Сергей Ауслендер

Интересный пациент

Посвящается моей семье

Отдельное спасибо доктору Евгению Шустеру за его исключительную дотошность.

Спасибо Марку Кацнельсону и Наталье Сливинской за помощь в создании книги.

Поговорка китайских врачей:

Чтобы тебе не стать интересным пациентом!

* * *

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© С. Д. Ауслендер, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

От автора

На протяжении всей этой истории врачи называли меня «интересным», «необычным», говорили: «Какой любопытный и редкий случай». Друзья и родные считали «героем». А мне хотелось быть обычным человеком, не совершать никаких подвигов, а просто жить, без боли и страданий. Я долго не мог приступить к этой книге, ждал или, если хотите, созревал почти 10 лет. Меня спрашивали, почему не пишешь, чего не изложил произошедшее сразу, пока были свежи впечатления и ощущения. А я не мог – именно по этой причине. Нужно было время, чтобы понять все это и переварить. Так прошло 8 лет. А потом случился «ковидный» год. Изоляция, карантин, смертельная инфекция, угроза заболеть и не выжить. Умирали друзья и знакомые, знаменитые и не очень люди. А рак никуда не делся, как выразился один из героев этой книги, «обычные болезни» никто не отменял. И я решил: ПОРА!

ДИАГНОЗ: саркома Юинга голеностопного сустава.

ЛЕЧЕНИЕ: 12 курсов высокодозной химиотерапии, операция по реконструкции сустава.

РЕЦИДИВ ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА ГОДА: синовиальная саркома.

ЛЕЧЕНИЕ: ампутация правой ноги ниже колена.

Предисловие

Мы не знаем, откуда эта дрянь берется и почему это происходит. То ли клетки так сложились, то ли звезды так на небе встали, то ли на все воля Божья, а может и то, и другое, и третье вместе. Кто его знает. Мы же не понимаем, что там происходит внутри нашего тела, пока вдруг не становится больно. Вот я, на тот момент 35-летний мужчина. Не красавец, наверное, но вполне себе ничего. У меня все есть. Прекрасная семья, замечательный сын, красавица-жена, с которой любовь и взаимопонимание. Родители живы-здоровы, брат, с которым, после долгой разлуки, наконец-то живем по соседству. Интересная работа, которая нравится и за которую хорошо платят. Друзья рады тебя видеть в любой момент. Страна, в которой ты наконец-то обрел дом и родину. И вдруг вся эта сказка, уже успевшая стать привычной, в одну секунду рушится, твой мир летит к чертям, потому что ты слышишь всего одно слово: РАК. И это про тебя. Твоя жизнь с этого момента напоминает шкаф, в котором вещи лежали почти в идеальном порядке, но вот его тряхнуло, все вывалилось, перемешалось, ты пытаешься сложить все обратно, а оно никак не складывается и вываливается наружу. Но мой рассказ не о том, как лечить рак. Для этого существуют врачи и ученые: онкологи, хирурги, генетики. Это книга не о том, откуда рак берется. Нобелевская премия за изобретение чудодейственного лекарства или открытие механизма, заставляющего наши клетки образовывать эти дьявольские комбинации, еще дожидается своего обладателя. Рак – это не только болезнь. Это война с врагом, притаившимся внутри нас и рвущимся наружу. И я расскажу, как его победить. Это личная история участника такой войны. В детстве и юности, как, наверное, и положено мальчику, я много читал про войну. И вдруг понял, как разительно отличаются книги тех, кто придумал сюжет своего произведения, и тех, кто на войне был. Меня, помню, поразила фраза из книги «Мы были солдатами…», что те, кто воевал во Вьетнаме – сражались не за родину или демократию. Они воевали, чтобы выжить. И за тех парней, которые были справа и слева от них. Так вот на своей личной войне я тоже сражался исключительно за жизнь и за тех, кто со мной рядом.

Поэтому будет много неприятных подробностей, но они, увы, неотъемлемая часть борьбы. Как говорил герой одного фильма, война – это не только смерть, это еще и такая жизнь. Я хочу рассказать, как с этим жить. Я журналист, и рассказ мой, возможно, выглядит как большой затянувшийся репортаж о том, что случилось. Эта книга для тех, кто растерялся и не знает, как быть дальше, кто опустил руки и хочет сдаться. Сдаваться нельзя! Поэтому моя книга не про болезнь, хотя ее описание занимает много места. Это книга про выздоровление. Про путь, который надо пройти. Он очень длинный, и пройти его надо самому. Даже если вокруг будут преданные и любящие люди, они не смогут взять на себя твою боль и страдания. Считайте, что это инструкция, как пережить болезнь, победить ее и не потерять себя. В том, что случилось с другими (а я перелопатил множество форумов и выслушал огромное количество людей), мало счастливых финалов. Для этого я и решил рассказать свою историю.

Глава первая

Шок

«Случается это всегда не вовремя. Утром, собираясь отвести сына в сад, а потом поехать на работу, вскочил с кровати, наступил на пол и аж вскрикнул. Правая нога отозвалась резкой болью в щиколотке…»

К тому времени, как все началось, мы жили в Израиле уже год. Как граждане, как новые репатрианты. А до этого еще два года как иностранные журналисты, у которых было что-то вроде очень долгой командировки. Новая страна, новые люди, запахи, климат, еда – все было по-другому, почти все нравилось, хотя местами и раздражало. В моих отношениях с Израилем были периоды горячей любви и почти ненависти, ну, как бывает у пар, которые долго живут вместе. Но однажды эта страна сделала для меня то, за что я никогда не смогу расплатиться с ней до конца. Спасла мне жизнь. Но ведь страна – это не только точка на карте, а в данном случае вообще не географическое понятие. Это люди, которые участвовали в этой истории. Их было очень много, и заранее прошу прощения у тех, кого не упомяну.

В Израиль сначала я попал туристом, еще в 1996 году. Навещал брата. Странно тогда выглядел Израиль, совсем не так, как сейчас. Такой весь – чумазый, неухоженный, местами очень грязный, напоминавший деревню, каковой он, в сущности, и являлся. Спустя девять лет российский Первый канал отправил меня сюда в длительную командировку – собственным корреспондентом. Два года я рассказывал зрителям, что это за государство, какие события там происходят. Потом командировка закончилась, но от страны уже осталось приятное послевкусие. И мы с женой решили – а почему нет? Тут тепло и море, приветливые люди и свежие фрукты. Государству, конечно, не повезло с соседями, но это как посмотреть и с чем сравнить.

Это было совсем не похоже на эмиграцию начала 90-х, когда каждый день тысячи людей сходили по трапу самолета, не зная, что делать, куда ехать и где ближайший магазин. Для нас все уже было привычно и знакомо. Я работал, жена занималась двухлетним сыном, мы строили свой быт, и все шло вполне хорошо и предсказуемо. Было ощущение дома, который мы наконец-то обрели. Я и моя супруга Алена – с Камчатки, жили во Владивостоке, Москве и много лет существовали где-то по пути между городами на бескрайних российских просторах. Вот, поживем тут немного, потом переедем туда, там посмотрим…

Эмиграция наша являлась вполне сознательным решением, в России у нас все было хорошо. Мы ехали не ОТТУДА, а СЮДА. И вот наконец-то: чудесный городок между Иерусалимом и Тель-Авивом, работа, которую я люблю и умею делать хорошо. Ребенок растет, как в теплице, жена работает со мной. Мой младший брат Леша, который уехал в Израиль в 16 лет, живет рядом. Десять лет мы были в разлуке, и вот, наконец, воссоединились. Мы прекрасно ладим с ним и с его женой Адас, которую на русский манер называем Дася. Все вокруг нравится и радует глаз – даже шумные, крикливые, порой весьма скандальные израильтяне. У нас куча планов – сейчас продадим в Москве квартиру, купим в Израиле, надо обосновываться. Мы тут навсегда! Нет, поначалу было такое – обсуждали возможность вернуться, вот получим паспорта, с которыми почти везде «зеленый» свет, а где «красный» – пускают с российским, и там посмотрим. Но это быстро прошло. Все начиналось очень хорошо. И уже даже возникло приятное ощущение хорошей такой, правильной рутины – дела идут ровно и спокойно, никаких неожиданностей не предвидится.

Случается это всегда не вовремя. Утром, собираясь отвести сына в сад, а потом поехать на работу, я вскочил с кровати, наступил на пол и аж вскрикнул. Правая нога отозвалась резкой болью в щиколотке.

– Ты чего? – удивилась жена.

Я пожал плечами, мол, с кем не бывает, и похромал на кухню варить кофе. Дня три после этого я ковылял, пытаясь терпеть, работать и функционировать, но становилось все хуже, пока Алена пинками не погнала меня к врачу. Мол, хватит уже геройствовать, все равно твои подвиги не оценю. Семейный доктор Женя (у него в этой истории особая роль), прописал таблетки от воспаления и отправил к ортопеду.

Молодой бородатый врач пощупал ногу, ткнул пальцем в больное место и испуганно отдернул его, когда я подпрыгнул на кушетке и заорал. Боль была просто невыносимая.

– Бывает, – утешил эскулап, – и не с такими случается.

От боли я не мог произнести ни слова.

– Это артрит – добавил он, пересел за компьютер и вдобавок к Жениным таблеткам выписал мне ментоловую мазь.

ОТСТУПЛЕНИЕ: НЕСЧАСТЛИВАЯ ПРАВАЯ!

У меня с детства не заладилось с правой ногой. Как-то шагнул с дивана, который был высотой сантиметров 30, и сломал ее. Пнул на улице коробку, внутри которой какой-то добрый человек оставил кирпич, и опять сломал. Тот день, когда, возможно, все и началось, помню так, как будто это все полчаса назад случилось. Бежал на уроки, перепрыгивая через пять ступенек, и в очередном прыжке стопа подвернулась по углом 90 градусов. Боль адская, кое-как я доковылял до школы, нога распухла и посинела. Но папа-хирург, осмотрев, сказал, что вывих и растяжение, ничего страшного. Оно и правда быстро прошло. Потом появилась болючая такая точка. Крохотная, с ноготь мизинца величиной, но от прикосновения к ней я мог потерять сознание. Потом еще пару раз подворачивал при таких же обстоятельствах. Спустя много лет, когда я уже окончил университет и вовсю работал, как-то раз эта штука сильно разболелась, а на щиколотке вылезла шишка. Родители перепугались, мне даже пришлось лететь к ним на Камчатку обследоваться. Опухоль оказалась невриномой, то есть доброкачественной, ее благополучно удалили и отдали на гистологию, на всякий случай. Вот тут и случилось странное: один из патологов, проводивших исследование, сказал отцу, что обнаружил там клетки саркомы. Папа не на шутку перепугался (ему же с его клиническим опытом не надо объяснять, что такое саркома), забрал стекла и пошел по другим специалистам. Все они его успокоили, мол, коллега ошибся, опухоль совершенно безвредная. Да и репутация у того первого была в профессиональной среде так себе. Мол, любит ставить такие диагнозы на пустом месте. Спустя долгие годы моя мама, тоже врач, вспомнила про тот случай. Возможно, первый гистолог был прав. Но тогда меня надо в Книгу рекордов Гиннесса – 10 лет прожить с такой опухолью и даже не знать об этом. Впрочем, это я сильно забежал вперед. А тогда, после операции, болезненная точка на ноге исчезла, и я про этот случай почти забыл.

Лекарства помогли, ходить стало легче, но ощущение присутствия в ноге чего-то лишнего не проходило. Я приписал его своей, сильно развитой мнительности ребенка, выросшего в семье врачей, успокоился и стал жить дальше. Дальше прошло всего три месяца, и как-то на работе я ударился щиколоткой, тем самым местом, об автомобильный порог. Даже не ударился, а скорее чересчур сильно прикоснулся, но ощущение было, что в ногу воткнули раскаленный нож. Утром следующего дня я проснулся, встал, наступил на ногу – и все повторилось в точности. Я снова очутился у бородатого ортопеда, который опять повторил:

– Артрит!

– А ничего, что второй раз за три месяца? – удивился я.

– Случается и не с такими! – произнес он свою сакраментальную фразу, снова выписал ментоловую мазь и таблетки. Но, на всякий случай, назначил кучу проверок. Томограф, ЯМРТ, УЗИ. Потратив пару месяцев, я все это прошел и снова заявился к нему. К тому времени боли в ноге опять успокоились. Врач долго крутил-вертел изображения с дисков на экране компьютера, разглядывал их так и этак. Потом опять завел ту же пластинку: «Артрит!». Дал еще таблеток и отправил восвояси. Так бы все это и продолжалось до печального конца, если бы не доктор Женя.

Он вообще-то человек исключительной дотошности, как следователь (отличное, кстати, качество для доктора). Еще из старой школы, когда врача учили не только следовать протоколам, но и проявлять творчество и думать головой. И потому, если Женя чего-то не понимает, он будет копать и доставать пациента, пока не разберется. И вопрос, почему у молодого 35-летнего мужчины артрит случился дважды за три месяца, заинтересовал его куда больше, чем профильного специалиста. К исследованиям коллеги он добавил томограф костей с радиоактивным контрастом. Что впоследствии и стало решающим фактором в диагнозе.

Спустя неделю после моего визита к тому ортопеду-«коновалу», раздался звонок.

– Сережа, – сказал Женя самым спокойным голосом, на который только был способен – зайди ко мне сегодня.

Я и зашел, не подозревая, начало какому пути положит этот визит!

– Мудак этот ортопед, – без недомолвок заявил доктор, – в упор не видит ничего. И потыкал пальцем в экран компьютера, где светилась мешанина моих костей и мышц: – Вот видишь?

Я, конечно, ничего не увидел, Женя махнул на меня рукой и сказал:

– У тебя в ноге какая-то ХРЕНЬ.

Вот именно так и сказал! После чего добавил:

– Этой самой хрени там быть не должно. Я не специалист в ортопедии, пусть профи разбираются. К этому – тут он сделал паузу, подбирая слово, – ВЕТЕРИНАРУ больше не ходи. Толку не будет. Из тех, кого я знаю, рекомендую обратиться к профессору Сухеру в клинику «Адасса».

Вот с этим диагнозом «хрень» я и пошел к профессору.

«Адасса» оказалась огромной больницей, больше похожей на небольшой город. С множеством зданий, ходов-выходов-переходов, в которых я долго плутал в поисках ортопедического отделения. Я вошел туда, еще не зная, что она станет на какое-то время моим вторым домом.

Профессор Эрвин Сухер оказался сухоньким таким старичком, похожим на сильно постаревшего хоббита. Это я уже впоследствии узнал, что он светило в онкоортопедии и попасть к нему было великим счастьем и большой удачей. К специалисту такого уровня в Москве, например, можно пробиться на прием только через три слоя посредников и за большие деньги. К Сухеру я просто записался по телефону.

Добрый дедушка, посмеиваясь и общаясь со мной на английском (я в стране был только год и на иврите говорил через пень-колоду), почитал результаты исследований, помял мне ногу и, также как его коллега-ветеринар, отдернул руку, когда я скривился от боли.

– Биопсия, – сказал он, выдал мне направление и, не снимая с лица улыбки, выпроводил из кабинета.

Биопсия, скажу я вам, та еще история. Доктор-араб, неплохо говоривший по-русски, уложил меня на кушетку томографа (процедуру делают под его контролем), обколол ногу лидокаином и достал устрашающего вида прибор. Что-то вроде огромного шприца с рукояткой – биопсийный пистолет, с огромной толстой иглой на конце. От одного вида этого приспособления мне уже стало плохо. Приговаривая с чудовищным акцентом: «Спокойно, спокойно», доктор примерился и всадил мне этот шприц в ногу. Сначала больно не было, анестезия действовала. Тогда он пошурудил огромной иглой в ране, посмотрел на экран и нажал какую-то кнопку. Раздался громкий щелчок.

– Аааааа, – заорал я, выгибаясь от боли. Доктор зашипел, начал ругаться на трех языках, велел мне не шевелиться и снова защелкал своим адским прибором. Процедура, оказавшаяся весьма болезненной, длилась полчаса. Потом мне забинтовали ногу, отправили посидеть в послепроцедурной палате и приказали явиться к Сухеру через две недели.

Через две недели профессор уже не улыбался. На прием мы пришли с Варей – верным другом нашей семьи, чтобы точно все перевести на иврит и ничего не упустить. Впрочем, особо упускать ничего и не пришлось, да и иврит сильно не понадобился. Сухер начертал на листке бумаги одно слово и развернул его ко мне. Там было написано: SARСOMA.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Я долго думал, как описать свои ощущения. «Земля ушла из-под ног» – как-то банально, но она действительно ушла. Мир мой, устойчивый и прекрасный, в одну секунду рухнул и превратился в хаос. Такие ощущения, наверное, испытывает человек в невесомости. Когда падаешь куда-то и не видишь дна. Тебе что-то говорят, а ты не слышишь, слова не складываются в предложения, а в предложениях нет никакого смысла. Я как будто оглох и ослеп. «Контузия» – вот, наверное, каким словом можно описать мое тогдашнее состояние. Мне не было страшно, я просто как бы перестал существовать. Слово «рак» было чем-то из книг и фильмов, из другой жизни. Со мной такого не может случиться, вот что думаем мы все. Но это случилось, и мне пришлось учиться с этим жить. Это «умение с этим жить», пожалуй, одно из главных условий успешной борьбы с болезнью. Остальное от пациента зависит мало.

Сухер, опять же, человек многоопытный, к таким реакциям, видимо, привык. Попросил меня погулять, оставил Варю и долго с ней беседовал. Снова позвал меня, начертил на листочке немудреную схему: химиотерапия, операция, химиотерапия. О том, какой кромешный ад вместили в себя эти слова, я и буду рассказывать.

Рак в Израиле лечат, как правило, по американским протоколам. Но успехи израильской онкологии, среди прочего, объясняются и тем, что врачи не боятся отступать от привычных схем, экспериментируют (в рамках разумного, разумеется) и никогда не сдаются. Даже если кажется, что надежды нет.

Собственно, Варе, с глазу на глаз, Сухер сказал, что надежды особой нет. Опухоль сложная, очень агрессивная – и хорошо бы Варе побеседовать с родственниками без меня – и как-то внушить им, что конец этой истории может быть печальным, да и вполне скорым. Но Варя так не поступила. Потом, спустя много лет, она пересказала содержание их беседы, но уже после того, как случился хэппи-энд.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Мне повезло, но лишь отчасти. Случись это все тогда, в 2000 году (см. «Несчастливая правая»), да на Камчатке, да при тогдашнем уровне онкологии – не написал бы я эту книгу точно. Но и в 2009-м средства у онкологии были еще так себе. Это сейчас некоторые формы рака лечат уже амбулаторно, даже в больницу не кладут. Впрочем, до лечения мы еще дойдем.

В моем случае протокол был, на первый взгляд, несложный: сначала первая часть химии – подавить активность опухоли, потом операция – удалить ее, а потом второй курс лечения – убить все, что от нее останется. Примерно так мне и объяснила онколог, доктор Нили Рамо, пожилая, суровая дама. На самом деле никакая она не была суровая, а очень добрая и отзывчивая. Просто мне тогда все вокруг виделось в мрачных тонах. Первую беседу с больным врач обычно проводит в присутствии социального работника (чтобы тот сразу объяснил пациенту все его права) и медсестры (если станет плохо этому самому пациенту или сопровождающему). Рамо долго рассказывала о рисках лечения, о препаратах и о правилах поведения во время лечения. Впоследствии я многие из этих правил нарушил, что едва не стоило мне жизни.

Перед началом терапии врач требует пройти огромное количество обследований – УЗИ сердца (один из препаратов кардиотоксичен, то есть очень опасен для сердца), печени и почек, всевозможные анализы крови и мочи. Короче, смотрят, готов ли твой организм к химиотерапии, потому что для некоторых пациентов она еще опаснее, чем собственно рак. В том смысле, что может убить даже быстрее. На повторном приеме, уже после того как я прошел все обследования, жена спросила доктора Нили Рамо, сможет ли она меня навещать. Та приподняла бровь:

– В смысле? Ты обязана его навещать. В каждой палате есть раскладная кровать для родственников, ты можешь там спать.

– А режим, часы посещения? – наивно поинтересовалась Алена.

Доктор ответила:

– В онкологии нет режима и нет часов посещения, ты можешь приходить когда захочешь, можешь оставаться сколько захочешь. Еще раз: ты можешь в его палате жить. Мы считаем, что это помогает.

– А работа? – влез в разговор я.

Доктор опять ответила, даже не задумавшись:

– Можешь работать, если позволит состояние, – и добавила: Вообще большинство ограничений связано только с твоим самочувствием в данный конкретный момент. Делай то, что можешь.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Общение врача с пациентом в Израиле сильно отличается от того, что я видел в России. Доктор и больной имеют как бы одинаковые права, общаются на равных. Но главное – врач рассказывает все: что за диагноз, каковы возможные последствия, как станут лечить, что при этом будет происходить, обязательно говорят о возможных рисках. Но без излишнего драматизма. Главный принцип я бы сформулировал так: ты не виноват в том, что заболел, и мы тебе поможем.

Впрочем, есть и совершенно материальные соображения. Мне о них даже как-то рассказывал профессор Сухер.

– Понимаешь, – объяснял он, – у нас же капитализм, и больные люди государству просто невыгодны. Эти кровососы (тут он показал пальцем в потолок) хотят, чтобы ты был здоров, пахал с утра до вечера и платил налоги. А не отнимал на себя дефицитные ресурсы.

Отчасти профессор, конечно, шутил, но меня такая мотивация вполне устроила.

Еще доктор Рамо выдала направление в банк спермы. Да, да, я был вкладчиком этого банка. Явился в назначенное время, медсестра оформила бумаги (ну, это литературное преувеличение, сами понимаете, все делается в компьютере), выдала мне пробирку с широким раструбом, польстив моему мужскому самолюбию, пачку журналов характерного содержания и отвела в отдельный кабинет. Дальше – сами знаете. Суть всей это процедуры в том, что химиотерапия крайне отрицательно действует на репродуктивную функцию, и чтобы сохранить возможность паре, в которой мужчина проходит такое лечение, завести ребенка, он сдает сперму в банк. Из всех подготовительных процедур эта была самая, я извиняюсь, приятная.

Изучив результаты проверок и анализов, Рамо пришла к выводу, что лечение можно начинать. Выписала мне направление, объяснила, куда явиться и что иметь с собой. Потом, выдержав небольшую паузу, спокойно сказала:

– Я понимаю твое состояние. Но и ты должен помнить, что успех лечения минимум наполовину зависит от тебя. Да, лечение трудное, этот курс – один из самых тяжелых, что у нас есть. Но у него есть начало и есть конец. Все будет хорошо.

Дома мы почти не спали. Все разговаривали, хотя по большей части говорила Алена.

– Смотри на это по-другому, – убеждала меня она. – Представь, что это случилось бы в России, что бы мы делали, как бы ты лечился?

ОТСТУПЛЕНИЕ: А вот тут надо поподробнее. Я уже рассказывал, что мы репатриировались в Израиль за год до описываемых событий. Считайте это чудом, но случись такое со мной в России, я, повторюсь, вряд ли все это вам рассказал.

Все было хорошо. Ровно до того момента, пока не объявился в московском офисе нашего канала один товарищ. Был он весь такой блатной, родственник его работал в правительстве, при больших чинах и должностях. Я его до этой истории знал, мы с ним не то чтобы дружили, но приятельствовали. И стал он ходить по начальству и убеждать его, что корпункт в Израиле работает плохо, что он может лучше и только дайте шанс, покажу вам такой Ближний Восток, какого вы еще не видели. Начальство, сильным человеколюбием и так не отличавшееся, на эту нехитрую интригу клюнуло. И начало меня жрать поедом, обвинять в непрофессионализме и, в конце концов, меня из Израиля отозвали, обвинив в том, что работу корпункта я так и не смог наладить. Впоследствии выяснилось, что у этого человека, так ловко меня подсидевшего, был в Израиле бизнес, и чтобы контролировать его и находиться в стране на законных основаниях, он всю эту историю и затеял. С большим злорадством я потом узнал (добрые люди, работавшие на канале и вхожие к начальству, рассказали), что «работа корпункта» так и не наладилась, а высокий статус родственника не давал разобраться с фигурантом, также как со мной. Мы с женой всю эту мерзость обсудили и пришли к выводу – возвращаться на канал после такого нельзя. И решили уехать, точнее, вернуться в Израиль. О том, что случится через год, мы тогда, разумеется, не ведали ни сном ни духом. Уже потом, лежа на больничной койке, я вспоминал эту историю и в очередной раз удивлялся, как неисповедимы пути господни. Когда очевидное паскудство одного человека помогает другому. Высший разум все устраивает по своему разумению, нам недоступному. Вот живет себе на свете такой человек, коптит небо, непонятно зачем, творит всякие мерзости. А потом оказывается, что таким образом спасает другому жизнь. И начальству за его скотское отношение – отдельное спасибо. Отнеслись бы нормально, предложили бы в Москве хорошую должность (как это обычно бывает после длительных загранкомандировок), я бы, скорее всего, остался. Со всеми вытекающими последствиями – российская онкология, сами знаете, успехами не блещет.

…Возвращаясь к ночному разговору: в какой-то момент нервы у меня сдали, я расплакался, как ребенок. Алена обняла меня, гладила, как маленького, по голове, шептала:

– Не бойся, я с тобой. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

В ее объятиях я постепенно успокоился. Страх и тревога прошли. А пришло понимание, что это будет длинный путь, но мы его обязательно пройдем. Вместе. Когда рядом человек, который тебя любит и готов всем ради тебя пожертвовать, все сразу становится на свои места и в конце тоннеля появляется свет. Хотя до конца тоннеля было еще очень далеко.

#ИСТОРИЯРАК

Тим Курило, врач-реаниматолог в госпитале г. Атланта, штат Джорджия, США

В 2016 году мы с семьей поехали в отпуск на Гавайи. На две недели. Это был, пожалуй, наш лучший отдых в жизни, если, конечно, не считать того, что случилось потом. Но поначалу мы как будто попали в сказку. Чудесный остров, природа, птицы, солнце, море и какое-то невероятное спокойствие и умиротворение. Вот, казалось, так и должен выглядеть идеальный отдых. Единственное событие, которое омрачило все это, произошло спустя неделю. Купались мы в термальном пруду, там источники, как у нас на Камчатке[1]. Уже когда закончили и собирались в гостиницу, я подобрал несколько кусочков пемзы и положил в рюкзак. Это увидела пожилая дама, типичной гавайской внешности, все лицо в такую мелкую морщинку. Подошла и сказала дословно так: «Приезжай сюда, наслаждайся, отдыхай, но не забирай ни кусочка из того, что тебе не принадлежит. Иначе вернешься сюда больной и отдашь все, что забрал. Но будет поздно». Я слышал, что местные там помешаны на всяких языческих суевериях, но, как человек прогрессивный и абсолютно несуеверный, врач все-таки, пропустил все это мимо ушей. Вежливо улыбнулся даме и ушел.

После возвращения домой жена заставила меня пойти к дерматологу. Просто так, на осмотр. Мол, всем мужикам после 40 лучше периодически проходить такое обследование. Она как раз работала в программе клинических испытаний разных методов лечения меланомы (рака кожи). Записала к профессору Вашингтону, который меня принял и осмотрел. Сказал, что все нормально, но я попросил его обратить внимание на родинку с внутренней стороны левой руки. Он ее поразглядывал через лупу, пожал плечами и ответил, что она никаких опасений у него не вызывает. И я отправился домой, в полной уверенности, что все хорошо.

Спасло меня то, что я врач. И какое-то шестое врачебное чувство, профессиональная интуиция, если хочешь, не давала мне покоя. Через неделю я попросил жену еще раз записать меня к профессору, хотя попасть к нему весьма сложно – прием расписан на полгода вперед. Пришел к нему в клинику в обеденный перерыв, как сейчас помню. Они там все были ужасно недовольны, осматривать меня Вашингтон не хотел, но я сказал волшебную фразу: I am concerned («Я обеспокоен» или «Я встревожен»). На докторов в Штатах, особенно если это звучит от коллеги, такое обычно производит впечатление. Я настоял, чтобы дерматолог взял из родинки биопсию. Он сделал это крайне нехотя, рассуждая, что я только отнимаю у него время со своей мнительностью.

Когда он позвонил утром, тон был совершенно другой, очень встревоженный и деловой. Профессор сказал, что это меланома с крайне паршивой локализацией – под мышкой, вблизи лимфоузлов, поэтому надо резать, причем СЕГОДНЯ. Вырезали кусок кожи 2×3 сантиметра. Когда пришла гистология, стало страшно – это была меланома с прорастанием слоев кожи. По классификации такого вида опухолей – Clark 2–3. То есть между второй и третьей стадиями. Сказал жене – она побледнела. Третья стадия – это совсем плохо, двухлетняя выживаемость 30 процентов.

Поначалу я впал в отрицание. Как это – рак, и у меня? Я же врач, такого же быть не может. Впрочем, длилось это недолго. Профессия заставила меня мобилизоваться. Пришлось делать еще одну операцию с глубоким иссечением мягких тканей. Вот тут я и вспомнил про тот странный разговор с пожилой гавайкой. Знаешь, что я сделал? Собрал эти камни, сложил их в посылку и отправил самой быстрой почтой в отель на Гавайях. Внутрь вложил записку с просьбой бросить их там, где я их взял. Не знаю даже, что это было – суеверие, страх…

Сейчас я под постоянным наблюдением, и примерно раз в полгода приходится ложиться на операционный стол. То в одном месте что-то вылезет, то в другом. Если не меланома, то карцинома. Я все время думаю: что же это было, что меня заставило пойти и настоять на дополнительной проверке? Объяснения не нахожу – как будто кто-то в ухо нашептал. Я не считаю, что мне повезло – все-таки я врач и в везение не верю, тем более в онкологии. Но вся эта история заставила меня сильно пересмотреть свое отношение: к жизни, к близким, к здоровью.

Глава вторая

Ковровая бомбардировка

«Проснулся я от совершенно кошмарных ощущений. Тошнило так, что я боялся даже пошевелиться, чтобы не забрызгать весь коридор. Кое-как встал и поплелся в туалет, держась за стенку. Меня качало, сознание мутилось и я боялся даже глубоко вдохнуть…»

Я много раз бывал на войне. Как репортер, конечно. Видел смерть и жуткие разрушения, в меня стреляли, и приходилось бывать под бомбежками и обстрелами. Бывало страшно, иногда казалось, что вот все – край, не выберусь. В Чечне однажды со съемочной группой я ненадолго угодил в плен к какому-то полевому командиру. На счастье, тот подчинялся Кадырову, а последний уже признавал федералов. Поэтому нас отпустили восвояси. В Газе однажды мой оператор прислонился к фонарному столбу, чтобы сменить батарею на камере. Я своими глазами увидел, как в деревянный столб с чмоканьем ударили две пули, как раз на уровне его лопаток. Он этого даже не заметил и не понял, почему я схватил его за шиворот и потащил в ближайшую подворотню. Мы потом страшно напились вечером, когда оказались в безопасности. В Кодорском ущелье, во время визита на заставу миротворцев, наш вертолет обстреляли из гранатомета. Сижу я такой у иллюминатора, пялюсь на лес внизу и вижу, как светящаяся точка пролетает мимо, метрах в тридцати от машины. Пилот тогда сразу положил вертолет на бок в противоракетный маневр, мы разлетелись по салону, чудом никто не покалечился и ничего не разбил. Идущий следом Ми-24 клюнул носом и ударил из пушек в то место, откуда вылетела ракета…

Так и складывалась моя карьера – один конфликт сменял другой, война следовала за войной. Я никогда не думал, что когда-то окажусь на особой войне, своей, личной. Что я буду сражаться на ней несколько долгих лет. С другими войнами ее объединяла лишь цель – выжить!

Во время последней встречи доктор Рамо объяснила, что меня ждут четыре курса химиотерапии, потом операция по удалению опухоли, потом еще восемь курсов. Курсы эти были двух видов: один длился два дня, второй – пять и так они чередовались. Между курсами проходит три недели, чтобы пациент немного пришел в себя.

Вот с двухдневного моя эпопея и началась. 10 января 2009 года мы с Аленой вошли в больницу «Адасса». Поднялись на третий этаж, подошли к дверям в онкологическое отделение. Я потоптался на пороге, глубоко вдохнул и вошел. Прямо нам навстречу выкатили носилки с телом, закрытым простыней. Потом такое случалось почти во время каждой госпитализации, и я привык, но в первый раз энтузиазма мне это точно не прибавило. Медсестра на ресепшене быстро оформила мне бумаги, нацепила на руку браслет, потом долго проверяла что-то в компьютере и пожаловалась, что свободных палат нет, поэтому я могу выбрать: одну ночь переночевать в коридоре или явиться через пару дней. Снова приходить и собираться с духом мне не хотелось, и я выбрал коридор.

Медбрат Али, молодой араб, выкатил мне кровать, развернул ширму, тумбочку и посочувствовал, что придется начинать в таких условиях. Потом ввел мне катетер в вену. Это делают для того, чтобы во время каждой капельницы, а их за курс бывало по два десятка, не протыкать вену заново.

ОТСТУПЛЕНИЕ: В Израиле средний и младший медперсонал в больницах почти сплошь арабы и русские (выходцы из бывшего СССР). Поэтому, когда я слышу всякие бредни про то, что арабов надо всех изгнать из Израиля, раздающиеся с правого края местной политики, я всегда вспоминаю Али. Если всех арабов выгнать из страны, то в больницах некому будет ставить катетеры и мыть полы.

Потом медбрат принес пакет с жидкостью и, прочитав в моих глазах явный страх, объяснил, что это всего лишь физраствор, который вливают перед самой «химией», что организм начал работать. Вроде как завести его и смазать, как двигатель. Примерно через час, когда раствор закончился, он снова пришел с другим пакетом. Спросил номер моего удостоверения личности, он был написан на пакете с лекарством. Если номер или имя не совпадают, он не имеет право начинать инфузию. Каждый пакет делают и разводят для конкретного пациента. По протоколу мне полагалось пять разных видов химиотерапии, но этот, название его я запомнил на всю жизнь, «Адриамицин», был самый агрессивный. И выглядел соответствующе: жидкость неприятно-бурого цвета, похожая на соляру. Али присоединил капельницу, пожелал мне удачи и открыл кран. C полминуты красноватая дрянь ползла по трубке, пока не добралась до входа в вену. Я зажмурился, приготовился испытать какие-то ужасные ощущения и… ничего не произошло. Алена смотрела на меня с некоторым удивлением и тревогой, но, увидев, что со мной ничего страшного не случилось, успокоилась. Лекарства было немного, оно быстро закончилось, мы сходили выпили кофе, съели каких-то пирожных – и я совсем повеселел. Посидев со мной еще пару часов, жена уехала домой, забирать сына из сада. Али тем временем все носил пакеты с растворами и вливал в меня литр за литром. Как он объяснил, после химиотерапии нужно промыть организм, особенно почки и прилегающие к ним пути, потому что эта дрянь обладает чудовищной токсичностью и может вызывать геморрагический цистит, очень неприятную штуку. Когда бегаешь в туалет каждые пять минут и мочишься будто битым стеклом. К вечеру, когда в меня вкачали примерно пять литров разных растворов, терапия, наконец, закончилась и я, сходив раз десять в туалет и побродив по больнице, улегся спать. В полной уверенности, что не так это и страшно и все перенесу легко.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Каждая «химия» в Израиле сопровождается огромным количеством всякой поддерживающей терапии. Вливают жидкости, дают лекарства, предохраняющие от побочных эффектов, лекарства от самих побочных эффектов. Сколько все это стоит, страшно даже представить. От пациентов из-за границы не раз приходилось слышать, что лечиться в Израиле очень дорого. Да, это так. Израильтян лечат бесплатно, но бесплатность эта условная, они всю жизнь платят бешеные налоги на здравоохранение. А почему так дорого, сейчас объясню на простом примере. Перед каждым курсом мне выдавали (БЕСПЛАТНО!) два лекарства: «Эменд» – от рвоты в таблетках и «Неуластим» – инъекцию в виде готового шприца, чтобы после «химии» заработал костный мозг и появился иммунитет. В сумме оба стоили примерно 2500 долларов и так ДВЕНАДЦАТЬ РАЗ. Простой подсчет – только два лекарства из десятков, которые я получал, причем не самые дорогие, обошлись бюджету государства, гражданином которого я стал за год до этого, в 33 тысячи долларов. Мы с Аленой пытались подсчитать стоимость моего лечения, очень приблизительно вышло около полумиллиона долларов. Я из них не заплатил ни копейки. Зато все эти годы, даже в самый разгар болезни, я работал и платил налоги. Откуда иначе берутся деньги на все эти чудеса.

…Проснулся я от совершенно кошмарных ощущений. Тошнило так, что я не мог даже пошевелиться, чтобы не забрызгать весь коридор. Кое-как встал и поплелся в туалет, держась за стенку. Меня качало, сознание мутилось, и я боялся даже глубоко вдохнуть. Но рвоты не было. Препарат «Эменд» действовал. От тошноты во время «химии» избавиться невозможно, но при всей омерзительности этого симптома он все же не самый страшный. Рвота куда хуже. Потому что быстро изматывает организм, человек не в состоянии есть и может погибнуть от истощения еще до конца лечения. Я дошел до кровати, рухнул на нее. Чувство было такое, что где-то в горле застряло небольшое пушечное ядро. Над кроватью склонилась молоденькая медсестра Мали и спросила: «Плохо?» Я что-то промычал в ответ, боясь разжать зубы, что она интерпретировала, как «да». Девушка ушла и вернулась с пакетом лекарства, который сноровисто присоединила к капельнице. «Это „Прамин“ – сказала она, – должен помочь». Через четверть часа и вправду стало полегче. Ощущение тошноты не прошло, но немного отступило, и стало возможно хотя бы дышать и сидеть. Утром принесли завтрак. Еда в израильских больницах хоть и не отличается особой изысканностью, все-таки не ресторан, однако вполне годится к употреблению. Но от одного вида подноса, а, главное, от запаха пищи, меня замутило так, что я закрыл глаза и шепотом попросил поднос унести. С тех пор и до самого конца терапии я не съел ни крошки из больничной еды. И потом, уже многие годы спустя, когда приходил в больницу и встречал тележку с едой в коридоре, меня начинало мутить.

Утром пришла Алена, принесла домашнюю еду. Я кое-как поел, выпил чаю. На второй день двухдневного курса токсичные препараты уже не дают, только вводят всякие поддерживающие растворы. Собственно, сами растворы химиотерапии вливают совсем недолго, полчаса-час от силы. Дальше сутками идет борьба с возможными или проявившимися последствиями. День прошел как в тумане, ночь я продержался и на утро меня отправили домой. Строго-настрого наказав, что, если почувствую хоть малейшее недомогание, особенно если поднимется температура, немедленно мчаться в приемный покой. Недомогание я и так чувствовал, но это, как сказали мне медсестры, должно пройти в ближайшие несколько дней.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Выражаясь языком военных, химиотерапия – это ковровая бомбардировка. Когда вместе с противником (раковыми клетками) выжигают целые кварталы, то есть все подряд быстрорастущие клетки в организме. Все эти лимфоциты, тромбоциты, нейтрофилы и прочее. Короче, вместе с террористами гибнут мирные жители. Кровь превращается из защитного барьера в этакую бесполезную жидкость, иммунитет исчезает полностью. Человек беззащитен перед любой, даже самой легкой инфекцией. И вирус, от которого он в обычной ситуации максимум чихнет пару раз, на фоне противораковой терапии может легко убить. Поэтому врачи настаивают: почувствовал себя плохо, появился жар, любые подобные симптомы – немедленно в больницу! Состояния эти после «химии» развиваются молниеносно, чаще всего счет идет на часы. Я еще к этой теме вернусь.

На следующий день после возвращения пришла участковая медсестра и сделала укол «Неуластима». К каждому онкологическому больному в Израиле его больничная касса (компания медицинского страхования) прикрепляет социального работника и патронажную сестру. Вот она мне эти уколы и делала. На второй день после инъекции я проснулся утром со странными ощущениями. Сильно болели все кости, особенно грудина и копчик. Я испугался и позвонил Натану. Он был старший медбрат отделения, где я лежал. К тому же мы с ним оказались соседями. Натан выслушал мою испуганную жалобу и успокоил: все нормально. Это даже хорошо. Костный мозг начал работать. Значит, появляется иммунитет.

Дома я немного отлежался, тошнота, хоть и не прошла, но стала мучить поменьше. Я начал есть, пить, даже позволять себе иногда немного алкоголя. Снова стал работать, писать, закрутили обычные домашние дела, это здорово помогало отвлечься. В один из дней мы с Аленой убирали балкон, и я обратил внимание, что у меня странно зудит голова. Как будто не мыл ее дней пять. Я взялся за волосы, потянул – и у меня в кулаке остался здоровенный клок. Жена смотрела на меня с ужасом. Я выдохнул и сказал:

– Пошли бриться.

К вечеру я был лысый, как бильярдный шар. И в таком состоянии пробыл больше года. В течение месяца волосы выпали везде (Да, да! Везде).

ОТСТУПЛЕНИЕ: Многие, кто начинает лечение, считают облысение едва ли не худшим его последствием. Но, поверьте, оно едва ли не самое незначительное. Волосы отрастут и будут даже лучше, чем прежде. У меня, например, на несколько лет прошла седина, которая до этого начала пробиваться. Сильнее всего это, конечно, ранит женщин. В Израиле даже есть несколько благотворительных организаций, которые держат специальные парикмахерские, изготовляющие женские парики. А многие израильтяне жертвуют волосы для них. Среди моих знакомых были и те, кто жертвовал, и те, кому потом эти парики, увы, понадобились.

Друзья, конечно, охали и ахали, увидев меня в новом обличье, но я особо не переживал. Купил в магазине кипу (такую еврейскую религиозную вязаную шапочку) и так и проходил в ней всю дорогу. И хорошенько сэкономил на бритье. Вот реально – к бритве не прикасался почти год. Из положительных последствий «химии» было только одно, но, собственно, самое важное. Нога совершенно перестала болеть, и врачи этому очень обрадовались, сказали: это признак того, что опухоль хорошо, то есть правильно, реагирует на лечение. Три недели пролетели довольно быстро, и пришло время снова ложиться в больницу. В день перед госпитализацией я работал, вечером пришел домой и застал Алену в смятенных чувствах и очень растерянную. Когда сын уснул, я спросил ее, в чем дело. Она помолчала с полминуты, потом протянула мне какую-то пластиковую палочку, я даже не сразу понял, что это, и произнесла: «Сережа, Я БЕРЕМЕННА!»

#ИСТОРИЯРАК

Наталья Красовская, Гамбург

До войны я жила в Донецке. Работала на кондитерской фабрике, делала вполне успешную карьеру, дошла до должности начальника производства. Там же познакомилась с мужем Денисом. Все было очень хорошо. Работа, семья, построили дом своей мечты. Я все там сама спланировала, а муж строил, у него были золотые руки. Детей мы завести не успели.

Потом началась война, мы, промучившись год, в 2015 году уехали в Украину, под Винницу, там были родственники. Дом бросили, все пришлось создавать с нуля. Может, тогда все и началось, я не знаю, только догадываюсь. Да сейчас это уже и не так важно.

В один из дней августа 2017 года я заметила, что у Дениса желтые уголки глаз. Мы пошли по врачам – и началось. Лечили гепатит, которого не было. Постоянно проводили какие-то обследования, анализы, которые ничего не выявляли. Он чувствовал себя хорошо, проверки ничего тревожного не показывали. Потом один из врачей сказал, что подозревает онкологию. Мы никогда с этим не сталкивались и просто не поверили. Впали в стадию отрицания – он молодой, здоровый, анализы в порядке, быть такого не может. Нас направили в специализированную больницу в Виннице. Там поставили стенты в желчевыводящие пути. А потом начался настоящий ад – мы ездим от одной больницы к другой, делаем какие-то дорогущие анализы, консультируемся у одного врача, у другого. Кто-то видит опухоль, кто-то говорит, что ничего нет. В конце концов, врач в онкологическом отделении в Виннице сказал – ничего нет, стенты можно снять. Это, дескать, был сбой в организме на фоне стресса – все нормально. К тому времени стенты приводят к воспалению, другой врач их меняет, но говорит, что, по его ощущениям, вроде рак, причем в активной фазе. Ставят ему диагноз «саркома». При этом одни доктора подтверждают, другие опровергают. И мы носимся между Винницей и Киевом. Я уже потом поняла, задним умом, что мы просто потеряли время. Сейчас я бы сделала все по-другому. Предлагали операцию, но она была очень сложная – нужно было удалить часть желудка, печени и кишечника. Мы тогда на такое просто не могли решиться, тем более, что никакой определенности с диагнозом не было. Врачи сами говорили, буквально так: давайте разрежем, а там посмотрим.

Денису становилось все хуже. Оказывается, стенты снова воспалились. Но врачи не хотели их менять, мол, онкология, что ты хочешь. Денег уходила прорва, я писала во всевозможные фонды, благотворительные организации, но везде получала отказ. Как переселенец с Донбасса, мой муж имел право на помощь от государства, но мне тогда открытым текстом заявили – да, программа есть, но денег на нее нет. Мы переехали в Киев, я устроилась на работу, чтобы больше зарабатывать – все деньги уходили на обследования и лечение. Состояние Дениса ухудшалось с каждым днем – постоянные боли, температура, судороги.

Как-то я попала в Киеве в одной из больниц в отделение химиотерапии. Впечатление было кошмарным – по 8–10 человек в палате, все лысые, изможденные, передвигаются, как тени. В воздухе витало какое-то жуткое ощущение безнадеги. И я тогда решила – Дениса им не отдам.

Однажды мы случайно наткнулись на Институт трансплантологии. Просто гуляли рядом и увидели вывеску. Там оказался отдел поджелудочной железы. Молодой доктор нас принял, посмотрел результаты анализов, назначил срочное УЗИ. После обследования он вывел меня в коридор и сказал открытым текстом: шансов нет. Метастазы в печени, максимум протянет пару месяцев. Помочь ему ничем нельзя. Я возразила: «Как это? Ну есть же какие-то средства, способы?» Он пожал плечами: «Ну можно сделать химию, это только продлит его мучения. Мой совет: ничего не делай, смирись. Он умрет и очень скоро».

Потом были еще встречи с врачами, но когда они видели диагноз Дениса и слышали про метастазы, то сразу отказывали в помощи – ничего сделать нельзя. Его состояние было уже просто ужасное: худой, желтый весь, с опухшими ногами, скачками температуры и сильнейшими болями. В итоге в марте 2018 года Дениса выписали из Киевской больницы, где он лежал из-за высокой температуры, дали сильные обезболивающие и совершенно откровенно посоветовали не суетиться, идти домой и умирать. А мне в лицо сказали: ты молодая, найдешь себе другого. Этот не жилец. Я поступила иначе. Забрала мужа из больницы, заехала домой за паспортами, предупредила начальство, что не появлюсь на работе в ближайшие три дня, и мы поехали в аэропорт. Там я пришла в кассы и спросила, какой ближайший рейс в Германию. Они посмотрели, сказали: вот в Гамбург летит через несколько часов. Мне дали два билета. Тогда как раз открылся безвиз с Европой. Вообще, положено, чтобы была бронь гостиницы или вызов от друзей-знакомых, валюта в определенном количестве на человека. У нас ничего не было, я в Германии вообще никого не знала. А денег с собой – 85 евро. Ни на регистрации, ни на контроле нас ни разу не спросили, а куда мы вообще летим, зачем, сколько у нас денег? Ощущение было, словно какой-то ангел сидел у меня на плече.

Мы прилетели в Гамбург, прошли контроль и снова никаких вопросов. Только пограничник поинтересовался: «Вас кто-то встречает?» Я сказала, да, вон друзья стоят, и нас пропустили. Мы вышли из терминала – вот она Германия, вот они мы – ни денег, ни связей, ни языка, ничего. Но у меня уже был такой настрой, я отступать не собиралась. Взяла такси и сказала водителю: «Вези нас в ближайший полицейский участок». Там, конечно, все растерялись. Примерно с час они нас пытались игнорировать, я пыталась им объяснять на разных языках, английском, русском, украинском, кто мы и что происходит. Денис уже не мог стоять. В конце концов, полицейские связались с какой-то социальной службой. Дали мне трубку, там человек по-русски долго выяснял, кто мы такие, что мы хотим. Ночь мы провели в участке, а потом они отправили нас в иммиграционную службу. В центре для мигрантов нас встретил врач. Оказался турок, который закончил медицинский в Одессе и вполне сносно говорил по-русски. Он осмотрел мужа и выписал ему однодневную страховку. Его госпитализировали, а меня отправили обратно в центр. Там поселили в комнате на 16 мест. На двухъярусной кровати я спала с африканкой. На следующий день я кое-как добралась до больницы. И когда зашла в палату, увидела Дениса, он выглядел хорошо и сказал: «Не знаю, что они со мной сделали, но мне намного лучше. Я даже поел».

Хотя до этого он уже есть почти не мог. Пришел врач, тоже русскоговорящий. Все объяснил. Что у него тромбоз, что состояние было критическое и как вы, мол, вообще решились на полет. Они посмотрели записи и поняли, что киевские врачи совершили массу ошибок. Потом провели кучу обследований. Подтвердили диагноз. Сказали, что шансов действительно нет, назначили паллиативное лечение.

Мы прошли в Германии четыре курса поддерживающей химиотерапии. За все это время он не пользовался обезболивающими. Прекрасно себя чувствовал. Мы много ездили по Европе, работали. Он трудился на ремонтах. Я учила немецкий. Мы получили гуманитарный статус, Дениса лечили за счет Германии. Одно время, полгода, мы жили в лагере беженцев. Контейнер с кроватями, 10 кв. метров, кровать, шкаф и пропускной режим. Но нам все нравилось.

Денис никогда не говорил о своей болезни. Он в ней не растворился, а как-то сумел жить с ней параллельно, что ли. Я всегда его в этом поддерживала, никогда не говорила ему, что все, это конец. Наоборот, давала ему ощущение, что мы движемся вперед, все очень хорошо, а будет еще лучше. Врачи мне сразу сказали, что он не выживет, но я это и сама понимала. Если бы он был сосредоточен на своей болезни, все время говорил о ней, я бы, наверное, не вынесла. Но, повторяю, этого не было. Он просто жил, наслаждался жизнью, общением, мною, всем, что его окружало. Я хотела, чтобы он делал то, что хочет. Так и было. Мы увидели Европу. Познакомились с великим множеством замечательных людей. Поддержка была колоссальная, это очень вдохновляло. Очень многие помогали. Украинцы, которые здесь живут, немцы, афганцы в лагере беженцев, из них многие говорили по-русски. Они со мной ходили по инстанциям, помогали с переводами.

Постепенно все наладилось. И быт, и статус, и деньги появились. Эти два с половиной года Денис прожил очень достойно. Полноценно, так, наверное, правильней сказать. Все симптомы ушли, он ничем не болел. Люди не верили, что у него рак в терминальной стадии. Даже волосы не выпали. Только на последних этапах, когда «химия» стала жестче. На третий день после очередного курса он уже гонял по Гамбургу на велосипеде. Ездили на море, даже лодку купили. Посетили все концерты и клубы, которые были в округе. Он первый туда бежал и тащил меня с собой. Столько эмоций и впечатлений. Наверное, больше, чем за предыдущие 10 лет. И никаких разговоров о болезни. Вот пришло время – пошел в больницу, получил капельницы, отлежался пару дней и снова – ЖИТЬ!

Даже немецкие врачи давали ему максимум год, я была рада и такому. Но он прожил, не просуществовал, а ПРОЖИЛ, два с половиной года. Это было безумное решение, абсолютная авантюра, лететь вот так в Германию. Но я рада, что решилась и что так вышло. Это того стоило. Я не знаю, сможет ли кто-то повторить мой путь. Но я знала, что надо что-то делать, вот я и делала. Я помню, как в иммиграционном центре переводчик сказал мне: «Давай телефон, к кому вы летели, я им позвоню». А я отвечаю: «Никого нет. Мы просто сюда летели». Он говорит: «Ну в Гамбурге же есть кто-то, кого ты знаешь?» Нет – отвечаю. «Ну, а вообще в Германии?» Да нет же – говорю. Он тогда просто обомлел.

В феврале 2020 года мы еще успели съездить в Италию, в Венецию. Это была наша последняя поездка. В марте нам дали квартиру, Денис даже успел сделать в ней ремонт. Ему стало хуже только за месяц до смерти. Метастазы уже проросли везде, живот раздувался, стало тяжело передвигаться. Его положили в больницу, и врач сказал мне, что это уже конец. А я все равно его увозила из больницы и на коляске катала по городу. Ходили в его любимый парк. В воскресенье мы там были последний раз, а в четверг он ушел. Последние дни уже был без сознания. Это было в июле 2020-го.

После смерти я разбирала его вещи и вдруг обратила внимание: нигде не было даже намека на то, что этот человек был смертельно болен, обречен и скоро умрет. Ничего. Я сейчас даже не уверена, что он это понимал. В конце концов, есть же интернет, там все эти диагнозы описаны в красках и с перспективами. Но это и не важно. Важно, что он прожил эти годы, не корчась от боли, не страдая, а достойно и легко. Я теперь совсем иначе смотрю на свою жизнь. Занимаюсь здоровьем, сильно похудела, переосмыслила многие вещи. Прохожу регулярные проверки. Я хочу прожить долго и достойно. Для себя и в память о нем!

Глава третья

Тыл

«Есть такое выражение: Господь дает испытания по силам. Я в него не верю. Потому что нет таких сил, чтобы пройти то, что пережила Алена. Она буквально вынесла на руках меня из болезни».

В любой другой ситуации это известие бы меня сильно обрадовало. Мы очень хотели второго ребенка. Но, учитывая обстоятельства, беременность как минимум все усложняла. И это, если не принимать во внимание перспективы выздоровления, которые в самом начале пути были, мягко говоря, туманными. Мы долго сидели, молчали, потом я сказал: «Давай будем считать это добрым знаком! Теперь мы просто обязаны победить». Собственно, окончательно все расставила по местам реакция врачей. Доктор Рамо на одном из контрольных приемов, услышав новость, вся расплылась в улыбке, доктора в отделении радовались, как дети, и говорили, что это благословение Божье. Короче, израильтяне, узнавая об этом, были счастливы. И это грело и успокаивало.

В Израиле вообще к женщинам в положении относятся, как бы это правильно сформулировать, с радостью. Когда Алена еще была беременна сыном в период нашей командировки, то случалось такое: подойдет на улице или на пляже какая-нибудь женщина лет 50-ти и погладит по животу, желая при этом всяческого здоровья. Мол, какая ты красивая, шоб только была здорова и ребеночек твой и муж и все такое. Поначалу это бесило и даже пугало, мы еще были контуженные нашими прежними представлениями о личном пространстве и безопасности. Потом дошло – в этом не было агрессии или даже любопытства. А именно что чистая радость – стоит молодая женщина, скоро родит, это ж прекрасно. Дети тут вообще – особая форма жизни, очень даже привилегированная. Все для них и ради них. Был как-то тут случай: двое малышей ушли из дома и отправились погулять. Нашли их к вечеру, в каком-то кафе. Сидели они там в окружении каких-то израильских тетушек, ели мороженое и рассказывали им истории из своей нелегкой малышачьей жизни. Никакого ощущения опасности окружающие у них не вызывали.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Обоих своих детей мы сделали, как бы это помягче выразиться, с перепугу. О беременности жены старшим сыном я узнал, будучи в командировке на Второй ливанской войне. «Подстраховался»: как выразилась одна наша коллега. Вторая беременность, образно говоря, образовалась в самый неподходящий момент. Мы потом посчитали, оказалось, что это случилось за ТРИ дня до первого курса «химии». Которая, как известно, репродуктивную функцию выжигает напрочь. Минимум на пять лет.

– Запрыгнули в последний вагончик, – так моя жена прокомментировала эту новость впоследствии.

В каждой войне очень важен тыл. Это вам скажут в любой военной академии. Мне, на моей личной войне, с тылом очень повезло.

Работал я тогда оператором в Ближневосточном бюро российского телеканала «Вести». Был такой этап в моей бурной биографии. Руководил бюро Сережа Пашков, мой лучший друг. Легенда российского телевидения. 17 лет подряд российский телезритель видит Ближний Восток его глазами. И я вот, значит, тоже приложил к этому руку. Собственно, поработать с ним полноценно мы успели несколько месяцев, прежде чем меня шарахнуло. Я ему все рассказал и посоветовал срочно искать замену, потому что в ближайший год, объяснил я, работник из меня будет никудышный. Серега обиделся. Обозвал меня мудаком, плохим другом, обвинил в недоверии и сказал:

– Я буду за тебя снимать, а ты научи Алену монтировать.

– Я хочу, – добавил он, – чтобы эта работа осталась за тобой и чтобы ты получал зарплату!

Так оно и было все время лечения, и в смысле финансов он нас просто спас.

Кстати, один из наших общих коллег-приятелей, тогда трудившийся на ВГТРК, проболтался кому-то из начальников, что оператор в Израиле сильно болен и проходит лечение. Уж не знаю, зачем он это сделал, но начальство временно закрыло на это глаза. Потом это сослужило плохую службу, но об этом неприятном инциденте расскажу ниже. В тот момент все складывалось с точки зрения работы как нельзя лучше.

Подруга Варя ходила со мной по врачам и всяким социальным службам, потому что с точки зрения владения языком я тогда был полным социальным инвалидом. Заполняла бумаги, звонила, договаривалась. Короче, взяла на себя ту часть суеты, которую никто из нас взять не мог. Мы ее так и называли: «Мамка». Вот пришли с ней как-то в отдел национального страхования оформить пособие по временной инвалидности. Нам выдали папку бумаг, толщиной сантиметра три, меня аж затрясло, как я представил себе, что заполнял бы это сам. А она справилась за четверть часа.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Я уже писал, что пока длилась вся эта история, я ни копейки не заплатил за лечение, притом что потратили на меня колоссальную сумму. Более того, платили мне. В Израиле, пока идет химиотерапия, человеку присваивают стопроцентную инвалидность со множеством льгот. Пособие такое-сякое, бесплатная парковка, бесплатные лекарства (любые, входящие в список Министерства здравоохранения, очень, кстати, обширный). Даже не берут налоги. Если человек, предположим, частный предприниматель. И еще множество разных, как это принято нынче говорить, «плюшек». Которые я бы охотно поменял на отсутствие болезни, но, раз уж случилось…

Родители известием о моей болезни были, конечно, совершенно шокированы. Прибавьте к этому, что они оба врачи, с 35-летним на тот момент клиническим стажем, навидавшиеся всякого и хорошо понимавшие, что такое саркома. Мама поначалу впала в депрессию, а папа, как человек психологически более устойчивый, этим состояниям не подверженный и очень активный, начал изучать вопрос лечения в Москве. Так мне поначалу и заявил: «Бросай все, приезжай, будем тебя лечить здесь». Даже для Москвы он обладал неплохими связями, работал в крупной больнице и медицинские проблемы решал щелчком пальцев. Но тут я проявил твердость и решительно отказался. Впоследствии отец, хорошо изучивший вопрос, правоту мою лишь подтвердил. Онкология в России неважная, и лечиться там очень дорого. Да еще без всяких гарантий, насколько в этой теме вообще возможны гарантии. Лежа в больнице, наслушался я таких историй про российскую медицину, что волосы вставали дыбом. Парочку из них приведу позже.

Сын наш, Сергей-младший, по малолетству, ему было всего три года, когда все началось, ужаса ситуации не понимал. И это было хорошо. Нет, он, разумеется, видел, что происходят какие-то странные события. Папа периодически куда-то исчезает на несколько дней, а, вернувшись, какое-то время не может встать с кровати. Да и выглядит странно, лысый и весь белый. Залюбленный и зацелованный, любимец всей семьи, он, конечно, обижался, что времени ему стали уделять сильно поменьше, чем раньше. Но, в целом, вел себя прекрасно и особых хлопот не доставлял. За исключением одной. В тот год, когда у меня обнаружили опухоль, в том же сентябре, он пошел в детский сад. И, как всякий нормальный ребенок, до трех лет просидевший дома и ни разу даже не температуривший, начал болеть всеми возможными детскими болезнями. И соответственно носить их домой, папе после химиотерапии. Один вирус сменял другой, ангина следовала за отитом, гайморит перемежался с пневмонией – и я регулярно попадал в реанимацию с осложнениями на эти заразы, которых в обычной жизни бы даже не заметил.

Вообще, огромное количество людей откликнулось на нашу беду. Самыми разными способами. Одни предлагали деньги (мы отказались), другие собирали в российской глухомани целебные дикоросы («вот, читали, что сушеная брусника хорошо помогает от рака») и присылали нам. Кто-то сидел с ребенком и даже забирал его к себе ночевать, кто-то подвозил по рабочим делам (иногда после очередного курса я пару дней не мог сесть за руль). Оказалось, что нас окружает великое множество друзей и просто хороших людей, готовых помогать. Просто так, бескорыстно и даже безо всяких просьб с нашей стороны.

Крестная нашего сына Лера, живущая в Санкт-Петербурге, вместо запланированного отпуска в Европе, примчалась к нам. Сидела с ребенком, готовила еду, убирала дом, короче, взяла на себя часть обязанностей, которые я выполнять не мог большую часть времени, а у Алены для них этого самого времени просто физически не было.

Есть такое выражение: Господь дает испытания по силам. Я в него не верю. Потому что нет таких сил, чтобы пройти то, что пережила Алена. Она буквально вынесла на руках меня из болезни. И об этом я расскажу подробнее. Так будет яснее, как важен в такой ситуации человек рядом с тобой, который готов пожертвовать всем ради тебя. Особенно в такой ситуации, в какой очутился я.

Ее стандартный день во время моей госпитализации выглядел так:

К 6.00 на работу. Она вела утренние эфиры на русскоязычном радио. Потом домой, ребенка надо отвести в сад. Это при условии, что он не болеет, иначе все сильно осложнялось. Потом приготовить еду и ко мне в больницу, напомню, что больничную пищу я есть не мог в принципе. Пару часов со мной, если получится – поспать в палате. Потом на мою работу в бюро «Вестей», монтировать сюжеты вместо меня. Потом домой, забирать Серегу-младшего из сада, снова готовить еду, вечером опять ко мне, иначе останусь без ужина. Снова домой. Жили мы в Модиине, а больница в Иерусалиме. Туда-обратно 60 километров. Дома быстро сделать какие-то домашние дела, упасть спать – и утром все повторялось. Это, если не было внезапных ночных (вечерних) монтажей, а они случались довольно часто. И так два дня (на коротком курсе), пять дней – на длинном. Обычно, к концу длинного ее уже шатало. Но она держалась и никогда я не услышал от нее ни одного слова жалобы.

Беременность протекала тяжело. Повезло, что не случилось никаких осложнений или (не дай бог!) необходимости сохранения. Но весь первый триместр ее мучил сильнейший токсикоз, постоянно тошнило и рвало, не было сил, но моя миниатюрная и хрупкая жена казалась сделанной из какой-то закаленной стали. Это уже потом я понял, что она совсем не из стали, что ей было невероятно, немыслимо трудно. Но тогда я этого осознать не мог. Я вообще плохо что-то осознавал. Держался как мог и считал дни, сколько еще осталось.

Эти бесконечные разъезды, а в день она наматывала иногда по 300 километров, в конце концов, подвели под монастырь. В один из дней, опаздывая на одну из работ, она здорово превысила скорость в Иерусалиме и ее остановила полиция. Превышение было на 40 км/ч от разрешенного, более чем серьезно. За такое права обычно отбирают на месте на месяц, потом суд, лишение, штрафы. В нашем случае лишение прав, даже на пару дней, означало неминуемую катастрофу. Молодой страж порядка усадил Алену к себе в машину, отобрал права и начал заполнять протокол, начав процесс с обычного в таких случаях вопроса: куда торопимся? Вместо ответа Алена разрыдалась и, судя по всему, настолько искренне, что полицейский отложил ручку, бумаги и спросил: «Почему ты плачешь?»

Она ему все и вывалила. Про мужа, который валяется в больнице с онкологией, про две работы, свою и его, про больного ребенка (а Сергей-джуниор как раз приволок из садика очередной вирус) и про свое состояние. Беременна, устала смертельно, а еще работать и к мужу вечером. Надо сказать, что израильская полиция отсутствием человеколюбия, в принципе, не страдает. Но тут патрульный вообще повел себя в высшей степени гуманно.

Во-первых, вернул права. Объяснил, что, конечно, нарушает правила, но, учитывая обстоятельства, а он, по его словам, рассказу верит, отбирать их ни в коем случае нельзя.

Во-вторых, весь Аленин сбивчивый рассказ записал в протокол дословно. Сказал даже, что если будет суд, он готов свидетельствовать в ее пользу. Посетовал, что, раз он уже начал заполнять протокол, то порвать и выбросить его не может, но советует найти хорошего адвоката и, глядишь, все обойдется.

Адвокат Игаль, матерый волчара, съевший собаку на всяких дорожных делах, принял нас в своем офисе в небоскребе в центре Тель-Авива. Его нам подсуропили друзья, накануне, с его же помощью, избежавшие лишения прав за подобное нарушение. Выслушал он про наши злоключения со скучающим видом, полистал бумаги и, обращаясь к Алене, выразился в том духе, что ты, мол, занимайся здоровьем мужа, а я займусь твоими правами. Потом, содрав с нас кучу денег, вырулил дело так, что из-за нарушений в составлении протокола лишения не будет, но, поскольку в протоколе записано признание в нарушении (да, превысила, торопилась на работу), придется заплатить штраф. Который, кстати, был на порядок меньше его гонорара. Такие вот чудеса правосудия. Короче, права Алене оставили, штраф и услуги адвоката мы оплатили, и все пошло своим чередом дальше.

Или вот: приходим мы в Министерство транспорта оформить какие-то бумаги, касающиеся машины. Идет прием, множество народу, машина выплевывает талончик с номером 652, а на данный момент обслуживают номер 385. И сидеть бы нам там до вечера. Но я вошел в помещение на костылях, Алена с выпирающим из-под платья животом и коляской, в которой сидит малолетний сын. Всю эту картину маслом видит охранник и сразу подходит к нам, мол, чего пришли. Объясняем, вот такая-то надобность. Он отводит нас в сторону и уходит. Возвращается с начальником этого отделения. Тот даже ничего не стал спрашивать, выглядели мы, по меткому выражению моей жены, как «социально незащищенные слои населения вместе взятые, кроме пенсионеров». Просто пошел на свободную стойку, включил компьютер и за пять минут решил наш вопрос.

Глава информационной службы украинского телеканала «Интер», с которым я вовсю сотрудничал, Лариса Горская, узнав о моем диагнозе, сказала: «Блин». И велела продолжать, хотя я предупредил, что в профессиональном смысле от меня особого толку, наверное, не будет.

– От тебя? – удивилась она. – Не валяй дурака. Работай, как работал.

Потом целый год украинский зритель видел меня в обличии вампира – лысый, белого цвета и периодически шатался в кадре. Но никто из начальства, редакторов и коллег слова мне не сказал. А вот на другом канале из Казахстана заявили, что пока сотрудничество прекратят – мол, поправишься, милости просим. Я поправился (забегая вперед), но больше с ними никогда не работал.

Четвертый курс я перенес уже плохо, гораздо хуже, чем предыдущий. Сильно тошнило, была какая-то невероятная слабость, меня буквально шатало ветром. Однажды пришлось снимать в сильный хамсин (это такой горячий ветер, частое явление в наших краях), температура под 40, дышать нечем и воздух сухой, как из доменной печи. Было как раз схождение Благодатного огня в Иерусалиме. Внутрь храма я, конечно, не пошел. Попробуй в моем состоянии выстоять на ногах 9 часов, пока чудо случится. Поэтому снимал я снаружи, пока мой шеф – Пашков парился внутри храма. Кое-как добрел до Яффских ворот, вскинул тяжеленную (ощущение было, что весит она раза в три больше, чем на самом деле) камеру на плечо, как в глазах потемнело, все вокруг поплыло и я не грохнулся только потому, что стоявший рядом паломник – здоровенный бородатый мужик с крестом на пузе, схватил меня за шиворот. Я немного отсиделся, попил холодной воды и, кое-как утвердившись на ногах, пошел работать.

Но я, несмотря на на что, держался, понимая, что впереди операция, а потом вторая часть химиотерапии. Как-то раз, прогуливаясь по больничному дворику, встретил Сухера. Тот оглядел меня скептически, потрепал по плечу и сказал, что после этого курса даст мне месяц отдохнуть и потом прооперирует. Опухоль надо удалить. Я кое-как продержался положенные пять дней и ночей и отправился домой.

Через несколько дней мы пошли с Аленой на контрольное УЗИ и узнали, что у нас будет девочка.

#ИСТОРИЯРАК

Екатерина Сахарова, г. Москва

Все началось в 2008 году, мне было 27 лет. У меня приключился развод с тогдашним моим мужем и это, я считаю, и стало триггером. Сначала появилась рана на спине, потом там выскочила родинка. Ее удалили, взяли гистологию и сказали, что это злокачественная меланома. Российские врачи сказали, что ничего особо не требуется, только наблюдаться. Гистология и осмотр показали, что все в порядке, опухоль удалили, края чистые.

Беда наших врачей в том, что они не говорят – хорошо бы делать это или вот это. Они вообще мало разговаривают с пациентами. Хотя один онколог сказал мне, что есть приличная вероятность рецидива. Но мы тогда его не услышали, и я сейчас об этом жалею. Мне тогда запретили беременеть, мол, надо подождать несколько лет. Наверное, можно было бы родить, а сейчас детей нет, и уже вряд ли будут.

А я как раз жила уже со своим нынешним мужем. Он моложе меня на пять лет. Я пришла к нему зареванная, мол, не будет у нас детей. Но он сказал – ничего страшного, главное, что ты здорова, а насчет детей еще подумаем. Он все знал: и диагноз, и перспективы, но не ушел, не бросил меня, несмотря даже на разницу в возрасте, и это очень сильно меня вдохновило. И мы после этого прожили с ним шесть лет, пока у меня в паху не появился узел. Мы к тому времени очень много работали, вели активную жизнь – спорт, путешествия и все такое. Почти не отдыхали, только в непродолжительных поездках. Это тоже повлияло, наверное.

В какой-то момент я обнаружила у себя в паху узел, величиной с куриное яйцо. В онкоцентре врач посмотрел и сказал, что ничего страшного. Но я, а кое-какой опыт уже имелся, настояла на проверках, попросила сделать хотя бы УЗИ. Доктор как-то нехотя согласился. А врач-узист посмотрела и сразу сказала: болезнь вернулась. Нашли еще метастазы за брюшиной, выше в лимфоузлах. Посовещавшись, они пришли к выводу, что это все неоперабельно. Доктор, к которому нас отправили после всех проверок, сказал искать два с половиной миллиона рублей. Дескать, есть препарат, он новый, еще даже не зарегистрирован в России, он вам поможет. Для нас тогда это были просто гигантские деньги. Был момент какого-то отчаяния и непонимания того, что делать. Но один из наших друзей, который нам активно помогал, сказал – вам нужно в Израиль. И мы поехали.

Странно, но у меня не было ощущения, что я могу умереть. Я эту поездку воспринимала как отпуск. Я отдыхаю в теплых краях, ну еще и обследуюсь заодно. Это, видимо, была своего рода защита – я пыталась оградить всех и себя от мысли, что это может плохо кончиться.

В Израиль я прилетела в уже очень плохом состоянии. Не могла ни есть, ни пить, даже ходить толком не получалось. Рвало и было очень дурно.

Израильские врачи сразу сказали – что можно лечиться и нужно оперироваться. Но сразу на операцию не взяли, потому что нужно было снизить активность опухоли. Поэтому сначала мне прописали курс того самого препарата, который в России не был зарегистрирован, а в Израиле уже вовсю применялся. Я купила лекарство и после первой же дозы на следующий день почувствовала себя абсолютно другим человеком. Вот вчера стоять не могла, а сегодня хожу, гуляю, ем. Как только курс закончился, меня опять пригласили в Израиль и взяли на операцию.

Израильская медицина устроена совершенно по-другому. Разница драматическая: и дело не только в технологиях, они сейчас при желании доступны всем. Дело в отношении к пациенту. Сначала замечаешь мелочи – в больницах не надо надевать бахилы, в отделение может прийти кто угодно, моя мама со мной практически жила в палате. Но главное – они с тобой все время разговаривают. Мой хирург, такой забавный персонаж, приехал на встречу на «Харлее» и был похож на героя байкерских фильмов. Он мне час объяснял, в чем будет заключаться операция, с мельчайшими подробностями. Рисовал схему. И так везде – онколог, например, свои заключения начинал словами: «Моя прекрасная пациентка Катя…» и дальше диагнозы, протоколы и все формальности. Из этих мелочей складывается настроение, а настроение – это половина успеха в таких историях. А еще это вызывает сильнейшее доверие к тому, что делает врач, а это тоже очень важно. Вот врач сидит и говорит: будем делать то-то и то-то, у этого такие-то возможные или обязательные последствия. И потом эти самые последствия уже не становятся неприятной неожиданностью. А еще израильские доктора ничего не запрещают – у них философия такая: если можешь, состояние позволяет – делай.

Как-то, уже в Москве, я пришла просить у доктора рецепт на лекарства. Для того чтобы получать эти препараты, там сложная процедура, комиссии-консилиумы. И когда она с ходу мне отказала, я начала настаивать. Она посмотрела в мою карту и сказала: «Ты живешь уже 10 лет, не гневи Бога». Я изумилась сначала, как же так – она упрекает меня тем, что я живу. Поэтому, я с ней быстро попрощалась.

На Святой земле со мной начали происходить всякие чудеса. Например: когда мы были в Храме гроба Господня, человек, который нас сопровождал, подошел к греческим священникам и попросил: «Вот девочка, она болеет сильно, помогите». Они меня завели в кувуклию и читали надо мной молитвы. И оттуда я вышла с осознанием того, что буду жить. Как пальцами кто-то щелкнул. Были сомнения, страхи, но тут все рассеялось.

После операции довольно долго меня преследовали сильнейшие боли, врачам пришлось удалить много узлов и разрезать меня вдоль и поперек. Сначала было очень тяжело, потом подобрали правильную комбинацию обезболивающих и стало легче.

Потом началась таргетная терапия. Это совершенно новый вид лечения, в России он почти не используется, а в Израиле его применяют довольно активно. Все было хорошо. И через три года я сказала: «Давайте отменять лекарства, я хочу родить». Но моя онколог всячески тянула время. Она так и говорила: «Мы тянем время, Катя, ждем, что появится какое-нибудь лекарство». Я сердилась, обижалась, это потом я поняла, как она была права. К исходу четвертого года мне отменили таблетки. И через три месяца болезнь вернулась. Оказалась, что «таргетка» ее успешно сдерживала.

Я очень верила в силу своего иммунитета, думала, что он поборет рак, но ничего не получилось. Мне назначили другой вариант лечения, иммунную терапию. Это совсем новый метод, настоящий прорыв. Лекарства купили в Израиле, а капалась я в Москве. Моя свекровь медработник – и она ставила мне капельницы дома. Это важно – быть дома, а не в больнице. Банальность, что «стены помогают», но это так, на себе проверила. Но у иммунной терапии оказалось много побочных явлений – щитовидка не работает, еда не усваивается. Без креона я есть не могу. И начался сильнейший ревматоидный артрит – ограничения подвижности и сильные боли пришли ко мне в первый раз. Вот для меня артрит был страшнее, чем рак. Для человека активного и подвижного – это было ужасно, он меня буквально обездвижил. Болели колени, локти, бедра. День начинался после дикой дозы стероидов. И только к обеду я могла двигаться.

Но с артритом мы почти справились. Израильский врач помог подобрать терапию. Самое страшное, что здесь я его получить не могу. Из-за его стоимости в России препарат не дают, хотя он есть в списке жизненно важных. Но я прошу, поскольку знаю, что он есть, и понимаю, что его другим людям даже не предлагают. И я осознаю, насколько мне повезло.

После долго перерыва я смогла встать на сноуборд. Это для меня было невероятно важно. Сначала мы просто слетали в горы, муж катался, а я просто гуляла. У меня, на фоне одного из лекарств, развилась сильнейшая фоточувствительность, и бродить приходилось буквально, как космонавту (закутавшись с ног до головы). На открытых участках кожи ожоги появлялись за 10 минут. Но я научилась с этим жить. Артрит мешал кататься, так я с утра напивалась таблеток и понемногу, потихоньку, осторожно, по два часа, но каталась. Это было невероятное ощущение свободы.

Я не боюсь говорить о своей болезни. Большинство моих друзей и близких постепенно поняли и приняли – не надо этого сторониться, не надо пугаться. Меня надо воспринимать вместе с моей болезнью, как часть меня, раз уж она есть. Не игнорировать ее и не отрицать. Родные не пытались посадить меня в клетку и оградить от внешнего мира. Я много общалась с психологом, и она убедила меня, что мне не надо задавать вопрос «За что?» Важно другое – «Зачем?» Что я могу изменить благодаря этому в себе и своей жизни? Какой урок я получила? Чем нужно дорожить, а чем можно спокойно пожертвовать. Мне один знакомый подарил деньги на шубу, а я потратила их (с его согласия, конечно) на поездку на парусную регату. Я научилась жить и получать удовольствие. Несмотря ни на что.

Глава без номера

(Очень короткая)

Если попросят коротко описать, что такое химиотерапия, скажу так: ТОШНИТ НЕВЫНОСИМО. 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Это ощущение изматывает сильнее, чем любая, самая тяжелая физическая работа. Справиться с ним почти невозможно, лекарства помогают плохо, а побочные эффекты от них еще хуже. Потом нашлось средство, но об этом позже. И еще один совет: никогда, вот НИКОГДА, не читайте аннотации к лекарствам. Я пару раз по глупости пробовал, вышло только хуже. В одной из инструкций к препарату от тошноты я насчитал 58 возможных побочных эффектов, противопоказаний и осложнений. Половину я нашел у себя сразу, еще половину почувствовал после приема первой же капсулы.

Глава четвертая

Сложности

«…состояние ухудшалось с каждой минутой, температура зашкаливала, к вечеру не было сил уже даже бояться. В отделении сразу подключили к капельнице и начали вливать в меня лошадиные дозы антибиотиков. Это не тот антибиотик, который в таблетках дают при банальной ангине. Это лекарство резерва, которым спасают жизнь. По воздействию на организм оно не намного лучше химиотерапии, поэтому всю ночь меня рвало, что тоже, как сами понимаете, сил не добавляло…»

Эту главу следовало скорее назвать, не «сложности», а «осложнения», но уж больно неприятные воспоминания связаны у меня с этим термином.

Тут, наверное, надо немного про перспективы. Весь процесс лечения выглядит не сказать чтобы очень уж сложным. Химия – операция – химия. Ну, неприятно, конечно, но не смертельно. Весь протокол – 11 месяцев. Делов-то. Тем более что не надо лежать в больнице все это время. Откапался и пошел домой. Но когда появляются осложнения, а они появляются ВСЕГДА, то все это становится куда более мучительным, долгим, но главное – неопределенным. Именно они и делают перспективы выздоровления более чем туманными.

Доктор Рамо, рассказывая об ограничениях во время терапии, объяснила:

– Есть основные принципы, придерживаясь которых, сможешь избежать неприятностей. Никаких купаний в море или бассейнах, никаких походов в кино или театры и вообще, – говорила она, – держись от людей подальше первые несколько дней после «химии». Все они для тебя будут опасны из-за бактерий и вирусов, которые обычный иммунитет легко сдерживает в 99.9 процентах случаев. Проблема одна – эти несколько дней у тебя не будет иммунитета. Совсем.

Я этим правилом постоянно пренебрегал, отчего регулярно оказывался в реанимации.

Хуже всего было обходиться без моря. Точнее, без морей. Вот же они, рядом. Средиземное, с его немыслимой для бывшего жителя Дальнего Востока температурой воды плюс 30 по шесть месяцев в году. Это странное и в то же время волшебное ощущение, когда заходишь в него и не чувствуешь разницы между водой и воздухом. Красное: круглый год плюс 24–25, купайся хоть в июле, хоть в январе. Коралловые рифы Эйлата и Табе, рыбы каких-то сумасшедших цветов. Мертвое: вода как глицерин, всегда теплая и спокойная, как зеркало. Лежишь на ней, как на матрасе, и смотришь на старючие горы Иудейской пустыни. А над головой носятся израильские истребители, оглашая окрестности ревом двигателей. У них там самая полетная зона. Сплошной курорт, куда ни глянь, но мне этот курорт запретили. И это, пожалуй, единственный запрет, который я соблюдал.

При каждой выписке медики пятьсот раз повторяли: «Малейшие признаки жара, простуды, кашель, да хоть банальные сопли, бегом в больницу». Первое осложнение приключилось после второго курса. Скорее всего, Серега-младший приволок из садика какой-то вирус. Утром я пару раз чихнул, к обеду нос заложило напрочь и начала подниматься температура. Я навестил доктора Женю, тот выписал мне антибиотики, велел их немедленно принимать и срочно двигать в приемный покой. Там меня осмотрел врач, взял анализ крови, но после первых курсов иммунитет восстанавливался относительно быстро, и меня отпустили восвояси, предписав продолжать антибиотики. Все обошлось, и я расслабился, решив, что пресловутые «осложнения» не такая уж и страшная вещь. Впоследствии выяснилось, как жестоко я ошибался.

Совет «держаться от людей подальше», как оказалось, был вовсе не фигурой речи. Для тех, кому он, не дай бог, понадобится, могу сказать: КАК МОЖНО ДАЛЬШЕ. Без излишней необходимости не надо даже выходить из дома. А про всякие вечеринки и посиделки с друзьями-родственниками надо забыть. В буквальном смысле. Как ни затерто звучит, но лучше пусть они обидятся на живого, чем потом будут скорбеть на похоронах. Про похороны я тоже вовсе не преувеличиваю. Вот вам пример.

Мой шеф и друг Сережа Пашков решил переехать – из Иерусалима в Тель-Авив. Обычное дело, в Израиле люди вообще постоянно переезжают с места на место, благо страна крохотная. Офис нашего корпункта располагался у него дома, и я, как раз выйдя из больницы (с окончания очередного захода прошло три дня), решил помочь с переездом. Среди моих обязанностей было отвечать за оборудование: монтажка, камеры, всякие приспособления. Чтобы ничего не потерялось, я сам все разобрал, упаковал, перевез на новый адрес и там собрал. Отсоединяя провода, поцарапал палец. Ранка была пару миллиметров, в обычной жизни я бы такую не заметил. Даже кровь не выступила. Да и работал я, прямо скажем, не в тифозном бараке, потому и не встревожился. А зря. Управились мы за день. Утром начали, а вечером, часов в пять, проверив, что все собрано и работает, я поехал домой. Только вышел к машине на улицу, как, несмотря на жару, меня затряс озноб. Я, а печальный опыт уже имелся, сразу сообразил, что к чему. Позвонил жене и попросил собрать сумку. Доехал я еще нормально, только била дрожь всю дорогу. Из дома ехал уже на такси и чувствовал себя намного хуже. До приемного покоя дошел еще своими ногами и сразу обратился к дежурному врачу. Тот поначалу от меня отмахнулся, у них в приемных покоях вечная запарка и куча народу. Но услышав от меня «химиотерапия», сразу подобрался, усадил меня отдельно от всех и вызвал из онкологии дежурного ординатора. Доктор Фарес, отучившийся в России, русским владел неплохо, потому меня по-русски и поприветствовал.

– Хреново тебье? – участливо спросил он, глядя на меня.

Слово это как нельзя точно определяло мое состояние. Если, как я уже говорил, до приемного покоя я дошел своими ногами, то в палату меня везли уже на каталке. Состояние ухудшалось с каждой минутой, температура зашкаливала, к вечеру не было сил уже даже бояться. В отделении сразу подключили к капельнице и начали вливать в меня лошадиные дозы антибиотиков. Это не тот антибиотик, который в таблетках дают при банальной ангине. Это лекарство резерва, которым спасают жизнь. По воздействию на организм оно не намного лучше химиотерапии, поэтому всю ночь меня рвало, что тоже, как сами понимаете, сил не добавляло. К утру поцарапанный палец распух и посинел, перепуганные онкологи вызвали для консультации хирургов. Каждые несколько часов у меня брали кровь на анализ, но чертовы нейтрофилы никак не желали подниматься и в меня продолжали лить и лить антибиотики. Первые два дня прошли в каком-то бреду: что было, помню плохо. Встревоженная Алена звонила каждые полчаса, но говорил я бессвязно, что пугало ее еще больше. На третий день показатели иммунитета понемногу поползли вверх, нарыв на пальце вскрылся, и врачи стали смотреть на меня более оптимистично. Стало ясно, что я проскочил. Но отпустили меня домой только через пять дней.

Или вот такой случай: пригласили друзья на вечеринку по случаю дня рождения их дочери. Мы сдуру поперлись. Посреди именин виновница торжества вдруг побледнела, начала блевать и выдала высокую температуру. Обычный кишечный вирус, которые в изобилии гуляют зимой по Израилю. Мы, конечно, сразу сбежали, но печальных последствий, увы, избежать не удалось. Переболели все. Но, если жена и дети болели по одному дню с теми же симптомами – рвота, понос, температура, и выздоровели без всяких лекарств, то я угодил под капельницу и провалялся в реанимации четыре дня. И это было через пять дней после окончания очередного курса. С каждым следующим, как заметил я, выбираться из этих состояний становилось все тяжелее.

Впрочем, эти осложнения были глобальные. А еще случалось множество мелких, тоже сильно отравлявших жизнь. Вот типичная цепочка: дают «химию», начинает сильно тошнить. От тошноты дают лекарство, от него начинается жуткий запор, дают лекарства от запора. Из-за запора начинается геморрой (я предупреждал, что будут неприятные подробности). От него дают препарат, который вызывает сильную головную боль, от головной боли получаешь таблетки, которые вызывают изжогу, от изжоги дают какую-то дрянь, от которой тошнит еще сильнее. И так далее. По утрам я тоскливо смотрел на стаканчик, который приносила медсестра и в котором раз от разу становилось все больше таблеток и капсул.

У себя в городе в аптеке я стал «знаменитостью».

– Опять этот парень пришел, Ривка, который на «химии»…

Меня пускали без очереди (это закон), лекарства выдавали бесплатно (потому что онкологический больной), все очень сочувствовали и старались угодить.

Очень неприятным последствием химии стала банальная… икота. Это один из препаратов, кажется, «винкристин», дает такой эффект: раздражает блуждающий нерв, который начинает бессистемно дергать диафрагму. От икоты тоже дают таблетки, и тоже не самые полезные. Впрочем, тут как раз нашелся отличный способ. Один из медбратьев, давно трудившийся в онкологии, принес мне как-то фруктовое мороженое «Арктик» – этакий лед с разными вкусами. Оказалось, что такое элементарное средство отлично работает, замораживает раздраженный нерв и помогает куда лучше лекарств. Я спросил его, почему «Арктик» не применяют широко. Он рассказал, что на какой-то конференции предложил этот способ, но его обсмеяли и повергли обструкции.

– У фармкомпаний свой интерес, – объяснил он, – а таблетки стоят куда дороже мороженого.

Так что теперь он, на свой страх и риск, предлагает это средство больным.

А еще на одном из курсов меня шарахнула аллергия. Даже помню день и час, когда это случилось. Отойдя от очередной терапии, поехал я с семейством в кибуц на Мертвом море. Нет, не купаться, нельзя же, а немного передохнуть и отвлечься. Сидели мы с Аленой у нашего домика, пили кофе. Сделав очередной глоток, я почувствовал в горле странное першение, списав это на осадок в напитке. Но оно не проходило, я весь день прокашлял, как чахоточный, потом начал чихать. В том кибуце есть прекрасный дендрарий, вот на какое-то растение у меня, вероятно, и пошла реакция. И все бы ничего, но из-за проклятой тошноты кашлять было сплошным мучением.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Врачи предупреждают, что последствия от «химии» могут быть самые разные и весьма неожиданные. Есть такие, которые будут обязательно – та же тошнота, например. А есть вещи, которые ослабленный отравой организм начинает выдавать неожиданно оттуда, откуда не ждешь. Как моя аллергия, которой у меня сроду не было. Кстати, после окончания лечения она прошла бесследно. Есть, например, такая теория, что пробиотики, для обычных людей очень полезные, организму, ослабленному химиотерапией, могут нанести гораздо больше вреда, чем пользы. Потому что при полном отсутствии иммунитета, даже полезные бактерии начинают в нем размножаться с неконтролируемой скоростью. Теория эта клиническими испытаниями, насколько я знаю, не подтверждена, но проводить их на себе я не стал и от приема пробиотиков отказался по совету врачей.

Или вот, отойдя от «химии», как-то раз поехали мы в кафе и я там, контуженный больничной едой, сожрал стейк. Ослабленный ядами желудок такой щедрости не выдержал и пришлось остановиться посреди дороги домой.

Мы с Аленой как-то посчитали, вышло, что один залет в реанимацию приходился, в среднем, на две госпитализации, что сильно увеличило время моего пребывания в больнице. Впрочем, первая часть химиотерапии завершилась относительно быстро. Четыре курса за 12 недель. После четвертого доктор Рамо пригласила меня к себе и объявила, что передает меня Сухеру. Настало время хирургов.

#ИСТОРИИРАК

Владислава Фичковская, волонтер, Израиль

Меня лично онкология не коснулась. Повезло, наверное. Но я решила посвятить себя помощи детям, страдающим от рака. Это произошло не сразу.

У меня была обычная жизнь. Обеспеченная семья, которая переехала в Израиль, собственный бизнес, вполне успешный. Но однажды со мной произошла история, совершенно изменившая мою жизнь и мои взгляды.

Три года назад я решила в своем родном городе Каменец-Подольский провести благотворительную ярмарку. Даже не знаю, что меня на это тогда побудило. Я отправила туда косметическую продукцию, а все доходы от продажи хотела передать на благотворительность. С одним условием: чтобы эти деньги пошли какому-нибудь ребенку, который борется с раком. Мы все организовали, договорились с местными журналистами, все прошло на ура! Насобирали не очень большую сумму, чуть больше тысячи долларов, но для Украины это хорошие деньги. Городской совет подобрал семью, которая очень нуждалась в помощи. Они очень долго боролись за жизнь своей дочери Вики. Ей было 10 лет. Мама ее на протяжении четырех лет пыталась ее спасти, у ребенка была саркома 4-й стадии. Им очень нужны были деньги, мама воспитывала ребенка сама. Отец там ушел, как только узнал о болезни дочери. Я начала с ними общаться. Сначала дистанционно. Передавала им посылки, поддерживала морально. Я вообще не понимала, как это работает, как лечат, как можно помочь. Просто чувствовала, что могу что-то сделать. И решила, что помогу им приехать в Израиль. Но тогда это было невозможно – у семьи не было денег, вот совсем не было. Я обращалась в разные фонды, благотворительные организации, просила, убеждала, рассказывала о Вике. Искала в интернете, звонила. Мне казалось, что я просто заражу всех своим энтузиазмом, что все вокруг должны проникнуться этой историей и помочь. Нарвалась на каких-то мошенников, которые сказали, что за 50 тысяч долларов вылечат девочку. Это потом я узнала, что лечение стоит минимум в 10 раз больше. А тогда мне показалось, что сумма вполне подъемная и можно ее собрать. Хотела даже продать свою машину. Но мне повезло, если так можно выразиться. Я встретилась с людьми, которые сказали, что этого точно не хватит. Надо намного больше. А те, кто предлагает такое лечение за такие деньги, скорее всего, даже не будут этим заниматься.

У меня было ощущение, что я бьюсь в какую-то стену. Но я не сдавалась и постоянно пыталась организовать приезд Вики в Израиль. Она была уже в тяжелом состоянии, пошли метастазы. Но знала, что я есть; я пытаюсь что-то сделать, собрать деньги. Это, наверное, тоже давало ей силы бороться. У нее была мечта увидеть Буковель (горный курорт в украинских Карпатах). Они туда поехали, прекрасно провели время и это тоже, видимо, внушило ей надежду, что она попадет в Израиль, что я ей помогу. Потом ее состояние резко ухудшилось, ее забрали в больницу, у нее начался резкий рецидив. Уже был готов паспорт, и я почти договорилась с клиникой, которая могла бы начать лечение в долг. Но в таком состоянии ее нельзя было везти. Мы ждали, что девочке станет лучше, и тогда мы ее заберем. Я ни о чем не могла думать, ничем заниматься, только привезти Вику в Израиль, а здесь все получится, мы справимся, и ей помогут. Мы обе верили в то, что это случится. Но ей становилось все хуже и хуже. Отказывали почки. Я все время говорила с ней по телефону. Мне показалось, что она уже не верит в то, что выживет. Она была очень сильная. Ей восхищались врачи, она поддерживала других детей в отделении, она как будто излучала эту силу, я это прямо чувствовала. Потом она умерла. Я не смогла ей помочь. У меня опустились руки, началась депрессия, пару месяцев не могла вообще ничего делать, даже шевелиться не хотела. Я не верила, впала в отрицание, не могла понять, за что мне это. Что я не так сделала или не сделала, чтобы помочь этому ребенку. Я дала ей надежду, она мне верила, а я не смогла. Это было ужасно.

Потом я справилась. Преодолела себя, свою депрессию и поняла, чем я буду заниматься. Организовала сообщество волонтеров, мы помогаем детям из бывшего СССР, которые приезжают в Израиль лечиться от рака. Организовываем им быт, привозим игрушки и продукты, возим по стране, пытаемся создать им ощущение дома и семьи. Это тоже важно, потому что они проходят через кромешный ад тяжелого лечения, еще и в другой стране. Это очень тяжело, такой я человек. Каждый день вижу эту боль, пропускаю через себя, тяжело не только эмоционально, но и физически. Иногда прихожу домой вечером и падаю. Но мне нравится то, что я делаю. Как бы это ни звучало, я воспринимаю то, что делаю, как миссию. А еще я очень многому учусь у них. Главное, учусь – жить. Здесь и сейчас, каждое мгновение, каждую секунду. Потому что они лучше других знают, как легко может оборваться жизнь и как ее нужно ценить.

Когда я оказалась в Украине, в Каменце-Подольском, то первое, что сделала – пришла на могилу Вики. Увидела ее фотографию, меня просто затрясло. Я вдруг поняла, что это она меня подвигла на то, чем я сейчас занимаюсь. У меня было чувство, что эта история произошла не случайно. Я тогда поняла, что у меня в жизни есть все, но нет ничего. Не было ощущения смысла. А теперь есть. Я понимаю, что случись это сейчас, я смогла бы ей помочь. Но знаю, что она смотрит на меня с небес и гордится мной.

Глава пятая

Самооценка

«…пришла медсестра, нацепив перчатку, взяла меня за самое то, и под возглас: „Три, два, один“ – катетер выдернула. Чувства мои были, что называется, противоречивые. Ни разу еще женщина не держала в руках мое хозяйство при таких странных обстоятельствах и ни разу это не заканчивалось такими болезненными ощущениями…»

ОТСТУПЛЕНИЕ: Есть такая теория, что самооценка врачей сильно зависит от «выздоравливаемости» их больных. Хотя это более-менее подходит к любой профессии, связанной с людьми. Отсюда простой вывод – самооценка онкологов – одна из самых низких, по понятным причинам. Впрочем, израильским онкологам как раз есть чем гордиться. Процент излечимости раковых больных здесь самый высокий в мире. И тем не менее, рак в Израиле на втором месте среди причин смертности. Другое дело – ортопеды. В этой области технологии шагнули настолько далеко, что сейчас почти нет такой проблемы, которую они не могли бы решить. Людей, после тяжелейших травм и при самых сложных патологиях, буквально собирают по частям. Даром что-ли российские спортсмены и фигуристы постоянно лечатся именно у израильских ортопедов.

Так что у профессора Сухера с самооценкой было все в порядке. Он вообще – кудесник. Точнее, мастер высокой квалификации, этакий сварщик шестого разряда. Ортопедия, на мой вкус, среди врачебных профессий, одна из самых не творческих. Там тяжелая работа, физически тяжелая. Пилить, сверлить, долбить. И цинизм прямо какой-то особенный. Один приятель-ортопед рассказывал, что любимым развлечением было после операции, когда фартук и руки по локоть в кровище, выйти в коридор, держа кусок отпиленной кости. Люди очень впечатлялись. А потом в копилку знаний об этой специальности добавил доктор Женя, который тоже учился на ортопеда.

– Я, – говорил он, – ненавидел людей, поэтому пошел учиться на ортопеда, чтобы на законных основаниях их калечить. А проучившись несколько месяцев и поближе познакомившись с яркими представителями профессии, простил человечество и перешел в рентгенологи.

К моменту моего прихода я уже очухался от четвертой «химии», даже начали расти волосы. Сухер обрадовался, осмотрел ногу. Назначил кучу проверок. Потом долго рисовал схему операции. Опухоль, тут мне повезло, была в голеностопе на малоберцовой кости. У человека в ноге от колена до щиколотки есть две кости больше– и малоберцовая. Первая – опорная, которая держит на себе вес. Вторая, менее важная, в районе голеностопа отвечает за ротационное движение стопы вверх-вниз. Вот в том месте, где она крепится к суставу, и поселилась у меня саркома. План Сухера был такой: часть кости с опухолью удалить, а чтобы стопа могла двигаться вверх-вниз, взять кусок кости из коленного сустава и переставить в голеностопный. Звучит несложно, но работа предстояла долгая, тяжелая и ювелирная.

Потратив примерно месяц, я прошел все проверки, явился к Сухеру на консультацию, которая была уже чистой формальностью. Он выдал мне направление, пожелал удачи и отпустил погулять пару недель. За это время я заказал очередь на операцию и оставшееся время предавался всяким развлечениям, походам в гости к друзьям и родственникам (иммунитет к тому времени восстановился, и это было безопасно), не забывая, правда, и про работу.

В больницу меня положили за день до назначенной операции, приказав плотно поесть вечером и больше к еде и воде не прикасаться. Собственно, в предоперационный день это было самое тяжёлое – бродишь по больнице и всюду натыкаешься на еду. Кто-то сидит жует в коридоре, кто-то ест прямо в палате на соседней койке, кому-то родственники натащили всякой снеди и отовсюду лезет реклама – от йогуртов и шоколадных батончиков до мороженой рыбы.

Наконец за мной пришли. Одели в больничную накидку, дали какую-то таблетку, от которой я мочился чуть не полчаса (откуда что взялось), уложили на каталку и отвезли в предоперационную. Там со мной долго беседовала анестезиолог Сабина. Предложила выбор: общий наркоз или местный. От перспективы проваляться несколько часов в сознании, пока в моей ноге будут ковыряться, я пришел в ужас и завопил:

– Конечно, общий!

Она пожала плечами, мол, хозяин-барин и пометила что-то в блокноте.

Пока проходили всякие формальности (тут подпиши, предупреждаем о рисках и все такое) я наблюдал, как Сухер беседует со своими подручными ординаторами.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Когда-то в России довелось мне обследоваться в Москве в Институте Бурденко. По просьбе первоканальского начальства принимало меня какое-то светило. Шел он по коридору, напоминая римского цезаря, в окружении свиты, которая делилась на несколько частей. Приближенные, полусогнувшись, рядом, врачи, рангом поменьше – чуть позади, а совсем поотстав, разная мелочь – интерны и студенты, которых к телу не допускали. В Израиле я увидел другое: здесь самый именитый и опытный профессор беседует даже с первокурсником, как с равным. Вот и Сухер что-то живо обсуждал с докторами, которые с профессиональной точки зрения не годились ему и в подметки. Но таковы особенности местного воспитания. Уважение к личности и чувство собственного достоинства выгодно отличают этот народ.

Наконец меня перевезли в операционную, я перелез на стол, меня пристегнули толстенными кожаными ремнями, как в пыточной. Энтузиазма мне это, конечно, не прибавило. Сразу вспомнил изречение одного знакомого доктора из России: «Хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается». Впрочем, на наркозе никто экономить не собирался. Анестезиолог взяла шприц и ввела жидкость в катетер. Мир закружился, что-то загудело, и последнее, что я услышал и почувствовал, как араб-медбрат, похлопав меня по животу, произнес на русском: «Спокойной ночьи!»

В Израиле, когда человека оперируют, его родственники или друзья могут ждать в специальной палате. Этакий зал ожидания в операционном блоке. Там можно выпить чай-кофе-воду, смотреть телевизор. На огромных мониторах отображается ход операций. Периодически медсестра по связям с общественностью выходит в зал, называет фамилию и рассказывает, как все проходит. Вот в таком зале коротали время Алена с моим отцом. Родители накануне прилетели из Москвы.

Надо, конечно, памятник поставить тому, кто придумал наркоз. Это уже потом задним умом я сообразил, что бы было, если бы я сдуру согласился на местную анестезию. То есть она, конечно, не совсем местная. Вводят эпидуральную анестезию, так что ниже пояса ничего не чувствуешь, дают какое-то снотворное и лежишь в полубессознательном состоянии. И тем не менее. Лежать и чувствовать, как в твоем теле копаются, что режут, сверлят, пилят (а операция, напомню была ортопедическая, то есть сродни работе столяра), удовольствие еще то. Спустя много лет мой папа пошел оперировать простату и согласился на эпидуральную анестезию. Его врач убедил, мол, операция несложная, тык трубочку, выковыриваем все, полчаса и свободен. Даже ничего и не заметишь. Но все пошло не по плану, пришлось делать дедовским способом, резать и лезть через живот. А кто-то умный наклонил на отцом монитор, где отображался ход операции. И папа всю эту историю наблюдал своими глазами в прямом, что называется, эфире. Как врачи копаются у него во внутренностях. Как меняют окровавленные тампоны, достают какие-то куски изнутри, короче, фильм ужасов, только с ним самим в главной роли.

Сознание возвращалось медленно, какими-то рывками. Сквозь мутную пелену прорывались звуки, запахи, чьи-то стоны (потом оказалось – мои). Ужасно хотелось пить, но выговорить это простое слово я никак не мог. Только мычал и скулил. Рядом на соседней кровати плакал от боли взрослый здоровый мужик. Потом что-то влажное коснулось моих губ, стало капельку полегче. Глаза я кое-как открыл, но зрение не фокусировалось, все расплывалось, превращаясь в набор каких-то странных цветных пятен. Кто-то мне что-то говорил знакомым голосом, но слов я не разбирал. Наконец, кое-как сфокусировав зрение, я разобрал, что надо мной стоит мой папа, который ватной палочкой смачивает мне губы.

– Пить! – прохрипел я.

– Нельзя, – ответил папа, продолжая свое занятие. – Терпи.

– Алена уехала на работу, – объяснил он. – Дождалась конца операции, убедилась, что все в порядке и убежала.

Кто когда-нибудь бывал под наркозом, помнит этот его странный эффект. Вот вроде только отключился, а уже через секунду приходишь в себя. Ничего удивительного, наркоз – это кома. Когда человека как будто выключают, а потом включают обратно. Как оказалось, операция шла ШЕСТЬ часов. Алена потом рассказала, что когда Сухер вышел из операционной, его буквально шатало. Это не шутки, в 65 лет шесть часов простоять у стола, да еще выполняя сложные ортопедические манипуляции. Не аппендицит вырезать. Все эти шесть часов она сидела в зале ожидания и не находила себе места. Но профессор, выйдя после операции, успокоил ее и отца, сказав, что все прошло успешно. Остальное зависит от организма.

В палате после операции я отходил примерно сутки. Жутко тошнило, нещадно рвало. Шестичасовой наркоз – это серьезно. Нога болела сильно, вся перебинтованная и завернутая в гипс, от задницы до пятки. Главная проблема была спать – я не могу заснуть на спине, только на боку. Но повернуться на бок не было никакой возможности.

И все бы ничего, но врачи-вредители вставили мне мочевыводящий катетер. Объяснили, что после долгого наркоза так положено, иначе будут проблемы с почками. Двое суток я терпел жуткие рези, каждая капля мочи проходила, как расплавленный металл. Наконец, через два дня, когда стало совершенно невмоготу это терпеть, я потребовал катетер снять. Дежурный врач осмотрел и разрешил это сделать, пришла медсестра, нацепила перчатку, взяла меня за самое то и под возглас: «Три, два, один» – катетер выдернула. Чувства мои были, что называется, противоречивые. Ни разу в жизни женщина не держала в руках мое хозяйство при таких странных обстоятельствах и ни разу это не заканчивалось такими болезненными ощущениями.

Отделение было переполнено, в палате лежали, кроме меня, еще четыре человека. От нечего делать я наблюдал за соседями, и наблюдения эти были любопытными.

Вот, например, увидел я, как мы прекрасно можем сосуществовать с арабами и конфликт наш существует по большей части в головах. Молодой араб Муса соседствовал с пожилым евреем Ицхаком. Они всю дорогу разговаривали, и как-то по ходу разговора выяснилось, что праздник Песах (очень важный для иудеев, который надо обязательно проводить в кругу семьи) Ицхак намерен провести в палате, потому что близких родственников у него нет (жена умерла, детей они не родили), а дальние не сильно рвутся с ним общаться. Муса ужасно возмутился по этому поводу, буквально силой выдрал у соседа номер его племянницы и полчаса орал на нее по телефону, стыдил. В итоге родственники забрали Ицхака домой, а парень ходил очень собой довольный.

На другой койке лежал дедушка, репатриант из Украины. С очень сильным неприятием всего израильского, особенно медицины. И лечат не так, и лекарства плохие, у врачей руки из жопы растут, и все в таком духе. По поводу врачей – оперировали его после перелома шейки бедра. Очень распространенная у стариков травма, на просторах бывшего СССР означающая практически смертный приговор. Потому что лишает их подвижности и, как следствие, приводит к быстрой смерти. В той же Украине в его возрасте, а было дедушке уже под 80, с таким диагнозом даже не взяли бы в больницу.

– Они мне на обед вареную курочку не предложили – возмущался он во время визита его сына, уже тоже довольно пожилого дядьки. На обед, кстати, был вполне сносный шницель.

– Ну, папа, – возражал сын. – дают что дают, никто не спрашивает.

– А надо спрашивать! – злобно заявил дед.

Поскольку вредный старикан ни бельмеса не соображал в иврите, я ему обычно переводил разговоры с персоналом.

– Позови эту (это он про медсестру), мне в туалет надо, – заявляет он как-то, без спасибо и пожалуйста. Я позвал. Пришла монументального вида эфиопка, я объяснил, что дедушка хочет по-большому. Та равнодушно кивнула, вышла и вернулась с уткой. Дедушку затрясло, он весь позеленел, потом покраснел, потом начал орать так, что в палату даже заглянул дежурный доктор.

– Я был секретарем парткома такого-то завода в Днепропетровске, – верещал он. – Ко мне люди на прием за неделю записывались, а она мне утку сует. Позовите главного врача.

Перевести словосочетание «секретарь парткома» на иврит я не сумел, но, как мог, объяснил медсестре, что вредный старичок был в Украине большим начальником и в утку ходить наотрез отказывается. Про главного врача я опустил. Сестра, с невозмутимым лицом выслушав все дедушкины камлания и последующий перевод, уточнила: «Так он хочет какать или нет»?

В итоге все закончилось спецоперацией, дедушку, под его возмущенные вопли, кантовали до туалета вчетвером со всей осторожностью и уважением. И здесь такое – в порядке вещей.

…На следующий день после операции заявился профессор со своими подручными. Они осторожно размотали многослойную повязку и моему взору предстал огромный разрез, от середины бедра и почти до пятки. Шов был стянут металлическими скобками, по типу тех, что используют в канцелярских степлерах. Собственно, сам операционный прибор выглядит примерно также, только крупнее и страшнее. Вид у раны, на мой вкус, был ужасающий, но Сухер поцокал языком, а его свита восхищенно загудела.

– Выглядит прекрасно, – вынес свой вердикт профессор и удалился, страшно собой довольный. Видимо, все действительно выглядело, как он сказал, потому что через три дня меня выписали, велев явиться снимать швы через две недели.

Дома я особо ничего делать не мог, опять эта треклятая мобильность, потому целыми днями валялся на диване, смотрел телевизор или читал ребенку книги. Алена по-прежнему перла на себе все хозяйство и две работы, свою и мою. Как назло на моей все становилось очень оживленно именно в те моменты, когда я лежал в больнице или не мог встать с кровати.

Через положенные две недели явились мы на снятие швов. Профессор, с удовлетворением осмотревший результаты своего труда, повыдергал скобки специальными кусачками и традиционно поцокал языком. Потом мне сделали так называемый легкий гипс, который можно мочить в воде. Это решило проблему, как минимум принятия душа, для чего приходилось сооружать сложный футляр из мешков для мусора и скотча. После чего Сухер пожелал мне удачи, велел явиться для осмотра через месяц и отправил к онкологам. Для продолжения.

#ИСТОРИИРАК

Валентина Абдулина (37 лет), Вашингтон, США

Я жила в Киеве, работала в проектной сфере. В 2014 году переехала в Штаты. Это потом, задним умом, я предположила, что стресс от переезда и стал тем самым триггером, спровоцировавшим болезнь. Но поначалу все было хорошо, прекрасно устроилась, нашла отличную работу. Еще перед приездом делала маммографию (одно из требований при иммиграции в США), все было чисто. В 2019 году появились небольшие проблемы со здоровьем, тут болит, там что-то беспокоит. И я пошла обследоваться. Снова сделали проверку. Результат объявили быстро – рак молочной железы второй стадии. Сразу предложили прооперировать – и я согласилась.

Физическая боль для меня не так страшна. Наверное, потому решиться на операцию мне было намного легче, чем на лечение. Я думала: удалил и забыл, как в той пословице про «с глаз долой, из сердца вон». Мне всегда казалось, что даже стадии потери я не проходила. Просто становилось легче с каждым новым днем. Единственное, что во всем этом стоит учитывать – обратного пути нет. Как и кнопки «стоп». Если на такой шаг идешь – нужно идти только до конца. Ни в коем случае нельзя позволить себе «застрять» в ходе процесса. «Застрять» – это начать ныть, хандрить, впасть в депрессию и тому подобное. Пройти и забыть. Поставить точку. Только так, на мой взгляд, можно смириться с решением об удалении груди. Я даже заказала браслет с датой операции и надписью «Я сделала это с любовью».

Грудь удалили полностью. Потом сказали, что нужна химиотерапия, но я отказалась. В этом был, наверное, какой-то страх, боязнь не справиться. Я боялась, что стану инвалидом, не смогу ходить лысая. Мне все чудился какой-то фильм ужасов, в котором я должна буду исполнить главную роль. Начала читать разные форумы онкологические, там истории одна страшнее другой. Мне как будто не хватало смелости начать – я все думала, что это очень смелые люди, которые борются с раком. В общем, я уперлась и лечиться не пошла.

Дальше все пошло очень быстро. На операции выяснилось, что рак продвинулся дальше, чем думали врачи, но в глубине души я надеялась, что лет пять у меня точно есть. Сначала вроде потянула мышцу в спортзале. Потом заболела спина. Я все это списывала на упорные тренировки после перерыва. Снизила нагрузки, но мне легче не становилось. Появился сильнейший кашель, от которого выворачивало наизнанку. Люди, когда слышали, переходили улицу. Лечебные сиропчики не помогали. Сначала решили – ковид. Но тест оказался негативный. Терапевт отправила на рентген. И тут оказалось, что у меня сломаны 5 ребер. Терапевт, конечно, сразу заподозрила домашнее насилие. Но я жила одна – и списать это на побои от несуществующего мужа не получилось. Отправили на КТ, и результат был удручающим. Поставили четвертую с метастазами в костях, легких и грудине. Это было в ноябре 2020-го.

Где-то в глубине души я, конечно, догадывалась, что все идет не так, как я хотела. Но признаться себе в этом не могла. Нет, я не жалела, что не пошла лечиться. Я просто знала, что рак никуда не делся. В этот раз я сразу объявила, что буду умирать. Громко и четко. Слава богу, в этот раз мама уже не настаивала на лечении. Попросила только, чтобы я все дела закончила в таком случае. Я так и поступила. И начала «сгорать». За неделю минус 5 кило. Такой себе тихий, но быстрый процесс. Только с кашлем и болями. Слетала к друзьям в Канзас, попросила помощи с собакой, подготовила бумаги, чтобы маме передали. В какой-то момент стало уже совсем легко. Я была готова просто все отпустить – вещи, дела, людей. Все. Это, наверное, как падать глубоко-глубоко на дно и не хвататься судорожно руками, а просто опускаться все ниже. И так я, видимо, достигла дна.

Момент, когда все изменилось, я помню, вот как вчера было. Был такой очень спокойный и тихий день. Я вышла на улицу – и вдруг начал падать снег. Я подняла голову, посмотрела в небо, и ко мне пришло решение – буду лечиться. И появилось ощущение невероятной свободы. Я вдруг поняла, что это не рак забирает у меня жизнь, а я сама ее ему отдаю. На следующий день пошла к врачу и сказала – буду лечиться. Но на моих условиях. Я хочу работать, заниматься спортом и вообще максимально сохранить привычный образ жизни. «Поэтому, – сказала я доктору, – расскажите, что это за лечение и подберите такой протокол, чтобы эти условия соблюсти». И врач со мной согласилась. Здесь вообще врачи такие – они не заставляют, а помогают.

Боль ушла с началом химиотерапии. С каждым вливанием становилось только легче.

Любопытная «побочка» была у стероидов, из-за нее я старалась быстрее от них избавиться. Они вызывали невероятное чувство голода, все время хотелось есть – побольше и все подряд. Был бешеный прилив энергии. Я могла 4 часа кряду гулять с собакой сразу после «химии» на стероидах. Еще и прийти домой и убираться. Посуду я мыла вообще с таким наслаждением. Но… спать стало просто невозможно. Сердце выпрыгивало из груди. Стероиды мне отменили через 4 «химии». Рвоты не было ни разу. Слабость – да. Особенно сильная сразу после снятия со стероидов. Как грузовиком переехали. Я приходила домой и падала спать.

Волосы, вот что я отчаянно хотела и хочу сберечь. Мне предложили терапию холодом. Купить шапочку, которая подключается к аппарату с охлаждающим гелем. И сидеть в ней полчаса до, во время «химии» и час после. Ощущения в шапочке такие, как будто голову засунули в ведро со льдом. Первые несколько раз думала, что сойду с ума. Голова ужасно болела. А потом я привыкла. Правда, мерзну сильно. Обычно я беру с собой шубу на «химию». В больнице приносят разогретые одеяла, но они быстро остывают. Спустя 4 месяца еженедельной «химии», я потеряла процентов сорок волос: они поредели, но не все выпали. И видно, как новые волосы уже растут. Волосы на теле все вообще выпали. Остались только брови и ресницы.

Из побочных эффектов самым сильным и неприятным стала задержка воды, отеки, особенно лица. Постоянно идет кровь из носа. Сухость кожи такая, что больно даже от прикосновения одежды, а кремы особо не помогают. Были мелочи, вроде непереносимости запахов и определенных продуктов. Немного сложнее справляться с приступами жара, из-за медикаментозной менопаузы. Это как в один момент вдруг все тело в огне. И ничего не помогает.

Да, есть и потери, конечно. К полному отсутствию чувствительности в области груди теперь еще добавляется нейропатия. Это когда нервные окончания в кончиках пальцах отказывают. Подушечки словно обожжены. Ничего ими не чувствую. Говорят, это можно лечить, но может остаться на всю жизнь.

Я внимательно слежу за лечением и схемами – что вводят, в каких дозах. Смотрю за своими показателями крови, анализы приходится сдавать раз в неделю. Вдруг обратила внимание, что, если нервничаю, то результаты ухудшаются. И тогда я стала убирать из жизни все, что мешает и раздражает. Людей, с которыми некомфортно, например. Выстроила границы для себя и для других. И начала себя любить. Даже научилась договариваться со своим телом – давай, мы сможем, у нас получится. И оно откликается. Все, например, удивляются, почему у меня не выпали волосы, хотя «химия» идет уже полгода. А я так попросила. Прошла курс по нутрициологии – изменила свое питание, очень многое оттуда повыкидывала. Я ведь была веганом, пока все не случилось. После операции раны долго не заживали, и врачи сказали мне – ты же не ешь мясо, вот и не заживает. Я начала понемногу включать в рацион мясо – и все сразу зажило. Я не стала антивеганом, просто изменила отношение к тому, что я ем. Вернулась в спортзал, на полные тренировки, сломанные ребра тоже срослись.

Я пошла учиться, чтобы получить сертификат по проектному менеджменту. Помню, даже лежа на столе в операционной, когда мне ставили порт, я все формулы в голове прокручивала. Экзамен сдала как раз перед первой химиотерапией. Я еще поспорила с собой, сдам – буду лечиться. Не сдам – можно умирать. Результат экзамена – выше нормы. Первая мысль была: ну вот – точно придется жить! И я живу.

Тут я столкнулась с предательством, ну, своего рода. Разместила свой второй сертификат на профессиональной странице в Linkedin, и мой начальник написал мне мейл, поставив под сомнение мою преданность компании и обвинив, что мой новый интерес идет вразрез с моими текущими обязанностями. Реакция моя была, конечно, очень эмоциональная – человек с 4-й стадией рака, в период активного лечения, а его увольняют с работы за то, что он УЧИЛСЯ. Я ведь даже ни разу не брала больничный. Но я преодолела и это – у меня большой интерес к переменам.

Почему я все это делала? Лично для себя. Когда человек болен чем-то серьезным и идет большая трата энергии, то он фокусируется на своей проблеме, отдается ей, что, ли, и только теряет силы. Если в этот момент перенести энергию в работу, то смещается фокус. И ты начинаешь получать эту энергию и переносишь интерес с болезни на что-то другое. Мне это помогло. Сильно облегчило жизнь и помогло остаться человеком. Я ведь ни разу не брала больничный, не уходила в отпуск. Даже слетала в Бельгию в командировку. Ко мне туда мама приезжала из Киева. Вот, кстати, о маме – я ей запретила думать, что я болею и запретила ей приезжать, чтобы за мной ухаживать. Вот провести отпуск – это пожалуйста. И мы вместе бегаем, гуляем, разговариваем, но только не о болезни. Попробовала бы она меня жалеть!

Я не борюсь с раком. У меня нет ощущения, что я на войне. Мы с ним как бы сосуществуем параллельно. Я скажу вещь, которая многим покажется кощунственной, наверное. Но я благодарна своему раку. Он меня изменил. У меня не было какой-то агрессии или злобы. Я часто задавала себе вопрос – за что? Почему это случилось именно со мной? А потом я поняла – не этот вопрос надо себе задавать. Другой – что я могу с этим сделать и как я могу обратить себе это на пользу? Чему эта история может меня научить? Раньше я часто сомневалась, вот это не смогу, это не получится. Теперь всякие сомнения отпали, я все могу и все получается. Нет ничего невозможного.

Я научилась радоваться простым вещам. Просто выпить чашку кофе и порадоваться, как это вкусно и как чудесно он пахнет. Или дождь пошел – это же так прекрасно. Завела собаку. Это, кстати, здорово дисциплинирует – хочешь не хочешь, а надо с ней гулять. Вот у меня «химия» по пятницам, начинается в 8:00, значит, надо встать часов в 6:00 и ее хорошенько выгулять.

Я по-другому начала чувствовать жизнь. До этой истории я ее так не ценила. Я вдруг поняла – это не наказание, не кара – это урок. Шанс, если хотите, возможность, вызов. Может, Вселенная таким образом хочет изменить меня – и тогда я ей за это благодарна. Самая главная вещь, которую мне пришлось и удалось изменить, – это отношение ко всему. Теперь я ничего не боюсь. Мой главный вывод такой: это не рак забирает у нас жизнь, это мы ему ее отдаем.

Глава шестая

Второй заход

«…И снова, аккурат в тот момент, когда я входил в отделение, мимо меня прокатили каталку с телом, накрытым простыней, сопровождаемую плачущими родственниками. Мы с Аленой переглянулись, но ничего не сказали…»

Болезнь, точнее процесс ее лечения, состоит из стадий. Примерно как литературное произведение состоит из разных этапов, от завязки до кульминации и финала. С одной только существенной разницей: в книге можно прочитать оглавление или заглянуть на последнюю страницу, узнать, чем все закончилось.

Рак научил меня жить сегодняшним днем. Один из моих начальников в прошлой жизни все пропагандировал принцип «салями»: отрезал – съел. Это в том смысле, что проблемы надо решать по мере их поступления. Вот примерно так я и научился. Перспективы меня не интересовали – надо было бороться с тем, что представляло собой проблему здесь и сейчас. А за стратегию отвечали врачи.

К доктору Рамо, перед началом второй серии, я приковылял на костылях. Она внимательно выслушала про мои злоключения, но особо не впечатлилась. Ее вообще трудно было чем-то удивить. Она пожелала мне удачи, выдала кучу бумаг и направлений. Обследования пришлось проходить заново. Все это заняло примерно месяц, по прошествии которого я вновь подошел, а точнее, пропрыгал к дверям онкологии. И снова, аккурат в тот момент, когда я входил в отделение, мимо меня прокатили каталку с телом, накрытым простыней, сопровождаемую плачущими родственниками. Мы с Аленой переглянулись, но ничего не сказали. Я оформил госпитализацию, мне споро воткнули в вену катетер – и все началось сначала. Литр жидкости, потом адриамицин, потом пять литров жидкости. К вечеру уже сильно тошнило, но не это было, пожалуй, самым неприятным последствием. От бесконечных вливаний приходилось каждый час бегать в туалет, а вот бегать как раз и не получалось. Надо было на костылях доковылять до туалета, а еще тащить с собой массивную стойку капельницы. И все время сидеть в палате под заунывное попискивание приборов тоже было невесело. В «Адассе» есть превосходный парк, но добраться до него в моей тогдашней кондиции было целым предприятием.

Алена по-прежнему навещала меня два раза в день, разрываясь между домом, постоянно болеющим ребенком и двумя работами, успевая еще и готовить – отдельно для себя с сыном, отдельно для меня.

В этот раз тошнило сильнее обычного, но я этому не придал значения, решив, что отвык от препаратов. И совершенно зря. Оказалось, что эта дрянь накапливается в организме, а устойчивость к ней снижается раз за разом, делая каждый последующий курс тяжелее предыдущего.

Очередной залет в реанимацию случился сразу после пятого курса. На этот раз воспалилась вена. Для тех, кто проходит «химию» внутривенно – это целая проблема. Я на вены никогда не жаловался, медсестры обычно, втыкая мне иглу, только радовались, какие они у меня широкие и удобные. Но химиотерапия – это не физраствор. Яд, протекая по вене, буквально сжигает ее. Пораженный участок становится черный, на ощупь как пластмассовый и сильно болит. Я потом долго носил футболки с длинным рукавом, чтобы эти «дороги», как их называют наркоманы, в глаза не бросались и вопросов лишних не вызывали. Лечат это спиртовыми примочками. Родители, прознав про такую проблему, привезли мне из России мазь Вишневского. Препарат, который сильно постарше меня, ужасно воняет дегтем, но работает вполне эффективно. Вены, во всяком случае, заживали быстрее. Весь персонал отделения ходил в мою палату, посмотреть на диковинное лекарство. Я даже с ними поделился одним тюбиком. Для «клинических испытаний».

Примерно треть пациентов отделения составляли медицинские туристы из России и Украины. Медицина там такая, что людей не лечит, но зато исправно поставляет пациентов в Израиль. Причем половину усилий здешние врачи тратят, чтобы исправить то, чего наворотили их зарубежные коллеги. Вот со мной через стену лежал один страшно знаменитый, но очень секретный академик, специалист не то по ракетам, не то по торпедам. Когда он заболел, его сразу отправили в Израиль. Но это вариант редкий, можно сказать, академику повезло. На тех, кому не повезло, насмотрелся я столько, что можно писать отдельную книгу.

Вот приехала как-то молодая женщина. Ей в Москве поставили рак щитовидки, прооперировали, удалили железу. Операция та еще, потом всю жизнь надо пить специальные лекарства. А богатые родственники настояли, чтобы она на всякий случай съездила в Израиль – провериться. Ну, она и съездила. На свою голову. Ей тут организовали обследование, самого лучшего эндокринолога – профессора. Тот взялся лично делать УЗИ. Только приложил к горлу датчик, сразу нахмурился, начал им туда-сюда возить, потом в бумаги смотреть. Потом спросил:

– Вам же удалили щитовидку?

– Да, – ответила пациентка.

– Странно, – произнес профессор. – Вот же она, на своем месте, куда ее природа приспособила.

И так он ее мурыжил целый час, все смотрел, проверял-перепроверял. Разглядел на щитовидке маленький такой, аккуратный разрезик, зашитый, конечно. После всех проверок и долгих бесед с больной, профессор, наконец, скумекал. Видимо, российские коллеги поставили несчастной рак щитовидки, уговорили на операцию, потом влезли туда, разрезали щитовидку, увидели, что никакого рака там и близко нет, зашили разрез и отправили восвояси. Не забыв, разумеется, взять с нее деньги по полной программе. А никаких записей об операции, естественно, нет. Все по блату, по знакомству. Уехала она отсюда в состоянии глубокого шока.

Другому пациенту, уже из Украины, систематически жаловавшемуся на боли в животе, сделали операцию, отрезали только половину опухоли, сказали, что «почистили» и зашили. В итоге пошли метастазы, осложнения. В Израиле пришлось делать очень сложную и страшно дорогую процедуру «Хайпек». Когда в брюшную полость заливают раствор химиотерапии и потом нагревают прямо в разрезанном животе. Обошлось это ему в какие-то сумасшедшие деньги, а мой приятель, который все это лечение организовывал, шепнул по секрету: «Если бы операцию в Украине провели как надо, то есть удалили бы все и сразу, то никуда бы ехать, скорее всего, не пришлось».

Или: привозят молодого мужика. Прет у него саркома, вроде моей. В России прошел химиотерапию, не помогло. Потом одна из медсестер, которой он сунул в лапу, сжалилась и шепнула, что его «химию» разбавляют вдвое, а лишнюю отдают какому-то мальчику с Кавказа, за которого платят много денег. В перспективе должны помереть оба, поскольку лечение так не сработает. Ни у того, ни у другого. А спроса с врачей никакого – рак, что вы хотите, мы сделали все, что могли. Этот, слава богу, он узнал чудом, продал все, что было, насобирал денег и рванул в Израиль. Здешние эскулапы крыли российских коллег трехэтажным, объясняя бедолаге, – приехал бы сразу, вышло бы и проще и дешевле.

ОТСТУПЛЕНИЕ: В Израиле, в отношениях врач-пациент деньги отсутствуют вовсе. Не в смысле, что медицина бесплатная, но большая часть процедур покрывается страховкой, которая стоит вполне разумных денег. Средняя семья за страховку хорошего уровня платит в месяц на четверых максимум 200 долларов. Плюс стоимость лекарств (треть от их рыночной цены, остальное покрывает все та же страховка). На прием к врачу можно, конечно, принести коробку конфет или бутылку спиртного, не возбраняется. Но врач, как правило, от таких подарков отказывается, а о конвертах с наличными и речи быть не может. Есть и сеть платных докторов. Понадобилось мне как-то получить второе мнение по поводу моей болячки – и я пошел к очень крутому профессору. Он взял с меня примерно 300 долларов, но 250 из них потом вернула страховая компания. Еще раз: медицина в Израиле НЕ бесплатная, но для израильских граждан это почти не чувствуется. И опять же, памятуя истории, рассказанные выше: все процедуры и операции строго документируются и в случае какой-то врачебной ошибки или халатности люди подают в суд и выигрывают колоссальные суммы. Я об одной такой истории расскажу чуть ниже.

Во всем, что касается онкологии, в Израиле присутствуют какие-то особые человечность и сочувствие. Все постоянно рвутся помочь, поддержать, сделать что-то поверх своих обязанностей.

Об отношении персонала к больным можно тоже говорить очень долго. Помню, развлекая медсестер, рассказал им, как в России санитарки берут по 50 рублей с лежачих больных, чтобы принести им утку. Мне не поверили. Хотя спроси среднестатистического израильтянина, он сразу начнет ныть, как паршиво к нему отнеслись, когда он лежал в больнице, как обслуживают из рук вон плохо и вообще – каторга, а не госпиталь. Так вот: это не так. У кровати каждого пациента кнопка вызова медсестры и ни разу (НИ РАЗУ!) не было такого, чтобы я позвонил, а ко мне через пару минут не подошли.

Впрочем, иногда можно даже и не звонить.

Зашел как-то ко мне в палату медбрат Ицхак. Он сам из Украины, бородатый, похожий на моджахеда, но только снаружи, так он – очень добрый и отзывчивый. Вот он увидел поднос с нетронутой едой, посмотрел на меня (а выглядел я отвратительно: зеленого цвета, глаза потухшие) и спросил: почему не ешь? А я в сторону того подноса даже глядеть не мог (почему, объяснял выше). Я что-то пробормотал, мол, не хочу, не лезет. Но Ицхак не отставал, долго рассказывал мне, что надо есть, а то сил не будет. В конце концов спросил: «А хочешь, например, тост с вареньем?» Я вяло кивнул. Он ушел и минут через пять вернулся с тарелкой, на которой красовался огромный бутерброд с маслом и джемом. Потом, глядя, как я, давясь, его с трудом съел, Ицхак задумчиво сказал: «Надо тебе чего-нибудь кисленького». И опять куда-то удалился. Вернулся он уже через полчаса и приволок упаковку детского питания, яблочного пюре, за которым сбегал в соседний «детский» корпус. Оно и вправду оказалось вполне себе ничего, действительно кислое, и есть его было не так противно, как все остальное. С тех пор я очень люблю детское питание. Поедаю банку, вспоминаю Ицхака и становится хорошо на душе.

Во время очередного курса, как-то утром, на обходе, зашла в палату доктор Рамо в сопровождении врачей рангом помладше. Я лежал в кровати и читал книгу Амоса Оза «Повесть о любви и тьме». Изумительный роман, о судьбах страны и людей, в ней живущих. Вполне себе оптимистический, в самый раз читать в моей ситуации. И вот, значит, Рамо видит у меня в руках книгу, на русском языке, правда, но оформлена она так же, как ивритское издание. Доктор книгу узнала, сразу заохала, начала рассказывать, что ничего прекрасней в своей жизни не читала. И заявила собравшимся, что человека, который читает Амоса Оза, мы обязаны вылечить. Потом судьба свела меня с его переводчиком Виктором Радуцким. Я ему эту историю поведал, он был восхищен и попросил разрешения пересказать ее Озу. Разрешение я, разумеется, дал.

После шестого курса я понял, что дожить до конца будет проблематично. И дело даже не в бесконечных осложнениях, а в состоянии, которое от раза к разу делалось все хуже. Отходить приходилось уже минимум неделю, работал я через пень-колоду, и вся эта перспектива меня страшно угнетала. На седьмой курс я шел как на каторгу, каковой он, в принципе, и был.

#ИСТОРИИРАК

Ангелина Черний, 12 лет, с. Бережанка, Украина

От автора: Кто-то сказал, что если есть Господь, зачем он допустил, чтобы дети болели раком? Это вопрос весьма философский. И, скорее, даже риторический. По работе мне часто приходится бывать в детских онкологических отделениях. Ничего страшнее не видел, вот клянусь. Если ад существует, то он – вот такой. Ужасно видеть и детей, проходящих через весь этот ужас, и родителей, которые видят это и мало чем могут помочь своему ребенку. За их родительский подвиг надо ставить им памятники.

Историю Ангелины я наблюдал своими глазами. Меня иногда просят сделать сюжет про ребенка, который лечится в Израиле, чтобы помочь со сбором денег. Счета там просто космические. В этом случае требовалось полмиллиона долларов. Так я познакомился с историей девочки.

Ей было 10 лет. Умница-красавица, жила вместе с родителями в украинском селе. Семья простая, отец трудится на заработках за границей, мама занимается детьми и хозяйством. Ангелина ходила в кружок танцев, поэтому на боли в ноге сначала внимание не обратила – потянула-растянула, бывает. Но боли не проходили, девочка стала жаловаться чаще. В районной больнице сделали снимок и решили, что это дисплазия сустава (неправильное формирование ткани). Один из врачей усомнился в диагнозе, мол, не бывает дисплазии таких суставов в этом возрасте и посоветовал обратиться в клинику посерьезнее. В областной больнице сказали, что это начальная форма ревматизма. Родители с девочкой вернулись домой, и тут грянула пандемия ковида. Долгое время они никуда не обращались, но тут девочке стало хуже – боли усилились, начала подниматься температура, ребенок начал заметно хромать. Травматолог настоял на серии снимков и заподозрил онкологию. Тогда начались уже серьезные проверки – МРТ и биопсия. Увы, но страшный диагноз подтвердился. Это была саркома Юинга, в точности как у меня.

Только ситуация была гораздо хуже. Мою опухоль нашли вовремя, насколько это возможно. Да я и жил в Израиле, и его медицина навалилась на мою болячку всей своей мощью. А украинская в этом смысле сильно отстает, а в смысле онкологии – вообще где-то на задворках. Родители девочки сразу решили, что лечиться будут за границей. Им повезло.

В израильском медтуризме, увы, развелось огромное количество жулья. Предлагают чудодейственные программы, полное исцеление от всех болезней, только приезжай и плати. Но семье Ангелины попался человек порядочный и ответственный, который согласился принять девочку без оплаты, в долг. Поручился перед больницей своими деньгами.

Ангелину привезли уже в очень тяжелом состоянии. Метастазы в печени и в легких, анализы ужасающие, сильные боли. Здесь ей поставили четвертую стадию саркомы Юинга. Ни о какой химиотерапии и речи быть не могло, сначала почти месяц израильские врачи пытались стабилизировать ее состояние. И только убедившись, что она пришла в себя и сможет пережить лечение, приступили.

Я по себе помню, как это было тяжело. Но, когда увидел протокол лечения Ангелины, мне стало плохо. Вот физически и по-настоящему. Высокодозная химиотерапия, биологическая терапия, потом операция, а потом… ДВЕ пересадки костного мозга. Как объяснили мне онкологи, чтобы выжечь все напрочь. Весь курс лечения занимает около двух лет. Мой протокол длился год.

Я ее видел много раз, как она все это выносит, понять невозможно. Ее мама родила еще одного ребенка через месяц после начала лечения Ангелины, папа пашет на трех работах, чтобы собрать хоть какие-то деньги. Слава богу, нашлись в Израиле люди, которые стали для Ангелины второй семьей. Надеюсь, что она поправится. Девочка хочет стать дизайнером, но главное, хочет жить.

Глава седьмая

Трава – не наркотик

«…перед заходом на „химию“, я скручивал себе десяток папиросочек, крохотных, на пару затяжек и отправлялся в больницу. Как только снимали капельницу, выходил в больничный парк, сидел под огромными соснами и курил. И хотя периодически продолжались осложнения, было тошно и неприятно, но все же вторую половину „химии“ я пережил, в чем глубоко убежден, благодаря „траве“…»

Настроение было – хуже некуда. Тошнило так, что не то чтобы шевелиться, даже дышать было неприятно. Вошедший в палату Натан сразу обратил внимание на мое состояние и предложил очередную порцию «Прамина». Я мрачно покивал, уже зная последствия (побочные эффекты от него еще те), он внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил: «А чего ты марихуану не возьмешь?»

ОТСТУПЛЕНИЕ: Израиль – один из мировых лидеров в производстве и использовании медицинской марихуаны. Здесь ее применяют направо и налево, от посттравматика и головных болей, от Паркинсона и эпилепсии. При онкологии дают даже детям. Не в виде папирос, конечно. Израильтяне освоили производство тетрагидроканнабинола в таблетках, спреях, разных мазях и пилюлях. Сейчас собираются ее экспортировать. До полной легализации здесь еще очень далеко, но в медицинских целях используют очень широко, потому что штука эта оказалась буквально спасением для множества больных.

…Я, прямо-таки не веря, переспросил:

– А можно?

Натан даже удивился:

– Разумеется. Так хочешь?

– Да, – кивнул я.

Он вышел и через пару минут вернулся с двумя бумагами: «Подпиши вот здесь и здесь. Я сейчас это отправлю в Минздрав, а оттуда тебе придет разрешение». Оказалось, что в Минздраве есть специальный отдел, который занимается выдачей разрешений на медицинский каннабис. Они требуют два документа – краткую историю болезни и просьбу, заполненную и подписанную врачом. Причем отправляют бумаги по факсу, для скорости процесса. Я кивнул и тут же об этом забыл – немилосердно тошнило. Ровно через неделю, когда курс уже закончился и я приходил в себя, возвращаясь с прогулки, открыл почтовый ящик – и оттуда выпал конверт. В конверте лежало разрешение на 20 граммов марихуаны в месяц.

Звучит вроде несерьезно – 20 граммов, ага. Возьмите 20 граммов сушеного укропа и полýчите представление, о каком количестве идет речь. Когда разрешение подтвердили по телефону, есть еще и такая процедура, я поехал в Тель-Авив. По указанному адресу на одной из центральных улиц возле неприметной двери ошивался охранник. Ни вывески, ничего, что указывало бы на то, что за этой дверью происходит, разумеется, не было. Секьюрити проверил наличие у меня разрешения и открыл дверь.

За дверью оказался типичный магазинчик, в таких на каждом углу продают сигареты, напитки и всякую такую мелочь. Здесь же за прилавком лежали огромные мешки, доверху набитые «травой», а стеклянный стеллаж напротив был уставлен разными приспособлениями для курения. От небольших трубочек до огромных стеклянных банок. Улыбчивый парень, который распоряжался в этом наркоцарстве, проверил мое разрешение, пометил себе, что первая месячная норма мне выдана, и предложил на выбор: взять шишками или уже готовыми папиросами. Я, ничего в этом не понимая, выбрал второй вариант, чтобы меньше морочиться. Пока мне оформляли всю эту процедуру, в магазин, или, если хотите, пункт выдачи, зашли еще несколько человек. Среди них молодая женщина, в шапочке, совершенно без волос и очень бледная, тоже, как и я, на химиотерапии. С двумя подружками весьма разбитного вида, одна из которых все повторяла: «Это не мне, это ей», и дождаться не могла, когда же наконец ее подруге выдадут вожделенный мешочек. Сцена была настолько ясная своими последствиями, что все присутствующие начали улыбаться, толкать друг друга в бок, но женщину это совершенно не смутило. По итогу, мне выдали две толстенные упаковки папирос, каждая, хоть в энциклопедию помещай на страницу «косяк», и велели приходить через месяц за новой порцией.

Добравшись домой, я достал одну из папирос, вышел на балкон и закурил. Эффект был ожидаемый, я много про это читал, но все равно удивительный. Мерзкий свинцовый ком в горле, стоявший там месяцами и отравлявший мне жизнь, вдруг ухнул куда-то вниз, тошнота не прошла, но как-то сразу отступила, и стало просто… хорошо. Вот в этот момент я окончательно понял, что эта эпопея закончится благополучно.

С тех пор так и повелось – перед заходом на «химию», я скручивал себе десяток папиросочек, крохотных, на пару затяжек и отправлялся в больницу. Как только снимали капельницу, выходил в больничный парк, сидел под огромными соснами и курил. И хотя периодически продолжались осложнения, было тошно и неприятно, но все же вторую половину «химии» я пережил, в чем глубоко убежден, благодаря «траве». Даже количество потребляемых лекарств сильно сократилось. Но все же было очень трудно.

Химиотерапия, такая дрянь, которая накапливается в организме, и отрицательные эффекты от нее с каждым разом усиливаются. Если после первых курсов на второй-третий день я уже бегал и чувствовал себя туда-сюда неплохо, то ближе к концу лечения, для того чтобы просто стоять, требовались уже недели.

После очередного курса, когда закончились все необходимые вливания, я засобирался домой. Медсестры уговаривали остаться на ночь, мол, на всякий случай, но я уперся. Сил не было там находиться, слышать эти кошмарные запахи, вздрагивать от пиканья приборов или кашля умирающего старика в соседней палате. Поэтому я выпросил у них бумаги на выписку, заказал такси и побрел к стоянке. Дошел кое-как, присел на подоконник ближайшего магазина, вытянул из кармана папиросу с марихуаной и закурил. Пахучий дым пополз по улице, люди на остановке начали оглядываться (это было еще до декриминализации каннабиса в стране), но мне было все равно. Хотелось, чтобы немного полегчало. Через минуту, как по заказу, напротив меня, метрах в трех, остановилась полицейская машина. Медленно опустилось стекло, и оттуда на меня уставились два здоровенных лысых копа. В их глазах читалось, нет, не возмущение, а скорее удивление и немой вопрос: чувак, ты что, охренел? За такие дела в те времена в Израиле (это было задолго до декриминализации каннабиса) вполне можно было схлопотать уголовное дело и кучу соответствующих неприятностей. Но мне, повторюсь, было по барабану. «Хотите, забирайте, – равнодушно подумал я, – сдохну у вас в участке, вам же хуже будет». Кроме того, у меня в кармане лежало разрешение на курение медицинской «травы». Хотя, как я прочитал позже, курить в общественных местах было строго запрещено. Потом стражи порядка, видимо, присмотрелись, сообразили, кто перед ними сидит, и решили не связываться. Стекло также медленно поднялось, и патрульные убыли восвояси.

Перед последним курсом у нас родилась дочь. История эта заслуживает отдельного описания.

В тот день, когда начались схватки, мы поехали в больницу. В приемном покое родильного отделения Алену посмотрели, сделали УЗИ и сказали, что раскрытия почти нет, вали́те домой. Придете через пару дней. Мы отправились к друзьям, посидели у них, потом приехали домой. Я пошел в душ, но не успел даже намылиться, как услышал тревожный голос жены: «Сережа, поехали в больницу». Тут я, слава богу, упираться не стал, выскочил из ванны, оделся, и мы тронулись. Дальше события начали развиваться стремительно. Через пять минут Алена уже кричала от боли, я несся, не разбирая дороги, нарушая все возможные правила, побил рекорд поездки до Иерусалима. К больнице мы примчались минут за 20, хотя обычно это минимум полчаса. Я высадил жену возле проходной, сам быстро припарковался и побежал догонять. Алену долго проверяли на входе (охранникам по ночному времени было скучно), она с искаженным лицом показывала им содержимое сумки. Воды отошли прямо в лифте. В приемной нас встретила «русская» акушерка, спросила: «Чего кричишь?» Услышав ответ, отвела Алену в комнату для УЗИ, со словами: «Не волнуйся, сейчас посмотрим». Я успокоился и только присел, как дверь с грохотом распахнулась и акушерка выкатила каталку, на которой уже выла и извивалась от боли моя жена. «Едем рожать», – на бегу крикнула акушерка, и мы помчались в родильную палату. «Эпидураль», – в перерыве между схватками простонала Алена. – «Какая эпидураль, – заорала врач, – ты родишь через 10 минут». Она ошиблась, наша дочь родилась через пять. В какой-то момент я, мечась от ужаса по комнате, подошел слишком близко, Алена схватила меня за пальцы и сдавила так, что чуть не сломала. Спустя пару минут у нее на руках лежала маленькая девочка. Маша была вся синяя, с обмотанной вокруг шеи пуповиной. Но, слава богу, живая и здоровая.

На следующий день, приехав проведать мать и дочь, я встретил доктора Рамо. Она удивилась, что я делаю в больнице (на курс мне было идти через неделю), узнав причину, очень обрадовалась и увязалась со мной. Долго обнималась с Аленой, восхищенно цокала языком и причитала над Машей. После чего, указав на новорожденную пальцем, сказала: «Теперь ты понял, что все будет хорошо!» Я кивнул.

И уже на другой день привез Сергея-джуниора знакомиться с сестрой. Он, конечно, слышал, что в семье будет пополнение, видел маму с большим животом, но по малолетству мало что в этом понимал. Разве что, еще до контрольного УЗИ, на котором определяют пол будущего ребенка, вдруг заявил, что это будет девочка. Причем таким «самособойразумеющимся» тоном.

– Сережа, ты знаешь, что у тебя будет братик или сестренка? – спросили у него.

Пожав плечами, он ответил:

– Знаю. Будет сестренка.

Мы над ним посмеялись, конечно, но когда врач, оторвав от живота датчик, сказал: «Девочка», только переглянулись и развели руками. Когда я вел Серегу в больницу, мы сильно волновались. Как примет, поймет ли, не будет ли ревновать. Мальчик вошел в палату, огляделся, подошел к люльке, где лежала его новорожденная сестра, и положил туда своего Рекса. Это была мягкая игрушка – плюшевый пес, купленный в «ИКЕА», весь уже затрепанный, застиранный и неоднократно опи́санный. Ничего дороже у Джуниора в тот момент не было. И мы поняли – Маша принята в его, стаю, и все будет хорошо.

Последний курс был тяжелый, но пролетел как-то быстро. Очень грела и помогала мысль, что это – все. Пятидневный блок прошел уже совсем как в тумане. В последний день я сидел и буквально считал капли, которые пропускала капельница. Как только все закончилось, я вскочил (это эвфемизм, стоял я нетвердо и резких движений делать не мог), кое-как запихал вещи в рюкзак, выхватил из рук медсестры письмо о выписке и поплелся на стоянку такси. Ни одной минуты, думал я, ни одной долбаной минуты меня здесь больше не будет.

#ИСТОРИИРАК (От автора)

Артем Шипот, 8 лет, г. Мукачево, Украина

С Артемкой я познакомился тоже на съемках. Делал сюжет, чтобы собрали деньги на его лечение. История насколько типичная, настолько же и страшная. Заболел за год до нашей встречи. Появились головные боли, тошнота, головокружение, нарушение координации. Лечили, как это часто бывает, не там, не те и не от того. Поставили мальчику панкреатит, положили в гастроэнтерологию. После курса лечения от воспаления поджелудочной его выписали, но лучше не стало. Только тогда сообразили сделать МРТ головного мозга. Сразу выявили опухоль – медуллобластому. Довольно редкая и очень неприятная, одна из немногих опухолей центральной нервной системы, которая дает метастазы. Причем метастазирует, из-за своей паршивой локализации, прямо в головной мозг. Украинские эскулапы не придумали ничего лучше, как активную опухоль попытаться удалить. Это было немыслимое, просто чудовищное нарушение протокола – сначала надо делать химиотерапию, чтобы подавить активность образования, только потом оперировать. Я в этих азах онкологии научился разбираться, не по своей воле, конечно. Операция прошла неудачно. Удалили только часть опухоли, располагалась она в крайне неудачном месте, в мозжечке, оттого и возникли нарушения координации. Да еще повредили двигательный центр. Сразу пошли метастазы. Родители Артема быстро сообразили, что надо лечиться в другом месте, и выбрали Израиль.

В больнице «Рамбам» в Хайфе, куда они попали, врачи пришли в ужас от того, что наворотили их коллеги. Мальчик уже почти не ходил, с трудом переставлял ноги. Это сплошь и рядом – сначала приходится исправлять ошибки коллег, потом уже лечить. А все это, каждая манипуляция, каждый укол или перевязка стоят бешеных денег. Тогда обратились ко мне. Славный такой мальчик, очень серьезный (дети, болеющие раком, обычно всегда серьезные не по годам), прекрасно понимавший, что с ним происходит. Он был с папой, дома остались мама и маленькая сестра.

Лечение было ужасно тяжелым. Сначала стабилизировали состояние. Потом он прошел курс высокодозной химиотерапии, потом операция, убрали остатки опухоли и метастазы. Потом снова химия и облучение. Все это сопровождалось постоянными осложнениями. Счета росли угрожающе быстро, но, как часто бывает в таких случаях, люди помогли. Это вообще удивительное явление – по крохам собрали сотни тысяч долларов. Этот переведет 500 рублей, тот 200 гривен – и деньги нашлись. Артемка держался молодцом, настоящий маленький герой. Прошел весь этот кромешный ад, папа мне рассказывал, ни разу даже не заплакав. Про чувства родителей писать не буду. При мысли, что они испытывали, глядя на сына под капельницей, вливающей в него яд капля за каплей, я обливался холодным потом.

Лечение заняло полтора года. После многочисленных проверок и тестов их отпустили домой. Денис (папа Артемки) позвонил мне, долго благодарил за помощь. Я очень обрадовался этой новости, мы долго говорили, помню, все звал меня в гости.

Через несколько дней он перезвонил, и голос его меня напугал. Денис с трудом выговаривал слова. За неделю до отлета на родину, когда уже были куплены билеты, их лечащий врач настоял на последней проверке МРТ. На всякий случай. Артем к тому времени выглядел уже совершенно здоровым, ни на что не жаловался и весь как на иголках ждал возвращения домой. От результата обследования опытный онколог пришел в ужас. Вдоль позвоночника сплошные метастазы, многочисленные образования в голове. Болезнь вернулась, причем быстро и в таком объеме, что даже у израильских врачей опустились руки. Денис попросил меня сделать еще один материал, помочь с деньгами на новый курс лечения. Пробовали все – биологическую и иммунную терапию, снова облучение, опять химиотерапию – ничего не помогало. Болезнь прогрессировала с ужасающей скоростью. В итоге их отправили домой, смысла продолжать уже не было. Денис мне писал, как идут дела, сына периодически госпитализировали, появилась жидкость в голове, которую периодически откачивали. Артем умер, когда ему было 8 лет. Из-за болезни он даже не успел закончить первый класс. Когда я узнал об этом, впервые за много лет, я плакал. Столько людей хотели ему помочь, но ничего не вышло.

У Дениса и Тани родились еще двое сыновей. Младший очень похож на Артемку. Они видят своего старшего брата только на фотографиях.

За тот год, когда я общался с семьей Шипот, в онкологическом отделении, где он лежал, умерли трое детей. Один из России, двое из Украины. Не помогли ни деньги, ни новейшие методы лечения. Онколог, с которой я общался, сказала мне, что уходит на другую работу. Устала хоронить своих маленьких пациентов.

– Это невыносимо, – сказала она – когда при тебе угасает маленький человек, а ты ничего не можешь сделать.

Глава восьмая

Вернувшийся с войны

«…когда самолет оторвался от полосы, перегрузка стала уже невыносимой, потом нога вдруг подломилась и я рухнул на пол, сильно ударился и крепко приложил камеру. Собственно, первая мысль была о ней, не сломалась ли драгоценная аппаратура. Я тут же вскочил и опять, уже с воплем, грохнулся. Нога не слушалась…»

Впрочем, зайти мне в больницу пришлось – и не один раз. На приеме Рамо поздравила меня, показала какие-то бумаги, из которых следовало, что я здоров, что рак убит и что можно возвращаться к мирной жизни. Моя война окончена. Хотя, конечно, есть еще куча дел и масса ограничений. Для начала разговора доктор выдала мне стопку направлений и погнала делать многочисленные проверки: КТ легких, МРТ ноги, УЗИ сердца, анализ такой, анализ сякой. Все это требовало массу времени и постоянных разъездов. Километраж машины рос с угрожающей скоростью. Но, в полном соответствии с мудростью про глаза, которые боятся, руки делали, стопка уменьшалась, проверки показывали, что все в полном порядке. Потом мне объявили, что базовые процедуры закончены и меня переводят под наблюдение.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Статус «онкологический больной» в Израиле присваивают на пять лет. Это, если болезнь прошла бесследно. В первый год контрольные проверки (в моем случае КТ легких), делают каждые три месяца. Следующие два года – раз в шесть месяцев. Потом раз в год. После каждой проверки надо явиться к врачу, чтобы, как выразился мой приятель-медбрат, она на тебя посмотрела. Иногда просят сдать кровь, но в целом все это особых хлопот не доставляет. Проблема обычно одна – очереди на обследования в Израиле жуткие, поэтому, когда проходишь очередное обследование, надо сразу заказывать очередь на следующее.

На работе на меня крепко насели, загрузили съемками и монтажами, но это было только к лучшему – отличная реабилитация. Как выяснилось, начальство в Москве узнало о моей болезни и о том, как Сережа Пашков меня прикрывал, но, поскольку все закончилось относительно благополучно, спустило все на тормозах. Мы гоняли по Израилю, снимали то здесь, то там, то одно, то другое. Дома тоже все пошло своим чередом, без постоянных госпитализаций. Жизнь стала входить в привычную колею, мы с Аленой расслабились. И Вселенная сразу показала, что рано.

Случилось это в декабре 2010 года. Тогда возле Хайфы два кретина решили пожарить шашлычок. По местной традиции, угли просто высыпали в траву и отправились домой. Вспыхнул сильный лесной пожар, который быстро распространился по горам, заросшим лесом, и стал угрожать городу. Горело страшно. Еще на подъезде к Хайфе было видно, как в небо упирается гигантский столб дыма, как от извергающегося вулкана. Полыхало несколько дней, огонь подбирался все ближе к жилым кварталам. Мы мотались на север каждый день, снимали происходящее, монтировали, перегоняли. Я, конечно, берегся, как мог. Нога после операции была еще слабая, я ужасно боялся ее подвернуть или, не дай бог, сломать. Потому внимательно смотрел себе под ноги. А там пришлось лазить по выгоревшим сопкам, среди множества камней, да еще периодически ночью.

Израиль, как известно, с тем пожаром не справился и попросил помощи. Ее, эту помощь, отправили 20 стран, в том числе и Россия. Кто-то прислал пожарные вертолеты, американцы свой знаменитый «супертанкер». Россияне – пожарные самолеты Бе-200 и Ил-76. Кстати, забегая вперед, скажу, что после прибытия тяжелой авиации пожар погасили за несколько часов. Огромные самолеты просто залили очаги. В статистике пострадавших от пожара было много народу, но вот меня там наверняка не учли. И зря…

В тот злополучный день отправились мы, вместе с коллегами с НТВ, на авиабазу Тель-Ноф, где стояли российские машины. Мы же работали на российском ТВ. Покрутились возле здоровенного Ил-76, с надписями МЧС РОССИИ, поснимали его так и эдак, записали интервью с летчиками. Я уже было стал собирать аппаратуру, но тут нашим корреспондентам пришла в голову блестящая мысль – слетать на тушение пожара. Потом пришла девочка из пресс-службы ВВС и стала нас из кабины выгонять. Мол, лететь не положено. Это Вселенная давала мне последний шанс. Но наши журналисты встали в позу, поругались с ней, упирая на то, что летчики не против, и в итоге лететь разрешили. Я стоял в кабине, снимая предполетную подготовку, когда завыли двигатели и мелко задрожал пол. Я продолжал работать, справедливо полагая, что нас о взлете предупредят, посадят-пристегнут и что самолет должен еще туда-сюда поездить по рулежкам. Как выяснилось, Ил стоял прямо в начале взлетно-посадочной полосы, поэтому пилоты, прогрев двигатели, никуда рулить не стали, а просто дали газу и пошли на взлет. Пол стал давить в подошвы, сесть в кресло было уже невозможно, я из последних сил старался сохранить равновесие и стоял, пытаясь удержаться. Когда самолет оторвался от полосы, перегрузка стала уже невыносимой, потом вдруг нога у меня подломилась и я рухнул на пол, сильно ударился и крепко приложил камеру. Собственно, первая мысль была о ней, не сломалась ли драгоценная аппаратура. Я тут же вскочил и опять, уже с воплем, грохнулся. Нога не слушалась. Отложив камеру, попытался встать – не вышло. Нога складывалась как картонная. Особой боли даже не было, но эта невозможность опереться на свою конечность привела меня в совершеннейший ужас. Я еще поползал по самолету, чего-то даже поснимал, но мысли были уже совсем не о работе. В какой-то момент мой напарник Серега взял камеру и полез на высоченный бак с водой, из которого самолет тушил пожар. В тот момент, когда пошел сброс, началась дикая перегрузка, я даже сидя, еле удержался на месте, а он стоял на покатой поверхности бака, держался за какую-то веревку и снимал. Тут меня затрясло при мысли, что я стоял бы там, нога бы сломалась и я грохнулся бы из самолета вместе с водой.

После возвращения на аэродром меня выгрузили с борта со всеми возможными предосторожностями. Серега отвез меня домой. Смотреть в глаза Алене было ужасно стыдно, не проходило ощущение какого-то жуткого облома, что я всех подвел. Брат примчался к нам домой и отвез в больницу. Там сделали рентген, наложили тугую повязку и оставили на ночь. Утром заявилась компания врачей, которые посмотрели снимки, изучили историю болезни и вынесли вердикт: мне, дураку, чрезвычайно повезло. Перелом небольшой, одна часть колена немного вдавилась в другую, операция не нужна, но придется походить в гипсе три месяца. И все началось сначала. Я передвигался с помощью костылей, Алена опять волокла на себе весь воз бытовых проблем, включая двоих детей. Сил у нее уже не было совсем никаких, но она по-прежнему держалась и не жаловалась.

Примерно через пару недель после случившегося позвонил из Москвы начальник корсети ВГТРК и вежливо сообщил, что я уволен. Когда я спросил почему, он также спокойно ответил: «Старик, компании нужны здоровые люди».

ОТСТУПЛЕНИЕ: Любой израильский оператор (да любой работник, который трудится официально) ХОТЕЛ БЫ сломать ногу при исполнении служебных обязанностей. Ему гарантированы страховка, лечение, выплаты. Институт национального страхования будет платить зарплату вместо работодателя весь период лечения – даже если оно займет годы. А уж услышать фразу: «Ты уволен, потому что компании нужны здоровые люди», просто – предел мечтаний. Любой приличный адвокат после такого разделает компанию под орех в суде и человек получит миллионную компенсацию.

В моем случае все было ровно наоборот. ВГТРК просто вышвырнула меня, как использованную салфетку, ни о каких компенсациях и речи не шло. Просто заплатили за отработанное до перелома время и даже не сказали «спасибо»!

#ИСТОРИИРАК

Ольга Выхованская, Чикаго

История о чуде

Это случилось в 2014 году, осенью. Мы тогда жили еще в Ивано-Франковске. Как раз у нас начались все события на Востоке. Я работала на областном телевидении и внештатником на общеукраинском канале. Дочери Юле было 13 лет. Здоровая красивая девочка. Но вдруг пожаловалась, что у нее болит грудь. Я особо не встревожилась – ты растешь, это нормально, но, если появится какая-то шишка, скажи, тогда обследуемся. Утром я ей сказала, а вечером она прибежала, вся в слезах и говорит: Вот, мама, шишка! Я, конечно, напряглась, мы пошли на УЗИ. Врач посмотрела и сказала, что абсцесс, неприятно, но не страшно. Но на всякий случай посоветовала сделать КТ. Мы записались на обследование, прошли его, вот тут все и началось. Они очень долго изучали снимки и врач спросил: «Как долго у нее ЭТО?» Я сразу не поняла, начала переспрашивать. Он говорит: «У нее в груди опухоль, 9 см. В смысле, в грудной клетке». Начали выяснять, что за опухоль. Сначала решили, что это лимфома. Чтобы диагноз подтвердить, мы отправились в Киев, в онкодиспансер. Этот визит, прямо скажем, не добавил никакого энтузиазма. Совершенно чудовищное заведение, и обстановка, и отношение, все. Меня туда вообще не пустили, с ребенком! Юля потом рассказывала, как ее держали во время процедуры, как орали на нее, ужас, в общем. Ей делали пункцию, чтобы понять, что за опухоль. Велели подождать результата, через неделю перезвонили и сказали – это саркома! Я, понятное дело, слышала, что это такое и слова эти прозвучали как приговор. Тем более что врачи объяснили – она неоперабельная и что можно делать только химиотерапию. Хотя при этом сами врачи советовали не лечиться в Украине, а искать пути уехать за границу. В то время мой муж был в Америке, он должен был уже возвращаться, но мне сразу сказал – приезжай срочно. Любыми путями, но прилетай. Никаких прав у нас не было, но мы рискнули. Все развивалось настолько быстро, от момента обнаружения опухоли, до момента приезда в Америку прошло всего две недели. 14 октября обнаружили, а 31-го мы уже были в Штатах. Как только прилетели, сразу пошли в первую попавшуюся больницу. Знакомые отвезли нас в приемный покой. Мы там объяснили кое-как, что у девочки опухоль в грудной клетке. Ее сразу отправили на КТ. Там подтвердили наличие образования и попросили подождать. Им надо было принять решение. Потом перезвонили и объяснили, что операция будет стоить 40 тысяч долларов, а химиотерапия – 700 тысяч. Я, конечно, пришла в ужас от таких сумм, взять их было решительно негде. Примерно в это же время результаты биопсии, которую делали на родине, наша подруга отправила в Белоруссию. Оттуда сообщили, что это почти наверняка – рак, опухоль очень агрессивная и ее надо срочно удалять.

Мне трудно описать, что со мной творилось в тот момент. Вот честно скажу, меня спасла молитва. Я начала молиться, вела дневник, писала Богу письма, просила его. В тот день страница в дневнике вся исписана словами: Бог нам поможет, Бог нам поможет…

Через несколько дней мы решили пойти в другой госпиталь, потому что первый оказался нам просто не по карману. А эта больница принимала всех подряд, без страховки. Юлю там осмотрели и сразу госпитализировали. Я почему-то помню, что женщина в регистратуре сказала нам: You are lucky[2]! Это я уже потом поняла, почему. Нам сразу сделали страховку и дочь положили в отделение. Потом назначили операцию. Оперировал один из лучших врачей Чикаго. Я даже не знаю, сколько бы это стоило, если бы все это делали без страховки и частным образом.

Операция шла три с половиной часа. Была сложная, опухоль, как нам потом объяснили, располагалась возле сердца. После операции довольно быстро выписали и сказали ждать результатов гистологии. Мы ждали примерно месяц. Это, пожалуй, был самый страшный месяц в моей жизни. Как раз было Рождество, и я молила Господа о чуде. Прямо вот умоляла.

Но они так и не сообщили – и тогда мы сами позвонили в клинику. Это потом уже мы узнали, что если что-то нехорошее в анализах, они сразу звонят, а если нет – то могут и не сообщить даже. И вот нам сказали, что можно не волноваться. Это не рак, а гемангиома – доброкачественная опухоль, ее успешно удалили, всю, и опасности нет никакой. Больше ничего делать не надо. Объяснили, что, возможно, она была с самого рождения. Еще американские врачи попросили как-то привезти стекла с гистологии, которую проводили в Украине. Их очень смущала драматическая разница в диагнозах. Это была та еще спецоперация, как мы их сюда передавали. Но получилось – материалы тоже проверили и оказалось, что украинские доктора ошиблись – никакой саркомы там и близко не было. Как можно было так ошибиться, я до сих пор не понимаю. Это было настоящее чудо. Отмена смертного приговора в последний момент. Я помню, что мне хотелось рассказать каждому встречному об этом. Я рыдала несколько дней. Следующие полгода я могла проснуться среди ночи и плакать до утра. Это такой, видимо, посттравматический синдром образовался. Отчасти помогло то, что все эти события развивались очень быстро. Не было времени бояться и переживать.

Вот так я поверила в чудеса. Что они возможны и случаются. Юле уже 19 лет. Она наблюдается периодически у врачей. А у меня образовался своего рода страх. Боюсь болеть, боюсь, когда дети болеют. Но я где-то в глубине души понимаю, что это мелочи. Главное-то в том, что Чудо действительно случилось и моя дочь здорова.

Глава девятая

Ошибка выжившего

«…он приложил датчик к месту, нахмурился, секунд двадцать поводил им туда-сюда, перевел взгляд на меня и спросил: „Кто твой лечащий врач?“ Я объяснил. Он взял телефон, долго переговаривался с Сухером. Потом отложил трубку, тяжело вздохнул и произнес: „Там опухоль. Тебе срочно надо к онкологам“…»

Впрочем, впадать в отчаяние я не стал. Наоборот, разобрала какая-то лютая злоба и желание доказать, что я тоже не пальцем деланный и вполне способен обойтись без их долбаных корпораций. Алена меня всячески поддержала. Сказала, что хватит работать на дядю, пора бы уже и на себя. Дальше все завертелось с головокружительной быстротой. Мы купили камеру, монтажный компьютер, я зарегистрировался как частный предприниматель (в Израиле это занимает примерно полчаса) и начал работать. Благо желающих получать новости из Израиля было предостаточно. Моими клиентами стали многочисленные каналы из стран бывшего СССР. Для меня долго было загадкой, почему людям в Грузии или Украине, России и Казахстане интересно то, что происходит в нашей маленькой ближневосточной стране. Потом дошло – основа этого интереса выражается простым предложением: а как у них? История успеха отдельно взятого государства, если хотите. Как, не имея нефти, газа, леса, да собственно – ничего, создать преуспевающую страну.

Работали мы вместе с Аленой, она возилась в детьми и по мере сил и возможностей выезжала со мной на съемки. Работы было хоть отбавляй, начал понемногу снимать рекламу, клиенты были довольны. Мы даже успели снять три документальных фильма про израильские технологии.

На канале «Россия» был такой проект «Вопрос времени». О разных достижениях в разных областях. Я снял три фильма – про воду (откуда Израиль ее берет посреди пустыни), о дорогах (они у нас прекрасные) и о солнечной энергии (солнца у нас завались, даже с избытком). Все ленты пошли на ура, заказчик был доволен, если не считать одного неприятного инцидента. К проекту в качестве научного консультанта был приставлен один, средней руки, начальник, бывший коллега по первому каналу. Стал он придираться к текстам и фактуре, но как-то странно. «Еврейские» технологии, «еврейский» подход и все такое. Короче, оказался он совершенно зоологическим антисемитом, что совершенно не стеснялся демонстрировать. Вот снимаю я фильм про воду и пишу о том, как Израиль спасает от засухи озеро Кинерет (главный источник пресной воды). А он мне – мол, как это евреи могут спасать озеро, если оно им не принадлежит, потому что является «оккупированной территорией Сирии». Или – в фильме про дороги. Я рассказываю об изобретении израильских ученых – генераторы нажимного действия, которые прячут под асфальт. Машина едет, давит своим весом и вырабатывает электричество, которое эту самую дорогу и освещает. В ответе «научного консультанта» не менее пяти раз содержалось слово «еврейский», какие-то дебильные шутки и совершенно неуместные издевки, мол, пусть эти «еврейские» инженеры расскажут, как они «воруют у водителей мощность двигателя» и прочую муру, к науке не имевшую никакого отношения. Я в какой-то момент озверел и хотел нажаловаться в израильское посольство в Москве, но меня от этого отговорили. В итоге он от меня отстал – и фильмы пошли в эфир.

Спустя три месяца мне сняли гипс и я начал потихоньку ходить. Сначала осторожно, недолго и недалеко. Потом нога разработалась, мышцы окрепли, и я даже попробовал ездить на велосипеде. По-прежнему проходил регулярные проверки, они показывали, что все отлично. Рамо при каждой встрече радовалась своим и моим успехам. Так что про всю эту кошмарную историю я начал понемногу забывать. Разве что побаливала нога в том месте, где Сухер переставил мне местами кости. В одном месте даже головка болта торчала из-под кожи. Пришлось навестить профессора, но он меня успокоил. Мол, что ты хочешь – сустав как конструктор, сплошные болты-гайки. Даже показал мне снимок – там была конечность какого-то киборга, ярко выделялись пластины, к которым крепились кости, видны были шурупы и стяжки.

– Понял теперь, – сказал профессор. – В каком-то месте сухожилие трется об железку, потому и болит. Ничего страшного.

На том и попрощались.

А потом все случилось очень быстро. На Новый год собрались мы в Афины. В аэропорту, в суете и давке, Алена уронила мне на ногу чемодан. Острым углом как раз в то самое место. От дикой боли я заорал так, что сбежалась охрана. Потом ногу немного отпустило, я доковылял до самолета, боль прошла, и я про этот случай более-менее забыл. Но не надолго. Дня через три, уже в Афинах, шнуруя ботинки, обнаружил на месте удара приличного размера шишку. Но, что было хуже всего, опять появилось очень болезненное место, прикосновение к которому вызывало сильно неприятные ощущения. Я постарался не обращать на это внимания (все-таки отпуск!), но на всякий случай прямо из Греции заказал очередь к Сухеру.

После возвращения закрутили дела, очередь двигалась ни шатко ни валко, шишка немного увеличилась в размере и стала беспокоить уже всерьез. На приеме профессор и ухом не повел, посмотрел-потрогал, сказал, что это гематома от удара (я ему изложил историю про чемодан) и отправил на УЗИ.

Исследование проводил старенький доктор (как впоследствии выяснилось, всемирная звезда ультразвуковых исследований). Много времени это не заняло, он приложил датчик к месту, нахмурился, секунд двадцать поводил им туда-сюда, перевел взгляд на меня и спросил: «Кто твой лечащий врач»? Я объяснил. Он взял телефон, долго переговаривался с Сухером. Потом отложил трубку, тяжело вздохнул и произнес: «Там опухоль. Тебе срочно надо к онкологам».

ОТСТУПЛЕНИЕ: Я ведь даже мысли не допускал, что это может повториться. Вот совсем. Отмучился, прошел этот путь, вытерпел, вывез и все. Да и второй раз проходить через все это – слуга покорный! Мне казалось, что после такого лечения никакой рак выжить в моем теле не мог, странно, что я сам выжил. Потому, наверное, я второй раз в жизни испытал это ощущение земли, уходящей из-под ног.

«Твою мать!» – была моя первая мысль. Нахлынула какая-то необъяснимая ярость, точнее вполне объяснимая. Я только привык к «мирной» жизни, только отошел от лечения и всех последующих историй – и тут судьба подкинула такой подарочек. В голове все время крутился вопрос: почему опять я?

Сухер второй раз за время нашего знакомства произнес слово «биопсия». Впрочем, вид он при этом имел вполне оптимистичный. Сказал на иврите что-то вроде «снаряд два раза в одну воронку не попадает» и отправил меня на проверку. Процедура повторилась в точности: врач-араб, ругавшийся одновременно по-русски и по-арабски, пистолет для биопсии, боль, повязка. Через две недели Сухер посмотрел результат, покачал головой, назначил ЯМРТ, КТ и отправил к Рамо.

– А ты особенный, – произнесла доктор Рамо, побарабанив пальцами по столу, – никогда такого не видела.

– Спасибо, конечно, – в тон ей ответил я, – только я бы эту свою (тут я сделал паузу, подыскивая подходящее слово) «особенность», поменял бы с приплатой на что-нибудь обычное. Вроде аппендицита.

Доктор посмотрела в мою историю болезни и, видимо, юмор не оценив, возразила: «Так тебе его вырезали уже.»

– Я имела в виду, – продолжила она, – саркома Юинга в таком возрасте и в таком месте – большущая редкость. Но рецидив в виде синовиальной саркомы в том же месте, после такой химии – вообще почти не бывает. Твой случай – четвертый из известных в мире.

– Увы… – помямлил я и продолжил, – так что делать будем?

– Пока не знаю, – задумчиво промолвила Рамо, – надо подумать. Ты проходи проверки, а там посмотрим.

Дальше время пошло как-то медленно, совсем не так, как в прошлый раз. Очереди на проверки были гигантские – по два-три месяца на каждую. К началу весны все было готово. Но еще жила безумная надежда, что все это ошибка. Я впал в какое-то странное состояние отрицания. Бегал по врачам. Нашел еще одного профессора в другой больнице – заплатил за визит бешеные деньги, он отправил к своему патологу (специалисту по биопсиям). Та долго изучала стекла, потом подтвердила – саркома. Только действительно не Юинга, а синовиальная. По ее же собственному выражению, двоюродная сестра первой. Я уж было решил, что имела место врачебная ошибка, но Рамо успокоила – все равно их лечат одинаково. Мои стекла, по настоянию Сухера, отправили в Штаты, оттуда ждали заключения почти два месяца. Наконец пришел ответ – саркома подтверждена, а сложное и ужасно дорогое генетическое исследование обнаружило транслокацию. Это генетическая мутация, заставляющая клетки перерождаться в злокачественные. Откуда она взялась, было совершенно непонятно, но в заключении четко говорилось: опухоль будет расти на этом месте снова и снова. Я уже по инерции сходил еще к одному светиле (друзья помогли договориться), но он лишь повторил то, что говорили до него: Опухоль есть – и это саркома.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Опять же я долго думал, как описать свои ощущения. «Земля ушла из-под ног» – уже было. Да она и не уходила в этот раз, чувство было другое. Тогда подумалось так: тебе снится сон, что ты взял Берлин и над Рейхстагом развивается красный флаг. А потом ты просыпаешься, а на дворе – 22 июня и из репродуктора голос Левитана сообщает, что началась война.

Рамо и Сухер, посовещавшись, пришли к однозначному выводу: лечить бесполезно. Химиотерапия, которую я с таким трудом перенес, во второй раз меня просто убьет. Облучение тоже исключили. Оно не факт, что поможет (см. «транслокация»), объяснил Сухер, но гарантированно разрушит сустав, который он с таким трудом собрал, и приведет к инвалидности. «Ходить на этой ноге все равно не сможешь», – отводя глаза, сказал профессор. Я собрался с духом и, в принципе, зная ответ, спросил: «Тогда что?» Он помолчал с полминуты, глядя в сторону, перевел взгляд на меня и ответил: «АМПУТАЦИЯ!»

#ИСТОРИИРАК

Александр Гершанов, психолог, г. Петах-Тиква, Израиль

Доброкачественную опухоль у моей первой жены обнаружили, когда мы с ней только познакомились, еще в университете в 1988 году. Мы учились в Харькове. Она из зоны, пострадавшей от аварии в Чернобыле. Жила в Белоруссии, в Гомельской области. И вот у молодой девушки, ей было 20 лет, нашли в груди опухоль. Как раз это был период нашего знакомства, я ее сопровождал по всем медицинским процедурам. В Харькове ей сделали операцию, она поехала домой, а я с ней – познакомиться с родителями. Я тогда, помню, взял с собой дозиметр. Учился я на физфаке, по первому образованию – физик. И с этим прибором умел обращаться. И там дозиметр показывал загрязнение. Не везде. Там, где дождь прошел или на почве встречались какие-то пятна, прибор щелкал. Короче говоря, я воочию убедился, что там действительно «фонит». Врачи говорили, что ее болезнь, возможно, была этим спровоцирована. Но это только гипотеза. Операцию провели успешно, опухоль удалили. Мы поженились, родилась дочка, и мы как-то про это совершенно забыли. Потом случилась одна трагическая история – она родила мальчика, но он умер в два месяца от разрыва аневризмы. И когда она забеременела в третий раз, я сказал, что мы уезжаем в Израиль. Жена меня поддержала, и в 1999 году мы эмигрировали. Да к тому же никого из родни уже не оставалось в Украине.

В Израиле у нас родилась младшая дочь, все прошло хорошо. Через какое-то время, она, кормя ребенка грудью, что-то там нащупала. И, естественно, пошла к врачу. Доктор ее осмотрел и сказал, мол, ты только что перестала кормить, давай подождем. И буквально за пару месяцев у нее начались боли, она обратилась снова и тогда, после тщательных обследований, выявили «карциному» – рак груди, очень агрессивный и в очень плохой стадии. Метастазы уже были в позвоночнике и внутренних органах. Потом врачи мне говорили, что в молодом возрасте рак опасен именно потому, что клетки делятся быстро, возможно, поэтому все и шло с такой жуткой скоростью. И даже израильская онкология ничего сделать не смогла. Она погибла примерно через полгода после постановки диагноза. Лечить пытались: облучение, химиотерапия, боролись до последнего. Но ничего не помогло. Я тогда обвинял в ее смерти врача-хирурга, который ее первым осматривал. Ты просмотрел, недооценил и все такое. Он что-то мямлил, говорил – если хочешь, подавай в суд, оправдывался. Я даже ходил к юристу, но до иска дело не дошло. Я это не мог потянуть ни морально, ни физически. Я остался с двумя детьми, младшей не было еще двух лет.

И вот я с двумя детьми, один, новый репатриант, в стране без году неделя. Ко мне сразу зачастили всякие социальные работники, очень строгие такие женщины. Хотели даже детей устроить в подобие приюта, но я не позволил. Очень помогали мои родители. Мама приезжала к нам в Хайфу из Иерусалима, сидеть с детьми. Но нечасто. Соседи очень помогли, мы с ними до сих пор дружим, чудесные люди. Примерно год я продержался в таком режиме, потом понял, что не тяну. Не могу ни работать толком, ни детьми заниматься, ничего. И я переехал в Иерусалим к родителям. Новый город, своя специфика, но Иерусалим стал для меня своего рода реабилитационным центром. Я пошел работать в закрытое мужское психиатрическое заведение. Там оказался просто замечательный коллектив, и я оттуда долго не уходил именно из-за этого. Мне уже говорили друзья-знакомые, мол, чего ты там застрял на санитарской должности, но я оставался именно из-за людей, с которыми работал. Я начал учиться в Иерусалимском университете.

То, что я был психологом, мне и помогло и помешало одновременно. Есть такая штука «риски помогающих профессий». То есть мундир пожарного, форма полицейского или халат врача не защитят от вторичной травматизации, выгорания или тому подобных опасностей. Но, если вы будете тренироваться, осознавать, что нужно делать в такие моменты, это поможет. Не помогло то, что я не смог работать. Я тогда в Хайфе вел группы с людьми. Был большой спрос на русскоязычных психологов. И я вдруг понял, что не могу работать с людьми. У меня появилась вся симптоматика проживания горя. Слезы, рассеянность, все, что этому сопутствует. Но меня очень поддержали друзья из Харькова. Один, потом он очень большим человеком стал в Украине, даже деньги мне переводил, чтобы я мог сводить концы с концами, причем я его об этом даже не просил. Хотя было и обратное – один мой хороший знакомый в помощи отказал, хотя уже был очень богатым человеком.

С тех пор все, что касалось онкологии, для меня было очень тяжело. Уже работая психологом с людьми, пережившими травму и потерю, я категорически отказывался брать случаи, связанные с раком и молодыми женщинами. И мое начальство, кстати, меня поддержало и к моей просьбе отнеслось серьезно.

Так прошло много лет. У меня все наладилось, я справился. Пережил потерю и женился. Как-то раз я сдал кровь, плановый анализ. Там выяснилось, что несколько повышен онкомаркер рака простаты. Я пошел к урологу. Он посмотрел и сказал, что, скорее всего, было воспаление и прошло. Но наблюдайся и сделай УЗИ. Я УЗИ сделал, да и все это дело как-то подзабыл. Прошло года три – и моя приятельница, секретарь нашего семейного врача, позвонила и сказала: «Я смотрела папки, ты давно не сдавал кровь». Я вспомнил, что да, давно не было, и пошел сдавать кровь. Буквально на следующий день мне перезвонили перепуганные сотрудницы поликлиники и сказали срочно, прямо вот бегом, идти к урологу. У меня резко повышен PSI-маркер, и надо срочно проверяться. Я говорю: у меня он был повышен, это воспаление. Потом схожу к своему врачу. Но они возражают: он был 3, а сейчас 8 (это очень тревожный показатель), поэтому беги к любому, который примет. Надо срочно делать УЗИ. Я занервничал и сделал большую ошибку – полез в интернет. Начитался там такого, что стало плохо, и срочно записался к врачу, к которому была ближайшая очередь. Доктор такой, из Америки, говорит с тяжелым акцентом. А первое обследование делается пальцем. Он только засунул мне его туда, как я вспомнил дебильный стишок из детства: «Один американец, засунул в ж…у палец и думает, что он заводит патефон…» И стал хохотать, чем вызвал у доктора сильнейшее недоумение.

Но потом стало не смешно. Он нащупал уплотнение. Раз я там его чувствую пальцем, говорит, то это очень нехорошо. Велел срочно идти на УЗИ с биопсией. А у нас как раз свирепствует ковид – и проходить проверки стало проблематичным. Идет время, но в конце концов я попал в больницу на УЗИ. Процедура та еще, очень неприятная. Но я владею кое-какими техниками расслабления, и поэтому прошло все более-менее нормально. Хотя ощущения были, прямо скажем, ниже среднего. После биопсии надо ждать месяц, и это очень трудный период – мысли всякие в голову лезут, опять же этот проклятый интернет с кучей бесполезной, но пугающей информации. Но главное, конечно, полная неизвестность. А любая тревожная мысль она блокирует тебя и сильно мешает функционировать. Мне, конечно, как психотерапевту, было проще с этим справляться. Но все равно собой я владел плохо и даже прибежал к врачу раньше срока, через 10 дней. Он удивился, конечно, но все понял и сказал идти домой – результата в тот момент еще не было.

Через три недели мне позвонили и велели прийти в клинику. В Израиле никогда не говорят результат по телефону, ни положительный, ни отрицательный. Врач посмотрел результаты и сказал: «У тебя там опухоль». Я еще, в последней надежде, спросил: «Доброкачественная?» Но он покачал головой и сообщил: «Не угадал – рак!»

Дальше он сказал искать онколога и посоветовал обратиться к одному доктору. На консультации этот доктор рассказал мне о всех путях, возможностях и вероятностях. Посоветовал сделать операцию – опухоль была расположена удачно и в капсуле. И я согласился.

Операцию делали с помощью робота «Да Винчи». Очень любопытная штуковина, как в фантастических фильмах. Он позволяет удалять опухоль с точностью до миллиметра – и это сильно влияет на возможные осложнения. Хирург все сделал ювелирно и уже после объявил, что удалил все и не нужны химиотерапия и облучение. Это, конечно, вселило оптимизм. Я ожидал, что восстановлюсь быстрее, но пока нужно пройти реабилитацию. Путь оказался не быстрым и довольно трудным. Я попытался сам себе делать физиотерапию и наделал много ошибок. Потом их пришлось исправлять.

Существует вероятность рецидива, увы. У израильских онкологов есть специальная программа, которая рассчитывает вероятность его появления. У меня она достаточно высокая. Но я это принял и с этим живу. Кое-какие функции до сих пор не восстановились, но я над этим работаю, хотя подобное тоже не добавляет энтузиазма. Врачи говорит, что все должно вернуться, но со временем. Я, как психолог, знаю, что мысли рождаются из базовых убеждений. Одно из главных у меня – люди все могут преодолеть. Мы адаптивные существа. Вот на этом я и стою.

Глава десятая

Выбор

– Ампутация – это не так страшно, как кажется на первый взгляд – утешала меня Рамо, – ниже колена, реабилитация сейчас отличная, протезы – прекрасные, будешь бегать. А варианты… – тут она сделала драматическую паузу, – а вариантов-то особо и нет. Или отрежем вместе с болячкой, или жди, когда она выстрелит тебе метастазом куда-нибудь в печень или легкое, и тогда… – снова драматическая пауза… – тебе уже даже Господь не поможет.

Собственно, все врачи, с которыми я консультировался, говорили то же самое: резать. Другого способа нет. Может, повезет – проходишь так лет пять. А, может, и полгода. Предсказать невозможно, но итог все равно будет одинаковый. И вообще, повторяли они все в один голос – тебе еще повезло. Скажи спасибо своей жене, которая так удачно уронила чемодан. Если бы не удар, спровоцировавший резкий рост опухоли, тлела бы она там еще годами, пока не шарахнула бы всерьез.

И тут я вспомнил такую историю: за день до моего злополучного полета на самолете МЧС я снимал рядом с пожарами, и там в большом количестве толкались зеваки. Среди них был парень, явно моложе меня, на протезе. Он совершенно не выглядел несчастным и вообще не походил на инвалида. Все время бегал туда-сюда, давал советы, одет был в шорты и вообще никак своего состояния не стеснялся. Я как-то даже успел подумать, а как бы я жил с такой проблемой, но потом работа отвлекла. И вот возможность проверить у меня появилась.

После очередной консультации доктор Сухер выдал мне направление, велел пройти еще пару малозначащих проверок. Я позвонил в отделение, назначил дату и стал жить. Помню, в те последние две недели я очень много ходил. Хотелось как-то запомнить это ощущение, как вообще передвигаются на двух ногах. Навестили друзья, жарили шашлык, пили вино, разговаривали, и все старательно обходили тему будущей операции. Перефразируя известную поговорку – «Перед ампутацией не находишься!»

За сутки я явился в отделение. Оформил все документы, меня осмотрел врач, взял еще раз анализ крови. Потом нарисовал на ноге стрелочки и крупными буквами, несмываемым маркером надпись: BKA (below knee amputation[3]). Оказывается, года за три до описываемых событий, в одной из больниц случилась кошмарная история. Пациенту вместо больной ноги ампутировали здоровую. Что-то перепутали или не с той стороны подошли к столу, но факт остается фактом. Потом пришлось, разумеется, отрезать и больную. Больница выплатила В ДОСУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ гигантскую компенсацию, размер которой до сих пор засекречен решением суда. С тех пор за этими вещами следят очень внимательно. Поэтому за сутки мне всю ногу изрисовали стрелочками, надписями и каждый, буквально КАЖДЫЙ раз, когда меня осматривали врач или медсестра, спрашивали: «Какую ногу будут ампутировать?»

Последний из врачей, осматривавший меня уже вечером, снова намалевал на ноге очередную стрелочку, пожелал успеха, а потом неожиданно сделал подарок: отпустил домой ночевать. «Чего тебе тут спать, – сказал он. – Иди домой, поешь чего-нибудь вкусного, все равно потом голодать до операции. И вообще, дома, как известно, и стены помогают!» Подарок был королевский, особенно если учесть, как я ненавидел больницы и все, что с ними связано. Вечер я провел с семьей, возился с детьми, разговаривал с Аленой, потом выспался и утром, как велели, приехал в больницу.

Там все было привычно. Забрали на хранение ценные вещи, переодели в операционный халат, дали подписать бумаги, предупреждающие о рисках. И еще одну форму, подписывая которую, я разрешал забрать отрезанную ногу на исследование. По нормам иудаизма человека надо хоронить целиком. Если даже что-то ампутируют, то эту «часть тела» держат в специальном холодильнике до смерти, потом кладут в могилу вместе с обладателем. Но мне было все равно, я форму подписал. Потом пришел медбрат с каталкой. Я все уговаривал его дать мне дойти до операционной своими ногами, но он ни в какую не соглашался. Не положено – и все тут. Так что последние минуты обладания своей правой ногой я катился по больничным коридорам. В операционной меня уже дожидался доктор Сухер со своими подручными. Осмотрел, еще раз спросил, какая нога, потом я долго беседовал с анестезиологом, который все выяснял про аллергию и непереносимость разных лекарств. Опять подошел Сухер, потрогал ногу, повздыхал: «Какая работа пропадает!» Это он имел в виду первую операцию. Меня переложили на стол, опять привязали ремнями (хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается, помните?) и положили на лицо маску. Отключился я не сразу. Сначала почувствовал, как профессор потрогал ЛЕВУЮ ногу, спросил: эту ампутируем? И увидев, как я начал извиваться на столе, похлопал меня по бедру: «Шучу, шучу».

В себя я пришел в послеоперационном зале. Ощущения были знакомые: сознание возвращалось с трудом, все плыло и троилось. Ужасно болела нога, нет, не нога, а прооперированное место. Операция в этот раз прошла куда быстрее, чем в первый раз, но отходил от наркоза я очень тяжело и долго. Ощущения физические были настолько ужасными, что моральное состояние отошло на второй план. Мне без конца лили обезболивающие, но даже самые сильные препараты не помогали. В ногу постоянно шел какой-то бешеный поток импульсов, она болела, стреляла, ныла, я метался на кровати. Бредовая ночь сменилась не менее кошмарным днем, потом опять. Вдруг поднялась температура, врачи встревожились, притащили жуткого вида машинку, похожую на циркулярную пилу-«болгарку», разрезали гипс, осмотрели культю, но убедившись, что заживает нормально, залепили все обратно. Через пару дней боли поутихли и, хотя нога вела себя странно, это было вполне терпимо. Мне выдали костыли, заставили ходить по отделению. Это было как минимум странно – я и раньше передвигался с помощью костылей, но эта нога при этом наличествовала, и было как-то проще. Как минимум от осознания, что вторая конечность есть. Теперь же не отпускало ощущение, что чего-то не хватает, и я ужасно боялся упасть. Культя в гипсе тянула набок, костыли разъезжались. Короче, всю свою мобильность я утратил совершенно.

ОТСТУПЛЕНИЕ (лирическое): Ненавижу, вот искренне НЕНАВИЖУ, людей, которые не ценят мобильность. Лежат на диване, ленятся пройти лишние сто шагов, чтобы прогуляться до соседнего магазина. Лекарство от этого простое, но, что называется, врагу не пожелаешь. Как человек, проведший месяцы в гипсе и на костылях, я вдруг оценил, какое это счастье. Просто встать и сходить на кухню за стаканом воды. Свои ноги начинаешь ценить, когда простой поход в туалет превращается в спецоперацию.

Через пару дней после операции прилетели из Москвы родители. Когда они вошли в палату, папа, человек очень сдержанный, подошел к кровати, сделал попытку меня обнять, потом расплакался и ушел в коридор. Это официально – единственный раз в жизни, когда я видел своего отца плачущим.

В конце концов, мой организм, тогда еще молодой и относительно здоровый, последствия операции переварил. Температура прошла, отек спал, и я стремительно пошел на поправку. Ко мне зачастили врачи, все писали какие-то бумаги, однажды даже привели студентов. Те долго меня расспрашивали, каждый раз извиняясь и каждый раз изумляясь, что я улыбаюсь. А я действительно улыбался. Потому что в тот момент я сделал выбор и решил – ЖИТЬ. НЕ быть инвалидом, НЕ страдать по «утраченным» возможностям, а жить. Жить как нормальный человек. Психологи говорят, что, по их понятиям, норма – это работать и любить. То есть функционировать и чувствовать. Я любил и меня любили, с этой стороны все было в порядке. Надо было только вернуться к работе.

Глава одиннадцатая

Мобильность

«…Это когда тебе год, походил, покачался на нетвердых ножках, упал, встал. И все на рефлексах и инстинктах, как у зверей. А тут таскаешь за собой груз прожитых лет и знаний, многолетнюю привычку ходить, чему научился в глубоком детстве, тебя шатает из стороны в сторону, и одна мысль в голове, как бы не грохнуться, вот будет позорище…»

В Израиле, когда подаешь на инвалидность в Институт национального страхования, отдел, который занимается такими, как я, называется «Отдел мобильности». Само это ведомство у любого израильтянина вызовет приступ изжоги, а у тех, кто имел с ним дело – сердечный приступ. Что любопытно, отдел мобильности занимается как раз теми, у кого эта самая мобильность или отсутствует, или сильно ограничена. Платят пособия, оплачивают разные средства передвижения, вроде колясок. Вообще, вся система финансирования больных крайне запутана и сложна, но все же функционирует. В моем случае протез оплачивает Министерство здравоохранения.

Культя заживала три месяца. Точнее, зажила быстрее, но Минздрав требует ждать три месяца, чтобы не было осложнений. Три месяца я работал, снимал, писал и стоял в эфире на костылях. И все подгонял время, которое тянулось как назло очень медленно. Но в конце концов три месяца истекли, и я отправился к врачу, который занимается протезами. Это такая особая специальность. Доктор определяет степень мобильности, осматривает культю и выдает направление на протез и госпитализацию в отделение реабилитации. Меня направили все в ту же «Адассу», только в другой филиал. Что касается протеза, доктор выписал кучу бумаг и положил передо мной список протезных мастерских. «Их много, вот выбирай», – сказал врач. Порекомендовать кого-то он по закону не имел права, чтобы исключить коррупционные моменты. Я и выбрал, на свою голову, ту, что была ближе к дому. Оказалась она в Иерусалиме. Мастер Офер, к которому я заявился со своими направлениями, осмотрел ногу, снял мерки и сказал, что готовый протез будет ждать меня в отделении реабилитации.

Отделение было так себе. Собственно, в Израиле самое, прости господи, популярное, находится в больнице «Шиба» в Тель-А-Шомере. Там реабилитируют раненых солдат. Но меня отправили по месту жительства в ту же «Адассу» в Иерусалим. Контингент там был специфический, сплошь бабушки и дедушки после инсультов и инфарктов и немного молодежи. Все как один после аварий. Падение с мотоциклов, ДТП и тому подобное. Со мной в палате лежал Юнес, палестинец из автономии, которому на стройке ногу переехал трактор. Пока он лечился в оккупационной больнице и за счет оккупантского бюджета, Израиль, а точнее, Институт национального страхования, платил ему зарплату. Мне, поскольку я зарегистрирован как частный предприниматель, никто ничего не платил, но лечили бесплатно.

Собственно, это не было лечением. Лечить уже особо было нечего. Меня учили ходить. Дело это оказалось непростое. Как и всякое, которому учишься в зрелом возрасте. Это когда тебе год, походил, покачался на нетвердых ножках, упал, встал. И все на рефлексах и инстинктах, как у зверей. А тут таскаешь за собой груз прожитых лет и знаний, многолетнюю привычку ходить, чему научился в глубоком детстве, тебя шатает из стороны в сторону, и одна мысль в голове, как бы не грохнуться, вот будет позорище. Впрочем, дело было не в позорище, это как раз фактор для Израиля совсем не актуальный. Падение сулило другие, куда более серьезные неприятности. Поэтому я на всю жизнь заработал фобию к мокрым полам и влажным поверхностям.

Через пару дней, когда физиотерапевты убедились, что я готов, мне велели надеть протез. Он лежал в мешке с моей фамилией на этикетке. К нему прилагалась куча специальных носков, резиновый наколенник и какие-то повязки, которые должны крепко держать его на ноге. Протез был первый, поэтому временный. Культя еще должна была сформироваться.

Под присмотром Мартина, физиотерапевта, которого ко мне приставили, я напялил все это богатство, засунул ногу в культеприемник и посмотрел на Мартина, мол, что делать дальше.

– Вставай, – велел он.

Я осторожно поднялся, опираясь на костыли.

– Давай, давай, – поощрил меня Мартин по-русски, делая приглашающий жест рукой.

Я выдохнул и сделал первый шаг.

Это было очень больно. Как будто в стакан протеза насыпали битого стекла. Каждое движение отзывалось так, будто по ноге полосовали острым ножом. Я скривился, но все же прошел несколько метров, с костылями, конечно. Мартин, внимательно за мной наблюдавший, приказал сесть и снять протез. «Хватит на первый раз, – сказал он. – Завтра продолжим».

И потекли дни – похожие один на другой, кроме дистанции, которую я преодолевал. Сначала 5 метров, потом 10, потом 30. Через пять дней прошел по всему залу, где с нами занимались. Потом смог подняться на этаж выше. А на седьмой день занятий я отложил костыли и прошел несколько шагов. Было очень больно, но когда я закончил, ощущения были фантастические. Мне казалось, что я полечу. Старики, сидевшие вокруг на инвалидных колясках, смотрели на меня с завистью. Большинству из них уже было не суждено пройти ни одного шага.

Со стариками, кстати, вышел любопытный диалог. Прихожу как-то в столовую, беру свой поднос и сажусь за стол, где уже сидели три деда-израильтянина. Пока я валялся по больницам, то существенно улучшил свой иврит, потому диалог и состоялся.

– Что за дерьмо, чем они нас кормят! – с возмущением сказал один из дедов по имени Ицик, восстанавливавшийся после инсульта.

– Ага, – поддержал его Габи, второй дед, который вставал на ноги после перелома шейки бедра. Внучок ему подсуропил, оставил на крыльце дома машинку, дедушка на нее наступил, грохнулся и на полгода загремел в больницу.

Деды еще пару минут обсуждали, какое им говно предлагают на обед. Кормят в израильских больницах вполне сносно, я уже говорил. Не ресторан, конечно, но жить и есть можно. Поскольку химиотерапия давно закончилась, то от отвращения к больничной еде я более-менее избавился и вкушал то, что предлагали, даже с некоторым аппетитом. На тот приснопамятный обед бог послал нам с вредными израильскими стариками: куриную грудку, очень даже неплохо приготовленную, салат из огурцов и помидоров, свежую булочку, вареное яйцо и зернистый творожок. В Израиле его называют «котедж». Я все это дело поедал, слушая вполуха разглагольствования дедов про ужасную пищу, пока один из них не пригласил меня в дискуссию. «Вот ты же из России?» – спросил он. Я кивнул и утвердительно промычал.

– Вот скажи, разве в России так могут кормить уважаемых людей, – и широким жестом обвел рукой всю компанию. Я прожевал кусок шницеля, отложив вилку, вытер рот салфеткой и вступил в разговор.

– Вот ты, – ткнул я пальцем в Габи, – тебе сколько лет? – Семьдесят восемь, – ответил тот, несколько обескураженный вопросом.

– А ты? – продолжил я, переведя взгляд на Ицика. Тот тоже удивился переходу на возраст, но ответил: «Семьдесят два»

– Так вот теперь, уважаемые люди, – спокойно продолжил я – послушайте, как бы все было с вами в России. Тебя (это Ицику) привезли бы с инсультом в приемный покой, где бы ты, обоссанный, лежал бы на каталке несколько часов, прежде чем к тебе бы подошли. А тебя (это Габи), с такой травмой в таком возрасте, просто не взяли бы в больницу совсем. Так и лежал бы со своим раздолбанным бедром дома, пока тихо не угас бы на кровати. А кормят там так, что у меня слов ивритских не хватит, чтобы это описать. Так что заткнитесь и ешьте, пока дают.

Деды слушали меня, открыв рты, и тут в разговор вмешался Юра. Пожилой дядька после инсульта, живущий в Израиле гораздо дольше меня и ивритом владевший куда лучше.

– А я помню, – начал он, – как моя мама в больнице лежала и я санитаркам платил, чтобы за ней ухаживали.

Деды замахали руками, встали и удалились, чтобы весь этот ужас не слушать до конца. По-моему, они нам просто не поверили.

Продвигался я, во всех смыслах, довольно быстро. Ходил с каждым днем все дольше и дальше, нога болела меньше. Впрочем, доктора меня осаживали, дескать, не торопись, еще набегаешься. Я, конечно, рвался домой, но меня не отпускали две недели. Только на выходные однажды разрешили поехать переночевать. Причем взяли с меня подписку, что я вернусь в субботу вечером, не позже 21.00. Я удивился, зачем. Ведь все процедуры начинались только в воскресенье утром. Но мне, дураку, объяснили – страховые компании оплачивают наше лечение и госпитализацию. И периодически проверяют, не занимаются ли больницы приписками. Поэтому, если в урочное время больного не застанут в отделении, этот день госпитализации просто не оплатят. Я послушался и вечером вернулся в свою палату. Через две недели, доктор Жанна (а вся реабилитация в Израиле держится на «русских» врачах) устроила мне экзамен. Я должен был без костылей и не хромая пройти определенную дистанцию на беговой дорожке, подняться по лестнице три пролета, после чего снять протез и предъявить ногу. Если покраснение от воздействия протеза проходило за 15 минут, это считалось нормой. Во все нормативы я уложился, даже с перебором, и Жанна велела собираться. Я позвонил Алене и сказал одну фразу: «Забирай меня отсюда».

#ИСТОРИИРАК

Рина Телесина, администратор гостиницы для медицинских туристов, г. Тель-Авив

Я сидела в лобби и увидела тоненькую девушку, спортивного типа, похожую на фигуристку. Просто мой любимый спорт – фигурное катание, и поэтому я, наверное, обратила на нее внимание. Потом спустился парень. На вид очень строгий, взрослый и сдержанный. Вместе они смотрелись очень интересно, и невозможно было не обратить на них внимание. Мужчина был крупный и совсем не улыбался. Они постоянно куда-то ходили, выезжали, возвращались. Потом я начала с ними общаться. Их звали Таня и Сергей.

Когда они познакомились, она уже была замужем и с ребенком. У него детей не было. Он заболел раком еще в 14 лет, на момент, когда я их с Таней повстречала, ему было уже за 40. Он очень хотел детей, но, по медицинским показаниям, их у него вроде бы быть не могло. И когда они поженились, у него была ремиссия, и у них появился сын. С этого момента они уже сражались вдвоем. Он ведь болел практически всю жизнь. Это была форма рака дыхательных путей, довольно сложная. Но он как-то сумел закончить школу, получить образование и организовать свой бизнес, вполне успешный.

Было очень интересно за ними наблюдать. Как они взаимодействуют как пара, как общаются, принимают решения. Как между ними строится связь, потому что они были настолько разные, что это тоже бросалось в глаза. Было ощущение, что это какой-то курортный роман – встретились, провели время и расстались. При этом их пара, после некоторого общения, воспринималась совершенно гармонично. Он не выглядел больным, только лицо было сильно опухшее – тогда он, видимо, проходил гормональную терапию.

Я обратила внимание, что не вижу в них никакого переживания и тревоги, потому, наверное и не сразу поняла, что они пара. Я спросила, когда уже начали общаться, – как она выдерживает все это. У нее был свой бизнес, она продавала двери. И мне стало интересно, как она все это вывозит – бизнес, детей и болезнь мужа. В ней не было такой привычной для подобной пары женской эмоциональности. Она была очень твердая, что ли, реальная такая. Никаких признаков тревоги. Хотя они постоянно находятся на связи с врачами, все время посещают больницу, но придя оттуда, живут своей привычной жизнью, которая продолжается как обычно. И вели они себя очень необычно для туристов из России – никогда, вот совсем никогда не предъявляли никаких претензий. Ни к номеру, ни к персоналу, ни к еде – ни к чему. Они обычно выходили вместе на пляж, он никогда не купался, а она плавала. С их детьми в России оставались родители, Таня и Сергей все время общались с ними по телефону.

У Сергея было поразительное отсутствие комплекса больного человека, который нуждается в заботе, защите и уходе. Я как-то разговорилась с Таней. Все расспрашивала ее о характере мужа, привычках, отношении к жизни. Она рассказывала, что Сергей человек непростой. Очень серьезно подходит к своему бизнесу (он занимался металлоконструкциями). Человек, который головой и руками создал очень успешное дело. И примерно 30 лет из своей жизни он болел, точнее, жил с этой болезнью. Он как-то привык лечиться. Я спросила Сергея, как он справляется, особенно в плане денег. Мы ведь знаем, что лечение в Израиле стоит ужасно дорого, а им приходилось сюда приезжать каждые полгода. Он, я помню, улыбнулся и сказал: «Все стоит денег. Надо просто их зарабатывать». У него не было никаких претензий, ни к себе, ни к жизни, ни к чему. Бизнес у него был, насколько я помню, семейный. Они там работали с отцом и братом. И все шло успешно, материально никаких затруднений у него не было, даже с учетом бешеной стоимости лечения.

Они меня поразили тем, что они ЖИЛИ. Наслаждались моментом, покупали друг другу подарки, радовались, как дети. Пары, которые приезжали лечиться ко мне, обычно запоминались. Они здесь жили намного дольше, чем обычные туристы, они, как правило, возвращались и выделялись на общем фоне. Вот именно тем, что кто-то из пары болел. А у Тани с Сергеем этого не было. Он совершенно не грузил ее этой болезнью. Он давал ей возможность чувствовать себя женщиной. Обычно в такой паре, где один больной, кто-то должен страдать – или он или она. А у них было полное отсутствие тревоги, напряжения или мучений. Сергей вообще не думал, что все может закончиться завтра или даже сегодня. Была в них какая-то легкость, что ли… Возможно, она была связана с тем, что человек очень много лет знал, что такое болезнь и какова цена жизни. Все об этом говорило – их взгляды, общение друг с другом, как они уезжали в больницу и как оттуда возвращались. Потому я их и запомнила.

Глава двенадцатая

Фантомные боли

«…У фантомных болей перед обычными преимущество одно – они ненастоящие. То есть КАЖЕТСЯ, что болит, хотя ощущения более чем реальные…»

Во время очередного визита доктор Рамо долго разглядывала мою ногу, точнее, то, что от нее осталось, цокала языком и о работе ортопедов отозвалась очень хорошо. Выяснилось, что ампутация, не такая уж простая операция, как кажется. Типа, отпилили ногу и гуляй, если так можно выразиться. Там надо все сделать особым образом, чтобы не было проблем с нервами, чтобы зажило правильно и быстро и чтобы потом опять не угодить под нож – реампутация, не такая уж и редкая вещь. Впрочем, о фантомных болях мне говорили заранее, и оказалось, что вещь это исключительно неприятная.

Мозг отказывается понимать, почему болит нога, которой больше нет. Вот сидишь и чувствуешь большой палец, или ощущаешь, как тебе в ступню, давно отрезанную и сгоревшую в больничном крематории, втыкают раскаленный гвоздь, и еще бездна тому подобных ощущений. Мне объясняли механизм – нервы пытаются пробиться сигналами туда, где их нет, отсюда боли и неприятные ощущения. У фантомных болей перед обычными преимущество одно – они ненастоящие. То есть КАЖЕТСЯ, что болит, хотя ощущения более чем реальные. Месяцев через шесть после ампутации, когда я уже с грехом пополам ходил, фантомные боли усилились настолько, что стали просто невыносимыми. Сидишь перед человеком, беседуешь и ерзаешь, будто тебя кто-то исподтишка бьет током. Я пошел к доктору Жене и попросил что-то с этим сделать. Женя подумал и выписал мне опиумный пластырь. Есть такие, для снижения болей разного происхождения. Наркотик в чистом виде, только синтетический и в виде пластыря. Дозировку он мне назначил самую маленькую и велел тщательно прислушиваться к своим ощущениям. Дома я прилепил пластырь к плечу и стал прислушиваться. Чудесным образом препарат подействовал. Боли не то чтобы прошли, но стали сильно поменьше, я перестал обращать на них внимание и с пластырем этим злополучным проходил три дня. И вот тут стал замечать странные вещи – не могу сосредоточиться ни на чем, появилась какая-то тревожность. Короче, ощущения, к которым так советовал прислушиваться доктор, были неприятные. И я, от греха подальше, пластырь содрал и выкинул.

Следующие ПЯТЬ дней были просто кромешным адом. Я не мог стоять и сидеть, спать и есть, не мог ни на чем сфокусироваться дольше трех минут, весь чесался и трясся. У меня была самая настоящая «ломка», и переламывался я, как самый настоящий наркоман. Когда ложился спать вечером, в голове образовывался какой-то ворох ускользающих мыслей, которые скакали в разные стороны, как в одной известной песне 90-х. Желание была только одно – достать из пачки новый пластырь, приклеить и чтобы все это закончилось. Но, видимо, из-за низкой дозы и недолгого использования утянуло меня в эту трясину неглубоко. Я пережил эти дни, буквально заставляя себя не смотреть в сторону пачки с лекарством. Потом постепенно отпустило и больше я так не экспериментировал. Да и боли поутихли и стали менее мучительными.

Хотя все равно донимали, причем стали какими-то внезапными. Сидишь перед телевизором, никого не трогаешь – вдруг шарашит в ногу такой импульс, что подскакиваешь и кричишь благим матом. Или матом настоящим. Я решил пойти традиционным путем, записался к неврологу, все в ту же «Адассу» и в назначенный день пришел на прием в «Клинику боли». Это так в Израиле называют неврологические отделения.

Принимал меня благообразный дядечка в кипе, говоривший с сильнейшим американским акцентом. Мы с ним в какой-то момент даже перешли на английский. Я ему объяснил, так, мол, и так, болит. Он осмотрел ногу (вернее, ее остаток), пощупал, помял. Потом спросил насчет пластырей, и я ему объяснил, что не могу (см. выше почему). Он спросил, как насчет «Лирики». Есть такое лекарство для лечения шизофрении, вроде от фантомных болей помогает. Но я интересовался заранее и, почитав список побочных эффектов и возможных последствий, пришел в такой ужас, что немедленно от мысли использовать этот препарат с таким странным и неподходящим названием отказался раз и навсегда. Дедушка-доктор задумчиво просвистел какую-то мелодию, почесал кончик носа карандашом и вдруг сказал:

– Я знаю, что тебе надо! Вибратор! – выпалил врач без всяких околичностей.

– Простите, доктор, я таки не понял??? – не веря своим ушам, переспросил я.

– Ви-бра-тор! – по слогам произнес явно довольный найденным решением доктор.

– Какой вибратор, доктор? – после некоторого замешательства поинтересовался я.

– Тот самый. Который для девушек. – А как он мне, это самое, э-э-э… поможет? – Снова преодолев замешательство и тщательно подыскивая слова, спросил я.

– Еще как поможет, – уверенно заявил доктор. – Мы намедни из Штатов рекомендации получили, по лечению фантомных болей. Лучше вибратора ничего нет.

– Так что же мне с ним делать, если все-таки решусь? – уже нервничая, воскликнул я.

– Массировать.

– Что? – в ужасе уточнил я, потому что воображение у меня богатое.

Считая вопрос удачно решенным, доктор принялся заполнять бумаги. И уже несколько нетерпеливо пояснил мне:

– Культю. Берешь вибратор и обрубок ноги им массируешь. Только включи сначала. Тогда нервы в твоем мозгу получают сигнал, что нога кончается здесь, перестают бить импульсами дальше – и все.

Вибромассажер! Вот оно что. Я закивал:

– Спасибо, доктор!

– В конце концов, если не пойдет, жене отдашь, – продолжил он.

– А зачем ей, – усмехнулся я, – при живом-то муже?

Доктор, выдавая мне бумаги, улыбнулся и попросил позвать следующего пациента.

Уже дома, слегка отойдя от культурного шока, я заглянул в выписку и похолодел. Там черным по белому было написано – «Рекомендовано использование ВИБРАТОРА».

С этим специфическим прибором я экспериментировать не стал, слишком уж это было странно. К тому же подоспела другая проблема, которая оттеснила все остальные на задний план.

К тому времени реабилитация моя шла уже полным ходом. Я, собственно, вообще не рассматривал этот процесс как реабилитацию. Просто жил. Однажды сел за руль и проехал сто метров. Оказалось, что при ампутации ниже колена такое вполне возможно. Тут выяснилось, что мне положено переделать машину для вождения левой ногой. А для этого нужно пройти комиссию в Министерстве транспорта. Собственно, вся комиссия – это врач, который должен посмотреть и убедиться, что нога действительно отсутствует, после чего дать разрешение на переоборудование. Дело это волокитное, бюрократия в Израиле страшная, плюс никто никуда не торопится. Комиссию назначили аж на через полгода, и все эти полгода я гонял на машине, ездил на съемки. И даже вновь освоил велосипед. Стало уже совсем хорошо, я почти забыл про свои проблемы, хотя периодически они вылезали – то фантом стрельнет посреди трассы – и я, подпрыгнув на сидении, заору от боли, пугая пассажиров, то протез натрет. Но это было знакомо, ожидаемо и особо не пугало.

На комиссию я отправился сам, за рулем. Припарковался поближе и пошел сдаваться, в полной уверенности, что мне сейчас разрешат ездить, сколько пожелаю. Миловидная русскоязычная женщина-врач попросила снять штаны, посмотрела на культю и стала печатать что-то на компьютере. А я, стало быть, для продолжения разговора и заполнения паузы сказал: «Доктор, я же вожу машину. Протезом на газ и тормоз, отлично получается, зачем мне что-то переоборудовать»? И широко улыбнулся, чтобы расположить к себе собеседницу. Собеседница оторвала взгляд от экрана, внимательно и без улыбки посмотрела на меня и ответила: «Вы только никому об этом не говорите. Это незаконно, и ваша автостраховка при этом не действует». От ее последних слов (про страховку) я буквально похолодел, но по инерции наивно продолжил: «Так вот Мересьев же летал»? Вот тут она улыбнулась и произнесла: «Не волнуйтесь, мы бы Мересьеву тоже не разрешили». И вернулась к бумагам. Обратно я ехал, вспоминая про неработающую страховку, медленно, осторожно и с тех пор за руль не садился, пока не переделали автомобиль.

Переоборудование машины – процесс долгий в смысле оформления. Когда все разрешения на руках, то все делается быстро. Есть специальная фирма, привозишь туда машину, через час тебе ее выдают с уже установленным приспособлением. Это не управление на руле, а специальная приставка, которую сажаешь на установленный между педалями шестигранный штырь. Получается так: правая педаль заглушена, это просто подставка для ступни протеза, а левая, через простейший Г-образный рычаг, передает усилие на штатную педаль газа. Ампутировали бы ногу левую, так и проблем никаких – води себе машину с автоматической коробкой передач, как и раньше. Но рак выбрал правую.

Перед тем, как машину переоборудовать, надо получить новые права. В которых написано, что податель сего должен водить автомобиль, в котором педаль газа располагается СЛЕВА от педали тормоза. И никак иначе. Пришлось взять курс вождения левой ногой. Инструктор Саси, бывший борттехник вертолета, а теперь учитель вождения, погонял меня несколько раз по городу и отправил на экзамен. Как он объяснил – водить левой ногой не проблема вовсе. Надо только переключиться, за разные конечности у нас отвечают разные полушария. Мои полушария переключились довольно быстро, и экзамен я с легкостью прошел с первого раза. Трижды в жизни я сдавал экзамен по вождению. Из них два раза в Израиле – первый, когда подтверждал российские права, второй – когда переучивался на левую ногу.

Машину мне переделали, и за руль я садился уже без страха, с законной и работающей страховкой. Вся прелесть переделки заключалась в том, что дополнительную педаль легким усилием можно снять – и машина становится обычной, для двуногих людей.

Как-то, уже с новыми правами и без ноги, оказались мы в Австрии. Там надо были взять в прокате машину и ехать до места назначения часов пять. На входе в прокатную контору Алена открыла кошелек, порылась в нем и вдруг сказала: «Твою мать! Я права дома забыла». Я аж замер. В моих, черным по белому было написано, причем по-английски: «ACCELERATOR LEFT OF BRAKES». То есть: педаль газа СЛЕВА от тормоза. Перспектива тащиться в такую даль на поезде совершенно не радовала, да и бог его знает, где искать этот поезд и как это вообще работает. Но здоровенного австрийца, оформлявшего документы, эта надпись, хвала небесам, совершенно не заинтересовала. А может, он ее просто не заметил. В итоге я рулил по Австрии 400 км туда, а потом обратно, как тот самый Мересьев, с протезом. И ничего не случилось. Но больше я таких экспериментов не проводил.

В один из обычных дней позвонили из банка… спермы. Я уж и забыл к тому времени, что являюсь его вкладчиком. Приятная женщина объявила, что прошло пять лет (с ума сойти!), срок вклада истек и что-то надо с ним делать.

– А что я могу С ЭТИМ сделать? – весело поинтересовался я.

– Вариантов три, – объяснила она без тени иронии. – Первый: продлить хранение, но за деньги. Второй: пожертвовать свое семя какой-нибудь женщине. Третий: уничтожить сперму.

Тут я и задумался. Хранить за деньги то, чего у меня и так было – девать некуда, как-то глупо. Больше детей мы не планировали. Так что первый вариант отпадал однозначно, а выбор оставался между вторым и третьим. Я даже решил посоветоваться с Аленой. Она пожала плечами и сказала, мол, ты сдавал, тебе и решать. Я подумал, поразмышлял и заполнил форму на пожертвование. Там все на условиях абсолютной анонимности. Женщина получает сперму вместе с набором данных – раса, возраст и тому подобное. Но закон категорически запрещает раскрывать данные донора. В Израиле очень распространенное явление – рожать детей без участия мужчин, через искусственное оплодотворение. Что любопытно – это делается по страховке, за счет государства. Одна из величайших заповедей Торы, как известно, гласит: «Плодитесь и размножайтесь». И деньги на это заложены в государственный бюджет. Сестра жены моего брата так родила прекрасную девочку. Так что, кто его знает, может, где-то есть и мой ребенок, о котором я ничего не знаю и уже вряд ли узнаю.

#ИСТОРИИРАК

Рина Телесина, администратор гостиницы для медицинских туристов, г. Тель-Авив

Через мою гостиницу, пока я там работала до пандемии, прошло множество медицинских туристов. Все они были очень разные, с самыми разными историями. Приезжали парами, в одиночку, целыми семьями. Некоторые были очень закрыты, другие рвались общаться. Им, конечно, хотелось, чтобы с ними говорили по-русски, так что языковой барьер, наверное, был одной из главных причин, по которой они со мной общались теснее, чем было положено по моей должности. А еще, когда-то в нашем здании размещалось кардиологическое отделение – осталась какая-то аура, что ли, от больницы.

Всех, кто приезжал, можно разделить на две группы. Первая: те, которые никогда не выезжали из своей страны и приехали сюда, впервые в жизни за границу, но именно для того, чтобы лечиться. И у них складывалась странная парадигма: с одной стороны – курорт. Люди в купальниках, набережная, море, атмосфера. А с другой стороны – болезнь. И было видно, как им сложно в своем сознании все это совместить. Но еще было видно, как все это потихоньку возвращает их к жизни. Такое своего рода лекарство. Потом снова лечение – и они опять возвращались в свою болезнь. И так их качало из стороны в сторону. Расходы… Каждый стакан сока оплачивать было тяжело…

Вторая группа: эти люди ехали сюда, в Израиль, целенаправленно. Они были уверены, что в Израиле прекрасная медицина и она им точно поможет. Некоторые буквально ехали как в отпуск. Подлечиться и отдохнуть. Как-то умудрялись это совмещать. Они щедро за все платили, ни в чем себе не отказывали и вообще – демонстрировали всяческий оптимизм и уверенность.

С точки зрения стороннего наблюдателя, видевшего много медицинских туристов, я заметила один парадокс. Те люди, которые скрывали болезнь у себя на родине, не говорили о ней, не хотели делиться, здесь в Израиле, вели себя совершенно по-другому.

Была у меня клиентка, Лариса – доцент. Там в России она вела себя вот именно так. Почти никто не знал о ее болезни. Но когда она приезжала сюда, то, это она мне как-то сама сказала, у нее как будто появлялась возможность говорить о том, что происходит. Другая атмосфера, другое отношение, но главное, ей казалось, что все ей здесь помогает. Она недавно вернулась, мы снова встретились и она мне сказала, что поймала себя на мысли, что очень соскучилась по Израилю. То есть, по ее мысли, Израиль должен у нее ассоциироваться с болезнью, с лечением, а это не так. Все самое хорошее, что с ней происходило за последние годы, случилось именно здесь.

Была пара из Украины. Он – летчик, а она – директор школы. Он был такой – «настоящий полковник», красивый, высокий, статный, но какой-то поникший от своей болезни. Я такое слышала, что на уверенных в себе мужчин это обычно так действует. Я несколько раз пыталась разговорить его жену, но она все время закрывалась. Было видно, что ей эта история дается едва ли не тяжелее, чем ему. Я потом поняла – она была, видимо, за ним как за каменной стеной, а тут стена вдруг рухнула – и она оказалась главной. Однажды ее охватил какой-то приступ откровенности, и она мне все рассказала – что ему поставили диагноз «рак», что прогнозы плохие и она вообще не знает, что делать. У него был рак мочевыводящих путей, и нужно было оперировать, ставить трубку, и так он должен был потом с ней ходить всю жизнь. Вот именно это – муж, красавец, офицер и с трубочкой в боку – ее убивало больше всего. Мы поговорили об этом один раз – и больше она со мной уже не откровенничала.

Они были очень крепкой парой, родители умерли, дети выросли и уехали за границу. В Израиль они попали случайно, подвернулся очень порядочный агент по медтуризму. Это была счастливая случайность. Потому что после всех обследований наши врачи определили, что никакого рака нет – это была классическая ошибка в диагнозе. Ему даже не понадобилось особое лечение. Скорректировали курс таблеток – и все прошло. Это надо было видеть – как эти муж с женой уходили на встречу с доктором, а потом, как они оттуда возвращались. Она сильно изменилась после этой встречи, и очень сильно поменялось ее отношение к Израилю. Она как будто спроецировала на страну успех врачей. Я редко видела настолько теплое отношение к нашей стране, какое возникло у нее после того, как ей сообщили, что муж здоров.

…Была интересная троица из Москвы – мама, дочка и внучка. Самая старшая из них была очень такая строгая, сдержанная, хорошо одетая, всегда прическа идеальная. Она чем-то походила на английскую леди. Вот у нее был рак. И все трое приезжали сюда из-за нее. Я первый раз обратила на них внимание из-за того, что они ни с кем не общались. Постоянно были вместе и больше никого в этот круг не допускали. Это уже потом я поняла, что они просто боялись – ситуации, чужой страны, незнания языка. На то, чтобы установить с ними контакт, у меня ушло ДВА года. Когда мы познакомились поближе, я выяснила, что у них дома не все было в порядке. Дедушка (муж этой больной женщины) был настоящий домашний тиран, и их приезды – это был отдых от домашнего насилия. Они все время заботились о самой младшей, всячески ее развлекали. После нескольких приездов леди-бабушке объявили, что она здорова – вошла в ремиссию. И я увидела, как они буквально расцветают на глазах. Они потом еще приезжали на проверки, и я как раз познакомилась с врачом-онкологом из Москвы. Он останавливался у нас как обычный турист. Он в своей клинике пытался создать некое подобие израильской медицины в отдельно взятой больнице. Я их познакомила. Оказалось, что бабушка, дочь и внучка ужасно, просто до дрожи боялись российской медицины. Даже анализ крови не хотели сдавать. Это потом оказалось, что врачи в Москве понаделали ошибок, неправильно провели операцию и бóльшая часть усилий израильских коллег ушла на то, чтобы это исправить.

Однажды приехала пара из Узбекистана. Молодая девочка и такой солидный мужчина в возрасте. Они познакомились, когда дела у него шли очень хорошо, и он ее очаровал всякими подарками-поездками. Она вышла за него замуж. И как только они поженились, он заболел. Я почему обратила на них внимание – у них не было никакой связи. Иногда в таких парах связь выражается причудливо – допустим, они выглядят как папа с дочкой. Или как брат с сестрой. Но у этих не было никакой связи. У них все было хорошо, пока у него дела шли нормально. Она из очень небогатой семьи, и вроде как муж дал ей путевку в жизнь. И тут он меньше чем за год после свадьбы превратился в старика. Мне было непонятно, почему они вместе приехали. Главное впечатление от этой пары было – болезнь застала врасплох. И все разрушила. Точнее даже не так – она просто показала, что ничего нет и не было. Весь интерес у юной жены к солидному супругу сразу пропал. Это тоже было своего рода проявление болезни.

Сколько страстей было в этой гостинице. Создавались и распадались семьи. Был один известный футболист из России, у него там обнаружили рак. Но никак не могли справиться и назначить нормальное эффективное лечение. Когда он летел в Израиль, то в самолете израильской авиакомпании познакомился со стюардессой. И у них начался роман, он все метался между семьей и новой женщиной, и весь процесс принятия решения я видела своими глазами. В конце концов, он ушел к стюардессе, а рак ему вылечили. Израильские врачи нашли решение, и он уезжал отсюда уже здоровым и с новой женой. Он был там знаменитый, очень много зарабатывал, тусовки, богема. Но когда заболел, он мне рассказывал, понял, что ничего этого не хочет. А мечтает об обычной жизни, чтобы семья, ребенок, дом и больше ничего. И вот эта девушка, которую он встретил в самолете, как-то сумела ему это дать. Ощущение семьи, видимо. Я потом была с ним на связи какое-то время, он бросил спорт и ушел в фармацевтику. Лекарства возил из Израиля в Россию.

…Гульнара была из Казахстана. Она поначалу мне показалась какой-то загадкой, вот я ничего не могла понять про нее. Ни кто она, откуда, из какой семьи, что у нее за интеллект, сколько она зарабатывает – вот ничего. Она часами сидела в лобби, что-то смотрела-читала в интернете, никогда ни о чем не просила и ни на что не жаловалась. Потом как-то мало-помалу мы с ней начали общаться. Оказалось, что она растила ребенка с мужем-алкоголиком, такая очень типичная история. Вышла замуж, муж вроде был очень хороший и порядочный, первый год совместной жизни был совершенно райский. Даже то, что периодически он запивал, казалось невинным. Но потом запои участились и нормальным муж бывал все реже. Ей все казалось, что вот еще немного и жизнь наладится. Как и всякий алкоголик, он постоянно обещал, что пить бросит, пойдет лечиться, она верила мужу, но ничего не менялось. Он умер от цирроза печени спустя год после рождения сына. И она осталась одна с ребенком, в которого пыталась вложить всю свою нереализованную любовь. И тут у нее нашли рак груди. Дома ее пытались лечить, но там медицина вообще отсутствует как отрасль. Когда я познакомилась с Гульнарой и начала общаться, ей уже вынесли приговор – рак неоперабельный, метастазы, потеряно очень много времени. Все, что могли сделать в Израиле, – это лишь немного облегчить ее страдания. Мы с ней много гуляли, и она все рассказывала, как заботится о сыне, как хочет, чтобы он выучился, нашел себе семью и стал хорошим человеком. Показывала план дома, который собирается построить, что уже заложила фундамент, а мне от всех этих рассказов становилось страшно до жути. Я ведь знала ее диагноз и чем все закончится. Однажды я не выдержала и буквально закричала на нее: «Какой дом, какой фундамент, сколько тебе осталось. Срочно лети домой, хватай ребенка в охапку и общайся с ним, целуй его, тискай – подари ему столько любви, сколько успеешь!» Она в итоге уехала, и я помню, как рыдала, когда мы прощались. Она умерла через год.

Глава тринадцатая

Мастерство

«…Я, расслабившись и устав, шагнул и загремел, аж в глазах потемнело. Штырь протеза с жутким хрустом вылетел из гнезда, нога изогнулась под каким-то страшным неестественным углом. Зазывала, у ног которого я растянулся, побелел, как снег, а тетка за ближайшим столиком поперхнулась глинтвейном…»

В Израиле проблема со всем, что нужно делать руками. Если вот дети, например, то выходят отлично. Если придумать что-то, технологию какую, виртуальную программу написать, нам равных нет. Воду из воздуха мы научились добывать и даже выращивать рыбу в пустыне. А вот починить кондиционер, установить стиральную машину или отремонтировать дверцу шкафа, таких мастеров по пальцам пересчитать.

«Мастер» Офер считал себя большим специалистом в протезном деле. Закончил какие-то курсы при Министерстве здравоохранения, на которых объяснили в чем разница между протезом руки и ноги. Плюс обычные для коренного израильтянина апломб и воинствующее невежество. По его высокопрофессиональному мнению выходило, что если человек напялил протез и смог сделать пару шагов, значит, работу свою он выполнил на отлично. Пока моя нога еще заживала и протез был временный, с кучей носков и чехлов, было относительно терпимо. Я ходил, работал, даже однажды станцевал у друзей на свадьбе. Но ощущение, что как-то все не так и неправильно, не покидало меня. Наконец, подошел срок изготовления нового протеза. В Израиле его делают каждые три года.

ОТСТУПЛЕНИЕ: За то время, что я пользуюсь протезом, технологии изменились уже несколько раз. И каждый раз – в лучшую сторону. Главное – мобильность и чтобы не было больно. Несомненные лидеры в этой области – американцы, немцы и британцы. Израиль сам ничего не производит для протезов, только закупает запчасти.

Протез, какой мы привыкли видеть в пиратских фильмах, палка вместо ноги, уже давно – сложный механизм, который требует тонкой работы и постоянного обслуживания, примерно как автомобиль. Части быстро изнашиваются, разбалтываются, надо за всем этим следить и ухаживать. Нагрузка на протез бешеная, он носит вес человека, постоянно находится в движении. Я после всей этой истории лишь диву даюсь, как наши ноги нас носят десятилетиями без всяких ремонтов.

Главное в работе мастера – изготовить чашку, или, как они ее называют, культеприемник. Тут имеют значение уже миллиметры. Один неправильный срез или угол – и протез начинает безбожно натирать, иногда до кровавых ран. Технология примерки такая: ногу обматывают гипсовыми полотнами, материал застывает, его, с максимальными предосторожностями снимают с ноги, заливают специальным раствором и получается слепок культи, с которого уже отливают чашку. Метод этот хоть и дедовский, но пока – самый верный и точный. Пытались, я читал, приспособить для этого дела лазеры, но как-то не пошло. А, может, слишком дорого.

Чашку сажают на металлический штырь, а его крепят к стопе. Стопы сейчас очень продвинутые, которые почти реально воспроизводят ротационное (вверх-вниз) движение живой ноги и дают возможность ходить, не хромая. Проблема с Офером заключалась в том, что руки у него росли совершенно не оттуда, откуда должны расти у человека, взявшегося за такую тонкую работу. Первую неделю, скрипя зубами, я выдержал на новом протезе, но потом боли стали уже невыносимыми, и я поехал к нему. Он что-то подточил, где-то прилепил силиконовые накладки, стало немного терпимее. Но мобильность моя очевидно страдала, я уже не мог играть со старшим сыном в футбол, а от долгого сидения в машине протез натирал сильнее, чем от ходьбы. На все мои вопросы, почему так больно, Офер разводил руками, мол, чего ты хочешь, даже обувь новая натирает, а тут целый протез.

Но меня такое объяснение не устроило. Врач – реабилитолог Жанна говорила мне: будешь бегать. И я ей верил, тем более что и так уже почти бегал. Я все пытался втолковать Оферу, что как-то все идет не так, но каждый разговор заканчивался истерикой – кто из нас тут мастер, сделано все по канонам, ходи и не жалуйся.

А тут подоспела командировка в Швейцарию. В кои-то веки, такая страна, на несколько дней, из которых для работы – только один. Да еще разрешили взять жену, и мы полетели, предвкушая прогулки по Монтрё, где бродили в свое время Набоков и Чайковский, а еще поездку в Женеву, до которой на поезде было три часа ходу. Все получилось, но совсем не так, как я рассчитывал.

Рабочий день, съемки какого-то скучнейшего конгресса, разговоры-дискуссии, я еще как-то отстоял. Вечерняя прогулка по набережной Женевского озера, на котором стоит Монтрё, удовольствия принесла уже мало. Нога болела, но я списал это на полдня, проведенных на ногах за камерой. На следующий день отправились мы в Женеву, и вот тут я понял, что с протезом очевидно что-то не в порядке. Нога болела нестерпимо, каждые четверть часа мы заходили в какое-нибудь кафе, я шел в туалет, снимал протез и любовался на культю жуткого бордового цвета. Последний день вообще просидел в гостинице, потому что наступить на ногу уже не мог.

Вернувшись в Израиль, я поехал к Оферу и потребовал починить протез. Тот опять напихал в него каких-то накладок-прокладок, что опять принесло временное (на неделю) облегчение. Переделывать чашку он отказался наотрез, мол, шикарная работа, а что нога болит, так это не к нему. И тут я попал к доктору Изабелле Шварц.

…Изабелла стала завотделением реабилитации в «Адассе» уже после того, как я там побывал, и после того, как я попал в кривые руки Офера. Была, да и есть она – женщина видная, красивая и очень спокойная. Ведет она прием пациентов, которые уже получили изделие, и ее задача следить за тем, чтобы протез (коляска и проч.) работал как надо и не требуется ли какого-то вмешательства, медицинского или административного. А мне, с моим статусом и кондициями, как раз нужно было раз в полгода ей показываться.

ОТСТУПЛЕНИЕ: В Израиле протез человеку, прошедшему ампутацию, оплачивает государство. У Министерства здравоохранения есть для этого специальный бюджет. Запчасти – от чашки и до стопы – надо обновлять с разной периодичностью. Полностью новый протез полагается каждые три года. Врач, который ведет такого пациента, дает разрешение на изготовление протеза (как в моем случае), а потом принимает работу. Без его так называемой «второй» подписи мастерская не получит деньги. Мой протез стоит примерно десять тысяч долларов.

К доктору Шварц я буквально приковылял, хромая и матерясь. Она осмотрела ногу (культя была цветом как спелый помидор), очень огорчилась тем, что увидела, и сказала, что такую работу не примет, пусть переделывают. Я, с большим, надо сказать, злорадством, эту новость сообщил Оферу. Начался грандиозный скандал.

ОТСТУПЛЕНИЕ: В Израиле принято нанимать на работу в государственные органы так называемых подрядчиков. Для выполнения определенной задачи какое-то министерство берет частную фирму, как правило, на основе конкурса. Так вот протезами и всем, что с ними связано, в еврейском государстве занимается «Махон Льюис». Частная контора, когда-то благотворительная, которая следит за распределением бюджета, за выполнением заказов, соблюдением льгот и имеет от государства какую-то копейку. Давно ходят слухи, что «Махон Льюис» находится в чересчур тесных отношениях с той конторой, в которой работал Офер, но доказать это я не могу.

Начальство мастерской забегало, меня вызвали на комиссию, на которой другой доктор, противный такой мужик, подписал им разрешение на оплату, мимо доктора Шварц. Но разрешения на переделку не дал, дескать, все в порядке. А по поводу натирания заметил – это от вождения автомобиля и езды на велосипеде. На мое робкое замечание, что протезы для того и предназначены, чтобы поддерживать мобильность, вон Писториус на них рекорды ставит, пожал плечами и ответил в том духе, что Писториус далеко, а ты поменьше ходи. Я вышел с комиссии обескураженный всей этой схемой, уж не знаю, как они того доктора заинтересовали. Но я тут же позвонил Изабелле и все изложил в красках.

– Понятно, – спокойно сказал она. – Сейчас я им позвоню.

Уж не знаю, что она им сказала и как там рвануло над «Махон Льюис» и той шарашкиной конторой, но мне перезвонили через полчаса и сказали прийти на примерку новой чашки.

Но я не пошел. А отправился к Изабелле Шварц, вперся к ней в кабинет посреди приема, сел и сказал: «Доктор, я так больше не могу. Они меня покалечат».

Доктор в задумчивости помолчала, потом произнесла: «Тебе к Вадику надо». Тут она пошла против правил, я уже говорил, что нельзя пациенту рекомендовать мастерскую. Но Изабелла надо мной сжалилась. Она же видела, как из молодого и активного мужика эти косорукие делают хромающего инвалида. Так можно было доходиться и до сильнейшего культита (воспаление культи), а оттуда уже рукой подать до реампутации, а это уже более чем серьезно. От ноги отрезают еще кусок, со всеми вытекающими – фантомными болями, заживлением, реабилитацией и полной переделкой протеза.

Мастерская Вадима Тылкина располагалась в Хайфе. Это совсем не ближний свет – больше часа езды по платной дороге, но я в тот момент готов был ехать-лететь-ползти хоть в Хайфу, хоть в Бейрут, хоть к черту на рога, лишь бы не было больно. Он назначил мне встречу, на которую я понесся, полный надежд, что все исправится. И Вадик мои надежды оправдал.

Он вообще-то специалист уникальный. Такой, может, один на весь мир и уж точно – один на весь Израиль. Он не заканчивал курсов Минздрава, потому что сам – бывший врач. Да еще и оперирующий ортопед. 10 лет отработал в знаменитой Донецкой травме и прекрасно себе представляет, как устроены человеческие конечности и что для них хорошо, а что не подходит.

Он вроде доктора Жени. Человек той же формации и тех же подходов – очень дотошный. Опять же, в самом хорошем смысле этого слова. Долго беседует с пациентами, выясняет насчет активности и подвижности, образа жизни и разных занятий. Пытается понять, что именно нужно пациенту и как он будет дальше функционировать. Вот и со мной долго разговаривал, разглядывая ногу и ужасаясь тому, что натворили с ней его «коллеги». Все это фотографировал, снимки потом приобщил, что называется, к делу. Он вообще сторонник визуализации своей работы. У него в мастерской висит огромный экран, на котором в режиме слайд-шоу крутятся сотни фотографий его пациентов. До и после. Я там тоже присутствую, в разных видах активности и мобильности.

Протез, с которым я пришел к нему, был механический. Стопа, палка, чашка, в чашке еще один футляр, под который я надевал три носка. Все это, естественно, вызывало сильную влажность и, как следствие, безбожно натирало культю. Да и сама чашка, по мнению Вадима, была исполнена, как он выразился, «не очень изящно». Да и принцип был ошибочный. «Вчерашний день» – так выразился мастер. И сказал: «Будем делать вакуум».

Это такая новая технология. Впрочем, она уже даже не такая и новая, а вполне опробованная. Результаты – фантастические.

Культю помещают в силиконовый футляр, в чаше установлен обратный клапан, который стравливает воздух давлением, но обратно его не пускает. А специальный наколенник изолирует культеприемник от доступа воздуха. Получается вакуум, который не дает культе соприкасаться с поверхностью чашки, и она как бы в этом самом вакууме висит. Протез получается как продолжение ноги. Не ты его таскаешь за собой, как пресловутый капитан Флинт, а он носит тебя. И нет этой вечной беды с натиранием, ранами и прочими «прелестями». До появления силикона в этой отрасли главной проблемой израильских протезистов, а точнее, тех, кто носил протезы, был банальный… грибок. Так себе болячка, когда она на ногтях, например. Мерзкая, но жить особо не мешает, разве что с эстетической точки зрения. Но когда эта дрянь вырастает на культе, которая большую часть времени буквально «варится» в собственном, прости господи, соку, создает ужасные раны и причиняет невыносимые страдания, – это становится проблемой, которая влияет уже на качество жизни. Короче, силикон стал прорывом, спасибо тем, кто его для этих дел так удачно приспособил.

Вадик снял мерки, сделал гипсовый слепок, немного «подшаманил» старый протез и велел явиться к нему через две недели. 14 дней я еще ползал на прежнем изделии, хотя после исправлений стало намного легче. Потом снова приехал в Хайфу. Примерка заняла примерно час. Надел, походил, посмотрел, где трет. Вадик там немного подточил. Протез у него был необычный. С обратной стороны он приспособил кусок пластика, это его личное изобретение, чтобы ротационное движение колена не натирало ногу с обратной стороны. Вадик вообще – рационализатор. Помимо медицинского образования и опыта, от моих прежних мастеров его отличало неукротимое желание экспериментировать. Да, он, наверное, перфекционист. Ему важна не подпись врача, после которой он получит оплату, а состояние пациента. Он, как ребенок, радуется, когда я присылаю ему фото, где я на лыжах или велосипеде. У него даже целая коллекция собралась таких снимков от разных людей, и я все уговариваю его напечатать альбом.

Весь бизнес Вадика держится на коллегах, точнее, на их фантастической рукожопости. Он нигде и никогда не давал рекламу, не трется по отделениям реабилитации, раздавая там визитки. К нему приходят такие, как я, настрадавшиеся от чужого непрофессионализма. «Таких, как ты, – объяснил он мне однажды, – у меня восемьдесят процентов».

Однажды его позвали в одну больницу на севере, делать протезы для сирийских раненых. Их в большом количестве привозят в Израиль, потому что с тех пор, как в Сирии началась гражданская война, со здравоохранением там стало совсем плохо. Когда в приграничье разгорелись тяжелые бои, то раненые пошли к нам потоком. Больницы разрушены, врачей или поубивали, или они поуезжали. Израильская армия развернула на границе полевой госпиталь, что-то вроде огромного приемного покоя. Сначала сирийцы приходили туда с опаской, но убедившись, что их никто не съест и не убьет, повалили валом. Тех, у кого болезни-раны попроще, лечат прямо там, тяжелых везут в гражданские больницы. Лечат, оперируют, даже принимают роды и отправляют обратно. Много и тех, кому нужны ампутации. Вадик сделал десяток протезов для детей, полсотни для взрослых, а потом еще притащил в отделение мешок запчастей и снабдил ими больных, потому что на обслуживание протезов они к нему точно не приедут.

И стало мне хорошо! Боли и воспаление прошли бесследно, а ездить к Вадику я стал редко, только на обслуживание протеза или примерку нового. Хотя к этому кретину Оферу одно время ходил как на работу. Езда на велосипеде перестала причинять страдания, а начала доставлять удовольствие, и я с легкостью мог проехать хоть 20 километров. И даже встал на горные лыжи!

Случилось это в Болгарии. Алена потащила нас туда, в зимний отпуск. Сама она – сноубордистка, но я больше люблю лыжи. Точнее, любил, много ими в детстве и юности занимался, пока жил на Камчатке. Потом надолго это занятие оставил, а после истории с ампутацией и вовсе про них забыл. Как мне казалось, навсегда. Но жене казалось по-другому. Она вообще – препятствий не видит и считает, что большинство из них мы себе придумываем сами. Ей, правда, пришлось меня поуговаривать, я согласился поехать – с условием, что кататься не буду. Но ее коварный план в том и заключался: увижу гору и не смогу удержаться. Примерно так и произошло.

ОТСТУПЛЕНИЕ: Как-то в прошлой жизни, работая в Дальневосточном бюро Первого канала, оказался я в командировке на Камчатке. И там свела меня судьба с Лешей Мошкиным. Он был, да и есть – звезда. Двукратный олимпийский чемпион, бронзовый призер, заслуженный мастер спорта по горным лыжам. Только вот добился он своих горнолыжных успехов… без ног. В 14 лет по подростковой глупости попал под поезд. Я с ним провел целый день. Видел, как он мчался по трассе, лихо обходя вешки, как водил машину, познакомился с его семьей. Замечательные ребята, прекрасная пара. Свой сюжет я назвал – «Современная повесть о настоящем человеке». Отличный вышел материал, кто бы знал, что спустя почти 10 лет он меня так вдохновит. Уже стоя на горе, я вдруг вспомнил Лешу, его путь и понял – у меня тоже получится. Жаль, что мы с ним по жизни потерялись. Если кто-то из читавших книгу его знает, низкий поклон от меня за личный пример и мотивацию.

Перед отъездом я заглянул к Вадику, и он приспособил мне один из старых протезов под горные лыжи. Немного видоизменил, переделав стопу под меньший размер, чтобы влезала в горнолыжный ботинок. В первый день, увидев, как мой малолетний сын стоит на лыжах и делает первые попытки скатиться с инструктором, я вдруг испытал неожиданное чувство стыда за свою нерешительность. Вот он же может, решил я, глядя на пятилетнего Серегу. Пошел в прокат, взял снаряжение, потом кое-как затолкал в ботинок протез и двинул на гору.

Я очень боялся. Когда первый раз выкатился с подъемника и посмотрел вниз, от страха аж голова закружилась. Но отступать было нельзя, а главное – деваться некуда, только вниз – вдохнул поглубже и покатился. Мимо неслись лыжники, бордеры, дети обгоняли меня, как стоячего, я безбожно тормозил и большую часть пути проехал «плугом» (это когда лыжи треугольником – отличительный признак начинающих), но такого ощущения восторга я не испытывал давно. Местами просто орал от избытка чувств. А народ оглядывался и с одобрением показывал большой палец.

Потом Алена нашла на карте трассу, обозначенную синим. Мол, вот туда поднимаешься на фуникулере, потом скатываешься вот сюда и по ней, пологой и безопасной, спускаешься до первых подъемников. Отличная была идея. За исключением того, что, когда я оказался на трассе, скатившись по склону к ней полкилометра от подъемника, понял, что она не подготовлена. Ратрак там не проходил, никто ее не чистил, и выглядела она почти заброшенной. Но деваться было уже совершенно некуда: или метров пятьсот тащиться по склону вверх, с лыжами наперевес, или вперед. Я огляделся, оценил диспозицию, выматерился хорошенько и, оттолкнувшись палками, рванул вниз. Трасса привела в какую-то сказку: сквозь заросшее лесом ущелье, перекатами через горные ручьи, тянется какая-то звериная тропа, где я не встретил ни одной живой души. Только ветер что-то одобрительно бормотал мне вслед верхушками елей. Пару раз я крепко упал, но сумел встать и продолжить путь. Потом обратил внимание, что на стволах сосен встречаются странные отметки: 1, 2, 3. У отметки номер 5 я сообразил, что это километры. На отметке номер 17 я выехал к подъемникам. Там уже металась Алена, проклиная свою идею отправить мужа попутешествовать. Но увидев меня, живого, здорового и даже счастливого, бросилась обнимать и повела в кафе, отпраздновать мое новое свершение.

Самое обидное, что завалился я аккурат на последнем метре. То есть грохнись я так в начале пути, кончилось бы мое триумфальное возвращение в большой спорт, не начавшись. Но тем обиднее: прошел семнадцатикилометровую трассу без сучка и задоринки, а на входе в кафе, уже сняв лыжи, рухнул, как куль. Там с крыши накапало, пока светило солнце, вечером приморозило и образовалась здоровенная наледь. Я, расслабившись и устав, шагнул и загремел, аж в глазах потемнело. Штырь протеза с жутким хрустом вылетел из гнезда, нога изогнулась под каким-то страшным неестественным углом. Зазывала, у ног которого я растянулся, сделал было шаг, чтобы помочь мне подняться, но, увидев конечность буквой Г наоборот, побелел, как снег, а тетка за ближайшим столиком поперхнулась глинтвейном. Шок свидетелей только усилился, когда я кое-как приняв вертикальное положение, РАЗВЕРНУЛ рукой ногу в нужном направлении, привычно надавил ногой, там что-то защелкало, встало на место – и я проковылял дальше. Потом еще пару дней хромал, а на вопросы, что случилось, отвечал, небрежно помахивая рукой: мол, с кем не бывает. Горы, лыжи, экстрим – сами понимаете.

#ИСТОРИИРАК

Сергей Пашков, шеф Ближневосточного бюро ВГТРК (г. Тель-Авив) – лучший друг и активный участник моей истории. Рассказ от первого лица.

Я никогда этого не говорил, но твой диагноз я узнал раньше тебя. Так вышло, почти случайно. Варя (продюсер бюро и общая подруга) тогда много занималась этим вопросом, и она была на связи с доктором. Он ей позвонил, сказал приходить и намекнул готовиться к худшему. То есть прямо вот точный диагноз (какая именно опухоль) мы не знали, но знали, что это – рак. И я помню, как мы с Аленой сидели в коридоре, а ты с Варей был в кабинете у врача. Я тогда говорил твоей жене, что надо собраться, все может быть хуже, чем мы ожидаем. В общем, пытался как-то подготовить.

Мы тогда еще вместе отмечали Новый год, помнишь? Поехали на север, в какой-то кибуц, весело там провели время, песни пели, болтали до утра. Моя старшая дочь Лизка заболела, и ты договаривался с врачом из ближайшего города. А утром 1 января мы поехали на съемку, снимать ферму с медицинской марихуаной. Кто бы знал, какой актуальной будет эта тема чуть позже. И вот все это время мы с моей женой Алей смотрели на вас, и в голове была одна мысль – как? Как вы все это переживете, как справитесь? Понятно, что про «помогать – не помогать» и речи не было, но все очень сильно зависело от вас, от вашего отношения. И тогда мы поняли, что вы настроены на позитивный конец этой истории. Это немного успокоило.

Вот так мы приближались к тому дню, когда нам объявили, что у тебя злокачественная опухоль. Что меня поразило, так это то, как вы к этому отнеслись. Было видно, что на вас сваливается что-то невыносимо тяжелое и страшное, но вы оба не выглядели растерянными. Скорее, очень по-деловому, что ли. Обсуждали, что и как делать, куда идти, какие бумаги собирать – ни слова, ни полслова про то, чем это потенциально могло закончиться. Вы держали удар, хотя видно было, что сообщение это не самое приятное. Я вот тогда понял, что такие вещи должен сообщать только врач – подготовленный и профессиональный. Потому что человек сразу получает и информацию, и возможный прогноз, и описание пути с возможными последствиями и перспективами. Мне показалось, что вы оба были готовы к войне.

Помнишь, мы тогда решили, что работу будем совмещать. Я еще раз говорю – у меня никаких сомнений не было, что справимся. Когда ты предложил уволиться и поискать другого оператора, я действительно на тебя обиделся. А потом мы удачно распределили функции – и работа бюро шла, в принципе, без перебоев. Более того, я уже позже понял – тот факт, что у тебя была работа, действовал очень положительно. Это создавало у тебя ощущение нужности и востребованности. Считай, что это была форма трудотерапии.

Я тебя видел тогда всякого – и лысого, и белого, как смерть, и на протезе, и без ноги. Всякого. Но я никогда не воспринимал тебя как человека в чем-то ограниченного. Отчасти, наверное, оттого, что ты сам себя так вел. Не давал, что ли, повода себя жалеть. Хотя я видел, как в определенные моменты ты сильно уставал, выглядел очень утомленным. Я понимаю, что в начале был какой-то эффект новизны (насколько это слово сюда подходит), адреналин и желание все преодолеть, но это постепенно вытеснялось теми ощущениями, которые ты испытывал. А вот когда это стало рутиной, этаким обычным ежедневным состоянием, то справляться с этим было уже сложнее. Поэтому я и подумал, что нужно тебя максимально загружать работой, насколько это было возможно, учитывая твое состояние. Чтобы эта рутина помогала справляться с той – рутиной болезни.

Был момент, когда казалось, что все закончилось. Между болезнью и рецидивом. Когда мы начали полноценно работать, снимать-писать, и казалось, что все позади и дальше все будет только хорошо. Потом случилась эта идиотская история с самолетом, где ты сломал ногу, и тот перелом стал переломом не только в физическом смысле, что кость треснула. Это, пожалуй, был перелом с большой буквы, между двумя этапами болезни.

Я даже не знаю сейчас, кому из нас было страшнее, когда ты сказал, что рак вернулся. Мне вот было очень жутко, потому что я даже представить не мог, как это – проходить все с самого начала. Тогда, когда все только началось, тоже было страшно – от неизвестности. А теперь было страшно уже, наверное, от «известности».

Я потом пытался анализировать причины своего страха и понял: ты был первым в нашем близком кругу, который через это проходил. Рак он есть и будет, и кто-то им всегда болеет – но чтобы вот близкий человек, один из лучших друзей пострадал от него – это действительно было впервые. Когда каждый день видишь человека, понимаешь, что он чувствует и что ему грозит. Это воспринимается уже совершенно по-другому. Появляется какой-то мистический страх. В связи с тобой меня не покидает ощущение, что есть какой-то высший промысел. Те обстоятельства, в силу которых ты оказался в Израиле, они ведь тоже происходили у меня на глазах, и мне тоже казалось – что это ужасно несправедливо, как с тобой обошлись на работе. И только потом я понял, какое это было чудо, что Вселенная забросила тебя сюда, хотя бы и таким извилистым путем. То, что мы поначалу воспринимаем как поражение, оказалось залогом самой главной победы в жизни. И я рад, что помог тебе на этом пути.

Глава четырнадцатая, последняя

Выводы

Это была долгая история – и вот, изложив ее, более-менее связно, я сижу и думаю, какие можно сделать выводы. И вообще – нужны ли они тут? Четыре года мучений позади, я здоров, счастлив, я делаю все, что хочу, ну или почти все. Я не стесняюсь своего внешнего вида, ношу шорты и мне все равно, что люди оглядываются и показывают пальцем на мой протез. Хотя в Израиле они чаще показывают мне большой палец, иногда спрашивают, что случилось, но потом обязательно желают здоровья.

Как-то летом на пляже я лежал в шезлонге, жарясь на солнце. Ну, это фигурально выражаясь, лежал под зонтом, конечно. На солнце мне быть нельзя, одно из немногих ограничений, которого я строго придерживаюсь. Лежу и вдруг обращаю внимание, что метрах в пяти стоит девочка, возраста примерно моей дочери, и с опасливым интересом смотрит на меня. На протез, точнее. Я улыбнулся, помахал ей рукой, но она только сильнее напрягалась и отступила на пару шагов назад. Подошел ее папа, парень, опять же, приблизительно моих лет. Она, со страхом в глазах и голосе, начала его спрашивать, он что-то спокойно отвечал ей. Я окликнул их и предложил подойти.

– Потрогай, не бойся, – сказал я и протянул к девочке ногу.

Девочка оглянулась на отца, тот ободряюще кивнул, и она осторожно коснулась протеза. Подошла ее подружка, они стали вместе трогать ногу, спрашивать меня, мол, что случилось. Я рассказывал им про болезнь, которая называется рак, про то, что ногу мне «убрали» (на иврите это звучит именно так – «убрать»). Очень успокаивающе на них подействовало присутствие ровесницы – моей дочери Маши, которая папиной ноги нисколько не стеснялась, а скорее наоборот – даже пару раз вставила свои замечания по существу. Через десять минут они ушли, оживленно обсуждая увиденное, а отец девочки обернулся, показав мне большой палец, и в его глазах я прочел такое спокойное мужское уважение.

А потом случилась еще одна история. Припарковался я как-то на месте для инвалидов. Есть у меня специальная карточка, и я при необходимости этой «привилегией» пользуюсь. Обычно не от «ограниченных» возможностей, а потому что в Тель-Авиве днем парковку не сыщешь. И только вылез из машины, как напротив остановился мужик, тоже с такой карточкой, и начал возмущаться, чего это я припарковался на инвалидном месте. Я потыкал пальцем в свою карту, мол, имею право. Но он никак не мог угомониться, орал, что это паскудство – пользоваться карточкой дедушки и вообще, это место было для него. Развелось тут лжеинвалидов, да ты на себя посмотри, какой ты инвалид. Случившийся поблизости народ начал подтягиваться к нам, привлеченный нарастающим скандалом. Тогда я поднял ногу и задрал штанину. Увидев протез, мужик изменился в лице, на него накинулась какая-то тетка, начала стыдить, народ смотрел осуждающе, и он счел за благо газануть и уехать подальше. Женщина подошла ко мне, начала почему-то извиняться за этого «наглеца». Я сказал ей спасибо и добавил: «Попросил бы он вежливо, я бы уступил, но раз он повел себя так…» Она разохалась, потом обняла меня и пошла восвояси, оглядываясь и кивая. Стоявший поодаль парень, который наблюдал всю сцену от начала и до конца, уважительно кивнул мне.

Мой чудесный Вадик сделал мне протез для моря. Я же рассказывал – он экспериментатор. Как-то спросил его, сколько стоит специальный плавательный протез? Оказалось, что немало. А если со всякими приспособлениями, вроде ласты, то вообще будет стоить как будто сделанный из золота. Вадик сказал мне не валять дурака, а притащить ему коробку с запчастями. Протез же не ломается на куски, когда его меняют. Одни части заменяют другими, а старые я хранил в кладовке, оказалось, вот на такой случай. Мастер поколдовал, приспособил чашку от одного, стойку от другого, стопу от третьего. И получился протез, ходить на котором долго, конечно, нельзя, но от машины до воды добраться можно. Уж точно лучше, чем ползти на четвереньках. Периодически из-за морской воды портятся составные протеза, но Вадим приспосабливает другие. Так что отдельное спасибо ему за мою «плавучесть».

Все мои друзья и знакомые приняли и поняли мое состояние, которое, в сущности, ничем от их собственного не отличается. Я такой же, как все, только с железной ногой. Статус онкологического больного с меня сняли еще несколько лет назад. Я периодически прихожу к доктору Рамо, поболтать и получить направление на очередную проверку, но отношусь к этому скорее как к периодическому общению с другом и медицинской формальности. Все-таки я здорово повысил ей самооценку.

Как-то больничный психолог во время химиотерапии пришла ко мне, собираясь оказать помощь по ее профилю. Интересная такая женщина, коренная израильтянка, которая с нуля выучила русский язык, чтобы общаться с пациентами, не говорившими на иврите. После 10 минут беседы она произнесла с сильнейшим удивлением: «А по-моему, тебе не нужен психолог». Я рассмеялся и сказал: «Да, не нужен». Посттравматический синдром у меня не развился, хотя я люблю иногда поговорить на тему своей болезни, но в этом нет травмы. Больше желания поделиться своим опытом. Хотя, разумеется, весь этот опыт я бы с приплатой поменял на какой-нибудь другой.

Лишь по прошествии лет я понял, какой ужас испытали мои близкие. При мысли о том, что Маша росла бы без отца, я до сих пор обливаюсь холодным потом. Вопреки мнению большинства мужчин, я хочу стать дедушкой, увидеть внуков – и обязательно их увижу. Один профессор в больнице, который консультировал меня после рецидива, спросил: «Что ты хочешь?» Я ответил: «Хочу увидеть свадьбу своей дочери». Он рассмеялся и сказал: «Тогда увидишь. В нашем деле желание – половина успеха».

Не верьте статистике. Она, конечно, любит всякие выкладки – выживаемость при таком виде рака двадцать процентов, при таком – тридцать. Но не надо себя заранее записывать в другую часть. Помните изречение Марка Твена про самую большую ложь[4] и живите – все-таки точность у статистики относительная.

У меня прекрасная семья, жена и дети, которых я люблю. И очень много планов. Я изменился, но перемены эти пошли мне на пользу, как ни парадоксально это прозвучит. Не знаю, зачем судьба уготовила мне это испытание, но я его прошел. Нет, не правильно. Мы его прошли, все вместе. Редко кому выпадает второй шанс, так вот я его получил. Шанс понять, что в жизни нужнее, а что можно отбросить, как шелуху. Шанс осознать, что жизнь наша коротка и может вот так взять и оборваться, как тонкая нить, и тратить ее на бессмысленные и пустые вещи не надо. Точнее, нельзя. Время – вот ресурс, который нельзя восполнить и невозможно купить. Сколько мне осталось и что надо успеть сделать? – вопросы, которые я начал часто себе задавать после того, как победил рак.

Самое последнее дело – задаваться вопросом: «За что?» Вот ни за что, просто так получилось. Это же как попасть под трамвай – глупо спрашивать в таком случае, за что? Поэтому, задайте себе другой вопрос: зачем? Что я могу с этим сделать? Чему это может меня научить? Что я могу исправить, от чего отказаться, что изменить? Поймите, избежать этого нельзя, но это можно использовать.

Полюбите себя, вот вам самый важный совет. Тогда окружающие полюбят вас (помните теорию разумного эгоизма?). Не растворяйтесь в болезни, иначе она быстро растворит вас в себе. Надо жить не своим диагнозом, а жить С ДИАГНОЗОМ. Делать, что говорят врачи, принимать лекарства, но главное… Надо радоваться – лучу солнца, радуге, чашке вкусного кофе, лепетанию ребенка и пению птиц. Болезнь боится гармонии, а эндорфины – отличное лекарство. Иногда совершенно здоровые люди – хуже больных. Страдают от отсутствия эмоций, радости и полного неумения наслаждаться моментом.

Рак – не смертный приговор, а ведь даже смертный приговор можно обжаловать. Первое и главное условие – захотеть ЖИТЬ. Никто не виноват в том, что заболел, так сошлись звезды и так стали делиться клетки. Тем, с кем это случится, могу лишь посоветовать – не вините себя. Поймите и примите тот факт, что это случилось и случилось с вами. Как с этим жить и что делать – об этом я и писал.

Моя жена сказала однажды своей подруге: «Ты знаешь, парадоксальным образом, физически потеряв часть себя, он стал более цельным человеком».

Модиин, 2020 год

Последняя страница

Если вы открыли книгу здесь, то имейте в виду – все закончилось хорошо. Если хотите узнать, как и почему, вам в начало.

Примечания

1

Тим вырос в Петропавловске-Камчатском, мы с ним учились в параллельных классах. – (Прим. автора).

2

Вы – счастливчики! (англ.)

3

Ампутация ниже колена (англ.).

4

Имеется в виду высказывание Марка Твена, которое он приписывает премьер-министру Великобритании Бенджамину Дизраэли: «Существует три вида лжи: ложь, наглая ложь и статистика». – (Прим. ред.).

Content

Сергей Ауслендер
Интересный пациент

От автора

Предисловие

Глава первая Шок

Глава вторая Ковровая бомбардировка

Глава третья Тыл

Глава без номера (Очень короткая)

Глава четвертая Сложности

Глава пятая Самооценка

Глава шестая Второй заход

Глава седьмая Трава – не наркотик

Глава восьмая Вернувшийся с войны

Глава девятая Ошибка выжившего

Глава десятая Выбор

Глава одиннадцатая Мобильность

Глава двенадцатая Фантомные боли

Глава тринадцатая Мастерство

Глава четырнадцатая, последняя Выводы

Последняя страница

Примечания