Ланнебу Шарлотта

Меня зовут Астрид!

Шарлотта Ланнебу

Меня зовут Астрид!

Перевод со шведского Ольги Мяэотс

Художник Мария Нильссон Тор

Astrid, alltid Astrid!

Text © Charlotta Lannebo

Illustrations © Maria Nilsson Thore

First published by Rabén & Sjögren, Sweden, in 2019

Published by agreement with Rabén & Sjögren Agency.

© Мяэотс О. Н., перевод на русский язык, 2022

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022 Machaon®

Глава 1

Мне жаль всех, у кого нет такого замечательного имени — Астрид. Да, меня зовут Астрид. Я сама выбрала себе это имя, потому что, когда родилась, папа и мама не догадались меня так назвать.

Теперь у меня несколько отличных имён — Астрид Ева Мэри Ковач.

Звучит величественно. И мне подходит: величия мне не занимать, хоть ростом я ещё невелика. Почти самая маленькая в классе. Но ведь величие не в росте, главное, что у тебя внутри. Это я давно поняла.

Раньше меня звали просто — Ева Мэри Ковач. Но однажды вечером — дело было в рождественские каникулы, на крышах красиво лежал снег, в окнах уютно горели свечи — мама поднялась в нашу с Бланкой, моей сестрой, комнату с чашкой травяного чая и присела к нам на кровать.

— Хотите услышать про мою прабабушку, которая жила сто лет назад?

Если мама берётся что-то рассказывать, устраивайся поуютнее под одеялом и слушай. Потому что рассказывать она может долго-предолго.

— В ваших венах течёт вермландская кровь, — начала мама, — а не только венгерская. Бабушка моей мамы, Момма, жила в большом белом поместье у озера Фрюкен в Вермланде. Муж у неё был егерем. У них было пятеро детей. Много лет Момма вела хозяйство, следила за служанками и экономками, детьми, внуками и прочими родственниками, а также принимала детей-беженцев из Финляндии, где шла война. А егерь тем временем лишь пил пунш да крутил ус.

— Расскажи ещё! — попросила я.

— Момма была строгой, но благородной и справедливой. Волосы она собирала в высокую причёску. Чтобы её уложить, требовалась целая вечность, потому что волосы у неё были длинные — ниже пояса. Кстати, на поясе она носила связку ключей.

— Зачем? — спросила Бланка.

— Только она одна могла входить во все комнаты и закоулки, сараи и кладовки. Она была настоящий матриарх.

— А кто это — матриарх? — спросила я.

— Женщина, наделённая большой властью, она всегда сама всё решает.

Я попробовала слово на вкус. Оно мне понравилось. Я тоже люблю сама всё решать, по крайней мере в том, что касается меня.

Мама продолжала рассказывать о жизни в поместье. Момма воспитывала детей и следила, чтобы они делали уроки и ходили в школу, а тем временем егерь, в костюме с жилеткой и с часами в нагрудном кармане, обходил леса и поля. С ним была его верная собака Шайба. Впрочем, егерь часто делал перерывы и отдыхал в беседке, окружённой сиренью, пил кофе и пунш. Перед сном он надевал полосатую пижаму и специальную маску, чтобы усы не обвисли, и так спал всю ночь.

— А Момма, прежде чем отправиться отдыхать, проверяла расходные книги и планировала дела на следующий день. Потом запирала кладовку, чтобы никто не украл колбасу. И каждому в доме было ясно, кто всем заправляет.

— Совсем как ты, — сказала я.

Мама улыбнулась.

— А у тебя есть её фотография? — спросила Бланка.

— Да, — ответила мама. — Сейчас принесу.

Когда она вернулась, мы с Бланкой принялись рассматривать фотографию: статная женщина в красивом платье с кружевами и удивительной причёской строго смотрела на нас.

— Она что, всегда ходила в таком белом платье? — спросила я.

— Нет, обычно она надевала поверх передник.

— А какие у неё волосы! — восхитилась Бланка.

— На ночь Момма их распускала, и её дочка, моя бабушка, расчёсывала ей волосы гребнем не меньше ста раз.

— Наверное, на это уйма времени уходила! — сказала я.

— Момма любила порядок во всём, — ответила мама.

Она склонилась над нашими кроватями и подоткнула нам одеяла.

— На самом деле Момму звали Астрид, — сказала она.

— Но ведь и тебя тоже зовут Астрид! — удивилась я.

— Да, — кивнула мама. — И мою сестру, а твою тётю, зовут Астрид [1], и мою маму. Почти всех женщин в нашем роду звали Астрид.

— Только не меня, — сказала я, и мне сразу стало завидно.

— И не меня, — сказала Бланка.

Пусть Бланку не назвали Астрид, но у неё и без того три имени, так что она может быть довольна. Но у меня-то имён всего два: Ева и Мэри, и ещё фамилия — Ковач. Раньше я была этим вполне довольна, но после маминого рассказа поняла, что имя Астрид очень бы мне подошло.

Я так и видела её перед собой — эту Астрид-матриарха. Представляла, как она ходит в белом платье по своему поместью, всеми командует и всем управляет. Следит, чтобы обед подали вовремя, чтобы всегда были деньги на хозяйство и чтобы муженёк не спал в шезлонге на солнышке с непременным бокалом пунша.

Я села в постели, усталость как рукой сняло.

— Хочу, чтобы меня тоже звали Астрид! — потребовала я. — Ну почему вы до этого не додумались, когда я родилась?

— Но у тебя и так прекрасные имена, — удивилась мама. — Ева — это очень красиво!

— А у Бланки вон три имени! — сказала я. — И я хочу три! Хочу, чтобы меня звали Астрид Ева Мэри Ковач.

Бланка застонала — она так делает, если ей кажется, что я слишком упрямлюсь. А она так почти всегда считает.

— Сколько можно! — проворчала она сонно.

— Хочу, чтобы меня звали Астрид! — повторила я ещё более решительно. — Отныне зовите меня Астрид!

— Ева, ну что на тебя нашло! Спи-ка лучше, — сказала мама, обняла меня и поцеловала на ночь.

Но у меня сна не было ни в одном глазу. Я вспоминала всех Астрид у нас в роду. Взять, например, тётю Астрид, я её очень люблю. Она ездит в старом, допотопном автомобиле, носит весёленькие цветастые платья и завивает волосы специальными щипцами.

Или бабушку Астрид, которую я, к сожалению, никогда не видела, потому что она умерла очень молодой. На фотографии, что на мамином столе, она очень красивая.

Ясное дело, меня тоже должны звать Астрид!

Три недели я уговаривала маму и папу. Тётя Астрид сказала, что я должна убедить родителей, и я старалась изо всех сил, хотя Бланка говорит, что я просто ныла. Всякий раз, когда папа и мама были вечером в хорошем настроении, я заводила разговор о новом имени. А ещё когда помогала накрывать на стол.

И наконец они решились. Оставалось только заполнить бланк Налогового управления[2].

— Придётся подписать, — сдался папа.

— Хорошо ещё, что она выбрала Астрид, — вздохнула мама. — Могла ведь и чего похуже придумать!

— Вот именно! — сказала я. — Какую-нибудь Карамбу!

И вот теперь я Астрид. На веки вечные! Мне восемь лет, я живу с мамой и папой, Данте, Юлле и Бланкой на улице Ладугорд, 8, в жёлтом таунхаусе.

Давайте я расскажу вам о своей жизни.

Глава 2

В воскресенье мы с Бланкой сидели за письменным столом в своей комнате и вырезали животных из альбома, который подарила нам бабушка. Потом наклеивали их на отдельные листочки, чтобы получались красивые картины.

Бланка на два года меня старше. К сожалению, мы до сих пор живём в одной комнате, но ждём не дождёмся, когда наш старший брат Данте станет студентом и переедет от нас. Тогда другой мой брат, Юлле, займёт его комнату, а Бланка — комнату Юлле.

Похоже на игру в домино, где, как вы понимаете, я — самая последняя.

— Следи за порядком на своей территории! Какая же ты неловкая! — проворчала Бланка.

Я вырезала льва и так старалась, что нечаянно опрокинула банку с карандашами, и они рассыпались по всем бумагам. Признаю: это было немного неаккуратно с моей стороны. Но у меня просто не получается соблюдать порядок! Бланка этого не понимает, она ведь чистюля. На её половине все заготовки картинок сложены аккуратной стопочкой.

— Очень трудно вырезать гриву, — объяснила я.

Бланка рассмеялась. Когда она в хорошем настроении, с ней вполне можно ладить. Она отличная выдумщица, мы играем в компьютерные игры, складываем мозаику или ставим театр. Но когда она не в духе, то вечно ругается. Меня это просто бесит.

Бланка ловко управляется с ножницами. Скоро её картинка была готова, и она пошла на кухню — показать её маме. Я осталась одна и продолжила вырезать, слушая Веронику Маджио[3].

Я была рада побыть в комнате одна: обычно-то у нас в семье не посидишь спокойно. Когда в доме два брата и сестра, тебя ни на минуту не оставляют в покое — прямо мука мученическая!

Вот и на этот раз, только я сделала музыку погромче, потому что она мне нравилась, в дверях появился папа.

— Ева, что ты тут устроила?! — сказал он. И голос у него был совсем не «доброго папочки», каким он обычно бывает.

— Вообще-то меня зовут Астрид, — напомнила я.

— Ах да, я забыл. Но посмотри: у тебя на полу сугробы из бумажек! Не забудь убрать до обеда.

Ну, несколько бумажек и впрямь упали на ковёр, но уж точно не сугробы. В сугробах-то так весело прыгать!

— Это не только я вырезала, и Бланка тоже, — запротестовала я.

Стоит только сказать «Бланка» — и она уже тут как тут, даже если была далеко. Словно у неё не уши, а радары.

— Я за собой всё убрала, — крикнула она елейным голоском ещё с первого этажа.

— Старушка, придётся и тебе за собой убрать, — сказал мне папа. — А потом спускайся в кухню, у нас сегодня рыбные палочки.

Я вздохнула, но принялась за уборку. Вечно мне выпадает уборки больше, чем Бланке, ведь я не такая чистюля. Между прочим, я нашла бумажки, оставшиеся от картинки с леопардом, а они уж точно Бланкины. А мне теперь за ней убирай! Несправедливо. Вообще-то ко мне часто бывают несправедливы просто потому, что я младшая. У Бланки, например, есть собственный мобильник. Данте может делать всё, что и взрослые, ведь ему уже стукнуло восемнадцать. А Юлле позволено целыми днями стучать на барабанах.

Только я вспомнила про Юлле, как он влетел в комнату, размахивая руками.

— Выруби эту гадость, от неё уши вянут! — заорал он и подскочил к динамику, чтобы выключить его.

— Это моя комната и моя музыка, что хочу, то и слушаю! — закричала я.

— Всё равно мы сейчас идём ужинать, — буркнул он и вышел, даже не подумав снова включить проигрыватель.

Ну я и разозлилась! Типичный Юлле! Самый большой зануда в нашей семье, так все считают. Юлле на семь лет меня старше, но по нему никогда не скажешь, в каком он настроении — то вроде добрый, а то как налетит коршуном, если я слушаю музыку, которая ему не по нраву, вот как сейчас. Сам-то он считает, что слушать можно только рэп Кендрика Ламара.

Юлле и на Бланку набрасывается, особенно если мы с ней заходим к нему в комнату, когда у него в гостях какая-нибудь девчонка. Пока он играет на компьютере, его ещё можно терпеть. А в остальное время лучше держаться от него подальше. Мама говорит, что у него сейчас мозги перепрограммируются, потому что он в пубертатном возрасте. Он даже разговаривать нормально не может, только стонет или ворчит.

— А я теперь включу Лале[4], — крикнула я Юлле вдогонку, но он не услышал.

Вот так всегда. Никто меня не слушает. Если вас в семье шестеро, то и словечка не вставишь. Мама хоть и пробует устраивать семейные советы, где каждый может высказать своё мнение, но кончается всегда тем, что она сама всё решает. Такой уж у нас матриархат.

Когда я наконец закончила уборку и спустилась в кухню, все, кроме Данте, уже сидели за столом и болтали наперебой. Даже Юлле, хоть он и набил рот рыбными палочками.

— Проходи и садись, старушка! — пригласила мама.

Ненавижу есть последней.

— А где Данте? — спросила я.

Данте мне нравится, он ко мне хорошо относится и смеётся, когда я что-нибудь рассказываю. А вот Юлле — никогда.

— Данте ушёл к Софии, — ответила мама.

— Он что, туда переехал? Вечно там торчит, — съязвила Бланка.

— Я бы тоже переехала, — сказала я, но все пропустили это мимо ушей.

… Данте вернулся домой через час, и мы стали обсуждать распорядок на следующую неделю. Мы делаем это каждое воскресенье.

У Юлле почти всё время репетиции, он играет на барабанах. Отлично!

— В среду я иду к Алексу, там и поужинаю, — объявила Бланка.

— А я буду у Софии. Мне надо закончить мой фотопроект, — сказал Данте.

Всё шло своим чередом. Каждый рассказывал, чем собирается заняться, про всякие свои интересные дела.

Только у меня ничего интересного не намечалось. Сперва будет гимнастическая тренировка, это я в принципе люблю, но потом придётся дудеть на флейте и, как обычно, умирать от скуки на продлёнке.

— Я хочу… — начала я.

— Ева, не придумывай, у тебя тренировка во вторник и флейта в среду, — перебила меня мама.

— Меня зовут Астрид!

Но всем до лампочки.

— В пятницу я иду на вечеринку, — объявил Юлле.

— Это мы ещё обсудим, — сказал папа. — Чтобы не вышло, как в прошлый раз. А ты, Данте, всё-таки приходи домой ужинать. Хотя бы иногда.

— Мне нужна отдельная комната, — проворчала я.

Но на мои слова опять никто не обратил внимания.

— Бланка, а у тебя будет танцкласс? — спросила мама.

— Да, в четверг.

— Я тоже хочу заниматься чем-нибудь весёлым после школы! — надулась я. — Мне нужна свобода!

Все повернулись ко мне и сказали хором:

— Но, Ева, ты же будешь на продлёнке, как обычно.

Тут я разозлилась:

— Меня зовут Астрид! И мне надоела ваша продлёнка!

Глава 3

Несколько дней спустя мы с моей лучшей подружкой Марьям сидели на продлёнке и складывали мозаику. Марьям — волка, а я — картинку, похожую на дом из «Майнкрафта», у меня хорошо получаются сложные орнаменты. Было непривычно тихо, потому что большинство детей ушли гулять и играли на улице в снегу. Мы с Марьям устроились подальше от комнаты, где Яннис и Рафаэль сражались в настольный теннис — уж больно они кричали.

Вообще-то я люблю круговой пинг-понг, но, к сожалению, на продлёнке почти все ракетки рваные. Единственную целую пару быстренько подхватили Яннис и Рафаэль, мы даже глазом не успели моргнуть.

Но главная проблема в том, что я не люблю быть в группе, а на продлёнке всё битком набито детьми. И от них нигде не скроешься. А ещё нас там кормят бутербродами с очень странным сыром, на вкус он как замазка.

Вдруг из большой комнаты раздались крики и музыка. Я откинулась на стуле назад — посмотреть, что там происходит.

— Ну вот теперь Элли и Вибеке вздумалось танцевать под хиты музыкального фестиваля Мелло, — вздохнула я. — Только у них не танцы, а сплошное кривлянье.

— Просто тебе не нравится этот фестиваль, — сказала Марьям. — А всё из-за того, что он нравится Юлле и Данте.

Я об этом и не думала. Хотя, может, и так. Ну, немножечко.

— Просто мне не нравится такая музыка. О нет, они ещё и на всю громкость врубили!

— Hello! Hello! — принялась подпевать Марьям.

Тут все прибежали с улицы назад и подняли страшный шум. Вот так всегда. Лучше бы я дома сидела: забралась бы на кровать с толстой книгой и растворилась в ней. Читала бы в тишине. Так ведь нет же! Продлёнка — настоящая тюрьма, хоть двери и не заперты, вечный шум и гам. И вот, когда мне показалось, что я больше ни секунды не выдержу в этом бедламе, мимо прошёл Янне:

— Астрид, ты вроде шить хотела? Одна машинка свободна.

Я страшно обрадовалась — обожаю шить! Но на продлёнке швейные машинки вечно заняты, так что нужно записываться заранее. Да и то часто приходится шить с кем-то по очереди, а мне это не по нраву — не люблю ни с кем делиться.

Я решила сшить сумку. Достала бирюзовую ткань и заправила красную нитку — отличное сочетание! Я начала шить, стараясь вести строчку ровно-ровно. У меня получалось просто классно — шик-блеск!

Но тут появился Адам — выскочил, словно чёрт из табакерки, встал позади и запыхтел мне в спину.

— Янне сказал, чтобы мы шили по очереди, — заявил он.

— Ты же видишь, я сейчас шью.

Я ужасно разозлилась: у меня работа в самом разгаре, а он отвлекает. К тому же Адам страшный копуша, худшего напарника и представить трудно. Если он засядет за машинку, я никогда не дошью свою сумку. Будет едва шевелить педалью, всё переделывать, строчить назад или зигзагом — он вечно так!

— Вы же можете чередоваться, — предложил Янне. — Ты согласна, Астрид?

— Ладно, — буркнула я и отодвинулась.

Вот так всегда, думала я, пока смётывала две стороны сумки. У бабушки я могу шить часами, а на продлёнке стоит мне только сесть за швейную машинку, как тут же кто-нибудь приходит и мешает. Вдруг я заметила, что Адам вынимает мою нитку.

— Что это ты делаешь? — возмутилась я.

— Мне не нужна красная нитка, — ответил он.

— Но я-то шью красной!

— А я нет. Мне нужна чёрная.

Снова вмешался Янне:

— Может, вам лучше шить одной и той же ниткой?

— Но мне нужна красная!

— А чёрная не подойдёт? Она менее заметная, — попробовал уговорить меня Янне.

Я посмотрела на него в упор. Он что, ничего не понимает? Не видел мою сумку? Да на этой строчке всё держится!

— Я не хочу быть незаметной, — сказала я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Я хочу быть неповторимой!

Янне раскрыл рот, но я не унималась:

— Пусть Адам тоже шьёт красными нитками либо пересаживается за другую машинку!

— Но другой нет, — сказал Янне. — Тогда поменяй нитку, когда придёт твоя очередь.

Адам стал вдевать чёрную нитку, но никак не мог попасть в иголку. А я злилась всё больше и больше и вышагивала у него за спиной, пока он там копался.

У меня чуть не случился нервный срыв. Но Адам вдруг бросил всё, встал и пошёл к теннисному столу. Значит, не так-то ему и нужна была швейная машинка! От этого я негодовала ещё больше. Зато теперь можно было спокойно шить дальше.

Я снова заправила красную нитку и нажала на педаль. Вскоре сумка была готова — получилось классно. Но я всё ещё злилась и со стуком поставила машинку на место.

Янне захотел поговорить со мной. Это тоже типично для продлёнки — вечно нужно с кем-то о чём-то говорить, нельзя просто побыть в одиночестве и спокойно чем-нибудь заниматься.

— В чём дело, Астрид? — спросил Янне, наклонив голову, как делают взрослые, когда хотят залезть вам в душу.

— Почему только я постоянно должна менять нитку?

— Мне казалось, что проще шить одной ниткой, но теперь я вижу, что был неправ. Адам мог строчить и красной. Мне надо было сперва спросить тебя.

Злость никак не проходила. Словно на мне была какая-то злая одежда, которую просто так не снимешь. Крики и смех отдавались в моей голове, и от этого становилось только хуже.

— Оставьте меня наконец в покое! — рассердилась я. — Я хочу просто сесть и почитать, но разве почитаешь в таком грохоте!

— Иди в комнату для персонала, там тихо, — посоветовал Янне.

Там и правда было тихо. И уютно. За окном шёл снег. В углу стоял цветастый диван. На столе — банка с имбирным печеньем, наверное, ещё с рождественских каникул. Я взяла одно и с хрустом откусила. Издалека доносились голоса играющих в пинг-понг и звуки музыки с фестиваля. Я раскрыла сказку «Мио, мой Мио».

Вдруг в дверях появился папа.

— Ты тут? — удивился он.

Я не ответила, просто взяла книгу и пошла к своей вешалке, дочитывая по дороге главу.

Потом закрыла книгу и оделась. Наконец я была свободна.

На обратном пути мы с папой шлёпали по слякоти и держались за руки. Папе на усы прилипли снежинки.

У некоторых детей в школе есть папы с бородой, но с усами — только у меня. Мой папа работает в банке, но и там нет никого с усами — так он говорит. И никто не носит галстук-бабочку и подтяжки, а мой папа — всегда, особенно когда дела на фондовой бирже идут хорошо.

— Не могу я больше в этом концлагере, папа, — пожаловалась я, когда готова была снова разговаривать.

— Что же там такого ужасного?

— Сегодня вот у нас с Адамом был кризис из-за швейной машинки. Ничего не могу решать сама!

— Ого, настоящий кризис?

— Ну почти.

— Но так уж устроена продлёнка, все всё делают сообща. И так будет и в дальнейшем: люди собираются вместе и работают сообща и всем делятся.

— А я не хочу делиться. И с Бланкой делить комнату не хочу!

— Ты уже это говорила.

— И на продлёнке не хочу оставаться. Там меня ни на минуту в покое не оставляют! Не могу больше!

Папа вздохнул.

— Ты же сам любишь, когда есть возможность, побыть одному, — сказала я. — Тебе тоже нужно время, чтобы в тишине обо всём подумать.

— Верно, — согласился папа. — Но попробуй всё-таки сохранять спокойствие духа и на продлёнке.

— Как? — вспылила я.

У папы не было ответа, он лишь крепче сжал мою руку.

Глава 4

Новой сумкой я осталась довольна. В неё прекрасно умещались книги, а маме понравилась красная строчка. И Бланке тоже. Жаль только, что вскоре я снова страшно разозлилась. На этот раз — на Бланку.

Я была одна в нашей комнате. Мне стало холодно, и я включила отопитель. Приятно было сидеть в потоке тёплого воздуха и думать обо всём на свете. У меня получился настоящий час размышлений. Вот это я люблю!

Для размышлений необходим абсолютный покой. И мне повезло: во всём доме было на удивление тихо, не слышно ни барабанов из комнаты Юлле, ни нытья Бланки, и даже Данте занимался у себя в комнате.

Я растянулась на полу, задрала ноги, положила ступни на письменный стол и принялась размышлять о том о сём. На самом деле мне лучше всего думается, когда я плыву в лодке и ветер дует в лицо, но и лёжа делать это тоже приятно.

Я представляла, что, когда вырасту, стану исследователем мозга. Тётя Астрид — врач, она подарила мне книгу про мозг, очень интересную. Там, например, написано, что мозг отвечает за нашу память. У меня отличная память! Наша учительница Гина столько всего нам рассказывает и объясняет, но я запоминаю всё с первого раза. Это у меня от папы.

Я следила взглядом за падающими снежинками и думала: как ужасно, что столько детей вынуждены бежать к нам в страну, потому что у них на родине война. Потом вдруг внутренним зрением увидела вкусные бабушкины плюшки, вспомнила её саму и представила, каково было жить в прежние времена, когда о мобильных телефонах ещё никто слыхом не слыхивал.

А затем я подумала, как несправедливо, что Бланка получает больше карманных денег только потому, что она на два года меня старше. Я об этом часто думаю, если честно. Но папа считает, что нашёл самый справедливый способ разделения наших денег: он разработал специальную математическую формулу, чтобы высчитать — сколько дать Бланке, а сколько мне. Ненавижу эти расчёты!

Пока я обдумывала, что бы такое предложить папе вместо его формулы, дверь в комнату со стуком распахнулась, и на пороге показалась Бланка.

— Ко-ко! — прокудахтала она и тут же исчезла.

Вот уж кто мастер мешать мне во время моих раздумий! Но я решила не обращать на неё внимания.

— Ко-ко! — послышалось снова, и снова в дверной проём просунулась её голова.

Я опять сделала вид, что не замечаю её. Но тогда Бланка принялась непрерывно открывать и закрывать дверь.

— Ко-ко!

— Ко-ко!

— Ко-ко!

— Да прекрати же ты! Не видишь разве, что я занята?! У меня час размышлений! — закричала я.

— «У меня час размышлений», — передразнила Бланка дурацким голосом.

Я почувствовала, что у меня чешутся руки, а ноги вот-вот сорвутся с места. Во мне словно всё закипело.

— Ко-ко!

Ну, это уж слишком! Я вскочила на ноги и, вцепившись в Бланку, изо всех сил пихнула её в плечо и вытолкнула из комнаты.

Она споткнулась о порог и со стуком растянулась на полу.

— Ты что, с ума сошла? — прохрипела Бланка, ловя ртом воздух.

— Сама с ума сошла! Зачем дразнилась? — прошипела я.

Бланка расплакалась и поковыляла прочь. Меня всю трясло от злости. Я попыталась успокоиться, но у меня ничего не вышло. Сердце колотилось как бешеное.

Тут в комнату влетел Данте. Злой как чёрт.

— Что ты тут устроила? — напустился он на меня.

— А что? Она первая начала! Мешала мне думать!

— Ты её так ударила, что её стошнило, — сказал Данте, рассвирепев.

У меня голова закружилась. Так всегда бывает, когда я слышу, что кого-то тошнит, ведь я этого боюсь больше всего на свете. Всё сразу начинает ходить ходуном, стоит мне заметить растёкшееся по земле мороженое, потому что оно немного похоже на рвоту. Но уж и не так сильно я её стукнула!

— Она упала! Сама виновата! Не надо было меня дразнить! — всхлипнула я.

— Держи себя в руках! — строго сказал Данте и захлопнул дверь.

Я сидела за письменным столом и смахивала слёзы, чтобы они не закапали моё последнее стихотворение, над которым я столько трудилась. Вообще-то Данте никогда на меня не сердится, и от этого мне было ещё обиднее.

И всё-таки это не я виновата: Бланка сама напросилась. А меня вечно обвиняют, потому что я не могу сдержаться, чтобы не дать сдачи. Стукнешь кого — сразу заметят. А вот дразниться можно и незаметно.

Я сидела в комнате и не решалась спуститься к ужину. Мне было стыдно и в то же время обидно, что Данте несправедливо на меня набросился. Я не виновата, что Бланка такая неженка и что её от каждого пустяка тошнит. Почему она просто не дала мне сдачи, как любой нормальный человек? Я легла на кровать, обняла своего любимого плюшевого мишку и притворилась, будто забыла про ужин.

Тогда за мной пришла мама.

— Ох, как же тут жарко! Прямо как в бане. Открой-ка форточку, Ева.

— Астрид, — поправила я.

— Открой форточку, Астрид, и спускайся ужинать. Бланке стало лучше.

— Она вредная, — сказала я.

— Давай сперва поедим, а после поговорим, — устало произнесла мама. — Пойдём.

Это был очень странный ужин. Бланка всё время косо поглядывала на меня. Данте обсуждал с папой разные уравнения и под этот разговор уплёл с космической скоростью четыре порции, так что еда мгновенно закончилась, а Юлле ещё и домой не вернулся. Он позвонил посреди ужина.

— Нет, — сказала мама своим самым строгим голосом. — Возвращайся домой, тебе надо делать уроки. Иначе мне придётся поговорить завтра с твоим учителем. Я всё равно собиралась это сделать, и ты знаешь почему.

А дело всё в том, что Юлле не больно-то любит школу и поэтому иногда пропускает занятия. Я даже обрадовалась немножко, что мама теперь сердилась на Юлле, а не на меня.

Когда мама пришла укладывать нас с Бланкой, она села на стул между нашими кроватями и раскрыла новую книгу — «Сказания о греческих героях». Мы получили её в подарок на Рождество, но ещё не успели прочитать.

— Вот что, девочки, — начала мама. — Мне не нравится, что вы ссоритесь. Вы сёстры и должны заботиться друг о друге.

— Астрид меня ударила, — пропищала Бланка.

— А Бланка дразнилась, — произнесла я как можно жалобнее.

— Бланка не должна дразниться. А ты — драться, — сказала мне мама.

— Вот если бы у меня была своя комната… — вздохнула я.

— И у меня, — подхватила Бланка.

— Сначала должен переехать Данте, — сказала мама и сняла свитер. — Господи, здесь все тридцать градусов! — Она распахнула окно и впустила в комнату холодный зимний воздух. Потом подоткнула нам по очереди одеяла и положила моего медвежонка ко мне на подушку.

— Мамочка, налей мне бутылку с тёплой водой, пожалуйста, — попросила я.

— И мне, — сказала Бланка.

Мама исполнила нашу просьбу, а потом прочитала нам про Тесея, убившего в Лабиринте Минотавра.

Мы уже почти заснули, когда Бланка пробормотала:

— Прости, что я тебя дразнила.

— Прости, что я тебя ударила, — прошептала я в ответ.

— В следующий раз можешь немножко поиграть в мой «Майнкрафт», если хочешь, — сказала Бланка.

— Спасибо.

Бланка здорово играет в «Майнкрафт», она там много всего понастроила в последнее время.

А потом у меня был долгий час размышлений. Но, прежде чем заснуть, я вспомнила, какая гадкая картошка у нас в школьной столовой.

Глава 5

— Всё, хватит с нас этих странных приступов. Нет у тебя никакой аллергии, — сказала мама однажды утром, когда я в сто пятый раз попросила её и папу написать мне записку, чтобы меня не заставляли есть в школе картошку.

А я только что узнала, что на обед будут котлеты. И наверняка с картошкой. Как всегда.

— Почему ты не можешь есть нормальную еду, как нормальные люди? — простонал Юлле, заливая в себя литр какао.

— Кто бы говорил! Сам-то храпишь как медведь! Вот это ненормально!

— Ну сколько можно! — вздохнула Бланка.

— Кстати, о картошке. Не купить ли нам фритюрницу? — сказал папа. Вечно он со своими безумными идеями, вместо того чтобы выслушать как следует.

Я отодвинулась подальше от Юлле. Чавкает — хоть уши затыкай. Будто водопад булькает.

— Школьная картошка? Она по-прежнему тёмно-зелёная? — усмехнулся Данте.

Я с благодарностью посмотрела на старшего брата. Иногда Данте — единственный, кто меня слышит и понимает. Ну почему никто больше не верит, что школьная картошка просто отвратительная!

На перемене мы стояли перед столовой, и я в панике читала меню. Там крупными буквами было написано: «КОТЛЕТЫ С КАРТОШКОЙ». Лучше бы приготовили рис! Он тоже полезный.

Я спряталась за Марьям и попыталась вычислить, в какую очередь мне лучше встать.

У нас в школе две поварихи — одна следит за всеми, словно ястреб, и требует, чтобы доедали всё дочиста, и, если что-то себе не положишь, она сама добавит, сколько ей ни говори. Другая — рассеянная и не такая приставучая, я всегда стараюсь встать в очередь к ней, тогда есть шанс, что она вообще не положит картошки мне на тарелку.

И вот, когда почти подошла моя очередь, поварихи взяли и поменялись местами! Вот это облом! Шмяк! Тарелка звякнула, когда Ястребица шлёпнула на неё картофелину. Размером она была с пасхальное яйцо и, как обычно, тёмно-серая с зеленоватыми пятнами. Мне показалось, что я вот-вот хлопнусь в обморок от одного её вида.

— Держи! — сказала Ястребица. — Витамин С важен зимой. Следующий!

Марьям повернулась и сочувственно на меня посмотрела. Она знает, что я ненавижу картошку больше всего на свете. Конечно, только школьную. У бабушки картошка отличная — чищеная и мучнистая, мама считает, что даже немного переваренная, а мне нравится — такую удобно размять в пюре и смешать со сливочным соусом.

Конечно, мне и чипсы нравятся, и папина запечённая картошка, в которой можно сделать дырочку и положить туда масло. А картошку фри я вообще могу есть, пока не лопну.

Но теперь-то передо мной на тарелке лежала не картошка фри, а настоящее мучение. Я огляделась, высматривая удобное местечко. Через несколько столов от меня сидела наша учительница Гина с новой неоновой прядкой в чёлке и болтала без умолку. Нет, рядом с ней я не сяду. И возле Ястребицы тоже, она с меня глаз не сводит, наверняка станет следить, чтобы картошка оказалась у меня в животе.

— Пойдём, — сказала я Марьям и потянула подругу за собой к неприметному столу у самого выхода.

— Но он такой неуютный, — запротестовала она.

Я многозначительно посмотрела на неё, и она сразу всё поняла.

Мы почти не разговаривали. Я думала лишь о том, как бы незаметно избавиться от картофелины. Я медленно жевала котлету и одновременно чистила картошку ножом. В конце концов я её наполовину очистила. Марьям с интересом за мной наблюдала. Она съела свою картошку и даже не пикнула.

Сегодня мне достался ужасно гадкий экземпляр. Содрогнувшись, я отрезала мерзкий коричневатый кусочек, а остальное раздавила и размазала по тарелке и прикрыла сверху эту липкую жижу салфеткой. Потом посмотрела на Марьям:

— Ну что, ловко получилось?

— Совсем не видно, — согласилась Марьям.

Мы направились к помойному баку. Там стояла Ястребица, но она ничего не заметила. Я выбросила всё в ведро. И вздохнула с облегчением.

Вечером я в сто пятый раз попросила маму и папу написать мне записку с освобождением от школьной картошки. Но ничего не вышло. Мама была неумолима:

— Ты слишком привередничаешь! Другие-то дети все едят.

— Но я не как все!

— Конечно нет, — вздохнула мама. — Вот если бы у тебя была аллергия, тогда бы тебе нельзя было есть картошку.

— И вот тогда бы нам пришлось написать тебе записку, — пошутил папа.

Иногда с папой очень весело, но на этот раз повода веселиться не было.

После нескольких спокойных дней, когда в меню были кус-кус, рис и паста, снова настал черёд картошки. «КАРТОШКА» было написано огромными буквами на доске у входа в столовую. К сожалению, на этот раз меня поджидала неудача. Мало того что мне не удалось скрыться от глаз Ястребицы, так ещё и Гина ко мне приклеилась. Она плюхнулась за стол, где сидели мы с Марьям, Адам и Рафаэль.

Я как раз начала свой трюк с чисткой картошки.

— Да как ты чистишь? Надо осторожнее, Астрид, — улыбнулась мне Гина.

Меня едва холодный пот не прошиб. Я уставилась на её прядку — такую же противно зелёную, как и мерзкий комок на тарелке. Марьям тоже встревожилась. Я поняла, что под пристальным взглядом Гины мне не удастся размазать картошку по тарелке. Вечно она во всё нос суёт! Хоть и пытается скрыть это улыбочками и льстивыми фразочками.

— Вот бы недельку пожить без уроков, — начала Марьям. Ей тоже опостылело в школе. Но какой толк говорить об этом с Гиной!

— Что ж, давайте выберем какой-нибудь урок, который всем по душе, — предложила Гина и улыбнулась.

Пока все обсуждали, какой урок это мог бы быть, я решила под шумок попробовать мой особый приём, он очень рискованный, так что я прибегаю к нему лишь в крайнем случае.

Картошка лежала на тарелке отвратительным комом.

— Вот бы у каждого была возможность поиграть на планшете, а потом обменяться впечатлениями, — размечтался Адам.

— Ну, может быть, — сказала Гина и рассмеялась. Но вдруг оборвала смех и огляделась. Уголки рта у неё задрожали, так бывает, когда она чем-нибудь недовольна.

Учительница встала и замахала руками.

— Эй! Что-то здесь слишком шумно! Нельзя ли потише?! Когда я ем, я глух и нем, — сказала она строгим голосом, резко и жёстко.

И тут я поняла: это мой шанс. С быстротой хорька схватила я картофелину и с силой припечатала её к столешнице снизу, как следует размазав.

— Астрид! Ты что творишь?

Учительница, раскрыв рот, изумлённо смотрела на меня. В столовой стало совершенно тихо.

Я не знала, что сказать, и покраснела как помидор. Марьям тоже залилась краской. Рафаэль и Адам на нас таращились.

Гина заглянула под стол:

— Да тут раздавленная картошка. Это ты её туда прилепила?

Я кивнула.

Уголки рта у Гины ещё больше задрожали. Она посмотрела на меня с ещё большим удивлением:

— Зачем?

— Я не люблю школьную картошку, — ответила я.

По столовой пронёсся ропот. Краем глаза я заметила, что все дети стали отодвигать стулья и заглядывать под свои столы.

— Тут тоже приклеена здоровенная картофелина, — услышала я довольный голос Янниса.

— Ух! А здесь совсем заплесневелая! — закричала Элли.

— И здесь! — подхватила Вибеке.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Они находили всё новые и новые картофелины у себя под столами. Мне показалось, что Гина растерялась и не знала, что делать.

— Что ж, Астрид, мы ещё поговорим об этом. А пока возьми салфетку и всё вытри. И как долго ты этим занимаешься?

— С тех пор как учусь в школе, — призналась я откровенно.

— Что? С самого первого класса? Это же больше двух лет!

Неоново-зелёная чёлка Гины закачалась взад-вперёд, а рот задёргался. Наверное, это худшее, что она пережила в своей жизни. Рафаэль и Адам, не сдержавшись, прыснули со смеху и выскочили из-за стола.

Я с виноватым видом взяла салфетку, которую протянула мне учительница, и принялась за уборку.

Марьям стояла рядом, пока я отдирала картофелины. Я сгорала со стыда и сердилась на Гину за то, что она раскрыла мои ухищрения.

Когда мама вечером пришла домой, она рассказала, что Гина сообщила ей, что я играю с едой в школе. И это уже давно тянется.

— Не играла я с едой, — возразила я.

— Не цепляйся к словам, — сказала мама. — Речь шла о картошке, которую ты везде наприклеивала.

— Вы же знаете, что я терпеть не могу эту картошку! — закричала я. — И что мне прикажете делать? Я не стану есть картошку, по крайней мере школьную.

— Картофель — основная пища в нашей стране, — вздохнула мама. — С восемнадцатого века. Много поколений на ней жили.

— А я не хочу жить на картошке. Я хочу есть хорошую еду.

— Альстрёмер, Астрид! Запомни эту фамилию! — крикнул папа из гостиной.

— Да плевала я на него! — крикнула я в ответ.

Мама поворчала. Потом ещё поворчала, вздохнула, ещё раз вздохнула и снова поворчала.

— Ну что за упрямый ребёнок! — сказала она наконец. — Откуда только такие берутся?

— От вас. Всё от вас — так написано в моей книге про мозг.

— Господи! — вздохнула мама. — Дай мне сил.

Она постояла немного, глядя на меня. А потом потрепала меня по волосам:

— Мы с папой ещё это обсудим.

Мы с Бланкой лежали в постелях, папа уже подоткнул нам одеяла. Я слышала, как они с мамой разговаривают на диване перед телевизором.

— Может, лучше дать ей эту записку, — сказал папа.

— Нельзя потакать всем её капризам, — ответила мама. — А ещё эта идея фикс с продлёнкой! Пусть учится общаться с другими детьми. От умения ладить с людьми многое в жизни зависит. Да и как нам обойтись без продлёнки? Пожалуй, поговорю ещё разок с Янне.

— Давай всё решать постепенно. Сейчас главное — картошка. Она ведь и правда невкусная.

Утром папа протянул мне записку. Всё-таки стоит иногда поупрямиться!

Глава 6

Больше мне не придётся есть противную школьную картошку — это самое лучшее, что со мной случалось, ну почти. В следующий раз, когда в школе снова была картошка, я гордо проплыла мимо Ястребицы и положила себе на тарелку высоченную гору кукурузы. На самом деле еда в школе вполне сносная, кроме гадкой картошки — она всё портит. Хорошо, что отныне мне не надо больше придумывать, как бы изловчиться, чтобы не есть её на обед.

Но сыра-замазки мне было не избежать, сколько бы я ни умоляла и ни просила не оставлять меня на продлёнке.

— Одно дело — не есть картошку, и совсем другое — не ходить на продлёнку! — сказала мама, когда я заикнулась об освобождении от продлёнки. Так что пришлось после уроков туда тащиться.

В пятницу Янне остановил меня и сказал, что они с папой договорились и отныне мне разрешается, когда станет невмоготу от шума и гама, уходить в комнату для персонала и читать там. Ну и я, конечно, сразу же туда отправилась. Но скажите, если я там просто читаю, почему я не могу делать это же дома, в собственной комнате? Моя кровать уж получше, чем старый цветастый диван Янне. К тому же в комнате для персонала флюоресцентные лампы, а я их терпеть не могу.

Я попросила у Янне фонарик, выключила свет и устроилась читать, а заодно доедала имбирное печенье. Конечно, не больно там было уютно: компьютер стоял на письменном столе у дивана, и экранная заставка постоянно меня отвлекала, а ещё вентилятор шумел, и двери в коридоре хлопали, когда кто-нибудь выскакивал в туалет. Читать дома, конечно, лучше, моя комната по комфорту даст сто очков вперёд этой дыре.

Вот поэтому я и обрадовалась, когда в воскресенье у меня заболело горло. Мы с Бланкой сидели и смотрели Wild kids[5], и вдруг я почувствовала, что мне больно глотать. А ещё мне стало холодно, хотя мама сунула кучу поленьев в наш камин. В груди моей затеплилась надежда: если я заболею — то никакой продлёнки! Конечно, я не прочь пропустить и школу, но там хотя бы чему-то учишься. А продлёнка, мало того что все нервы мне выматывает, от неё и пользы никакой нет.

Мама положила ладонь мне на лоб, ойкнула и пожалела меня. А потом пошла звонить бабушке — она всегда так поступает, когда я заболеваю.

— Можно Астрид поживёт у тебя пару дней? — сказала она своим самым елейным голоском, которым всегда просила о помощи.

Мне плохо было слышно, что ответила бабушка, но я скрестила пальцы.

— Спасибо, милая Барбара, — сказала мама. — Ты же знаешь, как она тебя любит. Да, теперь она хочет, чтобы мы звали её Астрид. Придётся привыкать. Бьёрн привезет её через часок.

Ура! Вот повезло так повезло! Я люблю мою бабушку, а уж болеть у неё дома — просто счастье. Ну, если не очень серьёзно больна, конечно, — не так что чуть не плачешь, лежишь и бредишь в лихорадке.

Мы ехали с папой по городу. Было очень красиво — в окнах светили лампочки, а на балконах — разноцветные гирлянды. На улицах почти не осталось снега, зато людей прибавилось, все спешили кто куда. Мне бы тоже хотелось жить в городе — здесь бурлит жизнь!

Когда мы подъехали к бабушкиному дому, она уже поджидала нас. В руках у неё были вязаные тапки, которые все мы, её внуки, должны надевать у неё в доме. Тапки мне немножко великоваты, но всё равно красивые.

— Ева, крошка, как ты, дорогая? — спросила бабушка, обнимая меня. Я почувствовала запах её мыла, он мне очень нравится.

— Меня теперь зовут Астрид, — сказала я.

— Ах да, вспомнила — очень красивое имя, — улыбнулась бабушка.

Папа уехал. Бабушка хлопотала на кухне, а мне разрешила взять её планшет и загрузить туда новые игры. В этом доме я могу играть почти сколько захочу. Бабушка никогда не впадает из-за этого в истерику, не то что мама: она считает, что клетки мозга умирают оттого, что немножко поиграешь на компьютере.

Вечером бабушка позвала дедушку ужинать. Он все дни проводит либо в подвале, возится там с водным насосом, называет его «сердце дома», либо натирает в гараже воском свой старый золотистый мерс, его он зовёт «Брошечка».

Бабушка подмигивает мне:

— Ты ведь не станешь пить газировку, раз болеешь, правда?

— А вот и стану.

На лестнице в подвал я сталкиваюсь с дедушкой. Он вытирает руки грязным серым полотенцем.

— Здравствуй-здравствуй, — говорит он. — Спустись и выбери сама, я припас новые бутылочки.

Дедушка отвечает за покупку газировки, и теперь он накупил много новых сортов. Я выбираю напиток с пэшнфрутом, на вид он ничего.

Бабушка приготовила тефтели и вкусную картошку со сливочным соусом и красной брусникой. Она почти все дни проводит на кухне и готовит так, что пальчики оближешь. Ей нравится угощать гостей, и она следит, чтобы все остались довольны. На свете нет никого добрее бабушки! Она как матриарх, но только добрая.

— Сначала всё съешь, потом попьёшь, — говорит дедушка, когда я делаю маленький глоток газировки.

Но я не могу удержаться, мне так хочется пить, что я в конце концов выпиваю целый стакан.

Дедушка хмурится.

— Ах, Имре, пусть делает как хочет, — говорит бабушка.

— Пить надо после еды, — ворчит дедушка.

Иногда дедушка бывает очень строгим, и причуд у него побольше, чем у меня. Вроде этой — что надо пить после еды, а не до. Ещё одна его странность: каждый день в три часа он ложится отдохнуть, чтобы успокоить головную боль, которая у него с тех пор, когда он маленьким упал с велосипеда. Тогда все должны ходить на цыпочках. Но это даже хорошо, потому что я могу спокойно почитать.

А вот бабушка у нас без причуд.

— Вкусно, мой цветочек? — спрашивает она.

— Очень.

— Но от крыжовенного крема ты ведь не откажешься? — Бабушка улыбается.

Тут дедушка ухмыльнулся и подтолкнул меня:

— Ты ведь знаешь, что в желудке есть специальное местечко для десерта?

Он всегда так говорит. А всё потому, что сам обожает сладкое и никогда не скажет «нет, спасибо».

После ужина дедушка остался наводить в кухне порядок, а мы с бабушкой пошли смотреть телевизор. Она нашла старый диснеевский фильм о маленьком шимпанзе, которого бросила его стая, но зато пригрел старый самец. Фильм был такой хороший и грустный, что мы с бабушкой даже поплакали чуть-чуть.

Немного погодя пришёл дедушка с маленьким подносом. Он приносит на нём каждый вечер кофе и булочки. Но в этот раз там был ещё и сок для меня.

Бабушка с дедушкой пили кофе и смотрели новости. А я должна была сидеть тихо-тихо, потому что дедушка не может пропустить ни полсловечка из того, что говорят по телевизору. Он так прибавляет громкость, что весь дом дрожит. Я тоже слушаю новости, хотя они ужасно скучные — и все только о плохом. Хуже всего те, что про детей, которые живут в странах, где идёт война. Я даже закрываю глаза, чтобы не видеть этих кошмаров.

— Пойду-ка поставлю кастрюлю с рисовой кашей в печку, пусть настоится до завтра, — говорит бабушка.

— Добавь палочку корицы, — прошу я.

— Конечно, специально для тебя.

А потом наступает самое лучшее, что случается в гостях у бабушки. Дедушка уходит в свою мрачную серую спальню, а я забираюсь к бабушке в постель. У неё прелестная комната — с обоями в цветочек, кафельной печью и красивыми креслами.

Мы лежим и слушаем из компьютера «Детектива Тюре Свентона». Бланка помогла бабушке установить специальную программу, и теперь у нас большие возможности. «Применяйте пистолеты только в самом крайнем случае», — то и дело повторяет Тюре Свентон.

Утром я почувствовала себя совершенно здоровой, но не стала никому об этом говорить.

Я съела рисовую кашу, построчила немного на швейной машинке, понаряжалась в бабушкины платья и примерила её длинные жемчужные ожерелья, потом уселась на диван перед телевизором и стала листать глянцевые журналы. А дедушка тем временем возился в гараже. Глянцевые журналы есть только у бабушки, мама такие никогда не читает, она считает это пустой тратой времени.

А бабушка никогда не говорит о времени. Вот и на этот раз она, как обычно, шаркала по дому и обрывала листья у пеларгонии, потом замесила дрожжевое тесто, поболтала целый час с подругой по телефону, накрыла обед и выпила как минимум пять чашек кофе.

Всё шло тихо-мирно, пока не раздался звонок в дверь. Это пришла моя тётя с одним из моих двоюродных братьев. Оба они были в приподнятом настроении. А вот у меня, стоило мне их увидеть, оно сразу же испортилось.

Надо сказать, что если моя бабушка спокойна как удав, то в тёте энергия бьёт ключом. Она ни секунды не может усидеть на месте, и все вокруг от этого как на иголках. Юлле говорит, что у неё семь пятниц на неделе.

— Привет, — сказала тётя. — Микки сегодня тоже в школу не пошёл, но он чувствует себя хорошо. Вот решили поехать с ним в Скансен, посмотреть на тюленей. Хочешь с нами, Ева?

Тётя чуть не подпрыгивала от нетерпения. И я сразу тоже занервничала.

— Что скажешь, Цветочек? — спросила бабушка. — Хочешь прогуляться?

— Нет, не хочу.

— Но почему? — удивилась тётя, она была явно разочарована. — Скучно, поди, весь день слоняться без дела в таком старом доме?

Удивительно, как взрослые не понимают, что иногда хочется, чтобы тебя оставили в покое. У меня не было желания никуда ехать. А бабушкин дом лучше всего подходит для того, чтобы слоняться без дела.

Я решительно покачала головой.

— Ну и странная же ты, — проворчала тётя. Кажется, она обиделась.

— Не хочет, значит, не хочет, — сказала бабушка. — Но спасибо за приглашение!

Бах! Дверь ещё раз хлопнула, и снова воцарился мир.

Остаток дня мы с бабушкой провели спокойно. Дедушка в гараже чинил выхлопную трубу у «Брошечки», а я скачала ноты песни Лалеха «Когда-то на земле». Бабушка показала мне, как исполнять мелодию, а сама играла басы. Потом мы складывали пасьянс — каждая свой, он назывался «Четыре злых короля».

Мне нисколечки не хотелось выздоравливать, но всё-таки пришлось. Через день за мной приехал папа. Он спросил, что я делала всё это время.

— Да просто слонялась, — ответила я. — И это было так замечательно!

Вечером я подсунула записку маме под подушку. Там было несколько чётких вопросов. Когда мама пришла пожелать нам спокойной ночи, она принесла записку и протянула её мне.

— Маленькая упрямица, — сказала она. — Мы с папой обдумываем, как тебе помочь. Но ты пока потерпи и постарайся справиться сама.

Я посмотрела на записку и вздохнула — так глубоко, как только могла. Мама любит со всем справляться сама, так она кажется себе самостоятельной и способной всё преодолеть. А мне это совсем не нравится, я уже несколько недель старалась, этого вполне достаточно. Одно хорошо — завтра я пойду в школу нарядная.

Глава 7

— Астрид, идём! Бежим на автобус!

Бланка окликнула меня на школьном дворе. Это был вторник, мой любимый день, потому что по вторникам у меня гимнастика, и мне не надо оставаться на продлёнку. Мы с Бланкой в разных группах, но тренировки у нас в одно и то же время. Мама чуть не плачет от счастья, ведь ей не надо ломать голову, как я туда доберусь.

Во время болезни я мечтала пойти на тренировку. И теперь чувствовала, что страшно истосковалась. Я переоделась с космической скоростью и принялась прыгать, чтобы разогреться.

— Привет, Астрид! — поздоровалась со мной наша тренерша Фелисия и включила на полную громкость Варгаса и Лаголу. Это лучшая в мире музыка для занятий гимнастикой! По телу словно газовые пузырьки разбегаются, и все упражнения получаются гораздо лучше.

— Как дела у Юлле? — спросила Фелисия, делая вид, что ей не так это и важно.

— Завёл себе новую подружку! — крикнула я в ответ, размахивая руками, чтобы согреться. — Тебе придётся встать в очередь!

У Юлле вечно новые подружки, на вид почти одинаковые — с длиннющими ресницами и в рваных джинсах. Точь-в-точь как Фелисия.

После разминки я стала тренироваться делать фляк и рондат. У меня пока получается только с помощью Фелисии. А Бланка может их крутить сколько угодно.

Я делаю пару фляков с поддержкой. Это здорово! Я почти лечу вперёд, Фелисия включает музыку громче, и её ритм придаёт мне сил.

— Хорошо, Астрид! — хвалит меня Фелисия. — Молодчина! А теперь попробуй без поддержки.

— Как? Без подстраховки?

— Давай сама.

Я разбежалась, сделала рондат на отличной скорости, а потом фляк назад.

— Ого! — крикнула я.

Фелисия подошла и обняла меня. Я была страшно горда собой.

По дороге домой я чувствовала себя на седьмом небе. Мне нет равных! Юлле ещё не было, и я прокралась к нему в комнату и постучала немножко на барабанах. В музыкальной школе мне приходится целую вечность стоять в очереди, чтобы побарабанить, так что я была рада улучить момент и поиграть немного. Мне было очень весело. Пока Юлле не вернулся домой.

— Что ты здесь делаешь? — заорал он. — Вон из моей комнаты!

Каким же он бывает придурком! Хорошо, что у меня было отличное настроение и что я всё-таки успела вволю постучать по тарелкам.

На следующий день была среда, а по средам у меня занятия флейтой. Это тоже неплохо, поскольку один час от продлёнки занимает репетиция. Я люблю музыку, но от мелодии, которую мы разучивали на этот раз, пузырьки по телу не бежали.

— Открыли все ноты! Играем «Вот бабочка пархает», — объявила Тюра, наша учительница по флейте. Она говорит с сильным немецким акцентом, так что её почти невозможно понять.

Тюра мне не нравится. Она маленькая, худая, и волосы у неё седые. К тому же она очень строгая.

Мы достали ноты и поставили их на пюпитры. Тюра махнула нам, и мы заиграли. Вышло не очень.

Марьям стояла немножко в стороне и, как обычно, фальшивила. А некоторые до сих пор не выучили разницу между целыми нотами и половинными. Но Тюра не обращала на это внимания и продолжала кивать в такт музыке. Вдруг она переменилась в лице, подняла руки и пристально посмотрела на меня.

— Астрид! Стоп, стоп, стоп! — сказала она громко и прервала игру.

Все притихли.

— В чём дело? — спросила я.

— Посмотри на свои ноты.

— Что с ними не так?

Учительница подошла и взяла мои ноты.

— Они у тебя такие мятые! Ты же не можешь разобрать, как надо играть, — строго сказала она.

— Но я помню всё наизусть.

— Тебе надо их погладить.

— Что?

— Иди домой и прогладь их хорошенько, — велела Тюра.

Как это несправедливо! С бумагами вечно так: стоит мне к ним прикоснуться, они сразу мнутся и рвутся, я тут ни при чём. А ещё я их постоянно теряю. Но играть-то я всё равно могу чисто и в такт. Это важнее.

— Разве можно гладить бумагу? — удивилась я.

— Можно, спроси маму — как.

Это был глупый совет. Мама вообще утюг в руки не берёт. Её блузки гладит папа, потому что у мамы не хватает терпения тщательно разглаживать манжеты.

После репетиции мы с Марьям должны были вернуться на продлёнку, но решили не торопиться. Вдобавок мы встретили наркомана, который живёт в том самом доме, куда мы ходим заниматься флейтой. Он вёл себя как сумасшедший, и мы бросились наутёк. Он был очень страшный. Я видела его и раньше, он каждый день совершает прогулку в центр города. Иногда он выглядит вполне нормальным, идёт как обычный человек. Но в другие дни еле ноги волочит, бредёт сгорбившись, и глаза такие странные. Я его очень боюсь.

— Ты что, в самом деле станешь гладить ноты? — спросила Марьям по дороге на продлёнку.

— Она же велела.

— Бред какой-то. И почему ты иногда бываешь такая покорная?

— Никакая я не покорная, — прошипела я. — Просто я не умею поддерживать порядок. Вот и приходится за это расплачиваться.

— Брошу я эту флейту, — сказала вдруг Марьям.

— И я, — поддержала я подругу.

На этот раз меня забирал Юлле, потому что мама и папа работали допоздна. Иногда я радуюсь, когда брат меня забирает: хоть он и зануда, но с ним интересно. На этот раз вид у Юлле был особенно крутой, потому что он надел кожаную куртку. От неё сильно пахло потом, табаком и мужским одеколоном. Мне нравится запах кожи.

По дороге домой Юлле закурил. Он думает, что если мама и папа не видят этого, то не чувствуют запаха табака. Я плелась в пяти метрах сзади, чтобы он меня не обкуривал.

Когда мы пришли домой, Юлле приготовил нам тёплый шоколад и нашёл в холодильнике булочки. Я достала ноты. Они и в самом деле были очень мятые.

— Юлле, помоги мне их разгладить, — попросила я.

— Что? Ты собираешься гладить ноты? Утюгом?

— Да, это Тюра так велела.

— Бред какой-то! Ну ладно.

Иногда Юлле может быть почти добрым. Мы пошли в прачечную и достали утюг. Я положила ноты на гладильную доску, Юлле включил утюг в розетку, и я начала гладить. Получалось неплохо.

Юлле ушёл на кухню. Вдруг я заметила, что бумага потемнела и стала чернеть, а через секунду вспыхнул огонь.

— Юлле! Юлле! На помощь! — закричала я во всё горло.

— Чёрт, что стряслось? — ворвался он.

Тут завыла пожарная сигнализация. Юлле схватил нотный листок голыми руками, бросил его в раковину и залил водой. Потом вынул шнур из утюга, плеснул водой на гладильную доску и помчался выключать сигнализацию.

— На помощь! — закричала я снова.

Юлле прибежал назад. В самом центре гладильной доски красовалась большая прожжённая дыра. А в раковине лежали обгоревшие и намокшие клочки бумаги — всё, что осталось от нот.

— Ох! — сказал Юлле.

— Ох! — сказала я.

Ни мама, ни папа на меня не ругались. И на Юлле тоже. Папа просто унёс гладильную доску в гараж, где лежит целая гора хлама, который надо отвезти на помойку. Мама даже несколько раз повторила, что рада, что только ноты сгорели.

— Как можно было велеть восьмилетнему ребёнку гладить бумагу? Это чистый идиотизм!

— Мне уже скоро девять, — сказала я.

— Всё равно, — ответила мама. — Хорошо хоть, что Юлле не растерялся.

Вечером меня укладывал папа. У нас есть особая укладывательная процедура, которую мы повторяем каждый раз. Обнимашки — поцелуй, обнимашки — поцелуй, обнимашки — поцелуй, и ещё раз обнимашки. Я всегда хихикаю, потому что папины усы щекотятся. Потом мы трёмся носами.

— Сделай, пожалуйста, осовое подтыкание, — попросила я. Так я говорила, когда была маленькая и не знала, что надо говорить — особое.

— И мне тоже, — сказала Бланка, хотя она уже давно об этом не просит.

Осовое подтыкание папа делает так: подпихивает одеяло под тело и крепко-накрепко спелёнывает — так, что лежишь как мумия и не можешь пошевелиться. Это очень приятно.

— Постарайся всё-таки получше следить за своими вещами, — попросил папа.

— Хорошо, постараюсь, — пообещала я.

— У тебя в портфеле вечно чёрт ногу сломит.

— Видел бы ты, какой у Астрид учебник математики, папа, там почти ни одной целой страницы не осталось, — наябедничала Бланка.

— Можно класть ноты в пластиковые папки, — посоветовал папа.

— Обойдусь, — ответила я. — Я не стану больше заниматься флейтой.

Папа хотел что-то сказать, но передумал. Просто подоткнул мне одеяло потуже.

— Ну ладно. Похоже, у этой тётки и впрямь не все дома, — проворчал он.

Глава 8

— Привет, подруга! — радостно встретила меня мама, когда пришла забирать вечером с продлёнки.

В кои-то веки она пришла пораньше, и это было очень кстати, потому что я была уже на пределе: в игровую набилось столько народу, что невозможно было складывать мозаику.

— Вот захотелось побыть с тобой, — сказала мама.

Может, это и была правда, но и совесть её тоже мучила. Начались зимние каникулы, папа и мама собирались ехать с нами в горы, но мама понадеялась, что папа закажет что-нибудь, а папа — что мама, в результате ничего не заказано. Так что я проторчала на продлёнке всю неделю, только один денёк погостила у папиной мамы, а другой — у маминой.

— Мне пришлось работать как сумасшедшей, чтобы уйти пораньше, — продолжила мама.

Работать как сумасшедшая моя мама умеет — этим меня не удивишь. Но всё равно мы целую вечность уходили с этой продлёнки, потому что сначала ей вздумалось поговорить с Янне, потом она потрепала по волосам Марьям и поинтересовалась, как дела у братишки Адама, а у Рафаэля спросила про его занятия баскетболом и похвалила Эллис и Вибеке, которые разучивали новые танцевальные па.

Дальше продолжалось в том же духе: в автобусе мама рта не закрывала и болтала со всеми подряд. А в поезде мы сели рядом с какими-то тётеньками, они сетовали, что трудно купить ёлку, и мама тут же встряла в их разговор и посоветовала им заказать ёлку в интернете, потому что она сама почти всё покупает в интернете, даже пеларгонии. Это была просто му́ка.

— Мы с папой подумали и решили, что ты могла бы ходить по понедельникам к Исабель, — сказала мама, когда мы наконец-то добрались домой.

— К Исабель?

— Да, тогда тебе не придётся сидеть по понедельникам на продлёнке. И ты сможешь у неё поиграть. Она страшно милая.

Страшно милая! Вряд ли я могу с этим согласиться. Исабель учится в параллельном классе, мы с ней совсем не дружим, но папа и мама знакомы с её родителями. Я ей очень завидую: у неё длинные серёжки-висюльки и сапожки на каблуках, а мне такие мама не разрешает носить.

Поэтому мне нисколечки не хотелось сидеть у этой Исабель, но я промолчала. Хорошо хоть, что не надо идти на продлёнку. И всё-таки я радовалась, что мы с мамой пораньше пришли домой. Я помогла делать салат, сложила салфетки и зажгла свечи на столе. Я надеялась, что еда во всяком случае будет вкусная, потому что на самом деле только папа в нашей семье умеет готовить.

— Посмотри, что я нашла, — сказала мама и достала замороженную лазанью. — Я люблю твоего папу!

— Я люблю и лазанью, и папу, — с облегчением выдохнула я.

В следующий понедельник я после школы отправилась к Исабель. Она живёт в таком же доме, как наш, только наш жёлтый, а у неё красный. Он недалеко от школы, поэтому Исабель всегда сама ходит домой, и я этому тоже завидую. Мы шли вместе, её серёжки позвякивали на ветру, и она была такой высокой на своих каблуках, а я казалась себе маленькой и некрасивой в моих ботинках на плоской подошве. Но я делала вид, что мне всё равно. Зато мои ботинки могут выдержать зимнее ненастье. А всем известно, что такие сапожки, как у Исабель, не годятся для слякоти, а в тот день как раз всё развезло.

Только я переступила порог дома Исабель, как мне сразу ударил в нос противный запах — приторный и тяжёлый, какой-то жёлто-коричневый и удушающий. Я была просто в шоке, уткнулась носом в рукав свитера и постаралась дышать через него.

— Что ты делаешь? — спросила Исабель и странно на меня посмотрела.

Тут прибежала её младшая сестра Виви и вцепилась в неё мёртвой хваткой, так что я могла не отвечать.

А из кухни просунула голову девочка постарше — с пятью дырками в ухе и татуированным красно-зелёным драконом во всю руку:

— Так это ты Астрид? Меня зовут Тильда. В кухне есть булочки, проходи.

Я поплелась на кухню, там, к счастью, пахло получше, из-за булочек.

Тильда положила мне на блюдце большую аппетитную булку и поставила масло и джем. Я взяла нож в левую руку и стала намазывать.

— Что ты делаешь? — снова спросила Исабель, когда я попыталась запихнуть в рот кусок булки, держа при этом рукав у носа.

Я убрала руку и тут же снова почувствовала этот приторный запах. Фу! Как они могут жить в такой вони? Но Исабель, похоже, ничего не замечала, и Виви с Тильдой тоже.

Я заметила, что запах меньше, если дышать ртом, и так и делала. Только у меня от этого в горле пересохло.

— Какая у тебя страшная жажда! — удивилась Тильда, протягивая мне третий стакан воды.

Наконец мы вышли из-за стола. Исабель и Виви захотели играть на втором этаже. Я надеялась, что там меньше пахнет. Отчасти так и вышло, но там была прачечная, и оттуда разило стиральным порошком. Я продолжала дышать ртом, на всякий случай. Это было трудно и неудобно.

— Можно я буду пациентом и почти умру? — попросила Виви.

— Хорошо, — разрешила Исабель. — Ложись. Мы будем докторами.

Виви улеглась, Исабель достала докторскую сумку и вынула оттуда стетоскоп и манжет для измерения давления. Она надела его Виви на руку.

— Манжет надо надевать выше локтя, — сказала я.

— Что? — переспросила Исабель.

— Если хочешь измерить давление, то надень манжет выше локтя и закрепи посильнее. Вот так!

Я подняла манжет на руке у Виви и надула его. Я знала, как надо. Тётя Астрид мне много раз показывала. Да и я сама видела, когда была у врача. Важно потом очень медленно выпускать воздух, чтобы восстановить приток крови.

— Ай-ай! — захныкала Виви.

— Ей же больно! — сказала Исабель.

— Так и должно быть, — ответила я.

— Ну мы же просто играем, — сказала Исабель.

— А я не хочу так играть, — буркнула я и ещё больше надулась: не терплю, когда что-то делают неправильно, а исправлять отказываются.

Я снова закрыла нос рукавом и пошла к Тильде на кухню.

— Ты что, не хочешь играть с Исабель? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Она играет неправильно.

— Чем же ты тогда хочешь заняться?

— А нет ли у Исабель планшета? — спросила я.

— Когда я дома, он занят. Но могу предложить бумагу и ручку.

Тильда дала мне бумагу и ручку, и я уселась рисовать покемонов. Сама Тильда рисовала такие замечательные вещи, что я почти сразу забыла про дурной запах.

— А можешь нарисовать мне значок команды «Юргорден»? — попросила я её.

Все в нашей семье болеют за «Юргорден», и мы с Бланкой тоже. У нас нет выбора, потому что Юлле иначе нас поколотит. Данте с Юлле и на матчи ходят.

Тильда начала рисовать. Но сначала ей пришлось погуглить, чтобы проверить, какие там на самом деле цвета. Представляете, она этого не знала! От изумления я едва не свалилась со стула.

— Я болею за «Лександ», — объяснила Тильда.

— А откуда этот «Лександ»?

— Из Даларны! Там классно!

— Почему же ты тогда живёшь не там, а здесь, если там так хорошо?

— Потому что мне хотелось жить в настоящем городе.

Она протянула мне рисунок. И правда вышло похоже на эмблему «Юргордена». Только, как известно, она заострена снизу, а Тильда её немного скруглила. И вышло по-дурацки. Я не знала, что и сказать. Нет, такой рисунок я никогда не смогу повесить у себя над письменным столом.

Голова у меня шла кругом из-за жуткого запаха и всех неправильностей и странностей, которые мне приходилось тут терпеть. И вот, когда я решила, что мне совсем не нравится дома у Исабель, взгляд мой упал на полку с комиксами.

Я подошла и принялась внимательно их просматривать. Там было полным-полно Лаки Люка, Астерикса и Тинтина. А ещё Роки, он нравится папе — это про пса, который пил пиво. Некоторые сборники наверняка понравились бы маме — те, у которых были такие печальные обложки, с грустными девушками, она любит читать про такое. Я вытащила Доналда Дака, старого Фантомаса и журналы Мад. Такая полка всей моей семье понравилась бы, потому что мы все читаем комиксы.

Я уселась на диване в гостиной и приоткрыла окно, чтобы можно было спокойно читать и не думать о том, как тут воняет.

Начала я с Лаки Люка. Вообще-то мне больше всего нравится самая последняя страница, когда он едет один на своей лошади Джолли Джампер и поёт I am a poor lonsome cowboy…

Это так прекрасно и в то же время грустно. Папа говорит, что, когда что-то кажется одновременно грустным и прекрасным, это придаёт жизни особый вкус.

— Эй, Астрид! Астрид!

Я подняла голову. Передо мной стояла Тильда:

— Да ты тут всё выстудила! Разве тебе самой не холодно?

Она подошла к окну и закрыла его.

— Я просто немного проветрила, — сказала я, не отрывая глаз от Лаки Люка, он как раз заканчивал очередное приключение.

— Твой папа пришёл, — сообщила Тильда.

— Сейчас, только дочитаю последнюю страницу.

Папа подошёл ко мне и присел рядом.

— А это я, кажется, читал! — улыбнулся он. — Про то, как они проводили телеграф по всему Дикому Западу, верно? Как тебе повезло, что Томми собирает комиксы.

Я ничего не сказала.

— Она так просидела, не шевелясь, два часа, — доложила Тильда.

— Она любит читать. Пойдём домой, — позвал папа в тот самый момент, когда Лаки Люк поскакал на закат и сердце моё наполнилось печалью.

Мы шли по лугу к нашему дому. По такой тропинке Исабель нипочём не пройти на её каблуках. Папа держал меня за руку. А я вспоминала приключения Лаки Люка.

— Как же он мог скакать быстрее собственной тени? — спросила я.

— А ты сама догадайся! — рассмеялся папа.

Пока папа готовил ужин, мы увидели в окно, что мама пришла и стоит на крыльце. Мы сразу догадались, что настроение у неё ужасное. В таких случаях она чуть не лопается от злости.

— Ой-ой, — сказал папа. — Похоже, мама в воинственном настроении. Бланка, Юлле, Астрид — живо убирайте обувь! А потом строимся!

Когда мама приходит грознее тучи, остаётся только одно. Первым делом мы молниеносно расставили все десять тысяч пар ботинок в коридоре, а затем встали с Бланкой в почётный караул у входной двери, всем своим видом стараясь изобразить радость и послушание. Юлле спрятался в своей комнате. Папа приветствовал маму широкой улыбкой и помог ей снять пальто.

— Привет, Ханна! Как день прошёл? — спросил он елейным голосом.

— Хуже некуда! Корректор всё перепутал, пробные оттиски пришли с опозданием, лучшему редактору вздумалось взять отпуск, а моя любимая столовая перестала готовить на ланч пибимбап[6], — сердито сказала мама.

— Ох, бедняжка, — посочувствовал папа. — Позволь предложить тебе кусочек лосося? Он уже на плите.

— А где Юлле? Ходил он сегодня в школу? А в своей комнате порядок навёл? Успела ли Бланка к зубному? И понравилось ли Еве у Тёрнблумов? Кто-нибудь вообще помнит, как выглядит Данте? В коридоре чёрт ногу сломит! Почему ты до сих пор не повесил полку? Нам нужно больше крючков!

— Сейчас подмету! А остальные вопросы уладим после ужина, — сказал папа примирительно.

Бессмысленно было разговаривать с мамой, пока она не поест. Потом мы убрали со стола и помогли вымыть посуду. А маме заварили её особый травяной чай.

— Ева-Астрид, подойди сюда, — подозвала меня мама. Она пила чай, сидя на диване. — Как всё прошло у Исабель?

— Хорошо! — радостно крикнул папа из кухни. — Она всё время читала.

— Ничего хорошего! — возмутилась я.

— Почему? — насторожилась мама. — Что случилось?

— Ничего особенного. Но там воняет!

— Как это — воняет?

— У них дома плохо пахнет, я не хочу туда больше ходить.

Мама поспешно встала и сделала нетерпеливый жест. Похоже, успокоительный чай не оказал на неё никакого эффекта.

— Нет, я так с ума сойду! Ну нигде эта девочка не может ужиться! Ох, мне надо прогуляться!

И она пошла к нашей соседке Дагге, у которой тоже случаются неудачные дни, и тогда она так напускается на своих сыновей-близнецов, что на всю округу слышно. Час спустя я увидела, как они вдвоём прошагали мимо нашего окна. Иногда они курят на прогулках и думают, что их никто не видит. Точь-в-точь как Юлле.

Папа уложил нас спать.

— Давай ещё разок попробуем, — сказал он мне, взбивая мою подушку. — Тебе же лучше будет.

Я попробовала. Но в следующий понедельник всё вышло ещё хуже. Вонь никуда не делась. К тому же пожаловала бабушка Исабель с огромной овчаркой, и та непрерывно лаяла. Я так испугалась, что сразу ушла. Хорошо, что Юлле как раз был дома.

Больше я к Исабель не ходила.

Глава 9

— Ева! Астрид! Попроси папу сделать два бутерброда с печёночным паштетом и принеси их мне наверх, пожалуйста!

Было субботнее утро. На улице уже было по-мартовски светло, щебетали птицы, радуясь, что вернулись после долгого пребывания в Африке. Мама лежала в постели, сонная и усталая, как обычно бывает по утрам в выходные. В остальные дни она бодра и полна энергии. Она никогда ни в чём не знает меры, не то что папа. И настроение у неё тоже скачет — то она кипит от злости, то бурлит от радости.

— Кстати, можешь его попросить и апельсин для меня выжать, если они есть? — продолжила она свой заказ.

Мама всегда завтракает в постели. Иногда спускается и сама делает себе бутерброд, но чаще папе приходится бегать вверх и вниз по лестнице. Но он никогда не говорит маме, чтобы она сама делала себе бутерброды, а нам, детям, вполне может так сказать.

Папа делает два бутерброда на сухих хлебцах, выжимает сок и несёт всё на подносе маме наверх. Она сидит в постели с чашкой чая и газетой, которую папа предусмотрительно принёс ей заранее.

— Как бы крошки в постель не насыпались, — говорю я.

— От этих хлебцев крошек не бывает. «Фалу» специально предназначены для еды в постели.

Я залезаю к маме на кровать. Там полным-полно крошек, они колются, но я не жалуюсь.

— Пойдёшь со мной за покупками? — спрашивает мама. — Хочешь, проведём сегодня день вдвоём?

— Да! — радуюсь я.

Но сначала маме надо принять ванну, она это делает каждый день, но очень быстро — быстрее всех на свете. Потом намазывает себя всякими дорогущими кремами, опрыскивает половиной пузырька с духами и красится так, что её почти не узнать. Маме нравится макияж. Папа часто ездит в командировки и покупает ей всякую косметику в аэропортах, так что у неё полно теней для глаз и губной помады. А нам с Бланкой достаётся много-много шампуней, которые папа прихватывает из отелей.

Мы сели в машину, и мама включила стереопроигрыватель.

— Поставь, пожалуйста, мелодии из компьютерных игр, — попросила я.

— The Knife? О’кей, — согласилась она и прибавила громкость.

Я люблю ездить c родителями одна, потому что, когда все дети набиваются, в машине становится очень тесно. Данте и Юлле садятся, расставив ноги, и мне остаётся всего миллиметра три. Конечно, я могу пересесть на приставное сиденье сзади, но тогда придётся слушать Бланку, которая болтает без умолку.

Когда я езжу с папой, мы выбираем объездные дороги, чтобы посмотреть что-то новенькое, и часто слушаем «Маленького воробушка», которую поёт Долли Партон. Под конец мы не можем сдержать слёзы, ведь это самая красивая и грустная песня. А с мамой всё наоборот. Она прибавила громкость и, когда музыка загремела, нажала на газ. Я опустила стекло, чтобы меня не стошнило от её духов: они пахнут словно старое пианино или хрустальная люстра. К счастью, до торгового центра мы домчали за пару минут.

— Мне нравится торговый центр в Тэбю, — сказала мама, когда мы заехали в гараж.

А мне нет. Не люблю места, где чувствуешь себя запертым и где полно народу. Но мне хотелось побыть вдвоём с мамой, так что я старалась не обращать на это внимания.

Мама, как обычно, поставила машину поближе к лифту. Иногда она паркуется на местах, которые, мне кажется, занимать нельзя, но ей плевать на правила. Пока мы идём к лифту, стук маминых каблуков разносится эхом по всему гаражу. Мама всегда носит высокие каблуки. Если она босиком, то встаёт на цыпочки, потому что у неё так ноги привыкли.

— Ну что, поехали! — объявила мама решительно. — Возьми три больших пакета тефтелей. Три больших пакета рыбных палочек. Два ведёрка греческого йогурта. А какие хлопья теперь нравятся Бланке? А тебе? Ладно, возьми разные. И не забудь мой травяной чай.

— О’кей, — кивнула я, пытаясь запомнить всё, что она назвала.

— Встретимся в молочном отделе! — сказала мама и отчалила.

Ходить с мамой за покупками весело, если только она не в стрессе. Обычно она всё покупает по интернету, но иногда ей надоедает смотреть на картинки моркови и хочется всё увидеть и потрогать вживую. И поболтать с людьми.

У нас всегда самая полная корзина, потому что мы покупаем не два литра молока, а шестнадцать и десять литров простокваши, шестьдесят четыре яйца, несколько килограммов муки, много-много кофе, сто рулонов туалетной бумаги и так далее. Данте и Юлле так много едят, что нам приходится несколько раз в неделю ходить за продуктами.

Я изо всех сил старалась помогать. Под конец тележка была нагружена доверху. И мы постоянно встречали людей, с которыми мама здоровалась и перебрасывалась парой фраз. Вот это нам с папой совсем не нравится. Это уже лишнее.

— А это что такое? — спросила я, заметив какие-то грязные палочки в тележке.

— Чёрный корень, — радостно сообщила мама. — Очень вкусен со сливочным маслом!

Придётся папе пустить это на пиццу, подумала я. Он обычно собирает все странные продукты, которые мама покупает, а потом про них забывает. Папа кладёт их в суп или в пиццу. Он в этом мастер.

— Только я забочусь о планете в нашей семье, — обычно говорит он.

Вечером была мамина очередь готовить еду. Она подошла к стойке с рецептами и начала их перебирать.

— Здесь требуется вдохновение, — сказала она. — Что скажешь о цыплёнке с апельсинами?

Я люблю и апельсины, и курицу, так что согласно кивнула. Для соуса нужны были три пакета апельсинового сока, так что мама отправилась за цыплятами, а я — за соком.

Закончив с покупкой продуктов, мы пошли в кафе. Я пила тёплый шоколад, а мама — кофе.

— Нравится мне этот торговый центр, — снова сказала мама. — Самое удобное место в мире!

— У Томми есть комиксы про Сахарного Конни, так вот, тот буйный тип наводил на город столько страху, как торговый центр в Тэбю, — сказала я.

Мама рассмеялась.

— Между прочим, как у тебя дела с продлёнкой? — поинтересовалась она немного погодя.

— Ужасно. Не хочу туда ходить.

— Разве не стало лучше после того, как мы поговорили с Янне? Вроде он парень неплохой, да и ты иногда могла бы немножко уступить.

— Почему мне нельзя просто возвращаться домой, как Бланке и Юлле, ключ ведь всегда висит на месте?

— Ты ещё слишком маленькая, — сказала мама. — Вон устроили с Юлле пожар, когда он забрал тебя домой после музыки. А с гимнастикой у тебя всё в порядке?

— Да, теперь у меня хорошо получается рондат. Между прочим, моя тренерша втюрилась в Юлле.

— Ого! Забавно, — сказала мама. — Может, попробовать перевести тебя в группу Бланки? Они тренируются больше.

— Да! — согласилась я.

— Я спрошу, — пообещала мама.

Вот это мне в маме нравится: если она скажет, что спросит, то так и сделает.

Вернувшись домой, мы, как обычно, целую вечность разбирали пакеты. Бланка тоже пришла помогать. Когда мы чем-то заняты, то меньше ссоримся, поэтому мама старается загрузить нас по полной.

Вдруг сквозь шум на кухне мы услышали звуки гитары, доносившиеся из комнаты Юлле.

— Как хорошо, что Юлле начал играть на гитаре, — сказала мама, укладывая цыплёнка в форму.

— Я думала, он только на барабанах умеет стучать, — фыркнула Бланка и открыла пакет с апельсиновым соком.

— Может, он её одолжил. Он такой музыкальный, — сказала мама и вылила сок на цыплёнка.

Я посмотрела на тёмно-жёлтый сок, покрывший цыплёнка. Цвет мне понравился, такой глянцевый. Юлле продолжал играть в своей комнате, звуки лились быстро и красиво. Мелодия была какая-то экзотическая.

Вдруг мама и мы с Бланкой замерли и переглянулись.

— Кажется, у Юлле изменились музыкальные вкусы, — сказала я.

— Это же фламенко! — воскликнула мама. — Что-то там не то происходит!

— Разве Юлле не должен был сегодня пойти к Сандро? — спросила Бланка.

— Но какого чё… — выпалила мама.

Она со стуком поставила форму на столешницу. Потом вытерла руки о полотенце и махнула нам, приглашая следовать за ней. Мы на цыпочках подкрались к двери Юлле и послушали несколько секунд. Теперь звучала разбитная мелодия в стиле кантри, такие только папе нравятся. И вдруг сильный чистый голос запел:

— Hello, cowgirl in the sand!

Мы переглянулись. Это был не Юлле!

Мама посмотрела на нас и решительно распахнула дверь. На кровати сидел незнакомый парень. У него были зелёные волосы и кольца в носу и в губе. На коленях он держал обшарпанную, видавшую виды гитару, но играл он на ней как бог. Незнакомец кивнул нам, продолжая петь.

— Кто ты такой? — спросила мама.

Тогда парень опустил гитару и оборвал песню:

— Ну, я Ойе. Приятель Юлле.

— Как ты зашёл в дом? — спросила мама.

— Ну, ключ ведь висит у вас под крыльцом. Это всем известно.

— Господи, — вздохнула мама. — Юлле нет дома.

— Ну, я это заметил. Но потом на меня накатило.

— Может, всё-таки не стоило вот так вламываться в чужой дом? — спросила мама, она всё ещё не могла прийти в себя.

— Ну, извините. Но Юлле сказал, что это нормально.

— Придётся тебе уйти, — сказала мама.

Когда Ойе ушёл, закинув гитару за спину, мама проворчала:

— Скажу папе, пусть поговорит с Юлле. Просто бред какой-то! Что у него за приятели такие!

— А мне его зелёные волосы понравились, — сказала я. — И пел он хорошо. Заметила, он всё время говорил «ну»?

— Да уж, не заметить трудно было, — буркнула мама.

Мы хотели устроить папе сюрприз: приготовить ужин и накрыть стол к его приходу с работы. Так что я отправила цыплёнка в духовку, а Бланка сварила рис.

— Мм, у вас тут что-то вкусненькое намечается, — сказал папа, вернувшись домой.

И мы сели ужинать. Соус был очень похож на апельсиновый сок. Концентрированный. И на вкус тоже как сок. А вкус цыплёнка мы вообще не разобрали.

— Ух какой вкус! — сказала я.

— Очень сильный! — добавила Бланка.

— Экзотический, — улыбнулся папа.

Больше никто ничего не сказал, но я заметила, что все, точь-в-точь как я сама, выискивали у себя на тарелках рисинки без соуса.

— Ох, вот надо же! — не выдержала мама. — Какой противный вкус! Бьёрн, съезди, купи, пожалуйста, еду навынос.

— Да! — хором закричали мы с Бланкой.

Потом мы ели бургеры и смотрели Wild kids[7].

Ночью я проснулась, мне захотелось пописать. По дороге в туалет я услышала голоса на кухне. Это папа разговаривал с Юлле.

— Не годится так поздно возвращаться домой, — говорил папа. — К тому же от тебя пахнет пивом и сигаретами. А мама обнаружила у тебя в комнате какого-то парня с зелёными волосами. Он просто взял и вошёл, когда никого не было дома.

— Что? Ойе был здесь?

— Возьмись наконец за ум, — сказал папа, стараясь говорить строго, но у него всё равно получилось по-доброму.

— Ладно, — сказал Юлле. — А цыплёнок вышел всё-таки классный! Кто его приготовил? У него прям какой-то лимонадный вкус!

Глава 10

Наступили пасхальные каникулы, и мы наконец-то поедем в горы. На этот раз мама всё устроила. А ещё она испекла шестьдесят два пирожка и шесть огромных буханок хлеба, так что папа стал волноваться, хватит ли на всё места в машине.

Накануне отъезда папа бегал между домом и машиной с сумками, лыжами, плюшевыми игрушками, дополнительной одеждой, купальниками, сноубордом Юлле и сотней других вещей, о которых мы вспоминали в самую последнюю минуту.

— Астрид, как там у тебя дела? — спросил папа, заметив, что моего багажа нет в машине.

Я посмотрела на свою сумку. Там всё было так перемешано, что я уже и сама не знала, что взяла, а что забыла. Бланка тоже в неё заглянула.

— Хочешь, помогу тебе собраться, если поделишься со мной конфетами из своего пасхального яйца? — предложила она. Бланка иногда бывает жутко хитрой.

— Что? Это же нечестно!

— О’кей, тогда укладывай всё сама.

К счастью, бабушка положила мне в яйцо много лакричных конфет, забыв, что я их не люблю. Бланка выбрала всю лакрицу, и через полчаса мои вещи были уложены так же аккуратно, как её.

И вот, когда почти всё было готово, хлопнула входная дверь, и в кухню вошёл Юлле. На костылях!

— Что такое? Что случилось? — всплеснула руками мама. — Бланка, можешь помочь разложить хлеб по пакетам?

— Я ногу сломал, — сказал Юлле.

— Сломал? Как?

Тут в кухню вошёл папа:

— Ханна! У тебя что, ещё одна сумка?.. Ох, что с тобой стряслось, Юлле?

— Говорю же: ногу сломал или у меня трещина. Это не опасно, но придётся пару месяцев походить на костылях.

— Ты что, упал? — спросила я.

— Ну да, — ответил Юлле. — Поскользнулся на льду и хряснулся. Потом поехал на автобусе в Дандерюд, в «скорую», там мне наложили гипс.

— Ай-ай! Ханна, где твоя сумка? — спросил папа.

— Бьёрн, она же стоит в коридоре! Бланка, Астрид! Выносите и вы свои сумки. Надо ещё оставить место для продуктов.

— Ну, мне-то теперь незачем ехать в горы, — сказал Юлле.

— Почему же ты сразу не позвонил? — спросила мама.

— Я звонил. Посмотри свой телефон!

Мама достала свой мобильник:

— Ох, верно. Есть пропущенные звонки. Тебе больно? Стоять можешь?

— Очень болит, — признался Юлле. Вид у него был жалкий.

Мама посмотрела на папу. Он удручённо пожал плечами.

— Может, поедешь всё-таки с нами, посидишь в доме в тепле и уюте? — предложила мама, но мы все уже понимали, какой будет ответ.

Так и вышло: Юлле только застонал.

— Оставайся дома, — сказал папа. — Можешь подтянуть уроки. Ох, Ханна, зачем ты берёшь с собой столько сапог! Мы же в горах будем жить!

Но мама пропустила его слова мимо ушей. Она позвала Данте, который тоже не ехал с нами.

— Данте, ты ведь сможешь присмотреть за Юлле, пока мы будем в горах? — спросила мама, когда он пришёл в кухню.

— Что? Юлле с вами разве не едет?

— Он ногу сломал, — объяснила я.

Данте посмотрел на ногу Юлле и глубоко вздохнул.

— Как тебя угораздило? Ладно-ладно, присмотрю. Раз он теперь инвалид, что с ним случится?

— Проследи, пожалуйста, чтобы в доме была еда. Я попрошу бабушку заезжать. Бьёрн! Теперь не надо всё упихивать: раз Юлле остаётся, места в машине хватит.

Папа вдруг повеселел. Они с мамой снова занялись сборами и забыли про Юлле. А я даже обрадовалась, что Юлле не поедет: он бывает такой вредный и занудный, вечно из-за него ссоры. И вообще он мне на нервы действует. Но теперь, правда, он не вредничал, хоть и сломал ногу.

— Передай бабушке, пусть принесёт тефтели, это будет супер, — попросил он.

В горах и правда очень здорово. Мы жили как совсем нормальная семья. Теперь, когда нас было только четверо, а не шестеро, нам стало спокойнее — никто не ссорился и подростковые гормоны ни у кого не бушевали, так что обходилось без истерик. Всё шло мирно.

Я чувствовала себя свободной словно птица, потому что не надо было ходить на продлёнку. От лыжной школы я тоже отказалась, и мы с папой просто катались по склонам. Я заметила, что мне хорошо думается, когда горный ветер дует в лицо.

Бланка сидела в доме, потому что три дня её тошнило. Мне её было жалко, но я надеялась, что сама не заболею. Я до смерти боюсь рвоты. К счастью, всё обошлось.

И Бланка тоже скоро поправилась. Мы каждый вечер играли во всякие игры. Но от одного вида маминых пирожков Бланка бледнела как мел, так что мама выбросила их в окно, когда папа не видел.

— Горным птичкам, — сказала она.

В предпоследний день папа решил съехать со скоростного спуска. Мама страшно волновалась и долго обнимала папу возле подъёмника. Она боялась, что он разобьётся насмерть. А я нисколечки не волновалась, потому что папа отличный лыжник.

— Не забудь снимать на видео и делать фотографии, любимая! — крикнул папа напоследок.

— Ну-ка, девочки, подскажите, как мне узнать папу? — попросила мама.

— У него зелёный шлем, — сказала Бланка.

— Отлично, теперь смотри в оба, чтобы не пропустить, когда он появится. Ты с нами, Астрид?

— Да.

Мы встали с краю, и мама достала мобильник. Проехали четыре лыжника, и вот появился пятый — в зелёном шлеме.

— Снимай! — крикнула я.

Мама сделала фото.

— Ох, это же не он, у папы синий костюм, — вздохнула она.

— Вот теперь! — снова крикнула я.

Мама включила камеру для видео.

— Нет, и это не он, — сказала Бланка.

— Теперь он!

— Нет, не он. Ищи того, кто в синем костюме.

В конце концов мимо нас проехало так много лыжников в зелёных шлемах, что мы сбились со счёта. Мама всех снимала на видео и фотографировала, но ни один из них не был нашим папой.

— Вон там! — крикнула я. — Теперь точно он! Синий костюм и зелёный шлем!

И это был папа. Он промчался мимо быстрее всех.

— Ура, папа! Ура! — завопили мы с Бланкой во всё горло. — Мама, мама, ты сняла?

— Чёрт! — крикнула мама. — Чёрт! Он сдох! Батарея сдохла! Гадство!

Такие вот дела.

Позже днём мама просмотрела тринадцать видео с незнакомыми лыжниками в разного цвета костюмах. Все были в зелёных шлемах, но ни одного усатого в синем комбинезоне. Ни один не был нашим папой.

— Может, немножко подработаешь фотошопом? — предложила я. — Папа ничего не заметит.

— Наверняка заметит, — рассмеялась мама.

Папа не рассердился и не огорчился из-за прокола с видео. Он просто обнял маму и поцеловал в щёку.

— А можно мне получить твой чудесный пирожок, Ханна?

— Я отдала их лесным зверям.

— Ты настоящий друг животных и заслуживаешь награды! — улыбнулся папа и надел свою бронзовую медаль ей на шею.

Глава 11

Рано утром в воскресенье мы отправились домой. Мама устала от гор и так давила на газ, что мы домчались быстрее, чем ожидали, и были дома уже после обеда. Чем ближе мы подъезжали к Стокгольму, тем суше становились дороги. По обочинам цвела мать-и-мачеха.

Весна в самом деле уже пришла. Казалось, надо бы этому радоваться, но я с тоской думала о том, что уже завтра придётся возвращаться на продлёнку. Я помнила, что мама обещала узнать, нельзя ли мне ходить на тренировки в группу Бланки. Так что, пока все разбирали вещи, я положила на кухонный стол большой лист бумаги и написала, стараясь выводить буквы красивее, чем обычно:

Мама увидела записку и покраснела:

— Дорогая Астрид, ну не начинай всё снова!

— Мне там плохо! Ты же обещала…

— Это не так просто! Мы с папой всё время работаем, у бабушки простуда и…

Вдруг мама запнулась и как-то странно посмотрела в окно. Я проследила за её взглядом. По улице быстрым шагом шёл Юлле. Нога у него всё ещё была в гипсе, но он ничуточки не хромал.

— Какого чёрта?! — всплеснула руками мама.

— У него что, нога уже зажила? — удивилась я.

— А где же костыли? — спросила Бланка.

— Бьёрн! Бьёрн! — позвала мама.

Юлле заметил нашу машину, остановился и посмотрел на дом. А потом начал скакать на одной ноге. Когда он открыл дверь, мы все стояли в коридоре и поджидали его. Мама — впереди всех.

— А теперь объяснись-ка! — ледяным голосом сказала она.

— А что такое? — попробовал увильнуть Юлле. — Так вы уже приехали?

— Нога, Юлле, — сказал папа, на этот раз и вправду строго. — Где же твои костыли?

— А, это, — пробормотал Юлле. — Наверное, в моей комнате.

— В твоей комнате? Разве они тебе не нужны? — спросила мама. — У тебя же нога сломана!

— Ну да, типа того. Сейчас я их возьму.

— Не стоит, — сказал папа. — Объясни-ка лучше, как так вышло, что ты со сломанной ногой преспокойно разгуливаешь по улицам, словно здоровенький?

— Покажи свой гипс! — потребовала мама.

Юлле нехотя вытянул вперёд ногу. Мы с Бланкой почувствовали, что ситуация накаляется, и отступили в сторонку.

— Что за криворукий тебе гипс накладывал? А? Он же совсем не похож на настоящий! — сказала мама. — Что это такое? Будто те гипсовые фигурки, которые ты лепил в садике двенадцать лет назад.

— Что? В каком садике? — удивился Юлле.

— Кто это сделал? — спросил папа, стараясь сохранять спокойствие.

— Ойе, — признался Юлле и опустил глаза. — Он мне помог.

— Ойе? Тот парень с зелёными волосами, который вломился к нам без спросу? И чего ради, позволь спросить?

Я видела, как у мамы всё закипает внутри.

— Потому что я не хотел ехать в горы, — тихо ответил Юлле.

— Потому что ты… Бланка и Ева, ступайте к себе в комнату! — велела мама своим самым холодным голосом.

— Астри… — начала было я.

— Делай, как мама велит, — перебил меня папа.

Мы с Бланкой потопали к себе. Попробовали играть на планшете, но, хоть наша дверь и была почти закрыта, нам было слышно, как ужасно ругались там внизу. У меня в животе вырос какой-то ком. Мама кричала. Папа кричал. Юлле кричал. Мама ругалась, папа рычал, и Юлле огрызался в ответ.

Тут выскочил из своей комнаты Данте.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — услышали мы его голос.

— Новый приятель помог Юлле загипсовать ногу, чтобы он не ездил с нами в горы! — выкрикнула возмущённо мама.

— Что? Вот жулик! — удивился Данте.

— А ты сам ничего не замечал? — спросила мама. — Ты же оставался дома! Почему ты не следил за братом?

— Только не валите теперь всё на меня! — прошипел Данте. — Я был у Софии, не могу же я сидеть нянькой при шестнадцатилетнем парне! А что такого? Мне надо и об учёбе подумать. И о личной жизни! Разве я виноват, что мой младший брат совсем с катушек съехал?

— Выбирай слова, — одёрнул его папа.

Мы с Бланкой не решались даже смотреть друг на дружку. Так они никогда раньше не ругались. А теперь ещё и Данте втянули. Он всегда сохранял спокойствие. Мы прибавили громкости на планшете. Бланка плотно закрыла дверь. Но нам всё равно было слышно, как они там продолжают переругиваться.

— Просто какой-то сумасшедший дом! — возмущался Данте. — Я ухожу к Софии! И в ближайшее время вообще перееду!

— Возвращайся к ужину! — крикнула мама ему вдогонку. — А с тобой, Юлле, мы сейчас поговорим как следует!

Мы с Бланкой переглянулись. Ну, теперь Юлле окончательно влип! Хуже ничего не придумаешь. Мама и папа отчитывали его по очереди.

— Ты не оправдал нашего доверия!

— С кем ты общаешься!

— Чем ты занимался всю неделю?

— Почему ты не мог просто сказать правду, что не хочешь ехать в горы? — продолжила мама уже немного спокойнее.

Потом мы услышали, что дверь снова хлопнула, и, взглянув в окно, увидели, как Юлле бежит по улице в одной футболке. Нога его по-прежнему была загипсована.

— Бедный Юлле! — вздохнула Бланка.

— Он идиот, — сказала я. — По крайней мере иногда.

Хотя на самом деле, когда мама с папой на него напустились, мне стало Юлле очень жалко. Признаюсь, мне даже понравилось, как он всё это придумал с гипсом. Здорово у него получилось! Наверное, Юлле почувствовал, что ни за что на свете не хочет ехать с нами в горы — точно так же, как я не хочу ходить на продлёнку. А с отчаяния чего только не придумаешь!

Но тут я услышала, что мама плачет, и испугалась по-настоящему.

— Вот так семья и распадается! — рыдала мама.

— Да брось ты! Просто мальчишеская шалость, — попробовал успокоить её папа.

— Мальчишеская шалость? Очнись, Бьёрн, Юлле уже шестнадцать!

И мама с папой принялись кричать друг на друга. Тогда мы с Бланкой включили Веронику Маджио.

И стали играть в нашу любимую игру в турбюро. Достали свою коллекцию туристических проспектов и вырезали самые лучшие отели. Потом наклеили их в собственный каталог «Блиц-тур» и нарисовали ещё бланк заказа всяких духов и косметики.

Я притворилась, будто звоню в туристическое агентство.

— «Блиц-тур», — ответила Бланка в свой мобильник.

— Здравствуйте, меня зовут Арамис Даннел, — представилась я.

На самом деле это Бланка придумала такое имя — Арамис Даннел. Она решила, что оно шикарно звучит. И теперь мы всегда его используем, когда играем в турбюро. Это имя годится на все случаи жизни.

— Я хочу забронировать отель «Парадис» на Санторини, — продолжила я.

— Отлично, а на каких условиях?

— Всё включено. И чтобы в номере к моему приезду стояла бутылка шампанского. И небольшой флакончик духов.

— Какой марки? — спросила Бланка. В духах мы разбирались неплохо.

— «Арамис Даннел», — сказала я.

Потом Бланка понарошку сделала пару звонков, а я подтвердила бронирование. Но играть вдвоём было скучно.

— Может, папа хоть пару раз позвонит, — вздохнула Бланка.

Внизу теперь было тихо. Бланка вышла в накалённую атмосферу нашего дома и немного погодя вернулась с папой. Он выглядел усталым.

— Хоть у вас тут мир и покой. Мне бы тоже хотелось заказать поездку. Или даже две, — сказал он.

— А где мама? — спросила я.

— Пошла прогуляться с Дагге.

— Вы всё ещё ругаетесь?

— Нет. Буря стихла.

Папа сел за свой письменный стол возле нашей комнаты и по-настоящему позвонил Бланке на мобильник. Он у нас был включён на громкую связь, так что мы вдвоём принимали заказ, потому что у папы они всегда сложные.

— Добрый день! — начал папа. — Это директор Ковач.

— Чем мы можем вам помочь? — спросила Бланка прямо как настоящий туроператор.

— Я хочу заказать номер в самом лучшем отеле.

— Тогда вам нужен «Парадис» на Санторини.

— Забронируйте номер повышенной комфортности. Прямо на сейчас, на апрель. Не могу больше выносить этот климат! И чтобы гусиный паштет каждый день. Шампанское. Икра. Чистота! И собственный бассейн. Без детей. Есть у вас экскурсии?

— Конечно! — хором сказали мы.

— Отлично! Я хочу любоваться закатом. Пить греческое вино. Принимать грязевые ванны. И плавать в маске.

— Без проблем, — сказала Бланка, — у отеля есть своя яхта.

— Она называется «Парадис-З», — уточнила я.

— Замечательно! И ещё подъём в горы. И полёт на воздушном шаре. Счёт отправьте моему секретарю, цена роли не играет.

Это был самый большой заказ за всё время нашей игры в турбюро, никогда дела фирмы «Блиц-тур» не шли так хорошо. Бланка тоже осталась довольна. Когда мы подготовили все бумаги для директора Ковача, уже стемнело и пора было ужинать.

— Вы всё ещё сердитесь на Юлле? — спросила я.

— Да, — вздохнул папа. — Но это пройдёт. Всё проходит. Пусть посидит у себя в комнате и подумает о своих проступках. Данте помог ему снять гипс.

Когда мама вернулась, она была уже не такая сердитая. Но более решительная. Первым делом она зашла к Юлле.

— Нам надо сесть всем вместе: ты, я и папа — и записать несколько правил, которые ты будешь исполнять! — сказала она.

Потом она пошла к Данте:

— Я знаю, что ты влюблён в Софию. Нам всем она тоже нравится. Но ты останешься жить здесь и будешь ужинать с нами чаще, чем прежде.

А потом она остановилась на пороге нашей комнаты:

— Астрид, я понимаю, что тебе трудно ходить на продлёнку. Нас с папой это тоже волнует. Я спрошу, не может ли дедушка сидеть с тобой и Бланкой — для начала хотя бы один день в неделю. Ещё мы постараемся перевести тебя тренироваться в группу Бланки, но не сразу, так что тебе придётся потерпеть.

Никто не посмел ей перечить.

Когда мама пришла укладывать нас спать, она уже выглядела как обычно.

— А ты простишь Юлле? — спросила Бланка.

— Уже простила. Он же мой сын.

— А почему ты сказала, что наша семья распадается? — спросила я.

— Она не распадётся, — сказала мама. — Мы с папой этого не допустим. А теперь спи.

Мама встала и тут заметила тканевый мешок, который я давным-давно засунула за кровать.

— А это что?

— Это мой старый спортивный мешок. Ещё с подготовительного класса. Я им больше не пользуюсь.

— Тогда почему он лежит здесь?

— Типичная Астрид, — фыркнула Бланка.

Мама достала мешок, сунула туда руку, вынула пластмассовую коробку и открыла её.

— Что это такое? Какой-то гадкий зелёный порошок.

— Похоже на яд, — сказала Бланка.

Я заглянула в коробку. Там и правда было что-то зелёное.

— В этой коробке я носила бутерброды, — вспомнила я.

— Господи, Астрид! Это что, твой бутерброд с паштетом? Неужели он пролежал тут два года?!

— Может быть, — прошептала я.

— Фу, какая гадость! — закричала Бланка.

А мама вдруг рассмеялась. Она сидела на краешке кровати и смеялась до слёз. Мы с Бланкой тоже не выдержали, так что под конец уже смеялись втроём и никак не могли остановиться.

Папа просунул голову в дверь:

— Почему вы не спите? Уже десять часов! Что стряслось? Вы что, с ума посходили?

— Да! — проговорила мама между приступами смеха. — Данте прав, это настоящий сумасшедший дом!

Глава 12

— Ты что, не идёшь сегодня на продлёнку? — спросила Марьям, когда мы стояли на школьном дворе.

— Нет! — сказала я радостно. — Меня дедушка заберёт.

— А хочешь, приходи ко мне с ночёвкой в субботу? Тебя ждёт сюрприз!

— Конечно! — сразу согласилась я. — Здорово!

Дедушку я заметила издалека. Ни у кого нет такого величественного дедушки! Он почти два метра ростом, волосы серебристые, а ещё он часто откашливается. Дедушка взял меня за руку, и мы пошли домой. Мы с Бланкой ели булочки с кремом, а дедушка читал нам «Гарри Поттера». В доме царили тишина и покой, и я не заметила, как заснула.

В субботу я сложила в сумку пижаму и зубную щётку и отправилась через луг к Марьям. Данте был у Софии. Юлле всё ещё сидел наказанный дома, но он выпросил разрешение сходить в кино со своей новой подружкой — той, у которой накладные ресницы. Бланка гостила у Натали, а мама с папой собирались в гости, так что я спокойно могла остаться у Марьям на ночь.

Я первый раз у неё ночевала. А она у нас оставалась часто, и мы смотрели фильмы на DVD, потому что Netflix у нас нет. Но Марьям все фильмы уже видела, и мне было досадно.

— Привет! — сказала Марьям, когда я пришла. — Сейчас ты увидишь Гудиса!

— Гудиса? — удивилась я.

И тут в комнату вбежал маленький щеночек. Вот это сюрприз!

— Тебе что, подарили щенка? — спросила я с завистью и погладила его.

— Правда он милый? — сказала Марьям. — Это золотистый ретривер.

Да, щенок и правда был милый. Мы немного поиграли с ним в саду.

— Пошли попробуем помаду и лак для ногтей. Хала купила новые, — предложила потом Марьям.

Сестра Марьям — ровесница нашего Данте. Когда её нет дома, мы часто сидим у неё в комнате и берём её косметику.

— Вот этот тебе подойдёт, — сказала Марьям и накрасила мне ногти синим лаком.

— А этот — тебе.

И я накрасила ногти Марьям зелёным.

Потом она капнула пару капель воды в пузырьки с лаком, чтобы было незаметно, что мы их брали. А затем мы накрасили губы помадой светло-абрикосового цвета.

Хала красит губы, придавая им особую форму. Мы старались всё делать аккуратно, чтобы она не заметила, что мы брали её помаду, а у неё глаз зоркий.

— Теперь пойдём играть в мою комнату, — позвала Марьям.

Её комната вся выкрашена в розовый цвет. С одной стороны, мне это нравится, а с другой — не очень. Мама считает, что Марьям избалованная, раз у неё есть своя комната, свой собственный мобильник, телевизор, игровая приставка и диван-кровать и она получает всё, что захочет, стоит ей только намекнуть.

На письменном столе у Марьям стоит подставка для украшений в виде кукольной головы, мы часто накладываем ей макияж.

У Марьям почти нет книг, зато много дорогой одежды с блёстками и всякими надписями. Мне такую мама никогда не купит, она считает, что дети не должны носить дорогую одежду. Мама почти ничего мне не покупает, потому что я не люблю всё новое, мне кажется, что новые вещи не так сидят и вообще какие-то неудобные. Я в основном донашиваю одежду за Бланкой и моими двоюродными сёстрами. Так даже лучше: она уже мягкая и потёртая после тысячи стирок и к тому же на два размера больше. Мама срезает катышки, так что выглядит всё почти как новое.

Конечно, немного блёсток и мне бы не помешали, подумала я, глядя, как здорово смотрятся накрашенные ногти Марьям на её переливающейся футболке. Зато я могу сшить одежду себе сама.

Мы с Марьям раскрасили кукольную голову, и у неё появились разноцветные тени на веках. А Гудис тем временем лежал и похрапывал на полу. Когда щенок проснулся, мы повели его на прогулку. Он всё время задирал лапу. А когда не задирал, то скакал и носился повсюду и всё вынюхивал. Марьям взяла с собой собачье лакомство и давала Гудису, если он делал что-то правильно. Мы сами тоже попробовали, но на вкус это как картонка.

— Можно я подержу поводок? — попросила я.

— Конечно, — разрешила Марьям.

Я гордо шла по нашему району.

Ох как мне хочется иметь собственную собаку! Но, к сожалению, мы не можем держать дома животных. У Данте аллергия на шерсть, и стоит ему только увидеть собаку, как лицо у него сразу краснеет, а тело начинает чесаться. Вот такой у меня брат. Мама сказала, что мы не сможем завести собаку, даже когда Данте переедет, потому что тогда он не сможет к нам приходить. «Хочешь, заведём рыбок?» — предложила она. Но какая от них радость?

— Как здорово, что родители купили тебе собаку, — сказала я с завистью.

— Ещё бы, — ответила Марьям, — ведь он чистопородный.

— Что такое — чистопородный?

— Это значит, что родители у него с родословной.

Мне это показалось странным, но Марьям иногда бывает странной, так что я ничего не сказала. На самом деле мы очень разные, но всё равно мне нравится с ней дружить. Хорошо, что у меня есть лучшая подруга.

Когда мы вернулись к Марьям домой, её папа заперся у себя в кабинете. Он там часто прячется. Он чудной: иногда пытается в шутку напугать меня, но получается совсем не смешно.

Мой папа очень весёлый, а папа Марьям какой-то подозрительный. Он адвокат и постоянно встречается со всякими мошенниками, так рассказывает Марьям.

Пока папа Марьям сидел у себя в комнате и пыхтел своими сигарами, так что воняло до самой кухни, мама Марьям накормила нас куриными ножками. Потом она ушла на террасу и тоже закурила, но только тоненькие ментоловые сигареты. Стояла и раскачивалась туда-сюда. Она какая-то очень нервная и похожа на испуганную олениху.

Мы с Марьям ужинали одни. Дома у нас никогда такого не бывает. Мы всегда едим вместе, так нравится маме, ей всё время нужно общество. Папа даже не может почитать газету за столом, мама её тут же выхватывает и требует, чтобы он с ней поговорил. Ну и само собой, за ужином стоит жуткий гам: все говорят, перебивая друг дружку, смеются, кричат, плачут и всё такое, а то вдруг спохватываются, что еда закончилась. Но лучше уж так, чем как у Марьям.

Я была рада вновь подняться к ней в комнату и устроиться там.

— Какой фильм хочешь посмотреть? — спросила Марьям, включая Netflix.

— «Фрост», — сказала я, потому что дома у нас этого фильма нет.

— Я его уже тыщу раз видела. Ну ладно, — согласилась Марьям.

Мы ели чипсы с укропом и смотрели «Фрост». Через полчаса Гудис сделал лужу на ковровом покрытии.

— Ой! — засмеялись мы.

Но мама Марьям не считала, что это смешно. Она страшно рассердилась. Принесла бутылку чистящего средства и сказала строго:

— Надо выводить собаку, если замечаешь, что ей нужно пописать.

Она вся обвздыхалась, пока оттирала ковёр чистящим средством.

— Мы почти целый день были на улице, — сказала Марьям.

— Здесь щенка теперь оставлять нельзя, он может снова надуть, — сказала мама. — Я заберу его вниз.

Гудис ушёл, а запах чистящего средства остался. И в комнате стало не так уютно. Мне кажется, мама Марьям слишком строгая.

Посреди фильма вошёл папа Марьям. От него пахло сигарой, и он тоже выглядел очень строгим.

— Пора ложиться спать, — сказал он.

Я опешила. Мы ещё не досмотрели фильм, да к тому же была суббота.

— Папа, фильм ещё не закончился, — надулась Марьям.

— Досмотрите завтра, — хмуро ответил он.

Когда я услышала этот голос, то представила бумагу, покрытую толстым слоем пыли. Папин голос — это волнистая тёмно-коричневая линия. Мамин — красная и немного потоньше. Такие голоса мне нравятся, а пыльные — нет.

Мы не посмели ослушаться, почистили зубы и улеглись на диван-кровать.

На подоконнике горел ночник, в остальной комнате было темно. Внизу было тихо.

Я люблю тишину, но эта мне ничуточки не нравилась. Словно она скрывала что-то нехорошее. Какая-то она была странная.

Дома у нас по субботам никогда не бывает совсем тихо. Мама и папа полуночничают на кухне. Иногда Данте приводит Софию, или Юлле с приятелями смотрят у нас телевизор, или мама с папой принимают гостей, которые тоже засиживаются допоздна да ещё и подкрепляются на дорожку.

Мне нравятся такие ночные посиделки. Если я вдруг проснусь посреди ночи, то могу спуститься на кухню и тоже подкрепиться чем-нибудь вкусным. Мама и папа никогда мне не запретят.

Я вспомнила о маме и папе, а ещё о своём плюшевом Топе. И вдруг мне так захотелось домой.

— Марьям! — позвала я.

Она не отвечала. В темноте я разглядела, что она заснула.

— Марьям!

Она не пошевелилась.

Тогда я осторожно выбралась из постели и открыла дверь. Внизу горел слабый свет. Я спустилась по лестнице. Гудис услышал меня и залаял. Я обрадовалась ему как лучшему другу.

— Привет! — прошептала я.

Я не знала, где мама и папа Марьям, но увидела, что свет идёт из кабинета. Хоть мне и было страшно, но я постучала.

Гудис пробрался в узкую щелку в раздвижных дверях.

— Да? — услышала я грубый голос из комнаты.

Я вошла. Папа Марьям сидел перед компьютером, пыхтел сигарой и пил что-то похожее на виски. Он работал так поздно! Вечером в субботу!

— Я хочу домой, — сказала я.

— Ты не можешь заснуть? — спросил он.

Вопрос прозвучал не строго, но и не по-доброму.

— Нет. Пусть папа меня заберёт.

Папа Марьям взял мобильник и позвонил моему папе.

— У меня здесь юная дама в ночной сорочке, она просит её забрать, — сказал он странным голосом.

Он пыхтел сигарой, пока говорил, и на нас с Гудисом летели большие вонючие кольца дыма. Фу!

Спустя полчаса приехало такси. Папа вышел и забрал меня. Он лишь очень быстро поздоровался с папой Марьям.

Мама осталась на вечеринке. Когда мы приехали домой, папа разрешил мне залезть в его кровать. На нём была львиная пижама. Мне нравится этот узор и то, что от пижамы пахнет папой. Я лежала и вдыхала этот запах.

— Что ж, я всё-таки успел заехать в гости и съесть несколько канапе. Половина десятого, не так плохо, — приговаривал он. — Но как же от тебя табаком разит! Можно подумать, это ты была на вечеринке.

Я ничего не ответила, просто радовалась: хорошо, что у меня такой папа, а не как у Марьям.

Глава 13

На следующее утро я лежала совершенно одна на полу в нашей с Бланкой комнате. Я устроила себе долгий час размышлений с погружением и думала о том, что хорошо было бы в следующем полугодии научиться играть на барабанах, получить отдельную комнату и перестать ходить на продлёнку, а ещё — о странной причёске Гины и милом щенке по кличке Гудис. Небо было синее-пресинее, в распахнутое окно слышен щебет птиц — на вишне поют-заливаются. Наступила весна, моё любимое время года, как лето и осень. Я люблю весну за то, что улицы становятся чистыми, мы с Бланкой можем по вечерам кататься на велосипедах, и вообще всё вокруг оживает.

Вдруг мои размышления перебила громкая музыка, ворвавшаяся в комнату. Это была Roulette, любимая папина композиция. И Юлле тоже она нравится, потому что там отлично звучат барабаны. Я выглянула в окно и увидела, что папа стоит у гаража и моет шампунем машину. Он достал колонку и слушал Брюса Спрингстина[8] — так, что по всей округе разносился энергичный рок. Наш унылый сосед-профессор, живущий на другой стороне улицы, высунул голову и сделал кислую мину, а потом громко захлопнул дверь. У нас на террасе, завернувшись в одеяла, сидели Данте и София, пили кофе и ворковали. Такой милый весенний денёк.

Но тут я заметила вдалеке что-то необычное, даже неприятное. Все соседские дети высыпали на улицу и прыгали через скакалку, которую крутили моя мама и Дагге! Или, точнее, там были все, кроме меня. Я разнервничалась и едва не упала в обморок. Когда родители играют вместе с детьми и когда мамы вот так крутят для нас скакалку — это просто замечательно. Конечно же мне хотелось быть со всеми. Но никто меня не позвал. Это нечестно.

Не терплю несправедливости. Я от этого прямо вся чешусь. Я распахнула окно и громко высказала маме всё, что думаю.

— Что вы делаете? Почему мне никто не сказал?

— Привет, Астрид! — обрадовалась мама. — Выходи!

— Нетушки! Теперь уже поздно!

— Почему поздно?

— Мы только начали крутить, спускайся! — позвала Дагге.

Все продолжали радостно прыгать. Марьям там тоже была. И Бланка с нашей соседкой Лисен. Мама и Дагге крутили, между прочим, две скакалки. А у меня так здорово получается через них прыгать! Я заводилась всё больше и больше.

— Не глупи, старушка, спускайся! — позвала мама.

— Ни за что! — крикнула я. — Все вы дураки! Вы мне весь день испортили!

Потом я плюхнулась на кровать и стала думать: как гадко, что мама, Дагге и все остальные начали прыгать, не позвав меня.

Неужели они не понимали, что мне тоже хочется? А теперь я уже не могу с ними прыгать, потому что тогда у них будет всё, а у меня только половина.

Немного погодя в комнату вошёл папа.

— Эй, — позвал он. — Почему ты не идёшь гулять и прыгать со всеми?

— Поздно, — всхлипнула я.

— Почему? — удивился папа.

— Надо было меня с самого начала позвать! Что мне теперь там делать?! Я чувствую себя обделённой, и вообще всё это неправильно!

— Но все же хотят играть с тобой! — сказал папа.

— Почему же тогда они меня сразу не позвали? — заревела я. — Разве ты сам пойдёшь, если праздник уже в разгаре? Ты же захочешь прийти к самому началу, верно? А не на полвечеринки!

— Ну, по-всякому бывает, — сказал папа. — Ты была у себя, у тебя же был час размышлений. Это не значит, что про тебя забыли.

— Ничего ты не понимаешь! — выкрикнула я. — И вот теперь у меня день испорчен, а всё из-за мамы!

— Может, ты сегодня не с той ноги встала? У тебя что, неудачный день?

— Да! — надулась я.

Папа посидел со мной ещё немного. Он погладил меня по спине, но это не помогло.

— Знаешь, — сказал он наконец, — давай я хоть постельное бельё тебе поменяю. Выходи потом на улицу, если захочешь. Можешь помочь мне вытирать машину.

— Уходи! — крикнула я. — Оставьте меня все в покое! Почему в этой семье невозможно побыть одной?

— Но ты же хотела побыть в компании, — напомнил папа.

— Уходи!

Я уселась на пол и уткнулась лбом в колени. Папа снял мои простыни и постелил свежее бельё в цветочек.

Моего мишку он тоже отнёс в стирку.

Через час в комнату постучалась мама, но она не стала ждать и сразу вошла:

— Привет, Астрид! Как дела?

— У меня неудачный день! — пробормотала я. — Всё идёт наперекосяк.

— Послушай, мы перестали крутить скакалку. Бланка вон засела за уроки. Без тебя всем скучно играть.

— Неужели ты не понимаешь, что мне обидно, когда никто меня не спрашивает и не зовёт? У меня от обиды всё тело чешется!

— Прости, Астрид, — сказала мама. — Мы не хотели тебя огорчать и не знали, что для тебя это так важно — на пару минут раньше или позже.

— На пару минут? Это же моя жизнь! Это же упущенное время. А у всего должно быть начало и конец!

Мама ушла, а я решила немного почитать, раз всё равно не желала ни с кем разговаривать. Я поискала на книжной полке комиксы про мальчика-попрошайку Тама. О нём всего шесть книжек. Но на полке стояло только пять.

Возможно, у меня и не всегда порядок, но я хочу, чтобы мои любимые книги стояли на месте.

У меня снова всё зачесалось и голова пошла кругом.

— АААА! — В меня словно бес вселился. — АААА!

Тут же прибежал папа:

— Что стряслось на этот раз?

— Где моя книга? Где шестая книжка про Тама? Я сейчас с ума сойду!

— Ой-ой! Погоди, давай я тебе помогу.

Я перерыла всё на письменном столе, искала в сумках и пакетах, а папа рылся в книжной корзине у кровати.

Вернулась мама:

— Что случилось?

Папа махнул ей рукой, чтобы она ушла:

— У Астрид день не задался.

— Знаю, — сказала мама и повернулась ко мне: — Что ты ищешь?

— Комикс про Тама! — выкрикнула я. — Шестой выпуск. Он пропал, и это меня бесит!

— Он на кухне, — спокойно сказала мама и ушла вниз.

Мы с папой смущённо переглянулись.

Я поставила книгу на место и немного успокоилась. Но мне ещё надо было подумать о чём-то другом.

Я вышла во двор и помогла папе натирать машину. У меня это хорошо получается. Секрет в том, чтобы взять совсем немножко воска, а потом втирать его замшевой тряпочкой кругами. Папа и дедушка меня всегда хвалят. Я чистила и тёрла, чистила и тёрла, пока обида не испарилась.

— Какая красота! Молодец, Астрид! — похвалил меня папа.

На ужин было папино коронное блюдо — говяжьи котлеты в панировке с рисом и помидорами.

— А других овощей ты не нашёл? — спросила мама.

— Если ты имеешь в виду вон те, — папа указал на какие-то сморщенные чёрные палочки, которые лежали у раковины, — то я лучше брошу их в суп.

— А, чёрные корни! — узнала мама.

— А какие они на вкус? — спросила Бланка. — Фу, на вид они как будто подгнившие.

— Тогда лучше спроси соседских свиней, я брошу эти корни им в компост, — сказал папа.

— Похоже, что все шведские свиньи питаются мамиными неудачными покупками, — усмехнулся Данте.

— Вот именно, — хихикнула я.

— А мясо осталось? — выдавил из себя Юлле, сидевший с набитым ртом. — Мне бы ещё добавочки!

Это был очень хороший ужин. Несмотря на всё то, что мне пришлось пережить.

Вечером пришла мама и принесла Топа. После стирки мой мишутка снова стал мягким и симпатичным.

И тут наконец я почувствовала, что плохое настроение полностью улетучилось. Мы с Бланкой улеглись в кровати, и мама уже собиралась читать нам про греческих богов, как вдруг я почувствовала: что-то не так. Снова не так!

— У меня вся кожа горит! — пожаловалась я.

— Что? — спросила мама.

— И щекочется! И кусается! — застонала я и выскочила из постели.

— В чём дело? — спросила Бланка. — Я ничего не чувствую.

— А я не могу лежать на этой простыне!

Мама вздохнула и сняла постельное бельё. Пришёл папа узнать, что стряслось.

— Еве кажется, что бельё кусается, — устало сказала мама.

— Астрид, — поправила я, — меня зовут Астрид.

Папа прочитал этикетку на простыне.

— Тут есть полиэстер, — сказал он. — Может, поэтому.

— Господи! — вздохнула мама. — Неужели ты чувствуешь даже несколько процентов синтетики? Какой нежный ребёнок!

— Представь себе, да, — пробурчала я раздражённо.

— Я перестелю, не проблема, — сказал папа. — Чистый хлопок мягче.

— Это просто невыносимо! — простонала Бланка.

Папа вернулся и заново застелил постель — старыми простынями, которые нам достались от бабушки. Они были такие мягкие и удобные, что мне сразу захотелось спать.

Но тут меня снова потревожили.

— Из крана в ванной капает вода, — пожаловалась я. — Я слышу, как гудят трубы.

— Разве? А я ничего не слышу, — сказала мама.

— У меня от этого в голове гудит! Закройте кран!

— Сейчас закрою, — вздохнула мама.

Вернувшись, она посмотрела на папу и прошептала:

— Господи, дай мне сил!

Она так говорит, когда ей становится невмоготу.

— Давай я им почитаю, — предложил папа.

— Миленький папочка, не мог бы ты накрыть меня своим халатом? — попросила я.

Папа принёс халат, такой тяжёлый, что мне показалось, будто он меня расплющил. Зато от него пахло папой. Потом папа начал читать.

Наконец-то всё было хорошо. Через три минуты я заснула как сурок. А Бланка уже давно спала.

Глава 14

Утром я проснулась раньше будильника, потому что Бланка подняла рулонные шторы и солнце светило мне прямо в лицо. Сама она уже сидела за письменным столом и наводила там порядок. Я заметила, что Бланка и на моей стороне хозяйничает.

— Зачем ты берёшь мои вещи? — вспыхнула я и бросилась к столу.

— Хотела всё убрать, — ответила она спокойно. — Не выношу беспорядок.

— При чём тут беспорядок? Это мои вещи! У меня свой порядок!

— Какой же? Ты просто сгребла всё в кучу, и всё валится на мою сторону. У тебя нет ни одного целого листочка, сплошные обрывки и клочки. Не стол, а мусорная свалка какая-то. Нет, мне нужна отдельная комната. Не выношу твой хаос!

— Мне тоже нужна отдельная комната! — закричала я. — Прекрати распоряжаться на моей половине!

Бланка взяла мой розовый блокнот для записей — тот, что с клейкими листочками, я записываю на них свои стихи, — и прочла верхнее стихотворение:

— «На траве роса, капельки воды, а над морем солнце…» — Она рассмеялась. — И к чему это?

— Отдай мне мои вещи! — крикнула я и потянулась за блокнотом. — Отдай сейчас же!

— Ай! Ева меня ударила, — взвизгнула Бланка.

— Отдай! — крикнула я, чуть не лопаясь от злости, и схватила её за руку. — И к тому же я Астрид!

Тут пришла мама:

— Что у вас происходит? Ещё только пять часов!

— Астрид меня ударила! — наябедничала Бланка.

— Бланка рылась в моих вещах!

— Прекратите сейчас же ссориться и живо по кроватям! — велела мама. — Уберётесь потом, у вас тут будто бомба взорвалась.

— Всё из-за тебя! — прошипела Бланка.

— Отстань! — огрызнулась я.

— Не задирайся, Бланка, — одёрнула её мама. — Делайте, что я вам сказала.

Я спасла свой драгоценный блокнот и снова улеглась в постель, но настроение было испорчено. Противная Бланка! Всё мне подгадила!

Бланка, кажется, снова заснула, а у меня сна не было ни в одном глазу. Я лежала и думала о том, как прекрасно я заживу, когда Данте переселится и мне наконец достанется отдельная комната, где я смогу всё складывать как хочу. В удобные кучи. Мне так нравится.

Весь день в школе у меня было отвратительное настроение. Марьям болела, так что на перемене я сидела на скамейке и читала. На обед я смогла съесть только половину обычной порции, потому что на этот раз была ветчина с картошкой и ветчины давали всего два кружочка, зато картошки — сколько хочешь. На гимнастике выяснилось, что я забыла кроссовки, и мне пришлось играть во флорбол[9] [9] в одних носках. Гина перекрасила чёлку в красный цвет, и я всё время на неё смотрела, вместо того чтобы слушать объяснения. На математике Гина решила, что мы должны повторить старые примеры, которые проходили несколько недель назад. Это меня страшно разозлило: не люблю повторять то, что уже знаю.

— Ты с нами, Астрид? — окликнула меня Гина. — Алло?

— Да, а что?

— Просто ты всё время смотришь в окно.

Голос у Гины неприятный. Такого противного зелёного оттенка. И вдобавок какой-то острый.

На этот раз мне даже почти понравилось на продлёнке. Марьям не было, все комиксы я уже прочитала, а новых Яннис не принёс, вот я и решила поиграть в круговой теннис, я это хорошо умею. Мне повезло: я успела схватить одну из целых ракеток, прежде чем Рафаэль и Яннис подскочили к столу. Рафаэль смотрел на рваную ракетку и словно глазам своим не верил.

Мы начали игру. Это было и правда здорово. У меня отлично получалось, и я несколько раз выигрывала.

— С тобой здорово играть, Астрид, — сказал Янне.

А Рафаэль ни разу не выиграл.

— У меня ракетка дурацкая, — пожаловался он. Тут он заметил, что у меня целая ракетка: — Астрид! Ты же взяла мою ракетку!

— Почему это твою? Разве у тебя есть здесь собственная? — возразила я.

— Нет, но ты взяла ту, которой обычно играю я.

— А теперь этой ракеткой играю я.

— Играйте по очереди, — предложил Янне.

Тут у меня перед глазами словно красной тряпкой махнули.

— Что? Почему Рафаэль может весь день играть лучшей ракеткой? — вскипела я. — А стоит её взять кому-нибудь другому, так нужно делиться? Теперь ракетка у меня!

— Да ладно, успокойся, Астрид! — сказал Янне.

Но я не могла успокоиться. Я почувствовала, как у меня мурашки по коже побежали, и я со всей силы швырнула ракетку прямо в стену и чуть не попала в Рафаэля.

— Ненавижу эту дурацкую продлёнку! — выкрикнула я. — Забери свою гадкую ракетку и отвали!

Я помчалась в комнату для персонала и со всей силы хлопнула дверью.

Там я остановилась. Меня трясло от злости.

Немного погодя пришёл Янне:

— Вот ты где. Хорошо, что ты ни в кого не попала.

Я промолчала.

— Пришла в себя?

— И не подумала! — огрызнулась я.

— Понятно.

— Пусть папа скорее заберёт меня!

— Он написал, что приедет через полчаса. Посиди пока тут и отдышись немного, а я скоро за тобой приду.

— Конечно, я подышу! Какой идиот может ходить и не дышать?

И Янне ушёл, а я немного успокоилась, но всё ещё злилась.

Когда папа пришёл, вид у него был озабоченный.

— Что случилось, Астрид?

Я рассказала.

— Но, чтобы ты ни чувствовала, надо держать себя в руках, — сказал папа. — Ты ведь могла кого-нибудь поранить.

Янне приоткрыл дверь.

— Прошу извинить нас за то, что Астрид бросила ракетку, — сказал папа. — Так поступать ей, конечно, не следовало.

— Да уж, всё могло плохо закончиться, — вздохнул Янне.

— Но всё-таки стоит следить, чтобы двое мальчиков не верховодили у теннисного стола, а другим не приходилось им подчиняться, ведь так?

Тут Янне прикусил язык.

По дороге домой папа взял меня за руку.

— Трудно побороть злость. Это очень сильное чувство. Часто ты имеешь полное право сердиться, но вынужден сдерживаться.

— Мне больше теперь не придётся оставаться на продлёнке? — спросила я.

— Это другой разговор. Нам с мамой надо всё хорошенько взвесить, у нас и с Данте хлопот полно. Но в любом случае мы всё ещё раз обсудим.

Когда мы вернулись домой, злости как ни бывало. Я даже на Бланку больше не сердилась. Она сложила на моей части стола пять ровных стопок. Всё-таки она здорово умеет всё сортировать! Я улеглась с Топом на кровать и сама не заметила, как заснула. И пропустила ужин и всё остальное.

Глава 15

— Астрид! Кажется, проблема с твоей продлёнкой решается, — крикнула мама вечером из ванной.

Я пулей помчалась к ней.

Мама лежала в ванной в окружении горящих ароматических свечей и с кружочками огурца на глазах. Это такая особая успокоительная процедура, она стала делать их, потому что постоянно нервничает из-за Данте, у которого на носу выпускные экзамены.

— Как решается? — спросила я, присаживаясь на крышку унитаза.

— Папина мама уже чувствует себя получше, так что тоже может посидеть с тобой на неделе. А ещё у тебя есть мой папа.

— Ура! — обрадовалась я.

— А тренер Бланки разрешила тебе попробовать тренироваться с ними по пятницам, пока у них перерыв между соревнованиями.

— Правда?

На радостях я бросилась обнимать маму, забыв, что она лежит в ванной. И вся промокла до нитки, но это ерунда.

— Тогда ты должна выучить фляк с разбега, — крикнула Бланка из нашей комнаты. Вечно она подслушивает!

— Она научится, — сказала мама. — Я не знаю никого, кто бы учился быстрее, чем Ева Астрид!

Я прикрепила самодельный календарь на свою доску для записок и обвела пятницу большим золотым кружком. И с каждым днём к ней приближалась. Понедельник я провела на продлёнке с Марьям и перечеркнула этот день в календаре чёрным. Во вторник я пропустила продлёнку, потому что пошла на гимнастику, — обвела этот день кружком. В среду я сидела с маминым папой, а в четверг — с папиной мамой. Два хорошеньких кружка подряд. И вот наконец наступил золотой день.

В пятницу после обеда Бланка с велосипедом ждала меня у двери нашего класса. Я попрощалась с Марьям.

— Что? Снова не останешься на продлёнке? Ты почти совсем там не бываешь! — разочарованно сказала Марьям.

— Сегодня я попробую потренироваться в группе у Бланки, — радостно сообщила я.

— Но ты же обещала помочь мне с шитьём.

— В другой раз.

— Тогда я лучше пойду с Элли, — сказала Марьям и побежала за Элли и Вибеке.

Мы с Бланкой поехали на велосипедах в спортзал и там переоделись. Мама уговорила Бланку одолжить мне один из её тренировочных костюмов, так что я сразу почувствовала себя членом группы.

— Не забывай тянуть носки, — предупредила Бланка.

Вечно она со своими советами, хотя её никто не спрашивает.

Я очень волновалась, ведь я была самая маленькая. И самая неумелая. Например, мне никогда не удавалось сделать больше одного фляка, а в группе у Бланки они легко справлялись с целой серией темповых фляков.

— О’кей, девочки, прекратили разговоры! Начинаем разминку! — объявил Захе, тренер Бланки. Ему шестнадцать, и он сам занимается гимнастикой. Я видела, как он делал бессчётное число вольтов.

— Повторяй за другими, Астрид! — сказал он мне.

Разминка была точно такой же, как и в моей прежней группе, только все больше болтали и хихикали. Но потом девочки стали делать мостик, а я почувствовала, что мне это упражнение будет не под силу.

— А теперь разговоры в сторону! — скомандовал Захе. — Сегодня у нас дополнительные отжимания! — Он усмехнулся. — Разделитесь — кто на матах, кто на подкидном мостике. Астрид, ты начинай на мостике.

Я выдохнула. Подкидной мостик — мой любимый спортивный снаряд. Главное — хорошенько разбежаться, а это я умею.

— Отличный прыжок, Астрид! — похвалил Захе. — А сможешь сделать сальто?

Я разбежалась и подпрыгнула так высоко, как только могла, сгруппировалась и перевернулась в воздухе.

— Молодец! — снова похвалил меня Захе. — Да ты отличный прыгун!

А тем временем на матах Бланка выполнила шесть фляков подряд, а я — рондат и фляк и ноги держала прямо.

— Потянись-ка посильнее, — сказал Захе, — так ты пролетишь дальше.

Я ещё раз разбежалась и напряглась всем телом — так и правда получилось ещё лучше. Захе — отличный тренер.

Когда мы собрались переходить к отжиманиям, пришла Жозефин, она старший тренер. Мне стало немного не по себе, потому что она остановилась совсем близко от меня и следила за каждым моим движением, но ничего не говорила.

А Захе всё кричал и кричал:

— Отжимания! Спину прямее! Что это ещё за бумеранги! Опускайтесь правильно.

Я никогда не выполняла отжимания с такой тщательностью.

— 8, 29, 29, 29, 29, 30!

Все со стоном рухнули на пол.

Последним упражнением был шпагат. Я огляделась. Все сели прямо, кроме меня. Я попыталась прижаться плотнее к полу, но у меня ничего не получилось, оставалось как минимум двадцать сантиметров.

Жозефин по-прежнему стояла рядом со мной. Я не решалась посмотреть на неё и ждала приговора.

— Хм, — сказала она наконец. — Ты, пожалуй, слишком негибкая для гимнастки.

Я пала духом. Разве я виновата, что унаследовала папино телосложение? Он даже до коленей не может достать, если наклоняется вперёд на прямых ногах.

— Но ты сильная. И спина у тебя хорошая, не какая-то размазня. Если будешь всякий раз хорошенько делать растяжку, можешь тренироваться с нами. Но придётся потрудиться.

Ура! По дороге домой я была рада-радёшенька. Я крутила педали изо всех сил, и Бланка еле за мной поспевала.

Папа и мама были уже дома. Они готовили ужин. Данте помогал резать салат.

— Я не буду ходить на продлёнку! — ликовала я.

— Тебя приняли? — спросил папа. — Поздравляю!

Но Бланка не очень-то радовалась.

— Только не липни ко мне постоянно словно пластырь, — предупредила она.

— Не говори так, Бланка, — сказал папа.

Мама улыбнулась мне:

— Тогда продлёнка остаётся только по понедельникам.

У меня снова потемнело перед глазами, будто шторы опустили.

— Что? — переспросила я разочарованно.

— Кто же присмотрит за тобой в понедельник? Ты же отказалась ходить к Исабель.

Об этом я не подумала.

— Ни за что! — сказала я.

— Придётся! — вздохнула Бланка.

Мамина радость тоже потухла. Даже папа, у которого почти всегда хорошее настроение, немного приуныл. Они озабоченно переглянулись и тоже вздохнули.

— Нельзя же оставлять её дома с одной Бланкой! — сказала мама. — На меня пожалуются в социальную службу. Десятилетний ребёнок не может отвечать за восьмилетнего.

— Мне скоро девять, — напомнила я.

В кухню вошёл Юлле.

— Чем ты занимался? — спросила мама. — Что-то вид у тебя какой-то помятый.

— Что? Я просто поспал немного, — пробормотал Юлле.

— Сначала сделай уроки, потом спи, — сказала мама.

— Ладно, Ханна, давай поужинаем спокойно, — предложил папа.

— Юлле почти всегда дома по понедельникам, — протянула Бланка. — И Данте тоже.

Мы все посмотрели на Данте. Он принялся старательно резать помидоры.

— Не смотрите на меня, я перееду, как только смогу, — пробурчал он.

— Тогда мне достанется его комната! — крикнула Бланка.

— А мне — наша, — обрадовалась я.

Потом мы все посмотрели на Юлле. А он смотрел на нас, ничего не понимая. Как обычно.

— В чём дело? Что вы все на меня уставились?

— Хочешь прибавку к карманным деньгам? — намекнула мама.

Юлле вдруг словно очнулся:

— Что? Кэш? Да, конечно!

— Тогда сиди с Астрид несколько часов по понедельникам. Но при условии, что ты и уроки в школе не запустишь. И что вы не станете трогать утюг.

— Замётано!

И тут Юлле сообразил, на что согласился.

— Пусть она тогда читает и не мешает мне.

— Да ты сам мне вечно мешаешь! — прошипела я.

Мама с папой переглянулись.

— Кажется, у меня в ящике на чердаке остались старые комиксы про Тинтина, — сказал папа.

Так всё и решилось. Это был самый счастливый день за все восемь лет моей жизни.

Глава 16

— Без тебя на продлёнке такая скука! — сказала как-то вечером Марьям, когда мы совершали нашу обычную прогулку возле леса, где в старой хибаре жил одинокий старик, которого мы называли Отшельником.

— Но мы же каждый день видимся в школе, — ответила я.

— Это не одно и то же. Теперь мы меньше играем вдвоём.

Об этом я не подумала.

— Хочешь поехать с нами летом за город? — предложила я.

— Не знаю. Мы и сами много куда поедем.

— Но на выпускную вечеринку Данте ты ведь придёшь? Бабушка испекла шоколадное печенье со сливочной начинкой.

— Тогда, конечно, приду, — сразу согласилась Марьям.

На следующий день на уроке я смотрела в окно. Почти все деревья уже распустились, и от этого мне ещё больше захотелось, чтобы поскорее наступили летние каникулы и мы уехали из города к морю. Как я это люблю! Забывшись, я встала и принялась раскачиваться.

— Астрид! Астрид!

Это Гина окликнула меня. Её синяя прядка нависала на глаза.

— Сядь! Что ты делаешь? У тебя что, муравьи в брюки заползли?

Все засмеялись. Но странно: у меня и впрямь словно муравьи в брюках завелись. Ползали по ногам и щекотались, и сердце колотилось — тук-тук.

— Астрид! — сказала Гина несколько минут спустя. — Постарайся сидеть спокойно!

Но я не могла сидеть спокойно. Весна словно звала меня: «Выходи, Астрид!» На улице сияло солнце, асфальт почти совсем высох и манил поиграть, как бывает только в мае. Хотелось громко закричать, открыть окно и выпорхнуть наружу.

К счастью, папа пришёл за мной пораньше, потому что нам надо было забрать большой тент для выпускного Данте. Как только прозвенел звонок, я помчалась на парковку и запрыгнула в машину.

— Папочка, давай поедем по автостраде! — попросила я.

— О’кей, что это у тебя за причуда такая?

— Хочу послушать Roulette, — сказала я.

Мы выехали на автостраду, и папа, как обычно, очень осторожно нажал на газ и включил на полную громкость Roulette. Когда забили и загрохотали ударные, я воспряла духом.

Когда мы вернулись с палаткой домой, мама стояла на кухне, как самый настоящий матриарх, и командовала, посылая нас то туда, то сюда. Данте и Бланка украсили весь дом. Юлле попробовал укрыться у себя в комнате, но мама ворвалась к нему и вытащила его и его девицу с наклеенными ресницами. Ну и ну! Оказалось, что это Фелисия! У меня челюсть отвисла, когда я её увидела.

— Привет, Астрид! — сказала она и сунула палец в большую дырку в джинсах, но больше она ничего произнести не успела, потому что мама сразу поручила ей делать салат с кус-кусом.

Мне и Юлле велели складывать бумажные салфетки, а потом пришла Дагге и принесла двадцать два пирога. Её муж Торстен помог папе поставить тент. Я никогда не слышала, чтобы папа так ругался.

Бабушка прислала шесть тортов и сотню печений с шоколадной крошкой. Мама убрала в холодильник четыре копчёных лосося и послала папу купить шестьдесят пять сэндвичей, газировку и всё остальное, что она забыла купить раньше.

— Хорошо, что мы работаем на полную ставку, — пробормотал папа, увидев, какой длинный получился список.

На следующий день у Данте был выпускной. Вся наша семья стояла на школьном дворе. И вот распахнулись двери, послышался ужасный гул, и студенты в белых кепках вылетели, словно лебеди, во двор.

Данте был такой красавчик в костюме! Он даже галстук нацепил и казался совсем-совсем взрослым.

— Данте! Данте! — закричали мы с Бланкой.

— «Потому что я стану студентом!» — пел Данте, фальшивя, пробираясь к нам сквозь толпу.

Вечером к нам повалили гости. Фелисия и приятель Юлле помогали подавать еду, так что мама с папой могли ходить и общаться с гостями.

Настроение у всех было приподнятое. Когда мама с папой устраивают праздник, к нам может прийти любой, кто пожелает, и всем всегда хватает еды и напитков. Народу набилось столько, что не протолкнуться, и я поднялась к себе, мне захотелось побыть немного в одиночестве и устроить час размышлений.

Но чуть погодя раздался стук в дверь. Это пришла Марьям с Гудисом.

Я достала несколько печенюшек.

— Смотри только, чтобы Гудис не стащил, ему нельзя шоколад, — предупредила Марьям.

Мы пили кофе и говорили о лете. Марьям принялась рассказывать о супер-пупер-отеле, в который поедет с родителями, и я даже немножко позавидовала.

Тут нас позвала София:

— Спускайтесь! Сейчас будет речь!

София была такая хорошенькая в белом платье. Рыжие локоны рассыпаны по спине, на шее длинная золотая цепочка с медальоном. Там, в медальоне, фотокарточка её мамы, она мне показывала. София самая добрая на свете! Но мне её жаль: её мама не так давно умерла от рака. София часто бывает у нас дома, потому что наша мама тоже потеряла свою маму, когда училась в школе, и знает, каково это.

Марьям пошла домой, а я вышла в сад, как раз когда папа постучал по бокалу.

— Данте, — сказал он, — ты знал теорему Пифагора уже в четыре года! Ты каждый день давал мне повод безмерно тобой гордиться… и… и… За тебя!

Папин голос сделался каким-то странным. В глазах стояли слёзы, лицо покраснело. Речь у него вышла очень короткой.

Теперь настал черёд мамы постучать по бокалу.

— Дорогой Данте, — начала она, — всем известно, как хорошо ты учился в школе, какие у тебя были хорошие оценки, но самое главное — ты фантастическая личность, более заботливого старшего брата трудно себе представить… и… и…

Дальше нельзя было разобрать. Мама расплакалась, но потом всё-таки собралась с духом и продолжила почти совсем нормально.

Данте, казалось, был очень смущён, но и рад, думаю, тоже. Мама умеет произносить речи и находить нужные слова.

— И ещё, — заключила мама. — Дорогая София, ты нам как дочь. Я знаю, что твоя мама очень бы тобой сегодня гордилась!

Тут уже все гости начали громко всхлипывать.

Я тоже расплакалась и не могла остановиться — так всё было хорошо. Данте и София были такие счастливые! И еда была вкусная.

Потом пришли друзья Данте, включили громкую музыку, стали кричать, шуметь и танцевать.

Я заметила, что Юлле тайком курит и отпивает из бокала с шампанским. Наверняка мама с папой страшно на него разозлятся, подумала я. Но совсем нет. Папа просто забрал у Юлле сигарету и швырнул в бочку с водой, а мама взяла у него бокал и дала стакан с соком. Юлле сделал вид, что ничего не заметил.

Я вскарабкалась на вишню и немного поплакала. Мне было и радостно, и грустно.

— Ну, Цветочек, — сказала бабушка, когда нашла меня. — Кажется, тебе пора спать.

Она пошла со мной наверх. А из-под тента в саду гремела и гремела музыка, но я так устала, что это мне не мешало. Бабушка подоткнула мне одеяло.

— Как у тебя дела, Астрид?

— Хорошо, — сказала я и вздохнула.

— Правда? Ты у нас чувствительная, — сказала бабушка. — У тебя и у Юлле словно особые щупальца.

— Как у улиток?

— Да, — кивнула бабушка. — Уж такая ты уродилась. Только ты, конечно, посимпатичнее.

— И не такая склизкая, — улыбнулась я и нырнула в постель.

Бабушка накрыла меня одеялом и папиным халатом. Я лежала под этим грузом, на меня словно навалилась ужасная усталость.

— Тебе жалко, что Данте теперь переедет? — спросила бабушка.

— И да и нет.

Это правда. «Да», потому что Данте такой добрый, и «нет», потому что у меня наконец появится своя комната.

Глава 17

— Вы все отлично поработали!

Гина стояла у доски, где большими красными буквами написала: «Хорошего лета!»

На мне юбка с оборками, которую мне помогла сшить бабушка и которая напоминала платье Моммы с той фотографии на кладбище. Только моя юбка держалась на резинке, так что я могла свободно дышать.

Гина всё говорила и говорила, а я смотрела на её раскачивающуюся чёлку. Теперь она была лиловая — как сирень на столе. Интересно, сколько у неё дома баночек с краской?

— Я буду скучать без вас! — сказала учительница проникновенным голосом, которым она говорит, когда хочет показаться особенно доброй и сердечной.

А я по тебе не очень буду скучать, подумала я, но вслух этого не сказала. Мама считает, что не стоит говорить всё, что думаешь, если можешь кого-нибудь обидеть.

На школьном дворе я обняла Марьям и помахала на прощание Рафаэлю и Яннису. И даже Адаму. Он-то радовался. Ещё бы! Теперь на несколько недель швейная машинка в полном его распоряжении.

Наконец наступили каникулы! Я свободна!

Мы с папой и Бланкой уехали из города уже на следующее утро. Места в машине было много, потому что ни Данте, ни Юлле с нами не поехали. Данте отправился с Софией в романтическое путешествие, а Юлле устроился работать в продовольственный магазин в торговом центре Тэбю, будет там складывать консервные банки. Маме тоже надо было работать.

Я посмотрела в окно. Какое всё красивое! Особенно берёзы, мне очень нравятся их свисающие ветви. Потом мы проехали по дубовой аллее и увидели вдалеке море. На поле цвёл рапс, в загонах паслись лошади и коровы.

Бланка всю поездку сидела, уткнувшись в свой мобильник. Я из-за этого немного нервничала, ведь её часто укачивает в машине, но на этот раз, к счастью, обошлось.

Когда мы доехали, папа захотел сперва пройтись, чтобы размяться. А потом начал разбирать вещи и наводить порядок в доме. А мы с Бланкой — у себя в комнате. Странно, но в деревне мне даже хочется жить с Бланкой в одной комнате. Вдвоём намного веселее.

Мы сели на кровать Бланки и стали ловить покемонов, а папа порхал туда-сюда. Он был очень занят.

— Может, принесёте немного дров? — попросил он.

Мы неохотно взяли корзинку и вышли во двор.

Вдруг я заметила, что из поленницы что-то торчит. Среди поленьев лежал какой-то свёрток. Мы осторожно вытянули его. Посредине была бордово-красная печать. Я почувствовала, как у меня быстрее забилось сердце.

— Это что — пергаментный свиток? — прошептала я.

— Нет, кажется, это бумага, — ответила Бланка. — Только очень старая.

Бумага и в самом деле казалась старой: жёлто-серая, а края обгорели.

Мы сломали печать. На листе что-то было написано красивым почерком чёрными чернилами.

— Трудно прочитать, — вздохнула я. — Такие странные буквы.

Мы вместе попытались разобрать, что же там было написано. Но это получилось не сразу.

— Карта сокровищ! От таинственного незнакомца! — догадалась я. — Кто же это?

— Ага, Давид Давидсон Кнопп!

— Да этому письму две сотни лет! Неужели оно всё это время пролежало в поленнице?

— Странно, наш дом построили, когда мы были маленькие, — задумалась Бланка.

Да, и правда странно. Но ведь письмо могло занести сюда ветром, подумала я, как письмо в бутылке приносит течение.

Мы перечитали ещё раз.

— Откуда он узнал, что мы сёстры? — спросила я.

— Может, он и не знал. Это тайна, — сказала Бланка. — «Карта лежит на дереве». Что это значит?

— Хижина! — крикнула я. — Ну конечно!

Мы вскарабкались по верёвочной лестнице в нашу хижину на дереве. Это папа её для нас построил, хотя он и не больно какой строитель. Мы там всё обыскали, посмотрели во всех ящиках и банках. И в самом дальнем узком ящичке обнаружили ещё одну пожелтевшую бумагу, кажется, даже ещё более старую.

Это была карта. Но очень неразборчивая. Мы вертели её и так и эдак, пока не сообразили, как её следует рассматривать.

— Вот наш дом, — сказала я.

— А почему дорога с другой стороны? — спросила Бланка.

Мы внимательно изучали карту. Она и совпадала, и нет. Почему? Большим крестом было отмечено место, где спрятан клад. А ещё там были такие круги, которыми отмечают высоту. Неужели это наша гора, которую мы называем горой Троллей? Но тогда она нарисована не на той стороне от дома.

— Погоди-ка! А не зеркальное ли это отражение?! — догадалась я.

— Точно! — согласилась Бланка. — Давай отнесём её в ванную!

Мы поспешно спустились по верёвочной лестнице и помчались в ванную. Когда мы развернули карту перед зеркалом, всё сразу встало на свои места.

— Сфотографируй на свой мобильник, — велела я.

Бланка так и сделала. Теперь у нас в телефоне была правильная карта.

— Похоже, клад всё-таки на горе Троллей, — сказала я.

— Но где? Уж точно не там, где мы обычно купаемся, — наморщила лоб Бланка.

— Нет, крест — это самая вершина. Придётся туда подняться!

Мы прошли по гравийной дорожке, а потом по лесной тропинке, которая вела на гору Троллей — она расположена у самого моря. Вода казалась такой прекрасной, что мне захотелось разок окунуться. Но Бланка напомнила о нашем задании:

— Клад! Клад!

Чтобы подняться на гору Троллей, надо сначала вскарабкаться на почти отвесную скалу. К счастью, на ней много выступов, только эта лестница скользкая и мокрая, потому что по ней всегда течёт вода. Надо ступать осторожно и точно знать, куда ставить ногу. Но мы с Бланкой это знали, и не прошло и часа, как мы уже были наверху.

Теперь оставался подъём на самую вершину. Мы посмотрели на крестик на карте и переглянулись. Перед нами зияла глубокая расщелина.

— Кажется, нам туда, — сказала Бланка.

— Что ж, давай двигаться дальше. Мы должны найти клад.

Первой прыгнула Бланка. Потом я. Было страшно, но мы справились и продолжили путь. Переступая через корни и камни, мы пробирались сквозь лесную чащу и карабкались по крутым склонам.

Наконец мы добрались до самой вершины.

Ого, какой вид! Видно всё до самого Ландсурта, а это последний населённый пункт перед Готландом. За маяком открывалось море, огромное и синее-пресинее.

— Эге-гей! — крикнула я.

— Эге-гей! — крикнула Бланка.

На миг мы застыли, поражённые открывшейся нам красотой, но потом вспомнили про клад. Бланка увеличила карту в телефоне.

— Кажется, крест указывает на большой куст, — сказала она. — Так по крайней мере нарисовано.

— Дай-ка я взгляну, — попросила я.

Я всмотрелась. Я хорошо умею читать карты, главное — держать их правильно. Я встала лицом к морю и спиной к лесу.

— Надо идти туда. — Я указала немного назад и налево.

И мы пошли. Идти было трудно, но мы чётко следовали указаниям карты и скоро пришли к огромному кусту.

— Это шиповник, — сказала Бланка.

— Ох! — вздохнула я.

Но, раз мы были избранными сёстрами, пришлось ползти под колючки. Мы поцарапались до крови о шипы.

— Ай! — крикнула я.

— Ай! — простонала Бланка.

— Поздно отступать! — сказала я.

В конце концов мы залезли под куст. И там, в ямке, увидели белый пластиковый пакет из магазина Coop. Клад!

— Вот он! — сказала я.

— Отлично! — обрадовалась Бланка.

— Если бы мы подошли с другой стороны, то совсем бы не поцарапались, — вздохнула я.

— Искатели приключений должны идти прямым путём, — сказала Бланка.

Мы вытащили пакет и открыли его. В нём были две блестящие банки кока-колы. Мы сели на камень, открыли их и выпили. Вкус был восхитительный.

— Надо же, оказывается, в девятнадцатом веке уже была кока-кола, — сказала Бланка немного погодя.

Мы переглянулись.

— И Coop! — рассмеялась я.

Пора было отправляться в обратный путь. Но, прежде чем вернуться домой, мы всё-таки искупались в море. Вода была жутко холодная, но зато приятно освежала наши царапины.

Когда мы вернулись домой, папа пёк блины.

— Где вы были? — спросил он с притворным любопытством.

— Мы не можем об этом рассказывать. — Я напустила на себя загадочности.

— Пойдёте потом со мной к морю? — спросил папа и лукаво улыбнулся.

После обеда мы вышли в море на нашей лодке с навесным мотором.

Я лежала на носу, опустив руку в бурлящую воду. Мы плыли прямо к горизонту на самой большой скорости, на которую была способна наша лодка. Пахло солью и летом. Ветер трепал волосы.

«Самое время устроить час размышлений», — подумала я.

Примечания

1

Видимо, имеется в виду то, что детям можно давать несколько имён. (Здесь и далее прим. пер.)

2

В Швеции, чтобы изменить имя, надо подать заявление в Налоговое управление на специальном бланке.

3

Модная шведская певица итальянского происхождения.

4

Лале Пуркаим (Laleh) — шведская певица и композитор иранского происхождения.

5

Популярная в Швеции состязательно-приключенческая телевизионная программа, в которой участвуют сами дети от 10 до 13-ти.

6

Корейское блюдо — рис, овощи и замаринованное мясо.

7

Речь идёт об очень популярном на шведском телевидении реалити-шоу «Дикие дети».

8

Американский рок-музыкант 60-х годов двадцатого столетия.

9

Вариант хоккея с мячом для закрытых помещений.

Content

Ланнебу Шарлотта Меня зовут Астрид!

Шарлотта Ланнебу Меня зовут Астрид!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания