продумано, чтобы широкая общественность не дай бог не увидела хоть краем глаза нечто не входящее в рамки проработанного до мельчайших деталей образа.

Именно так оно и было, когда в город приехал знаменитый радиоведущий Вольфман Джек и мне дали задание взять у него интервью в номере отеля. Вольфмана Джека все знают по фильму «Американские граффити» (American Graffiti), и я с нетерпением ждал того момента, когда смогу поговорить с ним о рок-музыке и его карьере. Я даже надеялся, что уговорю его «повыть на луну», как он делает на радио. Если вы никогда не слышали его имени, просто посмотрите «Американские граффити», и вы увидите, каким кумиром он был в течение долгих лет.

Но, когда я прибыл в отель, его помощник проводил меня в комнату, в которой было как минимум десять других журналистов и фанатов (особой разницы между ними я не заметил). Мы прождали в гостиной его роскошного номера около часа, после чего знаменитый радиоведущий вышел из одной из спален, немного ссутулившись и притворяясь, что курит сигару на манер «Граучо» Маркса[6]. Никто из нас не рассмеялся (зрелище было скорее странноватое, чем забавное), и тогда он выпрямился и обозвал присутствовавших занудами. Дальше было только хуже. Он дал групповое интервью, в котором журналистам позволили задать по одному вопросу и получить автограф на открытке с изображением знаменитого радиоведущего. После чего, крайне раздраженный, он ушел.

Автограф, который он оставил мне, выглядел так: «Это тебе, Дин, ну блин!» – и свое имя чуть ниже.

Меня никто не дразнил «Дин, ну блин» со школы, класса так с третьего.

Ну, приехала звезда в город. Но на самом деле причины написать об этом событии просто не было. Не о чем было рассказать, никакой историей и не пахло. Вместо статьи мы поместили в газету его фото и длинную подпись под ним. Дин, ну блин. Тоже мне.

В случае с Гиллеспи я начал потихоньку паниковать, как только услышал, что он согласен на интервью. О чем новом можно у него спросить? Как спасти свое эго и не выглядеть полным идиотом? Мне не было и 30. Ему 60 с лишним. Я мало знал о джазе, а когда начал наводить справки, и вовсе узнал, что Гиллеспи придумал свой собственный стиль под названием «бибоп» (и поэтому назвал свою автобиографию To Be or Not to Bop). Все, кто когда-нибудь видел его на сцене, знали, что он играет на гнутой трубе, то есть ее раструб направлен вверх под углом 45 градусов, а также что он сильно раздувает щеки. Я чувствовал, что ни о том, ни о другом спрашивать не стоило, потому что об этом у него наверняка спрашивал каждый встречный и поперечный.

Вот такое продумывание хода интервью заранее и отличает полезное / интересное / осмысленное / важное интервью, в котором вы на самом деле вовлекаете человека в глубокий и значимый разговор, от рутинной тягомотины / «я все это уже сто раз слышал» / «зачем вы тратите мое время» – такое интервью с тем же успехом может взять даже наполовину обученный орангутан.

О ВАЖНОСТИ ПОЛИФОНИИ МНЕНИЙ

Как я уже говорил выше, интервью – один из способов рассказать историю. Хитрость в том, что в этом случае рассказывать историю приходится совместно с кем-то еще. У вас в голове может быть очень условная схема, скажем: «Я хочу написать историю о том, как человек узнает, что его усыновили, и решает найти биологических родителей». Или: «Хочу написать историю о том, как мечтаю дать сотруднику службы транспортной безопасности по морде». Этого будет достаточно, чтобы запустить процесс написания текста. Поэту может прийти в голову описывать темное небо над горизонтом или собственную непроглядную меланхолию. Писатель может исследовать, как Роберт Фрост, почему от какого-то эпизода его жизни у него в горле встал комок. Иногда все довольно просто.

Однако чаще всего нам нужен чей-то посторонний взгляд или свидетельство очевидца. Порой мы пишем о каких-то событиях, но у нас не хватает времени на то, чтобы наводить справки, искать информацию в интернете или размышлять о замысле. Иногда мы пишем материал только для того, чтобы рассказать читателям о произошедшем. Но даже в этом случае нам нужно определить, с кем лучше поговорить, и задать этим людям правильные вопросы. Без чужих голосов у нас получится сухой отчет, а не история.

Лет через 20 после того материала о Диззи Гиллеспи со мной случилась еще одна история, связанная с джазом. В последние годы в большой церкви в центре Сан-Диего по субботам проводились джазовые вечерние службы. Я любил джаз и был не против время от времени заглядывать в церковь, поэтому решил посетить и одну из таких служб. Судя по всему, это был интересный коллаж весьма противоречивых явлений, а стоит мне почуять несообразность, парадокс или конфликт, у меня моментально срабатывает рефлекс: нужно об этом написать.

Во время службы все мне казалось удивительным и интересным. Черно-белые фотографии Лайонела Хэмптона, Майлза Дэвиса, Билли Холидей и Моуза Эллисона, проецируемые на стену, запредельный талант джазового трио (я не вру: одной рукой пианист бил по клавишам, а второй держал саксофон и нажимал на кнопки. Никогда такого не видел. В другие вечера то же самое трио выступало в лучших клубах Сан-Диего); искренность священника; разнородность немногочисленных прихожан (бездомные с улицы сидели рядом с блестяще образованными знатоками джаза) – все буквально кричало: «Об этом можно написать прекрасную статью!»

Я кое-что почитал о джазовых вечерних службах, проводившихся в других частях страны (с участием Дюка Эллингтона, Уинтона Марсалиса, Дейва Брубека), и понял, что та, которую я посетил в Сан-Диего, была еженедельной, а это скорее редкость. Еще одна причина сделать этот материал – событие было необычным.

Я составил список людей, у которых хотел взять интервью (то есть определил ключевые фигуры), и пометил, почему мне нужны именно они. Оказалось, что основных причины было три (помните три категории собеседников, о которых я писал выше?). Рассмотрим их по отдельности:

1. Мне нужна была официальная точка зрения, и я решил, что голосом «официальной власти» станет пастор. Он мог объяснить мне смысл проведения таких служб, какие цели преследовала церковь, как ему лично удавалось примирять внутри себя восприятие джаза как стиля музыки, рождающегося в прокуренных, насыщенных парами спиртного залах, где люди, очевидно, пели далеко не церковные гимны, с решением привести представителей именно этого стиля в столетнюю церковь с витражными окнами, скамьями без столов, крестом в конце прохода, хлебом и вином на Святое причастие. Какова официальная версия?

Цель интервью с экспертом или официальным лицом состоит в том, чтобы получить голос авторитетного человека, который может объяснить происходящее. Такой источник необходим вам для того, чтобы история была корректной, а также чтобы в вашу историю могли поверить читатели и зрители. Не имело большого смысла спрашивать у первых попавшихся людей, что они думают о таком сочетании несочетаемого (хотя, сами знаете, тележурналисты постоянно так делают. Что думает обыватель в торговом центре айовского города Дюбьюк о Евросоюзе? Да кому какое дело?). Помните, что официальная версия в конечном счете может оказаться искаженной. Высокопоставленные лица могут лгать или полагаться на рассказы недобросовестных очевидцев. Но вам необходимо с чего-то начать.

Как сказал Боб Вудворд[7], цель состоит в том, чтобы «получить лучшую из версий правды, доступную на данный момент». Формулировка «лучшая версия из доступных» обычно подразумевает, что точек зрения будет много и официальный взгляд на события – это одна из них.

2. Моей истории нужны были не только факты. О зарождении традиции джазовых служб я уже узнал на сайте церкви. Я знал и то, что эта церковь одна из немногих в Сан-Диего была свидетельницей становления города. Знал о том, как люди стали уезжать из города и число прихожан в той церкви резко упало, но теперь население возвращалось, и появился шанс переосмыслить роль церкви. Это все факты, которые можно было проверить.

Теперь мне нужны были эмоции, подробности, краски, восторг и сострадание. Нужно было что-то человеческое.

Поэтому я побеседовал с пианистом. Он был одним из лучших джазовых музыкантов в городе, мог раскачать любую публику. Как этому парню удавалось переключаться с исполнения слегка оживленной версии песни «Никто не знает бед моих»[8], пока люди стоят в очереди на причастие, на композицию «Что я сказал»[9], которую всего несколькими часами позже он играет в алкогольном чаду джазового клуба? Как его нашел пастор и как ему удалось убедить пианиста, что все это хорошая идея? Подробности, рассказывающие о человеческих чувствах, помогают читателям нарисовать картину в своем воображении и начать интересоваться героями. Подробности делают вашу историю правдоподобной.

Еще я поговорил с приглашенными музыкантами, которые заглядывают на эти службы в те дни, когда приезжают сыграть поздний концерт в Сан-Диего. Один из них никогда прежде не бывал в церкви и все ждал, что к нему из всех щелей поползут змеи. Но ни одна не выползла.

3. Однако до сих пор в моей истории не появились самые ключевые фигуры. Прихожане. Как люди, еженедельно приходившие на мессу, воспринимали это сочетание джаза и проповеди? Зачем они приходили? Вот что они ответили мне на эти вопросы. Для некоторых прихожан это единственный положительный опыт посещения церкви за всю жизнь. Для других это лучшее джазовое событие в городе (что вполне может быть правдой!). Для третьих это шанс услышать и проповедь, и музыку в таком необычном месте. Как минимум для одного человека, с которым я поговорил, такие службы стали способом оправиться от ужасных детских воспоминаний о церкви, связанных исключительно с насилием и лицемерием.

ДОМАШНЯЯ РАБОТА

Я еще расскажу обо всем этом подробно и занудно в главе 3, но исследование – необходимая работа на каждом этапе процесса интервьюирования. Вам, вероятно, не нравится слово «исследование», потому что оно сразу наводит на мысль о лаборатории или напоминает о групповой работе над школьным проектом. Тогда придумайте любое другое слово или словосочетание: наведение справок, подготовка, домашняя работа, спасение от стыда и унижения. Даже для того, чтобы добиться интервью, необходимо многое узнать. Подготовка поможет вам понять, с кем вам важно поговорить и чего от собеседника можно будет добиться. Она может включать в себя самое обычное изучение статей, опубликованных этим человеком, просмотр интервью, которые он давал ранее, ознакомление с материалами об этом человеке и даже короткие предварительные интервью с людьми, знакомыми с этим человеком. Мой излюбленный прием – обратиться за помощью к библиотекарю. Невозможно переоценить полезность библиотекарей и для самых поверхностных, и для более глубинных исследований. Всего несколько часов работы перед встречей с собеседником могут сделать из хорошего интервью по-настоящему выдающееся.

Я могу повторять вновь и вновь до бесконечности: история не будет полной, если вы не поговорите с людьми, на которых тема вашего материала оказала наибольшее воздействие.

Если вы пишете художественную прозу, вам тоже придется брать у кого-то интервью. Работая над романом о гонках на собачьих упряжках Iditarod на Аляске, помните, что ваше исследование не будет полным без разговора с теми, кто хотя бы немного в этом разбирается (эксперты). Вам нужно поговорить с участниками таких гонок, чтобы как можно точнее описать усталость, мороз, счастье дойти до финиша и не быть съеденными своими собаками. И конечно, вам стоит опросить как можно больше вовлеченных людей, просто чтобы побольше узнать по теме, познакомиться с уникальным языком гонок, услышать о проблемах, о существовании которых вы даже не догадывались. В идеале неплохо было бы узнать точку зрения самых главных заинтересованных «лиц», то есть собак, но на их языке умеют разговаривать далеко не все.

ПОИСК ИСТОЧНИКОВ: ПОЧТИ КАК СКОНСТРУИРОВАТЬ РАКЕТУ

В своей книге «Журналист и убийца» Джанет Малкольм[10] заявляет, что журналист прибегает к хитростям, предательствам и лжи, чтобы заставить собеседников поговорить с ними. Буквально в самом начале она утверждает: «Каждый журналист, который не слишком глуп и самонадеян, чтобы замечать, что происходит вокруг, знает, что его действия не могут быть оправданы никакой моралью. Он подобен мошеннику, который наживается на людском тщеславии, невежестве или одиночестве, втираясь в доверие, а затем предавая их без зазрения совести».

Чуть ниже она пишет: «Несоответствие между заявленными и реальными целями интервью всегда шокирует его участника»[11].

Все мы, по мнению Малкольм, лжецы и предатели.

Нечто подобное в своей книге «И побрели в Вифлеем» пишет Джоан Дидион: «Моим единственным преимуществом в работе репортером было то, что я настолько мала в размерах, настолько скромна по темпераменту и настолько невнятно и невротично формулирую мысли, что люди обычно забывают, что мое присутствие идет вразрез с их насущными интересами. А именно так это всегда и происходит. Вот что нужно запомнить раз и навсегда: писатели всегда кого-то предают»[12].

Я, само собой, не согласен. Разве мы всегда вводим собеседников в заблуждение, чтобы уговорить их пообщаться с нами? Конечно нет. Бывало, я вел с людьми разговоры, которые потом превращались в интервью, но я не жульничал и не обманывал их.

Когда дети были маленькими, жена часто отводила их в школу, а я забирал по вечерам и приводил домой. Однажды, ожидая детей на школьном дворе, я заметил, что стою рядом с соседом. Мы были знакомы постольку, поскольку наши дети дружили. До переезда в Сан-Диего они с женой работали над ракетными программами совместно с НАСА, но компания, которая их наняла и перевела в Сан-Диего, резко прикрыла ракетный отдел и покинула город. Так вот, эти соседи нигде не работали. Для меня это была загадка. Сами подумайте: какая еще семья может похвастаться сразу двумя безработными ракетостроителями?

– Как дела? – поинтересовался я, пока мы ждали звонка с урока. Строго говоря, я не собирался брать у него интервью.

– Мы справляемся, – ответил сосед. – Я без дела стараюсь не сидеть.

– Без какого дела? – Я все еще не собирался – и не брал.

– Я сейчас работаю над парой изобретений. С одним уже заручился кое-какой поддержкой.

– Круто. Расскажете? – Хм-м. Становилось любопытно.

Его рассказ заворожил меня, и все закончилось тем, что мы с детьми так увлеклись, что не заметили, как подошли к его дому.

– Хотите посмотреть? Все у меня в гараже.

Ну так. Я репортер. Разумеется, я хотел посмотреть.

Он открыл дверь в гараж, и я увидел на верстаке расчлененных кукол и гору электронной аппаратуры. Картина напоминала обложку альбома «Битлов» Yesterday and Today: как будто тут поработал мясник, только без крови.

Несколько месяцев назад они с женой посмотрели телепрограмму на тему подростковой беременности. В ней упоминалось, как на уроках полового воспитания в старших классах детей (точнее, практически исключительно девочек) заставляют носить с собой пакет с мукой, имитирующий вес ребенка, или яйцо, призванное демонстрировать хрупкость и незащищенность младенца. Таким образом школьникам показывали, каково это – заботиться о новорожденном ребенке.

Мой сосед тогда прокомментировал: «Только вот пакет с мукой или яйцо не могут никого разбудить посреди ночи».

Его жена ответила: «Так изобрети то, что сможет».

Ракетостроитель-муж принял вызов от ракетостроителя-жены.

Он записал на диктофон плач своей дочери. «От ее крика краска со стен облезает», – сказал он смеясь. Как сосед я вполне мог это подтвердить. Далее он перенес запись на микрочип, присоединил его к небольшой колонке и поместил ее внутрь одной из кукол своей дочери, чтобы казалось, что эта кукла кричит. Меня вдруг осенило, что возможной причиной постоянного плача его дочки было как раз то, что папа то и дело оперировал ее кукол. Но я решил вернуться к этой мысли позднее.

Единственным способом угомонить высокотехнологичную куклу было сымитировать кормление, вставив ключик и подержав его внутри несколько секунд. Сосед запрограммировал кукол так, чтобы они громко плакали в непредсказуемые моменты дня и ночи. А еще чип фиксировал, сколько продолжался крик, прежде чем куклу не «накормили», и отслеживал, не обращались ли с ней грубо.

– Кто еще все это видел? – спросил я, и мое журналистское альтер эго включилось на полную мощность.

– Я пристроил несколько пилотных моделей в поликлиники и местные школы. Называю я их «Подумай еще раз».

Я договорился о времени, когда можно было бы взять у него более официальное интервью. Я вовсе не хитрил. Сказал, что заинтересовался, и сосед согласился дать интервью.

Мне хотелось поподробнее узнать о его мотиве. Сосед был непреклонен: «Только не подумайте, что меня как-то беспокоят нравственные аспекты подросткового секса или социальная проблематика нежелательной беременности. Дело тут вовсе не в альтруизме или этике, – сказал он. – Я просто пытаюсь прокормить семью». Мне хотелось знать механизм работы электроники, процесс сборки пилотных моделей, хотелось услышать о его планах.

А еще я знал: мне необходимы другие точки зрения. С кем еще поговорить и почему? Кто здесь ключевые фигуры? Снова я сделал список экспертов (в этом случае им был мой сосед), очевидцев (школьников и школьниц, которые могли описать свой опыт ухода за кричащей куклой) и тех, кто мог дать объяснения (учителя и социологи, способные предоставить контекст).

Мне необходимо было понять, насколько серьезно стоит проблема беременности у подростков и может ли нечто вроде орущей куклы существенным образом повлиять на ситуацию. Я поговорил со школьными учителями и сотрудниками клиник репродуктивного здоровья, приступившими к использованию пилотных моделей. И что самое важное, я взял интервью у старшеклассниц, которым пришлось взять кукол под свою ответственность на 24–48 часов. В это время они могли орать в самый неожиданный момент вне зависимости от того, где находится девушка: на свидании, на работе, на концерте или в кино, в ресторане или спит в своей постели. («В жизни сексом заниматься не буду», – сообщила одна старшеклассница.) Больше всего этот продукт должен повлиять именно на учениц старшей школы, так что в их мнении я нуждался больше всего.

Услышав все эти мнения и будучи уверенным, для чего мне нужно было каждое из них, я мог рассчитывать на лучшую из доступных мне на тот момент версий истории. Никаких уловок, обмана, предательств и шока, когда история увидела свет.

Материал был опубликован в The New York Times, и уже на следующий день после выхода номера к дому моего соседа съехались машины новостных агентств и репортеры со всего света.

Визжащая кукла-младенец, зачатая у него в гараже, теперь широко используется в мире. Порой кажется, что удержать ребенка от ранней беременности под силу только ракетостроителям.

Работая над любой историей, я первым делом составляю список (на бумаге, в телефоне или даже в голове, но первые два варианта куда лучше) всех тех, с кем мне необходимо поговорить, чтобы собрать побольше точек зрения.

Я в буквальном смысле пишу на листке бумаги:

«Кто эксперты?»

Затем я методом мозгового штурма просто набрасываю варианты потенциальных собеседников (конкретные имена, если они мне известны, но чаще всего категории людей. В случае с джазовой вечерней службой я пометил, например, «пастор», «другие церковные деятели, которые проводили такие службы», «распорядители», «историки», «исследователи музыки / знатоки церковных правил» и т. д.).

«Благодаря кому это произошло?»

Далее я пытаюсь выяснить, кто участвовал в событии, начиная от организатора и заканчивая помощником по административной части[13]. Подробнее об этом мы поговорим позже, но эти помощники – едва ли не лучшие источники информации в мире. Обычно они знают буквально все.

«Кто участники события?»

Затем я составляю список людей, которые исполняли то, вокруг чего строится история. В истории с плачущей куклой это, собственно, муж и жена, мои соседи.

«На кого повлияло это событие?»

Я перечисляю всех, на кого, по моему мнению, произошедшее повлияло в большей или меньшей степени.

«Кто может стать “голосом” этого события, его человеческим лицом?»

Скорее всего, это будет кто-то из уже перечисленных выше людей. Примерно об этом процессе говорил Айра Гласс из радиопередачи «Американская жизнь» (This American Life), описывая работу над материалом об иммигрантах из Мексики, трудящихся на одном из заводов по фасовке мяса в Америке[14].

«Мы искали именно непосредственных участников, – сказал он. – Людей, которые работали на фабрике, когда прибыли мексиканские рабочие, и самих мексиканских рабочих, которые все еще трудятся. Нам нужны были люди, присутствовавшие на месте событий, руководство фабрики, а также те политики, которые участвовали в событиях в течение стольких лет. Мы нарисовали небольшую “карту” этой истории и спросили себя, кого нам было бы интересно услышать. А потом просто пошли разговаривать и фиксировать информацию: кому-то звонили, а иногда даже приходили к людям домой»[15].

Выше я уже упоминал, что освещал трагедию со стрельбой в одной из школ Сан-Диего. По пути в школу я нарисовал у себя в голове небольшую карту событий, умозрительный список участников, у которых мне нужно было взять интервью. Пятнадцатилетний мальчик принес в школу оружие, убил двоих и ранил еще тринадцать человек. Таковы были факты. Я знал, что обязательно должен поговорить с полицией и аварийной бригадой, школьным руководством, учителями, очевидцами, школьниками, которые знали открывшего огонь парня, и школьниками, которые знали пострадавших. Я понимал, что другие точки зрения тоже появятся, но те, о которых я вспомнил с ходу, были источниками информации «первой необходимости». Это были ключевые фигуры, которых я смог выявить прежде других.

Когда я прибыл на место, многие из тех, с кем я хотел поговорить, оказались совсем рядом, за полицейским ограждением. Я смог поговорить с большинством из них уже в течение первого часа. Потом я попытался расширить радиус поиска собеседников. Кто еще? Я заметил неподалеку группу молящихся людей и решил поговорить с членами и лидерами школьных религиозных групп. Потом я подумал о соседях мальчика с ружьем. У меня был его домашний адрес, так что я направился прямо в его жилой комплекс и начал опрашивать там всех, кого мог.

Но через несколько часов я почувствовал, что меня прибивает к земле. Я ничего не ел с шести утра, и содержание сахара в крови упало ниже некуда. Я нашел в окрестностях закусочную и заказал несколько тако. Просматривая записи, я понял, что не получил полной картины от школьников, не оценил воздействие, которое на них оказала произошедшая трагедия. Я раздумывал, не вернуться ли к школе, но вдруг увидел группу из пяти подростков и двух взрослых, которые заходили в закусочную. Лица подростков были в красных пятнах, щеки залиты слезами. Они несли в руках новые мягкие игрушки с еще не оторванными бирками. Я сделал вывод, что ребята только что вышли со встречи со школьным психологом, посвященной работе с горем или травмой.

Я проследил, как они заказали еду и сели за стол. Затем я подошел и представился одному из взрослых.

– Я репортер, работаю над материалом о том, что сегодня произошло в школе. Можно ли поговорить с ребятами всего несколько минут?

Мужчина кивнул в сторону подростков и сказал:

– Как они сами решат.

Школьники поделились со мной ощущениями о том, какой была школа до стрельбы и что, по их мнению, изменится на следующий день.

– А что насчет вас самих? Вас как личностей? – спросил я. – Что сегодня изменилось для вас?

Одна девочка крепче прижала к себе плюшевого мишку и сказала:

– Сегодня я слишком быстро повзрослела.

Этими словами я закончил свой материал.

Был еще один источник, у которого мне важно было взять интервью, по мнению The New York Times, и я попытался. Как бы. Редактор хотел, чтобы я справился о состоянии пострадавших, которые еще оставались в больнице с огнестрельными ранениями, и получил комментарии их друзей и родственников, ожидавших в коридоре хирургического отделения. Я поговорил с медсестрой, подтвердил имена пострадавших, находившихся в отделении, и уточнил их состояние.

Я стоял у входа в приемный покой, где собрались их друзья и родственники, и, когда к нему направлялись новые люди, я представлялся и просил их поинтересоваться в приемном покое, не хочет ли кто-то из близких поговорить в коридоре с репортером по поводу стрельбы. Большинство отвечали, что спросят, но никто ко мне так и не вышел. Я решил, что зайти самому в приемный покой будет навязчиво и нечутко.

Я спросил медсестру, не может ли она спросить кого-нибудь в приемном покое, не захотят ли они выйти ко мне для небольшой беседы, но она ответила: «Ни за что». Поэтому я сообщил в редакцию, что нам придется обойтись без этого взгляда на произошедшую трагедию.

Самое важное в любом интервью – знать, для чего в первую очередь вы разговариваете с теми или иными людьми. Понимание собственной цели напрямую повлияет на то, удастся ли вам добиться чего-то полезного, и определит, насколько вам придется постараться, чтобы разговорить собеседников. Читатели могут представить ужас и горе, которое испытывали близкие пострадавших тогда в больнице, и с точки зрения этики я вовсе не был уверен, что их мнение стоило того, чтобы вторгаться в их жизнь. Поэтому я решил больше не тратить силы на попытки уговорить их побеседовать со мной. Они добавили бы моему материалу интересное эмоциональное и человечное измерение, но, в противовес заявлениям Джанет Малкольм и Джоан Дидион, я не хотел превращаться в человека, который станет добиваться такого интервью несмотря ни на что.

Ваши собственные человеческие качества значат не меньше, чем человеческие качества ваших потенциальных собеседников.

С кем вы хотите поговорить? Почему? Чем четче вы отвечаете на эти вопросы, тем лучше вы будете подготовлены к следующему шагу.

Встреча «бестолкового» с «безрассудной»

Дэвид Грин с Национального общественного радио берет интервью у Крисси Хайнд из рок-группы The Pretenders

ЭФИР ОТ 6 ОКТЯБРЯ 2015 ГОДА

Лучший способ научиться искусству интервью – это смотреть и слушать интервьюеров в работе. Точно так же, как деконструируют текст, чтобы посмотреть, почему он работает или не работает, полезно разбирать разные интервью на части и изучать их. Так можно понять, насколько хорошо интервьюер был подготовлен, насколько находчив, насколько готов к импровизации, как четко придерживался цели (и была ли эта цель вообще), насколько готов воспринять энергетику собеседника и какова была структура интервью в целом. Приведенное в качестве примера интервью, которое Дэвид Грин взял у Крисси Хайнд в утреннем шоу Национального общественного радио, – это настоящая классика. Если вы все еще с ним не знакомы, я настоятельно рекомендую прочитать и прослушать полное интервью, потому что сейчас я сосредоточусь на отдельных моментах, а все остальное дам в виде пересказа[16].

Многие слушатели подвергли это интервью резкой критике, но другим показалось, что оно раскрыло удивительный характер Крисси Хайнд. Независимо от того, как отнесетесь к нему вы сами, его можно считать примером разговора, в котором интервьюер не обращает должного внимания на своего собеседника. Хайнд не просто намекает, что не хотела бы отвечать на определенные вопросы, она говорит об этом открыто. Но ведущий продолжает гнуть свою линию. Возможно, Грин был уверен, что поднимаемые им темы важнее, чем уровень комфорта его гостьи, но при прослушивании интервью мне лично так не показалось. Я скорее сделал вывод, что он просто глух к тону собеседницы и ее словам.

Так почему же Грин хотел с ней побеседовать? Хайнд на тот момент только что опубликовала книгу своих мемуаров под названием «Безрассудство: моя жизнь в группе The Pretenders» (Reckless: My Life as a Pretender). По этой самой причине интервью и состоялось. Но вспомните: чуть раньше я утверждал, что очень важно знать, для чего ты берешь интервью. Если только для того, чтобы прорекламировать книгу, то издательство должно купить рекламное время. Она – рок-звезда, она написала книгу, и некоторые факты из этой книги смутили или расстроили некоторых людей – все это хорошие основания для эфира. Но на протяжении всего интервью его цель так и не становится ясна слушателю. Как мы понимаем, работа интервьюера состоит в том, чтобы выйти за рамки рекламных обязательств и копнуть немного глубже.

В интервью Грина много сомнительных моментов. Во-первых, если вы начинаете радиопрограмму с предостережения в духе «Сразу предупреждаю, брать интервью у Крисси Хайнд – задачка не из легких», знайте: плохо ваше дело. А еще он называет ее «девчонкой со Среднего Запада», хотя на тот момент ей было 64.

В самом начале он вспоминает, как Крисси рассказывала о любви к рок-н-роллу, возникшей еще в раннем детстве. В своей книге она пишет, что видела группу The Rolling Stones живьем и мечтала заполучить какой-нибудь сувенир на память о концерте.

ГРИН: Мне понравилась та часть, где вы рассказываете, как чуть ли не доску от пола оторвали после концерта The Rolling Stones и забрали себе на память.

Я понимаю, чего он хочет добиться, заводя об этом разговор, я сам прибегал к подобным методам (с переменным успехом), но в этом случае существует колоссальный риск того, что вы просто процитируете слова, написанные или сказанные вашим собеседником ранее, не задав собственно вопроса. Есть надежда, что ваш источник поймет намек и пустится в подробные разъяснения. По ответу Крисси вы увидите, что попытка ведущего провалилась.

ХАЙНД: Да. Хотите, чтобы я повторила историю? Не понимаю, в чем вопрос.

Очевидно, ей совсем неинтересно углубляться в рассказ о том, что уже описано в книге. Поскольку интервьюер не задал ясного вопроса, она резко уходит в оборону.

ГРИН: Да, конечно, хочу. Даже очень. Что…

И снова понимаю, чем занимается Грин, потому что сам бывал в подобных ситуациях. Он пытается восстановить контакт, вернуть дружелюбие и взаимопонимание, разговорить ее на тему любви к «Роллингам». Ядром этого интервью является не какой-либо вопрос. Грин просто пытается раскрыть ее личность. Но она говорит, что не хочет пересказывать то, что описано в книге. Несколько раз она повторяет: «Мне не хотелось бы устраивать здесь чтения моей автобиографии».

Многие писатели, которых приглашают поговорить об их новых книгах, без особого труда соглашаются повторить уже написанное в книге. Для них это хороший способ привлечь потенциальных читателей. Однако здесь важно то, что Хайнд уже во второй раз в открытую говорит Грину, что ей неинтересно пересказывать уже написанное. Ему стоило бы оставить эту тему и перейти к чему-нибудь другому. Резонный вопрос (не для интервью, конечно) – почему Хайнд вообще согласилась на эту беседу? Судя по всему, она обязана была дать это интервью в качестве рекламного мероприятия по контракту с издательством. Не вызывает сомнений тот факт, что участие Крисси в этой программе скорее вынужденно. В конце концов ведущий меняет тему, но динамика разговора от этого вовсе не меняется в лучшую сторону.

ГРИН: В книге есть история о том, как вы столкнулись с бандой байкеров. Не могли бы вы рассказать о той ночи, когда вы оказались в заброшенном…

ХАЙНД: Нет, я не собираюсь пересказывать истории из книги.

Опять же, я понимаю его действия. Он был в курсе дебатов, разразившихся вокруг той главы автобиографии. Но если бы он был внимательнее к словам Хайнд, то сформулировал бы вопрос совсем иначе. Он не стал бы просить повторить то, что прочел в книге. В первой части интервью Хайнд не менее шести раз говорит, что не хочет пересказывать написанное.

На этом этапе лучшим решением со стороны Грина было бы вывернуть на более общие темы, а не настаивать на пересказе скабрезной истории. Кто-то должен быть главным в интервью, и лучше, чтобы это был интервьюер, но существует большая разница между главенствующей позицией в разговоре и полной глухотой к тому, что говорит собеседник.

Надо отдать должное Грину: он пытается спасти положение, предлагая ей рассказать историю более подробно, чем она описана в книге, но это довольно неуклюжий ход. Я далеко не поклонник фраз наподобие «Расскажите поподробнее о…» или «Поговорим поподробнее о…». Они вызывают подозрение, что интервьюер просто ленится. Задайте вопрос. Не заставляйте собеседника самого догадываться, чего вы от него хотите.

ГРИН: Я хотел дать вам возможность описать то, что произошло…

ХАЙНД: Ну а я не буду ничего описывать, потому что все это уже описано в книге. Я только могу сказать, что никогда не называла то, что со мной случилось, изнасилованием, вообще ни разу не использовала это слово, и в книге его нет.

ГРИН: Я подумал, может быть, я могу процитировать пару строк из книги, если… если такой вариант вас больше устроит?

Складывается впечатление, что он буквально зациклился на этой теме. Вероятно, это то самое «для чего» его интервью. Мне такой подход кажется очень нечутким. И все же зачитать прямо из книги – весьма разумное предложение. В этом случае не остается места интерпретациям и домыслам. Ведущий нашел, на что нажать, выбрал провокационное утверждение и ждет, что собеседница начнет уточнять и пояснять.

Вскоре после этого у них появляется возможность продолжить беседу в более продуктивном ключе, но вместо этого они снова сворачивают на скользкую тропу.

ГРИН: Насколько я помню, в интервью лондонской газете The Sunday Times вы сказали следующее (зачитывает): «Если я сама в пьяном виде расхаживаю в нижнем белье, то кто же еще может быть виноват?»

ХАЙНД: На что это вы намекаете? Почему задаете мне такие вопросы?

Теперь Хайнд кажется смущенной, раздраженной, еще немного – и по-настоящему рассвирепеет. Это что, допрос? Ее просят защищать свою позицию? Или говорить от лица всех женщин? Теперь можно официально заявить, что интервью провалено, потому что гостья уже много раз сказала, что не станет пересказывать написанное в книге, но ведущий все равно упорствует и уже заставляет ее занять оборонительную позицию из-за комментария, который, кажется, преуменьшает ответственность за сексуальные преступления. Вместе с тем становится еще непонятнее, для чего берут это интервью. Отсюда мог последовать более обобщенный разговор о комментариях в социальных сетях, о шейминге, о праве рассказывать свою историю так, как ты ее видишь. Вместо этого ведущий просто теряет контроль над происходящим в студии. Интервью так и не возвращается в нужную колею.

Хайнд сразу дала понять, что не собирается особенно сближаться с Грином. Если бы Грин был более внимателен, он бы перевел тему и попытался узнать ее отношение к более общим вопросам. Кроме того, она не скрывала, что не собирается разыгрывать фарс и притворяться, что они с Грином пара приятелей, которые пришли в студию почесать языком. Кажется, именно на это и надеялся Грин. Но для Хайнд, совершенно очевидно, это было всего лишь обязательством по контракту. Интервью просто больно слушать.

Если бы Грин лучше подготовился, он понял бы, что Хайнд не собирается с ним дружить. Если бы он внимательнее слушал ответы гостьи, он бы просто оставил в стороне тему сексуального насилия и перешел к следующей, если уж Хайнд в открытую сказала, что ее мало интересует, как истолкуют ту историю в мире. Приди к нему Дональд Рамсфелд, который увиливал бы от вопросов о причинах нападения США на Ирак, или Берни Мейдофф, который не признавал бы, что разрушил своей финансовой пирамидой тысячи жизней, тогда Грину любыми правдами и неправдами нужно было бы копать внутрь, не давая собеседнику сорваться с крючка. Но перед ним сидела рок-звезда, рассказавшая о случае сексуального насилия в терминах, противных современному определению изнасилования, и она не собиралась добавлять хоть слово к тому, что уже написала в книге. Чего ради упорно придерживаться этой темы? Она – рок-звезда, написавшая мемуары. Это же не «Братья Карамазовы». Невозможно изменить книгу и превратить ее в другую, и саму Крисси изменить не удастся. Ему явно следовало бы придумать более вескую причину взять у нее интервью.

2

Ноги в руки

В погоне за источниками информации

Интервью не случаются сами собой. Необходимо пойти и намеренно взять их. Обдумав, с кем и почему стоит поговорить, вы должны претворить свои мысли в жизнь. В первую очередь имеет смысл задуматься, что, скорее всего, никто не согласится поговорить с вами только для того, чтобы оказать вам услугу. Придется показать, для чего им обязательно нужно это сделать.

Мало кто просыпается утром и думает: «Интересно, кто сегодня захочет взять у меня интервью?» И начинает выкраивать время на встречу с интервьюером. Так могут думать разве что политики, специалисты по связям с общественностью и иногда первые лица организаций. Эти люди, возможно, когда-нибудь и станут вашими собеседниками, но чаще всего вам придется разговаривать с теми, для кого «дать интервью» – занятие далеко не рутинное. Чаще всего мы вклиниваемся в размеренную жизнь обычных людей. Даже вторгаемся. Людям приходится сдвигать все дела, чтобы впихнуть нас в свой график.

Журналист Рей Суарес говорит, что, чтобы убедить кого-то поговорить с вами, нужно заключить своего рода сделку. Соблюдение ее условий зависит от того, насколько вам можно доверять и не собираетесь ли вы «заманить [собеседников] в ловушку, подставить их или поступить с ними не по чести… Это глубоко личная сделка. Эти люди вовсе не горят желанием поговорить с вами, и вы вынуждены заниматься самопрезентацией, рассказывать, кто вы, а потом заставлять их заниматься тем, что им нравится меньше всего на свете, то есть разговаривать с вами»[17].

Вы – интервьюер, и именно вам приходится делать все, чтобы подстроиться к графику и делам потенциального собеседника. Непросто уговорить человека дать вам интервью – и практически невозможно, если вы предпочитаете усложнять процесс. Много раз ко мне обращались люди с телевидения с просьбой дать интервью на какую-нибудь актуальную тему и предлагали «заскочить» к ним в студию в центре города или в самом отдаленном от меня районе. Не вдаваясь в подробности, скажу, что ответом на такую просьбу может быть только «нет». Я работаю в то же время, что и все, у меня есть обязательства и личная жизнь. Если вам так важно взять это интервью, дорогой телевизионный репортер, прошу вас самого доехать до меня и не отвлекать меня от собственных занятий. Я найду на вас время. Но меня совершенно не прельщает вариант, при котором я целый час еду к вам на студию, оплачиваю парковку, после чего разговариваю с вами несколько минут и возвращаюсь к своим делам.

Я репортер, и именно я встаю в четыре утра, чтобы взять по телефону интервью у человека, находящегося на восточном побережье, где в это время семь утра. Спортивный теле- и радиоведущий Говард Коселл заходил в душевую полностью одетым и с включенным диктофоном, чтобы спортсмен мог разговаривать с ним не прерываясь. Если ты хочешь, чтобы с тобой разговаривали, максимально облегчи собеседнику задачу. И если что, будь готов оплатить химчистку.

Кто-то может предложить вам записаться на определенное время. Не записывайтесь на целый час, это слишком долго, да и вряд ли у кого-то найдется столько времени. Запишитесь на 15–20 минут. Получится дольше – прекрасно! Не отказывайтесь. Бывают исключения, но лучше рассчитывать на меньшее время, чем на большее.

ПРОЩЕ, ЧЕМ КАЗАЛОСЬ

Существует миф, что только самые неистовые экстраверты могут разговорить собеседника. Что это люди, у которых сквозь поры сочится уверенность в себе, которые без стеснения подходят к незнакомцам и выуживают из них то, что при других обстоятельствах те не сказали бы и под пытками. Это совершенно не так. Среди журналистов, конечно, есть те, кто не испытывает робости перед незнакомыми людьми, но в большинстве своем мы вовсе не такие. Мы отлично осознаем, что, чтобы взять интервью у незнакомца, требуется терпеть дискомфорт, часто усилием воли.

Нам всем порой приходится покидать свою зону комфорта, чтобы добраться до самой сути вещей. Св. Франциск Ассизский говорил: «Начните делать самое необходимое, затем сделайте то, что можете, и в результате вы увидите, что делаете невозможное». Не такая уж плохая мантра для берущего интервью.

Именно в таком настроении я приступил к истории о серийном убийце, который скрывался на юге Калифорнии.

В 1980-х годах Калифорнию терроризировал серийный убийца, известный как Ночной Странник. Он вламывался в дома по ночам, истязал, насиловал и иногда убивал их обитателей. Иногда он рисовал сатанинские пентаграммы на зеркалах, прежде чем скрыться.

Я тогда работал фрилансером недалеко от Сан-Диего, и, когда Ночной Странник напал на пару из Мишен-Вьехо, городка, располагавшегося менее чем в двух часах езды от моего дома, мне позвонили из отдела новостей и попросили выехать на место. В том конкретном случае на одну из жертв напали и жестоко изнасиловали, но ей удалось спастись.

«Мы уже знаем, что произошло, – сказал редактор. – Нам нужен материал о том, что творится с районом, в котором появляется кто-то вроде Ночного Странника. Каковы сейчас настроения в округе, когда все знают, что этот человек еще на свободе?»

Признаюсь, сначала я думал, что мне вряд ли удастся написать этот очерк об объятом ужасом районе. Захотят ли жители со мной разговаривать, особенно зная, что злодей все еще не пойман? Тот случай многому меня научил.

Подумайте, к чему прислушаться: к разуму, к чувству неловкости или к интуиции

Хорошо, не буду спорить: иногда взять хорошее интервью удается благодаря интуиции, но чаще – нет. Многим интервьюерам непросто преодолевать диссонанс между тем, что они должны делать (или их редактор считает, что они должны), и собственным дискомфортом. Нежелание разговаривать с определенными людьми или типами людей часто напрямую связано с личным опытом, предположениями, стереотипами и нежеланием беспокоить людей. Однако мой личный опыт научил меня в первую очередь не доверять своему чувству дискомфорта. Само собой, когда собеседник скорбит, гневается или пытается успокоить близкого человека, я не стану навязываться. Но я заметил, особенно работая над материалом о Ночном Страннике, что большинство людей вовсе не против общения с репортером, если он чуток и искренне желает докопаться до правды. Сначала вы, вероятно, будете чувствовать неловкость, но все же не стоит бояться задавать вопросы тем, чей комментарий вам нужен. Нормально показывать и то, что вам неловко. В конце концов, вы такой же человек, как ваш собеседник.

По дороге в Мишен-Вьехо я думал, представляет ли мой редактор, о чем меня просит. Сам он на восточном побережье, а городок, в который я направлялся, – на западном. Это два разных мира. Он что, думает, что люди все бросят и побегут отвечать на мои вопросы? Он хотя бы примерно представляет, какой страх сейчас сковал эти края? В целом я с доверием отношусь к издателям, потому что они, по-моему, понимают, что интересно читателям, и часто лучше, чем я, видят общую картину. Но в этот раз я боялся, что никто со мной и разговаривать не станет.

Из новостных сводок я примерно представлял, где произошло то самое нападение. Я увидел на улице почтальона, представился и спросил, знает ли он, в каком доме все случилось. Почтальон махнул рукой: вон там, в нескольких домах отсюда. Я быстро прикинул список ключевых фигур, чье мнение, по моим представлениям, было необходимо для хорошего материала. Официальная версия мне была не нужна: ее уже можно было прочесть в любой газете. Мне необходимы были местные голоса, в основном голоса соседей, а также тех, кто пытается обезопасить такие районы.

Сначала я чувствовал, что идти по соседям в лучшем случае пустая трата времени, а в худшем – вторжение в частную жизнь. Возможно, в юридическом смысле вторжением это назвать было бы нельзя, но что насчет морально-этических норм? Не посчитают ли меня безнравственным репортером, пустившимся в погоню за сенсацией? А сам я захотел бы разговаривать с репортером, если бы подобное случилось на моей улице? Однако в глубине души я знал, что в редакции правы. Страх – эмоция универсальная. Называя, объясняя, показывая его, иногда мы можем установить с читателями связь. Может быть, с помощью своего материала я смогу помочь читателям лучше понять самих себя. Не исключено.

Только собрав их мнения, я мог понять суть истории. Что на самом деле произошло в окрестностях? Мне не нужно было теоретическое объяснение. Я знал, что смогу проникнуть в суть, только если сами жители мне в этом помогут.

Как убедить человека поговорить с вами? Психотерапевту может понадобиться байка из собственной жизни, чтобы помочь пациенту открыться. Врачу, возможно, придется признать, что он чего-то не знает, но собирается узнать любым путем. Журналисту может быть полезно смириться со своим чувством неловкости и постучаться в дверь к незнакомому человеку. Именно это чувство риска часто помогает нам преодолеть свои ложные предположения по поводу того, что скажет или сделает другой человек. Я думал, со мной никто не захочет говорить. Но мой начальник сказал, что сделать это придется в любом случае.

И я решил ему довериться.

Хорошо продумайте приветствие

Когда кто-то звонит в дверь или по телефону (обычно это делают желающие что-то мне продать), я даю этим людям примерно пять секунд, прежде чем принять решение, позволить ли им продолжить. За эти пять секунд они должны меня убедить. Все эти люди почти всегда отвлекают меня от чего-то более важного и почти всегда пытаются продать мне что-то совершенно не нужное. Я человек вежливый (чаще всего), но в таких случаях почти всегда говорю: «Большое спасибо, но нет». Единственным исключением был один мальчик лет 12, который, запинаясь, сказал, как только я открыл дверь: «Я хочу попытаться вам кое-что продать». Я был заинтригован. Я прослушал весь его заученный текст и купил то, что он мне втюхивал. Мне эта вещь была абсолютно не нужна, и я даже не могу вспомнить, что именно это было. Я запомнил только то, что парнишка был очень искренний, и это сработало.

Как сказал Айра Гласс: «Просто покажитесь им, пусть они увидят, что вы обычный человек»[18].

Итак, если вы хотите, чтобы незнакомый человек поговорил с вами, как вам этого добиться? Как вариант можно копировать других и бравировать напускной уверенностью в себе. Но я скорее предлагаю честно сказать человеку с самого начала, кто вы и что вам нужно. Чужие люди за версту чуют лицемерие и отрепетированное дружелюбие (спасибо Свидетелям Иеговы!). Я советую отрепетировать свое приветствие. Произнесите эти слова вслух. Так вы сразу поймете и услышите, что приветствие звучит неуклюже, или слишком длинно, или так, будто вы пытаетесь продать страховку, Иисуса или шоколадные батончики.

В истории с Ночным Странником я решил, что чем проще будет мое приветствие, тем лучше. Не нужно вдаваться в подробности; не стоит слишком давить. Будьте тактичны; не спорьте, если вам отказывают. Помните, что никто не обязан с вами разговаривать. В той ситуации люди, скорее всего, были напуганы. Как я мог одновременно уважать их страх и пытаться убедить в том, что им стоит поговорить со мной – совершенно незнакомым человеком? В конце концов, они от этого разговора ничего не выиграют.

К такому интервью вас не подготовит ни одно практическое занятие. Не нужно играть заученную роль. Нужно быть собой, нужно проявлять заботу и внимание. А еще быть настойчивым. Вам ведь важно выполнить работу.

Наконец я решил вот что: я полностью отдамся на волю случая, как тот мальчик у меня под дверью.

Я подошел к двери дома, находившегося по соседству с тем, в котором произошло нападение, и постучал. Ответа не последовало. Еще несколько минут неуверенности в себе.

Я перешел дорогу и постучался в дверь дома, стоявшего прямо напротив того, в котором было совершено нападение. Дверь открыла пожилая женщина, точнее, приоткрыла сантиметров на пять, насколько позволяла цепочка. Хозяйку едва можно было разглядеть сквозь плотную проволочную сетку. Я постарался произвести впечатление человека дружелюбного, но при этом не переборщить.

– Здравствуйте, я репортер газеты The Boston Globe, хотел бы поговорить с вами о последствиях того, что здесь на днях произошло.

Ответ не заставил себя долго ждать.

– Нет. – И женщина стала закрывать дверь.

– Я понимаю и очень не хочу вас беспокоить, – сказал я. – А не подскажете, кто, как вам кажется, мог бы поговорить со мной?

Дверь приостановилась, и через щель снова выглянул глаз женщины. «Только не вспоминай про “Парк юрского периода”», – подумал я. Женщина махнула рукой в направлении одного из домов.

– Возможно, вот они смогут, – сказала она. – Там спряталась женщина, когда ей удалось сбежать.

И дверь закрылась. Я перешел через дорогу и позвонил. Мне показалось, что дома кто-то есть, поэтому я решил немного подождать. Потом я снова позвонил и постучал. Да, внутри точно послышалось движение. Через несколько мгновений на пороге появилась женщина в халате и с полотенцем на голове. Я повторил заранее заготовленный текст, немного его расширив.

– Здравствуйте, я репортер газеты The Boston Globe, хотел бы поговорить с вами о последствиях того, что здесь на днях произошло. Насколько я понимаю, жертва спряталась у вас дома? Мне не хочется нарушать ваш покой. Может быть, вы уделите мне несколько минут и ответите на вопросы прямо здесь, у входа?

– The Boston Globe? – переспросила женщина. – Вы приехали из такой дали?

– Я работаю в Сан-Диего, – ответил я. – Мы хотели узнать, как чувствуют себя жители после того, как в районе происходит нечто подобное. Думаю, вы хорошая соседка, раз жертва пошла к вам, верно?

Женщина не раздумывала долго:

– У меня совсем нет времени стоять и разговаривать. Вы видите, я только что из душа, жду гостей. Но если вы хотите войти и поговорить на кухне, пока я готовлю ужин, то я буду не против.

Готовьтесь импровизировать

Честно скажу: ее ответ меня потряс. Ночной Странник был еще на свободе. Как она поняла, что я не он?

Но именно так часто и проходят интервью. Вам кажется, что вы знаете, что дальше, но ваш собеседник вдруг сбивает вас с толку. Это роднит интервью с рассказами: начинаешь писать одно, но повествование вдруг принимает совсем другой поворот. Если хотите, чтобы рассказ получился живым и динамичным, следуйте за ним до тех пор, пока вам удается не терять основную идею. Если же вы будете жестко придерживаться первоначальной линии, история получится и в половину не такой интересной, а кто-то может и вовсе усмотреть в ней пропаганду. Интервью редко идут так, как вы запланировали. Об этом подробнее я расскажу чуть позже, но пока представьте, что интервью берут так же, как джазовые музыканты играют на сцене: крайне внимательно и с постоянной готовностью изменить курс. Они начинают играть мелодию, но, в зависимости от поведения солистов, а порой даже от реакции публики, могут вывернуть в абсолютно любую сторону.

У меня было не больше секунды на то, чтобы решить, могу ли я позволить себе импровизацию. Я думал, для всех будет безопаснее, если мы останемся на крыльце, у всех на виду. Но женщина пригласила меня в дом.

– Я не против, – изумленно выговорил я, – если только вы сами не против.

Она открыла дверь и направилась к кухне. В итоге я пробыл там почти два часа. Она даже ужином меня накормила! Мне было очевидно, что женщина на самом деле сама хотела поговорить о произошедшем. Она еще не полностью переварила события, ужас, последствия трагедии, а я был благодарным слушателем. Женщина предоставила мне много фактов и поделилась своими эмоциями.

Я смог взглянуть на ситуацию ее глазами. По окончании интервью она меня поблагодарила. И обняла. Да, это было очень странно, но я остался признателен ей за честность, доверие и человечность. А ужин был очень вкусный.

Дайте собеседникам возможность свидетельствовать

Уговорить ее ответить на мои вопросы оказалось проще, чем я думал. Как я уже замечал в других непростых ситуациях, люди часто хотят поговорить о том, что произошло. Они хотят засвидетельствовать события.

Понятие «засвидетельствования событий» я почерпнул у Рэя Брэдбери во время интервью. Он сказал, что мы в долгу перед Вселенной за то, что «становимся свидетелями чуда». Хорошие интервьюеры предоставляют собеседникам возможность высказать то, что они наблюдали, испытали, обдумали, в чем сомневались. Хорошие интервьюеры помогают нам понять себя и других, потому что они прорисовывают контуры новых измерений. В истории про Ночного Странника я смог помочь другим облечь в слова невнятные эмоции, которые они испытывали. Это очень ценно.

Перефразируя поэтессу Мэри Оливер, иногда самое важное, что мы можем сделать как люди, – это обратить внимание и засвидетельствовать[19].

Интервью помогают нам об этом рассказать.

Вот еще несколько ключевых фигур, которым я в тот день задал свои вопросы:

Библиотекарь, которая посвятила меня в подробности местной истории и посоветовала, что почитать о местной жизни. Помните, что я недавно говорил вам о библиотекарях? Золото, а не люди.

Владелец хозяйственного магазина, который рассказал мне, насколько взлетел спрос на замки для окон и дверей и лампочки с датчиками движения.

Продавец оружия, который рассказал, как резко выросли у него продажи.

Пастор местной лютеранской церкви, который готовился к следующей проповеди, зная, что его прихожане испытывают сильный страх после столкновения с ужасной жестокостью и насилием и что они вооружились до зубов.

Думаю, все эти люди были очень рады поговорить со мной. Они видели, что я старался засвидетельствовать то, что произошло, и сами желали поделиться со мной своими мнениями.

КАК РАЗГОВОРИТЬ ЗНАМЕНИТЫХ И ПОЧТИ ЗНАМЕНИТЫХ

Один из лучших фильмов об искусстве интервью на первый взгляд никак с интервью не связан. «Почти знаменит» (Almost Famous) – это фильм о рок-музыке и ее влиянии на музыкантов, об их спутниках и поклонниках. Он отдает дань музыке и тем, кто ее любит.

Но через несколько лет после выхода этого фильма я еще раз пересмотрел его и был поражен манерой проведения интервью, которую выбрал для себя пятнадцатилетний главный герой Уильям Миллер.

В самом начале фильма Уильям хочет написать материал о рок-группе Black Sabbath в журнал Creem, но вышибала не пускает его за кулисы. Уговорить охранника пропустить нет ни малейшей надежды. Затем прибывает команда на разогреве под названием Stillwater, и Уильям решается задействовать их.

– Здравствуйте, я журналист, пишу для журнала Creem, – говорит он, поднимая вверх номер журнала.

– Враг! – кричит один из музыкантов. – Журналюга!

– Я хотел бы взять интервью у вас или у кого-нибудь из вашей группы, – говорит Уильям.

Один из участников группы матом посылает молодого журналиста куда подальше. Другой снисходительно говорит: «Мы играем для фанатов, а не для критиков», – и машет рукой на прощание.

Но Уильям подготовился даже к встрече с командой Stillwater.

– Рассел, Джеф, Эд, Ларри, – обращается Уильям к участникам группы, мгновенно завоевывая их доверие. – Мне очень нравится ваша группа. Мне кажется, песня «Больной пес»[20] – большой шаг вперед. И вы, ребята, сами продюсируете, вместо Глина Джонса. Это очень правильно. И гитара у вас там просто огонь.

Уильям поднимает вверх кулак.

– Так держать, – говорит он. А потом поворачивается и отходит от двери.

Участники группы переглядываются.

– Эй, ты куда?! – выкрикивает один из музыкантов.

– Да, вернись! Продолжай! – вопит второй.

– Я вообще-то тоже огонь![21]

А потом задняя дверь открывается, и парня затягивают внутрь.

Все остальное кино – это мастер-класс по желательному и нежелательному поведению во время интервью со знаменитостями. Очень рекомендую. Сначала Уильям думал, что будет разговаривать только с Black Sabbath, но смог сымпровизировать и обратиться к команде Stillwater. Как пел Стивен Стиллз: «Если не можешь быть рядом с тем, кого любишь, люби того, кто рядом с тобой». Уильям знал песни этой группы, подольстился к музыкантам и позволил им решать свою журналистскую судьбу.

Уговаривая известных людей дать вам интервью, готовьтесь к особым вызовам. Хорошо, если они рекламируют кино, книгу, диету, кандидата на выборах, мероприятие или новый аромат, и тогда ваше интервью интересно им как что-то вроде информативной рекламы. В противном случае вы им просто не нужны. Но вам-то они нужны. Поэтому вам придется сделать финт ушами и направить их энергию себе на пользу. Вам нужно упираться на то, что интересно им, но вовсе не обязательно вам. А еще вам нужно найти что-то, что выделит вас из череды других интервьюеров.

Придется использовать шкурный интерес собеседника. А для этого нужна подготовка.

Почему этому человеку нужно отвечать на ваши вопросы? Вот что вы должны ему объяснить. Он должен понимать не хуже вас, в чем цель интервью. А ведь эта цель должна прийти вам в голову задолго до начала интервью. Тщательно продумайте убедительные аргументы. Продемонстрируйте, что вы достаточно хорошо подготовлены, чтобы не задавать те вопросы, на которые собеседник уже отвечал тысячу раз.

Когда я пригласил Карима Абдул-Джаббара на интервью в рамках нашего «Писательского симпозиума», я решил, что в первую очередь обращу его внимание на то, о чем мы не будем говорить. «Баскетбол меня не интересует», – сказал ему я. На самом деле я сказал это его менеджеру (чуть подробнее об общении с посредниками я расскажу позднее). Это же не баскетбольный симпозиум. Это симпозиум писательский. И я хотел поговорить с ним о писательстве. А если быть еще точнее, о его писательстве. Я сказал, что хочу обсудить с ним его авторские колонки в The Washington Post и журнале Time на тему расизма, ислама, политики и применения оружия полицейскими, о его книгах для молодежи, о научно-фантастических книгах, о книгах об истории темнокожего населения и о новой его работе, о дружбе с тренером Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе Джоном Вуденом. Я хотел поговорить о чтении и писательстве, о том, почему его авторский голос важен.

Я подумал, что с вопросами о баскетбольной карьере к нему обращались очень многие. А возможно, и о его замечательной роли помощника командира корабля в фильме «Аэроплан» (Airplane). Я был уверен, что он устал говорить об одном и том же, и к тому же все это связано с его прошлым. А ведь после завершения баскетбольной карьеры в его жизни произошло много интересного.

У Абдула-Джаббара не было необходимости разговаривать со мной. Он не обделен вниманием публики. Интервью со мной не принесет пользы его карьере. Я не заплачу ему целое состояние за эту беседу. Но я решил, что не так-то часто ему выпадает шанс поговорить о чтении и писательстве. Решил, что ему захочется обсудить эти темы. И не ошибся.

Однажды я загорелся желанием пригласить на интервью одного писателя, был абсолютно уверен, что мне нужен именно он, но буквально каждый, кому я говорил об этом, начинал убеждать меня, что я в жизни его не уговорю. Он просто очень редко дает интервью, говорили они. Наконец я нашел способ обратиться к нему напрямую (так всегда лучше) и сыграл свой коронный номер. «Писательский симпозиум» всегда проходит в феврале, поэтому я предложил этому писателю выбрать дату в феврале следующего года. «Извините, – пришел ответ, – я участвую не более чем в одном мероприятии в месяц, и несколько грядущих февралей у меня уже заняты».

Он думал, что так легко от меня избавится.

Я же немедленно ответил ему: «Какой ближайший февраль у вас свободен?»

– Через пять лет, – ответил он, на этот раз абсолютно уверенный, что отделался от меня.

– Мне это подходит.

Он приехал на симпозиум через пять лет – и был великолепен. Мы с ним до сих пор поддерживаем связь.

Кроме поиска тем, интересующих самих собеседников, и настойчивости, не лишним для вас будет умение делать вопросы более личными. Не для вас личными (хотя и это иногда неплохо, главное – не быть при этом слишком надоедливыми). Личными для тех, с кем хотите поговорить – поэтому я достаточно долго работаю над приглашениями для каждого из писателей. Я стараюсь ссылаться на их произведения, вклад в литературу, уникальность. К одному приглашению я однажды приложил небольшой подарок новорожденному, когда узнал, что супруга писателя совсем недавно родила. Еще как-то раз просил одного коллегу с факультета приложить личную записку к приглашению, потому что когда-то он был профессором в том университете, в котором училась жена этого писателя. Потом просил друга одной писательницы (и моего) доставить ей мое приглашение. Словом, я выдумывал все что угодно, лишь бы придать просьбе более личный характер. Так я переставал быть безымянной организацией, которой необходимо было заполнить пробелы в рабочем графике. И потенциальные гости чувствовали, что к ним проявляют искренний интерес.

Ларри Любенау, о котором я рассказывал в прошлой главе, добился интервью с Луи Армстронгом, уговорив работника гостиницы, который собирался отнести Армстронгу ужин в номер, разрешить ему прикинуться разносчиком еды. Как только Любенау попал в комнату, он признался Армстронгу, кто он, и спросил, нельзя ли ему взять интервью.

Я вовсе не призываю вас обманывать и выдавать себя за кого-то другого, но иногда без этого своего добиться невозможно. Вероятно, Джанет Малкольм все-таки была не так далека от истины.

Обычно, когда я прошу писателя об интервью, я пытаюсь найти в написанном этим писателем нечто такое, что можно связать с текущими событиями или каким-то случаем из моей жизни. Так тоже можно сделать приглашение на интервью более личным.

Приглашая на наш симпозиум Билла Мойерса[22], я отдавал себе отчет, что хочу от него слишком многого: он живет в Нью-Йорке (хотя погода в Сан-Диего в феврале – не такой уж плохой повод прилететь!) и я точно не смогу заплатить ему столько, сколько ему, вероятно, предлагают в других местах. Но я знал, что он родом с юга и потому питает слабость к писателям из южных штатов. Пока я думал, как сделать поездку ко мне на интервью привлекательной для этого гостя, мне попалась вот такая строчка в книге Фланнери О’Коннор «Тайны и обычаи» (Mystery and Manners):

«[Христианский писатель] занимается не тем, что решает, что будет хорошо для христианина, и дарует ему именно это. Как полный сомнений Иаков, он смело встречает все, что встречается ему на пути, и не знает, выйдет ли он целым из этой борьбы».

Я сказал Мойерсу, что эта строчка напомнила мне о его журналистике, книгах и выступлениях. А ведь если бы я тщательно не продумывал, как его пригласить, я и не узнал бы об этих материалах, книгах и выступлениях. В этом и состоит процесс подготовки[23].

Пытаясь найти тоненькую нить связи со знаменитостью, обратите внимание на то, что происходит вокруг вас, на то, что вы читаете, слышите, наблюдаете перед собой, испытываете, и используйте это как способ заявить о своей готовности вступить в диалог.

Великий спортивный журналист и комментатор Дик Энберг был одним из немногих людей, кто сумел уговорить легендарного бейсболиста Теда Уильямса дать ему интервью. Как? Он был хорошо подготовлен, настойчив и креативен. Тед Уильямс был для Энберга настоящим идолом. Когда Энберг комментировал игры клуба California Angels в 1969 году, Уильямс был менеджером клуба Washington Senators. В обязанности Энберга входила организация шоу до и после игры, и он решил добиться участия Уильямса в шоу до начала матча.

Проблема заключалась в том, что Уильямс ненавидел журналистов и почти не давал интервью.

Энберг пролистал автобиографию Уильямса в поисках каких-то зацепок, а потом заглянул в Бейсбольный реестр – и вот же она! Как-то раз в 1941 году Тед Уильямс подавал мяч на позиции питчера целый иннинг и выбил двух игроков Детройта в аут. Вот за что зацепился Энберг. Он спросит знаменитого отбивающего об успехах в подаче.

Во время отработки удара по мячу Энберг подошел к Уильямсу со спины, представился и сказал, что хочет пригласить его на свое шоу. Уильямс проигнорировал его, продолжив смотреть на игроков своей команды на поле. Тогда Энберг сказал:

– Обещаю, что не задам ни одного вопроса об отбивании мяча.

Уильямс посмотрел на Энберга, и тот продолжил:

– Я хочу поговорить о том случае, когда вы подавали, играя за клуб Red Socks[24] против Tigers[25] и вывели Руди Йорка из игры после трех страйков.

Уильямс обнял Энберга за плечо и согласился на интервью. И вообще после этого они поддерживали дружеские отношения всю свою жизнь.

– Он не захотел бы разговаривать со мной, если бы я задавал ему те же вопросы, которые задавали абсолютно все, – спустя много лет сказал мне Энберг.

Есть еще как минимум один способ уговорить знаменитость разговаривать с вами, но он рискованный и несколько противоречит здравому смыслу. Выбрав его, готовьтесь работать на перспективу. Тактика такова: игнорируйте этого человека.

Именно так поступила спортивная обозревательница Джеки Макмаллен, когда захотела взять интервью у звезды баскетбола Патрика Юинга. Макмаллен, которая сама когда-то была блестящей баскетболисткой в колледже, писала о матчах НБА в Sports Illustrated, The Boston Globe и ESPN. Она знала об игре больше других журналистов и каждый раз, работая над статьей про клуб New York Knicks, она замечала, что после игры все репортеры окружают знаменитого центрового команды Патрика Юинга и просят именно его комментария, даже если сам он в этой игре особенно себя не проявил.

Макмаллен пошла другим путем. На нашем «Писательском симпозиуме» она рассказала, что обращалась за комментарием практически к каждому игроку команды, но только не к Юингу. В одном сезоне она была беременна, и ее положение было уже заметно.

Когда начался новый сезон, Макмаллен продолжила вести себя по-старому, то есть разговаривала в раздевалке почти со всеми игроками, кроме одного, и вот после одной игры, по ее воспоминаниям, ей показалось, что весь свет померк у нее за спиной. Она обернулась и увидела громадную фигуру Юинга (его рост – больше двух метров).

– Кто у вас? – спросил он.

– Простите? Не понимаю, о чем вы, – отозвалась Макмаллен.

– Я видел вас в раздевалке в прошлом сезоне, и вы были беременны. У вас мальчик или девочка?

Макмаллен говорит, что так начались их плодотворные профессиональные отношения. В конце концов она написала о Юинге очерк в The Boston Globe и выиграла за него национальную награду спортивных журналистов агентства Associated Press.

Еще один секрет, который может помочь вам договориться об интервью с известным человеком: максимально упростите ему задачу. Когда я хочу поговорить со знаменитостью, я стараюсь заручиться только ее согласием прийти на интервью. Это означает, что им не обязательно готовиться к беседе на определенную тему или что-то специально читать. Если они могут или хотят, пусть готовятся, но я предполагаю, что они люди занятые и еще одно задание им просто ни к чему. Будет проще, если они явятся и ответят на вопросы. Иногда согласие дать вам интервью зависит только от того, насколько человека это «не напрягает». Так произошло, когда поговорить со мной согласилась ведущая подкаста Криста Типпет. Брать у людей интервью – это ее профессия. И вот я приглашаю ее отвечать на вопросы, а не задавать их. Как ей такая идея? Такой вариант ей очень понравился.

Время от времени вы будете удивлены желанием человека помочь вам. Если вы автоматически считаете, что кто-то не захочет отвечать на ваши вопросы из-за того, что вы юны, малоизвестны или не можете «подать себя», то вот вам такой случай. Я много лет мечтал пригласить на наш «Писательский симпозиум» Рэя Брэдбери, но мне не хватало смелости и связей. Закрыв глаза на собственное правило из главы 1 о том, что необходимо определить конкретную цель интервью, я не озаботился формулированием этой цели. Я просто большой поклонник Брэдбери, и я знал, что он с огромным энтузиазмом относится к писательству. Этого было достаточно.

Я услышал, что он выступает на одной конференции, и сердце мое забилось сильнее от осознания, что я нахожусь с ним в одном помещении. «Сейчас или никогда, – подумал я. – Я должен пригласить его сегодня же». Но что, если он ответит: «С чего бы?» Или: «Впервые слышу о вашем симпозиуме». Или: «Не тратьте мое время». Смогу ли я перенести такое унижение на публике?

И вот я больше часа простоял в очереди за автографом, просто чтобы спросить, как лучше пригласить его к себе на симпозиум. Брэдбери написал на листке бумаги номер своего факса и протянул его мне со словами: «Спросите, и все!» После чего повернулся к следующему в очереди. На следующий день я направил факс, и Брэдбери сразу же согласился.

Но даже если бы я тщательно продумал цель интервью, все это было бы не важно. К нему невозможно было применить традиционные правила проведения интервью. За первые несколько минут нашего разговора, который показывали по телевидению, Брэдбери нарушил сразу все правила, и разговор заметался, как шарик для игры в пинбол, в самых разных направлениях вслед за смещающимся фокусом его внимания.

Он жаловался, дурачился, умолял, вдохновлял, развлекал, обучал.

Не было в аудитории более бесполезного человека, чем я, интервьюер.

И интервью получилось просто эпохальным.

А ЧТО НАСЧЕТ НЕ ТАКИХ ЗНАМЕНИТЫХ И В ЦЕЛОМ НЕСГОВОРЧИВЫХ?

Но как быть с ситуациями, когда вы пытаетесь уговорить на интервью людей только потому, что вам нужны свидетельства очевидцев, экспертные мнения или посторонний взгляд на вещи? Как сделать так, чтобы с вами согласился поговорить самый обычный человек? С такой необходимостью я столкнулся, работая над историей Ночного Странника. Нужные мне люди были далеко не знаменитостями. В этом и была вся суть, ведь я пытался нарисовать картину жизни района.

Когда мы пытаемся узнать точку зрения обывателя, стоит помнить, что она уникальна. Свой взгляд на вещи есть у каждого человека. Так же как и опыт, присущий только ему одному. Чем внимательнее вы отнесетесь к рассказу каждого собеседника, тем более универсальным получится интервью. По этой причине мы постоянно стремимся найти очевидцев, участников, наблюдателей. Они помогают нам увидеть более полную версию событий, чем указано в официальных отчетах.

Когда создатели проекта «Свидетели войны» (Witness to War) стали записывать интервью с ветеранами Второй мировой, они связались с моим отцом, чтобы расспросить его о службе на метеорологической станции на Северном полярном круге. Его приписали к ней на год вместе с четырьмя другими солдатами и дали задание делать сводки погоды каждый час, помогая тем самым ВВС планировать сценарии бомбардировок в Европе. Когда создатели фильма появились на пороге папиного дома, ему было 90 лет, и идея поговорить об этом периоде жизни привела его в восторг. Он показал журналистам свои форменные нашивки, резные изделия из слоновой кости, подаренные аборигенами, множество фотографий. Он очень любил поговорить об этом, но возможностей в последние годы не представлялось. Он был на пенсии, и времени на интервью у него было предостаточно. Папа не был генералом Паттоном или генералом Эйзенхауэром. Во время войны он был обычном парнем, которому довелось пожить среди коренного населения. В этом и заключалась вся соль. Отец был тем самым обывателем, кто мог предложить свой уникальный взгляд на вещи.

Но не все собеседники так сговорчивы.

У них не всегда есть время; они не всегда понимают, какой им прок в разговоре с вами; они не очень ясно выражают свои мысли; не видят смысла разговаривать с вами на конкретную тему; боятся, что наговорят лишнего, или просто не испытывают желания давать интервью. И что тогда делать интервьюеру?

Ответ прост: не опускать руки. У адвокатов и судей есть такой инструмент, как повестка в суд, то есть отвечать на вопросы свидетелей обязывают по закону. И даже тогда, если человек не против заплатить штраф или отправиться в тюрьму (спасибо, Джудит Миллер!), он не обязан на них отвечать. Но в остальных случаях, для того чтобы убедить несговорчивого человека дать интервью, журналистам требуется больше усилий. Возможно, из-за гордыни, но я никогда не оставляю в покое таких потенциальных собеседников, пока они не назовут конкретную причину отказа. Я ни перед чем не останавливаюсь, пока не получу окончательный отказ. Одним только игнорированием моих просьб им от меня не отделаться. Я хочу услышать: «Уходите». И только после этого ухожу. Чаще всего.

Люди, которые вас интересуют, могут изменить принципиальную позицию, если вы расскажете им, почему именно их взгляд уникален и необходим для понимания целостной картины. Я прибегал к фразам наподобие «Вы, как никто другой, можете прокомментировать…», или «Вы один обладаете сведениями по этому вопросу, и обществу пойдет на пользу, если вы поделитесь ими…», или «Именно вы с вашей уникальной перспективой способны помочь нам проникнуть в суть этого непростого явления». Лесть? Конечно. Слишком много лести? Нет, если вы откровенно не лжете.

Я однажды провел у кабинета заведующего больницей больше трех часов только ради того, чтобы услышать: «Без комментариев». Мне необходимо было услышать хотя бы такой ответ. Его помощник сказал, что рано или поздно ему все равно придется выйти из кабинета и воспользоваться туалетом, поэтому я занял место в приемном покое между его кабинетом и уборными, обложился журналами и надеялся, что заведующий не пользуется катетером. Мне важно было показать читателям (и редакции), что я дал ему шанс поделиться своим мнением по поводу статьи, над которой я работал. Когда он вышел из кабинета и увидел меня, у него была возможность поговорить со мной, если бы он хотел, а я был рад тому, что он вынужден был взглянуть мне в глаза и сказать, что не станет давать мне интервью. Это лучше, чем говорить потом читателям (и редакции!), что мне не удалось с ним связаться. Когда я читаю серьезный материал, в котором не хватает важной точки зрения, но зато имеется строчка «Продолжительные попытки связаться с Таким-то и Таким оказались безуспешны», я редко верю, что автор так уж сильно старался связаться с этим Таким-то и Таким. Отправьте пару электронных писем, позвоните в нерабочее время. Заставьте человека сказать вам «нет».

Иногда одного только упорства и искренности достаточно для того, чтобы добиться желаемого интервью, даже когда потенциальный собеседник считает вас своим врагом.

Когда журналист-расследователь Стив Вайнберг пытался уговорить нужных людей поговорить с ним в рамках его работы над биографией промышленника Арманда Хаммера, он обнаружил, что большинство его подчиненных не хотели участвовать в подготовке книги, которая, по их мнению, будет полна критики в адрес их начальника. Даже сам Хаммер дал указания своим сотрудникам не давать интервью Вайнбергу.

«Я отправлял письма, делился примерами своих материалов, объяснял, какие темы хотел затронуть в книге и почему я делаю это, не заручившись благословением Хаммера», – писал Вайнберг. Он говорил, что, когда журналист делится частью известной ему информации, он может произвести впечатление на потенциального собеседника и тот поймет, что вы не просто клепаете статью на коленке. Такие строчки, как «на прошлой неделе во время сверки всех поземельных книг…» продемонстрируют, насколько серьезно вы относитесь к исследованиям и уважаете точность.

В письме, которое Вайнберг написал подчиненным Хаммера, он объяснил, что их босс является одной из самых значительных фигур в истории предпринимательства. В конечном счете в создании книги Вайнберга приняли участие все его коллеги и подчиненные[26].

Если вы молоды, ваш возраст может добавить вам очков. Я слышал, как студенты говорят: «Я учусь на репортера – не могли бы вы мне помочь?» Или даже: «Вы же помните начало своей карьеры, так ведь? Мне очень пригодилась бы ваша помощь». Мало кто способен противостоять такому подходу.

ВАХТЕРЫ РЕШАЮТ (ВСЁ)

Иногда мы не имеем возможности поделиться чувствами и сведениями или обменяться идеями, потому что нам что-то мешает. Точнее, не что-то, а кто-то. Этого человека называют «вахтером». Вахтер – это человек, в чьи профессиональные обязанности входит охрана источника информации от таких, как вы.

Им может быть секретарь-референт потенциального собеседника, сотрудник отдела по связям с общественностью, агент, телохранитель, вышибала, супруг(а), адвокат или любой другой представитель. Их работа заключается в том, чтобы отстаивать интересы своего клиента, сохранять его образ и репутацию незапятнанными, минимизировать потери и оберегать своего клиента, начальника или любимого человека от посягательств журналистов.

Непреложное правило: с ними нужно быть вежливыми. В конечном счете именно они решают, получите ли вы доступ к человеку, с которым хотите поговорить. Конечно, вежливыми нужно быть со всеми без исключения (спасибо, мистер Роджерс!), но особый такт приберегите для всевозможных ассистентов, референтов, администраторов и вообще всех, кто может помочь вам познакомиться с нужным человеком. Если они могут посодействовать в этом вопросе, значит, при желании они могут этому и воспрепятствовать.

Пройти сквозь заслон вахтеров (лучше, конечно, их обойти, но не всегда это получается) можно, воспользовавшись тем же подходом, к какому вы прибегли бы при прямом контакте с желаемым собеседником. Просьба должна быть такой, чтобы интервью отвечало интересам потенциального источника, чтобы он чувствовал, что именно он главный эксперт в заданной теме и что именно его взгляд невероятным образом обогатит понимание темы в мире.

Иногда достаточно бывает одного лишь одобрения вахтера и его уверенности, что интервью поможет вашему источнику информации закрепить и продвинуть свои позиции. «Открыть двери» вам помогут профессионализм, подготовленность, добросовестность, умение себя вести и способность кратко излагать, почему вам необходимо поговорить с конкретным человеком.

Однажды помощница одного руководителя крупной организации сжалилась надо мной, когда поняла, что ее босс меня откровенно избегает. Я несколько раз звонил и оставлял многочисленные сообщения, пока мне не стало ясно, что этот руководитель решил, что, игнорируя меня, он сможет от меня избавиться. (Он явно был плохо знаком с журналистами. Нас только раззадоривает, когда на нас не обращают внимания).

После многочисленных попыток выйти с ним на связь с моей стороны (сплошное терпение и вежливость, вежливость и терпение) помощница дала мне номер телефона своего начальника и сказала, что в тот день с часу до трех он будет стоять в бесконечной пробке на шоссе Нью-Джерси Тернпайк. Когда он ответил на звонок и я представился, в трубке я услышал: «О господи». Он поговорил со мной без особого восторга, но все же. Я послал помощнице букет цветов.

И еще один вахтер как-то пожалел меня. Я тогда пытался зазвать одного знаменитого писателя на наш «Писательский симпозиум». Я знал, что ставку его мне точно не осилить. И решил обратиться за советом к его помощнице.

– Он любит играть в гольф, но ему редко удается попасть на поле в Торри Пайнс в Сан-Диего, – сказала она.

Она даже не успела договорить. Я купил нам билет в Торри Пайнс, и тот писатель даже взял с собой приятеля Брайана Дойл-Мюррея, который был одним из сценаристов комедии «Гольф-клуб» (Caddyshack). В лунку с первого удара!

Чтобы уговорить кого-то дать вам интервью, потребуется упорство, терпение и доброта. Чтобы уговорить вахтеров подпустить вас к потенциальному собеседнику, потребуется упорство, терпение и доброта.

А иногда потребуется умение вызвать чувство стыда.

Возможно, стыдить – не лучшая техника родительского воспитания, но в журналистике она иногда неплохо срабатывает. Я прибегаю к ней нечасто, потому что такое поведение выглядит высокомерно, снисходительно и сомнительно с точки зрения морали. И если человек склоняется к тому, чтобы отказать вам в беседе, стыд вряд ли заставит его изменить свое решение. С вахтерами, кстати, этот способ вообще не работает. Он только укрепляет их представление о вас как полном идиоте.

Обычно мы прибегаем к такому методу, когда потенциальный собеседник не реагирует на логические выкладки, не имеет личного интереса, не хочет давать интервью из альтруизма и его не трогает мольба «прошу, помогите, ради Христа».

Стыдить – хорошая тактика только в одном случае: когда вы можете лично обратиться с просьбой к источнику и все представить таким образом, будто, отказываясь поговорить с вами, он предает доверие общества или отказывается от своих обязанностей перед ним.

Как-то летом газета San Diego Magazine заказала мне материал о том, кто на самом деле руководит городом: в нем царил колоссальный беспорядок на всех уровнях, и никто, казалось, не был в курсе, кто за что отвечает. Городской совет не сомневался, что главный он, и потому без конца совал палки в колеса мэру и всячески его критиковал; прокурор города почувствовал бездействие власти и решил, что Господь дал ему право занять опустевшее место; мэр в прошлом был начальником полиции и не понимал, почему люди просто не могут делать то, что он им приказывает. Он совершил несколько серьезных ошибок, из-за которых люди стали считать, что он ставленник городских застройщиков. Городской совет, прокурор и мэрия постоянно публично поливали друг друга помоями. Так кто же командовал парадом?

Члены городского совета с готовностью откликнулись на мое предложение поговорить. Они обладали твердой позицией и очень злились. Брать у них интервью было просто, потому что во время этих бесед они получали возможность всех критиковать и бить себя кулаком в грудь. Взгляды членов совета на мэра разнились, но единственное, в чем они, казалось, сохраняли единодушие, была ненависть к городскому прокурору. Один из них так описал ситуацию между мэром и прокурором: «Трудно открыть счет, когда игроки одной команды постоянно отбирают друг у друга мяч».

Городской прокурор оказался не настолько благосклонен, когда я обратился к нему с просьбой об интервью. На мои вопросы он отвечал без рвения, которое проявили члены городского совета, но этот маленький Наполеон кое-чему важному меня научил. И это кое-что – терпение. Мы, интервьюеры, чаще всего хотим получить информацию «здесь и сейчас». Прокурор решил меня испытать, проверить глубину моего желания написать этот материал. Мне пришлось потратить много времени и научиться смирению, но результат того стоил.

Он предложил такой вариант: я приду к нему в офис и буду просто наблюдать за тем, как он работает. На интервью он так и не дал официального согласия, но по крайней мере разрешил находиться с ним в одном помещении. Конечно, с его стороны это была демонстрация силы (а эгоизма ему было не занимать), но я принял его условия. Иногда приходится на время забыть о своем эго[27].

Я провел в его кабинете несколько часов, глядя, как он занимается делами и проводит встречи с сотрудниками. Я слушал его телефонные разговоры, наблюдал, как он рисуется передо мной, рассчитывая произвести впечатление, как он в манере Аль Пачино произносит предназначенные мне речи о новостных СМИ, о Сан-Диего, о собственной значимости. Когда я начинал задавать вопрос, он поднимал руку и говорил: «Я пока не решил, позволить ли вам взять у меня интервью». Как я уже сказал, апломба у него было более чем достаточно.

Я, конечно, мог бы плюнуть на все это с высокой колокольни и уйти. Но что я таким образом доказал бы? Что мой эгоизм не уступает его эгоизму? Что я не мог позволить себе унижаться? А что потом? Звонить в редакцию и сообщать, что не подготовил материал, потому что этот громила меня не уважает? Я решил занять выжидательную позицию.

В конце целого дня односторонней коммуникации (только в мою сторону) он сказал, что я могу прийти на следующий день и что он даст мне интервью. Теперь, по его словам, он доверял мне. Я отнесся ко всей ситуации как к кратковременному неудобству ради долговременной выгоды.

Интервью на следующий день получилось просто замечательным. Мечта любого репортера. Прокурор сыпал цитатами как из рога изобилия. В нем была страсть, проницательность, у него была своя история. Как мне показалось, он болел за простых людей и их интересы. И правда, когда я спускался вместе с ним на обед и двери лифта открылись, люди в холле зааплодировали. Он был их герой!

А еще мне стало совершенно очевидно, что прокурор ненавидел мэра.

В конце концов попытки поговорить со всеми главными героями увенчались успехом, и только один человек по-прежнему игнорировал мои звонки. Мэр. Но это не было волей самого мэра. Я не был уверен, что он вообще знал, что я пытаюсь с ним связаться. У него был «вахтер», которым мог бы гордиться сам Дж. Д. Сэлинджер. Я звонил по нескольку раз в день в надежде, что помощница вахтера пропустит меня, если я позвоню в тот момент, когда он отойдет. Я пытался лично попасть в кабинет мэра, но меня всегда отсылали обратно: «Он занят. И желает вам успехов в написании статьи». Я посещал мероприятия, на которых должен был появиться мэр, но его посещения всегда были жестко ограничены по времени, и он ускользал.

Однажды я ехал в лифте Городской ратуши после очередного горячего интервью с членом городского совета, и, когда мы остановились, внутрь вошел молодой человек. Я его знал: это был бывший студент университета, в котором я преподавал.

И он работал в мэрии.

Мы обменялись любезностями, и парень спросил меня, что я делаю в ратуше. Я рассказал все по порядку и закончил словами: «Жаль только, что для вашего босса история приняла не лучший оборот. Городской совет на него жалуется, прокурор жалуется изо всех сил, но, поскольку сам он отказывается со мной разговаривать и его точку зрения я не знаю, материал будет довольно однобоким. Я упомяну, сколько раз я пытался добиться разговора с ним и сколько раз его команда не позволяла мне этого сделать. Плохо. Он будет выглядеть просто трусом».

Двери лифта открылись.

– Хорошего дня, – сказал я.

– Какой у вас номер сотового? – спросил он, я продиктовал его и вышел на этаже с парковкой.

Я даже не успел сесть за руль, когда зазвонил мой телефон и бывший студент произнес в трубку: «Вы можете прийти завтра в девять утра? Мэр хочет с вами поговорить».

Когда я на следующий день заглянул в кабинет мэра, он был любезен, дружелюбен и сразу начал оправдываться.

– Я понятия не имел о том, что вы пытались со мной связаться, – сказал он. – Я чуть позже обсужу эту ситуацию с нашим директором по связям с общественностью.

Интервью прошло идеально. Мэр показался мне честным, открытым и хорошо подготовленным. Когда мы закончили, он сказал, что на следующий день улетает с семьей в отпуск на Гавайи, но дал мне свой номер и сказал, что я могу звонить в любое время.

СТРАТЕГИИ

Как можно заметить из приведенных выше примеров, организовать интервью – это целое искусство. Ниже я покажу вам, что взять интервью – искусство не менее важное. Но пока предлагаю сосредоточиться на том, как уговорить человека ответить на ваши вопросы.

Вот небольшая шпаргалка:

1. Взывайте к личной заинтересованности собеседников. Помните, что разговаривать с вами хотят очень немногие и, конечно, почти никто этого делать не обязан. Показать, почему им стоит это делать, почему вам важна именно их позиция, – ваша работа. Помните, что я сказал раньше: землю вращает не альтруизм, а личный интерес.

2. Подготовьтесь. Чтобы вызвать в потенциальном собеседнике личную заинтересованность, вам необходимо произвести солидную подготовку и понять, какие аргументы подойдут лучше всего.

3. Будьте настойчивы. В чем разница между человеком настойчивым и надоедливым? Понятия не имею. Наверное, когда человек просто перестает отвечать на ваши электронные письма, а вы все равно их отправляете, вас уже можно назвать надоедливым. (Надеюсь, этот абзац сейчас читает один знаменитый писатель. Да-да, я говорю о вас. Я бы даже попытался вас пристыдить, если бы мог.)

4. Найдите в себе сходные человеческие качества. На мой взгляд, именно этот компонент делает интервью поистине замечательными, и не важно, с кем вы разговариваете: с очевидцем, экспертом, выскочкой или знаменитостью. Когда собеседник хотя бы чуть-чуть приоткрывает свое истинное лицо, он прекращает быть «одним из» определенной категории и становится просто человеком. Когда это происходит, соотнести себя с ним может буквально каждый.

Именно к человеческим качествам я взывал, уговаривая на интервью людей в той истории с Ночным Странником. Подготовиться особенно не удалось, я всего лишь знал фактическую канву того, что произошло.

Такой подход делает вас уязвимым. А еще вам необходимо быть уверенным, что с его помощью вы не просто манипулируете людьми. Многие репортеры начинают свою просьбу со слов: «У меня есть проблема, и я надеюсь, вы поможете мне понять, что происходит». Затем они объясняют, почему хотят поговорить с этим человеком. Так интервью становится услугой. Источник информации как бы помогает вам. Я такое практиковал, но только тогда, когда у меня действительно была проблема или я чего-то недопонимал. Другие репортеры постоянно так поступают, и, хотя этот прием позволяет найти «человечность» в собеседнике (мы же все хотим друг другу помогать, разве нет?), это кажется лживым и коварным. Такой подход эффективен, и им можно пользоваться, но только если вы при этом искренни.

Но я все-таки говорю о другом уровне человечности.

Мне хотелось бы сказать, что это я научил студентку, о которой хочу вам поведать, разделять чувства других, но вынужден признаться, что она пришла к этому сама. А возможно, даже сама она меня этому научила. В нашей университетской газете случилась одна деликатная история. На вечере встречи выпускников, к которому, как обычно, подготовили серьезную эстрадную программу, один из бывших студентов играл на саксофоне, да так, что все гости в зале повскакивали на ноги. Парень жил в Фениксе и накануне прилетел в альма-матер на частном самолете вместе со своим отцом. Шоу было назначено на вечер пятницы. В субботу выпускник с отцом улетели обратно в Феникс.

Но случилось непоправимое: самолет потерпел крушение и бывший студент вместе с отцом погибли.

Такая вот случилась история – очень трагичная, – и я обсудил, как нам поступить, с нашими студентами-журналистами.

– Кто-то должен позвонить им домой в Феникс, – сказал я. – Нам необходимо поговорить с кем-то из членов семьи о том, как семья приняла новость и как они справляются.

Звонить никто не хотел.

Наконец одна студентка сказала ровным голосом:

– Я позвоню.

– Сильно не дави, – посоветовал я. – Просто спроси, не хотят ли они о чем-нибудь рассказать нашим читателям.

Читая получившуюся в результате статью, я глазам своим не верил – настолько замечательной она получилась. Большое интервью с сестрой погибшего выпускника, а ведь она только что потеряла отца и брата. Статья вышла глубокой и очень душевной.

– Что ты сделала, чтобы она согласилась с тобой поговорить? – спросил я студентку.

– Я позвонила, страшно нервничая, надеялась, никто не ответит, – сказала она. – Когда же трубку сняли, я представилась и сказала, что пишу статью о произошедшей трагедии. Спросила, не хотят ли со мной поговорить.

Сестра парня была очень расстроена, по понятным причинам. Она спросила:

– Почему я должна согласиться?

Журналистка заранее не продумала ответ на такой вопрос, но сказала:

– У меня есть брат, которого я обожаю. И любимый папа. Я уверена, что, если бы с ними произошло нечто подобное, я хотела бы рассказать всему миру о том, какими чудесными людьми они были.

Вот оно, приглашение разделить свои чувства, свое горе и воспоминания. Засвидетельствовать.

Динамика статьи была такова: сначала подробности крушения самолета, затем рассказ о том, что за люди на нем летели. Читатели глубже начинали понимать, что значит любить, терять любимых, переживать опыт человеческой жизни.

В первую очередь мы все люди, а уж потом интервьюеры и источники информации. Каждая история начинается с этого.

Больше всего я люблю писать истории, в которых даю читателям опыт сопереживания. Нам всем нужны статьи о том, что сегодня произошло в мире, но не меньше нам необходимы те статьи, которые напоминают нам, что у всех нас есть общий опыт, что людей во всем мире связывают как минимум несколько общих ценностей. Поэтому материалы о жизни в лагере для беженцев помогают понять масштабы человеческих страданий, приносимых экономическими катастрофами, эпидемиями или болезнями. Статьи, рассказывающие о жизни в трущобах Мумбаи, в социальном жилье в городке Уоттс в Калифорнии, на ранчо в штате Монтана, в тауншипе Айрон-Рейндж в Миннесоте или в исправительных учреждениях для мигрантов в Техасе, демонстрируют читателям, что мамы и папы по всему миру любят своих детей так же, как мы любим своих. Они о том, что нас связывает и разъединяет, что мотивирует нас, что разбивает нам сердца, а что приносит простую человеческую радость.

На какое-то мгновение, читая подобные истории о человеческих судьбах и чувствах, мы прекращаем обороняться, перестаем думать о других как о чужих и начинаем осознавать себя частью более широкого контекста.

Я однажды приобщился к «более широкому контексту», получив задание осветить природный катаклизм на западном побережье. Ранним летним утром нам позвонили из головного офиса The Boston Globe (снова!) и сказали, что у них есть история, которую они хотят поручить мне. Несколько недель подряд в Северной Калифорнии бушевали лесные пожары, и казалось, они будут продолжаться еще много месяцев.

Им нужна была такая же статья, как в случае с Ночным Странником. Их не интересовали цифры, площадь пожара, количество сгоревших построек или примерная стоимость текущих потерь. Все эти данные можно было взять у агентства Associated Press.

Такие «масштабные» истории имеют очень большое значение. Поскольку у нас сейчас есть непосредственный доступ ко всем горячим новостям, мы нередко перестаем ощущать смысл происходящего в более долгосрочной перспективе. Может быть, есть более важные темы, на которые можно выйти через такие истории? Раскрывают ли они личные и культурные сходства с другими группами людей? Показывают ли, что мы часто испытываем одновременно чувство потери и чувство благодарности? Углубляют ли наше понимание своей привязанности к вещам и друг к другу?

– Найди пожарную бригаду, которая уже давно работает нон-стоп, – сказала мне редактор. – Покажи, каково им каждый день сталкиваться со стихией без надежды на скорый перерыв. Покажи, какую цену платит отдельный человек за то, чтобы пожар был потушен. Но помни о сжатых сроках.

– Идея прекрасная, – ответил я. – Когда вам нужна статья?

– Сегодня к концу дня, – ответила редактор.

– Это дорогостоящее предприятие, вы же понимаете? – отозвался я. – Мне придется полететь на север Калифорнии, взять в аренду авто, найти пожарных, написать материал и прилететь обратно. С ночевкой я оставаться не хочу.

– А сколько займет дорога на автомобиле? – спросила она.

В этот момент я понял, что жители Новой Англии не имеют понятия о размерах Калифорнии.

– Около восьми часов.

– Если бы я села за руль и восемь часов ехала на север от Бостона, я пересекла бы четыре штата и пропахала бы пол-Канады, – ответила моя собеседница. Пауза. – Да, тогда вам пора отправляться в аэропорт.

Я незамедлительно направился в аэропорт Сан-Диего, купил билет на рейс до Сан-Хосе, через пару часов уже был на месте, арендовал автомобиль и поехал туда, где на горизонте в горах струился дымок. Там я отыскал базовый лагерь пожарной службы под руководством Национальной гвардии. Это такой крупный военный пост, в котором расселялись пожарные со всей Америки, а также содержались джипы, грузовики, бульдозеры и несколько вертолетов.

Я нашел ответственное лицо и рассказал ему, над какой статьей работаю. Он связался по рации с несколькими бригадами и, к моему счастью, нашел одну бригаду пожарных-добровольцев, которые работали в течение нескольких недель, но в тот момент безвылазно сидели в далеком горном городке, где под угрозой возгорания оказались их собственные дома.

Он указал на дорогу, поднимавшуюся в гору:

– Мимо них вы точно не пройдете.

Я ехал минут тридцать-сорок, надеясь, что командир бригады был прав, и наконец наткнулся на поляну, где на земле сидели несколько изможденных и грязных мужчин. Я представился и спросил, могу ли я с ними поговорить. Они были слишком усталыми, чтобы сопротивляться.

Когда я спросил об их домах, которые ребята пытались спасти, пожарные не на шутку разволновались. Они рассказали, как строили эти дома вместе со своими родителями и детьми, вспоминали, как годами планировали строительство, о том, как вкладывали все свои сбережения в эти горные уголки отдыха и уединения, о радости, которую они им приносили, и о муках при мысли о том, что они могут их потерять. Однако основной эмоцией была решимость. Вот ее-то я и пытался передать в своем материале.

Я провел с ними несколько часов, понаблюдал за работой, сделал много заметок, а затем поехал обратно в базовый лагерь. Я написал статью «Человек против природы», сидя за столом для пикника, и отправил ее в редакцию.

Был ранний вечер, стемнеть еще не успело. Я отправился к сотруднику Национальной гвардии, чтобы поблагодарить его за помощь, и тот спросил, не хочу ли я увидеть пожары с воздуха. Он указал на вертолет эпохи вьетнамской войны, который стоял наготове.

Я хотел спросить: «Разве им не нужны борта?» У вертолета была крыша с винтом, дно с шасси, нос и хвост. Но бортов не было. Внутреннюю часть можно было видеть насквозь. Вертолет выглядел как прозрачный транспортировочный контейнер с пропеллером.

– Мы берем с собой оценщика стоимости земли и телевизионщиков, – сказал он. – Присоединяйтесь. – Гвардеец протянул мне беруши и отошел.

Я решил, что сейчас не время признаваться в некоторой склонности к воздушной болезни, особенно в небольших самолетах. Всего пару лет назад я уделал кабину частного самолета друга, когда тот попросил меня сделать аэрофотоснимки его нового дома. Все шло хорошо, пока он резко не наклонил самолет, чтобы я мог получить беспрепятственный обзор участка. Кадр я получил, но при этом вынужден был оставить на борту весь свой обед.

В вертолете мне досталось место прямо напротив оценщика. Как только мы поднялись в воздух и оказались над очагом пожара, оператор новостей надел ремни и далеко высунулся из вертолета, чтобы сделать лучший снимок. Я почувствовал, как от дыма усиливается тошнота. Я не мог по достоинству оценить это зрелище – полыхающую гору, потому что изо всех сил старался сдерживать свой внутренний вулкан. Я все смотрел на оценщика, пытаясь понять, как сказать ему, что он сидит прямо на линии огня. Потом взглянул в сторону вертолета и подумал, смогу ли я пережить прыжок.

Вернувшись домой тем же вечером, я рассказал своей жене про вертолет и про то, как меня чуть не стошнило на оценщика. И тогда же я поделился с ней прозрением по поводу своего будущего.

– Если тебе однажды скажут, что я упал с вертолета, знай правду, – сказал я. – Я не упал. Я выпрыгнул.

ЕСЛИ ОНИ ВСЕ НИКАК НЕ СОГЛАШАЮТСЯ

Если хорошая подготовка, упорство и анализ корыстных интересов потенциального собеседника не помогают, можете прибегнуть к лести, но не перестарайтесь. Помните о разнице между легким подхалимажем и неприкрытым лизоблюдством.

Когда я пытаюсь уговорить кого-то ответить на мои вопросы, я убеждаю этого человека, что он обладатель уникального взгляда на ситуацию, о котором обязательно должен узнать весь мир, и что если он позволит взять у себя интервью, то окажется в надежных руках.

И все же встает вопрос о нравственной стороне лести. Когда стоит остановиться? Когда она превращается в липкую угодливость – лишь бы добиться своего? Когда искреннее восхищение переходит в грубую лесть дочерей короля Лира, которые только и делали, что говорили отцу, какой он замечательный? Когда вы превращаетесь из Корделии в Гонерилью и Регану?

Когда ваш разговор начинает походить на сцену молитвы из фильма «Смысл жизни по Монти Пайтону» (Monty Python’s The Meaning of Life)?

СВЯЩЕННИК: О Боже…

ПАСТВА: О Боже…

СВЯЩЕННИК: О, Ты так велик…

ПАСТВА: О, Ты так велик…

СВЯЩЕННИК: Абсолютно всемогущ.

ПАСТВА: Аб-солютно всемогущ.

СВЯЩЕННИК: Господи, мы здесь на земле просто в восторге.

ПАСТВА: Господи, мы здесь на земле просто в восторге.

СВЯЩЕННИК: Прости нам, Господи, наше ужасное низкопоклонничество.

ПАСТВА: И бесстыдную нашу лесть.

СВЯЩЕННИК: Но Ты так могуч, Ты просто супер.

ПАСТВА: Фан-тастика.

ДИРЕКТОР: Аминь[28].

Я не рекомендую такой экстремальный подход, даже если вы уже впали в отчаяние и пытаетесь добиться беседы у самого Господа Бога.

Вы хотите похвалить человека, но при этом не выглядеть подхалимом. У большинства людей неплохо работает детектор всякого дерьма, и они знают, когда с ушей пора сматывать лапшу. Вы же хотите, чтобы вас воспринимали всерьез. Если вы сами чувствуете, что перегибаете палку, то будьте уверены, что и ваш собеседник тоже не дурак.

Задайте себе вопрос: как бы вы хотели, чтобы кто-то вел себя с вами, если бы ему было что-то от вас нужно? Неплохой отправной пункт.

Если вы собираетесь проявлять настойчивость и искать индивидуальный подход, нельзя забывать и о нравственной стороне вопроса.

Говоря о нравственности, вспомним, что время от времени возникает ситуация, когда источники просят, чтобы им заплатили за информацию.

Журналисты не платят источникам за информацию. По крайней мере обычно мы такое не практикуем. Так исторически сложилось, что оплата правдивой информации журналистами строго табуирована по этическим соображениям. Существует такое представление, будто из-за финансового стимула обладатель информации станет приукрашивать свою историю, делать ее «сочнее», чтобы как-то оправдать получение денег. Но вот газета National Enquirer платит источникам информации (у них в распоряжении была лучшая секретная информация по делу О. Джей Симпсона, и они же первыми обнародовали новость о внебрачном ребенке кандидата в президенты Джона Эдвардса), и другие новостные организации вынуждены наступать на горло собственной песне и начинать статьи со слов наподобие «Как сообщила газета National Enquirer…», потому что у них нет инсайдеров на зарплате. Но из-за привычки платить источникам информации это издание порой публикует ошибочные сведения. А еще тратит кучу денег на то, чтобы улаживать судебные дела о клевете.

Вы когда-нибудь задумывались, почему тюремные доносчики дают копам информацию, которая дискредитируется во время суда? Часто так происходит потому, что доносчики чувствуют себя обязанными предоставить что-то стоящее, не важно, правда это или ложь, чтобы получить вознаграждение или рассчитывать на условно-досрочное освобождение. Оплата сведений с вашей стороны может стать для собеседника стимулом рассказать вам только то, что вы хотите услышать. Не исключено, что он станет выдумывать информацию, которая кажется необычной и сенсационной. А этого в мире и так много.

В журналистике все еще можно ожидать, что люди будут предоставлять вам информацию, потому что она интересна или важна для публики. А еще лучше и то и другое. Но обычно эта информация не продается. Плата источникам за информацию для новостной статьи может заставить общественность сомневаться в достоверности этой информации. Она может заставить человека поговорить с вами (деньги – тот самый корыстный интерес). Однако, если вы занимаетесь подобными вещами, вы должны признаться общественности, что заплатили за эти сведения, и позволить людям решить, насколько серьезно они хотят принять эту новость. Такие детали не стоит скрывать.

Когда я приглашаю писателей на наш «Писательский симпозиум», то выплачиваю им гонорар за то, что они приехали в нашу школу, встречались со студентами, обедали вместе со студентами и преподавателями и участвовали со мной в записи телевизионной программы. Некоторые делают это бесплатно, но далеко не все. Если перед вами не Стивен Кинг или Дж. К. Роулинг, они не получают столько денег от продаж своих книг, и это, по-моему, вполне законный способ заработка. Но даже если писатель очень успешен, я не против выплаты гонорара. Это показывает, что вы заинтересованы, что вы серьезно относитесь к этому событию. Платить гонорар – не то же самое, что платить за информацию.

Дик Энберг столкнулся с дилеммой – предлагать вознаграждение или не предлагать, – когда пытался уговорить на интервью Лео Дюроше, бейсбольного менеджера, который отличается еще большей несговорчивостью, чем Тед Уильямс. Энберг сказал продюсеру, что планирует пригласить Дюроше на свое шоу, а продюсер ответил, что этому не бывать.

– Дюроше всегда требует, чтобы за интервью ему платили, – сказал продюсер. – А мы за интервью не платим. И точка.

Энберг решил, что он не оставит Дюроше в покое. История началась почти так же, как и с Уильямсом. Журналист подошел к менеджеру у бортика. Он наблюдал, как его команда тренирует удары битой по мячу.

– Господин Дюроше? – начал Энберг. – Я Дик Энберг, комментатор California Angels, я хотел бы взять у вас интервью для шоу перед началом игры.

Дюроше неотрывно смотрел на поле.

– Это будет стоить вам тысячу долларов, – проворчал менеджер.

– Ну, поскольку я в год зарабатываю всего четыре с половиной тысячи, столько я не заплачу, – ответил Энберг. – Но за ваше участие я куплю вам бутылку виски.

Дюроше улыбнулся – и согласился.

Вот что я называю поиском личной заинтересованности собеседника! Как убедить человека поговорить с вами? Хорошо готовьтесь. Помните о личной заинтересованности собеседника. Отдайте себя на его милость. Будьте упорными. Но пробуйте разные варианты, независимо от того, что, как вам кажется, он ответит.

Как я понял, стоя на крыльце дома в Мишен-Вьехо, слова Рэя Брэдбери по сути верны: «Спросите, и всё!»

3

А теперь начинаем копать

Вы чего-то не знаете – и от этого вам не по себе

Ничто не решает судьбу интервью так, как подготовка. Как я уже говорил в прошлой главе, именно подготовка помогает вам заручиться согласием потенциального собеседника. Вам необходимо убедить человека, что интервью важно для него самого, а это возможно только в том случае, если вы знаете к нему подход. Если вы подготовлены, большинство людей согласятся с вами поговорить.

То же самое происходит и после начала интервью: именно подготовка помогает нам выудить из собеседника что-то по-настоящему ценное. Он не просто поговорит с вами, но поделится более детальной информацией по теме, не ограничиваясь общеизвестными фактами. Если обладатели нужной вам информации знают, что вы хорошо подготовились, они с большей готовностью расскажут о чем-то неочевидном, важном, вспомнят историю из жизни, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения. Они раскроют перед вами свою личность, а ведь именно это вам и нужно. Можете даже не надеяться на хороший разговор и личное мнение, если ваш собеседник почувствует, что ему нужно придерживаться элементарных понятий и обучать вас тому, что вы должны были сами изучить накануне интервью. И это не потому, что все люди грубияны (хотя встречаются и такие). Это потому, что у них нет времени.

Я уже говорил, но не лишним будет и повторить: хорошие интервью не происходят сами по себе. Они могут казаться спонтанными, и иногда случаются настоящие сюрпризы. Но если интервью вышло хорошим, то это только потому, что вы были готовы его взять. Вы навели справки. Вы попрактиковались. Вы подготовились.

Подготовка поможет вам во время интервью как минимум в двух смыслах. Во-первых, если вы хорошо подготовились, ваш собеседник расслабится и почувствует, что оказался в надежных руках. Во-вторых, он поймет, что вы пришли на интервью не с «чистым листом», и поэтому лучше рассказать вам правду, потому что, скорее всего, вы и так ее уже знаете.

В фильме «Грязные игры» (The Company You Keep) есть гениальная сцена, иллюстрирующая мою мысль. Бен Шепард, репортер, которого играет Шайа Лабаф, расследует дело об аресте Шэрон Соларз (в исполнении Сьюзан Сарандон), которая уже не одно десятилетие в бегах. Шепард раскапывает связь девушки с одним местным фермером и едет к Билли Кузимано, которого играет Стивен Рут, чтобы взять интервью у явного сообщника Шэрон.

ШЕПАРД: Билли Кузимано? Меня зовут Бен Шепард, я из Albany Sun-Times. Можно задать вам пару вопросов об аресте Шэрон Соларз?

КУЗИМАНО: Можно, только вот с какой стати мне отвечать?

ШЕПАРД: Ну вы ведь с ней знакомы?

КУЗИМАНО: Нет.

ШЕПАРД: Полиция считает, что вы вместе с Шэрон были в Мендосино в семьдесят первом.

КУЗИМАНО: Я в жизни не бывал в Мендосино.

ШЕПАРД: Неправда, вы там толкали гашиш с ребятами из Братства Вечной Любви. Кстати, отличное название[29].

В этот момент Билли Кузимано понимает, что этого репортера ему одурачить не удастся. Билли знает, что придется либо сказать правду, либо закончить интервью. Он выбирает последнее. Тон Шепарда нельзя назвать обвиняющим, но он дает Кузимано понять, что знает, о чем говорит.

Ваша хорошая подготовка демонстрирует собеседнику, что вы в теме и что это для вас не первый раз (даже если это на самом деле первый).

Если вы разговариваете с высокопоставленным человеком, экспертом, знаменитостью, клиентом или потенциальным наемным работником, вы должны знать большинство ответов (а лучше все) еще до начала интервью. Скорее всего, вы берете интервью не для того, чтобы получить точные ответы или какие-либо специфические сведения, а для того, чтобы узнать детали, подробности, разобраться в сути вещей, явлений, увидеть их особый колорит – и чтобы все это интересно прозвучало. Задавая те же вопросы, что обычно задают этому человеку, вы просто впустую отнимаете у него (и у себя) время. Но если сразу объявить источнику, что вы уже знаете факты, то можно перескочить через очевидное и быстрее перейти к интересному. Собеседник, скорее всего, будет больше вовлечен в беседу, а возможно, даже благодарен вам. Билли Кузимано понял, что в случае с этим репортером лучше изменить избранную им тактику.

Вы пытаетесь написать нечто, чего ранее не существовало именно в этом виде. Это как с джазом: заходя в клуб, вы знаете, что точно так же, как сегодня, эту музыку не сыграют никогда. Интервью могут подарить миру что-то новое.

Но только если вы хорошо готовы.

Во время подготовки к интервью с Трейси Киддером я узнал, что он до такой степени не любит свою самую первую книгу, что попытался изъять ее из торгового оборота на Amazon, из поисковика Google, а также из библиотек. Я поставил перед собой цель непременно найти эту книгу и прочесть ее. Что в ней такого ужасного, что автор захотел убрать ее из всех баз? Разве большинство писателей, наоборот, не мечтают о бессмертии своих творений? Об этом я точно хотел его расспросить.

Один въедливый библиотекарь, знавший тонкости системы межбиблиотечного обмена, отследил эту книгу, «Дорога в город Юба», и нашел ее в крошечной библиотеке в штате Монтана. Мне выслали ее почтой. В книге была пересказана история суда над Хуаном Короной, которого обвинили в убийстве нескольких рабочих-мигрантов в Северной Каролине. И, хотя я чувствовал, что другие книги Киддера написаны лучше (моя любимая – «За горами – горы»), я не мог понять, зачем ему было прикладывать столько усилий, чтобы отовсюду ее убрать. Он отвечал на этот вопрос в нескольких своих эссе, говоря, что история неинтересна и что это просто расширенная версия его материала в The Atlantic, так что общее представление о причинах его решения у меня имелись. Но это было далеко не все, что он мог рассказать. Я твердо решил поднять этот вопрос в интервью. Я узнал, что книгу эту он не любит – в этом заключалась моя подготовка. Но почему? Вот вопрос для импровизации.

Меня предупредили, что нужно подготовиться к интервью с генеральным директором одной крупной международной корпорации. В последний раз, когда с ним разговаривал представитель новостного агентства, интервью продлилось не больше пяти минут. Директор упомянул акции компании, и журналист подхватил, мол, «мне всегда было интересно, в чем разница между акциями и облигациями». И попросил директора ее объяснить. Когда тот осознал, что разговаривает с человеком без базовых знаний о предмете, он просто решил закончить интервью. Мое интервью с ним же прошло хорошо, но только потому, что я постарался узнать о его бизнесе как можно больше, прежде чем войти в кабинет.

Я хотел, чтобы он почувствовал, что мы уже в середине разговора, что перед нами нет целой горы знаний, на которую необходимо забраться. Он не обязан объяснять мне элементарные вещи, он расскажет только о том, в чем заключается его уникальная точка зрения. Совет начинающим репортерам: если вам предстоит интервью с директором крупнейшей международной корпорации, потрудитесь узнать разницу между акциями и облигациями до появления в его офисе. Я обещаю, он захочет поговорить с вами о своей работе.

Подготовка имеет решающее значение независимо от того, кто вы по профессии и у кого берете интервью. Социальные работники должны быть знакомы с вопросами, которые собираются обсуждать, понимать, какие условия лучше всего подходят для людей с определенными особенностями. Адвокаты должны знать юридические варианты, последствия решений, прецедентное право, прежде чем говорить со своими клиентами. В одном сериале Amazon Prime Video, «Голиаф» (Goliath), есть сцена, где главный герой, государственный защитник в исполнении Билли Боба Торнтона, разговаривает с матерью молодого человека, оказавшегося в тюрьме. Ясно, что Торнтон понятия не имеет, о чем идет речь и даже как зовут молодого человека, которого он представляет. Когда его мать осознает, что имеет дело с неподготовленным адвокатом, который якобы должен предоставить отличную юридическую консультацию ее сыну, она выходит из себя. И неудивительно. Если адвокат не готов к разговору с людьми, которых представляет, пришло время искать другого адвоката.

Подготовка немного похожа на добычу золота. Вы начинаете исследовать определенный участок земли, предполагая, что под этими камнями есть что-то ценное. Однако в поисках золота вы можете наткнуться и на другие жилы, которые представляют для вас интерес, – они могут быть даже ценнее, чем золото, на добычу которого вы изначально вышли. Исследуя историю вопроса, вы идете вдоль определенной линии, но проницательный исследователь также будет открыт всему, что может стать известным в ходе изучения. Во время подготовки ищите золото, но не закрывайте глаза и на цинк с мышьяком.

Например, если вы готовитесь написать материал про какой-нибудь многоквартирный дом, из которого вытесняют людей с невысоким доходом, чтобы повысить стоимость аренды, вам хорошо бы прочесть всю доступную информацию на тему недвижимости, плотности городской застройки, местной экономики, реновации жилья, плюсов и минусов регулирования арендной платы, влияния ситуации на систему социального обслуживания, и это еще далеко не все. Это общая подготовка, то есть «золото». Не лишним будет для начала также узнать побольше о конкретном владельце недвижимости, о постановке конкретного дома на налоговый учет, о тех людях, которые живут в этом доме давно, и о тех, кто недавно въехал, о соседях, о местном малом бизнесе.

Это другие «жилы» ваших поисков. Так вы получаете и общую, и более частные картины. И остается от души надеяться, что в работе вам встретятся люди, которые смогут предоставить свой личный взгляд на ситуацию и проиллюстрировать ваши находки.

НАЧНИТЕ С ОЧЕВИДНОГО

В век интернета у нас не остается никаких оправданий для того, чтобы не готовиться к интервью.

Даже быстрого поиска в Сети достаточно, чтобы найти много нужного по теме: статьи, видео, исследования, фотографии, архивы, посты в блоге и прочее. Получить к ним доступ несложно. С неменьшей легкостью они вводят и в заблуждение. Как и любые другие факты, необходимо проверять, корректны ли результаты интернет-поиска. И все же интернет – отличное начало пути.

Я не против почитать Википедию, но никогда ею не ограничиваюсь. Ценность этого сайта, помимо всего прочего, заключается еще и в примечаниях и ссылках. Эти ссылки обычно выводят на новые ссылки. Не всегда разумно полагаться на сведения самой Википедии, потому что они предоставляются широкой общественностью и ею же редактируются. Но я внимательно изучаю ссылки под статьями, и они часто отсылают к надежным источникам.

Поиски в интернете полезны во многих смыслах. Там можно найти небольшие детали (например, упоминание о неприязни Трейси Киддера к своей первой книге), а также более очевидные факты (например, в каком году он выиграл Пулитцеровскую премию). Если я вижу несколько ссылок на одну и ту же информацию, я быстро ее пролистываю. Раз об этом уже столько всего написали, для меня в ней мало интересного.

Время от времени я смотрю интервью с моими будущими гостями на YouTube или их выступления на TED Talks. Просмотр интервью и выступлений помогает мне понять, каких тем избегать. Если человек уже обсуждал тот или иной вопрос публично и запись доступна онлайн, тогда зачем мне заходить на эту территорию? И к тому же человеку в принципе может надоесть об этом говорить.

Еще одна цель изучения таких записей – найти идеи для более подробного разговора. Поиск общей информации в Сети сродни разработке полезного ископаемого. Вы что-то ищете – хорошо бы самородок, но сойдет и золотой песок.

Иногда полезно смотреть интервью с тем, кто станет вашим собеседником, ради представления о том, как другие интервьюеры обращались с этим человеком или темой. Но я лично больше подобными делами не занимаюсь. Мне стало казаться, что это вредит процессу подготовки. Глядя интервью, я понимал, что размышляю о том, интересен ли мне собеседник или кажется скучным. Я обращал внимание на то, не избегает ли он трудных вопросов, не говорит ли бессвязно или уклончиво, приятен ли он как человек или скорее вызывает неприязнь. Когда же начиналось мое собственное интервью, эти впечатления мне мешали.

А еще я стал более критичен в отношении других интервьюеров, хотя иногда меня, наоборот, немного пугало то, насколько хорошим был интервьюер, и я, бывало, даже пытался слегка ему подражать. Ни та ни другая эмоция никак вам не поможет в работе, так что теперь я просто стараюсь не смотреть чужие интервью.

Нет сомнений в том, что интернет – замечательное место для сбора сведений во время подготовки к интервью. Вбейте имя человека в поисковик Google, и вы легко найдете практически все, что об этом человеке написано. Все, от опубликованных материалов и постов в блогах до «желтых» видео, на которых он выходит из закусочной Dunkin’ Donuts. От неистовой похвалы до жгучей критики. Если хотите знать что-то более специфическое, например сколько раз этого человека привлекали к суду, уточните поисковый запрос, добавив к его имени «и судебные разбирательства». Чем у́же запрос, тем меньше вероятность, что вы утонете в ответах.

НЕ ТОЛЬКО GOOGLE

Но если вам было легко найти эти сведения в интернете, тогда это будет так же легко и всем остальным. Вот почему так важно выйти за пределы поисковика. Если вы напишете материал, содержащий информацию, которую сможет за пять минут найти любой, у кого есть интернет, зачем тогда нужно ваше интервью? Вы же не хотите, чтобы читатели и зрители сказали: «Мы это уже знаем». Поэтому так важно копать глубже. Называйте меня приверженцем «старой школы», любителем стирать подошвы в старой доброй погоне за информацией – подойдет любая метафора, – но я настаиваю, что существуют эффективные способы подготовки, для которых интернет не нужен. Вот некоторые из них:

Как, вы говорите, называются эти штуки? А, книги!

Если я готовлюсь к интервью с писателями, я стараюсь прочесть как можно больше их книг в хронологическом порядке. Это помогает мне понять, как работает их логика и как они развиваются как писатели. Но, читая книги, написанные кем-то или написанные о ком-то, иногда подмечаешь важные мелочи, о которых я упоминал выше. Во время интервью я спросил Карима Абдул-Джаббара, когда он понял, что он хороший писатель. По его словам, это случилось после того, как он прочел свое эссе на уроке английского в Университете Калифорнии в Лос-Анджелесе.

– О чем было эссе? – спросил я. (Я уже знал ответ на этот вопрос, потому что встречал его в других интервью, но я хотел, чтобы он сам сказал.)

– О посещении одного джаз-клуба в Нью-Йорке и о том, что я там испытал.

– Это же был «Вилладж Венгард»[30], верно?

Вопрос, кажется, его удивил:

– Откуда вы знаете?

– Ну я же готовился!

После этого он немного расслабился и рассказал историю до конца. Даже этой крупицы знаний было достаточно, чтобы расположить его к себе, и я верю, что ему начало казаться, что он в надежных руках. Ведь я был готов к разговору именно с ним.

То же самое я делаю, когда возникает необходимость ехать за границу. Я стараюсь ознакомиться хотя бы с некоторыми книгами, написанными в регионе моего назначения и в разное время.

Во время подготовки к поездке на Гаити для работы над проектом одной книги я прочитал несколько произведений Зоры Ниэл Хёрстон, что принесло свои плоды практически сразу в одном интервью, которое я даже не планировал брать.

В той поездке я должен был описать процесс формирования гражданских групп в определенных сообществах для решения общих проблем. В каждой такой группе были представители местного бизнеса, правительства, школ и церквей. А среди церковных деятелей всегда был местный жрец вуду. Я ожидал увидеть приходского священника из католического костела и пастора из одной из протестантских церквей, но наличие жреца культа вуду вызвало мое особое любопытство.

Хёрстон и другие писатели посвятили меня в подробности гаитянской истории, литературы и культуры, но об этом невозможно говорить, ничего не зная о культе вуду.

После одной из встреч лидеров сообщества я подошел к женщине, местной жрице вуду, которая представилась как Мадам Брижит. Я спросил, можно ли задать ей пару вопросов чуть позже на неделе, и она благосклонно пригласила меня зайти к ней в храм.

Я не то чтобы много знал о культе вуду, но знаний мне хватало, чтобы понять, что это не только китчевые сувениры, которые можно приобрести в лавке на Бурбон-стрит в Новом Орлеане. Благодаря прочитанным мной книгам я мог задавать чуть более глубокие вопросы – не только о том, что это такое и почему многие люди этого боятся.

Когда через несколько дней я прибыл к Мадам Брижит, она выставила два пластиковых кресла в тени большого дерева во дворе, в котором проходили многие ритуалы.

Я спросил, стала ли она жрицей потому, что это было семейным занятием. Были ли ее родители жрецами вуду? А бабушки с дедушками? Я прочел, что именно так многие жрецы становились жрецами: это занятие передавалось из поколения в поколение. Мне показалось, что Мадам довольна, что интервью началось с этого вопроса. Я почувствовал ее облегчение: я производил впечатление человека, который знал хоть что-то об истории культа вуду и его значимости на островах. Она рассказала, как давно в ее семье существуют жрецы, еще со времен проживания ее предков в Африке. Наше интервью длилось несколько часов.

Когда мы закончили, я спросил, не может ли она показать мне храм и объяснить смысл его убранства: объекты, изображения, иконы, – а также поговорить о стереотипах среднего американца о том, что жрецы вуду накладывают порчу и тыкают иголки в кукол, чтобы заставить кого-то страдать.

Интересно, что гаитянский переводчик, которого я нанял, стоял в дверном проеме у входа в храм и выкрикивал перевод издалека. Он даже шагу внутрь не сделал. Я спросил о причинах, когда мы сели в машину, и он просто ответил, что его вера научила его держаться подальше от подобных мест.

На прощание Мадам Брижит обняла меня и пригласила на церемонию, которая должна была состояться через несколько месяцев, и даже предложила мне поучиться на ее помощника (а что, если это будет моим новым семейным бизнесом в Сан-Диего?). Я уверен, что она общалась со мной так открыто, потому что я обладал какими-то базовыми знаниями о культе вуду. Если бы я начал со слов: «Так что такое вуду?», наверняка наше интервью прошло бы куда более натянуто.

Повторюсь: подготовка к интервью сродни подготовке к написанию статьи. Если вы собираетесь писать на любую тему, будь то добыча золота, кулинария или ремонт дома, вам необходимо провести серьезное исследование, чтобы иметь толковые и достоверные источники идей. То же самое касается и процесса подготовки к интервью.

Библиографы и библиотекари

Одни из самых моих любимых источников информации – это библиотекари и библиографы. Когда я говорю библиотекарю, что готовлюсь к интервью и нуждаюсь в помощи в сборе общей информации о будущем собеседнике, я практически вижу, как в уголках его рта начинает поблескивать слюна. Если бы профессор Павлов проводил свои эксперименты на библиотекарях, он делал бы это так: вместо того чтобы выстраивать ассоциацию между звонком и едой, библиотекарь ассоциировал бы звонок с исследовательской задачей. Я сейчас буду страшно обобщать, так что поймите меня правильно: все эти выводы основаны только на моем личном опыте общения с библиотекарями.

Если кратко, то они прекрасны и удивительны. А еще им чаще всего очень скучно. Многие из них успешно отучились в аспирантуре (и я называю их «кандидатами поисковых наук»). Но стоит им выйти за порог университета, им едва ли представляется возможность применить свои исследовательские навыки. Поэтому, когда вы ставите перед ними исследовательскую задачу и обращаетесь за помощью в подготовке к интервью, не удивляйтесь их искренней готовности нырнуть в тему с головой. Они любят такие задачи.

Часто я просил библиотекаря найти какую-нибудь неочевидную информацию или цитату человека, чьей биографией я интересуюсь, и отправить мне по электронной почте. А потом, получив письмо, осознавал, что оно было отправлено буквально посреди ночи. Само письмо обычно начинается чем-то вроде: «У меня вчера ночью случилась небольшая бессонница, и я стала искать информацию по вашей теме. Вот что мне удалось раздобыть…» И во вложении я нахожу вырезку из крошечного журнала, издающегося в Канберре, Австралия, и это самый настоящий золотой самородок. Вот чем занимаются библиотекари, когда не могут заснуть.

Если к вашим услугам нет ни одного библиотекаря или библиографа, можно прибегнуть к помощи стажеров. Знаю-знаю, стажировка во многих организациях – это просто форма узаконенного рабства, но пока ситуация не изменилась, я чувствую, что нет ничего дурного в том, чтобы использовать стажеров для выполнения таких вот заданий. Ваша профессия не важна: всегда найдется молодой парень или девушка, которым нужно набираться опыта. Скорее всего, они куда лучше вас умеют искать информацию в интернете. Так у них появляется шанс вас впечатлить.

Как-то раз мне очень пригодилась странная статья, которую нашла для меня библиотекарь во время моей подготовки к интервью с одним известным теологом. Я узнал, что он был зачат, когда его отец оказался дома после отбывания тюремного срока, но еще не успел отбыть на свой следующий срок. Это не было лейтмотивом моего интервью, но, по-моему, появление моего собеседника в мире выглядело весьма любопытным. Примерно в середине нашего разговора я спросил, относится ли он с большим сочувствием к малообеспеченным людям, ведь его собственная история так похожа на истории других, оказавшихся в трудном положении. Я вкратце описал его воспитание и включил пункт о том, как он был зачат. Он, казалось, был поражен. А потом повернулся к зрителям и сказал: «А этот парень неплохо подготовился!»

Это едва ли не лучший комплимент, который может услышать интервьюер в свой адрес. Второй звучит примерно так: «Меня об этом никто раньше не спрашивал». Это означает, что вы заставили собеседника выйти за пределы поля клишированных ответов. Конечно, при том условии, что вы задали не совсем уж чудной вопрос о мировом господстве или о чем-то подобном.

Расспросы перед интервью

Задавать вопросы другим людям – замечательный способ наметить план интервью, потому что так нередко можно узнать то, о чем не написано в интернете. Вам расскажут истории из жизни. Всякие мелочи. Наведут на темы, которые можно обсудить с источником, с которым вы хотите побеседовать. Эти интервью «для справки» (я подробнее расскажу о них ниже) помогут вам глубже понять потенциального собеседника. Вы лучше поймете его как человека, избавитесь в своем представлении о его личности от всего наносного. Узнав фоновую информацию, вы быстро перейдете с уровня фактов на уровень личности собеседника. Такие расспросы помогают избавляться от всевозможных предрассудков.

В самом начале своей карьеры журналиста я получил задание от Mpls. St. Paul Magazine и на своем опыте убедился в правильности такого подхода. Редакция хотела, чтобы я написал очерк об известном тренере университетской сборной по футболу Лу Хольце. Он совершил смелый поступок: оставил работу по очень успешной программе в Арканзасском университете ради явно провальной программы в Миннесотском университете. Он покидал мир Вепрей (агрессивных диких хряков, оснащенных опасными для жизни врагов клыками) ради мира Гоферов (мышек в полосочку). О Хольце ходили слухи, что он весьма нетерпим в отношении плохо осведомленных или ленивых репортеров, поэтому мне нужно было сделать все возможное, чтобы мы не зря потратили время на интервью.

Ситуация еще больше усложнилась, когда секретарь сказала мне, что на разговор у нас будет не больше двадцати минут.

– Но это главный материал номера, – взмолился я. – Мне нужно больше двадцати минут.

– Это его абсолютный максимум, – ответила она. – Или так, или никак.

Это означало одно: я должен был так подготовиться, чтобы полезной для меня стала каждая из этих двадцати минут.

Я начал сбор фоновой информации с разговора с редактором спортивной колонки в газете городка Фейетвилл, в котором расположен Арканзасский университет.

– Что мне необходимо знать об этом человеке? – спросил я во время звонка. – Какие вопросы остались без ответа, когда он уехал из Арканзаса? Вы не жалеете, что не успели что-то спросить у него?

Я получил очень ценные сведения, после чего репортер предложил мне ознакомиться с некоторыми статьями о Хольце, опубликованными в его газете, а также подсказал, с кем еще я мог бы о нем поговорить. Ничего подобного интернет-поиск вам не даст. Мой любимый момент в сборе таких вот фоновых знаний наступает тогда, когда собеседник восклицает: «А знаете, с кем вам просто необходимо поговорить?!» И вам называют имя совершенно незнакомого человека, который знает почти все, но находится далеко за пределами поля зрения общественности. Подготовительные интервью почти всегда ведут к новым подготовительным интервью.

Еще я поговорил с игроками арканзасской футбольной команды, игравшими под руководством Хольца. Поговорил с директором спортивной программы университета, помощниками тренера, работавшими с ним, директором спортивной программы Миннесотского университета и участниками команды, которые должны были начать тренироваться под его началом в следующем сезоне. Потом я обратился к его жене и детям. Все это я проделал по телефону. Я не планировал воспользоваться этими сведениями (или хотя бы их частью) в очерке. Все это было подготовкой к интервью.

Я где-то прочитал, что его любимой книгой была «Магия большого мышления» (The Magic of Thinking Big). Я купил ее и прочел по диагонали. Еще я узнал, что он был христианином и очень серьезно относился к своему вероисповеданию. И любил делать фокусы, когда выступал перед широкой аудиторией. Я узнал, что он выступает в Ротари-клубе, и сходил послушать его выступление.

Перед таким важным интервью я хотел добиться ощущения, будто уже хорошо знаю этого человека, даже не будучи лично с ним знаком. Интервью прошло хорошо, потому что я был к нему подготовлен. И подготовлен очень неплохо.

Избегайте клише

Во время предварительных интервью я часто задаю вопрос, о чем спросили бы эти люди моего героя, если бы сами брали у него интервью. Если ответы нескольких человек совпадают, я рассматриваю ситуацию с двух ракурсов: во-первых, я понимаю, что в жизни моего будущего собеседника есть что-то, о чем публика хочет знать, но не знает, и сказанного им раньше по данному вопросу явно недостаточно.

Во-вторых, вовсе не исключено, что моего гостя спрашивали об этом уже много раз, чем порядком утомили его. Сколько раз спрашивали у Джорджа Плимптона, каково это – быть одним из немногих людей, взявших интервью у Эрнеста Хемингуэя? Что я смогу добавить к уже сказанному? Хороший интервьюер постарается избежать очевидных вопросов. Я люблю спрашивать о сложном[31]. Но стараюсь избегать вопросов, которые задавали все остальные журналисты. Карима Абдул-Джаббара никто уже не спрашивает, как ему живется при таком росте.

Когда я готовился к интервью с Диззи Гиллеспи, я несколько раз наткнулся на упоминания того, как во время игры на трубе у него раздувается шея. Я просмотрел несколько видеозаписей его концертов, и он на самом деле выглядел как воздушный шар, готовый вот-вот взорваться. Ему всю жизнь задавали вопросы об этой его особенности. Спроси я еще раз, ничего нового я бы не добился. К тому же интервью должно было быть не о физиологии, а о передаче знаний следующим поколениям.

Предсказуемые вопросы – это как клише в письменном тексте. Спортивный журналист Рик Рейли рассказывал, что пытается вообще не использовать первую метафору или сравнение, которые приходят в голову в процессе работы над материалом. Когда он описывает, с какой скоростью игрок бежит, чтобы произвести перехват на второй базе, всегда есть соблазн ввернуть фразу вроде «он помчался как стрела». Но это избитое сравнение, и читатели не обращают на него особенного внимания, потому что они его слышали уже тысячу раз. Рейли предложил более предпочтительный, на его взгляд, вариант: «он помчался, как в бухгалтерию за зарплатой».

То же самое происходит и в случае вопросов для интервью. Первые пришедшие вам в голову вопросы, скорее всего, наименее интересны, и вашему собеседнику их задавали уже много-много раз. Если вы ждете от него вовлеченности, вдумчивости, ярких метафор, проявления своих человеческих качеств, не задавайте вопросов, которые задают все и каждый. А если он еще и говорит: «Об этом меня постоянно спрашивают», это, увы, плохо вдвойне: во-первых, он ставит вам в укор, что вы плохо подготовились, а во-вторых, он уже столько раз отвечал на этот вопрос, что вряд ли даст вам интересный ответ. И худшее: можете не сомневаться, что ваш собеседник уже немного разочаровался в том, как пройдет интервью в целом. Он уже думает, как бы отделаться от вас поскорее, и припоминает, что у него дальше в графике. Сидит и думает, как он через месяц поедет на рыбалку.

Если же вы решили задать часто задаваемый вопрос, по крайней мере убедитесь, что задаете его намеренно, а не из лени. Может быть, именно вам удастся получить четкий ответ и раз и навсегда поставить на этой теме точку.

Пример эффективного применения этой стратегии – телеведущая Барбара Уолтерс, которая в 1984 году брала интервью у Майка Уоллеса из программы «60 минут». Она начала свое интервью со слов о том, что, когда она говорила разным людям, что хочет пригласить в студию великого и ужасного Уоллеса, все в один голос просили задать ему один вопрос.

«Почему он красит волосы?» – предположил Уоллес. И был прав. Он признался – на национальном телевидении, – что многие считают, будто он закрашивает седину, но он уверял, что, пусть ему на тот момент было 66, его черные как смоль волосы не подвергались окрашиванию и выглядели точь-в-точь как в юности. Свой цвет.

Еще одна причина, по которой этот вопрос можно назвать стратегически верным, заключается в том, что он помог Барбаре Уолтерс расслабить собеседника и тот рассказал ей о своем отце и процессе взросления[32].

Когда я брал интервью у писателя и журналиста Гэя Тализа, создавалось впечатление, что буквально все, кто когда-то обращался к нему за интервью, были озабочены одной конкретной статьей, которую он написал в журнал Esquire еще в 1966 году. Статья называлась «Фрэнк Синатра простудился» (Frank Sinatra Has a Cold). Это замечательный материал, Esquire по сей день считает его одной из лучших своих публикаций. Но я брал интервью в 2008 году, спустя 40 с лишним лет после появления в печати той статьи. Может быть, он и был в состоянии рассказать что-то новенькое о создании того материала, но я в этом сомневался.

Интервью мы назначили на вечер (в день его рождения), в студии присутствовала публика, и наш разговор транслировался по телевидению. Чтобы порекламировать это событие, он согласился на радио-интервью в тот же день, но чуть раньше по времени. Сможете угадать, на что интервьюер опирался в течение всей программы? Правильно, на «Фрэнка Синатру», который простудился. Всю программу Тализ, очевидно, скучал, и я его не виню. Мне тоже было скучно. Он отвечал на одни и те же вопросы раз сто. Я пообещал себе, что мой гость немного взбодрится у меня в студии. Если история про Синатру всплывет сама, что ж, я не буду ее избегать. Но со времен публикации того материала Тализ подготовил массу замечательных статей, и я точно знал, что нам будет что обсудить. Я даже нашел в одной из его статей, пожалуй, самое длинное предложение из всех, что мне довелось прочитать в жизни. Я попытался изобразить его графически и увидел, что это предложение идеально построено. Можно сказать, изумительно. Как формула Эйнштейна E = mc^2, только длиннее. Мне показалось, Тализу будет интереснее поговорить об этом, чем вспоминать историю, о которой его спрашивают по кругу много лет подряд. И вот я прочитал ему предложение из 426 слов, в котором он описывает, как сидит в ресторане[33].

Его, кажется, очень развлекло, что я не понимал, почему ему пришлось написать такое длинное предложение, и, когда я дочитал его вслух до конца, он протянул мне руку для рукопожатия. С этого начался наш разговор о его писательском таланте.

Возможно, про статью «Фрэнк Синатра простудился» мы поговорили бы плодотворнее. Но, честно говоря, я в этом сомневаюсь.

Не увековечивайте мифы

Если вы хотите поговорить с гостем о чем-то, что уже обсуждалось, убедитесь, что обладаете корректной информацией. Ничто так не выдает вашу лень или неопытность, как повторение чего-то, что очень вас заинтересовало, но на самом деле не является правдой, или что изначально считалось правдой, но было с тех пор опровергнуто. Подготовка, помимо всего прочего, заключается еще и в том, чтобы отобрать самую правдивую из доступной вам информации. Если ваш собеседник скажет: «На самом деле сейчас все не совсем так» или «Ваши данные немного устарели», ваш авторитет пострадает.

Не так уж сложно заполучить актуальные данные. Проверка правдивости городских легенд, слухов и предположений тоже не представляет большого труда. В век итернета безответственно и непростительно не проверять так называемые факты дважды.

На форуме в Сиракузском университете в 2009 году замечательный писатель и журналист Кен Аулетта брал интервью у выдающихся журналистов Барбары Уолтерс и Стива Крофта. Оно продемонстрировало, что даже лучшие из лучших допускают промахи, когда халтурят в процессе подготовки:

АУЛЕТТА: Барбара, как звучит самый глупый вопрос, который вы задали в своей жизни и хотели бы забрать свои слова обратно?

УОЛТЕРС (в замешательстве): Самый глупый вопрос, который я задала?

АУЛЕТТА: Начинается со слова «дерево».

Аулетта имел в виду популярную историю о том, как Барбара Уолтерс в одном телевизионном интервью спросила у Кэтрин Хепбёрн: «Если бы вы были деревом, то каким?» Эта история сделала Уолтерс предметом насмешек, и много лет ее постоянно из-за этого высмеивали.

Проблема в том, что она никогда не задавала этот вопрос Хепбёрн и решила, что форум в Сиракузском университете – хороший повод исправить эту ошибку. Она объяснила, что в том интервью назвала Хепбёрн легендой, на что ее гостья ответила: «Я как старое дерево». Как любой хороший интервьюер, Уолтерс подхватила это высказывание и сымпровизировала: «Какая порода дерева?» И Хепбёрн пояснила, почему считает себя старым дубом.

А дальше где-то произошел сбой: молва стерла первоначальную реплику Хепбёрн, и остались лишь поводы посмеяться над Уолтерс, потому что она задает глупые вопросы наподобие «Каким деревом вы могли бы быть?».

Когда Уолтерс закончила рассказ об этом заблуждении, Аулетта, отдадим ему должное, отреагировал: «И вот вы стали свидетелями того, как мой собственный вопрос попадает в категорию тупейших в мире».

А ведь этот вопрос мог бы и не попасть в эту категорию, если бы он чуть лучше подготовился. И краснеть бы не пришлось.

Даже если историю рассказывали много-много раз, это не означает, что она правдива.

Как узнать, что вы достаточно хорошо подготовились? Для меня хороший знак – когда я начинаю встречать одну и ту же информацию в разных источниках (в письменных текстах, видеозаписях, отчетах библиотекарей, интервью). Есть вероятность, что ваш уровень подготовки никогда вас полностью не удовлетворит. Всегда останется какой-нибудь человек, с которым можно поговорить, или журнал, который можно прочесть, чтобы узнать еще больше по интересующему вас вопросу. Вы широко разбрасываете сеть, но наступает момент, когда пора собирать ее. Иногда я прекращаю подготовку из-за того, что мне не хватает времени. Но помните: частичная подготовка всегда лучше полного ее отсутствия. Вам необходимо достаточно материала, чтобы отступить от основного мотива, но не слишком далеко.

Ваше интервью может начаться в Тунисе, перескочить в Белфаст, потом в Дубьюк, Боготу, Гавану, Неаполь, Арушу и Рейкьявик, но начать надо со знания, где находится Тунис и как туда вернуться.

4

Переходим к плану

Продумайте структуру интервью, но будьте готовы от нее отказаться

Как и в рассказах, в статьях и в интервью очень важна структура. Говорят, все формы жизни стремятся к упорядоченности. Даже люди, у которых мы берем интервью. Вам нужно дать понять собеседнику (как и читателю), что все эти вопросы подчиняются определенной логике, что вы все продумали и имеете четкий план. Если вы берете интервью перед аудиторией, как это обычно происходит со мной, то же самое чувство вы должны внушить всем присутствующим в студии.

Думаю, каждому приходилось слышать истории, которые самому рассказчику казались полными глубокого смысла, но для людей, сидящих рядом за столом, они не представляли ровным счетом никакого интереса. Ни уму ни сердцу. Просто байка. Воспользуюсь грамматическими терминами: это было определение, которое ничего не определяло. Когда такой рассказ подходит к концу, повисает тишина, пока кто-нибудь не говорит: «Прикольная история, братан».

Нельзя, чтобы нечто подобное случилось с вашим интервью. Оно должно быть помещено в контекст, иметь пространственные и временные координаты, иметь направление, чтобы каждый мог понять, куда оно движется.

Но даже если вы берете интервью тет-а-тет, вам необходимо дать собеседнику почувствовать, что вы обдумали этот разговор до его начала и что одна мысль намеренно ведет к другой. Если ваш источник чувствует, что это не более чем бессистемное перекидывание реплик туда-сюда, ему становится неловко, и он, помяните мое слово, начинает отвечать более сжато, чтобы побыстрее закончить этот диалог.

Если вы в рамках своей профессии регулярно разговариваете с другими людьми, вы наверняка понимаете, почему это важно. Врач задает пациенту вопрос, оценивает имеющиеся симптомы, немного откатывает назад и задает вопросы о его жизни, семье, окружении – и только потом продумывает план действий. Специалисты отдела кадров выбирают структуру ведения собеседования, обычно переходя от биографии кандидата к качествам хорошего наемного работника, пониманию корпоративной культуры и места, которое кандидат рассчитывает занять. Даже когда я звоню по телефону в службу техподдержки из-за проблемы с телефоном или компьютером, если на том конце человек знает свое дело, его грамотно структурированные вопросы приведут к разрешению всех сложностей.

ВАША ИСТОРИЯ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

У интервью должно быть интересное начало, развитие, затем наступает момент кульминационного вопроса или темы (и тогда ваш собеседник вынужден серьезно задуматься над ответом), после чего приходит очередь «заминочных» вопросов, ведущих к развязке.

При таком подходе ннтервью мало отличается от художественного произведения, которое обычно представляет собой как раз такую «арку»: интересное начало, ускорение и замедление действия, потом критический момент, спад действия и развязка. Хорошие интервью обычно подчиняются такой же логике, и вы воссоздаете ее в последовательности вопросов. Вам вряд ли захочется читать рассказ, в котором кульминация оказывается в самом начале. Если поступите так в своем интервью, оно может «сдуться» всего за несколько минут. Вам нужно двигаться к кульминации поступательно и подпитывать ожидания и собеседника, и аудитории. Правильная повествовательная структура позволяет вашему гостю постепенно укреплять доверие к интервьюеру, чувствовать себя более комфортно в разговоре. Хорошие разговоры (а именно такое впечатление должно складываться у собеседника) обычно имеют какой-либо центр внимания. Структура помогает вам сосредоточиться, чтобы вы с собеседником не производили впечатление котов, которых легко отвлечь солнечным зайчиком. В глубине сознания у вас всегда есть «пункт назначения».

Многие из моих студентов, обучающихся писательскому мастерству, слишком подробно описывают место и время действия рассказов и эссе, отчего действие подолгу не начинается. Они пишут длинные экскурсы в историю, вплетают собственные автобиографии, откладывая все действие на потом. Сколько раз мне приходилось зачеркивать сразу несколько абзацев (или даже страниц!), рисовать стрелку напротив того абзаца, где начинает происходить хоть какое-то действие, и писать на полях: «Ваша история начинается здесь».

Если вас зовут не Кен Фоллет и вы не пишете роман на тысячу страниц, действие которого разворачивается в третьем веке, вам не обязательно долго запрягать – переходите сразу к действию. Ваша история должна заинтересовать читателя с самого начала.

За годы работы мне нередко попадались интервью, в которых вступление, казалось, длилось вечно: интервьюеры не имели представления о том, как остановиться и включить своего гостя в беседу. Вступление было таким многослойным, а интервьюер был так влюблен в себя, свое остроумие и привлекательность, что мне хотелось крикнуть: «ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ!!!» Поверьте, на самом деле я и во время просмотра некоторых своих интервью кричал самому себе: «ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ!!!» Я будто бы раскручивал над головой лассо и забывал, что должен рано или поздно его отпустить и заарканить теленка. Я все крутил и крутил лассо.

Просто заткнитесь уже и арканьте теленка.

ИСКЛЮЧЕНИЯ

Некоторые интервью проходят в режиме блиц-опроса. Вы спрашиваете у очевидца: «Что вы видели?», или «С какой стороны прилетел метеорит?», или «Где вы были, когда это произошло?», или «Что вы успели взять с собой из дома, когда ваш район эвакуировали?», или «Что вы первым делом сделали, когда выиграли стипендию Мак-Артура?». Последний из этих вопросов я и правда задал, и ответ был прекрасен: «“Вольво” свой починил». Вам все еще нужно задавать хорошие вопросы, но у вас не всегда есть время на то, чтобы обдумать формулировки и структуру. Невозможно выдерживать структуру, если с вами группа репортеров и вы боретесь за шанс задать свой вопрос. Иногда вас хватает ровно на то, чтобы спросить: «Что случилось?»

Но в случае заранее назначенного интервью, цель которого глубже, чем просто записать отчет очевидцев, вопросы и их последовательность нужно обдумывать со всей серьезностью.

О ВАЖНОСТИ СТРУКТУРЫ

На совесть подготовленное интервью приносит чувство уверенности и вам, и вашему собеседнику. Вы знаете, что придерживаетесь выбранной линии, собеседнику передается ваша уверенность и он расслабляется, а значит, может давать более продуманные ответы.

Если я понимаю, что мне предстоит серьезное интервью, в котором я буду поднимать на поверхность прошлое человека, его успехи и провалы, его мотивы, жизненные уроки, повлиявшие на него события и другие не ограниченные временем темы, тогда я очень методично подхожу к продумыванию последовательности вопросов. Я не хочу лезть в душу и сразу спрашивать о чем-то очень личном или философском, не хочу быть навязчивым. Как интервьюер вы должны в какой-то степени руководствоваться интуицией и чувствовать, когда настало время немного углубиться в тему, но я лично в первую очередь предпочитаю установить комфортный уровень общения с моим собеседником. Чем чаще вы будете это делать, тем больше сможете доверять своему шестому чувству и правильно выстраивать порядок вопросов.

Мой личный список писателей, которыми я восхищаюсь, возглавляет Джон Макфи. Он берет самые сложные и непонятные темы (геология, искусство, каноэ, апельсины) и преображает их, наполняя волшебством. Он умеет делать замечательные описания и схватывать очень важные детали. Но больше всего я ценю в нем приверженность жесткой структуре в своих текстах. Вот как охарактеризовали его в The New York Times Magazine: «Макфи одержим идеей структуры. Он начинает не покладая рук работать над композицией задолго до того, как садится писать. Кажется, энергии, которую он тратит, чтобы продумать, что за чем должно следовать, хватило бы на целый роман. И труд этот вознаграждается с лихвой»[34].

Когда мне предстоит масштабное интервью, я прохожусь по всем своим заметкам, всем подчеркнутым абзацам в книжке или статье, просматриваю все вопросы, которые, по мнению других людей, должен задать, и выписываю их в блокнот. Кому-то удобнее делать это на компьютере или в телефоне. Я так не могу, мне приятнее перелистывать страницы, чем переключать вкладки на экране. Если вам больше по душе экран, пожалуйста!

По окончании этого процесса передо мной оказываются страницы вопросов, комментариев, отрывков, которые я хотел бы подробнее обсудить с собеседником. Я распределяю эти вопросы на группы. Если между вопросами просматривается связь, я ставлю букву А напротив каждого из них. Другая группа вопросов, объединенных одной темой, получает букву Б. Я видел, что кто-то использует для той же цели не буквы, а цветные маркеры.

Потом я внимательно смотрю на каждый вопрос или утверждение под буквой А и распределяю их по очереди в соответствии с тем, в какой последовательности я задавал бы их внутри группы. Так у каждого вопроса появляется маркировка А-1, А-2 и т. д., затем Б-1, Б-2 и т. д. Этот порядок зависит от логики: что меня интересует в первую очередь, к чему можно перейти позже.

Затем я переписываю вопросы в нужном порядке, как бы подбирая детали пазла. Интересно, что хронологический порядок почти всегда сбивается.

Используя этот метод, я, получается, выписываю вопросы как минимум дважды: в первый раз – чтобы просто зафиксировать их, во второй раз – чтобы распределить их по порядку. После двух записываний вопросы оседают у вас в памяти, и вы лучше запоминаете, что за чем идет, без необходимости постоянно подглядывать в блокнот. Интервью становится больше похожим на беседу, а это как раз то, что нам нужно.

НЕБОЛЬШОЙ ПЛАН МНОГОГО СТОИТ

Терри Гросс, чья программа «Свежий воздух» (Fresh Air) транслируется на Национальном общественном радио (NPR), идеально умеет выстраивать структуру разговора. Темы, которые она обсуждает с гостями, выстроены в логическом порядке. Создается впечатление, что они буквально перетекают одна в другую. Она поднимает вопрос текущего проекта того или иного собеседника, потом может заинтересоваться его прошлым, потом снова вернуться к настоящему, потом уйти метров на сто в сторону и обсудить вопросы расовые или гендерные проблемы, религию или ситуацию в мире, а затем снова обратиться к настоящему. Ее интервью всегда имеют направление. В них нет ничего случайного.

Но как определить, что выбранный вами порядок является правильным? В целом он зависит от цели интервью. Если вы разговариваете с кем-то, потому что вас интересует история его или ее жизни, как, например, в интервью типа «Как вы оказались в теперешней ситуации?», то разумно следовать хронологическому порядку. Если же вы ищете глубины и хотите что-то хорошо понять и это нечто неконкретное и неизмеримое количественно, то оптимально выбрать порядок «от простого к сложному, а потом к еще более сложному».

В любом случае вот три простых вопроса, которые я задаю себе, пытаясь понять, правильный ли порядок вопросов я выбрал: 1) Что мне нужно знать? 2) Что нужно знать моим читателям и зрителям? 3) Как наиболее эффективно получить ответы на вопросы 1 и 2?

Хронологический подход

Самые запоминающиеся истории обычно не начинаются с рождения главного героя и не следуют за течением его жизни до самого смертного часа. (Есть исключение: Супермен.) Многие хорошо продуманные истории начинаются с действия, затем идет возвращение к прошлому – с чего все началось – или описывается место действия, затем история снова возвращается в настоящее. Это не магическая формула, но так легче подпитывать интерес аудитории. Писатели могут (и часто так и делают) строго следовать хронологии, но это вовсе не обязательно. И если вас зовут не Габриэль Гарсия Маркес и вам не все равно, насколько читатель запутался в структуре романа «Сто лет одиночества», каждая часть вашей истории должна логически следовать из предыдущей.

В случае с интервью вы стоите перед таким же выбором. Вы можете начать разговор с самого начала, но это не обязательно. Готовясь к беседе с Джойс Кэрол Оутс[35], я решил, что хронологический подход будет оптимален. Мне показалось, то, что ее детство было довольно уединенным, добавляет важный штрих к пониманию ее писательских трудов.

Тематический подход

Когда я готовился к интервью с Мэри Карр, мне показалось интересным, что ее настоящей любовью была поэзия и что она часто пишет стихи, но известность ей принесли вовсе не они, а мемуары. Меня также увлекла история о том, как она стала писательницей, но я подумал, что ей самой будет интереснее, если я начну с разговора о потенциальном разрыве между тем, как она видит саму себя и как мир видит ее. Это, на мой взгляд, была более удачная тема для начала интервью, чем вопрос о первом стишке, написанном ею в детстве.

Но противоречие может быть весьма коварной темой для начала разговора. Может так случиться, что даже одно упоминание определенной темы резко положит конец интервью.

Я почувствовал, что не сильно рискую, начиная интервью с Мэри Карр с этого ее «полупротиворечия», потому что на самом деле это можно было даже назвать комплиментом. Ее прославили одни произведения, хотя сама она гораздо больше любила совершенно иные формы. Так у нее появился шанс рассказать, почему же она написала эти мемуары, и мы чрезвычайно одухотворенно поговорили об искусстве рассказывать истории. Другими словами, противоречие было позитивным. Скорее парадокс, чем конфликт.

Однако обычно, когда интервью не может обойтись без какого-либо спорного момента, начинать разговор именно с него не стоит. Сначала нужно обсудить все остальное, что важно, и лишь потом задавать самый сложный вопрос.

Если бы я начал с серьезного вопроса свое интервью с начальником Пограничной службы США по поводу стрельбы на границе, наша беседа продлилась бы не более минуты. Он бы точно так же выпрыгнул из-за стола и схватил меня за грудки, и этим бы наше интервью и ограничилось. Оставив этот вопрос напоследок, я все-таки успел из него вытянуть кое-что полезное.

Когда я готовился к интервью с писателем Дейвом Эггерсом, я знал, что он не часто соглашался поговорить с журналистами и не горел желанием разговаривать со мной. У меня сложилось впечатление, что он не доверяет журналистам в принципе. Эггерс согласился дать мне интервью в рамках «Писательского симпозиума» только при том условии, что оно не будет записано. Мы могли пообщаться в присутствии аудитории – не более того.

Зная, с какой подозрительностью он относится к нашему брату журналисту, я решил начать с вопроса о школьном учителе, который его вдохновил и внушил желание стать писателем. Я хотел немного его расслабить, поэтому решил начать с того, что, по моим расчетам, должно было вызвать у писателя приятные воспоминания.

В том случае я предположил, что поговорить о его писательской жизни в хронологии будет вполне разумно, что благодаря этому он начнет мне доверять. Он и начал. И какое-то время доверял.

ДРУГИЕ ВАРИАНТЫ

Когда я утверждаю, что интервьюеру необходим план и структура интервью, я не кривлю душой. Но структура не всегда бывает отражена в списке намеченных им вопросов.

Много лет назад у меня брала интервью одна колумнистка. С собой она принесла пачку карточек 10×15 см. Женщина села напротив меня и положила свою колоду на стол. На каждой карточке был записан вопрос. Она зачитывала вопрос с карточки, потом переворачивала ее и начинала записывать в блокнот мой ответ. Несколько раз, не дослушав мой ответ (или, по крайней мере, мне казалось, что я еще не все сказал), она брала следующую карточку и прочитывала про себя вопрос. То есть мысленно переходила уже к следующей теме. Меня это дико отвлекало. По-моему, такое поведение в корне противоречит идее полноценной беседы. Я даже подумывал, не сделать ли громкое признание о нераскрытом убийстве, чтобы проверить, слушает ли она меня вообще, но сдержался.

Не обязательно записывать абсолютно все вопросы. Но даже если вы их записали, убедитесь, что внимательно слушаете собеседника, чтобы можно было подхватить и развить какую-то мысль. Заперев себя в клетке написанных вопросов, вы рискуете упустить что-то важное и полезное.

Режиссер-документалист Эррол Моррис делал так, что убийцы, политики, офицеры полиции и самые обычные граждане рассказывали ему потрясающие истории. И он никогда не составлял список вопросов.

«Не верю я в списки вопросов, – сказал он как-то в интервью. – Честно говоря, я считаю их ужасной идеей… Если он у вас есть, это означает, что на самом деле вам не интересно слушать ответы своих собеседников. Например, они говорят нечто, что вызывает у вас вопрос, не прописанный в списке. И что тогда делать?»[36]

Но не у каждого интервьюера есть столько времени просто на то, чтобы часами с кем-то разговаривать, как у режиссера документального кино.

Недавно у меня брали интервью по поводу новостных медиа и демократии в городе Барранкилья, Колумбия. Это происходило на крупном общественном форуме. У интервьюера, редактора журнала из Боготы, вообще не было при себе никаких записей. Это обстоятельство подогрело мое любопытство, так что, когда мы стояли за кулисами и нас вот-вот должны были представить публике, я спросил, подготовил ли он вопросы или нас ждет полная импровизация. Он был опытный и уважаемый журналист. Я не волновался, просто любопытствовал.

– У меня такой стиль: я знаю, каким будет мой первый вопрос, – сказал он. – Куда разговор повернется дальше, зависит от полученного мною ответа.

Мне эта стратегия пришлась по душе. И интервью вышло просто фантастическое. Он был внимателен, знал, как задать хороший уточняющий вопрос, как поставить собеседника в затруднительное положение и как вернуться к определенному вопросу чуть позже, если данного ответа ему показалось недостаточно.

Но далеко не все так находчивы, как этот парень. Он отлично подкован в мировой политике, правах и злоупотреблении правами в новостных СМИ, текущих событиях в мире и общих тенденциях. Ему, кажется, было уже больше 50. У него большой опыт, так что, скорее всего, при таком подходе он ничем не рискует. Я предполагаю, что он был более методичным, когда только начинал и учился основам профессии. Для того чтобы так взять интервью, как произошло со мной, нужно обладать огромной уверенностью в себе. Риск состоит в том, что собеседник совсем не обязательно удачно ответит на самый первый вопрос. Что, если он скажет что-то вроде «Ну не знаю»? В каком направлении тогда двигаться интервьюеру? Я полагаю, что этот журналист достаточно хорошо подготовился к разговору со мной и узнал, что в некоторых темах я разбираюсь весьма неплохо, так что он знал, что ступит на весьма плодотворную почву для беседы. Приятная сторона процесса заключалась в том, что у меня сложилось полное ощущение, что я участвую в естественно текущем разговоре. Позднее я выразил ему свое восхищение.

Его подход хорошо работает в тех случаях, когда целью интервью является изучение темы, а не глубинное понимание личности или частного опыта собеседника. Его интересовала роль свободной прессы в свободном обществе, когда в Колумбии наконец завершилась многолетняя гражданская война, а президент США Дональд Трамп объявил новостные СМИ «врагами американского народа». Редактор журнала знал положение дел в обеих странах, и больше всего его интересовал диалог именно на эти темы. Когда тема так обширна и не ограничена временем, тогда подготовка открывающего вопроса подобна выстрелу стартового пистолета в забеге. Потом можно просто следовать за бегунами.

Если бы целью его интервью было понять мой личный опыт журналистики и демократии, подобный подход не сработал бы так хорошо, потому что тогда редактор журнала не смог бы в полной мере осветить эти темы. Эта техника работает, когда ты свободно катишься с горы, когда вступаешь в борьбу идей. Она неэффективна, если вам нужно нечто более конкретное.

Я редко работаю без подсказок, как этот журналист, но я далеко не всегда записываю вопросы. Иногда достаточно наметить основные темы, которые вы хотите обсудить с собеседником. В таком случае я выписываю темы в самом верху блокнота, чтобы быть уверенным, что в разговоре мы доберемся до каждой из них.

Но даже тогда темы должны быть как-то упорядочены. Одна должна логически следовать из предыдущей.

Как-то мне дали задание осветить очень спорную тему борьбы за место окружного прокурора Сан-Диего. После того как я подготовился к интервью с окружным прокурором, претендовавшим на переизбрание, я решил не выписывать все вопросы. Вместо этого я составил список тем, которые необходимо было обсудить. Он выглядел вот так:

• Успехи

• Что еще нужно сделать

• Почему Сан-Диего все еще в нем нуждается

• Критика

• Дела, в которых окружной прокурор и его команда допустили ошибки

• Оппонент

• Что его подчиненные говорят о сложностях работы на него

Не было причин придумывать конкретные вопросы, раз мы разговаривали на эти общие темы. Но можно заметить, что в этом списке есть структура: первые три вопроса касаются положительных сторон прокурорства, четыре оставшихся посвящены причинам, по которым моего собеседника, по мнению других людей, нужно сместить. Начни я с критики, не думаю, что я многого бы добился.

Вышло так, что он в гневе все равно сменил тему (может, это еще один повод сменить прокурора?), но я не мог этим воспользоваться. (Подробнее об этом я расскажу в главе «Не для записи».)

Ричард Бен Крамер подходил к вопросу совершенно иначе, и его подход хорошо работал для книг с длинным вступлением. Он вообще не задавал вопросов. Он просто постоянно появлялся на горизонте и наблюдал за источником, пока тот не расслаблялся в его присутствии настолько, чтобы начать разговор – иногда даже очень доверительный.

«И тогда я переместился со своей половины стола на его половину, – сказал он. – Это что-то вроде дзюдо: я пытаюсь направить его туда, куда нужно мне. Я всегда стараюсь быть на его стороне стола. Если бы я пришел со своим блокнотом и списком вопросов, то так и остался бы самым обычным дурачком с блокнотом и вопросами, которому можно было бы швырнуть какую-нибудь „новость дня“ или какие там приемы сейчас в моде.

Но если у меня с собой нет вопросов, кроме основного „Что тут происходит?“, и я хочу провести с гостем весь день, стараясь увидеть весь мир его глазами, с его стороны стола, тогда он воспринимает меня совсем иначе»[37].

Так же размышляет Ричард Престон. Но помните, что они оба пишут книги и располагают бо́льшим запасом времени.

«Я обычно не записываю вопросы заранее, – сказал Престон. – Стараюсь приходить на интервью без предубеждений насчет того, что человек скажет и к чему его слова могут привести. Интервью – процесс органичный. Я позволяю своему собеседнику стать главным и решать самому, какие вопросы будут заданы. Такой подход отнимает очень много времени, и часовое интервью может легко превратиться в шестичасовое. Люди вообще любят разговаривать обо всем на свете. Это напоминает мне рыбалку. Я как бы сижу на берегу, леска в воде, и время от времени я что-то выуживаю. Иногда на то, чтобы поймать крупную рыбу, уходит много времени»[38].

Некоторые интервьюеры перескакивают с одной темы на другую. Справедливости ради скажу, что некоторые из них делают это намеренно, чтобы не давать собеседнику ни единого шанса расслабиться. Но в девяти случаях из десяти дело в том, что интервьюер просто пожалел времени на продумывание структуры.

БУДЕТ БОЛЬНО

Вполне возможно, что интервью пойдет вовсе не так, как вы запланировали. Репортерам редко приходит в голову взять у кого-то интервью, когда ничего особенного не произошло и все в порядке. Никто не станет разговаривать с начальником аэропорта в день, когда все самолеты благополучно приземлились, но мы обязательно захотим задать пару вопросов ответственным лицам, если один из самолетов разбился. Не все интервью проходят так мирно, как нам хотелось бы.

Ранее я упоминал, что начальника Пограничной службы обидела моя манера задавать вопросы. Вот как все было: я приехал к нему в офис, который в тот момент располагался в трейлере, чтобы поговорить об инциденте, произошедшем несколько дней назад. В пограничника, стоявшего на территории США, бросил камнем одиннадцатилетний мальчик. Камень был брошен с территории Мексики. Офицер вынул пистолет, присел в боевую стойку и выстрелил в мальчика. Это произошло, когда стены на этом месте еще не было. Тогда граница между Штатами и Мексикой была просто воображаемой линией на песке. Камни и пули беспрепятственно совершали международные перелеты.

К счастью для мальчишки, к нему тут же подбежали друзья, подхватили его и перенесли на территорию США, после чего перешагнули обратно в Мексику. Кровь их друга пролилась в американскую почву. Начальник Пограничной службы обратился за помощью, и вертолет скорой помощи транспортировал мальчика в детскую больницу в Сан-Диего. Там его жизнь была спасена.

– У вас там пули через границу летают? – не веря своим ушам, сказал по телефону мой издатель. – А ну бегом туда! И узнай, какого черта там творится.

Я договорился, что прокачусь с пограничником по окрестностям места трагедии, и взял с собой фотографа. Мы подписали формы, в которых говорилось, что, если с нами что-нибудь случится, мы не станем их обвинять. Затем мы забрались в зеленый внедорожник и стали патрулировать границу. Приписанный к нам офицер показался мне хорошим человеком. Было похоже, что на мои вопросы он отвечал честно. Сначала он был не слишком разговорчив, но постепенно становился все более открытым. Он обнаружил попытку группы людей незаконно пересечь границу США. Группа состояла из пяти или шести женщин с детьми, а вел их мужчина. Я спросил, можно ли мне поговорить с ними.

Увидев из-за холма, что к ним подъезжает внедорожник, они даже не попытались бежать. Просто остановились и подняли руки вверх.

Офицер вылез из машины и заговорил с ними по-испански.

– Я не стану вас арестовывать, – сказал он. – У меня тут журналист, и он хочет задать вам несколько вопросов.

Мексиканцы кивнули.

Ошеломленный, я достал свой блокнот и спросил, откуда они, куда направляются, почему нелегально въезжают в страну, знают ли они об опасности обезвоживания в пустыне, о бандитах и высоком риске быть арестованными. Они свободно разговаривали со мной, но недоверчиво поглядывали на офицера. Потом мы попрощались и поехали дальше.

Понятия не имею, поймали ли их потом, но мне лично этот инцидент показал, каким сочувствующим человеком был офицер.

Но какое-то время спустя его рация затрещала, и началась погоня. Мы, подпрыгивая, неслись по грязи и песку, пока не заметили впереди нескольких мужчин. Они бежали, а когда увидели наш внедорожник, бросились врассыпную. Но пограничник уже вызвал вертолет, и он грохотал у нас над головами, приближаясь к мужчинам.

Потом вертолет сделал нечто невиданное: он опустился до высоты всего метров пятнадцати над землей и повернулся боком, так что винт перегородил путь беглецам. Он поднял такое цунами пыли, песка и грязи, что они вынуждены были остановиться и прикрыть лицо руками. Наш внедорожник подъехал сзади, и офицер выпрыгнул из кабины. Он указал рукой на пол и крикнул мне:

– Ложитесь!

Я уж было начал сгибаться в три погибели, но вмешалось мое репортерское «я»: «Погодите-ка, я должен это видеть. Я ведь здесь именно для этого!» Я вылез из машины и стал наблюдать за происходящим. Подлетели еще несколько внедорожников, из них выскочили пограничники с дубинками. Некоторые беглецы сразу подняли руки вверх и получили по паре наручников на запястья. Другие принялись убегать и сопротивляться, и их избили дубинками и только потом заковали в наручники. Потом их посадили в кузов и увезли. К тому моменту вертолет давно уже улетел.

Офицер, который взял меня с собой пассажиром, видел, что я следил за происходящим. Когда он, перепачканный грязью, вернулся за руль, он тяжело дышал и, попив воды, сказал:

– Как вы могли заметить, операция прошла жестковато.

Я кивнул.

– Это потому, что они играли не по правилам, – сказал он.

Я подумал о том, о каких «правилах» он говорил, но решил подождать того момента, когда смогу обсудить этот вопрос со старшим по званию.

Наш гид-пограничник переметнулся из стана сердобольных людей в стан злостных полицейских вроде тех, что избивали Родни Кинга[39], быстрее, чем вы бегаете в бухгалтерию за зарплатой. Заметка начинающим репортерам: сочувствие – не бездонный колодец.

В конце смены я поблагодарил пограничника и пообещал прислать ему статью на ознакомление до публикации (и сделал это – еще одна заметка репортерам: всегда делайте именно так. Даже если вашему собеседнику не понравится материал, он оценит этот жест, и вы заручитесь его поддержкой на всю жизнь), после чего отправился в офис начальника Пограничной службы, чтобы взять интервью.

От начальника мне было нужно не так уж много. Суть моего интервью заключалась в рассказе о подготовке пограничников, о том, как их обучают справляться со стрессом, гневом и ситуациями, в которых их – да! – побивают камнями мальчики-мексиканцы.

Не могу сказать, что начальник был человеком душевным, но он вел себя цивилизованно, и я чувствовал, как он пытается подавить свое презрение к репортеру, которому хватило наглости ставить под сомнение действия смелого офицера перед лицом опасности.

Я продумал особый план разговора с этим человеком, и, когда я понял, что подхожу к кульминационному вопросу, оказалось, что я был прав, потому что он набросился на меня и чуть не разбил мне череп. Это не входило в мои планы, но, как я уже говорил, не все интервью идут как запланировано.

Кульминация интервью не обязательно должна вести к конфликту. Это вовсе не присуще всем в мире интервью. Но по крайней мере они должны следовать по определенной траектории, как рассказ, в котором все события происходят не просто так, а ради чего-то.

КОГДА ВСЕ ЛЕТИТ В ТАРТАРАРЫ

Несмотря на то что мир (как и наши интервью) невозможен без хоть какого-то порядка, иногда нам все-таки приходится импровизировать. Скорее всего, вы довольно быстро почувствуете, что интервью началось не очень гладко, или вы недостаточно подготовились, или ваш собеседник просто с вами не на одной волне. Когда я брал интервью у Карима Абдул-Джаббара, я весь разговор не мог понять, почему он никак не может расслабиться, почему отвечает так кратко, почему не подхватывает мою мысль и не рассказывает истории из жизни, даже когда я явно его к этому подталкиваю.

Меня многие предупреждали, что собеседник он «трудный», но было в том разговоре нечто большее, чем просто трудность. Мне с трудом удавалось вытянуть из него хотя бы несколько слов.

Только позже выяснилось, что по пути ко мне на интервью он узнал, что умер его хороший друг. Характерно, что он не отменил интервью, – не сомневаюсь, что любой на его месте отменил бы. Невозможно знать наверняка, что происходит в жизни вашего собеседника, и иногда разработанный вами план просто нельзя исполнить.

Интервью – это живой организм. Вы оказываете влияние на другого человека. Обстановка вокруг в тот конкретный момент тоже оказывает на него влияние. Предполагать, что все пойдет так, как вы запланировали, – это ошибка молодых и неопытных. Нужно держаться за придуманную структуру, но не слишком крепко. Даже если вы хорошо упорядочили свои вопросы и абсолютно убеждены, что довели их до совершенства, прямо как Макфи, всегда будьте готовы отказаться от своего плана.

Так я и поступил, когда брал интервью у Джорджа Плимптона, одного из редакторов – основателей журнала Paris Review и одного из моих любимых спортивных журналистов. Я не мог дождаться нашего с ним разговора и неделями корпел над вопросами, оттачивая их порядок до идеального. Но, когда мы с Плимптоном шли с ужина в направлении аудитории, положение резко стало опасным. Я начал пояснять ему формат интервью, но он внезапно остановился прямо посреди тротуара:

– Интервью? Какого еще интервью?

– Интервью, которое я прямо сейчас буду у вас брать, – сказал я, стараясь поддерживать темп ходьбы на подходе к залу.

– Я впервые слышу об интервью, – сказал он, заметно разволновавшись. – Я не давал своего согласия на интервью. Я думал, будут только публичные чтения. – В качестве подтверждения он достал свою новую книгу.

– Чтения тоже будут, – отозвался я. – После интервью.

Он стоял не шелохнувшись.

– Вы мне ничего об интервью не говорили. – Теперь он уже закипал. – О чем вы будете меня спрашивать? Собираетесь поставить меня в неловкое положение?

– В моем пригласительном письме было сказано и об интервью, – сказал я, надеясь, что излучаю спокойствие, а не отчаяние, которое царило в тот момент у меня внутри. – Я поспрашиваю вас о вашей карьере, о мастерстве, о Хемингуэе. Я не Майк Уоллес. Скандальных вопросов не будет.

Он смотрел на меня во все глаза. На мгновение мы оба замолчали.

– Видите вон ту очередь? – Я указал на толпу, ожидающую у входа в зал. – Эти люди пришли посмотреть на вас и на то, как я беру у вас интервью. Нам лучше не опаздывать.

Плимптон пошел со мной к зданию.

– Я на это согласия не давал, – сказал он, и мы вошли внутрь.

Тогда я уже понимал, что мне необходимо изменить порядок вопросов.

На тот момент они стояли в порядке, идеально подходящем двум людям, которые уже комфортно себя чувствуют в обществе друг друга (так было на ужине). Но теперь мы на время превратились в противников. Мне необходимо было найти вопрос, который остудит его пыл.

Мы сидели в первом ряду, пока публика рассаживалась. Он смотрел прямо перед собой на два стула, стоявших на сцене. Он сердился. Я думал, как буду выкручиваться. Я смотрел на целые страницы вопросов, и даже точно не помня, какой вопрос я поставил первым, я был уверен, что его придется заменить. Я нашел тот, который, по моим оценкам, немного его расслабит, и написал на полях: «Начать отсюда».

Плимптон был приверженцем и поклонником жанра так называемой «гражданской журналистики». Это означало, что он не просто наблюдает события и пишет о них, как делает большинство спортивных журналистов. Он принимал личное участие в событиях. Футбольная команда Detroit Lions позволила ему пожить в тренировочном лагере, где он тренировался вместе с игроками, жил с ними в одном общежитии, обедал за одним столом, и ему отвели роль квотербека на поле. Ему даже позволили принять участие в одной предсезонной игре. Его книга «Бумажный лев» (Paper Lion) получилась замечательной и послужила для меня настоящим источником вдохновения: я повторил весь этот сценарий с командой по американскому футболу из моей альма-матер через десять лет после окончания университета. Правда, время я сократил. Вместо того чтобы тренироваться с командой перед началом сезона, я делал это в течение недели прямо перед игрой по случаю бала выпускников, то есть перед самой главной игрой года. С меня каждый день по сто потов сходило!

Плимптон также тренировал навыки вратаря в хоккейной команде Boston Bruins, провел месяц во флагманском туре PGA[40], боксировал с чемпионом в тяжелом весе Арчи Муром (что закончилось сломанным носом) – и писал обо всем. Прекрасные материалы на все эти темы и сделали его знаменитым.

Однако не все знают, что он проработал похожий сценарий в Нью-Йоркской филармонии. Он играл на треугольнике где-то в дальнем углу перкуссионной секции под руководством легендарного Леонарда Бернстайна. Ему было что рассказать об этом опыте, и я подумал, что ему понравится такая идея. Так публика мгновенно заинтересуется, и дальше мы продолжим, как будто нам обоим хорошо и легко в компании друг друга.

Именно так и произошло. Как только зрители начали смеяться по поводу треугольника и гнева Бернстайна, который Плимптон навлекал на себя, делая что-то не так, интервью пошло гладко, и я вернулся к первоначальной структуре. Плимптон больше не вспоминал о недопонимании между нами.

Представление о том, какое интервью вам предстоит взять (неформальное, нацеленное на сбор информации, очень личное или тематическое), определит, нужно ли вам выписывать вопросы, выстраивать линию разговора или скорее импровизировать, а может быть, просто нажимать на «старт» и смотреть, что будет дальше.

Оказавшись в ситуации, когда вам нужно импровизировать (а я надеюсь, такой момент наступит, потому что он означает, что вы относитесь к собеседнику со всем вниманием и, возможно, вам удастся раскопать что-то новое), на какое-то время отдайтесь на волю этого течения, но не теряйте берег из виду. Помните, что вам еще нужно выполнить первоначально поставленную цель. Будьте готовы отказаться от некоторых вопросов и тем и перекроить оригинальный план. Не забывайте, что в первую очередь важен человек, с которым вы разговариваете.

Если вы помните, именно так и должен был поступить Дэвид Грин, когда брал интервью у Крисси Хайнд. Его основная проблема в том, что он хотел говорить об эпизоде сексуального насилия, который она описала в книге, а она не хотела, а он все равно наседал.

Я стал свидетелем упущенной возможности импровизации, когда привел поэта Роберта Пински на общественное радио, где он должен был почитать свои стихи и дать интервью одному из местных радиоведущих. Но Пински не собирался просто почитать свои стихи, как обычно. Он взял с собой трех джазовых музыкантов, студентов университета, которые должны были играть в фоновом режиме во время его чтения. Они репетировали с ним вместе и сумели создать очень интересную атмосферу поэзии и джаза. Но, перед тем как начать интервью, им захотелось еще раз отрепетировать, прямо в студии. И вот ровно в тот момент, как они собрались пройтись по материалу в последний раз, в студии появилась радиоведущая и сказала, что хочет начать интервью немедленно. Она сразу же положила перед собой блокнот с вопросами. Казалось, что она куда-то сильно торопится.

Но Пински – профессионал. Он давал интервью не менее тысячи раз.

– Почему бы вам не послушать нашу репетицию? А потом я отвечу на ваши вопросы, – сказал он.

– Я предпочла бы взять интервью прямо сейчас, – ответила она.

– Думаю, у вас появятся совсем другие вопросы после того, как вы нас услышите, – продолжил он.

После чего он повернулся к музыкантам и начался прогон.

Ведущая сердито повернулась ко мне и сказала:

– Я буду спрашивать о том, что запланировала, репетиция ничего не изменит. Почему нельзя просто начать интервью прямо сейчас?

– Потому что ему кажется, что вы услышите и увидите нечто, о чем захотите его спросить, – сказал я в ответ.

Музыка и стихи были просто замечательными. Это было красиво. Ни на что не похоже. Это сочетание жанров дарило вдохновение. Сама музыка и поэзия рождали в голове целое облако вопросов.

– Ну, значит, он ошибается, – сказала ведущая и повернулась спиной к артистам. Остаток репетиции она провела, глядя в экран телефона и не обращая внимания ни на слова, ни на музыку.

Когда музыканты и поэт закончили прогон, Пински повернулся к ней с улыбкой, полной ожидания.

Она приступила к вопросам, так и не признав, что только что на ее глазах родилось что-то новое. По поведению и ответам Пински было заметно, что он отвечает заготовками, которыми пользовался тысячи раз. Но ведь у нее был шанс услышать что-то новое, подхватив волну чуда, только что случившегося в студии. Само собой, ведущая провела интервью за десять минут и пулей вылетела из студии.

Вот это упущенная возможность. В студии только что случилась настоящая магия, а она все пропустила. Она пришла с идеей стандартного интервью в голове и именно его и получила на выходе. А ведь оно могло иметь настоящую художественную ценность, но ведущая все испортила, не обратив внимание на главное.

Иметь план очень важно. Не менее важно уметь модифицировать его на ходу.

Интервью – это не просто набросанные наугад вопросы случайным людям. Это вопросы, находящиеся под контролем. Иногда даже очень опытный инструктор по рафтингу вынужден сказать: «Ого, посмотрим, как дальше пойдет!» В каждой реке случаются повороты, изгибы, скрытые камни, пороги и поваленные деревья, и опытные инструкторы знают, где почти все это можно встретить. Однако это вовсе не означает, что сплав обязательно пройдет легко и непринужденно. Но хорошие инструкторы знают, как подготовить путешественников. Они знают оптимальное место для начала сплава, учат, как чувствовать себя уверенно в случае возникновения чрезвычайных ситуаций и как контролировать движение рафта, чтобы благополучно высадиться на берет.

Контроль – в ваших руках.

5

Перед самым началом

Еще несколько соображений перед тем, как перейти к вопросам

Самые важные компоненты содержательного разговора – это знать, у кого и почему вы хотите взять интервью, продумать вопросы, их общую логику и порядок. Но есть и другие элементы – одни менее очевидные, другие более, – которые будут самым прямым образом влиять на качество ответов ваших собеседников.

Давайте рассмотрим мое интервью с бывшим президентом Мексики Висенте Фоксом. Внимание, спойлер! В этом интервью я допустил тактическую ошибку.

Однажды я уже брал у него интервью. Дело было в Сан-Диего, мы встретились в холле отеля. У нас вышла отличная неформальная дискуссия, нашлось много общих интересов. Особенно ценным оказалось, что мы оба с уважением относились к Игнатию де Лойоле, католическому святому и основателю ордена иезуитов. Знаю-знаю, странная точка соприкосновения, но она очень обогатила наш разговор.

Когда наше общение подошло к концу, я предположил, что смогу нанести ему визит в его родном городе Сан-Кристобаль, штат Гуанахуато, Мексика. Там находится его президентская библиотека и семейное ранчо.

– Угощу вас настоящими энчиладами, – сказал он.

Несколько месяцев спустя я явился к нему по заданию журнала San Diego Magazine. Сидел с ним за большим столом для совещаний в кабинете в библиотеке Centro Fox. Мне показалось, я отлично подготовился к интервью. Передо мной была поставлена четкая задача, я знал его историю вдоль и поперек и тщательно продумал последовательность вопросов.

Но Фокс производил впечатление человека, испытывавшего дикую неловкость, даже человека принуждаемого. Ни намека на дружескую волну, накрывшую нас в Сан-Диего. Я чувствовал, что он даже на вопросы мне отвечал не до конца честно. Он что, увиливал? Осторожничал? Я его утомил? Или раздражал? Я никак не мог определить.

Я изо всех сил старался ввести наш разговор хотя бы в какое-то русло. Решившись на импровизацию, я обвел рукой помещение и спросил, какие важные решения он все еще принимает в этом кабинете.

– В кабинете, в котором мы сейчас находимся? – спросил он.

Я кивнул.

– В этом кабинете я никакие решения не принимаю, – ответил он. – Мне даже не нравится в нем находиться. Я здесь только потому, что вы предложили провести интервью здесь.

Вот она, ошибка.

Помните, я говорил, что интервью обычно являются формой вторжения в личное расписание человека? Я предположил, что Фокс будет в кабинете в день, на который мы назначили встречу, вот и предложил встретиться именно там. Еще я решил, что кабинет – более удачное место для процесса видеозаписи: меньше визуальных и звуковых помех. Качество записи будет выше.

Чего я не мог предположить, так это то, как этот кабинет повлияет на поведение Фокса и качество интервью в самом общем смысле.

ЛОКАЦИЯ, ЛОКАЦИЯ, ЛОКАЦИЯ

Место проведения интервью – ключевое обстоятельство, влияющее на его успех. От вас требуется поистине стратегическое мышление, чтобы оно проходило в той локации, которая принесет наилучшие результаты, – и не только с технической точки зрения.

Что важнее всего для риелтора? Ах да, локация, локация, локация.

– Тогда где вы хотите поговорить? – спросил я бывшего президента Мексики.

– Да где угодно! Я люблю гулять. Здесь я как в тюрьме.

Я поднялся и спросил у оператора, Карлоса Солорио, может ли он отключиться от розетки и погулять с нами. Он кивнул.

– Давайте тогда погуляем.

И мы пошли мимо выставленных в библиотеке экспонатов, например коллекции богато украшенных сёдел, мимо постеров его кумиров (Леха Валенсы, матери Терезы, Махатмы Ганди, Нельсона Манделы, Марии Кюри и Мартина Лютера Кинга, мл.). Мы остановились у каждого постера, и Фокс объяснил, какое влияние на него оказал каждый из этих людей. Он даже немного продемонстрировал театральный талант, притворившись, что идет по канату, когда перечислял, какие трудности ожидают молодежь, которую заманивают в наркокартели ради заработка. Потом мы вышли на улицу, и он показал мне ранчо, на котором несколько поколений его семьи выращивают брокколи. Из дома, где он вырос, мы прошли в церковь через дорогу и попробовали настоящие энчилады в столовой, в которой он обедал еще ребенком.

Мы с оператором были вольны импровизировать, и интервью получилось замечательное.

Предположим, вы знаете, у кого и для чего будете брать интервью, о чем вы хотите этого человека спросить, и вам уже кажется, что вы готовы к лучшему интервью в истории. Но ведь вы еще не до конца подготовились. Место проведения интервью всегда будет влиять на его качество. Чтобы получить лучшие результаты, продумайте, где лучше его взять. Из всех деталей, связанных с интервью Фокса, я упустил самую главную.

Если вы психотерапевт, вы не выбираете место встречи с клиентом. Вы всегда встречаетесь в вашем кабинете, чтобы избежать нежелательных отвлекающих факторов и триггеров. Но даже в атмосфере кабинета терапевт старается создать такое пространство, в котором клиент чувствовал бы себя в безопасности и не стеснялся быть самим собой.

Об этом мечтает каждый интервьюер – создать атмосферу честности и правды.

Одни журналисты любят брать интервью дома у собеседников, другие – в ресторанах, третьи – в автомобиле, как это делал Джерри Сайнфелд в сериале «Комики за рулем в поисках кофе» (Comedians in Cars Getting Coffee). Кто-то, например Зак Галифианакис, предпочитает брать интервью в студии с парой папоротников. Иногда получается разговорить человека и узнать о нем что-то по-настоящему важное в менее формальной обстановке, когда есть возможность ненадолго переключиться на дорогу или еду. Настоящей золотой жилой может стать поход с собеседником по его делам. Когда вы оба просто сидите один на один и смотрите друг на друга, ваш гость может почувствовать смущение. Если же вы куда-то вместе идете или можно переключить на что-то взгляд, обсуждение обычно выходит на новый уровень. Молчание перестает быть неловким.

Журналист Тед Коновер говорил, что единственное неудачное место для того, чтобы брать у кого-то интервью, – это то, где человек чувствует себя в неестественной среде, например в скучном офисе или конференц-зале[41]. Писатель Ричард Бен Крамер не любил брать интервью в гостиных.

«Люди не умеют хорошо разговаривать в гостиной, – говорил он. – Для всех нас это место, где мы сидим, сложив на коленях руки. – Если Крамер оказывался в гостиной рядом со своим источником, он обычно говорил: “А можно мы поговорим за кухонным столом?.. Интервью на кухне получаются гораздо лучше”»[42].

Крамер самым главным считал комфорт собеседника, который необходимо было обеспечить до начала интервью. Он рассказывал, что по несколько раз приглашал человека на ужин и ничего не записывал. А потом они приходили в очередной ресторан, и он заполнял заметками сразу несколько блокнотов.

«В определенный момент вам придется приступить к делу. Но только тогда, когда вы оба почувствуете, что строите лодку сообща. Я точно это знаю. Все, что вы рассказали мне во время наших шести совместных ужинов, потрясающе. Но я еще недостаточно хорошо знаю материал, чтобы рассказать историю моим читателям. Теперь вы поможете мне понять его достаточно глубоко, чтобы я мог его пересказать»[43].

Когда мы с женой приглашали кого-то к нам в гости на ужин, раньше мы всегда предлагали переместиться из столовой и гостиную, предполагая, что так всем будет удобнее. Но каждый раз, когда это происходило, замирал даже самый оживленный разговор. За столом мы все болтали наперебой. В гостиной моментально начинали скучать. Так мы решили проводить время с гостями за заставленным закусками столом, и оживленный разговор прекрасно шел среди полного визуального хаоса.

Место проведения интервью призвано внушать источнику чувство спокойствия и комфорта. Но иногда оно служит совсем другой цели. Оно будит воспоминания, о которых в ином случае интервьюер никогда не узнал бы. Я писал книгу о Джоне Полкинхорне, физике с мировым именем, который в возрасте чуть за 40 и в самом пике карьеры физика в Кембриджском университете в Англии решил оставить мир науки и стать англиканским богословом. За последовавшие за этим шагом несколько лет он написал более тридцати книг о связях между верой и наукой. Королева посвятила его в рыцари, назначила членом Королевского общества и президентом Королевского колледжа в Кембридже.

Я несколько часов кряду разговаривал с ним у него дома, но почувствовал, что он начинает уставать оттого, что просто сидит и разговаривает. Складывалось ощущение, что в гостиной своего дома он не так свободно мыслит, как в кофейнях и пабах, как я успел заметить во время нашей первой встречи в США. Поэтому я решил предложить ему каждый день ходить в разные важные места и там отвечать на мои вопросы. Большого смысла в этом он не видел, но доверял мне (или по крайней мере надеялся, что я хотя бы примерно представлял, что делаю). Мы разговаривали в покоях тогдашнего президента Королевского колледжа (он сам был в отъезде, но администратор впустил нас); в комнате для отдыха преподавателей; в профессорской, где было множество закусок и стены были увешаны портретами бывших президентов (забавно было брать интервью у Джона Полкинхорна, сидя под портретом Джона Полкинхорна); в часовне, в которой он принимал святое причастие, когда учился в семинарии; и в пабах по всему городу. А потом он повез меня в местечко под названием Блин недалеко от Кентербери, где он три года служил священником.

Мы разговаривали, шагая хорошо знакомой ему тропой от его бывшего дома к церкви и местам, которые заставляли его размышлять о своей работе в приходе, к алтарю, где он молился.

Каждое из этих мест вызывало в его памяти то, что иначе вряд ли всплыло бы. В часовне мы разговаривали о том, как он стал священником. В церкви в Блине – о людях, которых он покрестил, поженил и похоронил. Он вспомнил одно холодное воскресное утро, когда они собирались покрестить малыша и налили в купель теплую воду. Но, поскольку утро было холодным, когда вода коснулась каменной купели, над ней поднялось облако пара.

«Родители были просто в ужасе, аж отпрянули от купели, – со смехом сказал Полкинхорн. – Явно подумали, мол, Боже милостивый, да они же сейчас нам ребенка обварят!»

Неужели я услышал бы эту историю в его гостиной в Кембридже? Возможно, да. Но скорее всего, нет.

Еще мы прошли через задние корпуса Тринити-колледжа, где он учился и преподавал. Он рассказывал истории о знаменитых студентах колледжа, таких как Эразм Роттердамский или Джон Клиз, о приездах Альберта Эйнштейна и К. С. Льюиса. В первый раз проигнорировав табличку, предупреждающую, что посторонним вход воспрещен, он заметил мою нерешительность и сказал: «Я здесь не посторонний».

Останавливаясь в том или ином месте, он говорил: «Сто лет об этом не вспоминал».

Бинго.

Благодаря ряду интервью в течение нескольких месяцев между нами с Полкинхорном возникло доверие такого уровня, которого мне редко удается достичь. Если вы работаете над статьей в журнал, у вас есть возможность взять одно интервью и в лучшем случае обсудить получившийся материал с источником. Подготовка же к написанию книги позволяет глубже погрузиться в самые разнообразные темы. Может возникнуть связь с собеседником – или даже общие шутки.

Прежде чем книга была опубликована, Полкинхорн приехал в Штаты с серией лекций. Я решил, что будет интересно создать у него в голове когнитивный диссонанс, и взял его с собой в Музей сотворения и истории Земли в Санти, пригороде Сан-Диего. По задумке создателей в нем выставляются «доказательства» того, что мир был создан за шесть суток длиной в 24 часа, что миру всего шесть тысяч лет, что эволюция – чистая выдумка и что от Дарвина до Гитлера один шаг. Полкинхорн смотрит на все эти вопросы совершенно иначе и не устает это подчеркивать.

Он настолько сдержан и любит держать все под контролем, что я подумал, этот поход его немного взбодрит. Я даже пытался его по-доброму подколоть, когда мы стояли у витрины, демонстрирующей абсолютно гармоничную жизнь динозавров и людей.

– Разве вам не стыдно, сэр? – сказал я, когда мы разглядывали экспозицию, в корне противоречащую всему, во что верит Полкинхорн. – Разве вам не стыдно, что вы ввели в заблуждение тысячи людей, хотя все ответы – вот здесь, перед вами? Зачем было все так сильно усложнять? Ведь все элементарно! – Я говорил это несерьезно, просто хотел немного его поддеть.

Это еще один тип локаций для интервью: место, которое может вызвать чувство дискомфорта. Если вы решитесь на него, вам необходима стратегия и твердое намерение. Не стоит приводить собеседника в место, которое может напугать или разозлить его, а также вызвать у него болезненные воспоминания. Но чувство некоторого напряжения? По-моему, в нем нет ничего страшного, особенно если у меня есть веские причины вызвать его. Ведь никогда не знаешь, какую реакцию получишь.

Существует глубокий стратегический смысл в том, чтобы брать интервью (даже не вполне формальное) там, где собеседник испытывает определенное напряжение. Посещение музея, чье предназначение напрямую противоречит науке, которой служили Полкинхорн, Эйнштейн, Ньютон и прочие, позволило мне быстро перейти к конфликту между верой и научным знанием. Скорее всего, если бы я задал эти вопросы в гостиной, я получил бы не более чем теоретические выкладки. Невозможно было придумать место, лучше подчеркивающее контраст взглядов, чем этот музей. И, несмотря на то что я по-хорошему подкалывал его, я считаю, что локация этого интервью и мои вопросы позволили начать по-настоящему серьезный разговор.

Если вы идете в место, где собеседник гарантированно испытает нечто похожее на стресс, не стоит тратить время на разогрев. Задавайте вопросы сразу. Находясь в пузе у чудовища, бессмысленно говорить о погоде.

Первые два раза, когда я пытался поддеть Полкинхорна по поводу того, что он якобы вводит людей в заблуждение, он вел себя так, будто не слышит меня. Но в конце концов он отвернулся от доски позора, на которой красовались Дарвин, Пол Пот, Геббельс, Менгеле, Гитлер и прочие, и посмотрел прямо на меня.

– Боюсь, моя британская неразговорчивость не даст мне заглотить вашу американскую наживку, – сказал он.

Ну где еще я бы мог услышать такую потрясающую фразу?

Для другой своей книги я брал несколько интервью у бывшего капеллана своего университета. Он был известен как один из наиболее глубоких и интересных мыслителей в нашей школьной истории и проживал в Сан-Диего, будучи на пенсии. Издатель хотел, чтобы я снова поднял некоторые темы из его самых популярных книг и поинтересовался, что он может сказать по этим вопросам теперь, несколько десятилетий спустя.

Мы начали разговор у него дома, в кабинете, в котором он до сих пор работал. Пытались поговорить в гостиной, но только подтвердили слова Ричарда Бена Крамера. В гостиной ничего не получилось. И жена его все время нас отвлекала.

В итоге мы несколько раз встречались по утрам в ресторанчике Denny’s около его дома, но даже там вскоре почувствовали себя в тупике. Все, что я от него слышал, казалось, идет у него от головы. Мне нужно было более глубокое ощущение искренности. Я хотел узнать, что у него в сердце. Поэтому мы сели в машину и поехали в Пасадену. Там мы расположились на сцене, где он, бывало, читал проповеди студентам.

Это место открыло в его памяти те потаенные уголки, которые много лет были заперты от него самого. Он начал вспоминать подробности, разговоры, эмоции. Он вспоминал события, которые чувствовал себя обязанным осветить в своих проповедях, например студенческие протесты против войны во Вьетнаме.

Локация очень многое решает.

ВЫКРУЧИВАЙТЕСЬ КАК МОЖЕТЕ

Если вы строго ограничены по срокам или вообще работаете за пределами сферы журналистики, вы не всегда имеете в своем распоряжении такую роскошь, как выбор локации. Врачи и медсестры расспрашивают пациентов в крошечных комнатках с кушетками у стены, ярким искусственным освещением, шкафчиками, набитыми одноразовыми перчатками, иглами и прочими хирургическими принадлежностями. Сидя на кушетке в полупрозрачном халате в окружении инструментов, причиняющих боль, не особо расслабишься. Но если вы задаете правильные, вдумчивые вопросы, то можете помочь пациенту не обращать внимания на обстановку.

Адвокаты часто снимают показания в пустых аудиториях, которые созданы для чего угодно, только не для осмысленных бесед. У меня есть один друг, адвокат, специализирующийся на альтернативном урегулировании споров. Ему приходится проводить консультации в конференц-залах, но с собой на работу он приносит еду, которую жена приготовила ему на обед. Несмотря на то что само помещение выглядит голым и строгим (там даже окон на стенах нет), в нем пахнет супом, домашним пирогом или тыквенным хлебом. Это помогает клиентам почувствовать себя как дома.

Мало у кого из писателей и журналистов есть время и возможность поговорить с человеком в разных обстановках. И все-таки даже в ситуации с журнальной статьей, коротким новостным очерком или поиском фоновой информации для романа место проведения интервью может иметь существенное влияние на качество этого интервью.

Несмотря на ограничения и рамки, в которые вы можете быть поставлены, помните, что все хорошие интервьюеры заранее обдумывают место разговора. Не пожалейте на это времени. Вам нужно найти пространство, где ваш собеседник будет раскован и вся беседа потечет как можно более естественной. Где этому человеку комфортно и при этом ничего не отвлекает? Ищите именно такое место.

Лучшие локации для интервью, которые я сумел найти за все эти годы, – это зал библиотеки, кофейня, парк, машина, просто прогулка где угодно, приемная в больнице и собственная кухня собеседника.

Но случается и так, что место проведения интервью совершенно от вас не зависит и вы лишь один из многих желающих задать свой вопрос. Мы все видели кадры с пресс-конференций, где творится полный хаос и все журналисты просто выкрикивают вопросы. Я вовсе не уверен, что такие мероприятия кому-то идут на пользу, но, если нужный вам человек постоянно увиливает и иначе его невозможно достать, тогда, полагаю, такое людное мероприятие становится последней надеждой.

К счастью, большинство групповых интервью нельзя сравнить с шумной площадкой перед сценой, как нам показывают по телевидению или в кино. Как правило, они следуют определенному порядку. Минус таких интервью, разумеется, в том, что вы не владеете всем вниманием собеседника безраздельно и получаете возможность задать всего несколько вопросов – или даже один. Если такое происходит, тщательно продумайте свое место в зале, чтобы поддерживать зрительный контакт с тем, кому вы задаете вопрос. Сядьте как можно ближе, чтобы чувствовать хотя бы кратковременную связь с этим человеком. Если вы состоите в корреспондентском корпусе Белого дома, вас по праву старшинства пропускают ближе к источнику. Во всех остальных случаях все будет зависеть от вашей возможности приехать раньше других, заранее подготовить хорошие вопросы и занять положение, в котором источник не сможет от вас отвертеться.

Обдумав локацию, не забудьте учесть несколько других важных, но неосязаемых факторов, если вы хотите взять по-настоящему хорошее интервью.

ВСЕГДА ПРИЕЗЖАЙТЕ ЗАРАНЕЕ

На какое время бы ни было назначено интервью, помните, что мало приехать просто к нужному часу. Если разговор состоится в кофейне, явитесь заранее и займите относительно уединенный столик. По крайней мере проверьте, что рядом с вами не будет шуметь кофемашина. Если вы предпочитаете столик на улице, проверьте, что над вами не взлетают самолеты из ближайшего аэропорта, а рядом не работают отбойным молотком дорожные рабочие. Если вы договорились об интервью в парке, найдите местечко, где не гуляют толпы дошкольников, не проходят репетиции оркестра или марш протеста. Занятия йогой или пилатесом – это еще куда ни шло. Ахи и охи не так сильно отвлекают.

Если интервью будет проходить в кабинете собеседника, приезжайте пораньше, чтобы оценить атмосферу в офисе. Послушайте, что говорят люди, посмотрите, как они взаимодействуют друг с другом, поболтайте с секретаршей или стажерами. (Они вам могут пригодиться, если понадобится дополнительная информация. Будьте с ними особенно обходительны.) Все это положительным образом скажется на уровне комфорта – и вашего, и источника. Кроме того, если вы приедете пораньше, вам может посчастливиться немного продлить время интервью.

Если мне предстоит интервью в офисе источника, я иногда накануне вечером репетирую поездку, чтобы посмотреть, где он находится, прощупать почву с парковкой, понять, сколько времени закладывать на дорогу.

Если вы опоздали на интервью, что ж, вы создали для себя большую проблему. Вам нужно, чтобы собеседник чувствовал себя в вашей компании комфортно и уверенно. Трудно завоевать хорошее отношение, если источник считает вас бараном. Это непростительно.

ОБРАЩАЙТЕ ВНИМАНИЕ НА ДЕТАЛИ

Обращайте внимание на особенности обстановки. Когда начнется само интервью, какие-то из этих деталей помогут вам выстроить взаимопонимание с собеседником, но особенно не увлекайтесь.

То, как вы проведете первые несколько мгновений (да-да, мгновений, даже не минут) до начала официального разговора, обычно сильно влияет на его качество. Даже если у вас мало времени на интервью, вы наверняка хотите выглядеть профессионалом и вызывать доверие того, с кем собираетесь поговорить. Сдуйте пыль с самых важных своих социальных навыков и будьте как можно более «живым», чтобы ваш источник не чувствовал, будто вы с ним напялили маски «интервьюера» и «интервьюируемого». Постарайтесь, чтобы собеседник не чувствовал себя неловко.

Я обычно комментирую что-нибудь, что вижу на стене: награду за победу в боулинге, фото с огромной рыбой в руках, рисунки детей. Обратите на все это внимание (и обязательно запишите детали, чтобы использовать их в материале), чтобы попытаться разделить чувства собеседника. Когда я увидел Библию на столе Лу Хольца, я спросил, есть ли у него любимый перевод и каков его любимый стих. Вопросы никак не касались моей статьи, да я и ответов не помню, но какую-то общую почву они все-таки для нас создали.

ДИКТОФОН? ЗАПИСИ? И ТО И ДРУГОЕ

Как вы собираетесь фиксировать слова собеседника? Будете вести запись интервью? Или конспектировать от руки? Некоторые интервью совершенно точно надо записывать на диктофон. Я подробно остановлюсь на этом в главе 9, но существует несколько основных правил, о которых вам нужно начать думать уже сейчас. На самом деле все просто: 1) обязательно записывайте; 2) обязательно записывайте; 3) обязательно записывайте. Помните, как в фильме «Почти знаменит» Уильям постоянно воюет со своим старомодным диктофоном? Провода постоянно не хватает, и время от времени аппарат ломается. Тогда он начинает вести заметки на клочках бумаги, от которых нет никакого толка, когда рок-группа начинает обвинять его в неточности.

Если вы хотите иметь аудиозапись интервью, вам совершенно необходимо нормальное записывающее устройство. Не менее необходима и рабочая ручка. А лучше не одна. Если одна закончится в процессе, просто представьте, как неловко будет сказать собеседнику, изливающему вам душу: «Э-э, простите, а вы не могли бы одолжить мне ручку?» А еще лучше наточите пару карандашей. Почему карандашей? Кто вообще сейчас пользуется карандашами? Если вы задаете вопросы на улице, идет дождь, снег, изморось или повис туман, ручка на мокрой бумаге писать не будет. Чего не скажешь о карандаше. Интервьюер должен быть готов ко всему.

Но помните: даже если вы записываете интервью на диктофон, заметки вести нужно обязательно.

На своем веку я повидал столько «записанных на пленку» интервью, которые остались незаписанными, были по ошибке стерты, во время записи которых сели батарейки. Интервьюер не может зависеть исключительно от пленки, диктофона или другого мобильного устройства. Запись не передает язык тела, выражение лица, особенности поведения. Это все равно необходимо зафиксировать в заметках от руки.

Но записи нужно вести так, чтобы не прерывать плавного течения разговора. Писать, едва заглядывая в блокнот, – это умение, над которым стоит поработать. Это как танец: бросить взгляд вниз, поднять глаза, чтобы восстановить зрительный контакт, снова взглянуть вниз и записать мысль, снова поднять взгляд, кивнуть и так далее.

Этот навык можно тренировать. Я делю студентов на пары и прошу брать друг у друга интервью, чтобы они учились писать, не прерывая зрительный контакт с собеседником. Его обычно отвлекает не то, что интервьюер время от времени опускает взгляд в блокнот, а скорее длинный, затянувшийся взгляд на него самого. Когда вы делаете записи, не обращайте внимания, если буквы гуляют мимо клеточек. Просто учитесь писать быстро и более или менее четко. Почерк значения не имеет. Единственный, кто должен уметь его расшифровать, – это вы.

Когда интервью берут у меня, я всегда с подозрением смотрю на журналиста, который мало записывает, и начинаю жутко скучать рядом с тем, кто забывает, что мы разговариваем, и занят только фиксированием каждого моего слова.

Ричард Бен Крамер придерживается подобных взглядов.

«У меня в рекламных турах очень часто берут интервью, и я вижу, как это делают, скажем, газетчики, – говорит он. – Они задают вопрос. И стоит вам начать отвечать, как они склоняют головы над блокнотами и пытаются записать каждое мое слово. За сорок пять минут едва ли еще раз взгляд на меня поднимут. Так вот, таким образом вы точно в душу собеседнику не проникнете!»[44]

Писатель Лоуренс Вешлер никогда не записывает интервью на диктофон.

«Диктофон фальсифицирует ситуацию в двух смыслах, – говорит он. – Во-первых… стоит его выключить, как вы узнаете от собеседника все самое интересное. Во-вторых, расшифровка – это совершенно ошибочная передача того, что произошло между источником и журналистом. Ведь произошла серия коммуникативных событий… Они включают ваше выражение лица, мою реакцию на ваше выражение (когда я вижу, что вам скучно, интересно или что вы взволнованы и рады), повышение или понижение громкости голоса… Всего этого расшифровка передать не может»[45].

Вешлер говорит очень разумную вещь. Можно записать дословно все, что было сказано, но интервью – это гораздо больше, чем просто слова. А как быть с тем, что случается после отключения диктофона? Можно ли пользоваться информацией, которую вы узнали после того, как отложили в сторону диктофон и блокнот? Да. Вы все еще писатель, собеседник – все еще источник. Информация ваша, если только вас не убедили в обратном[46].

Во время подготовки материала о предвыборной гонке окружных прокуроров я приехал в офис к действующему прокурору, чтобы взять у него интервью. Когда мы закончили, я поблагодарил его, выключил диктофон и отложил блокнот. И тогда он буквально превратился в другого человека, начал страшно поносить женщину, о которой я спрашивал его ранее. Как же он злился, описывая ее! Я медленно потянулся за блокнотом, но, заметив это, он закричал: «Уберите немедленно!»

Из-за того что его слова были настолько провокационными и обидными, я решил использовать их в материале. Но, поскольку он не позволил мне их записать, я знал, что он будет отпираться и утверждать, что ничего подобного не говорил. И кому же поверит суд? Мне или самому высокопоставленному сотруднику органов правопорядка в городе? Сев в машину, я собрал воедино все, что он говорил, и решил поработать над своей версией истории доктора Джекилла и мистера Хайда: как он сначала щебетал, как мальчик-зайчик, говоря об одном человеке под запись, а потом обезумел, думая, что интервью окончено.

Алекс Котловиц тоже выступает против записи интервью на диктофон, утверждая, что эта практика делает его «ленивым журналистом». По его словам, «когда вы делаете записи, вы больше концентрируетесь на том, что слышите, думаете о следующем вопросе. Но и с чисто практической стороны процесс расшифровки аудио занимает целую вечность»[47].

И все же, если вы решите использовать записывающее устройство, следуйте нескольким правилам:

• Нужно вставить новые батарейки (и взять запасные) или взять с собой только что заряженный диктофон.

• Не забудьте шнур для зарядки устройства и постарайтесь сесть недалеко от розетки.

• Как следует научитесь пользоваться устройством. Я так часто видел, как репортеры приходят на интервью со взятым в аренду диктофоном и тратят непомерное количество времени, пытаясь разобраться, как он работает.

• Научитесь скачивать файл так, чтобы его ненароком не удалить. Без обид.

ОДЕНЬТЕСЬ СООТВЕТСТВУЮЩЕ

До сих пор мы обсуждали «не связанные с человеком» стороны процесса проведения интервью, такие как локация и технические устройства. Но, прежде чем ринуться к двери навстречу долгожданному собеседнику, запомните еще пару моментов.

Как одеться на интервью? Ответ на этот вопрос тесно связан с ответом на другой, а именно: «Что заставит собеседника серьезно ко мне отнестись?»

Если вы оденетесь слишком буднично, ему может показаться, что вы не относитесь к разговору со всей серьезностью. Если слишком формально – что вы никогда раньше этого не делали и что вы не считываете социальные коды. Обычно для интервью лучше всего подходит стиль «бизнес кэжуал», даже если вы собираетесь задать пару вопросов продавцу магазина принадлежностей для серфинга. Вам нужно произвести впечатление настоящего профессионала.

Я дал этот совет своим студентам, у которых брал интервью великий комментатор Дик Энберг, чтобы выбрать потенциальных стажеров и посадить их рядом с собой в комментаторскую рубку во время игр бейсбольной команды San Diego Padres. Он всегда разговаривал с ними в кофейне в нескольких минутах ходьбы от своего дома. Я предупредил их, что он, скорее всего, будет одет в тренировочный костюм, потому что в кофейню он будет заходить прямо с утренней пробежки. Но это не означает, что им нужно подстраиваться под его образ. Позже он говорил мне, что его всегда впечатлял профессиональный вид студентов.

Если вам предстоит интервью с лицом высокого ранга или чиновником, придется одеться более статусно, чем подразумевает стиль «бизнес кэжуал». Продемонстрируйте свое уважение. Сделайте все, чтобы выглядеть так, будто вы сами там работаете. Если нужно, сходите предварительно в разведку и изучите внешний вид коллег вашего будущего собеседника, чтобы во время интервью в полной мере соответствовать ему.

Я просчитался в этом вопросе, когда однажды договорился о завтраке и интервью с местным высокопоставленным лицом из Сан-Диего. Я знал, что он крупная шишка, и мы условились встретиться в одном кафе, где завтракали сплошь судьи, адвокаты, генеральные директора и прочие важные персоны. Но еще я знал, что он страстно любит бейсбол. Поэтому на встречу я надел старую спортивную куртку в полоску с символикой клуба Minnesota Twins. Думал, так между нами мгновенно установится взаимопонимание.

Когда я вошел в кафе, он осмотрел меня сверху вниз, не скрывая усмешки, и сказал: «Не ожидал, что куратор направления журналистики в университете будет так выглядеть».

Виноват.

ОПУСТОШИТЕ МОЧЕВОЙ ПУЗЫРЬ

Возможно, это звучит странно, но выслушайте меня. Я всегда стараюсь воспользоваться уборной прямо перед тем, как прибыть на место. В дни больших интервью я литрами пью кофе и заряжаюсь энергией перед разговором, который может вселить вдохновение, оказаться дерзким, противоречивым, плохим, замечательным, – не важно, чем все закончится, но хорошее интервью обычно отнимает силы. Я знаю, что просто обязан быть сверхчувствительным и быстро соображать. Мне нужны ментальные рефлексы вратаря во время серии пенальти. Но, когда у вас в запасе есть не более двадцати минут, вряд ли вам захочется прерывать разговор ради похода в уборную. К тому же это весьма невежливо. И руки вам после этого никто для рукопожатия не подаст.

Непременно, обязательно сходите в туалет перед интервью. Вот моя история в подтверждение. Не так давно я брал интервью у человека, чье имя многим из вас показалось бы знакомым. Оставалось примерно пять минут до окончания отведенного на разговор времени, и мой мочевой пузырь внезапно дал мне знать, что весь кофе и вся вода, выпитые за прошедший час, просят немедленного выхода. По ощущениям, мне объявлялась шестиминутная готовность. Я пытался сосредоточиться на интервью, дрыгал коленями, дышал, как женщины дышат во время родовых схваток (быстрый вдох и медленный-медленный выдох), сопротивляясь желанию схватиться за пах, как маленький ребенок, который не хочет уйти с праздника раньше времени и оказывается в аварийной ситуации.

А собеседник все говорил. Так оживился, воспрял духом, ему нравилось то, что он говорил. Я сумел задеть его за живое. Вот я молодец! Но сосредоточиться на его словах и тем более собственных записях было невозможно. Вся кровь прилила к почкам, а не к голове.

Затем я поднялся, чтобы поблагодарить собеседника, он тоже встал, мы пожали друг другу руки, и я не смог больше терпеть и напустил прямо в штанину. На мне, к счастью, были темные брюки, и я элегантно вышел из кабинета, надеясь только на то, что не оставляю за собой мокрых следов. Я осторожно спустился по лестнице на парковку и всю дорогу домой бранил себя на чем свет стоит. Я понятия не имел, заметил ли мой собеседник, что произошло. Я виделся с ним после этого еще несколько раз, и он ни разу не упомянул этот случай. Но с другой стороны, как он мог бы завести подобный разговор?

ЧТО, ЕСЛИ ТЕТ-А-ТЕТ НЕВОЗМОЖЕН?

До сих пор мы обсуждали все, что касается интервью с глазу на глаз. Но если такой формат по какой-то причине невозможен?

Можно взять неплохое интервью, физически находясь не в одном помещении с интересующим вас человеком. Skype, FaceTime и другие сервисы видеозвонков могут в определенной степени передавать выражение лица и язык тела. Хуже дело обстоит с ощущением личного взаимодействия, но, если выбирать среди прочих вариантов, этот не худший и стоит затрачиваемых усилий.

Возьмем теперь вариант интервью по телефону. Опять же, лучше так, чем вообще полная невозможность задать свои вопросы, но и у этого канала коммуникации есть свои ограничения. Труднее давать обратную связь, труднее не позволять человеку увиливать от ответа, заниматься посторонними делами во время вашего разговора. Довольно сильно бесит, когда разговариваешь по телефону и слышишь щелканье клавиатуры на заднем фоне. А еще (рискуя избыточно углубиться в тему мочеиспускания) я однажды совершенно отчетливо слышал, как мой собеседник смывает воду в туалете.

В любом случае он или она недостаточно сосредоточивается на ответах на ваши вопросы. Если ваш собеседник включил громкую связь, поинтересуйтесь, кто еще присутствует в этот момент в комнате. Однажды мне пришлось брать интервью у человека за рулем, и он включил громкую связь. Потом оказалось, что нас слушала вся его семья. Странное чувство.

Интервью по электронной почте тоже имеет свои преимущества и недостатки. Плюс в том, что вы сможете воспользоваться прямой цитатой вашего собеседника и что это будет ровно то, что он хотел сказать по заданному вопросу. И никто не уличит вас в искажении цитаты, если сама цитата находится прямо перед вами на экране.

Минус же в том, что люди очень редко разговаривают так же, как пишут, так что в этом случае вы жертвуете личностью вашего собеседника. Ответ звучит менее естественно, более формально. Некоторым интервью это не вредит. В других это обстоятельство убивает химию взаимодействия. Вы не можете сразу же подхватить историю и развить ее, сказав например: «Погодите-ка, что вы сказали? Вы что, правда прокололи шины полицейского автомобиля, пока никто не видел? Что двигало вами в тот момент?» Не знаю, почему использовал именно этот пример, хотя именно так я и поступил, когда учился в колледже и на кампус заявился коп. Вот видите? Никакой обратной связи от вас не дождешься.

Еще один недостаток в том, что лучшие цитаты и формулировки обычно рождаются спонтанно. Когда человек пишет электронное письмо, он более тщательно продумывает ответ. И с технической точки зрения он может быть более точным, но эмоция из него уходит, а ведь именно эмоция делает ответ более интересным.

И наконец. На самом деле вы не можете знать, кто отвечает на письмо. Может быть, представитель службы по связям с общественностью? Или административный помощник? А что, если Эдвард Сноуден? На ваши вопросы может отвечать абсолютно кто угодно. Если вы берете интервью по электронной почте для новостной организации, практически все СМИ потребуют, чтобы вы включили в статью фразу вроде «сказал Смит в интервью по электронной почте». Подобная откровенность призвана объяснять читателю, почему ответ звучит как-то слишком причесанно.

Я до сих пор вспоминаю интервью, которое взял в 1990-х, работая в журнале Boys’ Life, официальном журнале бойскаутов Америки. Моя колонка была посвящена людям с интересными профессиями (бейсбольный арбитр, астронавт и пр.), и вот однажды мой редактор Даг дал мне задание написать про кантри-певца. И я добился интервью с Гартом Бруксом. Если можно так сказать.

В агентстве сообщили, что с ним невозможно связаться по телефону, потому что он в гастрольном туре по Канаде и лишь эпизодически оказывался в гостинице, но мне предложили отправлять факсы в автобус, а он, мол, факсом же будет отправлять мне ответы. Напоминаю: на дворе девяностые, и делать это было так же странно, как писать об этом сейчас. Нечто подобное было в фильме «Свой человек» (The Insider), в котором Аль Пачино и Рассел Кроу переписываются при помощи факса. Времени это занятие занимало кучу, и вообще все это выглядело диковато, но ответы я получал вполне реальные. Однако меня грызло изнутри сомнение, что ответы набирал не сам Гарт Брукс. Откуда мне знать, что я шлю факсы не его менеджеру по связям с общественностью, потягивающему у бассейна в Нэшвилле уже четвертый коктейль из шампанского и апельсинового сока? Прямо скажем, этого я не знал.

Так что, Даг, если ты все еще жив и читаешь эти строки, признаюсь: я не уверен, что взял интервью именно у Гарта Брукса. Прости. И гонорар я уже потратил.

Чтобы взять хорошее интервью, мало просто прийти и поговорить. Кем бы вы ни были по профессии, место проведения интервью – важная часть самого разговора. Оно может улучшить или испортить результат. Локация – это само по себе уже заявление.

Выберите локацию: пусть это будет место, в котором собеседник почувствует себя раскованно. Прибудьте туда заблаговременно. Продумайте, с чего начать. Решите, как будете фиксировать слова собеседника. Эти нехитрые советы помогут вам сделать из хорошего интервью поистине выдающееся.

6

Поехали!

Как «запустить» интервью и не дать ему забуксовать на полпути

Это может показаться само собой разумеющимся, но лучшие вопросы – это вопросы открытого типа, отвечая на которые собеседник имеет возможность что-то объяснить и даже рассказать историю из жизни, чтобы проиллюстрировать свою мысль. Если вы хорошо подготовились, вопросы закрытого типа, скажем «Где вы служили во время Второй мировой?» или «Что такое вуду?», вам задавать и не придется. С другой стороны, не стоит задавать вопросы настолько открытые, что они парализуют собеседника и вынуждают его давать бессмысленные ответы. Можно подталкивать его в определенном направлении, чтобы он чуть лучше понимал, где находится: к югу или к северу от экватора.

Качество вопросов самым прямым образом влияет на качество интервью.

Я уже упоминал в главе 2, что мой отец целый год во время Второй мировой войны провел на метеорологической станции на Северном полярном круге. Если вы хотите услышать, как он мычит и мямлит, неловко откашливается и хмурит брови, глядя куда-то вдаль, спросите его: «Каково это – год провести на Северном полярном круге?» Такие размытые вопросы буквально притягивают не менее туманные ответы вроде «Холодно». Почему? Да потому что год на Северном полярном круге не может сравниться буквально ни с чем. Чтобы добиться хорошего ответа, который вы так надеетесь получить, придется переформулировать вопрос: «Чем вы там питались?», «Что было самым сложным в жизни на станции?», «Что казалось вам самым веселым?», «Вы встречались с местными девушками?». На самом деле именно последний вопрос я ему и задал. Ответ был настолько неполиткорректен, что написать об этом в книге я просто не могу, но если вкратце, то он ответил «нет». Подобные вопросы позволят поговорить об одиночестве, белых медведях, обмене сигарет на резьбу по кости. Все это станет для читателя откровением, а не просто собранием фактов.

Конечно, это справедливо только в том случае, если вы как следует подготовились и имеете в арсенале вопросы, которые выведут вашего собеседника на интересный разговор. Если бы вам предстояло взять интервью у моего отца, например, то вы уже знали бы, где именно он находился во время войны, то есть что-то почитали об условиях жизни на севере, о сложностях, о местных жителях. Если вы приходите на интервью со знаниями о регионе, вы лучше подготовлены к откровениям и готовы услышать более глубокие сведения и небанальные истории из жизни.

Наклоняйтесь вперед, сохраняйте зрительный контакт, даже когда делаете заметки, используйте жестикуляцию, чтобы провоцировать продолжение диалога, делайте удивленный взгляд, если что-то кажется непонятным, – все это составляющие части хорошего интервью. Эффективные интервьюеры знают, как продлевать разговор. А ведь идеальное интервью – это не что иное, как разговор.

ДАО РАЗГОВОРА

Если вы хотите взять хорошее интервью, нужно много узнать по теме до его начала. Когда разговор начнется, вы можете более смело управлять им и узнавать полезные для вас сведения, а не туманные банальности.

Хороший пример – интервью, связанные с событиями Олимпийских игр. Какой-нибудь бегун, лыжник, конькобежец или гимнаст сотворил то, что под силу только настоящему чуду природы. Таким результатом бредили все атлеты целых четыре года. А интервьюер спрашивает: «Что вы чувствуете, находясь здесь?»

Я редко ору в телевизор, но я чуть не охрип во время Олимпиады. Шпаргалка для репортеров, берущих интервью у олимпийских атлетов: чувства, которые они испытывают, невозможно ни с чем сравнить и никак описать. Задайте более продуманный вопрос, скажем «Как вам удалось взять себя в руки после фальстарта?». Спросите, как эта победа/поражение ощущается в сравнении с другими победами или поражениями в карьере этого атлета. Как рождение ребенка два года назад повлияло на процесс тренировок и как это сказалось на конкурентной борьбе? Оперируйте подробностями. Чем туманнее вопрос, тем бессмысленнее ответ.

Хорошая подготовка дает возможность задавать вопросы, которые начинаются со слов «Почему» и «Как», гарантирующие лучший результат, чем те, что начинаются с «Когда», «Что», «Кто» и «Где».

Все еще в растерянности? Вот несколько проверенных методов, которые точно развяжут вашему собеседнику язык:

Сопоставление

Фраза «Что лучше…» похожа на забавную игру, в которой вы предлагаете странные и не связанные друг с другом темы, чтобы вам объяснили свои чувства по отношению к какому-то явлению. Но и для интервью подобные вопросы тоже очень подходят.

Во время записи одного подкаста Айру Гласса спросили, что он делает, когда никак не может добиться нормального ответа от собеседника, и он поделился своим методом. Он предлагает немного поиграть, подбросить ему какую-нибудь теорию, чтобы его гость задумался. «Часто во время интервью я говорю: на что это похоже? На то или на это? Я так понимаю, это скорее так, чем эдак. Я прав?.. И им приходится включаться, отбиваться от одной вашей версии и бежать навстречу другой, как в бейсболе», – говорит он[48].

Я задал подобный вопрос бывшему игроку Национальной футбольной лиги, который теперь служит пастырем в мегацеркви. Спросил его: «Что сложнее, профессионально играть в футбол или быть пастором?» Он странно посмотрел на меня, потому что эти вещи даже отдаленно не связаны. Наконец он ответил вопросом на вопрос: «Вы спрашиваете серьезно?» Я кивнул. Он немного подумал и дал мне потрясающий ответ о сходствах и различиях между профессией, где люди пытаются тебя уничтожить, и профессиональным футболом. Шучу. Он и правда дал мне вдумчивый ответ, и это получилось благодаря сопоставлению элементов. Потом я продолжил и спросил: «Чем они похожи и чем отличаются друг от друга?» – и он более подробно изложил то, что сказал раньше.

Знаменитый вопрос Ноя Адамса

Однажды в интервью Айра Гласс сказал, что каждый раз, когда он попадает в тупик в разговоре с кем-то, он всегда вспоминает журналиста национального радио Ноя Адамса и вопрос, на который вы абсолютно всегда можете рассчитывать: «Каковы были ваши представления о том, что произойдет? И как все произошло на самом деле?» Гласс говорит, этот вопрос так хорош, потому что в ответ всегда получаешь сразу две истории: первая о фантазиях собеседника в отношении каких-то действий, вторая о том, как реальность отличается от этих фантазий. Интересен как раз разрыв между ними[49].

«Почему вы заинтересовались…»

Я задал вопрос подобного типа Дипаку Чопре о его рано проявившемся интересе к медицине. Поскольку я уже знал ответ (на него очень повлиял роман «Эрроусмит» (Arrowsmith)), у нас появилась возможность обсудить силу чтения, литературы и идентификации себя с литературными героями. Я могу поручиться, что группа Aerosmith на его профессиональное становление никак (или почти никак) не повлияла.

Наследие

Вопрос о том, что собеседник хочет оставить после себя и за что он хотел бы, чтобы его помнили, очень важен. С его помощью вы обращаетесь прямо к его ценностям и помогаете сформулировать, что он считает самым важным из своих достижений.

«Что вы думаете о…»

Вопрос такого типа дает вам возможность поднять темы, о которых ваш собеседник может рассказать более подробно. Но иногда он, наоборот, настолько сужает тему, что это парализует его. Пример хорошего вопроса: «Что вы думаете о людях, которые считают изменения климата выдумкой?» Я задал его писателю и активисту экологического движения Биллу Маккиббену, и благодаря этому вопросу он смог раскрыться и дать глубокий и подробный ответ. Если бы я спросил, что он думает об изменениях климата, он посмотрел бы на меня точно так же, как мой отец смотрел на людей, которые спрашивали, каково это – прожить год в Арктике.

«Что бы вы взяли с собой…»

У этого вопроса может быть много вариантов. Например, клише наподобие «Чего бы вам хотелось, если бы оказались на необитаемом острове?» или «Что бы вы схватили из дома первым делом во время эвакуации?». Мы дважды вынуждены были задать себе этот вопрос, когда у нас были лесные пожары, а времени на сборы не было. То, что вы готовы взять с собой в первую очередь, о многом говорит. Еще одна импровизация на заданную тему случилась, когда я проходил кастинг в одно телевизионное реалити-шоу, которое записывалось и транслировалось в Швеции. Да, вы не ослышались, шведское реалити-шоу, и я хотел в нем участвовать! Я прошел во второй круг кастингов благодаря видео, которое записал мой сын. Когда подошло время Skype-собеседования со шведским продюсером, между нами произошел замечательный диалог, но я заметил, что она потеряла интерес ко мне после того, как задала вопрос: «Если вы приедете в Швецию для участия в шоу, что будет в вашем чемодане?» Справедливый вопрос. Хороший вопрос. Потому что ответ на него может кое-что рассказать обо мне как о личности. И здесь-то я и прокололся. Я сказал, что взял бы кучу книг и личный дневник. Оглядываясь назад, я понимаю, что мой ответ – это как табличка на лбу с надписью «зануда!!!» (точнее даже «tråkigt», по-шведски), а это означает, что я автоматически становился ужасным кандидатом в участники реалити-шоу. Но что я должен был сказать? Сертификат в IKEA?

Вопрос про викторину «Рискуй!» (Jeopardy!)

Я несколько раз пользовался этим вопросом и видел, как к нему прибегают в собеседованиях при приеме на работу. Он звучит так: «Если бы вы оказались участником викторины „Рискуй!“, в какой категории вы бы лучше всего себя проявили?» Замечательный способ разговорит человека на тему его интересов, профессиональной компетенции и увлечений.

«Помогите мне понять…»

Такая формулировка позволяет вашему собеседнику почувствовать себя экспертом, обычно это идет на пользу разговору. Если тема очень сложна, фраза наподобие «Помогите мне понять, как работает виртуальная валюта» даст лучшие результаты, чем вопрос «Что такое биткоин?».

«Простите?»

Переспрашивайте, когда на самом деле не понимаете, что вам сказали, или когда вам сказали нечто возмутительное и вы хотите дать человеку объясниться. Это хорошее продолжение разговора о чем-то сложном, оскорбительном, поразительном. Это приглашение продолжить свой рассказ.

«Как изменилась бы ваша жизнь…»

Я люблю задавать этот вопрос, потому что благодаря ему собеседник начинает размышлять над альтернативными вариантами своей жизни. Он раскрывает многие черты личности человека и его интересы. Я в шутку задал его Кариму Абдул-Джаббару, когда мы обсуждали его любовь к писательству. «Вы когда-нибудь задумывались над тем, какой была бы ваша жизнь, если бы вы занялись журналистикой, а не баскетболом? – спросил я. – У вас могло бы получиться!» Он, разумеется, понял, что я шучу, и ответил: «Да, этого мы никогда не узнаем».

«Вы утверждаете…»

Подобный зачин требует подготовки, потому что он означает, что вы прочитали мнение вашего собеседника по определенному вопросу или прослушали его комментарии. Но, если вы поднимаете разговор о том, что было сказано в прошлом, у собеседника появляется шанс показать, что он до сих пор придерживается своих взглядов или (что еще лучше) что он уже изменил свое мнение на этот счет.

«Что вы больше всего любите делать на досуге?»

Услышав такой вопрос, ваш собеседник начинает оценивать и сопоставлять сразу несколько вещей одновременно, и благодаря этому вам может открыться нечто личное и откровенное. Этот вопрос однажды задал Джесси Торн режиссеру Вернеру Херцогу. Херцог ответил, что любит смотреть футбол, и Торн подхватил эту тему, спросив, что привлекает Херцога в футболе.

Ваша мама была права

Но дело не только в том, чтобы задавать хорошие вопросы. То, как вы их задаете, тоже способно повлиять на ответы, которые вам дадут. Мама была права: важно не только то, что вы говорите, а то, как вы это говорите.

Помните, что хорошее интервью – это не допрос.

Невербальные сигналы наподобие «угу» продляют разговор. Расслабляетесь вы, расслабляется и собеседник. Если цель интервью состоит не только в том, чтобы вытащить на поверхность пару фактов, вопросы, задаваемые вами, и интонация, с которой вы их задаете, напрямую влияют на то, сколько полезного вам удастся узнать.

ЯЗЫК ТЕЛА

Задавая вопрос, вы стремитесь продемонстрировать собеседнику, что слушаете его «всем телом». Важен зрительный контакт. Попытайтесь смотреть на человека, лишь изредка опуская взгляд в свои заметки. Это умение не приходит само собой. Когда ваш собеседник отвечает на вопрос, наклонитесь немного вперед. Учитесь выражением лица показывать, что вы согласны, удивлены или сомневаетесь. Всевозможные «угу» и «да-да» – это то, что мотивирует собеседника продолжать разговор. Очень внимательно относитесь к тому, в какой момент лучше прервать его. Вы многое поймете о необходимости научиться прерывать, приостанавливать человека, брать разговор в свои руки, если послушаете пару-тройку своих интервью. Это одновременно унизительно и полезно. Поэтому не забывайте этим заниматься.

Умение поддерживать зрительный контакт – дело наживное. Как набирать сообщения и вести машину (только не одновременно!). В любом случае с этой способностью вы не рождаетесь. Но можете усовершенствовать этот навык, если постараетесь.

Это справедливо для специалиста любой профессии. Если вы как работник отдела кадров проводите собеседование с кандидатом и видите в резюме, что он или она проехали на велосипеде через всю Америку, забирались на Мачу-Пикчу или выиграли золотую медаль в соревновании по строительству пирамид из пластиковых стаканчиков (такие соревнования существуют – я знаю парня, который реально этим занимается), лучше задать свой первый вопрос именно об этом, а не о том, каким было первое место работы кандидата. В начале ежегодного планового осмотра мой врач спросил (наверняка предварительно заглянув в мою карточку):

– Так вы все еще преподаете на факультете журналистики, да? Зачем? Я думал, что журналистика умерла!

Он сказал это не в агрессивной манере и без насмешки. Он сказал это, чтобы наше общение стало более открытым.

ВЫ ЗДЕСЬ ГЛАВНЫЙ (ИЛИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ТАКОВЫМ)

В каждом интервью кто-то должен контролировать процесс. Мой совет таков: перед началом разговора твердо скажите себе, что этот человек – вы.

Слово «контролировать» довольно жесткое, так что позвольте мне объяснить. Я не имею в виду, что вам нужно стать диктатором. Вы скорее экскурсовод, гид, который хорошо знает, куда вам нужно идти, какие достопримечательности посетить, где закончить свою прогулку, даже если вы отклонитесь от прямого курса или станете часто останавливаться передохнуть. Вам необходимо не давать собеседнику сбиться с пути, мягко направлять его в сторону тех тем, которые вы решили обсудить, настаивать на том, чтобы ваши вопросы не остались без ответа, и поддерживать в себе чувство заинтересованности, оставаясь при этом спокойным и сосредоточенным. Это приходит с опытом и практикой.

Контролировать ход интервью – это значит чувствовать, что может раскрепостить собеседника, и обладать достаточной твердостью характера, чтобы удержать его в интересующем вас русле. Задавая открытые вопросы вроде «почему?» и «как?», вы придаете интервью определенное направление, но не диктуете, где повернуть или перестроиться в другой ряд. Это самое важное.

Контроль присутствует практически в каждом интервью, и вы обязательно должны понимать, в чьих руках он сосредоточивается.

Хороший экскурсовод не передаст управление автобусом импульсивным туристам. Он знает, куда едет, и всегда может напомнить туристам, кто за рулем.

Но есть и другой образ. Интервью могут напоминать фехтование. Фехтование как облегченную версию борьбы на шпагах. Я видел немало интервью, участники которых скорее дрались на шпагах, и мне такой подход не кажется эффективным. Фехтование – занятие более художественное. В нем есть место парированию, ответным выпадам, уколам шпагой, отступлениям и наступлениям. Вы интервьюер, и наступление часто является именно вашей прерогативой.

Если вы разговариваете с человеком, у которого часто берут интервью и который умеет работать на публику, такой собеседник может попытаться перехватить контроль. Ваша задача – быть начеку и не дать этому случиться. Это может случиться и в другом случае: если вы берете интервью у очень сильной личности, у человека, привыкшего управлять. Тогда ваша задача – сдерживаться, не давать волю агрессии, сохранять самообладание. Это ведь ваше интервью.

Это возможно, только если вы активно слушаете, помните о главной цели интервью и твердо решили, что у руля будет один-единственный человек.

Есть одно замечательное интервью (к сожалению, в Сети его найти нельзя, у меня оно записано на видеокассету. Некоторые из вас даже слова такого не знают), которое Барбара Уолтерс взяла у Майка Уоллеса в 1980-х, как раз перед тем, как Уоллес должен был давать показания в деле о клевете. Обвинения были выдвинуты генералом Уильямом Уэстморлендом, главнокомандующим американскими войсками во Вьетнаме, против него самого и CBS News. Выше я уже упоминал это интервью: Барбара спросила, красит ли он волосы.

В процессе интервью Уолтерс задала Уоллесу сложный вопрос о его характере, и Уоллес ответил: «Вам так кажется?»

Ясно, что в этот момент сделал Уоллес. Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, он быстро перехватил роль задающего вопросы. Но Уолтерс его раскусила и сразу же ответила: «А вы как думаете, Майк?» На этот вопрос он ответил, и роли в этом диалоге были восстановлены.

А вот еще один фрагмент того же интервью:

УОЛТЕРС: Вас обвиняли в том, что вы…

УОЛЛЕС (прерывает): Еврей, который ненавидит самого себя. Так?

УОЛТЕРС: Верно.

УОЛЛЕС: Да. И что?

УОЛТЕРС: И что?

В этом коротком обмене репликами произошло несколько событий. Руководствуясь инстинктом, Уоллес попытался захватить право быть главным в интервью, ведь он привык задавать вопросы, а не отвечать на них. Он закончил вопрос Уолтерс и продолжил репликой: «И что?» Теперь вопросы задает он. Барбара мгновенно распознала этот сценарий и вернула себе контроль, отзеркалив его вопрос: «И что?» В голове возникает такой образ: он выхватывает из ее руки эстафетную палочку диалога, но она быстро вырывает ее обратно и оставляет себе.

Таким образом она смогла продемонстрировать, что, несмотря на попытки собеседника взять пальму первенства в свои руки, ход интервью зависит только от нее одной.

Если вы не берете на себя ответственность за разговор, ваш собеседник или собеседница могут начать тянуть время и не прекращая говорить о посторонних вещах. Вам необходимо аккуратно подталкивать их в сторону ответа на заданный вопрос. Для этого важно активно слушать и уверенно транслировать источнику, что это ваше интервью, а не его.

Заметив, что он или она теряют нить размышлений, не понимают вопроса или слишком разнервничались, вы должны успокоить их и напомнить, какова тема разговора. Это ваша обязанность.

Как вернуть собеседника в русло беседы? Есть несколько методов.

Не забывайте о руках

Протяните к нему или к ней руку. Я однажды видел, как одна журналистка эффективно использовала эту стратегию. Она брала интервью у генерального директора и задала вопрос о характере деятельности его компании. Он впал в ступор и завел давно знакомую пластинку казенным языком специалиста по связям с общественностью. Какое-то время интервьюер слушала его, но потом очень спокойным и лишенным сексуального подтекста жестом протянула руку и еле заметно дотронулась до руки собеседника. Она сделала это, чтобы его прервать.

– Я читала все, что написано на сайте вашей компании, – нежно сказала она. – Мне же хотелось бы знать, что думаете вы.

Протянуть руку и дотронуться до руки собеседника – очень подходящий способ вернуть себе контроль над интервью. После этого неагрессивного движения можно напомнить собеседнику вопрос, от которого он уклоняется.

Поднять ладонь вверх. Если вы не понимаете смысл слов собеседника или вам кажется, что он зашел слишком далеко, поднимите руку. Не высоко, будто вы школьник, который хочет задать вопрос учителю, и не перед собой, будто пытаетесь остановить движение транспорта. Поднимите ладонь на уровень плеча, этот жест не содержит угрозы: «Подождите… Кажется, я спрашивал не совсем об этом. Мы говорили о бейсболе. Для этого я пришел сюда, и у нас не так уж много времени. Предлагаю продолжить, и, если время останется, я с удовольствием послушаю про вашу поездку в Диснейленд». Этот жест чаще всего возвращает собеседника в нужную вам колею.

Работайте головой

Кивайте в знак поддержки. Делайте озадаченный вид, если не верите своим ушам. Приподнимайте брови, если удивлены или настроены скептически. Качайте головой, если не верите собеседнику или изумлены до глубины души.

Подключайте все тело

Наклоняйтесь вперед, когда хотите подчеркнуть какой-то момент или бросить вызов собеседнику; отклоняйтесь назад, вбирая ответ. Не сутультесь (мама была права!).

В фильме «Фрост против Никсона» (Frost/Nixon) есть ровно такая сцена. Дэвид Фрост (Майкл Шин) и его команда уверены, что подготовили отличные вопросы для серии интервью с Ричардом Никсоном (Фрэнк Ланджелла). Никсон и его команда не сомневаются, что Фрост – ничтожество и им легко манипулировать.

В самом начале интервью Фрост производит впечатление человека, испытывающего истинное благоговение перед знаменитым гостем. Он позволяет Никсону болтать не по делу, говорить с самым напыщенным видом и вспоминать недавние события так, будто они свидетельствуют о безукоризненном президентстве. Фрост откинулся назад в кресле и сидит с широко открытыми глазами и фальшивой улыбкой, приклеенной к лицу. Он позволяет Никсону доминировать. Смотря этот фильм, я не мог отделаться от мысли: «Эй, парень! Включись! Оборви его! Ты что, не видишь, что он делает? Контролировать интервью должен ты!» Команда журналиста, наблюдавшая за разговором из соседней комнаты, тоже переживала по тем же причинам. Но к последнему дню этой серии интервью Фрост подается в кресле вперед, ловит Никсона на лжи и начинает воодушевленно делиться своим мнением, получая достойный ответ. Создатели фильма сделали так, что весь разговор начинает выглядеть как соревнование по боксу: удар, ответный удар, ложный замах, джеб, нокаут.

Ближе к концу интервью, когда Никсон явно старается больше не усугублять свое положение, Фрост умело использует еще одну технику. За вопросом следует тишина, и он не подгоняет Никсона с ответом. Тишина становится частью интервью. В этот момент уже не возникает вопроса, кто главный в этом интервью.

Тш-ш-ш

Тишина – важная часть грамматики интервью. Звучит парадоксально, но молчание можно назвать одним из способов сохранить контроль над ситуацией. На уровне рефлекса мы ему противимся, но именно умение молчать с опытом становится одним из основных навыков в общении с собеседниками. Сопротивляйтесь инстинкту поторопиться и что-нибудь сказать. Ваш собеседник, возможно, в этот момент думает над ответом. А может быть, надеется, что вы сейчас вмешаетесь и смените тему. Испытывает чувство неловкости.

Немного подождите. Досчитайте про себя до десяти. Или до двадцати.

В конечном счете вы научитесь доверять молчанию.

В 1973 году Майк Уоллес брал интервью у Джона Эрлихмана вскоре после того, как тот был изгнан Никсоном из Белого дома за причастность к Уотергейтскому скандалу и другие гнусные поступки. В интервью Уоллес зачитал список преступлений, в которых обвинили Эрлихмана:

«Планы политической мести, включающие аудит налоговой отчетности. Кража психиатрических отчетов. Шпионаж с помощью агентов под прикрытием. Фальшивые опросы общественного мнения. Планы по закидыванию здания зажигательными бомбами. Тайные сговоры с целью препятствования правосудию. Все эти обвинения предъявлены решительно настроенной администрацией Ричарда Никсона».

Затем Уоллес просто поднял взгляд на Эрлихмана. Молчаливое противостояние в течение долгих восьми секунд, после которого Эрлихман ухмыльнулся и сказал:

– А в чем вопрос?

Это был просто золотой момент в интервью. Он был чрезвычайно показательным, и молчание сыграло в нем не последнюю роль.

Билл Цеме из журнала The Rolling Stone продемонстрировал замечательное мастерство в интервью с Уорреном Битти в 1990-м году. Этот актер известен своей скрытностью и манерой уходить от ответа, и интервью с Цеме не стало исключением. Журнал опубликовал его в виде вопросов и ответов, а рядом с ответами Битти было указано, сколько времени пришлось их ждать, например [пауза 27 секунд]. В середине одного из ответов было указано [думает, пауза 57 секунд]. И так по всему интервью. Таким образом очень наглядно было показано, что Битти и Цеме довольно большую часть разговора просидели молча. Такова была динамика интервью.

Делая паузу, вы сообщаете собеседнику, что даете ему необходимое время. Тишина означает, что ему так просто не отделаться: вы будете сидеть рядом, пока он вновь не заговорит. Для телевизионных интервью такой вариант не очень выгоден (самое большее возможное время молчания в эфире – несколько секунд, но при других формах он очень полезен).

Во время одной из войн на Ближнем Востоке, в которых принимали участие Соединенные Штаты, ко мне обратился один военный дознаватель с идеей для статьи, которая, по его мнению, должна была дойти до широкой публики. Его подразделение недостаточно быстро реагировало на проблему, которая потенциально могла бы, как он считал, навредить нашим солдатам, и он решил, что материал в новостном издании способен ускорить процесс. Дознаватель рассказал мне, что владеет доказательствами того, что поставщик оружия подделал результаты испытаний компании, чтобы подписать контракт с Министерством обороны США, и что это оружие используется во время военных действий на Ближнем Востоке. Проблема в том, что оружие периодически отказывало. По словам моего визави, из-за этого страдал личный состав вооруженных сил США, не говоря уже о том, что налогоплательщики отдавали в пользу этой компании – поставщика оружия миллионы долларов.

Я знал, что это серьезная история, как знал и то, что для ее полноценного освещения понадобится человек, имеющий связи в Пентагоне. Поэтому я позвонил приятелю из крупной новостной организации, описал ему ситуацию и предложил устроить встречу втроем. В качестве места я выбрал отдельный зал публичной библиотеки. Когда мы все туда прибыли, я представил репортера дознавателю и ожидал от них обоих самого душевного общения друг с другом. Вот что произошло вместо этого.

Репортер и дознаватель сели на противоположные концы стола. Репортер достал блокнот и ручку, оперся подбородком на руку и просто поднял взгляд на дознавателя. Военный явно ждал вопроса, нервно поглядывая то на репортера, то на меня. Репортер просто ждал. Я слышал, как он шумно дышит носом.

Наконец дознаватель потянулся к своему портфелю, вытащил из него блокнот и ручку и начал рисовать образец оружия. «Вот как оно должно работать, – начал объяснять он. – А вот как оно работает в бою».

Этот монолог продолжался около получаса, и за все это время репортер не издал ни звука. После он задал несколько вопросов, и тогда разговор стал больше походить на диалог.

Когда он закончился и дознаватель ушел, я спросил моего друга репортера, каким методом он воспользовался. Раньше я никогда не видел, чтобы он так вел себя во время интервью.

– Я сразу сделал вывод, что он очень нервничает, – сказал мой приятель о военном. – Я не хотел его спугнуть и решил, что он заговорит, когда будет готов.

Если у человека нет опыта интервью, как в случае с этим дознавателем, необходимо проявить чуткость и искать то, что даст ему стимул раскрыться.

Конечно, в деле сохранения контроля над ситуацией в разговоре существуют и исключения. Когда я брал интервью у Рэя Брэдбери, каждый вопрос ощущался мной как настоящее приключение, потому что я не понимал, сможет ли он хотя бы приблизительно на них ответить. Он ни с того ни с сего мог пуститься в самые пространные размышления. Однако в случае с Брэдбери вся фишка была в том, что это ничего не значило. Он был своеобразной комбинацией Мела Брукса и Альберта Эйнштейна, поэтому мне было абсолютно не важно, ответит ли он конкретно на мои вопросы. Я просто хотел, чтобы он говорил. Что бы он ни произносил, это всегда было интересно и глубоко. Иногда после очередного отступления он смотрел на меня краем глаза и говорил: «Кстати, а что был за вопрос?» Это не имело значения. Передо мной сидел Рэй Брэдбери. Люди пришли послушать, как он рассказывает обо всем на свете, а не то, как я заставляю его отвечать именно на мои вопросы.

Писатель Ричард Престон не использует ни одну из приведенных выше тактик. Он намеренно дает собеседникам взять верх над ситуацией. Его как-то спросили, не было ли бы более разумно взять на себя контроль над интервью. «Возможно, было бы, но тогда я, скорее всего, меньше узнал бы о человеке, – сказал он в ответ. – Если они на самом деле в чем-то заинтересованы, на это есть свои причины. И тогда я сам загораюсь и хочу понять, почему они испытывают такой сильный интерес. Так вот в целом и построено мое интервью»[50].

Будьте очень внимательны

В главе 4 я упомянул, что в любом хорошем интервью есть место импровизации. С одной стороны, вы приготовили вопросы, которые хотите задать, или по крайней мере продумали темы, которые хотите обсудить с источником. С другой стороны, вы не хотите так привязываться к этим вопросам, чтобы перестать обращать внимание на слова собеседника. Он или она может сказать нечто, что не подхватить будет просто преступлением. Продолжение с вашей стороны может быть любым: «Что вы имеете в виду?», «Например?», «Не уверен, что я понимаю». Задать такие вопросы получится только тогда, когда вы активно слушаете то, что вам говорят. Вы достаточно внимательны, чтобы позволять себе такие отступления, но при этом сохраняете контроль, чтобы быть готовым вернуть разговор на нужные вам рельсы.

Социальная работница, которую я уже упоминал, не ожидала, что женщина, чей ребенок попал в реанимацию, скажет, будто болезнь малыша – это кара Божья за ее подростковые поступки. Но, поскольку она слушала собеседницу очень внимательно, ей удалось исследовать этот вопрос и понять, какие глубоко укоренившиеся религиозные убеждения лежали в основе жизни той семьи. Это знание очень помогло ей правильно продолжить работу с этой семьей.

Редакция одного из журналов религиозной тематики, для которых я когда-то писал, однажды дала мне несколько особых заданий. Они не хотели оплачивать мои поездки на восточное побережье три раза (и их можно понять), поэтому решили собрать все задания вместе и отправить меня сразу на несколько дней. Одним из заданий было написать материал о съезде нескольких религиозных групп в Вашингтоне, округ Колумбия. Важнейшим спикером на этом съезде был проповедник Тони Камполо, пламенный оратор, провокатор, чьи выступления вызывали полемику, человек, владеющий словом, обладатель отличного чувства юмора и талантливый писатель. Его лицо красовалось на всех рекламных плакатах этого съезда религиозных деятелей. Именно ради него многие люди хотели прийти на это собрание.

Я посетил мероприятие, написал про основные события и с нетерпением ждал того момента, как напоследок Камполо начнет мучить аудиторию своими разговорами. Но вместо него на трибуну вышел кто-то другой. Объяснений, почему Камполо так и не появился, не последовало. Организаторы вели себя так, будто все в порядке, и, когда я задал им вопрос, все хором ответили, что не знают, из-за чего произошла замена выступающего. Все прикидывались идиотами.

Мне, как и любому хорошему журналисту на моем месте, стало любопытно, и я решил обратиться к этому вопросу чуть позже, например когда закончу работать над этим заданием.

А следующим моим заданием, очень кстати, было сделать материал про Тони Камполо. Он состоял в штате Восточного университета в Пенсильвании и занимался гуманитарной помощью жителям Гаити. Его последней инициативой был сбор у граждан США подержанных очков, чтобы его миссия могла распределить их среди самого бедного населения. Журнал, на который я работал, хотел, чтобы я написал об этой инициативе.

Я сел в поезд из Вашингтона в Сент-Дейвидс, штат Пенсильвания, и от станции пешком прошел до кампуса университета. Я последовал своему собственному совету и прибыл к нему в офис раньше назначенного времени, чтобы немного осмотреться. Потом я сел и сосредоточился на своих вопросах об очках и Гаити.

В назначенное время он вышел из кабинета, пригласил меня внутрь и закрыл за мной дверь. Прежде чем я успел завести легкую предварительную беседу с целью установить нормальные взаимоотношения с собеседником и убедить его, что я обычный парень, а не «враг», он сказал: «Готов поспорить, вы здесь для того, чтобы выяснить, почему мне отказали в приглашении на тот большой съезд в Вашингтоне».

Погодите-ка. Что?

– Я прав? – спросил он.

Я видел, что он пребывает в волнении.

– Я здесь по двум причинам, – сказал я, и мысли заметались в голове на сверхсветовой скорости. – Да, я хочу знать, что произошло в Вашингтоне…

Я хотел бы прерваться и на минуту превратиться во Фрэнка Андервуда из «Карточного домика» (House of Cards), когда он смотрит прямо в камеру и объясняет, что творится у него в голове. Это я и имел в виду под импровизацией: мне стало любопытно, но я приехал к нему вовсе не за этим и вообще не очень представлял, о чем говорит Камполо. Но ему на самом деле хотелось этим поделиться, и, пока мой мозг провел прямую линию между его отсутствием на съезде в качестве главного выступающего и его словами о том, что ему отказали в приглашении, интуиция подсказала мне, что здесь кроется какая-то тайна, которую необходимо раскрыть, а я, вероятно, являюсь единственным человеком во всем мире, у которого имеется такой доступ к Камполо. Это событие подчеркивало противоречивый характер религиозного мира. Я чувствовал, как запахло жареным. Однако журнал дал мне совершенно конкретное задание, и моему издателю вовсе не было дела до скандалов. Его интересовали только очки и Гаити. И вот что я сделал.

Кадр снова ожил, мотор, камера.

– Я действительно хочу поговорить с вами об этой истории в Вашингтоне, – сказал я. – Поверить не могу, что они так поступили! Но мне сначала нужно выполнить задание редакции и задать вам пару вопросов про очки и программу на Гаити, так что давайте сразу быстро обсудим эту тему и вернемся к тем безумным событиям. Хорошо?

– Хорошо, – ответил он.

На интервью он выделил в своем графике целый час (в этом случае такой отрезок времени казался оправданным, но вам далеко не всегда стоит рассчитывать на целый час), так что около пятнадцати минут мы разговаривали о Гаити, но я не мог сосредоточиться на этой теме. Это был тот самый случай, когда я слишком сильно зависел от аудиозаписи интервью. Я надеялся, что диктофон все аккуратно зафиксирует и я вернусь к этому вопросу уже дома. Вместо этого я записывал в блокнот вопросы о том, что, должно быть, стряслось в Вашингтоне.

Наконец я произнес:

– Ну что же, думаю, этого мне достаточно. Так что же произошло в Вашингтоне?

Он рассказал, что организаторы съезда получали жалобы от потенциальных посетителей по поводу того, что он будет главным выступающим, потому что многие прихожане считали Камполо слишком либерально настроенным. Они не хотели, чтобы оратор, симпатизирующий левым, засорял умы молодых людей. Он нес людям любовь, милосердие и прощение, но организаторы жаждали оскорблений, осуждения и снобизма. Некоторые спонсоры угрожали лишить финансирования и съезд, и сами религиозные группы, если они дадут слово Камполо.

Организаторы съезда встали перед необходимостью выбора: либо пусть Камполо бросает вызов аудитории и они рискуют лишиться доноров, либо они сохранят финансирование и найдут более «безопасного» спикера, чьи взгляды не противоречат убеждениям спонсоров. Само собой, они выбрали деньги. После чего попросили Камполо отойти в сторону, а когда он воспротивился, они выгнали его, назвав еретиком (как вам такое отступление от главного вопроса?). Это произошло всего за несколько дней до съезда. Поэтому на всей рекламе и было по-прежнему его лицо.

Его история вызвала у меня миллион вопросов, но я хорошо помнил, что на интервью у меня есть только час. Когда время вышло, я спросил: «Час прошел, но нет ли у вас возможности немного продлить разговор?» (Как я уже сказал в главе 2, вам необходимо удостовериться, сколько времени вам понадобится на интервью. В том случае я попросил час, и мне его дали!) Тони сделал пару звонков и подвинул другие встречи. Мы проговорили еще целый час у него в кабинете, потом направились в столовую на обед, а потом еще походили по кампусу, пока он выпускал пар. Ему и правда очень хотелось все высказать.

Я выполнил задание журнала и написал статью о съезде, вскользь упомянув этот скандал, и материал об очках. Историю об отмене приглашения Камполо я написал для другого журнала.

Я упомянул, что журнал, в котором я работал, дал мне три задания. Последним было написать материал о бывшем игроке НБА Джулиусе Ирвинге по прозвищу Доктор Джей и о его новом телевизионном шоу на кабельном канале ESPN. Поэтому уже к вечеру после окончания интервью Камполо (не забывайте, я ведь просил всего час его времени, а получил его в свое распоряжение на целый день) я сел на поезд в Филадельфию. Следующим утром я уже сидел в студии напротив одного из величайших игроков в баскетбол на планете. Когда мы закончили, я заметил небольшое баскетбольное кольцо в углу студии.

– Не хотите сыграть? – спросил я, кивнув головой в сторону кольца.

Он рассмеялся. Потом перестал, заметив, что я на него смотрю.

– Вы серьезно? – спросил он.

– Боитесь?

Мы оба были в пиджаках и галстуках, и я снял свой пиджак.

Когда мы шли к кольцу, он качал головой.

Вы когда-нибудь видели скетч в программе «Субботним вечером в прямом эфире», в котором певец Пол Саймон играет против величайшего игрока НБА Конни Хокинса? Рост Саймона 160 см, а Хокинса – 203 см. Они забрасывали мяч в кольцо под песню Саймона Me and Julio Down by the Schoolyard.

Наша игра с Ирвингом не имела с тем скетчем ничего общего.

В обоих интервью – и с Камполо, и с Ирвингом – успех стал возможен благодаря импровизации. Камполо сам поднял беспокоившую его тему, и я подхватил его волну, что послужило стимулом к более подробному рассказу. Я действовал чисто интуитивно, надеясь, что благодаря его возмущению смогу раскопать что-нибудь ценное для себя. Так и получилось.

В случае с Ирвингом я заметил серьезное несоответствие: баскетбольное кольцо в студии, в которой свет, камеры и прочее оборудование стоили несколько миллионов долларов. Нельзя просто взять и притвориться, что не видишь баскетбольного кольца, разговаривая со звездой НБА. В этом и заключается «соль». Обращать внимание на окружающую обстановку, проявлять любопытство, интересоваться несоответствиями, не бояться выглядеть глупо – так вы можете добиться великолепного разговора, о котором даже не мечтали. Раскопать в собеседнике глубину можно, забрасывая мяч в кольцо.

По какой-то странной причине я не могу вспомнить, кто тогда выиграл.

Беспристрастность и сближение

Иногда случается так, что в интервью необходимо обсудить только одну тему, и тогда можно попробовать заявить о ней и посмотреть, как пойдет разговор. На одно из самых важных интервью в моей жизни я пришел, не подготовив вопросы. Было задумано только одно утверждение. И я надеялся, что смогу сымпровизировать.

Я приехал в Косово работать над главой, посвященной Мерите Шабиу, одиннадцатилетней албанской девочке, которую изнасиловал и убил американский солдат в составе миротворческих сил, а потом закопал ее труп в снегу. В настоящее время солдат отбывает пожизненное заключение в федеральной тюрьме. Я приехал туда для того, чтобы написать не о самом преступлении (о нем уже многое было написано), а о том, что случилось после ее убийства. Американский военный доктор заботился о семье девочки. Он даже подготовил проект надгробия на могиле Мериты, учтя все пожелания семьи. Солдаты НАТО собрали солидную сумму, чтобы родители могли достойно похоронить дочь. И денег осталось еще на две коровы.

Семья проживала в горах, и я решил составить компанию врачу во время его очередного визита. Более часа мы поднимались на автомобиле в горы к деревне, где жила семья Шабиу. Они очень обрадовались, увидев доктора, и он представил нас. Несмотря на бедность, они очень гостеприимно нас встречали: наскребли на печенье и самокрутки. Обстановка дома была простой и скудной. На стене все еще висел рюкзак Мериты, как будто родители ожидали, что она сейчас его подхватит и побежит в школу, как сделала тогда, в последний день своей жизни, – и не вернулась.

Мы собрались в гостиной их дома: мать и отец Мериты, врач, переводчик с албанского и я.

Я произнес только одно:

– Расскажите о Мерите.

Их рассказ был прекрасным, страшным, душераздирающим и жизнеутверждающим одновременно. Они рассказывали о девочке, показывали ее фотографии, поделились со мной ее мечтой стать врачом, описывали, как она поднималась на холм за деревней, махала руками, когда мимо проносились реактивные самолеты НАТО, прибывшие для того, чтобы остановить кровопролитие. Они рассказали о дне, когда их дочь исчезла, как им пришлось опознавать ее тело, о дырке от пули у нее в голове, о похоронах на сельском кладбище, о посещениях доктора, пожертвованиях солдат, о коровах, о настоящем погребении, которое наконец стало возможно.

Мы пробыли там более четырех часов. Мне достаточно было высказать свою просьбу, а потом только подхватывать и уточнять их рассказы. Когда наш эмоциональный разговор подходил к концу, врач сказал, что тоже хочет кое о чем спросить. И он спросил об убийце Мериты.

– Хотите, я передам ему какое-нибудь сообщение, когда вернусь в США? – спросил он.

Родители долго обсуждали ответ с переводчиком и наконец ответили, что на такой вопрос пока рано давать ответ. И тогда врач задал еще один вопрос:

– Вам кажется, его следует приговорить к смертной казни за то, что он сделал с вашей дочерью?

И снова обсуждение на непонятном нам языке. Наконец отец Мериты ответил:

– Он уже расплачивается за содеянное. Мы не видим смысла в том, чтобы плакали две матери. Достаточно того, что плачет одна.

Перед самым уходом я спросил, можно ли посмотреть на место, где она похоронена. На выезде из города мы остановились у кладбища, где несколько участков было выделено на захоронение албанских граждан, погибших в недавних военных действиях. В самом дальнем уголке, как подсолнух, оглядывающий поле, высился надгробный камень Мериты. В граните было высечено ее лицо. Под фото я прочел даты ее короткой жизни. В самом низу были выбиты слова:

«Она научила нас любить друг друга».

В подобном интервью невозможно сохранять беспристрастность. Я чувствовал гнев по отношению к солдату, сотворившему такое. Я страдал вместе с семьей Шабиу. Я был тронут добротой и щедростью солдат, которые помогли семье девочки, и врачу, который так преданно им служил.

Но в этой истории было слишком много личного для меня самого. В то время моей дочери было как раз одиннадцать лет. Я принял историю близко к сердцу. И наверное, именно поэтому весь разговор с семье Шабиу был для меня очень глубоким и доверительным.

Несколько раз после того интервью я думал, не слишком ли близко подошел к той ситуации в душевном смысле. Не мог перестать думать: а что, если бы на месте Мериты оказалась бы моя дочь? Не стоило ли мне отказаться от задания из-за конфликта интересов?

Нет.

Ведь именно благодаря моей эмоциональной привязке к ситуации я смог задать хорошие вопросы, как родитель родителям. Я знал, в каком направлении вести это интервью, потому что мне самому важно было понять, что произошло бы, будь на месте убитого ребенка моя собственная дочь. И я просто хотел разделить страдания этой безутешной семейной пары. Задача моей книги заключалась не в том, чтобы найти баланс всех голосов, причастных к этой истории, или искусственно создать контекст, в котором точка зрения убийцы могла быть сопоставлена с точкой зрения Мериты. Мне хотелось найти общую почву с читателями и дать понять, что этой общей почвой может стать ощущение потери, милосердия и прощения.

Ведущий подкаста Джесси Торн однажды спросил Айру Гласса о таком вот личном отношении к интервью, и, по-моему, он очень точно описал то, что несколько раз происходило со мной. Особенно в тот раз, когда я интервьюировал семью Шабиу. Привожу несколько отредактированную версию сказанного Глассом:

«Если разговор клеится, и собеседник на самом деле искренне рассказывает о том, что имеет для него большое значение, и я отвечаю ему тем же, и мы понимаем друг друга, тогда я начинаю испытывать настоящую близость с ним. Они делятся своими эмоциями, я отвечаю на рассказ о том, что с ними произошло, подлинными чувствами. И мы продолжаем и продолжаем разговаривать, мы ощущаем взаимопонимание, делясь чем-то значимым…

Бывают такие потрясающие разговоры с мужчинами, женщинами, детьми, пол и возраст неважен, не важно в принципе, кто они, что я на самом деле в них влюбляюсь. Это очень точное слово, описывающее то, что я ощущаю… Такое не происходит каждый день. Цель в том, чтобы сделать момент особенным и уникальным[51]».

Помните, что интервью – это разговор. Вы не просто проставляете галочки в анкете. Слушайте, слушайте, слушайте. Задавайте вопросы открытого типа, готовьтесь к отступлениям, к молчанию в ответ. Не доминируйте, но берите на себя ответственность за ход интервью и будьте готовы удивиться его результатам.

Интервью, которое начиналось хорошо, потом накренилось – и снова выправилось

Крис Уоллес с телеканала Fox News беседует с бывшим президентом США Биллом Клинтоном

ЭФИР СОСТОЯЛСЯ 24 СЕНТЯБРЯ 2006 ГОДА

Я знаю, что жизнь трудно сравнивать с хоккеем, но, к счастью для меня (а может быть, и для вас – в зависимости от вашего отношения к этой спортивной игре), многие вещи в жизни очень на него похожи. Я хожу на хоккейные матчи, потому что мне нравится наблюдать за тем, как игроки делают то, что кажется таким трудным. Они принимают решения на колоссальной скорости, балансируя практически на лезвии ножа. Они сталкиваются, вертятся, двигаются туда-сюда – и делают это без остановки в течение такого длительного времени, так что смотреть на них одно удовольствие, когда это хорошая игра. По-моему, хоккейный матч чем-то напоминает балетную постановку, в которой несколько человек танцуют одновременно и параллельно друг с другом. Они двигаются независимо друг от друга, но цель у них одна. Их танец выглядит синхронным и в то же время похож на стихийную импровизацию. Движения одного танцора каждую секунду влияют на движения других.

Но есть люди, которые любят хоккей, потому что им нравится наблюдать за драками. Их развлекает это зрелище. По-моему, это похоже на то, как некоторые смотрят автогонки ради того, чтобы увидеть, как машины сталкиваются. Мне лично непонятно, как драку можно смотреть с таким же удовольствием, как красивую игру, но это только мой взгляд.

Точно так же я отношусь к интервью. Некоторые просто обожают, когда источник и интервьюер выходят из себя, как это произошло с Биллом Клинтоном и Крисом Уоллесом. Интересно же. Этим людям кажется, что интервью удалось, потому что Клинтон погрозил Уоллесу пальцем.

Однако это интервью ценно далеко не только заложенном в нем конфликтом. Мне нравится его структура и высокий интеллектуальный уровень самого диалога. Мне нравится, что Уоллес задает вопросы, требующие развернутого ответа, тем самым не давая Клинтону ответить стандартными клише. В этом интервью вопросы Уоллеса дают Клинтону возможность поделиться своим пониманием истории и объяснить, что он считает личным достижением и неудачей.

В приведенном ниже разговоре просматриваются разные техники ведения интервью и разные его слои. Интересна сама идея интервью, ведь его берет журналист с телеканала Fox News, на котором много лет в открытую критиковали политику Билла и Хиллари Клинтон. Как вы увидите во вступлении, интерес в этом разговоре вызывает еще и то, что Клинтона пригласили поговорить о его гуманитарной деятельности на посту президента, хотя спросить его можно было о чем угодно. Так вы с самого начала понимаете, что обе стороны шли на осознанный риск, принимая решение поучаствовать в этом интервью. Клинтон рисковал, потому что ему, безо всяких сомнений, пришлось бы защищаться, отвечая на вопросы о событиях своего президентства, но в то же время он знал, что получит возможность поговорить о проекте «Глобальная инициатива Клинтона» (Clinton Global Initiative) по искоренению бедности и болезней. Риск для телеканала заключался в том, что у Клинтона были все шансы предстать перед зрителями как человек, вполне достойный сочувствия, но риск того стоил, ведь ему можно было задать прямой вопрос о том, в чем заключались его ошибки на президентском посту.

Я советую вам прочитать расшифровку или посмотреть это интервью полностью[52]. Я убрал долгие перепалки, но структуру оставил нетронутой. Вы увидите, что она совершенно прозрачна. Уоллес начинает беседу с комплиментов, и его слова звучат даже несколько по-философски. Затем тон его становится более критическим, даже агрессивным, после чего он пытается восстановить равновесие, но это удается сделать не с первого раза. Это интервью можно читать как художественное произведение, в котором действие то нарастает, то сходит на нет, имеется кульминация и постепенное движение к развязке.

У этого интервью есть однозначный повод: бывший президент только что провел форум проекта «Глобальная инициатива Клинтона». Уоллес явно хорошо подготовился, но при этом с легкостью меняет тему разговора, когда ответ на предыдущий вопрос дает такую возможность. Вопросы выстроены в определенном порядке, но есть ощущение, что двое ведут свободный разговор. Они то и дело пытаются перетянуть одеяло на себя, борясь за право взять контроль. Наступает время сложного вопроса. В конце у зрителей возникает чувство, что они получили гораздо больше, чем просто информацию. Интервью раскрыло сложность натуры, человеческие качества, продемонстрировало столкновение противоречащих друг другу идей и дало глубинное понимание вопросов. Не обошлось и без словесных перепалок, а это иногда очень веселит. Можно сказать, что интервью прошло в режиме хоккейной игры – в нем нашлось место и изяществу, и грубости.

КРИС УОЛЛЕС из программы Fox News Sunday: На этой неделе президент Уильям Джефферсон Клинтон провел второй ежегодный форум проекта «Глобальная инициатива Клинтона» в Нью-Йорке. Более 7 млрд долларов США было выделено на решение серьезнейших проблем развивающихся стран, например бедности, болезней и глобального потепления.

В рамках работы форума господин Клинтон согласился дать первое персональное интервью программе Fox News Sunday. Правила игры были просты: пятнадцатиминутная беседа, поделенная на две равные части, одна посвящена Глобальной инициативе, вторая – любым другим темам, которые мы хотим поднять. Но как вы увидите в полном, неотредактированном, варианте, все пошло совсем не так.

Это хорошее вступление. Из него мы узнаем, каким важным делом в последнее время был занят Клинтон и что именно это создало контекст для интервью. Важно, что заранее оговариваются правила игры, потому что становится понятно, что стороны с самого начала были «противниками», и телеканал сразу объявляет, на какие условия соглашался. Не менее важно и заявление о том, что интервью не редактировалось, ведь в этом случае никто не мог обвинить работников телеканала в том, что они постарались выставить Клинтона в худшем свете или, наоборот, себя в лучшем. Редактура – форма манипуляции, и она вовсе не всегда плоха. Но с ее помощью ответ собеседника можно преподнести как-нибудь по-особому, поменять порядок вопросов или изменить настроение беседы каким-либо иным способом. В этом случае отсутствие редактуры – это способ остаться честным с аудиторией.

УОЛЛЕС: Господин Президент… В недавнем номере New Yorker вы пишете, цитата: «Мне шестьдесят лет, я уже находился на грани смерти, и меня беспокоит, сколько жизней я могу спасти, прежде чем умру». Правильно ли, что именно это соображение является стимулом помогать развивающимся странам?

Замечательный первый вопрос. Уоллес начинает с разговора о «наследии» и просит Клинтона рассказать о том, что мотивирует его к благотворительности. Он затрагивает тему проблем со здоровьем, что может стать новостью для аудитории, и цитирует фразу из интервью New Yorker, показывающую, что он хорошо подготовился к разговору. Вопросы о наследии прекрасно подходят для начала интервью. Человек начинает говорить о себе, и его оборонительные позиции немного ослабевают. Однако каждый, у которого брали интервью, знает, что такого типа вопросы не более чем подготовка к сложному разговору, который может последовать далее.

Клинтон, по своему обыкновению, дает развернутый информативный ответ.

УОЛЛЕС: Что, если я попрошу вас сравнить свои возможности на посту президента с возможностями в статусе бывшего президента?

Мне очень нравится этот вопрос. Вариация на тему «что бы вы предпочли». Он позволяет Клинтону подробнее рассказать о том, каково это – быть президентом и каково использовать свое положение в гуманистических целях. Этот вопрос призван раскрыть ход размышлений Клинтона и суть его увлечения.

КЛИНТОН: Когда ты президент, масштаб твоих действий может быть очень велик. Например, ты можешь одновременно пытаться остановить геноцид в Косово и, скажем, выступить миротворцем на Ближнем Востоке или выделить бюджет на то, чтобы миллионы детей обрели шанс заниматься тем, что любят, в свободное от школы время, или на то, чтобы американские студенты получали большее пособие в колледже. Другими словами, у вас есть много рычагов, которые можно двигать одновременно. Но помимо этого вы всегда ощущаете свое бессилие перед ходом событий.

УОЛЛЕС: А что вы можете делать в позиции бывшего президента?

Замечательный подхват. Уоллес не позволил Клинтону пуститься в разглагольствования (как он обычно делает), но перешел сразу ко второй части вопроса, умело намекая ему на возможность перехода к теме Глобальной инициативы.

КЛИНТОН: У бывшего президента гораздо меньше полномочий, поэтому ему приходится сосредоточиваться на меньшем количестве задач. Но при этом он меньше зависит от обстоятельств.

Например, я могу сказать: мы работаем над расширением экономических возможностей бедного населения, борьбой со СПИДом и другими заболеваниями, пытаемся устранить религиозные и политические разногласия между людьми, стараемся предотвращать последствия глобального потепления и в процессе помогаем оживить экономику. И мы действительно способны все это сделать.

Я завтра утром проснусь, увижу плохой заголовок в газете – и буду знать, что это ответственность не моя, а президента Буша. В этом радость быть бывшим президентом. И на самом деле правда в том, что, если долго живешь и придерживаешься строгой дисциплины, например, работая над Глобальной инициативой, есть возможность положительно влиять на жизнь очень многих людей, почти стольких же, скольким я помогал, будучи президентом.

Это хороший, вдумчивый ответ. Клинтон чувствует себя расслабленно. Уоллес держит ситуацию под контролем, и рассказ Клинтона кажется интересным и прочувствованным.

УОЛЛЕС: После объявления о том, что вы придете к нам в программу, мне пришло много электронных писем от зрителей. Должен признаться, что был удивлен. Самый распространенный вопрос таков: «Почему вы не приложили больше усилий для того, чтобы вывести из игры бен Ладена и “Аль-Каиду”, когда были президентом?»

Сейчас в продажу поступила книга Лоуренса Райта, которую, как я подозреваю, вы уже прочитали. Она называется «Аль-Каида»[53]. В ней рассказывается о том, как после вашего решения вывести войска из Сомали в 1993 году бен Ладен сказал: «Я видел слабость и трусость американских военных». Затем последовали бомбежки посольств в Африке и нападение на эсминец «Коул»[54].

Я понимаю, чем в этот момент занимается Уоллес. Вместо того чтобы напрямую спросить Клинтона, почему он не приложил больше усилий, он ссылается на зрителей, которые присылали ему такие вопросы. Так поступают многие интервьюеры, чтобы вопрос не выглядел личной претензией к гостю. Я время от времени и сам прибегал к такому подходу, чтобы не производить впечатления человека агрессивного. Кроме того, апелляция к большим группам людей – это способ узнать мнение населения. Если многие хотят узнать ответ на определенный вопрос, есть смысл поднять в интервью именно его.

КЛИНТОН: Хорошо, давайте обсудим.

УОЛЛЕС: Позвольте… Можно мне закончить вопрос, сэр? В книге еще говорится, что после атаки бен Ладен разделил своих людей, разослал их в разные места, потому что ожидал ответного нападения, но никакой реакции не последовало. Я понимаю, что задним умом всякий крепок, но…

Уоллес ведет себя вежливо, но при этом он тверд. Он главный в этом интервью. И даже несмотря на то, что он беседует с бывшим президентом, сложный вопрос он задает уважительно, и Клинтон не успевает его прервать. Мы видим, что он намерен это сделать. Может показаться, что задавать такой вопрос еще рано, но помните оговоренные правила: половину интервью необходимо посвятить Глобальной инициативе Клинтона, а значит, у Уоллеса остается всего семь с половиной минут на тревожащие его вопросы. Он уже задал вопрос, который должен был расположить бывшего президента к нему, и теперь усиливает давление, пока время не вышло. Как я уже говорил выше, собеседник обычно ожидает от интервьюера непростых вопросов. Для Клинтона это тоже явно не стало сюрпризом.

КЛИНТОН: Конечно, давайте поговорим об этом.

УОЛЛЕС: …но мой вопрос в том, почему вы не сделали все возможное, не связали все воедино и не вывели террористов из игры раз и навсегда?

Клинтон начинает отвечать, углубляется в историю, чтобы пояснить контекст. Уоллес прерывает его.

УОЛЛЕС: Понимаю, я…

Уоллес не хочет, чтобы разговор превращался в монолог. Я бы тоже на его месте попытался аккуратно вмешаться и вернуть собеседника к ответу на конкретный вопрос.

КЛИНТОН: Нет, подождите. Подождите. Вы спросили меня, почему я не остановил бен Ладена. Но я был совершенно один. Все, кто теперь меня критикует, хотели сбежать уже на следующий день.

Вы подняли этот вопрос, и я отвечу, но нельзя…

УОЛЛЕС: …Бен Ладен говорит, что эта ситуация продемонстрировала слабость Соединенных Штатов.

Уоллес заканчивает свою мысль, он пытается сузить ответ Клинтона, вместо того чтобы выслушивать всю историю и контекст. Но Клинтон уже увлекся. Я уверен, что контекст был очень важен для прояснения его позиции, но чувствую, что зритель начинает терять интерес. И вообще, смысл интервью был вовсе не в том, чтобы узнать исторический контекст. Поэтому Уоллес снова прерывает бывшего президента.

УОЛЛЕС: …При всем уважении, вместо того чтобы вспоминать 1993-й…

Уоллес пытается снова вернуть Клинтона к непосредственному вопросу.

КЛИНТОН: Нет-нет. Вы задали вопрос. Вы сами подняли эту тему.

УОЛЛЕС: Можно задать вам общий вопрос?

КЛИНТОН: Да.

УОЛЛЕС: «Комиссия 9/11», которую вы упоминаете… И это действительно их слова, а не то, что выдали за правду журналисты ABC News…

КЛИНТОН: И что они сказали?

УОЛЛЕС: …Они выразили мнение по поводу вас и президента Буша. Цитирую: «Правительство США серьезно отнеслось к угрозам, но так и не предприняло должных попыток противостоять врагам первого, второго и третьего ранга».

КЛИНТОН: Во-первых, про нас с бен Ладеном это чистая неправда.

УОЛЛЕС: Ну я же передаю вам слова «Комиссии 9/11».

Хороший ответ. Уоллес дает понять, что не он сам ставит под вопрос действия (или бездействие) Клинтона. Он цитирует официальный документ.

КЛИНТОН: Хорошо. Давайте посмотрим, что сказал Ричард Кларк. Вы думаете, Ричард Кларк достаточно серьезно воспринимает бен Ладена?

Интересная смена стратегии со стороны Клинтона. Он игнорирует мнение «Комиссии 9/11» и обращается к другому достоверному источнику.

УОЛЛЕС: Да.

После этого Клинтон в подробностях рассказывает о заслугах Кларка, национального координатора борьбы с терроризмом.

УОЛЛЕС: Но…

КЛИНТОН: Нет, подождите минутку.

(Словесная перепалка)

Уоллес сомневается, насколько существенным был ответ администрации Клинтона на события в Сомали, и задает вопрос, эффективен ли был запуск управляемых ракет. Это доказательство того, что Уоллес прекрасно разбирается в теме. В ответ Клинтон пускается в еще более подробные объяснения того, что он, будучи президентом страны, пытался сделать, чтобы противостоять Усаме бен Ладену.

УОЛЛЕС: Вы считаете, что приложили достаточно усилий, сэр?

Великолепный вопрос. Он дает Клинтону возможность заявить о том, как он сам оценивает свои действия.

КЛИНТОН: Нет, потому что я его не остановил.

УОЛЛЕС: Верно.

Всего одно слово, но, на мой взгляд, оно звучит неуместно и делает из Уоллеса «противника». Он будто бы говорит: «Ага, ничего вы не сделали». Я убежден, что не слишком разумно вставать на сторону критиков. Реакция Уоллеса будто бы выдала его самодовольство. Даже надменность.

КЛИНТОН: Но я по крайней мере попытался. Существует разница между мной и теми, кто сейчас меня атакует, включая всех этих правых. Они высмеивают меня за то, что я попытался. У них было восемь месяцев на то, чтобы сделать хоть что-то. И они даже не попробовали. А я попытался – и не смог. Осознав это, я проработал развернутую антитеррористическую стратегию вместе с лучшим специалистом по вопросу, Диком Кларком, которого вскоре понизили в должности. И вот вы от лица Fox News приглашаете меня. Все переворачиваете с ног на голову в пользу консерваторов. Я хочу знать только…

УОЛЛЕС: Прошу прощения, сэр.

Мне ответ Клинтона показался честным и довольно любопытным. Он признал свое поражение. Но затем повернул фокус разговора на себя. Возможно, телеканал и правда надеялся вытянуть из Клинтона признание в том, что ему не удалось добраться до Усамы бен Ладена, и в будущем использовать это признание, но до сих пор разговор шел вполне уважительно. С другой стороны, Клинтон чувствовал себя так, будто его подставили.

КЛИНТОН: Нет, подождите… Нет…

УОЛЛЕС: Я просто хотел задать вопрос. Вам кажется, этот вопрос некорректен?

Уоллес защищается, не впадая в агрессию.

КЛИНТОН: Вопрос совершенно корректен, но я хотел бы уточнить, скольким представителям администрации Буша вы задавали подобный вопрос. У кого из администрации Буша вы спросили: «Почему вы никак не отреагировали на события вокруг эсминца “Коул”?». Мне интересно, скольким вы задали вопрос: «Почему вы уволили Дика Кларка?» Я хочу это знать…

Так Клинтон забрал себе пальму первенства в этом интервью.

УОЛЛЕС: Мы спрашивали у…

КЛИНТОН: Я не…

УОЛЛЕС: Вы когда-нибудь смотрели программу Fox News Sunday, сэр?

Вопрос показался мне совершенно ненужным, но сгоряча (а ситуация и правда была горячей) я и сам мог бы поступить аналогичным образом. И все же я чувствовал, что профессионализм Уоллеса немного подмочен этим вопросом.

КЛИНТОН: Я не верю, что вы их об этом спрашивали.

УОЛЛЕС: Мы много кому задаем вопросы…

КЛИНТОН: Но не об этом, так ведь? Признайтесь, Крис.

УОЛЛЕС: Вы имеете в виду эсминец «Коул»?

КЛИНТОН: Скажите правду, Крис.

УОЛЛЕС: По поводу Ирака и Афганистана можно много вопросов задать.

Уоллес выглядел бы чуть менее растерянным, если бы сказал что-то вроде «Мы попросим наших исследователей как можно быстрее подготовить ответ на ваш вопрос». В этом месте интервью начинает трещать по швам, и задает вопросы теперь не Уоллес, а Клинтон.

КЛИНТОН: Вы когда-нибудь об этом спрашивали? Вы устроили эту встречу, потому что боялись критики со стороны зрителей, которая вот-вот должна была обрушиться на вас в связи с тем, что Руперт Мердок поддерживает мои инициативы в отношении глобального потепления.

В этот момент мы понимаем, что Клинтон тоже хорошо подготовился к интервью. Он знает, что некоторым зрителям телеканала Fox News противна сама мысль о том, что Мердока и Клинтона может что-то связывать.

И вот вы явились сюда под ложным предлогом и заявили, что потратите половину времени на обсуждение того, как мы собрали более семи миллионов долларов за три дня от двухсот пятидесяти источников. Но теперь вам все равно.

УОЛЛЕС: Но, господин президент, если вы посмотрите на список вопросов, то увидите, что половина приготовленных мной вопросов как раз об этом. Я и не думал, что вы так разволнуетесь.

Уоллес держит лицо. Это хорошо.

КЛИНТОН: Я разволновался, потому что вы нечестно сформулировали условия проведения интервью и потому что вы задаете вопросы мне, но не трогаете противоположную сторону.

УОЛЛЕС: Это неправда. Сэр, все не так.

КЛИНТОН: В своих показаниях Ричард Кларк явно дал понять…

УОЛЛЕС: Вы хотите поговорить о Глобальной инициативе Клинтона?

Несмотря на то что переход не очень плавный, Уоллес пытается сменить тему и перейти ко второй части интервью. Я этот подход одобряю. Наверное, именно такая резкость и нужна для того, чтобы им обоим не перейти на личности и не выйти из себя окончательно. Уоллес поступает мудро, но в этом случае Клинтон зашел довольно далеко. Уоллес прекрасно справился со своей работой, позволил Клинтону рассказать, что он хотел, профессионально избегая прямых критических нападок Клинтона на Fox News и в конечном счете вернув разговор к теме Глобальной инициативы.

УОЛЛЕС: …Одно из главных направлений проекта Глобальной инициативы в этом году – это религия и примирение. Президент Буш называет борьбу с исламским экстремизмом главным конфликтом столетия. И предлагает свой ответ: продвижение идей демократии и реформ. Вы считаете, он прав?

Уоллес наконец возвращает себе контроль над ходом интервью, и создается впечатление, что они оба сейчас продолжат обсуждать проект Клинтона без особой охоты.

КЛИНТОН: Разумеется. Бороться за демократию и реформы в исламском мире? Само собой. Вопрос, по-моему, в том, как лучше это делать. Как внедрять идеи демократии, как обучать население? Это ведь не просто власть большинства. Демократия во многом завязана на правах меньшинств, правах отдельного индивида, ограничениях, накладываемых на власть. Продвигать идеи демократии можно разными способами.

УОЛЛЕС: В прошлом году на форуме вы заручились поддержкой на сумму в 2,5 миллиарда долларов. А как обстоят дела в этом году?

Замечательный способ подтолкнуть Клинтона к продолжению разговора.

КЛИНТОН: На сегодняшний момент у нас 7,3 миллиарда долларов.

УОЛЛЕС: Простите?

Еще одна хорошая и вежливая тактика, если вы хотите узнать подробности.

КЛИНТОН: 7,3 миллиарда долларов на сегодняшнее утро. Три из них – обязательства долговременные, на срок до десяти лет. 3 миллиарда долларов приходится на обязательство Ричарда Брэнсона. Он намерен вложить всю чистую прибыль от работы железнодорожного бизнеса и авиакомпании в исследования в области экологически безопасного топлива. Но остаток составляет более 4 миллиардов долларов. На этом инвестиционные обязательства не закончились, возможно, нам удастся заручиться еще как минимум миллиардом долларов до конца работы форума. Многие обязательства еще в стадии проработки.

УОЛЛЕС: Три миллиарда от Брэнсона плюс миллиарды, которые Билл Гейтс инвестирует в рамках собственных программ, инвестиции Уоррена Баффетта. Что вы думаете о новом этапе развития филантропии?

Эффективный способ узнать частное мнение по поводу какой-либо важной идеи. Я большой сторонник вопросов, начинающихся со слов «Что вы думаете о…». Они подразумевают, что собеседнику придется хорошенько подумать, прежде чем ответить.

КЛИНТОН: Во-первых, богатые люди всегда занимались благотворительностью. Делали пожертвования в библиотеки и не только. Что мне кажется уникальным в наше время, так это появление таких людей, как Билл Гейтс или Уоррен Баффетт. Им небезразлично все, что происходит в США и по всему миру и что является прямым следствием неравенства, возникшего в двадцать первом веке, – имущественного неравенства, неравенства в сфере здравоохранения и образования. Возьмем, скажем, Гейтса: он создал компанию Microsoft и верит, что способен помочь в искоренении неравенства в области медицины по всему миру. Это первое.

Второй момент, о котором не стоит забывать: благодаря интернету многие люди со средним достатком тоже начинают заниматься благотворительностью.

Как в случае с цунами. Американцы собрали 1,2 миллиарда долларов. В сборе средств поучаствовало 30 % семей, и половина из них сделала это через интернет.

Третье: в бедных странах есть много неправительственных организаций, с которыми может сотрудничать тот же Билл Гейтс. Все это говорит о том, что люди, у которых есть деньги, хотят делиться ими с людьми, которые прежде могли рассчитывать только на правительственные гранты и займы.

УОЛЛЕС: Поговорим немного о политике. В той же самой статье в The New Yorker вы говорите, что устали от «ерунды» Карла Роува, и это я смягчаю вашу цитату.

Не похоже, чтобы Глобальной инициативе Клинтона была посвящена половина интервью. Этот вопрос я не очень одобряю, потому что Карл Роув популярен среди зрителей телеканала Fox News. Получается не вопрос, а просто лакомый кусочек: Билл Клинтон, человек, которого правые презирают, критикует Карла Роува, которого правые обожают. Больших откровений тут ждать не приходится.

КЛИНТОН: Но я же… Я не могу сказать, что устал от Карла Роува. Я не виню Карла Роува. Если какая-то договоренность работает, так почему бы не соблюдать ее?

УОЛЛЕС: Так почему тогда «ерунда»?

КЛИНТОН: Ну как же. Каждый четный год, прямо перед выборами, они начинают обсуждать какую-нибудь проблему безопасности. В 2002 году наша партия поддержала их идею проводить инспекции оружия в Ираке, а также полностью одобрила то, что случилось в Афганистане. У них не было ни единого шанса выставить нас людьми, которым плевать на терроризм. И вот они решают выступить за законопроект о внутренней безопасности, с которым раньше не соглашались. И более того, подкладывают туда «ложку дегтя», которую мы точно не можем пропустить, – например, отнимают трудовые права у ста семидесяти тысяч человек, а затем говорят, что нам было плевать на терроризм, раз мы не были за. Я считаю, что мы, демократы, хорошо выступим на ближайших выборах, ведь американский народ верит, что мы относимся к терроризму со всей серьезностью и у нас есть свой подход, пусть в отношении Ирака мы и не единогласны. Но даже если они согласны с нами по поводу войны в Ираке, нам может навредить новый поворот мыслей Карла Роува, если мы не заявим достаточно отчетливо, что нас тоже беспокоит безопасность наших граждан. Но Роув молодец. И я его уважаю. Честно скажу, меня всегда в каком-то смысле поражало, насколько он умен. Но с другой стороны, все это очень предсказуемо. Мы выиграем много мест в парламенте, если американцы не испугаются. Если же испугаются и мы вновь разделимся, тогда мы займем гораздо меньше мест.

УОЛЛЕС: А что, Белый дом, республиканцы хотят напугать американский народ?

Еще один хороший вопрос. Уоллес знает свою аудиторию, которая преимущественно состоит из республиканцев, и Клинтон только что допустил обобщение в отношении работы республиканцев. Вместо того чтобы сказать: «Ой, да что вы говорите!», Уоллес подходит к ситуации более деликатно. И все же он ставит слова бывшего президента под сомнение.

КЛИНТОН: Конечно… Они хотят заключить еще одну сделку о национальной безопасности. И ее предметом является не ситуация в Ираке, а другой вопрос безопасности, и если мы с ними не согласимся, то автоматически поставим под угрозу безопасность в стране. Но все это пустые слова… В этой кампании у нас огромное военное присутствие. Мы не можем им позволить при помощи какого-то риторического приема навесить на нас какой-то ярлык.

Это их работа. Соперничать с нами. Этим мне нравится Роув. Но наша работа заключается в том, чтобы не дать им нас перевесить. Если этого не произойдет, мы отлично справимся.

УОЛЛЕС: Господин президент, спасибо за такую необычную беседу.

КЛИНТОН: Спасибо.

Порой казалось, что перед нами разворачивается поединок двух боксеров-тяжеловесов, даже когда прозвучал свисток, призывающий соперников разойтись в разные углы ринга. Уоллес знал, куда стоит направить ход интервью, и занимался именно этим. Клинтон иногда пытался перехватить инициативу и подвергал резкой критике приемы, которые считал нечестными. Уоллес опытный интервьюер, Клинтон на интервью собаку съел. Удовольствие – наблюдать, как они оба здорово справляются со своими задачами.

7

Не нужно избегать сложностей

Как самые неудобные вопросы могут стать самыми важными

Иногда приходится задавать сложные вопросы. Вопросы, которые могут показаться слишком личными, неудобными, нетактичными, могут наталкивать на размышления, провоцировать на откровенность, быть слишком деликатными. Такие вопросы приходится задавать специалистам отдела кадров. Они не чужды педагогам. Без них не обходится жизнь и работа медсестер, врачей, юристов, социальных работников, родителей и священников. Если вы задаете только простые, шаблонные вопросы, которые уже много раз задавали другие, тогда есть ли вообще смысл брать интервью?

Сложные вопросы не обязательно должны быть злонамеренными, не обязательно должны смущать собеседника, заставлять его чувствовать себя неудобно и нарушать его право на частную жизнь. На самом деле чаще всего они должны как раз не быть такими. Смысл не в том, чтобы раскопать нечто скандальное, а в том, чтобы заставить собеседников обдумать ответ и рассказать что-то новое вместо избитого ответа, который они давали уже много раз. Вам нужно нечто свежее, глубокое, вы хотите обрести новый взгляд на вещи – вне зависимости от вашей профессии.

Если вы журналист или писатель, есть все шансы, что человек, которого вы пригласили для беседы, давал интервью уже много раз. Вспомните, о чем мы говорили раньше. Если вы хотите пройтись по тому же материалу, что ваши предшественники, тогда не стоит и начинать. Читатели и зрители могут просто обратиться к другим интервью с этим человеком. Им не обязательно повторять то, что давно широко известно и на слуху. «Если репортер не хочет спрашивать что-то интересное, то я вряд ли что-то интересное отвечу» – так сказал мне один профессиональный хоккеист в разговоре об искусстве проведения интервью.

Задавая сложные вопросы в интервью, помните, чего вы хотите добиться:

• Вы можете открыть новую точку зрения на вопрос или по крайней мере дать собеседнику шанс объяснить или опровергнуть информацию, которая была опубликована ранее.

• Вы можете бросить своему собеседнику вызов и заставить его дать более продуманные и глубокие ответы, чем те, которые он дал другим журналистам. Это поможет вам избежать скучного повторения одних и тех же избитых фраз.

• Вы хотите возложить на собеседника ответственность за то, что он сделал или сказал.

Такие вопросы, вероятно, вызовут чувство дискомфорта у вас обоих. Но иногда самым важным в вашем общении является как раз внимательный взгляд на проблему под ярким светом прожектора.

Если вы хорошо подготовились, вы должны уже знать ответы на эти сложные вопросы. Но помните, что причиной взять интервью является желание узнать мнение человека и уловить нотки уникальных эмоций и переживаний, а не просто получить голые факты.

Давайте по очереди рассмотрим причины, по которым интервьюеры задают сложные вопросы.

НОВЫЙ ВЗГЛЯД

В фильме «В центре внимания» (Spotlight), в котором журналисты из The Boston Globe расследуют случай сексуального насилия, совершенного католическими священниками, и последующие меры Римской католической церкви по сокрытию этих действий, есть такая сцена: репортер Саша Пфайфер (которую сыграла Рейчел Макадамс) выслеживает бывшего пастора и стучит к нему в дверь. Дверь открывает пожилой мужчина, и Саша представляется. Интуиция репортера работает на все сто, и, понимая, что времени у нее мало, девушка бросается с места в карьер.

САША: Здравствуйте, я ищу Рональда Пакуина.

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Слушаю вас.

САША: Вы… преподобный Пакуин?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Да, это я.

САША: Меня зовут Саша Пфайфер, я репортер газеты The Boston Globe.

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Так.

САША: Можно задать вам пару вопросов?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Конечно.

САША: Я разговаривала с несколькими мужчинами, которые посещали ваш приход, когда были детьми. Они рассказали, что вы их домогались. Это правда?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Ну, я дурачился с ними иногда. Но сам не получал удовольствия.

САША: Понятно. Вы подтверждаете, что растлевали мальчиков, когда служили в приходе?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Да-да, но, как я уже сказал, никакого удовольствия я от этого не испытывал. Это очень важно.

САША: Понимаю. А вы не могли бы рассказать, где и как вы «дурачились» с этими мальчиками?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Я хочу, чтобы вы меня поняли правильно. Я никого не насиловал. Это большая разница. Уж я-то знаю.

САША: Откуда вам это знать?

ПРЕПОДОБНЫЙ ПАКУИН: Меня насиловали.

САША: Извините… Кто вас насиловал?[55]

Затем появляется сестра преподобного Пакуина, и разговор прерывается. В подобной ситуации времени на установление приятных взаимоотношений и разделение чужих чувств просто не остается. Нужно понимать, что Саше могла больше не представиться возможность поспрашивать священника, поэтому она перешла сразу к неудобному (но очень важному) вопросу. У репортеров были основания полагать, что преподобный Пакуин был насильником и педофилом, но они должны были дать ему шанс ответить на обвинения, а может быть, даже объяснить свои поступки. Если он отпирается, это должно стать частью материала. Если все подтверждает – тоже.

Каким бы неприятным ни был подобный вопрос, задать его просто необходимо.

У меня есть пусть менее яркий, но все же подходящий пример, демонстрирующий мою позицию: во время подготовки к интервью с Трейси Киддером из того, что я прочел в его книгах, я сделал выводы, что он очень полагается на воспоминания людей. Некоторые сведения действительно были объективны и достоверны, но несколько раз я ловил себя на мысли, что он опирается только на человеческую память. Насколько человеческой памяти можно доверять?

Его работа во многом зависит от того, что скажут ему люди, как они вспомнят определенные события и личные истории. Как он может быть уверен, что это точные воспоминания? Когда я задал ему этот вопрос, он очень прямо ответил, что иногда ему просто приходится доверять источникам. Я видел, что этот вопрос не вызвал у него неудобства. Я и не собирался этого делать. Я же не намекал, что его книги сфабрикованы. Он знал, что я его ни в чем не обвиняю. Мне просто хотелось узнать, как он устанавливает достоверность и выстраивает доверие. Этот вопрос не стал для него большим сюрпризом.

ВЫЗОВ

Если вы не попытаетесь проникнуть за стену пиара, обмана, пропаганды, встроенных автоматических ожиданий, не попытаетесь поставить под сомнение господствующую парадигму, тогда вам не удастся привнести в дискуссию хоть что-то новое. К какой бы профессии вы ни принадлежали, иногда просто необходимо набраться смелости и обратиться к самым проблемным точкам.

Да, далеко не в каждом интервью будут уместны вопросы, нацеленные на поиск компромата. Но большинство интервью все же таят в себе возможность более глубокого анализа. Специалисты по подбору персонала не занимаются тем, что расставляют ловушки своим будущим наемным работникам. Медсестры вовсе не ищут способов смутить пациентов. Но именно сложные вопросы помогут вам подобраться к сути вещей, и не важно, что это будет, данные о предыдущих местах работы кандидата, «мутный» финансовый отчет или противоречие, требующее объяснения.

Как руководителя направления журналистики меня часто просят оценить другие образовательные программы. В случае с одним конкретным университетом простой поиск в Google показал, что бывшие студенты часто обвиняли факультет в неисполнении обещаний. Студенты уходили из университета с огромными долгами. Факультет подвергался постоянным проверкам Департамента образования. Процент студентов, окончивших программу, был чрезвычайно низким.

В течение двух дней эксперт из другого университета и ваш покорный слуга встречались с руководством университета, преподавателями и избранными студентами. Тщательно подготовленные отчеты казались очень профессиональными. Были подготовлены блестящие презентации. Если бы у меня в папке уже не лежали материалы, полностью противоречащие всему, что я слышал от преподавателей и администрации, я бы оценил работу факультета журналистики чрезвычайно высоко, и они непременно получили бы аккредитацию. Но второй эксперт испытал те же смутные сомнения, что и я, поэтому мы решили пригласить декана факультета на кофе за пределами кампуса. Мы спросили, как вышло, что цифры, которые нам показали в Департаменте образования, так сильно отличаются от того, что сегодня нам показали на месте. А я задал вопрос об одном профессоре, чей профессиональный писательский опыт ограничивался сочинением текстов к песням в стиле кантри. На нее никто откровенно не нападал (и я почти уверен, что она ожидала такой поворот событий), но даже при ее этом объяснения показались, мягко говоря, неубедительными. Договорив, она подняла на нас взгляд, в котором читалось фальшивое, вымученное выражение. Он как бы говорил: «Вы, ребята, конечно, прекрасно знаете, что здесь на самом деле происходит, но я ни при каких условиях не признаюсь. Просто буду кивать и неуклюже улыбаться. Кофе еще хотите?»

Оказавшись перед необходимостью задать сложный вопрос, вы должны во что бы то ни стало проникнуть в суть происходящего. Если вы делаете это только ради того, чтобы понравиться кровожадной публике, то лучше уж вам пойти в боксеры. Но, если вы искренне хотите лучше понять суть какого-то явления, обязательно копайте глубже, делайте все, что возможно – в пределах разумного. Помните, что интервью – это разговор, а не допрос. В нем не заложено стремление выиграть. Ваша задача – разобраться в вопросе. Раскрыть правду.

Я брал интервью у одного выдающегося писателя и оратора, известного в религиозном мире. Выискивая темы для разговора в его работах, я заметил кое-что интересное, касающееся его образа жизни. Он много пишет о мистических, потаенных измерениях христианской веры, о том, как созерцание, молитва, молчание и уединение должны быть частью духовной практики любого лидера. При этом я узнал, что у моего будущего собеседника невероятно плотный график путешествий, выступлений и обширные писательские амбиции, а еще что он накопил миллион миль в своей авиакомпании, потому что преподает в двух университетах на разных побережьях и летает туда-сюда каждую неделю. Более того, я узнал, что один из его менторов и братьев по вере умер в относительно раннем возрасте от сердечного приступа в результате сильного стресса.

Вы понимаете, к чему я клоню.

Когда прошло примерно две трети интервью (которое, кстати, шло совершенно спокойно), я поднял описанную выше тему.

– Что защищает вас в жизни от катастрофы, которая постигла вашего ментора и товарища? – спросил я.

Я услышал, как вся аудитория в студии открыла рот от удивления, после чего воцарилась абсолютная тишина.

Мой собеседник всего на секунду задержал на мне удивленный взгляд – и медленно улыбнулся. Он явно соображал, что ответить.

– Вы меня схватили за хвост, – произнес он.

Зал рассмеялся. Напряжение спало. Еще какое-то время мы посидели друг напротив друга молча. А потом он попытался ответить на вопрос. Рассказал о своих стараниях уравновесить теорию с практикой и начать применять к своей жизни то, что проповедовал и о чем писал. Это мгновение было наполнено честностью и человечностью.

У меня и в мыслях не было его стыдить. Я просто хотел на его примере понять, как такие занятые люди могут себя защитить. Присутствовавшие в зале люди наверняка задавались тем же вопросом.

Обратить внимание на противоречие (или хотя бы на нечто парадоксальное) – вот действенный способ подступиться к сложному вопросу. Эти вопросы вовсе не обязательно должны выглядеть как обвинения. Их можно довольно мягко подать, например с помощью фразы «Помогите мне понять…». Или «Нечто произошло вот так, но вы утверждаете, что все было совсем иначе. Видите, какая путаница?».

Я попытался сработать на явном противоречии, когда занимался очерком о Джоне Полкинхорне. Я посмотрел тогда видео, в котором Полкинхорн спорит со своим старым другом Стивеном Вайнбергом, Нобелевским лауреатом по физике. Спор произошел в Смитсоновском институте и касался веры и науки. Как я уже рассказывал выше, Полкинхорн стал англиканским священником, когда ему было за 40 и он был выдающимся физиком в Кембриджском университете. Вайнберг тоже является физиком с мировым именем. Полкинхорн и Вайнберг давно и близко дружат. В видео, которое я посмотрел, они обсуждали кварки, минимальные известные на тот момент частицы.

Вайнберг сказал, защищая свои позиции: «Мы верим в кварки не потому, что кто-то их видел, а потому, что теории тех процессов, в которых подразумевается участие кварков, работают».

Это высказывание меня удивило, потому что многие люди, считающие себя частью определенных религиозных традиций, могли бы сказать подобные слова о своей вере. Они никогда не видели Бога, но, делая Бога участником своей жизни, они чувствуют, что их жизнь становится более значимой.

Для своей статьи о Полкинхорне я взял интервью у Вайнберга по телефону. Я попытался провести параллель между его словами про кварки и необходимостью веры для человека.

– Разве и то и другое не является невидимой сущностью реального мира? – спросил я.

– Вовсе нет, – ответил Вайнберг. И объяснил, в чем, по его мнению, заключается разница.

То, что я посчитал противоречием, для него таковым вовсе не являлось. В моем вопросе не содержалось ни угрозы, ни обвинений, ни желания раскопать сенсацию. Это просто был своеобразный колодец в глубины поднятой нами темы. Вопрос вовсе не был простым, потому что он поставил Вайнберга перед необходимостью четко сформулировать свой подход к физике и свое отношение к вере в Бога.

Помните мой рассказ про Мадам Брижит, жрицу культа вуду на Гаити? Когда я брал у нее интервью, я был совершенно уверен, что у моих читателей есть сложившийся стереотип о культе вуду. Я и сам находился в его власти до тех пор, пока не прочитал о нем массу всего и не поговорил со знающими людьми. И, несмотря на то что сам по себе такой вопрос мог бы показаться бестактным, не стоит забывать, что наш разговор длился уже более часа и я добился определенного доверия жрицы, потому что дал ей понять, как тщательно готовился к нашему разговору.

– Заранее прошу прощения, если следующий вопрос прозвучит несколько оскорбительно, – начал я. Когда переводчик донес до нее суть этого вступления, мадам Брижит широко улыбнулась. По этой улыбке я понял, что она ожидала моего вопроса. – Просто в Соединенных Штатах единственное, что мы узнаем о культе вуду, – это сцены из фильмов ужасов, сюжеты из комиксов или рассказы миссионеров, в которых всегда фигурируют куклы и иглы и люди насылают на врагов проклятие, тыкая иглами в кукол.

Я ждал, пока мои слова переведут. Ее улыбка становилась еще шире.

– Почему люди так боятся того, что вы делаете?

Она дала мне очень элегантный ответ, полный отсылок к истории и замечаний о человеческой природе, о страхе непонятного. Она явно была готова к такому вопросу.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, ЭТА УЖАСНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Начальник Пограничной службы, о котором я рассказывал выше, тоже ожидал сложного вопроса, но все равно не сдержался и накинулся на меня. Напомню вам: это случилось после того, как офицер Пограничной службы США выстрелил в одиннадцатилетнего мальчика, находившегося в тот момент на территории Мексики, и едва его не убил. Я задал ему вопросы об обучении, подготовке и опасности, связанными с работой в Пограничной службе. Я поездил в автомобиле одного из офицеров, чтобы испытать на себе, что из себя представляет смена на границе. Я спросил начальника об агрессии со стороны людей по другую сторону границы. Спросил о том, каково это – когда в тебя бросают камни. А потом спросил буквально следующее:

– А вам не кажется, что все-таки с вашей стороны имела место чрезмерная реакция? Мальчик бросил в вас камень, а в ответ получил пулю?

В ту самую секунду, когда я произнес этот вопрос, пограничник схватил стеклянную пепельницу и бросился на стол, оттолкнув ногой стул позади себя. В одно мгновение он схватил меня за грудки, размахнулся с пепельницей в руке и остановился только тогда, когда она оказалась в сантиметре от моего лица. У него было багровое от гнева лицо, когда он выкрикнул:

– Ну а вы что, не дали бы сдачи?

– Я точно не выстрелил бы в вас, – ответил я.

И тогда уже подумал, не получу ли сейчас по лицу.

Он отпихнул меня обратно в кресло, поднял с пола стул и немедленно прогнал меня и моего фотографа Юджина из кабинета. Остыть у него так и не получилось. На самом деле я уверен, что мой вопрос его не удивил. Он пытался доказать свою точку зрения. А я – свою.

Прокручивая в памяти этот случай, я вспоминаю, что в тот момент думал о разном. Например, одна из мыслей звучала как «Ну все, я труп». Вторая касалась фотографа. Я думал: «Фотографируй как можно больше, Юджин. На вскрытии пригодится». Третьей мыслью в моей голове было окончание анекдота, который мы с детьми обожаем рассказывать друг другу: «Юнга, тащи мои коричневые штаны». Как-нибудь могу рассказать вам весь анекдот в частном порядке, но думаю, вы и сами догадаетесь, в чем там смысл.

Когда мы с Юджином вышли из кабинета, около него стояла группа других пограничников, которые все слышали. На их лицах красовалась ухмылка. Батяня только что проучил врага народа. Уходя, я кивнул им, делая вид, что такое со мной происходит постоянно, ничего особенного. Пытался изобразить мужика «с яйцами». А потом дошел до парковки и обнаружил, что запер ключи в машине.

Мне пришлось проглотить свою гордость, пойти обратно и робко попросить:

– Может быть, у кого-то из вас есть отмычка? Мне бы машину открыть.

Какое же слово вертится у меня на языке? Ах да. Это слово «унизительно».

Позволю себе повториться: обязательно задайте сложный вопрос. Если вы этого не сделаете, ложный нарратив, глянец, тщательно проработанный имидж останется на своем месте. Точно так же мы покупаем идиотские товары, выбираем некомпетентных политиков, ввязываемся в бессмысленные войны. Укрепление мифов не служит потребностям аудитории и не помогает докопаться до правды.

Предлагаю рассмотреть пример того, как вовремя заданный сложный вопрос может развенчать пустые обещания одной местной организации. В конце 1990-х годов Единый школьный округ Сан-Диего взял известного адвоката на позицию школьного инспектора. Странный выбор, ведь у него не было никакого опыта работы в образовании, но учебный округ был в таком плачевном состоянии, и все понимали, что системе нужен кто-то со стороны, чтобы расчистить весь бардак.

Вскоре после поступления на службу тот адвокат нанял заместителя и присвоил ему титул «главного по инструктажу». Заместитель явился из системы государственных школ Нью-Йорка, наш инспектор отзывался о нем как о мессии, призванном спасти школы. В актовом зале местной школы была собрана конференция с целью представить общественности этого нового оракула.

В те дни я работал фрилансером в газете The New York Times, и мне поручили поехать на пресс-конференцию и задать несколько вопросов. Не о школах в Сан-Диего, а о сложностях нового заминспектора со школьной системой Нью-Йорка, которую он покидал. Мне прислали несколько документов для ознакомления.

Потом я пришел на пресс-конференцию и начал слушать, как инспектор цветисто расписывает достижения своего заместителя в Нью-Йорке и предвкушает положительные изменения в системе школьного образования, которые непременно последуют за его назначением в Сан-Диего. Тем же самым занимались и другие члены школьных советов. Затем сам новоназначенный чиновник выступил с заявлением о том, как много он для нас собирается сделать – и в какие сжатые сроки. Настоящий вечер чествования получился. Никто не приводил никаких фактов, скорее все событие напоминало инсценировку поговорки «хайп умирает последним».

Местные СМИ мгновенно повелись и начали задавать вопросы, которые только больше разжигали этот священный огонь. Вопросы наподобие «Как скоро оценки школьников за контрольные улучшатся после того, как вы заступите на службу?». Совершенно серьезно.

Я поднял руку.

– А в какой мере решение перебраться в Сан-Диего связано с проверками в Нью-Йорке, где вас обвинили в нарушении нравственных стандартов и дурном исполнении профессиональных обязанностей? – спросил я.

Глядя на мины чиновников Департамента образования и журналистов местных СМИ, можно было подумать, что я только что спустил штаны и наложил кучу на их праздничный торт.

– Никак не связано, – ответил заместитель инспектора с наигранной обидой. – Я здесь для того, чтобы исправить ситуацию в Сан-Диего.

Репортеры стали наперебой спрашивать, как он собирается всех нас спасти, а затем снова наступила моя очередь задавать вопрос.

– А расследование того, как вы использовали своих школьных подчиненных в качестве бесплатных маляров и нянек для ваших детей? Оно не повлияло на ваше желание переехать? – спросил я.

И заместитель, и его начальник притворялись удивленными и оскорбленными, но я уверен, они подозревали, что кто-то узнает о том, как он сбежал из Нью-Йорка под особым подозрением. Они должны были знать, что им грозит.

Помните самое важное: читатели и зрители заслуживают того, чтобы от их лица кто-то задавал подобные вопросы. Разве родителям и сообществу преподавателей Сан-Диего, людям, платящим ему зарплату и доверяющим своих детей, не обязательно знать, что этот чудо-человек на самом деле сбежал от проблем, которые сам себе создал на прошлом месте работы?

Когда пресс-конференция подошла к концу, я задержался в зале, дописал свои заметки и отправил несколько цитат редактору в Нью-Йорк. Выходя из здания, я заметил, что новый школьный инспектор и его заместитель ожидают меня на улице у выхода.

Первым заговорил старший по должности.

– Кто вы? – спросил он.

– Дин Нельсон из The New York Times, – ответил я.

– Ну конечно, – ответил инспектор, закатив глаза. – Разумеется, The New York Times может предположить только одно: что человек уедет из Нью-Йорк в Сан-Диего только в том случае, если захочет избежать скандала.

– А это так? – спросил я.

– Конечно нет, – ответил заместитель. И повторил обещания вернуть школам Сан-Диего былое величие.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Сильные мира сего, особенно те, кто получает зарплату из средств налогоплательщиков, должны нести ответственность за свои действия, чего они часто не понимают. Но это понимает общество. И этого заслуживает.

СЛОЖНЫЙ ВОПРОС – НЕ РАДИ ПОИСКА КОМПРОМАТА

Интервью – это далеко не всегда погоня за сенсацией. Но если у вас есть вопрос, который заботит многие умы, я не сомневаюсь, что задать его не просто уместно, но даже необходимо.

Собеседник знает, что момент, когда этот вопрос прозвучит, обязательно настанет. Зрители и читатели этого ждут. Задать этот вопрос нужно напрямую, без намеков и инсинуаций. Несправедливо задавать кому-то вопросы о каком-то человеке, если не задал их ему самому. Если вам есть о чем спросить, вы просто обязаны сделать это открыто и прямо.

«Если собираешься сказать о ком-то гадость, скажи ее прямо в лицо», – говорит Айра Гласс[56].

Уметь задать сложный вопрос важно не только журналисту. Психотерапевт двигается на ощупь, пока не доберется до самого корня проблемы. Адвокат всегда просит объяснить противоречивые алиби. Медсестра спросит, откуда у вас на запястьях следы от ожога. Если ответов на эти вопросы нет, то ничего нового, полезного или интересного из разговора не выйдет.

Но в чем же разница между сложным вопросом и вопросом, нацеленным на поиск компромата? Второй вид вопросов связан с желанием раскопать нечто сенсационное, доказать собеседнику и аудитории, что вы такой смельчак, что без страха и упрека ищете нестыковки и обличаете лицемерие. Дело тут скорее не в вопросе, а в вас, в интервьюере, припирающем человека к стенке. Так скажу: конечно, я выступаю за раскрытие правды (в конце концов, я журналист). Но, если этот процесс не дает публике ничего ценного, если единственная цель интервью – доказать, что собеседник кретин или что вы отлично подготовились к разговору, тогда я начинаю сомневаться, так ли полезна и необходима эта правда.

Как когда-то говорил Майк Уоллес, существует большая разница между вопросом, который разжигает огонь ради огня, и вопросом, разжигающим огонь ради света. Если вы задаете вопрос только для того, чтобы поставить кого-то в неловкое положение, ценность этого шага сомнительна. Если же вы хотите проникнуть в самую суть какого-либо явления, то сложные вопросы вполне оправданны.

Помните, что главное тут не пройтись павлином, потешить свое эго или набрать дополнительные очки. Главное – то, что должна и имеет право знать аудитория. Смысл интервью – докопаться до правды.

Когда я рассказывал вам об интервью, которое брала Барбара Уолтерс у Майка Уоллеса, я упомянул, что она задала ему сложный вопрос. На самом деле на протяжении разговора таких вопросов было несколько. В следующей главе в качестве приложения я приведу аннотированную расшифровку этого интервью. Но один из самых сложных вопросов, заданных ею, касался того, почему для его интервью с генералом Уильямом Уэстморлендом, главнокомандующим американскими войсками во Вьетнаме, столько вопросов написал не он сам, а кто-то другой. Она задала вопрос по поводу обвинения Уоллеса в том, что он не более чем марионетка в чьих-то руках.

В этом разговоре случилось немало замечательных моментов, но важно запомнить один: товарищеское предостережение, которое она дает Уоллесу. Уолтерс говорит: «Я хочу спросить вас кое о чем, это интересно, с одной стороны, но, вероятно, вам этот вопрос может причинить определенную боль (а может, и нет). Не такая плохая идея – предупреждать собеседника о том, что сейчас спросите о чем-то очень сложном. Именно поэтому, прежде чем задать жрице вуду вопрос о стереотипах, я извинился перед ней, на случай, если вопрос покажется ей обидным. Подобные комментарии служат чем-то вроде звукового маяка, сообщающего, что впереди начинается полоса подводных камней.

Уоллес знал, что такие вопросы последуют. Аудитория, безо всяких сомнений, ожидала, что эти темы поднимутся. Не задай их Уолтерс, Уоллес перестал бы ее уважать, да и аудитория тоже. Поэтому ей пришлось задать этот сложный вопрос.

ИСКЛЮЧЕНИЯ

Когда я интервьюировал Дейва Эггерса в рамках нашего «Писательского симпозиума», я сделал то, на что иду крайне редко. Я пообещал ему не задавать один конкретный вопрос.

Если бы интервью было нужно для того, чтобы я написал о нем хороший материал, никогда бы на такое не согласился. Обычно собеседники не диктуют, о чем вам можно или нельзя говорить. Но бывают исключения. Скажем, в фильме «Фрост против Никсона» команда Никсона потребовала, чтобы скандалу в «Уотергейте» было посвящено не больше четверти интервью. И Фрост согласился. Однако в подавляющем большинстве случаев журналисты не хотят никаких ограничений. Они хотят свободно разговаривать о том, что, по их мнению, интересно людям.

Однако цель «Писательского симпозиума» отличается от целей стандартной журналистики. Она состоит в том, чтобы демонстрировать миру замечательные писательские навыки гостей, вдохновлять зрителей и поощрять их литературные начинания. Так что если выдающийся писатель Дейв Эггерс согласился поучаствовать в работе симпозиума только при условии, что я откажусь от одного-единственного вопроса, то я не против этой сделки. Нам и так будет о чем поговорить.

Вопрос этот касался одной его книги, которая называется «Зейтун» (Zeitoun). Главный герой по имени Абдулрахман Зейтун стал настоящим героем после урагана «Катрина» в Новом Орлеане. Это очень хорошая документальная книга. Но, после того как она обрела бешеную популярность, Абдулрахмана обвинили в домашнем насилии, и встал вопрос о том, по-прежнему ли Эггерс поддерживает человека, о котором с таким восхищением рассказал в своем романе. Таким образом, когда Эггерс согласился участвовать в симпозиуме, он попросил об одном: чтобы я не задавал вопрос об этих обвинениях.

Во время сессии вопросов и ответов из зала кто-то все-таки спросил об этом. Мы оба тогда почувствовали большую неловкость.

Люди постоянно думали об этом случае, и их интерес не был удовлетворен.

Так, значит, можно спрашивать что угодно?

Конечно нет.

Микрофон или блокнот в руках не дает вам право влезать в частную жизнь собеседника только для того, чтобы утолить любопытство или потребность аудитории в порции сплетен. Очень важна проницательность. Важна мудрость. Важна человечность. Вы же не просто играете роль. Вы пытаетесь сделать что-то важное, что-то значимое. Но существует разница между желанием узнать больше и погоней за сенсацией, между глашатаем и вуайеристом. Сочувствие и эмпатия – это тоже важные составляющие поиска правды.

О ТОМ, КАК ВЫБРАТЬ ПРАВИЛЬНЫЙ МОМЕНТ

Как я уже говорил, если вы хотите задать сложный вопрос, не начинайте с него разговор. К нему нужно подойти постепенно. Я обычно ставлю самый сложный вопрос ближе к концу интервью. Если поделить разговор на три части, место сложного вопроса – за одну треть до окончания времени. Вам нужно установить приятельские взаимоотношения с собеседником и заручиться его доверием. Правильный момент – это самое важное.

То есть чаще всего это самое важное. Если человек привык к частым интервью, тогда не все мои советы будут действенны. Бывает так, что собеседник хочет сразу перейти к спорному моменту.

Однажды мы с коллегой придумали школьную конференцию по спортивной журналистике. Она проходила во Флориде во время весенних тренировок Главной лиги бейсбола. Мы провели конкурс по всей стране и выбрали по одному школьнику от каждого штата. Критерии были очень жесткими, каждую заявку тщательно рассматривала специальная комиссия. Нам нужны были действительно лучшие спортивные журналисты среди школьников. Набрались блестящие и очень мотивированные ребята.

Поскольку в районе Орландо есть много профессиональных спортивных клубов, мы приезжали не только к команде Los Angeles Dodgers на место их прежних тренировок в «Доджертауне» в Веро-Бич, но и к команде Orlando Magic из НБА, Tampa Bay Lightning из НХЛ. Но мне больше всего запомнилось посещение раздевалки футбольной команды Tampa Bay Buccaneers.

В те годы главным тренером команды был Сэм Уайш, и он умудрился заработать себе проблем в Национальной футбольной лиге, потому что не позволял женщинам-репортерам заходить в раздевалки. Журналистов-мужчин пускали без вопросов, но женщин – ни в какую. Соответственно, женщины чувствовали, что, имея возможность взять интервью в раздевалке, их коллеги мужского пола получают большое преимущество. Именно им дают комментарии спортсмены сразу после игры. В НФЛ в конечном счете согласились с женщинами. Но Уайш не хотел уступать. Он так и продолжал не пускать женщин в раздевалку после игры, и НФЛ наложила на него штраф. Однако это, кажется, никоим образом не расстроило Уайша.

Около половины юных журналистов были девушками, поэтому мне показалось, что во время интервью с Уайшем и командой задать этот вопрос будет совершенно разумно и уместно. Мы ехали в автобусе к стадиону, и я в микрофон предупредил школьников, что не стоит начинать разговор с этого вопроса. Я объяснил им, что мудрее будет сначала постепенно подготовить собеседника к сложному вопросу, а не начать в лоб.

Когда мы приехали на стадион, нас проводили к раздевалке команды «Бакканирс», где после тренировки собрались несколько игроков, чтобы поучаствовать в импровизированной пресс-конференции с нашими юными репортерами. Уайш там тоже был. Это был крупный мужчина, он когда-то сам играл в Национальной футбольной лиге за команду Cincinnati Bengals. Остальные тоже были ребята немелкие.

Мы сразу установили правила нашей встречи. Абсолютно все шло под запись; если у школьников возникал вопрос, им нужно было поднять руку, а после того, как им дадут добро, они должны были встать, представиться, назвать свой штат и только потом задать вопрос.

Но, прежде чем дети начали задавать свои вопросы, Уайш решил открыть пресс-конференцию заявлением о своей позиции в отношении присутствия женщин в раздевалке.

– Знаю, знаю. Какой-нибудь полоумный преподаватель журналистики уже сказал вам, что со сложных вопросов начинать нельзя. Но это полная ерунда, – сказал он. – Я в курсе, что эта тема беспокоит абсолютно всех, так давайте прямо к ней и перейдем. Кто хочет задать первый вопрос?

Все произошло так резко, что школьники сидели как громом пораженные. Думаю, их немного напугали размеры Уайша и его грубые манеры. Или все это смутило только меня? В любом случае юные звезды журналистики потеряли дар речи.

– Ну же! – воскликнул он. – Вы далеко не уйдете, если будете сидеть в ступоре. Кто хочет спросить меня про женщин в раздевалках?

Нам показалось, что он начинает раздражаться. Мы ведь тратим его время.

– Я серьезно! Кто-нибудь, задайте же этот вопрос!

Теперь он уже кричал.

Наконец поднялся парень из Огайо, представился и задал вопрос:

– Почему же вы так против того, чтобы в раздевалку после игры заходили женщины?

Уайш подошел к мальчику и встал над ним, как огромная гора.

– Спускай штаны, сынок, – сказал Уайш.

Мальчик испугался и остолбенел:

– Простите?

– Я сказал, спускай штаны. Ну же, я составлю тебе компанию. – Уайш начал расстегивать ремень на брюках.

Я посмотрел на игроков команды. Почти все улыбались. Потом перевел взгляд на школьников. Почти все казались напуганными. Уайш только набирал обороты.

– Сынок! – Его голос теперь звучал гораздо громче, лицо багровело. – Я сказал, спускай чертовы штаны! – Свои собственные он к тому моменту полностью расстегнул.

Парень не двигался.

– Парень! Спускай свои сраные штаны СЕЙЧАС ЖЕ!

Я представил себе заголовок в следующем номере Tampa Tribune: «Уайш в раздевалке приказал несовершеннолетнему: „Спускай свои сраные штаны!“» Какое же слово вертится у меня на языке? Ах да. Это слово «тошнота».

Мальчик вот-вот готов был расплакаться, но собрался и прохрипел в ответ:

– Только не при посторонних!

Уайш был в экстазе.

– Вот именно! – воскликнул он. После чего прошелся по раздевалке, застегнул штаны и продолжил: – Ну… Еще вопросы есть?

Ваши собеседники ожидают, что вы зададите болезненный и сложный вопрос, равно как ожидает этого и ваша аудитория. Не самое уютное ощущение, но не сомневайтесь: они знают, что их ждет.

Майк Уоллес был в курсе, что Барбара Уолтерс задаст ему каверзный вопрос.

Киддер был готов к моему вопросу о том, можно ли доверять чужим воспоминаниям.

Заместитель школьного инспектора не мог не ожидать моего вопроса.

Начальник Пограничной службы знал, что ему предстоит.

Дейв Эггерс пытался уйти от ответа, но не смог.

Стивен Вайнберг был готов возразить.

Религиозный писатель проявил к вопросу интерес.

Жрица культа вуду была готова к вопросу. И он ей понравился.

Сэм Уайш разозлился бы, если бы вопрос ему не задали.

Вовсе не обязательно быть экстравертом, выпендрежником или отъявленной сволочью, чтобы задавать сложные вопросы. Вы можете быть самым незаметным тихоней. Но если есть вопрос, который необходимо задать, вы никогда не сдвинетесь с мертвой точки, избегая его. Ваши читатели и зрители ждут от вас именно этого. Впрочем, как и сам собеседник. Сложные вопросы не всегда бесят. Иногда они заставляют вас зауважать.

Что еще важнее, задавать такие вопросы – ваша прямая обязанность.

Опять классика, и даже лучше, чем «Фрост против Никсона»

Барбара Уолтерс берет интервью у Майка Уоллеса

ЭФИР СОСТОЯЛСЯ В 1984 ГОДУ[57]

Как видите, это очень старое интервью, но мне нравится его структура. Отрывки из него я уже использовал раньше, но, для того чтобы по достоинству оценить, как оно построено, нужно познакомиться с ним от начала до конца. Оно может послужить иллюстрацией ко многим главам этой книги, например как выстраивать структуру интервью, как держать его под контролем, как подхватывать и развивать главную мысль, как проявлять эмпатию, как бросать вызов, как задавать сложные вопросы, при этом не нападая на собеседника. Уолтерс начинает интервью очень мягко, выстраивает хорошие взаимоотношения и атмосферу, демонстрирует блестящую подготовку, несколько раз утрачивает контроль над ходом разговора, из-за чего он начинает буксовать, но в конечном счете завершается очень удачно. Развитие этого интервью похоже на развитие сюжета хорошего рассказа. Иногда Уолтерс бывает предсказуемой, особенно когда заходит на территорию чувств своих собеседников. В случае с Уоллесом она тоже забирается в эмоциональные дебри, но на этот раз я восхищаюсь всем, что она делает.

Немного контекста, прежде чем погрузиться в этот разговор: Уоллес только что опубликовал автобиографию под названием «Близкие контакты» (Close Encounters), и ему предстоит выступить в качестве свидетеля в суде по делу о клевете. Обвинение против Уоллеса и телеканала CNS News выдвинул генерал Уильям Уэстморленд. Во время войны во Вьетнаме Уэстморленд был главнокомандующим американскими войсками. В специальном репортаже CNS он заявил, что Уэстморленд вводил в заблуждение руководство США по поводу хода войны во Вьетнаме.

Интервью начинается с того, как Уолтерс и Уоллес смотрят старые видеоролики, в которых Уоллес рекламирует сигареты и финансовые учреждения.

Замечательное начало, создающее комфортную атмосферу. Уоллесу предстояло участвовать в крупном судебном процессе, и он знал, что Уолтерс непременно об этом спросит, но начинают они с просмотра роликов, что Уоллеса радует и успокаивает.

УОЛТЕРС: Смотрите-ка, какой красавчик. Это сколько? Тридцать лет назад?

УОЛЛЕС: Нет, как минимум сорок.

УОЛТЕРС: Сорок лет назад.

УОЛЛЕС: Как минимум. А скорее всего, даже больше. Чикаго. Я тогда был, если угодно, эксклюзивным «лицом» финансовой компании Household Finance Corporation. Эта работа позволила мне выучить детей в частной школе, а некоторых из них и в колледже. Дети тогда шли у нас один за одним. Сорок лет назад.

Приятное путешествие в прошлое, которое показывает развитие Уоллеса как тележурналиста. Еще один вариант начала интервью с опорой на профессиональное «наследство». Далее Уолтерс задает льстивый вопрос, красит ли Уоллес волосы (получает в ответ, что нет) – и это восхитительный выбор вопроса для начала разговора. Она напоминает гостю, что он любим народом, что она не собирается его уязвлять. Теперь ему комфортно сидеть рядом с ней. Вроде бы.

УОЛТЕРС: Ну что же, давайте вспомним то, чем вы занимались раньше и чем, по вашим словам, больше не занимаетесь. Я имею в виду несогласованные интервью. У нас есть один пример.

Хороший ход, сигнал, что она не только хорошо подготовилась к этому разговору, но и собирается придать ему более строгую направленность.

УОЛТЕРС: Вы говорите, что не брали таких интервью сколько? Пять лет?

УОЛЛЕС: Да, не меньше пяти лет.

УОЛТЕРС: Не меньше.

УОЛЛЕС: На самом деле…

УОЛТЕРС: Это когда вы просто подходите к ничего не подозревающему человеку на улице и…

УОЛЛЕС: Мы… Признаюсь вам, Барбара, в начале нового сезона программы «60 минут» будет именно такое интервью…

УОЛТЕРС: Но вы же говорили, что прекратили этим заниматься, что такой способ получения комментариев вам не близок.

Отличный подхват темы. Раньше он публично заявлял, что больше не будет брать несогласованных интервью, а теперь признается, что скоро такое интервью появится на экранах. Интервьюер не пропускает это мимо ушей, цепляется за эту информацию.

УОЛЛЕС: Но бывает, что история того стоит.

УОЛТЕРС: Но, Майк, вы все-таки за или против несогласованных интервью? Вы говорите сейчас, что в некоторых, пусть и редких, случаях вы на это готовы.

Сначала она хочет прижать его к стене прямым вопросом, за он или против, но потом смягчает формулировку и сама вкладывает ему в уста возможный ответ. Это действенный ход, ведь она не хочет, чтобы интервью воспринималось как допрос. Ей нужен прямой и честный ответ. Но потом она дает ему немного пространства для размышления.

УОЛЛЕС: Как вам сказать… Я и за, и против. Знаю, это звучит как отговорка. Но если история получается интересной, если в несогласованном интервью есть смысл и вы понимаете, что таким образом лучше поймете характер вовлеченных людей… Это старая песня, я так часто обращаюсь к этому образу, образу огня ради огня в противоположность огню ради света. Огонь ради одного только огня, по моим оценкам (и я признаю, что много лет назад занимался чем-то подобным), – вещь бесполезная. Это просто… не более чем способ привлечь аудиторию. Огонь ради света или, другими словами, некоторое усложнение жизни объекту вашего пристального внимания, которое необходимо для того, чтобы помочь аудитории его лучше понять, – это я принять могу.

УОЛТЕРС: А было ли так, что вот все ожидают, что собеседник даст фантастическое интервью и вы его берете, а потом даже не можете в эфир поставить, настолько оно, ну, понимаете…

Несмотря на то что она толком не заканчивает вопрос (Уоллес прекрасно понимает, о чем она говорит, и начинает отвечать прежде, чем Уолтерс договаривает), это хорошее продолжение. Она не делает перехода от темы несогласованных интервью, но в этом нет ничего страшного. В этом случае подход Уолтерс срабатывает, потому что Уоллес интервьюировал сотни людей. Многие из этих интервью оказались скучными до невозможности. Вопрос здесь на своем месте еще и потому, что она только что загнала Уоллеса в угол и смена темы дает ему вздохнуть свободно.

УОЛТЕРС: Хочу процитировать ваши слова 1957 года. Это было еще до феминистического движения, до того, как произошли многие изменения.

УОЛЛЕС (откашливается): Так, интересно…

Снова без перехода, и снова это удачное решение. Уолтерс обращается к истории. Уоллес меняет положение тела в кресле, как будто подготавливая себя к чему-то неприятному. Легкое покашливание свидетельствует о том же.

УОЛТЕРС: Как-то вы в качестве комплимента сказали о своей жене, что, по вашим ощущениям, она скорее европейская женщина, а не американка. Сказали, цитирую: «Ты достаточно почтительно относишься к мужчинам, и мне, признаюсь, это нравится. Я не имею в виду, что женщина обязана идти на шаг позади от своего мужа, но это очень помогает. Мне нравится отношение “C вашего разрешения, милорд”. Оно присуще европейкам, но не американкам».

Вы видите, что Уолтерс затрагивает тему отношения Уоллеса к женщинам. Шаг небезопасный, но вполне, на мой взгляд, честный.

УОЛЛЕС: Это было в 1957-м?

УОЛТЕРС: Угу.

УОЛЛЕС: И знаете, что я вам отвечу? Даже я расту и взрослею.

УОЛТЕРС (смеется): Хотите отказаться от этих слов? Или все-таки признаетесь, что в глубине души по-прежнему считаете так же?

Мы видим, как хорошо у Барбары Уолтерс развита реакция. Сомневаюсь, что она заранее знала, что ответить, но ей удается правильно подхватить тему и немного больше узнать о взглядах собеседника на предназначение женщин.

УОЛЛЕС: Нет, так я больше не думаю. Но важен контекст разговора. В профессиональном смысле я не считаю, что женщины должны следовать позади мужчин. Но. Но если мы говорим о партнере? Об отношениях? Конечно, женщины другие. Мы отличаемся. Ну или по крайней мере именно эти отличия важны для меня.

УОЛТЕРС: Сейчас это бывает все реже.

И снова замечательный подхват, хотя я лично не знаю точно, что она имеет в виду. Этой репликой она приглашает его окунуться еще глубже. Тема непривычная, и мне очень нравится, как Уолтерс подталкивает собеседника объяснять свою позицию и дальше. Зритель понятия не имеет, согласна ли она с ним. Она просто подталкивает его к продолжению разговора.

УОЛЛЕС: Точно. Все реже. Это правда. И по-моему, женщины из-за этого сами в какой-то степени запутались.

Такое сексистское заявление со стороны Уоллеса как гром среди ясного неба. Только что он сделал обобщение и укрепил стереотипное представление о женщинах, сказав, что женщины, перестав относиться к мужчинам с должным уважением, «запутались». Вот это да. Интересно, на мой взгляд, то, что Уолтерс не подхватывает эту наживку и никак не комментирует его слова. Есть вероятность, конечно, что ее реакцию вырезали из окончательной редакции. Но в целом я считаю, что правильно было не развивать эту тему. Разговор мог бы перейти в спор, а это не входило в планы Уолтерс, поэтому она решила не заострять внимание на этом высказывании. Зрители сами услышали сексистские слова ее гостя. Уолтерс не обязательно было дополнительно на них указывать.

УОЛТЕРС: Вы религиозный человек?

Это любопытный вопрос. Он мне нравится, но слишком уж резко задан – ни с того ни с сего. Подобные вопросы задают без всякой подготовки тогда, когда хотят получить максимально честный ответ, потому что они удивляют собеседника. Но в этом случае мне вопрос Барбары кажется каким-то неестественным.

УОЛЛЕС: Формально нет. Я еврей, воспитан в еврейской семье. Иногда хожу в синагогу. Не часто. Мне нравится считать, что моя религия заключается в таком представлении о мире: «Поступай с людьми так, как хотел бы, чтобы люди поступали с тобой». Единственным проявлением веры в моей ежедневной жизни является то, что перед сном я всегда читаю маленькую молитву.

УОЛТЕРС: Какую?

Отличный вопрос. Ответ на него точно будет интересен аудитории. Он демонстрирует, что интервьюер активно слушает гостя.

УОЛЛЕС (читает на иврите молитву «Шма Исраэль»): «Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один!» Почему-то я неуютно себя чувствую, если перед сном не произнесу эти слова.

УОЛТЕРС: Вас обвиняли в том, что вы…

Она говорит это тихим, почти извиняющимся тоном, но это замечательно продолжает то, что только что сказал Уоллес.

УОЛЛЕС (перебивает): Еврей, который ненавидит самого себя. Так?

УОЛТЕРС: Верно.

УОЛЛЕС: Да. И что?

УОЛТЕРС: И что?

Мне очень нравится этот словесный пинг-понг. Этот обмен происходит очень быстро. Уоллес не хочет отвечать и пытается поменяться с интервьюером ролями. Но она не позволяет ему этого делать и быстро восстанавливает главенствующее положение. Какая у нее замечательная реакция, не устаю восхищаться. Помните, я говорил вам, что нужно во что бы то ни стало держать интервью под контролем? Уоллес попытался перенять его, но Уолтерс была начеку. Очень ловко с ее стороны, а с его стороны неплохая попытка переломить ход беседы. Еще один пример того, как хорошее интервью может напоминать поединок в фехтовании.

УОЛЛЕС (фыркает): Ну, разумеется, это не про меня. Почему кто-то должен себя ненавидеть за то, что он еврей? Те, кто когда-либо меня в этом обвинял, расстроены из-за того, что мне удавалось беспристрастно писать о ситуации в арабских странах. А если ты преданно стоишь на стороне Израиля, то не всегда можешь правильно понять репортера, который описывает ситуацию объективно.

Великолепный ответ, который объясняет, почему некоторые группы людей не любят хорошую журналистику. Те, кто предпочитает видеть в газете только свою точку зрения, расстраиваются, когда видят рассказ, в котором ситуация рассматривается с разных сторон. Некоторым пропаганда нравится больше новостей. Уоллес хорошо это понимает и именно поэтому не принимает подобные обвинения близко к сердцу.

УОЛТЕРС: Вас это беспокоит?

Это попытка обратиться вновь к его чувствам, к его сложной натуре. Замечательный вопрос.

УОЛЛЕС: Нет-нет.

УОЛТЕРС: Почему же? Меня бы беспокоило, если бы меня считали еврейкой, ненавидящей в себе еврейство, или католичкой, презирающей свой католицизм, или кем бы там ни было.

Отличная попытка стать ближе к Уоллесу как к человеку. Это вопрос из категории «помогите мне понять, почему».

УОЛЛЕС: Я знаю, кто я, думаю, это помогает не переживать из-за чужого мнения.

Затем Уолтерс погружается еще глубже, и вопросы становятся еще более личными. Она спрашивает Уоллеса о его детстве и лучших воспоминаниях о тех годах. Но любой человек, который видел интервью Барбары Уолтерс, знает, что одним вопросом она всегда готовит почву для другого. Это видно невооруженным глазом. И все же она задает вполне справедливый вопрос, который раскрывает ту сторону Майка Уоллеса, которую мало кто знает и видел.

УОЛТЕРС: Каково самое грустное событие в вашей жизни?

УОЛЛЕС: Потеря сына.

УОЛТЕРС: Вашего сына не стало в 1962 году. Ему было всего девятнадцать.

УОЛЛЕС (кивает).

УОЛТЕРС: Это был несчастный случай в горах.

УОЛЛЕС: Угу.

УОЛТЕРС: Весь ужас в том, что вы сами обнаружили тело.

УОЛЛЕС: Угу.

УОЛТЕРС: Вам удалось справиться с потерей?

Классическая Барбара Уолтерс. Лично меня поражает, как она задала этот вопрос, мне кажется, она лезет в душу и пытается выбить у собеседника слезу. При этом разговор о проживании потери прекрасно характеризует человека. Существует много способов задать личный и откровенный вопрос. Лучший совет – будьте собой, придерживайтесь своего уникального стиля. Поскольку я сам отец, я бы скорее задал этот вопрос так: «На мой взгляд, пережить невозможно только одно событие в жизни. Это смерть собственных детей. Что помогло вам справиться?» Это закономерный (и очень важный) вопрос, но так я могу разделить эмоции собеседника, поэтому такая формулировка кажется мне не настолько манипулятивной.

УОЛЛЕС (вздыхает, очевидно борясь с эмоциями): Да. Ну, то есть с этой болью невозможно справиться до конца, это, разумеется, так. Навсегда остается этот крючок, воспоминание об этом поэте и спортсмене, я имею в виду Питера, он был такой… (кивает, пытается вернуть себе самообладание).

Этот кивок является для Барбары сигналом, что на эту тему он все сказал. Внимательность к языку тела – одна из гарантий хорошего интервью. Она считывает этот язык.

УОЛТЕРС: Это событие изменило вашу жизнь, да?

Конечно, она уже знает ответ на этот вопрос, поэтому она и решила задать его в форме утверждения. В этом случае она может быть уверена в ответе. Если вы оказались в подобной ситуации, но не знаете ответа, лучше задайте вопрос иначе, например: «Ваша жизнь изменилась в связи с этим событием?» И следом спросите: «Как именно?»

УОЛЛЕС: Да. В том смысле, что до того момента, чем бы я ни занимался, я всегда говорил, что мне необходимо поднять детей. Такова была мотивация. В занятиях этих не было ничего постыдного, но именно необходимость помогать сыну направляла мою жизнь в определенное русло. После смерти сына я смог наконец сказать себе: «Питера больше поднимать не надо, так иди и делай то, что должен».

УОЛТЕРС: Каким вы были отцом?

Отличное продолжение разговора, подхватывающее только что сказанное Уоллесом. Это вопрос с открытым ответом, приглашение к пояснению. Если бы она задала вопрос «да-нет», например «Были ли вы хорошим отцом?», разговор получился бы однобоким: баланс родительства и работы. В этом интервью Уолтерс показывает Уоллеса как человека, наделенного чувствами, а не просто въедливого журналиста, которого обвиняли в клевете.

УОЛТЕРС: Я хотела бы поговорить о деле Уэстморленда, точнее, даже не о самом деле. Меня интересует одна вещь, которая касается вас. Возможно, вам этот вопрос покажется болезненным, но, может быть, и нет. Дон Ковет, соавтор статьи в TVGuide, которая вызвала столько вопросов о деле Уэстморленда, написал книгу, в которой рассказал, что Джордж Крайл, продюсер программы про Уэстморленда[58], составил практически все ваши вопросы к нему. Это правда?

Умный вопрос. Уолтерс объявляет, на какую территорию они сейчас заходят, и сразу уточняет, что не станет задавать вопросов, которые зададут на суде. Она знает, что лучше этого не делать. Вместо этого она вплотную подходит к методам Уоллеса. Она предполагает, что ее вопрос может вызвать чувство неловкости. Так медсестра предупреждает перед уколом: «Может быть немного больно».

УОЛЛЕС: Он действительно придумал многие вопросы. Все продюсеры, работающие со мной над материалами-расследованиями, всегда пишут вопросы. Я их читаю, от некоторых отказываюсь, говорю, мол, это слишком, как насчет другого варианта. И мне дают новый список вопросов. Так было и с Джорджем Крайлом. Не уверен, что так работаете вы, но так точно делают в программе «20/20». Получаете от продюсеров вопросы, задание провести расследование, потом, собственно, расследуете…

УОЛТЕРС: Я имею в виду интервью. Расследование – другой разговор. Я говорю, что он вам вопросы написал.

Хорошее уточнение. Она обрывает поток его размышлений, не дает ему уйти от темы. Здорово.

УОЛЛЕС: Понял.

УОЛТЕРС: У нас есть список вопросов Джорджа Крайла, которые вы должны были задать генералу Уэстморленду. Первоначальный список, в котором было шестьдесят шесть вопросов.

Вы получили шестьдесят шесть вопросов. Из них использовали пятьдесят пять. Сорок четыре вопроса вы прочитали дословно. И вот Дон Ковет говорит: «Майк Уоллес, самый грозный журналист-расследователь в стране, на самом деле был не более чем марионеткой в руках Джорджа Крайла».

Она дает ему понять, что так хорошо подготовлена, что лучше ему даже не думать о том, чтобы уклониться от ее вопросов. Чувствуете, как сжимаются тиски? Произнося цитату из книги Ковета, Уолтерс приглашает Уоллеса ответить на довольно серьезное обвинение: что его использовал продюсер.

УОЛЛЕС: А вам так правда кажется?

УОЛТЕРС: А что кажется вам, Майк?

Замечательный ответный удар. Уоллес пытается отвести от себя огонь и задает вопрос. Уолтерс не собирается спускать его с крючка. Как вам, кстати, мои метафоры?

УОЛЛЕС: Конечно нет. Сколько из тех пятидесяти пяти вопросов я ему задал?

УОЛТЕРС: Он написал шестьдесят шесть, вы использовали пятьдесят пять из них, сорок четыре при этом зачитали дословно.

Она произносит это совершенно ровным голосом. Несмотря на то что она делает под него подкоп, это не выглядит агрессивным и не воспринимается как нарушение личных границ.

УОЛЛЕС: А сколько всего вопросов я задал за все два часа?

УОЛТЕРС: Джордж Крайл написал две трети вопросов. Вы задали примерно восемьдесят девять – девяносто вопросов, так что ему принадлежат две трети.

УОЛЛЕС: Ясно.

УОЛТЕРС: Вы всегда так работаете? Вам всегда кто-то другой пишет две трети вопросов?

Бах. Она явно в ударе, задает сложный вопрос, все еще не нападая и не превращая интервью в допрос. Она идет по очень тонкому льду, но делает это с большим мастерством. Все дело в ее тоне, слушая его, невольно вспоминаешь слова мамы: «Важно не то, что ты говоришь, а как ты это делаешь». Более агрессивно прозвучала бы фраза: «Вы всегда были марионеткой и делали только то, что вам говорили продюсеры?» Она задала бы тон противостояния, Уоллес мог бы уйти в глухую оборону, и тогда качество последующего разговора оказалось бы под угрозой.

УОЛЛЕС (выдыхает): Иногда я работаю так, иногда нет. Дело Уэстморленда – случай очень сложный, и у меня нет основания сомневаться в корректности ваших цифр. Получается, тогда я работал именно так, потому что дело это сложное и запутанное. Я к тому же в то же самое время пытался еще много чего сделать в программе «60 минут», и все такое прочее. В общем, в программе про Уэстморленда я работал совсем не так, как в программе «60 минут».

УОЛТЕРС: Тогда зачем вы им были нужны? Если все равно кто-то другой пишет…

Прекрасный вопрос. Она не сдается. И, кстати говоря, если кто-то произносит фразу «У меня нет основания сомневаться в корректности ваших цифр», знайте – именно этим он и занимается. Это старинная тактика, которая заключается в попытке посеять сомнение в правильности предъявляемых обвинений. Вспомните политиков и знаменитостей, которые говорят, что покидают свой пост, чтобы проводить больше времени с семьей. Подобные слова – закодированное признание: «Меня вот-вот отдадут под суд или обвинят в домогательствах». И как сказал Дэвид Леттерман, уходя из «Позднего шоу» (The Late Show), чтобы «проводить больше времени с семьей», а потом, когда несколькими годами позже вернулся на телевидение, «когда люди уходят с работы, чтобы проводить больше времени с семьей, им в первую очередь надо бы это согласовывать непосредственно со своими семьями».

УОЛЛЕС: Ну что же, это замечательный вопрос. Когда мы говорим о так называемых «звездах» журналистики…

УОЛТЕРС: Но вам же не хочется, чтобы вас считали актером, который приходит в студию и зачитывает вопросы.

И снова она наносит удар. Обвинять Уоллеса в том, что он не более чем актер? Мощно! И снова приятно удивляет выбор слов. Она ведь могла бы сказать: «Так что же, хотите сказать, что вы просто актер, который приходит и зачитывает вопросы?» И тогда интервью сразу стало бы больше походить на допрос.

УОЛЛЕС: И я, я думаю, что вы…

УОЛТЕРС: Нет, вы не такой. Я уверена.

Как будто понимая, что она пересекла какую-то границу дозволенного, Уолтерс немедленно дает задний ход.

УОЛЛЕС: Ясно. Хорошо. Так в чем тогда вопрос?

УОЛТЕРС: Разве вас это не беспокоит? Что вас называют марионеткой? Не беспокоит, что про вас могут сказать: «Майк Уоллес провел такое важное интервью, но оно почти полностью было прописано кем-то другим»?

Тут происходит то же, что и в вопросе о том, беспокоит ли его, что его называют евреем, который ненавидит в себе еврея. Хороший способ заставить его объяснить, что он думает и чувствует по поводу конфликта, в который вовлечен.

УОЛЛЕС: Вы так формулируете, Барбара…

УОЛТЕРС: Так сформулировала не я. Я цитирую Дона Ковета…

Она снова сдает назад, давая Уоллесу понять, что не собирается нападать на него, а просто цитирует журнальную статью, автор которой на него нападает. Полезно иногда разграничить свое мнение и мнение кого-то еще.

УОЛЛЕС: Да, вы цитируете Дона Ковета. Мы постоянно работаем в коллективе. В год мы делаем по двадцать пять выпусков программы, каждый из нас. У вас не должно вызывать вопросов то, что мы физически не способны самостоятельно производить расследование. Особенно в моем случае: я постоянно занимаюсь расследованиями, и ни для кого не секрет, что я не могу тратить на каждое из них столько времени, сколько в идеале хотел бы.

Как только Уоллес объясняет свою позицию и кается, Уолтерс оставляет острую тему и переходит к цитатам из книги. Таким образом к нам возвращается Майк Уоллес как личность, а не журналист Майк Уоллес, которого обвиняют в клевете.

УОЛТЕРС: Можно ли сказать, что вы сейчас живете с собой в согласии?

Мне нравится этот вопрос, потому что вся карьера Уоллеса строилась на том, что он нарушает спокойствие людей и погружает их жизнь в хаос. Она задает ему очень масштабный вопрос. Это происходит после длительного разговора о всевозможных частностях.

УОЛЛЕС: В целом мне предстоит довольно напряженный период. Судебный процесс по делу Уэстморленда точно будет сложным. А еще я впервые за долгое время пытаюсь жить один. Поэтому мое положение тоже нельзя назвать безоблачным.

УОЛТЕРС: Какой самый сложный вопрос я могла бы вам задать, но, возможно, не задала?

Так она подает сигнал: «Интервью подходит к концу. Мы можем снова стать приятелями». Хорошее возвращение к дружескому взаимодействию.

УОЛЛЕС: На мой взгляд, вы прекрасно справились. Меня выбил из седла вопрос про Уэстморленда, про то, что я не сам себе составляю вопросы. Понимаете, Барбара, я же на самом деле не чья-то марионетка. Это такой «бульварный» вопрос, но и в суде на него отвечать будет очень трудно.

УОЛТЕРС: Я просто хотела раскопать сенсацию.

УОЛЛЕС (кивает).

УОЛТЕРС: Но нельзя же брать интервью у Майка Уоллеса и немного ему не подражать, так ведь? Вы же перестали бы меня уважать, если бы я не задала ни одного сложного и сенсационного вопроса.

Она отдает ему дань уважения. Признает, что позаимствовала у него тактику ведения интервью, ведь он лучший в своем роде. Отличное завершение сложного интервью.

УОЛЛЕС: С вами трудно не согласиться.

И я тоже согласен.

8

Перед окончанием интервью и после него

Как правильно завершить работу и обеспечить точность

Хорошие спортсмены всегда чувствуют, сколько осталось играть. Особенно часто, когда до конца четверти остается всего несколько минут, можно увидеть, как баскетболист получает пас после ввода мяча в игру в одном конце площадки и, прежде чем двинуться на противоположную сторону, бросает взгляд на часы. Он или она в этот момент просчитывает, какую комбинацию можно разыграть за оставшиеся минуты или секунды. Количество оставшегося времени напрямую влияет на последующие действия.

Когда хоккейная команда проигрывает на одно или два очка, тренер обычно меняет вратаря. Это означает, что вратарь садится отдохнуть, а на лед выходит другой игрок, чтобы команда могла сделать последнее совместное усилие. Но делается это всего за пару минут до свистка.

В обоих видах спорта команды делают дополнительное усилие, стоит им осознать, что игра подходит к концу.

Вы не поверите: то же самое происходит в интервью.

У всех интервью есть ограничение по времени (по крайней мере, так должно быть!), и ваша прямая обязанность – чувствовать, куда ведет траектория вашего разговора в соответствии с оставшимся у вас временем.

Все мы видели матчи, в которых, казалось бы, вот-вот должно произойти нечто великое и незабываемое, но игрокам просто не хватило времени. И как же это всех расстраивает.

Иными словами, сразу подумайте, как вы собираетесь подводить интервью к концу.

В каждом разговоре вам нужно дать собеседнику шанс подвести итог и при этом оставить возможность для будущих контактов. Важно прояснить те моменты, что остались вам непонятны, и проверить, правильно ли вы расслышали собеседника. Возможно, вам даже понадобится какое-то время на обсуждение того, что можно использовать в материале, а что нет. Все это необходимо уместить в оставшееся до конца разговора время.

ВСЕГДА ЗАКАНЧИВАЙТЕ ИНТЕРВЬЮ ТАК

Если цель интервью по большей части заключается в сборе информации, например для новостного репортажа, я обычно немного подбадриваю собеседника и говорю: «У меня осталась всего пара вопросов». Так человек, с которым я разговариваю, начинает понимать, что моим расспросам рано или поздно придет конец. Напоследок я говорю что-то вроде «Большое спасибо, что уделили мне время!». Тогда интервью по-настоящему можно считать завершенным.

Но даже в ситуациях, когда завершение интервью не вызывает никаких вопросов и сомнений, можно все-таки оставить дверь приоткрытой для дальнейших обсуждений и уточнений информации. Когда я заканчиваю такое «однозначное» интервью, я обычно говорю что-то вроде «Позвольте мне кое-что уточнить перед уходом». После чего быстро задаю всегда одни и те же четыре вопроса. И если вы сделаете то же самое, вполне возможно, ответы собеседника вас удивят.

1. «Не могли бы вы произнести свое имя и фамилию по буквам?» Я однажды попросил комментария у женщины, которую, по-моему, звали Эми, это довольно распространенное в США имя, которое пишется как Amy. Так я услышал, когда она представлялась. Разговор наш происходил сразу после того, как в автокатастрофе погиб ее муж. Но, когда я попросил женщину произнести свое имя по буквам (несмотря на то, что звучало ее имя вполне однозначно), она едва из кресла не выпрыгнула, настолько была мне признательна. Оказалось, что имя ее пишется как Ami. После того как я уточнил написание ее имени, она решила еще немного поговорить со мной, потому что почувствовала, что доверяет мне.

Вам, наверное, этот момент вовсе не кажется таким важным, но позвольте мне подольше задержаться на вопросе написания имени собеседника.

Увидев, что в каком-то материале ваше имя написано неправильно, вы начинаете сильно злиться. Думаете: «Неужели человеку настолько все равно, что он даже не удосужился уточнить, как пишется мое имя?» Вот мою жену зовут Марша. Пишется Marcia, а произносится «Мар-ша». Многие близкие друзья (и даже пара родственников) так и думают, что ее имя пишется как Marsha. Неужели так сложно обратить внимание на ее подпись? И хватит уже цитировать слова из серии «Семейки Брейди», где одна дочь ревнует к своей старшей сестре и обиженно повторяет: «Марша, Марша, Марша»![59] Это было смешно в первые тысячу раз. Хотя на самом деле никогда не было смешно.

О большинстве людей в жизни напишут, может быть, раз, максимум два. Не исключено, что ваш материал как раз и станет таким исключительным событием, и вдруг – какая досада, имя написано с ошибкой. Конечно, вы можете позже опубликовать поправку отдельным постом, но, если история вышла в печатном виде, считайте, что вам не повезло.

На практических занятиях по журналистике я ставлю студентам ноль баллов за работу, если в своем материале они допустили ошибку в имени или названии. Ошибаются и в именах источников, и в названиях зданий, компаний, городов. Когда мне попадается неправильно написанное имя, я обвожу его и пишу на полях: «Здесь я закончил читать». Обычно со студентами такое происходит один раз за весь курс обучения. (Исключением стал один парень, который, получив ноль в третий раз за месяц, порвал свою работу на мелкие кусочки, как билет на скачки, в которых он сделал ставку на проигравшую забег лошадь, и вылетел из кабинета, выкрикивая оскорбления в мой адрес и в адрес моих смехотворных правил. По иронии судьбы он в итоге стал замечательным спортивным журналистом.)

Студенты расстраиваются, потому что вкладывают все силы в репортаж и написание истории, но путь к успеху им преграждает такая мелочь, как неправильно написанное имя. «Поставьте себя на место своего собеседника, – говорю я виноватому (и при этом обиженному!) студенту. – Этот человек щедро подарил вам свое время, позволив вам взять у себя интервью, а вы все портите, даже не удосуживаясь проверить его имя. Как вы думаете, что за мнение у них может сложиться об остальном интервью, если вы так невнимательно относитесь к имени?»

Люди, чье имя хоть однажды где-нибудь написали неправильно, не протестуют против моей политики. Они все понимают. Имя Джонатан иногда пишется не Jonathan, а Johnathan. Стивен – не Steven, а Stephen. Карл не всегда Carl, бывает, что и Karl. Смит – не Smith, а Smythe. Джонс – не Jones, а Jonz. Бриттани – не Brittany, а Britney. Том – не просто Tom, а Thom. Бекам иногда не Beckum, а Beckam. Нельсон вовсе не Nelson, а Nelsen, а Марша – не Marsha, а Marcia.

Это самый простой вопрос во всем интервью. И для многих он может быть самым существенным. Если у человека сложное имя или фамилия, а вы ее правильно написали, можете впредь всегда рассчитывать на этот источник информации.

2. «Есть ли что-то, что мне следовало бы спросить, а я не спросил(а)?» Это может предоставить вам такой угол зрения на вопрос, о существовании которого вы даже не догадывались. Предположим, ваш собеседник уже был готов рассказать о том, что лежит немного глубже, но в разговоре с вами речь об этом не зашла, и тогда подобный вопрос с вашей стороны – шанс собеседника высказаться. Представьте, что вы пришли к врачу и в конце осмотра он задает вам вопрос: «Есть ли что-то еще, что вас беспокоит, а мы это не обсудили?» Вы удивитесь, как часто пациент ведет диалог с самим с собой, думая: «Интересно, нужно ли поднимать тему, которую мы еще не обсудили? Нужно ли? Кажется, врач спешит. Наверное, не стоит». И вдруг врач задает этот вопрос, и вы наконец касаетесь проблемы, которая, вполне возможно, оказывается самым важным для вашего здоровья.

Нельзя заранее узнать, будет ли информация, которую выдаст в ответ на ваш вопрос собеседник, хоть сколько-то важной. Мало кто может сказать: «Готов поспорить, что вы пришли сюда, чтобы поговорить о…» – и сразу после этого выдать вам самые сочные детали. В основном люди не так смелы и уверены в себе. Но многим есть что сказать за пределами темы разговора, но они не говорят, потому что вы не спрашиваете. Дайте им шанс сделать это.

Всегда задавайте этот вопрос.

3. «С кем мне еще поговорить?» Очень важный вопрос, потому что он потенциально выявит людей, которые больше всех осведомлены по вашей теме. Всегда найдется человек, знающий больше, но находящийся «за кулисами», кто-то, кого редко цитируют и к кому редко обращаются. Такие люди – настоящие золотые жилы. Но вы о них никогда не узнаете, если не зададите такой вопрос.

4. «Можно ли мне обратиться к вам чуть позже, в процессе написания статьи, вдруг мне понадобится что-то дополнить или прояснить?» Оставить дверь открытой – ход, который может быть очень полезен во многих смыслах. Если интервью прошло хорошо, ваш собеседник лично заинтересован в результате и хочет, чтобы статья удалась. Он или она не будет против, если вы позвоните или напишете, чтобы рассказ вышел более точным и достоверным. Кроме того, у вашего собеседника появляется время подумать, что еще, по его или ее мнению, вам важно знать, и, скорее всего, он расскажет вам что-то еще.

ИЛИ ЗАБРОСЬТЕ НАЖИВКУ НА БУДУЩЕЕ

Если вы хотите не просто записать рассказ свидетеля или получить специфическую информацию, можете продумать другой вариант окончания интервью. Вам по-прежнему нельзя забывать о времени, но при этом не обязательно ставить точку в конце предложения. Иногда более разумным бывает повернуть разговор к глубоким и менее очевидным темам.

Ближе к концу интервью я обычно пытаюсь заставить приглашенных на симпозиум писателей выйти за рамки заявленной темы, рассказать, какие уроки они смогли извлечь за всю профессиональную жизнь, какой совет они могли бы дать начинающим писателям. Так я даю им шанс поразмышлять не только о том, что они написали, но суммировать свои знания и подарить аудитории вдохновение. Я пытаюсь заставить их выйти на следующий уровень обобщения.

Такой подход полезен и в других ситуациях. Социальных работников, например, интересуют не только факты (хотя они очень важны); они смотрят на умственное, эмоциональное и физическое состояние клиента и его окружение. Специалисты отдела кадров ищут кандидатов не только для того, чтобы те рассказали о способах преодоления стресса на работе; они ищут людей, которые встроятся в корпоративную культуру. Когда врач обсуждает со мной мои мигрени, он пытается не только найти оптимальное обезболивающее. Он задает вопросы, чтобы понять причину мигреней, то есть смотрит на мою историю болезни более широко.

Для писателей более широкая перспектива также представляет больший интерес. Она дает возможность обсудить общечеловеческие вопросы. Например, было очень познавательно ближе к концу интервью узнать от Джозефа Уэмбо, писателя, известность которому принесли романы о буднях американской полиции, что каждую новую книгу ему писать сложнее, а не легче. Для начинающих писателей, которые испытывают то приливы, то отливы энтузиазма, такое откровение оказалось одновременно вдохновляющим («Я не один боюсь и сомневаюсь в себе!») и разочаровывающим («То есть вы хотите сказать, что легче с годами не становится?»). Но это замечательный способ забежать вперед. Сатирик Кристофер Бакли как-то сказал мне, что, если бы он знал, как сложно быть писателем, он выбрал бы другую профессию.

Писательница Энн Ламотт сказала, что у нее по-прежнему есть проблемы с дисциплиной, и уподобила свое писательское «я» собаке, которая гонится за игрушкой в одном углу комнаты, подбрасывает ее в воздух и бежит за ней в другой угол. Еще один ее образ: представим, что у каждого из нас есть сто долларов креативности на день. Как мы потратим эти сто долларов? Если сегодня у нас всего два часа на работу, какое-то время мы потратим на интернет, предположим, это будет эквивалент пятнадцати долларов. Потом мы сможем сосредоточиться на писательстве и с умом потратить оставшиеся шестьдесят пять долларов. Затем нам, возможно, понадобится начальный курс математики, чтобы понять, почему не выходит ровно сто баксов. Сколько бы рабочего времени ни было в сутках, помните, что часть этого времени можно уделить творчеству. Это время нельзя отложить в банковскую ячейку до завтра. Сто долларов у вас есть только сегодня.

Какой хороший совет от человека с богатым профессиональным опытом!

Такие ответы возможны только на отвлеченные вопросы, а к ним обычно переходят ближе к концу интервью, когда между собеседниками установились приятельские взаимоотношения и достаточный уровень доверия. Когда я спросил у Джаннетт Уоллс, автора «Замка из стекла» (The Glass Castle), простила ли она своих родителей за то, что происходило в ее детстве, она дала мне гораздо более проникновенный ответ, чем если бы я спросил об этом в самом начале разговора.

Перенос некоторых тем на конец интервью – это еще один пример сходства между интервью и хорошо написанной историей или материалом. Иногда в статье, вместо того чтобы разрешать конфликты и устранять всевозможные «хвосты», мы отсылаем читателей к тому, над чем они могут задуматься. Мы как бы «забрасываем крючок», чтобы история надолго зацепила читателей. Они не прекращают думать, что же станет с героями даже после того, как дочитают книгу. Если вы видели фильм «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» (Three Billboards Outside Ebbing, Missouri), вы знаете, о чем я говорю.

Наверное, вы нередко видели, что новостной репортаж заканчивается цитатой одного из ключевых источников информации. Это явление того же порядка: цитата требует других знаков препинания, не безоговорочной точки. Когда я закончил репортаж о стрельбе в школе цитатой из интервью с одной девочкой, которая находилась в школе во время трагедии и только что вышла из кабинета психолога – «Сегодня я повзрослела слишком быстро», – я преследовал одну-единственную цель. Я хотел, чтобы у читателя осталось длительное послевкусие. Такое окончание статьи выводит читателя на более глубокий уровень, чем если бы я просто привел в завершение сухой факт, скажем, «подросток, обвиняемый в убийстве школьников, взят под стражу». В первом случае в конце мы слышим эхо. Во втором – глухой удар.

Или другой пример. Историю о Мерите Шабиу из Косова я закончил цитатой из разговора с ее отцом. На вопрос, считает ли он, что убийцу Мериты стоит подвергнуть смертной казни, он ответил, что слез одной матери достаточно. Я надеялся, что читатель сам себе задаст тот же вопрос. Так моя статья задержится в голове читателей, заставит их думать о сложности и неоднозначности задаваемых в ней вопросов.

Некоторые интервью очень похожи в этом на письменные материалы и статьи. Интервьюер может закончить разговор дерзко, ярко, увлекательно для собеседника. После беседы с социальным работником, психотерапевтом, медсестрой или специалистом отдела кадров кто-то может остаться с ощущением более широкой перспективы, а возможно, даже найти решение своей проблемы.

По своему опыту скажу, что интервью с более открытой концовкой оставляет тему для дальнейших обсуждений. Когда я разговариваю с писателями, я предпочитаю оставить и им, и моей аудитории скорее определенное впечатление, чем ощущение окончательности ответа.

НО КОГДА НА САМОМ ДЕЛЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ИНТЕРВЬЮ?

Понятие конца интервью – это тоже интересная этическая головоломка. Я говорил об этом ранее, пришло время более подробного объяснения. Представьте: вы выключили диктофон, закрыли блокнот, поднялись, поблагодарили собеседника за уделенное вам время – и вдруг он или она сообщает вам еще что-нибудь полезное. Можно ли использовать эту информацию?

На этот счет существует несколько мнений. Одни говорят, что существует неписаное правило: интервью заканчивается тогда, когда интервьюер встает и больше не пользуется блокнотом и записывающим устройством. Ваш источник информации предполагает, что все, что он произносит после этого, говорится «не для записи» и, следовательно, это нельзя использовать[60]. Справедливо ли это правило? Некоторые репортеры с ним соглашаются. Интервью уже окончено, говорят они. Ожидается, что вы как бы распадаетесь на двух людей, рядом с одним из которых собеседник может полностью расслабиться и забыть о бдительности.

Вот как я сам смотрю на этот вопрос. Отложив в сторону инструменты журналиста, вы не прекращаете им быть. Если собеседник говорит вам что-то полезное и важное в дверях кабинета или по пути к лифту, то, по моему убеждению, это все еще входит в рамки интервью. Именно поэтому я фактически никогда не выпускаю блокнота из рук. Я пользуюсь такими небольшими блокнотиками, которые можно держать в одной руке, а второй делать заметки. Он лежит у меня в руке, когда я иду к машине, – как раз на случай, если возникнет такая ситуация. Стоит человеку от меня отойти, как я воссоздаю высказанные им или ею мысли и делаю пометку вверху страницы: «По дороге к лифту» или «Пока шли к машине». Вам я тоже советую так делать: сразу фиксируйте, когда, где и как что-то было сказано.

Как-то раз один политик много чего рассказал мне, провожая до двери своего кабинета, а потом даже позвонил, пока я шел к парковке, чтобы поделиться тем, что его беспокоит и расстраивает. Потом он очень удивлялся, когда увидел все это в моей статье. Думал, что мы просто болтали. Не-а. Он, политик, болтал со мной, репортером. Все это время.

Некоторым кажется, что неэтично использовать информацию, полученную после того, как официально оговоренное время интервью подошло к концу. Я не из числа этих людей. Если человек не хочет, чтобы что-то появилось в газете, не нужно было об этом говорить. Перефразируя знаменитый стишок Доктора Сьюза «Зеленая яичница с ветчиной»[61] (Green Eggs and Ham), ни в кабинете, ни на парковке, ни в туалете, ни в столовке. Пользуйтесь тем, что удалось раздобыть.

КАК ГАРАНТИРОВАТЬ ТОЧНОСТЬ

В главе 9 я подробнее рассмотрю вопрос конспектирования и записи интервью на диктофон. Сейчас же я хотел бы объяснить, что нужно делать со своими заметками и записями, когда вы сядете писать материал.

После того как интервью закончилось и вы подготовили черновик статьи, очерка, главы в книге или любого другого текста, в котором содержатся собранные вами сведения, вам необходимо принять решение по поводу использованных вами цитат. Если записать разговор на диктофон не получилось, у вас есть несколько вариантов на выбор: а) вы можете довериться своим конспектам и исходить из того, что вы правильно зафиксировали слова источника; б) можете позвонить ему, зачитать цитаты и просто уточнить, верны ли они; или в) отправить собеседнику цитаты, которые вы планируете приводить в своем тексте, и спросить, точно ли вы записали его слова.

На мой взгляд, звонить источнику и проверять точность цитат – очень благородная привычка. Я не всегда это делаю, но стараюсь поступать именно так в случае, когда работаю над глубокими и сложными историями. Это кажется мне частью процесса проведения интервью. Однако, как вы можете сами догадаться, это дело рискованное. Плюсом можно считать то, что, если вы что-то неправильно записали, источник предупредит вас об ошибке до публикации или трансляции. Вряд ли вашей целью является некорректная передача вырванных из первоначального контекста сведений. За годы работы журналистом я много раз звонил своим собеседникам и произносил один и тот же текст: «Я хотел бы зачитать вам некоторые цитаты из ваших ответов, чтобы удостовериться, что они не искажены. Я вовсе не призываю вас менять формулировки только ради благозвучия». Затем я зачитываю цитаты и спрашиваю: «Точно ли я передаю ваши слова?» Иногда ситуация бывает неловкой, потому что вашему собеседнику, например, не нравится то, что он сказал в интервью. Но чаще всего источники одобряют то, что вы зачитываете, и подтверждают, что вы все верно поняли. Минусом же является то, что иногда ваши источники могут вдруг сказать: «Нет, я совсем не это вам говорил» – и начнут отрицать свои слова. В этот момент вам необходимо решить, можете ли вы на сто процентов доверять своим записям (а человек просто пытается спасти свое лицо) или вы на самом деле что-то недопоняли.

Я уже рассказывал вам о случае с Тони Камполо. Я тогда взял длинное телефонное интервью с главой очень важной и авторитетной религиозной организации, в которой решили исключить Камполо из списка выступающих на крупном религиозном событии в Вашингтоне. Он рассказал мне, что вовсе не хотел отказываться от поддержки Камполо. Они были друзьями, и мой собеседник втайне разделял многие провокационные взгляды Камполо и его политические воззрения. Но на кону стояло все мероприятие. Оно вообще могло бы не состояться. Кроме того, львиная доля финансовой поддержки его собственной организации тоже оказывалась под вопросом, если бы он не примкнул к стану противников Камполо. Он ощущал себя в финансовой и этической ловушке, и разговор со мной полностью отразил его противоречивое положение.

Когда я написал черновой вариант материала и уже знал, какие из его цитат планирую включить, я позвонил ему с предложением зачитать его слова и проверить их точность. Казалось, он был очень благодарен мне за звонок, и тогда я начал читать. Сам материал я читать не стал. Не хотел, чтобы он решил, что обладает правом вето в отношении выводов, к которым я прихожу. Так что я зачитал только цитаты.

Все время, пока я говорил, в трубке слышались стоны. Сначала я подумал, что моего собеседника тошнит или у него выходит камень из почки или что-то в этом роде, но потом понял, что это были стоны раскаяния. Когда я читал слова критики в адрес одной религиозной организации, которые звучали так: «Они верят в пластмассового Иисуса, который выпрыгивает с витрины прямо вам в сердце», его стенания звучали так, будто у него был приступ пульпита.

– Я только хотел проверить точность своих цитат, – сказал я.

И, к чести его будь сказано, мой собеседник ничего не отрицал.

– Я все это говорил, и говорил вполне серьезно, – сказал он, все еще охая. Я воображал себе, как он во время разговора со мной стоит на крыше небоскреба, собираясь прыгать. – Но это дорого будет мне стоить. Мои прихожане ядом будут плеваться. И главы тех других миссионерских организаций тоже. Возможно, на кону стоит сама моя работа. – Долгая пауза.

Я не сомневался, что он смотрит на поток транспорта внизу, стоя на самой кромке крыши. Помните, я говорил, как ценю молчание? Вот и в тот раз я решил сохранять спокойствие.

Наконец он спросил:

– Чего вам будет стоить отказ от использования этих цитат?

Я понял, что мне доставляет удовольствие мысль о том, что религиозные лидеры открыты к сделкам.

– Единственный сценарий, при котором я могу представить, что не использую эти цитаты, – это если вы мне предложите что-нибудь получше, – сказал я.

Снова тишина. Постепенно подступает головокружение.

– Можно перезвонить вам через пару часов? Надо собраться с мыслями.

Я не обещал ему отказаться от уже имевшихся цитат. Я пообещал выслушать то, что он еще сможет рассказать.

Когда он перезвонил, я был рад, что не стал играть в крутого парня и не сказал: «Извини, чувак. Цитата есть цитата. Ты сам это сказал, и все эти слова скоро окажутся в моем материале». Он на самом деле рассказал мне кое-что получше: о том, под каким финансовым и политическим давлением находятся эти организации, чтобы удовлетворять потребности своих прихожан, вне зависимости от того, как хотят действовать сами организации. Новые цитаты были не такими провокационными, не такими сочными, но при этом отличались большей глубиной и сложностью. Вместо цитат, дававших «огонь ради огня», которые были у меня в активе изначально, я получил цитаты, в которых огонь был ради света. Замена того стоила. Материал стал более основательным, а я приобрел лояльный источник информации и друга на всю жизнь.

Помните, что я мог бы взять и изначальные цитаты. Мой собеседник подтвердил, что все это сказал. Но путем переговоров я получил кое-что получше.

Некоторые журналисты отправляют на проверку цитаты в текстовых сообщениях или электронных письмах. Вполне приемлемый способ, но я нередко видел, как его автоматически воспринимали как разрешение исправлять или даже вычеркивать часть цитат, чтобы «лучше звучало». Вам очень важно отчетливо проговорить, что от собеседника требуется только ответ «да» или «нет» на вопрос «Вы это говорили?». Ваши источники могут почувствовать необходимость модифицировать цитату, но воспользоваться ли этими изменениями – это исключительно ваш выбор. Это ваша статья, а не их. По моим наблюдениям, когда кто-то возвращает цитаты в «причесанном» виде, из них пропадает все человеческое, и слова начинают звучать так, как будто вы разговаривали с роботом. Вам же наверняка хочется, чтобы какие-то события или явления комментировал человек. Я еще позднее вернусь к вопросу редактуры цитат. Но из-за всех этих спорных моментов я лично предпочитаю сверять точность цитат по телефону. Слишком уж просто «подлатать» собственные цитаты, когда они присланы по электронной почте. Даже если вы прямо говорите человеку, что отправляете цитаты только ради того, чтобы гарантировать их точность, собеседник часто относится к подобной ситуации как к возможности подшлифовать собственный образ. Это путает вам все карты.

Но бывает, что вы звоните человеку, чтобы проверить точность цитат, а он начинает опровергать все, что вы ему говорите. Тогда нужно вступать в переговоры, возможно, даже включать запись и прокручивать ее прямо в трубку телефона. Обычно я говорю так: «Здравствуйте, я Дин Нельсон из такой-то газеты (и называю издание, для которого пишу). Неделю назад я брал у вас интервью и теперь звоню, чтобы зачитать вам цитаты, которые планирую использовать в статье. Я хочу удостовериться, что цитирую вас корректно. Вы не могли бы уделить мне пару минут? Я зачитаю цитаты. Хочу проверить, верно ли я вас понял».

Люди пишущие всегда очень чувствительны (и это правильно) к ситуациям, когда их собеседники утверждают, что их неправильно процитировали. Поэтому хорошо бы записывать интервью на диктофон, а также научиться быстро конспектировать. Обе эти темы я подниму в следующей главе.

Бывает, что мы и правда неточно записываем цитату. Неправильно расслышали, неправильно записали, неправильно запомнили. По моим наблюдениям, журналисты и писатели очень редко делают это нарочно. Те, кто считает журналистов врагами народа, разумеется, с этим утверждением не согласны и твердо заявляют, что мы постоянно неправильно цитируем и подтасовываем факты. Известны случаи, когда работающие на крупные таблоиды журналисты признавались в подтасовках и искажениях информации, и это время от времени происходит с более серьезными СМИ (спасибо, Джейсон Блэр, Патрисия Смит, Стивен Гласс, Rolling Stone, Дженет Кук, Джек Келли и все остальные), но основная масса нас, журналистов, работает в этой области достаточно давно и относится к точности как к чему-то священному. Особенно к точности цитат.

Я сейчас выскажу непопулярное мнение, и многие со мной не согласятся. Ничего страшного. Хотя никакого научного исследования я не проводил и основывался на опыте коллег и своем собственном опыте нескольких десятилетий работы журналистом, я могу поручиться, что, когда человек заявляет, что его неправильно процитировали, на самом деле он говорит вот что: «Черт. И зачем только я это все наговорил? Как бы мне теперь избежать репутационных потерь? Конечно! Обвиню-ка я во всем репортера! Скажу, что он меня неправильно процитировал!»

Как я уже говорил, так бывает не всегда. Но существует ведь старинная традиция убивать гонца. Она восходит к античным легендам о том, что недовольный новостями об исходе битвы король убивал того, кто приносил эти вести. В нашем обществе гонцов убивают редко (хотя в последнее время это происходит все чаще и чаще); мы скорее пытаемся дискредитировать и/или засудить гонца (и уничтожить его карьеру или подорвать доверие публики к его словам). Когда человек видит свою цитату в статье, ему может показаться, что она отличается от того, что он говорил, он начинает сожалеть, что сказал те или иные вещи, и решает пойти в наступление. Переложить вину на чужие плечи.

Один человек из руководства университета как-то сказал кое-что очень неумное насчет этнокультурных различий студентов на кампусе, и один юный репортер из студенческой газеты воспользовался его словами. Тот мужчина пришел в бешенство, разразился тирадой о том, как неэтично «придумывать фальшивые цитаты», и запретил кому-либо другому из руководства разговаривать с тем репортером.

Тогда я спросил этого парня, как он мог быть уверен, что использовал точные цитаты и не напутал контекст, и он ответил, что записал интервью на диктофон. Парень дал мне прослушать интервью, и все сомнения отпали: слова действительно были сказаны. Комментарии того чиновника звучали не менее глупо, чем выглядели в статье[62]. Во время следующей встречи с этим человеком я упомянул случившееся. Сначала он сопротивлялся, но я повторил, что слышал запись. Чиновник замолчал, но запрет на общение с этим юным журналистом так и не снял. Разве не забавно? Вас ловят, а вы не можете выкрутиться. Подобно лисе в капкане, многие люди скорее станут грызть собственную ногу, чем признаются, что их просто поймали на слове.

Мой любимый пример на эту тему – как спортсмены Чарльз Баркли и Дэвид Уэллс оба заявили, что их неточно процитировали. Когда же им аккуратно указали на то, что журналисты взяли эти цитаты из автобиографий спортсменов (где, как вы понимаете, ребята сами написали то, что хотели сказать; именно на это намекает корень «авто» в слове «автобиография»), оба подошли к вопросу весьма оригинально и заявили, что они сами себя неверно процитировали. Идеально! Как можно поспорить с таким ловким поворотом сознания? И какого гонца тут прикажете убить?

При этом я считаю, что жалобы некоторых интервьюируемых на то, что журналисты вынули их слова из контекста, часто бывают законны. Много лет назад программу «60 минут» поймали на том, что они «приставили» ответ одного гостя к вопросу, который в корне отличался от заданного ему на самом деле вопроса. Вот это неправильно. Это фальсификация и обман. Никогда так не делайте.

СЖАТЬ, НО НЕ ИСКАЖАТЬ

Иногда мы выдираем какие-то слова из контекста неумышленно, и такое нельзя спускать с рук. Сейчас я расскажу, как такое становится возможным.

Вполне приемлемой в журналистике практикой является конспектирование. Представьте, что вы во время интервью написали целую страницу цитат, а потом «сжали» все в одну мысль. Основная идея одного предложения случайно оказалась связанной с идеей из другого конца конспекта, и получилось одно предложение, хотя между этими частями конспекта изначально находилась целая череда других предложений. Но конспект на то и конспект, мы экономим место в блокноте, и, на мой взгляд, в этом нет ничего страшного.

Приведу пример того, когда сжатие уместно. Когда я брал интервью у Мадам Брижит, жрицы культа вуду на Гаити, я задал ей вопрос о том, как она научилась мастерству жречества. Она сказала: «Это искусство передается из поколения в поколение. Но есть еще и ученики, которые становятся жрецами, но при этом происходят не из семьи жрецов». Затем мы, обходя территорию храма, в течение как минимум получаса говорили о ее народе, о последствиях землетрясения 2010 года, о ее семье и многом другом. Я спросил, сложно ли мне будет стать ее учеником. Она сказала: «Вы можете это сделать. Приезжайте на церемонию в октябре, и я вас всему научу».

Помните: эти слова были сказаны с разрывом как минимум в полчаса. Между ними мы успели много чего обсудить. Но даже при этом мне кажется совершенно приемлемым прочитать цитату вот так: «Это искусство передается из поколения в поколение, – сказала Мадам Брижит. – Но есть еще и ученики, которые становятся жрецами, но при этом происходят не из семьи жрецов. Вы можете стать моим учеником. Приезжайте на церемонию в октябре, и я вас всему научу».

Видите, как я смешал эти утверждения в одну цитату? Я не менял контекста или смысла. Я просто сжал предложения и сгруппировал подобное с подобным.

Если вы не чувствуете себя вправе вот так составлять две цитаты в одну, как вариант можно писать вот так:

«Это искусство передается из поколения в поколение, – сказала Мадам Брижит. – Но есть еще и ученики, которые становятся жрецами, но при этом происходят не из семьи жрецов». Затем можно добавить рассказ, который покажет, что прошло какое-то время, например: «Мы прошлись по территории храма, рассмотрели символику, изображения и столб, с помощью которого духи поднимаются вверх с поверхности земли». И уже после этого возвращайтесь ко второй части цитаты: «Вы можете стать моим учеником, – сказала она позже. – Приезжайте на церемонию в октябре, и я вас всему научу».

Цель состоит в том, чтобы точно передать содержание и намерения собеседника. Сокращения, которые я привел в пример, удовлетворяют обоим критериям, поэтому, на мой взгляд, их можно считать точной передачей сказанных моей собеседницей слов.

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ И ОДОБРЕНИЕ

Стив Вайнберг[63], легендарный журналист-расследователь, писатель и бывший директор Организации журналистов и редакторов-расследователей (IRE), высылает цитаты и факты своим собеседникам, но вовсе не для того, чтобы получить их «одобрение». Таким образом он гарантирует точность. Если кто-то из них хочет изменить цитату, Вайнберг четко проговаривает, что проверяет только точность цитат. Если же собеседник хочет изменить толкование, тон или заключение, Вайнберг говорит, что готов выслушать замечания, но не может гарантировать, что внесет эти поправки. Он вносит только те изменения, которые проясняют суть и уточняют содержание ответов.

Если человек говорит, что какие-то его слова процитированы неверно или выдернуты из контекста, Вайнберг вновь обращается к своим записям или диктофону и проверяет. Если оказывается, что собеседник прав, он меняет цитату.

«Мы очень часто неправильно понимаем друг друга с супругами, детьми, родителями, – пишет он. – Как же можно ожидать абсолютного понимания с человеком, который едва нам знаком?

Если необходимо изменить контекст, я это делаю. Если собеседник печется о своих интересах и это препятствует раскрытию правды, я ничего не меняю. В любом случае обсудить информацию перед публикацией лучше, чем опубликовать реплику, выдернутую из контекста, или выслушивать реакцию разозленного собеседника, у которого не было возможности прочитать ваш черновик и который теперь угрожает вам судом. Меня лично ни разу никто не тащил в суд после публикации материала, имея возможность ознакомиться с рукописью. Более того, никто и изменений не вносил в обход моих разумных увещеваний»[64].

Если собеседник просто хочет использовать более элегантную формулировку, Вайнберг ничего не меняет. Смысл в том, чтобы статья была как можно более точной и правдивой.

Еще одно преимущество ознакомления со статьей до ее публикации, по словам Вайнберга, заключается в том, что ваш источник начинает больше вам доверять. «Когда я в следующий раз пойду к этому человеку за комментарием, его двери, скорее всего, будут открыты. Более того, он может рассказать другим потенциальным источникам о моем стремлении к максимальной точности, и это откроет мне дополнительные двери»[65]. Один не очень сговорчивый собеседник был так впечатлен любовью Вайнберга к точности, что позволил ему использовать полный текст интервью, хотя изначально требовал, чтобы основная часть его высказываний была «не для записи».

Есть и другие преимущества отправки текста собеседникам до публикации. Иногда, перечитывая свои комментарии, человек вспоминает что-то новое, и у вас оказывается еще больше информации.

«Один такой источник, читая рукопись главы про Арманда Хаммера, написал мне целое письмо-комментарий на восемь страниц с одинарным интервалом. В нем были настоящие сокровища, – написал Вайнберг. – Я много раз брал у него интервью; он всегда был просто кладезем информации. Но рукопись открыла в его памяти еще одну комнату, которая до тех пор оставалась запертой»[66].

Лучший способ удостовериться, что вы не изменили смысл сказанного, не выставили собеседника в дурном свете или, наоборот, не польстили ему, не позволили просочиться в текст своему предвзятому мнению, – это сделать то, что советует делать Вайнберг. По возможности давайте собеседникам ознакомиться с тем, как вы процитировали их слова.

Со своими студентами я делаю следующее упражнение: в течение пяти минут они берут друг у друга интервью, затем зачитывают вслух классу самые основные цитаты. Как минимум один раз в каждой группе кто-то из цитируемых говорит: «Я сказал вовсе не это».

Верное цитирование – одно из ключевых умений хорошего интервьюера. Но помните, что тут важно еще кое-что кроме простой любви к точности. Если вы неверно кого-то цитируете или выдергиваете слова из контекста, у вас не только получается некорректная история, но и портится репутация. Мы – писатели и журналисты, и наш единственный товар – это репутация. Если репутация подорвана или утрачена, вернуть ее будет очень непросто.

И вред вы нанесете не только себе самим. Люди в целом существа злопамятные. Стоит им «обжечься» с одним журналистом, они в принципе перестанут доверять кому-либо, кто обратится к ним за комментарием. Ваша беспечность может существенно усложнить жизнь будущему поколению журналистов.

Не плюйте в колодец.

9

Конспектирование и аудиозапись

Научитесь делать это как следует – и в суд на вас, скорее всего, не подадут

Я уже говорил о преимуществах и недостатках конспектирования и записи интервью на диктофон, но есть смысл немного углубиться в этот вопрос. Если тематика достаточно серьезна, вам придется записывать интервью на диктофон. В случае, когда вашим собеседником является знаменитость, политик, общественный деятель или просто фигура публичная, без диктофона точно не обойтись. А если это юрист? Тем более. Вряд ли вам хочется, чтобы кто-то (особенно человек, имеющий беспрепятственный доступ к судебной системе), прочитав вашу статью, сказал: «Я этого в жизни не говорил» или «Вы выдернули мои слова из контекста». Аудиозапись легко разрешает такие проблемы.

Можете называть себя вторым Труменом Капоте (который, как известно, утверждал, что ему не обязательно делать заметки, потому что он обладает фотографической памятью), но вы им не являетесь (да и сам он, как выяснилось десятилетия спустя, никакими подобными талантами не обладал). Даже если у вас хорошая память, поверьте, ее вам будет недостаточно. Имея при себе письменный конспект или аудиозапись (а лучше и то и другое), вы сможете более точно воссоздать картину сказанного вашим собеседником. А еще вам будет легче защищаться, если кто-то обвинит вас в неточном цитировании или и вовсе в том, что вы все сами придумали.

У кого бы вы ни брали интервью, вам просто необходимо иметь запись того, что сказал интервьюируемый.

Наличие каких бы то ни было доказательств сильно облегчило бы жизнь Джанет Малкольм, когда она взяла интервью у Джеффри Мэссона и опубликовала длинный очерк о нем в The New Yorker в 1983 году, а после, в 1984 году, и книгу под названием «В архивах Фрейда» (In the Freud Archives). Мэссон работал директором проектов в архиве Фрейда, и Малкольм не очень лестно изобразила его в этой книге. В материале для The New Yorker на более чем 45 000 знаков Мэссон нашел пять цитат, которые, по его ощущениям, носили клеветнический характер. И подал на журналистку в суд. В суде он заявил, что ничего подобного не говорил и что ее статья наносит ущерб его репутации.

Проще всего Малкольм было бы сказать: «Разумеется, вы это говорили. Вот аудиозапись нашего интервью». Беда в том, что такой записи не существовало в природе. И блокнота с записанными от руки цитатами – тоже. А это уже тревожный звоночек, способный оглушить кого угодно. Она записала на диктофон большую часть интервью с Мэссоном и зафиксировала основные мысли от руки, но, когда настал момент предоставить доказательства существования этих цитат, она не смогла это сделать.

Какое же слово вертится у меня на языке, когда вы берете интервью у публичного человека, а потом цитируете его провокационные слова, способные разрушить его репутацию, но никак не можете доказать, что он их сказал? Ах да. Это слово «опасность». Тот спор длился более десяти лет и стоил обеим сторонам миллионы долларов, которые были потрачены на услуги адвокатов. В конечном счете федеральный окружной суд постановил, что, несмотря на то что некоторые цитаты, возможно, были неверными, под определение «клеветы» они никак не подходят. Когда дело о клевете касается публичных фигур (а Мэссон такой фигурой, несомненно, считается), истцу необходимо доказать, что журналист был в курсе того, что опубликованная информация является ложью, или по крайней мере явно демонстрировал неуважение к объективной истине. И хотя Малкольм не смогла доказать, что Мэссон на самом деле сказал то, что она использовала в материале, суд постановил, что Мэссону не удалось доказать, что публикация этих слов была злонамеренной. Малкольм могла быть ленивой или невнимательной в конспектах интервью, но, по мнению суда, она не пыталась специально исказить истину.

ЧТО ТАКОЕ КЛЕВЕТА?

Клеветой называется письменное заявление, содержащее сведения, порочащие чью-то репутацию. Иногда это слово используют и для описания оговора, то есть устного заявления, наносящего ущерб репутации. И клевета, и оговоры попадают под общую категорию действий, называемых в юриспруденции «диффамацией». Писать то, что вредит другому человеку, законом не запрещено, однако вам не избежать наказания по закону, если вы написали ложь, порочащую чье-то доброе имя.

Когда человек подает на кого-то в суд за клевету, бремя доказывания лежит на том, кто подает иск. Это лицо называют истцом. Тот, на кого подают в суд (будем надеяться, вы никогда не окажетесь на этом месте), – ответчик. В большинстве случаев истец обязан доказать, что клеветническое утверждение опубликовано, является неправдой и порочит его репутацию, а также что ответчик в процессе написания текста пренебрег истиной. Из-за необходимости приводить так много доказательств выиграть дело о клевете очень сложно. Судебная система устроена именно так неспроста. Нельзя, чтобы все, чьи чувства были задеты, толпой шли в суд и наводняли залы заседания из одной только мести. И я уже молчу о растрачиваемом времени и деньгах налогоплательщиков.

Еще сложнее доказать факт клеветы, если вы публичная фигура или государственный служащий. Точно так же им приходится предъявлять доказательство того, что клеветническое утверждение опубликовано, является неправдой и порочит его репутацию, но помимо этого они обязаны доказывать, что опубликовавший неправду человек знал, что это неправда или по крайней мере демонстрировал пренебрежение истиной. Это означает, что им придется доказывать, о чем думал писавший. Познакомьтесь со слушавшимся в Верховном суде США делом «The New York Times против Салливана». По-моему, постановление суда там просто идеально.

Что же приходится доказывать писателю или журналисту, если его обвиняют в клевете и подают на него в суд? Поскольку бремя доказывания лежит на истце, а не на ответчике, если писателю удается продемонстрировать, что у него были причины полагать, что опубликованная им информация правдива и что он пытался узнать правду, как это принято у писателей нехудожественной прозы, в суде ему нечего бояться. Звучит элементарно, но каким же идиотом может почувствовать себя писатель в суде из-за действий прокурора! Хотите хороший совет? Проверяйте достоверность информации и записывайте свои интервью на диктофон.

И последнее соображение по поводу клеветы. Участники «Проекта исследования клеветы» в штате Айова изучили все дела о клевете против новостных СМИ и попросили истцов поделиться информацией о причинах своего обращения в суд. Многие рассказали, что сначала не собирались доводить дело до суда, но, когда они обратились в новостные организации, с ними так грубо разговаривали, что им захотелось непременно отомстить. Новостные СМИ сэкономили бы уйму денег и усилий, если бы спокойно выслушивали жалобы и вели себя цивилизованно. Им не обязательно всегда со всем соглашаться (особенно если правда на их стороне), но немного гуманности никому не помешает.

Помните: эта история отняла у всех десять лет жизни. Десять лет!

Будучи куратором новостной газеты университета, я много разговариваю с коллегами-преподавателями и руководством о клевете. Некоторые угрожают засудить редакторов газеты (и меня заодно) в том случае, если им не понравится то, что пишут о них студенты. Я всегда пробегаюсь вместе с ними по тексту, уточняя, что именно их не устраивает. Время от времени нам действительно попадаются фактические ошибки, но буквально в каждой статье есть то, что просто им не нравится. Ну, извини, приятель. Если тебе не нравится статья, она из-за этого не становится противозаконной. Если конспекты или аудиозаписи подтверждают, что все это было сказано в рамках интервью и что все цитаты приведены в правильном контексте, тебе никогда не выиграть это дело в суде.

Помню, как мне однажды позвонил проректор нашего университета и сказал: «Мне уже начинать волноваться? Я только что дал интервью одной из ваших журналисток по поводу нашей новой политики в области науки, а она ни одного слова за мной не записала»[67].

– А на диктофон она записывала? – спросил я.

– Она меня ни о чем таком не предупредила. Насколько я понимаю, меня нужно предупреждать о том, что разговор записывается, если я правильно понимаю свои права.

Несложно догадаться, к чему ведет этот разговор. Проректор практически в открытую говорил мне, что лучше, чтобы статья по поводу новой политики университета получилась не слишком провокационной и чтобы в ней не обнаружилось никаких неточных цитат.

Я переговорил с юной журналисткой.

– Мне тут рассказали, что вы взяли интервью у нашего проректора, но при этом ничего не записали и не законспектировали. Это правда?

– Правда, – ответила девушка. – У меня очень хорошая память. Когда начну писать статью, так сразу все его слова и вспомню.

Можно я сейчас публично заявлю, что это катастрофическая идея?

– Немедленно запишите все, что помните, и отправьте цитаты ему на сверку, – сказал я. – На всякий пожарный.

Девушка так и сделала, и проректор внес массу всевозможных поправок. Можно считать, что урок усвоен.

Позвольте мне повториться. Запись интервью на диктофон или как минимум тщательное конспектирование избавит вас от многих неприятностей. Есть у вас будет аудиозапись сказанного собеседником, а он подаст на вас в суд за то, что вы написали о нем нечто порочащее его честь и достоинство и в корне лживое, тогда запись станет для вас хорошей защитой. Не записывали, но хорошо конспектировали? Тоже неплохое подспорье. В предыдущем предложении я сказал «хорошо конспектировали». Под словом «хорошо» я имею в виду, что ваши заметки должны быть сделаны разборчивым почерком, чтобы присяжные могли понять, что перед ними те же самые слова, которые были использованы в статье. Хороший конспект поможет убедить присяжных (если это необходимо), что вы не отнеслись к работе халатно и ничего не сочинили.

Федеральные назначения во время президентства Рейгана были задержаны частично из-за колонки, написанной одним репортером, в которой он процитировал Кеннета Адельмана[68], сказавшего, что переговоры о контроле вооружения – это «обман» («sham»). Но стоило репортеру, Кену Аулетте (помните его? Он задал вопрос про «дерево» Барбаре Уолтерс), достать свои конспекты, обнаружилось, что он зачеркнул слово «shame» («позор») и рядом написал слово «sham». Аулетта настаивал, что Адельман все-таки использовал второе, то есть слово «обман».

Но сами видите, какая вышла путаница.

Адельман же отрицал не только то, что произнес это слово, но и что он вообще когда-либо давал интервью Аулетте. По этому пункту тылы Аулетты хорошо прикрыты: распечатка его телефонных разговоров явно демонстрирует, что эти двое разговаривали. Но отсутствие хорошего конспекта поставило его в неловкое положение, которое, откровенно говоря, было ему ни к чему.

Особой тщательности требует запись интервью не только с политиками или общественными деятелями. Стоит взять диктофон и на интервью с людьми, которые имеют сложности с речью, людьми, любящими очень яркие выразительные средства в речи, и с детьми. Записывать важно для того, чтобы точно ухватить схему построения предложений и не пропустить особенные выражения собеседника. Не обязательно использовать все до единого, но манеру речи почувствовать очень полезно.

ЭТИКЕТ ЗАПИСИ НА ДИКТОФОН

Всегда спрашивайте разрешения записать интервью перед тем, как включить диктофон. Да, вы не ослышались, всегда. Даже если законы вашего государства не обязуют вас это делать, лучшая политика – это политика взаимного согласия и осведомленности. Неэтично, а порой и незаконно записывать что-то без согласия собеседника. Я обычно открыто достаю диктофон и стараюсь удостовериться, что его присутствие замечено человеком, которому я собираюсь задавать вопросы, и не вызывает негативной реакции. Если мой источник информации против использования записывающего устройства, я обычно даю ему возможность подумать еще раз, сказав что-то вроде «Правда? На самом деле это лучший способ обезопасить нас обоих. Диктофон надежнее моих конспектов. Показать вам мой почерк?» Обычно, когда собеседники не позволяют вам пользоваться диктофоном, они вообще против любой записи, даже конспектирования от руки (больше о конфиденциальных интервью «не для записи» я расскажу в следующей главе).

Записывая интервью, я всегда кладу диктофон так, чтобы мне было видно время записи на дисплее. Ведь тогда, параллельно конспектируя (а я же говорил, что нужно обязательно делать и то и другое?), я могу взглянуть на время и пометить на полях минуту, когда собеседник сказал что-то важное. Потом я смогу быстро вернуться к нужной цитате. Вот на что еще следует обратить внимание, записывая интервью на диктофон.

• Всегда заряжайте диктофон перед интервью. Если есть возможность вставить его в розетку на время разговора, прекрасно. Если он работает от батареек, перед интервью вставьте новые, даже если помните, что очень мало пользовались теми, что находятся внутри. У меня целый контейнер частично использованных батареек, которые пригождаются в менее важных ситуациях. Я мог бы позаботиться об окружающей среде и пользоваться аккумуляторами, но это постоянно вылетает у меня из головы.

• Положите диктофон так, чтобы он был не в поле зрения собеседника. Человека может несколько отвлекать постоянное напоминание о том, что каждое его слово записывается. Но из собственного поля зрения прибор выпускать не стоит. Нужно постоянно проверять, что он работает.

• Попросите собеседника произнести свое имя (и желательно по буквам) перед началом и после завершения интервью, чтобы это непременно попало на запись. Так вы сможете доказать, с кем разговаривали, как пишется его имя и фамилия и то, что человек сам давал согласие на запись интервью.

• Перенесите запись на флешку, в облако или куда-то еще сразу после интервью. Не стоит оставлять интервью исключительно в памяти диктофона: их крадут, они теряются и ломаются. Бывает, что их конфискует полиция, пограничный контроль или служба транспортной безопасности. Пограничники и другие силовики иногда таким образом самоутверждаются и демонстрируют свои властные полномочия. Точно так же фотографов, бывает, заставляют засветить фотопленку. Такие проблемы нередко сопровождают военных корреспондентов. Это не всегда законно, но люди в униформе обычно не желают спорить на месте. А когда вы уже потеряли информацию, спорить с ними несколько поздновато. Повторяю: ваша информация должна храниться на разных носителях.

• Прослушав запись своего интервью, задайте себе вопрос, как вы могли бы улучшить свои навыки. Может быть, вы слишком долго подходите к сути дела? Обращусь к моему любимому примеру из хоккея. Если вы часто смотрите хоккейные матчи, то, наверное, замечаете, что в обязанности некоторых рефери (их еще называют судьями на линии) входит вбрасывание шайбы после лобового столкновения игроков из команд-соперниц. Но обязательно находится один судья на линии, который забывает свое истинное предназначение и начинает читать нотации игрокам, посвящая их в тонкости игрового этикета, выбрасывает одного из игроков из круга, задерживает вбрасывание до тех пор, пока и болельщики, и игроки не придут в бешенство[69]. Ну что же, интервьюеры тоже порой имеют такую склонность, и лучший способ распознать ее в себе – это послушать собственные записи. Прерываете ли вы своего собеседника раньше времени? Начинаете спорить? Пропускаете хороший уточняющий вопрос, потому что слишком сосредоточиваетесь на следующем вопросе, который себе запланировали? Посмеиваетесь? Покашливаете? Делаете еще что-то раздражающее? Я, например, заметил, что слишком часто говорю «угу». Замолчи ты уже, Дин, и дай человеку договорить!

Кстати, к разговору о «Замолчи, Дин». Я однажды брал интервью у бизнес-журналиста Лу Ракейсера, ведущего пятничной программы «Неделя на Уолл-стрит» (Wall Street Week) на общественном телевидении. Я готовил длинный материал об изменениях в деловой и экономической журналистике и нуждался в его мнении. После долгих и настойчивых уговоров с моей стороны Ракейсер все-таки согласился поговорить со мной в течение нескольких минут перед тем, как отправиться на запись следующего выпуска своей программы. В начале интервью я поблагодарил его за согласие, наговорил приятных слов в отношении его успешной карьеры и интересной телепередачи, описал тонкости задуманной мной статьи и наконец задал вопрос, в котором было колоссальное количество частей. В конце концов Ракейсер прервал меня.

– Если вы остановитесь, я отвечу на ваш вопрос, – сказал он.

Кому-то это может показаться невежливым. Но я на самом деле был ему благодарен. Когда мой поезд отошел от станции, я понятия не имел, где он остановится. К счастью, собеседник не позволил мне слишком удалиться. Информация, которой он поделился в том интервью, была просто бесценной. Его речь, как обычно, хотелось растащить на цитаты. Когда отведенные на интервью минуты иссякли, он прямо сказал, что ему пора. Большое спасибо, Лу!

А если вы еще сомневаетесь…

Я же уже говорил, что, даже записывая интервью на диктофон, вы должны вести конспект? Без вариантов. Вы обязаны записывать основные мысли от руки. На бумаге. Ручкой или карандашом.

Ведение записей разговора – занятие далеко не простое, и не важно, кем вы работаете. Журналисты, психотерапевты, социальные работники – все должны уметь писать конспект быстро, не препятствуя ходу разговора, но при этом таким почерком, чтобы вы сами могли потом прочесть написанное. Помните, что вам могут понадобиться доказательства того, что собеседник произнес именно это хлесткое слово. Нельзя выписывать каждую букву медленно и аккуратно, чтобы вашему собеседнику приходилось ждать (иногда терпеливо, а иногда и нет), пока вы закончите предложение. Нужно долго практиковаться, чтобы научиться говорить с кем-то, поддерживать зрительный контакт и иногда опускать взгляд в блокнот, не разрывая ткани вашего диалога с собеседником.

Когда интервью берут у меня самого, меня порой так и подмывает немного подучить моего интервьюера и сказать: «Эй, вообще-то я здесь! И я с вами разговариваю!»

Своих студентов на занятиях я заставляю брать интервью друг у друга, и мы отрабатываем поддержание зрительного контакта, невербальное поведение, язык жестов и техники конспектирования текста. Я уже упоминал это чуть раньше, но с удовольствием повторюсь: то, как вы наклоняетесь, чтобы быть ближе к собеседнику, какое выражение принимает ваше лицо, как вы выдерживаете паузу, прежде чем продолжить разговор, как у вас получается писать, глядя при этом в глаза собеседнику, все ваши «угу» и «хм-м» – все это очень важные элементы интервью. И их можно усовершенствовать, постоянно практикуясь.

Одна моя коллега выучилась стенографировать, чтобы более эффективно брать интервью. Поясню для тех из вас, кто пока еще юн: раньше навыки стенографии были обязательны для всех секретарей (вспомните телесериал «Безумцы» (Mad Men)), и поэтому, ведя протокол заседания или записывая под диктовку своих начальников (которые, само собой, вообще писать не умели), они могли быстро фиксировать информацию со стопроцентной точностью. Если взглянуть на страницу стенографических заметок, то может показаться, что перед вами иероглифы. Я представления не имею, что написано в блокноте у моей коллеги. Но она имеет, и ее карьера в журналистике весьма успешна. Никто ни разу не обвинял ее в искажении цитат, ложном толковании фактов или выдергивании цитат из контекста.

Но вообще каждый из нас рано или поздно просто вырабатывает свою собственную закодированную схему записи человеческой речи.

Когда я конспектирую слова собеседника, я не записываю абсолютно все, что слышу. Мозг постоянно оценивает, важны ли те или иные слова или их можно опустить, и записываю я только то, что важно без всяких оговорок, избегая повторений или опуская фоновые знания, которые я и так знал и которые мне не интересны.

Но: нельзя откладывать ручку и смотреть на своего визави, как будто выжидая, пока он скажет что-нибудь интересное. Если вы просто пялитесь на собеседника или улыбаетесь и киваете, ничего не записывая, он может подумать: «Неужели я такой неинтересный? Или от темы отклонился? Почему он ничего не записывает? Надо срочно что-то интересное сказать!»

Или, что еще хуже, мысли могут быть такого порядка: «Надеюсь, он сейчас понимает, что я говорю очень ценные вещи, и если он не запомнит их верно, то меня ждут большие неприятности».

Важно продолжать писать вне зависимости от того, насколько интересные вещи сообщает вам собеседник в текущий момент. Воспользуйтесь этим временем, чтобы «подчистить» заметки, сделанные выше, или быстро набросать уточняющий вопрос. Ожидая, пока мой гость закончит мысль (не самую при этом обязательную), я не кладу ручку, а дополняю конспект, сделанный ранее и состоящий пока только из ключевых слов. Придется попрактиковаться, чтобы научиться дописывать старые предложения и при этом не упускать нить разговора. Я знаю, исследования показывают, что многозадачность – это скорее миф и делать качественно больше одного дела невозможно. И я в целом с этим утверждением согласен. Но, на мой взгляд, делать два дела одновременно в течение нескольких секунд вполне реально.

Когда я конспектирую чужие мысли (в личной или телефонной беседе), я записываю фрагменты предложений. Я фиксирую существительные, глаголы и куски интересно рассказанных или действительно важных историй. Если я слышу то, что на самом деле имеет исключительную важность для меня, я прошу собеседника остановиться, говоря: «Подождите минутку. Я хочу записать эту мысль дословно». Затем я или просто записываю слова интервьюируемого в полной тишине, или прошу повторить. Обычно, когда я так делаю, собеседник улавливает мой сигнал и делает дальнейшие уточнения или еще немного углубляется в тему. Однако сделать так можно всего несколько раз за интервью, так что не промахнитесь. В противном случае весь разговор будет дергаться, как лифт, в котором нажимают кнопки всех этажей по очереди. Так он не сможет набрать достаточной скорости.

Если собеседник сказал что-то очень важное, но при этом запутанное, я иногда задаю какой-нибудь очень простой уточняющий вопрос. Я или уже знаю на него ответ, или догадываюсь, что, задав его, я подтолкну собеседника к пересказу какой-нибудь истории из жизни, не нужной мне в статье. Тем самым я выигрываю время на то, чтобы дописать ответ на предыдущий, очень важный вопрос. Если такая тактика невозможна в конкретном разговоре, я пишу на полях слово «уточнить» и возвращаюсь к этому вопросу в ходе интервью. Например, я могу сказать: «Несколько минут назад вы кое-что сказали об Н. Я не очень уверен, что понял вас до конца. Не могли бы мы вернуться к этой теме?»

Поверьте, ваш собеседник очень хочет, чтобы вы все правильно поняли. Он не будет против небольшого шага назад.

ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЁ

Интервью подошло к концу, но ваша работа не окончена. Многое зависит от того, как вы поработаете, оставшись один на один с самим собой. Вам обязательно нужно заняться своим конспектом и заполнить пробелы в предложениях. Нужно взять те самые уникальные глаголы и существительные и составить предложения, которые по смыслу будут как можно ближе к произнесенному вашим собеседником. Сделать это необходимо как можно быстрее. У вас наверняка неплохая оперативная память, но ее хватит на несколько минут, а не часов и уж тем более не дней. Так что, скажем, если вы взяли интервью у человека в офисе, быстро уединитесь в туалете, прежде чем покинуть здание, и целиком воссоздайте все предложения в своем конспекте.

Однажды произошла следующая история: я стоял посреди уборной с блокнотом в руках (не добежал даже до кабинки), в этот момент вошел мой собеседник и увидел, что я лихорадочно что-то пишу. Неловкая ситуация, честно скажу.

– Я тут пробелы решил заполнить, – сказал я, натужно улыбаясь.

Мой недавний собеседник кивнул, прошел мимо меня и уединился в кабинке. Снова неловкость.

С тех пор я завел традицию. После интервью я бегу на другой этаж и уже там уединяюсь в уборной.

Не запрещается подождать того момента, когда вы окажетесь в своей машине, и доработать конспект там, а потом уже выехать с парковки. Можно забежать в ближайшую кофейню. Чем дольше вы ждете, тем больше шансов, что упустите какую-нибудь красивую и точную метафору, важное предложение или хороший пример.

Если же вы решили сначала вернуться домой или в офис, считайте, что многое вы уже потеряли. А если вы проведете еще несколько интервью и только через несколько дней сядете за этот конспект, мне остается только надеяться, что вы застраховались на случай причинения вреда репутации.

После того как вы записали все, что нужно, от руки, я рекомендую еще один шаг: напечатайте свой конспект. Да, вы не ослышались. Сделайте конспект от руки, а потом перепечатайте его. Теперь интервью разборчиво и ясно написано, его легко можно взять с собой, когда вы поймете, как именно хотите им воспользоваться.

КАК ЛУЧШЕ ВСЕГО РАСШИФРОВЫВАТЬ ИНТЕРВЬЮ

Записывая интервью на диктофон, помните вот о чем. Расшифровка записи – занятие скучное, монотонное и весьма противное. Можете нанять кого-нибудь, чтобы избавить себя от этой необходимости (передаю привет стажерам, спасибо!), но я лично считаю, что заниматься этим нужно самому. Вы знаете, какие вопросы задавали, как человек отвечал, что это за шумы на заднем фоне. Вы не станете включать в финальный транскрипт все свои «угу» и «ага». А стажер точно не выпустит ни единого звука, потому что стажер еще не мыслит самостоятельно. Его пока еще рептилий мозг зациклен на том, чтобы слепо следовать вашим инструкциям (а они звучат так: «Расшифруй вот это»), он не способен на здравые суждения. Вы знаете, что важно, а что нет. Поэтому вы (и только вы) точно знаете, что оставить, а что выбросить без сожалений.

В процессе расшифровки интервью перед каждым писателем и журналистом встает важнейшая этическая дилемма. Нужно ли «вычищать» грамматику и построение предложений, когда вы цитируете своего собеседника? Что, если его или ее слова отдают дурным вкусом или потенциально оскорбительны? Я отвечу так, как можно ответить практически на каждый вопрос, касающийся журналистской этики.

Бывает по-разному.

Это зависит от разных факторов. Ваш собеседник умеет работать на публику? У него впервые берут интервью и впервые цитируют его в статье? Английский – его родной язык? Он ребенок? Слова этого человека способствуют закреплению вредных стереотипов? Если вы перфекционист, все эти вопросы ничего не должны для вас значить. Вы верите, что журналисты обязаны цитировать источник слово в слово. Но подобный фанатизм может выглядеть так, будто вы пытаетесь сделать из человека посмешище и подшучиваете над его манерой говорить. Если не править речь собеседника в расшифровке, кто-то может подумать, что мы смотрим на людей свысока. Но если мы все же правим ее, кто-то может посчитать нас нечестными.

Важно знать наверняка, записывал ли ваше интервью кто-то другой. Если существует вероятность, что аудиозапись появится в Сети, тогда ответ на наш вопрос однозначен: вы обязаны процитировать ровно то, что вам сказали.

Практика редактирования речи публичных людей цвела пышным цветом в годы президентства Дуайта Эйзенхауэра. Он был крайне косноязычным человеком. Оратор из него был просто никудышный. Но, если вы почитаете его цитаты в газетах, вам это в голову не придет, настолько они кажутся грамотными и содержательными. Правда, если бы вы услышали его выступления на радио, впечатления у вас, должно быть, остались бы совершенно иные.

Такие же сложности ожидали репортеров Белого дома при работе с президентами Джорджем Г. У. Бушем и его сыном Джорджем У. Бушем. Все без исключения учителя английского языка плакали горючими слезами, когда эти двое импровизировали в ответ на вопросы журналиста. Но что поделать: теле- и онлайн-трансляции получили широкое распространение и журналисты печатных СМИ больше не могут самостоятельно согласовывать подлежащее со сказуемым в дань уважения президенту.

Давайте немного задержимся на теме уважения. Может показаться, что вы пытаетесь поставить кого-то в неловкое положение, если дословно цитируете человека, который не вполне грамотно обращается с языком. Журналисты из студенческой газеты и с вебсайта университета, в котором я преподаю, когда-то любили приносить главному редактору письма от профессорско-преподавательского состава и руководящих работников, и если в них были грамматические, орфографические или синтаксические ошибки, редакторы радостно подчеркивали их, ставя пометку sic в скобки после каждой ошибки. Sic – это аббревиатура латинского выражения, означающего дословно «так в тексте». Так что, когда студенты ставили такую пометку после ошибок руководства или преподавателей, они открытым текстом заявляли читателям: «Мы знаем, что здесь ошибка, а этот придурок, как видите, нет. Представляете, какие болваны нас с вами учат?» Или что-то в этом духе. Студенты любят ставить в неловкое положение старших. Я их понимаю. В нашем деле полезно поддерживать планку ответственности за каждую букву. Но иногда такое поведение выглядит просто подло.

Цитируя кого-либо, мы обязаны продумать, чего хотим добиться. Это субъективное решение. Я больше склоняюсь к уважению, но иногда публике обязательно нужно увидеть, как именно человек ведет диалог. Например, я стараюсь использовать точные детские цитаты, потому что дети часто очень креативно подходят к ответу и их манера добавляет моей статье человечности. Вся моя история начинает звучать более подлинно.

Цитировать человека, для кого ваш родной язык таковым не является, еще сложнее. Я был бы рад использовать цитату из разговора с политическим лидером одной страны, который не очень хорошо говорил по-английски. Описывая духовное пробуждение, он сказал: «Так себя чувствовал апостол Павел, когда упал из лошади». Он сравнил опыт своей жизни с историей Павла из Деяний апостолов Нового Завета Библии, когда Павел (еще носивший имя Савла) занимался гонениями христиан, но однажды ему был голос Божий, который выбил его из седла и временно ослепил. Конечно, упал он «с» лошади, а не «из» лошади. Можно подумать, что Павел инсценировал Троянскую битву. В таких случаях можно использовать пересказ. Можно написать так: «Он сравнил свое духовное пробуждение с чудом, произошедшим с апостолом Павлом, который, по библейскому преданию, был выбит из седла и ослеплен, когда услышал голос Божий».

Что, если у человека хромает грамматика? Редактировать?

Опять же, это зависит от многих факторов.

Какой смысл цитировать дословно слова: «Я видел, как грабители поклали деньги в мешок и выбежали из магазина»? Ошибка не добавляет истории ни яркости, ни характера. Если вы пишете художественную прозу, то в ней действуют иные правила. Если вы Марк Твен, то Гек Финн и Джим могут разговаривать, как вам в голову взбредет. Но, если вы пишете нехудожественный текст, такая фраза будет выглядеть неорганично. Читателям сразу может показаться, что вы высмеиваете собеседника. И снова решение можно найти в перефразировке. Напишите хотя бы так: «Свидетели видели, как грабители сунули деньги в мешок и быстро покинули магазин».

Если же вы все-таки редактируете слова своего визави, пусть и совсем чуть-чуть, допустимо ли взять слова в кавычки и представить как цитату?

На мой взгляд, да. По-моему, допустимо исправить рассогласование подлежащего со сказуемым, добавить или убрать местоимения, особенно если цитата очень важна для материала. Однако для некоторых новостных изданий кавычки – это нечто священное. Если заключаешь цитату в кавычки, в ней не должно быть изменено ни единого слова.

Но, если в своей статье вы раскрываете глубины характера собеседника и для этого вам необходимо приводить более длинные цитаты, тогда, возможно, более органично будут выглядеть нетронутые цитаты из речи того, с кем вы разговариваете. Все зависит от целей, которые вы преследуете.

Важно отметить, что очень немногим авторам удается абсолютно точно процитировать сказанные собеседником слова, если они пользуются только своим конспектом. Когда мы берем в кавычки какое-либо высказывание, мы тем самым говорим читателю, что эта мысль очень близка к тому, что сказал наш собеседник. Читатели видят кавычки и справедливо считают, что это дословный ответ на вопрос журналиста. Но если мы не записали интервью на диктофон, то не можем гарантировать дословного изложения, только близкое к тексту.

Чувствуете, в чем проблема? Когда мы записываем за собеседником от руки, мы, скорее всего, уже редактируем его слова. Подсознательно исправляем грамматику, заменяем случайно оброненное неверное слово верным. Потом, заключая слова в кавычки, мы обычно еще раз редактируем все высказывание. Существуют самые разные способы модифицировать высказывание, чтобы человек показался умнее или глупее, а также подогнать цитату к тому смыслу, который хотим выразить.

Чаще всего мы делаем это неосознанно, стараемся тем самым сделать так, чтобы наша история легче читалась.

Если вы не верите мне и сомневаетесь, что, записывая слова за человеком, очень легко изменить их смысл, возьмите десятиминутное интервью у кого угодно и тщательно законспектируйте сказанное. Но одновременно запишите разговор на диктофон. По окончании интервью расшифруйте свои записи, чтобы получились полные цитаты. А затем сравните их с тем, что записалось на диктофон.

Что бы вы ни выбрали, записывать свои интервью на диктофон или нет, в любом случае помните урок Джанет Малкольм и готовьтесь защищаться. Хорошо фиксируйте разговор, обдумывайте, для чего вам нужна та или иная цитата, и не доверяйте одной только памяти, как Трумен Капоте.

10

Термины, которые вам необходимо запомнить

Мы все ими пользуемся, но что они означают?

Когда мне позвонили из The New York Times и попросили отправиться на место массового убийства, я оставил записку жене и детям и выехал в направлении к северу от Сан-Диего. Городок носил название Ранчо Санта-Фе. Это самый богатый город в округе Сан-Диего. Здесь особняки раскиданы на весьма и весьма комфортном расстоянии друг от друга, а не теснятся впритык, как где-нибудь в Ла-Холье. В домах Ранчо Санта-Фе есть конюшни, рядом располагаются поля для гольфа, и многие улицы вообще не имеют разметки. Если вы не знаете точно, как проехать, скорее всего, вам тут не место.

Адреса мне в редакции не дали, поэтому я просто поехал наугад, надеясь разобраться на месте. Сначала я остановился у пожарной части и спросил там. О сервисе «Помогите журналисту» здесь никто не слышал. Но по дороге к своей машине я заметил в небе вертолет с ярким прожектором. Он даже не кружился, а просто завис на месте.

Я ехал по улицам без названия, наблюдая за вертолетом и надеясь, что смогу найти дорогу назад, и наконец приблизился к нужному мне дому. Его явно выдавало скопление полицейских машин и мигалок. Я припарковался и отправился к тому месту, которое с воздуха освещал прожектор. Несколько раз меня останавливали полицейские, но журналистское удостоверение, как всегда, помогло мне пробраться за желтую сигнальную ленту. По дороге к месту преступления я спросил нескольких встретившихся мне людей, что случилось, но в ответ услышал только загадочные обрывки фраз о «массовом убийстве», «невидимом космическом корабле» и «комете Хейла – Боппа».

Подойдя к дому, я увидел заместителя шерифа, охранявшего входную дверь. Я представился и спросил его, не мог ли бы он рассказать мне, что произошло.

– Нет, сэр, не могу, – ответил он.

– В этом доме погибли люди? – спросил я.

– Я не имею права давать комментарии, сэр.

Он смотрел прямо перед собой, не устанавливая со мной зрительный контакт. Прямо как гвардеец у Букингемского дворца.

– Я слышал, здесь произошло что-то вроде массового убийства. Это так?

– Я не имею права давать комментарии, сэр.

– Тела все еще внутри?

– Я не имею права давать комментарии, сэр.

– Могу ли я попасть внутрь и осмотреться?

– Если вы попытаетесь это сделать, сэр, я вас арестую.

– То есть это место преступления и вы не можете рассказать, что случилось?

– Не могу, сэр.

Что ж, аплодирую стоя такому умению не выходить из образа!

И тут меня осенило. Я знал заместителя шерифа, который работал в этой части города.

– Где, как вы думаете, я могу найти… – И я назвал имя знакомого.

Охраняющего дверь молодого человека слегка передернуло, и он на секунду задержал на мне взгляд. Затем он снова застыл и продолжил смотреть прямо перед собой.

– Можете попробовать позвонить ему домой, сэр.

Я вернулся в машину и позвонил заместителю шерифа домой. Снял трубку он сам.

– Я прибыл в дом в Ранчо Санта-Фе по заданию The New York Times, – сказал я. – Вы здесь были?

– Да.

– Что произошло?

– Я не могу вам рассказать.

– Почему вы сейчас не на месте?

– Пришлось заехать в больницу.

– Ого. Почему?

Долгая пауза.

– Мы подумали, что в воздухе дома еще что-то осталось, нужно было проверить.

– Подождите… Вы были внутри?

– Я обнаружил тела.

Теперь настала моя очередь сделать долгую паузу.

– Вы в порядке?

– Да, со мной все хорошо.

Еще одна долгая пауза.

– О скольких телах идет речь?

– Несколько десятков.

– От чего они умерли?

– Это мы и пытаемся понять. Послушайте. На самом деле мне нельзя с вами об этом разговаривать.

– Конечно. Понимаю. А когда с вами можно об этом поговорить? Я хотел бы услышать о том, что вы видели. Могу приехать к вам домой, если так будет удобнее.

– Нет. Вашим источником я сейчас быть не могу.

– Ясно. Понимаю. А с кем еще я могу поговорить, кто знал бы ситуацию так же хорошо, как ее знаете вы?

Долгая пауза.

– Давайте встретимся у участка рано утром, в самом начале рабочего дня. Только внутрь не заходите. Припаркуйтесь в самом дальнем углу парковки.

Я повесил трубку и пошел обратно к дому, где произошла трагедия. Теперь там было еще больше полицейских. И репортеров. На место прибыл шериф и собрал вокруг себя представителей прессы и телевидения, чтобы сделать заявление. Он сообщил, что в доме произошло массовое самоубийство. Тридцать девять человек лишили себя жизни, чтобы подняться на невидимый космический корабль пришельцев и отправиться вслед за кометой Хейла – Боппа. Движение называло себя «Врата рая».

До самого позднего вечера я опрашивал соседей, продавцов местных магазинов, полицейских, религиозных лидеров и судмедэкспертов и работал с другими членами команды The New York Times, которые прибыли на место из лос-анджелесского бюро. Они забронировали номера в ближайшей гостинице и сделали из них импровизированный штаб.

На следующий день рано утром я приехал к участку и припарковался так, как мне сказал сделать мой знакомый. Я вышел из машины, и он вышел из здания мне навстречу. Одет он был в гражданское. Жестом он предложил мне пройти в противоположную от участка сторону.

– Давайте прогуляемся, – сказал он, догнав меня.

Я спросил, как он себя чувствует и почему не в униформе. Он сказал, что чувствует себя нормально, но его коллеги пока не хотят, чтобы он возвращался на место событий, потому что не знают точно, как погибли участники движения «Врата рая». Может быть, какое-то вещество было распылено через вентиляцию? Что бы это ни было, следов насилия или крови обнаружено не было. Причины смерти пока оставались загадкой.

Когда мы отошли на солидное расстояние от участка, мой знакомый сказал:

– Вот что вы должны знать, работая над репортажем. Запомните: вам нельзя меня цитировать или вообще признаваться, что у вас есть источник информации в управлении шерифа. Но я очень хочу, чтобы репортаж был как можно более четким. Если кто-то начнет спекулировать и все неправильно поймет, это сильно усложнит нашу работу.

За следующие полчаса, пока мы гуляли, он рассказал мне, какими данными располагает – и не располагает – следствие и в чем некоторые репортеры были чрезвычайно далеки от истины.

Так по утрам мы встречались в течение нескольких следующих дней – и детали случившейся трагедии все разрастались, чтобы в конце концов ошеломить целый свет.

Он этого термина не знал, но в журналистских кругах такой вид разговора называется разговором «для справки». Он вводил меня в курс дела, направлял мои действия, даже критиковал, когда мы что-то неправильно понимали. И я ни в коем случае не имел права выдавать не то что его участия, но даже существования на Земле такого источника информации.

В более локальном масштабе тот мой знакомый стал моей «Глубокой Глоткой», то есть секретным информатором Боба Вудворда в стенах американского правительства во времена, когда газета The Washington Post работала над разоблачением Уотергейтского скандала. Его имя было раскрыто только несколько десятилетий спустя. «Глубокую Глотку» на самом звали Марк Фелт, и он служил в ФБР. Личность осведомителя была известна только Вудворду, Карлу Бернстайну и редактору газеты Бену Брэдли. Приблизительно через десять лет после «Уотергейта» я через общего друга познакомился с Брэдли. Тот общий друг представил меня как журналиста и профессора кафедры журналистики, и Брэдли широко улыбнулся мне и своим хрипловатым голосом произнес: «Рад познакомиться с вами и с удовольствием отвечу на все ваши возможные вопросы – кроме одного!» Личность Фелта он держал в секрете до 2005 года, на протяжении 30 лет, до тех пор, пока сам Фелт не открылся и не признался, что именно он был информатором Вудворда.

Если мой осведомитель последует примеру Марка Фелта, то он откроется только через несколько лет.

Каждому, кто работает над сложной темой, требуется человек, который может поговорить с ним «для справки». Это особенно важно для журналистов, но понять это важно любому, кто хочет научиться разговаривать с экспертами по какому-то вопросу. Социальные работники, юристы, специалисты отдела кадров, представители службы поддержки, – всем, кому по долгу службы необходимо уметь общаться с людьми, нужны те, кто способен ввести их в курс дела, дать обратную связь и подтолкнуть в нужном направлении – как бы из-за кулис.

В журналистике существуют специальные термины, описывающие вот такие «интервью перед самими интервью»: «для справки», «без ссылки на источник», «не для записи» и «для записи». Нам всем кажется, что интуитивно мы понимаем значение этих терминов, но в реальности каждый понимает их по-разному. Я читал статью, в которой один писатель пытался разобраться в этой путанице. Он спросил пятерых репортеров The Washington Post, что означает каждый термин, но все пятеро дали совершенно разные определения.

Я собираюсь объяснить, что кроется за каждым термином, в соответствии с тем, чему меня учили в университете, и тем, что я узнал на практике, будучи писателем и журналистом. Однако вот что важно отметить: не имеет особого значения, согласны вы с моими определениями или нет. Самое главное, чтобы вы и ваш собеседник понимали эти термины одинаково. Так что, прежде чем согласиться поговорить с кем-то «для справки», удостоверьтесь, что вы оба представляете, что скрывается за этим понятием.

РАЗГОВОР «ДЛЯ СПРАВКИ»

Когда я разговариваю с кем-то «для справки» или «для информации», я прошу человека ввести меня в курс дела по какому-то определенному поводу. При этом мне не нужны конкретные формулировки, которые я мог бы процитировать в своей статье. Я просто разговариваю с тем, кто лучше меня осведомлен по определенному вопросу и готов поделиться со мной своими важными знаниями. Этот человек может также дать мне совет по поводу того, кто подойдет на роль собеседников «для записи».

Такие разговоры «для справки» чрезвычайно важны. Несмотря на то что они служат единственной цели – ввести вас в курс дела, вам все-таки придется как следует подготовиться. Сам разговор может быть более неформальным, чем обычное интервью, но это не значит, что вы можете спрашивать у своего собеседника о разнице между акциями и облигациями. Об этом вы и сами можете прочитать. Но вы можете задать этому человеку вопрос, почему в определенной экономической обстановке лучше инвестировать во что-то одно из них.

Однажды я готовил большой материал в важную газету на тему коренных американцев, проживающих на границе США и Канады и издающих свою весьма известную газету. Помимо чтения всех старых номеров этой газеты, что я смог найти, я поговорил с несколькими коренными американцами, вовлеченными в социальные процессы, о которых писали в этой газете, чтобы оценить ее популярность, охват и то, насколько люди ей доверяют. Если бы я почувствовал, что в статье будет лучше процитировать кого-то из своих собеседников, я бы снова обратился к ним чуть позже и попросил бы разрешения. Но, поскольку я просто пытался понять свой собственный угол зрения как автора статьи, я задавал им общие вопросы о том, что они знали о газете и о чем, по их мнению, мне нужно просить редакцию, когда я на несколько дней поеду к ним на границу.

Разговаривая с кем-то перед основным интервью, мы получаем идеи, которые раньше не приходили нам в голову. Я часто спрашиваю: «Если бы вы разговаривали с тем-то и тем-то, что бы вы у него/нее спросили?» Это не означает, что вы непременно используете эти предварительные разговоры в своем материале. Но с их помощью вы придаете ему определенную форму. Подобные разговоры «для справки» крайне важны для любого журналиста.

Но повторюсь: из определения такого рода интервью следует, что буквально использовать в материале то, что вам рассказали, нельзя. С помощью собранной таким образом информации вы можете выбрать направление исследования или подтвердить ее во время других интервью, но использовать эти сведения в открытую вы не имеете права.

Например, я однажды работал над статьей об одной рок-н-ролльной группе и на этапе предварительных интервью узнал, что один из участников имеет серьезные проблемы со здоровьем. Источник рассказал мне это «для справки», так что я не мог использовать эти сведения в своем материале. Но вот что я придумал. Во время интервью с этим парнем я сказал: «Удивительно, что вы, ребята, ведете такой веселый образ жизни и умудряетесь сохранить здоровье. Откуда такая живучесть?» Это целенаправленный вопрос. Я, разумеется, уже знал, что как раз живучесть музыканта и находится под вопросом. И уже после того, как он сам сказал, что на самом деле у него есть проблемы со здоровьем, и довольно подробно остановился на них, я смог включить эти сведения в свой материал. Не уверен, что мне в голову пришло бы задать такой вопрос, если бы меня заранее не предупредили о состоянии здоровья участника группы.

Может быть, это звучит слишком запутанно, но мы позволяем фоновой информации формировать наши вопросы даже тогда, когда мы не работаем над статьей. Если вы знаете, что ваш друг или подруга с кем-то встречается, но рассказавший вам этот секрет человек взял с вас обещание не выдавать его, вы, скорее всего, скажете этому другу или подруге: «Так что, ты с кем-нибудь встречаешься?» Вы уже знаете ответ, потому что провели разговор «для справки», но теперь вы можете задавать уточняющие вопросы.

В каком-то смысле я всегда делаю такие предварительные интервью «для справки». Я постоянно работаю над какими-нибудь историями и всегда обдумываю то, что пишу. Например, если я ужинаю с друзьями, меня могут спросить, над чем я работаю, и я честно им отвечаю. Потом я спрашиваю, что им хотелось бы знать по моей теме и что они сами бы спросили у человека, с которым мне предстоит общаться.

Ответы не всегда полезны, но использование коллективных ресурсов (или назовите этот процесс любым другим словом, будь то неформальный опрос или приятельские расспросы) может подарить вам мысль, которая прежде даже в голову вам не приходила. Чаще всего мне помогает упомянуть тему в компании друзей. Они мгновенно находят в ней нечто привлекающее их внимание. Мне нередко приходят статьи, расшифровки речей, интервью, ссылки и тому подобное – с припиской: «Ты за ужином упоминал этот вопрос. Мне попалась на глаза эта газета, и я сразу подумал о тебе». Иногда подобная помощь чрезвычайно полезна для дела. У вас как будто бы спрятана небольшая группа исследователей в заднем кармане.

Однако, используя таким образом коллективные ресурсы, нужно быть аккуратным. Далеко не всегда то, что говорят вам другие, справедливо использовать даже только «для справки». Расскажу один пример. Мы с женой тогда были женаты два года, и я только начинал свой путь к карьере журналиста. Она работала в регистратуре крупной клиники. Однажды вечером мы ужинали в ресторане, рассказывали друг другу, как прошел день, и она начала рассказывать об одном пациенте, который обратился к ней по поводу проблемы со страховкой. Та клиника в течение какого-то периода времени делала операции по хирургической коррекции пола, и делала это втайне от широкой общественности. Проблема этого конкретного пациента состояла в том, что он начал трансгендерный переход и действие его страховки было приостановлено. Он оказался в ситуации, когда дальше платить не может. Клиника ждала оплаты, пациент не мог ее производить без действующей страховки, страховая компания отказывалась ее возобновлять, и поэтому в клинике пациенту заявили: «Дайте нам знать, когда вы сможете оплатить остальные процедуры, и тогда мы завершим начатое».

Когда жена рассказала эту душераздирающую историю, я заметил на себе ее странный взгляд. Потом она посмотрела на стол передо мной и прищурилась. Меня это насторожило. Оказалось, пока она рассказывала мне эту историю, я, видимо, отодвинул в сторону тарелку и начал писать на салфетке. Клянусь, я этого не осознавал. У меня просто включился журналистский инстинкт. В том, что рассказывала жена, были все элементы хорошей истории, которым меня научили на факультете журналистики: конфликт, воздействие, доступность, вневременной характер событий, новизна и потенциальный интерес аудитории. Идеальная история.

Жена моя тем не менее отнеслась к ситуации совершенно иначе.

– Что это ты делаешь? – спросила она.

– Потрясающая история! Как ты думаешь, я смогу поговорить с пациентом?

Ужас. И еще сильнее прищурилась.

– Нет, с пациентом поговорить ты ни за что не сможешь! Это был приватный разговор между клиентом и его личным консультантом в клинике! Ты разом нарушишь все правила конфиденциальности и этики. Он тут же поймет, откуда ты обо всем узнал, меня немедленно уволят, и клиника будет обязана выплатить ему штраф за нарушение права пациента на неприкосновенность его личной жизни. Ты совсем с ума сошел?

Сошел с ума? Нет. Немного туповат? Возможно. Понятия не имею об отношениях между супругами? Абсолютно точно.

– Более того, – продолжала моя жена, и глаза ее становились все уже, – мы с тобой просто разговариваем за ужином. Нельзя же конспектировать разговоры за ужином. Мы же с тобой не на работе, это частный разговор. Я не один из твоих источников информации. Я твоя жена.

Она вырвала у меня салфетку и порвала ее на мелкие кусочки.

Это был хороший урок для меня – как для супруга и как для журналиста. Жаль только, что я не успел сфотографировать салфетку прежде, чем она ее порвала.

Но честно признаюсь: я придумал, как использовать полученные в том разговоре фоновые знания и сделать из них хорошую статью.

На следующий день я начал читать разные источники по этой теме и узнал, что для того, чтобы начать трансгендерный переход, человек обязан получить одобрение психиатра. Мы жили в небольшом городке, так что я начал обзванивать всех психиатров одного за одним. Моя легенда была приблизительно такой:

«Я сейчас работаю над статьей обо всех этапах, которые проходит человек, решившийся на операцию по коррекции пола. Насколько я понимаю, психиатр в этот процесс тоже вовлечен, – говорил я. – Не могли бы вы рассказать мне, в чем заключается ваше участие и на что вы обращаете внимание, прежде чем дать свое согласие на проведение процедур?»

Первые несколько психиатров сообщили, что никогда с подобными пациентами не сталкивались и не хотели теоретизировать.

Но во время очередного звонка психиатр на другом конце провода вдруг сказал:

– Вы же знаете, что такие операции проводят у нас в городе, да?

– Правда? – делано удивился я. – И вы как-то принимаете участие в судьбе этих пациентов?

– Да.

– А можно мне поговорить с вами по этому вопросу?

Когда мы встретились, я ничем не выдал, что знаю о пациенте, у которого возникли проблемы со страховкой, но задал вопрос, покрывает ли страховка весь спектр медицинских услуг, необходимых для успешного завершения процесса коррекции пола.

– Должна, – ответил мой собеседник. – Но сейчас в клинике есть один пациент, у которого возникли неприятности со страховой компанией, и они пока не разрешены.

Мы поговорили об этих «неприятностях» в самых общих чертах. Я спросил, позволит ли он мне поговорить с этим пациентом, и получил вполне предсказуемый ответ: «Разумеется, нет». Но я должен был попытаться.

Таким образом, написанный мной материал был вовсе не о том пациенте, попавшем в чудовищное положение, а скорее о том, как добиться разрешения на подобную операцию и как работает (или не работает) медицинская страховка в подобной ситуации. Моя статья только косвенно касалась судьбы человека, о котором рассказала моя жена.

Тот разговор за ужином стал чем-то вроде интервью «для справки». Я не упомянул ее имя и ничем не выдал ее участия в создании статьи, но именно она ввела меня в курс дела, и в результате разговора с ней я смог раздобыть новые важные факты.

А еще она дала мне понять, какова разница между разговором «для справки» и обычной беседой супругов в конце рабочего дня. Прошло больше 40 лет, а она до сих пор иногда начинает фразу со слов: «То, что я сейчас скажу, использовать нельзя» – и заставляет меня посмотреть ей прямо в глаза и пообещать, что я не буду сейчас работать, а просто послушаю увлекательную историю.

Случается, что история эта по-настоящему колоритна, и, если я чувствую, что жена поймет, что я шучу, я выискиваю обрывок бумаги и начинаю за ней записывать. Но потом нигде не использую эти данные. Или по крайней мере использую так, чтобы никто не смог понять, что это она навела меня на мысль.

«БЕЗ ССЫЛКИ НА ИСТОЧНИК»

Выражение «без ссылки на источник» означает, что я имею право воспользоваться информацией, полученной в интервью, дать точную цитату, но не могу конкретно указать, от кого она была получена, и даже намекнуть читателю, кто мог быть источником.

Интервью, в котором нельзя сослаться на конкретное лицо, полезно, но в ограниченном смысле. Оно демонстрирует читателю, что вы располагаете информаторами, которые хорошо осведомлены по определенному опросу, и что у вас есть основания им доверять. Но одного того факта, что вы им доверяете, вовсе не достаточно, чтобы им стала доверять широкая общественность.

Есть разные причины, почему люди чем-то делятся с журналистом, но хотят остаться инкогнито. Например, запретить публично высказываться по какому-либо вопросу им может их работодатель. Их может искренне взволновать какой-то вопрос, они могут решить, что об этом должны знать все, но при этом испугаться за свое здоровье или безопасность. Возможно, они просто хотят помочь вам, но боятся, что их начнут ассоциировать с этой темой. А может быть, они вообще преследуют свои корыстные цели.

Говоря об интервью для получения информации «без ссылки на источник», мы в первую очередь имеем в виду анонимные источники. Это существующая с давних времен важная практика в политической – да и не только в политической – журналистике, отражающей общественные интересы. Когда президент не хочет, чтобы широкая общественность знала о чем-то, скажем – чисто гипотетически – о готовящейся секретной бомбардировке одной южноазиатской страны, и лица, напрямую связанные с Белым домом, считают, что американская общественность просто обязана знать – и это снова чисто гипотетически, – что мы ведем тайную, неправомочную войну, в которой нельзя победить, но которая стоит США тысяч жизней и миллиарды долларов американских налогоплательщиков, эти лица могут связаться с репортером и рассказать о планах правительства. Они могут открыть журналисту часть информации при условии, что он сохранит в тайне личность информатора. В принципе они могут даже десять тысяч страниц отсканированных документов ему по пути закинуть.

Это называется утечкой информации. Президенты их не выносят (хотя сами иногда могут быть в этом замешаны) и все до одного заявляют, что будут изо всех сил с ними бороться. Ричард Никсон даже называл группу своих приспешников «сантехниками», потому что они не давали произойти утечкам информации из администрации.

Утечки информации – признак правильно работающей демократии. Иногда только с их помощью удается предупредить население о происходящем в стране. Они часто обеспечивают прозрачность действий, которые кто-то хотел держать в строгой тайне. Они являются способом напомнить властным структурам о возложенной на них ответственности. Ситуации, при которых некоторым хочется скрыть часть информации, бывают самыми разными: сексуальные домогательства, загрязнение воздуха и воды, тайная бомбежка чужой страны, продажа товаров, повышающих вероятность раковых заболеваний, и прочее. На кону стоит финансовая выгода и репутация. Но, если информацию не обнародовать, на кону могут оказаться и жизни других людей.

Возможны ли злоупотребления информацией, полученной путем утечки, и есть ли опасность в использовании анонимных источников? Конечно. Конкуренты используют утечки, чтобы дискредитировать товары, продукты и даже политические программы. Репортерам необходимо быть крайне бдительными, когда они заходят в область анонимных источников. Одна из проблем анонимных источников и заявлений «без ссылки на источник» состоит в том, что люди очень часто не доверяют им. Читатель или зритель задается вопросом: «Откуда мне знать, что репортер просто сам это все не выдумал и не сослался для вида на какой-то неизвестный анонимный источник?» Вполне резонный вопрос.

Я имел разговор с редактором одной новостной организации в Мексике, которая широко известна довольно агрессивным освещением деятельности наркокартелей и случаев коррупции среди членов правительства. Эта организация постоянно использует анонимные источники. На самом деле это единственный способ получить сведения для их жестких и откровенных материалов.

– Как вы можете быть уверены, что ваши анонимные источники говорят правду? – спросил я.

– Мы сверяем информацию как минимум с тремя другими источниками, незнакомыми с первым анонимным источником, предоставившим свой комментарий, – ответила редактор. – Это наша принципиальная позиция, иначе мы никогда не публикуем сведения, которые сообщил нам человек, чьего имени нельзя назвать.

В редакции этой газеты на стене комнаты для переговоров висит замечательная цитата, распечатанная крупными буквами: «Лучше остаться без материала, чем без доверия читателей». Так и просится на татуировку.

В Associated Press правила использования анонимных источников более конкретны:

1. Материал – это информация, не мнение, не предположение, и это абсолютная ценность.

2. Эту информацию нельзя получить иными способами – только при условии анонимности источника.

3. Источник надежен и находится в положении, позволяющем ему получить точные сведения.

Время от времени я сам пользуюсь анонимными источниками. Но только после того, как очень постараюсь убедить своего информатора дать разрешение на раскрытие его или ее личности. Иногда они соглашаются поговорить со мной только при условии, что они останутся инкогнито. Я соглашаюсь на эти условия лишь после обсуждения преимуществ разговора «для записи». Но даже тогда, начиная работу над самой статьей, я еще раз прошу человека подумать. Иногда источники меняют свое решение. Я постоянно веду переговоры, не отчаиваясь после первого отказа. Однако в конце концов остаюсь верным договоренности, если источник не готов открыться.

Многие новостные организации придерживаются принципа никогда не использовать анонимные источники. Но и им иногда приходится их использовать: «Только если сама история служит оправданием и нет никакого иного способа поделиться с общественностью этой важной для всех историей более заслуживающим доверия способом». Такой политики придерживаются даже студенческие СМИ в университете, в котором я преподаю. Но, для того чтобы избежать обвинений в том, что мы публикуем выдумки, нам приходится не забывать о правиле Бена Брэдли[70]. Оно звучит так: если молодой журналист хочет обратиться к анонимному источнику, он обязан сообщить своему собеседнику, что его личность будет известна еще одному человеку. Им может быть либо главный редактор газеты, либо я, куратор направления журналистики.

Случается так, что студенческая газета сообщает какой-то факт, не называя источник, и руководство университета требует сообщить, кого конкретно процитировали в статье. Или, например, обвиняют юного журналиста в том, что он все придумал. Я в таких ситуациях с полной уверенностью сообщаю, что этот человек на самом деле существует и что я знаю, кто это. Но раскрыть его личность не могу.

Боже, храни мой бессрочный контракт с университетом!

И все же читатели и зрители обычно не любят ссылок на анонимные источники. К ним нужно прибегать разве что эпизодически и только в том случае, если рассказать очень важную историю иначе нет никакой возможности.

Не забывайте, что анонимные источники тоже имеют личный интерес. Иногда он состоит в том, чтобы защитить себя и свою частную жизнь, например, если тема статьи связана с деятельностью преступной группировки, абортами, самоповреждением, криминальной активностью или тем, что может повлиять на отношение общества к лицу, дающему комментарий. Но часто личный интерес бывает более корыстным. Иногда источник сообщает вам информацию, потому что считает какое-то явление несправедливым или лицемерным и хочет, чтобы об этом узнали все. Но чаще всего он просто с чем-то не согласен и хочет обнародовать, чтобы причинить кому-то вред.

Я уже упоминал выше, что однажды работал над статьей о борьбе за место окружного прокурора. В одной части я описывал якобы имевшую место атмосферу частых сексуальных домогательств. Одна женщина, заместитель окружного прокурора, сказала буквально следующее: «Как еще женщина могла разбить стеклянный потолок, если не в горизонтальном положении?» Она сказала, что воспользоваться цитатой я мог только в том случае, если не раскрою ее личность. В том случае я был готов заплатить такую цену. Речь шла о мощной цитате, отражающей отношение женщин к атмосфере вульгарности, царившей в офисе. Поверили ли мои читатели, что эти слова сказал реальный человек? Надеюсь, потому что я лично знаю, кто ее сказал. Но вы (и ваш источник) теряете часть доверия, когда швыряете в читателя громкую цитату, а сами прячетесь за маской анонимности.

Хороший репортер делает все возможное, чтобы информатор согласился открыться. На кону оказывается доверие к статье и журналисту, и давайте будем честны: заслуженное доверие и объективность – единственное, что репортер может предложить своей аудитории. Предоставлять сведения может любой болван, умеющий писать и говорить (и сведения при этом могут быть достоверными и не очень, спасибо, Алекс Джонс!). Вы должны предоставлять информацию, которой будет доверять ваш читатель. Это ваш товар. И анонимные источники ставят его под удар.

Использование анонимных источников может повлечь за собой и юридические проблемы. Известно несколько случаев, когда суд обязывал репортеров называть свои источники несмотря на то, что репортеры заверяли своих информаторов, что их анонимности ничего не угрожает. Джудит Миллер из The New York Times в 2005 году провела в тюрьме 12 недель за отказ раскрыть свой источник, что было расценено как факт неуважения к суду. Ее выпустили на свободу только после того, как ее информатор дал свое согласие на обнародование его личности. Репортеров редко отправляют в тюрьму за защиту личности источника, но все-таки это случается. И в этом состоит еще одна причина идти на все, чтобы уговорить источник раскрыть себя.

Иногда это просто невозможно. Фильм «Ничего кроме правды» (Nothing but the Truth) снят по мотивам дела Джудит Миллер. Не переживайте, я обойдусь без спойлеров, но, посмотрев фильм, вы поймете, почему героиня Кейт Бекинсейл ни при каких условиях не могла раскрыть личность своего информатора.

В большинстве штатов приняты законы, освобождающие журналиста от обязанности раскрывать источники конфиденциальной информации, но на федеральном уровне таких законов еще нет, так что, если дело попадает в федеральный суд, сослаться на него вам не удастся[71]. Но даже если дело происходит в штате, в котором такой закон принят, нет стопроцентной гарантии, что вам удастся сохранить статус инкогнито для своего источника. Иногда Первая поправка к Конституции США, запрещающая посягательства на свободу прессы, вступает в прямой конфликт с Шестой поправкой, устанавливающей право на справедливый суд. Что, если судья убежден, что единственный способ обеспечить человеку это право заключается в том, чтобы узнать, откуда конкретно вы взяли информацию для своей статьи?

Для меня это по-настоящему больное место. Такое больное, что я даже испытал удовольствие, когда меня практически освистали на конференции по журналистике и праву, когда я выступал по этой самой теме во время тематической дискуссии. Мы спорили, есть ли у журналистов право отказать суду в раскрытии личности своих информаторов. Много лет я рекомендовал журналистам, у которых судья требует информацию, которую они пообещали держать в секрете, отвечать суду нечто в духе: «Ваша честь, руководствуясь Первой поправкой к Конституции и законом штата, освобождающим журналиста от обязанности раскрывать источники конфиденциальной информации, я при всем уважении отказываюсь раскрывать эти сведения». Адвокаты, разумеется, считают, что если у вас есть информация, которая может помочь им выиграть дело, то они должны получить к ней доступ.

– Давайте поговорим напрямик, – сказал я адвокатам на этой конференции. – Чтобы стать адвокатом в этой стране, человеку приходится сдавать сложные вступительные экзамены, учиться на юридическом факультете, сдавать выпускные экзамены, за которыми следует еще более сложное испытание, а именно квалификационный экзамен на присвоение статуса адвоката, так ведь? Вы тратите огромные деньги, залезаете в долги, чтобы какая-то комиссия заявила, что теперь вы имеете право заниматься адвокатурой в этом штате. Если вы в чем-то напортачите, вас исключают из этого клуба, потому что вы не соответствуете этим исключительно высоким стандартам.

Присутствовавшие на конференции адвокаты понимали, что их пытаются как-то поддеть, поэтому они все как один взглянули на меня с деланой скукой, как будто бы говоря: «Ну, выкладывай уже, что хотел сказать».

– Однако в этой же стране, – продолжил я, – практически каждый, кто хочет осветить какое-то событие, опубликовать любую информацию, может назваться журналистом. Им не понадобится никакая лицензия, не придется сдавать никакой экзамен, угождать никакой комиссии, учиться в колледже. А еще им всегда мало платят, особенно в сравнении с адвокатами.

И ведь довольно часто адвокаты работают в фирмах, в которых имеются расследователи, то есть группы людей, специально нанятые за немалые деньги для того, чтобы копаться в архивах, производить слежку, копать, копать и еще раз копать. И при этом вы мне говорите, что ваша команда, при всем опыте, профессионализме, блестящем образовании, ресурсах и помощниках, постоянно в своей работе зависит от журналиста? Вам должно быть стыдно за себя. Вам бы нужно научиться докапываться до истины самим.

Спорно, я знаю. Думаю, вы не удивлены тому, что в ответ на эти слова аудитория адвокатов начала шептаться и свистеть. Даже мои коллеги-журналисты подняли брови, как бы говоря: «Будь аккуратнее по дороге домой. Проверь тормозную жидкость».

Но смысл в том, что закон, снимающий с журналиста обязательство раскрывать источник конфиденциальной информации, никогда не гарантирует ему стопроцентной защиты. В деле могут быть затронуты еще чьи-то права, и судье в конечном счете придется выбирать, кому в конкретный момент больше нужна защита. Я лично не сомневаюсь, что о правах журналистов тоже нельзя забывать, и ими ни в коем случае нельзя злоупотреблять расследователям и юристам, которые должны лучше выполнять свою работу.

Обещая кому-либо хранить в тайне его или ее имя, мы хотим быть уверены, что сможем выполнить свое обещание. Помните, что доверие – это все, что у вас есть.

«НЕ ДЛЯ ЗАПИСИ»

Из всех выражений, которыми пользуются репортеры и их осведомители, самым запутанным и проблематичным, пожалуй, можно назвать понятие «не для записи». Я сам, бывало, произносил эту фразу, когда у меня брали интервью. Другие произносили ее, когда интервью у них брал я. «Можно сказать вам кое-что, но не для записи?»

Но знает ли кто-нибудь, что эта фраза означает на самом деле?

Я расскажу вам, чему учили меня самого, что я знаю по опыту и чему учу своих студентов. Понятие «разговор не для записи» означает одно: кто-то сейчас что-то вам расскажет, но использовать эти сведения в своей статье нельзя. И точка. На них нельзя ссылаться, как вы сделали бы в случае разговора под грифом «использовать без ссылки на источник». Нельзя обмолвиться, мол, «источник подтвердил…». Не-а. Нельзя – и все.

Часть споров возникает вокруг того, можно ли использовать полученные «не для записи» знания, найдя кого-нибудь другого, кто готов взять эти слова «на себя». К такой договоренности можно было бы применить термин «для справки». Человек, рассказавший вам что-то «не для записи», доверился вам, и, если вы согласны не использовать эти сведения, ваша профессиональная этика не должна позволить вам нарушить обещание. Если вы его нарушите, у вас потенциально могут возникнуть и неприятности с законом, о чем я расскажу чуть ниже.

А я еще раз повторюсь: использовать эти сведения запрещено.

Вы можете спросить, зачем кому-то сообщать журналисту нечто «не для записи»? Это замечательный вопрос. И к тому же зачем журналисту соглашаться выслушивать то, что никак нельзя применить в работе над статьей?

Я знаю некоторых журналистов, которые, стоит собеседнику сообщить о своем желании рассказать что-то «не для записи», тут же прерывают его словами: «Нет. Вы сейчас разговариваете с репортером. Если вы что-то говорите, я автоматически получаю право записывать и использовать эту информацию. Если не хотите, чтобы я ее использовал, не стоит мне ее сообщать».

Когда я работал над статьей в The New York Times, описывая ситуацию с гибелью культуры печатной прессы в Сан-Диего (в городе за три месяца из трех газет-конкурентов осталась только одна), мне довелось сидеть через стол от одного из главных редакторов, и он пытался донести до меня, что Сан-Диего не такой уж крупный город для подобной конкуренции.

Меня его аргументация не впечатлила, поэтому я начал на него давить и расспрашивать, почему, по его мнению, к Сан-Диего по-прежнему относятся как к какому-то глухому захолустью. Он начал сыпать банальностями об устройстве города, но я аккуратно прервал его:

– Вы рассказываете о том, что было десятилетия назад. Почему же он до сих пор производит впечатление города, который никто не принимает всерьез?

Он задержался на мне взглядом чуть дольше положенного и наконец сказал:

– Отложите в сторону ручку.

После чего он поведал мне такое о городских властях, что могло быть известно только инсайдеру. Это многое объясняло.

Затем он сказал:

– Теперь можете снова взять ручку.

Когда интервью окончилось, я снова вернулся к той самой изобличительной речи.

– Что из этого я могу использовать в статье? – спросил я.

– Ничего. Я все это рассказал только для того, чтобы вы поняли, почему этому городу не светит ничего хорошего.

Если бы я нарушил свое слово и воспользовался этими сведениями (даже не ссылаясь на источник), мой собеседник сразу бы все понял, и это означало бы конец наших отношений. Для меня он был кем-то вроде ментора, я ценил наши взаимоотношения и не хотел ими рисковать.

Но что, если человек бы мне не нравился и мне не было бы дела до того, в каких мы останемся отношениях? Можно ли в таком случае нарушать свое обещание? Конечно нет. Помните слоган, который можно набить как татуировку? Лучше остаться без материала, чем без доверия читателей. Вы журналист, и все, чем вы располагаете, – это доверие не только читателей, но и источников. Друзья – это не те, кому вы можете доверять только время от времени. То же самое можно сказать и об отношениях с вашими информаторами. Вам либо доверяют, либо нет. Я говорю отчасти как прагматик, но еще мне важно, чтобы мое слово имело какой-то вес. Если я сказал, что не буду использовать полученные сведения, я не буду этого делать.

Нарушение обещания может грозить серьезными неприятностями с законом. Вот какой случай произошел в 1980-х годах в Миннесоте. Дэн Коэн, руководитель предвыборного штаба кандидата на должность вице-губернатора штата от республиканской партии, решил скормить местным журналистам кое-какие компрометирующие сведения о кандидате от демократической партии. Но, прежде чем сделать это, он взял с них слово, что они не расскажут, откуда взяли эту информацию. К сожалению (я считаю, тут действительно есть о чем пожалеть), они согласились. А нужно было молча выйти из кабинета Дэна Коэна. «Компромат» оказался жидковат. Коэн рассказал им, что кандидат от демократической партии много лет назад был арестован один раз во время уличного протеста, а второй раз был пойман с поличным во время кражи швейных принадлежностей на сумму в шесть долларов. Некоторые репортеры решили, что из такой информации кашу не сваришь. Двое решили все-таки включить эти сведения в свои статьи, но издательствам показалось, что источник этой довольно неубедительной информации нужно раскрыть. Несмотря на возражения репортеров, издатели обнародовали имя Дэна Коэна как человека, распространяющего эту «грязь». Коэна уволили, и он подал в суд на обе газеты, вменив им в первую очередь нарушение устного договора. Дело дошло до Верховного суда штата, и Коэн выиграл.

И вот мы приближаемся к самой неприятной части вопроса. Если информатор хочет сказать что-то «не для записи», важно, когда он об этом сообщает. Если он дает вам великолепное интервью, полное конкретной информации, пафоса и цитат, способных выбить слезу из любого читателя, а потом говорит: «Все это, кстати, было не для записи», у вас возникает дилемма. Первый путь – ответить, как это сделал персонаж по имени Бен Шепард в разговоре с Билли Кузимано в фильме «Грязные игры». Кузимано сообщает Шепарду несколько важных деталей для статьи и в конце говорит:

– Больше я ничего не скажу. Все, что я сказал, не предназначено для печати.

– Э нет, так не пойдет, – отвечает Шепард. – Говорить «не для записи» можно только перед началом разговора.

– Кто это сказал?

– Таковы правила.

– То есть ты хочешь сказать, что у вашей братии еще и какие-то правила имеются, да?[72]

На самом деле правила именно таковы! Люди, у которых раньше никогда не брали интервью, могут не знать, что фразу «не для записи» произносят раньше, чем выдают собственно информацию. Поэтому вам необходимо мягко ввести их в курс дела и, возможно, попытаться договориться о том, что из сказанного все-таки можно использовать. Если люди без опыта общения со средствами массовой информации просят, чтобы сведения, которые они сообщили, не были использованы в печати, уже после завершения интервью, я пытаюсь быть более снисходительным. Я обговариваю особо важные моменты, которые, на мой взгляд, лучше опубликовать со ссылкой на источник, и объясняю, почему это важно. Если информатор на самом деле не хочет, чтобы какие-то факты были обнародованы, я пытаюсь его уговорить, но без фанатизма. Но в конце интервью я проговариваю, что в будущем, если вы соглашаетесь дать кому-то интервью, не нужно удивляться, что журналист автоматически ожидает, что сможет воспользоваться полученной в разговоре информацией.

Когда я чувствую, что собеседник со мной играет, пытается просчитать, говорить ли определенные вещи, и прикидывается дурачком, произнося фразы вроде: «Я не знал, что вы собираетесь воспользоваться чем-то из сказанного мной», я напоминаю, что собеседник явно заметил мой диктофон, видел, что я за ним записываю, ждал, пока я закончу писать, и только потом продолжал свой рассказ, и что я имею полное право воспользоваться полученными сведениями.

Политики, знаменитости и многие другие знают это правило, но это не означает, что они не пытаются им злоупотребить. Один конгрессмен как-то раз захотел «разыграть эту карту», когда я брал у него интервью для материала про ситуацию на границе США и Мексики. Я представился репортером, рассказал ему, над чем работаю, и между нами состоялся очень оживленный разговор. Однако, когда он подошел к концу и я поблагодарил его за уделенное мне время, конгрессмен сказал:

– Все вышесказанное, разумеется, было «не для записи».

– Нет, сэр, я на это не согласен, – парировал я. – Я сразу сказал, что я репортер, работаю над материалом для газеты и мне необходимо ваше мнение по интересующему меня вопросу. Все, что вы сказали, я имею право использовать в своей статье.

– Послушай, сынок. – (У меня что, правда такой молодой голос?) – Я никогда не даю интервью «для прессы». Ты должен был об этом знать.

– Тогда не нужно было соглашаться на интервью, сэр.

В этот момент он начал волноваться.

– Послушай… Если ты используешь хоть слово из этого разговора, нашим отношениям конец, – сказал он.

Он что, решил, что мы с ним встречаемся?

– Это цена, которую я готов заплатить, господин конгрессмен, – ответил я.

И он повесил трубку.

Он думал, что сможет меня перехитрить, но я-то знал, что он все понимает. Разумеется, я опубликовал все, что мы обсудили, в своей статье. И больше ни слова от этого политика не слышал.

ВОВРЕМЯ ОБЪЯСНИТЬ ПРАВИЛА

Конечно, неплохо бы вам знать значение этих терминов, но в конечном счете важнее всего, чтобы вы и ваши собеседники понимали их одинаково. Скажу категоричнее: договориться о том, что означают эти термины для вас обоих, нужно до, а не после интервью. Обсуждать такие вопросы после интервью будет непросто. Поэтому лучше договориться перед началом разговора. И повторюсь: если собеседник не выставил свои условия, можете автоматически считать, что все сказанное в интервью разрешено публиковать. Можете использовать все до единого слова. Это даже не нужно оговаривать отдельно. Если собеседник видит, что вы конспектируете его ответы и/или записываете разговор на диктофон, можете с уверенностью считать это молчаливым согласием. Все подлежит публикации, если только не оговорено обратное.

Иногда переговоры вовсе не обязательны. Представьте, скажем, что у меня берет интервью тележурналист, ко мне в кабинет он заявляется с видеографом, они устанавливают оборудование, настраивают звук и свет, и только потом начинается интервью. Ни у кого в такой ситуации не возникает сомнений, что интервью идет под запись и вся полученная информация точно будет использована. Об этом можно даже не говорить. Камера все записывает. Глупо с моей стороны прерывать разговор восклицанием: «Эй, погодите, я не давал согласия на запись!» Сидя и наблюдая за установкой оборудования, прицепляя микрофон к рубашке, я даю свое пусть негласное, но все же согласие на запись интервью и понимаю, что оно «для прессы».

Если собеседник хочет, чтобы какая-то часть интервью не попала в печать, ему следует предупредить: «Это не для записи». Когда кто-то говорит мне такую фразу, я обсуждаю, почему для них это важно и что их беспокоит. Я пытаюсь помочь им избавиться от тревоги, не прибегая к манипуляциям и не притворяясь, что знаю больше, чем на самом деле. Передо мной живой человек. И сам я тоже живой человек. Важно то, как мы друг с другом обращаемся. Вам важно не утратить доверие любого собеседника – как и доверие ваших читателей. Кроме того, я объясняю собеседнику, почему информация, которую он может сообщить, очень важна, почему для статьи – а значит, и для читателей – будет лучше, если информацию обнародуют, и указываю, почему эти сведения никому не повредят (но только если сам в это твердо верю).

Когда собеседник говорит, что предпочел бы разговор «не для записи», я обычно поступаю так: если интервью происходит по телефонной связи, я записываю основные моменты, но беру свои заметки в крупные скобки и пишу на полях крупными буквами НЕ ДЛЯ ЗАПИСИ. В конце интервью я говорю собеседнику что-то вроде: «Давайте поговорим о том, что не должно появиться в печати?» После этого у меня появляется возможность выведать, что мешает собеседнику дать свое разрешение, и самому объяснить, почему, на мой взгляд, его сведения могут быть важны (если, конечно, я сам в этом уверен). Так начинается процесс переговоров.

Но, если я беру у кого-то очное интервью и мне говорят: «А сейчас я скажу кое-что не под запись», тогда я обязан положить ручку и выключить диктофон, чтобы собеседник не сомневался, что я уважаю наш договор. Когда щекотливая тема себя исчерпала, я говорю: «А теперь я снова включаю диктофон, да?» В самом конце интервью я по возможности возвращаюсь к теме, которую человек предпочел обсудить «не для записи», и пытаюсь извлечь хотя бы что-то полезное для себя.

Некоторые журналисты этого не делают. Им не нужна информация, которую нельзя использовать. Конечно, этот путь более прозрачен, но я лично предпочитаю путь переговоров.

Самое важное, на мой взгляд, чтобы и вы, и ваш собеседник оба одинаково понимали, что вкладывается в понятие разговора «для справки», «без ссылки на источник» и «не для записи». Убедитесь, что вы определяете эти понятия одинаково и что видите разницу между ними. А еще проследите, когда во время интервью возникают те или иные оговорки.

Так что правила и правда существуют, Билли Кузимано. В нашем деле действительно есть правила.

11

Оставьте свое эго за дверью

Интервью с теми, кого вы любите, и с теми, кого ненавидите

Есть еще кое-что, о чем стоит подумать, когда вы берете интервью: это ваше эго.

Мы тратим на подготовку столько времени (изучаем обстоятельства, до мелочей продумываем вопросы, можно даже сказать, что немного зацикливаемся на человеке и исследуемом материале), что иногда забываем о существовании еще одного человека, который сыграет важнейшую роль в предстоящем процессе. Это вы. Чтобы по-настоящему хорошо подготовиться к интервью, вам нужно продумать собственную роль в интервью, а не только вопросы, которые зададите.

Интервью нельзя считать состоявшимся тогда, когда вам удалось уговорить нужного человека пообщаться с вами. Ценность этого разговора во многом зависит от вашего взаимодействия с собеседником. А это означает, что вам важно обдумать свои мотивы, «слепые пятна», автоматические убеждения и предрассудки, но больше всего – свое эго.

Каждый раз, когда нам приходится разговаривать с кем-то на регулярной основе, у нас невольно возникает чувство любви или ненависти (или по крайней мере приязни или неприязни) к людям, с которыми мы общаемся. Врачи любят беседовать с одними пациентами и не выносят общения с другими. То же самое справедливо для полицейских, социальных работников, адвокатов, специалистов отдела кадров, то есть для всех, с кем нам ежедневно приходится сталкиваться и разговаривать. Некоторые люди дают прямые и разумные ответы, соглашаются с вашей оценкой разнообразных обстоятельств, и это значительно упрощает ваш день.

А есть все остальные.

Когда я учился в школе, я подрабатывал санитаром в отделении реанимации. Тогда еще я хотел стать врачом. Особый интерес у меня всегда вызывал один врач-реаниматолог, и не в хорошем смысле. Казалось, что каждого пациента он воспринимал как личный вызов, но с одним парнем он обращался особенно жестоко. Он несколько раз оказывался в реанимации, и каждый раз после неудачной попытки суицида. И вот однажды я был с этим пациентом в смотровой. В тот раз он порезал вены, но был жив и в сознании. Когда врач увидел пациента, он покачал головой и сказал:

– Опять ты?

Потом он снял повязки с его запястий, промыл раны, наложил швы, параллельно не прекращая ругать парня за то, что он тратит его время.

– В следующий раз режь не поперек, а вдоль, – орал врач, демонстрируя, как именно нужно сделать надрез, «чтобы наверняка». – Не хочу больше тебя здесь видеть!

Надеюсь, не нужно говорить, что это совершенно неприемлемый способ общения с кем бы то ни было, а уж тем более с пациентом в состоянии сильного стресса.

Не будьте как тот врач. Всегда оставляйте свои проблемы за дверью.

В какой-то момент своей карьеры вам придется вступать во взаимодействие с людьми в таких ситуациях, когда просто нельзя демонстрировать им свои истинные чувства. Перед вами будет стоять рабочая задача. Вне зависимости от того, как на самом деле вы относитесь ко всем этим людям, вы обязаны научиться контролировать свое поведение в их присутствии. Вы профессионал. Вам важно производить впечатление человека беспристрастного. Вы обязаны делать так, чтобы человек с вами разговаривал, а не выслушивал ваши поправки, суждения и критику.

В сложные моменты помните, кто вы и какова цель вашего интервью. Интервью – не самый подходящий момент для того, чтобы зарабатывать себе очки или доказывать, на что ты способен. Это не самый подходящий момент для демонстрации другому человеку, какой ты остроумный, язвительный, умный и вообще замечательный. Ваше эго всегда стремится занять главенствующее положение, всегда готово защищаться и уверено в собственной правоте, готово как к оскорблениям, как и к лести. Вам необходимо научиться распознавать признаки раздувающегося эго – и немедленно выпускать из него воздух. Сообщу вам жестокую правду: сколько бы усилий вы ни прикладывали, интервью – это не про вас. Повторяйте это снова и снова. Интервью – не про вас. Отправьте это всем интервьюерам, кого вспомните. Им всем необходимо такое напоминание.

Но эго может увести вас в обратном направлении и в противоположном смысле. Иногда во время интервью нам хочется произвести особенное впечатление на собеседника. Это не в меньшей степени вредит работе, потому что так вы можете отвлечься и забыть о цели интервью.

Я обычно очень тщательно отбираю гостей для участия в своем «Писательском симпозиуме». Чаще всего это люди, которыми я восхищаюсь, которые являются примером для начинающих писателей. Так что можно сказать, я уже большой их поклонник.

Мне не приходится прикладывать усилия к тому, чтобы их полюбить. Мне они и так уже нравятся. Разумеется, в ходе интервью возникают всякие сложные ситуации, но вовсе не потому, что я лелею тайную надежду поставить человека в неловкое положение. Как я уже неоднократно говорил выше, публика ждет колючих вопросов, ожидает их и мой собеседник. В этом заключается часть нашей сделки.

МОЖЕТЕ БЫТЬ ПОКЛОННИКОМ, ТОЛЬКО В ОБМОРОК НЕ ПАДАЙТЕ

С одной стороны, брать интервью у тех, кем восхищаешься, просто. Они рассказывают вам о том, с чем вы сами согласны или что хотите особенно выделить. С другой стороны, такая симпатия всегда создает риск, что вы станете «своим в доску», а значит, как интервьюер не сможете раскрыть собеседника, и разговор получится простеньким и неинтересным. Отношение к собеседнику как к кумиру всегда мешает вам оставаться профессионалом. Вам просто необходимо глушить в себе приступы фанатизма и постоянно напоминать себе, что такое отношение ослепляет, если вы хотите получить хорошее интервью. Никогда не забывайте, к чему привязано ваше эго, только это позволит вам оставлять его за порогом (спасибо тебе, Сиддхартха!).

Самый простой способ сделать это – напомнить себе о цели интервью с этим конкретным человеком.

Во время интервью с человеком, которым вы восхищаетесь, нужно быть вдвойне начеку. Вдруг вы что-то упустили? Вполне естественно хотеть понравиться такому гостю. Но ваша цель заключается совсем в другом. Хотите понравиться собеседнику – купите ему щенка. Если же вы хотите, чтобы он раскрылся как человек или поделился своим мнением по поводу важных тем, вам необходимо пойти на риск и заставить его задуматься.

Джаннетт Уоллс, чьи произведения меня по-настоящему восхищают, совсем не удивилась, когда я заговорил о недоверии некоторых людей к истории, рассказанной ею в автобиографии «Замок из стекла» (The Glass Castle). Кто-то даже публично заявил, что это обман. В конце концов такие книги, как «Миллион маленьких кусочков» (A Million Little Pieces) Джеймса Фрея или «Три чашки чая» (Three Cups of Tea) Грега Мортенсона и Дэвида Оливера Релина тоже казались слишком хороши, чтобы быть правдой, и выяснилось, что они и на самом деле слишком хороши – и не правдивы. Поэтому несложно понять, почему читатели с подозрением отнеслись к странной истории детства Джаннетт Уоллс и к тому, что она не озлоблена. Она явно была готова к этому вопросу. И, поскольку я ее уже обожал, вопрос я задал тоном, не подразумевающим обвинения и недоверия. Но, как бы искренне я ни верил ей сам, мне все равно необходимо было задать этот вопрос.

Когда я начинаю чувствовать, что вот-вот превращусь в подобие девочки-фанатки, я представляю, как мое интервью смотрит кто-то другой. Представляю себе студента или коллегу-журналиста, который очень старается написать достойную статью, и смотрю на свою работу сквозь призму вопросов: «Что Дейву нужно узнать? Что принесет ему пользу в те моменты, когда он из последних сил старается написать хорошую автобиографию, ищет время и вдохновение?» Когда я сосредоточиваюсь на ком-то из моей аудитории, мне легче выбраться из своей слепой зоны. Это один из способов отставить свое эго в сторонку и вернуть фокус внимания на человека, с которым разговариваешь.

Если вы осознаете, что ваши чувства препятствуют ходу интервью, попробуйте применить такой же прием. Что ваша мама, друг или сосед по микрорайону должны узнать из интервью о вашем собеседнике? Вспомнив о других, вы не позволите своему интервью скатиться до уровня «междусобойчика» с понятными только вам шутками и взаимными воспеваниями, и тогда ваш разговор получится ценным и беспристрастным.

Мне пришлось по-настоящему потрудиться над беспристрастностью, когда я готовился к интервью с человеком, которого считаю своим кумиром в мире журналистики. Я говорю о Билле Мойерсе. С самого начала карьеры я чувствовал родство с этим человеком. Он рос в консервативной христианской семье (как и я), в конце концов перерос ограниченность, навязанную ему воспитанием (как и я), и занимался журналистикой, пытаясь объяснять сложные вопросы и идеи, разоблачать лицемерных руководителей бизнеса, сильных мира сего в культуре, религии, правительстве (этого уровня я хотел бы достичь). Его голос звучит чисто и честно, в духе ветхозаветных пророков. Я считаю его Эдвардом Р. Марроу нашего времени[73].

Я однажды беседовал с ним еще в студенческие годы, но второй шанс спокойного разговора мне представился только в 2005 году, когда он приехал к нам на «Писательский симпозиум». Больше всего я боялся повести себя как Крис Фарли во время интервью с Полом Маккартни в шоу «Субботним вечером в прямом эфире», который говорил шепотом, обращаясь к публике: «Он потрясающий!» Но я и в самом деле благоговел перед Мойерсом.

Мойерс был профессионалом во всех смыслах этого слова. Он так хорошо знает процесс проведения интервью, что фактически до начала разговора уже перехватил инициативу. Мы стояли за сценой, когда он сказал: «Я хотел бы кое-что сказать аудитории, прежде чем мы начнем». Он произнес это, как ему свойственно, – голосом джентльмена с юга. Я был так им очарован, что просто ответил: «Да, конечно». (Да он же просто потрясающий!)

И вот мы поднимаемся на сцену, и он начинает рассказывать залу про селебрити-культуру, про силу имиджа и телевидения; он разогревает всех смешными историями о том, как его узнавали в общественных местах. Затем наступает время нашего интервью. Я не знаю, что, по его мнению, должно было произойти, но вся аудитория уже была, как говорится, у него в кармане. Включая меня.

Мы разговаривали о его детстве и юности, о его любви к журналистике, о его роли гласа вопиющего в пустыне. Но я все-таки должен был его спросить об одном периоде его работы, когда он был официальным представителем президента Линдона Джонсона, когда США постепенно наращивали участие во вьетнамской войне.

Это был тот самый момент, когда мне необходимо было отодвинуть в сторонку свое эго, когда я рисковал ему не понравиться. Потому что интервью – это не про меня. Потому что (зарубите себе на носу) интервью – это не про вас.

Президентом тогда был Джордж Буш-младший, и США вторглись на территорию Ирака под лживым предлогом, что Ирак был одной из стран, ответственных за теракт 11 сентября и собиравшихся использовать оружие массового поражения в Штатах. Не нужно было долго копать, чтобы доказать, что претензии администрации Буша были сфабрикованы.

Обо всем этом я решился поговорить с Мойерсом, и он разразился прекрасной и мощной тирадой о правительстве, которое лжет своему народу.

Потом я перешел к временам президентства Линдона Джонсона, вспомнив о предлоге, который США выдумали для начала более серьезного участия в войне во Вьетнаме. Этим предлогом был так называемый «инцидент» в Тонкинском заливе. «Инцидентом» называли историю о том, как американский военный корабль подвергся прямой атаке со стороны северовьетнамского флота. Эта атака дала американским военным основания ввести войска в Северный Вьетнам и начать бомбардировку. Историки выяснили, что на самом деле никакой «инцидент» в Тонкинском заливе не происходил. И вся история была просто выдумкой.

– Вы видите параллель между тем, как мы вступили во вьетнамскую и иракскую войны? – спросил я.

Мойерс дал очень вдумчивый ответ и не пытался защищаться. Он был готов к такому вопросу и не чувствовал себя обиженным.

Только из-за того, что он был для меня героем, я не мог сделать ему поблажку и не заговорить на такую важную тему. В конце интервью зал аплодировал стоя. И по-моему, первым тогда встал я.

Каким бы ярым поклонником своего собеседника вы ни были, не забывайте задавать себе следующие важнейшие вопросы: что вашей аудитории нужно знать об этом человеке? Что о нем / о ней необходимо знать миру? Направьте на это всю свою энергию. Скорее всего, после интервью вы не пойдете пропустить по стаканчику и поесть суши вместе. У вашего собеседника наверняка есть друзья и семья, с которыми он предпочтет провести время, после того как вы закончите. Будьте реалистами. Делайте свою работу.

Мне очень понравилось, как честно повела себя писательница Энн Пэтчетт после своего выступления на одном книжном событии, где я присутствовал. Она сказала толпе посетителей, что с радостью подпишет книжки, но не хотела бы тратить на это много времени.

– Прошу, не надо рассказывать мне, при каких обстоятельствах вы впервые прочли один из моих романов, или делиться своими мыслями о возможном сюжете моей следующей книги, – сказала она. – Мы не станем от этого ближе, так что побыстрее уступайте место следующему по очереди.

Некоторые буквально ужаснулись таким комментариям писательницы. Им показалось, что она нетактична, высокомерна или даже груба. Но я подумал, что Энн Пэтчетт буквально попала в десятку. Она сказала чистую правду. И нам нужно придерживаться такого же подхода, проводя интервью, даже если мы задаем вопросы человеку, которого уважаем и обожаем. Если мы сразу примем мысль о том, что собеседник ни при каком раскладе не станет нашим лучшим другом, тогда, возможно, нам удастся добиться от себя большей беспристрастности в разговоре.

А ЕСЛИ НАОБОРОТ?

Однако, к сожалению, интервью мне приходится брать не только у тех, кого я люблю. И у вас, поверьте, будет так же. И какое же это ужасное чувство – иногда осознавать, что испытываешь к собеседнику настоящее отвращение!

Вот пример. Несколько лет назад я пригласил на «Писательский симпозиум» одного писателя. Я сделал это по рекомендации (пометка для себя: никогда больше не прислушиваться к советам этого коллеги) и за несколько недель до его прибытия начал читать все, что он написал. И чем больше я читал, тем сильнее беспокоился. И дело не в том, что я был не согласен с его словами (это как раз не так важно, именно с людьми, чьи взгляды ты не до конца разделяешь, иногда получаются замечательные интервью). У меня появилась неприязнь именно к личности этого человека, к его принципам. Чем больше я узнавал о нем при подготовке, тем сильнее проникался уверенностью: ко мне на интервью едет подлый и гадкий человек.

Позвольте повториться: говоря это, я не имею в виду, что просто не согласен с его представлениями. Мало ли с чьими идеями я не соглашаюсь! Я совершенно нормально отношусь к альтернативным мнениям, ведь именно в обмене несовпадающими представлениями рождается истина. Но в тот раз я оказался в затруднительном положении: тот персонаж вызывал у меня скорее осуждение, чем любопытство, и я не хотел, чтобы меня с ним ассоциировали.

По-моему, интервью прошло хорошо. Его Верные Сторонники решили, что оно великолепно. Недоброжелатели же посчитали, что я был слишком уж мягок. Личной моей целью было сделать так, чтобы ни сам мой гость, ни публика не почувствовали, как я на самом деле к нему отношусь, и, кажется, этой цели я достиг. И – нет – я не скажу вам, кого я имею в виду.

Продолжая двигаться на волне честности, скажу еще кое-что. Порой так случается, что чувство отвращения возникает прямо во время разговора. Обычно его можно описать такими словами: «Ну ты и придурок», «Жду не дождусь, пока это интервью закончится и я смогу от тебя отделаться наконец» и «Я бы прямо сейчас дал тебе по морде».

Надеюсь, я умру раньше, чем кто-нибудь придумает технологию выноса пузырей с нашими мыслями за пределы черепной коробки, как в комиксах.

Такое нечасто со мной происходит. И слава богу! Но все-таки это случается. И вы, скорее всего, не сможете избежать этого чувства. И вам все равно придется продолжать задавать вопросы и быть беспристрастным.

Интервью с собеседником, который вам отвратителен, учат вас в любой ситуации оставаться профессионалом и быть корректным. Это вовсе не означает, что вам нужно всегда спускать обиды. Смысл в том, чтобы не переходить на оскорбления в ответ. Мне доводилось работать в большой редакции, в которой было много-много столов и полностью отсутствовали стены. Мы постоянно видели и слышали друг друга. Однажды я случайно услышал, как одна моя особенно вспыльчивая коллега берет интервью по телефону. Она крикнула в трубку: «Ой, да повзрослейте уже наконец!» Тогда я понял, что с этого момента полезную информацию от этого источника ей ждать бесполезно.

Эта коллега переехала в Сан-Диего из Нью-Йорка, где она несколько лет проработала репортером. Через пару дней после того, как я услышал этот озлобленный разговор по телефону, я обратился к ней с вопросом.

– Такая техника обычно для вас эффективна? – спросил я.

– В Нью-Йорке она хорошо работала, – ответила коллега. – Но в Сан-Диего пока что-то не очень.

Один – ноль в пользу пляжной культуры, ребята.

Так что же делать, если вам предстоит интервью с крайне неприятным вам человеком? По иронии судьбы практически то же самое, что вы делаете, когда вам предстоит интервью с «кумиром». Напоминайте себе, что в интервью вы человек второстепенный. Думайте о том, что захотел бы узнать о вашем собеседнике ваш сосед. Задавайте вопросы как можно более беспристрастным тоном. А потом можно еще принять горячий душ, чтобы смыть с себя отвращение.

Во время интервью важно помнить, что вам не обязательно положительно или отрицательно реагировать на слова собеседника. Ваша обязанность – сохранять нейтралитет. Можете не соглашаться с неприятными утверждениями, если это уместно. Не обязательно смеяться над шуткой только потому, что ваш собеседник решил, что сказал что-то очень смешное[74]. Что входит в обязанности интервьюера в такой ситуации? Просто узнать правду.

Конечно, дать определение «правды» очень непросто. Поэтому я воспринимаю как личный успех интервью, во время которого мне удается узнать, во что верит человек напротив, подвергать сомнению его слова, когда он говорит нечто бессмысленное или даже вредит кому-то своими словами, а также напоминать себе, что мы с собеседником встретились вовсе не для того, чтобы спорить. Таковы для меня минимальные критерии хорошего интервью. Интервью – разговор не про меня. Главный в нем тот, кому я задаю вопросы. Читатели, слушатели и зрители сами в состоянии делать выводы.

Соблазн бывает велик, но интервью лучше не превращать в состязание, кто кого перекричит[75]. Чего можно добиться криками? Сколько человек, по-вашему, изменили что-то в своей жизни из-за того, что проиграли вам в споре? Всегда лучше спросить, послушать, ответить, направить, задать вопрос в другой форме и лишний раз прощупать почву, даже если хочется кричать.

Когда в 2017 году Мегин Келли брала интервью у Алекса Джонса, владельца сайта InfoWars.com, который утверждал, будто в начальной школе Sandy Hook в 2012 году на самом деле не были убиты дети, что это часть правительственного заговора, интервьюер дала ему слово, но время от времени прерывала собеседника, говоря: «Вы уходите от ответа» или «Это вас не оправдывает». Я считаю, это допустимо. Она не разразилась тирадой о том, что она думает о массовом убийстве в Sandy Hook или о самом Алексе Джонсе. Она показала, что не считает себя главной в этом интервью, дала ему продолжить, но при этом не оставила незамеченными самые спорные и возмутительные высказывания собеседника. Зрители должны были сами решить, что думать обо всем, что они видели и слышали.

Я понятия не имею, как относится Мегин Келли к Алексу Джонсу, да мне это знать и не обязательно. Могу предположить, что ее мнение далеко от положительного, потому что Джонс много раз критиковал официальные СМИ, а Келли работает именно в такой программе, но интервью было совсем не об этом. Келли не скатилась в споры, не пыталась заставить Джонса изменить его мнение. Она провела интересную и глубокую беседу, спокойно называя вещи своими именами, когда чувствовала, что собеседник начинает нести ахинею.

Точно такую же линию поведения избрала и Барбара Уолтерс в интервью с Майком Уоллесом. Хотя всем было очевидно, что эти двое знакомы и испытывают друг к другу симпатию, время от времени Уоллес говорил вещи, которые могут быть расценены как сексистские. В том интервью он показал свою уязвимость, и, когда он поделился своими взглядами, Уолтерс могла бы призвать его к ответу и оправданно обозвать его пещерным человеком. Она этого не сделала, хотя, я почти уверен, была категорически не согласна с его комментарием. Уоллес говорил о своих личных взглядах, не обвинял никого в заговоре, как это делал Алекс Джонс. По воле Уолтерс слова Уоллеса повисли в воздухе. Интервьюер словно бы дала публике возможность обдумать и осознать, что он только что сказал. Она верила, что аудитория сама все услышит. По-моему, в этот момент Барбара Уолтерс отложила в сторону свое эго. А еще она знала, в чем цель ее интервью: она пригласила Уоллеса поговорить о его участии в громком судебном процессе.

Иногда я думаю, что делать нам, журналистам, когда нам выпадает возможность взять интервью у того, кто пропагандирует вредительскую, на наш взгляд, точку зрения, или у того, кто является поборником идей, с которыми мы категорически не согласны. Стал ли бы я брать интервью у отрицателя холокоста? А у педофила? А у порнорежиссера? А у виновника массовых убийств? А у диктатора? А у бизнесмена, лишившего миллиона людей пенсии? А у человека, развязавшего войну под ложным предлогом? А у того, кто заявляет, что школьники, которых массовый убийца расстрелял в стенах школы, на самом деле не были убиты?

Как далеко вы готовы зайти? Возможно, пока вы этого не знаете, но можно начать об этом задумываться.

Что касается лично меня, то, принимая решения, я стараюсь не руководствоваться тем, согласен ли я с потенциальным собеседником и одобряю ли я его действия. Главное, чтобы у него имелась некая собственная точка зрения, которую обязательно должно узнать человечество, и чтобы я мог раскрыть ее, не оправдывая собеседника, но позволив аудитории самой ознакомиться с его взглядами. Если вы твердо скажете себе, что интервью не должно быть «про вас», что смысл в том, чтобы раскрыть глаза аудитории на определенный вопрос, то такого интервью действительно стоит добиться.

Где пролегает та черта, через которую вы не готовы преступить, напрямую зависит от ответов, заданных мной в самом начале книги. У кого вы хотите взять интервью? И для чего? Второй вопрос не менее важен, чем первый. Я видел интервью, в которых интервьюер вел себя, как мне кажется, слишком игриво, слишком сентиментально, слишком враждебно или был полон негодования. Такие интервью раздражают и часто бывают бессмысленны. В них огонь нужен только ради огня, а не ради света.

Провести интервью, построенное на сильных эмоциях (хороших или плохих), – это хитрая задача. Такое интервью требует серьезной саморефлексии, подготовки и постоянного самоконтроля. Иногда вам не хочется, чтобы разговор заканчивался. В другие моменты вы не можете дождаться, когда же выйдет время. Вне зависимости от обстоятельств, в которых вы оказались, помните, что интервью – не про вас. Я сказал это миллион раз, но повторить точно не будет лишним: интервью – не про вас. И точка. Помните, что вы не обязаны доказывать, что кто-то прав или неправ, что вы не должны демонстрировать свои достоинства. Помните, что вы берете у человека интервью, чтобы показать его характер и узнать информацию по конкретной теме. Вам нужна их точка зрения, их знание, их уникальный взгляд на ситуацию, истории из их жизни, их профессионализм, их мудрость, их личность, способность открыть вам более глубокое понимание. Так что отойдите с дороги – и дайте человеку высказаться.

Интервью, которое плохо началось – и не стало лучше

Терри Гросс из программы «Свежий воздух» беседует с Джином Симмонсом из группы KISS

ЭФИР СОСТОЯЛСЯ 4 ФЕВРАЛЯ 2002 ГОДА[76]

В главе про искусство интервью с людьми, которых вы любите или терпеть не можете, я обратился к собственному опыту разговора с человеком, которого, как я не сразу осознал, я на дух не выношу. К счастью, записи этого интервью у меня нет.

Но я приведу вам пример того, как опытный интервьюер разговаривает с человеком, который явно сидит у нее в печенках. Я снова предоставляю вам сокращенный конспект со своими комментариями, но при этом настоятельно рекомендую найти полное интервью и внимательно его прослушать. Тогда вы поймете, о чем я говорю.

Мне, конечно, легко задним числом давать советы Терри Гросс по поводу того, что ей стоило и чего не стоило делать, ведь интервью брал не я. Терри – настоящий профессионал, золотой стандарт интервьюера. Разговор, который я приведу ниже, – одно из редких исключений в ее карьере.

Я знаю, как легко сбиться с намеченного курса и забыть, для чего вы берете интервью, чего хочет публика, потому что все происходит очень быстро и что угодно может застать вас врасплох. Именно это и случилось с Терри Гросс во время интервью.

Вы можете хорошо подготовиться и ожидать, что интервью пройдет определенным образом. Однако, если разговор резко меняет направление, интервьюер обязан суметь адаптироваться к меняющимся условиям и вернуть себе контроль над ситуацией. Джин Симмонс произносил глупые и враждебные фразы, полные сексизма, и Терри Гросс не сразу смогла прийти в себя. Это интервью напомнило мне слова хоккейного тренера в момент, когда игра вышла из-под его контроля: «Невозможно всегда играть в игру, к которой ты подготовился, – сказал он. – Иногда приходится играть в ту игру, которая разворачивается на льду». Кто бы мог подумать, что хоккейный тренер может говорить, как настоящий мастер дзена? Наверное, это результат длительных наблюдений за тем, как заливочная машина ходит кругами и слой за слоем обновляет лед…

Что бы, по вашим представлениям, ни собиралась делать команда, все может измениться. Кто-то может получить травму. Игра может не задаться. Рефери может поругаться с женой накануне матча. Невозможно все просчитать. Но необходимо уметь подстраиваться.

Так что, когда Джин Симмонс застал Терри Гросс врасплох, она обязана была подстроиться, но этот процесс отнял у нее слишком много времени.

Она начала разговор с довольно странного, на мой взгляд, вопроса. Новая книга Джина Симмонса носит название «Kiss: Демон снимает маску» (Kiss and Make-up). Она спросила, правда ли, что ему нравится дикий вызывающий макияж группы Kiss на сцене, потому что с ним он чувствует себя не таким уязвимым. Не так, как обычно чувствует себя человек с еврейским именем[77]. Я понимаю, что слово «макияж» – make-up – написано на обложке книги и что внешний вид, макияж и костюмы сделали группу Kiss знаменитой, но вопрос тем не менее показался мне страшно неловким. Во-первых, не лучшая идея первым делом спрашивать у человека про макияж как способ скрыть свою уязвимость. Какими бы профессионалами они оба ни были, часть интервью необходимо посвятить выстраиванию уважительных взаимоотношений. Задав первый вопрос про уязвимость, Гросс не дала Симмонсу времени «на разогрев»; он даже не успел понять, может ли доверять ей как интервьюеру. И его нежелание так быстро признаваться в своей уязвимости становится немедленно заметно, когда он оскорбляет Терри Гросс из-за неправильного произношения его еврейского имени.

Гросс вынуждена сразу переключить внимание на собственную персону, и это дает возможность Симмонсу еще больше увести интервью в сторону от намеченного пути. А ведь на самом деле они даже не наметили этот путь! Но, вместо того чтобы сменить направление и перейти к чему-то менее личному, она вновь обращается к вопросу уязвимости. Задать знаменитости вопрос о том, прячет ли он от мира свою истинную сущность, – вполне закономерный шаг. Но в качестве первого вопроса это не годится. На мой взгляд, после него интервью уже не спасти. Гросс задает еще два вопроса про сценический макияж, в ответ Симмонс бубнит что-то маловразумительное. Я далеко не уверен, что слушателям так уж интересны подробности про макияж артистов. Это интервью с Джином Симмонсом из группы Kiss. Он написал автобиографию. Можно сказать, что первая часть интервью прошла впустую.

Помните, что я говорил о контроле над ходом интервью? До этого момента бал правил Симмонс. И вот, когда он начал отходить от темы и углубляться в рассказ о том, сколько у него денег, Гросс резко обрывает его и пытается овладеть ситуацией.

ГРОСС: Вы пытаетесь сказать, что для вас что-то значат только деньги?

Это хороший уточняющий вопрос. Можно было, правда, задать его не в такой агрессивной манере, например так: «А деньги являются движущей силой вашей группы?»

СИММОНС: Я соглашусь, а вы попробуйте доказать обратное. Самое важное на планете, как мы все знаем, это на самом деле деньги. Хотите докажу?

ГРОСС: Вперед.

Гросс нельзя было заглатывать эту наживку. Нужно было ответить приблизительно так: «Я уже поняла, что они важны для вас. Но давайте вернемся к вашей книге». Я понимаю, что интервью развивается стремительно, как хоккейная игра, но в этом случае она могла бы притормозить.

Затем Симмонс говорит нечто очень грубое и женоненавистническое о том, что женщины торгуют телом. Когда собеседник выдает такое сексистское суждение, интервьюер обязан прервать его и вспомнить цель, ради которой он пригласил этого человека на разговор. Вы собирались поговорить о вкладе Симмонса в поп-культуру, и его новая книга – удобный повод завести об этом речь. Вместо этого Гросс снова теряет контроль над ситуацией в интервью. В ее вопросах отчетливо слышно отчаяние. Справедливости ради скажу, что я тоже обращался к подобной «тактике отчаяния», просто это происходило не так публично. Я бы на ее месте попробовал вернуться к разговору о его автобиографии, о его жизни или о чем-то еще, чтобы он прекратил выдавать ерунду за ерундой. Когда Симмонс переходит к следующей оскорбительной мысли, она наконец прерывает его.

ГРОСС: Подождите, можно кое-что прояснить?

Мне нравится то, что она делает. Она возвращает себе контроль над ходом интервью и поворачивает его в нужном ей направлении.

СИММОНС: Конечно.

ГРОСС: Я здесь не для того, чтобы доказывать, что я умная…

СИММОНС: Вы не…

ГРОСС: Я здесь не для того, чтобы доказывать, что вы недостаточно умны, не читаете книг или не можете много зарабатывать…

По-моему, он клонил вовсе не к этому, так что на самом деле ее слова только все усугубляют. Можно было сказать: «Вы несомненно очень умный человек. Вы уже доказали это работой своей музыкальной команды».

СИММОНС: Речь не о вас. Вы сейчас защищаетесь. Почему вы это делаете?

ГРОСС (смеется): Это заразно.

Теперь беседа превратилась в спор. Она сказала, что он занял оборонительную позицию, он сказал, что это она изо всех сил обороняется, она ответила в духе: «Ну вы же первый начали!» Если бы я услышал этот кусок интервью по радио, находясь за рулем, я бы немедленно сменил радиостанцию. Помните, как я в предыдущей главе писал, что интервью – это разговор не про вас? Со мной согласен сам Джин Симмонс!

Одно дело, когда вас раздражает собеседник. Совсем другое – обижаться и принимать что-то на свой счет. Да, он обвинил ее в том, будто она не настоящая еврейка, унизил ее за то, что она женщина, так что гнев ее вполне оправдан. Но она не имеет права позволять интервью превратиться в спор. В результате спора невозможно узнать информацию или получить глубинное понимание каких-то событий или процессов. Вы же берете интервью. Помните, что интервью не подразумевает, что какая-то сторона выигрывает, а другая – проигрывает. Интервью – процесс раскрытия правды, наблюдения, разоблачения, понимания, углубления. Гросс пускает свое интервью под откос, потому что с самого начала не стала следовать своей цели. Ей вовсе не обязательно заглатывать его наживку. Она имеет право поменять тему разговора и снова вернуть его в колею.

Но она этого не делает. Вместо этого она задает еще один вопрос про сценический макияж. Это был ее шанс нажать кнопку перезагрузки. Но теперь мы вернулись туда, откуда начали – и начали плохо. Нельзя вернуть себе контроль над ходом интервью, возвращаясь на территорию, где вы один раз уже утратили этот контроль.

Затем, после нескольких вопросов о сценических костюмах, она задает ему вопрос о причудливом гульфике в заклепках. Он отвечает совершенно оскорбительно.

ГРОСС: Это уже наглость.

Терри права, что не спускает ему с рук его свинское поведение в этот момент. Даже я, сторонник того, чтобы не спорить с собеседниками, согласен, что, если человек в открытую хамит, его необходимо остановить.

СИММОНС: Совсем нет. Почему я должен говорить за спиной то, что могу сказать вам в лицо?

ГРОСС: Погодите… Вы серьезно? Вы правда только в таком ключе можете разговаривать с женщинами? Это фишка такая?

А вот здесь ей нужно было отойти в сторону. Ей не удастся сделать из него более глубоко думающего и чувствующего человека. Теперь разговор перешел на личности, и мы видим только огонь ради огня, уж точно не огонь ради света. Гросс могла бы сказать: «Вернемся к вашей книге». Она же, на мой взгляд, полностью утратила направление. В этом разговоре он ведет себя отвратительно. Но она позволяет ему развлекаться за свой счет. В конце концов Терри спрашивает его об отношениях с женщинами, и ее гость окончательно выставляет себя пещерным человеком. Однако на этот раз ей мастерски удается сдержаться и больше не реагировать на его слова. Она рассчитывает, что ее аудитория сама сделает нужные выводы. Как говорят спортивные комментаторы, когда рефери не дует в свисток, «это значимое отсутствие свистка». И хотя это всего лишь радиоинтервью, я так и вижу, как Терри Гросс качает головой, слушая речи Симмонса. А может быть, ее даже тошнит.

ГРОСС: А вам вообще музыка интересна или смысл работы в рок-группе только в том, чтобы в жизни было больше секса?

Гросс решила не скрывать своего омерзения и теперь задает довольно колкий вопрос. Более удачным был бы вопрос: «Насколько смысл существования группы KISS на самом деле заключается в музыке?» Симмонс отвечает очередным сексистским высказыванием и очередной нелепостью.

ГРОСС: Вам вообще музыка интересна?

Этот вопрос мне нравится. Она не заглатывает наживку.

СИММОНС: Вам же не нравится это интервью, да? Скажите честно.

Она не обязана отвечать. Могла бы просто сказать: «Давайте договоримся, когда его закончить» – или что-то в этом роде. Но она не может не отреагировать…

ГРОСС: Ну, по-моему, оно немного затянулось, потому что вы всё разглагольствуете.

СИММОНС: Точно.

ГРОСС: И нарочно сыпете оскорблениями (смеется).

К сожалению, она пытается спорить с карикатурой. Это бессмысленно. Мы снова становимся свидетелями спора. Интервьюер пытается в чем-то убедить своего гостя, и ей это не удастся. В конце концов она решает двигаться дальше и задает вопрос про фильм «Это – Spinal Tap» (This is Spinal Tap). Хороший вопрос, потому что это пародия на рок-группы, и вопрос этот обращен к человеку, который, очевидно, тоже высмеивает рок-группы. Но, как вы уже могли догадаться, в ответ он выдает что-то оскорбительное про Национальное общественное радио, и Гросс тут же начинает защищаться.

СИММОНС: Вы когда-нибудь слышали пародию на Национальное радио в «Субботнем вечере в прямом эфире»? У них похоже получилось.

ГРОСС: А вам откуда знать, что похоже? Частенько его слушаете, да?

Настоящая пассивная агрессия. Я слушаю Национальное радио и видел пародию «Субботнего вечера в прямом эфире», и, по-моему, она попала в яблочко.

Когда Гросс спрашивает Симмонса про его выходки на сцене вроде глотания огня и кровавой рвоты, тон интервью меняется. Ответив на эти вопросы, Симмонс произносит нечто очень важное, на мой взгляд.

СИММОНС: Но что все это значит? Да ничего! Это означает только то, что на пару часов мы заставим вас забыть о пробках, о нытье ваших подружек или о том, что еще творится в вашей реальной жизни. Мы предлагаем вам сбежать от всего этого на два часа. Вот что это значит.

На мой взгляд, это самое интересное, что он сказал за все интервью. На самом деле он говорит о роли индустрии развлечений в мире. Можно было бы развернуть более глубокое обсуждение, ведь он явно обдумывал эту тему. Затем Гросс спрашивает его о детстве в Израиле и матери, которая выжила в нацистском концентрационном лагере. Это уже что-то. Макияж, костюмы, огонь, кровь – все это можно было узнать из разных других источников. Теперь мы начинаем узнавать что-то более глубинное. Симмонс описывает разницу между жизнью в Израиле и Нью-Йорке, куда они с мамой переехали, когда он был ребенком.

Это очень интересный кусок разговора, интервью надо было бы начинать с него. Он задал бы совсем другой тон, и гость раскрылся бы как более сложная личность. Вместо этого он постоянно держал оборонительную позицию. Разговор о детстве показал публике более глубокого, уязвимого и более интересного Джина Симмонса. Кто знает, насколько лучше прошло бы интервью, если бы Терри начала именно с этой темы? Потом она расспросила его о религиозном воспитании, и он сравнил его с тем, что видел в мультфильмах. Благодаря этому сравнению публика смогла заглянуть в голову к Джину Симмонсу. Должно быть, его интерес к всевозможным диким персонажам начался именно тогда. И это куда увлекательнее, чем вопрос о том, зачем он прячется за сценическим макияжем.

Но в конце интервью высокомерное и презрительное отношение интервьюера все же снова стало явным. Они обсуждали взгляд Симмонса на человечество:

ГРОСС: У меня сложилось впечатление, что вы вообще не испытываете особой жалости к кому бы то ни было. Вы так погружены в себя! Вы думаете только о себе.

Я считаю это высказывание слишком агрессивным, это настоящее нападение. Она могла бы спросить: «Вы кому-нибудь сочувствуете? А себе?» Она обвиняет его в нарциссизме, что, скорее всего, недалеко от истины, но аудитория уже сама пришла к этому выводу. Им не нужно, чтобы Гросс проговаривала очевидные вещи и снова загоняла его в глухую оборону, особенно теперь, когда они, казалось бы, наладили диалог. Он снова отвечает что-то вызывающее.

ГРОСС: Мне хотелось бы верить, что человек, которым вы предстали перед нами сегодня, – это просто маска, маска одного из участников группы KISS, ваш сценический образ. Что вы совсем не такой ужасный человек, когда оказываетесь у себя дома и ужинаете с друзьями.

Такое ощущение, что она все-таки решила напоследок обозвать его кретином. По-моему, он сам это всем продемонстрировал. И публике самой предстоит решить, морочил ли он голову ведущей или просто играл свою привычную роль. Вопрос в лоб о том, разыгрывал ли он ее, кажется мне приглашением навешать ведущей лапши на уши в последний разок. Что он и делает.

СИММОНС: Справедливо. А мне хочется думать, что скучная дама, задающая мне вопросы, гораздо сексуальнее и интереснее, чем та, что работает на Национальном общественном радио. Ну, вся такая прилежная и сдержанная. Я готов поклясться, что на вечеринке вы куда веселее.

Интервью оставляет ощущение неловкости. А ведь делать его таким было вовсе не обязательно.

Заключение

В поисках невероятного

Каждое интервью чему-то нас учит. Я имею в виду не только содержание разговора. Само собой разумеется, что из каждого разговора вы надеетесь узнать что-то новое. Есть еще динамика интервью, самая волнительная часть, когда вы выходите на более глубокий уровень понимания другого человека и каждый раз вы учитесь делать это все лучше и лучше.

Но иногда в ткань интервью проникает нечто поистине невероятное. В такие моменты вас пронизывает чувство, похожее на священный трепет. Я ощутил это, когда услышал интервью Терри Гросс с детским писателем Морисом Сендаком в 2001 году. Сендак только что издал новую книгу «Бамбл-Арди» (Bumble-Ardy) в возрасте 83 лет и был уже слишком слаб, чтобы давать интервью в студии. Гросс разговаривала с ним по телефону. Среди прочего они говорили о старении, смерти, атеизме, любви, детях, сексуальности и книгоиздательстве. Это был глубокий, прочувствованный и очень эмоциональный разговор. И, как раз когда Гросс собиралась закончить интервью…[78]

СЕНДАК: Знаете, я хотел вам кое-что сказать.

ГРОСС: Слушаю вас.

СЕНДАК: Вы единственный человек, кому удалось вытянуть из меня так много в рамках интервью. Есть в вас что-то уникальное и особенное, из-за этого я вам очень доверяю. Когда я узнал, что вы хотите взять у меня интервью, я был очень рад.

ГРОСС: Я на самом деле тоже счастлива, что у нас появился шанс поговорить, потому что когда услышала, что у вас вышла новая книга, то первым делом подумала: «Что за чудесный предлог (смеется) позвонить Морису Сендаку и поговорить с ним!»

СЕНДАК: Да, ведь именно так мы всегда и поступаем, правда?

ГРОСС: Да.

СЕНДАК: Да, всегда так происходит.

ГРОСС: Точно.

СЕНДАК: Слава богу, у нас еще есть такая возможность.

Через восемь месяцев после этого интервью Сендака не стало.

Когда интервью удается, оно может вывести собеседников на иной уровень человеческого общения, далеко за пределы обычного сбора информации. Оно превращается в опыт абсолютного присутствия в компании другого человека, и этот человек тоже присутствует рядом с вами целиком и полностью, и у вас возникает чувство, что все складывается именно так, как нужно, и именно ради того, чтобы ваш разговор состоялся. Как в джазовом клубе: музыка внезапно преодолевает пределы отрепетированного музыкантами материала и они будто бы выходят на новую орбиту. Хорошее интервью иногда вызывает именно такое ощущение. Вы и ваш собеседник находите тему или способ выражения, который удивляет вас обоих. В этот момент рождается что-то новое. Что это? Радость? Грусть? Тайна? Кажется, все мы живем ради того, чтобы разделять свои чувства, эмоции и опыт с другими людьми. Интервью могут стать именно таким моментом. Это происходит далеко не в каждом интервью, но, когда такой момент наступает, возникает ощущение, что вы прикасаетесь к вечности, сидя друг против друга.

Лауреат Пулитцеровской премии, журналистка Джеки Банажински, кажется, специализируется именно на таких интервью. У нее есть необъяснимая способность выходить на глубокие, трансцендентальные орбиты со своими собеседниками. Вот какой совет она дает:

«Полностью погружайтесь в свои интервью. Нужно так сильно концентрироваться, чтобы ваш мозг был полностью занят человеком, с которым вы разговариваете. Нужно так внимательно слушать, чтобы иметь возможность двигаться вместе с собеседником, делать шаг вперед или назад вместе с ним. Не думайте о своем списке вопросов, о редакторе или о лиде. Думайте только о человеке, сидящем перед вами… Если вы все делаете правильно, в конце интервью вы почувствуете себя выжатым как лимон»[79].

Банажински – живое воплощение журналиста, следующего этому совету, но у меня в памяти возникает один конкретный случай. Я слышал, что в одном интервью она сделала нечто совершенно необычное, и решил позвонить и расспросить ее про тот случай. Она тогда работала над историей об одной семье. Посреди ночи их дом загорелся из-за взрыва трубопровода, проходившего прямо мимо дома. Жена бросилась в одну детскую, схватила одну маленькую дочь и выбежала во входную дверь. Мужчина побежал во вторую детскую, схватил вторую дочку и устремился к задней двери. Жена и одна дочь наткнулись на стену огня и погибли. Муж и вторая дочь остались целы.

Джеки писала статью об этом пожаре, но на самом деле больше всего хотела поговорить с тем выжившим главой семьи. Его решение повернуть в одну, а не в другую сторону все в корне изменило. Это история, которая касалась каждого, ведь все мы время от времени вынуждены принимать решения за какую-то долю секунды. И если мы выживаем, то вынуждены потом жить с этими решениями до конца своих дней. Разговор с тем, кто недавно прошел через подобное, даст ответы на глубинные человеческие вопросы о воле случая, интуиции, чувстве вины, страдании и о том, что ожидает нас впереди, за пределами земного существования.

Как вы можете себе представить, этому мужчине совершенно не хотелось разговаривать с Банажински или кем бы то ни было еще. Дело усложнялось тем, что он давно привык не доверять новостным СМИ. После нескольких попыток установить контакт ей удалось разумными уговорами добиться как минимум того, что он ей позвонил. Джеки вспоминает, что позвонил он для того, чтобы сказать: «Какое вам до этого дело?»

Справедливый вопрос.

Джеки вспоминает, как спросила его, можно ли ей приехать к нему домой и лично объяснить причины своего интереса. Он сказал «да». Уже на месте она рассказала ему обо всех глубинных вопросах, которые всколыхнула трагедия. «То, что случилось с вами, могло коснуться абсолютно каждого, – сказала она. – А еще, поговорив со мной, вы обеспечите всем новостным СМИ доступ к этой истории, и вам не придется заново рассказывать все кому-то еще. Вся информация будет в открытом доступе. Это очень важная история о принятии решений и жизни после того, как решение уже принято».

Она пообещала, что интервью можно остановить в любой момент. Если ему не понравится вопрос, она не будет настаивать. Она сказала, что постарается понять, почему он не хочет продолжать, и сделает попытку двинуться чуть дальше, но он всегда сможет остановить разговор в любом месте.

А потом она сделала то, чего, по ее словам, не делала никогда, ни прежде, ни впредь.

Она сказала мужчине, что, если после окончания интервью он останется им недоволен, она оставит ему свой блокнот и уйдет восвояси.

Это смелый шаг.

Она сказала, что на лице его отразилось удивление, когда она это предложила.

– Вы правда так поступите? – спросил он.

– Вы не обязаны ни с кем разговаривать, – ответила она. – Это ваша история.

– Что вы в таком случае скажете в редакции?

– Скажу, что не смогла вытянуть из вас рассказ. Рада я при этом не буду, но, если это то, чего вы хотите, я это сделаю.

Банажински говорит, что в тот самый момент она заметила, что он расслабился.

Она осознанно отдала собеседнику в руки контроль над разговором. В каждом интервью, как я раньше уже говорил, есть своя динамка и расстановка сил, и обычно именно вам как интервьюеру стоит держать контроль в своих руках. Но иногда происходит нечто такое, ради чего стоит отказаться от этого контроля. Этот мужчина и так многое потерял. Он имел право сохранить власть хотя бы над интервью. Если он не хотел ничего рассказывать, заставлять его она не собиралась.

– Я не хотела отнимать у него то немногое, что у него осталось, – сказала она.

Но следует держать в уме, что нередко (я даже сказал бы – чаще всего) людям нравится рассказывать свои истории. Им нужен человек, который будет их слушать. Они хотят быть услышанными. Вы оказываете им честь. А они оказывают честь вам, пуская в свои дома и жизни.

– Когда я прихожу взять интервью, слушаю и отношусь к человеку с искренним вниманием, это все равно что подарить ему подарок, – говорит Банажински. – Вместо того чтобы думать, что мы отнимаем у него время, вспомните, что мы дарим им подарок, а именно свое время и внимание.

Это взаимовыгодный обмен. У вас есть история. Я слушаю, как вы ее рассказываете. Мы являемся свидетелями того, как разворачивается эта история.

Через несколько дней после того, как вышла статья Банажински, она услышала анонс по телевидению, что одна программа приглашает на интервью того же мужчину, выжившего в пожаре. Она позвонила ему и сказала: «Я думала, вы больше не хотите ни с кем об этом разговаривать». Мужчина ответил, что был удивлен тому, что интервью с ней прошло так хорошо, и решил согласиться и на телевизионное интервью.

Эта история имеет даже более счастливый конец, чем мы могли представить. В потоке писем, которые мужчина получил после выхода двух интервью, он нашел письмо от женщины, потерявшей в аварии мужа и одного из своих детей. Они встретились, чтобы выпить кофе, и четырьмя годами позже поженились.

То, что я сейчас скажу, противоречит здравому смыслу, но довольно часто ваши собеседники будут благодарить вас за интервью. Понимаете? Вы вторглись в их жизнь без приглашения, вы вечно суете нос не в свое дело, вы задаете сложные и неудобные вопросы, вы молча смотрите на них не моргая, пока они собираются с мыслями, объясняются, успокаиваются, – и они вам благодарны. Почему? Потому что вы их выслушали. Вы задавали хорошие вопросы. Вы пришли подготовленными. Вы выразили интерес их точкой зрения. Вы уважаете их настолько, что для вас важно их мнение. Возможно, вы не во всем с ними согласны, но это далеко не главное. А главное в том, что вы спрашивали, слушали и тем самым признали, что голоса и мнения этих людей имеют большое значение.

Они не знали, пока вы не появились в их жизни, но на самом деле многие из них сами хотели поговорить с вами.

Не так уж часто в жизни человека спрашивают, что он на самом деле думает. Я знаю, это звучит немного по-дурацки, но я искренне так считаю: взять у кого-то интервью – значит проявить уважение к человеку и его истории.

За это они и благодарны вам. Ваши читатели и зрители тоже будут благодарны. И история, которую вы рассказываете, станет лучше.

Итак. Вы готовы к интервью? Конечно нет. Невозможно все предусмотреть и запланировать. Всегда найдутся переменные, которых вы никак не ожидали.

Но я надеюсь, что теперь вы понимаете, что умение правильно взять интервью пригодится вам вне зависимости от вашей профессии. Теперь вы знаете, что это не всегда так просто, как может показаться (но, к счастью, иногда именно так!). Хорошие интервью складываются из продуманной цели, подготовки, структурирования, глубоких вопросов, упорства. Это результат импровизации, риска, стремления быть точным и достоверным, глубокого самоанализа, желания становиться лучше, делиться своими чувствами и чувствами своих собеседников. Все это возможно только тогда, когда вы являетесь собой – и никем другим.

Надеюсь, теперь вы не будете так сильно переживать, начиная важный для вас разговор.

Благодарности

Если я правильно помню, идея этой книги начала оформляться у меня в голове после телефонного разговора с Ханной Робинсон, редактором из издательства HarperCollins. Из доброты ко мне она отказалась издавать другую мою книгу и, возможно, просто забросила мне идею этой книги, как бросают кость собаке, чтобы перестала скулить. Но, хорошенько обдумав ее слова, я понял, что в них что-то есть. Через несколько дней я пришел к ней с более четкой идеей. Работать с Ханной на каждом этапе пути – это мечта любого писателя.

Но даже тот судьбоносный разговор не состоялся бы без участия Элис Капрон из литературного агентства Sandra Dijkstra. Элис с самого начала выступала как мой представитель и организовала тот разговор с Ханной.

Благодарю вас, Ханна и Элис.

Я благодарен сотням (или даже тысячам?) людей, у которых я брал интервью в буддистских храмах Тибета, в хижинах, домах, рабочих кабинетах, на спортивных площадках и на смертном одре – по всему миру. Спасибо тем, кто заканчивал интервью песнями, объятиями или угрозами. Спасибо десяткам людей, которые согласились поговорить со мной в рамках «Писательского симпозиума у моря». Особое спасибо самому первому гостю симпозиума Джозефу Уэмбо. Еще до того, как возникла идея моего симпозиума, я приглашал его выступить на одном событии для писателей, которое пытался организовать, и он отказался под тем предлогом, что не выступает перед публикой. Но при этом добавил, что, если бы кто-нибудь захотел задать ему пару вопросов, он бы с радостью пришел. Так и родился формат «Писательского симпозиума». Спасибо, Джо!

Благодарю также Эми Уильямс, Мэдисон Коллинс и Чарли Мерритта за качественные расшифровки интервью.

Спасибо Университету Пойнт Лома Назарин, в котором я преподаю, за то, что поверили в мою идею «Писательского симпозиума у моря».

Примечания

1

Телониус Сфир Монк (1917–1982) – культовый джазовый пианист и композитор, один из основоположников бибопа. – Прим. перев.

2

Марк Мэрон (р. 1963) – американский стендап-комик, писатель, актер, с 2009 г. автор и ведущий популярного подкаста WTF. – Прим. перев.

3

Forché C., Gerard P. Writing Creative Nonfiction. Story Press, 2001. P. 98.

4

История о том, как Любенау добился интервью, еще интереснее, чем моя история с Диззи Гиллеспи. Об этом я расскажу в следующей главе.

5

Boynton R. S. The New New Journalism. Vintage Books, 2005. P. 306.

6

Джулиус Генри «Граучо» Маркс (1890–1977) – американский комик, участник комик-труппы, известной как «Братья Маркс». Обычно изображал авантюриста и язвительного дельца. – Прим. перев.

7

Боб Вудворд – один из известнейших в США журналистов-расследователей; с 1971 г. работает редактором газеты «Вашингтон пост». Был в числе тех, кто расследовал череду событий, вошедших в историю как «Уотергейтский скандал». – Прим. перев.

8

«Nobody Knows the Trouble I’ve Seen» – духовная афроамериканская песня. – Прим. перев.

9

«What’d I Say» – широко известная композиция американского ритм-н-блюз исполнителя Рэя Чарльза. – Прим. перев.

10

Джанет Малкольм (р. 1934) – американская журналистка и писательница, штатная сотрудница журнала The New Yorker. – Прим. перев.

11

Malcolm J. The Journalist and the Murderer. Vintage Books, 1990. P. 3–4.

12

Didion J. Slouching Towards Bethlehem. Farrar, Straus, and Giroux, 1968. XVI.

13

Поставьте их рядом с библиотекарями в списке людей, к кому всегда можно обратиться. Чаще всего им нравится быть полезными.

14

Я немного отредактировал их комментарии, поправил грамматику и кое-что уточнил, потому что комментарии взяты из подкаста.

15

Thorn J. Q&A: Ira Glass on structuring stories, asking hard questions // Columbia Journalism Review. June 22, 2017. URL: https://www.cjr.org/special_report/qa-ira-glass-turnaround-npr-jesse-thorntal.php

16

Greene D. Chrissie Hynde: «I’m Just Telling My Story» // Morning Edition. NPR. 7:16. URL: https://www.npr.org/2015/10/06/446083413/chrissie-hynde-im-just-tellingmy-story

17

Thorn J. Q&A: Ray Suarez on holding the powerful accountable // Columbia Journalism Review. August 4, 2017. URL: https://www.cjr.org/special_report/qa-ray-suarez-on-holding-the-powerful-accountable.php

18

Thorn J. Q&A: Ira Glass on structuring stories, asking hard questions.

19

Имеется в виду стихотворение американской поэтессы, лауреата Пулитцеровской премии Мэри Оливер (1935–2019) «Иногда» (Sometimes), в котором есть строки: «Инструкция к проживанию жизни: Обращай внимание. Поражайся. Рассказывай об этом» (Instructions for living a life: Pay attention. Be astonished. Tell about it). – Прим. ред.

20

«Fever Dog». – Прим. ред.

21

Almost Famous: theatrical release / directed by Cameron Crowe // DreamWorks, 2000. Скрипт сценария, URL: https://www.dailyscript.com/scripts/almost_famous.html

22

Билл Мойерс (р. 1934) – американский журналист и политический комментатор. С 1965 по 1967 г. работал пресс-секретарем Белого дома при администрации президента Линдона Б. Джонсона. – Прим. перев.

23

Мойерс ответил, что прервет отпуск в Мексике и приедет ко мне на «Симпозиум», добавив, что его покорила именно цитата из О’Коннор.

24

Имеется в виду клуб Boston Red Socks. – Прим. ред.

25

Клуб Detroit Tigers. – Прим. ред.

26

News Reporting and Writing // Missouri Group. 12th edition. Bedford, St Martin, 2017. P. 44.

27

Более подробно об этом в главе 11.

28

Cleese J., Gilliam T., Idle E. et al. Monty Python’s The Meaning of Life, 1983.

29

LaBeouf S., Root S. The Company You Keep: theatrical release / directed by Robert Redford. Sony Pictures Classics, 2012. URL: https://www.scripts.com/script-pdf/5830

30

Village Vanguard. – Прим. ред.

31

Подробнее об этом читайте в главе 7.

32

Больше о стратегической важности того, в какой последовательности идут вопросы, читайте в главе 4.

33

Не буду его цитировать, но, если вам любопытно, можете найти его на странице 71 в книге «Жизнь писателя» (Talese G. A Writer’s Life. Alfred A. Knopf, 2006. P. 71.). Впечатляет!

34

Anderson S. The Mind of John McPhee: A deeply private writer reveals his obsessive process // New York Times. September 28, 2017. URL: https://www.nytimes.com/2017/09/28/magazine/the-mind-of-john-mcphee.html

35

Джойс Кэрол Оутс (род. 1938) – американская писательница, прозаик, поэтесса, драматург, критик. Одна из ведущих американских романисток с 1960-х гг. – Прим. перев.

36

Thorn J. Q&A: Errol Morris on catching the interview bug // Columbia Journalism Review. July 14, 2017. URL: https://www.cjr.org/special_report/qa-errol-morris-on-catching-the-interview-bug.php

37

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 39.

38

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 308.

39

Родни Кинг – чернокожий гражданин США, избиение которого полицейскими в 1991 г. спровоцировало массовые беспорядки в Лос-Анджелесе. – Прим. ред.

40

Ассоциация профессиональных игроков гольфа США (Professional Golfers’ Association of America). – Прим. ред.

41

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 20.

42

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 49.

43

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 48.

44

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 39.

45

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 22.

46

Подробнее об этом читайте в главе 9.

47

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 147.

48

Thorn J. Q&A: Ira Glass on structuring stories, asking hard questions.

49

Ibid.

50

Boynton R. S. The New York Journalism. P. 308.

51

Thorn J. Q&A: Ira Glass on structuring stories, asking hard questions.

52

Wallace C. September 24, 2006 // transcript by FOXNews.com. September 26, 2006. Расшифровка интервью, URL: http://www.foxnews.com/story/2006/09/26/transcript-william-jefferson-clinton-on-fox-news-sunday.html

53

The Looming Tower. – Прим. ред.

54

12 октября 2000 г. террористы обстреляли эсминец «Коул» (Cole), в результате чего были убиты 17 американских солдат. – Прим. ред.

55

McCarthy T. Josh Singer Spotlight. P. 89–90. URL: https://s3.amazonaws.com/thescriptlab/screenplays/2015/Spotlight-FinalScript.pdf

56

Thorn J. Q&A: Ira Glass on structuring stories, asking hard questions.

57

Walters B. Mike Wallace // 20/20. ABC, 1984.

58

Wallace M. The Uncounted Enemy: A Vietnam Deception // CBS Reports. January 23, 1982.

59

Автор ссылается на один из эпизодов американского комедийного сериала «Семейка Брейди» ((The Brady Bunch) на экранах в 1969–1974 гг.). – Прим. ред.

60

О терминах «не для записи», «интервью для справки» и «слова без ссылки на источники» я подробно расскажу в главе 10.

61

В этом популярном стишке некто Сэм предлагает ребенку съесть зеленую яичницу с ветчиной, а тот долго отказывается, перечисляя все места, где он ни за что не станет их есть. – Прим. ред.

62

О пользе записи на диктофон я расскажу в главе 9, но это важное замечание!

63

Не путать с физиком Стивеном Вайнбергом, о котором шла речь выше.

64

Weinberg S. The Reporter’s Handbook. 3rd edition. St. Martin’s Press, 1996. P. 495.

65

Weinberg S. The Reporter’s Handbook. 3rd edition. St. Martin’s Press, 1996. P. 496.

66

Weinberg S. The Reporter’s Handbook. 3rd edition. St. Martin’s Press, 1996. P. 496.

67

Если какой-то студент портачит, то это обязательно «мой студент». А если получает национальную награду, то это уже, конечно, университетский журналист.

68

Кеннет Ли Адельман (р. 1946) – американский дипломат, политолог, писатель. – Прим. ред.

69

Подозреваю, что таких показушников дома не слушаются дети, вот они и компенсируют потерянное время. Я читал, что один игрок сказал судье на линии: «Вы же понимаете, что люди купили билеты не для того, чтобы посмотреть, как вы шайбу бросаете, так ведь?» Думаю, этого игрока быстро выпихнули из круга.

70

Бенджамин Крауниншилд Брэдли – американский журналист, главный редактор газеты The Washington Post. – Прим. перев.

71

Когда я писал эту книгу, такого закона не было в следующих штатах: Айдахо, Айова, Массачусетс, Миссисипи, Миссури, Нью-Гэмпшир, Южная Дакота, Вермонт, Вирджиния и Вайоминг.

72

LaBeouf S., Root S. The Company You Keep.

73

Если вы не знаете, кто такой Эдвард Р. Марроу, почитайте о нем. Или по крайней мере посмотрите фильм «Доброй ночи и удачи» (Good Night, and Good Luck).

74

Помните, как Билли Буш смеялся над заявлением Дональда Трампа о том, что он так знаменит, что может безнаказанно хватать женщин за одно место? Вы смеялись, Билли. Вы соучастник. Вам должно быть стыдно.

75

Посмотрите интервью Андерсона Купера с Келлиэнн Конуэй или Джона Стюарта с Джоном Маккейном.

76

Gross, T. Terry Gross interview with Gene Simmons // Fresh Air. NPR. February 4, 2002. Расшифровка интервью, URL: https://web.archive.org/web/20051030001555/http://rof.net/wp/carriep/TERRYGRO.HTM

77

Джин Симмонс родился в Израиле и при рождении получил имя Хаим Виц. – Прим. перев.

78

Gross, T. Maurice Sendak: On Life, Death, and Children’s Lit // Fresh Air. NPR. December 29, 2011. 7:50 URL: https://www.npr.org/2011/12/29/144077273/maurice-sendak-on-life-death-and-childrens-lit

79

Kramer M., Call W. Telling True Stories. Plume, 2007. P. 67.

Content

Дин Нельсон
Как брать интервью
Искусство задавать правильные вопросы и получать содержательные ответы

Не просто интуиция Чем лучше вопрос, тем лучше ответ

1 Все рождается в голове Как решить, у кого брать интервью

Встреча «бестолкового» с «безрассудной» Дэвид Грин с Национального общественного радио берет интервью у Крисси Хайнд из рок-группы The Pretenders

2 Ноги в руки В погоне за источниками информации

3 А теперь начинаем копать Вы чего-то не знаете – и от этого вам не по себе

4 Переходим к плану Продумайте структуру интервью, но будьте готовы от нее отказаться

5 Перед самым началом Еще несколько соображений перед тем, как перейти к вопросам

6 Поехали! Как «запустить» интервью и не дать ему забуксовать на полпути

Интервью, которое начиналось хорошо, потом накренилось – и снова выправилось Крис Уоллес с телеканала Fox News беседует с бывшим президентом США Биллом Клинтоном

7 Не нужно избегать сложностей Как самые неудобные вопросы могут стать самыми важными

Опять классика, и даже лучше, чем «Фрост против Никсона» Барбара Уолтерс берет интервью у Майка Уоллеса

8 Перед окончанием интервью и после него Как правильно завершить работу и обеспечить точность

9 Конспектирование и аудиозапись Научитесь делать это как следует – и в суд на вас, скорее всего, не подадут

10 Термины, которые вам необходимо запомнить Мы все ими пользуемся, но что они означают?

11 Оставьте свое эго за дверью Интервью с теми, кого вы любите, и с теми, кого ненавидите

Интервью, которое плохо началось – и не стало лучше Терри Гросс из программы «Свежий воздух» беседует с Джином Симмонсом из группы KISS

Заключение В поисках невероятного

Благодарности

Примечания