Вольфганг Акунов

Воин-монах на престоле

«Известно, что у дьявола были свои мученики, и если довольствоваться только силой своего убеждения, то нельзя будет отличить наваждения сатаны от вдохновения Святого Духа»

Г. В. Лейбниц.

«Новые опыты о человеческом разумении».

«Тяжелая рука прошлого давит на настоящее и будущее, изучение истории, да и все научные исследования, могут помочь нам примириться с жизнью, а некоторым граням прошлого лучше быть неизведанными, хотя их все равно необходимо познать, если мы хотим понять свое место в мире»

С. Т. Джоши.

«Лакврафт. Я – Провиденс».

Светлой памяти моих незабвенных родителей

Документы и материалы древней и новой истории Суверенного Военного ордена Иерусалимского храма

Под редакцией действительного члена Академии военных наук, профессора

Александра Шаравина

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© В. В. Акунов, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Пролог

Замолк навеки лепет светлых вешних струй. И мертвыми, тяжелыми плетями печально никнут над гробницею давно иссохшего потока давно увядшие, пожухшие ветви олив и лавров. Напрасно, тщетно ты пытался спорить с беспощадным роком, Юлиан! Навеки опустел Олимп, покинутый богами. Афины позабыли древний боевой пеан[1]. А боязливые сирийцы робко внимают ночным жалобам Великого Пана, заглушаемым плеском волн беспокойного моря. В сердце Эллады, в священных рощах Зевсовой[2] Олимпии, в дельфийских рощах Аполлона не поет больше вдохновенный Пиндар, не слышно людских голосов. И только лучи ослепительного, как и прежде, солнца озаряют одинокое белое, словно снег, и безымянное надгробие…

Гемма с профилем императора Юлиана II

IV век по Воплощении Спасителя, в котором император[3]Юлиан II[4], прозванный своими недругами Отступником (то ерсть Богоотступником), а своими друзьями – Философом, взял в руки бразды правления Римской «мировой» империей (веками слывшей и еще слывущей, с теми или иными оговорками, оплотом и венцом всего, что было создано силой, умом и волей человека) и, тем самым, областью распространения тогдашней «мировой» (то есть, в его собственном понимании и в понимании его соотечественников – античной греко-римской) культуры, был эпохой последней, решающей схватки между двумя принципиально разными, по определению (или, как сказали бы римляне, per definitionem), духовными мирами – старым миром гордых, безмятежных, радостных олимпийских богов и новым миром Страждущего Сына Плотника из Назарета. В течение трех столетий христианство в упорной, непримиримой борьбе с другими религиями, в ходе беспримерного победного шествия покоряло сердца крайне пестрых в этническом отношении народных масс обширной Римской «мировой» империи. И, наконец, непобедимый император (или, выражаясь языком адептов Русской Православной Церкви – святой равноапостольный царь) Константин I Великий из рода так называемых Вторых Флавиев (или, в переводе с латинского – «Русых»)[5], настоящий miles romanus — римский милее, или милит, то есть, по-нашему – воин, трезво оценив сложившуюся обстановку искушенным взглядом мудрого политика, военачальника и государственного мужа, осознавая неизбежность исполнения веления судьбы, принял твердое и оказавшееся поистине эпохальным решение заменить одним, Единым (хоть и Триипостасным) Богом христиан многочисленных и многообразных богов прежнего Рима, сделав христианскую веру и церковь несущей опорой сложной конструкции Римской державы, не подвергая при этом, однако, притеснениям веру в прежних богов как личное убеждение своих верноподданных.

Император Константин I Великий

Тем более, что ко времени Константина I Великого (неутомимого труженика, истинного подвижника на императорском престоле, посвятившего всю свою жизнь благому делу цементирования единодержавия, военного, гражданского, судебного, храмового, дорожного строительства, восстановления, в области внутренней политики, былого высочайшего авторитета царской власти, в области же политики внешней – сильно пошатнувшегося в ходе смут былого высочайшего международного авторитета Римской «мировой» империи), древняя вера эллинов давно уже превратилась, как под влиянием различных восточных религий, так и под воздействием разного рода философских течений, в первую очередь – неоплатонизма, в монотеизм – учение о Едином Боге, содержавшее, подобно христианству, свой собственный «моральный кодекс» – свод нравственных требований – свою собственную сотериологию, веру в возможность Спасения и учение о путях достижения Спасения, и отличавшееся от христианского вероучения скорее внешне, чем внутренне. Не зря великий светоч нашего отечественного Православия – Преподобный Серафим Саровский – говорил в 1831 году своему собеседнику и первому биографу, многолетнему попечителю Серафимо-Дивеевской обители Николаю Александровичу Мотовилову: «<…> проявление Духа Божьяго действовало и в язычниках, не ведавших Бога Истиннаго, <…> и философы языческие, которые хотя и во тьме неведения Божественного блуждали, но, ища истины, возлюбленной Богу, могли быть по самому этому Боголюбезному ее исканию не непричастными Духу Божьему, ибо сказано: «языки, неведующие Бога, естеством законная творят и угодное Богу со-делывают».

Жертвоприношение языческому богу Солнца Аполлону (Рим, арка Константина, первого христианского императора, первая половина IV века п. Р. Х.)

Тем не менее, повсюду в античном, средиземноморском мире еще жили и действовали люди, горячо, всем сердцем приверженные древним традициям в их, как они полагали, исконном и неискаженном виде.

Император Константин I на римской монете

Просвещенные греки (эллины), озабоченные сохранением древней греческой мудрости, безмерно презираемой христианами, как суетное, пустое и бесполезное бредоумствование, охотно ссылаясь при этом на упоминаемое святым евангелистом Матфеем тщетное многословие язычников[6]. И суеверные римляне (латиняне), опасавшиеся мести праотеческих богов, чьей зримой, очевидной всем и каждому, благосклонности, Рим был обязан, по мнению этих римских «родноверов», своим непреходящим величием. То достопамятное и во многом странное время отличалось одной характерной особенностью.

Не было в то время недостатка в считавшихся и считавших себя языческими (то есть – не христианскими) философах, которых, исходя из их учения, вполне можно было бы счесть христианами[7]. С другой стороны, было и немало христиан, которых, исходя из их образования и умонастроения, вполне можно было бы себе представить в укороченных потертых (а то и демонстративно дырявых или небрежно заплатанных) плащах эллинских любомудров. Хотя в то же время и среди язычников, и среди христиан (сплошь и рядом использовавших в своих трактатах и проповедях языческие мифы и легенды, низведенные до уровня стилистических украшений[8]), тон все же задавали люди совсем иного склада – зилоты, ревнители, осознавшие через опыт или через озарение непримиримость этих двух мировоззрений. Однако лишь там и лишь тогда, где и когда личная вера превращалась в вопрос официального вероисповедания (чего всячески стремился избежать и избегал дальновидный государственник, или, выражаясь современным «новорусским» языком, «державник» и «эффективный менеджер» Константин), противоположности сталкивались между собой и вступали в конфликт со всей непримиримой остротой кровавого «Или-Или».

Именно в ту столь эклектичную в мировоззренческом плане, поистине кризисную (во всех отношениях) эпоху, полную глубочайших внутренних волнений и противоречий, и именно в том обществе, чреватом назревающим расколом, беременном еще невиданными потрясениями и неслыханными мятежами (выражаясь возвышенным слогом Александра Алексеевича Блока), рок (или Бог) призвал к верховной власти над «кругом земным» (или, как сказали бы римляне – orbis terrarum) императора Юлиана – широко образованного человека тонкой душевной организации, одного из крупнейших писателей и мыслителей своего времени. По чистой случайности (?), он уцелел в кровавой бане, устроенной в 337 году членам императорского семейства Константинидов. По столь же чистой случайности (?) он взошел на императорский престол после смерти своего двоюродного брата августа[9] Констанция II, возложившего на него – совсем молодого, едва достигшего тридцатилетнего возраста, человека, всю колоссальную полноту власти, но в то же время и всю колоссальную ответственность «владыки половины обитаемого мира». Хотя и получивший строгое христианское воспитание, Юлиан еще в юности, вдохновленный и воодушевленный величием эллинской мифологии и красотами языческой литературы, сделал свой твердый внутренний выбор в пользу язычества. Правда, не осознав при этом, что мрачные премудрости питающих суеверие, темных по смыслу и характеру гаданий по внутренностям жертвенных животных и толкования видений, которые, стараниями современных стремящемуся к познанию царственного юноше философов-«богосотрудников» (или, по-гречески – теургов, практиковавших теургию[10], о которых еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования), почитаемых им в качестве своих наставников, учителей, непререкаемых авторитетов, наслоились заскорузлыми, мертвящими, окостенелыми пластами на древнюю религию, полностью скрыв под собой незамутненный, светлый радостный лик древних эллинских богов времен Гомера.

Гомер (Омир), легендарный автор эпических поэм «Илиада» и «Одиссея»

Когда же Юлиан, по неизреченной милости, особой благосклонности этих богов, как думалось ему (и как ему, с учетом необычности его жизненных обстоятельств, не могло не думаться), нежданно и негаданно, брошенный из уютного мирка своих уединенных размышлений в безбрежный, бурный океан людских треволнений, внезапно получил, в свои молодые, приученные к стилю[11], перу, разворачиванию свитков и перелистыванию кодексов, испачканные чернилами руки кабинетного ученого бразды правления сначала западной половиной Римской «мировой» империи, а затем – и всей «мировой» державой «потомков Энея и Ромула» и судьбами населяющих ее бесчисленных народов, он – ученик философов, храбрый военачальник, мыслитель, аскет, литератор и император в одном лице, предпринял титаническую попытку перевернуть вверенный ему мир, который август Константин I Равноапостольный, казалось бы, навеки сотворил, сформировал, упрочил, упорядочил в христианском и церковном духе, преобразовав его в соответствии со своими собственными, эллинскими идеалами. Эту задачу, казалось, поставили перед Юлианом, бывшие для него на протяжении всей его недолгой жизни образцами для подражания, два светоча греколатинского мира – македонский царь-воитель Александр Великий и римский император – воитель и философ – Марк Аврелий, не говоря уже о бессмертных богах, явившихся ему в «одном виденьи, непостижном уму» (говоря словами Александра Сергеевича Пушкина).

Эта заветная цель, к достижению которой фанатично стремился всей своей пламенной душою Юлиан – «консервативный революционер на троне» – используя все доступные ему политические, военные и духовные средства, неустанно разрабатывая «планов громадьё» на протяжении своих полных всевозможных дел дней и бессонных ночей, все два года своего правления, так и не была им достигнута. Но кто из нас, людей XXI века, положа руку на сердце, возьмет на себя смелость утверждать, что Юлиан не достиг бы ее, с учетом преисполненных сомнений и колебаний настроений и умов его современников, если бы его боги, таким чудесным образом не раз спасавшие его от смерти и так неожиданно возведшие его на римский императорский престол, благоволили даровать своему избраннику более продолжительное царствование?

Александр Великий в бою с «варварами»

Император Юлиан, с непоколебимым мужеством и достоинством несший бремя своей строгой и суровой и жизни, остававшийся непоколебимым, даже после самых горьких разочарований в своей искренней (хотя и ложной, с христианской точки зрения!) вере, пал смертью доблестного античного воина на поле брани в схватке с врагами Отечества, со словами дарованного ему его философией утешения на бестрепетных устах. Неотъемлемой частью его трагической судьбы стала горькая необходимость заплатить за свою дерзновенную попытку сломить власть христианской церкви поруганием и поношением своего имени «на вечные времена». Христианство, которому внезапная гибель солнцепоклонника Юлиана в сражении с солнцепоклонниками-персами возвратила – на этот раз уже окончательно! – могущество и единовластие, не упустило времени и возможности свершить святую месть и окутать смерть своего непримиримого врага, считавшего себя чудесным орудием богов, таинственным ореолом христианского чуда. Согласно церковной легенде, Сама Богоматерь повелела посланцу небес (если верить старинной коптской[12] иконе – святому Меркурию) направить смертоносное копье в бок окаянного Вероотступника.

На протяжении всей не слишком продолжительной эпохи поздней, христианской Античности и пришедшего ей не смену долгого Средневековья император Юлиан был известен лишь в ипостаси наихудшего из злодеев, нечестивца, отщепенца, Отступника, или, по-гречески – «Апостата», «предтечи самого Антихриста». И лишь впоследствии эллинофилы-гуманисты сменившей «Темные века» эпохи Возрождения принялись понемногу разбираться в сложной проблематике трагической фигуры этого фанатичного, в своем благочестивом ослеплении, борца за истину – как он ее понимал. С тех пор в ней продолжает разбираться и все никак не разберется окончательно нескончаемо долгий ряд поэтов, писателей, драматургов, философов и историков всех стран и народов. Достаточно назвать хотя бы норвежца Генрика Ибсена, нашего, русского Дмитрия Мережковского, американца Гора Видала. Вообще же – «имя им легион». Порою даже кажется, что о Юлиане Апостате все уже написано, и потому о нем больше нечего и незачем писать. Но… «уверенность, что все уже написано, уничтожает нас или обращает нас в призраки» (Хорхе Луис Борхес. «Вавилонская библиотека»). А когда кажется, надо креститься.

Юлиан Отступник гибнет от копья небесного посланца (старинная миниатюра)

Энигму Юлиана Отступника тщетно тщились разгадать и истолковать как энигму «непризнанного гения», «отрешенного от мира мечтателя», «неисправимого педанта», «нервнобольного психопата», «одержимого», «игрушки хитрых закулисных интриганов», «романтика на императорском престоле» и даже – памятуя о предпринятой им неудачной попытке восстановить, «в пику христианскому Евангелию», Иерусалимский храм иудеев – «марионетки иудейского мессианского подполья». Но… ни один из приверженцев ни одного из этих неизменно односторонних подходов не оказался способным охватить и (или) раскрыть сложное явление Юлиана как человека-загадки во всей его полноте…

Всецело отдавая себе отчет в амбициозности и трудности поставленной задачи, автор настоящего правдивого повествования все же постарается приблизиться к ее решению. И ознакомить уважаемых читателей с головокружительными перипетиями трагической и величественной судьбы одинокого идеалиста на цареградском[13] императорском престоле, осмелившегося сделать грандиозную попытку обратить вспять ход колеса духовного развития своего бурного времени, не могущего требовать от тех, кто обращает свои взоры на его неоднозначную фигуру, ни сочувствия, ни одобрения своих деяний, мыслей и стремлений, однако же, вне всякого сомнения, заслуживающего уважения, с учетом благородства и порядочности его жизненной и нравственной позиции.

Часть первая

Трудное детство, тревожная юность

Глава первая

Происхождение

За полтора тысячелетия до того, как албанцы-арнауты сделались прославленной элитой вооруженных сил турецкой Османской, или Оттоманской, империи, их предки-иллирийцы (вероятно, родственные древним венетам) по праву считались элитой отборных данубских (или же, по-современному – дунайских) легионов другой, Римской империи. Эти суровые, немногословные отпрыски пиратов, горных пастухов и земледельцев (покоренных в свое время римлянами с большим трудом в ходе нескольких кровавых войн) с завидным постоянством снабжали Римскую державу не только воинами для обороны имперских границ (считавшихся официально, нередко – вопреки очевидности! – неприкосновенными и нерушимыми), но и верховными владыками – императорами (то есть «повелителями»), именуемыми так по-латыни, по-гречески же – автократорами (то есть «самодержцами») или василевсами (базилевсами, базилеями, басилеями, Василиями, то есть «царями»). Отнюдь не самые худшие из римских самодержцев – Деций, или Декий, Аврелиан, Проб, Максимиан Геркулий (тесть будущего первого христианского императора римлян Константина Великого) – начинали свою головокружительную карьеру воинами низкого происхождения, родом из иллирийского Сирмия. Галерий происходил из иллирийской же Сардики (современной Софии, столицы Болгарии), Иовий Диоклетиан, Диоклитиан или Диоклециан – из Салон (позднейшего Спалато-Сплита) в Далматин. С учетом вышесказанного, в происхождении деда главного героя настоящего правдивого повествования – императора Констанция, или Константия I Хлора (одного из четырех тетрархов-соправителей, между которыми верховный император – август Диоклетиан разделил Римскую империю, с целью повышения эффективности управлении ею и снижения риска узурпации очередным честолюбцем высшей власти над державой «ромулидов») – не было ничего необычного: он родился в горах Дардании (современной Сербии) в семье «маленьких людей», поклонявшихся Солнцу, дослужился из простых легионеров до трибунского (офицерского) звания и стал основателем династии Вторых Флавиев, к которой себя гордо причислял Юлиан Отступник – главный герой нашего правдивого повествования. Впоследствии льстецы-историографы пытались возводить происхождение Констанция I Хлора к древней императорской династии Антонинов,[14] а кое-кто – даже к еще более древней династии Первых Флавиев[15] – но это уж как водится…

Монета августа – гонителя христиан (и тестя первого императора-христианина Константина I Великого) – Максимиана Геркулия (с изображением его профиля на аверсе и всех четырех тетрархов-соправителей Римской «мировой» империи на реверсе)

Римский император Констанций I Хлор (цезарь 293–305 гг., август 305–306 гг.), отец первого императора-христианина Константина I Великого (слева – в молодости, справа – в старости)

Судя по бюстам Констанция Хлора[16] и профилю этого весьма дельного римского императора, запечатленному на его монетах, основатель второй династии Флавиев (или династии Константинов) отличался крепким телосложением и энергичными чертами лица, которыми он походил на своего внука Юлиана – у них обоих были приятные живые, полные огня и выдающие тонкий ум глаза, красиво искривленные брови, прямой нос, несколько крупноватый рот, толстый и крутой затылок, сильные и широкие плечи. Именно таким описывает Юлиана Отступника (весьма самокритично оценивавшего собственную внешность, подчеркивая, что «природа не обременила его ни чрезмерной красотой, ни юношеской прелестью») один из его офицеров (назовем его так, чтобы не утомлять напрасно уважаемых читателей названиями чинов командного состава римской императорской армии), – служилый грек или эллинизированный сириец из Антиохии на Оронте (современной турецкой Антакьи) Аммиан Марцеллин (Маркеллин) – последний выдающийся латиноязычный римский историк позднеантичной эпохи, не раз встречавшийся с Юлианом лицом к лицу в военном лагере. При ознакомлении с биографией Юлиана II можно без труда убедиться в том, что он унаследовал от деда еще и иные свойства и черты характера – тонкую нервную организацию, чувствительность, возбудимость, восторженность, суеверное благочестие и прямо-таки азиатский мистицизм; истинно греческие артистические наклонности, любовь к наукам и искусствам, духовную живость и точность восприятия; простоту, энергичность и выносливость мизийского земледельца; все эти многоразличные элементы его крайне сложной натуры были им унаследованы – частично от предков по материнской линии или от его прабабки – сирийки царского рода по имени Феодора; частично – от его мизийских (мёзийских) предков-простолюдинов из данубских земель. Даже в царских домах, в которых особенно часто смешивалась кровь разного происхождения, нечасто можно было встретить столь причудливое сочетане и переплетение различных свойств.

Однако Юлиан обладал достаточной самодисциплиной для того, чтобы не стать игралищем своих разнообразных и разнородных инстинктов. Он постоянно остерегался поддаться им, и, тем не менее, постоянно ощущал свою неспособность полностью подчинить эти врожденные склонности своей воле. Порой он признавался себе и другим в недостатках и слабостях своего характера, в которых сам усматривал наследие своих предков-земледельцев: неотесанность, неловкость, грубость, неуклюжесть, упрямство и прочие признаки достойного порицания невежества и бескультурья.

Серебряная монета (аргентей) Констанция I Хлора с изображением его профиля на аверсе и четырех соправителей-тетрархов на реверсе

Не случайно Юлиан утверждал в своем весьма самокритичном сочинении «Брадоненавистник» (адресованном гражданам Антиохии Сирийской и потому именуемом суровым критиком Юлиана – святым Григорием Богословом – «Антиохиками»), к которому мы будем еще не раз обращаться по ходу нашего правдивого повествования: «они (греки – В. А.) более всех остальных народов боголюбивы и справедливы к иноземцам, имею в виду всех эллинов вообще, но в особенности – афинян, о чем и свидетельствую. И если они еще сохранили в своих нравах образ добродетели древних, то, конечно, естественно, чтобы то же самое было истинно и в отношении сирийцев, арабов, кельтов, фракийцев, пеонийцев и тех, кто обитает между Фракией и Пеонией, имею в виду поистрийских мизийцев, из которых происходит и мой род (курсив здесь и далее наш – В. А.), всецело дикий и кислый, неловкий, нелюбовный, непреклонный в суждениях – все эти качества суть, конечно же, доказательства ужасающей дикости».

Золотой медальон в честь победы римского императора Констанция I Хлора над британским сепаратистом-узурпатором Аллектом

Тем не менее, Юлиан удостоил именно своих «кислых» мизийских предков особого, сугубого культа. Их истовое поклонение богу Солнца, союзнику, хранителю и спасителю их власти, связывало Юлиана с этими предками наитеснейшим образом. Он любил, усердно почитал и неустанно восхвалял своего державного деда Констанция I Хлора, освободителя римской Британии от северных «варваров» – пиктов и скоттов – и победителя пытавшегося отделить Британию от Римской «мировой» державы местного узурпатора Аллекта, а также Клавдия II, усмирителя готов, получившего за свою победу над этими не раз опустошавшими земли империи «потомков Ромула» свирепыми германцами (которых считают своими предками шведы и, как это ни покажется странным – испанцы), от благодарных римлян почетное прозвище «Готик(ус)» – «Готский». По глубочайшему убеждению Юлиана, август Клавдий II Готский пришел к верховной власти над Римской «мировой» империей стезей справедливости и благочестия, сохранив и на престоле простоту нравов и скромность в одежде, в которой можно было убедиться, глядя на его изображения.

Марк Аврелий Валерий Клавдий, более известный в римской историографии как Клавдий II Готский, – римский император, правивший в 268–270 гг. Изображение на римской золотой монете – аурее (аврее)

Однако же, превыше своих доблестных, благочестивых предков Юлиан ставил, ценил и восхвалял озаряющего всех их своими светлыми лучами бога, к которому возводил, через этих предков, как бы «светивших миру отраженным божественным светом», свое происхождение – бога Солнца, подателя добра и добродетели, могущества и славы, небесный образец великодушия, правды и справедливости, неустанно ратоборствующего против сил Тьмы и Хаоса в качестве благодатного Владыки Небес и милосердного Правителя Земли. Именно род бога Солнца он, Юлиан, в которого этот бог вложил все, достойное бессмертия, был горд и счастлив продолжить на земле.

В эпоху, когда представления людей были преисполнены образов бесчисленных ангелов и демонов, предназначенных Высшими Силами для того, чтобы таинственными, мистическими путями сопровождать нисхождение душ со светил на эту землю, смысл изучения людских генеалогий, родословных, заключался в поиске подтверждения сверхъестественного происхождения и божественного покровительства, которым пользовался (или верил, что пользуется) тот или иной потомок того или иного предка. Люди исследовали свое происхождение, чтобы знать, кто был тем духом и тем светилом, под влиянием, опекой, покровительством которого они, эти люди, пребывали в земной юдоли. Следует заметить, что на этот счет Юлиан был достаточно полно и подробно осведомлен. Он твердо знал, что его душа сошла на землю с лучом бога Солнца. И детское благочестие, ощущаемое Юлианом по отношению к этому царю светил, укрепляло в нем горделивое чувство собственного избранничества и ревностную веру в несравненно большей степени, чем все влияния земного, кровного родства и происхождения.

Боголюбивый император Константин I Магн (Великий)

Августейший дядя Юлиана – император Константин I – был прозван Великим (или, по-латыни – Магном), прежде всего, за свои неоценимые заслуги перед христианством, которое он, разбив в 312 году в исторической битве при Мильвийском, или Мульвийском, мосту у врат Рима на Тибре своего соперника-язычника Максенция (сына тестя Константина и лютого гонителя христиан Максимиана Геркулия), в 324 году сделал господствующим вероисповеданием Римской «мировой» державы.

Соперник Kонстантина I Великого – yзyрпатор-язычник Максенций

Однако первый христианский император имел, как уже упоминалось выше, выдающиеся и неоспоримые заслуги в самых разных сферах. Он завершил военную реформу, начатую «господином и богом» Диоклетианом Иовием («сыном Иове», то есть «сыном Юпитера»), которому долго и верно служил (не разделяя его яро антихристианского настроя). Константин I разделил вооруженные силы воссоединенной им Римской «мировой» империи на две части – сравнительно легковооружейные пограничные войска (лимитанеи) и тяжеловооруженные части полевой армии (комитатенсес). Первым надлежало сдерживать врагов, вторгавшихся извне в пределы Римской «мировой» державы. А вторым, перебрасываемым из центральной части империи на угрожаемые участки – этих внешних врагов уничтожать.

Легковооруженные римские воины эпохи поздней империи

Вследствие огромной (если не сказать – катастрофической) убыли собственно римских (рожденных в пределах империи) воинов в ходе опустошительных внешних и междоусобных войн, а также эпидемий, реформа Константина I ускорила и усилила начавшийся еще до него процесс комплектования пограничных легионов преимущественно из «варваров» (главным образом – германцев, но не только). Одних только германцев-готов (соплеменников первого педагога Юлиана – ученого «скифа» Мардония, о котором будет подробней рассказано далее), служивших под знаменами августа Константина, в качестве «федератов» (союзников), насчитывалось сорок тысяч. Похоже, римское войско времен поздней империи просто не могло обойтись без готских «вспомогательных» частей. Не зря восточноримский историк готского происхождения Иордан писал в своем труде «О происхождении и деяниях гетов (причинившего римлянам немало хлопот фракийского по происхождению народа, с которым Иордан отождествлял своих соплеменников-готов, с целью их дополнительного возвеличения – В. А.)», именуемом сокращенно «Гетика»: «… после того как цезарь Максимин с их (готских наемников – В. А.) помощью обратил в бегство царя персидского Нарсея (Нарсеса, Нарсе – В. А.), внука великого Сапора (то есть Шапура, или Шахпура I, неоднократно наносившего римлянам тяжелые поражения – В. А.), и захватил все его богатства, а также жен и сыновей, Диоклетиан же одолел Ахилла (одного из претендентов на римский императорский престол – В. А.) в Александрии, а Максимиан Геркулий («сын Геркулеса» – В. А.) уничтожил в Африке квинквегентианов (одно из воинственных берберских или мавританских племен – В. А.) – в (Римском – В. А.) государстве был достигнут мир, и готами начали как бы пренебрегать. А было время, когда без них римское войско с трудом сражалось с любыми племенами».

Германцы-готы в сражении с римлянами

Император Константин I Великий, как было сказано выше, из-за острой, хронической нехватки живой силы, воинственными и весьма боеспособными готами (которые успели доставить римлянам немало хлопот и которым предстояло доставить «потомкам Энея и Ромула» еще больше хлопот в не столь далеком будущем), пренебрегать перестал – и совершенно правильно сделал. Привлечение «варваров» (умевших и, главное – любивших воевать, в отличие от все больше утрачивавших былой боевой дух и стремившихся под любыми предлогами «откосить» от некогда столь почетной в глазах всякого уважающего себя римлянина службы в «доблестных рядах» непобедимых легионов, «потомков Энея и Ромула») к службе в римской армии казалось ему делом совершенно правильным и очень выгодным. Почему бы не истреблять «варваров» руками «варваров», к вящей славе «вечного» Рима… Римские легионы были им разукрупнены (составляя теперь каждый не более тысячи воинов во главе с военным трибуном, то есть примерно одну пятую легиона времен Гая Юлия Цезаря), чтобы увеличить их мобильность и ослабить исходящую от них угрозу военного мятежа (шансов на преступный сговор командиров двадцати легионов было куда меньше, чем на сговор командиров четырех). Теперь сильно «разбавленные варварами» легионы строились в колонны. Численность воинских подразделений, именовавшихся не только легионами и авксилиями, но также вексилляциями, когортами, алами, кунеями (то есть «клиньями» – это название явно указывает на то, что данные подразделения состояли из германцев на римской службе, ибо германцы в бою традиционно строились клином, «свиньей» или «кабаньей головой»), нумерами и эквитами и находившихся под командованием офицеров в звании трибуна или префекта, уменьшилась и сильно колебалась, в зависимости от строя и иных условий. При этом было упразднено прежнее разделение офицерских чинов на низшие, или унтер-офицерские – центурионы – и высшие – военные трибуны, префекты и легаты, доступные лишь выходцам из высшего – сенат(ор) ского и второго по знатности – всаднического – сословия. Отныне воинам самого простого, и даже «варварского» происхождения была предоставлена реальная возможность дослужиться до самых высших чинов, вплоть до военного магистра. Легионеры (правильнее было бы сказать «легионарии», но по-русски «легионер» звучит как-то привычнее) в большинстве своем перешли на копье, спату[17] и облегченный овальный щит-парму легковооруженных ауксилиев (авксилиев), ауксилариев (авксилариев), или ауксилиариев (авксилиариев)[18] – взамен пилума[19], гладия[20] и тяжелого скутума[21]. В комплекс их вооружения вошли типично «варварские» боевые топоры или секиры. Были существенно облегчены доспехи (вплоть до частичного отказа от тяжелых лат и до замены цельнометаллических или покрытых металлическими пластинами шлемов шапками из кожи и меха). «По одёжке протягивай ножки!» В условиях всеобщего оскудения вследствие поразившего империю хозяйственного кризиса приходилось на всем экономить! В дальнейшем легионы (не только пограничные) все чаще уступали место наемным чисто «варварским» подразделениям под командованием не римских комесов, или комитов[22], и трибунов[23], а «варварских» вождей. Хотя и сами легионы уже почти поголовно состояли из тех же «варваров» (включая командный состав). Но это случилось уже после святого равноапостольного царя Константина (как его поныне именуют на Руси)…

Римская тяжелая пехота эпохи поздней империи (современная реконструкция)

В Ветхом (Первом), италийском, Риме, как и в Новом (Втором) Риме – Константинополе – были дислоцированы гвардейские части – дворцовые войска (палатинская авксилия, auxilia palatina) и «военная свита» императора (протекторы доместики, protectores domestici), предназначенные для охраны «священной» особы августа и заменившие собой прежнюю преторианскую гвардию, окончательно распущенную при Константине Великом.

Вся Римская империя была разделена на военные округа – дукаты – во главе с «дуксами» – Восток, Иллирия (Иллирик), Фракия и др. Военные округа не совпадали с административными (чтобы не дать «дуксам» чрезмерной власти). «Дуксы» носили (как и комиты) почетное звание «вири спектабилес» и занимали второй в служебной иерархии ранг после имевших первый ранг префектов претория и магистров, носивших почетное звание «вири иллюстрес». При этом по старой памяти, «дуксами» (лат. «вождями», «предводителями») продолжали именовать, в расширительном смысле, и полководцев вообще.

Брат по отцу благоверного августа Константина I Великого и отец нашего Юлиана – Юлий Констанций, законный сын императора Констанция I Хлора и Феодоры, большую часть своей земной жизни влачил поистине призрачное существование. Рожденный в 292 или в 293 году, он едва успел достичь юношеского возраста, когда в 306 году пришел к власти его сводный брат Константин, незаконный сын Елены – наложницы (или, по-латыни – конкубины) Констанция I Хлора. Елена, бывшая владелица распивочной или таверны (а по-нашему – харчевни), вознесшаяся волею судеб (или Божественным произволением) до положения матери императора, сразу же переселилась во дворец к своему торжествующему сыну-самодержцу, на которого всю жизнь оказывала колоссальное влияние, в том числе – и в сфере покровительства христианской вере.

Неудивительно, что безродная наложница императора Констанция I Хлора, брошенная им когда-то ради высокородной законной супруги – Феодоры – получила теперь от своего воцарившегося над «Римом и миром» сына в утешение ранг «благороднейшей женщины» – нобилиссима фемина – и долгожданную возможность в полной мере насладиться местью детям императрицы, когда-то оттеснившей ее от двора. Не зря говорят, что «месть – блюдо, которое следует подавать холодным». Дочери Феодоры были, впрочем, пощажены. Им предстояло, сделав блестящие партии, упрочить влияние второй династии Флавиев. Анастасию выдали за Вассиана (Бассиана), Констанцию – за Лициния (соправителя Константина), Евтропию – за консуляра[24] Непотиана (Непоциана)[25]. Сводным братьям Константина повезло куда меньше – они были немедленно удалены от двора. Впоследствии Юлиан сравнивал неприкаянное существование своего гонимого подозрительной мачехой из города в город отца-несчастливца со скитаниями бесприютного Одиссея.

Наконец Юлий Констанций нашел себе прибежище в Толосе (современной южнофранцузской Тулузе) – богатом торговом городе, средоточии античной учености, расположенном на территории Нарбонской Галлии. Судя по всему, молодой царевич (назовем его так, чтобы уважаемым читателям было понятнее) вел там, со своими братьями-изгнанниками Далмацием, или Далматием, и Ганнибаллианом, или Аннибаллианом, пребывая как бы в ссылке, уединенную жизнь питомца наук. Вне всякого сомнения, он был христианином и посещал в Толосе лекции знаменитых риторов, сиречь учителей красноречия, ограничиваясь достаточно узким кругом знакомств.

Августа Елена I, мать августа Константина I Великого

Около 324 года – возможно, по случаю двадцати летнего юбилея своего прихода к власти – август Константин I Великий возложил на главу своей и без того щедро осыпанной им богатствами и почестями матери Елены императорскую диадему, или диадиму, то есть корону или, по-нашему, царский венец, присвоив ей титул августы и повелев чеканить монеты с ее именем. Казалось бы, что ей оставалось еще пожелать? На самой вершине земного могущества и славы мстительные чувства былой трактирщицы по отношению к «отродью» ее ненавистной соперницы утратили былую остроту. В порыве великодушия бывшая кабатчица (принадлежавшая к числу ревностных христианок и весьма способствовавшая улучшению положения своих единоверцев и единоверок под скипетром Константина) даже позволила выбить в память Феодоры золотые и серебряные монеты, подобные выбитым в честь нее самой, Елены, и допустила некоторое сближение между своим родным сыном – императором Константином – и его сводными братьями. В 324 году Далматий-Далмаций получил важную государственную должность. Примерно в это же время фигура Юлия Констанция появилась на живописном фоне тускульской (а говоря по-современному – тосканской) сельской виллы. Он сочетался первым браком со знатной римлянкой по имени Галла. Галла происходила из родовитой фамилии, давшей Римской «мировой» империи целый ряд высокопоставленных чиновников и сыгравшей, по воле императора, немаловажную роль в ходе борьбы между кафоличеством («никейством», или, иначе говоря, православием) и арианской ересью[26], чьи приверженцы пытались рационалистически, силами слабого человеческого разума, истолковать основной догмат христианской веры. Скажем несколько слов о сути этой борьбы. Арианство получило свое название по имени александрийского пресвитера Ария, воспитанника Лукиана Антиохийского (причисленного православной церковью к лику святых). Идеи Ария напрямую перекликались с идеями другого великого христианского мыслителя – Оригена. Основная идея Ария и его последователей – ариан сводилась к тому, что Бог един, бестелесен, является источником жизни всех существ и не имеет начала своего бытия. То обстоятельство, что Иисус имел начало своего бытия, трактовалось Арием однозначно – Иисус сотворен и, как творение Бога, Сам не может быть Богом. Он – не единосущен (греч. «омоусиос»), но подобносущен («омиусиос»)[27] Богу-Отцу.

Борьба между православной, или кафолической, церковью и арианством носила временами крайне ожесточенный характер и шла с переменным успехом. Первый Вселенский собор, состоявшийся в малоазиатском городе Никее в 325 году, осудил арианство. Именно с победой «никейства»-православия, или же кафоличества, над арианством многие богословы и историки церкви связывают появление гимна «Свете тихий» – древнейшей, наряду с Великим Славословием и «Сподоби Господи», – христианской песни, датируемой как раз началом IV века п. Р. X. Пресвитер Арий был подвергнут изгнанию, его сочинения были признаны еретическими и как таковые подлежали сожжению. Однако Антиохийский поместный собор 341 года утвердил арианство в качестве официального христианского учения (хотя к этому времени от изначального учения Ария уже мало что осталось). Сам первый христианский император Рима Константин Великий был окрещен на смертном одре арианином – епископом Евсевием Никомидийским. Сын Константина – август Констанций II, римский император Востока Флавий Валент II и другие венчанные владыки римлян были не православными-«никейцами», а арианами («омиусиями», «омиями»). Окончательный запрет арианства и его проповеди на территории Римской империи был осуществлен лишь православным императором Феодосием I Великим после вынесения соответствующего постановления Первым Константинопольским поместным собором восточных иерархов (переименованным впоследствии, задним числом, во Второй Вселенский собор христианской церкви) в 381 году.

Следует заметить, что граничившие с Римской «мировой» державой, проживавшие на ее территории в качестве военных поселенцев и служившие в «несокрушимой и легендарной, в боях познавшей радость побед» римской армии германцы, окрещенные римскими проповедниками христианства в его арианской форме (еще не осужденной в самом Риме как ересь), сохранили ему верность. Остготы, вестготы, лангобарды, бургунды, гепиды, вандалы продолжали, за редкими исключениями, исповедовать арианство, даже становясь «федератами» Римской империи, перекрестившейся из арианства в православие. Очевидно, политеистические дохристианские религиозные воззрения германцев были еще настолько сильны в их среде, что мешали им принять православный догмат о нераздельности, неслиянности и единосущности всех ТРЕХ ЛИЦ БОЖЕСТВЕННОЙ ТРОИЦЫ (Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого). Даже Толедский церковный собор 589 года, созванный принявшим православие царем вестготов Реккаредом I, не решился на репрессии в отношении арианского духовенства. Хотя эпоха арианства медленно, но верно, клонилась к закату.

Уже в VI веке арианские церкви и их собственность массово передавались православным (никаких «католиков» до отпадения западной римской церкви от единой православной кафолической – вселенской – церкви в 1054 году не существовало). Но лишь к VIII веку приверженность арианству в Европе сошла на нет, пока оно не возродилось в начале XVII века в форме ереси социнианства. Некоторые интеллектуалы и ученые, например сэр Исаак Ньютон, становились сторонниками арианства и позднее, но оно никогда больше не вернуло своих утраченных позиций. Впрочем, пока что до этого было еще далеко. Мы же на прежнее возвратимся, как выражались в таких случаях древнерусские летописцы.

Благородная Галла родила Юлию Констанцию троих детей – дочь по имени Констанция и двух сыновей, младший из которых – Галл – родился примерно в 325–326 гг. в поместье Масса Ветерненсис в Этрурии. Имя этого Галла снова встретится нам с уважаемым читателем при ознакомлении с самым мрачным периодом жизни его сводного брата Юлиана.

«Недолго счастье длилося», как поется в русской народной песне. Очень скоро обстановка в окружении августа Константина I вновь изменилась к худшему (для его сводной родни, разумеется). Вновь вспомнились старые обиды. Юлию Констанцию пришлось покинуть так полюбившуюся ему благодатную Италию и в очередной раз превратиться в бесприютного скитальца. Превратности изменчивой судьбы привели его в славный греческий город Коринф (в свое время разрушенный римлянами, но затем восстановленный диктатором Гаем Юлием Цезарем), где изгнанника ждал неожиданно теплый и радушный прием. Там, где горные цепи Парнаса и Киферона живописно отражались в перламутровых или лазоревых водах залива (меняющих свой цвет в зависимости от погоды), он ощутил то же умиротворение и счастье, что и Одиссей, после десятилетия опаснейших скитаний по грозным морям и зачарованным островам, накануне возвращения на Итаку на веселом празднестве у хлебосольного царя феаков Алкиноя. Коринф стал последним поприщем его долгих скитаний. Оттуда он смог в 330 году возвратиться во Второй Рим на Босфоре, откуда был когда-то изгнан происками ревнивой мачехи. После смерти своей первой жены, Галлы, Юлий Констанций сочетался вторым браком с молодой христианкой по имени Василина (Базилина), родившей ему сына, названного Юлианом.

Профиль императора Лициния – соправителя, зятя и соперника Константина I Великого – на монете

Василина происходила из знатного рода. Ее отцом был некий Юлий Юлиан, матерью – некая патриция (патрикия) [28], владевшая в (Малой) Азии обширными земельными угодьями и роскошными сельскими виллами. Судя по всему, Юлий Юлиан был префектом (губернатором) Египта, считавшегося, наряду с (Северной) Африкой, главной житницей Римской империи. Во всяком случае, не говоря уже о присвоенном ему высоком ранге префекта претория – своего рода премьер-министра (316–324) – он занимал весьма важные позиции в годы правления Лициния, или Ликиния – соправителя, зятя и неудачливого соперника равноапостольного царя Константина.

Двор императора Лициния в Никомидии, или Никомедии, главном городе древней Вифинии, да и сам он, пребывали всецело под влиянием его супруги Констанции. Она была родной и уравнения их в правах с патрициями (к началу III века до Р. X.) верхушка патрициата и плебса, слившись, образовали «нобилитет» («знать»), или «сенаторское сословие». В эпоху ранней Римской империи возник новый патрициат, составивший привилегированную часть сенаторского сословия. В этот новый патрициат входили выдвинутые императором уроженцы не только города Рима на Тибре, но также Италии и римских провинций. К этому времени старые патрицианские роды вымерли, и сословие патрициев пополнилось за счет неофитов, «аристократии по письму», которых возводил в патрицианское достоинство в награду за службу император (этот процесс был начат еще диктатором Гаем Юлием Цезарем в конце I в. до Р. X.). сестрой Юлия Констанция, сводной сестрой августа Константина I и теткой «нашего» Юлиана. Церковные историки сообщают о многочисленных дипломатических успехах этой умной, волевой и своенравной государыни. При этом следует учитывать, что решающее влияние на многие действия и начинания Констанции оказывал один из наиболее выдающихся деятелей еретической (с точки зрения кафоликов-православных) церкви Востока – «великий Евсевий» (как его именует Фило-сторгий), Этот арианский епископ, которому суждено было впоследствии стать опекуном юного Юлиана, около 318 года прибыл из Берита (современного Бейрута, столицы Ливана) в Никомидию и очень скоро добился в императорской резиденции не просто власти, но прямо-таки полновластия. Он был связан родственными узами с Юлием Юлианом либо с его супругой. Вследствие чего можно предполагать, что между семейством префекта претория и могущественным епископом существовали тесные связи. И что Евсевий участвовал в строго христианском (хотя и арианском) воспитании обоих детей префекта – Юлиана, дяди и тезки будущего Отступника, и матери последнего – благочестивой Василины.

Историк Филосторгий утверждал (несомненно, следуя анонимному арианскому хронографу), что дядя императора Юлиана, подобно своему венценосному племяннику, стал отступником от христианства. Другой историк – Феодорит, однако, ничего не сообщает (или не знает) о данном факте, противопоставляя дядю Юлиана, сохранившего верность христианству, христианам Феликсу и Элпидию, или Ел(ь)пидию, ставшим ренегатами. В любом случае, было бы странно, если бы брат Василины не получил того же христианского воспитания, что и его сестра.

Юлий Юлиан, дед главного героя настоящего правдивого повествования по материнской линии, чью память Юлиан Отступник высоко чтил всю свою жизнь, был большим другом просвещения. Префект своевременно обратил внимание на выдающиеся задатки и таланты входившего в число его домашней челяди кастрата, или евнуха, по имени Мардоний, «скифа» по происхождению (с учетом того, что настоящих, ираноязычных, скифов в пределах грекоримской Экумены давно уже не осталось, склонные к архаизации окружавших их реалий греки и римляне называли «скифами» переселившихся на прежние скифские земли в Тавриде германцев-готов, ставших, к описываемому времени, важным фактором жизни империи, в первую очередь – в военной сфере, но не только[29]).

Этому якобы «скифу», в действительности же – готу (но в любом случае – «варвару») Мардонию[30] суждено было прославиться в качестве воспитателя Юлиана, введшего своего царственного питомца в храм эллинской мудрости (выражаясь возвышенным слогом его благодарного ученика). Просвещенный префект приказал дать одаренному «скифу» классическое воспитание и обучить его всем искусствам и наукам, после чего сделал его учителем Василины. Так юная патриция под руководством Мардония (о котором еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования) ознакомилась с творениями великих античных поэтов и писателей, изощряя и оттачивая под присмотром опытного ментора свой ум и дух, пока не стала соответствовать всем требованиям, предъявляемым в ее время к достойным представительницам культурных, просвещенных, образованных высших слоев грекоримского общества. Как впоследствии подчеркивал сын Василины – император Юлиан II: «Воспитан он (Мардоний – В. А.) был стараниями моего дедушки, чтобы провести мою мать через поэмы Гомера и Гесиода».

Гесиод, собравший в своей поэме «Теогония» («Феогония») древнейшие эллинские мифы о богах

Когда Юлий Констанций, попросив руки Василины, удостоил знатную и образованную грекоримлянку приема в императорскую фамилию, она, возможно, устрашилась отрывшейся перед ней не только весьма заманчивой, но и весьма опасной перспективы близости к императорскому двору (ведь «чем выше поднимешься, тем больнее падать»), но, вероятно, успокаивала себя тем обстоятельством, что могущественная августа Констанция одобрила этот брак, и что епископ Евсевий, ее родственник и духовный наставник, призвал на этот брак благословение небес.

Глава вторая

На заре тревожной юности

Своим родным городом Юлиан Философ всегда считал возведенный на берегах Босфора Новый Рим, получивший со временем (а не сразу, как часто думают) название Константинополь, – чьи стены, башни, храмы и дворцы так живописно отражались в переливающихся перламутром водах залива, именуемого греческим географом римской эпохи Страбоном[31]«Рогом Византия», а нами, людьми XXI столетия – Золотым Рогом. Да и сам этот державный город, в чьих стенах царевич появился на свет и вырос, считал Юлиана своим, долгое время ему сочувствовал и симпатизировал.

Юлиан родился в Новом Риме на Босфоре до наступления зимы 331-33[32] года. Его матери, юной христианке-арианке Василине, пребывавшей на сносях, перед самыми родами, привиделось во сне, что она родила Ахилл(ес)а – величайшего из героев гомеровской Греции (русого, как и все Флавии, включая Юлиана), которого считал своим предком и которому всю жизнь подражал великий завоеватель, покоритель Востока Александр Македонский (тоже русый, как Ахилл).

Рассказывая этот удивительный сон своему супругу Юлию Констанцию, Василина, преисполненная величайшего волнения, если верить античным историкам, умудрилась «извести из белого чрева» (по выражению греческого сочинителя гимнов Пиндара) совершенно здорового мальчика, не испытав при этом ни малейшей боли. И потому счастливые родители возлагали на родившееся столь чудесным образом дитя величайшие надежды. Между тем, сон Василины вполне мог бы стать для них и поводом к беспокойству. Ведь, согласно Гомеру и другим эллинским мифологам, мать Ахилла – Фетида – родила сына-героя, которому, однако же, достались в удел короткая жизнь и горькая судьбина. Подобно Ахиллу, Юлиану предстояло пасть молодым на поле брани, сраженному метательным снарядом, пущенным в него предательски, исподтишка (хотя и поразившим его не в пяту, как Ахилла, а в бок). С этой точки зрения сон Василины оказался пророческим, вещим. Кто знает, приснился ли он ей в действительности или же это – всего лишь легенда, сохраненная для потомства восточноримским историком Иоанном Зонарой (со ссылкой на предшествующие исторические труды Евнапия[33] и Оривасия[34])? Впрочем, нередко легенда – всего лишь поэтизированное действительное событие, поэтому легенды так часто сохраняются в коллективной памяти человечества…

Александр Македонский в панцире с головой Горгоны Медузы

Благородный Юлиан вырос фактически без матери. Едва младенец научился улыбаться при виде лица склонявшейся над его колыбелькой Василины, как она умерла без всяких видимых причин. В соответствии со своей чувствительной натурой, Юлиан превратил память о матери в форменный культ. Хотя он и не любил роскошь, но долгое время не расставался с драгоценностями и украшениями, которые когда-то носила его мать, и назвал город, основанный им близ Никеи (современного турецкого Изника) в (Малой) Азии в честь своей родительницы Василинополем, то есть «городом Василины». Незадолго до собственной гибели он – неизменно верный памяти матери – воздал хвалу Провидению, позволившему ей умереть через несколько месяцев после его рождения, избавив ее тем самым от необходимости переносить жестокие удары злой судьбины. Ведь выживи Василина после на диво легких и безболезненных родов, ей вскоре пришлось бы стать свидетельницей неисчислимых и грозных опасностей, угрожающих жизни ее ребенка, и терзаться вечным страхом за жизнь своего порождения…

Первые шесть лет своей жизни Юлиан провел в гинекее – то есть на женской половине дворца —, после чего воспитатель-педагог, взяв мальчика за руку, впервые повел его в школу. Первым впечатлением, полученным мальчиком от мира, было впечатление от большого, шумного, многоязыкого и многонационального, совсем недавно и довольно неожиданно достигшего могущества и процветания столичного города, гордого множеством украшавших его блестящих памятников из мрамора и бронзы, которыми его основатель (или, если угодно – обновитель) украсил свою новую столицу – «царствующий град». Охваченный и воодушевленный страстным желанием не на словах, а на деле поскорее превратить новую, христианскую столицу воссоединенной им с превеликим трудом Римской «мировой» империи во Второй Рим, боголюбивый август Константин I Великий, начиная с 330 года, свез на Босфор великое множество (не менее двух тысяч) шедевров греческих ваятелей, оставшихся еще «неоприходованными» хозяйственными римлянами (совершенно не способными к ваянию) в Средиземноморье. И когда мальчик Юлиан – надо думать, находившийся под неусыпным наблюдением приставленных к нему наставников! – прогуливался по улицам и площадям своего родного города, его восхищенным взорам представал настоящий музей под отрытым небом.

Монета императора-солнцепоклонника Домиция Аврелиана (аверс) с изображением его бога – Непобедимого Солнца (реверс)

Из Афин, Дельф, Додоны, из священных рощ Геликона, изо всех частей Эллады, Смирны, Эфеса, с островов Хиос, Родос и Крит, первый христианский император собрал в «царственном граде» на Босфоре всю гордость и красу языческого мира. Выставив ее напоказ эллинам, римлянам и «варварам». На новоримском Форуме малютка Юлиан подолгу любовался великолепной порфирной колонной, стоящей по сей день близ Святой Софии. Сегодня оная колонна, почерневшая от удара молнии, лишена своего былого навершия. Но в годы детства и юношества Юлиана ее венчала колоссальная статуя императора Константина I, с челом, обрамленным нимбом из семи мистических лучей божества Солнца – Митры-Аполлона, именуемого римлянами, со времен мудрых и бесстрашных августов-воителей Септимия Севера[35] и Домиция Аврелиана[36], «Непобедимым Солнцем», по-латыни – Сол(ь) Инвиктус.

И юный царевич видел, как перед этим образом равноапостольного царя, украшенного атрибутами языческого бога Соля-Аполлона, преклоняли главу и христиане, и язычники.

Монета святого равноапостольного царя Флавия Валерия Константина I Великого (аверс) с изображением бога Солнца Соля-Аполлона-Гелиоса-Митры (реверс)

Были у бога Солнца и иные имена – Феб, Митра (Мифра), Эл(ь), Гелиос (Гелий)[37], или, в другом произношении – Илиос (Илий), Элагабал (Гелиогабал) [38]. Впоследствии Юлиан, отступивший от христианства, избрал своим небесным покровителем именно этого златокудрого, как и он сам, солнечного бога, под именем Гелиоса.

Заметим «в скобках», что по легенде о происхождении кумира царевича Юлиана – Александра Македонского – великий эллинский завоеватель, победитель персов и прочих «варваров», в кратчайший срок распространивший греческий язык и греческую культуру «до самых пределов обитаемого мира» и даже покоривший северную часть почти мифической, «потусторонней», сказочно богатой Индии (о повторении его подвига втайне мечтали многие эллинистические и римские монархи, включая самого Юлиана), был зачат царицей Македонии Олимпиадой не от ее законного супруга – царя Филиппа II Македонского —, а от явившегося к ней в виде змея бога Солнца (Амона, или Аммона, египетского аналога Аполлона). Кроме того, если верить римскому историку Гаю Светонию Транквиллу, автору жизнеописания первых двенадцати римских монархов-императоров («Жизнь двенадцати цезарей»), именно бог Солнца Аполлон, под видом дракона (то есть – того же змея – В. А.), разделив ложе с Аттией, пришедшей в его храм совершить обряд ожидания вещего сна, породил таким образом Августа (первого римского императора-принцепса и в то же время первого из «августов» – Октавиана, усыновленного впоследствии диктатором Гаем Юлием Цезарем, ставшего основателем первой римской императорской династии Юлиев-Клавдиев)» (Светоний. «Божественный Август»). Факт, что и говорить, многозначительный…

Философ-неопифагореец и теyрг I века Аполлоний Тианский

По легенде, императору Аврелиану в сонном видении явился философ-неопифагореец и теург I века Аполлоний Тианский, повелевший ему построить в Риме на Тибре храм Солнца. Господин и бог Аврелиан выполнил это повеление теурга, ввел в Риме культ Солнца и сам стал первосвященником этого культа (не привившегося, однако, в гражданской среде, в отличие от римской армии, где он тесно переплелся и фактически слился с культом иранского божества света, солнца и правды – Митры).

Заметим также, что язычники в своих молитвах именовали «Солнце, в пути неистомное» (как выражался Гомер в «Илиаде») не только «непобедимым», но и «праведным» (справедливым) – и это полностью соответствовало восприятию христианами Христа как «Солнца праведного», или «Солнца Правды»[39]. Не случайно в Православном тропаре Рождества Христова по сей день поется: «Рождество Твое Христе Боже наш, восс!я мирови свет разумный, внемъ бо иже звездамъ служапци, звездою поучахуся, Тебе кланятися Солнцу праведному, и Тебе ведети свыше Востокъ, Господи, слава Тебе».

Святой Дионисий Ареопагит (по преданию, обращенный в христианство в Афинах самим святым Павлом – «апостолом язычников») писал: «Ее (Причину всего, то есть Бога – В. А.) называют «солнцем», «звездой», «огнем»…» («О Божественных именах»).

Константин Великий и образ Sol Invictus. Медальон. 313 г.

А один из прозванных «великими каппадокийцами» святителей и столпов Христовой Веры, современников Юлиана – святой Григорий Богослов (Назианзин): «Солнце – образ (Бога – В. А.) Сына, Небо – образ (Бога – В. А.) Отца».

«Ведь в древности праздник солнца приходился именно на зимнее солнцестояние и именно в этот день, день Sol Invictas, постановил святой (император – В. А.) Константин праздновать Рождество Солнца Правды (Иисуса Христа – В. А.), которому поклонились цари-волхвы, цари Востока, цари от царя Мелхиседека…» (В. И. Карпец. «Родословие Кощея Бессмертного»).

В-общем, «бывают странные сближенья», говоря словами поэта. Но довольно об этом…

Новый Рим был блестящим и оживленным городом. «Владыка обитаемого мира» осыпал свою столицу на Босфоре бесчисленными знаками своей милости и привилегиями. «Варвары» были вытеснены за пределы «мировой» державы или казались покоренными римским оружием, интриги внутри императорского дома вроде бы прекратились. В 324 году благочестивый деспот приказал убить своих соперников в борьбе за императорский престол – Мартиниана (Марциниана) и Лициния (поверившего на слово и сдавшегося Константину I, обещавшему сохранить ему жизнь; впрочем, восточноримский историк готского происхождения Иордан, в отличие от других, более ранних, историков – к примеру, Аврелия Виктора – утверждал впоследствии, что Лициний был убит не по приказу Константина, а восставшими германцами-готами, своими бывшими союзниками, которые пронзили лишенного власти императора-неудачника мечом в городе Фессалонике… «от имени Константина-победителя») —, затем, в 326 году – устранить сына Лициния, но на этом не остановился.

Цезарь Флавий Юлий Крисп, старший сын Константина I Великого, казненный своим венценосным отцом

В приступе ревности (скорее всего – неоправданной) равноапостольный царь Константин повелел казнить своего собственного сына – цезаря Флавия Юлия Криспа, а после устранения Криспа – удушить горячим паром в бане свою супругу августу Фавсту (Фаусту, дочь свирепого гонителя христиан Максимиана Геркулия), якобы заподозренную им в преступной любовной связи с пасынком, уже павшим жертвой отцовского гнева. Полагая, что достаточно обезопасил этими убийствами свой престол и свое супружеское ложе, мстительный император счел возможным перейти к более умеренной и милосердной внутренней политике, постепенно допуская к власти своих родственников, сумевших уцелеть. Ибо вознамерился сделать императорскую власть наследственной, рассматривая Римскую империю, как наследственное достояние своего дома и рода (домен, или, говоря по-русски – вотчину). В 333 году сын Феодоры – цензор (ценсор)[40] Далмаций – получил инсигнии, сиречь знаки отличия консула (высшего магистрата-чиновника) – фасции (связки розог со вложенной в них секирой)[41] и трабею[42], после чего сын и тезка Далмация был назначен цезарем.

Римский кoнсyл в трабее

В 335 году, через пять лет после возвращения отца Юлиана в «царственный град» на Босфоре, по случаю тридцатилетия восшествия императора Константина I на престол, имя Юлия Констанция было внесено в консульские фасты (фасти консулярес – ежегодные списки консулов – высших магистратов, то есть высших римских государственных чиновников), и с «благороднейшим патрицием» – нобилиссимус патрициус – стали обращаться, как с царевичем, или, если использовать терминологию не Римской, а претендовавшей на ее преемство Российской империи – «князем крови императорской». Разделение власти в рамках императорской фамилии, осуществленное в это же время императором Константином I, можно считать первым из задуманных им проектов раздела Римской «мировой» империи (которую он сам так долго собирал воедино) между своими ближайшими родственниками. В самом выгодном и преимущественном положении оказались три провозглашенных цезарями родных сына и наследника Константина I – Константин Младший (будущий Константин II), Констанций и Констант. При этом следует подчеркнуть, что, хотя равноапостольный царь (оставивший себе Фракию и Грецию – современный Балканский полуостров) передал каждому из них в управление и наследство его удел (Константину Младшему – Испанию, Галлию и Британию; Констанцию – Азию и Египет; Константу же – Италию, Иллирию и Африку), они, цезари, по его замыслу, должны были оставаться любящими друг друга братьями, а Римская империя – единым целым. Иначе непонятно, чего ради Константин I Великий всю свою многотрудную жизнь занимался собиранием римских земель. Не остался обездоленным и цезарь Далмаций, которому была поручена «оборона готского берега Дануба». Брат Далмация, Ганнибалиан, получил власть над Понтом и Арменией со столицей в Цезарее (Кесарии) Каппадокийской с пышным титулом «царя царей» (который носили, в честь своих царственных персидских предков, правители эллинистического государства Понт, происходившие, по одной линии – от владык Древне-Персидской державы Ахеменидов, а по другой – от завоевавшего эту Древне-Персидскую державу Александра Македонского) и весьма заманчивой перспективой со временем распространить свою власть на (Ново-) Персидскую державу Сасанидов (также считавшихся потомками древних Ахеменидов) – Эраншахр («Арийское царство»), которую для этого, правда, еще предстояло завоевать и романизировать. Связи внутри этого правящего сообщества Вторых Флавиев были дополнительно упрочены путем заключения двух династических брачных союзов. Одна из дочерей Юлия Констанция, сводная сестра Юлиана, вышла замуж за сына равноапостольного царя – цезаря Констанция. Ганнибалиану же август Константин Великий обещал руку своей собственной дочери, Констанции (которой было суждено впоследствии стать супругой Галла – сводного брата Юлиана). В моменты кризиса император мог теперь окружить себя своими братьями, как своеобразным государственным советом. Таким образом, равноапостольный севаст постарался сделать все возможное, чтобы обеспечить мир, согласие и добрые отношения между всеми представителями своей династии. И надеялся, что восстановил, таким образом, покой и порядок.

Однако восстановленные, вроде бы, благоверным августом согласие и «мир во всем мире» продолжались, увы, недолго. В 336 году – Юлиану еще не исполнилось восемь – на Востоке стали вновь собираться грозовые тучи. По прошествии сорока мирных лет, там снова замаячила персидская угроза. Ко двору императора Константина I прибыло посольство от «царя арийцев и неарийцев» Шапура, или Сапора (как его именовали римляне и греки) II Сасанида, «брата Солнца и Луны», имевшее «типично варварскую» наглость потребовать уступки римлянами персам завоеванных августом Диоклетианом месопотамских провинций, прилегающих к реке Тигр.

Царь царей Персии Шапур II, «брат Солнца и Лyны»

В случае отклонения августом Константином требований шаханшаха Шапура персы угрожали возобновлением давней войны, длившейся, казалось, бесконечно, с незапамятных времен, хотя, естественно, с периодическими перерывами. В этой нескончаемой войне, ведшейся с переменным успехом, римляне потерпели от персов целый ряд тяжелых поражений. В III веке второй по счету персидский «царь царей» из дома Сасанидов (считавших себя, как уже было сказано выше, потомками и преемниками древних персидских царей из династии Ахеменидов, чье царство было в IV веке до Р. X. завоевано Александром Македонским, и теперь жаждавших реванша и мести грекам, не особо отличая их от римлян) – Шапур I, сын основателя династии – Ардашира Папакана, одолел римского императора Гордиана III (павшего в бою с персами, если верить персидским источникам, или убитого собственными приближенными, если верить источникам римским), принудил к унизительному миру его преемника – благосклонного к христианам (и, вероятно, тайного христианина) императора Филиппа I Аравитянина (Араба), взял в плен преследовавшего своих подданных-христиан императора Валериана I, так и умершего в персидском плену, подвергаясь всевозможным унижениям и, возможно, замученного до смерти (его останки были возвращены персами римлянам только через три столетия) и совершил еще великое множество подвигов на поле брани.

«Царь царей» (шаханшах) Эраншахра (Персии) Ша(х)пур I Сасанид (справа, верхом на коне) торжествует победу над Римом. Слева – принужденный Шапуром к миру римский император Филипп I Араб (Аравитянин), преклонивший колено перед царским конем.

Стоящий человек, схваченный Шапуром за руку – правивший после Филиппа римский император Валериан I, взятый персами в плен в 260 году и умерший в плену (Иран, Накше-Рустам)

А теперь вот новый «царь царей» – Шапур II, воинственный потомок Шапура I – вознамерился пойти по стопам своего победоносного предка.

Император Константин I Великий отвечал, что не замедлит лично выразить «царю царей» Шапуру свои чувства. Равноапостольный царь действительно возглавил весной карательную экспедицию против персов, фактически – первый в истории Крестовый поход объединенного Римом Запада на Восток. Ибо с собою благочестивый и христолюбивый август Константин (бывший солнцепоклонник, считавшийся теперь, после объявления Христианства государственной религией всей Римской «мировой» державы, императором не только всех римлян, но и всех христиан – «дьявольская разница!», как сказал бы «наше всё» Александр Сергеевич Пушкин) взял в поход на нечестивого персидского царя (все еще поклонявшегося по старинке Солнцу, Свету и Огню) особый шатер, в котором размещалась переносная военно-полевая церковь. Римское войско сопровождала целая группа христианских епископов, готовых молиться за успех военной экспедиции севаста-крестоносца против огнепоклонников. Однако, когда на небе внезапно появилась необычайно крупная хвостатая звезда (или, по-нашему – комета), римские войска пали духом. Вскоре после появления этого небесного знамения, не предвещавшего римлянам, по общему мнению, ничего хорошего, христолюбивый август Константин ощутил первые признаки поразившей его болезни, помешавшей ему осуществить свой Крестовый поход, доведя его до победного конца, дабы все языцы ему покорилися…

Святой равноапостольный царь Константин I Великий

Согласно биографу равноапостольного царя римлян и всех христиан Евсевию Памфилу (о котором еще пойдет речь далее), угроза римского вторжения настолько встревожила шаханшаха Шапура II, что тот, умерив свою прыть и обуздав свою воинственность, прислал посольство, чтобы заключить мир с равноапостольным императором. Мирный договор между Шапуром II и Константином I был заключен до праздника Пасхи – светлого дня Христова Воскресения —, то есть до 4 апреля 337 года. Прибыв в район целебных источников под Еленополем в Вифинии, Константин Великий остался там на лечение. Пройдя курс лечения на водах, благочестивый август совершил паломничество к мощам святого мученика Лукиана Антиохийского, особенно почитавшегося его матерью Еленой (хотя и объявленного впоследствии еретиком; впрочем, до этого было еще далеко!). Однако ни водолечение, ни паломничество к чудотворной святыне не принесли облегчения занедужившему императору, испытывавшему все большие страдания и пораженному жестокой лихоманкой, то есть, горячкой. Равноапостольный царь Константин был спешно доставлен в одно из императорских имений, расположенное близ Анкиры (столицы современной Турции – Анкары) под Никомидией. Там благочестивый василевс промучился на одре болезни шесть недель и, наконец, почил в Бозе. К счастью, умирающий, испустивший дух в Духов день, День Святой Троицы, 22 мая 337 года, успел перед смертью принять Святое Крещение…

Профиль августа Константина II на монете

Профиль августа Константа I на монете

Профиль августа Констанция II на монетах

Не вполне ясным представляется вопрос, был ли терзаемый жестокими приступами лихорадки август Константин в здравом уме и твердой памяти, необходимой ему для осознанного решения вопроса о престолонаследии. Епископ Евсевий Никомидийский причастил готовящегося к переходу в Вечность автократора Святых Христовых Таин, помог ему совлечь с себя царскую багряницу и вытянуться во весь рост на смертном ложе в белом облачении, дабы, паче снега убелившись и очистившись от всех своих многочисленных грехов (а кто из нас, смертных, не грешен?) приложиться к роду отцов своих в ореоле святости. До сих пор нет четкого и ясного ответа на вопрос, успел ли равноапостольный царь сообщить Евсевию свою последнюю волю? Епископ так и не раскрыл этой тайны историографам своего времени, так что придется нам с уважаемым читателем смириться с мыслью, что последние мысли умирающего самодержца остались погребенными во мраке смертного часа Великого равноапостольного василевса Константина I…

Ливаний

Скоропостижная кончина первого христианского императора вызвала глубокое потрясение в сердцах его подданных. Август Константин Великий был очень любим своими воинами, и траурные церемонии, прежде всего – в армии, были весьма впечатляющими. Скорбящие военные трибуны доставили роскошные носилки с телом усопшего императора в Новый Рим, где воздаваемые равноапостольному царю, посмертные почести вылились в форменный апофеоз, иначе говоря – обожение. В одном из парадных залов Священного Палатия – блиставшего баснословным великолепием константинопольского императорского дворца – было выставлено тело августа Константина I, облаченного в порфиру, или багряницу (то есть расшитую золотом пурпурную одежду) и увенчанного драгоценной диадемой (все – в подражание «царям царей» враждебной Риму сасанидской Персии, чьи невероятно пышные придворный церемониал и облачение римские самодержцы постепенно, во все большей степени, заимствовали и перенимали у своих противников, пока, при Диоклетиане, не сравнялись с ними в роскоши и блеске), на высоком катафалке, в окружении золотых светильников и дорогих настенных драпировок. День и ночь у гроба стоял на часах регулярно сменявшийся почетный караул в сверкающих доспехах и шлемах с пышными султанами. Причем усопшему монарху воздавались те же самые почести, что и живому правящему императору. В назначенные часы на торжественную аудиенцию к тщательно набальзамированному сиятельному трупу являлись пышно разодетые сенаторы, магистраты, придворные вельможи. Созданием иллюзии, что севаст Константин Великий как бы все еще жив, царедворцы надеялись избежать интриг вокруг внезапно опустевшего престола до прибытия в Царьград одного из наследников умершего. «Август жил, август жив, август будет жить!»…Для отца Юлиана было бы смертельно опасно, отстранившись от происходящего, не принимать участия в траурных церемониях. И потому наш нобилиссимус патрициус был вынужден вместе со своими сыновьями воздавать почести мертвому императору. Эта пышная демонстрация сиятельного трупа была первой встречей Юлиана со смертью. Очень скоро ему предстояло соприкоснуться с ней еще ближе, можно даже сказать – вплотную…

Благоверный цезарь Констанций, хотя и извещенный своевременно надежными гонцами о смерти своего августейшего отца, не смог сразу же прибыть в Новый Рим на Босфоре. Вследствие чего ещё 2 августа 337 года был обнародован закон, принятый от имени умершего, но официально все еще живого Константина I. И лишь после этого начались похоронные торжества, которыми руководил прибывший, наконец-то, во Второй Рим цезарь Констанций. Он распорядился похоронить отца в базилике Святых апостолов. 9 сентября 337 года все три сына почившего в Бозе Константина Великого – цезари Константин, Констант и Констанций – были провозглашены верховными императорами – августами. С момента провозглашения таковыми они могли по праву считать себя единственными легитимными владыками разделенной на три части Римской «мировой» империи.

Почти одновременно начали, (несомненно, с ведома августа Констанция II), распространяться тревожные слухи. Утверждали, что в руке усопшего первого христианского императора, прикрытой погребальной мантией, якобы было зажат свиток (или табличка) с завещанием, в котором Константин утверждал, что был отравлен своими братьями, оставлял империю в наследство своим трем сыновьям и одновременно призывал их обезвредить самым надежным способом виновников его смерти от яда. Об этом упоминают восточноримские историки Филосторгий, Иоанн Зонара и Георгий Кедрин. Скорее всего, именно этими сознательно распущенными по указке «сверху» провокационными слухами (что согласуется и с сообщением святого Григория Назианзина) был вызван военный мятеж, жертвой которого пали братья первого римского императора-христианина. Результат распространения облыжных обвинений не замедлил себя ждать. Разъяренные воины ворвались в резиденцию братьев севаста Константина I, и на берегу Босфора разыгралась первая из династических «кровавых бань», повторявшихся там с тех пор с завидным постоянством вплоть до времен османских падишахов, сменивших в 1453 году на цареградском престоле своих «ромейских» предшественников). Взбунтовавшимися воинами были зверски убиты отец, дядя, старший родной брат и несколько двоюродных братьев Юлиана (в общей сложности ни много ни мало – одиннадцать человек). Его сводный брат Галл, прикованный к одру болезни, был пощажен убийцами (то ли сжалившимися над болящим юнцом, то ли решившими, что он все равно не жилец на белом свете). Юлиан был обязан спасением от ярости убийц, скорее всего, своему нежному возрасту. Как утверждал впоследствии ритор, учитель и друг Юлиана – Ливаний, или Либаний, в своем надгробном слове павшему на поле брани императору-философу: «И вот Константин (Великий – В. А.) умер от недуга, а чуть не весь род, отцов и детей одинаково, обошел меч. Этот же человек (Юлиан – В. А.) и старший брат его от того же отца (Галл – В. А.) избегают великого смертоубийства, при чем одного (Галла – В. А.) спасла болезнь, которая представлялась достаточно опасной, чтобы окончиться смертью, другого (Юлиана – В. А.) возраст, так как он только что был отнят от груди.». Впрочем, согласно другой, достаточно достоверной, версии, спасителями юного Юлиана стали христианские священники, вставшие живой стеной между насмерть перепуганным ребенком и медлившими в нерешительности или успевшими остынуть воинами, а затем тайными ходами проведшие мальчика под защиту храмового алтаря. Юлиан до конца жизни не мог изгладить из своей памяти события того кровавого дня. Много лет спустя он прямо намекал на него при описании потрясшего его вещего сновидения (а говоря по-современному – «инсайта»), в котором лучезарный бог Солнца открыл ему смысл его жизненной миссии. Как утверждал Юлиан, тот день был днем резни, в который, как и в отношении рода Эдипа, по божественному произволению свершилось погибельное проклятие, и наследие его, Юлиана, отцов было разделено мечом («последовала всеобщая резня, и демон осуществил на деле трагические проклятия, и лезвия мечей разделили их вотчину, и все преисполнилось смятения»). При этом, однако, Отступник приписал свое спасение не христианским (или, как он выражался, «галилейским») священникам, а светлому, благому богу Солнца, во имя и ради которого он отрекся от христианской веры – Гелиосу (фактически слившемуся к описываемому времени в представлениях верующих в него язычников с Аполлоном), выведшему маленького царевича целым и невредимым из убийственной резни, кровопролития и смуты.

Глава третья

Епископ Евсевий и евнух Мардоний

После того, как пронесшаяся над Юлианом буря улеглась, его миром стали приходящие в запустение дворцы и тихие улицы Никомидии (сегодняшнего турецкого Измита), расположенной на берегу Астакского залива на азиатской стороне Пропонтиды (сегодняшнего Мраморного моря), в северо-западной части Малой Азии. Туда Его Вечность август Констанций II, новый самодержец Восточной части Римской «мировой» империи, не решившийся «зарезать маленького царевича», приказал сослать осиротевшего мальчугана после убийства его злополучного отца.

Август-арианин Констанций II

В описываемое время римская (Малая) Азия, или Асия, вот уже полторы тысячи лет была очагом и средоточием культуры и культурных ценностей, наук, ремесел, знаний. Не только центром греческой колонизации, но и питательной средой для греческой культуры и образования. Задолго до Афин достигших расцвета и невиданных высот развития в славном и богатом городе Милете, героическое сопротивление которого персам было в свое время воспето афинянином Фринихом в трагедии «Падение Милета». Производившей на свет в каждом поколении гигантов духа и глубоких мыслителей. Рождавшихся под солнцем Азии и, наряду с эллинской кровью, хранивших в своих генах здоровое, могучее наследие пастухов Анатолийского плоскогорья и дикое непокорство киликийских мореходов. Эта часть света, куда древние греческие города-государства – полисы – Аттики и Пелопоннеса[43] издавна высылали своих неусидчивых «пассионариев», «людей длинной воли» (как выразился бы Лев Николаевич Гумилев), в куда большей степени, чем так называемая Великая Греция на Тринакрии-Сицилии и в Авзонии-Апулии[44], способствовала сохранению высокой эллинской культуры в ее полном блеске. Культуры, оказавшейся гораздо долговечней латинской Римской империи. И придавшей Второму Риму, в конце концов, чисто греческий характер. Именно в (Малой)

Азии, на восточных берегах Средиземного моря (именуемого «скромными» римлянами просто «нашим морем» – «маре нострум»), находилась духовная цитадель эллинизма, устоявшего под гнетом неотесанных мужланов с тибрских берегов. Дав повод классику римской поэзии Квинту Горацию Флакку сказать: «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила». Иными словами, некультурные римляне, победившие греков силой оружия, переняли несравненно более высокую культуру побежденных. Римляне (естественно, в первую очередь – принадлежавшие к высшим слоям общества) начали «денно и нощно, не выпуская из рук» (по слову того же Горация), изучать греческую письменность, греческий язык (как средство международного общения, подобно английскому в наши дни), литературу, философию, покупать греков-рабов – для обучения своих детей, перенимать греческие обычаи, моду и правила жизни. Именно «из греческой школы вышло такое дивное создание римского гения, как речи Цицерона и поэзия Вергилия, с Энеидой во главе», как писал русский философ, богослов, литературный и музыкальный критик, композитор Владимир Николаевич Ильин. Мысль о родстве и равенстве римлян и эллинов во всех отношениях активно проводилась в жизнь на самых разных уровнях и в самых разных сферах государственной и общественной жизни – достаточно указать хотя бы на «Сравнительные жизнеописания» выдающихся греков и римлян, вышедшие из-под вдохновенного пера Луция Местрия Плутарха Херонейского, о которых еще пойдет речь далее. Пламенным и убежденным приверженцем мнения о равноценности, тождестве, идентичности грехов и римлян, был и Юлиан, утверждавший, без тени сомнения (и в то же время явно отдавая эллинам приоритет в этом «тандеме»):

«Ибо римляне не только относятся к роду эллинов, но и религиозные установления, и благая вера в богов, которую они утвердили и охраняют от начала и до конца – эллинские. Да и политическое устроение у них ничуть не хуже, нежели у лучших из эллинских полисов, если только не наилучшее из всех, какие когда-либо осуществлялись на практике. Поэтому, думаю, наш город (Рим – В. А.) эллинский и по роду, и по политическому устроению».

В конечном счете, эллинство добилось перевеса и триумфа над «латинством» (хоть «триумф» и римское понятие!), на тысячу лет пережив, в Малой Азии и Греции, римскую цивилизацию на италийской земле.

Но это так, к слову…

Никомидия давно уже не была императорской резиденцией, как во времена императоров Диоклетиана и Лициния (да и Константина Великого, до переноса им столицы империи в бывший Византий). Верховные владыки римлян посещали Никомидию лишь изредка, время от времени, но, тем не менее, она продолжала не только по традиции считаться, но и реально оставаться одной из «жемчужин» римской Азии. Внушительным видом своих бесчисленных монументов, здания сената, крытых галерей и колоннад, храмов, терм (или, по-нашему – общественных бань) и театров, мощных стен и обширных портовых сооружений она еще издалека приводила в восхищение прибывавших в Никомидию перегринов – путешественников, как только их взорам представали на горизонте, после горного пейзажа, очертания города. В этом красивом городе было нетрудно следить за ссыльными таким образом, чтобы те не замечали слежки.

Изгнанный из столицы империи, лишенный всего и находившийся под угрозой испытать на себе все еще не улегшийся гнев своих недоброжелателей мальчик Юлиан был взят под покровительство епископом ставшего его пристанищем города – Евсевием Никомидийским. Епископ понимал, что, согласившись взять на себя заботы о духовном окормлении и воспитании одного из последних Флавиев и в то же время осуществлять над ним неусыпный надзор, он оказал бы августу Востока Констанцию II неоценимую, поистине дружескую услугу. Поэтому он и согласился взять на себя столь ответственную задачу. Евсевий с самого начала занял благожелательную позицию в отношении Юлиана, оказывая ему всяческие знаки внимания. Больше нам об их отношениях ничего не известно, ибо Юлиан не оставил никаких воспоминаний и высказываний о епископе, пробывшем некоторое время его опекуном и выбравшем для него первых учителей.

Тем не менее, отношения между ними, скорее всего, не были слишком доверительными.

Неподалеку от Евсевия жила мать Василины, бабка Юлиана – богатая, влиятельная, «великосветская» дама. Эта почтенная матрона была, видимо, безмерно рада и прямо-таки счастлива представившейся ей возможности растить внука, напоминавшего ей любимую дочь, которой она так рано лишилась. И потому она относилась к внуку с той нежностью, которую пожилые люди испытывают к молодой поросли своего рода. Любящая бабка очень скоро предоставила в распоряжение юного царевича красивую, со всеми удобствами, виллу, дав ему возможность предаваться тихим радостям, указывающим на проявившиеся уже в раннем возрасте мечтательные и чувствительные стороны его натуры. Возможно, именно в окружении своей бабки Юлиан познакомился со своим дядей по матери, который впоследствии, подобно ему самому, стал отступником от христианства.

Насколько скуп и сдержан был Юлиан в своих высказываниях о своем опекуне епископе Евсевии, настолько же подробно он высказывался о своем воспитателе Мардонии, прибывшем к нему из Никомидии. Этот уже упомянутый нами выше старый евнух-«скиф» (то есть, скорее всего – гот) был, как, несомненно, еще помнит уважаемый читатель, в свое время «чтецом», то есть учителем, Василины. Тем проще и легче было ему теперь беседовать с мальчиком и отвечать на его вопросы, подобно тому, как он когда-то беседовал с его матерью и отвечал на ее вопросы. Не удивительно, что Мардоний с большим сочувствием относился к царственному сироте, чье воспитание было ему поручено и в чьих чертах гот очевидно узнавал черты его безвременно ушедшей матери, своей сравнительно недавней ученицы. Юлиан, со своей стороны, все больше привязывался к нему, и вполне понятно, что он позволял Мардонию оказывать на свой детский ум все большее влияние. В данной связи необходимо указать на следующий характерный момент в воспитании мальчика: в то время, как самые знаменитые из его современников, прославленных впоследствии христианской церковью в лике святых – два Григория (Нисский и Назианзин), Василий Великий, Иоанн Златоуст и Блаженный Августин – были обязаны своими важнейшими переживаниями и впечатлениями своему семейному кругу и, в особенности своим матерям, Юлиан, рано лишившийся семьи, стал, так сказать, хоть и не плотским, но духовным сыном своего учителя, под чьим умелым, чутким руководством «в науки он вперил ум, алчущий познаний» (да будет нам позволено использовать крылатое выражение бессмертного Александра Сергеевича Грибоедова из его столь же бессмертной комедии «Горе от ума»). Юлиан всегда, неизменно отзывался о Мардонии в крайне, подчеркнуто уважительном и почтительном тоне, называя его своим воспитателем и учителем, введшим его в притвор, или придел, святого храма философии. Вне всякого сомнения, Мардоний сумел пробудить в своем царственном питомце благородное воодушевление и преклонение перед величием греческой культуры, ставшее в дальнейшем главной, сильнейшей движущей силой и, так сказать, пружиной всей его деятельности. Мардоний был добродетельным старцем, свободным от человеческих слабостей, целиком и полностью, с величайшим чувством ответственности, посвятившим себя своей задаче (чем он весьма отличался – в положительную сторону! – от типа достаточно распространенного беспутного, безнравственного и подлого учителя, известного нам из сочинений античных сатириков). «Скиф» был сведущ во всех тогдашних науках, обладал хорошим вкусом и был исполнен духовного огня, вдохновляющего всех подлинно добрых учителей и воспитателей. Он оберегал Юлиана от опасностей изнеженного образа жизни, служил ему в качестве репетитора и руководил им при выборе книг для чтения. Как в свое время – Василине, так и теперь – ее единственному сыну Юлиану – просвещенный гот Мардоний демонстрировал, прежде всего, красоты поэтических творений Гомера и Гесиода (которые, по Мережковскому, не просто читал вслух, а пел, подобно древнегреческим рапсодам-гомеристам), формируя на основе их бессмертного (для всех образованных людей грекоримского культурного пространства) творчества духовную жизнь мальчика и его литературный вкус. «Скиф»-эллинист пробудил в своем подопечном, впитывавшем знания подобно губке, не только понимание смысла поэтических строф, которые ученик должен был заучивать наизусть, но и подлинную любовь к поэзии, радость наслаждения чтением ее шедевров, и сумел приучить его не довольствоваться антологиями, содержащими лишь отдельные отрывки из произведений классиков, но и обращаться от сборников к самим первоисточникам, из которых эти фрагменты были извлечены. Именно данным обстоятельством объясняется тот достойный упоминания факт, что Юлиан знал наизусть и мог цитировать по памяти множество литературных произведений, не встречавшихся в современных ему школьных учебниках и не входивших в обычный круг чтения образованных людей его эпохи. Особенно примечательным представляется то обстоятельство, что Юлиан цитировал стихи Гесиода, дошедшие до нас только в его выдержках..

На основании сохранившихся и дошедших до нас высказываний Юлиана о его отношениях с Мардонием, можно составить себе представление и о том, каким Юлиан виделся в своих детских воспоминаниях самому себе – послушным, прилежным, понятливым, пытливым, одержимым стремлением к знаниям, скромно держащим глаза опущенными, долу, шел мальчик вслед за своим воспитателем привычным путем от дворца до школы – удивительно рано повзрослевший и достигший зрелости ребенок с серьезным и задумчивым выражением на лице, у которого вошло в привычку держать голову склоненной к земле.

Однако стремление к дружеской склонности, доказательство которому он впоследствии так часто давал своим друзьям, нередко заставляло его, послушно следующего вслед за своим учителем, ощущать себя очень одиноким, и тогда его прогулки с Мардонием казались ему подчиненными столь строгому распорядку, что этот распорядок приводил его в отчаяние. Если верить воспоминаниям Юлиана, ему очень часто хотелось после окончания школьных занятий сходить со своими товарищами в цирк или в театр. Но всякий раз суровый воспитатель одергивал его, строгим тоном указывая на то, что подобным пустым развлечениям следует предпочесть учебу. И Юлиану приходилось подавлять свои тайные желания (а возможно – даже глотать слезы обиды и разочарования), печально и разочарованно провожать глазами смеющуюся веселую кампанию, уходящую развлекаться… увы, без него. Порой, как он признавался впоследствии, у него даже возникало желание возроптать и отказать учителю в повиновении…

В данной связи представляется не лишним процитировать дошедшее до нас сатирическое сочинение самого Юлиана, уже бывшего, на момент его написания, самодержавным властелином Римской «мировой» империи, «Антиохийцам, или Брадоненавистник (либо «Враг бороды», по-гречески – Мисопогон – В. А.)»:

«Я <…>, еще когда ходил в школу, был научен своим наставником смотреть в землю; что же до театра, то я никогда не ходил в него прежде, чем волосы на моем подбородке стали длиннее, чем на голове, и даже достигнув этих лет, никогда не ходил я в театр по собственному желанию и побуждению, но был там три или четыре раза по приказу правителя, моего родственника и человека мне близкого – я был принужден, «являя благосклонность Патроклу» (то есть, из любви и уважения к близкому человеку – согласно «Илиаде» Гомера, герой Ахилл был на все готов ради своего друга Патрокла – В. А.). Это было, когда я был еще частным лицом, и, следовательно, когда это мне было простительно. Итак, представляю <…> моего наставника, сварливость которого <…> (не давала – В. А.) мне покоя наставлениями даже на пути [в школу]. Результат его действий отпечатался в моей душе, чего я не желал тогда, хотя он был весьма усерден, прививая мне все это, как если бы творил нечто прекрасное; дикость он называл величием, бесчувственность – целомудрием, непреклонность к желаниям и отказ достигать счастья путем осуществления желаний он называл мужественностью. Он был варвар, клянусь богами и богинями, родом скиф (то есть, в реалиях IV столетия – гот – В. А.), тезка человека, склонившего Ксеркса двинуться на Элладу (то есть первого, древнеперсидского, Мардония; в данном случае Юлиан применяет характерный прием софистов – использовать иносказания, не называя имени прямо – В. А.). Более того, он был евнух – слово, которое двадцать месяцев назад (в правление севаста-арианина Констанция II, при дворе которого евнухи пользовались огромным влиянием – В. А.) почиталось и постоянно звучало, хотя ныне употребляется как оскорбление и ругательство (евнухи были изгнаны пришедшим к власти Юлианом, сделавшим исключение для Мардония – В. А.). Воспитан он был стараниями моего дедушки (Юлия Юлиана – В. А.), чтобы провести мою мать (упомянутую выше Василину – В. А.) через поэмы Гомера и Гесиода. А поскольку она, еще девочкой спасенная не имеющей матери Девой (вечно девственной богиней Афиной, вышедшей в полном расцвете сил и лет из головы своего отца – верховного бога эллинов Зевса Тучегонителя— В. А.) от множества приключавшихся ей несчастий, и дав мне жизнь – первому и единственному ее ребенку – спустя несколько месяцев умерла, я был отдан ему после того, как мне исполнилось семь лет. Тогда-то он и склонил меня к таким своим взглядам, с этих пор водил он меня в школу одной дорогой; поскольку ни сам он не хотел знать ничего иного, ни мне не позволял идти другим путем».

К счастью для Юлиана, Мардоний, несмотря на брошенные ему его бывшим подопечным «задним числом» упреки в излишней, чрезмерной сварливости, в действительности был не бездушным и черствым педантом, а истинно добрым пастырем (если использовать христианскую терминологию). Всякий раз ему удавалось утешить горюющего мальчугана интересными книгами, в которых он учил своего питомца находить все новые и новые источники чистых и подлинных радостей. В соответствии с установками строгой философской школы стоиков[45], старый гот терпеливо и убедительно разъяснял Юлиану, что тому, кто способен подходить к чтению не поверхностно, а вдумчиво и глубоко, Гомер дает возможность насладиться зрелищами, несравненно более великолепными, чем непритязательные театральные и цирковые представления, которыми развлекается подлый люд, низкая необразованная чернь.

«Он говорил мне часто – это так, клянусь Зевсом и Музами! – в то время, когда был педагогом при мне, еще мальчонке: “Никогда не позволяй толпе твоих сверстников, несущихся в театр, склонить тебя к страстному желанию подобных зрелищ. Не влечешься ли ты к скачкам? Об этом справедливейшим образом сказано у Гомера, возьми книгу и изучи. Слышал ли ты о тех, что изображают путем пантомимы? Оставь их, у феакийцев[46] юноши делают это лучше (ибо исполняют, в отличие от расслабленных, женственных мимов эпохи Юлиана, настоящие, мужественные танцы – В. А.). Из кифаредов ты имеешь (в поэме Гомера – В. А.) Фемия, из певцов – Демодока [47]. Более того, у Гомера есть много ростков, более сладостных для слуха, чем то, что мы можем увидеть:

В Делосе только я – там, где алтарь Аполлонов воздвигнут,

– Юную стройно-высокую пальму однажды заметил

(Юную пальму заметив, я в сердце своем изумлен был

Долго: подобного ей благородного древа нигде не видал я,

– в гомеровой ’Одиссее’, 6.162, эти слова потерпевшего кораблекрушение героя Одиссея обращены к Навсикае[48] – В. А.) и лесистый остров Калипсо, и пещеру Кирки, и сад Алкиноя[49]; клянусь, ты не увидишь ничего сладостнее этого”» (Юлиан. «Антиохийцам, или Брадоненавистник»).

Нам известно, как юный царевич любил проводить свое свободное от школьных занятий время (или, по-нашему – каникулы). Он получил от бабки в подарок имение, состоявшее из четырех больших земельных наделов и сельского дома, вероятнее всего, в районе Халкидона, с видом на державный город Константина и на рыбообильное море. Ранее этот сельский дом принадлежал патрицианскому семейству, родственному императрице. Поэтому можно себе представить, что доставшаяся Юлиан от бабки загородная вилла была выстроена в стиле, чья пышность и комфортабельность по праву служила предметом восхвалений классиков латинской литературы, посвятивших немало вдохновенных строк виллам римских аристократов и плутократов. В одном из своих писем Юлиан прямо-таки любовно описал ее. Кроме самой сельской виллы, в имении имелся целый ряд других построек, зданий и сооружений: баня, винодельни, амбары, парк, боскеты[50] и источники. Всю свою жизнь Юлиан охотно предавался воспоминаниям о выпавших на его долю скромных сельских радостях. Порой он наблюдал за рыбаками, тянущими на пустынный берег из моря сети, полные трепыхающихся рыб. Порой следовал за садовниками в огороженный сад, наблюдая там за их работой. Часто царевич брал у работников из рук лопату-заступ или же мотыгу. И, наконец, своими руками насадил небольшой виноградник, который тщательно возделывал, радуясь прозябанию выращенных им собственноручно лоз. Впоследствии он писал одному из своих самых близких друзей:

«Маленькое поместьице в Вифинии из четырех полей, доставшееся мне от моей бабушки, предоставляю тебе как дар твоему расположению ко мне. Оно слишком мало, чтобы создать ощущение преизбытка богатства, однако этот дар не может быть совершенно неприятен тебе, если я опишу тебе все по порядку. Ничто не мешает мне развлечь этим описанием тебя, преисполненного изяществом и благами культуры. Поместьице расположено не более чем в двадцати стадиях от моря, так что ни торговцы, ни матросы не беспокоят это место своей болтовней. И однако же, оно не всецело лишено милостей Нерея (морского бога-старца – В. А.): всегда в наличии свежая, еще трепыхающаяся рыба; если ты дойдешь от дома до холма, то увидишь море Пропонтиды, и острова, и город, носящий имя благородного государя; но тебе не придется при этом наступать ни на водоросли, ни на морской латук, ты не будешь раздражен той грязью, которую всегда выбрасывает на морские берега и песчаные отмели море и которая столь неприятна, что и имени не имеет; но ты сможешь задержаться на повилике, и тимьяне, и душистых травах. Совершенный покой обнимает возлегшего там и устремившего взгляд свой в книгу; если же, отдыхая, он отрывается от нее, то наслаждается видом моря и кораблей. В пору ранней юности это место казалось мне лучшей из летних дач, ибо там есть и недурные источники, и отнюдь не неприятные горячие купания, и сады, и деревья. Став уже мужем, я весьма тосковал по моему прежнему образу жизни и часто бывал там, и мои встречи [с этим местом] не обходились без литературы» («К Евагрию»).

Судя по позднейшим произведениям Юлиана, уже достигшего зрелости, он сохранил со времен своих занятий виноградарством немало приобретенных тогда знаний и навыков – как прививать и подрезать лозы, как особыми инструментами разрыхлять землю вокруг молодых растений, как устанавливать колья, чтобы закреплять на них стебли лоз, как перетягивать и перебрасывать их с дерева на дерево, как держать виноградные гроздья над поверхностью земли, чтобы у них было вдоволь воздуха и света.

Сбор винограда

Юлиан, уже вошедший в возраст, вспоминал о своем винограднике в поистине проникновенных и ностальгических, выражениях:

«Есть там и скромный памятник моему занятию земледелием – маленький виноградник, дающий благовонное и сладкое вино, которое не нуждается во времени для того, чтобы приобрести аромат. Ты увидишь [там] Диониса (бога виноделия – В. А.) и Харит (эллинских богинь вечной юности и красоты, аналога римских Граций – В. А.). Виноградины – и в кистях, и когда они сокрушаются на точиле, – пахнут, как розы, а молодое вино в кувшинах – «амброзия чистая с нектаром сладким», если поверить Гомеру. Почему же было не расплодить мне такой виноград и не засадить такой лозой многие акры?» («К Евагрию»).

В данной связи представляется небезынтересным отметить, что вышеупомянутый учитель красноречия и любомудр Ливаний из сирийской Антиохии, ставший впоследствии учителем и другом Юлиана, тоже любил, подобно юному царевичу, вспоминать о радости, доставляемой ему наблюдением за людьми труда, занятыми каждый своим «рукомеслом» (как выражались у нас на Руси) – например, за «тружеником моря, погружающим в воду свое весло, забрасывающим свои сети и готовящим наживку для рыб». В одном своем письме Ливаний извещал некоего отца семейства, поручившего ему воспитание своих юных сыновей, что проводит с отроками самые знойные летние дни не в самом городе, а в Дафне (живописном пригороде многолюдной Антиохии Сирийской, славящемся своими рощами и древним храмом бога Солнца Аполлона), где «деревья, ручьи и зефиры (теплые влажные западные ветры – В. А.)» облегчают им усвоение получаемых от преподавателя знаний. А в другом письме антиохийский учитель риторики и мудрости живо описывал прелести отдохновения в своем сельском доме с видом на море, расположенном на побережье Памфилии, откуда видны корабли, выходящие в море, и слышно пение моряков. Однако, в отличие от своего августейшего ученика, Ливаний, кажется, ни разу не упомянул в своей обширной переписке о радостях, даруемых ему возможностью предаваться мечтам, пребывая в полном одиночестве.

Давление винограда ногами

А вот царевич Юлиан был, похоже, слеплен из совсем иного теста или замешен на совсем иных дрожжах. Вволю потрудившись на земле, царственный отрок знал, куда укрыться, чтобы предаться уединенным размышлениям. Неподалеку от виллы располагалась гряда живописных холмов, где можно было в полной тишине и в полном одиночестве отдохнуть от трудов праведных. Там усталый Юлиан ложился на душистую траву между тимьяном и мальвами и углублялся в чтение очередной книги. Когда же Юлиан обращал утомленные долгим чтением глаза на море, ему отрывалась неизменно восхищавшая его панорама: у его ног – песок и галька залитого солнцем берега, за ними – неумолчно шумящие, пенящиеся у берега волны моря с медленно проплывающими по нему мимо задумчиво провожающего их глазами мальчугана лодками и кораблями, чьи паруса, словно цветы, колыхались между морем и небом, вдали – синеватые очертания Принкипонесского архипелага (позднейших островов Принкипио, или Принцевых островов) и, наконец, в далекой дымке горизонта – огромный город, втиснувший между Пропонтидой и Босфором свое увенчанное пышными дворцами, храмами языческих богов и христианскими церквями предгорье.

Если вдуматься в эти сильные, детские впечатления одинокого мальчугана, можно понять ту своеобразную форму, в которую он однажды облек свои весьма интересные воспоминания о гомеровской «Одиссее»: больше всего его восхищает в добродетельной супруге хитроумного скитальца – Пенелопе – ее способность так сильно привязать к себе Одиссея, что он, ради нее, даже отказался вступить в брак с божественными существами: «Из-за многих различных качеств достойна хвалы Пенелопа, но то, что она заставила своего мужа столь сильно любить и лелеять ее, удивляет меня больше всего: так, что он презрел, как мы говорили, сожительство с богиней, равно как и отверг родство с феакийцами. Ибо все они к нему относились любовно: и Калипсо[51], и Кирка[52], и Навсикая». Все они были страстно влюблены в него, и их любви способствовали имевшиеся в их распоряжении мощнейшие средства соблазна. Но какие? – спрашивает Юлиан, и сам же отвечает, что «они имели красивые и совершенные дворцы, сады и парки, в которых произрастали огромные тенистые деревья, луга, полные пестрых цветов и изобилующие нежной травой, где

Светлой струею четыре источника рядом бежали.

И лоза с кистями благородного винограда, полными плодов, цвела близ ее (Калипсо – В. А.) жилища. Так же было и у феакийцев, разве что лозы цвели более пышно, поскольку, я полагаю, были возделаны с искусством и выглядели менее прельстительными и приятными, чем дикорастущие».

Из приведенных выше строк, вышедших из-под пера Юлиана, можно сделать вывод, что, хотя феакийцы тоже имели чудесные сады (к тому же плодоносившие круглый год – позволим мы себе добавить в скобках), эти сады, разбитые с изощренными искусством и роскошью, именно поэтому были, с точки зрения Юлиана, начисто лишены прелести естественного, не испорченного вмешательством человека, природного ландшафта. Особенно восторгали Юлиана «мир и покой» волшебного острова нимфы Калипсо. Он с полным пониманием относился к желанию скитальца Одиссея, безмерно утомленного скитаниями, лучше провести остаток жизни на этом благодатном острове, чем продолжать свое путешествие по морю к берегам родной Итаки:

«Видя всю эту роскошь и богатство, мир и покой, окружавшие те острова, кто смог бы устоять? Особенно если речь идет о человеке, подъявшем столькие труды и опасности и ожидавшем, что претерпит еще худшее, особенно в море и в собственном доме, ибо там он сразился один с сотней юношей, бывших в расцвете сил – совершил то, чего не случалось с ним даже на троянской земле».

Дары земли и моря (римская мозаика)

Любимым поэтом Юлиана (как и его кумира – русого героя Александра Македонского, любимца бога Солнца, повергшего к стопам своего сына и избранника Персидскую державу и «всю Азию до самой Индии») всегда оставался Гомер. Этой любовью к Гомеру царевич был обязан в первую очередь (если не исключительно) именно «скифу» Мардонию. Дело было в том, что ученый гот не счел необходимым ознакомить своего питомца со Священным писанием христиан – ни с Библией вообще, ни с Евангелиями – в частности. Вместо этого (возможно, не будучи сам христианином, хотя это представляется сомнительным – ведь готы были уже давным-давно крещены своим просветителем епископом Вульфилой, или Ульфиласом, причем обращены им именно в арианскую, еретическую, рационалистическую версию христианства, всячески поощряемую и покровительствуемую августом римского Востока Констанцием II), оскопленный германец с персидским именем, усердно пестовавший Юлиана, преисполнил сердце, ум и душу своего питомца безграничною, безбрежною любовью к величайшему из греческих поэтов, которой мальчик предался всецело. И эта любовь царственного отрока – как к гомеровской, так и к классической Греции, да и вообще – ко всему греческому достигла степени одержимости, приняв поистине маниакальные формы.

На латиноязычном Западе Римской империи подобное воспитание не повлекло бы за собой, пожалуй, никаких дурных последствий. Классическое образование, полученное в юности, пример, Августином (Г)Иппон(ий)ским, будущим Отцом Церкви, только вызвало в нем отвращение к Гомеру и ко всему греческому, да и изучение произведений другого великого языческого поэта, «латинского Гомера» – Вергилия – не таило в себе никакой опасности для веры в Христа. Но в землях, в которых господствовали греческий язык и греческая культура, изучение древних поэтов могло вызвать страстный «синдром эллинизма», трудно совместимый с духом и верой в Спасителя – «Галилеянина»[53], как выражался впоследствии Юлиан. Так что кукловоды, полагавшие, что управляют юным Юлианом, как во всем послушной им, безвольной марионеткой, допустили большую неосторожность, если не сказать – огромный, непростительный просчет! – поручив его заботам страстного эллиниста, хоть и «варвара», Мардония. Впрочем, со временем они попытались исправить свое упущение, подчинив отрока-сироту более строгому надзору и контролю.

Глава четвертая

Годы в макеллской обители

В самой глубине Анатолии, под сенью заснеженных вершин горного хребта Аргея (современного Эрджияза), с чьих высот, как утверждали античные авторы, можно было обозреть почти бесконечный горизонт, простирается лесистое предгорье, относящееся к числу самых диких областей суровой Каппадокии, пользовавшейся, наряду со столь же захолустными мало-азийскими областями Карией и Киликией, у просвещенных жителей античных мегаполисов недоброй славой захолустья обитаемого мира. Не зря распространенная греческая поговорка гласила:

Кария и Киликия,

Да еще Каппадокия —

Вот три «К», от коих мне

Хочется блевать втройне!

Впрочем, первое упоминание Юлиана о том, как он блевал (после отравления угарным газом), относится к периоду его пребывания, в пору уже не детства и юности, а молодости, в Галлии, так что в Каппадокии ему блевать, видимо, не пришлось. Там, в самом начале Кесарийской равнины, приблизительно в центре восточной части современной Турции, некогда располагался домен, то есть поместье, римского императора, называвшийся по-латыни Макелл(ум), или, в другом произношении – Мацелл(ум), а по-гречески – Макеллон – живописное, тихое, уединенное сельское владение[54]. Расположенный в нем, далеко от кипящих деловой жизнью прибрежных городов, окруженный живописными лугами и зелеными лесами загородный дворец (принадлежавший когда-то, если верить Дмитрию Сергеевичу Мережковскому, каппадокийским царям), был превосходным, прямо-таки идеальным местом ссылки для царевичей, которых тем, кто их сослал, представлялось необходимым держать вдали от источников мятежных помыслов и настроений. В другом месте первой части своей трилогии «Христос и Антихрист» – «Смерть богов», посвященной Юлиану Отступнику —, Мережковский называет Макелл (который он именует «Мацеллум») не дворцом, а замком. По нашим представлениям, замок – это характерное, прежде всего, для пришедшего на смену эпохе Античности Средневековья здание (или комплекс зданий), выполняющее и сочетающее в себе как жилые, так и оборонительно-фортификационные функции, в котором соединены в единое целое стены, мосты, жилые помещения, башни, рвы и иные постройки, и являющееся, в отличие от крепости (по сути – участка земли, обнесенного стеной с башнями), не общественным защитным сооружением, а укрепленной резиденцией частного лица – феодала. Однако, судя по сохранившимся мозаичным изображениям позднеантичных загородных резиденций римских магнатов-вельмож, многие из них вполне заслуживали названия «замок».

Всадник-вандал на фоне укрепленной римской сельской виллы позднеимперского периода

Об этом свидетельствует, например, хранящаяся ныне в Британском музее известная позднеантичная мозаика с изображением представителя германского племени вандалов, совершающего конную прогулку на фоне экспроприированной им (по праву победителя) у прежнего владельца – римского магната – сельской виллы, прямо-таки бросающейся в глаза своими мощными фортификационными сооружениями. Окружая свои загородные резиденции стенами и башнями, римские магнаты позднеимперской эпохи руководствовались теми же соображениями, что и император, «господин и бог» Аврелиан – окружая стенами и башнями «царственный град» Рим на Тибре.

Август Константин II

Впрочем, за стенами и башнями этих сильно укрепленных загородных резиденций имелось все, что услаждало жизнь проводивших там знойные летние дни «сильных мира сего» – окруженные колоннами дворы, фонтаны и мраморные водоемы; врытые в землю галереи для приема гостей; роскошные бани с бассейнами, парильнями, мраморными ложами. С башен можно было любоваться живописными пейзажами – полями пшеницы, ячменя и проса (рожь римлянам не была известна, а овес они считали дикой травой): рощами (некоторые из которых, огороженные частоколом, служили загоном для оленей, косуль, кабанов и иных диких животных); виноградниками; пастбищами для домашнего скота; огородами (где росли репа, капуста, горох, чечевица, бобы); садами (в которых выращивали фрукты и маслины). Близ жилых построек располагались многочисленные давильни для винограда, а рядом с ними – обширные винные погреба, амбары для хранения зерна и маслобойни, где выжимали оливковое масло из маслин. Прямо как на загородной вилле, подаренной в свое время нашему царевичу-сиротке его доброй бабушкой.

Август Констант I, покровитель кафоликов-«никейцев» (православных христиан)

Вот куда шестнадцатилетний Юлиан и был – совершенно неожиданно для себя! – перевезен из – пусть не столичного, но все-таки города! – Никомидии.

Епископ Евсевий Никомидийский переселился в лучший мир не то в 341, не то в 342 году, в самый разгар борьбы августа римского Востока Констанция II с изрядно досаждавшим ему родным братом – августом Константом I, ставшим к описываемому времени (после выбытия из военно-политической Большой игры третьего августа – Константина II, разбитого и убитого в битве с войсками Константа I) единоличным властителем всего римского Запада (мы с уважаемым читателем не должны забывать, что используемые нами выражения «Восточная Римская империя» и «Западная Римская империя» в действительности не употреблялись правителями этих держав «потомков Ромула» и их верноподданными; формально Римская «мировая» империя продолжала, вопреки очевидности, считаться единой и «всемирной», вплоть до самого захвата ее «сухого остатка», или, если угодно – «огрызка», либо «ошметка» – Константинополя на Босфоре – в 1453 году турками-османами, переименовавшими «град Константина» в Истанбул-Стамбул).

Недоверчивый и боязливый цареградский деспот, которому с востока угрожали воинственные и жадные до добычи персы (чей «царь царей» Шапур II счел мирный договор 337 года утратившим силу после смерти Константина I Великого, ибо по тогдашним персидским представлениям, мир заключался между конкретными государями, а не между их государствами), с запада – родной брат-соперник Констант I, а изнутри – все новые религиозно-политические осложнения и смуты, чувствовал себя на новоримском троне крайне неуютно и непрочно. Поэтому представляется вполне понятным решение Констанция II, «плавно» переместить двух своих юных двоюродных братьев, чье все возрастающее честолюбие со дня на день могло принять опасные для него, Констанция, размеры и формы, в как можно более надежное место и безопасное (для него, любимого) место. Приняв это решение, благочестивый император в его правильности более не сомневался. «Подписано – так с плеч долой!», – как говорил мудрый старик Фамусов в «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова. И цареградский император повелел сослать своих осиротевших, не без его ведома (если не прямого или косвенного соучастия), двоюродных братьев Галла и Юлиана в свой домен Макелл.

Как писал впоследствии пытающийся всячески обелить августа Констанция II и очернить обездоленного им Юлиана христианский автор:

«Человеколюбивейший царь (император Констанций II – В. А.) в одном из царских дворцов удостоил их царского содержания и царской прислуги, сохраняя их, как последних в роде, для царского престола. Сам государь, во-первых, думал оправдать себя в том, что беспорядки, открывшиеся в начале его царствования, произведены не по его согласию; во-вторых, хотел показать свое великодушие, приобщив их к царскому сану; а в-третьих, таким приращением надеялся более упрочить власть.» (Святой Григорий Богослов. «Слово четвертое, первое обличительное против царя Юлиана»).

Юлиан навсегда сохранил добрую память о прекрасной Никомидии, в которой провел часть своей юности. Получив впоследствии, в 358 году, известие о разрушении города сильным землетрясением, он сразу же написал туда своем другу и наставнику ритору Ливанию, выразив ему свое соболезнование в самых проникновенных выражениях.

При отъезде из Никомидии в новое место ссылки Юлиану пришлось разлучиться со своим первым воспитателем. Разлука с Мардонием означала для чувствительного мальчика разрыв самой тесной и искренней (если не вообще единственной) дружеской связи с дорогим ему человеком. Отрок очень страдал от очередного жестокого удара судьбы. Его единственным утешением была надежда снова свидеться со своим сводным братом. После почти четырехлетней строгой ссылки Юлиана, Галл предстал ему, можно сказать, в полном блеске полного сил, цветущего беззаботного юноши. Однако страстность, с которой стремилось к нему сердце Юлиана, скоро постигло горькое разочарование. Галл, прямо скажем, явно не был рожден отвечать нежностью на нежность. Под внешне любезными формами обхождения он скрывал грубые необузданные, если не сказать – варварские (безо всяких кавычек!) инстинкты. По оценке одного из современников, сводные братья отличались друг от друга, как Домициан – от Тита[55]. Тем не менее, Юлиан не испытывал к брату ни малейшей неприязни. Говоря о Галле, он всегда делал это с пониманием, сочувствием и сожалением о том, что воспитанию Галла не было уделено должного внимания.

Интересно, о каких предметах, на какие темы мог бы беседовать Юлиан с Галлом в те редкие мгновения, когда им посчастливилось бы остаться действительно одним, вдвоем, не под надзором чужих глаз, в каком-нибудь уединенном уголке макеллского дворца или на прогулке по его живописным окрестностям? Поэмы Гомера или серьезные книги вряд ли могли бы стать предметом их беседы. Галл не прошел школу воспитания Мардония и вообще явно относился к числу юношей, любящих лошадей, птиц и диких зверей куда больше, чем книги. Если Юлиан хотел избежать полного отчуждения от брата, ему поневоле приходилось предаваться вместе с Галлом атлетическим упражнениям и разного рода легкомысленным развлечениям, а, может быть, даже потешаться над приставленными к братьям и столь ценимыми благочестивым августом Констанцием II злокозненными евнухами, учиняя над ними разные проказы, чаще всего – отнюдь не остроумные, а с точки зрения утонченного гота Мардония – прямо-таки безвкусные…

Тем не менее, оба осиротевших юноши, какими бы разными они ни были по натуре, в равной мере страдали от всякого рода ограничений своей свободы, от вечного мягкого, но оттого не менее настойчивого принуждения, от постоянной слежки, хотя она и рядилась в одежды низкого раболепства и крайней предупредительности окружавших Галла с Юлианом надзирателей и соглядатаев. Общий им обоим гнев, который необходимо было тщательно скрывать, сплачивал братьев воедино, и, несомненно, они порой, в тайных беседах осмеливались даже совместно воскрешать в своей памяти воспоминания об убийстве своего отца. Судя по всему, их окружение с повышенной подозрительностью относилось к подобным попыткам сирот уединиться для доверительных бесед, и, чтобы отвести их гнев от цареградского севаста, старалось, путем искусных инсинуаций, перенаправить этот гнев с самого императора на его «дурных советников» или на «нерадивых подчиненных». Братьям пытались внушить, что император Констанций II был против своей воли вынужден уступить ярости не в меру разбушевавшейся военщины, давно уже привыкшей играть головами «сильных мира сего», вплоть до венценосцев. И что поэтому братьям не следует обвинять милосердного и справедливого «отца римлян» в совершенных от его имени совсем другими людьми злодеяниях и уж, тем более, возлагать на него ответственность за совершенные совсем другими людьми преступления. К этому сводились, согласно воспоминаниям Юлиана, «версии» гибели Юлия Констанция, нашептываемые братьям в период их макеллской ссылки.

Верил ли Юлиан этим нашептываемым им со сводным братом воспитателями-надзирателями «версиям» – одному Богу известно. Только Богу известно и то, имел ли христианский автор основания впоследствии писать: «Спасенный великим Констанцием, недавно от отца наследовавшим державу, когда при дворе стали править делами новые чиновники и войско, опасаясь нововведений, само сделалось нововводителем, вооружилось против начальствующих, тогда, говорю, невероятным и необычайным образом спасенный вместе с братом, не воздал он (Юлиан – В. А.) благодарения ни Богу за свое спасение, ни царю, его спасшему, но оказался пред ними злонравным, готовя в себе Богу отступника, а царю – мятежника» («Слово четвертое, первое обличительное против царя Юлиана»). Одновременно делалось все, чтобы помешать Юлиану и Галлу свободно и без помех беседовать между собой. Попыткам посещения братьев друзьями чинились всевозможные препоны. Товарищами по играм им служили лишь их собственные рабы. Правда, Галла и Юлиана воспитывали и держали в немыслимой роскоши, холили и лелеяли, как избалованных донельзя царских сыновей, но, несмотря на этот роскошный образ жизни, сироты постоянно находились под неусыпным наблюдением не спускавшей с них своих бдительных глаз камарильи евнухов. Не удивительно, что Юлиан впоследствии горько сетовал – с ним обращались по персидскому обычаю, ведь у персов принято держать нежелательных лиц взаперти в отдаленных крепостях («башнях забвения»), чтобы о них все забыли (как о неких «фигурах умолчания», выражаясь современным языком):

«Как мне описать те шесть лет, что мы провели там (в Макелле – В. А.)? Мы жили с чужим имуществом, жили словно бы под охраной персов, никто из гостей не мог видеть нас, никто из старых друзей не мог добиться разрешения встретиться с нами. Так что были мы лишены всякой серьезной науки, всякого свободного общения; мы становились блестящей прислугой, ибо мы воспитывались с собственными рабами, как совместно занимаются с друзьями. Ни один ровесник не подходил к нам, ни одному это не дозволялось.» («Послание к афинскому сенату и народу»).

Так они и жили… Впрочем, в один прекрасный (в плане смены обстановки) день жизнь в Макелле пришла в движение вследствие прибытия высоких гостей с «официальным дружественным визитом». В 347 году ни кто иной, как благочестивый василевс Констанций II, по пути из Анкиры в Гиераполь, или Иераполь, из любопытства соблаговолил завернуть в свой каппадокийский домен и самолично ознакомиться с условиями содержания там двух царственных сирот. Наряду с заботой о сиротах, август, очень любивший телесные упражнения и вообще пребывание на свежем воздухе (севаст был отменным бегуном, искусным наездником и метким стрелком из лука), вздумал заодно и поохотиться. Юлиану довелось понаблюдать за тем, как император романорум убивал в загонах для диких зверей, примыкавших к дворцовому парку, содержавшихся там медведей, львов и пантер (леопардов). Однако, несомненно, это кровавое зрелище (напоминавшее скорее не охоту, а избиение зверей на арене римского цирка специально натасканными на это гладиаторами – бестиариями, или венаторами) доставило юноше-интеллектуалу куда меньшее удовольствие, чем его не обремененному чрезмерным интеллектом брату-атлету Галлу. Если Юлиану в тот раз и выпала возможность вступить с «повелителем земного круга» в разговор, на него вряд ли произвела особенно благоприятное впечатление эта исполненная сознания собственного величия, напоминающая нерукотворный памятник самому себе, монаршая фигура, всеми силами старавшаяся изгнать со своего неподвижного лика следы каких бы то ни было человеческих чувств. Пребывание василевса ромеон в Макелле было весьма недолгим. Очень скоро император романорум со своей блестящей свитой отправился дальше. Залы и покои макеллского дворца сделались такими же мрачными, тихими, сумрачными и безлюдными, как прежде, до визита севаста Констанция. Да и был ли он вообще, этот «официальный дружественный визит»?

Столь резкий контраст и возврат к одиночеству мог бы вызвать в Юлиане чувство глубочайшей подавленности и уныния. Но ученик гота-эллиниста Мардония недаром принадлежал к числу вполне самодостаточных натур, умеющих быть счастливыми, даже ограничиваясь исключительно своей внутренней жизнью. Его склонность к серьезности и собранности со временем возросла до своеобразной, поистине маниакальной страсти к духовным предметам. Одинокий юноша, лишенный радости искренних, доверительных человеческих отношений, искал себе прибежище в мире мечтаний и грез, находя утешение в царстве своей собственной, творческой фантазии, наделявшей жизнью и языком даже самые ничтожные из окружавших его предметов.

Сам Юлиан впоследствии представлял дело таким образом, будто в Макелле его занятиям светскими науками чинились всевозможные препоны. Трудно сказать, обстояло ли дело действительно так. За сводными братьями был, вне всякого сомнения, установлен строжайший надзор, и надзиратели были озабочены, в первую очередь, их более основательным религиозным образованием, чем полученное братьями прежде. Замкнутый образ жизни, который Юлиан с братом был вынужден вести в Макелле, весьма способствовал успеху этого намерения воспитателей. Под их влиянием у Юлиана появилась склонность к своего рода духовному бегству от мира. Признанным на римском Востоке и авторитетным духовным учителям было поручено толковать юноше писания Ветхого и Нового Завета. Юлиан с большим рвением взялся за изучение священных христианских книг и очень быстро добился неожиданно больших, по мнению его наставников, успехов. Если верить автору жизнеописаний знаменитых философов Евнапию, скоро учителям-катехизаторам уже нечему было его учить, усвоенное же запомнилось на всю жизнь. И потому даже поздние сочинения Юлиана, уже отпавшего от христианства, были прямо-таки переполнены ссылками на Ветхий Завет и на Святые Евангелия. Столь характерная для Юлиана смесь языческих выражений с христианскими реминисценциями порою просто поражает…

Нам известен по имени один из тогдашних выдающихся церковных деятелей, оказавших в описываемый период немалое влияние на воспитание Юлиана – Георгий Каппадокийский, арианский епископ простонародного происхождения, занимавший некоторое время кафедру святого Афанасия в Александрии Египетской (или, если быть точнее – в «Александрии при Египте»).

Георгий – «счастья баловень безродный», выходец из самых низов – был «по жизни» типичным искателем приключений (называть его «авантюристом» как-то не хочется – все-таки, какой-никакой, а епископ!), сумевшим, благодаря своим хитрости и энергии, быстро подняться на вершины духовной карьеры. На тот момент, когда Георгий стал наставником юного Юлиана, он уже пользовался доверием императора Констанция II и умело сохранял это доверие, ибо не гнушался доносительства и находил законное извинение и оправдание любого злодейства, как самый изощренный адвокат. Этот бесстыдный и могущественный выскочка стал, в конце концов, самым непопулярным в народе из числа епископов, входивших в дружеский круг августа Констанция. Вероятно, беззастенчивость и сектантские наклонности Георгия способствовала возникновению у его впечатлительного ученика представления, будто христиане терзают друг друга, как дикие звери. Как бы то ни было, когда бы Юлиан ни заводил речь о епископе Георгии, он неизменно делал это без тени симпатии.

В то же время Георгий Каппадокийский владел ценной библиотекой и невозбранно позволял ею пользоваться юному царевичу. Юлиан считал епископскую библиотеку весьма богатой, в особенности – сочинениями христианских авторов (как, в общем-то, и полагалось библиотеке, хоть и арианского, но все же христианского епископа). Однако, кроме духовных сочинений, Юлиан обнаружил в библиотеке Георгия Каппадокийского произведения не столь хорошо знакомого ему литературного жанра, а именно – собрание самого разного рода сочинений риторов, философов и комментаторов, вплоть до последних платоников – Порфирия и Ямвлиха, или Ямвлика. И вот, вместо того, чтобы отложить эти преисполненные сатанинского духа писания туда, где им было самое место – налево, Юлиан принялся за их основательное изучение (причем настолько основательное, что даже по прошествии пятнадцати лет все еще продолжал рассуждать о том, что за глубины – если не бездны! – познания ему отрылись при их чтении). После зверского убийства епископа Георгия Каппадокийского, в клочья разорванного разъяренной толпой александрийского простонародья в 362 году, Юлиан (уже будучи августом) направил префекту Египта послание с повелением прислать ему все, что уцелело от столь ценной библиотеки растерзанного епископа. Император-философ писал своему наместнику в Египет, что сам был лично знаком с содержанием книг покойного епископа (которого, заметим в скобках, разъяренные александрийцы и впрямь «растерзали, как дикие звери» – Юлиан будто в воду смотрел!), «хотя и не всех, но многих», и сообщал в конце письма, что епископ тогда, в Каппадокии, предоставлял в его, Юлиана, своего тогдашнего питомца, распоряжение сочинения разных авторов с дозволением делать с них списки (то есть, по-нашему – копии). Скажем прямо – ученик, одержимый столь страстной и неуемной жаждой знаний, просто не мог рано или поздно не доставить своим наставникам в Макелле горьких разочарований…

Однако, несмотря на все угрозы, исходившие для правоверия («православия» сказать нельзя, ведь Юлиан рос и воспитывался с юных лет не в православном, а в арианском, то есть, как нам с уважаемым читателем уже известно, еретическом, хотя и христианском, окружении!) царственного юноши от его страстной одержимости всем греческим и от его склонности вникать в запретные духовные сферы, будущий Отступник в этот, первый, начальный, период своей юности, проявлял (по крайней мере – внешне) вполне искреннее христианское благочестие и религиозное рвение. Полученные им в указанный период впечатления продолжали находить свое отражение в его позднейших сочинениях, свидетельствуя о глубине наблюдений, сделанных Юлианом при его введении в вероисповедные таинства душеспасительного христианского учения.

Глава пятая

Наставление в вере[56]

Провозглашенная равноапостольным царем Константином I толерантность, сиречь (религиозная) терпимость, устранила все препятствия, стоявшие на пути победного шествия и распространения христианства не только в пределах Римской «мировой» империи, но и далеко за ее пределами. Наконец-то Христова церковь оказалась в состоянии в полной мере использовать притягательную силу своих празднеств, торжественно отмечая их не под покровом темноты, в подземных убежищах (от чего, если верить церковной истории патриарха Иерусалимского Досифея, и пошел обычай христиан зажигать светильники во время богослужения), как прежде, в пору гонений, а безбоязненно, при ярком свете дня. Размеры христианских базилик заметно увеличились, их число многократно возросло. С целью привлечения язычников литургии придавались новые формы, с учетом языческих обычаев, привычек и склонностей. Очень скоро церемониал церковных праздников стал превосходить своим блеском и своей пышностью прежние, дохристианские культы. И в то же время церковный культ «галилеян» не отвращал своими формами от церкви даже самые тонко чувствующие души. Не вызывая более сомнений, церковь сумела привлечь к себе как высший, образованный слой, так и широкие, необразованные массы населения. Она апеллировала к самым благородным побуждениям души, указывала и открывала без разбора всем, большим и малым, общий для них всех путь к спасению, аналогичного которому не смог бы найти и указать в рамках древних религий даже самый фанатичный апологет язычества.

В целях повышения привлекательности и прелести молитвы, церковь успешно сочетала ее с самыми разными средствами воздействия на чувства прихожан (и «захожан»), которые только можно было себе вообразить – символическими изображениями и ритуальным языком жестов, песнопениями и музыкой, приводящими сердце и дух молящегося то в возвышенное, то в умиротворенное состояние. Она непрерывно предоставляла верующим возможность вновь и вновь разжигать в себе пламя веры. Дни памяти Христа Спасителя, святых апостолов и мучеников следовали другом за другом плавной чередой в церковном календаре, составляя и образуя годовой круг Богослужения, в каждый из них полагались особые чтения и благочестивые медитации, и потому смена времен и месяцев года сопровождалось значительным числом памятных и знаменательных праздников. В каждый из этих праздников, да и в промежутках между ними верующие могли сочетаться со Христом путем участия в Святой Евхаристии, как это было принято с самых ранних времен христианства, начиная с евангельской Тайной Вечери. А во все прочие дни с первого крика петуха и до наступления темноты они, трезвые, целомудренные и чистые, в ожидании раскрывшие очи и души, ощущали близость Иисуса, стучавшего в их сердце. Чтобы наитеснейшим образом соединиться с Ним, христианам надлежало, из почтения к Нему, принести Ему в жертву – посвятить Ему – не живые существа или плоды земные, но лишь все свои дела. Так благочестие облагораживало даже самые низкие будничные занятия.

Ловля рыбы (римская мозаика)

Когда матросы и гребцы безропотно несли свою суровую морскую службу; когда рыбаки тянули из озер, рек или моря сети с рыбой; когда возчики влачились со своими тяжело нагруженными возами по пыльным сельским дорогам; когда виноградари и пахари на залитых солнцем холмах и в долинах гнули натруженные спины на виноградниках и пашнях, добывая себя тяжким трудом хлеб насущный; когда рабы крутили скрипящие мельничные жернова, перемалывая зерно в муку, потребную для изготовления этого самого хлеба насущного; когда девушки и женщины трудились в своих каморках за ткацким станком и прялкой, – всегда и везде древние трудовые песни приспосабливались к новому спасительному вероучению, а трудовой ритм – к ритму псалмов.

Пахарь и сеятель (римская мозаика)

«Оратай (пахарь – В. А.), опираясь на плуг свой, поет аллилуйя, жнец освежается псалмами посреди знойных трудов, и виноградарь, обрезывая лозы свои, имеет непрестанно в устах своих стихи Давида (ветхозаветного святого царя-пророка-псалмопевца, сочинителя Псалтири – В. А.)», как писал блаженный Иероним Стридонский, автор латинского перевода Библии – так называемой «Вульгаты».

Так христиане превращали всю свою жизнь от рассвета до заката в одну сплошную, непрерывную молитву, возносящую душу к Богу и постепенно изгонявшую из атмосферы – то есть, из воздушного пространства – вредоносное влияние злых демонов (или, по-нашему, по-русски – бесов); ибо еще не изведенные под корень идолопоклонники по-прежнему творили в разных частях богоспасаемой (в общем и целом) Римской «мировой» державы свои безобразия.

Итак, в ту пору, когда Юлиан усердно предавался в благодатном и спасительном уединении Макелла своим духовным упражнениям, христианский культ уже подчинил себе, с помощью своей гармонично построенной литургии, умы и души многих подданных благочестивых августов, добившись повсеместного и прочного влияния. Кроме того, этот культ привлек Юлиана блеском и притягательностью, всегда присущими в глазах всякого человека, чему-то новому, успешному, победоносному. Будучи в возрасте, в котором дух, душа и настроение еще подобны чистому листу, неисписанной странице (или, как говорили римляне, tabula rasa), весьма впечатлительный юноша, конечно же, очень быстро поддался воздействию новой религии, исповедовать которую его учили опытные, искушенные наставники и душепастыри – ловцы душ человеческих (по евангельскому речению Спасителя), питавшие его духовной трапезой догматов богословия, умело толковавшие тексты Священного Писания и прояснявшие глубокий смысл церковных таинств. Склонный по своей природе к мистической мечтательности, царевич, вероятно, вполне добровольно позволил совершить над собой христианские посвятительные обряды, против которых открыто восстал лишь при своем отпадении от христианства. Сначала он принял возложение рук и крестное знамение на чело. Подобно всем оглашенным (по-гречески – катехуменам), Юлиану разъяснили смысл Молитвы Господней, а затем, после преподанных ему главных положений христианского вероучения (при этом история страстей Христовых растрогала его до слез), он был принят в число тех, кто испрашивал милости и благодати Святого Крещения. Царевич постился и молился положенное время и покаялся в своих грехах, выучил наизусть Символ Веры в форме, принятой в диоцезе (епархии) его епископа – полуарианина Диания («Верую в Бога Отца всемогущего, И в Иисуса Христа, Сына его единородного, Господа нашего; рожденнаго от Духа Свята и Марии Девы; распятаго при Понтийстем Пилате, и погребенна; воскресшего в третий день из мертвых; восшедшаго на небеса, седяща одесную Отца; и грядущего судити живым и мертвым. И в Духа Святаго; Святую Церковь; Отпущение грехов, Воскресение плоти»)., дал экзорцистам произнести над собой все необходимые заклинательные молитвы, в которых именем Божьим запрещалось нечистым духам приближаться к новокрещенному, совлек с себя все одежды, торжественно объявил (причем не трижды, как принято у современных христиан, а пятнадцать раз, как это было принято в IV столетии), что отрицается Сатаны и всех дел его, и всех аггелов (демонов) его, и всего служения его, и всея гордыни его, свидетельствовал свое сознательное сочетание Христу. Священник трижды облил его очистительной водой Крещения (в то время на римском Востоке крестили обливанием), смыв с крещаемого все его прежние грехи. Затем Юлиана облачили в белоснежную одежду новообращенного, помазали его елеем освящения, и наконец, к его великой радости, поднялась завеса, скрывавшая от него Таинство Евхаристии – на Пасхальной литургии он был допущен к Святому Причастию.

Воспитатели царевича повели его еще дальше по пути христианского совершенства – Юлиан, обретший Благодать Святого Крещения, был (как и Галл) допущен к вступлению в ряды низшего клира, приняв посвящение в священный чин анагноста. Иными словами, царевича приняли в число чтецов, чья задача (или, по-христиански – послушание) заключалась в том, чтобы ритмично, ясно и отчетливо декламировать членам церковной общины те или иные отрывки из Библии.

Как писал впоследствии святой Григорий Назианзин, один из самых яростных обличителей Юлиана Отступника, стремясь всячески подчеркнуть «отеческую заботу» и «любовь» августа Констанция II к обездоленным, с его ведома и при его попустительстве (если не по его державной воле), царственным сиротам:

«На них (сводных братьях Галле и Юлиане – В. А.) <…> не лежало тогда никаких должностей, царская власть была еще впереди и в одном предположении, а возраст и надежда не вели к чинам второстепенным. Посему они имели при себе наставников и в прочих науках (все первоначальное учение преподавал им сам дядя и царь), а еще больше – в нашем любомудрии, не только в том, которое имеет предметом догматы, но и в том, которое назидает благочестие нравов. Для сего пользовались обращением с людьми особенно испытанными и были приучаемы к делам самым похвальным, показывающим опыты добродетели. Они по своей охоте вступили в клир, читали народу божественные книги, нимало не почитая сего ущербом для своей славы, но еще признавая благочестие лучшим из всех украшений. Также многоценными памятниками в честь мучеников, щедрыми приношениями и всем, что показывает в человеке страх Божий, свидетельствовали о своем любомудрии и усердии ко Христу». («Слово четвертое, первое обличительное против царя Юлиана»)

Когда Юлиан впоследствии предпринял свою грандиозную попытку «влить новое вино в мехи старые» – вдохнуть новую жизнь в умирающий культ языческих богов, он (и это вызывает определенное удивление) восхвалял не те его аспекты и моменты, которые были свойственны в равной степени всем восточным по происхождению мистериальным культам – Христа, Кибелы, Исиды или Митры – но в первую очередь рекомендовал своим языческим единоверцам многое из того, с чем познакомился в лоне христианской церкви в пору своего первого религиозного рвения. Нигде и никогда он не утверждал в данной связи (в отличие от многих позднейших критиков христианства), что христианские обряды не содержат в себе ничего нового и оригинального, но, напротив, в своих сочинениях ставил христиан в пример «своим» язычникам и в особенности – хвалил христианскую трудовую мораль, как образцовую и достойную подражания.

Особенное восхищение у Юлиана вызывала структура внутренних помещений церквей и молитвенных домов, в которых собирались верующие в Спасителя Иисуса. Он оказался способным оценить по достоинству всю целесообразность их расположения и понять их значение. По его представлениям, богословское и нравственное обучение в форме чтения и проповедей повышало воздействие культовых действий и придавало им вящую весомость и основательность подлинного духовного просвещения.

Религиозный пыл тогдашних верующих христиан очень часто находил свое выражение преимущественно в почитании святых мучеников. На местах их захоронений повсюду высились роскошные молитвенные дома, купола которых были украшены красочными мозаичными изображениями. А в местах, где верующим для поклонения нельзя было предоставить святые мощи, их привозили из каких-либо иных святых мест. С момента обретения в Элии – Святом Граде Иерусалиме – Святого Гроба Господня, Святого Истинного Креста и Голгофских гвоздей (один из которых равноапостольный царь Константин Великий повелел вделать в свой шлем в залог своей непобедимости), в церквях римского Востока непрерывно обретались все новые священные реликвии, переносимые под пение псалмов и аккомпанемент страстных молитвенных обращений.

Когда христианское духовенство Кесарии Каппадокийской порешило найти для своей паствы небесного заступника перед Богом, долго искать ему не пришлось. Невдалеке от города покоились мощи скромного пастыря, то есть, попросту говоря – пастуха по имени Мамант, Мамае или Мама. Этот святой человек провел свою земную жизнь в праведных трудах и в благочестивых молитвах, питаясь, как о нем рассказывали, молоком стельных олених, пасшихся в его родных горах, и был в правление языческого императора-солнцепоклонника Аврелиана, приговорен к смерти за исповедание веры в Христа. Вскоре после мученической кончины Мамы его могила прославилась многочисленными творившимися там чудесами. Помолившись святому мученику, его преданные почитатели неоднократно получали чудесные подтверждения милости Небес, включая возвращение уже давно оплакиваемых ими близких, считавшихся пропавшими без вести; воскрешение умерших детей; многочисленные видения и исцеления.

Все эти чудеса, совершенные по молитвам угодившего своей праведной жизнью и мученической кончиной Богу пастуха прославили его имя на всю Каппадокию и соседствующие с ней области римской «мировой» державы.

Когда интернированные в Макелле благочестивые братья-сироты Галл и Юлиан, получили от своих катехизаторов испрошенное дозволение помолиться в часовне святого Мамы, они сочли это очень скромное строение недостойным столь великого святого, и решили построить на его месте монументальное здание. Братья взялись за этот подвиг христианского благочестия сообща, причем разделили «фронт работ» между собою пополам. Каждый из них старался превзойти другого пышностью и благочестивым рвением. Однако скромный пастух, чьи останки поились под камнями, еще раз проявил в данном случае свою чудодейственную силу. В то время как часть постройки, возводимая Галлом, росла не по дням, а по часам, все усилия Юлиана оставались напрасными. То построенное им рушилось, то земля засыпала сооруженный им фундамент, как если бы она не желала принимать ничего от человека, чье благочестие оставляло в действительности желать много лучшего. Это невероятное чудо, добавляет раннехристианский агиограф[57], сохранивший данную историю для последующих поколений (включая и нас, многогрешных), может быть подтверждено многими современными ему людьми, ставшими некогда его очевидцами. Возможно, этот исторический анекдот родился после отпадения одного из наших двух братьев от веры. К тому же он явно представляет собой прямую реминисценцию на жертвоприношение двух других, упомянутых в христианском Священном Писании Ветхого Завета, братьев – благочестивого Авеля (чья жертва была принята Богом) и нечестивого Каина (чья жертва была Богом отвергнута), что указывает на его литературное происхождение. Тем не менее, вряд ли стоит считать сообщение агиографа вымышленным от начала до конца. По крайней мере, безымянный рассказчик донес до нас достаточно привлекательный образ юного царевича Юлиана, честно стремящегося, не покладая рук, возвести базилику в честь и память скромного мученика-простолюдина.

Впоследствии эта знаменательная история обрела, в передаче святого Григория Богослова, епископа каппадокийского города Назианза, от названия которого он и получил свое прозвище «Назианзин» (пишущего просто о «мучениках», не упоминая конкретно святого Маманта), следующий вид:

«Один из них (двух сосланных Констанцием II в Макелл братьев-царевичей – В. А.) был действительно благочестив и хотя по природе вспыльчивее, однако же в благочестии искренен (речь идет о Галле – В. А.). А другой (Юлиан – В. А.) выжидал только времени и под личиной скромности таил злонравие. И вот доказательство! Ибо не могу пройти молчанием бывшего чуда, которое весьма достопамятно и может послужить уроком для многих нечестивцев. Оба они, как сказал я, усердствовали для мучеников, не уступали друг другу в щедрости, богатой рукой и не щадя издержек созидали храм. Но поелику труды их происходили не от одинакового произволения, то и конец трудов был различен. Дело одного, разумею старшего брата шло успешно и в порядке, потому что Бог охотно принимал дар, как Авелеву жертву, право и принесенную и разделенную (Быт. 4:7), и самый дар был как бы некоторым освящением первородного, а дар другого (какое еще здесь на земле посрамление для нечестивых, свидетельствующее о будущем и малозначительными указаниями предвещающее о чем-то великом!) – дар другого отверг Бог мучеников, как жертву Каинову. Он прилагал труды, а земля изметала совершенное трудами. Он употреблял еще большие усилия, а земля отказывалась принимать в себя основания, полагаемые человеком, зыблющимся в благочестии. Земля как бы вещала, какое будет произведено им потрясение, и вместе воздавала честь мученикам бесчестием нечестивейшего. <…> Какое братолюбие в мучениках! Они не приняли чествования от того, кто обесчестит многих мучеников, отвергли дары человека, который многих изведет в подвиг страдания, даже позавидует им и в сем подвиге».

Как говорится – «почувствуйте разницу!» Впрочем, довольно об этом…

Как известно, вера без дел мертва есть… И потому царственного «ссыльнопоселенца», в соответствии со словами святого Григория, учили, что благочестие находит свое наилучшее, наиполнейшее выражение в нравственном поведении. Его духовные воспитатели в ходе своих разъездов по странноприимным домам, сооружаемым в то время церковью для путешественников и нуждающихся, а также в ходе своих посещений больных и заключенных брали с собой и юного царевича. Так они пробуждали в нем сочувствие и понимание нравственного евангельского учения, давая Юлиану возможность участвовать в творимых ими делах христианского милосердия.

Время тогда было крайне тяжелое, если не сказать – кризисное. Голод, вторжения внешних врагов, стихийные бедствия, всевозможные трудности и испытания, осложняемые безудержной спекуляцией и ростовщичеством, а также бездарной политикой хищного фиска – имперской налоговой службы —, действовавшего по принципу «чем больше жмешь, тем больше выжмешь», повсюду вели к неудержимому, все возрастающему массовому обнищанию. Города были переполнены бродягами и беженцами.

На площадях и на церковных папертях Антиохии, столицы римской Сирии – прославленного на весь античный мир своими роскошно украшенными площадями, нескончаемыми рядами тщательно вымощенных улиц длиной до тридцати шести стадий (или, по-современному, шести с половиной километров), сдвоенными колоннадами и галереями, освещаемыми ночью с помощью фонарей так же яро, как и днем – солнечным светом, обильным водоснабжением, позволявшим иметь ванны даже владельцам самых скромных домов, города социальных контрастов – теснились несметными толпами калеки, слепцы, больные лихорадкой и жалкие фигуры голодающих, прилюдно обнажавшие свои покрытые язвами члены и свои исхудавшие, как скелеты, тела, в надежде вызвать сострадание. Ефрем Эдесский и другие авторы тех времен описывали подобные душераздирающие сцены, способные вызвать сочувствие по сей день. В такой весьма опасной для общественного порядка обстановке церковь изыскала новую возможность претворить в форму деятельной любви к ближнему – благотворительности – свое сочувствие и сострадание страждущим. В IV веке церковь принялась – прежде всего на Востоке Римской «мировой» державы, а если быть еще точнее – то на Ближнем Востоке, учреждать при молитвенных домах лечебницы, дома призрения – приюты для убогих и странноприимницы. Первоначально они были предназначены для размещения неимущих странников, не имевших чем заплатить за ночлег, но вскоре постройки стали расширять, располагая под одной крышей несколько отделений, дававших приют всем категориям нуждающихся в помощи, либо отдельные детские дома для сирот и подкидышей (у язычников – греков и римлян – подкидывать детей, даже рожденных в законном браке, было совершенно обычным делом); больницы (в том числе для неизлечимо больных), дома престарелых (по-латыни – инфирмерии). Одновременно повсеместно множились мужские и женские монастыри, также помогавшие нуждающимся.

Турецкий город Антакья, в древности – Антиохия-на-Оронте, столица римской Сирии (современный вид)

Кесарийская церковь была богатой и щедрой. Нигде лучше, чем в Макелле, Юлиан не мог наблюдать за тем, что священники и епископы делали для бедных. Возможно, именно тогда он впервые увидел запомнившиеся ему на всю жизнь фигуры людей, названных им апотактитами, то есть отшельниками или отрицателями мира – нищенствующих монахов, отказавшихся, по его утверждениям, от всего, одетых в грубую рубаху-тунику, а поверх туники – в черный плащ либо мешок из козьей шкуры; их нечесаные и неприбранные волосы развевались на ветру, бороды были всклокочены, нестрижены и неухожены, ноги – босы. В таком виде они бродили по округе, просили подаяния, молились в церквях и, в качестве единственного «рекомендательного письма» предъявляли выданное епископом удостоверение. Наиболее строгие в своем непримиримом аскетизме апотактиты даже отказывались обращаться со словами приветствия к женатым мужчинам или замужним женщинам.

Объявив себя впоследствии всеимперским первосвященником – понтифексом максимусом, или верховным жрецом, нуждавшегося в обновлении культа древних языческих (или, говоря по-современному – «родноверческих») богов, император Юлиан, задумавший восстановить языческое «родноверие» в качестве государственной религии всей отданной ему во власть Римской «мировой» державы, прекрасно понимал, что его восстановление в прошлых, чисто материальных формах невозможно. Необходимо было это «родноверие» преобразовать, улучшить, чтобы создать силу, способную успешно вести борьбу с христианской церковью и победить в этой борьбе. Для этого император решил заимствовать многие стороны христианской церковной организации, именно потому, что был с ней хорошо знаком. Языческое духовенство Юлиан пытался реорганизовать по образцу иерархии христианской церкви. Внутренность языческих храмов была переустроена по образцу храмов христианских. Жрецам было предписано вести в храмах речи и беседы о тайнах эллинской премудрости (по аналогии с христианскими проповедями). Во время языческого богослужения было введено пение по образцу христианского церковного пения. От языческих иереев-жрецов требовалась безупречная, праведная жизнь (включая отказ от посещения цирковых и театральных представлений, столь любимых язычниками, но безоговорочно осуждаемых Юлианом, вслед за ревнителями христианской веры – «ни один иерей не должен присутствовать на распутных представлениях») и щедрая благотворительность. За несоблюдение религиозных требований грозило отлучение и покаяние. Юлиан неустанно призывал подчиненных ему жрецов «праотеческих» богов подражать свойственной христианам деятельной любви к ближнему, в которой он сам упражнялся в юности, подражая своим прежним, христианским духовным учителям и воспитателям. В своих энцикликах (окружных посланиях) август, сделавшийся из христианина «родновером», разъяснял, что все люди – братья, что они должны любить друг друга и друг другу помогать; что необходимо одевать нагих, питать голодных, даже если эти нагие и голодные – враги, осужденные или заключенные. Юлиан неустанно подчеркивал, что и сам поступал так, когда еще не был богат; и все же он никогда не раскаивался в проявленной им щедрости, ибо был за нее вознагражден сторицею. «Кто стал беден из-за даяний своим ближним? В самом деле, я, скажем, часто получал то, что было дадено нуждающимся, из рук богов многократно умноженным, хоть я дурной делец, и никогда не жалел утраченного. О том, что сейчас, я ничего не скажу, ибо было бы нелепо сравнивать пожертвования частного человека и государя, но я знаю, что когда я был частным лицом, это со мной нередко случалось. Например, имение моей бабушки, которым насильственно завладели другие, сохранилось для меня в целостности потому, что из того малого, что имел, я издерживался и делился с нуждающимися». Разумеется, язык всех этих увещаний императора-язычника, в силу понятных причин остерегавшегося ссылаться на Библию и Евангелия, отличался от языка христианских Отцов Церкви. Юлиан по возможности ссылался на соответствующие места поэм Гомера или оракулы солнечного бога Аполлона. Севаст-отступник тщательно избегал выражений типа «милосердие», «милостыня», «любовь к ближнему», предпочитая велеречиво рассуждать вместо этого, в духе греческой философии, о «нравственной обязанности», «братстве» и «человеколюбии». Однако опыт, на который Юлиан ссылался, был явно христианским опытом, и в качестве образца для подражания он проповедовал христианский обычай деятельного милосердия. Юлиан прошел христианскую фазу своей жизни не вслепую, но с широко отрытыми глазами, и с достойной уважения зоркостью сумел разглядеть и запомнить все, что счел необходимым позаимствовать у «галилеян» в качестве эффективного средства, способствующего успеху разрабатываемого им собственного, «старонового», вероучения. Не случайно август Юлиан, став отступником от Христианской веры, решил противопоставить Иисусу, «чужому», «галилейскому» Христу Спасителю, «своего», греческого бога-спасителя Асклепия (у римлян – Эскулапа), сына русого, как и сам Юлиан, солнечного бога Аполлона, всеми силами тщась отыскать в языческом пантеоне бога, помогающего больным и убогим: «Гелиос, промышляя о здоровье и спасении всех, рождает Асклепия – спасителя [мирового] целого»…

Языческое жертвоприношение

Одним словом, чтобы оживить и приспособить к изменившимся условиям жизни восстановленное Юлианом язычество, его царственный восстановитель обратился к тому источнику, который возненавидел всеми силами своей души, хотя и любил его в юности.

Не раз указывали на то, что Юлиан отзывался об Иисусе и Евангелиях в неизменно пренебрежительных выражениях. Что нигде у него не встретишь того окрашенного тоской чувства растроганности, которое ощущали перед лицом Спасителя другие, подобные ему, отступники от христианской веры. Но из этого отнюдь не следует, что Юлиан был душевно черствым человеком, совершенно равнодушным к евангельским истинам, поклонявшимся Христу без любви и покинувшим Его без сожаления. Используя порой в своей безудержной, неистовой и яростной полемике с «безбожными галилеянами» то же самое выражение, которое использовали христиане для обозначения своих агап – в те времена термином агапа обозначалась своеобразная общая бесплатная трапеза, посредством которой церковь старалась привлечь массы к новой религии – Юлиан насмешливым тоном ренегата сравнивал христиан с людьми, привлекающими к себе, словно приманкой, лакомствами несмышленых детей: «Я думаю, что когда бедняки были не присмотрены и не ухожены иереями, нечестивые галилеяне, видя это, обратились к человеколюбию, то приобретя этим добрую славу, усилили то худшее, что было в их поступках. Они подобны тем, что соблазняют детей пирожными – угостив два или три раза, убеждают пойти с ними, а когда удалятся подальше от дома, забрасывают на борт корабля и продают в рабство: то, что на секунду показалось сладким, оборачивается горечью на всю жизнь; таким же образом и галилеяне начинают с того, что называется у них агапами, приютами (ксенодохиями – странноприимными домами, странноприимницами – В. А.), трапезным служением [многие способы, потому и многие имена], а в результате приводят они весьма многих к атеизму (неверию в «отеческих» богов – В. А.). («Фрагмент письма к жрецу»).

Нам с уважаемым читателем не следует, однако упускать из виду, что процитированное выше и иные сочинения Юлиана, в которых он отзывался подобным образом о христианской любви к ближнему, имели откровенно тенденциозный характер и должны расцениваться как энциклики понтифика-сектанта, обязанного «по должности» приписывать «галилеянам» все самое худшее, что только можно им было приписать (или, выражаясь христианским языком – «обвинять их во всех смертных грехах»). Будучи самодержавным владыкой империи, которую Юлиан стремился возвратить к культу прежних, «родных», «отеческих» богов (или, если угодно, которой Юлиан стремился снова навязать, с использованием всего имевшегося в его распоряжении «административного ресурса», этот прежний, «родноверческий» культ), он, хотя и рекомендовал, с одной стороны, своим единоверцам-язычникам творить дела любви к ближнему, творить которые сам он научился в пору своей учебы у христианских наставников, но, с другой стороны, в интересах своей антихристианской политики, стремился представить эти дела христианской любви к ближнему, как всего лишь орудие, используемое хитрыми, лицемерными, двуличными и коварными притворщиками-христианами для обмана легковерных людей и завлечения их в свои, христианские, сети. Таким образом, август-понтифик усиленно стремился создать впечатление, будто безоговорочно отвергал то, что, несомненно, некогда искренне любил. Юлиан не писал и не мог писать о христианстве в стиле Эрнеста Ренана. А вот поклонники Вольтера с полным основанием могли бы зачислить Юлиана в предшественники «фернейского мудреца» – тон и стиль у обоих заклятых врагов и критиков христианства был весьма схожий, если не одинаковый. «Раздавите гадину/» – и никаких гвоздей!..

Как бы то ни было, Юлиан (в отличие от Вольтера) никогда не давал повода усомниться в искренности его прежних, христианских убеждений и воззрений. Он неоднократно упрекал себя в том, что издевался в юности над ритуалами языческих мистерий – как и подобало верующему христианину! – которым поистине фанатично стал предаваться после своего отречения от Христовой Веры. О времени своего пребывания в Макелле Юлиан вспоминал как о времени существования под властью темных, колдовских, недобрых чар. Однажды, при воспоминании о прошлом, которое могло бы послужить ему поводом для смущения и угрызений совести, он написал: «Пусть этот мрак погрузится в забвение!», или: «Да сгинет этот мрак!» (то есть: «Да будет это время тьмы и мрака предано забвению!»). Однако, невзирая на все кажущееся раскаяние Юлиана в «галилейских заблуждениях» своей юности, следы полученного им религиозного воспитания в христианском духе остались неизгладимыми.

Глава шестая

Конец постылой ссылке!

Август Констанций II довольно часто посещал Антиохию. Эта богатая и густонаселенная столица римской Сирии – «око Востока» – «митрополия Азии» – располагалась в исходной точке большой дороги, ведшей в Месопотамию (Двуречье, или Междуречье Тигра и Евфрата), и была наилучшим образом приспособлена служить главной ставкой (штаб-квартирой) римских императоров, когда им приходилось вести войну с персами; Констанций же на протяжении первых десяти или двенадцати лет своего правления вынужден был постоянно вести упорную вооруженную борьбу со своими склонными к постоянным нарушениям заключенных перемирий внешними врагами – персидскими огнепоклонниками.

Август римского Востока был столь же суеверен, сколь и благочестив, часто принимал у себя видных князей церкви и прислушивался к их советам. Примерно с 348 года епископскую кафедру в Антиохии Сирийской занимал Леонтий – миролюбивый старец, ученик святого Лукиана Антиохийского и учитель Аэтия (Аэция, Эция, Этия), о котором еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования. Леонтий был умудренным жизнью человеком и деятельным христианином, более озабоченным процветанием своих странноприимниц и больниц, помощью убогим и больным, чем богословскими спорами и разночтениями. Особенно ожесточенные споры велись в то время в церковных кругах вокруг так называемой доксологической[58] формулы: одни, в соответствии с мнением Флавиана и сторонников никейского вероисповедания, придерживались принятой по сей день формулы «Слава (Господу, то есть Богу – В. А.) Отцу, (и) Сыну и Святом Духу»; другие же объявляли недопустимым ставить три ипостаси Святой Троицы на один уровень, и потому упорно требовали придерживаться формулы, согласно которой между этими ипостасями проводилось более резкое различие: «Слава (Господу, то есть Богу – В. А.) Отцу через Сына в Святом Духе». Обе группы решили проверить, какой из двух точек зрения придерживается Леонтий, но испытуемый не поддался на провокацию и «не дал повода ищущим повод»: после произнесения слов «Слава Богу Отцу» его голос сделался невнятным и неразличимым в непонятном бормотании и откашливании, и лишь при заключительных словах: «Во веки веков, аминь» снова стал внятным, а слова Леонтия – понятными. А после завершения литургии дряхлый епископ сказал, показав на свои седые волосы: «Когда растает этот снег, будет много грязи».

Столь уравновешенный в душевном плане человек явно обладал качествами, необходимыми для того, чтобы быть при дворе на хорошем счету и пользоваться благосклонностью императора. Вероятно, Леонтий порой давал августу Констанцию полезные советы, призывая благоверного севаста проявлять умеренность и осторожность, «не рубить сплеча» (как в буквальном, так и в переносном смысле слова). В его распоряжении имелись многочисленные средства и возможности придавать своим посредническим усилиям дополнительный вес в глазах василевса. Между прочим, он умело использовал авторитет, которым пользовался святой человек – Феофил Индиец.

Феофил, бывший миссионер, ставший епископом и считавшийся чудотворцем, был родом «с отдаленного острова» (возможно – Серендиба, или Тапробаны, позднейшего Цейлона, именуемого ныне, как и в древнейшую эпоху, Шри Ланка) и обладал кожей, «темной, как у эфиопа». Совсем молодым человеком он был доставлен в Грецию с партией заморских заложников, вскоре обратился в христианство и проявил редкостное рвение в вере (что, впрочем, не редкость среди новообращенных по сей день). В момент, когда для августа Констанция II стало, в связи с обострением положения на «Персидском фронте», крайне важно установить добрососедские отношения с кочевниками Аравийской пустыни (за влияние над которыми давно уже боролись Рим и Эраншахр, не ведая о том, что придет время, когда эти арабские кочевники, воодушевленные новой, мусульманской, верой своего пророка Мухаммеда, почти молниеносно завоюют весь Иран и отнимут у Рима его богатейшие провинции – Сирию, Палестину, Египет и Северную Африку), при цареградском дворе пришли к мысли направить «индийца» во главе христианской миссии к главе племен «Счастливой Аравии» (лат. Arabia Felix). Получив в свое распоряжение флотилию транспортных кораблей, Феофил взял с собой двести породистых каппадокийских лошадей и большой груз ценных подарков, чтобы покорить сердце царя пустыни, которого ему надлежало обратить в истинную веру.

Император-воитель Марк Ульпий Траян «Наилучший»

Миссионеру сопутствовала удача. Он сотворил немало чудес, повергших в несказанное изумление злонамеренных иудеев, надеявшихся очернить чистоту его намерений, объявив проповедника Слова Божьего обманщиком и мошенником. Феофил покорил сердце арабского царя, построившего за свой счет христианские церкви в трех своих столицах, в частности – в Адане (современном Адене). Вдохновленный достигнутым в Счастливой Аравии успехом, Феофил продолжил экспедицию, добравшись до своего родного острова, а оттуда – до самой Индии, страны земного рая, к сожалению, так и не покоренной Александром Македонским, как, впрочем, и римским императором-воителем Марком Ульпием Траяном по прозвищу Оптим («Наилучший») из династии Антонинов (тоже мечтавшим о захвате Индии, но дошедшим только до Персидского залива и провожавшим с его берега тоскливым взглядом паруса уходивших к берегам Индии торговых кораблей).

На обратном пути Феофил, не теряя времени, сеял семена Слова Божия на побережьях знойной Африки.

По возвращении Феофила в Антиохию число творимых им чудес и знамений стало возрастать. Миссионер-«Индиец» даже воскресил из мертвых некую иудейку. Своим поклонникам и почитателям, пожелавшим составить подробное описание его приключений «у крайних пределов обитаемого мира», Феофил поведал, что обнаружил в Индии, основанные там некогда святым Варфоломеем христианские поселения, чьи жители сумели сохранить учение апостола в его первозданной чистоте. При этом «Индиец» сделал важную для него констатацию, подтверждающую истинность и правоверность его собственных религиозных убеждений, но неблагоприятную для сторонников никейского вероисповедания. Ибо, по утверждению Феофила, святой Варфоломей, ученик и апостол Самого Иисуса, подобно аномею[59] второй половины IV века Аэтию (о котором уже говорилось ранее и еще пойдет речь далее), учил некогда, что Сын Божий имел иную сущность, чем Отец, был не единосущным, но лишь подо-босущным Отцу. Все это придало личности Феофила огромный авторитет на римском Востоке. Где бы он ни появлялся, повсюду ему оказывался самый восторженный прием. Да и при своем дворе август Констанций неизменно проявлял к «индийцу» величайшее уважение. Массы начали почитать Феофила и видеть в нем живое подобие святых апостолов – первых посланцев Христа Спасителя.

Как раз в описываемое время император римского Востока Констанций II особенно нуждался в духовной поддержке и утешении. Его непредсказуемый брат Констант I, август-кафолик римского Запада, постоянно создавал ему трудности, вмешиваясь «не в свою епархию» в интересах религиозных смутьянов (с точки зрения восточного августа Констанция), беспокоивших римский Восток во имя распространения на него утвердившейся среди западноримских христиан никейской догмы. К тому же война с персами шла без особого успеха для Констанция II. Большую озабоченность и беспокойство вызывало у августа римского Востока также будущее его правящего дома – императорской династии вторых Флавиев (или Константинов). Какой прок был в бесчисленных портовых сооружениях и в украшении городов, какая польза была от переименования перестроенных им крепостей и городов – Амиды, Теллы, Антарада и бесчисленных других – в честь него самого или его отца – великого равноапостольного Константина —, какой толк был от прославления династии, коль скоро она была близка к бесславному угасанию? Как часто царь земной восточной части Римской «мировой» державы молил Царя Небесного – Христа – о даровании ему потомства, торжественно освящая очередную роскошную базилику, внутренние стены которой были украшены мозаичными картинами, а абсида – задрапирована расшитыми золотом, усаженными драгоценными камнями ткаными завесами? Почему Бог оставался неумолимым даже перед лицом столь расточительно-щедрого благочестия его венценосного почитателя? Когда христолюбивый император романорум начинал искать ответы на эти мучившие его тревожные вопросы, из глубин его памяти и сознания выплывали мрачные воспоминания. Не сам ли он, благочестивый василевс ромеон, был повинен в том, что теперь его окружение состояло только из людей, чужих ему по крови? Севаста-боголюбца начали все чаще мучить угрызения его нечистой совести. Так сказать, «мальчики кровавые в глазах!.. О совесть лютая, как тяжко ты караешь!.. Почему он, богобоязненный «повелитель обитаемого мира», оказался, в тот далекий, роковой для Флавиев день, ставший днем убийства почти всех его ближайших родственников, таким уступчивым по отношению к людям, требовавшим их голов и жаждавшим их крови? Дав, таким образом, свое негласное «добро» на беспощадную расправу с неповинными! Примерно так вещал, скорее всего, его внутренний голос. В этом внутреннем голосе можно с большой долей уверенности распознать отзвук, эхо, отголосок речей близких к императору священников, в особенности – «инда», сиречь «индийца» Феофила. Этот целитель и чудодей, пользуясь своим огромным и заслуженным авторитетом, фактически присвоил себе право говорить императору правду в глаза и пламенно взывать к его отягченной грехом братоубийства совести с открытостью, свойственной объехавшему почти весь белый свет (и много чего на этом свете насмотревшемуся) в ходе своих дальних странствий миссионеру.

Феофил, исполнявший на Востоке должность странствующего епископа, несомненно, подобно кроткому и незлобивому Леонтию Антиохийскому, постоянно и чутко державшему руку на пульсе времени и четко отслеживавшему этот пульс, поддерживал активные контакты с Георгием Каппадокийским. Георгий сам имел возможность убедиться в добрых задатках обоих царевичей, с которыми лично познакомился и тесно общался в Макелле. И представители церковных кругов, с которыми он общался, поневоле задались следующим вопросом. Коль скоро август Констанций так страстно желает сохранить императорский престол за своим славным родом, почему бы ему не призвать к своему новоримскому двору старшего из двух царевичей, содержавшихся под «почетным арестом» близ Кесарии и уже давно ведших там прямо-таки «образцово-показательную» благочестивую жизнь? Императору надлежало немедленно прекратить заключение, которому принцы вообще не должны были подвергаться. Если василевс проявит к обездоленным сиротам доброту и милосердие, Бог тоже будет к нему милосердным…

Император Востока Констанций II обладал переменчивым нравом стареющей женщины. За это свойство своей непредсказуемой натуры август-арианин был прозван «Еврипом» («Эврипом») насмешниками, сравнивавшими севаста с «тростником – игралищем ветров» (или, используя библейское сравнение – с «тростью, колеблемой ветром»). В зависимости от того, превалировали ли в его размышлениях опасности посюсторонней, нынешней, или же потусторонней, будущей жизни, он постоянно колебался в своих решениях, как тростник на ветру, между гневом и раскаянием. Неожиданно в Макелл пришел от императора приказ вернуть Галлу свободу и доставить его к августейшему двору. Это произошло, вероятнее всего, в 347 году, в момент, когда август Констанций пребывал не в Константинополе (будем для удобства в дальнейшем обозначать Второй Рим, возведенный Константином I Великим на месте древнего Византия, этим топонимом, хотя он устоялся далеко не сразу), а либо в Антиохии, либо в одной из пограничных областей Месопотамии. Поначалу с молодым помилованным царевичем обходились с определенным недоверием. Галл оставался под неусыпным наблюдением. Его убеждали в добром отношении к нему Констанция, старались сгладить причиненные ему обиды хорошим обращением, но не предоставляли ему ни малейшей свободы передвижения. Впрочем, по прошествии некоторого времени, контроль над Галлом стал менее строгим.

Юлиану же (который, согласно Евнапию, так хорошо запоминал наизусть все христианские книги, что приставленные к нему преподаватели даже злились на ограниченность своего образования, ибо не знали, чему бы еще можно было его научить) сыграло на руку сложившееся у надзирателей мнение, что он слишком усердно предается своим литературным интересам, чтобы представлять собой опасность. Георгий Каппадокийский всегда мог подтвердить (и, несомненно, будучи об этом спрошен, с готовностью подтверждал, где и кому надо), что его подопечный проводит все свое время, в библиотеках, роясь, как мышь, в книжной пыли. Поэтому контрольные инстанции (или «надзорные органы», как кому больше нравится) по прошествии определенного «испытательного срока» сочли за благо позволить этому безобидному, витающему в облаках философской премудрости «книжному червю» уйти с головой в его любимые ученые занятия. Было ли Юлиану дано письменное разрешение выйти из-под «домашнего ареста» в Макелле, точно не известно. Впоследствии его пытались обвинить в самовольном отъезде из Макелла, но Юлиан каким-то образом сумел оправдаться (о чем еще пойдет речь далее).

Так для молодого царевича начался совершенно новый период и образ жизни. В очередной раз в его судьбе произошла неожиданная перемена, что было столь характерным для его биографии. После ставшего уже привычным, ощущения постоянного удушья, владевшего Юлианом в тревожном, затхлом полумраке его принудительного, беспросветного уединения, наконец, пришло к нему освобождение, а одновременно с ним – возможность беспрепятственно высказывать свое мнение и свободно выбирать себе знакомых, друзей и товарищей. Молодой затворник познал счастье существования без принуждения и надзора. «<…> он испросил у своего двоюродного брата (благоверного августа Констанция II – В. А.) разрешение посещать занятия по риторике и философии. Констанций, по воле бога, дозволил ему делать это, поскольку решил, что будет лучше, если Юлиан станет проводить все время с книгами и ничем другим не заниматься, нежели будет вспоминать об участи своей семьи и помышлять об императорской власти». (Евнапий).

С этого мгновения Юлиан из «подконвойного» стал «расконвоированным», «бесконвойным», избалованным вниманием, молодым царевичем, вольным свободно утолять свою жажду познания и посещать самые знаменитые «храмы знаний» позднеантичной Ойкумены (по-гречески) или Экумены (по-латыни).

Глава седьмая

Эллинизм – пробужденье эллинского духа

Чтобы составить себе правильную, объективную картину жизни Юлиана, понять все грани его крайне сложной и во многом противоречивой личности, необходимо помнить, что в пору его взросления и возмужания эллинизм, эллинский дух снова начал становиться мощной духовной силой, оказывавшей на умы и сердца все большую часть влияния, стремительно утрачиваемого Римом.

Во II веке христианской эры италийский Рим на Тибре все еще пользовался непререкаемым авторитетом и обладал престижем «Вечного Города» (лат. Urbs Aeterna), «Рима – Главы мира» (лат. Roma caput mundi), «повелителя Вселенной». В IV же веке п. Р. X., тот же самый Град на Тибре, торжественно отметивший в 248 году свое тысячелетие, уже пугливо укрывался за поясом мощных каменных стен с многочисленными башнями, которым император-солнцепоклонник Аврелиан, только что с трудом отразивший нашествие на солнечную Италию германцев-алеманнов (предков позднейших баварцев, австрийцев и немецкоязычных швейцарцев), опасаясь новых нападений врагов – как внешних, так и внутренних – на италийское сердце Римской «мировой» империи, был вынужден окружить «Главу мира» (впервые – со времен легендарного римского царя Сервия Туллия).

Стена Аврелиана (Рим, современный вид)

Хотя эти «Аврелиановы стены», как известно, не спасли Рим на Тибре от захвата и разграбления вестготами Алариха в 410, вандалами Гейзериха в 455, «сборной солянкой» германцев на римской службе патриция Рикимера в 472 году – и далее по списку (ибо всякий раз в «Вечном Городе» находились люди, впускавшие в него подступавшего к «Аврелиановым стенам» врага)…Во II веке Рим все еще был реальным центром созданного им и вокруг него, путем последовательного, постепенного покорения и присоединения все более и более отдаленных областей, могущественного государственного образования, охватывавшего все Средиземноморье, от Британии до Месопотамии. В IV же веке римские императоры перенесли свои постоянные резиденции в другие города, расположенные, соответственно, на Востоке и на Западе империи. Если же они и посещали время от времени Рим (обычно – крайне ненадолго), то их восторг и изумление при виде красот древнего величественного Форума и прочих архитектурных чудес «семихолмного града» наглядно демонстрировали всем и каждому, что «Вечный город» – во всяком случае, при взгляде на него с римского Востока – неуклонно превращался во все более смутное и далекое, хотя и все еще прекрасное, воспоминание, блеск и великолепие которого оказывались чем-то совершенно неожиданным для «залетных пташек», заскочивших в Первый, Ветхий, италийский Рим из Второго, Нового, константиновского Рима. Во II веке греческие риторы прибывали в италийский Рим на торговых кораблях, нагруженных экзотическими плодами.

Элий Аристид

Элий Аристид – типичный представитель этих «понаехавших», который, как писал в своей третьей сатире греконенавистник Ювенал, «был в Рим завезен со сливами вместе и смоквой (инжиром – В. А.)», к примеру, очень гордился тем, что удостоился чести выступать в Риме с публичными лекциям и докладами, и в похвальном слове «Вечному Городу» сравнил его огромную площадь (или – «широкие просторы», говоря словами звучащей в кинофильме «Свинарка и пастух» популярной советской песни о нашем, Третьем, Риме[60] – семихолмной матушке-Москве) с облаком снега, далеко разносимым ветром. В IV же веке уже не раз упоминавшийся нами выше греческий ритор Ливаний из сирийской Антиохии, хотя и избравший себе Элия Аристида в качестве образца для подражания (и изливавшийся в благодарностях своему другу, приславшему ему в подарок портретный бюст оного Аристида, который Ливаний всегда ставил перед собой, когда читал какую-либо из его речей), ни разу за всю свою долгую жизнь не удосужился побывать в Риме, да и почти не упоминал название «Вечного Города» в своих речах. Известно, что предки Ливания блестяще писали на латыни. А вот сам Ливаний латыни почти не знал – и, похоже, совершенно не страдал от этого…

Одним словом, в IV веке многолюдные, полные жизни мегаполисы греческого Востока превратились в серьезных соперников Рима. Не удивительно, что духовное влияние Рима ослабевало по мере падения его политического влияния и неуклонного распада созданной Римом в свое время «мировой» державы. Но, чтобы понять и осознать смысл, духовное содержание и причины вызванного этим упадком встречного движения эллинизма, необходимо заметить, что ослабление римского могущества объяснялось состоянием умов и идейным переворотом не в меньшей мере, чем опустошительными вторжениями внешних врагов и постоянными пограничными конфликтами. Христиане отнюдь не довольствовались тем, что в правление севаста Константина I наконец добились для себя полной свободы вероисповедания, но использовали обретенную ими по воле веротерпимого монарха свободу для вполне последовательного и методичного искоренения всех религиозных культов, которым Римская империя так долго была обязана монолитным единством своих державообразующих и державооборонительных усилий. Христиане превращали языческие храмы в церкви либо просто грабили и разрушали их. Символы и святыни богов, извлеченные из тайников святилищ и выставленные напоказ темной, невежественной толпе, подвергались открытому осмеянию и поруганию, древние оракулы принуждались к молчанию, в непосредственной близости священных рощ или вещих источников погребались мощи христианских мучеников. Театры закрывались, общественные зрелища предавались с церковных амвонов проклятию, в качестве целей паломничества христиане избирали Голгофу и Святой Гроб Господень в Палестине, приобретшей первостепенное значение для всего христианского мира после паломничества в эту ставшую святой для христиан (и продолжавшую оставаться святой для иудеев) землю вышеупомянутой Елены, матери равноапостольного августа Константина I Великого, не только лично посетившей все места земной жизни и деятельности Воплотившегося Бога-Слова – Иисуса Христа, Солнца Правды, но и немало способствовавшей распространению почитания святых мест среди христиан Римской империи. Елена стала, так сказать, самой удачливым археологом Античного мира, ибо именно по ее приказанию в поисках реликвий Страстей Господних были раскопана Голгофа и удалены все постройки, закрывавшие Живоносный Гроб Господень. Дело было в том, что древнеримский император Элий Адриан из династии Антонинов, подавивший второе антиримское восстание иудеев (132–135 гг. п. Р. X.), пытавшихся восстановить свой Иерусалимский храм Единого Бога, разрушенный в 70 году императором Титом из династии Первых Флавиев, приказал насыпать поверх Голгофы террасу и построить прямо над Гробом Господним языческий храм богини Венеры – матери троянского героя Энея, которого римляне считали своим прародителем. Но проживавшая в Иерусалиме (переименованном при Адриане на римско-латинский лад в Элию Капитолину) древнехристианская община не забыла расположения места, на котором разыгралась Божественная драма. Благодаря тому, что эта изустная традиция оказалась сохраненной, благочестивая Елена смогла произвести свои раскопки в нужном месте. Чтобы сделать Гроб Господень доступным взорам всех христиан, равноапостольный царь Константин I Великий повелел построить над Живоносным Гробом молитвенный дом, позднее превратившийся в храм Гроба Господня. С тех пор, невзирая на все превратности судьбы, храм Святого Живоносного Гроба Господня на протяжении тысячелетий остается главной святыней всех христиан мира. Не удивительно, что именно ей в первую очередь и стремились поклониться паломники в Святую Землю. Однако Елена обрела еще и другую реликвию, обладавшую величайшей ценностью в глазах всех христиан – Святой Истинный Крест (или, по-латыни: Vera Crux), на котором Иисус Христос Сам принес Себя в жертву за все страждущее человечество. Неподалеку от скального грота (кувуклии) были обнаружены три креста с гвоздями. Нашедшие их не сомневались в том, что обрели в их числе и Истинный Крест. Радость обретших кресты была поистине неописуемой, тем более, что они были уверены, что определили среди трех крестов Истинный. Конечно, многие считают все эти свидетельства легендарными, а исторические корни обретения Святого Истинного Креста – скрытыми во мраке времен. Благоверная Елена послала частицу Истинного Креста своему венценосному сыну в Константинополь, а большую часть Креста, оправив ее в серебро, отдала на сохранение в храм Живоносного Гроба Господня. С тех пор эта реликвия, наряду с самим храмом Святого Гроба Господня и с другими святынями, стала и остается предметом почитания и поклонения всех христиан Востока и Запада.

Ахурамазда (Оромазд, Ормузд), парящий в небе, осеняя крыльями персидского «царя царей», охотящегося на львов

С другой стороны, на Востоке регулярно возникали все новые формы мессианских грез и ожиданий, страстно возбуждавшие и смущавшие умы и души ожиданиями близящегося обновления мира. В тот самый момент, когда Римская «мировая» держава, едва избавившись от последствий первого за долгое время серьезного иноземного вторжения и кое-как зализав тяжелые раны, нанесенные им римскому государственному организму, принялась за укрепление и «стягивание» своих границ, путем сокращения их ставшей поистине непомерной для ослабевшей империи протяженности, поклонявшийся, по мнению римлян, солнцу и огню персидский «царь царей» Бахрам (Варахран) I Сасанид повелел в 275 году приколотить гвоздями к воротам своей столицы Ктесифона (Тизбона, или Мадаина), расположенной в среднем течении Тигра, набитую соломой голову пророка Манеса (Мани) – рожденного в Вавилоне (близ Багдада – столицы современного Ирака) или в его окрестностях основателя новой религии, вошедшей в историю под названием манихейства. Приверженцы этого нового мученика за веру, преследуемые царем-огнепоклонником, спасаясь бегством из зороастрийской сасанидской Персии, распространились по землям соседней Римской «мировой» державы. Странствуя по римским градам и весям, эти беженцы из Эраншахра проповедовали своего рода священную войну во имя ниспровержения и уничтожения всех существующих порядков, норм и установлений. Пользуясь недовольством подданных Римской «мировой» империи – «лежащего во зле» царства земного – вездесущим императорским фиском и сыском, манихеи отвергали и предавали проклятию гражданские обязанности и военную службу, запрещали выполнение супружеских обязанностей, призывая всех и вся фактически к всеобщей забастовке, чьим оружием были: отказ от выполнения каких бы то ни было обязанностей и воздержание во всех отношениях. Порой они выдавали себя за учеников Иисуса, порой – за проповедников учения Будды или златобородого иранского пророка Заратуштры, или Заратустры (по-гречески – Зороастра), начавшего, за много столетий до Рождества Христова, проповедовать в городе Бактры (современном афганском Балхе), свое учение о вечной борьбе между Светом и Тьмой, вошедшее в историю под названием зороастризма или маздеизма, и обязанное последним названием имени верховного божества персов и других оседлых иранцев Ахурамазды или просто Мазды (аналога парфянского Оромазда и армянского Арамазда).

Беспощадный гонитель христиан – «господин и бог» Иовий Диоклетиан (Диоклециан, Диоклитиан) на римской монете

А часть избранников вавилонского «Параклита-Утешителя», одержимых непреодолимой «тягой к смерти», проникала в христианские круги, вновь разжигая в них дух непримиримого сектантского фанатизма, чьи эксцессы, расцветавшие периодически махровым цветом, руководству официальной христианской церкви (не выступавшему против империи, а, напротив, молившемуся за «кесаря», то есть императора, за «катехон» – «удерживающий», то есть за римскую власть, препятствующую приходу в мир антихриста, по слову святого апостола Павла) удалось на какое-то время подавить и обезвредить. Циркумцеллионы-агонистики, энкратиты, монтанисты, донатисты, гироваги, борбориты, каиниты «и иже с ними», «социал-революционеры от христианства», экзальтированные мечтатели, аскеты, ригористы и бродячие монахи – все эти религиозные экстремисты, наряду с замаскированными и незамаскированными манихеями, вносили свой посильный вклад в «общее дело», стремясь вытравить из умов и душ подданных римских императоров желание честно нести свою службу империи, за что их, как антигосударственную или, выражаясь современным языком, антиобщественную силу (а манихеев, принимая во внимание факт их прихода на римские земли с территории враждебной Риму Персии, еще и как персидскую «пятую колонну»), преследовали и подвергали репрессиям не только христианские, но и самые что ни на есть языческие и антихристиански настроенные императоры, вроде Иовия Диоклетиана.

Преисполненные глубочайшего отвращения к мирской суете или, выражаясь евангельским языком, «к миру и всему, что в мире», беглецы от и из этого мира, плодившиеся и размножавшиеся в римских Азии и Египте год от года, начали в массовом порядке покидать свои грады и веси, чтобы вести в пустынях жизнь отшельников-анахоретов.

«Вечный» Рим все больше утрачивал свою былую притягательность и привлекательность даже в глазах представителей образованных слоев населения, которым была особенно близка высокая античная культура. Он перестал быть средоточием лучших высших учебных заведений (назовем их так, чтобы было понятнее) названной его именем «вселенской» державы, и получаемое в Риме высшее образование, приобретало в глазах «культурных» и «цивилизованных» (в античном смысле слова, разумеется) людей (то есть – людей греческой, эллинской, по преимуществу, культуры) все более провинциальный характер, котируясь все ниже, так сказать, в «экуменических» масштабах.

Считавший сам себя философом учитель ораторского искусства Фемистий отказался от предложенной ему кафедры в Риме – древней столице «мировой» империи – и предпочел остаться в ее новой столице – Константинополе, в которой греческий, эллинский элемент был изначально, без сомнения, стократ сильнее. Друг Фемистия – неоднократно упомянутый выше греко-сирийский ритор Ливаний – после некоторых колебаний в выборе местопребывания окончательно обосновался в родной Антиохии. Естественно, самыми популярными оставались высшие учебные заведения Афин и Александрии, но, наряду с ними, все больший авторитет приобретали привлекавшие все больше искателей знания новые школы, расположенные в Никомидии, Анкире, Пергаме, Смирне, Берите, Газе, Кесарии Каппадокийской, Кесарии Палестинской – и далее по списку.

По мере того, как империи «сынов Энея и Ромула» приходилось во все большей степени смиряться с этой неудержимо прогрессирующей децентрализацией, все более явно проявляющие себя партикуляристские, сепаратистские силы – как и предсказывали христианские апологеты – похоже, стремились всемерно способствовать этому процессу всеобщего хаоса, разложения, распада. Как преподаватели, так и их ученики при всяком удобном случае, по любому поводу и без повода, подчеркивали, что они – сирийцы, египтяне, каппадокийцы – и далее по списку (а не «римляне»). В Афинах – традиционном оплоте эллинского высшего образования – у каждого преподавателя даже имелась своя закрепленная за ним географическая «зона», и обучающиеся группировались по «землячествам». Если верить Евнапию, Восток был «епархией» сирийца Епифания; араб (аравитянин) Диофант «отвечал за Аравию», в то время как обучающиеся из Понта и прилегающих областей группировались вокруг эллинизированного армянина Проэресия (о нем еще пойдет речь далее). В «мелодизме», или «мелодике» речей современных ему ораторов (о нем еще пойдет речь далее) Фемистий замечал и различал местные, локальные, областные влияния. Григорий Просветитель проповедовал христианство среди армян на армянском языке. О возрождении своеобразного анти-эллинистического национализма во всех сферах и на всех уровнях в Персии при Сасанидах (да и в ходе национального пробуждения зависимой от Рима Армении, после обращения ее в христианство) и говорить нечего, это явление общеизвестно; на его волне было почти совершенно изжито греческое культурное влияние, долгие столетия господствовавшее в иранских землях со времен их покорения непобедимым Александром Македонским и столь сильное еще под властью парфянской династии Аршакидов (предшествовавших Сасанидам), что в ктесифонском театре шли – естественно на греческом языке, понятном тогдашним местным театралам! – трагедии Эсхила, Еврипида и других классиков эллинской драматургии. Одновременно христианские церковные проповедники начали обращаться к своей пастве на местном наречии, чтобы их лучше понимал простой народ (не слишком сильный в греческом языке, в отличие от более-менее эллинизированных представителей более состоятельных слоев населения). Именно на данный период приходятся первые попытки создания сирийского, коптского и армянского литературных языков.

Однако в качестве противовеса всем этим разрушительным тенденциям, направленным на «раскачивание имперской лодки», расшатывание и развал римско-средиземно-морского государственного и греколатинского культурного и «идеологического» (если говорить по-современному) единства ограждаемой копьями и щитами воинов римской армии (становящейся все более «варварской» по своему составу) античной Экумены-Ойкумены; тенденциям, подпитываемым исподволь провинциальным местничеством и сепаратизмом, подрывным силам откровенно антиобщественного религиозного аскетизма и христианского бунтарства в начале IV века, тщанием сил традиции и порядка было развернуто, сначала на Востоке, а затем и на Западе, мощное встречное движение, направленное на возрождение эллинизма, снова и снова заставлявшее говорить о себе и проявлявшееся с присущей ему неуничтожимой и неразрушимой жизненной силой. Шедевры времен расцвета греческой культуры, классическая красота прославивших ее на весь мир изобразительного искусства и поэзии уже при августе Константине I Великом (хотя сам равноапостольный царь, как это ни странно, греческого языка не знал; впрочем, в своей земной жизни он больше воевал, чем учился), в силу некоего вселенского «закона маятника» (или «закона прилива и отлива»), вызвали к жизни движение, направленное на всемерную и всестороннюю «реабилитацию прошлого». В высших школах, в которых противоречия и различия между народами, собранными воедино силой римского оружия и римских же законов, проявлялись сильнее всего, общее представителям всех этих народов и роднившее их между собой страстное восхищение греческой литературой привело к взаимному сближению всех римских подданных, стремившихся и старавшихся мыслить и писать в духе великих античных учителей мудрости, красноречия и изящества (или, как говорили наши славянские и русские предки – «вежества»). Так в едином стремлении к совместному уважению и почитанию общих духовных ценностей братски объединялись в группы единомышленников студенты, происходившие из самых разных земель. В римской (Малой) Азии все, говорившие по-гречески, независимо от того, были ли они родом из Дамаска, Исса или Эдессы, гордились тем, что они – эллины, и считали своей истинной (во всяком случае – в духовном плане) родиной Элладу. Романизированный галл Саллюстий (будущий близкий друг, наставник и верный соратник цезаря, а затем – августа Юлиана, о котором еще будет подробней рассказано на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования) любил называть себя эллином, а сириец Ливаний подчеркивал свое эллинство даже еще чаще, чем Саллюстий. Юлиан нисколько не сомневался в том, что и сам Рим обязан своим происхождением и своими самыми фундаментальными основами именно Греции. Даже в самых образованных кругах античного общества заметно угасала склонность и привычка изучать латынь – язык «повелителей мира». Желая прославить культурное наследие античности, воспевали славу древней Греции, а не славу древнего Рима. Этот «эллинизм» оставался совершенно не затронутым партикуля-ристскими, сепаратистскими течениями, сопровождавшими упадок Римской «мировой» империи. Напротив, он боролся за древние национальные культы против грозящей (как казалось эллинистам) нивелировать все и вся единой мировой религии, будучи при этом зримым проявлением и демонстрацией отнюдь не этнической гордости своим эллинским происхождением, благородной эллинской кровью, но привязанности к эллинской культуре. Подобно неугасимой искре божественного огня, придающего стойкость людским душам в борьбе со стремящимися подчинить их себе низменными силами материи, этот эллинизм был, с точки зрения своих протагонистов, пронизан спасительным духом, которому надлежало заново воодушевить все человечество, не дав ему снова погрузиться с высот спасительной мировой (понимай: эллинской) культуры в губительное варварство.

Пифагор

Никто из эллинов не изумился и не возмутился, когда чудодей Ямвлих – вне всякого сомнения, не эллин, а сириец по происхождению, по имени и по духу, объявил себя в родной Апамее на Оронте, потомком эллинских мудрецов – Пифагора[61] и Платона[62]. Совсем напротив, ученики Ямвлиха совершенно искренне признавали и почитали в нем новое воплощение бессмертного гения Эллады. А киники, желавшие лишить даже самых строгих христианских аскетов «пальмы первенства», гордо утверждали, что рубище, вервие (веревочный пояс), нищенская котомка и дорожный посох христианских бродячих монахов-апотактитов – всего лишь подражание аналогичным атрибутам основателей кинической школы – Антисфена[63] и Диогена[64]. Конечно, представляется не слишом вероятным утверждение, что возрожденный эллинизм мог бы приобрести практическое значение и обрести реальный вес за пределами достаточно узкого круга лиц, сподобившихся получить систематическое научное (в тогдашнем понимании) образование. Более вероятным представляется предположение, что религиозный мистицизм искал подходящие для себя формы выражения у классических греческих авторов и что, хотя вся философия перешла под покровительство Платона, этот «патронаж» был скорее номинальным, чем реальным, что толкователи античных авторов не могли оказать серьезного влияния на идеи своего времени. В правление римских императоров из династии Антонинов, когда цепь культурно-исторической преемственности и традиционных жизненных форм еще не была полностью разорвана, возрождение античных форм жизни осуществилось относительно легко, без особых усилий; в IV же веке в этой цепи отсутствовали целые звенья. Широко распространенные в самую счастливую пору древней Греции гимнастические состязания приходили во все больший упадок, ими откровенно пренебрегали. Повсеместное восхищение вызывали всевозможные (причем, распространенные и популярные не только среди христиан) формы самоистязания и умерщвления плоти, а вот интерес к телесным упражнениям и культу физической красоты неуклонно падал. Гимнастические школы – гимнасии, палестры, стадионы – «кузницы кадров олимпийского резерва» – пустели, типичнейшее и, пожалуй, характернейшее для греческой цивилизации учреждение – эфебия [65] больше не существовало. Не лучше, чем с гимнастическими (или, говоря по-современному – спортивными), обстояло дело и с мусическими (а говоря по-современному – музыкальными) состязаниями. Великие общеэллинские Олимпийские игры, на которых еще во II веке выступали перед массами зрителей софисты, больше не проводились. Даже ораторы, все еще пользовавшиеся популярностью, утратив подлинный контакт с широкой общественностью, считали для себя совершенно естественным пользоваться на своих лекциях понятийным языком мистерий: учитель был мистагогом, истолкователем таинств, ученик же – эпоптом, посвященным в таинства; шутливые церемониальные «испытании», которым подвергались новички, начинавшие «университетскую жизнь», своего рода «посвящение в студенты», были пародией на ритуалы культовых инициаций. Можно со всей уверенностью утверждать, что немногочисленные софисты, надушенные, нарумяненные и увенчанные цветами, с помощью театрализованных лекций, которые они читали за плотно закрытыми дверями аудиторий, никоим образом не могли остановить ход событий, а уж тем более – обратить его вспять…

Однако же все в мире взаимосвязано и взаимообусловлено. Было бы неверно считать эллинистическое Возрождение IV века чисто литературным движением. После тяжелейшего внешне— и внутриполитического, а также экономического кризиса, потрясшего Римскую «мировую» империю в III веке, в гаванях древней Эллады сформировались новые торговые флоты, пробудившие старинные греческие портовые города к новой жизни. Вследствие постоянной, исходившей от «варваров», внешней угрозы, нависавшей над пограничными областями империи, Внутреннее (по римским представлениям – «Наше», а по современным – Средиземное) море стало главной транспортной артерией торгового и транспортного судоходства. Начавшийся новый экономический подъем придал Греции новый авторитет. Хотя памятные доски в этой стране со времен императора Севера Антонина Каракаллы[66] стали редкостью, сохранилось относительно много таких досок, прославляющих память династии Констанция Хлора. В Эгии, Спарте, Тегее, Паросе археологами были обнаружены высеченные в камне надписи, в высокопарных выражениях восхваляющие различных представителей рода Юлиана. Да и в Афинах воздвигли статую дяде Юлиана – севасту Константину I Великому – в благодарность за великие и щедрые милости, которыми этот благочестивый август щедро осыпал знаменитейший город Эллады.

В любом случае, новое пробуждение эллинизма вызвало такой страстный духовный отклик, что этот недюжинного ума государственный муж, хотя и не владел греческим, счел необходимым продемонстрировать разрыв с римским прошлым и одновременно избавиться от тяжкого бремени привязанности к древний, обремененной и даже перегруженной традициями столице «ромулидов». Поэтому император-реформатор решил перенести свою резиденцию в новое место (аналогичным образом поступали главы различных государств и в последующие времена, стремясь к их обновлению, или, если угодно, омоложению). И какой же населенный пункт император Константин I выбрал в первую очередь? Естественно тот, который максимально отвечал бы потребностям и соответствовал требованиям пробуждающегося эллинизма. Первоначально август Константин Великий планировал воздвигнуть новую столицу своей, Восточной, части империи «потомков Энея и Ромула» на воспетой Гомером Троадской равнине близ Илиона (возможно, в свое время о переносе столицы всей, уже сильно эллинизированной и тогда, Римской империи в Трою или в ее окрестности подумывали еще диктатор Гай Юлий Цезарь и его преемник император Август). Троянское происхождение римлян подчеркивал историки Публий (Гай?) Корнелий Тацит, называя Трою «памятником нашего происхождения». После захвата римлянами Троады, римский сенат освободил жителей Илиона от налогов, полагая их «родственниками римского народа». В римлянах, официально считавшихся (со времен сочинения «латинским Гомером» Публием Вергилием Мароном поэмы «Энеида», ставшей римским «национальным эпосом», сопоставимым для римлян по своему значению с тем, чем поэмы Гомера были для эллинов) и, в определенном смысле, действительно ощущавших себя потомками троянцев, перенос столицы именно в Троаду пробудил бы дорогие им воспоминания.

«Римский Гомер» Пyблий Вергилий Марон, автор «Энеиды»

Как подчеркивал крестный батюшка автора настоящего правдивого повествования, выдающийся отечественный историософ Владимир Игоревич Карпец: «Святой равный апостолам Константин Великий перенес столицу империи на земли древних троянцев отнюдь не случайно. Основание «Нового», «Второго» Рима выглядит как его возвращение на земли, где <…> (Рим – В. А.) уже некогда существовал: ведь согласно римском преданию, изложенном Вергилием, именно с восточного побережья Эгейского моря прибыл на Апеннинский полуостров прародитель римских правителей Эней.

Античный диптих с изображением покровительницы Первого, Ветхого Рима – богини Ромы – (слева) и покровительницы Второго, Нового Рима (Константинополя) – богини Тихи (Тюхэ), или Фортуны (справа)

Т. о. сам «старый», италийский Рим было бы справедливо назвать «Новой Троей» или «Второй Троей» («Солнечный род» и Колено Даново»).

Но одновременно первый христианский император переносом столицы на место древней Трои, осада и взятие которой греками были воспеты Гомером в «Илиаде» и «Одиссее», принес бы дань уважения этому славнейшему из греческих поэтов, рассматриваемому и почитаемому эллинами, как творец, создатель их национального единства. Когда окончательный выбор августа Константина был сделан в пользу Византия, само собой вышло так, что в сенате (или, по-гречески, синклите), патрициате и в чиновничьем аппарате, составлявших окружение императора, преобладающим стал не римский, латинский, а греческий элемент. И, наконец, равноапостольный царь Константин отобрал лучшие из шедевров греческого изобразительного искусства для придания блеска и великолепия улицам и площадям своей новой столицы, получившей со временем его имя. Таким образом, по этим трем причинам вновь пробудившийся эллинизм был напрямую связан с эмансипацией римского Востока и созданием нового оплота римской имперской власти в Византии, сдерживавшего напор воинственного неримского, «варварского» Востока, в лице вначале персидского зороастризма, а затем – арабского и турецкого ислама, вплоть до наступления Нового времени…

Хотя греческая софистика IV века оказывала непосредственное влияние лишь на ученый мир, нельзя сказать, что этот ученый мир не обладал никаким влиянием. На протяжении долгих лет обнищания и анархии риторские школы пришли в упадок. Однако после того, как введенный «господином и богом» – августом Диоклетианом – режим тетрархии (четверовластия) восстановил порядок, благосостояние и безопасность транспортных путей, высшие школы очень быстро снова наполнились учениками, выходцами из всех общественных слоев, призванными образовать собой новый правящий класс. Один из тогдашних наиболее уважаемых учителей мудрости – Евмений, или Эвмений – почитал себя счастливым, обучая на своих уроках молодежь, на которую государство возлагает свои надежды, которой предстоит взять на себя управление, дела правосудия и даже исполнение самых высших должностей при императорском дворе. Вельможи и высокопоставленные чиновники прямо-таки соревновались между собой за право снискать благосклонность известных учителей: когда, например, Ливаний выступил перед сенатом Антиохии с панегириком в честь Стратегия Музониана (Мусониана), наместника Востока, сей римский вельможа поторопился приказать целой дюжине писарей-скриб изготовить списки (копии) этой похвальной речи и сделать ее таким образом, в отсутствие средств массовой информации и социальных сетей, достоянием широкой общественности. Следовательно, риторы того времени в определенной степени, будучи властителями умов, научились управлять общественным мнением и даже формировать его. Их публичные доклады и лекции перед большими аудиториями, их выступления в роли посланцев родных городов или провинций, давали им такую возможность. В моменты опасности риторы не упускали возможности напомнить императорам и подданным об их обязанностях. И устами риторов выражалась воля всего тогдашнего общества. Совершенно справедливым представляется мнение, что император вполне мог позволить себе, в семейном или дружеском кругу, потешаться над сочиненными в честь него панегириками, но, будучи «в силу занимаемой должности» обязан (или вынужден, что, впрочем, в сущности – одно и то же) три-четыре раза в год выслушивать из уст риторов эти гимны, представлявшие его в качестве идеального властелина, он не мог не испытывать на себе их влияния или не стыдиться своего несоответствия этом идеальном представлению о себе. Таким образом, риторика в определенной мере способствовала появлению и пребыванию на престоле Римской империи добродетельных монархов. А коль скоро это так, то, значит, влияние симпатизировавших идеям эллинизма интеллектуальных кругов античного общества не оставалось ограниченным четырьмя стенами лекционных залов, учебных аудиторий…

Философам описываемой эпохи досталась в удел роль скорее жрецов, иереев, священников, чем метафизиков. Они как бы фокусировали мистические аспирации в одном определенном направлении, и этот мистицизм, которому они придавали греческую форму, «облекая его в эллинские одежды», оживлял все старые религиозные силы, которые, уцелев от разгрома, все еще сохранялись в самых сокровенных тайниках святилищ. Влияние философов-эллинистов на умы и души было глубоким и значительным. Но, чтобы составить себе точное представление о том, как далеко зашел (или был заведен) Юлиан своим вкусом к светским наукам, необходимо провести четкое различие между эллинизмом неоплатоников и эллинизмом риторов. Первые были существенно радикальнее, последовательнее и серьезнее, чем вторые.

Следует помнить, что у тогдашних греков изреченное слово все меньше и реже обращалось к человеческому сознанию. Ораторы все больше и чаще воспринимали себя в качестве «мело дов» – подражателей лирических поэтов. Их доклады, или лекции, представляли собой по большей части чрезвычайно искусную, если не сказать – изощренную, ритмическую декламацию. С помощью ударения, не имевшего ничего общего с ударениями, делаемыми в живом разговорном языке, ораторы – подлинные виртуозы своего дела – выражали звучность и благозвучие своего искусства декламации – «художественного слова» – воздействуя на своих слушателей и впечатляя свою аудиторию не столько смыслом сказанного, сколько, в первую очередь, музыкальными эффектами, музыкой изреченного слова. В описываемую эпоху, когда в моде были концерты духовой и струнной музыки, декламатор чувствовал себя польщенным, если его плавное, благозвучное, ритмическое красноречие сравнивалась ценителями с чарующими звуками флейты. Он вдохновлялся, опьянялся звучанием собственного голоса и, казалось, был совершенно равнодушен тому, что произносимые им предложения или фразы были почти бессодержательным набором протяжно, нараспев скандируемых строф. Данный процесс приобрел особенно причудливые и даже гротескные формы в IV веке, но еще двумя столетиями раньше Авл Геллий[67]сравнивал искусного оратора с флейтистом-виртуозом.

Два маститых греческих историка периода римского владычества над Грецией – Флавий Филострат (годы жизни: 170–247 п. Р. X.) и Евнапий Сардский (годы жизни: 347–420 п. Р. X.) – вошли в историю как авторы биографических трудов, озаглавленных ими почти одинаково. Труд Филострата (известного, в первую очередь, своей написанной по заказу матери императора Каракаллы беллетризованной биографией неопифагорейца-чудотворца Аполлония Тианского) называется «Жизнеописания софистов», труд Евнапия – «Жизни философов и софистов». Однако при чтении этих почти одноименных сочинений нетрудно убедиться в том, что перемены, произошедшие во временном промежутке между эпохой Филострата и эпохой Евнапия, были весьма ощутимыми. Романизированный эллин Флавий Филострат[68], говоря о софистах своего времени, еще цитировал иногда кажущийся ему достойным внимания и упоминания ход мысли, умное высказывание, меткое замечание либо острое словцо того или иного учителя мудрости. В описаниях же Евнапия упоминается и отражается, в лучшем случае, театральная поза, высокопарная импровизация или манера выступления оратора-декламатора, уместная скорее в концертном, чем в лекционном зале. Энергичные, деятельные люди могли относиться этому чисто внешнему, выспреннему (а то и прямо-таки вымученному), с позволения сказать, эллинизму лишь с нескрываемым презрением.

А вот протагонисты великих аскетических и космополитических религий описываемой эпохи, чьим противником открыто объявил себя эллинизм, пытались перенять его средства влияния и воздействия на слушателей и использовать их в собственных целях. По выражению Юлиана, они беззастенчиво заимствовали у эллинистической литературы оружие, которое обратили против эллинизма. То есть, прошли полный курс обучения искусству и науке красноречия у эллинских риторов. Величайшие светочи христианства – Феодор Мопсуэстийский, Максим Селевкийский и Иоанн Златоуст – слушали лекции Ливания; Григорий Назианзин (введший, между прочим, в употребление термин «микрокосм», или «микрокосмос», для обозначения человека) и Василий Кесарийский посещали афинские высшие школы. Впоследствии они посылали уже своих собственных учеников в обучение к знаменитейшим софистам, так что во времена севаста Константина I Великого среди известнейших и популярнейших учителей красноречия было немало пламенных христиан. Ранний этап данного процесса воплощал в себе Павел Самосатский[69], занимавший как бы промежуточное положение между Оригеном[70]и великими христианскими златоустами IV века, и стремившийся добиться тех же успехов, что и софисты, но перед ограниченным кругом слушателей (если верить Евсевию). Сама церковь переманивала лучших преподавателей с кафедр эллинских высших школ, превращая их в священников, а со временем – даже в епископов. Ни кто иной, как святой Василий до своего обращения к Христу преподавал риторику в Кесарии Каппадокийской. В дни великих церковных праздников христианские дома молитвы напоминали лекционные залы. В самые драматические моменты истолкования текстов Священного писания верующие, приведенные в восторг красноречием проповедников, прерывали их топотом ног, бурными аплодисментами и размахиванием носовыми платками. Тот факт, что христиане и язычники сидели рядом на скамьях аудиторий языческих школ красноречия, придавал обучению у риторов характер нейтральности, если не сказать – религиозной индифферентности. Например, оратор-язычник по имени Бемархий, не вызывая ни у кого ни возмущения, ни возражений, сочинил речь на освящение христианской церкви, построенной при августе Константине I Великом. И потому, встречая у ритора (или, точнее – мелода) IV века утверждение о приобщении им своих учеников к культу муз (и памятуя о том, что главой и предводителем этих самых муз, или мус – Мусагетом – был не кто иной, как светозарный солнечный бог Аполлон, столь любезный главному герою нашего правдивого повествования), не всегда следует воспринимать данное утверждение буквально…

Совсем иначе обстояло дело с представителями философской школы неоплатоников! Сознательно поставив себя на службу эллинизму, они всецело посвятили себя выполнению ревностной, апологетической, религиозной миссии, вербуя все новых приверженцев и улавливая все новые души. Когда речь заходит о провозглашении, распространении или защите мировоззрения, задача философии всегда заключается в том, чтобы направлять умы, собирать и сплачивать вокруг себя интеллектуальные, а затем и социально-политические силы. Поэтому не представляется удивительным, что мистицизм неоплатонических кружков привлекал к себе все больше почитателей древнего греческого мира, ясных умов и убежденных филэллинов-греколюбцев. В то время как сохранившие верность культу древних богов риторы были крайне слабыми, «теплохладными» (выражаясь языком христианского Священного Писания) защитниками своего «родноверия», философы-неоплатоники бесстрашно, однозначно и решительно возвысили свой голос и подняли свое духовное оружие в защиту вновь пробудившегося в IV веке язычества. Их страстной приверженности как античной религии, так и античной литераторе следует приписать то примечательное обстоятельство, что движение, получившее в западных землях Римской «мировой» империи название «языческого» («паганистского»), было названо в ее восточных землях «эллинистическим» (или, выражаясь языком славянской вообще и нашей русской христианской литературы и культуры в частности— «еллинским»). Оба понятия – «паганизм» (или «язычество») и «эллинизм» («эллинство» или «еллинство») указывают на приверженность сторонников этого «встречного движения» прошлому, их прочная укорененность в прошлом и устремленность в прошлое. Различие между ними заключается лишь в том, что в латинской, западной части Римского мира выражение «языческий», по-латыни – «паганус» (от этого латинского слова происходит наше русское понятие «поганый», в значении – «язычник»), то есть буквально «сельский», «деревенский» («паг(ус)» по-латыни = «сельский округ»), указывает лишь на упорную приверженность сельского, деревенского населения древним религиозным верованиям и обычаям, в то время как в греческой, восточной части Римского мира это движение «против течения» исходило не от общественных низов, но от верхушки образованных общественных слоев, сознательно стремящихся защитить древний идеал Эллады, эллинской культуры и цивилизации. Поэтому оно и получило там название «еллинства» или «эллинизма».

Глава восьмая

В обучении у риторов

Из Макелла Юлиан направился прямым ходом в Новый Рим – град Константина. Ощущая всеми фибрами души, что именно там, на Босфоре – его подлинная родина. Бабка Юлиана успела умереть, но верный старик – гот Мардоний, наверняка с нетерпением ожидал возвращения, после долгой, шестилетней разлуки, своего любимого ученика, ставшего ему фактически сыном. Во всяком случае, учитель красноречия и мудрости Ливаний, тесно общавшийся с Юлианом в разные периоды жизни Отступника, утверждал, что Мардоний был с царевичем, когда тот отправился в Константинополь получать высшее образование (обычно юноши из состоятельных семей держали при себе своих воспитателей, по крайней мере, до шестнадцати— или семнадцатилетнего возраста, а то и дольше)[71]. Если верить Ливанию, у Юлиана, кроме старика Мардония, был в Новом Риме еще и второй воспитатель – «другой педагог не чуждый образования» (о чем еще будет сказано далее). Возможно, этим вторым педагогом Юлиана был Евферий (Эвтерий). Однако, если верить Филосторгию, Евферий в описываемое время пребывал при дворе императора Константа I, брата и соперника «опекавшего» Юлиана августа римского Востока Констанция II.

Тиха (Тюхе, Фортуна) Второго Рима – города Константинопол – венчает его основателя – августа Константина I Великого (слева – античная камея, справа – прорисовка)

Ни один из бесчисленных соблазнов шумного, полного всяческих зрелищ и утех стольного града – ни театр, ни ипподром – не мог помешать Юлиану немедленно возобновить учебу, для которой мегаполис предоставлял ему поистине неограниченные возможности… Столица благочестивых августов Константина I и Констанция II изобиловала всем необходимым для юношей, ищущих знаний.

В роскошных помещениях великолепной базилики (в которой первый христианский император Константин Великий распорядился «на всякий пожарный» установить статую Фортуны – римской языческой богини счастья и удачи – аналога греческой языческой богини счастья и удачи Тихи, или Тюхэ, под чьим небесным покровительством все еще считался находящимся Новый Рим, формально – уже давным-давно христианский!) размещались общедоступные учебные заведения и большая уже тогда библиотека (которой предстояло стать в скором времени одной из богатейших в мире). Став императором, Юлиан потратил много сил и средств на расширение и пополнение константинопольского книгохранилища, основательно изученного им в молодые годы, в котором он после окончания занятий в высшей школе ежедневно с пользой проводил немало часов. Там царевич мог подолгу наблюдать за кропотливой работой многочисленных копиистов, переписывавших на пергамен ценнейшие тексты: комментарии к поэмам Гомера и Гесиода, сочинения Зенона[72], Клеанфа[73], Хрисиппа[74] и целой долгой, почти бесконечной, плеяды вышедших из аристотелевского Ликея[75] и из платоновской Академии[76] писателей-философов, долгой, почти бесконечной череды представителей античной мудрости, уже не доступных пониманию широкой аудитории, знание которых, однако, представлялось тем более желанным, что они казались последними отблесками угасающего света…

Грамматике царевич Юлиан учился у славившегося своей ученостью лаконца[77] Никокла, чью коллегию посещали сыновья высшей новоримской знати. Никокл давал им уроки по все предметам, необходимым для того, чтобы уметь комментировать великих авторов: литературной критике, этимологии, собственно грамматике и лексикографии, метрике, просодии, истории, географии и мифологии. Очевидно, царевич Юлиан, вместе с молодыми константинопольскими аристократами, упражнялся, под руководством этого преподавателя также в стихотворном искусстве. Впрочем, от его опытов на ниве стихосложения мало что сохранилось. Никокл был язычником. Знаменитый Ливаний, его коллега, судя по всему, считал Никокла выдающимся специалистом своего дела, весьма одаренным в избранной им сфере «служения музам», но, наряду с чисто профессиональными, восхвалял и его высокие нравственные качества, называл его «жрецом справедливости» и утверждал, что никто глубже Никокла не смог проникнуть в мир тайных помыслов Гомера и иных поэтов древности. Впоследствии этот великий педагог прибыл ко двор своего прежнего питомца Юлиана в Антиохию, где не раз использовал свое сохранившееся на него влияние. И, хотя впоследствии память об этом долгом времени доверительных отношений с Отступником могла стать для Никокла источником немалых опасностей, он был одним из немногих, осмелившихся, после гибели Юлиана, отрыто продемонстрировать свою скорбь по нему и погребенным вместе с ним надеждам на возрождение древней эллинской славы…

Риторике Юлиан обучался у христианина по имени Екиволий (Гекеболий, Экеболий). Это был педагог, так сказать, второго сорта, обязанный своим авторитетом тому обстоятельств, что обучал царевича, ставшего впоследствии царем. Больше ничего достойного упоминания о Екиволии в анналах римской и мировой истории не сохранилось. За исключением, разве что, следующего сообщения. После смерти августа Констанция II, Екиволий, чтобы подольститься к сменившему севаста Констанция на престоле Юлиану, уже ставшему Отступником, сделался ревностным почитателем древних богов, а после гибели Юлиана (а не в период правления императора-апостаты, как во второй части «мировой драмы» Генрика Ибсена «Кесарь и Галилеянин») долго и истово каялся за свое отступничество, падая ниц в пыль у церковных дверей и слезно моля входящих и выходящих верующих ступать по его распростертому телу, чтобы подобным самоуничижением искупить свое окаянство. Заслужив, в конце концов, прощение. Некоторые люди обладают подлинным талантом применяться к обстоятельствам. В этом плане со времен Констанция и Юлиана ничего не изменилось…

Судя по всему, у молодого царевича сложилось не слишком благоприятное впечатление о современной ему риторике. Его серьезная натура не могла удовлетвориться «достижениями» так называемой «науки», за которой не стояло мало-мальски искренних убеждений, чьи адепты изощрялись в бессодержательном многословии, тщательно избегая простых и естественных форм выражения четких и ясных мыслей, искренних и подлинных чувств. И потом Юлиан неоднократно крайне нелицеприятно отзывался об этой «науке» (или этом «искусстве»), явно пребывавшей в состоянии все большего упадка. Он откровенно насмехался и даже издевался над невежественными риторами и убожеством употребляемого ими языка, не имеющего никакого отношения к действительности и потому пытающегося укрыться от этой действительности на Делосе, у Латоны и ее детей от Зевса – Аполлона и Артемиды, в сладостном пении лебедей, чье эхо звучит в священных рощах, на порытых росою лугах, поросших нежной зеленью, в благоухании цветов, бога весны и в тысячах образов и сравнениях подобного рода… В язвительно бичуемых Юлианам риторах нетрудно опознать «мелодов», вроде упоминаемых Гимерием. Порой Юлиан даже пытался пародировать в своих письмах поэтический маньеризм (или манерность, как кому больше нравится!) этих «словесных эквилибристов» или сознательную речевую ритмику их лирических излияний, о нелепых эксцессах которых уже шла речь выше. Впрочем, он всегда неизменно добавлял, что делает это не по злобе, а лишь шутки ради. Став впоследствии верховным императором, Юлиан выразил риторам свое недвусмысленное мнение по данному вопросу в принятом при нем законе о преподавании, с явным неодобрением упомянув в этом законе учителей, считающих тяжеловесное благозвучие слова и речи признаком хорошего воспитания и выдающих себя за почитателей классики, не будучи, однако же, готовыми мыслить в духе классики.

Тем не менее, Юлиан, несмотря на все свое презрение к бессодержательному, несмотря на внешнюю «красивость» и витиеватость, пустословию риторов, щадил их как личности. Если применить к отношению Юлиана к риторам слова отечественного педагога, публициста и историка Владимира Яковлевича Стоюнина об отношении нашего русского пуриста[78] и консерватора адмирала Александра Семеновича Шишкова к своим противникам, можно сказать, что «он был <…> врагом того, что он считал злом, но против самих личностей у него не было злобы; его сердце скорее говорило за них»[79]. Склонность и приязнь Юлиана ко всему греческому была столь велика, что он не желал отталкивать и отчуждать от себя людей, выдававших себя за глашатаев этого «всего греческого». В Галлии он окружил себя риторами и призвал их к своему двору в стольный град Константина, имел среди них немало личных друзей и назначал их на высшие административные должности. Однако здесь еще не время говорить о политике, проводимой Юлианом. Ограничимся лишь указанием на влияние, оказанное на Юлиана его учителями в молодые годы.

Август Констанций II на склоне лет

В планы человеколюбивейшего августа Констанция II совершенно не входило получение его двоюродным братом Юлианом воспитания, подобающего будущему главе государства и вообще государственному деятелю. Напротив, благоверный император желал придать обучению царевича направление, которое способствовало бы изгнанию из его помыслов даже малейшего намека на политическое честолюбие. Поэтому не следует думать, что Юлиан занимался в Новом Риме постижением какой-либо иной премудрости, кроме изучения риторики и грамматики. От телесных упражнений, входивших в обязательную программу обучения членов императорского рода, предназначенных к военной службе, Юлиана старались держать подальше. Как, впрочем (по тем же причинам), и от изучения латыни, все еще остававшейся официальным языком юриспруденции, администрации и – самое главное – армии, «всегда победоносного» (во всяком случае – в теории) exercitus romanus, римского войска. В результате Юлиан даже в зрелом возрасте владел латинским языком, если верить современникам – Аммиану Марцеллину, Ливанию (превращающему Юлиана в своих речах прямо-таки в «образцово-показательного», «хрестоматийного» эллина – при том, что сам Юлиан скромно признавал себя, в «Мисопогоне», или «Брадоненавистнике», эллином лишь по своим обычаям: «сам я, хотя мой род и происходит из Фракии, по своим обычаям эллин»), Евтропию – всего лишь удовлетворительно («на троечку»). Возможно, Юлиан сумел быстро изучить латынь (или, точнее, усвоить ее азы) пройдя «ускоренный курс языка Цицерона» перед своим переходом через Альпы (о котором пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования), но скорее всего он постиг и освоил язык «потомков Ромула» в ходе своего ежедневного практического общения с подчиненными ему римскими оффициалами-офицерами и чиновниками в начале своего пребывания по делам службы в Галлии. В общем, превращение Юлиана в эллина, начатое в ходе его «начального обучения» под руководством, с одной стороны – гота Мардония, а с другой – Георгия Каппадокийского, завершилось его превращением не просто в эллина, но в пламенного, убежденного эллиниста в описанном нами выше смысле в годы получения царевичем-сиротой «высшего образования». Причем усвоенный им в ходе обучения эллинизм всегда служил для Юлиана предметом особой гордости. Не будучи греком по крови, он, даже став римским цезарем, а затем – и римским августом, подобно большинству своих современников-греков (исключения, вроде Аммиана Марцеллина – не в счет), откровенно презирал все римское, все латинское, как «варварское». Подобный радикальный «антилатинизм» в корне отличал «филэллина» Юлиана от всех прочих представителей династии Вторых Флавиев (не говоря уже о Флавиях Первых). Август Константин I Великий (не знавший, как уже говорилось выше, греческого языка, что не утаивалось от потомства и автором его «Жития»[80], написанного по-гречески упоминавшимся выше Евсевием Памфилом, арианским епископом Кесарии Палестинской), как и его сыновья – августы Константин II, Констант и Констанций II, да и прочие родственники равноапостольного царя (кроме Юлиана) свободно говорили, читали и писали по-латыни. При этом все они (в отличие от первого императора-христианина), знали, наряду с латынью, греческий.

Одновременно с изучением классической литературы, царевич по-прежнему продолжал свои религиозные упражнения. Как в свое время – в Макелле, он и в Константинополе регулярно посещал христианскую (естественно – арианскую) церковь. В одном из дошедших до нас первых стихотворных опытов Юлиана сохранились следы влияния, оказанного на его чувства чарами культового церемониала. Принимая однажды участие в крестном ходе, вышедшем из большой базилики Святых Апостолов – той церкви, в которой вторые Флавии окружили свои надгробные памятники поистине расточительной скульптурной и архитектурной пышностью – Юлиан в восторге внимал торжественным звукам органа, сопровождавшим процессию музыкой, исполняемой в тогдашних театрах (да и в цирках).

Похоже, благонравие, благочестие, послушание и усердие в учебе царевича нисколько не притупляли бдительность не спускавших с него глаз, по воле императора Констанция, подобно стоглазому Аргусу, соглядатаев – «агентес ин ребус» —, ни на мгновения не ослаблявших свой неусыпный надзор (о них еще пойдет речь далее). И Юлиан при всем желании не смог бы напастись кольев, чтобы выколоть все эти следящие за ним денно и нощно глаза (в отличие от Одиссея «со товарищи», сумевших выколоть, если верить Гомеру, имевшимся у них единственным колом единственный глаз угрожавшего их жизни циклопа Полифема). Поводов к столь неусыпному, бдительному и строгому надзору у соглядатаев было немало. Ибо жители столицы римского Востока явно любили царевича, часто бывавшего на людях и вовсе не стремившегося скрыться от народа. Так что за этим Юлианом был нужен глаз да глаз! Или, точнее – «око государево»…

Жители Второго Рима ежедневно лицезрели Юлиана, идущего в точно установленное время сквозь городскую сутолоку на занятия, в самой простой, неприметной одежде и в сопровождении всегда лишь серьезных воспитателей (а не развеселых друзей и подруг). Внук Констанция I Хлора, племянник Константина I Великого, двоюродный брат правящего императора Констанция II не претендовал ни на какие почести, и ни на какое особое к себе отношение. Он охотно принимал приглашения, нисколько не чинясь и совершенно не кичась своим высоким от рождения положением. В школе он проявлял то же самое ревностное послушание учителям, что и другие ученики, не требуя для себя никаких преимуществ и привилегий. Войдя, к примеру, неожиданно в лекционный зал, невозможно было бы отличить Юлиана от прочих учеников, поскольку он не носил никаких знаков отличия, выделявших других представителей августейшей фамилии из массы жителей Нового Рима. Как подчеркивал впоследствии Ливаний в своей надгробной речи Юлиану: «Тот (Галл, сводный брат Юлиана – В. А.) больше прилежал к другим занятиям, а не красноречию, полагая, что так менее испытает зависти, а этого (Юлиана – В. А.) божество, коему в удел он достался, подвигнуло к любви к речам и он занимался ими в городе величайшем после Рима (Константинополе – В. А.), внук императора (Констанция I Хлора – В. А.), племянник императора (Константина I – В. А.), двоюродный брат императора (Констанция II – В. А.), посещая школу, при чем он вел себя без гордости, без обиды, не желал обращать на себя внимания толпою прислужников и шумом такой свиты. Но был у него евнух, наилучший страж целомудрия (гот Мардоний – В. А.), и другой педагог не чуждый образования (возможно, упомянутый выше Евферий-Эвтерий – В. А.), одежда его была скромна, не было надменности в обращении с другими, но он первый вступал в беседу, не отталкивал бедняка, приходил на приглашение, а до зова ждал, стоял там, где прочим полагалось стоять, слушал то же, что и прочие, уходил вместе с остальными, и ни в чем не искал особливого положения, так что посторонней посетитель, оглядев толпу учеников, не зная, кто они и чьи дети, ни по каким признакам не догадался бы о его высоком звании».

Тем не менее, невзирая на явное нежелание царевича выделяться из пестрой константинопольской толпы, Юлиан не мог скрыть признаков своей царственной природы.

В описываемое время сыну невинно убиенного Юлия Констанция было около двадцати лет от роду. Следовательно, он был в полном расцвете юности. Внешность его была (если верить Аммиану Марцеллину) достаточно привлекательной (хотя сам Юлиан ее таковой не считал): «среднего роста, волосы на голове очень гладкие, тонкие и мягкие, <…> глаза очень приятные, полные огня и выдававшие тонкий ум, красиво искривленные брови, прямой нос, рот несколько крупноватый, с отвисшей нижней губой, толстый и крутой затылок, сильные и широкие плечи, от головы до пяток сложение вполне пропорциональное, почему был он и силен и быстр в беге». Только вот упоминаемая Аммианом при описании внешности главного героя нашего правдивого повествования «густая, подстриженная клином борода», судя по монетам с его изображением, была отпущена Юлианом позднее (уже после его провозглашения августом Римской державы). Царевич был отзывчивым ко всему благородному и справедливому, чистосердечным, жизнерадостным, приветливым, веселым, скромным, дружелюбным по натуре юношей. На улице он охотно вступал в разговор и поддерживал беседу с самыми простыми людьми. В нем не было ничего от высокомерного чванства и торжественной строгости, постоянно и неизменно характерной для августа Констанция II при всяком его появлении на людях. Поэтому представляется вполне понятным и оправданным все возраставшее беспокойство и недовольство правящего императора, выслушивавшего ежедневно сообщения доносчиков о всевозрастающей популярности его двоюродного брата. Подозрительный и недоверчивый, севаст Констанций II наверняка считал, что за привлекательной манерой поведения Юлиана на людях и с людьми непременно кроются недобрые намерения и хитрые, коварные расчеты. Наконец, нервы благочестивого августа не выдержали и, если верить ритору Ливанию, «убоявшись, как бы город значительный, с веским голосом, равняемый с Римом во всем, не был привлечен достоинствами юноши и чтобы не получился результат для него (Констанция II – В. А.) неприятный», он повелел своему «возлюбленному» сородичу Юлиану покинуть столицу римского Востока и отправиться в город Никомидию, «как такой, который не будет внушать тех же опасений, но дает те же средства образования» (Ливаний).

Платон

Так нашему гонимому судьбой царевичу пришлось во второй раз за свои двадцать лет переправиться через Босфор и возвратиться из оживленного Царьграда в царство одиночества. Отдалившись в очередной раз от мирского шума и столичной суеты, он предался в прежней императорской резиденции делам благочестия, к которым был предназначен своими первыми воспитателями. Сохранились даже сведения (в частности – у Сократа Схоластика, Григория Назианзина, Созомена и Феодорита), что Юлиан служил чтецом и псаломщиком в церквях Никомидии.

Вряд ли следует думать, что Юлиан «не за страх, а за совесть», с истинно христианскими смирением и преданностью подчинялся прихотям и капризам императора, постоянно подозревавшего его в дурных помыслах и замыслах, ревновавшего его к своим подданным и потому постоянно изгонявшего двоюродного брата из мест, бывших ему по сердцу, и лишавшего его всего, что ему было дорого. Обязанный читать перед собравшейся церковной паствой перед амвоном отрывки из Священного Писания, он наверняка не раз переживал мгновения рассеянности или даже внутреннего протеста и возмущения. Вероятно, порой из его уст звучали слова Христа, в глубине же его сердца – слова Гомера или Платона…

Однако в этой новой ссылке утешением ему стала одна из самых счастливых в его недолгой жизни встреч. В то время в Никомидии преподавал риторику упоминавшийся неоднократно выше антиохийский сириец и «идейный эллинист» Ливаний, подвизавшийся, кстати говоря, и в качестве софиста – учителя мудрости (то есть философии). Его уникальные дарования были как раз в самом расцвете. Он был окружен восторженной и восхищенной его красноречием аудиторией. Самой его личности оказалось достаточно для того, чтобы Юлиан позабыл всех риторов Нового Рима. Правда, осторожный Екиволий, так сказать, «на всякий случай», в целях «самоподстраховки», заручился обещанием Юлиана держаться подальше от языческих риторов, но царевич обошел этот запрет. За небольшие, скромные подарки другой искатель знаний, действительно слушатель лекций-докладов Ливания, ежедневно переписывал для него содержание лекций ритора-«нехристя». Как подчеркивал впоследствии сам Ливаний: «<…> он (Юлиан – В. А.) в школу ко мне, уже ведшему там курсы и избравшему этот город взамен другого (Константинополя, откуда Ливаний был изгнан августом Констанцием за «нечестие» – В. А.), город, суливший затишье, взамен того, что изобиловал опасностями, не ходил, но не переставал знакомиться со мною, покупая мои речи».

Ливания принято считать типичным представителем школы софистов IV века. Однако, при сравнении красноречивого и сладкогласного антиохийца с самыми знаменитыми из современников сразу становиться ясно, что он нисколько не походил ни на кого из тогдашних корифеев красноречия – ни на Гимерия, или Имерия, сочинителя прозаических дифирамбов, доводившего себя, в неуемном стремлении достичь лирических высот Симонида или Пиндара, до перенапряжения, заканчивавшегося эпилептическими припадками и конвульсивными судорогами; ни на Проэресия, высокорослого армянина, ведшего, поначалу, в свою бытность искателем мудрости, «в чину учимых» (по выражению нашего, «третьеримского», императора Петра I Великого) жизнь, полную лишений, но впоследствии, добившегося поистине невероятных успехов декламацией тяжеловесных и бессодержательных метрических импровизаций.

Ливаний был из числа тех людей, о которых говорят «он сделал себя сам». Честолюбивый эллинизированный сириец начал свою головокружительную карьеру самоучкой. Сначала – в своем родном городе – Антиохии, затем – в Афинах, он с головой ушел в изучение классиков, испытывая неприязнь и отвращение к традиционной системе школьного преподавания. Ливаний старался всячески избегать преувеличений в докладах, новых словообразований, языковых нововведений, злоупотребления поэтическими общими местами, был человеком большого вкуса и, придерживаясь эллинкой максимы «пан метрон аристон» – «все умеренное – благородно», то есть «все хорошо в меру», «соблюдай меру во всем»; просвещенные римляне выражали ту же мысль на своем, латинском, языке, не менее ёмкой и звучной формулой «эст модус ин ребус», что в переводе на русский язык означает: «во всем есть <в смысле: должна быть> – мера»), терпеть не мог все чрезмерное, раздутое, излишнее, преувеличенное, гипертрофированное. Он безошибочно улавливал, распознавал фальшивые тона в так называемых «мелодиях» Гимерия, а из знаменитых представителей второй софистической школы ценил лишь одного единственного писателя – упомянутого выше пуриста – борца за чистоту языка – Элия Аристида, чей бюст всегда держал в своем рабочем кабинете.

В своих речах, обращенных к римским императорам, магистратам-чиновникам и дуксам-полководцам, Ливаний, будучи одним из главных идеологов античной религии и развернутой эллинистами борьбы против все шире распространявшегося христианства, не боялся затрагивать самые животрепещущие вопросы современности.

Его сочинения свидетельствовали о поразительной широте и глубине знаний и об огромной начитанности Ливания. Если ему при разборе древних рукописей попадалось редкое и изысканное выражение, преданное забвению с течением времени, он любовно отбирал его в свою словесную «копилку», подобно собирателю древностей, снимающему обнаруженную им случайно старинную посвятительную табличку с храмовой стены; он выносил свою находку из мрака на свет, тщательно очищал ее от покрывших ее многолетних или даже многовековых наслоений, брал ее, очищенную, за основу целого сочинения и украшал ее великим изобилием своих собственных мыслей, так сказать, холил и лелеял, наподобие того, как усердные служанки ухаживают за своей выходящей омоложенной из ванны госпожой, холят ее и лелеют. По всем этим причинам божественный Юлиан, если верить Евнапию, прямо-таки преклонялся перед Ливанием.

Царевич стал одним из первых и самых преданных учеников грекосирийского златоуста из Антиохии. Предметом его восхищения были в первую очередь письма его учителя (что можно расценивать как похвалу вкусу Юлиана, ибо эти письма – образцы эпистолярного жанра, благодаря своей краткости, изяществу и непревзойденной учтивости, ну, в общем – упомянутому нами выше «вежеству». Ливаний (уважительно именуемый Юлианом «друг мне и Гермесу[81], благой творец речей»), в свою очередь, также неоднократно подтверждал и свидетельствовал свое нескрываемое восхищение силой и ясностью, свойственной манере выражаться его молодого друга и ученика. «Благой творец речей» как бы узнавал в Юлиане самого себя и таким образом объяснял себе то обстоятельство, что Юлиан, ни разу не присутствовавший на его лекциях, все-таки мог с полным на то основанием и правом считаться его «слушателем» и учеником.

Юлиан сравнивал известных риторов, которых он называл своими «товарищами» и «соратниками», с их менее одаренными коллегами, и противопоставлял первых вторым. Соперники-соревнователи Лиаания наверняка чувствовали себя уязвленными этим казавшимся им односторонним и гипертрофированным пристрастием царевича, и, несмотря на взаимные попытки примирения, у Юлиана, в конце концов, сложились весьма напряженные отношения с ними. Не только христианин Проэресий, но и язычники-эллинисты Акакий Кесарийский и Тусканий Фригийский упрекали царевича в неоправданном и чрезмерном пристрастии к Ливанию – безнадежному, по их мнению, ретрограду и не более чем подражателю-эпигону аттической школе красноречия, чьи любовно извлекаемые из забытья архаизмы, покрытые пылью веков, полностью противоречили их стремлению к обновлению словарного состава литературного греческого языка путем образования все новых и новых слов и словосочетаний.

Глава девятая

Первый зов «отеческих» богов

Тайные отношения, сложившиеся между Юлианом и дружеским кругом единомышленников Ливания, не ограничивались одной только литературной сферой. В окружении знаменитого ритора в Никомидии любознательный царевич впервые непосредственно соприкоснулся с миром древних богов. Снедаемый жаждой познания, он позаботился о том, чтобы тайно получать через верных людей как можно больше конспектов лекций, посещение которых было ему строжайше запрещено – ведь запретный плод, как всем известно, сладок! Данное обстоятельство никак не могло укрыться от внимания тех, кто был осведомлен о его хитростях. Несмотря на связанную с этим смертельную опасность, тайного почитателя ритора-язычника ввели в тайное общество (или в тайные общества), продолжавшее (или продолжавшие) свою запрещенную императорской властью деятельность, назло и вопреки всевидящим, всепроникающим (по идее) агентам тайной службы августа Констанция II. В действительности римское имперское правительство не имело технической возможности установить за всеми подданными непрерывную слежку и круглые сутки наблюдать за каждым «свободным римским гражданином» (хотя и стремилось к этому – по крайней мере, при Констанции). Как бы то ни было, Ливаний вспоминал впоследствии, что прибытие царевича Юлиана в Никомидию стало «началом величайшего благословения как для него самого, так и для всего мира». Ибо там, в этом городе, еще теплилась искра древнего божественного духа, с превеликим тщанием и трудом оберегаемого своими хранителями, от рук нечестивцев. Этот слабый отблеск древнего света позволил мимолетно узревшему его Юлиану обрести ключ и путь к тайнам, остававшимся до сих пор скрытыми от него, умиротворенный прорицаниями оракулов, он подавил в себе прежнюю дикую ненависть к родным богам.

Впрочем, совращением пытливого царевича активно занимались и иные, еще более тайные, действующие не столь непосредственно, «агенты влияния», которых страх репрессий не принудил к интеллектуальной капитуляции.

Юлиан был типичным энтузиастом по натуре. Внушив ему, внедрив в его сознание страстное восхищение античной литературой, его первые воспитатели внесли в душу царевича опасные для его христианского правоверия ферменты, приведшие натуру Юлиана в состояние постоянного брожения. С течением времени его любовь ко всему греческому, эллинскому становилась все более и более фанатичной, безоговорочной, безусловной, приведя его, в конце концов, в состояние форменного «опьянения эллинским духом». Он был настолько всеобъемлюще одержим идеей «неоэллинизма», феномен возрождения которого был кратко обрисован на предыдущих страницах нашего правдивого повествования, что стал рассматривать творцов античной культуры как «богоизбранный народ». И, обращаясь впоследствии к нему с торжественной хвалебной речью, Ливаний совершенно обдуманно и сознательно, стремясь воздать Юлиану и его подданным честь, именовал их греками, чтобы возвысить императора-эллинолюбца в его собственных глазах. До времен, в которые подданные (восточно)римских императоров, окончательно перейдя с латинского языка на греческий[82], продолжали называть себя на этом греческом языке «ромеями», то есть – «римлянами» (а отнюдь не «эллинами» и не «греками»), было еще далеко…

Вновь пробуждающийся эллинизм, которому Юлиан был обязан своим первым духовным пробуждением, вызывал у христиан обеспокоенность и озабоченность во многих отношениях. Греки-эллины, гордые своим великим культурным прошлым, отнюдь не были склонны к безропотному, охотному, послушному отказу от своих религиозных традиций.

Опасность для новой религии почитателей Христа была тем больше, что языческий консерватизм подкреплялся действием еще одного, весьма привлекательного, комплекса верований. Люди IV века еще не освободились от давней, глубоко укоренившейся в человеческих сердцах, умах и душах привычки, особенно характерной для исповедников древнего «родноверческого» политеизма. Его адепты постоянно, неизменно проявляли склонность к поэтическом преображению и даже обожествлению всего земного, по меньшей мере, в форме склонности усматривать во всем и в каждом некий отблеск, отсвет, отражение Верховного Существа, мыслимого как потусторонний, трансцендентный источник Света. Люди эпохи Юлиана, в большинстве своем, не относились к персонификациям, населявшим поэмы Гомера-Омира, Гесиода-Исиода «и иже с ними», с тем же, в лучшем случае, недоверием, а чаще – неверием и скепсисом, что и мы, люди просвещенного XXI века. Божественная гармония небесных сфер, вся прелесть описаний природы, привлекающих и радующих по сей день и нас, так что современные неоязычники-«родноверы» черпают в ней свое вдохновение, в эпоху Юлиана все еще оказывала соблазнительное влияние и производила на людей впечатление разыгрываемого ради них Высшими Силами величественного и великолепного спектакля, долгое время переполнявшее души всех чад земных. Не изгоняя из себя, после очередного духовного соприкосновения с «миром сим», демонов (или по-нашему, по-русски – бесов), не принуждая свое сердце к отстранению, или, вернее – отвращению от матери-природы с ее неисчислимыми красотами, не сотворив торопливо крестного знамения, чтобы устремиться всеми своими помыслами и чувствами к Богу новой, христианской, веры, было очень трудно снова не поддаться древним чарам, не впасть опять в языческую прелесть («возвратиться, подобно псу, на свою блевотину», как выражались христиане)…

В любом случае, соприкасаясь с «древней мудростью», христианину требовалось быть предельно осторожным. Однако не похоже, чтобы Юлиан в пору своего ревностного исповедания христианства подобную осторожность проявлял. Случалось, Юлиан слишком часто и слишком долго позволял искушать себя коварным бесовским силам, живущим и плетущим свои сети для уловления душ человеческих, в солнечных лучах. Так что, вероятно, его мистическое поклонения Солнцу, потрясшее и подорвавшего со временем основы христианской веры Юлиана, началось – пусть неосознанно, или, выражаясь современным языком, подсознательно! – на очень раннем этапе жизни царственного сироты.

Во всяком случае, в своей речи о царе Гелиосе-Илиосе царевич утверждал, что ослепительный луч первого просветления или озарения, очень рано, подобно молнии, поразил его, пройдя сквозь облака тумана, долго скрывавшие от него стезю спасения. Когда царевич Юлиан, растущий в одиночестве ребенок, прогуливался, – может быть, в Макелле – находясь под впечатлением своих глубоко эмоциональных переживаний и мечтаний, он уже ощущал в себе и на себе магическое действие великой Мировой Души. Порой, при свете дня, он чувствовал, как Солнце облекало его своими лучами, привлекало, притягивало его к себе, до полного слияния с собой, и учило его в мистическом озарении познавать, любить и почитать свое, Солнца, всемогущество. А бывало и так, что Юлиан в тишине ночи, когда умолкал шум и гомон людских дел и снова становились слышны голоса вещей, подолгу оставался погруженным в благоговейное созерцание небес и созвездий.

Все прекрасные звезды, какими венчается небо:

Видны в их сонме Плеяды, Гиады и мощь Ориона,

Арктос, сынами земными еще Колесницей зовомый;

Там он всегда обращается, вечно блюдет Ориона

И единый чуждается мыться в волнах Океана.

(«Илиада». Песнь восемнадцатая)

Их созерцание неизменно приводило Юлиана в состояние поистине экстатического восхищения. Царевич не раз пытался повторить этот душевный процесс, привести себя в это состояние души. Если верить Юлиану, он был так хорошо знаком с расположением светил – как звезд, так и планет – что, например, день за днем записывал изменения их положения на небосводе. От его внимания не укрылось, что движение Луны совершается в направлении, противоположном движению всего небосвода и как бы обратно движению светил, среди которых она, Луна, этот «полный серебряный месяц» (согласно Гомеру), вращается. Хотя, как подчеркивал Юлиан, в ту пору он еще и в руках не держал трудов сочинителей, философствовавших на эту тему, ибо не имел еще понятия об астрономии.

Эти наблюдения за «звёзд ночным полетом» на всю жизнь запечатлелись в его памяти. Впоследствии сам Юлиан считал, что именно они стали первым толчком, приведшим его к поклонению Солнцу, как богу. Призывы, столь сильно взволновавшие его душу, были, вероятно, голосами свыше, но звучали они иначе, чем поучения Иисуса, или же евангельские притчи. В мгновения восприятия этих голосов свыше Юлиан, как он стремился уверить сам себя впоследствии, бог посылал ему небесный свет, дабы пробудить его от спячки, вывести его из оцепенения и даровать ему первое озарение. Разве не был мир, согласно сочинениям его любимых авторов, святилищем, полным голосов и явлений, призрачной игрой света и теней, исполненным мириадами[83] чудес, созданным, чтобы приводить смертных в изумление перед лицом великой мистерии, в которой хор богов день и ночь окружает и кружит людей, подобно тому, как мистагоги водят посвященных по кругу, в важнейшие мгновения Элевсинских мистерий[84]? И тем не менее, эти признания Юлиана представляются, по характеру переполнявших его ощущений и наблюдений царевича-энтузиаста над собой, удивительно христианскими, и, мало того, в определенной степени современными – по духу и по содержанию. В них явно ощущается влияние на новозаветного повествования о знаменитом видении, посетившем на пути в Дамаск иудея Савла, превратившемся в итоге в христианского апостола Павла – только «с противоположным знаком», «с точностью до наоборот»!

«Ибо я – спутник Царя Солнца. Я сам по себе следую Гелиосу, чему имею точнейшие доказательства; во всяком случае, мне позволено сказать, не подвергая себя порицанию, что сызмальства влечение к сиянию этого бога глубоко проникло в меня, и с самых малых лет мой рассудок совершенно изменялся благодаря свету, просвещающему эфир, так что я не только желал непрестанно смотреть на Солнце, но и когда я выходил [из дома] ночью и небесный свод был чист и безоблачен, я отбросив всё [земное], направляя себя к красоте небес, и не обращал внимания ни на то, что кто-нибудь мог сказать мне, ни на то, что мне говорили, ни на то, что сам делал. [Отдаваясь созерцанию неба,] я находил излишним заниматься этими обыденными вещами, быть человеком многодеятельным: когда у меня еще только начинала расти борода, кое-кто предполагал во мне астроманта (астролога – В. А.). Клянусь богами, никогда книга об этом не попадала мне в руки, я даже не знал, что есть такая наука. Но зачем я говорю об этом, имея сказать большее? Стоит ли мне рассказывать, как в те дни я думал о богах? Пусть мрак (то есть христианский период жизни царственного юноши – В. А.) погрузится в забвение! Пусть сказанное мной засвидетельствует, что небесный свет освещал все вокруг меня, что он пробудил и побудил меня к его созерцанию, и уже тогда я знал, что Луна движется в сторону, противоположную движению Вселенной, хотя еще и не встречал ни одного из философствующих об этом. Я же завидовал [благому] жребию того, кому бог дал унаследовать тело, сплоченное из семени священника и пророка, так что он мог открывать сокровищницу мудрости; я не презирал жребия, которым меня наградил бог [Солнце] – того, что я родился в роду царствующем и повелевающем Землей в мое время; ибо я был ведом этим богом [к царству], если нам и в самом деле следует верить мудрецам, что он – отец всех людей. Ибо истинно сказано, что человек и Солнце вместе порождают человека, и что бог засеял эту Землю душами, происшедшими не от него только, но и от других богов, а потому души образом своих жизней являют то, что они выбрали. Прекраснейше же – унаследовать участь раба бога в третьем колене, от длинной и непрерывной чреды предков; и отнюдь не может быть унизительным знание того, что кто-то по природе стремится быть слугой бога, и что он один из всех, или вместе с немногими посвящает себя служению этому господу».

Необходимо заметить, что Юлиан, сообщая о своих одиноких медитациях перед лицом как ночного, так и, прежде всего – дневного – небосвода, и утверждая, что он, благодаря религиозному озарению, пришел к познанию сил, присущих спасительным и целебным лучам царственного светила, все еще целиком и полностью пребывал под влиянием чар эллинистических религиозных представлений. Ему совершенно не было присуще ощущение и осознание всей головокружительной безмерности Мирового пространства – в отличие от нас, людей XXI столетия, века радиотелескопов, межпланетных полетов, международных космических станций и прочих атрибутов научно-технического прогресса. Царевич не видел в созвездиях дождя искр, рассыпанных по зияющим безднам, и не испытывал (в отличие от Блеза Паскаля и нас многогрешных) священного трепета перед вечным молчанием Бесконечности[85]. Его нисколько не страшил вид звездного неба – этого, по выражению Гилберта Кита Честертона, «чудовища, исполненного глаз». Юлиан все еще полностью пребывал в мире представлений, характерных для периода Античности.

Птолемей

Разработанная жившим во II веке александрийским географом, астрологом и астрономом Клавдием Птолемеем (потомком царей эллинистического Египта из македонской по происхождению династии Птолемеев, основанной Птолемеем I Лагом, или «Сотером», то есть «Спасителем» – вероятным сводным братом Александра Македонского, кумира Юлиана) геоцентрическая картина мироздания господствовала в воображении просвещенных, образованных людей на протяжении тысячи четырехсот лет, пока не была поколеблена Николаем Коперником, выдвинувшим в ее опровержение свою, гелиоцентрическую, систему. В соответствии с системой Птолемея наша планета Земля располагалась в центре Вселенной (или, по-гречески – Космоса), представляя собой неподвижную сферу (то есть шар), вокруг которой вращались девять концентрических сфер. Первые семь сфер – небеса известных людям в эпоху Античности планет (небеса Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна); восьмая сфера – небо неподвижных светил (звезд), девятая сфера – хрустальное небо, именуемое также Перводвигателем, или, по-латыни, primum movens. Это девятое небо было, по учению александрийского географа и астронома, окружено Эмпиреем, состоящим из чистого света. Вся описанная выше сложная махина полых, прозрачных и вращающихся сфер стала, со времен Птолемея, необходимым и неотъемлемым элементом мышления всех образованных людей, носителей эллинской культуры [86].

Геоцентрическая система Птолемея

Поэтому и молодому Юлиану созерцаемый им небосвод представлялся строго ограниченной сферой, вращающейся в эфире под чарующие звуки небесной музыки, украшенной цветами, венками и лентами из звезд, божественной, прекрасной в своем вечном покое и совершенной гармонии неизмеримого пространства. Звездные хоры, на которые он взирал с грешной земли, были теми же самыми, созерцание которых, согласно представлениям учеников и последователей Посейдония, или Посидония, составляло неотъемлемую часть блаженства, уготованного душам избранных в грядущей жизни, и экзальтированный восторг Юлиана при виде сияния ночного звездного неба представляется нам, людям XXI столетия, красивой поэтической фантазией, возвышенной религиозным чувством греков до уровня божественного.

«Можно ли сомневаться, что круговращение солнца и луны своими сменами дает благоустройство этому жилищу человеческого рода? что теплотой первого (светила) питаются тела, размягчается почва, сдерживается чрезмерная влажность, сокрушается суровость все связующей зимы, а действенной и всепроникающей теплотой другого регулируется созревание плодов, что его течению соответствует плодоношение людей? что круговым движением своим первое (то есть солнце) (определяет) год, а второе (то есть луна), вращаясь в сравнительно меньшем пространстве, – месяц? Тем не менее и по устранении (всех) этих (благ) – разве солнце само по себе не представляло бы зрелища, пригодного для взоров и достойного благоговения, если бы мимо нас совершало свой путь? Разве луна не была бы достойна созерцания даже и в том случае, если бы совершала свой путь лишь как праздное светило? А чьего внимания не привлекает к себе сам мир, разливший по ночному небу такое множество огней, возжегший такое бесчисленное количество звезд? Но кто же помышляет о пользе для себя от этих светил в тот момент, когда им удивляется? Посмотри на эти звезды, катящиеся безмолвным сонмом: каким образом они скрывают свою быстроту под видом стоящих и неподвижных тел?

Сколько движения совершается в ту ночь, которую ты наблюдаешь только для определения числа и различия дней? какое множество предметов развертывается под (покровом) этого молчания, какой ряд судеб производит известный путь (зодиака)? Те светила, на которые ты смотришь не иначе как на рассеянные для красы, каждое в отдельности делают свое дело. Нельзя ведь представлять (себе), что только семь светил совершают свое течение, а прочие стоят неподвижно: для нас заметно движение немногих, бесчисленное же множество этих божеств идут своим путем и снова возвращаются, будучи более удалены от нашего зрения. Да и из числа тех светил, которые доступны нашим взорам, многие идут непостижимым для нас ходом и втайне совершают свое движение. Что же? Разве ты не станешь восхищаться созерцанием их величия, хотя бы даже они и не управляли тобой, не охраняли, не согревали, не порождали жизни и не орошали своим дыханием? Как эти светила хотя прежде всего и заключают в себе пользу, составляют предмет необходимости и дают жизнь, но тем не менее всецело умом нашим овладевает их величие, так и всякая добродетель, и преимущественно добродетель благодарности, хотя и много доставляет пользы, тем не менее не желает быть предметом любви только ради этого.» – писал еще блаженной памяти римский философ-стоик I века Луций Анней Сенека («дядя христианства», по утверждению товарища Фридриха Энгельса), доведенный своим воспитанником – императором Нероном, последним представителем династии Юлиев-Клавдиев, – так сказать, «в благодарность за науку», до самоубийства, в своем известном сочинении «О благодеяниях», (IV 23–24).

Луций Анней Сенека

Так-то оно так… вот только надежды и ожидания Юлиана весьма отличались от надежд и ожиданий античных мыслителей, живших до него. Античные мыслители (в отличие от своих пращуров времен Гомера с их антропоморфными олимпийцами, во всем, кроме своего бессмертия, подобными смертным людям) представляли себе богов безучастно и вечно восседающими на своих предвечных престолах. Для всех этих мыслителей небесное блаженство человека заключалась скорее в удовлетворении стремления к познанию, чем в экстатических эмоциональных переживаниях, диктуемых и вызываемых страстным стремлением во что бы то ни стало слиться с божеством. Они описывали счастье человеческого духа, внезапно достигающего полного постижения и незамутненного, не «через тусклое стекло», видения истины. В своих трактатах древние философы, например – Марк Туллий Цицерон в своем «Сне Сципиона», да и авторы других, весьма многочисленных, посвященных аналогичному кругу тем, сочинений, описывая видения блаженных, не тратят много слов на описание охватывающего их при этом чувства счастья. Юлиан же особо не задерживается на описании созерцаемых им небесных красот, но уделяет повышенное внимание, прежде всего, как раз чувствам, которые эти небесные красоты в нем вызывают. К числу его излюбленных тем относятся: восхищение, приковывающее его взоры к небесному эфиру; его потрясение перед лучезарным ликом бога, наблюдающего за ним своим всепроникающим взором; поднимающаяся в нем неодержимой волной любовь и тяга к соприкосновению с сиянием, озаряющим небесный дворец его бога-отца Гелиоса-Аполлона-Митры, возвратиться в который, как в некий потерянный рай, стремится его, Юлиана, тоскующая в земной юдоли, мятущаяся душа; экстаз, в котором он дает раствориться своему земному сознанию и просветить себя небесным, солнечным, живительным, спасительным лучам.

В поэзии романтиков, вероятно, можно отыскать лирические стихотворения, созвучные по форме и содержанию чувствам, обуревающим Юлиана. Автору настоящего правдивого повествования в данной связи приходят на ум следующие вдохновенные строфы Виктора Гюго, которым великий поэт-романтик XIX века предпослал эпиграф из сочинения римского императора-философа и гонителя христиан (и в то же время – императора-воителя, победителя «варваров») Марка Аврелия из династии Антонинов, бывшего, наряду с Александром Македонским, кумиром Юлиана Отступника всю его бурную, яркую, но недолгую жизнь:

Все, что подходит тебе, о мироздание, подходит и мне. Ничто для меня ни слишком рано, ни слишком поздно, если оно своевременно для тебя. Все, что приносят твои часы, о природа, есть плод благой. Все – из тебя, все – в тебе, все – в тебя.

Марк Аврелий

Император-философ Марк Аврелий Антонин

Порой, когда все спит, я с радостной душою

Сижу под сенью звезд, горящих надо мною,

Прислушаться хочу к небесным голосам;

Мне времени полет не внятен быстротечный,

И я, взволнованный, гляжу на праздник вечный,

Что небо для земли свершает по ночам.

Я верую тогда, что сонмом звезд горящим

Одна моя душа согрета в мире спящем,

Что мне лишь одному понять их суждено,

Что здесь я не пришлец угрюмый, молчаливый,

А царь таинственный всей ночи горделивой,

Что только для меня и небо зажжено.

(Виктор Гюго «Осенние листья» XXI)

Начало возвращения Юлиана к исповеданию культа праотеческих богов было провозвещено и ознаменовано божественными голосами, обращенными к его страдающему сердцу. Голосами свыше, либо настраивающими его на радостный, спокойный, умиротворенный лад, либо же исторгающими из его глаз слезы, а из груди – стенания, или же чувство восхищения, доходящего до экстаза. В такие мгновения он страстно клялся посвятить себя богам, отдать им всю свою сыновнюю любовь, свое преклонение, обетовал им полную самоотдачу. В то время как его единоверцы утверждали, что остаются «эллинами» чисто рассудочно, по соображениям присущего им здравого смысла, «обращение» Юлиана, возвратившее его к вере отцов, носило, в первую очередь, не рациональный, а эмоциональный характер. Боги не прекращали одолевать Юлиана, через свои оракулы и устами своих низложенных жрецов, непрестанными жалобами, что делало их в его глазах достойными как сочувствия, сострадания, так и тем большего почитания. И, несомненно, при принятии Юлианом окончательного решения, чью же сторону выбрать – сторону Церкви или сторону эллинизма, сторону Христа или сторону Гелиоса – чувство сострадания гонимой и преследуемой стороне сыграло определяющую роль.

Вариант эгиды с головой Горгоны Медyзы в виде панциря

Наконец, он узрел в боге Солнца спасителя-искупителя, избавившего его от плена пелены тумана и пепла, под которой священный огонь его души грозил навсегда задохнуться и угаснуть. Солнце сначала провело его через слабый, бледный свет надежды, затем просветило его факелом, светочем истины и, наконец, вооружило его несокрушимым доспехом, «оружием света» (говоря словами Нового Завета «галилеян») – эгидой, то есть щитом (или панцирем) с главой Горгоны[87], шлемом Афины Паллады и кадуцеем – золотым жезлом Гермеса, указавшего Юлиану путь, ведущий в обитель верховного божества в тот роковой час в который царевич, по христианским понятиям, окончательно впал в прелесть…

Гораздо легче показать и проследить духовное состояние Юлиана в его развитии, чем определить сущность его крайне сложной натуры. Натуры христианина, благодаря неизгладимым знакам, запечатленным в его душе и сердце в ходе первого полученного им – христианского! – воспитания, пропитанной, однако же, одновременно языческими идеями вследствие его усердных занятий классической литературой. Натуры христианина, полного восхищения духом греческой античности и при этом кажущегося поразительно современным и романтическим – как благодаря подчеркнуто эмоциональному характеру его возврата к прошлому, так и благодаря важности, придаваемой им процессам, происходившим в его беспокойной, мятущейся, страстной душе с самых юных лет. Даже в описании сыном невинно убиенного Юлия Констанция начала своего отступничества от христианства, сделавшего Юлиана в итоге фанатичным ненавистником Церкви – из любви к фактически не ведомым ему «отеческим» богам! – проявляется характер мышления и чувствования, унаследованный им от «галилейской» веры, которой он, как ему мнится, отрицается. Поэтому его отступничество, апостасис, не раз давало впоследствии повод к совершенно разным, и даже противоположным, объяснениям и интерпретациям. Если скептик Вольтер восхищался Юлианом, то и энтузиасты-романтики подняли Юлиана на щит (как некогда – римские воины, провозглашая его августом). Многообразие сущности натуры Апостата… Ничто не сообщает нам об этом многообразии лучше и подробней, чем описание его жизни, основывающееся на его собственных свидетельствах.

Глава десятая

Галла – в цезари!

Благоверный август Констант I не был любим своими войсками, дислоцированными в римской Галлии. Окружив себя фаворитами самого низкого пошиба и происхождения, этот сын равноапостольного царя Константина I (явно пошедший не в своего великого отца – видно, не зря говорится, что «природа, творящая гениев, отдыхает на их детях»), после ликвидации своего венценосного брата Константина II и аннексии его владений, посвящал всю свою жизнь исключительно развлечениям и излишествам всякого рода.

Бюст августа Константа I

В конце концов, против непутевого Константа (чьим единственным, хотя и немаловажным, плюсом – правда, плюсом лишь в глазах кафоликов, сиречь православных – было оказываемое августом Запада, возможно – в пику собственному брату-арианину Констанцию II, покровительство сторонникам никейской версии христианской веры) был составлен военный заговор, душой которого стал императорский казначей Марцеллин. Пока Констант I охотился в окрестных девственных лесах, Марцеллин воспользовался днем рождения своего сына 18 января 350 года как поводом для устройства пышного пиршества в городе Августодуне (современном французском Отене). На «пир горой» были приглашены высшие офицеры римских войск, расквартированных в Галлии. В самый разгар буйного пиршества, когда, около полуночи, разгоряченные лившимся рекой вином гости были уже во хмелю, один из приглашенных, по имени Магн Магненций (Магнентий) – дослужившийся от рядового милита до комита романизированный германец-франк, отъявленный язычник, обладавший внушительной внешностью командир императорской гвардии, на мгновение покинул пиршественный зал, но вскоре возвратился…облаченный в диадему и порфиру – знаки императорской власти. Пирующие гости тут же, что называется, «сходу», провозгласили Магненция августом (хотя до этого он не успел побывать цезарем, как полагалось со времен Диоклетиана). Избрание было поддержано всеми размещенными в Галлии римскими войсками.

Монета узурпатора-язычника Марка Магненция, как это ни странно, с символом Христа и Христианства – хризмой-христограммой – на реверсе

Столь единогласный и единодушный «одобрям-с» наглядно свидетельствовал о стремлении немалого числа подданных Римской «мировой» империи (не особо разбиравшихся и не стремившихся особо разобраться в тонкостях внутрихристианских христологических споров между поддерживаемыми Константом православными и поддерживаемыми его братом Констанцием арианами) к возвращению власти язычески настроенным «традиционалистам». Через десять лет военный переворот повторился в Лютеции (Лутетии, современном Париже), в еще более необычных, если не сказать – фантастических обстоятельствах, передав обе римские Галлии и Иллирик (Иллирию) во власть уже нового августа – нашего Юлиана (правда, успевшего, в отличие от Магненция, побывать перед этим, как полагалось со времен Диоклетиана, цезарем). Впрочем, пока что до этого было еще далеко…

Особенно опасный характер военному путчу Магненция придавало еще одно немаловажное обстоятельство. Прослышав о поднятом служилым «римским франком» мятеже, Магненция по причине кровного родства (как сообщает Юлиан) – поддержали не только его соплеменники-«варвары» франки, но и саксы, да и другие германские племена. Впоследствии Юлиан дважды подчеркивал в своей первой «Похвальной речи самодержцу Констанцию» – что решающим мотивом для поддержки, оказанной всеми этими германцами Магненцию, было именно племенное родство. Надо ли говорить, что подобное проявившееся явно «не ко времени» (для римской власти) осознание «мирными» и «немирными» германцами своей этнической общности грозило «мировой» империи и ее самодержцу самыми непредсказуемыми последствиями…

Когда низложенный, без его ведома и в его отсутствие, благоверный август-кафолик Констант I был, в самый разгар, выражаясь традиционным языком античных «родноверов», своего служения Диане (римской богине – покровительнице охоты, аналогичной эллинской Артемиде – сестре лучезарного солнечного бога Аполлона, столь любезного сердцу избравшего его своим отцом небесным Юлиана), ошарашен известием о свершившемся в Августодуне государственном перевороте, недостойный сын Константина Великого, и не подумав об оказании сопротивления дерзкому узурпатору-язычнику, поспешил искать спасения в бегстве. В бегстве, как очень скоро выяснилось, гиблом (по выражению из трагедии «Персы» древнегреческого драматурга Эсхила). Ибо царственный беглец был настигнут пущенными по его следу Магненцием головорезами в крепости под названием Елена (ныне – Эльн), расположенной у подножия Пиренеев (и, возможно, названной в честь бабки низложенного Константа – равноапостольной царицы Елены, матери Константина Великого) и убит на месте без суда и следствия. Sic transit gloria mundi — так проходит слава мира, говорили в подобных случаях римляне. Вскоре после ликвидации Константа I под власть самозваного августа Магненция перешла вся западная часть Римской «мировой» империи. Лишь Иллирия избежала этой судьбы, вследствие одного непредвиденного обстоятельства.

Самопровозглашенный император Вет(е)ранион на собственной монете

У благочестивого августа Констанция II, как нам с уважаемым читателем уже известно, была благочестивая сестра по имени Констанция (в некоторых источниках ее называют несколько иначе – Контантиной или Константинианой) – женщина недюжинного ума, сильной воли и огромного властолюбия. В свое время Констанция получила от своего венценосного отца Константина Великого титул августы (на первых порах не давший дочери равноапостольного царя никакой реальной власти, но впоследствии ей очень пригодившийся). Поле убийства супруга Констанции – Ганнибалиана – в ходе династических «разборок», августа некоторое время влачила достаточно безрадостное вдовье существование в Паннонии, можно сказать – «на задворках великой империи». Но, получив известие о военном мятеже Магненция в Галлии (или, точнее – в Галлиях, ведь Галлия в Римской «мировой» державе была не одна, хотя сами же римляне часто потребляли это название в единственном числе!), угрожавшем власти ее венценосного брата, августа Констанция вышла из своего кажущегося состояния безучастности ко всему происходящему в империи «потомков Энея и Ромула». Среди давних знакомых августы Констанции числился один из римских генералов (назовем его так для большей ясности) Данубской, или, говоря по-современному, Дунайской, армии – старый вояка Ветранион, или Ветеранион. Выслужившийся из простых легионеров, он был любим ими, даже достигнув высоких чинов. Популярный в войсках, Вет(е)ранион прекрасно знал солдатское ремесло – так сказать, ратное дело —, но был совершенно необразован и даже неграмотен, а денег у него было еще меньше, чем знаний. Констанция умело использовала свой ранг августы и огромный авторитет, которым даже после смерти продолжал пользоваться в римской армии ее августейший отец Константин I Великий, отблеск славы которого падал, разумеется, и на нее. Все это плюс влияние Ветраниона, позволили Констанции произвести на армию такое впечатление и оказать на нее такое влияние, что данубские легионы ранней весной 350 года провозгласили бравого Ветраниона цезарем. Маститый старец (надо думать – без особого сопротивления, по хорошо известному, извечному армейскому принципу «ни на что не напрашиваться, но и ни от чего не отказываться») подчинился выбору своих испытанных соратников (или, как выражались римские военные – коммилитонов), причем отнесся к своему избранию цезарем столь серьезно, что, несмотря на свой преклонный возраст, не поленился выучиться, на старости лет, читать и писать (конечно, не по-гречески, а по-латыни, но, как говорится, и на том спасибо!). После чего обратился к августу Востока Констанцию II, брату благоволившей ему, Ветраниону, августы Констанции, с официальным посланием, в котором предлагал Констанцию II союз и военную помощь, а также испрашивал у него руку сестры – означенной вдовствующей августы Констанции. Между тем хитроумная Констанция, искусно усыпив бдительность незадачливого солдафона заманчивыми обещаниями, в свою очередь, поспешила тайным письмом известить своего венценосного брата, что организовала избрание Ветраниона цезарем лишь с одной единственной целью: избежать перехода данубских легионов на сторону узурпатора Магненция.

В том же самом письме августа Констанция успокаивала своего брата августа Констанция насчет Ветраниона, заверяя константинопольского императора, что этот «цезарь на час» – простак, не представляющий никакой опасности ни для него, Констанция II, лично, ни для династии Флавиев в целом. Естественно, письмо августы августу было гораздо более подробным, чем мы сочли необходимым изложить. Осведомленный своей сестрой-августой обо всем происходящем на Данубе, Констанций II начал действовать – не наспех, а, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. Сначала он привел в порядок свои дела на Востоке империи, затем повел войска в Паннонию. Легионы Констанция сошлись с легионами Ветраниона (притязавшего теперь уже на титул августа – «помирать, так с музыкой!»), 25 декабря под Наиссом (современным сербским Нишем).

Констанций предложил претенденту на высшую власть и на руку своей августейшей сестры вынести вопрос о судьбе престола на рассмотрение самих легионеров, как своего рода третейских судей. Ветранион принял его предложение. Первым с речью к легионам и авксилиям обратился август Констанций. С присущим ему – особенно в минуты опасности – красноречием он напомнил легионерам и авксилариям о всегдашней щедрости своего отца Константина Великого к военному сословию и о клятвах верности, принесенных римскими легионами и авксилиями его, Константина, «солнечной» династии. Войска разразились бурными рукоплесканиями, переходящими в овацию, настолько впечатлившую Ветраниона, что старый рубака (вспомнивший, вероятно, что и сам в свое время присягал на верность дому Вторых Флавиев) пал ниц к ногам Констанция, моля его о прощении и о пощаде. Милосердный август Констанций II ограничился тем, что отобрал у раскаявшегося узурпатора знаки власти, после чего обнял его, назвал своим отцом и самым учтивым образом пригласил прощенного «дукса» (то есть, в переводе с латыни, полководца) на обед в свой императорский шатер. А затем отправил честного (хотя и недалекого) служаку в город Прусу (нынешнюю Бруссу в Турции), предоставив в его распоряжение свой тамошний дворец, где неудачливому и незадачливому претенденту на престол было милостиво дозволено прожить на покое остаток своих дней, ни о чем не тужа и ни в чем не нуждаясь. Мало того! Проявив совершенно исключительную вежливость, август Констанций, несмотря на занятость, нашел время написать Ветраниону в Прусу любезное письмо, в котором довел ему до ума все преимущества мирного и тихого заката жизни, свободного от забот, постоянно снедающих глав государств.

На этот период возобновившихся в Римской «мировой» империи после краткого периода затишья гражданских войн приходится и еще один эпизод, не менее наглядно демонстрирующий, сколь высоким авторитетом и сколь глубоким уважением пользовались у «потомков Ромула» все те, в чьих жилах текла царственная кровь Флавиев. Юлий Непоциан (чье полное имя было, как и у всех римских аристократов-нобилей, гораздо длиннее – Флавий Юлий Попилий Непоциан[88] Константин)[89], племянник Константина I Великого, сын сводной сестры равноапостольного царя – Евтропии – от консуляра Вирия Непоциана, гордясь своим высоким происхождением, счел себя вправе претендовать на царскую диадему и порфиру, з июня 350 года Непоциан был провозглашен императором и сумел завладеть италийским Римом на Тибре.

Однако власть этого вполне законного потомка Константина I над Ветхим Римом (и, теоретически, над всем Западом Римской империи) продлилась всего-навсего двадцать восемь дней (за это время он успел отчеканить монеты со своим изображением). Потерпевший поражение от Марцеллина, военачальника своего соперника – Магненция, – Непоциан был схвачен и убит. Его отрубленную голову, насаженную на копье, как голова какого-то презренного разбойника с большой дороги, пронесли на всеобщее обозрение по «Вечному Городу». Возможно, вследствие этих событий, Магненций, стремясь привлечь на свою сторону население Первого Рима, решился дозволить своим языческим единоверцам возобновить их ночные торжества и жертвоприношения. Что было равнозначно неограниченному дозволению на отправление тайных культов и магических практик вообще.

Профиль цезаря Клавдия Констанция Галла, сводного брата Юлиана, на римской монете

После самоустранения Ветраниона и устранения Непоциана августу Констанцию II оставалось лишь избавиться от последней внутриполитической угрозы – узурпатора Магненция. Но внешнеполитическая угроза восточным границам империи оставалась по-прежнему не устраненной. По выражению одного из современников августа Констанция, размах стоявшей перед ним задачи вызывал у него головокружение. Сыну Константина I Великого, как никогда прежде стала ясна необходимость, привлечь на свою сторону и как можно крепче привязать к себе всех еще уцелевших членов собственной династии. Поэтому севаст Констанций поторопился сообщить Галлу, сводному брату Юлиана, что он, севаст, безмерно сожалеет о несчастье, постигшем в свое время отца Галла – Юлия Констанция, и как искренне он, августейший император романорум, сиречь василевс ромеон, раскаивается в своем тогдашнем непростительном бездействии. Лучше поздно, чем никогда… Сочтя, что столь проникновенным изъявлением своих чувств всецело примирился со своим молодым двоюродным братом, Констанций освободил царевича Галла от своеобразного «полуарестантского» положения, на котором до сих пор держал его при своем цареградском дворе, а 15 марта 351 года торжественно провозгласил Галла цезарем, одновременно обручив его со своей сестрой – властной августой Констанцией, так ловко обведшей вокруг пальца простодушного служаку Ветраниона. Оба императора – старший и младший – заверили друг друга в мире и дружбе, причем подкрепили взаимные словесные заверения торжественной клятвой, принесенной (надо думать – на арианском Священном Писании) в присутствии «индийца» Феофила – того самого почтенного епископа и миссионера, о котором уже шла речь на предыдущих страницах нашего правдивого повествования. После чего новоиспеченный цезарь Галл отправился в Антиохию, откуда ему надлежало впредь править римским Востоком. Естественно, Констанций предусмотрительно окружил облагодетельствованного им Галла целой свитой, а говоря по-нашему, по-современному – целым штабом, состоявшим из офицеров и чиновников, в чьей преданности и верности себе, Констанцию, он не сомневался ни на йоту.

По пути в свой новый удел, «Невесту Сирии» – Антиохию на Оронте – цезарь Галл воспользовался представившейся ему возможностью встретиться в Вифинии со своим сводным братом Юлианом. Судя по всему, встреча братьев состоялась в Никомидии. Повидавшись с Галлом и поздравив брата с новым назначением, Юлиан испросил себе у императора Констанция свободу передвижения для продолжения учебы. И по Божьей воле, благоверный император дал ему на это свое высочайшее дозволение: сын равноапостольного царя предпочитал, чтобы царевич корпел над книгами или бездельничал, а не предавался мыслям о своем высоком происхождении и, тем паче, о государственных делах.

Так Юлиан снова обрел желанную свободу. Став одновременно с освобождением весьма состоятельным человеком, ибо получил дозволение вступить в наследство своей умершей бабки. Теперь он мог бы (если б только захотел) жить истинно по-царски, вести блестящий образ жизни, подобающий отпрыску императорской фамилии. Но где, чему и у кого он мог и должен был еще учиться? Риторы больше ничему научить Юлиана не могли, принятая же в описываемое время форма преподавания философии его мало привлекала. Царевича-любомудра привлекало нечто совсем иное – та мистическая искра, которую он мимолетно удостоился узреть в Никомидии. Он уже твердо знал, что должен, во что бы то ни стало, проникнуть в тайны неоплатонической теургии, если хочет, чтобы из этой искры возгорелось пламя, воссиявшее бы перед ним истинным, подлинным Светом…

Как утверждал святой Григорий Богослов:

«Когда же с наступлением мужеского возраста они (сводные братья Галл и Юлиан; по версии Назианзина получается, что Галл все-таки интересовался не только телесными упражнениями! – В. А.) коснулись (лучше бы никогда не касаться!) философских учений и приобрели силу в слове (для благонравных – щит добродетели, а для злонравных – жало греха), тогда он (Юлиан – В. А.) не мог уже скрывать в себе всего недуга и коварный замысел нечестия обдумывать единственно с самим собой. Огонь, кроющийся в веществе, еще не обратился в светлый пламень, но обнаруживается вылетающими искрами и идущим изнутри дымом. А если угодно другое подобие – источники, с силой текущие в подземных пещерах, когда не находят себе простора и свободного выхода, во многих местах земли устремляются к поверхности и производят под ней шум, потому что сила стремления гонит их, а верхние преграды удерживают и пресекают. Так и он, удерживаемый обстоятельствами и уроками государя, пока небезопасно было оказать себя явным нечестивцем, скрывал большую часть своего нечестия. Но бывали случаи, при которых обнаруживал тайные мысли, особенно пред людьми, более расположенными к нечестию, нежели к благоразумию; в разговорах же с братом даже сверх приличия защищал язычников – конечно, под предлогом упражнения в слове посредством споров, а действительно, это было упражнением в противоборстве истине. Вообще, он рад был всему, чем отличается нечестивое сердце. А когда человеколюбие самодержца провозглашает брата его цезарем и делает обладателем над немалой частью вселенной, тогда и ему открылась возможность с большей свободой и безопасностью предаться самым вредным наукам и наставникам. Азия стала для него училищем нечестия – всех бредней о звездочетстве (астрологии – науке о влиянии планет и созвездий на судьбы рожденных «под ними» людей – почти неотделимой в описываемое время от астрономии – В. А.), о днях рождения, о разных способах гадания, а также и о соединенной с ними неразрывно магии».

Глава одиннадцатая

Среди учеников Ямвлиха

На заданный ему как-то одним из учеников вопрос, следует ли посещать храмы, Плотин[90]ответил: «Дело богов – приходить ко мне, а не мое – приходить к ним». Для Плотина религия была исключительно внутренним переживанием, участие же во внешних культовых, обрядовых формах, служащих единственной цели воздействовать на человеческое воображение и фантазию, представлялись ему чем-то недостойным философа, стремящегося уберечь и оградить свою душу от всякого соприкосновения с миром явлений. Он никогда не стремился быть в центре внимания, так сказать, «широких масс», «проповедовать на площадях», ограничиваясь изложением своего мистического учения узкому кругу преданных учеников. Однако во времена, когда Ямвлих, современник августа Константина Великого, взял на себя руководство философской школой неоплатоников, оказавшемуся в опасности язычеству потребовалась помощь и поддержка всех сил эллинизма. Неоплатоники подключились к борьбе с христианством, стремясь во все большей и большей степени соответствовать велению и потребностям времени.

Плотин – «второй (новый) Платон»

Теперь они уже не ограничивались узким кругом избранных, но принялись расширять зону своего влияния. Крайне сложное философское учение Плотина было недоступно пониманию широких кругов позднеантичного общества.

Стремясь облечь причудливые спекуляции «нового Платона» в более доступные формы, его последователи сочли необходимым излагать свою доктрину посредством впечатляющих и действующих на воображение, хотя и туманных мистических культовых форм. Культы Сераписа, Исиды, Гекаты, Деметры, Диониса, Кибелы «и иже с ними» («имя им легион»!) предоставили проповедникам неоплатонизма огромное изобилие всяческих символов, которым они находили весьма умелое и разнообразное применение. Взяв их на вооружение, пропагандисты неоплатонизма утверждали, что путем символических видений в состоянии исступления (или, как сказали бы в наши дни – «инсайтов») ведут души своих адептов к слиянию, а точнее – к воссоединению с Богом. Так неоплатоники стали мистагогами и жрецами мистерий, посвящающими своих учеников в тайные культы своей эпохи.

Но, чтобы, с другой стороны, привлечь на свою сторону также все силы, объединенные духовно во враждебные им, неоплатоникам, группы, они стремились включить в систему своих идей все философские доктрины, за исключением учения Эпикура. Они силились примирить Аристотеля[91] с Платоном, Платона – с Демокритом[92], Демокрита – с Гераклитом[93], а Гераклита – как с киником Диогеном, так и с приверженцами разного рода темных и нелепых суеверий, на все лады высмеиваемым этими философами с позиций здравого смысла. Эти усилия неоплатоников, направленные на примирение между собой самых разных философских учений, особенно сильно ощущались и ярко проявлялись в разработанной ими нравственной доктрине. На самую низшую ступень «философской иерархии» неоплатоники ставили так называемые «мирские» добродетели, делающие человека существом, способным жить в обществе, «социальным животным», приучая его к умеренности и к уважению прав других людей, его ближних. Согласно их представлениям, эти «мирские» добродетели соответствовали нравственному учению моралистов из философской школы Фемистия. Поэтому неоплатоники рассматривали этих софистов как свои «вспомогательные отряды» и всячески избегали создавать у них впечатление, что неоплатоники превозносятся перед ними, считают себя выше их. На более высокую ступень «философской иерархии» неоплатоники ставили «просвещающие», «просветляющие» или «очищающие» добродетели, то есть добродетели, освобождающие душу человека от ее чувственных привязанностей и поднимающие ее до уровня бесстрастности мудрецов стоической и кинической школ. В целях внешней демонстрации практикуемого ими воздержания, неоплатоники переняли у последователей стоика Эпиктета[94] и киника Диогена рваный короткий плащ и нищенскую суму. Через столетие «с гаком» после гибели Юлиана, в V веке, самая, пожалуй, знаменитая последовательница неоплатонизма, Гипатия, или Ипатия, примером своей жизни доказала, что аскеза александрийской неоплатонической школы превзошла своей гипертрофированностью самых радикальных и эксцентричных киников. Когда один из слушателей Гипатии, плененный ее красотой, не смог держать свои сердечные порывы и признался ей в своей страстной любви, Гипатия отнеслась к нему, словно к «больному на всю голову». Как бы выжигая причинявшую ему несказанные страдания душевную рану каленым железом, красавица, преодолев свойственные женскому полу стремление нравиться и стыдливую сдержанность, обрисовала ему грязную сторону процесса плотского соития. «То, что привлекает тебя в любви, юный глупец – срам и мерзость» – заявила она своему пылкому воздыхателю. По одной из версий, излеченным Гипатией от помыслов о плотской любви слушателем был Синесий, или Синезий, ставший впоследствии православным епископом Птолемаиды, главой церкви Киренаики, и сохранивший с прекрасной неоплатоничкой чисто дружеские отношения вплоть до ее трагической гибели от рук нищенствующих монахов (типа упомянутых Юлианом апотактитов), якобы натравленных на нее кафолическим епископом Кириллом Александрийским. Впрочем, это достаточно темная история, как и многое в биографии Гипатии. Есть даже сведения, что она со временем стала христианкой (как бы проделав духовный путь, обратный пути Юлиана). Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с фрагментами сочинений Гипатии, сохранившимися в трудах ее друга епископа Синезия: «Радуйся, источник Сына; радуйся, образ Отца! Радуйся, основание Сына; радуйся, печать Отца! Радуйся, могущество Сына; радуйся, красота Отца! Радуйся, безконечный Дух центр Сына и Отца. Пошли же мне Его вместе с Отцом, орошающего крылья души, чтобы принес Он божественные дары <…> О блаженное, безсмертное, славнейшее дитя Девы, Исус Солимлянин! <…> Когда Ты явился на землю из смертного лона, мудрое искусство магов изумилось, безпомощное пред восходом Звезды: кто это рожденное Дитя, кто этот сокрытый Бог – Бог, смертный или Царь? Принесите же Ему дары – жертвы смирны и золота, и ладана прекрасный фимиам. Ты Бог: прими же ладан, золото приношу Тебе как Царю; смирна же подобает погребению. Ты очистил и землю, и морские волны, и пути демонов, нежные струи воздуха и низшие глубины – спешащий на помощь усопшим Бог, сошедший в Аид…» Но это так, к слову…

Выше (возможно, продиктованных и обусловленных, в определенной степени, скрытой гордыней) упражнений в добродетели, ведших к подобным актам воздержания, неоплатоники ставили преимущества молчаливой медитации, приводящей душу человека к контемпляции – состоянию пассивного созерцания, глубокого размышления, бездеятельного раздумывания, к экстазу и, наконец, соединению, слиянию с Верховным Существом. Однако, как мы с уважаемым читателем уже убедились, в стремлении сделать приводящее к блаженству боговидение, или богосозерцание, достоянием не только узких, но и широких кругов, они, начиная с Ямвлиха, стали проповедовать возможность достичь его также посредством мистически-магических ритуалов и посвящения в мистерии.

Вследствие вынужденного приспособления философской школы неоплатонизма, наиболее безоговорочно посвятившей и поставившей себя на службу эллинизму, эллинскому Возрождению, к потребностям времени, она пала жертвой великой иллюзии, свойственной всем романтическим движениям: она возомнила, что сможет восстановить великое прошлое в его правах и в его прежнем блеске, хотя в действительности своими попытками модернизации способствовала совершенном его уничтожению. Христиане упрекали античных мыслителей в том, что те совершенно и безнадежно запутались в собственных противоречиях. И разве эти упреки «галилеян» не были справедливы? Разве не соответствовала действительности пословица: «Сколько философов – столько и мнений»[95]? Разве с течением времени на любой вопрос античными философами не давались все возможные ответы, какие только можно было себе представить? Разве даже вышеупомянутый Фемистий не упрекал своих собратьев – эллинских философов – в том, что они, укрывшись от всех треволнений суетного мира в «башнях из слоновой кости», теряются в пустых умозрительных спекуляциях? И разве сами же бесчисленные школы античных греческих мыслителей, запутавшихся в собственных хитросплетениях, в то же время дружно не высмеивали и не бичевали заблуждения своих же собственных, греческих, культов? Чтобы убедительно и эффективно отражать эти нападки христиан, было необходимо непременно и во что бы то ни стало постараться затушевать противоречия древнего свободомыслия и интерпретировать разные, взаимно противоречивые, философские учения так, чтобы придать им вид гармонично сочетающихся между собой частей одного целого. Необходимо было создать картину мира и мировоззрение, по сути своей не соответствующие и не свойственные ни одной из древних систем мышления.

В результате своего, пусть продиктованного самыми благими замыслами и побуждениями, стремления «прогнуться под изменчивый мир», примениться к обстоятельствам, неоплатоническая школа, в особенности со времен Ямвлиха, сохранила из своих традиций немногим больше чисто внешнего культа своего основателя. Свободу исследования она заменила безоговорочным (если не сказать – слепым) подчинением авторитету прямо-таки в духе древних пифагорейцев (с их непререкаемым «Сам[96] сказал!» в качестве последнего довода!), научное истолкование тайн Вселенной – мистической теорией Верховного Существа и его многочисленных эманаций (истечений). В сущности, эта антихристианская философия имела гораздо больше общего с новой христианской верой, которой она объявила войну не на жизнь, а на смерть, чем со старыми языческими религиями, которые она взялась защищать от христианства. Поневоле вспомнишь столь же категоричное, сколь и верное (во всяком случае, применительно к нашему, сформировавшемуся «на грекоримском фундаменте», миру – или, если угодно, культурному пространству) утверждение В. И. Карпеца из его капитального труда «Царский род»: «Антихристианство “по определению” невозможно оторвать от христианства». Что-то в этом есть, хотя труд весьма спорный и, как принято сегодня говорить, «во многих отношениях неоднозначный». Христианство и неоплатонизм исходили из аналогичных принципиальных, фундаментальных идей: страданий и тягот земной жизни, несовершенства человеческой природы, трудности ее приведения к богу. В качестве средства спасения от этих бед и христианство, и неоплатонизм предлагали молитву, озарение, благодать. Правда, в данном вопросе между ними имелось существенное различие: Христианство учило, что спасение человека – дело Распятого Спасителя и не останавливалось перед тем, чтобы ради спасения мира налагать на вочеловечившегося бога бремя унижения до уровня состояния человеческой быстротечности, смертности и тленности. В отличие от христианства, неоплатонизм утверждал, что путем упорных, продолжительных, настойчивых духовных упражнений человек способен достичь состояния сверхъестественного озарения, придерживаясь мнения, что одаренный божественной душою человек способен собственными силами обрести благодать, спасение и бессмертие. Однако, как бы ни старались (нео)платоники сохранить в неприкосновенности некоторые доктрины своей школы, почитаемые ими за фундаментальные, их аскетический мистицизм оставался принципиально несовместимым с древней естественной религией греков (да и не одних только греков), отделен непроходимой пропастью от этой религии обожествления сил природы, чьи адепты видели и ощущали постоянное присутствие и действия богов – больших и малых – не в мертвенных и отвлеченных построениях изощренного ума, а в солнечных живительных лучах, сиянии дневного неба и ночных светил, игре ветра и волн, шуме лесов и ручьев, эхе гротов и долин, в морских глубинах, изверженьях огнедышащих вулканов…список можно продолжать до бесконечности, но, кажется, уже и так все ясно…

Когда столь часто и охотно устремлявший свой взгляд к звездам Юлиан во второй раз покинул Никомидию, со дня смерти Ямвлиха прошло уже около двадцати лет, и круг его учеников давно распался, они рассеялись по всем градам и весям Римской «мировой» империи. Самый уважаемый из них, Эдесий, или Едесий, проживал в Пергаме, вынужденный, в силу неблагоприятных для него самого и его единомышленников обстоятельств тогдашнего времени держать мистерии в тайне и хранить молчание иерофанта. Если верить Евнапию, «Эдесий взращивал в своих учениках чувство гармонии и заботы о человечестве, когда он видел, что они ведут себя непристойно и заносчиво, гордясь своими познаниями; и когда они возносились на крыльях, хотя и очень тонких, выше Икара, Эдесий аккуратно сбрасывал их вниз, но не в море, а на землю, к людям». Он был первым из учеников Ямвлиха, к которому обратился взыскующий мудрости Юлиан. Однако Эдесий был уже очень стар, согбен годами и болезнями и, возможно, опасался, что приезд молодого члена императорской фамилии, да еще в сопровождении царских соглядатаев и копьеносцев, привлечет к нему, не слишком-то благонадежному и, во всяком случае, довольно подозрительному в глазах властей предержащих, любомудру, излишнее внимание. Тем не менее, он дал предварительное согласие принять Юлиана в число своих учеников. Новый ученик, сочетавший в себе, по воспоминаниям свидетелей, встречавших его в ту пору, свежесть и красоту молодости с мудростью старости, прозорливо ощутил божественное благословение, лежащее на его новом учителе, и, подобно тем, кто, как согласно молве, были укушены змеей, чей яд вызывает жажду, не имел иных желаний, кроме одного единственного – пить долгими, жадными глотками из источника знаний. С этой целью Юлиан, не испытывавший недостатка в деньгах (севаст Констанций на этот раз не поскупился), желая и впредь впитывать поучения Эдесия, прислал ему ценные подарки, «достойные императора». Однако тот находился уже в очень преклонном возрасте, и его тело страдало от болезней, о чем он вполне откровенно поведал Юлиану: «<…> ты видишь, сколь поврежден теперь инструмент моей души, так что то, из чего он был составлен и чем держался, теперь распадается»…Даров Юлиана наставник не принял, Попросив царевича снизойти к его преклонному возрасту, Эдесий перенаправил его к своим духовным сыновьям: «<…>если ты желаешь продолжать учиться, возлюбленное дитя мудрости (это я узнал из знаков твоей души), ступай к тем, которые являются истинными моими детьми: от них ты обильно наполнишься разнообразной мудростью и науками. Посвященный в их мистерии, ты устыдишься того, что рожден и называешься человеком…Мне хотелось бы, чтобы здесь присутствовал и Максим, однако он отправился в Эфес. То же самое мне хотелось бы сказать и о Приске, но он уплыл в Элладу. Из моих учеников здесь остались лишь Евсевий и Хрисанфий, и если ты будешь учиться у них, то тем облегчишь мою старость» (Евнапий).

Первый из двух рекомендованных Юлиану старцем Эдесием друзей одряхлевшего философа – Евсевий – преподавал, в сущности, не неоплатонизм, а «классический» платонизм в его исконной форме. Согласно Евсевию, спасение души достигалось не заклинаниями духов и посвящением в глубины мистериальных культов, но путем духовного спасения собственными силами – самоспасения, самосовершенствования, последовательного постепенного духовного самовосхождения или самовознесения, достигаемого с помощью усердных, неустанных упражнений в философском мышлении. В заключение своих лекций и докладов Евсевий неизменно добавлял и подчеркивал, что все и всяческие магические действия – всего лишь обман чувств, ловкость рук, зрительные и слуховые иллюзии, мошеннические манипуляции, колдовские фокусы тавматургов («целителей» вроде современных «экстрасенсов» и «лиц с паранормальными способностями»), да и иных соблазнителей и безумцев, достигаемые с помощью материальных сил». Это часто повторяемое замечание Евсевия произвело на Юлиана сильное впечатление.

Слева – иранский по происхождению бог солнца, света, правды и верности договорам Митра (Мифра) в венце из солнечных лучей; справа – трехликая богиня Геката, или Иката (Артемида-Диана-Рея-Кибела) в венце из лунных лучей (напоминающая статую Свободы в Париже и Нью-Йорке)

Однажды он отвел Хрисанфия в сторонку и поинтересовался его мнением на этот счет. Однако же Хрисанфий, всегда осторожный и сдержанный в словах и суждениях, отказался удовлетворить его любопытство. Посоветовав царевичу лучше обратиться за разъяснениями к самому Евсевию. И тогда Юлиан, прослушав очередную лекцию Евсевия, набрался мужества и потребовал у лектора разъяснить ему смысл своего обычного заключительного заявления. «Загнанный в угол», философ признался Юлиану, что однажды последовал за Максимом в святилище богини Гекаты; там Максим сначала сжег на огне несколько зернышек ладана, затем запел некий гимн и, наконец, стал творить чудеса. От его слов и действий статуя богини якобы ожила, на ее губах появилась улыбка, затем (если верить «Жизни философов и софистов» Евнапия) она даже засмеялась, а мраморные светильники в ее руках зажглись сами собой. Не успел Евсевий закончить свой удивительный рассказ, как Юлиан вскочил и заявил: «Оставайся со своими книгами; ты открыл мне то, что я желал знать!». Поцеловав Хрисанфия (но не Евсевия) на прощание в голову, царевич отправился в Эфес, или Ефес, широко известный среди наших современников и – в особенности – соотечественников, главным образом, благодаря производимому в его окрестностях турецкому пиву «Эфес Пилснер» (или, если быть точнее – «Эфес Пильзнер»).

В еще большей степени, чем его собратья по ремеслу – Приск и Хрисанфий, – Максим относился к тому типу жрецов-неоплатоников, которые производили большое впечатление на свое окружение торжественной и таинственной манерой поведения. Его лекции и доклады действовали на слушателей так, как будто те вкусили сладкого лотоса, заставляющего (если верить Гомеру) отведавших его забыть про все на свете.

После гибели Юлиана на поле брани, когда «мистик» Максим уже совсем состарился, и его длинная борода стала совершенно белой, с ним довелось повидаться историку Евнапию, тогда еще юноше. По его воспоминаниям, голос Максима, несмотря на преклонный возраст «мистика», все еще был подобен «голосу гомеровских Афины и Аполлона. Даже зрачки его глаз были какими-то окрыленными; у него была седая борода, а во взгляде выражалась необыкновенная живость души. Максим представлялся очень гармоничным и тем, кто его слушал, и тем, кто на него смотрел; того, кто с ним общался, он поражал обоими своими качествами: и быстрым движением глаз, и резвым потоком слов. Никто не осмеливался ему возражать; даже самые искушенные и опытные молчаливо уступали и воспринимали его слова, «словно произнесенные с треножника» (то есть – точно слова восседавшей на священном треножнике прорицательницы-пифии Дельфийского оракула бога Солнца Аполлона, или вообще – речения оракула – В. А.). Столь сладостным было обаяние его уст…» (Евнапий).

Круг интересов и занятий Максима Эфесского отнюдь не ограничивался только теургией. Он был не «темным колдуном», а просвещенным человеком, получившим первоклассное, по тем временам, научное образование, автором комментариев к учению Аристотеля о категориях, и носил (по крайней мере, на момент встречи с Евнапием) – нищенскую суму и короткий рваный плащ философа (так что, возможно, он был не только неоплатоником, но и киником – либо, же со временем превратился из неоплатоника в киника), а вовсе не остроконечную шапку и длинное черное одеяние халдейского мага (как в посвященной Юлиану драматической дилогии «Кесарь и Галилеянин» Генрика Ибсена, заставляющего своим вдохновенным пером эфесского «волхва» вообразить себя перевоплощением ветхозаветного «синайского законодателя» – святого боговидца Моисея – и новозаветного «сына плотника из Галилеи», убедив в этом соблазненного им, преданного наставнику до самоотречения и слепо верящего ему во всем Юлиана!) и уж тем более не испещренную колдовскими иероглифами и астрологическими символами хламиду да вдобавок еще перстни с разными драгоценными каменьями – в зависимости от дня недели[97] (как в вообще-то весьма неплохом, довольно увлекательно написанном историческом «романе-расследовании» Гора Видала «Юлиан»)! Не расставался «кудесник» и с посохом, который философы кинической школы именовали «дубин(к)ой Геракла», ибо «благороднейшие из киников говорят, что причиной нисхождения к нам (смертным людям – В. А.) некоторых благ был великий Геракл, предоставивший человечеству наилучший образец такого (кинического, подлинно философского и в то же время героического – В. А.) образа жизни» (Юлиан. «Речь седьмая»). С подобающей истинному философу стойкостью и мужеством переносил Максим все преследования, которым стал подвергаться после гибели своего венценосного ученика и друга. Столь достойное поведение, а также преданность и верность, которую хранили Максиму его единомышленники и приверженцы даже в пору выпавших на его долю после смерти Юлиана суровых испытаний, позволяют предполагать, что влияние философа из Эфеса на людей основывалось на высоких нравственных качествах «чародея». В своем цитировавшемся нами выше сочинении Юлиан писал, что именно Максим сформировал его характер, что этот самый выдающийся философ своей эпохи сдерживал и приглашал обуревавшие его, Юлиана, страсти, воспламенявший его внутренний неистовый огонь, и напоминал ему о необходимости проявлять умеренность во всем. Пан метрон аристон!

С мерой, с уздою в руках, Немезида вещает нам ясно:

Меру в деяньях храни, дерзкий язык обуздай!

Автору настоящей книги представляется вполне возможным, что знаменитый тавматург, к знакомству и общению с которым так неистово стремился экзальтированный отпрыск императорского рода, и вправду, проявляя разумную осторожность, призывал его всячески обуздывать и сдерживать себя. Можно не сомневаться в том, что со дня своей первой встречи с Максимом в 351 году двадцатилетний, тогда, Юлиан подчинился руководству мудреца, которого он, возможно, считал перевоплощением Аполлония Тианского, и чье духовное превосходство над собой он сразу же безоговорочно признал. Юлиан вступил с ним в теснейший контакт и, проявляя редкое усердие, стремился всецело овладеть учением Максима. «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую» (как говаривал наш незабвенный царь Петр I Великий). Максим посоветовал царевичу призвать себе в Эфес из Пергама божественного (по выражению самого Максима) Хрисанфия. Юлиан последовал его совету, и оба наставника-неоплатоника усердно принялись совместно удовлетворять потребность молодого человека в знаниях. До изобретения Джорджем Оруэллом термина «двоемыслие», или «двоедум», было еще очень далеко, но многие из обитателей Земли уже практиковались в двоемыслии – способности придерживаться (или, по крайней мере, делать вид, будто придерживаешься) одновременно двух противоположных убеждений (в том числе – религиозных). В их числе был теперь и царевич Юлиан

Глава двенадцатая

Халдейская[98] теургия и мистерии неоплатоников

В ходе многочисленных раскопок, проведенных современными археологами Нового и Новейшего времени в Эфесе, чьи развалины расположены близ сегодняшнего турецкого города Измира, пока что не было найдено то таинственное святилище, в котором (если верить сообщению Хрисанфия) «мистик» Максим путем волшебных заклинаний подчинил своей воле богиню Гекату (кстати говоря – одно из воплощений Артемиды-Дианы, златокудрой сестры златокудрого же бога Солнца Аполлона-Гелиоса), или, во всяком случае, ее статую. Однако сам Юлиан упоминает в своем доверительном письме неоплатонику Приску книгу, вероятное всего, служившую, так сказать, «учебником теургии» ученикам Эдесия и Ямвлиха:

«Если твоя милость серьезно вознамерилась явиться ко мне, то настал момент с божьей помощью решиться и поспешить, а то немногим позже у меня, возможно, не будет времени. Достань для меня все написанное Ямвлихом к тезке (царевича Юлиана, скорее всего – Юлиану Халдейскому – теургу, упомянутому в «Суде», или «Свиде»[99] – В. А.), о котором мы еще должны с тобою побеседовать – только ты можешь это сделать, ведь у свекра твоей сестры есть очень хорошая рукопись. Если я не ошибаюсь, то мне, пока я это писал, было дано сверхъестественное знамение. Умоляю тебя – не давай сторонникам Феодора (Феодора из Азины, ученика Ямвлиха – В. А.) беспрестанно повторять тебе, что Ямвлих, воистину божественный, стоящий на третьем месте после Пифагора и Платона, был якобы честолюбцем. И хотя нескромно открывать тебе то, что я думаю со столь восторженной одержимостью, одержимых богом обычно извиняют за дерзость. Сам я в восторге от Ямвлиха в философии, а от моего тезки (Юлиана Халдейского – В. А.) – в теософии и вслед за Аполлодором считаю, что в сравнении с ними другие в моих глазах ничего не стоят.

А что касается собранных тобою трудов Аристотеля, то я тебе скажу, что ты сам заставил меня именоваться твоим учеником, хотя я и не имею на это права. Ведь если Тириец (либо Максим Тирский, греческий ритор и философ-платоник II века, либо Порфирий[100], который родился в Тире и которого Ливаний (XVIII, 178) называет просто «Тирийцем»—В. А.) многими своими книгами смог немного посвятить меня в логику, <…> то ты своей одной книгой по философии Аристотеля сделал меня, возможно, уже не просто «тирсоносцем», а «вакхантом» (очевидно, это термины мистерий: тирсоносец[101] готовящийся к посвящению, вакхант – посвященный – В. А.). Правду ли я говорю? Приезжай, и ты увидишь, как много работ написал я за прошлую зиму в свободное время». О сочинении Ямвлиха, посвященном тезке нашего царевича – теургу Юлиану – говорится и в других писаниях Отступника. Когда Юлиан, провозглашенный августом, за три ночи (свободные от государственных дел, которыми император усердно занимался днем) набросал гимн, прославляющий могущество приведшего его к верховной власти солнечного бога Гелиоса, он явно черпал силы в воспоминаниях о теософии Ямвлиха и в обращении к ней.

Еще через сто лет после прибытия царевича Юлиана к «мистику» и «магу» Максиму в Эфес уцелевшие к тому времени неоплатоники опирались на все те же источники и поучения. Марин (годы жизни: 421–481), глава Афинской школы и биограф Прокла, подтверждал, что столь высоко ценимый императором-отступником комментарий Ямвлиха в полной мере сохранил для неоплатоников свою притягательность и силу, оставаясь по-прежнему теснейшим образом связанным с религиозными обрядами неоплатонических мистерий:

«Асклепигенея, дочь тавматурга Плутарха, передала переданную ей самой ее отцом традицию мистерий великого Нестория и всего теургического учения Проклу; с тех пор наставник (Прокл – В. А.) для очищения души использовал преимущественно халдейские обряды. Он вел диалоги со световыми явлениями Гекаты, и, желая дать почве Аттики дождь или засуху, использовал систры и волчки[102] (этой – В. А.) богини».

Итак, коль скоро Юлиан называл Ямвлиха иерофантом, а непосредственный преемник Ямвлиха – Сопатр Апамейский, получил прозвище «Инициатор» («Посвятитель»), следует воспринимать эти эпитеты буквально, как и выражение «мистагог», относимое, в сообщениях об отступничестве Юлиана от христианской веры, к Максиму Эфесскому. Не отказываясь от мистерий Исиды, Кибелы (отождествляемой с Реей[103]) и Митры, неоплатоники уже в IV веке исповедовали разработанный ими самими, собственный культ, руководство которым главы их школ передавали друг другу. В рамках этого тайного культа передавались по «цепи преемства» ритуальные обряды, предписанные пророком и истолкователем речений халдейских оракулов – магом (или, по-русски – волхвом) Юлианом.

О магии и магах – в первоначальном, вполне конкретном, а не в последующем – весьма расширенном – значении этих слов— Аммиан Марцеллин писал следующее: «Знаменитый Платон, создатель великих идей, называет магию мистическим словом махагистрия: это самое совершенное богопочитание. В древние времена многое из этой тайной науки значительно распространил (в смысле: расширил за счет заимствований – В. А.) из халдейских тайных учений Зороастр, затем царь Гистасп (Виштаспа – В. А.), мудрейший отец (царя персов – В. А.) Дария (I Ахеменида – В. А.). <…> проникнув в неведомые области верхней Индии, прибыл Гистасп в уединенное <…> место, в спокойной тишине которого жили брахманы, обладавшие возвышенной мудростью. Под их руководством он постиг <…> законы мирового движения, течение звезд и чистые обряды священнодействий. Из того, что он усвоил, передал он кое-что магам, а эти последние из поколения в поколение передают это дальнейшим векам вместе с наукой предугадывания будущего. С тех пор в течение многих столетий и до настоящего времени много поколений, происходящих из одного и того же рода (магов – В. А.), посвящается на служение богам. <…> маги хранят у себя на никогда не гаснущих очагах (алтарях неугасимого огня – В. А.) упавший с неба огонь, маленькая частичка которого, как приносящая благополучие, была некогда подносима азиатским царям. Число магов у древних (иранцев – В. А.) было незначительным, и услугами их пользовались персидские власти при совершении священнодействий<…> Но постепенно маги размножились, сложились в целый класс населения (Персии – В. А.), который и носит это имя. Маги живут в селениях, не укрепленных стенами, им разрешено жить по своим особым законам, и из уважения к религии они пользуются высоким почтением (у всех сословий Эраншахра – В. А.» («Деяния»). Но это так, к слову…

О практикуемой приверженцами неоплатонизма теургии (представляющей собой, по определению нашего религиозного и политического философа Николая Александровича Бердяева, «магическое искусство достижения состояния обожения, совершаемое посредством молитв и церемоний, с целью воссоединения с Богом, <…> действие человека совместно с Богом, – богодейство, богочеловеческое творчество»), в «Википедии» сообщается следующее:

«Теургия (др. греч. 08oupyia из 08од «бог, божество» + друга «обряд», «священнодействие», «жертвоприношение») магическая практика, появившаяся в рамках неоплатонизма <…>, направленная на практическое воздействие на богов, ангелов, архангелов и демонов с целью получения от них помощи, знаний или материальных благ. Теургия осуществляется с помощью комплекса ритуальных действий и различных молитвенных формул. Для теургии характерно стремление к непосредственному, визионерскому видению духовных существ <…>. Теургия означает «божественную работу». <…> Источник западной теургии может быть найден в философии поздних неоплатоников, особенно у Ямвлиха. В позднем неоплатонизме духовная вселенная представлена в качестве последовательностей эманаций[104] от Единого. От Единого был эманирован Божественный Ум (Нус), а Божественный Ум, в свою очередь, эманировал Душу Мира (Психе). Неоплатоники настаивали на том, что Единый абсолютно трансцендентен, и в эманациях ничто из высшего не было потеряно, и не было передано к нижнему, который оставался неизменным при помощи более низких эманаций. Несмотря на политеизм неоплатоников, им также был присущ и монотеизм.

Для Плотина и учителей Ямвлиха Анатолия и Порфирия, эманация имеет следующий вид:

– To En (греч. τόἕν), То Эн, Единое: Божество без качеств, иногда называемое Благим.

– Nous (греч. Νοῦς), Нус, Ум: Вселенское сознание, от которого происходит

– Psychе (греч. Ψυχή), Псюхэ (Психея), Душа: Включает в себя как индивидуальные, так и Душу Мира, которая в итоге приводит к

– Physis (греч. Φύσις), Фюсис, Природе.

Плотин предназначал свои рассуждения для тех, кто желал бы практиковать теургию, целью которой было воссоединение с Божественным (обретение Гнозиса, или Гносиса – сокровенного знания). Поэтому, его школа напоминает школу размышлений или медитаций. Ямвлих Халкидский (Сирия), ученик Порфирия (который сам был учеником Плотина) преподавал в большей степени ритуализированные методы теургии, которые включали в себя инвокации[105], и, как религиозные, так и магические ритуалы и церемонии. Ямвлих считал, что теургия является подражанием богам, и в своей главной работе, «О Египетских Мистериях», он охарактеризовал теургические ритуалы как «ритуализированную космогонию», которая наделяет воплощенные души божественной ответственностью создания и сохранения космоса. В рассуждениях о трансцендентном Ямвлих заключает, что оно не может быть ухвачено умозрительными построениями, так как трансцендентное непостижимо. Теургия – <…> ряд ритуалов и операций, чьей целью является восстановление трансцендентной сущности с помощью повторного прохождения Божественных «сигнатур» сквозь слои бытия. Образование важно для понимания схемы вещей, как она представлена Аристотелем, Платоном и Пифагором, а также халдейскими оракулами. Работа теурга проходит по правилу «подобное к подобному»: на материальном уровне с помощью физических символов и магии; на более высоком уровне – с ментальными и чисто духовными практиками и мистицизмом. Начиная с нахождения Божественного в материи, теург в конечном счете достигает уровня, где внутренняя божественная часть души объединяется с Богом. <…> Практика теургии представлена в широком спектре исторических источников, дошедших до письменной эпохи (? – В. А.). Существуют таблички с заклятьями, возникшие на греческой и римской почве; египетские демотические папирусы; магические папирусы, написанные на коптском языке; еврейский учебник магии; наконец, человечество располагает собранием греческих магических папирусов из Египта, в которых широко представлены различные практики по вызову (ангелов и богов – В. А.) и взаимодействию с ангелами и богами».

Уф-ф-ф! Право слово, тут без амфоры доброго хиосского, самосского или фалернского вина не разберешься (и то, если пить его не разбавленным на две трети водой, как культурные эллины, а неразбавленным, как некультурные скифы, готы, персы и другие «варвары»!)… Но мы все-таки попробуем и без амфоры разобраться, с чем уже пришлось на практике столкнуться Юлиану.

На самую высшую ступень душевного совершенствования ученики Ямвлиха ставили теургические добродетели, средством достижения которых, согласно их утверждением, было отправление их тайного культа. Теургия, в чьи тайны они посвящали своих приверженцев, выводилась непосредственно из предсказаний халдейских оракулов. Прокл по-своему исповедовал и представлял это «сыновство» в рамках мистической веры, помещая себя в качестве звена «ангельской цепи Гермеса» непосредственно после Юлиана Халдея, основателя мистерий, чьим верховным жрецом, первосвященником, он был.

Дойди до нас комментарий Ямвлиха, «хорошей рукописью» которого так хотел бы владеть царевич Юлиан (если, конечно, верить его письму Приску), мы знали бы о характере и методе преподавания учения, с помощью которого Максим Эфесский убедил последнего из Вторых Флавиев вернуться к вере в «праотеческих» богов. Но, к сожалению, этот комментарий бесследно затерялся где-то в лабиринтах времени и вряд ли будет когда-нибудь найден. Тем не менее, имеется достаточно сведений, позволяющих нам составить себе представление о сущности проникнутой халдейским влиянием теургии, в тайны которой был посвящен – инициирован – царевич Юлиан.

Халдейский тезка Юлиана, чью теософию прокомментировал Ямвлих, был сыном тавматурга, вероятно, прибывшим в Рим из древней Халдеи, то есть Вавилонии (породившей впоследствии и упоминавшегося нами выше пророка Манеса-Мани – основателя манихейства) вскоре после того, как завоевательные походы римского императора Траяна из династии Антонинов, шествовавшего по стопам солнцеликого Александра Македонского, снова открыли людям античного Запада путь в Персию и побудили их вновь обратить внимание на характерные особенности этой манящей и таинственной страны.

Земля Халдеи-Вавилонии постоянно сотрясалась эрупциями огненных веществ, таящихся в ее недрах, так что, по утверждению греческого биографа и философа времен римского владычества Плутарха Херонейского, в его жизнеописании Александра Македонского, постоянно дрожала, как от биения пульса, периодически вызывая «извержения» нефти. «Нефть очень напоминает горную смолу, но она столь восприимчива к огню, что загорается еще до соприкосновения с пламенем от одного только света, излучаемого огнем, и нередко воспламеняет окружающий воздух» (Плутарх. «Александр»). «Если эта жидкость (нефть – В. А.) воспламенится, то человеческий разум не найдет никакого способа потушить ее, кроме как присыпать землей <…> если кто захочет потушить огонь водой, то вызовет (еще – В. А.) более сильное горение <…>» (Аммиан Марцеллин. Римская история). Подобные представляющиеся древним людям грозными, чудесными и поразительными природные процессы не могли не способствовать возникновению и развитию культа огня, огнепоклонничества. В то самое время, когда «цари царей» из дома Сасанидов (в 226 году) провозгласили в своем Новоперсидском царстве возвращение к древней зороастрийской, или, точнее, маздаяснийской, религии, Юлиан Халдей, прибывший в Рим, в правление августа-философа Марка Аврелия возвестил римском миру благотворность почитания Огня, ссылаясь на пророчества оракулов и многочисленные сочинения по теософии и демонологии, о сильнейшем и весьма продолжительном воздействии которых на умы, сердца и души подданных римских императоров уже было сказано выше.

Сохранившиеся до наших дней фрагменты предсказаний этих так называемых халдейских оракулов позволяют сделать вывод о лежавшей в их основе своеобразной дуалистической картине мира, базирующейся на противопоставлении, вполне в духе Платона, интеллигибельного мира идей чувственному миру явлений. В основе и начале одного из этих противоположных друг другу миров был божественный, нематериальный Огонь, из которого посредством действия низшего божества – демиурга («горшечника») – был создан материальный мир, чьи идеи – искры нематериального огня – являются вечными прообразами преходящих явлений, возник другой, чувственный мир.

В рамках этой довольно запутанной и достаточно (если не сказать – чрезмерно) сложной теологии на первый план выступает грозная и величественная фигура, сама по себе представляющая почти все населенное богами небо – Геката-Рея, трехликая, триипостасная богиня, с устремленными ввысь пламенными волосами, увенчанная и опоясанная змеями, чьи бедра скрывают в себе справа Мировую Душу, слева – Источник Творческой Силы, и чья спина заключает в себе всю Бесконечную Природу.

О человеческой душе, несущей в себе, как знак своего божественного происхождения, искру Верховного Существа; о ее падении с небес; об астральном теле – органе силы воображения и представления – принимаемом ею при прохождении через планетарные сферы; о воспоминании ею своего божественного происхождения и о бегстве из ее земного плена; об освобождающем стремлении ввысь, приводящем к сбрасыванию ею на каждой из планетарных ступеней небесной лестницы одной из туманных оболочек, обременявших ее поначалу; о счастливом возвращении на отеческое лоно Верховного Бога – обо всем этом халдейские оракулы, в сущности, лишь повторяли то, чему учили и другие восточные мистериальные культы. Однако эти основные идеи находили свое выражение в символах, олицетворяющих всемогущество Огня. Воспоминание становилось осознанием искры – присущего человеческой душе «признака божественного происхождения» или «опознавательного знака». Для обретения этого воспоминания представлялось необходимым воздействовать на человеческую силу воображения посредством огненных явлений. Для достижения состояния озарения, просветления, экстаза адепту надлежало приблизиться к богу пламени. Пламя, свет, молния и гром, были зримыми знаками и проявлениями присутствия Всемогущего Огня. Оракулы говорили и о задаче священнослужителей, исполняющих обряды, отвращать зловредных демонов и привлекать благих, спасительных ангелов.

Представляется необходимым особо подчеркнуть, что слово «теург» в лексиконе неоплатоников, как правило, означало именно адепта халдейского оккультизма. Сын Юлиана Халдея, судя по всему, был первым его адептом, прозванным и называвшим сем себя теургом. Эпитет «теург» – «богосоделатель», «богосотрудник» – был, по-видимому, сконструирован и введен им для того, чтобы продемонстрировать превосходство его носителя над «теологом» («богословом»). Поскольку теург не ограничивался одними только «разговорами», сиречь – рассуждениями – о богах, но и, «делал», «действовал», то есть «воздействовал» на божественные сущности посредством своих магических заклинаний и обрядов.

В рамках готовых к принятию всего нового и охотно принимавших, вбиравших в себя все новое мистерий неоплатонической школы, практикуемых в Пергаме и Эфесе, не мог не быть охотно принят культ, прямо-таки напрашивавшийся на то, чтобы быть ими принятым, благодаря смешению восточных и эллинистических доктрин, освященных авторитетом и именем Платона и Пифагора, как бы наложенных, в качестве своеобразной «этикетки», сертификата или «знака качества», на это поистине вавилонское смешение. Подобно тому, как в описываемое нами время Аристотеля, не смущаясь, путем хитроумных умственных построений, ухищрений, спекуляций, приводили к единому знаменателю с основателем афинской Академии, так и Ямвлих в своем знаменитом комментарии слил воедино теософию халдейских оракулов с теософией всех прочих мистерий, стремясь, в первую очередь, к тому, чтобы усмотреть и обрести в них тайный смысл, аналогичный тайному смыслу откровений, отданных греками под защиту Орфея и своих наиболее почитаемых теологов. Используя метод Пифагора, к которому Ямвлих прибегал особенно часто и охотно, он включил халдейских богов, ангелов и демонов в свою систему троек, семерок и девяток, где им всем нашлось место, по соседству с богами всех политеистических религий римского мира.

Для объяснения собственно теургии Ямвлих использовал теорию универсального учения об отношениях, проявлявшуюся в виде определенных мистических взаимосвязей, подобных цепочкам, или цепям. Так, например, цепь лунных сил ниспадала своими последними звеньями вплоть до царства минералов, в котором лунный камень, с его усиливающимся и ослабевающим с регулярными интервалами блеском, отражает фазы прибывания и убывания ночного светила – небесной луны.

У цепи солнечных сил адепт учения теургов брал свои наиболее убедительные примеры соответствия «того, что вверху», «тому, что внизу». Когда петух, предупреждая и предвосхищая утреннюю молитву, заранее приветствует своим гимном предчувствуемый, предощущаемый им восход солнца, он тем самым демонстрирует, что является звеном солнечной цепи, в которой проявляется присущее ему могущество призываемого им бога Солнца. На более низкой ступени иерархии прохождению солнечного бога по небесному своду отвечает и соответствует цветок гелиотроп; люди даже могли бы услышать, как молится этот цветок, если бы человеческий слух был в состоянии воспринимать звук, издаваемый его стеблем, когда цветок поворачивается на нем вслед за солнцем. Аналогичным образом восход и заход дневного светила оживляет и другой цветок – лотос: он открывает или сгладывает свою чашечку жестом молящегося, столь же выразительным, как движения губ и подбородка человека. И, наконец, среди камней обретаются самоцветы вроде «ока Ваала[106]», испускающего сияющие лучи наподобие солнца. Подобные сходства, склонности и соотношения чрезвычайно важны для осуществления культовых действий, ибо соответствие, аналогия обуславливает и вызывает взаимное притяжение (ведь сходное тянется к сходному, подобное – к подобному), сходство, подобие, создает связь между сущностями и существами. Если нагреть фитиль и поднести его к горящей лампаде, пламя последней тотчас же, без всякого соприкосновения, наклонится и пожрет волокна папируса, чтобы потом вновь восстать в прежнем положении над своим источником. Итак, даже небольшого количества тепла достаточно для того, чтобы огонь сразу же показался вверху, сошел сверху вниз, обожествил смертного и посредством одухотворения озарил и просветлил косную материю. Иными словами, для того, чтобы действовать, богу достаточно только знака, сигнала, что призывающий его смертный готов его принять. Природа же отрывает нам не только действие сил взаимного притяжения, способных поднять, возвысить, вознести нас к горним, вышним, высшим силам, но и открывает нам закон сил взаимного отталкивания, как и его результат – тайну создания и составления средств отражения недобрых сил в виде оберегов, или талисманов.

В какой бы форме ни проявлялось присутствие богов, в форме ли голоса, дуновения, огня или света, их явление всегда озаряет, просветляет, очищает готовых принять их людей. Посвященный, таким образом, превращается во вместилище богов, в принимающий их «на хранение» плотский, телесный сосуд, в одушевленное, живое – если можно так сказать! – «богохранилище».

Таким образом, жреческое искусство Ямвлиха использует филиацию, соединяющую «те существа, что внизу», с «теми существами, что вверху», дабы позволить богам снизойти к человеку и озарить его, или, точнее, чтобы дать человеку приблизиться к богам, отрыть их для себя, обнаружить их, там, где они проявятся, станут видимыми и явятся человеку, дабы человек мысленно соединился, слился с ними в молчаливых восхвалениях медитации.

В рамках религиозного синкретизма своей теософии Ямвлих придавал первостепенное значение халдейской теургии. Он давал его колдовским заклинаниям и магическим формулам, как, впрочем, и волчку Гекаты – покрытому магическими знаками и закрепленному на кольце из бычьей кожи, золотому шару с содержащимся внутри сапфиром, свои собственные истолкования. Еще Прокл пользовался этим знаменитым колдовским средством для подчинения себе природных сил. По любому поводу Ямвлих ссылался на речения оракулов халдейских теургов. С учетом всего этого, начинаешь понимать, почему наш царевич Юлиан был в восторге от философии Ямвлиха, в области же теософии признавал себя преданным учеником своего халдейского тезки.

Барельеф с изображением бога Солнца-Митры (справа), верховного бога Добра и Света Ор(о)мазда (в центре) и бога Луны (слева)

Ознакомившись с содержанием дошедших до нас, фрагментов сочинений Ямвлиха, можно в общих чертах представить себе процесс инициации, или посвящения, царевича Юлиана Максимом Эфесским: таинственные голоса, шумы и шорохи; призывы и возгласы, приводящее в смятение; волнующая душу музыка; дурманящие воскурения; отворяющиеся сами собой двери; движущиеся тени; облака сернистого тумана, пары и ароматы; излучающие свет фонтаны, как бы оживающие статуи, взирающие на царевича, попеременно, то с угрозой, то с любовью и, наконец, улыбающиеся ему, озаренные лучистым сиянием и охваченные пламенем; громы, молнии и землетрясение, возвещающие присутствие Верховного Бога, Неизреченного, Непроизносимого, Несказанного Огня; и, как своего рода finis coronat opus[107] искусно истолковываемые речения оракулов, воскрешающие в памяти внука императора Констанция I Хлора происхождение его династии – дома Флавиев, Русых, Белокурых, Златокудрых, от столь же русого, белокурого, златокудрого бога Солнца. Именно так выглядела, скорее всего, череда чудес, сопровождавших, в рамках неоплатонических мистерий в Эфесе, явление Небесного Спасителя, призвавшего душу Юлиана к возрождению и разогнавшего застилавшего его взор дотоле тучи.

Одновременно или несколько позднее отречение царевича завершилось в митреуме, или митрее – крипте (тайном подземном святилище) культа Митры, перед изображением этого бога-спасителя, исторгающего своим жертвенным ножом живительную, плодородную кровь из раны, нанесенной им символическому быку. Этим объясняется, на взгляд автора настоящего правдивого повествования, непоколебимое мужество, проявленное Юлианом при выполнении его миссии неустрашимого защитника римской Галлии от «варваров»-германцев. Принесенные Юлианом еще до его провозглашения цезарем торжественные клятвы сделали его преданным воином Митры – бога Солнца, Правды, Верности клятвам и Договорам, особо почитаемого римскими солдатами, отождествлявшими Митру не только с солнцеликим Солем-Аполлоном-Гелиосом, но и с Марсом-Маворсом-Квирином[108] – богом войны и военного сословия (аналогом греческого Ареса, или Арея).

При реконструкции мистической сцены, разыгравшейся в крипте Максима Эфесского, автор настоящего правдивого повествования руководствовался не только собственными догадками и предположениями. Их тождественность реальным событиям подтверждается сообщением уважаемого христианского автора, возможно, лично знавшего Юлиана в юности – уже неоднократно упоминавшегося нами святого Григория Назианзина, которое, несмотря на его несомненную предвзятость по отношению к Юлиану, в данном случае, столь же несомненно можно считать надежным, достойным доверия свидетельством:

«<…> сходил он (Юлиан – В. А.) в одну из недоступных для народа и страшных пещер (о, если бы тем же путем сошел он и во ад, прежде нежели успел столько в зле!); его сопровождал человек, знающий такие дела, или, лучше сказать, обманщик, достойный многих пропастей (вероятнее всего – «мистик» Максим Эфесский – В. А.). Между прочими видами волхвования употребляется у них и тот, чтобы с подземными демонами совещаться о будущем где-нибудь во мраке, потому ли, что демоны более любят тьму, ибо сами суть тьма и виновники тьмы, то есть зла; или потому, что они бегают благочестивых на земле, ибо от встречи с ними приходят в бессилие. Но когда храбрец наш идет вперед, его объемлет ужас, с каждым шагом становится ему страшнее; рассказывают еще о необыкновенных звуках, о зловонии, об огненных явлениях и, не знаю, о каких-то призраках и мечтаниях. Пораженный нечаянностью, как неопытный в таком деле, он прибегает ко Кресту, сему древнему пособию, и знаменуется им против ужасов, призывает на помощь Гонимого. Последовавшее за сим было еще страшнее. Знамение подействовало, демоны побеждены, страхи рассеялись. Что же потом? Зло оживает, отступник снова становится дерзким, порывается идти далее – и опять те же ужасы. Он еще раз крестится – и демоны утихают. Ученик в недоумении; но с ним наставник, перетолковывающий истину. Он говорит: «Не устрашились они нас, но возгнушались нами». И зло взяло верх. Едва сказал наставник – ученик верит, а убедивший ведет его к бездне погибели. И не удивительно: порочный человек скорее готов следовать злу, нежели удерживаться добром. Что потом говорил или делал он или как его обманывали и с чем отпустили – пусть знают те, которые посвящают в сии таинства и сами посвящены. Только по выходе оттуда и в душевных расположениях, и в делах его видно было беснование, и неистовство взоров показывало, кому совершал он служение. Если не с того самого дня, в который решился он на такое нечестие, то теперь самым явным образом вселилось в него множество демонов; иначе бы напрасно сходил он во мрак и сообщался с демонами, что называют они вдохновением, благовидно превращая смысл слов» («Слово IV, первое обличительное на царя Юлиана»).

Необъяснимые шумы, отвратительные запахи, пламенные духи этой «колдовской пещеры», несомненно, входили в реквизит «ведьминой кухни», средств обмана зрения, слуха и обоняния, используемый «мистиком» Максимом (видимо, пришедшим, еще за тысячу «с гаком» лет до основателя римско-католического ордена иезуитов Игнатия Лойолы, к твердому убеждению, что «цель оправдывает средства»), как своего рода «ложь во благо», в мистериях практикуемой им мистической теургии.

Ливаний, бывший, по своим взглядам, кем угодно, но только не мистиком, в своем «Надгробном слове Юлиану» упомянул никомидийские оракулы лишь мимолетно и косвенно, в связи со значением обрядов и символов, используемых Максимом:

«Как-то, сойдясь с людьми, изучившими Платона, и услыхав о богах и божествах и тех, кто действительно создали весь мир и блюдут его, и о том, что такое душа, и откуда она явилась, и куда она уходит, что ее низвергает в погибель и что возвышает, что тянет ее вниз и что поднимает в высь, что для нее оковы и что свобода, и как возможно одного избежать, другого достигнуть, он омыл соленую влагу слуха пресною водою речи и, истребив все прежнее празднословие, ввел в душу, взамен его, красоту истины, как бы в какой-либо великий храм статуи богов, прежде оскверненные грязью».

В конце сочиненной им самим притчи Юлиан – чтобы дать представление о видениях, побудивших его возвратиться к культу старых, «отеческих» богов – вложил в уста бога Солнца – Высшего из богов – вдохновенные слова: «Из любви к твоим предкам мы возжелали очистить твой род. Помни о том, что ты обладаешь бессмертной душой, происходящей от нас; помни о том, что ты сам станешь богом, если последуешь за нами, и вместе с нами узришь лицом к лицу нашего (то есть – и своего – В. А.) отца».

Возможно, в этом – ключ о всему и объяснение всего, включая темные по смысл речения никомидийских неоплатонических оракулов, столь смутившие душу последнего из Вторых Флавиев. Вошедшие к царевичу в доверие новые соратники по теургическим мистериям, его сотаинники, вероятнее всего, без устали твердили Юлиану, в более или менее завуалированной форме, следующее: «Подумай о том, сколь велика угроза, нависшая над империей, сколь тяжелы испытания, выпавшие на долю твоей, правящей этой империей, династии! Все это потому, что истинный бог, непобедимый бог Солнца, спаситель, осыпающий дарами своего великодушия Вселенную, тот, чьи слава и величие открывается нашим очам повсюду, он, сотворивший лето и зиму, животных и растения, правящий хором звезд и управляющий божественной гармонией сфер, владыка мира, Гелиос – презрен, а сонм его жрецов – гоним. Но кто же сам ты, низведенный достойным лишь презрения гонителем до уровня ничтожного прислужника низшего священства? Последний отпрыск божественной династии, которой предсказано владеть наиславнейшим скипетром верховной власти над подлунным миром! Ты, чья душа снизошла на эту землю с искрой божественного огня, который есть владыка жизни, отец видимого Солнца! Око бога почиет на тебе. Надейся, верь и знай, что недалек тот день и час, когда он призовет тебя спасти эллинство и империю!»

Gutta cavat lapidem, как говорили древние римляне, «капля точит камень». Язычники-энтузиасты неустанно, день и ночь, напоминали Юлиану о его «солнечном» происхождении.

Глава тринадцатая

Апостасия

После провозглашения отпавшего от христианства Юлиана августом всей Римской «мировой» державы среди его подданных сразу же появилось множество отступников от Христовой веры. Причем далеко не все из них были честолюбивыми придворными и карьеристами, всегда держащими нос по ветру. Верность и истинность библейского монотеистического учения, требовавшего безоговорочной веры в единую сверхъестественную силу, была недоказуема рациональными, научными, рассудочными методами (не случайно светоч христианства, отец церкви Тертуллиан Карфагенский подчеркивал: «Верую, ибо нелепо!»). Поскольку же политеизм, при его правильном истолковании, казался вполне совместимым с рациональным познанием, достаточно было прилива сомнения в вере, чтобы вновь склонить и возвратить умы людские к многобожию. Основная масса населения Римской империи все еще испытывала к изображениям старых богов чувства, граничащие с их почитанием. В обнаруженной в Египте археологами греческой надписи описываемой эпохи говорится о приверженце христианского учения, посмотревшем на статую языческого солнечного бога Ам(м)она («небесного отца» кумира Юлиана – Александра Македонского, о чем еще, надеюсь, не забыл глубокоуважаемый читатель!) с сочувствием, воспринятым им самим, как греховное и потому достойным не менее сурового осуждения, чем «совершенное по всей форме» отречение от христианства. Еще в 380 году православный август Феодосий I Великий, последний воссоединитель Римской «мировой» империи, был вынужден принять законодательные меры против своих подданных, отрекшихся от веры в Христа или не желавших принять эту спасительную веру. После землетрясений или иных стихийных бедствий все жители пострадавших от них городов или областей нередко спешили к крестильной купели и все поголовно крестились. Но, стоило угрозе миновать, они тотчас же забывали о своем крещении. Один христианский епископ, чрезвычайно озабоченный и удрученный столь прискорбным маловерием столь многочисленных отступников от правой веры, называл их «снабженными печатью, но пустыми мешками». С другой стороны, Фемистий свидетельствовал, что многие язычники принимали крещение лишь для вида, из страха перед христианскими властями.

Благочестивые люди той эпохи, в своем стремлении обеспечить себе вечное спасение, пытались добиться благосклонности как можно большего числе божеств, помогавших душам усопших при восхождении на небеса. По этой причине они стремились пройти как можно больше посвящений, или же инициаций, в самые разные культы (чтобы, не дай бог, никого из богов не обидеть!). Надгробная надпись IV столетия донесла до нас, более-менее просвещенных и по большей части скептически настроенных людей XXI столетия, весьма примечательный диалог между неким верховным жрецом и его супругой: в нем идет речь о том, что для подлинно благочестивого и набожного верующего недостаточно исповедовать одну единственную религию, и что желающий приблизиться к истинному богу и обрести за гробом истинное благо не должен пренебрегать ни одним из видов упражнений в благочестии. Эту потребность услужить, по возможности, всем высшим силам, какие только есть, испытывали даже тщательно и правильно наставляемые в вере христиане, вынужденные, в итоге, идти на компромиссы, несовместимые, строго говоря, с правоверием. Этим объясняется большое число случаев «шаткости в вере», колебаний в христианских кругах в период смены веры Юлианом и многочисленные случаи обращения в самые разные веры. Дальше у нас еще пойдет речь о весьма двусмысленной позиции одного христианского епископа, тайно поклонявшегося богу Солнца; а церковные историки сообщают о псалмопевце Аполлинарии, вызвавшем недовольство своих единоверцев-христиан тем, что он внимал на оккультных церемониях гимнам Дионису, и тем, что, с целью вытеснить светское (в те времена – все еще исключительно языческое) чтение, перелагал библейские сюжеты в гекзаметры, составляя из них христианские трагедии, комедии и гимны… Еще одним примером, хотя и относящимся к более позднему времени, служит упомянутый выше Синесий, друг Гипатии. Он был поначалу адептом неоплатонических мистерий, а позднее согласился возглавить христианскую церковь Кирены (впоследствии – Пентаполиса, сегодняшней Барки) лишь при том условии, что ему будет дозволено и впредь признавать определенные догмы своего прежнего вероисповедного сообщества и следовать им. Так что в отказе Юлиана от новой, христианской, веры и его возвращении к вере старой, языческой, необычным был лишь высокий сан вероотступника (или, если угодно – ренегата).

В этом плане ученик Ямвлиха был во многом отражением своего времени. Подобно немалому числу своих современников, Юлиан искал прибежища и спасения не в какой-нибудь одной, но в многочисленных инициациях. Предприняв впоследствии отчаянную попытку консолидировать, сплотить, спаять воедино духовными скрепами вверенную его попечению высшими силами империю, он сделал это не только по со-обряжениям государственной пользы – знаменитого римского ratio status – но и ради спасения собственной души.

Император-философ Марк Аврелий Антонин на римской золотой монете-аyрее (аврее)

Примером ему служил державный стоик Марк Аврелий – философ-воитель на римском престоле. Юлиан стремился подражать ему в его высоких представлениях о чувстве долга, в строгости нравов, простоте и мягкосердечии; однако Юлиан, в отличие от своего образца, не довольствовался счастьем стоической жизни в соответствии с природой и добродетелью. Никогда ему не пришло бы в голову молиться так, как молился император Марк Аврелий, писавший в своем знаменитом сочинении «К самому себе», известном также как «Наедине с собой» и «Размышления»: «Мир! Все, что гармонирует с тобой, пристало и мне, и ничто для тебя заблаговременное и для меня не наступает слишком рано или слишком поздно. <…> Итак, проведи этот момент времени в согласии с природой, а затем расстанься с жизнью так же легко, как падает созревшая олива: славословя природу, ее породившую, и с благодарностью породившем ее древу».

Юлиану же была абсолютно чужда сама мысль о необходимости подчинения роковому, предопределенному судьбой, ходу событий. Его мысли не были заняты царством мира сего и красотой его упорядоченного устройства. Многие его сочинения заканчиваются призыванием бога. В них всегда идет речь о необходимости заботиться о своей будущей судьбе заранее, до перехода из этого, низшего, мира, в иной, высший мир.

Апостасию Юлиана, совершившуюся под влиянием неоплатоников-теургов, следует понимать, в первую очередь, как решительный разрыв с прошлым, как поступок «сжегшего все свои корабли» мистика (безо всяких кавычек!), польстившегося на обещание бессмертия в царствии небесном и прельщенного видениями, сулящими неземное блаженство. Однако, для правильного понимания всей совокупности влияний и факторов, приведших к его отступничеству и обращению в неоплатоническую веру, необходимо уяснить себе, что наш царевич был не только мистиком, но и, в то же время, человеком действия, «державником» с активной жизненной позицией, серьезно озабоченным не только спасением своей души, но и судьбами государства.

Император-стоик Марк Аврелий Антонин

Сам Юлиан повествует в сочиненном им мифе, носящем характер хотя и аллегории, но аллегории чрезвычайно прозрачной, об истории своего сверхъестественного призвания, вернувшего его в лоно язычества. Он сообщает, что боги развернули перед ним грандиозную и устрашающую картину бедствий и страданий, постигших Римскую империю вследствие принятия ею подрывной по своей сути религии, ниспровергающей все основы прежнего мира, с намерением призвать его, Юлиана, своего отпрыска и избранника, стать спасителем этого мира. Не может быть сомнений в том, что примирение царевича-энтузиаста с верой его иллирийских предков-солнцепоклонников и пробуждение его политического честолюбия были тесно связаны между собой. Будь это не так, зачем бы он столь тщательно скрывал свои новые религиозные пристрастия? Юлиан обладал пламенным темпераментом, легко ведущим к мученичеству. Да и вообще, действиям и внутренним установкам его отважной, бойцовской натуры недоставало скорее разумной сдержанности, чем исповеднического мужества.

Однако не был ли возврат к язычеству с целью спасения Римской «мировой» империи заведомо и очевидно безнадежной, заранее проигранной игрой? Задаваясь этим вопросом, не следует давать ввести себя в заблуждение известным нам, людям XXI века, исходом той давней борьбы, шансы участников которой в то время были еще совершенно неясными. Дерзновенное намерение, овладевшее помыслами Юлиана и увлекшее его в итоге на путь погибели, представлялось язычникам его эпохи столь соблазнительным и, главное, столь легко осуществимым, что оно, со времен Магненция, еще на протяжении не менее чем двух столетий служило поводом к непрерывно повторявшимся попыткам совершить «религиозную контрреволюцию». Вскоре после гибели Отступника в бою с внешним врагом империи дали увлечь себя на путь Юлиана аналогичному честолюбию очередные ревнители «отеческого родноверия»: вначале – двоюродный брат изменившего Христовой вере августа Прокопий, а затем – молодой Феодор. За этими неудачными попытками «языческого реванша» последовало покушение римского полководца Луция (Лукия) на жизнь августа Феодосия Великого с целью восстановления культа старых богов; затем под знаменами язычества подняли мятежи против верховной римской власти узурпаторы Евгений, Максим и Анфимий (Антемий) – в Италии, Пампрепий и многие другие ревнители веры в «отеческих» богов – в Египте. Все они вынашивали планы контрудара по все более распространявшемуся и укреплявшемуся христианству. Фактам этих многочисленных, почти не прекращающихся языческих мятежей не следует особо удивляться. Эллинизм, греческий мир, предоставлял всем желающим вернуть ему мировое господство, великое множество поистине бесценных, так сказать, подручных средств. Даже христианские императоры – вплоть до Феодосия I – считали необходимым относиться к эллинистическому движению с возможно большим уважением и тактом.

Во многих областях Римской империи, прежде всего – на ее Западе, христианство и к середине IV века смогло добиться не слишком впечатляющих успехов, и большая часть населения относилась к новой религии равнодушно или отрицательно. Из писем Ливания со всей очевидностью явствует, что в кругах состоятельных семейств, отдававших своих отпрысков в обучение к риторам, число и влияние христиан было весьма незначительным. Долгое время высшие административные посты оставались в руках языческих вельмож. Еще в пору правления Константина I Великого цезарь, направленный равноапостольным царем в Галлию, обнаружил там целые ведомства и гарнизоны, в которых (как и в самой провинции) идолопоклонники были в большинстве. Особая ирония судьбы заключалась в том, что Юлиан, ярый протагонист эллинистической идеи, был вынужден в своей борьбе за восстановление старой веры в своих правах опираться главным образом на латинскую часть римского мира. Но чего бы он смог добиться без своих преданных галлов (или, точнее, галлоримлян)? Они были одновременно самыми отважными соратниками молодого цезаря в его военных походах и его самой надежной опорой в борьбе против распространения евангельского учения.

Состояние, в котором пребывала в описываемое время христианская церковь, было, как на грех, таким, что могло вызвать или усилить у всякого уважающего себя государственного деятеля, да и вообще государственно мыслящего человека – подобного Юлиану «державника» – лишь осуждение и чувство отвращения. Арианская ересь ее разделила и расколола надвое. Анафемы сыпались градом, летя, подобно смертоносным стрелам, в обоих направлениях. Кафолики-никейцы не были едины и между собой, епископы ожесточенно оспаривали друг у друга кафедры, и смута, вызванная ересями, усугублялась еще и последствиями схизмы.

У Юлиана это поистине удручающее положение церкви вызывало все большее возмущение, тем более, что он все дальше отдалялся от веры своих детских лет и все чаще взирал на церковь Христову глазами враждебного ей критика. В нем все больше крепло убеждение, что церковь – ненадежная союзница империи, в силу своей несговорчивости, склочности, драчливости и склонности к беспорядкам. Объединившись с нею в свое время, август Константин I Великий, по мнению его усвоившего себе критический образ мыслей племянника Юлиана, никаких реальных улучшений в положении Римской державы не добился, а скорей наоборот.

Исследователи не раз задавались вопросом, не было ли отступничество осиротевшего, по милости Констанция II, Юлиана следствием ненависти царевича-сироты к своему венценосному притеснителю? Думается, у Юлиана, наверняка, одновременно с отвращением к религии его первых учителей не могло не возникнуть и чувства возмущения неусыпным и мелочным надзором, установленным над ним по воле подозрительного императора. Однако не следует забывать, что севаст-христианин Констанций II был арианином. Чтобы досадить или даже навредить ему, Юлиану было бы гораздо проще принять во внутрицерковном споре между христианами разных толков сторону враждебной арианам (и, соответственно – враждебной также покровительствующему последователям Ария императору Констанцию II) православной, кафолической партии Афанасия – архиепископа Александрийского, подвергавшегося гонениям со стороны защитников арианства, проведшего двадцать из сорока шести лет своего епископства в заточении, но так и не отказавшегося от своих религиозных убеждений… Нет, перемена веры Юлианом была слишком уж истовой и страстной, чтобы ее можно было объяснить одним только чувством неутоленной мести…

Не было также недостатка в утверждениях, что постигшая Юлиана «вероисповедная катастрофа», крушение веры царственного сироты в Распятого Спасителя, произошла вследствие крайне односторонней, примитивной и схематичной формы его наставления в вере священниками-арианами, чья сухая, бездушная и буквоедская манера помешала им открыть отроку, донести до него всю несказанную, живую красоту достойной восхищения реальности Священного Писания.

Столь негативная оценка арианских законоучителей и их преподавательских талантов, в свою очередь, грешит явной односторонностью, игнорируя тот несомненный, многократно засвидетельствованный исторический факт, что из рядов ариан вышло немало красноречивых провозвестников и проповедников Евангелия – вроде крестителя готов Вульфилы-(В)ульфиласа и многих других, о которых уже шла речь выше. Не подлежит сомнению то, что рационалистическое направление мышления, характерное для еретиков-ариан, побуждало их к чтению и изучению сомнительных, с точки зрения христианского правоверия, книг, как и то, что и Юлиан в свое время в Макелле, кажется, впервые в своей жизни именно в библиотеке арианского епископа Георгия обнаружил сочинение о причинах неверия, использованное им впоследствии в своем собственном сочинении «Против галилеян». Тем не менее, как любовь Юлиана ко всему греческому, так и его вызванное чтением подобной сомнительной литературы «шатание в вере», вероисповедное потрясение и, наконец, полное, крушение его веры в Христа могли способствовать его отступничеству лишь косвенным образом. И, наконец, не следует искать истинную причину его апостасии в ее полемическом обосновании, содержащемся в антихристианских сочинениях Юлиана. Он написал эти сочинения в последние годы своей жизни и при работе над ними опирался в большей степени на труды своих полемизировавших с христианами литературных предшественников – Цельса (Кельса) и других – чем на собственные воспоминания о своих первых сомнениях в истинности христианской веры.

Философ Сократ, учитель Платона

Юлиана возвратили в лоно язычества отнюдь не возмущение скептика-вольнодумца вроде прозванного впоследствии «Вольтером Древности» Лукиана Самосатского, не бунт неверующего «афея» против насильно навязываемых ему церковных догматов, не представление о христианских священниках как о коварных обманщиках. Отнюдь не мятеж возмущенного разума, здравого смысла сделал Юлиана врагом христианства и ослабил, а затем и разорвал его связи с верой в Распятого Спасителя. Он последовал мистическому призванию, когда решился восстановить культ старых богов в качестве государственного, проявив тем самым послушание божествам, хранившим и защищавшим его предков и империю. Он следовал их голосам, им он полностью доверял и служил всем сердцем. Будь Юлиан подвергнут пристрастному допросу на предмет его религиозных убеждений, будучи спрошен: «Како веруеши?», он произнес бы свой собственный «символ веры», подобно тому, как произносили его христианские мученики – перед лицом своих гонителей, призвавших их на суд совести.

Страстное и безоглядное восхищение греческой литературой и философией наверняка вселило в Юлиана, заронило ему в душу определенное пренебрежение и даже презрение к скромной простоте Евангелий и яростному неистовству ветхозаветных пророческих книг. Он испытывал то же самое отвращение, которое мы впоследствии находим у гуманистов эпохи европейского Ренессанса, отказывавшихся читать Библию, поскольку она была написана не на классической – «золотой» цезаревой и цицероновой или хотя бы «серебряной» петрониевой и тацитовой – а на «плохой», «простонародной», «вульгарной» латыни (не зря же латинский перевод Священного Писания, сделанный блаженным Иеронимом Стридонским, именуется «Вульгатой»).

В эпоху Юлиана многие христиане занимались переложением повествований о жизни Иисуса в диалоги по образцу сократических, надеясь сделать их, таким образом, более привлекательными для чтения образованными людьми. Но Юлиан считал немыслимым и непостижимым, чтобы человек, читавший диалог Платона «Тимей», мог принимать на веру нелепые выдумки, невежественные побасенки и детские сказки, которыми Моисей потчевал своих слушателей и читателей.

В действительности Юлиан своим вероотступничеством полностью, безоговорочно поставил себя на службу делу эллинизма, то есть безусловной поддержке грекоримской культуры. Он, видимо, предчувствовал (хотя и боялся в это поверить), что человечество, привлеченное новым идеалом, вот-вот откажется от бесценного, уникального культурного и духовного наследия, не отдавая себе отчета в том, действительно ли отказ от этого наследия необходим и неизбежен. Политеизм, восстановление в своих правах и сохранение которого он поставил себе целью обеспечить, во что бы ни стало, был всего лишь разновидностью неоязычества, сопряженного Юлианом со многими немаловажными элементами христианства, хотя он не желал этого признать, выдавая свою религиозную химеру за возвращение в Золотой век Античности, если не в Золотой век человечества, о котором писал в своей поэме «Труды и дни» бессмертный Гесиод. Говоря о противоречиях между новой и старой религией – Юлиан называл их противоречиями между галилеянами и эллинами – он противопоставлял безмерную (а ведь «во всем должна быть мера», пан метрон аристон!) жажду новизны разумной приверженности традициям. Это благоговейное отношение к традициям, именуемым им «делом предков», Юлиан вменял в обязанность всем и каждому, неустанно напоминая всем и каждому об этом день и ночь. Видимо, им всецело владело и двигало чувство, вселить которое в него или пробудить которое в нем (если это чувство дремало в сознании или подсознании Юлиана, так сказать, на генетическом уровне) постарались наставники-неоплатоники еще в Никомидии и в Эфесе.

Назвав Юлиана Отступником, недруги стремились подчеркнуть его недостоинство, заклеймить его как «дезертира», изменившего собственному знамени. Сам же он считал себя вправе бросить аналогичное обвинение своему венценосному дяде августу Константину I Великому. Ибо в глазах Юлиана не было ничего более презренного и недостойного, чем отказ от духовного наследия отцов, своих добродетельных предков.

Сегодня, в XXI веке, по прошествии более чем полутора тысячелетий, история отступничества Юлиана может показаться абсурдной, нелепой лишь тем, кто не способен в ней увидеть ничего кроме провала безнадежных усилий императора и торжества, триумфа церкви, прославляемого на все лады ее защитниками как постоянно возобновляющееся чудо. Будь это иначе, христиане той далекой эпохи не выступали бы столь страстно, сопротивляясь его попытке, и не прилагали бы таких усилий в своем стремлении представить ее сплошной ошибкой, от начала до конца, упорство их попыток сделать это вероотступничество предметом презрения, доказывает, сколь важно было для них не допустить попыток его повторения, чтобы у Юлиана не нашлось подражателей (хотя, как нам же известно, подражатели все-таки находились).

В поведении Юлиана церковь больше всего возмущало то обстоятельство, что он не желал позволить античной литературе разделять форму и содержание, что он был готов дать доступ к эллинской культуре, образованности, только тем, кто исповедовал древнюю веру в богов греческой мифологии. «Почему лишь ты один должен иметь право называть себя эллином?» – гневно вопрошал его Григорий Назианзин, не признававший за своим бывшим соучеником по Афинской высшей школе присвоенного тем себе и своим последователям-неоэллинистам исключительного права на греческую мудрость и на греческое красноречие. Но Юлиан уже заранее ответил на этот вопрос. Он называл всех, призывающих восхищаться красотами Гомера, но одновременно видящих в величественных и великолепных сказаниях поэта об олимпийских богах лишь отвратительные заблуждения, бесчестными обманщиками.

При дальнейшем прослеживании перипетий трагической жизни Юлиана причины его отступничества от христианской веры становятся все более ясными и понятными. Лишь крайне узколобый и пристрастный критик может истолковывать его как крайнее выражение эксцентричного поведения «философа на троне».

Неоплатонический дух Плотина, Порфирия и Прокла утвердил Юлиана в мысли и чувстве, что язычество способно удовлетворить глубочайшие душевные потребности мыслящего человека, исполненного твердой решимости в роковой час согреть своим дыханием готовых к бегству от новой веры старых богов, попытавшись вдохнуть в них новую жизнь – даже ценой своей собственной жизни…

Юлиан был филэллином, греколюбцем, хранителем древних традиций, человеком действия и, в первую очередь – мистиком. Мы видим, как он бестрепетно и без малейших колебаний пойдет по своему полном треволнений и испытаний пути, на который он вступил после своего отступничества в 351 году, в возрасте всего двадцати лет, и который прошел до конца, оставаясь, как говорили римляне, semper idem — все тем же – человеком дела, мистиком и филэллином-греколюбцем.

Глава четырнадцатая

Диалектик Аэтий

Возвратившись из Эфеса в Никомидию, Юлиан внешне продолжал вести жизнь примерного христианина. Однако ему не удалось рассеять подозрения. Он по-прежнему находился под наблюдением, и его сводному брату – цезарю Галлу – донесли, что Юлиан долгое время провел у Максима и других теургов Пергамской школы. Не зря христиане, со времен святого апостола Иоанна, говорившего в своем «Апокалипсисе» ангелу (то есть – христианской общине) Пергамской церкви, что именно в Пергаме расположен «престол Сатаны» (имея, по мнению многих толкователей «Откровения», в виду Пергамский алтарь с изображением Гигантомахии – битвы олимпийских богов, во главе с Зевсом Громовержцем, со змееногими гигантами). Это послужило для молодого цезаря Галла, стойкого в вере, поводом направить к Юлиану Божьего человека, поручив тому укрепить явно пошатнувшуюся веру соблазненного неоплатониками царевича-интеллектуала.

Среди священников, плотным кольцом окружавших Галла, лишь немногие были связаны с папой римским и с Афанасием Александрийским, хранившими в ту пору верность православию. Большинство же окружавших Г алл а священнослужителей составляли независимые христианские мыслители, посещавшие в свое время эллинистические школы и придерживавшиеся не мистического, никейского, а рационалистического, арианского направления в рамках христианской веры. Первое место среди этих ведших нескончаемые диспуты о вере одаренных богословов, проникнутых в куда большей степени духом аристотелевской логики, чем духом святых Евангелий, занимал диакон Аэтий. Он вошел в историю христианской церкви как основатель секты аномеев, или аномиев (уже упомянутых нами, как и сам Аэтий, в главе шестой настоящего правдивого повествования), иными словами – как глава наиболее радикального направления арианства, чьи последователи упорно настаивали на том, что Воплощенное Слово – не единосущно, а подобосущно Богу – Своему Отцу – и находится по отношению к Нему в подчиненном положении, как слуга – по отношению к своему господину. Бурный жизненный путь Аэтия, обладавшего неукротимым боевым духом, богатырским телосложением и железным здоровьем, дает нам наглядное представление о страстях и честолюбивых устремлениях, присущих наиболее деятельным умам описываемой эпохи.

Диакон Аэтий происходил от небогатых родителей (отец его был шерстобитом). Поначалу будущему ересиарху пришлось изучить ремесло златокузнеца, то есть ювелира, чтобы иметь возможность зарабатывать на хлеб насущный себе и своей рано овдовевшей матери. После смерти матери он принялся ревностно изучать диалектику и богословие. В широко распространенных в то время публичных дебатах Аэтий очень скоро заслужил себе славу острого на язык, не лезущего за словом в карман (хотя, сказать по правде, карманов тогда еще не было) спорщика, беспощадной силой своей логики заставлявшего своих противников умолкнуть. За это его стали бояться и ненавидеть. Изгнанный из Антиохии, Аэтий бежал в Аназарбу (Анаварзу), где поступил в услужение к тамошнему грамматику. В качестве платы за труд он потребовал от хозяина давать ему уроки своего искусства. Очень скоро Аэтий научился столь многому, что превзошел своего учителя и хозяина. Учителю это так не понравилось, что он прогнал своего оказавшегося не в меру способным ученика. И для Аэтия снова началась жизнь бесприютного скитальца, гонимого ветром, как перекати-поле, или иерихонская роза. Однажды в Киликии он повстречался с адептом гностической секты борборитов[109], которому удалось в споре загнать Аэтия в угол. Не привыкший уступать в спорах никому, но переспоренный каким-то борборитом, Аэтий пришел в такое отчаяние, что даже вознамерился покончить с собой. И покончил бы, если бы во сне ему не явился некто, утешивший его обещанием, что отныне он станет неодолимым в спорах.

Получив известие о зле, творимом чрезвычайно красноречивым ученым манихеем по имени Афтоной в христианских общинах Александрии, Аэтий поспешил туда и сделал Афтоною (массами совращавшему христиан в свою манихейскую ересь) предложение, от которого тот не смог отказаться, чтобы не потерять лицо, а именно – вступить с ним в ораторское состязание. После короткой словесной перепалки Афтоной был не только посрамлен, но и столь постыдным образом принужден к молчанию, что от стыда заболел и через семь дней скончался. Аэтий же стал изучать в Александрии медицину, чтобы потом безвозмездно лечить больных, исцеляя заодно с телами также и души нуждающихся в исцелении, подобно святому Пантелеймону Целителю и святым врачам-бессребренни-кам Косьме и Дамиану. Изучив медицину, он вернулся в свой родной город Антиохию – как раз в то время, когда «Невесту Сирии» осчастливил своим прибытием свежеиспеченный цезарь Галл со своей благоверной супругой Констанцией. Галл рассказали об Аэтии так много дурного, что импульсивный, вспыльчивый и скорый на расправу цезарь поначалу даже вознамерился предать немного спорщика пытке, как возмутителя общественного спокойствия. Однако вскоре Галл остыл, передумал и приказал привести к себе этого необычного человека, которого только что собирался, в порыве свойственной ему вспыльчивости, обречь на мучительные пытки. Аудиенция прошла настолько успешно для Аэтия, что вспыльчивый, но отходчивый цезарь не только помиловал его, но и приблизил себе.

Поскольку Галл, несомненно, впервые увидел Аэтия в Антиохии, утверждения некоторых авторов, что этот искушенный в диалектике, речистый еретик был в числе учителей, наставлявших Юлиана (и, соответственно, Галла) в арианском варианте христианской веры в период пребывания царевичей-сирот в Макелле, никак нельзя считать достоверными.

Если верить критикам Аэтия (в которых, естественно, не было недостатка и которых, разумеется, трудно заподозрить в абсолютной беспристрастности), красноречивый диакон рассматривал христианское учение как материал для диалектических упражнений и излагал учение о Боге с помощью геометрических фигур. Аэтию приписывали фразу, которую любили повторять его ученики: «Я так хорошо знаю Бога, как не знаю самого себя». Но довольно об этом…

Когда при дворе Галла проведали, что вера (и, соответственно, спасение души) Юлиана в опасности, к царевичу направили именно этого остроумного логика и диалектика с целью укрепить царевича в вере. Возможно, сам Аэтий предложил цезарю свои услуги, чтобы изгнать из Юлиана мучившего того демона сомнения. Согласно некоторым источникам, встреча самоуверенного арианского богослова и колеблющегося в вере христианина произошла в Ионии.

Юлиан оказал диакону Аэтию самый любезный прием, без возражений согласился со всеми его доводами, и Аэтий с легким сердцем направил Галлу отчет о благоприятном исходе порученной ему миссии. Судя по отчету (или же – всеподданнейшему докладу), Юлиан сумел расположить теолога к себе как своей твердостью и крепостью в вере, так и своим высоконравственным образом жизни. Видимо, человеку Божьему и в голову не пришло, что царевич попросту обвел его вокруг пальца, как это ни печально, но великие диалектики не всегда отличаются наблюдательностью и прозорливостью…

Серебряная амфора второй половины IV века (времен императора Юлиана II) с изображением битвы амазонок (СПб., Эрмитаж)

То, что Юлиан любезно и почтительно обходился с Аэтием, которого он неоднократно принимал у себя, не следует расценивать только лишь как притворство. Поистине энциклопедические знания Аэтия, его построенный на чистой логике образ мышления, презрение к проникнутым, по его мнению, суевериями, формам культа мучеников, именуемого им – совершенно кощунственно, с православной точки зрения! – «поклонением трупам», были качествами, представлявшимися Юлиану, в его тогдашнем состоянии, весьма привлекательными. Царевич воспринимал Аэтия как представителя того ответвления или толка христианства, с которым сторонники эллинизма вполне могли бы прийти к взаимопониманию, или по крайней мере, мирному сосуществованию (без которого немыслима была бы никакая дальнейшая конвергенция). И когда впоследствии для Юлиана наступил момент заняться примирением умов с целью достижения взаимной веротерпимости, он поспешил одним из первых призвать к своему двору Аэтия и любезным тоном напомнить ему об их прежних доверительных и дружеских беседах. Август Юлиан даже предоставил в распоряжение Аэтия роскошный экипаж императорской почты – «почтовую карету». И, наконец, желая окончательно привязать ученого арианина к себе, подарил диакону Аэтию – как, впрочем, и многим своим друзьям из числа язычников – богатое поместье на острове Митилены. Не удивительно, что ученик Аэтия – Евномий, епископ Кизический (придавший новый импульс аномейскому движению) – впоследствии принял участие в мятеже Прокопия, двоюродного брата августа Юлиана, попытавшегося, после гибели своего сородича-Отступника повторить попытку Апостаты и продолжить его дело.

В заключение этого краткого экскурса в историю аномейского варианта арианской ереси остается добавить следующее. В то время как Аэтий был известен главным образом, своей блестящей диалектикой, Евномий обладал строгим логическим умом и ясной, выразительной речью, снискавшей ему широчайшую популярность. Святой Василий Великий в своем «Опровержении Евномия» обвинял Евномия в том, что тот в своих доказательствах пользуется «Хрисипповыми умозаключениями и Аристотелевыми категориями». Как говорили в таких случаях римляне – Sapienti sat. Это латинское крылатое выражение, означает в переводе «умному достаточно» или «для понимающего достаточно» и соответствует русскому аналогу «умный поймёт».

Глава пятнадцатая

Любимец всей Вифинии

«Необъявленный визит» диакона-диалектика Аэтия был воспринят Юлианом как предостережение, побудив вольнодумца-царевича еще более тщательно, чем прежде, скрывать свои новые, нежелательные, с точки зрения, имперских и церковных властей связи. Приняв обличье вполне правоверного христианского клирика, он ухитрялся столь совершенно притворяться не тем, кем был в действительности, что Ливаний даже шутливо утверждал, что, если бы история Юлиана была известна легендарному баснописцу Эзопу, тот, вместо своей басни об осле в шкуре льва, сочинил бы другую басню – о льве в шкуре осла. «И стал он (Юлиан – В. А.) в этом душевном перевороте иным, а притворялся прежним, так как явиться в истинном свете нельзя было» (Ливаний). Ибо «знал, что ведать (обладать знаниями – В. А.) польза великая, а представлялся таким, как было безопаснее» (Ливаний).

Друзья-язычники царевича тоже, судя по всему, проявляли крайнюю осторожность, ибо Юлиану удавалось по-прежнему поддерживать с ними постоянную и тесную связь (что вряд ли было бы возможным, если бы они возбудили у присматривавших за ними властей подозрения в своей благонадежности). В учебное время царевич-конспиратор беспрепятственно принимал единомышленников у себя дома в Никомидии, а на каникулах – в своей загородной вилле на берегу Пропонтиды. Там он угощал гостей вином из собственного виноградника, чьи лозы вырастил своими руками, подавая его в скромных кубках, обсуждал с сотрапезниками литературные и философские вопросы, откровенно делился с собеседниками своими надеждами и мечтами. «Когда же всюду разносилась молва о нем, все люди, преданные культу Муз и прочих богов, одни сухим, другие морским путем, спешили взглянуть на него, познакомиться, обменяться с ним разговором. Явившись же, трудно было от него оторваться. Эта сирена (Юлиан – В. А.) приковывала в себе не только речами, но и качествами характера, располагавшими дружбе. Его склонность сильной привязанности и прочих приучала так же горячо отвечать на нее, так что, сливаясь в искреннем расположении друг к другу, они с трудом разлучались. И так он скопил и проявлял всевозможные знания, поэтов, риторов, поколения философов, полноту изучения греческого языка, незаурядное владение другим. <…> со стороны всякого благомыслящего человека выражаемо было <…>пожелание, чтобы владыкою государства стал этот юноша (Юлиан – В. А.), чтобы остановилась погибель вселенной (мира античной культуры – В. А.), чтобы предстоятелем недужных (главой жителей охваченной тяжелейшим, глубочайшим, подобным смертельной болезни, всесторонним кризисом Римской «мировой» державы – В. А.) стал тот, кто умеет целить такие недуги. Я не сказал бы, чтобы он (царевич – В. А.) осуждал эти пожелания, и не позволю себе о нем такого пустословия, но выражусь так, что желать, он желал и сам, но не из пристрастия в роскоши, владычеству и порфире, а дабы собственными трудами вернуть народам то, от чего они отпали, как прочее, так в особенности, конечно, поклонение богам. Ведь это в особенности и удручало его сердце, когда он видел повергнутые храмы, прекращение обрядов, опрокинутые жертвенники, упразднение жертв, гонение на жрецов, богатство жрецов поделенным между людьми, самыми распущенными, так что, если бы кто-либо из богов обещал ему, что восстановление всего перечисленного будет выполнено другими, он, убежден я, настойчиво уклонялся бы от власти. Так стремился он не в господству, а к благоденствию (эллинистических – В. А.) городов (как очагов и хранителей античной культуры – В. А.)» (Ливаний).

До нас дошли имена многих язычников, посещавших в ту пору Юлиана, без опасений бросить своими посещениями тень на него или на самих себя. Наряду с Алипием, о котором еще пойдет речь далее, к числу этих визитеров, составлявших тесный круг собеседников Юлиана в его поместье, принадлежал ритор Евагрий – друг Максима Эфесского. Ливаний же там лично не появлялся, довольствуясь получением известий от своего бывшего ученика и сведений о его трудах и досугах через посредство некоего Селевка. Судя по всему, этот Селевк был тем же самым человеком, которого Юлиан впоследствии, уже став августом и властителем судеб десятков миллионов своих подданных, назначил верховным жрецом-иереем одной из азиатских провинций Римской империи, и который написал сочинение в двух книгах о военном походе Юлиана на персов. В сохранившемся коротком письме Ливаний просил царевича принять своего посланца по имени Ентрехий, или Энтрехий – тоже язычника. Еще один язычник – Помпеян – везший послание из Антиохии Сирийской, прибыв в Вифинию, познакомился с Юлианом, сообщил царевичу о судебной ошибке, жертвой которой стал, и получил от Юлиана заверение в скором времени позаботиться о восстановлении попранной справедливости.

Похоже, Юлиан и в самом деле не упускал случая воспользоваться влиянием, которое имел на своего сводного брата – цезаря Галла – и безропотно брал на себя тяготы сопряженных с преодолением немалых трудностей поездок, когда речь шла об оказании разного рода услуг его друзьям и единомышленникам, да и не им одним. Во время своего пребывания в Ионии деятельный царевич не поленился ходатайствовать перед «родственником и другом» за почти не знакомого ему лично софиста. Из желания оказать любезность некоему Картерию Юлиан стал ходатаем и за него, обратившись за содействием к высокопоставленному чиновнику Араксию, своему бывшему однокашнику. Жалобы почтенной матроны по имени Арета на грабительские наклонности ее соседей побудили Юлиана, еще весьма слабого телом в силу болезни, приключившейся из-за самоизнурения царевича научными занятиями, дважды на протяжении двух месяцев выезжать из Вифинии во Фригию для улаживания дел обиженной охочими до чужого имущества соседями дамы (названной Юлианом, не считавшегося вообще-то особым ценителем женских прелестей, в послании ритору Фемистию «удивительной» – знать, ее неземная красота или иные достоинства крепко запали царевичу в душу).

В результате вокруг Юлиана в правящих слоях населения греческих городов римской Азии постепенно образовалась партия, достаточно сильная для того, чтобы настроить в его пользу общественное мнение. Похоже, сторонники этой партии только и ждали момента прихода своего любимца к власти, чтобы сбросить маски и поддержать намерение нового самодержца провести языческую реформу. Однако эти ожидания и надежды необходимо было до поры-до времени держать в строжайшем секрете. И, видимо, их в самом деле держали в секрете. А если кто-то, проявляя вольно или невольно неосторожность, «проговаривался», это, похоже, ускользало от внимания агентов имперской тайной службы. Так, например, как ни старались конспираторы «не давать повода ищущим повод», автор панегирика в честь августа Констанция II – язычник по имени Гимерий – в произнесенном в описываемое время при большом стечении народа похвальном слове сделал Юлиана, поставив царевича в один ряд с его братом Галлом, героем своеобразного апофеоза, не побоявшись даже указать на узы, соединяющие основанную Констанцием Хлором династию Вторых Флавиев с богом Солнца – царем Гелиосом: «О Констанций, сияющее око своего рода, ты, значащий для своих сородичей то, что так часто значил для тебя самого Гелиос, отец твоих отцов! Из этой благородной двоицы, исполненной красоты (Галла и Юлиана – В. А.), ты одного (Галла – В. А.) возвел на престол (цезаря – В. А.), и он на нем, подобный утренней звезде, достиг славы и почестей рядом с тобой, доблестными деяниями стремясь подражать блеску твоей славы; другой же (Юлиан – В. А.) возвышается над толпой своих юношей-сверстников, как гордый бык – над предводимым им стадом; он пасется на пажитях муз (то есть – на поприще наук и искусств, чьими покровительницами в античном мире считались музы, или мусы, во главе со своим солнцеликим божественным предводителем – мусагетом Аполлоном – В. А.) подобно молодому скакуну с высоко поднятой головой, охваченный божественным вдохновением. Таков он, достойный потомок юного героя Гомера, сына Фетиды (Ахилла – В. А.), мастер искусства благородной речи и искусства благородных деяний».

Напоминание панегириста Галлу и Юлиану о том, что бог солнца Гелиос – «отец их отцов», вполне соответствовало знаменитом сну, увиденному Юлианом (хотя и называющим себя в воспоминании об этом сне не самим собой, а неким ребенком-сиротой, спасенным Зевсом от истребителя всех его родичей, выросшим в юношу под защитой Афины и Аполлона, вознесенным затем своими богами-хранителями на вершину высокой горы, в обитель верховного божества, откуда боги показали юноше его родовое наследие – всю обитаемую землю «от моря до моря» и «за морями». Царь-Солнце, правящий землей, и Афина Паллада обещали ему все это царство земное, если он выполнит три условия: 1)будет бодрствовать (то есть не утратит бдительности, в отличие от своих родственников); 2) не будет слушать лицемеров;з) будет почитать как богов тех, кто походит на богов. На прощание бог Солнца заявил юноше: «Помни, что ты имеешь бессмертную душу, и что твоя душа – божественного происхождения. Следуй нашим советам, и ты узришь отца нашего и станешь богом, подобным нам» (либо, в другом, приведенном на предыдущих страницах нашего правдивого повествования, варианте перевода: «Подумай о том, что ты обладаешь бессмертной душой, происходящей от нас; помни о том, что ты сам станешь богом, если последуешь за нами, и вместе с нами узришь лицом к лицу своего отца»).

Откровенно говоря, автору настоящей книги трудно отделаться от мысли, что над сознанием Юлиана при сочинении этого мифа, или этой притчи (если только это не было действительно посетившим его видением), довлело евангельское повествование об искушении Сына Человеческого – Господа Иисуса Христа – дьяволом, вознесшим Его на вершину высокой горы, показавшего Ему оттуда все царства земные и обещавшего дать их Ему во владение, если только Он полонится ему, дьяволу. Иисус с честью выдержал искушение земной властью, а вот Юлиан…Впрочем, довольно об этом…

Наступившая для царевича счастливая пора свободной, беспрепятственной учебы и все большей популярности поистине стала для Юлиана весной его жизни. Она была, выражаясь его языком, порой, в которую Гермес вел его по ровной дороге, свободной от нечистоты и излишеств, под обремененными спелыми плодами ветвями и среди расточительного изобилия цветов, любимых богами, смешивающихся в садах муз с листвой плюща, лавра и мирта. До самого конца своей недолгой жизни Юлиан не прекращал возвращаться в своих воспоминаниях в ту пору своей цветущей юности с ее чистыми радостями и созерцательной жизнью. Лишь изредка выдавались в этой череде счастливых дней и мрачные часы. В ту пору, когда Юлиан беззаветно посвящал свой досуг бескорыстному служению своим друзьям, он иногда, в чем сам признавался себе и другим, ощущал на себе последствия страданий и печалей детской и отроческой поры своей жизни. Порой его здоровье оставляло желать лучшего. Слишком долго он им пренебрегал, лихорадочно впитывая, словно губка, все новые знания. Однако затем его здоровье снова восстанавливалось, и лишь по прошествии очередного промежутка времени у «перезанимавшегося» Юлиана снова появлялся повод жаловаться, в очередной раз, на свое самочувствие.

Глава шестнадцатая

Убиение цезаря Галла

Цезарь Флавий Клавдий Констанций Галл (таково было его полное имя) зарекомендовал себя в Антиохии, прямо скажем, не слишком хорошо, хотя поначалу ему сопутствовала удача. Сводному брату Юлиана удалось положить конец разбойничьим набегам непокорных римской власти горцев-исаврий-цев в Киликии, подавить очередное восстание неугомонных иудеев (пролив при этом много крови) и с помощью своих войск держать в узде воинственных персов. Однако этими успехами Галл был обязан не собственным военным дарованиям, а своим опытным военачальникам, данным ему в помощь его венценосным двоюродным братом и тестем – благочестивым императором Констанцием II. Сам по себе Галл был совершенно неспособен принять никакое мало-мальски разумное решение. Его властная супруга, высокомерная и жестокая Констанция, оказывала крайне дурное влияние на мужа, оказавшегося типичным подкаблучником и позволившего жене беспрепятственно установить в Антиохии – от его, цезаря Галла, имени – прямо-таки террористический режим, державшийся на массовых казнях (о чем свидетельствуют историки – в частности, Аммиан Марцеллин и Иоанн Зонара). Впрочем, Галл и сам был не многим лучше своей супруги, зарекомендовав себя как беззастенчивый в средствах, легкомысленный и стремящийся к наслаждениям человек, использующий свою власть лишь для того, чтобы наверстать все, что упустил по воле суровой судьбы в лице августа Констанция II. Галл был страстным любителем кровавых цирковых боев гладиаторов и бестиариев, а также конских бегов (порой – не менее кровавых). Ночами Галла часто видели разгуливающим, по примеру недоброй памяти принцепсов Гая Калигулы и Клавдия Нерона, переодетым в простое платье, в компании крайне сомнительных личностей, по освещенным фонарями почти до яркости дневного света улицам Антиохии, подслушивающим болтовню (о себе и не только о себе) горожан в харчевнях и борделях-лупанарах, проверяя достоверность поступавших к нему регулярно доносов.

Цезарь Галл, брат Юлиана, в «Хронографе» 352 года

Очень скоро у Талассия, префекта претория Востока, появились все основания направлять в тайную канцелярию августа Констанция II один неблагоприятный отчет о поведении его двоюродного брата, «молодого, да раннего», бесшабашного и явно «безбашенного», за другим. Эти отчеты очень беспокоили севаста Констанция, подозревавшего столь странно и предосудительно ведшего себя, неизвестно с кем и для чего встречавшегося тайно по ночам, когда всем порядочным людям положено спать, цезаря Галла в заговорщических замыслах, и потому начавшего, под разными, более или менее благовидными, предлогами отзывать как можно больше подчиненных Галлу войск. Одновременно коварный василевс писал Галлу, стремясь усыпить его бдительность, преувеличенно дружелюбные письма, всячески зазывая (если не сказать – заманивая) своего заместителя и представителя на Востоке в столицу римского Запада – Медиолан (сегодняшний итальянский Милан – Рим на Тибре уже давно, со времен административной реформы Диоклетиана, был не фактической, а лишь, так сказать, культурной, столицей империи) обсудить по-братски и по-дружески насущные вопросы управления империей. Галл, подспудно чуявший недоброе, под разными предлогами отнекивался, ссылаясь на сохраняющуюся персидскую угрозу, требующую его непременного присутствия в «Невесте Сирии». Определенный резон в доводах Галла имелся (персы один раз уже разорили Антиохию и норовили повторить ее разорение).

Но вот верноподданный доноситель и информатор императора Талассий в одночасье отдал душу Богу (ибо был христианином). На место умершего префекта Востока был назначен некий Домитиан, или Домициан – человек, явно лишенный придворного лоска, если не сказать – неотесанный чурбан, грубый солдафон (или, на языке просвещенных китайцев описываемой эпохи – «варвар, не знающий церемоний»), чье вызывающее поведение приводило Галла и его жену Констанцию день ото дня во все большую ярость. Не удивительно, что вскоре новый префект пал, вместе со своим квестором Монтием, или Монцием, жертвой ярости воинов Галла, связавших им обоим ноги веревками, чтобы затем проволочь их корчащиеся в конвульсиях тела по улицам города, растоптать их и бросить в полноводную реку Оронт. За этим совершенным с санкции и одобрения цезаря Галла убийством последовало еще много других в том же роде.

Август Констанций II принял твердое решение привлечь строптивого и непредсказуемого, грозившего выйти из-под контроля цезаря к суду, однако внешне продолжал вести себя осторожно и лицемерно. В очередном чрезвычайно любезном и вежливом письме севаст пригласил Галла посетить его, прихватив с собой супругу, его, севаста, горячо любимую сестру Констанцию, по которой он, август Констанций, так соскучился. Констанция, понадеявшись на то, что сможет повлиять на своего августейшего брата в благоприятном для себя и своего супруга смысле, решила сопровождать Галла. Однако сразу же по пересечении границы Вифинии сестра августа Констанция скоропостижно скончалась от внезапного приступа жестокой лихорадки. Ее бренные останки были доставлены в Италию, где упокоились в мавзолее неподалеку от Рима на Тибре, по сей день носящем ее имя. Впоследствии мавзолей Констанции стал местом паломничества, ибо сестра августа Констанция II была прославлена церковью в лике святых. Посетителям современных музеев Ватикана хорошо знаком порфировый саркофаг этой необычной святой, пролившей при жизни больше человеческой крови, чем целая стая хищных зверей.

Саркофаг Констанции (Коне тантины, Константинианы), сестры августа Констанция II, жены цезаря Галла

Внезапно овдовевший Галл тупо и покорно подчинился своей судьбе (или, точнее – Божьей воле, ведь он был, в отличие от Юлиана, верным сыном христианской церкви). Впавший в немилость цезарь, чувствуя себя пойманным, как рыба – на крючок удильщика, вытягивающего свою добычу из воды медленно и осторожно, чтобы не оборвалась леска, а, выражаясь слогом Аммиана Марцеллина – бросившись в пламя из страха перед дымом, отправился в Италию. Проездом через Константинополь он не упустил возможности насладиться своим любимым зрелищем – скачками на ипподроме, возложив при этом, при всем честном народе, венок на голову возницы-победителя. Бдительные доносчики не замедлили сообщить августу Констанцою об этом очередном непростительном промахе, допущенном его заместителем. Благоверный август усмотрел в этом очередное доказательство стремления Галла присвоить себе прерогативы верховного правителя империи. Отныне у императора Констанция II не оставалось никаких сомнений в том, что цезарь Галл готов любой ценой завоевать симпатии толпы, чтобы затем склонить ее к мятежу и, воспользовавшись смутой, захватить власть над всей Римской «мировой» державой. С этого момента молодой цезарь оказался под усиленной охраной. Его дальнейшее путешествие напоминало транспортировку приговоренного к смерти государственного преступника под конвоем к месту казни.

В Петовионе (ныне – Птуй), городе в провинции Норик (на территории современной Словении), дворец, в котором разместился сводный брат Юлиана, был окружен вооруженной стражей. Вечером в покои Галла ворвался начальник его собственной личной охраны – комит доместиков-протекторов – Барбатион, или Барбацион, облачивший опального цезаря, вместо порфиры, в тунику и плащ простого воина и доставивший его в обычной повозке во Фланону (Фьянону) близ Полы в Иллирии – туда, где сорока годами ранее был казнен другой цезарь – Крисп, старший сын августа Константина I Великого. Пока обреченный на заклание Галл ждал в темнице решения своей судьбы, терзаемый и мучимый страшными видениями скорого конца, прибыли старший камерарий (или кувикулярий, а по-нашему, по-русски – ключник) евнух Евсевий (давний недоброжелатель Галла, опасавшийся влияния молодого цезаря на августа, возраставшего в ущерб его, Евсевия, собственному влиянию на римского самодержца, бывшему дотоле почти безраздельным) и командир лейб-гвардейского подразделения арматуров военный трибун Маллобавд (судя по своем «типично римскому» имени – служилый германец), получившие от императора Констанция II приказ подвергнуть Галла строгому допросу обо всех совершенных по его приказу в Антиохии убийствах и прочих беззакониях., Бледный от страха обвиняемый едва нашел в себе силы заявить, что совершил все поставленные ему в вину злодеяния по настоянию своей жены Констанции, сестры Его Вечности – божественного августа Констанция II. Когда тому сообщили об этой попытке Галла, спасая себя, запятнать честное имя его, августа, возлюбленной сестры, он пришел в неописуемую ярость, усмотрев единственный выход к спасению самого себя в устранении столь гнусного клеветника. Севаст Констанций тотчас же отправил во Фланону своих приближенных – Серениана, Пентадия и Аподемия – с приказом немедленно привести смертный приговор в исполнение. Цезарь Галл, подобно простому разбойнику с большой дороги, был, со связанными за спиной руками, поставлен на колени и обезглавлен ударом меча. Казнь свершилась в конце 354 года. Аподемий снял с еще неостывшего трупа сводного брата Юлиана обувь (видимо, полагавшиеся цезарю по должности расшитые золотом пурпурные башмаки – ведь о том, что при аресте развенчанного Галла заставили переменить не только платье, но и обувь, историки не упоминают), загоняя в бешеной скачке взмыленных коней, поспешил из Фланоны в Медиолан, где пребывал императорский двор, вошел в покой, в котором Констанций II проводил совещание, и бросил башмаки к ногам благоверного августа в подтверждение того, что казнь Галла действительно совершилась. Sic transit gloria mundi…

Таков был, если верить сообщениям современников, жалкий конец цезаря Флавия Клавдия Констанция Галла, которому на момент казни не исполнилось еще и тридцати. До сведения Юлиана были доведены все подробности этого трагического события, так взволновавшие его, лишившегося вот уже двенадцатого близкого родственника, что ему часто являлся в кошмарных видениях безголовый труп его злосчастного сводного брата. Долгое время эти видения наполняли душу Юлиана мрачными предчувствиями его собственного печального конца.

Глава семнадцатая

Экскурсия по храмам Илиона

Так, под сияющим солнцем и твердью небесною звездной

Сколько ни зрится градов, населенных сынами земными,

Сердцем моим наиболее чтима священная Троя,

Трои владыка Приам и народ копьеносца Приама.

(Гомер. «Илиада»).

В час казни Галла его сводный брат Юлиан также получил от блаженного (по выражению самого Юлиана) императора приглашение посетить его в Медиолане. Подобно Галлу, Юлиан также оказался мгновенно окружен усиленной вооруженной охраной – разумеется, исключительно ради обеспечения его же безопасности. Тем не менее, приставленные Юлиан конвоиры – по крайней мере, в начале поездки в Италию – следили за своим царственным подконвойным не слишком строго. Во всяком случае, царевичу даже было дозволено во время одной из остановок по пути в Медиолан посетить – так сказать, в качестве туриста, знаменитый город, воспетый Гомером. В одном из сохранившихся до наших дней писем Юлиана содержится описание этого достойного упоминания визита в прошлое.

В ту пору город Илий, или Илион, еще не деградировал до позднейшего уровня жалкого скопища хижин-развалюх и руин у склона холма, получившего впоследствии турецкое название Гиссарлык (или, по-нашему, по-русски – «Крепость»). Во времена Юлиана Илион располагался на большой, тогда все еще исправной, римской дороге, проходившей вдоль берегов Геллеспонта и Пропонтиды. Его стены и башни еще возвышались над развалинами древней Трои, и память о его славном прошлом еще не померкла на берегах рек Скамандра и Симоэнта. когда вечер нисходил на печальную Троадскую равнину, скрывавшую в своих недрах прах бесчисленных героев, павших на ней, если верить поэмам Гомера, сердца пастухов, гнавших по ней свои стада, охватывал священный трепет, ибо им грезились тени оставшихся без достойного погребения ахейцев и троянцев.

Время от времени высокопоставленные особы, включая венценосцев, совершали паломничество в Илион. Нам известны имена многих эллинистических царей и римских императоров, посещавших это место древней эллинской и в то же время римской военной славы (ведь осаждавшие Трою-Илион гомеровские «меднобронные» ахейцы считались предками позднейших греков, а гомеровские же «пышнопоножные» троянцы – предками позднейших римлян), чтобы поклониться праху славнейшего из гомеровских героев – Ахилла, которому засвидетельствовали свое почтение не только Александр Великий, Адриан и Каракалла, но и, скажем, персидский «царь царей» Ксеркс Ахеменид, хотя последний и воевал с греками (впрочем, в армии и флоте Ксеркса служили азиатские греки-ионийцы; да и в армии главного врага Александра Македонского – персидского «царя царей» Дария III Кодомана – служило не меньше греческих наемников, чем в армии воевавшего с ним Александра), а также друга Ахилла – Патрокла – и второго по силе, после Ахилла, ахейского героя – Аякса Теламонида. Примерно в то же время, когда родился Юлиан, император Константин Великий, выбирая наиболее подходящее место для столицы восточной половины Римской «мировой» империи, первоначально остановил свой выбор на Троянской равнине. На предыдущих страницах нашего правдивого повествования уже указывалось на большое политическое значение именно данного места для Константина в момент, когда снова стало возрастать значение эллинизма для судеб средиземноморской «мировой» империи. Еще во времена преемника Юлиана – августа Иовиана, восстановившего христианство в качестве государственной религии империи «потомков Энея и Ромула», да и позднее, во времена историка Созомена, путешественники, проходя морем через Дарданеллы, могли видеть близ мыса Сигий, или Сигион, мощные крепостные ворота, возведенные архитекторами Константина Великого. Оставшиеся незавершенными строительные работы были начаты зодчими равноапостольного царя именно в том месте, в котором, согласно Гомеру, верховный предводитель ахейского войска – «пастырь народов» Агамемнон, царь златообильных Миен, приказал вытащить корабли на берег и разбить шатры.

По пути в Италию Юлиан сделал остановку в Александрии (не Египетской, а Троадской) – единственном в то время порту поблизости от Трои. Восстав ото сна «ранним утром», он пустился в путь по пыльной дороге, ведшей от Александрии к равнине Скамандра. Царевич вброд перешел глинисто-бурые воды мелкой речки и, судя по всему, был разочарован при виде, вместо бурного потока, который ожидал узреть, узкого ручья, мостом через который мог бы послужить простой перекинутый через него ивовый ствол. Царевич добрался до Илиона еще до полудня, в тот самый час, когда жизнь на обширной рыночной площади этого не слишком большого, по позднеантичным меркам, города уподобилась деловитой суете пчелиного роя. «Рынок был полон». Вскоре Юлиан увидел городского епископа, спешившего ему навстречу со словами приветствия. Епископом города Илиона был в то время некий Пегасий, которого Юлиану аттестовали самым нелестным, с точки зрения адепта эллинизма, образом – как беспощадного разрушителя статуй и алтарей старых богов, нечестивого осквернителя и грабителя их храмов. Юлиан сообщил ему, что пришел осмотреть достопримечательности города. В действительности это было лишь предлогом. Подлинным, тайным желанием царевича было засвидетельствовать свое почтение «отеческим» богам в многочисленных языческих святилищах, сохранившихся в городе. Обходительный, предупредительный епископ Пегасий любезно предложил любознательному царевичу свои услуги в качестве гида или экскурсовода (выражаясь современным языком), показав ему все монументы и святилища, которые Юлиан пожелал увидеть.

Впрочем… не лучше ли дать слово самому Юлиану, достаточно подробно описавшему то, как епископ наблюдал за ним, а он, в свою очередь – за епископом – или, точнее, слова и поступки Пегасия, свидетельствующие о том, что сей христианский церковный иерарх «имел мудрость почитать и прославлять богов». «Пегасий вышел меня встречать, поскольку я хотел познакомиться с городом, – это был мой предлог для посещения храмов – он стал водить меня повсюду и всё мне показывать. И вот, послушай, его дела и слова не оставили меня в неведении, что он и сам отнюдь не лишен чувства (почтения – В. А.) к богам. <…> Там есть героон (святилище героя – В. А.) Гектора (главного, если верить Гомеру, ратоборца троянцев, убитого в поединке Ахиллом – В. А.), его бронзовое изображение находится в крошечном храмике, а напротив, в открытом дворе, стоит громадный Ахиллес. Если ты видел это место, ты, конечно, представишь то, о чем я говорю. Ты мог бы узнать от своего провожатого историю о том, почему большой Ахиллес был установлен напротив [храма Гектора] и занял весь открытый двор. Я увидел, что на алтарях еще горит жертвенный огонь, что они, можно сказать, пылают, и блестит умащенное изображение Гектора. Я взглянул на Пегасия и сказал: «Что же это? Разве илионяне приносят жертвы?» Так я испытывал его, чтобы выяснить его собственные взгляды.

«Разве нелепо, – отвечал он, – служить благому мужу, своему соотечественнику, так же, как служим мы мученикам?» Это [сравнение] не было, конечно, разумно, но это произволение и взгляд определенно принадлежали человеку образованному и тонкому, особенно если принять во внимание тогдашнее время».

Представляется совершенно естественным тот факт, что места погребения гомеровских героев сохраняли для паломничавших к ним последователей возрождавшегося эллинизма свою притягательную силу в эпоху, в которую гордость эллинов получила, так слазать, новый стимул, импульс и посыл. Таков был благочестивый обычай, всецело отвечавший религиозной потребности, способствовавший в описываемое время в рамках практики христианской церкви, развитию почитания мест, связанных с жизнью и смертью святых и мучеников, и царевич было небезынтересно повстречаться в Илионе с епископом «галилеян», объяснявшим особенности языческого культа героев (то есть – полубогов) с помощью тех же аргументов, посредством которых со временем стали обосновывать и объяснять все более распространяющийся культ мощей и христианских святых реликвий.

При встрече с Пегасием Юлиан выступал как бы живым воплощением образа мыслей и чувств истинного эллина. Никто из язычников не мог вместить в свое сознание, примириться с мыслью, вообразить себе, что можно преклоняться перед скромными смертными людьми, чаще всего – низкого происхождения, перенесшими жесточайшие и позорнейшие страдания во имя своей веры; язычники ограничивали свое почитание и преклонение знаменитостями античной истории (и, прежде всего – мифологии), упрекая исповедников веры в Распятого Спасителя в том, что они, «галилеяне», путем восхваления всех и всяческих форм унижения человека привлекают к себе жалкие, низкие, низменные души. То, что люди, бывшие никем и ничем не владевшие, плевать хотели на все блага мира, презирали их из благочестия и делали из нужды добродетель, было в глазах язычников, если не прямым и откровенным надувательством, бессовестным мошенничеством в стиле лукиановского Перегрина Протея[110], то несусветной глупостью. «Для иудеев – соблазн, для еллинов – безумие». Однако церковь, видимо, все еще опасается возрождения подобных языческих воззрений или настроений, по сей день требуя от верующих при Святом Крещении отрицаться Сатаны и всех дел его, и всех аггелов его, и всего служения его, и всея гордыни его…

Впрочем, дадим Юлиану возможность самому досказать историю своей достопамятной встречи с епископом славного города Илиона:

«Осмотрели все остальное. «Пойдем же, – сказал он, – в ограду Афины Илионской. Радушно он привел меня и открыл храм, и как если бы свидетельствовал, показал мне все изваяния в совершенной сохранности, не предпринимая при этом ничего из того, что делают обычно нечестивцы (христиане – В. А.), напечатлевая знаки на свои нечестивые лбы (осеняя себя Крестным знамением – В. А.), он также не свистел себе под нос (в знак презрения и неодобрения – В. А.), как это они делают. Ибо эти две вещи суть вершина их богословия: свистеть демонам и крестить лбы. Про эти два обстоятельства я обещал сказать тебе. Но вот подвернулось еще и третье, и думаю, не следует обходить это молчанием. Этот самый Пегасий зашел вместе со мной в храм Ахиллеса (расположенный на расстоянии двух или трех километров от Илиона близ мыса Сигий – В. А.) и показал мне его вполне сохранившийся гроб, в то время как я был осведомлен, что он был им разбит на куски. Но он даже приближался к нему с великим благоговением, и я это видел собственными глазами. Я слышал от тех людей, что сегодня являются его врагами, что он возносит с молитвою жертвы Гелиосу и почитает его втайне. Неужели же ты не примешь этого моего свидетельства, даже если бы я был частным лицом? Но об отношении каждого из людей к богам кто может дать достовернейшее свидетельство, нежели сами боги? Мог ли я назначить Пегасия жрецом (языческого культа, после начала религиозной реформы ставшего августом Юлиана – В. А.), если бы имел некое свидетельство его неблагочестия относительно богов? И если в те, прошедшие времена потому ли, что он стремился к могуществу, или для того, как он часто говорил мне, чтобы спасти храмы богов, он облачился в те одежды (облачение христианского епископа – В. А.) и только притворялся нечестивым до той степени, до какой обязывал его сан – а ведь и в самом деле ясно, что он не нанес ущерба ни одному храму (старых богов – В. А.), разве что немногим камням, как предлог, чтобы спасти остальное – так что же, если мы примем это в расчет, то разве будем поносить его за его поступки, как это делает Афобий, и о чем молятся все галилеяне, то есть чтобы увидеть его пострадавшим? И если тебе не безразличны мои желания, ты воздашь честь не только ему, но и всем обратившимся, чтобы они с большей готовностью слушали меня, когда я призываю их к добрым делам, и чтобы остальные имели меньше причин для веселья. Но если мы отвергнем тех, что приходят к нам по своей доброй воле, то никто не будет готов услышать нас, когда мы призовем их.» («О Пегасии»).

Поведение епископа Пегасия Илионского позволило Юлиану разгадать его тайные помыслы. Царевич внимательно наблюдал за ним, задавая ему многозначительно-коварные вопросы. А епископ, наверняка посвященный в тот или иной тайный культ – возможно, почитатель Митры (каковым, к тому времени, был и сам Юлиан), проживал и окормлял духовно свою «галилейскую» паству слишком близко от Пергама (кстати говоря, Пергамом, по Гомеру, назывался городской кремль-цитадель Трои-Илиона) и Эфеса, чтобы не знать того, что оставалось неизвестным «широким массам»; он вел себя крайне тактично, сумев заинтересовать и привлечь к себе внимание пытливого царевича многозначительной и изящной манерой ответов на поставленные вопросы…

Случай этого двуличного христианского душепастыря – типичного «волка в овечьей шкуре, не менее успешно, чем сам Юлиан, практиковавшего «двоемыслие» – не представлял собой ничего необычного: он снисходительно-терпимо относился к умащению своими согражданами изображений «идолов» елеем, приближался к «истуканам», не оградив себя предварительно крестным знамением. Впоследствии же, став, по воле императора-вероотступника, языческим иереем-жрецом, не раз давал повод для обеспокоенности своему новому «священноначалию» – главам реорганизованного Юлианом (во многом – по христианскому образцу) культа «отеческих» богов. В ходе ожесточенных религиозных конфликтов IV столетия в «пограничной зоне» обеих враждующих между собою партий было немало авантюристов-«флюгеров», державших нос строго по ветру и всегда готовых молниеносно переметнуться на сторону победителя (взять хотя бы того же Екиволия).

Вскоре в паруса галеры сводного брата казненного цезаря Галла подул благоприятный, как для курса корабля царевича, так и для его, Юлиана, судьбы, попутный ветер. Беспрепятственно проплыв Эгейским морем, пройдя вдоль побережья Греции, он благополучно прибыл к берегам Италии. Непредсказуемый август Констанций II ожидал царевича в Медиолане.

Глава восемнадцатая

В тенетах клеветы

Едва успев подписать смертный приговор, вынесенный им цезарю Галлу, переменчивый нравом севаст Констанций II был внезапно охвачен чувством раскаяния. Он спешно направил вдогонку гонцу, мчавшемуся в Фланону со смертным приговором, другого, с поручением доставить туда же отмену этого приговора. Однако же злокозненный скопец Евсевий был, как всегда, начеку и позаботился о том, чтобы гонец, доставивший помилование, добрался до места казни только после приведения приговора в исполнение.

Лишь только распространилась весть о том, как молниеносно блаженный август разделался с цезарем Галлом, придворные подхалимы столь же молниеносно принялись состязаться в самой низкой лести, превознося до небес отвагу и счастье своего господина и повелителя.

Ведь уже дважды оказалось достаточно одного его кивка, чтобы лишить власти двух цезарей – Ветраниона и Галла – с такой легкостью и скоростью, как если бы речь шла об отставке простого солдата. Столь безудержный подхалимаж вконец помутил разум римского самодержца, окончательно низведя его до уровня послушного орудия придворных лизоблюдов. Расправившись с цезарем Галлом, автократор распорядился, с их подачи, держать всех своих высокопоставленных чиновников, которым поручал управлять префектурами, диоцезами и провинциями Римской «мировой» империи, под надзором особой тайной полиции. Численность этой полиции была значительно увеличена. Ее агенты были обязаны регулярно направлять человеколюбивейшему августу максимально подробные и обстоятельные донесения о поведении их поднадзорных, причем эти отчеты носили, так сказать, перекрестный, или перестраховочный, характер (ибо за одним поднадзорным следил не один секретный сотрудник, а несколько), чтобы назначенные самодержцем контрольные инстанции имели возможность сравнивать донесения разных агентов между собой на предмет их достоверности. Имперские – лучшие в мире! – дороги были переполнены гонцами, спешно, часто загоняя лошадей, доставлявшими эти бесчисленные донесения ключников, поваров, брадобреев, массажистов, банщиков и прочих доверенных лиц благоверному августу. Само собой разумеется, кроме этих штатных осведомителей, не было недостатка и во внештатных, добровольных, также вносивших свою посильную лепту в общее дело доносительства. В результате благоверному августу теперь следовало опасаться, что любой испытанный в походах и сражениях с врагами «мировой» империи – как внешними, так и внутренними – отважный полководец, только что отразивший очередное нашествие «варваров», пытавшихся прорвать имперскую границу, испытывал все большую склонность к поднятию военного мятежа – по той единственной причине, что боялся пасть жертвой мстительной зависти подозрительного деспота. Самого же благочестивого августа втайне иронично поздравляли с тем, что он, судя по всему, еще был в милости у своего же ключника Евсевия – подлинного организатора и закулисного руководителя этой, с позволения сказать, системы управления.

Вскоре в славный город Аквилею – «царицу Адриатики» – потянулись вереницы истощенных до предела кандальников, стонавших под тяжестью своих цепей. Это были отнюдь не «варвары»-военнопленные, а офицеры и придворные цезаря Галла, которых их злосчастный господин увлек вслед за собой в своем падении (столь же стремительном, как и его недолгий взлет) – оклеветанные множеством доносчиков, или, по-латыни – делаторов. Август Констанций был к ним беспощаден, приговаривая одних – к смерти, других же – к изгнанию (естественно, с конфискацией в пользу императорской казны имущества приговоренных). Даже к представителям христианского духовенства император проявил крайнюю строгость и суровость, подвергнув депортации большое число обвиненных доносчиками клириков, включая даже старого миссионера-«индийца» Феофила, пользовавшегося в свое время огромным влиянием при императорском дворе.

Карающий меч правосудия едва не коснулся и Юлиана. Явившись ко двору блаженного августа в Медиолан, он узнал о выдвинутом против него обвинении…нет-нет, пока что не в государственной измене, а в…самовольном отъезде из Макелла. А также в тайных, несанкционированных встречах со своим сводным братом Галлом, в те дни, когда впавший в немилость цезарь проездом пребывал в Константинополе. Юлиан защищался от этих обвинений что было силы. Он доказывал, что никогда не делал ничего без санкции благоверного августа, и защищался так умело, что смог опровергнуть все выдвинутые против него обвинения.

Тем не менее, попытки Юлиана, добиться незамедлительной аудиенции у благоверного августа долгое время оставались безуспешными. Евнух Евсевий явно опасался влияния, которое Юлиан мог приобрести на своего венценосного двоюродного брата в случае их более близкого знакомства и общения. «Полудержавный властелин»– кувикулярий предпочитал иметь дело с одним господином, а не с двумя. Поэтому Юлиану пришлось дожидаться аудиенции у императора несколько месяцев, показавшихся ему нескончаемо-долгими.

Царевич горько жаловался на строгий надзор, под которым он пребывал в тот весьма опасный для него период жизни. Поневоле возникает подозрение, что он преувеличивал строгость этого надзора из желания очернить блаженного севаста Констанция. Тем не менее, у Юлиана, скорее всего, действительно имелись все основания опасаться за собственную жизнь. Вполне возможно, что кастрат Евсевий мог в любой момент добиться своей цели и избавиться от Юлиана так же, как он незадолго перед тем избавился от его сводного брата-неудачника.

В то же время у Юлиана не было повода жаловаться на недостаточно почтительное обращение с ним. Наоборот, царевичу оказывались все почести, подобающие ему по праву рождения. Юлиан по-прежнему пользовался правом переписки с друзьями, и нам известен целый ряд его писем, например – Фемистию. Естественно, в этих письмах не содержалось отрытых жалоб (ведь Юлиан учитывал возможность их перлюстрации). Однако он, конечно, не случайно стремился заинтересовать своей судьбой именно Фемистия. Ибо Фемистий в описываемое время был в большой милости при императорском дворе. Известно послание сенату (или, по-гречески – синклиту), зачитанное по приказу августа Констанция на заседании сената в Константинополе в 355 году, в котором объявлялось о назначении философа членом данной корпорации, пользовавшейся традиционно огромным почетом (хотя и не игравшей, в имперскую эпоху, никакой самостоятельной роли в управлении Римской державой, вследствие чего многие сенаторы на заседаниях сената почти никогда или вообще не появлялись). Эта весьма примечательная эпистола полна восхвалений назначенного сенатором оратора-язычника и – что особенно интересно! – «эллинской мудрости», которой проникнуты его речи, доклады и лекции. Выражая свое монаршее благоволение Фемистию (как ранее – его единоверцу и единомышленнику Гимерию) август Констанций, убежденный христианин (хотя и арианин, то есть, как мы помним, еретик, с православно-кафолической точки зрения) явно стремился добиться благосклонности представителей набиравшего силу возрожденного греческого духа, о мощном влиянии которого в указанный период уже говорилось на предыдущих страницах нашего правдивого повествования.

Тем не менее, судьба Юлиана могла бы сложиться так же печально, как и судьба его сводного брата, если бы…если бы в дело неожиданно не вмешалась женщина. Впервые на его жизненном горизонте появилась фигура знатной матроны, ставшей предметом его преклонения и внесшей нотку заботы и доброты в его несчастную юность. По воле судьбы (или по Божьей воле) эта женщина носила то же самое имя, что и главный недруг Юлиана при медиоланском императорском дворе.

Глава девятнадцатая

Благосклонность августы Евсевии

Благочестивый август Флавий Юлий Констанций II страстно любил свою добродетельную супругу августу Флавию Аврелию Евсевию, с которой сочетался законным браком перед Богом и людьми после смерти своей первой жены. Василисса (говоря по-гречески) Евсевия происходила из знатного македонского рода. Это была молодая, красивая, умная, высокообразованная, великодушная и в то же время властная женщина, способная в нужный момент проявить мужество и добиться своего. Окруженная искушенной в процветавшем при дворе искусстве интриг свитой, она всегда ухитрялась навязать августу Констанцию свою волю, если этого хотела, а хотела она этого, если верить сообщением знатоков придворной жизни, очень часто. Царица Евсевия, страдавшая от какой-то тайной болезни, во время пребывания Юлиана в Медиолане, добилась от своего венценосного супруга возвращения из ссылки старого чудотворца – «индийца» Феофила, как только святой старец, возвращенный августом из ссылки в Берою (или Верою), возложил на недугующую благоверную августу свои целительные руки – и она сразу, по милости Божией, выздоровела. О том, что исцеливший севасту Евсевию верный друг и защитник диалектика Аэтия был знаком с Юлианом, уже говорилось на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования. Возможно, «индиец» попросил исцеленную им августу воздать ему добром за добро, походатайствовав перед своим венценосным супругом за Юлиана, тоже бывшего другом диакона Аэтия. Или же «инд» Феофил счел необходимым сделать для Юлиана что-нибудь самому, не прибегая к посредничеству вылеченной им императрицы? А может быть, августа испытывала к злосчастному молодому царевичу, явно не взысканному милостью судьбы, нечто вроде романтической склонности? Ведь сочувствие порой перерастает в более теплые и нежные чувства – кто же этого не знает? Не исключено, что севаста Евсевия, отличавшаяся умом и сообразительностью, сочла за благо привязать к себе Юлиана (как-никак – единственного приемлемого для все еще остававшегося бездетным Констанция II наследника из числа его кровных родственников) на время, пока она сама не подарит своем супругу – севасту Констанцию – сына и наследника по плоти? Как бы то ни было, Евсевия внезапно решила заверить все еще находившегося под подозрением Юлиана в своем благоволении, заступившись за него перед своим вечно терзаемым подозрениями деспотом-мужем. Она замолвила Констанцию словечко за Юлиана, посоветовав супругу-самодержцу, невзирая на недовольство «полудержавного властелина» Евсевия (а возможно – специально, желая позлить злокозненного евнуха), принять и выслушать царевича. Констанций согласился далеко не сразу, но, как он ни упрямился, ночная кукушка – августа Евсевия – от него не отставала и не унималась, пока не «перекуковала» дневную кукушку – Евсевия-ключника. Август дал Юлиану долгожданную аудиенцию. Результат беседы двух близких родственников вполне отвечал ожиданиям Евсевии и, главное – Юлиана. Констанций в очередной раз сменил свое предвзятое отношение к царевичу на милостивое, забыл о всех своих подозрениях и примирился с двоюродным братом, которому успел причинить в жизни так много зла. Августа Евсевия на аудиенции не присутствовала, но вскоре приняла Юлиана – не менее милостиво, чем ее царственный супруг.

Больше всего на свете Юлиан желал возвратиться в дом своей матери в Никомидии. Это желание не утаилось от августы Евсевии. И очень скоро ее «подзащитный» получил высочайшее дозволение возвратиться в Азию. Однако не один, а в сопровождении внушительной свиты – то есть под конвоем (разумеется, «для его же собственной безопасности»). Еще одним «минусом» было то, что, перед отъездом из Италии Юлиану не удалось добиться повторной аудиенции у благочестивого августа (хотя она была ему обещана).

Из Медиолана царевич поначалу отправился в североиталийский курортный город Ком (ныне – Комо), известный своим комплексом бань – крупнейшим в Италии за пределами «Вечного Города» Рима. Однако пребывание Юлиана на озере, окруженном горами, грядами живописных холмов и садами, оказалось до обидного кратким. Злой рок вновь принялся преследовать его, снова все поставив под вопрос и сделав Юлиана жертвой переменчивой натуры августа Констанция II.

Вследствие непростительных упущений имперского правительства, оставленная без защиты Галлия к описываемому времени давно уже превратилась в объект жесточайшей резни, грабежей и пожаров, которыми постоянно сопровождались вторжения в эту благодатную провинцию воинственных германских племен из-за Рена (нынешнего Рейна).

С германцами доблестные «сыны Энея и Ромула» воевали уже давным-давно – почти так же давно, как и с персами. Реформатор римской армии диктатор Гай Марий в 102 году до Р. X. разбил и поголовно истребил десятки тысяч германцев-тевтонов во главе с их «военным царем» Тевтободом в грандиозной битве при Аквах Секстиевых (ныне – Экс-ан-Прованс близ Марселя в Южной Франции), оставив от тевтонов одно название, превратившееся со временем (как и название алеманнов-аллеманов-аламанов) в собирательное понятие для обозначения германцев вообще. С тех пор, как говорится, и пошло-поехало. Племянник Гая Мария – не менее, если не более известный римский полководец и диктатор Гай Юлий Цезарь – в ходе завоевания Галлии нанес в 58 году до Р. X. в районе современного французского города Бельфора столь же сокрушительное поражение предводителю вторгшихся в Галлию свирепых воинов из племени свевов, или свебов (предков позднейших немцев-швабов), а также шести других германских племен – Ариовисту, отбросив германцев обратно за Рен. После чего у германцев, быстро научившихся уважать силу римского оружия, вошло в обычай наниматься на службу в римскую армию. Правда, некоторые из них пользовались этим, чтобы, изучив римское военное искусство, обратить свои полученные от римлян знания против самих же римлян. Как, например, вождь германцев-херусков (предков позднейших саксов-саксонцев) Арминий, поголовно истребивший в 9 году до Р. X. в Тевтобургском лесу в трехдневном сражении целых три римских легиона оккупационной армии императора Октавиана Августа (в то время римский легион со вспомогательными частями насчитывал до десяти тысяч человек) или вождь германцев-батавов (предков позднейших нидерландцев) Клавдий Цивилис, восставший в 70 году п. Р. X. против римлян в период охватившей их империю после свержения принцепса Нерона гражданской войны). Но в большинстве своем германцы на римской службе хранили верность присяге.

Вот и теперь блаженный Август Констанций II со спокойным сердцем поручил одному из своих служилых германцев – романизированному франку с римским именем Сильван, дослужившемуся до высокого чина военного (войскового) магистра – magister militum, опытного воина, в качестве верховного главнокомандующего войсками «мировой» империи в опустошаемую «немирными» германцами Галлию, сочтя его способным исправить положение. Из предосторожности сын этого Сильвана был, впрочем, оставлен при дворе Констанция II в качестве заложника. Некий Динамий, чиновник службы вьючных животных императорского двора, выпросил у Сильвана рекомендательные письма, якобы, чтобы использовать их при общении с друзьями бравого военного магистра.

Заполучив в свое распоряжения эти письма, беспрепятственно полученные им от Сильвана, не заподозрившего ничего дурного, Динамий отложил их до поры-до времени в сторонку, чтобы в дальнейшем использовать в затеянной им дьявольски-изощренной в своем коварстве интриге.

Пока Сильван, честный служака, добросовестно выполнял полученное им от августа Констанция задание изгнать германских интервентов со священной земли римской Галлии, бессовестный Динамий совершил гнусный подлог. С помощью обычной кисточки он удалил весь текст рекомендательных писем Сильвана, кроме собственноручной подписи военного магистра, заменив удаленное подлинное содержание своим собственным, поддельным. Подлый интриган, привыкший расставлять, словно паук, свои тенета всем, на кого злоумышлял, поторопился изготовить от имени Сильвана циркулярное письмо, адресованное друзьям военачальника, чиновникам дворцовых служб, а также ряду видных частных лиц, с обращенным к адресатам пламенным призывом поддержать автора письма в его намерении узурпировать римский императорский престол. Эту хитро сплетенную сеть из заведомо ложных измышлений, предназначенную для уловления и уничтожения ни в чем не повинного Сильвана, Динамий подбросил префекту претория – praefectus praetorio – Лампадию, в надежде, что тот – по долгу службы – сообщит о нем блаженному августу. Так Лампадий, сам того не ведая, был превращен Динамием в главное орудие разоблачения этого фиктивного заговора. Префект претория воспользовался первой же представившейся ему возможностью оказаться с блаженным августом с глазу на глаз в его рабочем кабинете, будучи убежден в том, что сумел поймать в свои сети опаснейшего государственного преступника, принадлежавшего в действительности к числу самых преданных слуг и защитников престола. По приказу императора подложные письма были зачитаны спешно созванным на совещание членам государственного совета-консистория, тотчас же принявшего меры к аресту всех поименованных в поддельных письмах лиц, скомпрометированных беззастенчивым в средствах интриганом.

Апофеоз (обожение) римского императора (часть диптиха)

Юлиану в очередной раз не повезло. Он прибыл в Ком в тот самый момент, когда август Констанций был снова ввергнут историей с фиктивным заговором в привычное для него состояние недоверия и подозрительности, Вскоре царевич был застигнут в Коме приказом императора прервать свое так удачно начавшееся путешествие. Констанций II стремился исключить возможность каких бы то ни были контактов возвращающегося в Никомидию царевича с участниками предполагаемого военного заговора и мятежа. Однако и перед лицом этой новой грозы, обрушившейся на Юлиана, августа Евсевия не оставила своего подопечного в беде. Хотя она в описываемое время находилась далеко от августа Констанция (совершавшего очередной военный поход, на этот раз – против германцев-алеманнов на границе Ретии, или Реции), но сумела исхлопотать у всемилостивого императора для Юлиана разрешения пройти обучение философии в одной из высших школ Афин – культурной столицы всей материковой Греции. По словам нашего старого знакомого Ливания, царица «многими мольбами убедила (своего венценосного супруга – В. А.) послать поклонника Эллады и в особенности ока Эллады, Афин, в излюбленную им землю». Император романорум «со скрипом», но дал согласие на пребывание Юлиана в Афинах, трезво рассудив, что там царевич, уйдя с головой в бездны эллинской мудрости, не сможет вступить в контакт с мятежными военачальниками (за отсутствием в Афинах и округе таковых) и, поддавшись на их уговоры, присоединиться к восставшим войскам в качестве соперника Констанция в борьбе за римский императорский престол.

Обращаясь впоследствии к августу Юлиану в одной из своих речей (так называемой XIII, или «Приветственной»), Ливаний вспоминал об этом счастливом повороте в жизни своего ученика и друга в следующих выражениях: «Так, когда тебя лишили свободы ходить, куда ты хочешь, ты заперт был в таком городе, куда бы ты всячески поспешил при наличности свободы. Именно тебя отправили в самый древний, самый мудрый и боголюбивый, предмет общей любви и людей, и богов, Афины, и это похоже было на то, как, если б Алкиной, подвергая взысканию одного из феаков, держал бы его взаперти в своем саду». («Приветственная Юлиан»).

Полученное от блаженного августа дозволение ехать учиться в Афины наполнило душу Юлиана ликованием. Наконец-то ему посчастливится увидеть светлый град Паллады, град своей мечты, свою истинную родину (как и истинную родину всякого истинного эллина)! как давно грезил он об этом несказанном счастье! Ему дали, используя его собственное выражение, золото – за медь, гекатомбу (сто быков)[111] – за пару быков. И, специально создавая у окружающих впечатление, что он отправляется всего лишь в очередную ссылку, Юлиан втайне благословлял Фортуну (а точнее – соответствующую римской богине удачи греческую Тиху), как в день величайшей радости. Подобно своему другу и учителю Ливанию, царевич-любомудр предпочел бы ложу богини счастье узреть хотя бы дым, восходящий к небесам над крышами Афин.

Глава двадцатая

Афинская школа

Юлиан прибыл в «око Эллады» – Афины – в самый разгар жаркого лета 355 года. Следует заметить, что уже во времена «Вольтера Античности» Лукиана Самосатского прибытие большого корабля в гавань Пирея – легендарного порта Афин – было важным событием для всего града Паллады. И потому прибытие туда на таком корабле царевича из правящего императорского дома Флавиев, по идее, должно было бы вызвать всеобщий переполох, ажиотаж, бурное ликование сбежавшихся приветствовать его бесчисленных толп восторженных горожан – детей Паллады. Однако прибывший в Афины Юлиан находился под строгим надзором и имел столько же причин не привлекать к своему прибытию в столицу Аттики внимания общественности, сколько их имели приставленные надзирать за ним императорские чиновники – так сказать, «очи государевы». Прибыв в Афины, царевич был размещен в обставленном с большим вкусом доме, на пороге которого его в самых изысканных выражениях приветствовал молодой патриций из Антиохии, близкий друг ритора Ливания, по имени Цельс, или, в другом произношении – Келье (уже упомянутый выше).

Один из вариантов реконструкции афинского Акрополя со статуей богини мудрости Афины (аналога римской Минервы)

Естественно, прибывший в град Паллады учиться, царевич не был подвергнут шутовским церемониям и испытаниям, пародирующим инициационные, сиречь посвятительные ритуалы, которым обычно подвергались все принимаемые в высшую школу слушатели-новички. Да и сам он не тратил время впустую – на пирушки, азартные игры, посещение ипподрома, восхваление и обсуждение «подвигов» колесничих, занимавшие немалую часть времени большинства свободных граждан тех времен (как если бы Афины не считались уже давно официально христианским городом, подобно все городам империи). С самого начала визит Юлиана в град Паллады проходил под знаком восхищения царевича-филэллина шедеврами строительного и изобразительного искусства, которыми, как ни странно, Афины были все еще богаты.

Разграбленные сначала свирепым римским диктатором Луцием Корнелием Суллой (в далеком 87 году до Р. X.), затем – германцами-готами (в не столь далеком 276 году п. Р. X.), но и в промежутках между этими «большими грабежами» методично и систематически, на протяжении долгих столетий, разграбляемые, ради украшения предметами «трофейного» искусства римских дворцов, загородных вилл и общественных мест, «сынами Энея и Ромула» (в том числе – и равноапостольным царем Константином I Великим, ради украшения награбленными шедеврами афинских мастеров его новой столицы на Босфоре), Афины, к моменту приезда Юлиана, утратили огромное количество украшавших их некогда произведений искусства, созданных в пору наивысшего расцвета эллинской культуры. Тем не менее, важнейшие архитектурные памятники золотого века Афин (в отличие от памятников скульптурных) по-прежнему стояли на своих местах нетронутыми и неповрежденными. На Акрополе все еще возвышались Пропилеи; Асклепион, или Асклепейон – святилище бога врачевания Асклепия, сына лучезарного бога Аполлона – по-прежнему украшал одну из южных террас Священного Холма над театром Диониса; на золотом и пестром фоне портиков Парфенона по-прежнему высилась колоссальная статуя богини мудрости Афины Паллады, благоговейно именуемой Юлианом своей Промыслительницей, Провидицей либо своим Провидением (все эти значения объединяет в себе принятый в Афинах и в Дельфах греческий эпитет мудрой, целомудренной богини – Пронойя, или Пронайя)[112], сжимая в своей правой руке-хранительнице грозное копье и простирая свою левую руку со щитом в направлении «варварского» Востока, отражая исходящую оттуда постоянную угрозу античной цивилизации. Впрочем, это лишь наше предположение, ибо от статуи девственной дочери Тучегонителя Зевса работы знаменитого Фидия сохранились лишь отдельные фрагменты, по которым было сделано впоследствии несколько вариантов реконструкции, значительно отличающихся друг от друга.

Один из вариантов реконструкции статуи богини Афины Паллады – покровительницы Юлиана – на афинском Акрополе

Согласно другому варианту реконструкции гениального творения Фидия, богиня Афина Паллада держала свое грозное копье не в правой, а в левой руке (или, как говорили ученые люди Древней Руси – шуйце), в правой же (по-древнерусски – деснице) мудрая дочь Зевса-Громовержца держала фигуру греческой богини Победы – Ники (аналога римской Виктории). Но это так, к слову…

Другой вариант реконструкции статуи Афины Паллады на афинском Акрополе

Вопреки печальным для языческого «родноверия» реалиям описываемого времени, в Афинах по-прежнему сохранялись некоторые древние традиции. По трезвом размышлении, представляется вполне естественным, что в городе, жившем прежде всего тщательно и любовно культивируемыми воспоминаниями о своем славном прошлом (и в немалой степени – выживавшим за счет эксплуатации этого культа в глазах, прежде всего, многочисленных приезжих), продолжало сохраняться язычество. И совсем не удивительно, что Афины производили на всякого состоятельного искателя знаний впечатление дружелюбного и гостеприимного, если не сказать, постоянно празднично украшенного города, хранившего, в большей степени, чем всякий другой город позднеантичной Ойкумены, верность древним идеалам человечности и свободомыслия, в которых, по глубокому убеждению эллинов, выражалось их превосходство над варварами.

Научная жизнь Афинской высшей школы в ту пору, когда Юлиан приступил к обучению в ней, вероятно, уже утратила во многом свое прежнее, подлинно глубокое содержания, однако все еще стоила того, чтобы принять в ней участие. Здесь все еще добивались блестящих словесных триумфов виртуозы тогдашней риторики, здесь процветало, искусство красноречия (прежде всего, вакхически-лирическое – так называемое азианическое) – с его подчиненной строгому, четкому ритму, пышноцветной (как сказал бы Гомер) словесной музыкой. Профессиональное обучение медицине и правоведению, центру развития которого суждено было вскоре переместиться в Александрию при Египте, Константинополь и Берит-Бейрут, играло в тогдашних Афинах второстепенную роль. Да и преподавание философии оставалось как бы на втором плане, обеспечивая возможность христианам и язычникам свободно общаться и встречаться на основе мирного сосуществования.

Наибольшей популярностью пользовались лекции преподавателя-армянина Проэресия, уже упоминавшегося выше. Этот незаурядный во всех отношениях «Человек с большой буквы», уроженец Великой Армении, прибыл в Афины в начале IV века, в годы правления просвещенного и поощрявшего просвещение своих подданных армянского царя Тиридата (Трдата) III из парфянской по происхождению династии Арсакидов, или Аршакидов (уже свергнутой к тому времени в Персии Сасанидами), когда вся молодежь Армении была одновременно охвачена тягой к греческой словесности и христианству, чтобы завершить в граде Паллады свое обучение, начатое им на родине. Проэресий Армянин (по-армянски – Паруйр Айказн) был столь беден, что ему приходилось делить с другим неимущим слушателем на двоих не только жалкую чердачную каморку, но и единственный потертый плащ (в котором однокашники, не имея приличной одежды, вынуждены были ходить на занятия по очереди, попеременно, оставаясь, поочередно, каждый второй день на чердаке). Но не зря сказано, что усердие все превозмогает. Своим усердием и прилежанием бедняк Проэресий обратил на себя внимание преподавателей. Самый знаменитый из них – Юлиан Каппадокийский, тезка нашего царевича – умерший бездетным, оставил в наследство молодому Проэресию свой богато украшенный и обставленный дом с просторным лекционным залом и стоявшими рядами вдоль стен бюстами великих мужей классической Античности. Ритор-армянин был человеком гигантского роста с внушительным, словно у небожителя, божественным взором и пышными, густыми волосами, напоминающими покрытую волнами-«барашками» поверхность бурного моря. Незабываемое впечатление, производимое Проэресием на слушателей и на собеседников, объяснялось как его прямолинейностью и добросердечием, так и благозвучным голосом и величественными манерами эллинизированного армянина. Его наиболее знаменитое ораторское достижение заключалось в том, что он в один прекрасный день слово в слово повторил перед совершенно ошеломленными стенографами только что произнесенную им длинную импровизированную речь. Проэресий-Паруйр, автор целого ряда риторических и философских произведений, которые, к сожалению, до нас не дошли, многие годы возглавлял философско-риторическую школу в Афинах, Учениками Айказна, кроме будущего императора Юлиана Отступника, были его однокашники – отцы церкви святители Василий Великий и Григорий Богослов. В Риме на Тибре, куда Проэресий был приглашен императором-кафоликом Константом, армяногреческий любомудр-христианин настолько прославился своим ораторским искусством, что ему еще при жизни был воздвигнут бронзовый памятник с надписью на цоколе, по одной версии: «Царственный город – царственному оратору», а по другой – «Царица держав Рим – царю красноречия» (Rerum regina Roma – regi eloquentiae). Такая же честь была оказана Проэресию и в Афинах, ставших его второй родиной. Несмотря на свою пламенную любовь к «еллинской премудрости», Паруйр Айказн был и всю свою жизнь оставался ревностным христианином. Поэтому, когда его питомец Юлиан, став императором, запретил христианам заниматься преподаванием философии, принципиальный Проэресий закрыл свою школу.

Гимерий, или Имерий, родом из вифинского города Прусы, также упоминавшийся выше, был, пожалуй, единственным из коллег Проэресия, равным ему в ораторском искусстве, хотя и представлял собою полную противоположность самородка-армянина. Он был отпрыском богатой и культурной греческой семьи с давними и славными традициями, приехавшим около 343 года в Афины, поселившимся там и начавшим преподавать риторику, почти мгновенно сделавшись для гордых и смотревших свысока на «разных понаехавших» в их славный город афинян «своим среди своих». Проэресий был христианином, Гимерий же – язычником, да еще и женатым вдобавок на дочери дадуха – языческого жреца из древнего рода Кериков, в котором передавался по наследству от отца к сыну высокий сан факелоносца в ходе Элевсинских мистерий. Вифинский златоуст получил афинское гражданство и, став владельцем загородной виллы близ Элевсина, удостоился, вместе со своим юным сыном, посвящения в Элевсинские мистерии.

В Афинах Юлиан посещал лекции так же регулярно и усердно, как и в Константинополе. С той лишь разницей, что в период своего пребывания в столице Аттики он уделял основное внимание изучению на риторики, а философии. Его любимой дорогой была улица, ведшая в рощу Академа, чьи тенистые аллеи тянулись через весь север города в направлении Колона (бывшего в описываемое время не городским районом, а пригородом Афин). Там еще продолжала существовать философская школа, основанная Платоном, напоминавшая собой монастырь с просторными помещениями и навевающими покой тенистыми садами. Благодаря пожертвованиям, источники которых не иссякали, несмотря на, казалось бы, неблагоприятные внешние обстоятельства, Академия могла на свои средства содержать своих преподавателей, не требуя материальной помощи от города или от государства. Вследствие наличия независимых источников финансирования она могла себе позволить, не подвергаясь никаким внешним вмешательствам или воздействиям, функционировать по-прежнему, сохраняя во всем своеобразие и свой исконный характер.

По меньшей мере однажды Юлиан отправился через двойные ворота по священной дороге в Элевсин. Пройдя через воспетые бессмертным Софоклом в трагедии «Эдип в Колоне» масличные рощи, мимо Саламинского залива (навсегда вошедшего в мировую историю одним из величайших триумфов эллинов над «варварами» – сокрушительным разгромом флота персидского царя царей Ксеркса Ахеменида объединенным греческим флотом в морском сражении у острова Саламин в 480 году до Р. X. – и увековеченного Эсхилом в его знаменитой трагедии «Персы»), царевич вступил на порог храма двух богинь – Деметры и Персефоны. В Эфесе «мистик» Максим повелел ему завершить свое посвящение у иерофанта Деметры, заверив Юлиана в том, что там ему предстоит еще многое узнать. Благодаря раскопкам, в ходе которых археологи обнаружили развалины Элевсина, разрушенного в 396 году царем германцев-вестготов (и одновременно – римским «военным магистром» и ревностным христианином, хотя и арианином, как все германцы его времени) Аларихом, туристам стало доступно посещение просторного помещения, в котором еще при императоре-арианине римского Востока Флавии Юлии Валенте II (годы жизни: 328–378 п. Р. X.), а по некоторым данным – даже вплоть до времен остготского царя Италии (и римского патриция) арианина Теодориха (Феодориха) Великого (годы жизни: около 451–526 п. Р. X.) торжественно справлялись знаменитые Элевсинские мистерии.

Подготовленный к церемонии посвящения особыми омовениями и очищениями, царевич, с миртовым венком на голове, вошел в древнее святилище подземных божеств. Юлиан удостоился лицезреть таинственные символы, хранимые в священных кошницах (или, выражаясь современным языком – корзинах); он следил за змеей Триптолема[113], извивавшейся между гранатовыми яблоками и ветвями смоковницы; принял участие в символической трапезе; отведал священного напитка из смеси молока и макового сока, вкусил освященного пирога; он увидел, как в ночном сумраке засветились чудодейственные статуи; он наблюдал за представлениями и плясками; он благоговейно внимал иерофанту в длинном одеянии и с пурпурной повязкой на длинных волнистых волосах, произносившему заповеди, которым был обязан неукоснительно следовать всякий посвященный.

Юлиан вел долгие беседы с этим «иереем божественных мистерий», черпая из глубин источника его знаний. Нетрудно догадаться, о каких вопросах шла речь в этих беседах. Способное привести ум человеческий в смятение, сбивающее с толку многообразие мистериальной символики было истолковано царевичу как образное выражение высших философских знаний и понятий. Возможно Юлиану, как и неофитам во времена Порфирия, было открыто, что иерофант представлял Демиурга, а дадух – жрец с факелом – образ бога Солнца; что жрец у алтаря символизировал Селену-Артемиду, а священный глашатай – Гермеса. Вне всякого сомнения – ибо об этом свидетельствовал сам Юлиан – ему растолковали, что празднества Великих Мистерий двух богинь – Матери и Дочери, Деметры и Коры-Персефоны – проходят в сентябре (или, согласно афинскому календарю – в месяце боэдромионе[114]), под зодиакальным знаком Весов, по вполне определенной и понятной причине, ибо именно в это время подобает воздавать торжественные почести божеству, исчезающему с приходом осени, дабы защититься от неблагоприятного влияния надвигающегося темного, мрачного времени года.

Имя неоплатоника Ириска было впервые названо Юлиану мудрым старцем Эдесием в ходе их столь впечатлившей царевича встречи в Пергаме. В описываемое время так уважаемый старым философом теург пребывал в Греции, и Юлиан несомненно с ним там познакомился. В своем сочинении о жизни философов и софистов Евнапий Сардский писал о Ириске следующее:

«Он был скрытным, сдержанным и глубокомысленным, обладал отличной памятью. Приск знал все учения древних, и они всегда были у него на устах. Видом он был красив и высок, но мог показаться необразованным, поскольку его трудно было вовлечь в беседу. Свои убеждения Приск оберегал, словно сокровище, и о тех, кто болтал о своих взглядах, обычно отзывался как о мотах. Он говорил, что побежденный в философских диспутах не становится от этого лучше, но, воюя с истиной, раздражается от своих болезненных и честолюбивых наклонностей, становится более диким и, в конце концов, повреждаясь умом, начинает ненавидеть и литературу, и философию. Поэтому Приск всегда воздерживался от споров. Он вел себя неторопливо и отчасти даже надменно, причем не только, когда общался с друзьями и учениками, но был таким всегда, от юности до глубокой старости» (Евнапий). Эдесий, «отличавшийся общительным и приятным для всех людей характером», прогуливаясь, после философских дискуссий, по Пергаму в сопровождении своих учеников, «встречая какую-нибудь торговку овощами, был рад видеть ее и останавливался, чтобы поговорить с ней о ценах, о том, какой доход приносит ее лавка и даже о том, как выращивать овощи, и точно так же вступал в разговор, когда встречал ткача, кузнеца или плотника». Приск был единственным из учеников Эдесия, который, «не разделяя пристрастия своего учителя растрачивать время попусту на болтовню с необразованным простонародьем, «называл его предателем достоинства философии, человеком, знающим лишь жалкие словечки, сильно действующие на душу, но совершенно негодные для дел. Имея такой нрав», даже после прихода к власти, а затем – смерти Юлиана «Приск вел себя безукоризненно. Обогатив многими нововведениями своих учеников, которые, словно корибанты^1, страстно неслись за его мудростью, оставаясь при этом всегда и везде скрытным и высмеивающим человеческие слабости, достигнув глубокой старости (ему было за девяносто лет), в то время, когда в Элладе разрушались храмы (по воле или с попустительства христианских властей – В. А.), Приск покинул этот мир» (Евнапий).

Особенно соблазнительным и привлекательным для Юлиана было глубокое знание Приском (как и Максимом) всех тайн неоплатонического учения. Он всегда относился к Приску с величайшим почтением, уважительно обращаясь к теургу «твоя милость», столь же сильно любя его, как и почитая. В одном из своих писем Юлиан передавал привет детям философа и его супруге Гиппии (Иппии), из чего следует, что он был знаком не только с самим Приском, но и с членами семьи неоплатоника. Именно от Приска и Максима, ставших спутниками Юлиана в его последнем, персидском походе, август-отступник получил последнее утешение на смертном одре.

Судя по всему, Юлиан, в ходе своего «философического тура» по материковой Греции, успел посетить не только Аттику, но и Пелопоннес, позднейший полуостров Морею. В своем панегирике под названием «Похвальное слово царице Евсевии», в котором Юлиан выразил признательность своей венценосной благодетельнице, добившейся для него императорского дозволения на поездку в Грецию, царственный Отступник в принятых тогда у мастеров изящной эллинской словесности витиеватых выражениях перечислил материковые греческие города, в которых тогда процветало [115] изучение философии: «<…> не может умереть <…> философия у эллинов, и не уходит она ни из Афин, ни из Спарты, ни из Коринфа. Так же, как эти источники (философских знаний – В. А.), Аргос не может быть назван многожаждущим (мудрости – В.А. у ибо многие (источники философских знаний, то есть философские школы – В. А.) суть в самом городе, (но за его пределами – В. А.) многие южнее (его порта – В. А.), близ славной в древности Масеты; Сикион сейчас, а не Коринф, обладает Пиреной. И в Афинах суть многие такие источники, чистые и бьющие из земли, и многие – что втекают в город извне, но они ничуть не менее славны, чем те, что внутри. Афиняне радуются им и любят их, ибо они хотят разбогатеть в том одном, что только и делает богатство завидным (то есть в мудрости, постигаемой посредством ее изучения в философских школах – В. А.)».

Вплоть до V века на территории материковой Греции не столько Афины, сколько Коринф и Арголида еще оставались очагами изучения того, что тогда понималось под философией. Именно в одной из этих областей странствующий по Пелопоннесу Юлиан видимо и познакомился с Иерием, или Гиерием, и его братом Диогеном. Согласно Ливанию, Юлиан, став августом, призвал бы к себе не только Приска и Максима, но также Иерия и Диогена, будь они еще живы. Что же касается еще одного друга Юлиана – Цельса, то о нем известно, что он изучал философию не только в Афинах, но и в Сикионе.

По утверждению Ливания, Юлиан прибыл в материковую Грецию, признав все, имевшееся в его распоряжении в Ионии, то есть в греческой (Малой) Азии, включая Пергам и Эфес – «ничтожным сравнительно с городом Афины, матерью Платона и Демосфена и прочей многообразной мудрости, чтобы увеличить запас своих знаний и чтобы вступить под руководство учителей, способных дать нечто больше того, чем он обладал раньше. Но, знакомясь с ними, предоставляя им испытывать себя и их испытывая, он скорее сам поражал их, чем им изумлялся, и он, один из юношей, прибывших в Афины, оставил их, скорее сам обучив других, чем усвоив новое. Поэтому вокруг него постоянно видны были рои юношей, стариков, философов, риторов. На него взирали с надеждою и божества, уверенные, что этот человек вернет культ предков. А он был одинаково привлекательным своею речью, и своею застенчивостью: ничего не говорил он без этого румянца стыдливости. Итак его кротостью пользовались все, его доверием – наилучшие люди».

В Элладе, все еще богатой древними, но по-прежнему живыми традициями, многочисленными памятниками культа «отеческих» богов, произведениями изобразительного искусства, святилищами и храмами, возвышавшимися буквально повсюду – вдоль дорог, в лесах и рощах, источников, на вершинах гор и в глубинах долин и ущелий, Юлиан, как в свое время – в Вифинии – привлекал к себе всех, сохранивших верность культу богов и стремившихся к их триумфальному возвращению.

Между тем отступничество Юлиана от его прежней, христианской веры все еще сохранялось царевичем в тайне. И потому в Афинах он общался не только с язычниками, но и со многими обучавшимися там философии христианами. Среди прочих, он познакомился там с Василием Кесарийским и с Григорием Назианзином. Последний оставил нам не слишком-то лестный портрет царевича-любомудра:

«Другие узнали (о вероотступничестве и о нечестивых помыслах Юлиана – В. А.) на собственном опыте, когда власть доставила Юлиану полную свободу; но я некоторым образом провидел это издавна, с тех пор, как был с ним вместе в Афинах, куда он прибыл вскоре по возвращении брата своего, испросив на то позволения у Императора. Были две причины для этого путешествия: одна благовиднейшая – обозреть Грецию и ее училища; другая отдаленнейшая и не многим известная – посоветоваться с тамошними жрецами; потому что нечестие не имело еще явной дерзости. И тогда я неплохо разгадал этого человека, хотя и не принадлежу к числу искусных в таком деле. Меня сделали прорицателем непостоянство его нрава и неумеренная восторженность; если только наилучший прорицатель – тот, кто умеет хорошо угадать. По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая, плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза бегающие, наглые и свирепые, ноги – не стоящие твердо, но сгибающиеся, нос, выражающий дерзость и презрительность, черты лица смешные и то же выражающие смех громкий и неумеренный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины, речь медленная и прерывистая, вопросы беспорядочные и несвязные, ответы ничем не лучше, смешиваемые один с другим, нетвердые, не подчиненные правилам.» («Слово пятое, второе обличительное на царя Юлиана»).

Да-а-а… какой разительный контраст между этой откровенной карикатурой и портретом Юлиана, изображенным Аммианом Марцеллином! Помните, уважаемый читатель?

«Внешность его была такова: среднего роста, волосы на голове очень гладкие, тонкие и мягкие, густая, подстриженная клином борода, глаза очень приятные, полные огня и выдававшие тонкий ум, красиво искривленные брови, прямой нос, рот несколько крупноватый, с отвисшей нижней губой, толстый и крутой затылок, сильные и широкие плечи, от головы до пяток сложение вполне пропорциональное, почему был он и силен и быстр в беге.»

Спрашивается: кому из двух очевидцев и свидетелей верить? Григорий Назианзин, разумеется, соученик царственного Отступника по Афинской философской школе (да тому же святой человек), Марцеллин же – всего лишь подчиненный Юлиана по военной службе (но ведь, с другой-то стороны, Аммиан писал свою «Римскую историю», сиречь «Деяния», уже после гибели своего любимого «отца-командира» и августа, после крушения предпринятой тем грандиозной попытки повернуть вспять ход колеса истории, в самый разгар торжества его противников-«галилеян» на всех уровнях, так что приукрашивать ниспровергнутый кумир ему не было никакого расчета и никакой выгоды)…

В насмешливых, издевательских уличных песенках и шуточках, в которых, высмеивая Юлиана, изощрялись острые на язык антиохийцы, он именовался, вполне в стиле Григория, «кекропсом (обезьяной – В. А.), карликом, который выставляет вперед свои узкие плечи и свою козлиную бороду, ходит огромными шагами, как будто будучи братом Ота и Эфиальта, которым Гомер приписывает невероятно большой рост». В действительности объяснение тому, что поведение Юлиана казалось иногда неловким, выспренним или высокомерным, следует, видимо, искать в присущей ему почти болезненной застенчивости и робости. Не случайно Ливаний, естественно, пристрастный по отношению к своему любимцу, сообщает, что для жителей и гостей Афин Юлиан «был одинаково привлекательным своею речью, и своею застенчивостью (курсив здесь и далее наш – В. А.) ничего не говорил он без этого румянца стыдливости».

Тот же самый Ливаний описывает нам и восторженные, а порой – и экзальтированные формы, в которых Юлиан выражал свои чувства дружбы, приязни и симпатии:

«И когда он (Юлиан – В. А.) говорил (на заседании сената – В. А.) и одно хвалил, другое порицал, третье внушал, некто извещает о прибытии учителя, ионийца, известного под прозвищем философа из Ионии, а Юлиан, вскочив с своего места среди старшин, побежал в двери, в том же порыве, как Херефонт к Сократу, но тот, быв всего Херефонтом и в палестре Таврея, а этот владыка мира и в высшем собрании (сенате – В. А.), всем показывая и возглашая своими поступками, что мудрость почетнее царской власти и что все, что в нем есть превосходного, это дар философии. Итак, обняв его и поцеловав, как в обычае скорее у частных людей в приветствии друг к другу или у царей, но между собою, он ввел его, хотя он не был сочленом сената, полагая, что не место красит человека, а человек место, и побеседовав с ним в присутствии всего собрания о том, каковым, благодаря ему, он стал вместо прежнего, удалился, держа его за правую руку. Какое значение имели эти его поступки? Он не только отплачивал этим, как мог бы иной предположить, за воспитание, но и призывал к образованию молодежь, где бы она ни жила, прибавил бы я, и старость, так как и старики уже устремились к ученью. Ведь все, что владыки оставляют в пренебрежении, встречает и общее пренебрежение, а что они чтут, тем все занимаются прилежно…»

Даже сделав скидку на неизбежную и понятную пристрастность Ливания к своему покровителю, ставшему для него образцом идеального правителя – нельзя не признать, что перед нами – срисованный с натуры портрет не только просвещенного монарха, царя-философа, но и вообще интеллигента с большой буквы (а не напыщенной, надутой от сознания собственного величия куклы в золоте и пурпуре, вроде его двоюродного братца – благоверного августа Констанция, да и многих других).

Впрочем, в одном пункте можно вполне согласиться с прозорливым Григорием Назианзином: сами сочинения Юлиана во многих местах отражают нервную поспешность, торопливость свойственной ему манеры выражаться. Он часто излагает свои мысли путано и сбивает читателя с толку бесчисленными повторами. Видно, что над своими сочинениями он работал в вечной спешке (что, конечно, объясняется не только его постоянной занятостью, но и свойствами его беспокойной натуры и вечно мятущейся души, охваченной тревогой и страхом не успеть совершить все задуманное).

В период своего пребывания в Афинах Юлиан, как будто сотканный из сплошных противоречий, еще не обладал должной уверенностью в себе, позволившей бы ему вести себя соответственно своему положению. Естественный и импульсивный, неуверенный в себе и, тем не менее, порою поразительно отважный и решительный, склонный к забвению завета мудрого гота Мардония блюсти меру во всем, и к проявлению чрезмерности во всем – вплоть до чрезмерно громкого смеха и чрезмерно бурного выражения своих чувств, он лишь после долгих лет учения овладел искусством властвовать собой, стараясь не разучиться этом искусству и неустанно совершенствуясь и упражняясь в нем в зрелые годы.

Ранней осенью Юлиан внезапно получил приказ от императора прервать обучение и возвратиться в Медиолан. Очень испуганный и почти приведенный в отчаяние, он задался вопросом, не ждет ли его судьба злополучного цезаря Галла. Совесть изнуренного, истерзанного двоемыслием царевича отнюдь не была спокойна. Мысль о том, что о его многочисленных встречах с языческими жрецами и философами могли донести императору, наполняла двоедумца Юлиана невыразимым ужасом перед возможно грозящим ему серьезным обвинением. В приливе чувств он обратил слезную молитву к Афине Палладе. «Какие проливал я реки слез» – писал Юлиан впоследствии в своем послании афинянам – «какими стенал плачами, когда взывал, простирая руки к вашему Акрополю, да спасет Афина молящего ее, да не бросит его! Многие из вас были тому очевидцами, многие могут это засвидетельствовать, и помимо всех сама богиня – свидетельница, что хотелось мне умереть в Афинах, прежде чем ехать (к августу Констанцию, или, как предпочел дипломатично выразиться осторожный Юлиан, к тому, «кто, как я знал, уничтожил всю мою семью, и кто, как я подозревал, в недалеком будущем злоумыслит и на меня». – В. А.). То, что богиня не предала и не оставила молящегося к ней, она показала делом, ибо повсюду была она водительницей моей и хранительницей, посылая мне вестников Гелиоса и Селены.» («Послание сенату и народу афинскому»).

В Афинах было принято в день отъезда знатных искателей мудрости, завершивших свой курс обучения в «оке Эллады», устраивать им торжественные проводы. Прощание происходило при всеобщем плаче, после долгих прощальных речей, жалоб на предстоящую разлуку, объятий, поцелуев и рукопожатий. В отношении Юлиана не было сделано никаких исключений. Да и сам царевич вел себя так, как полагалось в таких случаях, как было предписано стародавним обычаем. Он также проливал обильные слезы, ломая руки и простирая их с борта отходящего корабля к удаляющейся гавани Пирея. Однако в его случае, как всегда, за театральными жестами скрывались самые глубокие и искренние чувства.

Впоследствии Юлиан в память о счастливом времени своего пребывания в Греции сочинил прочувствованный панегирик Элладе и ее жителям, сравнив себя в этом похвальном слове с корибантами, испытывающими священный трепет, вызываемый в них звуками флейты.

Приложение

Автобиографический миф, сочиненный Юлианом (Извлечение из «Послания к Ираклию Кинику»)

«Некий богатый человек имел многие отары овец, стада быков и «бродящих коз», десятки тысяч лошадей «по долинам паслось». Он имел и множество пастухов – и рабов, и свободных, и козьих, и бычьих, и табунщиков, обладал он и многим иным имуществом. Много всего завещал ему отец, но во много раз больше нажил он сам, желая разбогатеть – честно или бесчестно; мало он заботился о богах. Было у него несколько жен, сыновей и дочерей от них – между ними он и разделил свое имущество, пока еще был жив. Но он не учил их, как управлять имуществом, как нажить его, если его нет, и сохранить, если есть. Ибо из-за своего незнания он думал, что достаточно [наличного] множества, да он и сам не имел точных знаний об искусстве [наживы], ибо нажил свое богатство не благодаря следованию логосу[116], но скорее, в силу опыта и привычки к таким делам, как и дурные доктора пытаются помочь людям, опираясь лишь на собственный опыт, так что многие болезни избегают их [врачевства]. Соответственно, поскольку он полагал, что множества сыновей достаточно, чтобы сохранить его богатство, он не думал о том, чтобы сделать их людьми добродетельными. Это-то и послужило причиной того, что они начали творить беззакония по отношению друг к другу. Ибо каждый из них хотел иметь столь же много, сколь и отец, каждый хотел сам обладать всем: ради этого восставал брат на сопредельного ему брата. Так продолжалось некоторое время. И родственники сыновей разделяли их невежество и безумие, поскольку и сами не имели должного воспитания. Затем последовала всеобщая резня, и демон осуществил на деле трагические проклятия, и лезвия мечей разделили их вотчину, и все преисполнилось смятения. Дети разрушили родовые храмы, которые прежде презирали их отцы, и они забрали оттуда пожертвования, оставленные иными людьми, но не их предками. Мало того, что они (христиане-«галилеяне» – В. А.) разрушили храмы, они к тому же понастроили склепов (церквей и часовен, возводимых на местах захоронения мучеников, пострадавших за Христа, и других христианских святых – В. А.) и на новых местах, и на местах старых храмов, как если бы им возвещала сама судьба или сам ход вещей, что, в силу нерадения о богах, им вскорости понадобится еще много таких гробов.

Римский «портретный» перстень

Итак, когда всё было в смятении, и было заключено много браков, которые не были браками, когда были поруганы законы божеские и человеческие, подвигся состраданием Зевс и обратился к Солнцу: «О сын, божественный отпрыск старейший земли и неба, ты еще помнишь высокомерие дерзкого и заносчивого мужа, высокомерие, навлекшее на него и его род столь многие бедствия в силу того, что он отказался от тебя? Видишь ли ты, что хоть ты и не гневаешься, не негодуешь, не остришь стрелы против его детей, ты, тем не менее, есть причина его разорения, ибо непроизвольно обрекаешь его дом разрушению? Пусть же, – сказал Зевс, – возвестят нам Мойры (греческие богини Судьбы, которым у римлян соответствовали Парки – В. А.), можем ли мы подать какую-то помощь этому человеку». И тотчас послушались Зевса Мойры. Гелиос же размышлял и обдумывал нечто в себе, взирая на Зевса. И сказала старейшая из Мойр: «Нет, отец, благочестие и справедливость препятствуют нам. Раз уж ты приказал нам содействовать людям, то теперь твое это дело – привести их к повиновению». И отвечал им Зевс: «Воистину, вы – мои дочери, и достойно вопрошать вас. Что имеете вы сказать, о, достопочтенные богини?» «Отец, – отвечали они, – ты сам господин. Посмотри за тем, чтобы нечестивая ревность к злодеяниям не возобладала среди всех людей». «За всем, – сказал, – присмотрю». И они приблизили и впряли всё то, что отец желал.

Затем Зевс обратился к Гелиосу: «Взгляни, – вот твое дитя». (Это был родственник тех братьев, который был отвергнут и презираем, хотя он был племянником того богача и двоюродным братом его наследников). «Это дитя, – сказал Зевс, – твой собственный отпрыск. Клянусь твоим и моим скипетрами, ты должен позаботиться о нем, уберечь его, исцелить его болезни. Взгляни, он наполнен копотью, нечистотами и их испарениями, и если ты не облачишься в могущество, то погаснет искра вложенного в него [твоего] огня. И я, и Мойры уступили тебе это: позаботься о нем и воспитай. Услышав это, возвеселился Царь Солнце и возрадовался отпрыску, поскольку узрел, что малая искра его самого все еще сохраняется в ребенке. С этого времени он вскармливал дитя и хранил его

Вне пораженья, и крови, и бурной тревоги.

Отец Зевс приказал также Афине – деве, не имеющей матери, вместе с Солнцем выпестовать младенца. И когда он был вскормлен и стал юношей,

Первой брадой опушенным, коего младость прелестна, он во множестве изучил то зло, в котором погрязли его родственники и двоюродные братья, и чуть было сам не оказался в Тартаре, пораженный величиной их зол. Затем Гелиос своей милостью вместе с Афиной Пронойей погрузил его в глубокий сон, или обморок, и тем самым отвратил его помыслы от этого. Сразу же по пробуждении он отошел в пустыню. Там он нашел камень и на нем ненадолго успокоился; он размышлял в себе, каким образом ему избегнуть зол – стольких и такой величины. Все казалось ему жалким, ибо тогда нигде не встречал он еще прекрасного. Затем Гермес, родственный ему, явился к нему в облике юноши его лет и, приветствуя его, ласково сказал: «Следуй за мной! Я поведу тебя путем более легким и ровным, как только ты выйдешь из этого кривого и гиблого места, где, как ты видишь, все оступаются и куда все возвращаются вновь». Юноша отправился в путь с великой осмотрительностью, будучи препоясан мечом, имея с собой также щит и копье, хотя и была открыта в тот момент его голова. Доверившись Гермесу, он пошел ровной дорогой, неисхоженной и блистающей чистотой, где над головой свисали тяжелеющие плоды и росли прекрасные цветы, которые любят боги, и были там плющ, лавр и мирт. И когда Гермес повел его к массивной и высокой горе, то сказал: «На вершине этой горы обитает Отец всех богов. Смотри, здесь тебя ожидает великая опасность, поклоняйся ему с величайшим благочестием и проси то, чего желаешь. Желай же, дитя, наилучшего». Так говорил Гермес, постепенно исчезая, хотя юноша и желал узнать у него, что должен он просить у Отца богов. И когда он увидел, что Гермеса уже нет с ним, то сказал: «Отсутствие совета само по себе хороший совет. Да испрошу же я, в силу благой судьбы, наилучшее, хоть и не вижу еще ясно Отца богов. О Отец Зевс, или какое еще имя любезно тебе, чтобы люди могли хоть как-то именовать тебя, покажи мне дорогу, которая возвела бы меня ввысь к Тебе. Ибо действительно прекрасной кажется мне страна, где обитаешь Ты, но я могу судить о Твоей красоте из сиятельности места, которого я достиг».

Когда он произнес эту молитву, на него сошел некий сон или исступление – Зевс показал ему самого Гелиоса. Пораженный юноша воскликнул: «И из-за иного, и из-за этого всего вознесу я себя к Тебе, о Отец богов!» Тогда объял он колени Гелиоса и не разжимал объятия, умоляя спасти его. Гелиос же приказал Афине узнать, что за оружие принес он собой. Увидев его щит, меч и копье, она сказала: «Где же, дитя, твоя эгида и твой шлем?» «Даже тем, что имею, – отвечал он, – я владею с трудом. Ибо в доме моей родни нет помощи презренному». «Знай, – сказал великий Гелиос, – ты должен возвратиться туда». Юноша стал умолять не посылать его туда вновь, но оставить здесь, ибо он уже никогда не сможет взойти сюда позднее, но будет поглощен бездною земных зол. И поскольку он просил упорно и со слезами, отвечал ему Гелиос: «Нет, ведь ты еще юн и не посвящен в таинства. Потому иди к людям, которые могут тебя посвятить, и будь осторожен, живя на земле. Должно тебе вернуться и вымести [из своего отечества] всякую скверну, призывая в помощь меня, Афину, и других богов». Когда Гелиос говорил это, юноша хранил молчание. И возвел его Гелиос на гору, высшая часть которой была наполнена светом, низшая же окутана глубочайшим мраком, через который, как через воду, проникали все-таки, хотя и смутно, лучи солнечного света. «Видишь ли ты, – сказал Гелиос, – тех пастухов, быков и овец?» Юноша отвечал, что видит. «Что за человек этот наследник? И каковы, опять же, его пастухи?» – «Он кажется мне по большей части погруженным в сон, забвенье и влекущимся к удовольствиям; среди его пастырей мало честных людей, большинство же – порочны и зверообразны. Они пожирают и продают его овец, и вдвойне преступней своего господина, ведь они не только уничтожают его стада, но и получают от них огромные прибыли, отдавая ему лишь малую часть, и при этом еще рыдают и жалуются на судьбу, что не получают, дескать, жалованья. Да уж лучше бы требовали себе большое жалованье, чем уничтожать стада!» «А что, если теперь я и Афина, – отвечал Гелиос, – исполняя волю Зевса, поставим управлять всем этим тебя вместо него?» И вновь прильнул к нему юноша и умолял его сильно, чтобы остаться ему Там. «Не будь упорен в непослушании, – сказал тогда Гелиос, – ибо так же могу ненавидеть, как прежде безмерно любил».

И сказал юноша: «О великий Гелиос, и ты, Афина, и тебя, Отец Зевс, призываю в свидетели, сотворите со мной то, что сами желаете!» Тогда вдруг вновь стал явен Гермес и сделал юношу отважнее, ибо он в том момент понял, что обрел проводника и на обратный путь, и на все свое земное странствие. «Знай, славный юноша, – сказала Афина, – ты наша отрасль – моя и этого бога, твоего благого Отца. Лучшие из пастухов недовольны наследником, ибо льстецы и негодяи сделали его своим рабом и послушным орудием. Он не любил должного, но совершал великие несправедливости под влиянием тех, кого считал любящими его. Будь осторожен, ибо когда вернешься, он поставит тебя скорее другом, чем льстецом. Услышь также и это второе поучение, дитя. Человек часто пребывает во сне и нередко бывает обманут, ты же трезвись и бодрствуй, и пусть лесть, сокрытая под личиной дружеской откровенности, не обманет тебя, как [не обманет тебя] и покрытый дымом и копотью кузнец, облачившийся в белые одежды и убеливший мазью лицо, чтобы убедить тебя отдать ему в жены одну из твоих дочерей. Третий мой совет таков. Ревностно блюди себя, страх же перед нами ставь превыше всего, как и почтение к людям, подобным нам, и ни к кому другому. Видишь, как чрезмерный стыд и излишняя робость испортили этого глупца?»

И сказал великий Гелиос, продолжая эту речь: «Заводя друзей, обходись с ними, как с друзьями, а не как с рабами или слугами; веди себя с ними свободно, будь бескорыстен и благороден и не говори о них одно, думая другое. Ты видишь, сколь губительно было для наследника неверие в своих [истинных] друзей. Люби своих друзей так же, как боги любят тебя. Ставь почитание нас выше всякого доброго дела. Ибо мы твои благодетели, друзья и спасители». Услышав эти слова, юноша умиротворился и стал являть себя во всем послушным богам. «Иди, – сказал Гелиос, – и совершай путь с доброй надеждой, ибо везде мы будем с тобой – и я, и Афина, и Гермес, и все иные боги, что на Олимпе, и в воздухе, и на земле, все и повсюду, весь род богов, – пока ты будешь почитать нас, будешь верен друзьям и человеколюбив с подчиненными, которыми ты управляешь и которых ведешь к наилучшему. Никогда не уступай собственным страстям и не становись их рабом. Владей оружием, которое ты принес сюда, и отправляйся, но сначала возьми у меня факел, чтобы и на земле мог воссиять великий свет и чтобы ты не желал уже этих земных вещей. У прекрасной Афины возьми эгиду и шлем. Ибо, как ты видишь, она многое имеет и дает многое, кому пожелает. Также и Гермес даст тебе золотой жезл. Иди, украшенный полными доспехами, через все земли, все моря, непоколебимо соблюдая наши законы, и пусть ни мужчина, ни женщина, ни родственник, ни чужеземец не склонит тебя пренебречь нашими заповедями. Ибо пока ты остаешься верен им, будешь у нас в чести, будешь любим нами, уважаем верными нашими слугами, будешь ужасен для порочных и бесноватых (которыми, по иронии судьбы, уклонившийся от Христовой веры в «родноверие-язычество» Юлиан считал христиан, в свою очередь, считавших «бесноватыми», «одержимыми бесами – духами злобы поднебесной», как раз «родноверов-язычников» – В. А.). Знай, что плоть дана тебе для этих дел. Ибо мы желаем из уважения к твоему прародителю очистить дом твоих праотцев. Помни, что ты имеешь бессмертную душу – наше порождение, и если последуешь нам, сам станешь богом и будешь лицезреть нашего Отца».

Часть вторая

Цезарь Юлиан

Глава первая

Из царевичей – в цезари

Итак, непостижимый рок (или же Бог) снова привел нашего Юлиана к берегам Италии (Авзонии, или Авсонии, как ее традиционно называли греки). Однако прежде чем началась его карьера в сане цезаря, в котором ему, благодаря его непоколебимой вере в свое высокое предназначение, было суждено совершить подлинные чудеса, обездоленному сыну Юлия Констанция пришлось пережить еще немало тяжелых дней и преодолеть немало опасностей. Прибыв в Медиолан, он застал своего дражайшего и венценосного двоюродного брата – «победителя на суше и на море, августа навеки» Констанция II – в очередном приливе мрачного и подавленного настроения (делавшего благочестивого севаста особенно опасным для окружающих), и появился перед ним, словно ветхозаветный юноша Давид – перед одержимым духом зла израильским царем Саулом.

Римский конник в схватке со взбунтовавшимся «мирным» германцем

Как уже сообщалось на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования, «мирному», романизированному германцу – франку Сильвану – было поручено защищать римскую Галлию (или, если быть точнее, римские Галлии) от не только не ослабевающего, но усиливающегося год от года натиска других, «немирных» германцев – алеманнских «варваров». Пребывая в Колонии Аппии Клавдии Агриппиненсис, или, сокращенно, Агриппине (современном немецком городе Кельне) на Рене, поседелый под шлемом и сотни раз глядевший в лицо «багровой смерти» (выражаясь высоким гомеровским слогом) бравый военный магистр, или, если быть точнее – магистр (начальник) пехоты[117], по-латыни – магистер педитум, magister peditum, служилый германец уже, как минимум, во втором поколении (еще его отец, франк на римской службе Бонит, дрался, как лев, под знаменами Константина I Великого против Лициния), внесший решающий вклад в победу августа Констанция II над узурпатором-франком Магненцием в битве при Мурсе, или Мурзе[118] в 351 г. (перейдя во главе своей тяжелой конницы на сторону севаста Констанция), получил тревожное известие о подложных письмах с призывами к мятежу, разосланных от его имени, и о заведомо ложных клеветнических измышлениях, посредством которых замыслил его погубить и сжить со свету интриган Динамий. Сильвану, много чего насмотревшемуся и много чему научившемуся на римской службе, были слишком хорошо известны переменчивый нрав и подозрительность августа Констанция II, чтобы сообразить, что с ним, хоть и честным служакой, невзирая на все его прошлые заслуги перед «мировой» империей и императором, безжалостно расправятся без суда и следствия.

Поэтому, справедливо рассудив, что лучшая защита – это нападение, Сильван и впрямь начал переговоры с подчиненными ему военачальниками, привлек их к себе обещаниями чинов, наград и всяческих благ, облачился (за неимением под рукой настоящей императорской порфиры – ведь носить пурпурные одежды в Римской «мировой» державе той эпохи дозволялось только императорам, всякий же другой римлянин, осмелившийся облечься в багряницу, хранить или хотя бы заказать ее, рисковал своей головой как опаснейший государственный преступник) в сшитые наспех в некое подобие хламиды или же плаща пурпурные полотнища, снятые с войсковых штандартов-вексилл(ум)ов, а также пурпурные матерчатые хоботы-хвосты драконов – боевых значков конных отрядов (заимствованных римлянами – как, впрочем, и парфянами, а по примеру парфян – персами – у сарматов)[119].

По другой версии, приверженцы которой сомневаются в возможности полного лишения Сильваном боевых штандартов их полотнищ, а боевых драконов – их «хвостов» (что означало бы кощунственное осквернение знамен, которым римляне привыкли воздавать почти божественные почести), германоримский «узурпатор поневоле» ограничился приказом нашить полоски пурпурной материи, отрезанные от полотнищ военных штандартов, на свою одежду, чтобы придать ей хотя бы внешний вид царской багряницы. После чего – устами своих воинов, или, по-латыни – «милитов», по древнему обычаю поднявших магистра пехоты на щит – провозгласил себя императором.

То есть совершил именно то самое тягчайшее, с точки зрения законов Римской «мировой» державы преступление, в подготовке которого его облыжно обвинил и на которое его фактически толкнул отпетый клеветник Динамий (неожиданно для себя, оказавшийся прозорливцем).

Римские военные штандарты-вексилл(ум)ы (современная реконструкция). Примерно так выглядела основная масса римских воинов (в большинстве своем – служилых «варваров») в IV веке

Парфянские конные латники под знаменем в виде дракона

Вскоре известие о появлении в Галлии очередного узурпатора пришло в Медиолан. Получив его поздним вечером, август Констанций той же ночью срочно созвал в своем дворце государственный совет. На его зов явились все вельможи империи. Когда же зашла речь о поиске выхода из сложившейся ситуации, было шепотом названо имя магистра милитум Урсицина, или Урзицина. (служилого германца, судя по характерному имени – Урзицином звали и одного из алеманнских царьков, сиречь военных предводителей – герконунгов, с которым мы еще встретимся на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования), всего лишь годом ранее облыжно обвиненного в честолюбивых замыслах и интригах, в которых честный, добросовестный служака был, конечно, неповинен (если верить его сослуживцу и близкому другу Аммиану Марцеллину), «отозванного с Востока (где он вполне успешно дрался с персами – В. А.) и преданного ненависти своих врагов» («Римская история»).

Дракон – римский кавалерийский штандарт, заимствованный римлянами у сарматов (современная реконструкция)

Спешно вызванный во дворец дляучастия в государственном совете, Урзицин был введен магистром приемов (или церемониймейстером, если выражаться современным языком) в зал заседаний, где и удостоился зримого знака возвращенного ему высочайшего благоволения – всемилостивого дозволения поцеловать край пышной императорской порфиры. Этот глубоко чуждый исконным римским (как, впрочем, и исконным греческим) традициям, чисто восточный обычай, заимствованный, вместе с пышным придворным облачением и церемониалом, у персидских царей «господином и богом» Иовием Диоклетианом, лютым гонителем христиан, был, как это ни печально и ни странно, сохранен и императорами-христианами. Когда прощенный императором военачальник-романец (настоящих-то, «природных» римлян к описываемому времени практически не осталось, причем не только в армии) осмелился сделать робкую попытку оправдаться в возведенных на него в свое время несправедливых обвинениях, блаженный август самым дружелюбным тоном повелел ему молчать, заметив, что в столь напряженный для судеб всего мира (то есть – Римской «мировой» империи) момент необходимо думать не о распрях и былых обидах, а о достижении взаимопонимания ради всеобщего блага. Началось долгое обсуждение способов спасения державы, и в первую очередь – вопроса, посредством какой уловки или хитрости можно будет убедить «мятежника поневоле» Сильвана в том, что мудрейшему августу Констанцию ничего не известно о его дерзновенной авантюре. Наконец общими усилиями всех членов совета было, в ходе «мозговой атаки», найдено наиболее подходящее средство усыпить недоверие, рассеять подозрения и притупить бдительность узурпатора. Было решено, в самой любезной и вежливой форме, отозвать Сильвана из Галлии обратно в Италию, сохранив за ним все звания, чины и должности, Урзицина же направить в Галлию в качестве преемника Сильвана. В соответствии с этим решением, Урзицин получил императорское повеление безотлагательно отправиться по месту своего нового назначения в сопровождении нескольких трибунов, сиречь офицеров, протекторов доместиков, сиречь императорской гвардии, и подобающего военного эскорта. В число сопровождавших Урзицина в Галлию военных трибунов входил и Аммиан Марцеллин, которому автор настоящего правдивого повествования, вместе с уважаемым читателем, должны быть очень благодарны за сохранение для истории всех обстоятельств этой авантюрной и во многом драматической истории.

Чтобы не выйти из предназначенной ему севастом Констанцием роли и не вызвать подозрений у Сильвана, принятому тем весьма любезно Урзицину пришлось на торжественном приеме преклонить колена перед «самозванцем поневоле», облаченным в багряницу (к описываемому времени он, надо полагать, уже успел сменить свой прежний, импровизированный «лоскутный» наряд из сшитых «на живую нитку», кое-как, полотнищ боевых значков, на «самую всамделишную», так сказать, «нормальную», порфиру). Не сомневаясь с этого момента в преданности ему Урзицина, Сильван обращался с ним не только крайне уважительно, но и по-дружески, свободно допуская его к себе в любое время и даже сделав магистра своим сотрапезником. Вскоре Урзицина, сумевшего ловко втереться в доверие к «узурпатору поневоле», стали допускать не только к императорскому столу, но и на тайные совещания. Служилый «римский франк» Сильван горько и возмущенно плакался и жаловался служилому «римскому алеманну» Урзицину на отсутствие в подлунном мире справедливости: консулами и высшими магистратами избирают (а на деле – назначают по указке всесильного августа), как нарочно, самых недостойных кандидатов, его же, честного Сильвана, да и столь же честного Урзицина – неизменно обходят чинами и наградами, а если и награждают, то в последнюю очередь. «За что боролись, за что кровь проливали?» Однако Аммиана и прочих чинов свиты военного магистра наверняка беспокоили не только и не столько эти и аналогичные (хотя и крайне опасные для августа Констанция «и иже с ним») высказывания обиженного узурпатора, но и все более явственные признаки роста мятежных настроений в войсках, страдавших от нехватки провианта, да и вообще – всего необходимого, и потому горевших все большим желанием скорей преодолеть теснины Коттийских, сиречь Коттиевых, Альп, чтобы показать наконец «надутой жабе» – августу Констанцию – «где раки зимуют».

Но вскоре тщательно отобранным Урзицином агитаторам удалось с помощью подкупа расположить к себе самые продажные элементы среди воинов армии Сильвана, и в один прекрасный день (а говоря точнее – на рассвете одного прекрасного, для августа Констанция II, дня) отряд вооруженных до зубов сорвиголов внезапно появился перед узурпаторским дворцом, перебил стражу и пронзил бесчисленными ударами остро отточенных смертоносных клинков Сильвана, в страхе за свою жизнь спрятавшегося в дворцовой часовне, а после своего обнаружения там пришедшими по его душу беспощадными головорезами, тщетно пытавшегося обрести убежище у спасительного алтаря христианской церкви (надо полагать, сын верного соратника равноапостольного царя Константина Великого и сам был глубоко верющим христианином).

Трудно (хотя и можно) представить себе, насколько был обрадован август Констанций полученным из Галлии известием о заклании очередного жертвенного агнца (или скорей – тельца) на алтаре его богохранимого самодержавия. Мир был спасен, безопасность всех и каждого восстановлена, и теперь сын Константина I Великого мог в привычной для него манере вершить святую (или праведную, как кому больше нравится) месть. Темницы в очередной раз оказались переполнены. «В дикой радости», как вспоминает Аммиан, вознесся «дьявольский доносчик» Павел Катена (чье прозвище в переводе с латыни на русский означает «Цепь» или «Оковы», намекая на печальную судьбу, ожидавшую жертв его многочисленных доносов), давший простор своим «ядовитым козням» и погубивший множество людей. Он был счастлив не меньше самого Констанция II. Казни правого и виноватого очень скоро, как всегда в подобных случаях в правление Констанция (да и не только его одного, будем к нему справедливы!) приняли повальный, массовый характер, по прошедшему испытание временем принципу «пусть лучше пострадают десять невиновных, чем один виновный избежит наказания».

Римская тяжелая конница (IV век)

Между тем севаст Констанций отовсюду получал дурные вести. Всего лишь годом ранее (а если быть точнее – в 355 году) «немирные» германцы – франки, алеманны и саксы – не встречая серьезного сопротивления со стороны деморализованных и почти утративших боеспособность пограничников-лимитанов «мировой» империи «потомков Энея и Ромула», захватили сорок с лишним римских городов и укрепленных поселений на Рене, сравняв их с землей и угнав всех пощаженных огнем и мечом жителей в рабство.

Римские пограничники-лимитаны IV столетия

Тем временем другие «немирные варвары» – квады и сарматы (не германцы, а иранцы, но столь тесно сотрудничавшие с германцами в «походах за зипунами», что античные авторы часто их путали, принимая одних за других) – нещадно разоряли римскую Паннонию и Верхнюю Мёзию (родину предков всех Констанинидов). На Востоке же грозный персидский «царь царей» Шапур II вторгался то в римскую Месопотамию, то в союзную Римской державе и зависимую от нее Армению. Август Констанций оказался в крайне сложной ситуации. Неспособный самостоятельно исправить положение, он в то же время не желал в очередной раз разделять с таким трудом объединенную им «мировую» державу (хотя, как говорится, «нутром чуял», что ее очередной раздел неизбежен). Для этого сын равноапостольного царя был слишком недоверчив, слишком подозрителен и слишком властолюбив. С другой стороны, Констанцию, с момента восхождения на многострадальный прародительский престол, пришлось пережить уже шестерых узурпаторов: Магненция, Ветраниона, Африкана, Марина, и вот теперь – Сильвана. В распоряжении Констанция II не оставалось больше способных военачальников, которым благоверный август мог бы в полной мере доверять. Серьезно беспокоил его даже столь успешно ликвидировавший узурпатора Сильвана магистр милитум Урзицин (ведь не случайно на этого служилого алеманна в свое время пало подозрение в намерении завладеть римским императорским престолом). Евсевия так и не сподобилась подарить своему горячо любимому Констанцию наследника, появления которого обеспокоенный судьбой своей династии сын Констатина I ждал и желал всеми фибрами своей охваченной угрюмой меланхолией души. Несмотря на страх репрессий, день ото дня множилось число отчаянных авантюристов-честолюбцев, интриговавших и плетших свои липкие тенета, стремясь унаследовать всеми правдами и неправдами римский престол. С учетом всех этих печальных обстоятельств севаст Констанций, скрепя сердце, все-таки принял решение связать свою судьбу с судьбою пощаженного им Юлиана, чтобы положить конец интригам и притязаниям на престол иных претендентов, не связанных с ним родственными узами. Однако же, едва успев принять решение в пользу Юлиана, которого Констанций предполагал, назначив цезарем, отправить не на Восток, против персов (как в свое время – его оказавшегося на поверку жалким неудачником сводного брата Галла), а на Запад – в Галлию, воевать с бесчинствовавшими там «немирными» германцами (представлявшими, на тот момент, куда более серьезную угрозу для империи, чем персы)[120], благоверный август тут же испугался своего же тщательно, казалось бы, продуманного во всех деталях плана. В самом деле, в свое время он сделал ставку на Галла – и, как выяснилось, очень даже зря. Галл не оправдал оказанного ему августом высокого доверия. Кто знает, в какой мере окажется достойным этого доверия Юлиан, если теперь сделать ставку на него? В полном соответствии с нерешительностью своего характера и переменчивостью своей натуры, Констанций, охваченный в очередной раз мрачными предчувствиями, не нашел ничего лучше, чем начать делиться своими страхами и сомнениями со своим ближайшим окружением. В результате вокруг явно давшего слабину императора разгорелась яростная «подковерная» борьба придворных интриганов, каждый из которых всеми силами и средствами стремился подчинить севаста своему влиянию.

Римский кавалерийский офицер-турмарх (командир эскадрона (турмы))

Императорские андрогины-евнухи, штатные и внештатные доносчики (или, по-гречески – сикофанты), непревзойденные мастера высокого искусства лести, неустанно стремились разжечь в Констанции недоверие к Юлиану и веру в свое собственное полновластие и всемогущество, свою способность справиться со всеми государственными задачами самому, исключительно собственными силами. Снова и снова они повторяли блаженному августу, что его почти божественная сила и его неизменное счастье непременно помогут ему одолеть всех, даже самых могущественных, своих врагов, как внешних, так и внутренних. Среди этих низких льстецов, «жадною толпой теснившихся у трона», было немало таких, кто, памятуя о своих прошлых (да и не только прошлых) прегрешениях, не ждал от нового властителя (которым август мог назначить Юлиана) ничего хорошего для себя, и потому всячески отговаривавших блаженного севаста от необдуманного, по их уверениям, решения назначить себе в помощники-заместители нового цезаря, указывая Констанцию на печальный пример назначения им на эту должность злополучного Галла. Одна лишь августа Евсевия стойко защищала интересы своего подопечного Юлиана от нападок и наговоров всех его недоброжелателей при императорском дворе. Как подчеркивал Аммиан Марцеллин: «Их (клеветников – В. А.) настойчивым наветам оказала противодействие лишь императрица. Трудно сказать, из боязни ли дальнего путешествия (в постоянно разоряемую «варварами» Галлию, куда августе Евсевии бы неминуемо пришлось, в случае отказа августа Констанция назначить цезарем Юлиана, отправиться со своим царственным супругом воевать с «немирными» германцами на Рене – В. А.) или вследствие врожденного разумного понимания государственных интересов, она всем заявляла, что необходимо предпочесть родственника (то есть назначить Юлиана – все-таки Флавия по крови, при всех своих подлинных или мнимых недостатках – цезарем и отправить его в Галлию – В. А.). После долгого обсуждения, принято было твердое решение, оставлены были пустые споры и решено было принять Юлиана в соправители.» («Римская история»).

Римский лимитан IV столетия (современная реконстрyкция)

Августа Евсевия умело (если верить историку Зосиму) обращала внимание все еще колебавшегося и терзавшегося бесконечными сомнениями августа Констанция на молодость Юлиана, на присущую его натуре скромность и открытость. На то, что всю свою жизнь царевич занимался не интригами и кознями, а изучением литературы, и никогда не интересовался государственными делами. Поэтому Юлиан, как с этой, так и со всех других точек зрения представляется ей самым подходящим кандидатом в цезари. Его следует направить в этой должности в Галлию. Опасаться его в любом случае нечего. Возможны лишь два варианта развития событий. Если новому цезарю улыбнется в Галлии счастье, он одолеет, по милости Божьей, «немирных» германцев, и тогда военные успехи Юлиана вплетут новые лавры в победный венец Констанция, приумножив его славу «вечного триумфатора», triumphator saeculorum. Если же цезарю Юлиану, паче чаяния, не посчастливится, и он сложит в далекой от сердца цивилизованного мира Галлии свою белокурую голову, человеколюбивейший август Констанций сможет поздравить себя со счастливым избавлением от Юлиана руками «немирных» германцев, и блаженному севасту больше не придется опасаться никого из членов собственной семьи мужеского пола (каковых на свете больше не останется).

По своей натуре Констанций, несмотря на периодически творимые им жестокости, не был совсем уж отпетым злодеем, на котором «негде штампы ставить». Вернее сказать, он был «зол, но отходчив», способен проявлять благоволение даже по отношению к лицам, которых до того подозревал в недобрых замыслах и помыслах (особенно, если этот прилив благоволения отвечал на тот момент его собственным интересам). Отозвав, по договоренности с августою Евсевией, в октябре поистине грозового 355 года царевича Юлиана из солнечных Афин в Медиолан, благочестивый август тем самым окончательно подвел черту под все свои прежние колебания, сомнения и подозрения, приняв твердое решение, назначить своего двоюродного брата цезарем и наместником, или губернатором, обеих Галлий (не позабыв принять, при этом, впрочем, меры предосторожности, принятые им – и с успехом! – пятью годами ранее в отношении предыдущего цезаря – Галла).

Между тем, вызванный, но все еще не допущенный ко двору, царевич Юлиан, томясь страхом и нетерпением, ожидал решения своей судьбы в одном из пригородов Медиолана. Севаста Евсевия неоднократно ободряла его (через одного из евнухов своей свиты), заверяя царевича в неизменности своего высочайшего покровительства и своей бескорыстной дружбы. Она просила Юлиана без стеснения писать ей, сообщая в письмах обо всех его заботах и пожеланиях. Когда Юлиан наконец получил известие о своем назначении цезарем и приглашение ко двору, его (если верить воспоминаниям самого Юлиана) охватил приступ внезапного страха. И он написал письмо, или, точнее говоря, прошение, императрице, о чем впоследствии вспоминал в следующих, весьма проникновенных, выражениях:

«И я написал ей письмо, лучше сказать, моление, содержавшее в себе призывания вроде следующих: да дадутся тебе дети наследники, да дарует тебе Бог то-то и то-то, если ты пошлешь меня домой, насколько возможно быстрее!». Но затем он решил, что отсылать адресованное августе письмо во дворец было бы верхом неосторожности, ибо «подозревал, что небеспрепятственно доходят письма до жены императора» (иными словами – что эти письма подвергаются перлюстрации). И Юлиан стал молить богов открыть ему ночью, должен ли он посылать императрице письмо. Боги предостерегли царевича, что если он отправит письмо, то умрет бесславнейшей смертью. И Юлиан удержался от отправки письма, ссылаясь на знаменитое место в диалоге Платона «Федон»: «Не был ли бы ты разгневан, если бы нечто из твоей собственности лишило тебя своего служения или убежало бы прочь, когда ты позвал его – лошадь, овца или теленок? И разве ты – желающий быть человеком, не человеком толпы и не низким человеком, но высшим и разумнейшим – лишишь богов своего служения и не вверишь себя им, не послужишь им, как они того пожелают? Смотри, чтобы не впасть тебе в совершеннейшее безумие, не пренебречь своими обязанностями пред богами. Что у тебя за мужество и куда оно подевалось? Смех один. В любом случае, из страха смерти ты готов лицемерить и льстить, но ты можешь отбросить это, предоставить богам действовать, как они сочтут нужным, разделив с ними заботу о себе, что и избрал Сократ. Делая наилучшее из возможного, ты можешь всецело довериться их заботе; стремись ничего не иметь и ничего не хватать, но просто принимай то, что тебе дают»

С этими мыслями Юлиан, вполне покорившийся воле богов, последовал приглашению августа Констанция явиться в императорский дворец. Царевич появился там одетым в короткий плащ философа (или, как пишет Аммиан Марцеллин – в «паллиат», palliatum). Однако царедворцы поспешили придать неопрятному и неухоженному искателю мудрости приличный вид, в мгновение ока превратив нового Диогена в элегантного придворного. Дворцовый брадобрей сбрил ему бороду – ведь со времен Константина I Великого римские августы и цезари, вернувшись к моде, предшествовавшей правлению отпустившего себе бороду (по образцу греческих мудрецов) императора-филэллина Публия Элия Адриана (построившего на месте разрушенного «ромулидами» Иерусалима римский город Элию Капитолину), гладко брились (якобы, следуя моде древнеримских воинов, гладко брившихся, чтобы враг в бою не схватил их за бороду; впрочем, существует и «альтернативная» версия, согласно которой данный обычай был, по той же причине, введен для своих соратников по завоеванию Персиды и походу в Индию еще блаженной памяти непобедимым василевсом Александром Македонским, в отличие от своего «земного» отца – царя Филиппа II Македонского – бороды никогда не носившим).

Чисто выбритого Юлиана (впоследствии, в Галлии, он, вопреки заветам своего всегдашнего кумира Александра, снова отпустил себе «философскую» бороду, за что был прозван тамошними острословами «двуногим козликом», о чем еще пойдет речь далее) вымыли ароматной розовой водой, умастили дорогими благовониями, переоблачили из скромного греческого плаща в шелковую хламиду (шелк, доставляемый в Римскую державу, через многочисленных посредников, из далекого Китая, или Серики, как говорили римляне, стоил баснословно дорого, в том числе и потому, что избавлял носящего его от насекомых-паразитов), подобающую будущему цезарю, и стали обучать его столь же подобающей будущему цезарю солдатской выправке. Надо признаться, без особого успеха. Его пытались преобразить в другого человека, но вместо преображения добились только переоблачения. Разряженный, как кукла, ставший «брадобритцем», Юлиан, познавший на собственном опыте, что облечься в новую одежду куда проще, чем облечься в нового человека (выражаясь христианским языком), стал посмешищем придворных. Даже его походка казалась расхлябанной и лишенной малейшего намека на воинственность. Вместо того, чтобы взирать на окружающих властно, гордо и победоносно, любитель философии и изящной словесности продолжал скромно держать глаза опущенными долу, так, как его учил незабвенный гот-эллинофил Мардоний. И если поначалу Юлиан служил придворным острякам и юмористам лишь мишенью для насмешек, то вскоре он стал раздражать их своей непохожестью на них, сделался предметом недоверия и подозрений, а затем – и зависти. Все это не предвещало ему ничего доброго. «<…> висел на мне день изо дня страх за мою жизнь, видит Геракл (неутомимый герой-труженик, удостоившийся за свои подвиги и неустанные труды на благо страждущего человечства обожествления, к которому особенно охотно взывали любомудры-киники – В. А.) и какой ужасный!». Хотя Юлиану пришлось примириться со своим новым внешним видом и положением, мысль о том, что он живет под одной крышей с палачами его семьи, которых он подозревал в намерении заманить в западню и его самого, была поистине невыносимой. Юлиан много плакал и жаловался богам на свое положение, моля благое Провидение – или точнее говоря Провидицу – не покидать его в беде. Но затем он снова утешался, ощутив незримое присутствие духов-хранителей, в чьей помощи его заверила богиня Афина Паллада, когда он возносил ей молитвы в Афинах:

«<…> я уступил (голосу рассудка и инстинкту самосохранения – В. А.) и согласился обитать под одной крышей с теми, кто, как я знал, уничтожил всю мою семью, и кто, как я подозревал, в недалеком будущем злоумыслит и на меня. Но какие проливал я реки слез, какими стенал плачами, когда взывал, простирая руки к <…> (афинскому – В. А.) Акрополю, да спасет Афина молящего ее, да не бросит его! <…> сама богиня – свидетельница, что хотелось мне умереть в Афинах, прежде чем ехать (к Констанцию – В. А.). То, что богиня не предала и не оставила молящегося к ней, она показала делом, ибо повсюду была она водительницей моей и хранительницей, посылая мне вестников Гелиоса и Селены».

Лабар(ум) на реверсе монеты равноапостольного царя Константина I. Пронзенная древком лабарума змея олицетворяет поверженных врагов августа-триумфатора и Христианской Веры

В заранее назначенный день торжественной инвеституры август Констанций перед лицом всех расквартированных в Медиолане римских войск, взяв Юлиана за правую руку, возвел его на окруженную, словно лесом, орлами, драконами и иными военными знаменами (в числе которых, надо полагать был и священный лабарум – победоносный стяг Константина Великого, главное знамя Римской «мировой» империи)[121]трибуну, с высоты которой обратился к «славным защитникам отечества» с краткой речью об опасности, грозящей Римской «мировой» державе, в особенности же – опустошаемой воинственными «варварами» Галлии. «Я хочу предоставить власть цезарю Юлиану» – возгласил Констанций – «моему, как вы знаете, двоюродному брату; его скромность, делающая его столь же дорогим мне, как и мое с ним родство, стяжали ему признание, и в нем виден молодой человек выдающейся энергии. Свое желание сделать его соправителем я ставлю в зависимость от вашего согласия, если вы считаете это полезным для отечества».

Аммиан Марцеллин, из чьей «Римской истории» позаимствован приведенный выше фрагмент обращения императора Констанция II к расквартированным в Медиолане войскам, подчеркивает, что благоверный август собирался говорить и дальше, но был прерван громкими криками одобрения выстроенных перед трибуналом (так называли римляне то, что мы называем трибуной) доблестных легионеров. Как бы в предвидении будущего, из воинских рядов неслись возгласы о том, что это решение самого верховного божества, а не человеческого разума. Не совсем ясно, что за верховное божество имели в виду легионеры. Впрочем, и сам равноапостольный царь Константин I Великий в надписи на своей триумфальной арке в Риме на Тибре объяснял свою победу над врагами – как внешними, так и внутренними – покровительством не христианского Бога, а некоего «Сумма Дивинитас», что можно перевести и как «Суммарное (Всеобщее, и в определенном смысле Верховное, Божество, или, если угодно, Высшее Существо)» и как «сумма всех божеств», то есть «все боги вместе взятые». В своем знаменитом мифе Юлиан тоже повествует о возведении, или вознесении, обездоленного юноши-сироты в обитель Высшего из богов, Отца всех богов или Верховного бога. Но это так, слову…

«Август навеки» Констанций II, стоя неподвижно, словно памятник самому себе, дождался, когда наконец установится полная тишина, после чего завершил свою обращенную к милитам речь уже более уверенным тоном:

«Так как ваш радостный крик свидетельствует о вашем одобрении, то пусть взойдет на высшую ступень почета молодой человек, обладающий спокойствием духа и мощной энергией, моральные качества которого достойны подражания и не требуют похвалы (поскольку говорят сами за себя – В. А.). Его превосходные дарования, развитые научным образованием (наконец-то благоверный август удосужился одобрительно отозваться об ученых занятиях «жалкого, витающего в отвлеченных философских облаках мечтателя», или «роющегося в пыли библиотек книжного червя» Юлиана – В. А.), отметил я достаточно, как кажется, уже тем, что выбрал его. Итак, я облек его в императорское одеяние, уверенный в видимом указании перста Божия (тут уж благоверный севаст, надо полагать, имел в виду именно христианского Бога – В. А.).

Произнеся эти крылатые (как выразился бы старик Гомер) слова, «август навеки» Констанций II соизволил самолично облачить облагодетельствованного им сиротку Юлиана в дедовский пурпур (как пишет Аммиан, из чего, однако, не следует делать вывод, что речь шла об одной из багряниц, действительно принадлежавших равноапостольному царю Константину I Великому и носимых им в его бытность цезарем; скорее всего, под «дедовским пурпуром» имелся в виду вообще «пупрур царственных предков») и провозгласил его цезарем при ликовании всего христолюбивого римского воинства. Однако лоб нового цезаря был нахмурен и изборожден морщинами, а сам он имел отнюдь не радостный, но весьма озабоченный вид. Что не укрылось от «его вечности» Констанция, обратившегося к своему новому заместителю с речью, полной добрых советов и торжественных обещаний.

Слова севаста были восприняты войском с большим одобрением, вызвав всеобщую овацию. «Страшный шум подняли солдаты, ударяя щитами по наколенникам (обычно надеваемым в описываемую эпоху только на парад – В. А.) – это знак полного одобрения, в то время как, напротив, удар копьем о щит служит выражением гнева и скорби – с невероятным ликованием одобрили все, за исключением очень немногих, решение императора и с восторгом глядели на цезаря, стоявшего перед ними во блеске императорского пурпура. Вглядываясь в его глаза, ласковые, но в то же время и властные, в его благообразные черты лица (какой разительный контраст с портретом Юлиана, нарисованным его вышеупомянутым однокашником по Афинской школе святым Григорием Богословом, епископом каппадокийского города Назианза! – В. А.), старались прочитать на них, каков он будет (буквально: прочитать на них его гороскоп – В. А.), как будто изучали древние книги (мудрости – В. А.), знакомство с которыми позволяет определить характер (тайны души – В. А.) человека по его наружности».

В эти знаменательные мгновения в Юлиане, захваченном восторженным энтузиазмом, овладевшим бурно приветствовавшей его солдатской массой, произошла разительная перемена. Он преисполнился веры в свою звезду. Робость, еще совсем недавно делавшая его столь неуклюжим и неловким, спала с него, подобно оболочке куколки – с таящейся под нею бабочки. Ощутив внезапный прилив сил, он всецело отдался чувствам, наполнявшим его сердце при виде воодушевления защитников отечества – принадлежащего ему по праву наследия его русых, божественных, солнечных предков.

По завершении церемонии инвеституры новый цезарь был приглашен благочестивым августом Констанцием II занять рядом с ним место на парадной колеснице. Однако по дороге в императорский дворец перед мысленным взором торжественно приветствуемого ликующими толпами медиоланцев Юлиана внезапно появился призрак Галла, всего двумя годами ранее обезглавленного после столь же торжественного возведения в сан цезаря, и Юлиан прошептал про себя стих из «Илиады» Гомера:

Очи смежила багровая Смерть и могучая Участь.

Юлиан был назначен цезарем в возрасте двадцати четырех лет, за восемь дней до ноябрьских ид[122], в консульство Арбециона и Лоллиана[123], по современному же летоисчислению – 6 ноября 355 года от Воплощения Господа Нашего Иисуса Христа.

Глава вторая

Женитьба и служебная командировка в Галлию

Нам с уважаемым читателем не следует особо удивляться тому многократно засвидетельствованному биографами и историками факту, что август Констанций, которому назначенный им цезарем двоюродный брат был известен, в сущности, лишь по ходатайствам за него августы Евсевии и по доносам секретных агентов (недолгая встреча в Макелле – не в счет), подверг Юлиана еще более строгому и неусыпному надзору, чем прежде, стремясь контролировать не только каждый шаг, но и «каждый чих» своего нового заместителя. Сам Юлиан жаловался на это впоследствии в следующих выражениях:

«Сразу же вслед за этим (провозглашением Юлиана соправителем Констанция II – В. А.) я получаю титул и хламиду цезаря. Затем последовало рабство, и висел на мне день изо дня страх за мою жизнь, видит Геракл, и какой ужасный! Мои двери были заперты, часовые охраняли их, моих слуг обыскивали, чтобы ни один из них не мог пронести даже пустячного письмеца от моих друзей, и служили мне чужие (рабы – В. А.). С большим трудом смог я взять ко двору четырех из моих домашних – двух мальчиков и двух стариков (вариант перевода: двух совсем молодых парнишек и двух парней немного постарше – В. А.), один из которых, [африканец Евгемер (Эвгемер – В. А.)], только и знал о моем обращении к богам, и насколько это было возможно, тайно (вариант: с соблюдением строжайшей тайны – В. А.) присоединялся ко мне в их почитании. Я вверил свои книги этому стражу, ибо из многих друзей моих и товарищей он один был со мной; это был некий врач, которому было позволено со мной остаться, ибо не знали, что он мой друг (другой вариант перевода: Я вверил мои документы и бумаги единственному из моих многочисленных товарищей и друзей, которому позволили быть моим спутником, ибо никому не была известна доверительность наших отношений: это был врач Оривасий – В. А.). Из-за всего этого был я в тревоге, был столь напуган, что хотя многие из моих друзей в самом деле желали посетить меня, я, пусть весьма неохотно, но препятствовал им, ибо хотя и желал их видеть, но боялся навлечь и на себя, и на них какое-либо обвинение». В заключение этой цитаты из послания Юлиана сенату и народу города Афин представляется нелишним подчеркнуть следующее обстоятельство: Оривасий, хотя и был язычником, до своего отъезда в Галлию со свитой нового цезаря не допускался тем к участию в отправлении тайного культа, практикуемого Юлианом – настолько строго тот соблюдал правила конспирации.

Безбородый цезарь Юлиан на римской монете

О таинственном африканце Эвгемере нам не известно ровным счетом ничего. Об Оривасии же (упомянутом на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования) нам кое-что известно. В решающие моменты своей жизни он оказывал на Юлиана немалое влияние, хотя внешне это никак не проявлялось. Будучи личным врачом и приближенным Юлиана, Оривасий изучил его сложную, противоречивую и страстную натуру лучше, чем кто бы то ни было еще. Свои впечатления от общения с Юлианом его врач и тайный советник аккуратно, педантично заносил в особый дневник. Впоследствии на его весьма интересные и подробные записи опирался, в частности, Евнапий.

Исида-Персефона-Прозерпина и Серапис-Зевс-Юпитер с трехголовым псом Кербером (Цербером) – стражем Преисподней (Гадеса-Аида)

«Его вечность» август Констанций, решивший действовать на этот раз наверняка, не ограничился ограждением молодого цезаря от всякого рода предосудительных и подозрительных влияний и знакомств. Чтобы иметь возможность контролировать Юлиана даже, так сказать, в стенах его собственного дома (или, выражаясь современным языком – в сфере частной, или личной, жизни), севаст связал его узами законного брака со своей родной сестрой Еленой. Судя по всему, отданная севастом в жены Юлиану царевна Елена была значительно старше своего супруга (если верить Генрику Ибсену – то на целых шесть лет). О ее внешности нам не известно ровным счетом ничего (хотя Ибсен изображает Елену в своей «мировой драме» роскошной красавицей с пышными формами). В Александрии при Египте были отчеканены монеты с парным изображением Юлиана в образе синкретического грекоегипетского бога Сераписа (которого сам он отождествлял с солнечным богом Гелиосом – «Един Зевс, Един Аид, Един Гелиос суть Серапис!») и богини Исиды, в которой некоторые исследователи видят Елену, что, однако, ставится другими авторами под сомнение.

Супруга Юлиана (бывшая, вероятнее всего, первой и единственной женщиной в его жизни) умерла вскоре после начала распри между ее мужем-цезарем и ее братом-августом в 360 году. От Юлиана Елена родила единственного ребенка – мертвого сына, якобы павшего жертвой манипуляций повивальной бабки, нанятой августой Евсевией (Аммиан пишет о подмешивании беременной супруге цезаря в питье чего-то, вызывающего выкидыш). Зачем это было нужно севасте Евсевии, вроде бы всегда и во всем покровительствовавшей Юлиану – одному только Богу известно. Можно, разумеется, предположить, что августой (видимо, не вполне равнодушной к Юлиану) двигала элементарная женская ревность (ведь сама она была бесплодной, а вот Елена, выйдя замуж за любимчика августы – Юлиана – сразу забеременела от него). Потому-то и решила благоверная царица (не надеявшаяся видеть собственного сына на престоле Римской «мировой» империи) прибегнуть к услугам падкой на деньги повитухи… «Темна вода во облацех», как говорили в таких случаях у нас на Святой Руси…Как бы то ни было, вне зависимости от того, является ли история с завистливой императрицей и продажной повитухой подлинной или (скорее всего) вымышленной, Елена не сыграла в жизни и судьбе Юлиана мало-мальски значительной роли. Она не оказала на него никакого влияния и не оставила у мужа по себе никаких воспоминаний и сожалений. Юлиан, всю жизнь ценивший плотские утехи ничуть не больше, чем ценили их его кумиры Александр и Марк Аврелий, вскользь упомянул Елену (по которой он совсем не горевал и чью кончину не оплакивал), так сказать, между строк, и совершенно равнодушным тоном, всего только раз или два. Это предельно лаконичное упоминание столь плодовитым сочинителем, каким был Юлиан, своей жены Елены особенно резко контрастирует с его велеречивым панегириком чужой жене – Евсевии. В похвальном слове своей августейшей покровительнице Юлиан, между прочим, подчеркивает, что инициатива выдать за него царевну Елену и сделать его тем самым зятем августа Констанция исходила именно от августы Евсевии, которой он выражает искреннюю благодарность за щедрые свадебные дары:

Двадцать лоханей блестящих, семь треножников новых и двадцать котлов,

полученные им – счастливым женихом – от всемилостивейшей императрицы, но не находит ни единого слова похвалы для своей августейшей невесты – царевны Елены. Письма, которые Юлиан впоследствии писал Елене, уже ставшей его августейшей супругой, настолько сухи и обезличены, что, по словам самого Юлиана, их мог бы спокойно написать, получить и прочитать любой. Ничего личного – в полном смысле слова. Так что «кака така любовь?», говоря словами Наденьки из шедевра отечественной кинематографии «Любовь и голуби». Впрочем, до всего этого было еще далеко, а пока что благоверная супруга Юлиана (которого клеветники со временем не преминули обвинить в злодейском отравлении своей дражайшей половины) была все еще жива-здорова…

Августа Евсевия уже давно желала принять у себя молодого царевича – постоянный предмет ее поистине материнской (?) заботы и любви. Но в описываемую эпоху, согласно перенятым римскими императорами с Востока (преимущественно – у персов) правилам дворцового этикета женская половина – гинекей – в которой проживала августа со своей свитой и своими евнухами, была практически недоступна для посторонних (в особенности – лиц мужского пола). А вот после переселения Юлиана, провозглашенного цезарем, во дворец положение изменилось, и ни кто иной, как сам август Констанций порекомендовал своему назначенцу Юлиану лично засвидетельствовать свое почтение императрице. Приведенный к императрице, столь долго опекаемый ею, но до сих пор не удостоившийся чести лицезреть своего ангела-хранителя в женской ипостаси молодой цезарь испытал при ее виде чувство священного трепета и глубочайшего благоговения, как будто был введен в храм взявшей его в удел богини мудрости – своей небесной покровительницы бессмертной богини Афины – Голубоглазой Пронойи, как почтительно именовал ее Юлиан в своих сочинениях – чье священное изображение – палладий, вывезенный некогда героем Энеем, сыном богини любви Венеры-Афродиты, из захваченной греками Трои и перевезенный им в Италию, считался хранителем Рима, и чьим отражением в глазах Юлиана стала его земная покровительница – смертная женщина царица Евсевия:

«Ибо когда я впервые пришел пред ее взор, то она показалась мне установленным в храме изваянием скромности, которое я некогда видел. Благоговение наполнило мою душу, и я «в землю смотрел, потупивши очи» до тех пор, пока она не приказала мне ободриться. Она сказала: «Ты уже получил от нас некие милости и получишь еще, будь на то Божья воля, если будешь верным и честным с нами». Приблизительно столько тогда я услышал, но она не сказала больше, хотя и знала, как произносятся речи, ничуть не хуже славных ораторов. Когда наше общение закончилось, я был глубоко изумлен и поражен; мне виделось со всей ясностью, что это была сама Скромность, и я слышал именно ее слова; кратка и усладительна была ее речь, а сама она навсегда отпечатлелась в моих глазах.»

Августа Евсевия была, подобно матери нашего героя – безвременно угасшей Василине – культурной и начитанной женщиной, прекрасно понимавшей, сколь важно было для ее подопечного и подзащитного иметь хорошую библиотеку, и потом сделала цезарю-интеллектуалу к свадьбе, кроме обычных даров в виде золотой и серебряной утвари, поистине бесценный подарок, куда лучше изделий из «презренного металла» способный обеспечить ей не просто симпатию, но беззаветную и беспредельную преданность Юлиана:

«Она дала лучшие книги по философии и истории, сочинения многих ораторов и поэтов – я ведь с большим трудом вывез из дома лишь некоторые, теша себя надеждой и страстно желая вновь оказаться дома; она дала мне их сразу столько, что даже моя жажда книг была утолена, хотя моя тяга к литературному общению ненасытна. Когда книги прибыли, Галатия и Галлия стали для меня эллинским храмом Муз. К этим ее дарам я припадал всякий раз, когда имел досуг, так что я никогда не забывал доброй дарительницы. Одна из этих книг более других необходима мне, она сопровождает меня даже когда я начинаю военные действия – это древняя повесть о войне, написанная очевидцем».

Римский полководец и диктатор Гай (Kай) Юлий Цезарь, автор «Записок о галльской войне»

К описываемому времени Юлиан уже настолько освоил язык «повелителей мира» – латынь, что мог свободно читать в оригинале эту «древнюю повесть о войне, написанную очевидцем», иными словами – «Записки о галльской войне» римского полководца и диктатора, победителя германцев и покорителя Галлии (не без помощи побежденных им германцев) Гая (Кая) Юлия Цезаря (чье третье, «обиходное», имя, или прозвище – когномен – вошло в качестве непременной и неотъемлемой составной части в титулатуру всех наследовавших ему римских императоров, а при «господине и боге» Иовии Диоклетиане превратилось в обозначение ранга заместителя верховного правителя Римской «мировой» державы – ранга, в который был, наконец, возведен благочестивым августом Констанцием II и Юлиан). В походной библиотеке Юлиана, с которой свежеиспеченный цезарь не расставался в боях и походах по Галлии, имелись также «Сравнительные жизнеописания» знаменитых греков (включая Александра Македонского) и знаменитых римлян (включая Гая Юлия Цезаря), вышедшие из-под вдохновенного пера греческого биографа и философа эпохи римского владычества Луция Местрия Плутарха Херонейского. Величайшей радостью и величайшим наслаждением для цезаря Юлиана было находить в биографиях этих доблестных мужей античной древности, с которых он всегда старался брать пример, те самые свойства, которые он особенно ценил в людях и которые стремился воспитывать и в самом себе: простоту нравов, откровенность, честность, прямоту, великодушие, справедливость, воинскую доблесть, мужество, самоотверженность, добросовестность, чувство долга и готовность жертвовать собой. Вне всякого сомнения, он имел в виду сочинения Плутарха, делая следующее утверждение:

«Многие ведь писания древних о тех событиях выполнены с искусством, и они предоставляют возможность тем, что заблуждаются в силу своей юности, видеть блестящее и ясное изображение деяний древних, благодаря чему многие новички обретают большую зрелость суждения и разумения, чем тысячи старцев, обретая то преимущество, которое дают человеку только преклонные годы – я имею в виду опыт (а человек и является старцем в силу того, что говорит мудрее, чем юноша); и все это может дать молодому человеку изучение истории, если он, конечно, усерден. В таких книгах также содержится, я полагаю, и детоводительство к благородному нраву, в том случае если [читающий], как демиург (творец – В. А.), полагает перед собой в качестве первообраза наилучшего в словах и делах мужа, формирует свой характер в соответствии с ним и уподобляет свою речь его речи. Если его не вполне постигнет неуспех, но он достигнет хоть какого-нибудь подобия, то поверь мне, достигнет и немалого счастья. Часто думаю я о том, что благодаря книгам я получаю воспитание литературой, но даже когда воюю, я ношу их с собой, словно необходимый хлеб. Множественность же их умеряется лишь случайными обстоятельствами.»

Луций Местрий Плутарх Херонейский

Севаст Констанций II в излюбленной им роли триумфатора

Между тем с поистине лихорадочной поспешностью готовился отъезд нового цезаря в служебную командировку. При этом август Констанций II думал, в первую очередь, о строгом и четком ограничении властных полномочий своего соправителя. Внешне предоставленная Юлиану власть казалась почти неограниченной, в действительности же дело обстояло совсем иначе. Формально Юлиан получил от августа империй, то есть власть, над римскими Испанией, Британией и над обеими Галлиями. Фактически же севаст Констанций не ограничился постоянной, и во многом прямо-таки мелочной (вплоть до составления каждодневного меню завтраков, обедов и ужинов Юлиана, о чем еще пойдет речь далее) опекой над своим заместителем (такую опеку можно было бы, при желании, оправдать отсутствием у нового цезаря необходимого опыта), пойдя в своем стремлении во всем контролировать Юлиана гораздо дальше, попросту отстранив его от дел, отведя ему смехотворную, унизительную, даже не третьестепенную (не говоря уже о второстепенной) роль жалкой марионетки, или, как говорили римляне – макк(ус)а, сиречь дергунчика – лишив его какой бы то ни было реальной возможности участвовать в государственных делах. Мало того! До отбытия Юлиана в Галлию его даже не сочли необходимым ознакомить со сложившейся там весьма опасной для римлян военно-политической обстановкой. Да и зачем было Констанцию знакомить Юлиана с реальной обстановкой в Галлии, коль скоро блаженный август решил держать своего цезаря и зятя в «блестящей изоляции» и там, на катапультный[124] выстрел не подпуская его ни к планированию военных операций, ни к участию в них. Верховным главнокомандующим римскими войсками в Галлии на первых порах до прибытия туда Юлиана оставался магистр милитум Урзицин. Однако август, обязанный «римскому алеманну» спасением своего престола (и, вероятно, своей драгоценной жизни) от узурпатора Сильвана, и не любивший быть никому обязанным, вскоре отстранил магистра Урзицина от верховного командования, передав его полководцу весьма посредственных способностей, хотя и носившему громкое, древнее, славное римское имя Марцелл, или Маркелл. Кроме звания главнокомандующего, Марцелл получил от Констанция чрезвычайное поручение следить, так сказать, с самого близкого расстояния за каждым шагом цезаря Юлиана. Префектом претория Галлии август назначил опытного «аппаратчика» Флоренция, или Флорентия, квестором[125] Галлии – Флавия Саллюстия (носителя еще одного знаменитого римского имени). По воле Констанция, все они были неподконтрольны Юлиану, хотя формально считались подчиненными ему, как цезарю, и обязаны следовать лишь приказам августа, наблюдавшего за происходящим в Галлии из безопасного отдаления, глазами своих неусыпных сикофантов. Благочестивый август контролировал и все расходы своего цезаря и зятя, вплоть до последнего аврея, или аурея. Опасаясь, как бы слишком щедрое содержание не позволило Юлиану выделять часть отпущенных ему августом средств на подкуп комитов и милитов галльской армии, все-таки, хоть и формально, подчиненных ему, как цезарю, он всячески урезал это содержание (дойдя до ограничения расходов на стол Юлиана и упомянутого выше составления Констанцием каждодневного расписания кушаний, которым был обязан неукоснительно руководствоваться личный повар цезаря, не смевший, опасаясь немедленного доноса, ни добавить, ни убавить от себя ни единого блюда). Впрочем, Аммиан сообщает, что комит финансов, сиречь государственный казначей Урсул, или Урзул (римлянин, происходивший от греческих предков), под свою ответственность осмелился нарушить мелочные указания Констанция, или, точнее, выхолостить их содержание, приказав казначею Галлии выполнять денежные требования Юлиана. Тем не менее, сеть секретных агентов, окружавших Юлиана, становилась все более густой и плотной. В качестве главного «ока государева», неусыпно и зорко следящего за цезарем, подвизался некий Гауцденций, или Гаудентий, которому ничуть не уступал в служебном рвении и секретарь Пентадий, назначенный в 360 году магистром оффиций – magister officiorum — темная личность, уже упоминавшаяся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования среди доносчиков, чья хищная свора погубила в конце концов сводного брата Юлиана – злополучного цезаря Галла.

Обеспокоенный этим явно чрезмерным обилием мер предосторожности и проявлений недоверия, Юлиан решился наконец по всей форме пожаловаться своему венценосному тестю и двоюродном брату. Подобно скромному просителю, он припал к деснице (или, по-нашему – к правой руке) и к колену блаженного августа, моля того дать ему точные указания, четко и ясно сформулированные в письменном виде инструкции касательно того, что ему, цезарю Юлиану, дозволено, а что – запрещено. Однако двуличный Констанций, в своей излюбленной манере, предпочел ответить на прямодушное обращение Юлиана изощренными и коварными дипломатическими уловками. Правда, он буквально засыпал Юлиана заверениями в своей дружбе и братской любви, однако не оказал своему возлюбленному (якобы) брату чести не то что выполнить его просьбу, но даже вникнуть в ее содержание. И потому у сплетников были все основания утверждать, как в устной, так и в письменной форме, что севаст Констанций соизволил прислать своим галльским (или, точнее, галлоримским) подданным не полновластного владыку и правителя, а всего лишь простого порученца, с единственной целью представить им при его посредстве образ императорского величия, продемонстрировав, что все и вся вершится и управляется не более чем отблеском его, блаженного Констанция, священной персоны.

Впоследствии сам Юлиан в следующих выражениях вспоминал обо всем этом в своем послании афинскому сенату и народу:

«Я был послан (по воле августа в Галлию – В. А.) не как командир гарнизонов, но скорее как подчиненный расквартированным там стратегам (римским военачальникам – В. А.). Ибо им (августом – В. А.) были отправлены письма и было приказано наблюдать за мной как за врагом, дабы не произвел я какого-либо возмущения. Когда все произошло так, как я это описал, где-то близ солнцестояния Констанций разрешил мне прийти в лагеря и носить повсюду с собой его одежду и образ (возможно двоякое толкование данного места: либо Юлиана повсюду сопровождал особый знаменосец – имагофер, или имагинифер – носивший за цезарем «имаго» – изображение, образ – августа Констанция – на древке, в знак того, что цезарь действует не от своего имени, но исключительно от имени августа; либо же данное место следует понимать не буквально, а фигурально, в том смысле, что сам цезарь должен был представлять собой в глазах воинов не более чем зримое воплощение августа – В. А.). В самом деле, он и сказал, и написал, что даст галлам не царя, но того, кто принесет им его образ».

Юлиан полностью отдавал себе отчет в совершенном ничтожестве роли, предназначенной ему августом Констанцием, пусть даже «щедро» отвесившего своему цезарю для прикрытия его грешной плоти столько же пурпурного шелка или бархата, сколько и себе самому. Он испытывал жгучее чувство глубочайшего унижения, всецело осознавая, что примирение между ним и августом, к которому так стремилась и которому так радовалась августа Евсевия, оказалось на поверку лишь внешним и мнимым. Прекрасно понимая, что август Констанций ведет с ним, цезарем Юлианом, ту же самую коварную игру, что с его сводным братом и предшественником – цезарем Галлом (которому август тоже постепенно урезал содержание). С той лишь разницей, что роль приставленного к Юлиану Марцелла при цезаре Галле играл Луцил(л)иан, или Лукил(л)иан, а роль приставленного к цезарю Юлиану Флоренция – наместник Домициан.

Вооружение римских протекторов доместиков IV века

Август Констанций торопил цезаря Юлиана с отъездом. 1 декабря 355 года, через три недели после своего провозглашения цезарем, Юлиан покинул Медиолан в сопровождении эскорта из всего-то навсего 360 солдат (причем исключительно христиан). Этот небольшой отряд постоянно распевавших «галилейские» псалмы и бубнивших «галилейские» молитвы новобранцев, или, как говорили римляне – тиронов (составлявший чуть больше трети тогдашнего легиона, численность которого была сокращена Константином Великим впятеро по сравнению с численностью легиона времен Гая Юлия Цезаря; впрочем, в некоторых легионах времен Юлиана насчитывалось и того меньше – пятьсот – человек, что равнялось численности когорты эпохи легендарного присоединителя Галлии к римской «мировой» державе) представлял собой единственную «вооруженную силу», командовать которой было доверено, а точнее – дозволено Юлиану (по его собственным воспоминаниям). Август Констанций, соблаговоливший собственной персоной присоединиться к направлявшемуся из Италии в Галлию военному эскорту Юлиана, сопроводил его до обозначенного двумя колоннами места между италийскими городами Тицином (нынешней итальянской Павией) и Ламелл(ум)ом (нынешним итальянским Ламелло). Прибыв в Тавриний, или Тауриний (нынешний итальянский Турин), Юлиан получил тревожное сообщение (давно известное при императорском дворе, но державшееся от цезаря втайне, чтобы не задерживать его отбытие в Галлию) о взятии, после долгой осады и упорного сопротивления, приступом и разграблении «немирными» германцами города Колонии Агриппины, сегодняшнего немецкого Кельна, столицы римской Нижней Германии. Это печальное известие было воспринято суеверными спутниками Юлиана как грозное и недоброе предзнаменование ожидающих их грядущих бед. Да и сам он, несмотря на всю свою любовь к философии, похоже, на какое-то время поддался общему подавленному настроению, неоднократно с горечью высказываясь в том духе, что его возведение в ранг цезаря не принесло ему ничего, кроме шанса умереть скорой смертью во цвете лет. Однако, оказавшись на высоте Альпийских перевалов, Юлиан сразу, чудом, ощутил себя как бы преображенным: яркий свет лучей его небесного покровителя – Непобедимого Солнца – ясная погода, волшебство весны, прогнавшей все зимние страхи сопровождали переход его маленького войска через Альпы (совершившегося, вероятнее всего, в районе Матроны – современной горной вершины Мон Женевр и Коль де Кабр, месте прохождения тогдашней главной дороги через эти горы). Это чудо перемены погоды с ненастной на ясную, воспринятое как добрый знак, оказалось не единственным. При прохождении эскорта цезаря через небольшой галлоримский город (вероятно, современный французский Безансон), один из венков, сплетенных из зеленых ветвей и вывешенных горожанами, в знак приветствия, на веревках между городскими стенами и колоннами общественных зданий, сорвался и упал прямо на голову цезаря, как бы заранее увенчав его победными лаврами триумфатора. Празднично разряженная толпа, глазевшая на прохождение легионеров, в восторге разразилась рукоплесканиями и приветственными криками, в предвкушении скорой победы римского оружия над «презренными варварами», в которой отныне ни у кого не было, да и не могло быть никаких сомнений.

Когда Юлиан прибыл в Виенну (современный французский Вьенн), встречать его сбежалось все несказанно оборадованное население города и округи, от мала до велика. Далеко вокруг разносились ликующие возгласы: «Да здравствует милостивый император!», «Да здравствует несущий счастье император!». Столь неумеренное проявление любви подданных, именовавших цезаря даже своим гением-спасителем, окончательно ободрило Юлиана, еще совсем недавно почитавшего себя погибшим безвозвратно. Всеми фибрами души он ощутил, что и ему пришел на помощь гений-спаситель, один из посланцев его небесных покровителей Гелиоса, Селены или Первоума – голубоглазой Афины Пронойи). Некая старая, слепая женщина, стоявшая в толпе, спросила окружающих, кто это вступает в город, и, услышав в ответ на свой вопрос, что это цезарь Юлиан, произнесла вещие слова: «Он восстановит храмы богов!».

Римская тяжелая кавалерия

Исполненный восхищения героическими подвигами, совершенными в Галлии Юлианом, отвагой молодого цезаря и неизменно сопутствовавшей ему удачей, Аммиан Марцеллин написал: «<…> используя выражение величавого мантуанского певца (автора «Энеиды» Публия Вергилия Марона – В. А.),

Большая событий чреда для меня начинается ныне,

Больший подъемлю я труд….».

Глава третья

Боевое крещение

Прибыв в римскую Галлию спасать от «варваров» тамошних романизированных галлов[126], или галлоримлян, цезарь Юлиан застал эту некогда богатейшую провинцию, присоединенную к Римской державе во второй половине I века до Р. X. победоносным проконсулом Гаем Юлием Цезарем, уже далеко не в том благоденствующем и процветающем состоянии, которое придавало ей особое очарование в счастливые столетия ранней имперской эпохи, времен принципата. Тогда можно было смело сказать, что в галльских землях столько же сельских вилл и деревень, сколько нежно журчащих ключей и источников. Однако в III веке, вследствие вторжений в римскую Галлию «немирных» германских племен, ситуация, усугубленная внутренними мятежами, восстаниями доведенных имперскими фискалами, или, по-нашему – налоговиками, так сказать, «до ручки» галльских поселян-багаудов («борцов», то есть повстанцев) и другими внутренними неурядицами, коренным образом изменилась. И, как это ни печально – не к лучшему, а к худшему (для галлоримлян). В спешке и страхе в бесчисленных укромных местах закапывались в землю всякого рода украшения и дорогая посуда, ценные вазы, золотые и серебряные монеты и ювелирные изделия (конечно, теми, у кого они имелись). Многие из этих галлоримских кладов были впоследствии обнаружены в ходе археологических раскопок, украсив своим содержимым музеи и частные коллекции. После первого приступа паники, вызванной неожиданными для ведших, в своей массе, достаточно беспечную жизнь галлоримлян (кроме, естественно, рабов и полусвободных земледельцев-колонов, привыкших «над крепкой мотыгой ⁄ Тяжко вздыхать и поля бороздить нагрнетаемым плугом», как писал прославленный эпикуреец Тит Лукреций Кар в своей знаменитой поэме «О природе вещей»), вторжениями «варваров», галлоримские города, лишенные в эпоху принципата фортификационных сооружений (за кажущейся в условиях «римского мира» ненадобностью таковых), стали окружаться наспех возводимыми валами и стенами с башнями, для возведения которых использовались обломки мрамора, камни и кирпичи разрушенных «немирными» германцами построек. Как установили археологи, строительство этих укреплений производилось в большой спешке, путем достаточно беспорядочного и хаотичного нагромождения, наваливания – «камень на камень, кирпич на кирпич» – стройматериала, взятого из всякого рода руин, без использования какого-либо связующего раствора. Среди найденных там надписей ни одна не датируется временем после поистине рокового в истории римской Галлии 275 года – кровавого года Великого германского вторжения. Галлоримское население было, в значительной своей части, истреблено, а крупные прежде галлоримские города, если не были полностью сровнены германскими «варварами» с землей, то превратились в жалкие, малолюдные местечки. Почти ни одно из тогдашних галлоримских крепостных сооружений не могло похвастаться протяженностью стен, превышающей две тысячи метров. Жители Лутетии, или Лютеции Паризиев (современного Парижа, столицы Франции), переселились на остров посреди спасительной реки Секваны (нынешний парижский остров Ситэ на Сене), где им, судя по всему, вовсе не было слишком уж тесно (так мало их осталось в живых после кровавых германских набегов). В расположенном на полноводной Гарумне (современной Гаронне) крупном портовом городе Бурдигале (современном Бордо) некогда обширная гавань оказалась ограниченной бассейном небольшой реки (современной Девезы) и была сильно укреплена, чтобы обезопасить порт от новых «варварских» набегов.

В заключивших себя, ради своего выживания в беспощадной борьбе за существование, в кольцо наспех сложенных каменных стен галлоримских городах больше не было столь типичных для всякого уважающего себя античного города аркад, колоннад, портиков и скульптурных памятников, стиль и образ жизни в них стал безрадостным и скудным. Вместе с термами, театрами и храмами исчезли и многочисленные прежде ремесленные мастерские. Все чаще знатные романцы – галллоримские сенаторы и прочие магнаты предпочитали проводить весь год не в городе, как раньше, а в своих загородных резиденциях, где они прежде проводили только жаркие летние месяцы. Туда они перевозили и там они копили свои сокровища – ковры, драгоценные ткани, скульптуры, произведения искусства малых форм и серебряные изделия в своих виллах, превращенных ими в настоящие укрепленные замки с зубчатыми стенами, сторожевыми башнями и рвами. Впрочем, не следует забывать, что и ранее сельская резиденция сенатора либо «сиятельного мужа», или, по-латыни, вира клариссим(ус)а, vir clarissimus, имела несомненные черты сходства с укрепленным замком грядущих времен (и с течением времени это сходство только усиливалось). До нас дошло описание такой господствующей над всей сельской округой усадьбы-замка, принадлежащей галлоримскому магнату Понтию Леонтию (Понцию Леонцию), но основанной еще его дедом – сенатором Понтием Павлином, или Паулином, и даже носящей не латинское, а явно германское название «Бург» («Замок»). За стенами такой укрепленной сельской усадьбы окрестные поселяне в случае опасности могли обрести не только защиту, но нередко, в лице ее владельца – и военного предводителя, способного вооружить их и возглавить для изгнания вторгшихся «варваров». Поля и прочие сельскохозяйственные угодья также подверглись опустошению «немирными» германцами. Земли вокруг разоренных «варварами» сел и деревень оставались невозделанными. Лежавшие впусте, часто выморочные, то есть, по-нашему – бесхозные (вследствие гибели или бегства своих прежних хозяев) пашни, пустоши, виноградники и рощи уцелевшая галлоримская знать скупала по дешевке, расширяя и приумножая таким образом свои и без того обширные земельные владения. Не зря известная пословица гласит: «Кому война, а кому – мать родна»…

Со времени военно-административных реформ «господина и бога» Иовия Диоклетиана и равноапостольного царя Константина I Великого осуществленное ими разделение и разграничение сфер ответственности гражданской и военной власти постоянно служило поводом ко всякого рода трениям и конфликтам. Слишком часто жалование «доблестным защитникам отечества» выплачивалось нерегулярно, с перебоями, а провиант поступал в военные лагеря с задержками и опозданиями, делавшими жизнь солдат порой просто невыносимой. Римлянам пришлось отказаться и от прежней системы обороны границ. «Немирным» германцам удалось во многих местах прорвать валы римского лимеса,[127] или лимита, нанеся им непоправимые повреждения. Поэтому римляне были вынуждены перейти к размещению значительной части своих пограничных войск – лимитанеев или лимитанов – в военных гарнизонах, расположенных не вдоль границ, как прежде, а в глубоком тылу, что, однако, повлекло за собой крайне нежелательные последствия. Все более частые задержки с выплатой жалованья и подвозом провианта вызывали у милитов все большее недовольство и все больше расшатывали воинскую дисциплину, которой прежде так славился эксерцитус романус. Все чаще «доблестные защитники отечества» (по выражению человеколюбивейшего августа Констанция II) грабили галлоримское население не менее основательно, чем вторгавшиеся в Галлию извне «варвары»-германцы. Передислоцированные во внутренние области Галльской провинции, римские воины меньше стеснялись заниматься грабежом «своих», чем пребывая на границе, на глазах у внешних врагов. В итоге то немногое, что уцелело, после «варварских» набегов, от некогда цветущих галлоримских сел и городов, подвергалось постоянному, систематическому разграблению – то очередными германскими «находниками» (по выражению древнерусских летописцев), то «своими» же римскими воинами, вынужденными, от вечного безденежья и с голодухи, заниматься «самоснабжением» вследствие равнодушия к их нуждам или нерасторопности римской провинциальной администрации.

Одним словом: «Варвары приходят – грабят, римляне приходят – грабят! Куда бедному галлу деваться?»…

Справедливости ради, следует заметить, что при энергичных римских императорах Пробе (Прове) и Максимиане, как и впоследствии, при первом императоре из династии Вторых Флавиев – равноапостольном царе Константине Великом – а затем при его сыне августе Константе I – покровителе-патроне православных христиан – галлоримлянам была обеспечена гораздо лучшая защита, и Рен, позднейший Рейн, снова стал римской «границей на замке». Однако после гибели августа-кафолика Константа, при сменившем его узурпаторе-язычнике Магненции, наступил очередной период военных мятежей. Констанций же допустил непростительную ошибку, призвав «варварские» племена ударить во фланг узурпатору (и даже дав им с этой целью письменное разрешение, а по сути дела – приглашение! – вступить в римские пределы; на это разрешение «варвары» впоследствии ссылались при переговорах с римскими властями, как на законное обоснование их права поселиться на территории римских Галлий).

«Немирные» германцы – франки (у Ливания – «фракты») и алеманны – воспользовались царившим в римском стане беспорядком (если не сказать – полнейшим хаосом), чтобы сравнять с землей римские укрепления и города, оставшиеся без гарнизонов (переброшенных ожесточенно враждующими между собой претендентами на римский императорский престол, так сказать, с «внешнего фронта» на «внутренний фронт» – завладеть венцом «повелителей мира» было для них важнее, чем обеспечить безопасность границ этого «мира»). После взятия германцами Колонии Агриппины в лимесе образовалась не просто зияющая брешь, а прямо-таки распахнутые настежь перед «немирными» германцами ворота для дальнейших вторжений в самую глубь римской территории. В период, непосредственно предшествовавший вступлению микроскопического войска Юлиана в бурно и радостно приветствовавшую его Виенну, ужасы германского нашествия достигли своего апогея. Все указывало на неминуемое повторение катастрофы, постигшей римскую Галлию в предыдущем столетии.

Германцы-алеманны (алеманы, аламанны, алламаны)

«<…> множество германцев» – писал Юлиан в своем послании афинскому сенату и народу – «безнаказанно расположилось близ разграбленных ими городов Галлии. Были разрушены стены где-то около сорока пяти городов, не считая башен и маленьких крепостей. По нашу сторону Рейна варвары владели тогда целой страной, простиравшейся от его истоков до океана. Более того, те, что были расположены ближе всего к нам, находились на расстоянии трехсот стадиев (около пятидесяти четырех километров – В. А.) от берега Рейна, и [прирейнский] район трижды опустошался их набегами, так что галлы (галлоримляне – В. А.) не могли даже пасти там скот. Были и оставленные жителями города, под которыми еще не разбивали лагеря варвары…».

Ритор-любомудр Ливаний описывает ситуацию, сложившуюся в Галлии перед прибытием туда цезаря Юлиана более подробно, чем сам цезарь-философ:

«И вот он (благоверный август Констанций II – В. А.) письмами открывает путь варварам («немирным германцам» – В. А.) в римские пределы, заявив в них о своем дозволении им приобретать земли, сколько только они смогут. Когда это разрешение было дано и письма те отменили условия договора (о мире, заключенного римлянами с германцами прежде – В. А.), они хлынули (в беззащитную римскую Галлию – В. А.) потоком, при отсутствии какого-нибудь сопротивления, – Магненций держал свои войска в Италии – и цветущие города становятся их полной добычей, деревни разносились, стены низвергались, увозилось имущество, женщины и дети, и люди, коим предстояла участь рабов, следовали за ними, унося на плечах собственное свое богатство, а кто не в силах был выносить рабство и видеть жену свою и дочь в позоре, в слезах был убиваем, и когда наше достояние было перенесено, то, завладевшие землею, нашу запахивали собственными руками, а свою руками полонянников. Те города, которые избежали взятия благодаря крепости стен, земли, кроме самого незначительного количества, не имели и жители пропадали с голоду, хватаясь без разбору за все, чем только можно было питаться, пока число их становилось столь незначительным, что самые города обращались вместе и в города, и в поля, и незаселенного пространства в ограде хватало для посевов. Действительно, и быка запрягали, и плуг влачился по земле, и семя бросали, всходил колос, являлся и жнец, и молотильщик, и все это в пределах ворот города, так что пленных никто не назвал бы более злосчастными, чем тех, кто остались дома.» («Надгробная речь Юлиану»).

Один из панегиристов Юлиана сравнивал проявленные цезарем во вверенной его попечению Галлии гибкость и приспособляемость с метаморфозами морского бога Протея, способного принимать бесконечное число обличий, в зависимости от складывающейся обстановки. По словам другого современника – Аммиана Марцеллина – «В нем (Юлиане – В. А.) бушевала врожденная энергия, он слышал вокруг себя шум битвы, бредил поражениями варваров и уже готовился собрать воедино обломки провинции, если его появление на поле (военных – В. А.) действий состоится в добрый час. Совершенные им в Галлии подвиги, в которых его доблесть была равна его счастью, превзошли многие храбрые деяния древности <…> казалось, какая-то счастливая звезда сопровождала этого молодого человека от благородной колыбели до последнего его вздоха. Быстрыми успехами в гражданских и военных делах он так отличился, что за мудрость его считали вторым Титом (сыном Веспасиана), славою военных дел он уподобился Траяну, милосердным был как Антонин (римский император-филэллин Антонин Пий, или Благочестивый – В. А.), углублением в истинную философию был близок к Марку (Аврелию – В. А.), поступки и нравственный облик которого он представлял своим идеалом. <…> первые проявления великолепного дарования этого человека <…> подобает поставить выше многих его удивительных дел, совершенных позднее, потому что он в годы нежной юности, как Эрехфей[128], воспитанный под сенью храма Минервы (то есть хранительницы городов – богини мудрости Афины – В. А.), явился на поле брани не из боевой палатки, а из тенистых аллей Академии и, покорив Германию (в смысле – отразив нашествие германцев на римскую Галлию – В. А.), умиротворив течение холодного Рейна, тут пролил кровь, там заковал в цепи руки царей (германских герконунгов – В. А.), запятнанных убийством (римских подданных – В. А.)» («Римская история»).

Бородатый император Юлиан на римской монете

Как уже упоминалось выше, Юлиана с детства-отрочества-юности тщательно изолировали от всего, как-либо связанного с изучением военного дела, да и вообще всего, что могло развить в нем интерес к предметам, важным для царевича, члена императорской фамилии и будущего императора. И все же севаст Констанций отправил его в Галлию с военно-политической миссией. Блаженному августу было все равно, покажет ли себя там Юлиан способным к выполнению этой миссии, окажется ли он на высоте своего нового положения и сана, или нет. Благоверный севаст вовсе не стремился к реальному соединению в своем заместителе, представителе и посланце внешних признаков самодержца и подлинного самодержавия. Однако Юлиан, вопреки ожиданиям подозрительного и коварного деспота, оказался переполненным кипевшей в нем ключом энергией и лихорадочной жаждой действий, присущей только натурам подлинных и прирожденных вождей. И никак не мог удовольствоваться ролью чьей-то марионетки, влачащей призрачное существование в позолоченной клетке. Чем более непомерными, превосходящими человеческие силы представлялись ему в Виенне трудности стоящей перед ним задачи, тем яснее он распознавал в ней возложенную на него божественную миссию, достойную и посильную его энергичной натуре. И потому на протяжении заполненной неустанными трудами и заботами зимы, проведенной им в своем дворце на берегу Родана (современной Роны), он поторопился обрести все знания и развить в себе все способности и качества, которых ему еще не хватало для избавления римской Галлии от «варваров».

При решении этой задачи цезарь Юлиан обрел надежную опору в человеке, сыгравшем в его подготовке к ее успешному выполнению роль, аналогичную роли, сыгранной в пору юности Юлиана ученым готом Мардонием. Этот человек (уже упоминавшийся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования) стал доверенным лицом Юлиана, его близким другом и одновременно – добросовестным, ответственным и надежным руководителем, которому цезарь, по его собственным воспоминаниям, следовал так же послушно, как своему первому учителю. Этим человеком (которого Ливаний сравнил с гомеровским Фениксом – учителем и воспитателем кумира Юлиана – Ахиллеса), был Саллюстий (или Салютий) Сатурниний Секунд, поднявшийся по иерархической лестнице до ранга наместника Галлии, а впоследствии – наместника-префекта римского Востока и консула, один из тех образцовых и безупречных римских чиновников, что посвятили всю свою жизнь служению «мировой» державе «потомков Энея и Ромула». Саллюстий был римлянином галльского происхождения. Он родился в начале IV века и получил превосходное по тем временам образование. Саллюстий был столь же искушен в юриспруденции, сколь и в риторическом искусстве, обладал обширными познаниями и в области философии, сочетая в своей натуре чрезвычайную любезность, обходительность, учтивость, словом – «вежество», или, как говорили римляне – «урбанитас» («столичность», «столичное обхождение) или «гуманитас» («человечность» в смысле «широта мировоззрения», «способность мыслить общечеловеческими категориями»; Константин Николаевич Батюшков переводил понятие «гуманитас» с латинского на русский язык как «людскость», противопоставляя, например в своем известном сочинении «Прогулка по Москве», людскость варварству), с ярко выраженным чувством справедливости и столь же ярко выраженным, истинно «староримским» чувством долга, характерным для времен, когда процветали воспетые на все лады Марком Порцием (Поркием) Катоном, Марком Туллием Цицероном, Квинтом Горацием Флакком, Титом Ливием, Публием (Гаем?) Корнелием Тацитом, как и многими другими ревнителями былой римской славы и добродетели «морес майорум», «(добрые) нравы предков». За что и снискал себе вполне заслуженную им славу самого выдающегося уроженца римской Галлии за весь IV век.

Под влиянием Саллюстия, без лести преданного молодому цезарю, последний, несмотря на оставшийся неизменным приоритет, отдаваемый им всему греческому перед всем латинским, постепенно приобщился к исповедуемому даровитым галлоримлянином (новому для Юлиана) культу Гения (а по-гречески – Демона) римского народа, или римской нации (почитаемой племянником равноапостольного царя Константина, по большому счету, не более, но и не менее, чем ответвлением или, так сказать, боковым побегом древа нации куда более великой во всех отношениях – нации эллинской) – «божественного существа, таинственного и грозного», совершившего в галльских провинциях в грозные годы III столетия подлинные чудеса и ниспосылавшего Галлии, в период от Клавдия II Готского до Проба[129], непрерывную череду героических венценосных защитников, не только периодически изгонявших германских интервентов с галлоримской территории, но и столь же периодически переносивших военные действия на приграничные германские земли, так что все германо-римское приграничье пребывало в состоянии непрерывной малой, или, если использовать современный военно-политический лексикон, гибридной войны. Видимо, не без влияния Саллюстия, Юлиан стал постепенно и, возможно, неосознанно или полуосознанно, отождествлять своего лучезарного небесного покровителя – Соля (Сола) – Гелиоса – с обожествленным (после смерти) основателем Рима на Тибре – Ромулом (и в то же время – с богом войны Марсом-Квирином, аналогом греческого Ареса, чьим сыном римляне-квириты считали Ромула со времен седой древности своего «царствующего града»), называть хранимый девственными жрицами священный огонь в храме Весты «огнем Солнца» и вообще усиленно «романизировать» свои остававшиеся по-прежнему преимущественно эллинистическими представления и ценности. На момент знакомства Юлиана с Саллюстием тот уже весьма преуспел в делах государственного управления, считался особенно ценным экспертом по делам своей родной Галлии и непревзойденным знатоком всех связанных с Галлией вопросов.

Римские «охотники за головами» в приграничном германском селении (III век)

В своем качестве квестора Саллюстий был уполномоченным цезаря по делам провинциального управления. Именно эту должность несколькими годами ранее исполнял при цезаре Галле злосчастный Монтий, или Монций, Магн, встретивший в звании квестора свой печальный конец. Однако Саллюстию пришлось иметь дело с несравненно более умным и способным применяться к обстоятельствам начальником, чем Монтию Магну. Цезарь Юлиан, будучи тайным «родновером», тем охотнее прислушивался к полезным советам и рекомендациям Саллюстия, что был осведомлен о приверженности своего квестора языческому культу. Чуждый максимам типа «Я – начальник, ты – дурак!» и: «Если у тебя есть свое мнение, держи его при себе!», он позволял Саллюстию свободно высказывать свое мнение по самым разным вопросам, терпеливо перенося даже упреки и порицания в свой адрес со стороны своего «эффективного менеджера». Постепенно их сотрудничество превратилось во всецело доверительное партнерство, что, в конечном счете, пошло на пользу самому Юлиану. Саллюстий, выступавший как бы посредником и своего рода «передаточным звеном» между цезарем и галльскими провинциями, в немалой степени способствовал росту популярности, которой Юлиан стал очень скоро пользоваться в Галлии. Отношения между Юлианом и Саллюстием можно было с полным на то основанием сравнить с отношениями между двумя выдающимися деятелями-филэллинами времен расцвета Римской республики – Лелием и Сципионом[130], вошедшими у римлян в поговорку: Юлиан совершал героические подвиги, но замысел их исходил от Саллюстия. Хотя сам Юлиан придерживался совсем иной точки зрения, полагая, что это «завистливые клеветники распустили молву, что именно Леллий (Лелий – В. А.) – автор, Сципион же – всего лишь актер» («Утешение, обращенное к себе в связи с отъездом блаженнейшего Саллюстия»).

Со все большим успехом вникая, под чутким и умелым руководством столь компетентного наставника во все тонкости сложных вопросов политики и управления, Юлиан в то же время усердно совершенствовался в воинских науках. Хоть он и не питался из общего солдатского котла (остерегаясь нарушить строжайшую инструкцию о неукоснительнейшем соблюдении «режима питания», полученную цезарем от августа Констанция, чтобы тот не заподозрил его не просто в непокорстве, но и в преступном стремлении повысить свою популярность среди солдат), но, не щадя себя, усердно выполнял все воинские упражнения, входившие в «курс молодого бойца», и подвергал себя всем тяготам военной службы, вплоть до сна не на мягком ложе, а на грубой солдатской войлочной подстилке (на жестком ложе, кстати, всегда спал и император Октавиан Август), и подъема по первому же сигналу побудки. Как не без юмора писал о постижении Юлианом нелегкой солдатской науки Аммиан Марцеллин: «Поскольку ему, философу, приходилось теперь как государю выполнять приемы военного учения и обучаться искусству маршировать на манер пиррихии (пляски воинов в полном вооружении, введенной в своей армии царем Эпира Пирром, вошедшим в мировую историю, в первую очередь, своими «пирровыми победами» над римлянами и своей нелепой гибелью от сброшенной ему на голову безвестной женщиною черепицы, но считавшимся своими современниками вторым в мире полководцем после Александра Македонского – В. А.) под звуки флейт, он произносил про себя, нередко произнося имя Платона, старую пословицу «Седло надели на быка! Не по нам это бремя» («Римская история»).

Римский конный дозор в лесных дебрях галло-германского пограничья (III век)

1 января 356 года Юлиан получил инсигнии, то есть знаки, консульского достоинства, присланные ему августом Констанцием, его коллегой по консульской должности. «Цезарь (Юлиан – В. А.), находившийся тогда в Виенне, удостоен был консульства вместе с императором (августом Констанцием – В. А.), который (не страдая избытком скромности – В. А.) возлагал на себя этот сан в восьмой раз» (Аммиан). С этого момента в заголовке (или «шапке») всех декретов, свидетельствовавших о его, цезаря, фактически полном безвластии, красовалось и его имя (ведь все римские официальные документы эпохи домината, как и во времена республики и принципата, по традиции, или инерции, датировались годами правления консулов, обозначаемыми именами этих консулов, являвшихся, таким образом, эпонимами, подобно афинским архонтам). Первые законы, подписанные консулом (и в то же время цезарем) Юлианом совместно с консулом (и в то же время августом) Констанцием, даровали их подданным-христианам многочисленные привилегии, угрожая смертной казнью всем, уличенным в жертвоприношениях «идолам», или «кумирам» (изображениям «отеческих» богов) и поклонении «идолищам поганым». Кроме того, Юлиану, в силу занимаемой им должности, пришлось отправить своим, совместным с Констанцием, декретом в изгнание святого Илария (Гилария) Пиктавийского, стойкого и непреклонного защитника никейского – православного, кафолического – Символа Веры (хотя тайному «родноверу» Юлиану, в отличие от его коллеги-консула Констанция, непримиримого арианина и, соответственно – врага православия, не было совершенно никакого дела до богословских споров и распрей между христианами). Цезарь только лишь по имени, лишенный всякой реальной власти и самостоятельности, Юлиан не посмел отказаться поддержать Констанция в гонениях, воздвигнутых тем на всех иноверцев, включая христиан-неариан.

Римский кампидyктор-центенарий IV столетия

Между тем алчные до чужого добра алеманнские грабители, дождавшись наступления благоприятствующего военным действиям времени года (зимой в северо-западных землях, включая Галлию, обычно не воевали), возобновили свои набеги (или, как выражались вероятные потомки древних готов – казаки Степана Разина, «походы за зипунами»). Их передовые отряды проникли в самое сердце римской Галлии, дойдя до области эдуев (позднейшего Морвана).

Эти области, начиная с III столетия, столь часто подвергались «варварским» набегам и нашествиям, что уже при Константине Великом представляли собой, если верить одному латинскому панегирику, сплошные болотистые и бесплодные пустоши, «обширные, заброшенные, пришедшие в запустение земли, мрачные (лат. vasta omnia, inculta, squantia, muta, tenebrosa), покинутые навсегда своими прежними обитателями». Сложившуюся ситуацию можно было бы лучше всего охарактеризовать словами галлоримского поэта Ориентия, или Ориенция: «Смерть, страданье, истребленье, пораженье, пожары, печаль ⁄ Одним сплошным остром дымилась вся Галлия» (лат. Mors, dolor, excidium, caldes, incendia, luctus / Unofumavit Gallia toto rogo).

В хаосе поступающих к нему в ставку противоречивых донесений и слухов цезарь Юлиан получил известие о внезапном нападении германцев на древнюю крепость Августодун (современный город Отен, на территории которого по сей день частично сохранились фортификационные сооружения эпохи римского владычества.). Хотя укрепления подвергшейся германскому нападению старинной крепости весьма впечатляли своими размерами, они к описываемому времени были сильно повреждены, пришли в ветхость и давно нуждались в ремонте. Гарнизон был буквально парализован охватившим его повальным паническим страхом (куда только делась былая римская доблесть?), и город непременно был бы взят германцами приступом (или «на копье», как выражались в древности), если бы на помощь гарнизону осажденного Августодуна не пришли – причем совершенно спонтанно, добровольно и самостоятельно, по своей собственной инициативе, никем к оружию не призываемые! – проживавшие в нем на покое ветераны, включая кампидукторов, именуемых также цен-тенариями, или кентенариями (сотников, аналога прежних центурионов, или кентурионов – «унтер-офицерского» костяка непобедимой римской армии былых времен), чье мужество помогло отстоять эту твердыню римской власти в Галлии от «варваров» (а заодно – спасти честь римского имени и римского оружия), побудив Аммиана Марцеллина к замечанию:

«Как часто случается, отчаяние в собственном спасении, достигнув высшей своей степени, содействует победе над величайшими опасностями».

Римский катафрактарий (IV век)

В пору летнего солнцестояния цезарь Юлиан получил от августа Констанция приказ без промедленья присоединиться к римской армии, дислоцированной в районе Рем (современного французского города Реймса). Не прислушиваясь к дурным советам своего чрезмерно осторожного и осмотрительного (если не сказать – трусливого) окружения, советовавшего горячему, рвавшемуся в бой с «варварами» (хотя и не терявшему при этом головы, не склонному к недооценке сил противника) «пыхающему духом ратным» (выражаясь величавым слогом древнерусских летописцев) цезарю «поспешать, не торопясь», следуя римской пословице «festina lente», Юлиан поторопился и 24 июня прибыл в Августодун. Передохнув, он выступил оттуда наикратчайшим путем, стремясь в максимально сжатые сроки добраться до своей конечной цели, невзирая на возможность неприятельских засад, делавших этот наикратчайший путь особенно опасным.

Манубаллиста (современная реконструкция)

С собою цезарь взял не все свое войско, а лишь панцирную конницу – конных латников (катафрактариев, или, в переводе с греческого, «защищенных») – и баллистариев (то ли «артиллерийские расчеты» той далекой эпохи – воинов, обслуживавших метательные машины – баллисты, один из видов катапульт, то ли стрелков из ручных баллист – манубаллист, сиречь самострелов – аркубаллист, арбаллист, арбалетов, или, по-гречески – гастрофетов, выделенных к описываемому времени из состава прежних легионов в особые, отдельные отряды, также именуемые легионами), то ли и тех, и других.

Аммиан Марцеллин не уточняет, какой именно вид, или род, баллистариев он имеет в виду. Если речь идет о расчетах тяжелых баллист (транспортировавшихся на повозках и потому называвшихся карробаллистами), то они предположительно предназначались Юлианом для «артподоготовки» взятия, в случае необходимости, приступом захваченных «варварами» городов [131].

Во главе этого скорее вооруженного эскорта, чем войска в полном смысле слова, легкий на подъем отважный цезарь, не попав по дороге ни разу в засаду, вскоре добрался до Автосиодора, или Аутосиодора (современного Оксерра). Рассеивая или пленяя по пути орды рыскавших повсюду германских грабителей, Юлиан по прошествии непродолжительного времени появился под стенами Трикассия, или Трикассин (современного Труа), чьи жители не рассчитывали на его столь скорое прибытие, вследствие чего открыли ему ворота не без долгих колебаний и сомнений, опасаясь военной хитрости бродивших в окрестностях города «немирных варваров», которые вполне могли проникнть в Трикассин под видом римских милитов (из чего следует, что разница между грабившими римские земли «немирными варварами» и составлявшими основную массу римских войск «мирными варварами» была в эпоху Юлиана не столь уж велика – вплоть до их внешнего вида). Дав в Трикассинах короткий отдых своим войскам, Юлиан форсированными маршами двинулся дальше, в направлении города Рем.

Тяжелая баллиста (современная реконструкция)

Лишь по прибытии цезаря в Ремы он был посвящен в план дальнейших операций. Римской армии под командованием самого августа Констанция II предстояло перейти Рен в районе Акронийского и Константинова озер (современного Боденского озера)[132] и совершить энергичный бросок в направлении Маркианского (Марцианского), то есть Пограничного, леса[133] – современной южнонемецкой области Шварцвальд («Черный Лес»). Одновременно другой армии «потомков Энея и Ромула» – «энеадов-ромулидов» – под командованием Марцелла и Урзицина (к которой благополучно присоединился цезарь Юлиан) надлежало совершить параллельное движение вдоль пограничного лимеса по его римской стороне, чтобы не дать германским «варварам» возможности напасть на Галлию с Ренской линии. Этот план был в точности выполнен обеими римскими армиями.

После внезапного нападения «немирных» германцев на арьергард легионов второй армии, от которого римляне спаслись только благодаря своевременному подходу к ним на выручку вспомогательных отрядов авксилариев из числа «мирных» германцев, чудом избежавший полного разгрома Юлиан получил известие о захвате и начале заселения «варварами» территории вокруг взятых ими «с нахрапа» римских городов Аргентората (современного Страсбурга), Бротомага (современного Брумата), (Трес-)Таберн (современного Саверна), Салисона (современного Зельца), Немет (современного Шпейера, или Шпайера), Вангион (современного Вормса) и Могонтиака (Могонциака, современного Майнца). Селиться в самих городах германцы опасались, боясь их, как «гробниц, опутанных сетями». Не любивший терять даром времени, Юлиан первым делом отвоевал у «немирных» германцев Бротомаг, без особого труда разбив под его стенами «варварское» войско, не выдержавшее правильного боя. Теперь перед ним отрылся прямой путь на Колонию Агриппину, разрушенную, как нам с уважаемым читателем уже известно, «немирными» германцами еще до прибытия цезаря Юлиана в Галлию. Туда он и направился ускоренными маршами, избрав, по своему обычаю, самый прямой и короткий путь через земли, где не имелось ни занятых «варварами» крепостей, ни укреплений, кроме Ригомага (современного Ремагена), Конфлуэнтеса (буквально «Слияния», то есть впадения реки Мозеллы – сегодняшнего Мозеля, чья область еще при римлянах славилась своими винодельческими хозяйствами – в Рен, в месте, где расположен современный город Кобленц) и сторожевой башни близ самой Агриппины, или Колонии. Занятый франками главный город Ренской области Римской «мировой» державы был возвращен Юлианом в лоно «мировой» империи с удивительной легкостью, почти без единого взмаха меча.

Военные знамена римлян IV века

Весьма довольный столь успешным завершением этой военной кампании, представлявшей собой, по сути дела, блестящий образец стратегии непрямых действий, как сказал бы британский военный историк сэр Генри Бэзил Лиддел Гарт, и примененной римлянами тактики маневрирования, победоносный цезарь Юлиан направился в Треверы, или Тревиры (Августу Треверорум – современный немецкий город Трир), чтобы проследовать оттуда на зимние квартиры в Сеноны (современный французский Санс), крупный, благоустроенный и относительно мало пострадавший от «варварских» набегов в описываемую эпоху галлоримский город, словно самой судьбой предназначенный для длительного пребывания в нем философа, ставшего еще и воителем, подобно своем кумиру – августу Марку Аврелию.

Глава четвертая

Магистр Марцелл в опале

Успех военной кампании 356 года против «немирных» германцев оказался эфемерным. «Варварские» военные предводители вывели свои основные силы из тщательно спланированного римлянами окружения. Крепость Таберны, способная преградить путь германским вторжениям на одном из главных направлений, так и не была восстановлена римлянами.

И после военного парада, очевидцем которого стал Юлиан, Галлия вовсе не была избавлена от «варварской» угрозы. Уже следующей зимой германские грабительские шайки подвергли ее пажити не меньшему опустошению, чем прежде. И вновь пришлось цезарю размещать римские войска по разным галльским городам, разбросанным по всей провинции, как в целях большего удобства снабжения легионеров и ауксилариев продовольствием и всем необходимым, так и в целях более эффективной защиты гражданского населения. Юлиан не смог даже оставить при себе в Сенонах свою конную гвардию, поскольку сложившаяся обстановка делала ее присутствие необходимым в других частях провинции.

От перебежчиков из числа «мирных» германцев – недавних римских «федератов» – «немирные» германцы проведали о слабости римского гарнизона Сенон, остававшегося в распоряжении цезаря, и собрались в большом количестве под стенами города, уверенные, что смогут захватить его с налета. Однако Юлиан оказался в этой опасной ситуации на высоте положения. Ворота были заперты и заложены бревнами, бреши – заколочены, слабые участки стен – спешно укреплены. Пребывая денно и нощно на стенных и башенных зубцах, цезарь неутомимо воодушевлял и призывал романских милитов успешно отражать германцев, снова и снова шедших на приступ. А вот магистр конницы Марцелл, стоявший лагерем недалеко от города, и не подумал поспешить на помощь осажденным, что было его прямой обязанностью (даже если бы среди осажденных не было цезаря – как-никак второго по важности лица в Римской «мировой» державе, после августа). Марцелл был, очевидно, убежден, что цезарь угодил в ловушку, из которой не сможет выбраться собственными силами, и не имел ничего против того, чтобы «немирные» германцы задали хорошую трепку этому жалкому «штафирке», «шпаку», «штатскому рябчику», молокососу-книгочию, возомнившему себя способным играть самостоятельную роль на совершенно чуждом (если не прямо-таки противопоказанном!) ему военном поприще. Однако проявившего столь неуместную медлительность магистра эквитум ждало большое разочарование. Простояв под стенами Сенон тридцать дней и не добившись ровным счетом ничего, «немирные» германцы были вынуждены снять осаду и убраться восвояси, так сказать, «несолоно хлебавши».

Получив донесение о странной бездеятельности Марцелла, подозрительный севаст Констанций настолько встревожился, что незамедлительно отозвал военачальника, проявившего столь непозволительное равнодушие к судьбе носителя императорской порфиры, пусть даже второго ранга. Но впавшему в немилость магистру конницы была хорошо известна склонность блаженного августа во всем верить доносчикам, и потому он, не мешкая, поспешил ко двору, с намерением строить там козни против ненавистного ему «молодого, да раннего» цезаря. Допущенный в императорский совет, Марцелл пожаловался на вызывающую дерзость, строптивость и высокомерие Юлиана, причем не побоялся заявить, «сопровождая свою речь страшно возбужденными жестами» (Аммиан), что молодой «цезарь примеряет на себя крылья для более высокого полета» (понимай – готовится к захвату римского престола, метит в августы). Такое обвинение вполне могло стоить Юлиану не только занимаемой им должности, но и головы.

Однако Юлиан был начеку. Он убедил прибывшего от императора Констанция II в «одним сплошным костром дымящуюся» Галлию разобраться в том, что там творится, препозита священной (то есть императорской – все, что относилось к обиходу императора, считалось и именовалось в описываемый период римской истории «священным») опочивальни[134] Евтерия, или Евферия, достойным образом защитить его, Юлиана, и его дело при дворе благоверного августа – и, право же, при всем желании, не смог бы избрать для этого более подходящего во всех отношениях человека. История жизни Евтерия, как пишет Аммиан, могла бы показаться неправдоподобной, настолько отличался характер этого евнуха от характера других евнухов его времени, пользовавшихся крайне дурной репутацией еще со времен «царя мудрецов» Сократа и царя-мудреца Нумы Помпилия, давшего Риму первые законы. Однако «и среди терниев растут розы, и даже между дикими зверями попадаются ручные» («Римская история»).

Евтерий, уроженец солнечной Армении, был отпрыском свободных родителей. В ранней юности он был похищен шайкой разбойников, оскоплен, продан римским работорговцам и после множества приключений попал во дворец августа Констанция, где привлек к себе высочайшее внимание своей образованностью, деловитостью и редкостными, ярко выраженными дипломатическими способностями. Он «проявлял чрезвычайную остроту ума, сообразительность при изучении трудных и глубоких предметов и обнаруживал невероятную память. Стремящийся к добрым делам, он всегда был наготове с добрым советом» («Деяния»). Поскольку Евтерий был язычником (а возможно – зороастрийцем, ибо Заратустра-Зороастр завещал своим последователям следовать трем главным заповедям маздаяснийской веры, или маздеизма – «Доброе слово, добрая мысль, доброе дело»), он пользовался полным доверием Юлиана, даже дозволявшего Евтерию порой делать ему замечания, если цезарь проявлял легкомыслие «вследствие привычки к азиатским обычаям». Во всех ситуациях Евтерий – второй в жизни Юлиана мудрый и добродетельный евнух, после Мардония, и второй в жизни Юлиана мудрый и добродетельный армянин, после Паруйра-Проэресия – сыгравший важную и благотворную роль в судьбе героя нашего правдивого повествования – проявлял совершенное бескорыстие и нестяжание, ни разу не выдав ничьей тайны, если только речь не шла о спасении чьей-либо жизни. Выйдя в отставку и поселившись в годы старости в Риме на Тибре (где, между прочим, не нужно было заботиться о хлебе насущном, ибо по давней традиции предоставления квиритам «хлеба и зрелищ» – ранет et circenses — государство «энеадов» обеспечивало всех свободных жителей своей древней столицы бесплатным питанием – так называемой анноной), он, в полном сознании своей чистой совести, хотя и не удостоился, в отличие от своего соплеменника, или, как говорили римляне, компатриота Проэресия, прижизненного памятника, все же пользовался почтением и любовью всех слоев римского общества, в отличие от бесчисленных людей с аналогичным послужным списком, наживших неправедные богатства и, подобно избегающим дневного света ночным птицам, скрывающихся в недоступных местах, избегая встреч с жертвами их ненасытной алчности.

Вне всякого сомнения, успеху миссии препозита священной опочивальни способствовало одновременное с его прибытием получение придворной канцелярией сразу двух панегириков, сочиненных цезарем Юлианом в честь «его вечности» Констанция II и в честь его царственной супруги Евсевии (впрочем, возможно, именно Евтерий их и доставил).

До этого не было случая, чтобы цезарь восхвалял достоинства и добродетели своего непосредственного начальника – благоверного августа – в форме столь помпезного похвального слова. Однако, принимая во внимание огромное значение придаваемое Вторыми Флавиями, в особенности же – Констанцием II, подобным средствам формирования общественного мнения о себе и о своем режиме, никак нельзя не признать поступок Юлиана не только вполне понятным, но и в высшей степени разумным, в его нелегком положении.

В своем панегирике самодержцу цезарь, в манере ритора Фемистия, искусно вплел в восхваления в завуалированной форме полезные и добрые советы. Делая вид, что восхваляет благоверного августа в его подлинном образе, таким, каков он есть, цезарь в действительности умелыми мазками изобразил его идеализированный образ, умеренность, терпение, сдержанность, воздержание, непревзойденное мастерство во всех телесных и духовных упражнениях – все это были качества, которых невозможно было не признать за деспотом. Однако его поступки доказывали, что в действительности ему не были свойственны ни мягкосердечие, ни умеренность, чьи проявления часто сменялись у него внезапными и неожиданными припадками жестокости. Когда Юлиан восхваляет великодушие и милосердие, в первую очередь присущие, по его утверждению, Констанцию, как его якобы главные качества, делающие его истинно великим государем, не следует забывать, что цезарь-панегирист обращается к императору, склонному и привычному к восприятию себя в преображенном льстецами безмерно идеализированном образе, что подобный «восхвалений положенный статут» (как писал великий пролетарский поэт Владимир Владимирович Маяковский в своей памятной людям моего поколения поэме «Владимир Ильич Ленин») подобные льстивые панегирики пользовались повсеместным распространением, были обязательными, и что их содержание при этом никем не воспринимались буквально, всерьез. Правда, Юлиан, пожалуй, слишком далеко заходит в своей безудержной лести, восхваляя по любому поводу безжалостного убийцу членов своей семьи как образец мягкосердечия и доброты. В своем похвальном слове цезарь даже находит слова оправдания для резни, жертвой которой пал его несчастный, ни в чем не повинный перед Богом и людьми отец, и которую ему, право же, куда уместней было бы обойти молчанием. Тем более, что Констанций не мог и не стал бы ожидать от восхваляющего его цезаря воскрешения из прошлого этих тяжелых и мучительных воспоминаний. Нельзя отрицать и того, что цезарь ради успокоения, умиротворения и умилостивления деспота предпочел дипломатическое двуличие соблюдению законов элементарного приличия. Но Юлиан принадлежал к числу своенравных натур, готовых идти на любые жертвы ради достижения поставленной цели.

А вот восхваляя в панегирике августе Евсевии ее благородный нрав, щедрость, красоту, великодушие и вежество, Юлиан, несомненно, вполне искренен и чистосердечен. Однако чтобы не вызвать и тени ревнивой подозрительности у августа, предельно осторожный цезарь, восхваляя добродетельную августу, не упускает случая всемерно подчеркнуть и высокие достоинства ее супруга-августа, чьим отраженным светом она светит (как светит луна отраженным светом солнца), и в чей адрес впоследствии, для оправдания своего поднятого в урочный час против Констанция II мятежа, Юлиан не поскупится в своих манифестах на всякого рода упреки.

Христианские авторы привычно представляли Констанция своего рода избранником Божьим, чьи победы сопровождались явлениями ангелов и чудесными небесными знамениями, напоминающими легенды об ознаменованной небесным явлением Креста победе Константина I Великого в битве при Мульвийском, или Мильвийском, мосту и поражении его соперника-язычника Максенция. Об этих чудесах в панегирике Юлиана Констанцию не упомянуто ни единым словом, ни в связи с победой Констанция над Магненцием при Мурзе, или Мурсе, ни в связи с успешной обороной от персов города Нисибиса.

Битва при Мурсе, или Мурзе

Говоря о боге, Юлиан делает это не как христианин, но вполне в духе толерантного деизма, свойственного всякому просвещенному ритору, уважительно и почтительно относящемуся ко всем без различия религиозным воззрениям. Таким образом Юлиан щадил взгляды и воззрения языческой «партии», на которую рассчитывал опереться при осуществлении своих далеко идущих честолюбивых планов, и мог быть уверен в понимании и одобрении со стороны своего верного друга и бывшего учителя Ливания, которому цезарь не преминул послать копии обоих своих панегириков. Будучи твердо уверен в том, что Ливаний не станет порицать его за дипломатическое двуличие. Ливаний, кстати говоря, присовокупил к своему ответному, благодарственному письму, адресованному Юлиану, приписку, адресованную упомянутому выше, печально известному шпиону и доносчику Павлу по прозвищу «Катена», давшему Юлиану разрешение на переписку.

Август Констанций II торжественно въезжает в Первый Рим на триумфальной колеснице

Будучи евнухом, Евтерий был, уже в силу данного обстоятельства, особенно пригоден для проникновения в тайны придворной камарильи и успешного противодействия интригам «злого кознодея» (как сказал бы автор «Илиады» и «Одиссеи») Марцелла. Посланец Юлиана, собрав достаточно, информации, испросил аудиенции у благоверного августа. Принятый «старшим императором» Констанцием, Евтерий верноподданнейше осмелился обратить внимание автократора на вопиющие противоречия в клеветнических донесениях отстраненного от командования магистра конницы, задавшегося целью всеми правдами и неправдами очернить Юлиана в глазах самодержца. Мудрый евнух обратил особое внимание Констанция на то, что цезарь своим личным участием спас гарнизон Сенон и самый город, преступно брошенный в беде, оставленный без всякой помощи Марцеллом, в казавшейся совершенно безнадежной ситуации. «За то, что Юлиан до конца жизни будет верным и преданным слугой возвеличившего его государя, Евтерий поручился головой» («Деяния»). Речи Евтерия в защиту Юлиана были столь убедительными, что отличавшийся необычайно низким ростом и миниатюрным телосложением севаст Констанций (который, как подчеркивает Аммиан, «самолично не победил никакого народа, находившегося в войне с Римом, не получил также вести о поражении какого-либо народа благодаря доблести своих полководцев, не прибавил новой области к Римской державе», но очень любил военные парады и триумфальные шествия, в ходе одного из которых, устроенного им в Риме на Тибре, проезжая (в отличие от триумфаторов былых времен, не стоя, а сидя, и без стоящего у него за спиной раба, шепчущего торжествующему победоносцу на ухо: «Помни, что и ты смертен!») в раззолоченной квадриге[135] под высоченной аркой, воздвигнутой в честь побед Константина I Великого, наклонил голову, как если бы боялся зацепиться за свод арки макушкой – столь великим он казался сам себе!) счел за благо не делать никаких «оргвыводов» в отношении своего цезаря (за которого, очевидно, замолвила словечко и неизменно симпатизировавшая ему августа Евсевия).

Пешие милиты отборных легионов римской армии в Галлии (IV век)

Разоблаченный и разжалованный клеветник и кознодей Марцелл был окончательно и бесповоротно уволен из «доблестных рядов» римского «экзерцит(ус)а» и выслан в свой родной город Сардику (сегодняшнюю Софию, столицу Болгарии). Преемником Марцелла в Галлии был назначен Север, Урзицин же получил приказ срочно передислоцироваться со всем своим штабом (в котором по-прежнему служил Аммиан Марцеллин) из Галлии на восточную границу Римской «мировой» империи, защищать ее от воинственных персов, которым не давала покоя мирная римская жизнь.

После этой происшедшей весной 357 года смены командования Юлиану было наконец дозволено взять на себя руководство военными операциями в галльских провинциях. «Настроение его было тем радостнее, что армией командовал Север, человек, не склонный к спорам и не высокомерный, который будет готов как дисциплинированный солдат следовать за вождем, указывающим правильный путь» («Деяния»).

Глава пятая

Победа при Аргенторате

Среди темных личностей, окружавших, как стая стервятников, цезаря Галла в последние дни его земной жизни и весьма способствовавших своими кознями переходу злосчастного сводного брата Юлиана в жизнь вечную, уже упоминался офицер императорской гвардии по имени Барбатион, или Барбацион, сыгравший главную роль в падении предшественника героя нашего правдивого повествования в должности цезаря. Похоже, именно Барбацион был самым последовательным и ревностным ненавистником Галла из числа его губителей. Теперь этот самый Барбацион получил должность переведенного с Запада на Восток Урзицина и звание военного магистра. «Смена караула» произошла в от самый момент, когда Юлиан освободился наконец от столь угнетавшей его «отеческой опеки» клеветника Марцелла и стал самостоятельным предводителем своих галльских вооруженных сил и воинских формирований (выражаясь современным языком). Опять Констанций II повел привычную для него двойную игру. С одной стороны август расширил сферу властных полномочий своего цезаря, с другой – одновременно сам же свел это расширение на нет, навязав Юлиану в «коллеги» офицера, столь же мало расположенного к нему, как в свое время – к его убиенному сводному брату. Барбацион и впрямь сразу же повел себя так, словно его главной задачей было максимально осложнить ведение военных действий Юлиану куда больше, чем его военному противнику.

В своих основных чертах тактика, избранная римским командованием в рамках военной кампании 357 года, была аналогична тактике предыдущего года. Предполагалось взять «немирных» германцев в клещи силами двух римских армий, одной из которых надлежало начать движение в обход «варваров» с юга, другой же – с запада.

Выступив из Сенон и дойдя до Рем, Юлиан двинулся в направлении горного массива Восего (позднейших Вогез).

Барбацион, во главе своей двадцатипятитысячной армии – в направлении Басилеи (сегодняшнего швейцарского Базеля). Между тем, леты, или лоты – «мирные» германцы-колонисты (главным образом – алеманны), поселенные римскими властями в Галлии и обязанные военной службой «вечному» Риму, только и ждавшие подходящей возможности разграбить галльские области, которые они подрядились оборонять от «немирных» германских пришельцев, незаметно вклинились в просвет между двумя римскими армиями и неожиданно напали на главный город провинции – Лугдун (современный Лион). Не взяв самого города, изменившие своей присяге, леты разграбили его окрестности. Прознав об этом вероломстве, Юлиан занял силами своей легкой конницы три важные дороги, которые могли послужить коварным летам путями отхода. Операция завершилась блестящим успехом. Все грабители-леты, отступавшие по этим трем дорогам, были перебиты, вся награбленная ими в окрестностях Лугдуна и в других местах добыча попала в руки победоносных римлян (вернули ли «восстановители закона и порядка» отнятое ими у грабителей-летов добро его прежним, законным владельцам, автору настоящего правдивого повествования неведомо). Вслед за истреблением летов-грабителей цезарь Юлиан приказал восстановить разрушенные укрепления Таберн, всецело уяснив себе всю стратегическую важность этого оплота римской власти.

Барбацион же, вместо того, чтобы скоординировать операции своей армии с операциями армии Юлиана, предпочел действовать самостоятельно, по собственном разумению, решив переправиться на правый берег Рена. С этой целью военный магистр приказал соорудить понтонный мост из связанных вместе «челнов», или речных судов. Однако же «немирные» германцы не дремали. Они живенько сбросили в месте, расположенном выше по течению, в реку множество бревен, что привело к разрыву и разрушению римского понтонного моста.

Опечаленный и разочарованный провалом своего плана, а также прорывом грабителей-летов через возведенный им оборонительный вал, Барбацион не желал ни при каких обстоятельствах продолжать борьбу, могущую способствовать новым успехам и победам Юлиана и сделать его, Барбациона, неудачу еще более позорной. Поэтому коварный ненавистник и завистник Юлиана (дошедшей даже до такой граничащей с прямой изменой низости, как перехват и уничтожение предназначенного для войск цезаря продовольствия и фуража) приказал своей армии начать «плановое» отступление. В этот момент орда «немирных» германцев, опередив римских разведчиков, намеренных предупредить Барбациона об их появлении, обрушилась на арьергард «планово» (хотя и все быстрее) отходящей римской армии, неотступно преследуя ее до Базилеи и далее. В руки «варваров» попала немалая часть обоза с поклажей, вьючных животных вкупе с погонщиками, слуг и рабов (или, по-русски – «челяди»), сопровождавших римский «экзерцит(ус)». Опьяненные своим легко достигнутым успехом, «варвары»-победители поспешили объединиться с главными силами «немирных» германцев. А Барбацион, «как будто поход был благополучно закончен, разместил своих солдат по зимним стоянкам и вернулся на главную квартиру императора (Констанция – В. А.), чтобы там, по своему обычаю, интриговать против цезаря (Юлиана – В. А.)» («Римская история»).

Военный предводитель «немирных» германцев IV века

О понесенном Барбационом полном и постыдном поражении, в результате которого Юлиан со своим войском оказался отрезанным в районе Таберн, с быстротой молнии стало известно всем «немирным» германцам. Алеманнские военные цари – герконунги – Хнодомар (Хонодомарий), Вестральп, Урий, Урзицин (тезка и, возможно, отдаленный или близкий родственник «нашего», «римского» Урзицина, «отца-командира» и близкого друга Аммиана Марцеллина), Серапион (получивший это явно не германское имя от родного батюшки, приобщившегося, в период пребывания заложником в римской Галлии, к культу отождествляемого Юлианом с Зевсом-Юпитером, Гелиосом-Солем и Плутоном-Гадесом-Аидом[136] эллинизированного египетского бога Сераписа – Осириса-Аписа – вместо своего первоначального германского имени Агенарих), Суомарий (Суомар) и Гортар (Гортарий), не пожелавшие или не сумевшие объединить все свои силы для вторжения в римскую Галлию годом ранее, теперь объединились, порешив, что настал долгожданный момент, когда они смогут покончить одним махом с цезарем и с его армией. По сведениям, полученным «немирными» германцами от трансфуги-перебежчика (щитоносца-скутарпя, или скутата, то есть тяжелого пехотинца, из армии Барбациона), Юлиан располагал в районе Трех Таверн (именно так переводится с латинского на русский язык топоним Трее Табернэс) тринадцатитысячным войском. Получив это известие, германцы сразу же объявили, так сказать, массовый призыв (или набор) и начали переправляться через Рен.

Римский конный латник (IV век)

Нисколько не утративший ни мужества, ни боевого духа, ни воли к сопротивлению, не поддаваясь неоднократным попыткам «немирных» германцев запугать его своей многочисленностью, «не ведая страха, чуждый гнева и печали, относясь лишь с насмешкой к высокомерию варваров» (Аммиан), Юлиан поторопился принять новые меры, соответствующие изменившейся обстановке. Поначалу он как бы дал германским интервентам полную свободу действий, не желая попусту растрачивать свои немногочисленные силы в бесполезных мелких стычках, не говоря уже о боях местного значения, победа в которых не смогла бы обеспечить ему решающего перевеса и принести решающего успеха, но в то же время была чревата грозой уничтожения римлян превосходящими силами неприятеля. В разгар лета – урожай еще не был собран – цезарь получил известие о том, что германские герконунги собрали под своим предводительством большое войско, чья многочисленность (достигавшая, по римским данным, тридцати пяти тысяч бойцов, хотя некоторые позднейшие историки полагают, что она в действительности не превышала пятнадцати тысяч, будучи примерно равной численности войска Юлиана: данного во многом спорного вопроса мы еще коснемся далее) вселяла в них уверенность в своей способности одержать решающую победу над римлянами. И тогда Юлиан двинулся во главе своих вооруженных сил и воинских формирований форсированным маршем по старой римской дороге, прямым путем из Таберн на Аргенторат.

С гряды живописных холмов (возможно, расположенной южнее современного французского Мюндольшема, или, если вспомнить его прежнее, немецкое, название – Мундольсгейма) Юлиан заметил неприятельский дозор, стоявший в засаде. Убедившись в своем обнаружении противником, дозор поспешно отступил. С вершины очищенного «варварами» холма взорам римских разведчиков предстали основные силы «немирных» германцев. Под прикрытием гряды холмов цезарь выстроил свой «экзерцит(ус)» в боевой порядок: пехоту – в центре и на левом крыле, большую часть конницы, включая тяжелую – на правом крыле, которому предстояло действовать на открытой местности. Меньшую часть своей конницы Юлиан поставил на левом крыле. Неприятельский отряд, скрывавшийся во рвах, под прикрытием зарослей камыша и старинного римского акведука, неожиданно выскочил из засады и ударил по римскому левом флангу, заколебавшемуся под неистовым напором «варваров», несмотря на храбрость командовавшего им Севера. Юлиан поспешил на угрожаемый участок, находя слова одобрения для каждого солдата, воодушевляя своих соратников-коммилитонов и вселяя в их сердца уверенность в победе (совсем как некогда – Гай Юлий Цезарь, если верить «Запискам о галльской войне», с которыми Юлиан не расставался в боях и походах, делая из многократно прочитанного, если не зачитанного им до дыр, «журнала боевых действий» основателя Римской империи надлежащие выводы). Вступление свиты храброго и решительного молодого цезаря в бой помогло остановить «варварский» натиск и спасти положение на левом крыле армии «ромулидов».

На правом фланге римским кавалеристам пришлось выдержать бешеный натиск всей неприятельской конницы во главе со свирепым герконунгом Хнодомаром (разбившим в свое время в правильном бою цезаря Деценция – брата августа-узурпатора Магненция – и с тех пор страшно гордившимся этой победой), «с пунцовым султаном (либо, в другом варианте перевода, с повязкой цвета пламени – да-да, уважаемые читатели, настолько разнятся порой между собою переводы!) на голове» («Деяния»). «Конь под ним был в пене, в руке его торчало копье ужасающих размеров (точнее говоря, не копье, а тяжелая длинная пика, именуемая самими германцами «гер», от которой, по одной из версий, произошел сам этноним «германцы», «германен», сиречь «мужи с пиками» – В. А.), блеск от его оружия распространялся во все стороны (видимо, Хнодомар был облачен в доспехи не хуже римских, возможно – трофейные или приобретенные по неофициальным каналам у римлян же, ведь и в римской армии были свои «прапора»! – В. А.)» (Аммиан). Чтобы легче справиться с римской панцирной конницей (катафратариями, именуемыми Аммианом Марцеллином клибанариями)[137], царь алеманнов расположил в промежутках между своими всадниками (или, как сказали бы наши древнерусские пращуры – «вершниками») быстрых, подвижных легковооруженных пехотинцев, способных подлезать под брюхо покрытым броней коням римских катафрактариев, или клибанариев, вспарывать им животы и приводить к падению на землю неуязвимых для германского оружия римских конных латников, лишая их тем самым подвижности и способности сопротивляться.

На глазах у римских панцирных конников был ранен их предводитель Инноценций, или Иннокентий, получивший ранение (видимо – в глаз, в лицо или в просвет между сочлениями лат) в тот момент, когда выравнивал заколебавшиеся было ряды своих «защищенных». Одновременно один из конных латников, слетевший со спины своего пораженного в незащищенное брюхо коня, через конскую голову, на землю, был раздавлен тяжестью доспехов – как своих собственных, так и своей упавшей лошади. Началась паника. Римская конница пришла в беспорядок и непременно растоптала бы в бессмысленном и, говоря словами Эсхила из трагедии «Персы», гиблом (в полном смысле слова) бегстве римскую же пехоту, если бы та, несмотря ни на что, не стояла, будто вросла в землю, спаянная железной дисциплиной, не расстроив свои ряды.

Римские милиты в сражении с германцами (IV век)

Цезарь, издалека заметивший смятение, охватившее римскую конницу, пришпорил своего коня и поскакал наперерез конным беглецам, с твердым намерением остановить их или умереть. Один из турмархов (трибунов-командиров римских конных эскадронов-турм) узнал Юлиана по ясно различимому издалека даже в пыли, окутавшей все поле боя, сильно пострадавшему в схватке, но еще державшемуся на древке боевому значку сопровождавшей цезаря свиты – дракону с изорванным в клочья пурпурным хвостом и хищно оскаленной пастью. Охваченный жгучим стыдом, турмарх поторопился собрать своих приведенных было «немирными» германцами в смятение кавалеристов, восстановить порядок в их рядах и исправить положение на правом фланге. Между тем, первый натиск «немирных» германцев, охваченных знаменитой на весь античный мир «тевтонской яростью», фурор тевтоникус, памятной римлянам еще со времен эпохальной битвы Гая Мария с тевтонами при Аквах Секстиевых, сегодняшнем городе Экс-ан— Прованс, оказался неудержимым.

Под этим бешеным натиском римский фронт (включая даже знаменосцев, отличавшихся обычно наибольшей стойкостью среди легионеров и авксилариев) заколебался и стал подаваться назад. На свое счастье, Юлиан перед сражением позаботился о выделении резерва, хладнокровно удерживая его до поры до времени от вступления в бой. Поддержанные войсками своей второй линии, легионеры первой линии устояли перед вражеским напором. Закаленные в боях служилые галлоримляне – корнуты и бракхиаты – издали свой громогласный боевой клич – так называемый барит, или бардит. «Начинаясь в пылу боя с тихого ворчания и постепенно усиливаясь, клич этот достигает (силы и громкости – В. А.) звука волн, отражающихся от прибрежных скал» (Аммиан Марцеллин). На помощь соратникам поспешили римские «федераты» – батавы и другие «мирные» германцы, не менее батавов страшные германцам «немирным». Алеманны предприняли последнюю, отчаянную попытку изменить в свою пользу ход битвы, глубоко врезавшись в римский боевой строй и проложив себе кровавый путь до отборного легиона приманов, помещенного цезарем в самом центре боевого порядка «ромулидов», на позиции, именуемой «преторианским лагерем». Об этот-то ощетинившийся оружием, неодолимый, как фаланга Александра Македонского, кумира Юлиана, строй легионеров, и, прежде всего, составляющих его костяк кампидукторов-центенариев, под градом метательных снарядов, под вопли раненых и умирающих, разбился, словно бурная волна о несокрушимый утес, последний натиск «немирных» германцев. Они разлетелись во все стороны, как брызги, а центр римского боевого порядка стоял по-прежнему неколебимо, словно скала среди бушующего моря.

Между тем левое крыло армии Юлиана, оправившееся и преодолевшее охвативший его, было, прилив слабости, перешло в контратаку, развивавшуюся столь успешно, что остановленное по всей линии неприятельское воинство оказалось под угрозой обхода римлянами его правого крыла. Оказанное римлянами коннице Хнодомара бесстрашное сопротивление остановило «варварских» всадников, привело их в замешательство, заставив отказаться от своего плана зайти в тыл римской пехоте и подумать о собственном спасении. Их столь грозный с виду предводитель, отчаявшись в успехе, сам подал сигнал к отступлению. Что и послужило прологом к поражению германцев. Учинив ужасную резню в духе знаменитого Гая Мария и его еще более знаменитого племянника Гая Юлия Цезаря, римляне преследовали бегущих «немирных варваров» до самого Рена, изменившего – уже в который раз! – свой естественный цвет на красный от германской крови. Тысячи беглецов, тщетно пытавшихся спастись, вплавь форсировав Рен, утонули, пойдя на корм рыбам, хотя наверняка надеялись добраться до другого берега. Сам Хонодомарий-Хнодомар был взят в плен и отправлен Юлианом, вместе с наиболее ценной захваченной добычей – его дружинниками (не сумевшими спасти своего побежденного римлянами предводителя от плена и потому посчитавшими своим долгом отправиться в плен вслед за ним), в ставку августа Констанция II (поспешившего, как обычно, присвоить себе плоды победы, одержанной над «варварами» его цезарем, и отпраздновать по этому поводу очередной триумф с собой любимым в главной роли, хотя находился в момент якобы выигранной им битвы с алеманнами на расстоянии сорока дневных переходов от окрестностей Аргентората).

Римские клибанарии в триумфальном шествии августа Констанция II в честь одержанной не им победы

Битва при Аргенторате, в которой Юлиан истребил почти поголовно объединенное войско алеманнских герконунгов, не продлилась и полдня…

Численность римского войска, одержавшего, под командованием Юлиана, победу над объединенными силами «варварских» военных предводителей, составляла, по всей видимости, от тринадцати до пятнадцати тысяч. Предполагается, что численность войска «немирных» германцев была в два, если не в три раза больше. Согласно Аммиану, алеманны потеряли в сражении шесть тысяч, согласно же Ливанию – целых восемь тысяч отборных воинов. Зосим(а), склонный к преувеличениям (чем грешил, впрочем, не он один), утверждает, что в сражении при Аргенторате германские потери составили шестьдесят тысяч человек убитыми (!) да вдобавок еще шестьдесят тысяч – утонувшими в Рене (!). Правильно, пиши больше, что их, варваров, жалеть, как сказал бы наш незабвенный генералиссимус Александр Васильевич Суворов, граф Рымникский, князь Италийский… Для установления достоверных цифр неплохо было бы узнать, какое численное превосходство неприятеля счел бы неодолимым для себя сам цезарь Юлиан, имевший в своем распоряжении дисциплинированную, сплоченную, испытанную в боях и превосходно вооруженную армию. Да только как это узнаешь?

После подобного успеха любой другой полководец, изгнавший из пределов римской Галлии всех до единого «немирных варваров», счел бы одержанную им над интервентами с другого берега победу окончательной. Любой другой, но только не наш Юлиан! Отнюдь не удовлетворенный достигнутым, он был далек от того, чтобы предаваться иллюзиям, и прекрасно понимал необходимость закрепления римской победы путем переноса военных действий на неприятельскую территорию, твердо вознамерившись «добить германского зверя в его логове», оставить «немирным» германцам еще одну «добрую зарубку на память» (как писал Николай Васильевич Гоголь в «Тарасе Бульбе»). Именно так поступил в свое время Гай Юлий Цезарь, не удовольствовавшийся одним только изгнанием германских интервентов из Галлии, но и понесший им смерть и разорение в их собственные, заренские, германские, земли, куда они уползли зализывать раны. «Их села и нивы за буйный набег обрек он мечам и пожарам» (как писал «наше всё» Александр Сергеевич Пушкин). Поначалу казалось, что победоносное римское войско, полагавшее, что «хорошего понемножку» и что «от добра добра не ищут», не особенно склонно последовать воле своего предводителя. Однако Юлиану удалось найти подходящие слова для того, чтобы убедить армию «энеадов» поддержать своего цезаря в его намерении. И воодушевленные его речами легионы двинулись из Таберн на Могонциак. Был наведен понтонный мост из речных судов, по которому армия «ромулидов» переправилась через Рен. Флотилия вместительных челнов с воинами на борту прошлась огнем и мечом по германским селениям на «варварском» берегу Рена, в то время, как легионы дошли до высот, на которых расположились станом зализывавшие раны после аргенторатской бойни алеманны. При появлении римского авангарда «варвары» предпочли отступить, не принимая боя. Огромные столбы дыма отмечали дальнейшее продвижение римской карательной экспедиции, не щадившей ни старых, ни малых. Охваченные непреодолимым страхом неприятели бежали все дальше, переправившись через реку Мен (позднейший Майн), спеша спасти свои семьи. Римские каратели следовали за беглецами по пятам, захватывая по пути весь хлеб и весь скот, найденный в германских селениях. Но в первую очередь римлян интересовали угнанные германцами в полон соотечественники, римские граждане (или, точнее – подданные), которых воины Юлиана торопились вызволить из неволи.

Продвигаясь, подобно опустошительному, всепожирающему огню, в самую глубь «варварской» Германии, армия цезаря-мстителя вступила под вековую сень дремучего Герцинского (Геркинского) леса, или Герцинских (Геркинских) лесов. Холода сменились лютыми морозами, деревья, горы и поля были белы от покрывавшего их снега. Легионеры и авксилии тревожно озирались, чуя повсюду опасность и ожидая беды отовсюду. Однако их неустрашимый цезарь продолжал вести их все дальше и дальше. Они продирались через окутанные зловещим мраком непроходимые, непролазные дебри, обходя устроенные «варварами» из толстых, тяжелых бревен засеки, преграждавшие путь войску «потомков Энея и Ромула», ежедневно и ежечасно, как многим, должно быть, казалось, рискуя повторить печальную судьбу оккупационной армии наместника Германии Публия Квинтилия Вара, попавшего в западню, устроенную ему герцогом, сиречь воеводой, взбунтовавшихся против римской власти германцев-херусков Арминием в 9 году до Р. X., и погибшего со всем своим «непобедимым» (пер дефиниционем) воинством, после чего император Октавиан Август долго бился головой о стену, крича: «Вар, верни легионы!»…

Монета императора-воителя Траяна «Наилучшего» с его профилем на аверсе и персонификацией покоренной Римом Германии на реверсе

Наконец романская армия Юлиана дошла до руин старинной римской крепости, построенной некогда непобедимым императором-воителем Траяном по прозвищу «Оптим» и названной его именем, но впоследствии покинутой «сынами Ромула» по воле их вечно соперничающих между собою императоров, нуждавшихся в солдатах для гражданских войн больше, чем для обороны имперских границ. Юлиан приказал восстановить стены заброшенной крепости, разместить в ней провиантские склады и занять ее римским гарнизоном.

Казалось, что вернулось «золотое время» Антонинов – Траяна и Марка Аврелия. Римские легионеры и авксилии восстановили римскую цитадель в самом сердце «варварской» Германии. Вскоре к Юлиану, как некогда – к его кумиру Марку Аврелию – явилось посольство от алеманнских князей, с униженной мольбой о пощаде и мире. Юлиан, нуждавшийся, со своими воинами, в передышке, для отдыха, для пополнения запасов провианта и для доставки боевых метательных машин, которые он намеревался установить на крепостных стенах, милостиво согласился заключить с «варварами» не мир, но перемирие сроком на десять месяцев. Вскоре к нему явились на поклон уже не просто послы, а сами алеманнские князья, в соответствии со своими обычаями, торжественно поклявшиеся соблюдать заключенное от их имени послами с римлянами перемирие и, в случае необходимости, снабжать римский гарнизон восстановленной крепости времен Траяна провиантом и всем необходимым. Данное ими торжественное обещание князья «немирных» германцев выполнили, ибо их страх перед римским оружием, вновь – после длительного перерыва – доказавшим и подтвердившим, благодаря Юлиану, свою непобедимость, пересилил присущую «варварам» склонность к вероломству (или, если угодно, «нордическую хитрость»).

Бог Солнца на небесной колеснице-квадриге

Не тогда ли, в апогее военных успехов Юлиана, начал совершаться в глубине его души и сердца постепенный переход от прежнего, господствовавшего в римском сознании со времен императора Адриана, менталитета «гарнизона осажденной крепости», «средиземноморского острова в безбрежном варварском море», к прежней, в последний раз расцветшей пышным цветом при Траяне, идеологии безудержной, территориальной экспансии с целью покорения и упорядочения всего враждебного римскому порядку мира «варварского» хаоса, вместо обороны от него?

Огненным, Солнце, протуберанцем

Мир озаряющий в вечном движенье,

Силы придай нам, милитам-романцам,

В прах ниспровергнуть все Тьмы порожденья!

В битву вступают наши отряды.

Что же еще пожелать нам осталось?

Восторжествует пусть римский Порядок

В мире подлунном, сменив собой Хаос!

Как бы то ни было, теперь Юлиан имел все основания считать свою миссию выполненной, а себя – вправе возвратиться победителем в Галлию. Победоносное римское войско, авангардом которого командовал честный Север – «слуга ц(ез)арю, отец солдатам» – пройдя через Агриппину, Юлиак (сегодняшний Юлих), Траектум-ад-Мозам (лат. «Переход через Мозу») – современный Маастрихт – оставляя по левую сторону Ардвеннский, или же Ардуэннский, лес (современные Арденны), продолжая свой путь в направлении города белловаков, древнего Цезаромага (современного Бове). Недалеко от реки Моза, или Мозы (современного Мааса) Север, паче чаяния, наткнулся на многочисленную орду «немирных» франков, грабивших местность, которую эти «варвары» считали оставленной римлянами без всякой защиты. Даже суровость зимнего времени не препятствовала грабежам этого племени, которому, по выражению Ливания, «одинаково в усладу снег и цветы». Захваченные врасплох появлением легионеров Юлиана, грабители бежали и укрылись в двух небольших, заброшенных римлянами укреплениях, расположенных на речном берегу Моза. Дело было в декабре, замерзший Моз уже покрылся льдом. Это осложняло римлянам правильную осаду с целью последующего штурма, поскольку «варвары» могли, в случае чего, сбежать по льду на другой берег. Юлиану пришлось ограничиться строгой изоляцией занятых «варварами» укреплений (включая ежедневное взламывание римлянами с бортов речных судов ледяного покрова на реке), терпеливо дожидаясь, пока укрывшиеся за стенами «варвары» умрут голодной смертью. После семи— или восьминедельного упорного сопротивления, то есть, уже в январе, отрезанные Юлианом от внешнего мира франки, наконец, сложили оружие. Юлиан отправил их в цепях в подарок августу Констанцию, страшно обрадованному тем, что так легко заполучил столько отменных воинов, «мощных, как башни», поспешив зачислить сих доставшихся ему даром «новобранцев» в ряды так назывемых кандидатов – отборного подразделения императорской гвардии, подчиненного имперскому магистру оффиций и состоявшего почти поголовно из «варваров».

Развитая Юлианом в период этого долгого похода крайне активная деятельность могла бы показаться почти невероятной, если бы она не была так характерна для его решительного и в то же время осторожного характера и образа действий. Не совсем понятно, почему иные историки приписывают успех похода на алеманнов грозного «царя» Хонодомария «и иже с ним» не самому цезарю, но, главным образом, деятельности его «генерального штаба». Однако, несмотря на все, порой поистине, титанические, усилия, направленные на всемерное принижение и умаление заслуг самого цезаря, даже самые отпетые клеветники не могли не подтвердить его личного вклада в успех всей кампании. Правда, они, по сообщениям Аммиана, чтобы «добавить в бочку меда ложку дегтя», уверяли, что его беззаветная храбрость объяснялась лишь желанием бросить вызов смерти, ибо он «предпочитал умереть славной смертью в бою, чем подвергнуться осуждению и казни, как его (сводный – В. А.) брат Галл до этого» (Аммиан).

После столь успешно проведенных и завершенных под его командованием военных операций Юлиан решил, что в наступившем январе месяце наконец пришло время дать передышку себе самому и своему безмерно утомленному заданным ему неутомимым цезарем бешеным темпом войску. Аргенторатский победитель, триумф за которого без зазрения совести отпраздновал «август навеки» Констанций (не без ощутимой материальной выгоды для себя, ибо все провинции были обязаны при получении известия об очередной победе «старшего императора» сделать лично ему – в благодарность за спасение от врага жизней и имущества своих верноподданных – солидное денежное подношение, или, иными словами, уплатить в императорскую казну – золотом! – спецналог – так называемое «золотое увенчание», или, по-латыни, аигит coronarium, названное так в память о подносимом изначально триумфатору золотом венке) отправился в Лутетию, или, как ее еще называли – Паризии, намереваясь провести там остаток зимы.

Глава шестая

Все новые и новые походы

Юлиан всецело отдавал себе отчет в том, что, несмотря на успешное завершение его первых военных предприятий, говорить о безопасности Галлии было все еще слишком рано. Необходимо было, во-первых, укрепить (а если быть точнее, то восстановить) пришедшю в полный упадок и запустение римскую Ренскую оборонительную линию и снова занять низовья Рена силами имперских лимитанов, чтобы лишить «немирных» германцев возможности взять реванш за прошлогоднее поражение. Во-вторых – обеспечить снабжение пограничных гарнизонов провиантом и всем необходимым. И, наконец, в третьих – заселить и восстановить опустошенные «находниками из-за Рена» области римской Галлии. Для выполнения этих трех задач требовалось принудить заренских «варваров» к поставкам продовольствия и стройматериалов для восстановления всего, разрушенного ими, но в первую очередь – к возврату всех бывших жителей опустошенных германцами областей, угнанных «варварами» в рабство и расселенных ими на обширных, недоступных римским карательным экспедициям, просторах Германии.

Вопреки предложениям советников Юлиана, рекомендовавших ему щедро заплатить «немирным» германцам добрым, полновесным римским золотом и серебром за предоставление римлянам права на беспрепятственное и безопасное судоходство по Нижнему Рену, или, попросту говоря – откупиться от «варваров» (на чем настаивал, через своих посланцев, и зорко следивший, глазами сикофантов, за событиями в Галлии, человеколюбивейший август Констанций, почему-то вдруг не возжелавший лить, как воду, человеческую кровь, пусть даже и кровь «немирных варваров»!), решительный и энергичный цезарь принял свои собственные решения. Не дожидаясь подхода из римской Аквитании транспортов с продовольствием, он нанес «варварам» неожиданный, заставший их врасплох, удар, напав за них за два месяца до наступления времени, в которое обычно начинались в Галлии военные действия (а начинались они в месяце июле, названном в честь Юлия Цезаря). Выступив в поход из Лютеции-Паризий, не дожидаясь жатвы, в мае, с семнадцати— (а по другим источникам – двадцати-)дневным запасом сухарей (так называемого «воинского хлеба», или, по-латыни – «панис милитарис»), Юлиан внезапно напал на обитавших в Токсиандрии – расположенной в низовьях рек Моза-Мозы, и Скальдиса (сегодняшней Шельды), еще сравнительно недавно галлоримской, области, самовольно занявших ее салийских, или салических, франков (салиев) и вынудил захватчиков к подписанию договора, по которому они согласились стать подданными Римской «мировой» империи, клятвенно обязавшись впредь защищать ее границы в качестве военных союзников-«федератов». Принудив к миру и обязав к военной службе салических франков, Юлиан по спешно наведенному мосту форсировал реку Мозу, вторгся в область самовольно занявших сочтенные ими «безхозными» римские земли других «немирных» германцев – хамавов (хамабов), также входивших во франкский племенной союз, и всемилостивейше соизволил даровать им «римский мир», «паке романа», на аналогичных условиях.

В качестве гарантии безопасности, для римлян, речного судоходства Юлиан потребовал от хамавов дать ему заложников. «Разве ты взял недостаточно пленных?» – спросили крайне недовоные и прямо-таки удрученные этим требованием хамавы. Однако цезарь заявил, что побежденные – зачинщики войны, и что он требует от них надежных гарантий, ибо подозревает, что их мирные заверения могут оказаться всего лишь коварной уловкой. Когда хамавы разразились горестными жалобами, умоляя цезаря не требовать от них невозможного, ибо они не могут оживить своих мертвецов, Юлиан показал «варварам» плененного им сына их «царя», и заявил, что обещает обращаться с ним хорошо, но оставит его при себе как поруку соблюдения хамавами условий мирного договора. Получив от хамавов требуемых им заложников, цезарь поспешил занять римскими гарнизонами брошенные его предшественниками на произвол судьбы крепости, расположенные по берегам Нижнего Рена.

Однако же одного лишь восстановления старых и возведения новых стен и оборонительных валов оказалось недостаточно для подлинного укрепления границы. Требовалось наладить снабжение войск, предназначенных эту границу охранять и защищать. Поскольку же неплодородная, да к тому же опустошенная «варварами» область белгов, или бельгов[138], не могла служить базой снабжения римских пограничников, потребовалось восстановить так называемый «британский» флот, Classis Britannica (который римляне прежде держали в Британском океане – современном проливе Ла Манш), чтобы на его судах перевозить в Галлию из Британии хлеб, а затем перегружать зерно с морских на речные суда, которые бы потом доставляли его гарнизонным частям по рекам Мозе и Скальдису. Отвоевав устья обеих рек у захвативших их «немирных» германцев, Юлиан нашел там лишь двести выведенных из строя кораблей, гнивших без присмотра в портах. По приказу ‘энергичного цезаря меньше чем за десять месяцев были восстановлены эти двести старых кораблей и построено еще четыреста новых судов. С помощью этого флота Юлиану удалось значительно облегчить решение проблемы продовольственного снабжения римской Галлии. Отныне ему больше не нужно было обеспечивать пропитание защитников границ этой провинции исключительно за счет производимого в Галлии же продовольствия и предоставляемых Галлией же транспортных средств. Цезарь Юлиан шел по стопам другого Цезаря – Гая Юлия – от успеха к успеху.

Чтобы довести осуществление своих обширных, далеко идущих планов до конца и начать систематическое заселение опустошенных, обезлюдевших приграничных областей новыми колонистами, Юлиану надлежало непременно позаботиться о том, чтобы алеманны выполнили свои обязательства по восстановлению всего разрушенного и разоренного ими, а также освободили многие тысячи римских подданных, по-прежнему пребывавших в плену у «немирных варваров». Осуществление этой последней части плана цезаря потребовало от него максимальной выдержки и максимальных усилий. Чтобы уважаемые читатели могли составить себе представление об энергии, терпении, упорстве и умении вести переговоры, которым молодой спаситель римской Галлии был обязан своим конечным успехом, лучше всего предоставить слово современным Юлиану авторам, в особенности – Аммиану Марцеллину, как наиболее правдивому и объективному из всех. Нам уже известно, что Аммиан, написавший свой поистине грандиозный исторический труд примерно через тридцать лет после гибели Юлиана Философа на поле брани, вовсе не сочинил ему тем самым хвалебного панегирика, но, напротив, зафиксировал на страницах своего эпохального сочинения и многочисленные, справедливые или несправедливые – вопрос другой! – упреки, причем поводом к ним порой служило поведение отнюдь не безупречного цезаря, которому (вопреки всем его претензиям на божественное – «солнечное» – происхождение), как смертному (и потому, в соответствии с христианским учением, неизбежно грешному – «Един Бог без греха») человеку, не было чуждо ничто человеческое. Homo sum, humani nihil a mе aliеnum puto…Но до возвращения из карательной экспедиции в «немирную» Германию цезарю Юлиану пришлось подавить солдатский бунт. Отправляясь в поход на «заречных варваров», цезарь имел в запасе провианта всего на несколько недель, причем только часть этого продовольственного запаса была предназначена для пропитания солдат карательного корпуса, остальная же часть – для гарнизонов восстановленных Юлианом римских пограничных укреплений. Поскольку же легионеры катившегося «огневым валом» по Германии карательного корпуса по пути не находили никакого продовольствия, кроме еще не созревшого и потому не годного в пищу хлеба на полях, они начали проявлять недовольство, ведь, как известно, «голод – не тетка». Недовольство «доблестных защитников отечества» вскоре приняло формы угроз и проклятий в адрес «никуда не годного» начальства, включая и самого цезаря, держащего своих верных соратников-коммилитонов на голодном пайке. В адрес военного предводителя, под командованием которого и вместе с которым галльские легионеры стойко и безропотно переносили тяготы последних военных кампаний, теперь из солдатских рядов сыпались самые нелестные прозвища: «изнеженный азиат», «грекул» (лат. graeculus), то есть «(женственный и в то же время хвастливый) гречонок» (к слову сказать – весьма распространенное ругательство, встречающееся еще у римского сатирика II века Ювенала), «мошенник», «обманщик», «глупый учителишка», «дурак под видом философа». Кроме того, самые острые на язык легионеры-заводилы обвиняли Юлиана в том, что он, с момента назначения верховным главнокомандующим галлоримскими войсками, не платил им жалованья и – в отличие от других тогдашних римских «дуксов» – не раздавал солдатам «донативов», или, по-нашему – подарков. Нельзя сказать, чтобы эти упреки были совсем несправедливыми. Хотя тайно симпатизировавший нашему главному герою государственный казначей – комит финансов – Урсул и дал своим подчиненным негласное указание удовлетворять денежные запросы цезаря, Юлиан все равно находился в трудном финансовом положении. Боголюбивый август Констанций донельзя урезал его содержание, не столько по причине присущей ему от рождения скупости (отнюдь не мешавшей человеколюбивейшему севасту тратить огромные деньги на себя и свой придворный штат), сколько по причине постоянно испытываемого им к Юлиану недоверия, запретив цезарю расходовать даже малую часть выделенных ему скудных средств на подачки солдатам. Все это не могло не стать в один прекрасный день достоянием гласности. Простой милит, оставшийся без гроша, попросил у Юлиана денег на брадобрея. Юлиан дал ему мелкую монету, сочтя вопиюще позорной ситуацию, в которой «доблестному защитнику отечества» не на что даже побриться (сам-то цезарь уже давно не брился, но ведь не всем же быть философами!)[139]. Эта милостыня послужила клеветнику – нотарию (чиновнику канцелярии наместника) и, по совместительству, шпиону-сикофанту августа Констанция – Гауденцию, денно и нощно следившему за поведением цезаря в Галлии, поводом отправить блаженному севасту донос на его заместителя, обвинив Юлиана в систематическом подкупе воинов галльской армии с целью склонить ее на свою сторону в ходе подготовки государственного переворота. Надо ли говорить, что при дворе к этому высосанному из пальца обвинению отнеслись вполне серьезно.

Вероятно, Юлиан мог бы, при желании, без труда пристыдить взбунтовавшихся легионеров, приведя им многочисленные примеры своей собственной стойкости перед лицом разного рода тягот и лишений, указав хотя бы на то, как часто ему, цезарю и главнокомандующему, приходилось во время военных походов, не присаживаясь, подобно последнему из своих солдат, принимать стоя самую простую пищу в самом малом количестве. Напомнив ропщущим легионариям о том, что ему, как некогда – августейшему мудрецу-ратоборцу Марку Аврелию – приходилось по ночам, подрепив свое закаленное в ратных трудах тело кратким сном, лично обходить посты, проверять караулы и пикеты, не заваливаясь после совершенного обхода вновь на боковую, но, садясь за свой рабочий стол, обращаться к серьезным занятиям науками, которые Юлиан не прекращал даже в самых трудных и опасных жизненных ситуациях. Однако цезарь понимал, что требованиям уставшего, изнуренного войска не стоило придавать чрезмерного значения. Как бы то ни было, Юлиану удалось утихомирить дух мятежа кроткими уговорами, дружелюбными и справедливыми речами, и успокоить волнение проявлением самой любезной снисходительности к своим недовольным «старым ворчунам».

Цезарь Юлиан успокаивает своих ропщущих милитов

Вскоре после успокоения Юлианом недовольных, его армия по наведенному через Рен понтонному мосту перешла пограничную реку и вступила в земли алеманнов. Но тут «пришла беда, откуда не ждали» (как писал советский литератор Аркадий Петрович Голиков-Гайдар в своей, известной людям моего поколения и старших поколений уважаемых читателей настоящего правдивого повествования, сказке о мальчише Кибальчише)…

«<…> магистр всадников (то есть магистр конницы – В. А.) Север, выказывающий до того воинственность и энергию, внезапно проявил бездействие. И тот, кто часто увлекал целые армии и отдельных людей на храбрые подвиги, теперь советовал не вступать в битву, являясь достойным презрения трусом, быть может, под влиянием страха перед приближением смерти <…> И сам поход он совершал с необычной для него робостью: бодро шагавших впереди проводников он пугал угрозой казни, если они единодушно не заявят, что совершенно не знают местности. В страхе перед этим властным запретом они потом уже и вовсе не шли вперед» («Римская история»).

К счастью для римского экспедиционного корпуса, странное (если не сказать – прямо-таки изменническое!) поведение испытанного в походах и боях старого солдата, всегда послушного и верного цезарю Юлиану начальника конницы, чье самолюбие цезарь, возможно, задел ненароком, осталось без последствий для войска «энеадов». Вскоре на поклон к цезарю явился во главе своей дружины алеманнский «царь»-герконунг Суомар(ий) с униженной мольбой о мире, даровать который его племени он просил коленопреклоненно. Юлиан даровал ему мир на условиях возвращения плененных «варварами» римлян и снабжения римских солдат по первому требованию прововольствием из алеманнских закромов. Подобно простому поставщику продовольствия, гордый алеманнский предводитель обязался довольствоваться в обмен на поставки лишь выданными римлянами расписками в получении, «если же он не предъявит вовремя расписок, то должен знать, что против него будут опять приняты меры принуждения» («Деяния»).

Вслед за принуждением к миру и поставкам продовольствия Суомария, отважный цезарь, не давая передышки «дикарям», вторгся в земли другого «варварского» князя – Гортария, или Гортара. Используя в качестве проводника молодого алеманна, римляне продвигались почти безостановочно, беспощадно подавляя любые попытки «варваров» оказать «энеадам» сопротивление. Столь решительное применение Юлианом вооруженной силы произвело на Гортара впечатление, на которое цезарь и рассчитывал. Количество неудержимо надвигавшихся на алеманнов римских легионов, многочисленность легионеров и применяемая ими тактика «выжженной земли» наглядно продемонстрировали алеманнскому царьку, что его дело плохо. Он взмолился о пощаде, клятвенно обещав освободить всех плененных им римских подданных. Что, собственно, и было главной целью и главным требованием цезаря. Тем не менее, Гортарий, несмотря на все свои клятвенные обещания, «задержал большую их (пленных римлян – В. А.) часть и вернул лишь немногих» (Аммиан).

К счастью для римского дела, Юлиан заранее позаботился о принятии разумных мер предосторожности. Еще до начала его карательного похода в земли алеманнов во всех городах и селениях Галлии были, если верить Зосиму, созваны все галлоримляне, бежавшие от германцев либо возвратившиеся из плена, после чего по полученным от них сведениям было записано, кого из римских подданных германцы угнали на чужбину, и кого из своих соотечественников бежавшие от германцев римляне встречали в германском плену. Каждый из опрошенных перечислил имена депортированных, известных ему в силу родства, дружбы, соседства, знакомства или личных встреч с ними. Все эти полученные от опрошенных галлов сведения были аккуратно занесены римскими чиновниками в особые списки. И потому, когда герконунг германцев Гортар заявил, что выполнил свое клятвенное обещание вернуть из плена всех угнанных алеманнами галлоримлян, цезарь взошел на высокий помост, за которым разместились его писцы с поименными списками угнанных в плен. Вслед за тем Юлиан приказал пройти мимо трибуны, на которой он стоял, всех выданных германцами пленных, спрашивая каждого из них о его имени, родном городе или селении, писцы же после получения ответа удаляли соответствующее имена из списков. Когда мимо трибуны прошли все освобожденные германцами «потомки Энея и Ромула», Юлиану были переданы записи, на основании которых он мог установить, сколько угнанных римлян еще оставалось в германском плену. После чего цезарь обратился к германским вождям, угрожая им немедленным возобновлением военных действий в наказание за несоблюдение ими своих клятвенных обещаний возвратить всех пленных. Получив от писцов поименные списки, Юлиан перечислил все еще не возвращенных германцами жителей тех или иных городов и селений римской Галлии, указав также, где именно на территории Германии удерживают их в плену германцы. Как громом пораженные, «варвары» не знали, что и сказать, уверенные в том, что некая божественная сила открыла цезарю все, что они хранили в глубочайшей тайне. С величайшим трудом умолив Юлиана о последней отсрочке, они через несколько дней возвратили всех еще не возвращенных к тому времени плененных ими римлян (число которых, если верить самому Юлиану, составило тысячу человек). Так, по крайней мере, утверждает Зосим(а), хотя достоверность его утверждения признается далеко не всеми позднейшими историками. По альтернативной (и, на взгляд автора настоящей книги, более правдоподобной) версии, приведенной Аммианом Марцеллином, Юлиан задержал приближенных Гортария, чьими услугами и верностью тот особенно дорожил, и не отпускал этих «нарочитых варваров» до возвращения алеманнами всех пленных.

Требовать от Гортария поставок продовольствия было невозможно – настолько основательно воины цезаря Юлиана опустошили его земли. Вместо этого вождя алеманнов, по обычаю, уже вошедшему у Юлиана-победителя в привычку, обязали восстановить все разрушенные подданными Гортара галлоримские города, предоставив необходимые для этого подводы и стройматериалы за его счет и на средства его соплеменников. «Варварский» регул-царек обеспечил доставку в полном объеме необходимого для восстановления разрушенных построек строевого леса и железа. Те самые «немирные варвары», которые совсем недавно, безо всякого стесения или почтения к престижу Римской «мировой» империи, подвергали телесным наказаниям римлян, взятых ими в плен, как сами римляне подвергали телесным наказаниям своих провинившихся рабов (если имели таковых), теперь, боясь возмездия, вернули их, проявляя на тысячу ладов свою приязнь и дружелюбие, «приняли условия и не обманули, и вот начался подвоз лесу и железа для постройки домов, был освобожден от уз для возвращения (в родную римскую Галлию – В. А.) всякий пленник, задабриваемый тем, кто раньше его бичевал, чтобы он не помнил зла, а тех, кого из взятых в плен не приводили, они показывали умершими, и правда показания проверялась свидетельством отпущенных на волю» (Ливаний). Если алеманны объявляли кого-либо из своих пленников умершими в плену, достоверность их утвержений проверялась посредством опроса освобожденных, по настоянию Юлиана, из неволи галлоримлян.

Юлиану пришлось продолжить начатое им и в следующем, 359 году. Он продолжал занимать силами своих войск давно разоренные «варварами» города, восстанавливать их разрушенные стены (призывая на помощь в своих тайных молитвах Голубоокую Провидицу Афину – Зиждительницу и Хранительницу городов) и возводить новые продовольственные склады на месте прежних, сожженных «немирными варварами», чтобы можно было размещать там запасы провианта, доставленные, главным образом, «британским» флотом из «туманного Альбиона», снова привел в обороноспособное состояние семь разрушенных германцами городов, а именно – Кастра Геркулис, или Лагерь Геркулеса (у Ливания – Гераклею, близ современного Гейссена), Квадрибургий (современный Шененшанц), Трицензимы, или Тринкезимы (современный Келлен), Новезий (современный Нейс), Бонну (современный Бонн), Антеннак (современный Андернах) и Бингион (современный Бинген). Чрезвычайная популярность цезаря в войсках способствовала тому, что даже самые гордые и обычно отлынивавшие под разными предлогами от всякой унизительной по их мнению, работы – «рабского» труда – воины его вспомогательных отрядов – ауксилий —, увещеваемые ласковыми речами Юлиана, не просто безропотно, но и с большой охотой тащили на своих плечах исправно доставляемые «варварскими» царями на «варварских» же подводах к стройплощадкам громадные, тяжеленные бревна и усердно помогали строительным рабочим, восстанавливавшим, с помощью Паллады-Градодержицы, разрушенные германцами постройки.

«Города галатов (галлоримлян – В. А.) восставали (восстанавливались – В. А.), причем мы (римляне – В. А.) смотрели, а строили варвары (германцы – В. А.) <…> города, которые снесли, варвары принуждаемы были сами строить и руки, привыкшие срывать до основания, приучались восстановлять. Народ же в городах не из деревень, не смешанный, не из первых встречных, так, чтобы мертвый инвентарь походил на прежний, а то, что важнее его, было хуже прежнего, но ты (Юлиан – В. А.) всеми средствами вернул дома месту, а домам обитателей, и возвращались мужи, жены, дети из неправого рабства (римлянам свыше предназначено быть не рабами, а рабовладельцами! – В. А.) к старому благоденствию (разумеется, за счет «варваров», что, однако, представлялось всякому «цивилизованному» человеку, то есть носителю грекоримской культуры, чем-то совершенно естественным! – В. А.), а те, у кого они содержались на положении рабов, от тех они опять получали пропитание уже на положении господ. А пропитанием был хлеб – плата за мир.» (Ливаний «Речь тринадцатая»).

Между тем в Галлию прибыл давно ожидаемый «доблестными защитниками отечества» и их энергичным «дуксом» зерновой хлеб из Британии. Заполнив хлебом восстановленные провиантские склады, Юлиан в очередной раз, совершенно неожиданно для «немирных варваров», форсировал Рен и совершил стремительное вторжение в земли последних еще не принужденных им к миру враждебных германских племен, опустошая их огнем и мечом. Устрашенные его внезапным нападением и беспощадно применяемой им тактикой «выжженной земли», их вожди – Мариан (чье звучащее очень по-римски имя наводит на мысль, что сей герконунг поел в юности римской солдатской каши, а возможно – даже выслужил римский военный чин и римское гражданство), Гардобавд, Вадомар, Урий, Урзицин и Вестральп – взмолились о пощаде. Их – пусть и не вполне добровольное – подчинение римской власти было принято Юлианом на условиях мирного договора, аналогичного описанному выше. При этом цезарем особенно настойчиво выставлялось требование, чтобы и они возвратили всех пленных римлян, захваченных ими во время набегов на Галлию.

Сам Юлиан в своем послании афинянам описал свои походы в «дикую» Германию и их результаты в следующих выражениях:

«<…> три раза, будучи еще цезарем, я пересекал Рейн (Рен

– В. А.у тысячу человек я освободил из плена и возвратил на эту сторону Рейна (Рена – В. А.); в двух сражениях и одной осаде я взял в плен десять тысяч мужчин, и не каких-нибудь негодных по возрасту (для прохождения в дальнейшем службы в римской армии – В. А.), но в расцвете сил; я послал Констанцию четыре отряда прекрасных пехотинцев, три отряда похуже и два легиона отменнейшей кавалерии (вот за счет кого пополняли «доблестные ряды защитников Римского отечества» и, не в последнюю очередь – римской конницы – благоверные августы, давно уже боявшиеся давать оружие в руки собственным подданным; впрочем, эти подданные из числа «природных римлян» и сами давно уже не горели желанием подвизаться на военном поприще – В. А.). А теперь, с помощью богов, я хочу восстановить все города, в то время как тогда (в свою бытность цезарем – В. А.) я восстановил сорок. И я взываю к Зевсу и всем богам – покровителям городов, к богам – хранителям нашего рода: будьте свидетелями моего отношения к Констанцию и моей ему верности <…> Я воздавал ему большую честь, чем в прошедшие века какой-либо цезарь воздавал самодержцу (августу – В. А.)»

Возникает вполне закономерный вопрос: насколько прочными и долговременными были успехи, которых за такое короткое время сумел добиться во вверенной его попечению Галлии цезарь Юлиан? Конечно, полтора столетия спустя, после поражения, нанесенного царем франков Хлодвигом из ставшего впоследствии столь знаменитым и овеянного многочисленными, часто баснословными, легендами знатного рода Меровингов последнему римскому наместнику Галлии Сиагрию, галльские провинции были безвозвратно утрачены Римской империей (центр которой окончательно переместился на Восток). Однако именно благодаря усилиям Юлиана действенность последних вторжений «немирных варваров» в римскую Галлию была значительно снижена, а их последствия – значительно смягчены. И пусть в итоге не осуществилась самая заветная мечта нашего Юлиана – соединить навеки христианское добротолюбие (при всем неприятии цезарем-любомудром современной ему «галилейской» практики решения христологических и вообще богословских споров с помощью кулаков и еще более «весомых» доводов, как бы «освященной» не подтвержденной исторически, но, тем не менее, вошедшей в церковное предание легендой о «заушении Ария», то есть о затрещине, пощечине или оплеухе, отвешенной при всем честном народе, якобы, александрийскому ересиарху лично святым Николаем Чудотворцем) с римской организацией и эллинской духовностью – одержанные им в Северной Галлии победы над германцами принесли Центральной и Южной Галлии спокойствие и безопасность, обеспечив им возможность непрерывного дальнейшего культурного развития. Не будь успешного контрнаступления Юлиана на германцев, «немирные варвары», начиная с середины IV века, постепенно завладели бы всей обезлюдевшей Галлией.

Не в последнюю очередь благодаря мудрости, настойчивости, упорству и энергии Юлиана, умело и успешно воспользовавшегося плодами своей победы над алеманнами при Аргенторате, постоянные вторжения «немирных варваров» не привели к полной германизации галльских провинций Римской «мировой» державы, романизированная Галлия после 358 года, почти совсем не огерманившись, сохранила свой романский язык и свою романскую культуру даже под властью германцев-франков (романизировав со временем и их), а в бельгийских провинциях (так называемой Первой и Второй Бельгийской Галлии, Gallia Belgica, примерно совпадающей с границами современной Бельгии) сохранилась германо-романская языковая граница, позволившая им в дальнейшем выполнять крайне важную миссию и играть крайне важную роль в сфере идейного и культурного обмена между германским и романским миром.

Спрашивается, достоин ли цезарь Юлиан похвалы и одобрения за примененный им способ обороны галльских провинций Римской «мировой» империи и, тем самым, всего «цивилизованного мира» (с грекоримской точки зрения) от германских интервентов – «врагов культуры и цивилизации» (в каковые германцев зачисляли не раз на протяжении их многотрудной истории), так сказать, per definitionem, «по определению», либо же, напротив, осуждения, за то, что он отвечал на творимое германцами насилие, как минимум, ничуть не меньшим насилием, противопоставив их алчности и страсти к грабежам, по сути дела, такую же алчность и страсть к грабежам (лишь помноженную на лучшее вооружение, лучшее техническое оснащение и лучшую организацию)? Сразу оговоримся, что примененные им способ и средства ведения войны мало сочетались с требованиями и нормами, так сказать, чистой нравственности, не говоря уже об «общечеловеческих ценностях» (о которых в описываемую эпоху мало кто не только имел представление, но даже задумывался, если задумывался вообще). Однако справедливости ради представляется необходимым подчеркнуть, что Юлиан не был вовсе чужд представениям о гуманности, или же человечности, вполне сравнимым с современными, что ему был в определенной – и притом в немалой! – степени присущ своеобразный идеализм, и что лишь роковая необходимость вынуждала его искать выход из сложившейся крайне тяжелой ситуации в принятии весьма жестоких мер, к которым у него отнюдь не лежала душа. Данное утверждение подтверждается приказами, постоянно отдаваемыми цезарем-любомудром своим военным и гражданским чиновникам, и содержащими рекомендации по возможности воздерживаться от чрезмерного применения насилия.

К описываемому времени Юлиан окончательно превратился в убежденного и пламенного, хотя и тайного, приверженца культа Митры (которого цезарь, по мнению некоторых авторов, отождествлял с Гермесом, или Меркурием, в то время как другие полагают, что в выстроенной Юлианом божественной иерархии Гермес-Меркурий занимал лишь подчиненное, по отношению к Митре-Солнцу, положение). Именно из его сочинений мы узнаем о заповедях, соблюдения которых Митра требовал от своих почитателей. Этот упоминавшийся неоднократно ранее иранский по происхождению бог солнца, света, правды, верности договорам и воинской доблести требовал от своих адептов, прежде всего, мужества, стойкости на своем посту, воздержанности, чистоты и целомудрия. Сопротивление всякого рода телесным соблазнам и страстям было одним из средств, при помощи которых верному и истинному почитателю Митры надлежало бороться со злом; в сфере отношения к другим людям от него требовалась честность, правдивость, справедливость, но прежде всего – человеколюбие и любовь к ближнему. Пленительная, светлая мечта о братстве всех людей («Мой город и отечество – космос, мои друзья – боги, демоны и все серьезные и ревностные люди, где бы они ни были») была долгое время столь дорога и близка Юлиану, что он считал необходимым кормить и одевать даже врагов (своих и «вечного» Рима). И потому первостепенной и главнейшей целью всех его военных операций против алеманнов «со товарищи» было отнюдь не поголовное уничтожение «немирных варваров» и даже не их подчинение «благодетельной для них же» римской власти, а спасение от их «походов за зипунами» населения и территориальной целостности вверенных августом попечению цезаря римских провинций. Юлиан свято соблюдал заветы своего солнечного бога и, если бы только мог, предпочел бы обращаться с алеманнами и другими «немирными» германцами так же по-братски и столь же милостиво, как он обращался со своими собственными (галло)римскими подданными – «кельтами»…

Известия о нанесенных Юлианом поражениях внешним врагам Римской империи вызвали при дворе августа Констанция II смешанные чувства. Недоброжелатели и завистники «молодого, да раннего» спасителя Галлии от «немирных» германцев поспешили наделить Юлиана насмешливым прозвищем «Викторин» («Победителишка»), якобы зато, что цезарь, хотя и сложил свои собственные военные трофеи к стопам человеколюбивейшего августа (привычно и без зазрения совести отнесшего одержанные его наместником в Галлии победы над «варварами» на свой собственный, августейший счет, или, выражаясь более современным языком, зачислившего их в свой собственный, августейший актив), но, тем не менее, имел дерзость в своих приказах по войскам не скрывать («хотя и в сдержанных выражениях», как подчеркивает Аммиан) своего личного вклада в достигнутые военно-политические успехи. Причем придворные льстецы, стремившиеся во что бы то ни стало и любыми средствами и способами очернить Юлиана в глазах севаста Констанция, не стеснялись выставлять в смешном свете и сами эти успехи как таковые, доходя в своих насмешках до полного и совершенного бесстыдства. Пожалуй, самым излюбленным предметом издевательств для этих злобных острословов «с прокаженной совестью» (используя выражение нашего Грозного Царя Иоанна IV Васильевича) служила – уже в который раз! – неухоженная внешность молодого цезаря, и в первую очередь – его «философская» борода: «Противен стал со своими победами этот двуногий козел». Каких только обидных кличек не изобретали для Юлиана очернители: «болтливый крот» (за его привычку держать голову не прямо, а слегка опущенной), «наряженная в пурпур обезьяна» (за его якобы чрезмерно длинные руки и неумение носить непрвычную для него, не любимую им и плохо сидевшую на нем порфиру «должным образом»), «пустомеля-грек» (за его коловшую глаза придворным неучам и воинствующим невеждам эллинскую образованность). Цель же у всех клеветников была одна – «бессовестными речами затемнить доблесть Юлиана», опорочить его в глазах Констанция II, как якобы «бездеятельного труса, ученого педанта, разукрашивающего цветистыми словами неудачные предприятия» («Деяния»). Август же с явным удовольствием выслушивал все эти бредни, поощряя и побуждая очернителей к все новым заведомо ложным измышлениям.

Глава седьмая

Юлиан в Паризиях

После столь удачной для римского оружия битвы при Аргенторате Юлиан провел три зимы подряд в городе Паризиях, называвшемся полностью Лутетия (Лютеция, буквально: «топь», «болото», «грязь») Паризиорум. Выбор им этого расположенного в области расселения галльского племени паризиев, или парисиев, древнего, но сравнительно небольшого, города (именуемого им Лукетией, AovkctIo) в качестве резиденции объяснялся отнюдь не страстью цезаря к наслажениям или комфорту. В описываемое время Паризии – будущий Париж – был лишен всякого блеска и авторитета стольного города даже Галлии (и уж тем более – «столицы Европы»), и потому обладал для молодого цезаря, как место пребывания, если можно так выразиться, весьма умеренной привлекательностью. Если верить воспоминаниям Юлиана (а почему бы нам им не поверить?), он однажды едва не задохнулся от дыма в морозный день, в который на Секване громоздились плывшие по ней громадные льдины, подобные глыбам фригийского мрамора, вынужденный, страдая от невыносимого холода, развести огонь в покоях, на стенах которых еще не высохла совсем свежая штукатурка. А впрочем… Автору настоящего правдивого повествования невозможно удержаться от соблазна в очередной раз предоставить слово самому Юлиану (на что уважаемые читатели, хотелось бы надеяться, не будут на автора в обиде):

«Случилось мне как-то зимовать в любимой Лукетии – так кельты называют городишко Паризиев. Это маленький остров, лежащий в реке, он полностью окружен стеной, деревянные мосты ведут к нему с обоих берегов <…> зима тогда была суровее, чем обычно, река несла нечто подобное мраморным плитам; вы знаете, думаю, фригийский белый камень, весьма подобны ему были эти огромные ледяные глыбы, несомые одна за другой. Было весьма вероятно, что, сгрудившись, они образуют непрерывную линию и запрудят реку. Зима тогда была свирепей обычной, мой же дом не обогревался, как большинство тамошних домов, имею в виду, подземными печами – это были хорошие приспособления для поддержания тепла <…> я желал приучить себя сносить холод воздуха без поддержки (вот плоды полученного Юлианом, стараниями гота-эллиниста Мардония «и иже с ним», «спартанского» воспитания! – В. А.). И хотя зима усиливалась и непрерывно крепчала, я не позволял своим слугам нагревать дом, ибо боялся таким образом извлечь сырость из стен, однако я приказал им внести в дом уже погасший огонь и расположить в комнате умеренное количество жаровен с раскаленными углями. Но угли, хотя их и не было много, выделили из стен некоторые испарения, от которых я впал в сон, и поскольку моя голова наполнилась ими, я почти задохнулся. Меня все-таки вынесли наружу, и доктора рекомендовали мне извергнуть поглощенную пищу – клянусь Зевсом, ее было немного. Итак, я сблевал, и мне сразу же полегчало, ночью же стало еще легче, и на следующий день я мог делать все, что хочу».

Вот так наш воин и философ Юлиан едва не угорел. Впрочем, довольно об этом…

Прежде правившие римской Галлией цезари или августы чаще всего избирали своим местопребыванием дворец в городе Августе Треверорум. Именно там, в Тревирах, был погребен доблестный дед Юлиана – август Констанций I Хлор, прародитель Вторых Флавиев. В Августе Треверорум часто бывали и подолгу жили равноапостольный царь Констанин I Великий и его сыновья. Если же дела требовали их присутствия ближе к югу империи, они обычно останавливались в императорских резиденциях более важных галлоримских городов Лугдуна, Виенны или Арелата (сегодняшнего Арля). Так почему же Юлиан не последовал их примеру?

Молодой цезарь выбрал своим местопребыванием Паризии как город, расположенный не слишком далеко от берегов холодного Рена, но, тем не менее, занимавший достаточно центральное положение, чтобы контролировать оттуда управление всей Галлией и Британией. Именно поэтому он, в качестве своей ставки, или штаб-квартиры, предпочел Лютецию куда более крупным городам Лугдуну или Августе Треверорум. Может, конечно, возникнуть вопрос, почему цезарь Юлиан не остановил свой выбор на Ремах, расположенных также центрально, на магистральной дороге Массалия, или Массилия (ныне – Марсель) – Бонония (ныне – Булонь), от которой ответвлялись дороги, ведшие в направлении Тревер и реки Рена. Но все дело было в том, что будущий Париж, целиком умещавшийся в описываемое время на современном острове Ситэ, располагался на пересечении дорог, ведших в Ротомаг (современный Руан), Суэссион (Суассон), Ремы, Трикассин, Аврелиан (позднейший Орлеан) и Автрик, или Аутрик (современный Шартр). Еще одним аргументом в пользу выбора именно Паризий резиденцией цезарем Юлианом служило то обстоятельство, что река Секвана и ее притоки уже давно – что доказывается, между прочим, существованием со времен седой древности парижской коллегии, гильдии или цеха корабельщиков (о важности которой до сих пор напоминает изображение не чего-либо иного, но именно речного парусного судна на парижском городском гербе) – служили весьма оживленными водными транспортными артериями. Страбон, живший в эпоху принцепса Октавиана Августа, и именующий Лутетию «Лутотией», сообщает в своей фундаментальной «Географии» о том, что «по Родану (современной Роне – В. А.) на значительном расстоянии вверх по течению могут плавать даже большие грузовые суда, достигая многих частей страны (Галлии – В. А.) в силу того, что впадающие в него реки судоходны и в свою очередь способны принимать большое количество грузов. Затем суда принимают Арар (сегодняшняя Сона – В. А.) и Дубий (ныне: Ду – В. А.), который в него впадает; далее суда следуют волоком до реки Секваны, а оттуда уже спускаются вниз по течению в океан к лексобиям и калетам; из области этих племен в Бреттанию (Британию – В. А.) меньше дневного пути. Но так как Родан имеет быстрое течение и плавание вверх по реке затруднительно, то отсюда некоторые грузы лучше доставляются волоком на повозках, то есть все товары, которые идут в страну арвернов (позднейшую Овернь – В. А.) и к реке Лигеру (сегодняшней Луаре – В. А.), хотя Родан частично подходит близко и к этим странам; <…> путь по суше ровный и недлинный – всего около восьмисот стадий…». То есть, товары, доставляемые на повозках от Арара до Секваны, отправлялись дальше на речных судах вниз по Секване до ее устья, откуда менее чем за сутки доставлялись на Британский остров. Оттуда, в противоположим направлении, доставлялись в материковую Галлию олово (не случайно Британские острова еще со времен древнегреческого мореплавателя Пифея из Массилии-Массалии именовались Касситеридами, сиречь Оловянными островами), домашний скот, охотничьи собаки и партии заморских рабов, отправлявшиеся далее речным транспортом по Секване до порта Лутетии Паризиорум, а оттуда – еще дальше на запад и на юг. В общем и целом, можно сказать, что выбор Юлианом именно Лукетии-Паризий в качестве своей резиденции диктовался теми же самыми причинами, что и впоследствии – выбор царей франков из рода Меровингов, избравших и сделавших именно Паризии своей столицей.

Думается, вовсе не случайно и Валентиниан, назначенный, по воле Юлиана, наместником и защитником Галлии, тоже поначалу избрал Паризии своей резиденцией, хотя и перенес ее затем в Треверы, чтобы быть по возможности ближе к границе.

Располагавшийся на острове посреди Секваны, близ слияния Секваны с Матроной, или Матерной (современной Марной) и долины сегодняшней Уазы, город Паризии был превосходно защищен самой природой и предназначен, благодаря своему удачному расположению, к тому, чтобы стать важной торговой и военной базой.

Правда, Юлиану с его оффициями – ведомствами, и многочисленными чиновниками – префектом претория, квестором, препозитом священной опочивальни, военным магистром, командиром гвардии – протекторов доместиков и другими начальниками отделов и департаментов (говоря по-современному) – было довольно тесно в его импровизированной островной резиденции. Однако царственный аскет привык не слишком-то заботиться о своих жизненных удобствах. Его давнишняя, всегдашняя любовь к сельской местности, сельским пейзажам, находила себе истинную отраду в живописных видах на веселые лужайки, топкие низины и лесистые склоны правого берега Секваны, а если он смотрел в другую сторону – на приятные глазу гряды холмов Лютеции, уже украшенных роскошными постройками, садами и виллами. Все это не могло не радовать его взор в выдающиеся иногда краткие мгновения досуга. Именно Юлиану мы обязаны самым ранним из дошедших до нас описаний нарождающегося очарования города, чьим благодатным, смягчаемым западными ветрами и близостью океана, климатом, позволяющим произрастать виноградным лозам и смоковницам, цезарь не мог нахвалиться. А когда он в дальнейшем восхваляет Секвану, ее чистую, приятную на вкус воду, употребляемую жителями острова в качестве питьевой, равномерность уровня воды в реке, его описание делает нам понятными некоторые из причин, по которым Юлиан так ценил дорогую ему Лукетию, как, по его словам, называют кельты этот город паризиев – речной остров, обведенный стеной, с мостами по обеим его сторонам (в то время как Аммиан Марцеллин пишет о крепости паризиев под названием Лутиция – Parisidrum castellum Luticia ndmine):

«Река (Секвана – В. А.) редко разливается и редко мелеет, но обычно имеет одну и ту же глубину и зимой, и летом; вода в реке чистейшая для смотрящего на нее и сладкая для жаждущего. Поскольку жители Лукетии обитают на острове, то берут воду главным образом из реки. Зимы там мягче, возможно, из-за тепла океана, который находится не далее девятисот стадиев от города, и вероятно, легкое дыхание воды доходит до этих мест: морская вода ведь кажется теплей пресной. По этой ли, или по какой другой скрытой от меня причине, зимы теплее у обитателей этого места; лоза там растет хорошая, некоторые возделывают даже фиговые деревья, укутывая их на зиму в подобие гиматиев (накидок – В. А.) из пшеничной соломы; мы используем их для защиты деревьев от [солнечного] огня, а они – от вреда, наносимого холодными ветрами».

Юлиан разместился в этом городе, называвшемся к концу эпохи римского владычества над Галлией, судя по надписям на сохранившихся до наших дней милевых, или мильных, камнях – аналогах позднейших русских верстовых столбов – уже просто Паризием (лат. Parisius), по соображениям государственной пользы – рацио статус – и наслаждался тем скромным образом жизни, который мог себе позволить вести в избранном им скромном обиталище.

Аммиан Марцеллин в своем правдивом и порой весьма детальном сочинении сохранил нам описание этой скромной повседневной жизни цезаря с ее постоянным напряжением и редкими развлечениями. По сообщенью Аммиана, ночи Юлиана были разделены на три части. Первую треть ночи он отводил на сон, без которого при всем желании не мог обойтись совсем; вторую посвящал государственным делам, третью – Музам, то есть занятиям наукой и искусством. В полночь он всегда поднимался со своего «ложа» – бараньего тулупа, называемого в просторечии «сузурна», а не с покрытых шелковыми тканями переливчатых цветов мягких перин (по утверждению Ливания, Юлиан – правда, будучи уже не цезарем, а августом – использовал для ночного отдохновения «львиную шкуру поверх слоя земли, – такова была его постель»). Пробудившись, цезарь тайно (чтобы не прознали сикофанты человеколюбивейшего севаста Констанция) возносил молитву Меркурию-Гермесу (богу, который, согласно некоторым теологическим доктринам, будучи движущим началом мира, символизировал полет человеческой мысли и управлял человеческим разумом), после чего начинал работать при свете лампады. Его первейшие и главнейшие помыслы были направлены на способы избавления от бед вверенной его попечению части Римской державы. И только сделав все необходимое в сфере ждавших безотлагательного решения трудных и серьезных государственных дел, он позволял себе предаться умственным занятиям и своему духовному совершенствованию, однако, достигнув совершенства в познании высших наук, не пренебрегал и дисциплинами, стоящими ниже философских – римской и зарубежной историей, поэтикой и риторикой (хотя был в этих областях отнюдь не новичком!), овладев «в достаточной мере» искусством латинской изящной речи (как осторожно пишет Аммиан, овладевший последним искусством, в отличие от своего обожаемого государя и военного предводителя, не в «достаточной», а в полной мере).

В сфере управления Юлиан стремился последовательно проводить политику строжайшей экономии, чтобы иметь возможность хоть немного облегчить налоговое бремя, тяжким грузом лежавшее на податных слоях галлоримского населения. По утверждению Аммиана, он не допускал вмешательства органов государственной власти в сферы жизни римских подданных, которые, по его убеждению, этой власти не касались. Цезарь смещал чиновников-управленцев, пользовавшихся общественными бедствиями для собственного обогащения, строивших свое благополучие на неблагополучии ближних, или, говоря словами самого Юлиана, отстранял чиновников, присваивавших вместо того, чтобы взимать (или: «хватавших, вместо того, чтобы брать»). И беспощадно карал судей за несправедливые приговоры. «Он бдительно следил за тем, чтобы никто не оказался чрезмерно задавленным (весьма оригинальная формулировочка, не правда ли? – В. А.) под тяжестью податей, чтобы властные люди не притесняли низших, чтобы не играли роли лица, наживавшиеся на государственный счет, чтобы никакой судья не отступал безнаказанно от справедливости» («Римская история»).

Его прямое, непосредственное вмешательство в дела административного и финансового ведомств наверняка вызывало недовольство приданных ему августом Констанцием чиновников, в особенности – префекта претория Флоренция. Со столь же самоуверенным, сколь и узколобым Флоренцием «высоколобый» Юлиан, занявшийся перерасчетом податей, желая облегчить налоговое бремя, тяжким грузом лежавшее на разоренных совместными усилиями «немирных варваров» и «своих родных» налоговиков, был «на ножах», начиная с их первой совместной «зимовки» в островной Лютеции Паризиорум.

В сфере деятельности имперских налоговиков, чьих злоупотреблений было поистине не счесть, самым вредным для общественного благосостояния из всех налогов был налог на земельную собственность, или на землю (поземельный налог) – ежегодная подать, размер которой определялся один раз в пять лет, на основании переписи населения, производившейся каждые пятнадцать лет (индикт), взимаемая, на основании декрета под названием «индиктио» или «индикцио», «пер капита», то есть с «капута» (буквально: «головы») – сельскохозяйственной единицы, равной количеству земли, достаточной для пропитания одной земледельческой семьи, в размере, устанавливаемом в зависимости от качества (плодородия) этой земли, а также от потребностей провинции и империи. В эпоху Юлиана размер этого подушного налога составлял двадцать пять золотых – ауреев (по утверждению Аммиана Марцеллина, оспариваемому некоторыми позднейшими историками и экономистами, считающими названную сумму сильно завышенной; возможно, критики и правы – в конце концов Аммиан был профессиональным военным, а не налоговиком и не финансистом). Но собирать этот налог было совсем непросто. За стенами своих укрепленных, на манер замков средневековых рыцарей-разбойников, сельских вилл крупные землевладельцы чувствовали себя достаточно защищенными и огражденными (в буквальном смысле слова) от агентов императорского правосудия, чтобы прогонять сборщиков налогов с пустыми руками. Известно, каких трудов декурионам – членам муниципальных советов – стоило уплачивать налоги самим и заставлять платить налоги членов податных сословий своих административных округов. Поэтому неудивительно, что в начале 358 года префект претория Флоренций, в порядке исполнения своих должностных обязанностей, объявил, что при сборе прямой подати – подушного налога – возник дефицит, вследствие чего появилась необходимость покрыть этот дефицит путем введения и сбора дополнительного налога под названием «супериндиктио» («супериндикцио»). Прознавший о намерении префекта претория пополнить недоимки поземельной подати экстренными взысканиями (с мелких землевладельцев), а точнее говоря – прямыми вымогательствами, Юлиан понимал и знал, что обычно введение подобных сверхналогов ввергало широкие массы населения провинций в беспросветную нищету. И потому он противопоставил расчетам префекта свои собственные, альтернативные. Юлиану удалось доказать возможность достижения налогового профицита в случае отказа от идущих на пользу только крупным землевладельцам налоговых отсрочек, так называемых индульгенций на налоговые недоимки; ведь землеробов-бедняков, посмей они, подобно «жирующим» даже в годину бедствий земельным магнатам, отказаться платить причитающиеся с них налоги в срок, принудили бы их к уплате силой. И потому всем обездоленным, и без того обобранным до нитки, беднякам приходилось под страхом пыток, побоев и экзекуций безо всяких послаблений платить налоги полностью в самом начале индикта – очередного пятнадцатилетия. Кроме того, Юлиан сверстал свой собственный проект бюджета, гораздо более точный, чем проект бюджета, сверстанный его префектом. Особенно важным представляется в данной связи следующее обстоятельство. В своем проекте провинциального бюджета Юлиан, показав и доказав, что сумма поземельной подати не только покрывает необходимые расходы на содержание армии, но и превышает их, показал также, что расходы на содержание двора цезаря могут быть значительно снижены по сравнению с предусмотренными и заложенными в бюджете севастом Констанцием. Сам Юлиан повелел подавать себе ту же самую простую пищу, что и своим солдатам, вплоть до считавшегося в свое время «рабской снедью» ячменного хлеба (выдаваемого в эпоху расцвета римской империи и армии лишь в наказание провинившимся легионерам, но ставшего к описываемому времени их повседневным пропитанием – «хлебом насущным», выражаясь «галилейским» языком), о котором мудрец Эпикур сказал, что «если кто имеет его в изобилии, то ничем не умален в счастии пред богами», а другой мудрец – Диоген, что «тираны возникают не из тех, что едят ячменный хлеб, но из тех, что дают роскошные обеды». («Речь седьмая»), и совершенно отказавшись от деликатесов, предусмотренных для его ежедневного стола, как нечто совергенно необходимое и само собой разумеющееся, даже мелочным и скупым (во всем, что не касалось его собственной высочайшей персоны) августом Констанцием – например, излюбленных богатыми римскими гурманами со времен легендарного лакомки и гастронома Апиция фазанов, свиной матки и вымени, не говоря уже о фламинго, павлинах, муреньих молоках, паштетах из соловьиных языков и карповых спинках в хиосском вине (любимом постном блюде человеколюбивейшего августа – что уж там говорить о блюдах скоромных!). «<…> нередко ты (Юлиан – В. А.) возвращался, требуя обмыть оружие, залитое варварскою кровью, и тебя встречала трапеза, не отличающаяся от стола рядового воина. Ты желал больше делать, не терпел больше роскошествовать». (Ливаний «Речь тринадцатая»).

Сам Юлиан педантично и подробнейшим образом отчитывался во всех своих расходах, будучи твердо намерен не допускать никаких хищений и злоупотреблений, никаких «черных касс», никакой «двойной бухгалтерии». Он был также твердо намерен, чтобы не раздражать понапрасну «немирных варваров», не требовать от них уплаты военных репараций, заложенных префектом претория в проект нового бюджета в качестве одной из его доходных статей. Благодаря всему этому Юлиан оказался в состоянии лучше и точнее своих чиновников оценить затраты на предстоящие военные предприятия. Но Флоренций, упорно настаивавший на своем варианте бюджета, пожаловался на цезаря Юлиана августу Констанцию. Севаст Констанций, в пику Юлиану, принял сторону префекта, прислав цезарю письменный приказ усилить налогообложение. Однако Юлиан, дерзко проигнорировав высочайшую волю человеколюбивейшего августа, сумел отстоять свою точку зрения, доведя севасту и всем его присным до ума вполне очевидную истину: следует радоваться тому, что удается, после ужасающего разорения Галлии со всех сторон (а не только со стороны «немирных» варваров) собрать с провинциалов хотя бы обычные, положенные подати. Дополнительных же налоговых поступлений от неплатежеспособных, вследствие разорения, налогоплательщиков, не добьешься при всем желании, никакими средствами, ни побоями, ни пытками, на даже казнями. Словом: никаких налоговых надбавок – и точка!

В своем благотворном для бедного люда вмешательстве в дела правления мудрый и дальновидный не по годам цезарь зашел еще дальше. Ему удалось добиться от префекта претория совершенно беспрецедентной уступки – отказа, в пользу Юлиана, от управления подвергшейся особенно опустошительным набегам и доведенной ими до полной нищеты области Галлии, населенной бельгами, на условии, что ни один чиновник правителя провинции или префекта претория не будет карать жителей бельгийской области за задержку уплаты податей (а по другому варианту перевода – не будет принуждать никого из бельгов к уплате податей вообще, хотя это и представляется сомнительным). Согласно сообщениям Аммиана, вмешательство цезаря привело к тому, что все провинциалы, которых касалось данное облегчение, стали охотно платить причитающиеся с них подати, даже не дожидаясь наступления установленного срока платежа. Вот чего оказалось возможным добиться добрым отношением! К моменту отбытия Юлиана из крепко полюбившейся ему и прямо-таки «прикипевшей к его сердцу» Галлии сумма подушной подати оказалась сниженной примерно на две трети, с двадцати пяти до семи золотых (некоторые позднейшие авторы считают и эту сумму сильно завышенной, но в данном случае важнее не конкретные цифры, а степень облегчения, усилиями великодушного и дальновидного цезаря, налогового бремени).

В целях обеспечения максимально эффективного контроля деятельности всех ветвей государственной власти Юлиан принимал гораздо более активное участие в деятельности органов судопроизводства, чем его предшественники. Когда важное судебное дело в случае апелляции передавалось на рассмотрение совета-консистория при цезаре, Юлиан, особенно в зимний период, охотно брал на себя функции, так сказать, председателя апелляционного суда, возобновляя и продолжая таким образом давнюю традицию, восходившую ко временам начального периода ранней империи – эпохи принципата. Разумеется, цезарь сам разбирал тяжбы только в тех случаях, когда того требовали важность дела и высокое положение судящихся лиц. Он был сторонником гласного и публичного судебного разбирательства, допуская на судебные процессы всех желающих, стремясь проявлять милосердие, но не в ущерб справедливости и не стремясь чрезмерной мягкостью подольститься к народным массам в стремлении неуместным и чрезмерным попустительтством добиться их благослонности.

Как-то в суде рассматривалось дело высокопоставленного чиновника по имени Нумериан, привлеченного к судебной ответственности по обвинению в хищениях. Обвиняемый упрямо отрицал свою вину. Необходимые для его изобличения доказательства отсутствовали. Общественный обвинитель воскликнул, обращаясь к председательствующему: «Может ли кто оказаться виновным, если (для его оправдания – В. А.) достаточно отрицать обвинение?» На это цезарь не без «крупицы аттической соли» (то есть остроумно) возразил: «А может ли кто оказаться невиновным, если (для его осуждения – В. А.) достаточно предъявить обвинение?»

Можно было бы не верить в объективность авторов-язычников, подозревая их в пристрастности к цезарю – отступники от христианства – если бы их сообщения об успешном облегчении Юлианом налогового бремени и его стремлении искоренить неправду в судах не подтверждались – пусть невольно и нехотя, «сквозь зубы» – даже его суровым критиком и явным недоброжелателем – святым Григорием Назианзином:

«Что сказать о переменах и переиначиваниях в судебных определениях, которые в одну ночь менялись и поворачивались туда и сюда, подобно приливу и отливу в море? Ибо этот неутомимый муж (Юлиан – В. А.) хотел сам производить суд, все присваивая себе из честолюбия (ой ли? – В. А.). <…> он столько был гневлив и не умел владеть страстями, что, производя суд, шумом и криками наполнял весь дворец, как будто сам терпел насилие и ущерб, а не других защищал от этого…» («Слово пятое, второе обличительное на царя Юлиана»).

Всей душой и всем сердцем посвятив себя облегчению нелегкой доли истерзанных невзгодами Галлии и галлов, он сумел вселить в них надежду на лучшее, новые силы, и пробудил их совсем было иссякшую энергию почти отчаявшихся галлоримлян. И народ римской Галлии, поверивший в наступление зари новой, счастливой эры, сравнивал своего цезаря со «светлым и трисветлым» солнцем, которому он втайне поклонялся и по небесному пути которого втайне равнял свой путь земной. «Галлы, ликуя и восторгаясь, говорили, что над их землей заблистало солнце после черного мрака» («Римская история»).

Глава восьмая

Отставка верного Саллюстия

Случилось так, что в Галлии (вероятнее всего, зимой 358–359 года) был обвинен в хищениях и лихоимстве очередной проворовавшийся чиновник. Окончательный приговор по его делу должен был вынести префект претория Флоренций. Префект – такой же «сиятельный» вор, как и обвиняемый, судьбу которого ему предстояло решить – получив от последнего взятку, обратил свой гнев на обвинителя. Однако дело стало достоянием гласности, от него, что называется, «пошли круги по воде», и лихоимец Флоренций, имевший, как и все, немало врагов и завистников, стремившихся его при всяком удобном случае «подсидеть», стараясь по возможности избежать сплетен и недоброжелательных отзывов в свой адрес, попросил цезаря Юлиана взять дальнейшее судебное разбирательство в свои царственные руки.

Юлиан сначала отказался, сославшись на свою недостаточочную компетентность в судебных делах и отсутствие опыта, но вскоре передумал. Ведь префект претория обратился к цезарю за помощью, будучи убежден, что тот оправдает любые его действия, даже в случае их очевидной противозаконности, так сказать, исходя из соображений «корпоративной солидарности», по принципу «ворон ворону глаз не выклюет», и «рука руку моет». Как же он ошибался! В одном из своих писем, в котором речь шла об аналогичном, а возможно – именно об этом деле (по мнению ряда исследователей, под упомянутым в письме «андрогином» имеется в виду Флоренций) – Юлиан задавался вопросом, как следовало бы повести себя ему – верному ученику философов Платона и Аристотеля. Следовало ли ему допустить, чтобы несчастные стали добычей разбойников, или же, напротив, используя всю данную ему власть, встать на их защиту в тот момент, когда они уже поют свою лебединую (то есть предсмертную) песню жертв злодеяний банды преступных негодяев? По его убеждению было бы бесчестно, предавая казни и лишая достойного погребения военных трибунов – офицеров – дезертировавших перед лицом врага, самому трусливо поджимать хвост вместо того, чтобы защищать несчастных от бандитов. Подобная трусость была бы в его глазах прямой изменой своему богу, которому он был обязан всем, включая тот высокий и почетный пост, который занимал как «младший император». И даже если подобное поведение было бы чревато для цезаря бедой, немалым утешением для него стало бы сознание, что он уходит в мир иной с чистой совестью, не запятнав низким деянием славного имени доблестных предков. Ибо короткая, но праведная жизнь гораздо лучше жизни долгой, но дурной. И «если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет, значит, с ними нам вести смертельный бой, так назначено судьбой…» и далее по тексту популярной песни, хорошо известной людям моего поколения и старших поколений уважаемых читателей настоящего правдивого повествования…

Когда до Флоренция наконец дошло, что цезарю куда важнее докопаться до истины, чем оказать любезность ему, префекту претория, он отправил августу Констанцию очередной донос, в котором обвинил мудрого советника Юлиана – его «Леллия», квестора Саллюстия, в том, что тот настраивает цезаря против него, верного императорского слуги Флоренция, и против самого человеколюбивейшего августа.

«<…> подчиненный возбудил преследование против начальника в казнокрадстве и Флоренций в качестве префекта был судьею, и, как человек привычный к лихоимству, и тогда, взяв взятку, из внимания к единомышленнику обратил гнев свой на обвинителя. Когда же не осталась незамеченною его кривда, пошли толки в обществе и молва это стала задевать его слух, он предоставил суд цезарю. Тот сначала уклонялся, ссылаясь на то, что ему не дано и этого права; Флоренций поступал так не потому, чтобы был постановлен правый приговор, но потому, что ожидал, что тот (Юлиан – В. А.) выскажется в его (Флоренция – В. А.) пользу, если даже признает его неправду. Но когда он увидал, что истина одержала верх над угождением ему, он восскорбел душою и, оклеветав человека, с коим был в самых близких отношениях (Саллюстия – В. А.), письмом как подбивающего юношу (Юлиана против Флоренция и против самого Констанция – В. А.), вызвал удаление от двора того, кто был цезарю вместо отца (то есть Саллюстия, который, будучи квестором и «рупором» блаженнейшего августа, имел большой вес в императорском совете, на чье рассмотрение было передано, в конце концов, это спорное дело – В. А.)» (Ливаний. «Речь восемнадцатая»).

Затеянная против Флоренция, в первую очередь – как советника и старшего друга Юлиана – интрига нашла при дворе активного протагониста в лице магистра оффиций Пентадия, навязанного цезарю Юлиану августом Констанцием. В этом не было ничего удивительного. Ведь именно Пентадий (как, наверно, помнит уважаемый читатель), будучи еще нотарием, в 354 году, по приказу человеколюбивейшего августа Констанция II провел, вместе с Евсевием и Маллобавдом, во Фланоне «ускоренный» судебный процесс над сводным братом Юлиана – цезарем римского Востока Галлом – и присутствовал на казни опального цезаря. Теперь же Пентадий, сговорившись с Павлом Катеной и Гауденцием – двумя прожженными клеветниками и доносчиками, с которыми губитель Галла уже давно обделывал всякого рода грязные делишки, неустанно вливал, в интересах Флоренция, яд клеветы в уши боголюбивого августа Констанция, способствуя отставке префекта Саллюстия Секунда, замененного в конце концов, по воле императора, достаточно бесцветной личностью по имени Лукил(л)иан, или Луцил(л)иан.

Внезапную разлуку со своим старшим другом и ментором Саллюстием Юлиан переживал не менее болезненно, чем пятнадцатью годами ранее – столь же внезапную разлуку с ученым готом Мардонием, старшим другом и ментором его детских и отроческих лет («Я же, когда решился испытать себя, каково мне будет по твоем отъезде, впал в такую скорбь, какую испытал только один раз, дома, когда меня впервые лишили наставника <…>, того <…>, кто был всегда единственным источником радости и тепла для меня, а потому, естественно, уязвлено и ранено мое сердце»). В целях самоутешения оставшийся без друга и наперсника цезарь римского Запада сочинил слово на прощание с Саллюстием, вошедшее в историю и в литературное наследие царственного Отступника как «Речь восьмая» или «Утешение, обращенное к себе в связи с отъездом блаженнейшего Саллюстия», в котором Юлиан всячески стремился унять свою сердечную тоску. Юлиан не был изобретателем нового жанра, ибо подобные «Самоутешения» представляли собой хорошо известную и достаточно распространенную разновидность софистической литературы. Однако его «Утешение» может быть с полным на то основанием названо если не вершиной, то, несомненно, одним из наиболее блестящих образцов данного жанра.

Вместо того, чтобы предаваться пустым фразам и отвлеченным рассуждениям, горестным жалобам, сетованиям на несправедливую и жестокую судьбу, или рассыпаться в преувеличенных похвалах утраченному другу, одним словом – вместо «избыточной болтовни» и общих мест, рекомендованных в таких случаях современными ему риторами, он предпочел, без длинного вступления, повторить другу те слова утешения, с которыми он в глубине души обратился бы сам к себе. Обладая отменной памятью и солидным литературным багажом, он приводит в своих цитатах целый ряд примеров времен классической Античности (позаимствовав почти все из своего любимого автора – Луция Местрия Плутарха Херонейского), «из деяний древних, чья слава всем известна», собрав их, «как прекраснейшие цветы богатого цветами луга», чтобы порадовать душу историями, приправленными солью жизненной мудрости. Разве не приходилось в свое время Сципиону, Катону, Периклу так же, как ему, их почитателю и подражателю Юлиану – теперь, расставаться со своими самыми верными и любимыми друзьями? Когда горюющий цезарь утверждает, что после отъезда Саллюстия из Галлии находит утешение в беседе с самим собой, дабы развеять и прогнать гнетущее чувство одиночества, сделав собственную душу своей собеседницей, из которой говорит с ним Бог – его опора и светоч – перед мысленным взором Юлиана, несомненно, возникает образ и пример державного философа Марка Аврелия: «Ты скажешь, почему бы мне не побеседовать так с самим собой? <…> поскольку никто не может избавить нас от наших мыслей, мы неизбежно будем, так или иначе, общаться с собой, и разве что Бог дарует облегчение. Ибо невозможно, чтобы человек, вверивший себя Богу, оставался в полном пренебрежении и одиночестве. Но над ним Бог простирает свою руку, наделяет его силой, вселяет в него мужество и влагает ему мысли о том, как надо поступить. Мы ведь знаем, что и Сократа сопровождал внутренний голос (так называемый «демон Сократа» – В. А.), предостерегающий его от недолжного».

Данный крайне любопытный документ при ближайшем рассмотрении оказывается гораздо более интересным, чем это представлялось и до сих пор представляется многим. Манера выражаться, свойственная учителям Юлиана – риторам Фемистию, Ливанию и Проэресию-Паруйру – сочетается в нем с правдивым изложением реальных фактов и подлинных, откровенных чувств. С глубоким, поистине интимным сочувствием и задушевностью выражает в нем оставшийся в одиночестве царевич искреннее уважение своему оклеветанному злодеями верному другу, разлученному с ним вследствие гнусных происков злонравных придворных льстецов и интриганов, воскрешая в памяти (своей и Саллюстия, которому отослал свою речь, хотя и написал ее в утешение самому себе), «и общие труды, которые подъяли мы вместе, и беседы, искренние и чистые, и открытое и справедливое обхождение, и сотрудничество во всем прекрасном, и, в противоположность злодеям, равенство и непреклонность наших желаний и душевных порывов». Щадя (по вполне понятным причинам) в своем «Утешении» Констанция II лично, лишь единожды, и притом в высшей степени почтительно, отзываясь о своем венценосном родственнике и «Большом Брате» (во всех смыслах слова), Юлиан в то же время бесстрашно бичует сикофантов из окружения человеколюбивейшего августа: «ибо Бог унес тебя <…> от стрел, которые столь часто направляли в тебя сикофанты или, лучше сказать, – в меня, желая ранить меня через тебя, понимая, что только так я могу быть легко уловлен, лишившись верного друга и преданного соратника, безоговорочно делившего со мной все опасности». Прощальные слова молодого цезаря, обращенные им к Саллюстию, исполнены мужественного достоинства, которое никогда не позволяло Юлиану впадать в превеличенную патетику. Его религиознее убеждения изложены в столь расплывчатой форме, что при всем желании не могут быть истолкованы как направленные против чьих-либо верований. Цезарь призывает бога гостеприимства и дружбы помочь его дорогому Саллюстию (как-никак автору целого неоплатонического манифеста – трактата «О богах и мире»), но предусмотрительно избегает обращаться к этому благому богу по имени (наверняка языческому): «<…> я с молитвою вынужден тебя (Саллюстия – В. А.) отпустить; может быть, благой Бог поведет тебя, где бы ты ни шел и как Бог странников и преданный Друг, Он примет тебя милосердно и поведет в безопасности по земле, а если тебе должно будет путешествовать морем, усмирит волны! <…> Быть может, Бог сделает самодержца (Констанция – В. А.) благосклонным к тебе и даст тебе все, что пожелаешь, быть может, Бог уготовит тебе спокойную и быструю дорогу домой, к нам!». И лишь под конец Юлиан как бы по неосмотрительности проговаривается:

«Эти молитвы я возношу вместе со всеми прекрасными и благими мужами; добавлю же и еще к этому:

Здравствуй и радуйся! Боги (а не «Бог» – В. А.) да будут с тобою!»

Прощаясь с Саллюстием, разлученный с ним на неопределенно долгий срок (быть может – навсегда) царевич Юлиан от всего сердца воздает ему величайшую в устах цезаря-филэллина хвалу, причисляя своего друга-галлоримлянина к просвещенным эллинам: «ты достоин быть среди первых из эллинов и по своей справедливости, и по другим добродетелям, а также и в силу того, что достиг высочайшего совершенства в риторике и не остался несведущ и в философии, где лишь эллины достигают высочайшего. Ибо посредством логоса они достигли истины, которой требовала их природа, и не недостоверные мифы, не странные чудеса, как большинство из варваров, дают они нам». Несмотря на все предосторожности цезаря и его стремление скрыть свое ставшее для него уже давно привычным двоемыслие, данное место в его «Утешении» может быть при желании понято и истолковано как скрытый намек на то, что Юлиан в глубине своего сердца причисляет к «варварам», верящим в «странные чудеса», и «галилеян»-христиан.

Глава девятая

Литературные труды

Летом и зимою, в военном лагере и в Паризиях, Юлиан «не позволял душе лениться», памятуя о том, что «душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Не давая себе расслабиться ни на мгновение, цезарь без устали трудился от рассвета до заката. Недолгое время досуга он посвящал чтению сочинений Цезаря, Плутарха, Марка Аврелия и других своих любимых авторов, из которых черпал все новые знания как о римской и греческой истории, так и об истории других стран и народов. Наряду с этим Юлиан писал развернутые отчеты о своих многочисенных предприятиях, изучал труды по военному искусству или «одолевал трудную науку возвышенных истин и как бы отыскивая пищу для своего стремившегося к возвышенному духа, тщательно изучал все части философии» (Аммиан). Хотя в описываемое время вся жизнь цезаря была настроена на активную практическую деятельность и посвящена последней, он, тем не менее, сохранил всегда свойственную ему склонность к деятельности умственной, интеллектуальной, ведя, весьма напряженную духовную жизнь. В одну из этих паризийских зим Юлиан занимался даже рассмотрением и сравнением противоположных взглядов и точек зрения на вопросы формальной логики, дисуссиям по которым весьма часто и охотно предавались в описываемое время учителя-неоплатоники. А временами даже развлекался «литературными играми», сочиняя стихи или прозаические «безделки» в стиле риторической художественной прозы тех времен.

Однако заниматься чтением и литературным трудом Юлиана побуждало не только желание развеяться, расширить свой кругозор, углубить свое образование или повысить уровень своих знаний. Отрезанный в своем «захолустье» на самом «краю Ойкумены» (или, выражаясь языком современной «продвинутой» молодежи – «в попе мира») от привычного ему общения с образованными кругами и высшими школами страны, цезарь явно опасался попасть в Галлии в «интеллектуальную изоляцию», «духовный вакуум», оказавшись «отданным во власть варварства», «ввергнутым в варварство». Он как будто сам удивлялся тому, что после многолетнего пребывания «среди кельтов» еще не разучился говорить, читать и писать по-гречески. Хотя, обращаясь к своему галлоримскому другу-«кельту» Саллюстию, Юлиан (возможно, слегка кокетничая или из вежливости) причисляет и самого себя не к эллинам, а к кельтам: «…ты (отозванный из Галлии в Константинополь или же в Медиолан боголюбивым августом Констанцием II по проискам Флоренция «кельт» Саллюстий – В. А.) пришел (к эллинам Иллирии и Фракии, среди которых пребывал, в царствующем граде Константинополе, призвавший Саллюстия из Галлии к себе август Констанций – В. А.) от нас (по-прежнему живущих в Галлии галлов-кельтов – В. А.). Говорю «от нас», потому что благодаря тебе (то есть – благодаря дружбе и душевному сродству с тобой – галлом – В. А.) полагаю себя среди кельтов».

Юлиан явно испытывал постоянную, неослабевающую, ностальгическую тоску по взрастившему, сформировавшему и воспитавшему его – «дикого, кислого, неотесанного варвара-мизийца» – культурному, цивилизованному грекоримскому Востоку, и делал все, что было в его силах, для того, чтобы сохранить свою черпаемую им из дорогих его истерзанному сердцу, сладостных воспоминаний о родном Востоке столь необходимую ему духовную энергию. Кроме того, он очень гордился своей репутацией друга муз, то есть, в переводе на наш современный язык – наук и искусств – и был достаточно честолюбивым для того, чтобы стремиться не только к военным, но и к риторическим лаврам, или пальмам (равно считавшимся у эллинов и римлян символами победы). Все свои литературные труды Юлиан аккуратно отсылал Ливанию, получая в ответ от своего учителя и старшего друга не только изъявления благодарности, но и заверения в том, что он, его ученик и младший друг, сражается одинаково доблестно на полях сражений как меча, так и пера, как если бы именно в победах на обоих поприщах заключалось его единственное жизненное предназначение, и что он проявляет свои дарования в мире книг так же образцово, как и на поле брани.

Часть литературного наследия Юлиана, написанного или продиктованного им писцам в редкие часы досуга, выдававшиеся у цезаря в Галлии, еще содрогающейся после прошедшей над ней военной грозы, сохранилась и дошла до наших дней. От его трактата о военных машинах и сочинения о различных формах силлогизмов сохранилось всего несколько строк, подлинность которых считается специалистами подтвержденной с абсолютной точностью. В сообщениях древних авторов, позволяющих «нам, нынешним» восстановить подробности военных предприятий Юлиана, также можно найти следы его собственных записок, регулярно вносимых цезарем-ратоборцем в свой «журнал боевых действий». Кроме прощального слова, обращенного Юлианом к Саллюстию, и панегириков Юлиана августейшим Констанцию и Евсевии, сохранилась эпиграмма, в которой он в стихотворной форме потешается над якобы вакхическими свойствами пива – ячменного «северного вина». Однако сохранилось также нечто гораздо более важное и существенное. Среди писем Юлиана времен его пребывания в Галлии насчитывается примерно пятнадцать, имеющих более или менее интимный, доверительный характер, и написанных им своим друзьям, сотрудникам и сослуживцам. В одном из них молодой цезарь римского Запада, пользуясь передышкой от дневной текучки во время ночной стражи (или, как говорили римляне – вигилии), в чарующе нежной и прочувствованной манере гостеприимно и любезно предлагает одному из друзей своей молодости – уже знакомому нам с уважаемым читателем Евагрию – воспользоваться его, Юлиана, любимой вифинской виллой (отрывок из этого письма, посвященный описанию виноградина, растущего там, и изготовленного из него вина, был приведен на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования). Когда Юлиан писал в тишине непроглядной галльской ночи, может быть, накануне очередной вооруженной схватки с германскими «варварами», это задушевное письмо, в его памяти всплывали воспоминания детских лет, которые он и сохранил (как выясняется, не только для своего непосредственного адресата-современника, но и для последующих поколений, включая и нас многогрешных). В других своих письмах Юлиан отклоняет настойчивые предложения своих корреспондентов со ссылкой на их же ученые труды. В третьих проявляет себя как человек, всецело проникнутый и вдохновленный сознанием возложенной на него высшими силами миссии реформатора, обновителя пришедшей в упадок империи, обращаясь к испытанным друзьям с призывом осчастливить его своим прибытием к нему на «край Ойумены», дабы поддержать его, их искреннего друга, во всех его благих намерениях, замыслах и начинаниях. Именно с таким призывом цезарь трижды обращается к неоплатонику Ириску, заверяя его наконец, что, если и желает жить и править, то лишь ради возможности приносить пользу служителям истинной философии. И вскоре в Галлию ко двору Юлиана, как подчеркивал впоследствии Ливаний в своей двенадцатой речи, явились «не плясуны и мимы <…>, принося с собой повод к смеху, не флейтисты и кифареды, прогоняющие серьезные речи из за трапезы, но рои риторов и философ из Афин, достойный на вид, еще достойнее как собеседник, одаренный величайшим умом, пожелавший скорее быть, чем казаться наилучшим в красноречии <…> одно одобрив, другое посоветовав, он удалился, с таким подарком, какой дал ты один из государей, поэмой, возвещающей об этом муже. Если мы хвалим Писистрата за собрание чужих произведений, как высоко поставим подражателя Гомеру?» («На консульство императора Юлиана»). Возможно, этот упомянутый Ливанием «философ из Афин» и был прибывшим в Галлию ко двору Юлиана по приглашению цезаря Приском. Впрочем, иные друзья главного героя нашего правдивого повествования явно боялись сменить пышный медиоланский двор августа Констанция на скромный паризийский «дворик» цезаря Юлиана, опасаясь мести ревнивого деспота, беспощадного к тем, кого вывел на чистую воду, и боясь разоблачения своих подлинных симпатий и своего подлинного образа мыслей. Одному из них Юлиан, уже став августом, не преминул попенять «задним числом» в своем письме: «Скажи мне, во имя Зевса и нынешней встречи, кто не отвратится от философии из-за таких людей, как ты, и почему ты пришел к покойному Констанцию в Италию, а до Галлии не добрался? В любом случае, если ты пришел ко мне, то должен бы куда больше походить на человека, способного понимать язык!» («К Ираклию кинику»).

После завершения похода 358 года Юлиан счел за благо сочинить второй панегирик благочестивейшему августу Констанцию, чтобы, так сказать, извиниться перед завистливым к чужим успехам «старшим императором», за счастливое завершение всех своих военных предприятий в Галлии и Германии. Но что он, собственно, мог сказать в этом новом панегирике самодержцу, не повторяя уже сказанное в предыдущем? Победа при Мурзе, освобождение Нисибиса, взятие Аквилеи, усмирение военных мятежей Магненция и Сильвана, подчинение бунтовщика Ветраниона – обо всех этих «достижениях выдающегося военного гения блаженнейшего августа» было уже сочинено множество хвалебных слов и славословий (причем, не только Юлианом). Так что теперь вряд ли было возможным прибавить еще что-либо к восхвалению деяний боголюбивого сына Константина I Великого. И все же Юлиану удалось найти выход из этой, казалось, тупиковой ситуации. Обратившись к своему любимому Гомеру и к его эпическим поэмам, цезарь «на голубом глазу» (а глаза у него были и впрямь самые что ни на есть голубые, как у богини Афины Пронойи, Александра Великого и Юлия Цезаря!) заявил, что все подвиги героев «Илиады», да и «Одиссеи» – ничто по сравнению с деяниями непобедимого и грозного державного воителя Констанция. В битве при Мурсе на берегу Драва (современной Дравы) непобедимый август проявил куда большую храбрость, чем некогда гомеровский Ахилл – на берегу Скамандра. При обороне Нисибиса доблестный Констанций превзошел мощью гомеровского Аякса, или Аянта. При усмирении защитников крепкостенной Аквилеи севаст был несравненно более велик, чем гомеровский Гектор. Да что там Ахиллес, Аякс и Гектор, не годящиеся всегда победоносному сыну равноапостольного Константина и в подметки! «Старший император» оказался даже хитроумнее Одиссея, сделав мятежного Ветраниона своим пленником без единого взмаха меча, лишь с помощью своего непревзойденного красноречия, оказавшегося на поверку самым действенным оружием.

Как бы желая показать, что за мечты и замыслы он думает осуществить в случае, если самодержец когда-либо решится разделить с ним, Юлианом, бремя власти на деле, а не только на словах, цезарь-философ, в полном соответствии с учением Платона, описал – вроде бы на примере Констанция – свойства образцового государя: он благочестив, примерный сын и брат, серьезен, трудолюбив, умерен, неприхотлив, искусен во владении оружием, великодушен к побежденному противнику. Все эти свойства Юлиан подобрал и сочетал друг с другом так искусно и умело, чтобы Констанций безошибочно и непременно узнал в описанном панегиристом-цезарем совершенном правителе самого себя любимого. Следует заметить, что, хотя созданный Юлианом идеальный образ во многих отношениях отличался от несовершенного, как все реальные, живые люди, августа Констанция II, цезарь сочинил отнюдь не скрытую сатиру на севаста. Нет, он вполне искренне стремился приобрести и сохранить благослонность в очах «старшего императора», своего тестя и двоюродного брата, ибо знал, что недоверчивый и подозрительный Констанций падок на лесть, которую принимал всерьез, сколь бы преувеличенной она ни была. И, неустанно убеждая своего венценосного тестя в том, что власть того основана исключительно на любви, приобретенной им в глазах и сердцах всех верноподданных своей добротой, своим великодушием и милосердием, Юлиан в своем втором панегирике, как и в своем предыдущем похвальном слове августу Констанцию, в дипломатической форме выражает, в форме восхваления, свои искренние пожелания, описывая Констанция таким, каким желал бы видеть его в действительности. Выдавая желаемое за действительное – в альтернативном смысле данного хорошо известного выражения.

В общем и целом второй панегирик Юлиана Констанцию наглядно демонстрирует значительно возросшую уверенность панегириста в себе, его возросшую опытность в военном деле и в делах правления, приобретенную им более утонченную манеру выражаться, более изящную и изысканную речь. Местами этот документ читается почти как политический манифест. Монарх-философ, описываемый в нем молодым цезарем с энтузиазмом и воодушевлением, граничащим почти с восторгом, представляет собой не приукрашенный портрет Констанция, а тот идеал государя, осуществить который когда-нибудь мечтает и надеется сам Юлиан. Однако же не подлежит сомнению, что своим похвальным словом он, в первую очередь, стремился произвести благоприятное впечатление на правящего августа, который, хоть и нехотя, но постепенно расширял на деле властные полномочия своего цезаря. В то же время цезарь снова сделался мишенью для тайных напоенных ядом стрел порицавших его доносчиков, не устававших обвинять его в чрезмерном хвастовстве. Впоследствии не раз высказывалось мнение, что своим вторым панегириком «старшему императору» Юлиан якобы хотел дать августу Констанцию урок. Кто знает? Пытаться поучать самодержца было бы крайне опасно – тот явно давал понять всем и каждому, что ни в чьих поучениях не нуждается. Но пытался ли Юлиан поучать севаста своим вторым панегириком или нет, он был немедленно обвинен в этом скрытом намерении злонамеренными придворными, заинтересованными в недопущении мира и согласия между августом и его молодым энергичным цезарем.

Впрочем, Юлиан всегда в крайне вызывающей манере прямо-таки провоцировал придворных клеветников, не упуская случая задать им перцу. В своем прощальном послании Саллюстию он весьма пренебрежительно отзывается о граде отравленных стрел, пущенных в него сикофантами. С этими же клеветниками цезарь сводит счеты в своем втором панегирике Констанцию, описывая трудности, с которыми приходится сталкиваться правителю при выборе советников и соработников; он яростно бичует и клеймит коварство негодяев-интриганов, умело обманывающих своими мнимыми добродетелями того, кто чрезмерно доверчив или с течением лет, слабея по мере впадения в дряхлость, теряет способность распознавать творящиеся у него под самым носом грязные делишки своего бесчестного окружения.

Во втором похвальном слове августу Констанцию II Юлиан гораздо смелее и откровеннее, чем прежде, выражает и свои религиозные взгляды. Он больше не пытается укрыться под защитой бесцветных и нейтральных монотеистических формул, но впервые осмеливается – и это в панегирике христианнейшему самодержцу! – призывать не Бога, а богов и демонов (то есть, с христианской точки зрения – бесов, ведь «бози язык бесове»[140], что хорошо известно всякому «галилеянину», как, впрочем, и всякому уважающему себя иудею). Цезарь говорит о награде, даруемой ими добрым людям, о карах, грозящих злодеям, проводя при этом четкое различие между божествами видимыми и невидимыми. Первые учителя его детских, отроческих и юношеских лет были бы немало изумлены, да и удручены этими и аналогичными высказываниями своего питомца. Откровенные язычники вроде Фемистия или Ливания, никого из христиан подобными высказываниями не возмущали (отпетые идолополонники, что с них взять!). Иное дело – царевич (все еще регулярно посещавший во время сочинения второго панегирика севасту Констанцию христианские богослужения). Отважившись на это, Юлиан не мог не навлечь на себя подозрение в двуличии и двоемыслии. Высказываемые порой предположения, что изначальный «безупречно христианский» текст второго панегирика Юлиана Констанцию был впоследствии, задним числом, переписан в «родноверческом» духе, на взгляд автора настоящего правдивого повествования, не заслуживают критики (при его переделке, уже после воцарения Юлиана, неминуемо были бы исключены непомерные восхваления им, в бытность цезарем, Констанция, ставшие бы совершенно неуместными в изменившейся обстановке, когда прежнего августа «немножечко того, и тут узнали мы всю правду про него», как пелось в одной бардовской песне советских времен). Скорее из этого панегирика можно, при желании, вычитать определенные проявления невежливости и отсутствия должного почтения (как и из чрезмерно триумфального тона победных реляций Юлиана, направляемых цезарем – реальным победителем – августу – победителю только формальному и официальному). Порою Юлиану удавалось умерять свой искренний восторг по поводу одержанных им самим побед, льстиво приписывая их Констанцию II. Но все чаще пылкий от природы темперамент молодого цезаря заставлял Юлиана забыть о чувстве самосохранения, о мудрой осмотрительности, осторожности и сдержанности, просто необходимой в занимаемом им положении, так сказать, «бета-самца» (после «альфа-самца», которым все еще, как ни крути, считался, да и в самом деле оставался август Констанций). Ведь в сущности притворство, сдержанность, самообладание и дипломатический такт не были свойственны натуре Юлиана. И, несмотря на переполняющие его панегирик – или, если угодно, поучение о том, каким же надлежит быть государю, безудержную лесть и изъявления верноподданических чувств, из похвального слова со всей непреложностью явствует, что для Юлиана двор «старшего императора» все больше удаляется – «дрейфует» – в направлении мира Востока, и что близится час разрыва молодого цезаря-филэллина с погруженным, со своим льстивым, прогнившим и погрязшим в интригах двором, в свойственные Востоку формы жизни и мышления Констанцием. Вскоре действительно пробил час открытого разрыва и конфликта, при всем уважении Юлиана к залюченному в Медиолане с Констанцием договору о мире, дружбе и братской любви.

Глава десятая

Провал миссии Деценция

В языческих кругах старинных городов охваченного глухим брожением грекоримского Востока, сохранивших прежние симпатии к Юлиану со времен его пребывания в Вифинии, не остались незамеченными героические подвиги победителя «немирных германцев». Среди посвященных в его тайну, особенно чутко прислушивавшихся к пока еще глухим, но все более ясно различимым раскатам подземного грома, многие задавались вопросом, не найдут ли в освободителе и спасители Галлии своего освободителя и спасителя также лелеемые и пестуемые ими в обстановке все более строгой – по мере усиления спецслужбами «вечного победителя на суше и на море» мер «общественной безопасности» – секретности эллинистическое движение и культ «отеческих богов». В данной связи жители берегов Оронта, обрадованные известиями о том, что Рен опять стал доступен и безопасен для римского флота, вспоминали никомидийские пророчества, поначалу не вызывавшие особых надежд на возрождение «родноверия»:

«О, счастливый слух, принеся который с запада, молва радовала города, возвещая о битвах, трофеях, плавании по Рейну, избиении кельтов (в данном случае – «немирных германцев» – В. А.), захвате пленников, отдаче (возвращении из «варварского» плена – В. А.) прежде захваченных из римлян, дани (взимаемой с – В. А.) врагов, о восстановлении павших городов, о подвигах и доблести некоего демона (не в христианском, а в языческом значении этого слова, то есть – гения-хранителя и покровителя цезаря Юлиана – В. А)!» (Ливаний. «Речь семнадцатая»).

Как отдельно взятые антиохийцы-эллинисты, так и их единомышленники и единоверцы из других городов, вроде коринфянина Аристофана (о чьей трудной судьбе еще будет подробно рассказано далее), в индивидуальном порядке, так и целые группы единомышленников слезно молили бессмертных богов положить конец бедствию, грозящему самому существованию античной Ойкумены, и даровать не только Галлии, но и остальным римским землям те же блага, которые были, по их убеждению, дарованы галлам «отеческими» богами через посредство Юлиана, ставшего избранником и орудием этих богов.

«Если бы одно это было в пользу Аристофана, что у него нет недостатка в защитниках из людей, пользующихся твоим доверием, я бы, может быть, пребывал в некоторой нерешимости. Но в действительности, государь, он одного с нами молил, одно с нами ненавидел, к одному и тому же горел желанием. Он явился к остаткам храмов («праотеческих» богов – В. А.), принося с собою не ладан, не жертву, не огонь, не возлияние, – этого нельзя было, – но страдающую душу, но голос с рыданием и слезами, будящий слезы, и со взором, потупленным в землю – взирать на небо было опасно (из-за шнырявших повсюду доносчиков, вездесущих имперских агентес ин ребус – В. А.), – молил богов прекратить причину гибели вселенной, а блага галлов сделать общими всей земле. И немало людей сделал он сообщниками себе в этой молитве, внушая вражду в тому (христианству и стоящему на его страже августу Констанцию II – В. А.) и склоняя их в ряды наших (эллинистов-«родноверов» – В. А.), и в собраниях распространялся в небезопасных, но для себя приятнейших речах, празднуя, раньше наступления торжества, каково будет (после чаемого Аристофаном, как и всеми эллинистами, достижения Юлианом высшей власти над всей «мировой» империей и восстановления им языческого «родноверия» в качестве государственной религии – В. А.) состояние войска, каково – городов, каков дворец, каковы качества правителей, каково состояние искусства слова, состояние Азии, состояние Европы, самое важное, – положение религии (естественно – языческой – В. А.). Он сказал в одном месте, что первый будет счастлив той порою. Итак подтверди ему и надежду, и пророчество, и не презри его, осмеиваемого теми, кому он твердил о своих ожиданиях. Нужно, чтобы те, кто пожелали быть всему миру твоим, имели некоторые преимущества.» (Ливаний «К Юлиану за Аристофана»).

Друзья-единомышленники, регулярно посещавшие Юлиана в его открытой всем ветрам далекой от материковой и Великой Греции галльской военной ставке, сообщали ему об этих пожеланиях его единоверцев-эллинистов. Как и о том, что слишом многие вельможи из придворного окружения «старшего императора» полны решимости приуготовать цезарю Запада ту же судьбу, что и его сводному брату – цезарю Востока Галлу. Как говорится, «одно к одному». Неясность положения цезаря Юлиана становилось для него все непереносимей. И он шаг за шагом уступал своему нетерпеливому честолюбию, побуждавшему его решиться положить конец этой неясности и неуверенности в будущем. Начиная с 359 года цезарь был связан особо доверительными отношениями со своим личным врачом Оривасием. Однажды Оривасий поведал Юлиану о посетившем его сонном видении, истолкованном им в угрожающем, недобром, неблагоприятном для августа Констанция смысле. Это сообщение, полученное впечатлительным цезарем от одного из самых близких друзей, уже приобретшего к описываемому времени огромное влияние на мышление и на весь внутренний мир Юлиана, чрезвычайно возбудило его фантазию. И вот он тоже увидел сон, пришедший к нему теми вратами из слоновой кости, которыми, согласно Гомеру, приходят к смертным только вещие сновидения (в отличие от ложных, приходящих к спящим вратами из рога). Это сновидение было описано Юлианом в послании его конфиденту-врачу. Цезарю приснилось, что он стоит посреди обширной площади и видит клонящееся к земле, близкое к падению дерево, из корней которого выходит цветущий росток. Юлиан был охвачен страхом и дрожал, преисполненный ужаса, опасаясь, что этот зеленеющий и многообещающий росток может быть вырван с корнем из земли – искоренен – вместе с большим деревом. Однако неведомый голос успокоил его словами: «Корень останется в земле, молодой росток будет жить дальше и все больше укрепляться».

Персидский «цaрь царей» из дома Сасанидов (возможно – Шапyр II)

Значение сонного видения Юлиана представлялось ему совершенно ясным. Корень олицетворял род Вторых Флавиев, а падающее большое дерево – поколебленную власть августа Констанция. С этого момента Юлиан оставил всякие мысли об оказании поддержки «старшему императору» – «Еврипу», «трости, колеблемой ветром» (выражаясь «галилейским» языком), думая отныне лишь о том, как бы поскорее занять его место.

Некогда один знаменитый римлянин сказал о своем военном и политическом противнике – Луции Корнелии Сулле – что в борьбе со львом и с лисицей, одновременно живущими в душе этого коварного полководца, ему приходится больше терпеть от лисицы. Историк Евнапий, ссылаясь на это высказывание заклятого врага Суллы – Гая Мария (приписываемое Плутархом Херонейским другому римскому военачальнику – Карбону), почеркивает, что в свите севаста Констанция II не было ни одного льва, а лишь стая лисиц, постоянно круживших вокруг него и тявкавших на его цезаря (то есть настраивавших августа против Юлиана).

Тем не менее, в 358 году отношения между цезарем Юлианом и августом Констанцием, хотя и были достаточно натянутыми, все еще не достигли градуса, или степени, напряженности, чреватой угрозой прямого разрыва. Восстановив пострадавшие от пожара термы, сиречь общественные бани, италийского города Сполеция (современного Сполето), август всемилостивейше повелеть соизволил высечь на восстановленной постройке рядом со своим собственным именем также имя своего «победоносного цезаря» (не зря, выходит, Юлиан старался!). После землетрясения, разрушившего 24 августа 358 года Никомидию, Ливаний писал Юлиану так, как если бы между тем и Констанцием еще царило полное взаимопонимание. Но когда через год почила в Бозе покровительница и благодетельница Юлиана – августа Евсевия, венценосная «трость, колеблемая ветром», в одночасье превратилась в безвольную игрушку придворных кознодеев, без устали очернявших доблестного «младшего императора», чьи триумфальные успехи бросали досадную тень на величие императора, старшего по званию. Шпионы, во главе с евнухом Евсевием, стремились всеми силами погубить сводного брата уже погубленного ими Галла, догадываясь о чувствах, испытываемых Юлианам к его губителям. И потому они еще более изощренно, чем прежде, использовали любую возможность навредить ему и сжить его со света, тем более, что сам Юлиан все чаще сам предоставлял им такие возможности. Павел Катена, Гауденций и бесчисленные соглядатаи могущественных и простиравших свои щупальца по всему грекоримскому Средиземноморью придворных евнухов повсюду имели свои глаза и уши. Бдительными агентами секретной службы не могли остаться незамеченными ежедневные толки и пересуды граждан городов Востока на внутриполитические темы (включая вопросы престолонаследия) и многочисленные гонцы, сновавшие в обоих направлениях по дорогам, ведшим к Секване и Рену. Популярность молодого цезаря среди эллинов (и, в более широком смысле – «эллинистов») с одной стороны, и его подозрительное окружение, состоявшее из философов и риторов, занявших место и успешно восполнивших отсутствие отозванного Саллюстия при дворе защитника Галлии, не могли не привлечь к себе внимания компетентных органов. Все это давало повод к беспокойству, и было бы более чем странно, если бы Констанций молча откладывал в сторону регулярно поступающие к нему доносы и отчеты, чьи авторы взывали к его бдительности. Вскоре август был уже настолько раздражен, что злопыхатели изменили свою тактику, стремясь максимально настроить его против Юлиана: они перестали очернять цезаря, перейдя, с провокационными целями, от хулы на него к его преувеличенному восхвалению. Недруги цезаря лицемерно описывали бедствия и нищету, царившие в Галлии перед прибытием туда Юлиана, и пели дифирамбы тому процветанию и благосостоянию, которые воцарились там после его прибытия и его усилиями. О славных победах цезаря над мириадами германских «варваров», о восстановленных Юлианом городах, освобожденных им бесчисленных военнопленных. Надевшие личину искренних поклонников героя-цезаря, его непримиримые враги лживыми голосами восхваляли наместника римского Запада, посвящающего лето военным походам, зиму же – отправлению правосудия. Своими преувеличенными похвалами в адрес Юлиана его недруги как бы вонзали нож в незаживающую рану уязвленного тщеславия Констанция II, вызывая у августа ощущение, что слава и хвала достаются только цезарю, дожидающемуся подходящего момента, чтобы посягнуть на его, Констанция, царский венец и престол.

Потеряв тридцать тысяч своих лучших воинов при осаде усиленной новыми фортификационными сооружениями римской крепости Амиды (сегодняшнего турецкого Диарбекира), персидский шаханшах все-таки овладел 6 октября 359 года этой твердыней «румийцев» (как именовали персы римлян), взяв в плен шесть легионов, стойко и мужественно сопротивлявшиеся «царю царей» на протяжении семидесяти трех дней. Август Констанций II, только что с величайшими усилиями загнавший «немирных» сарматов обратно за Петр (сегодняшний Дунай)1, направился в Константинополь, чтобы там заняться подготовкой запланированной на следующий год карательной экспедиции против персов, добившихся, к величайшей досаде сына и преемника равноапостольного царя Константина I Великого, очередного впечатляющего успеха и угрожавших Римской «мировой» державе новым опустошительным нашествием. Римская военная разведка была заблаговременно извещена об этом намерении персов единогласными заявлениями многочисленных лазутчиков и перебежчиков из персидского стана.

Восточная граница Римской «мировой» державы оказалась непростительным образом оголенной из-за хронической нехватки войск, несших огромные потери в междоусобицах. Чтобы усилить охранявшие ее пограничные войска, Констанций принял решение перебросить на Восток дополнительные воинские контингенты из числа известных своей храбростью и стойкостью в походах и боях галльских военных поселенцев. Во время осады персами Амиды некоторые отряды этих галльских милитов прославились своими чрезвычайно отважными и успешными (хотя порой – самоубийственными) вылазками (одна из которых была во всех подробностях описана бывшим ее очевицем Аммианом Марцеллином, оборонявшим крепость, вместе со своим «отцом-командиром» Урзицином, под верховным началом коменданта Амиды Сабиниана). Об этих галлоримских ратоборцах говорили, что одолеть их может разве что сама богиня Судьбы. Чисто формально август [141] Констанций имел полное право потребовать от своего наместника в Галлии присылки подкреплений. Однако, будучи крайне разозлен на цезаря, охваченный непреодолимым раздражением август попытался воспользоваться этим своим законным правом в крайне резкой, бесцеремонной и бестактной форме. К тому же севаст Констанций был явно недостаточно осведомлен своими «жадною толпой стоящими у трона» очковтирателями и приукрашивателями действительности о реальном положении западных провинций своей империи и о масштабах угрожавшей им извне опасности. Между тем, в последние месяцы 359 года участились вторжения «немирных» кельтских племен пиктов и скоттов – предков нынешних шотландцев – в римскую Британию, что вынудило цезаря Юлиана спешно отправить через Британский океан – пролив Ламанш – своего военного магистра Лупицина (преемника Севера) с отборным корпусом служилых германцев – батавов и герулов, или же эрулов – для сохранения «туманного Альбиона» в составе Римской «мировой» державы. Сам Юлиан остался в Галлии, «чтобы не оставить галльские провинции без правителя, когда раздраженные алеманы все еще грозили войной» (Аммиан). Видимо, Юлиан в действительности вразумил «немирных варваров» отнюдь не раз и навсегда (как бы ни хотелось в это верить его панегиристам)…

Как если бы освободитель Галлии не заслуживал тактичного обхождения и уважения, август Констанций, так сказать, в обход и через голову цезаря, нарушив всякую служебную субординацию (о чем не мог не знать), направил (возможно, по наущению кознодея Флоренция – так, во всяком случае, полагал Аммиан Марцеллин) трибуна и нотария по имени Деценций (Децентий, Декентий), тезку цезаря, разбитого когда-то герконунгом алеманнов Хнодомаром (успевшим к описываемому времени скоропостижно скончаться в римском плену «от тоски по своей варварской родине»), в качестве своего личного посланца к двум подчиненным Юлиана – магистру милитум Лупицину и трибуну конюшни цезаря по имени Синтула. Первому надлежало незамедлительно выделить для участия в предстоящем весеннем походе августа Констанция на персов своих испытанных в боях батавов и герулов, а также еще два отборных вспомогательных формирования – кельтов и петулантов – и по триста милитов изо всех других галльских легионов, лично возглавив их. Синтула же получил приказ отправить из Галлии на Восток лейб-гвардию – протекторов доместиков – состоявшую из подразделений скутариев и гентилов. Юлиану, терявшему в случае выполнения этого приказа от половины до двух третей имевшихся в его распоряжении для защиты Галлии от «немирных варваров» войск, было приказано безропотно принять волю августа к сведению и держать свое мнение при себе. Вся галльская армия была свидетельницей проявленной к цезарю августом немилости. С этого момента борьба между самовластительным (как сказал бы поэт-декабрист Кондратий Федорович Рылеев) автократором и честолюбивым цезарем перешла из «гибридной» в открытую фазу. Но и в ходе этой борьбы Юлиан старался вести чрезвычайно осторожную игру, используя все, даже малейшие, слабости свего августейшего противника.

Прибыв в январе 360 года в Галлию, Деценций попал «как кур в ощип» (именно так, а не «как кур во щи», звучит эта русская народная пословица). Привезенные и озвученные им строгие приказы человеколюбивейшего августа, как оказалось, совершенно не соответствовали местной обстановке и, в случае их выполнения, грозили Галлии и всему Западу империи новыми бедами. В свое время Юлиану удалось склонить германцев с Правобережья Рена к службе в римских вспомогательных войсках лишь при условии не посылать их никогда за Альпы. Галльские соратники-коммилитоны этих служилых германцев, почувствовавших себя вероломно обманутыми (ведь римляне всегда уверяли их, что «договоры должны соблюдаться», «пакта сунт серванда»!), были не только воинами, но и почтенными отцами семейств и тоже не желали принимать участие в крайне рискованных военных экспедициях в чужие для них земли. «Он (Юлиан – В. А.) высказывал опасение, что варвары, которые часто при этом именно условии (не посылать их в походы за Альпы – В. А.) переходят к нам (римлянам – В. А.) и вступают в ряды наших (римских – В. А.) войск, когда станет известен этот случай, не станут больше переходить к нам» («Деяния»). Отзыв из Галлии одним махом более чем половины предназначенных для ее обороны римских войск грозил оставить ее совершенно беззащитной перед внешними угрозами, сведя на нет все предыдущие усилия Юлиана «со товарищи» по ее освобождению от «немирных варваров» и возврашению к мирной жизни. Кроме того, магистр конницы Лупицин на момент прибытия посланного к нему благочестивым августом трибуна и нотария Деценция пребывал не в Галлии, а в Британии, и теперь Деценций не знал, через кого ему передать войскам оказавшиеся столь нелепыми в сложившейся реальной обстановке требования «старшего императора». В итоге присланный Констанцием в обход Юлиана к его подчиненным в Галлию трибун был вынужден вступить в переговоры с цезарем, которого, в соответствии с полученными от августа инструкциями, должен был игнорировать, как если бы его и не было на свете. И потому Деценций попросил цезаря Юлиана самому довести приказ о мобилизации до сведения предназначенных к ней войск – приказ, неминуемо вызвавший бы у галльских милитов невероятный гнев, отчаяние и возмущение. Цезарь и не подумал беспрекословно подчиниться этому бесцеремонному, наглому и прямо-таки безумному требованию. Вообще-то он имел возможность и был вправе спрятаться за буквальным текстом и смыслом императорских приказов, адресованных не ему лично, а магистру Лупицину и трибуну Синтуле (заявив, что, коль скоро лично он, цезарь Юлиан, в приказах своего «Большого Брата» не упомянут ни единым словом, то «с него и взятки гладки», «его дело – сторона»). И предоставить своим подчиненным сомнительное удовольствие расхлебывать заваренную Констанцием за тридевять земель от Галлии кашу. Однако цезарь предпочел так далеко не заходить. Он ограничился замечанием, что, с учетом серьезности задуманного августом дела и масштабностью поставленных Констанцием II задач, просто обязан предварительно посовещаться со своим префектом претория. И написал префекту Флоренцию, пребывавшему в Виенне (под предлогом заготовки провианта для армии, в действительности же, если верить Аммиану, «чтобы быть подальше от волнения в войсках», которое префект явно предвидел и на которое, возможно рассчитывал, надеясь выставить Юлиана в глазах августа зачинщиком военного мятежа и тем вернее погубить его) письмо с просьбой помочь ему советом. Однако Флоренций хранил упорное молчание и пребывал в полном бездействии, никак не реагируя на настоятельные просьбы Юлиана о помощи.

Но время поджимало. Синтула счел себя обязанным выступить наконец из Галлии на подмогу Констанцию во главе отборных лейб-гвардейских частей. Чтобы побыстрее довести порученное ему августом дело до конца, Деценций, в полном согласии со своими друзьями-интриганами Пентадием и Гауденцием, дал цезарю понять, что если тот осмелится и далее, под разными предлогами, отказывать своему благодетелю – «старшему императору» – в беспрекословном повиновении, то тем самым даст тому законный повод к самым худшим подозрениям. Если же Юлиан поступит, как подабает верному и без лести преданному своему верховному владыке цезарю, он снова обретет милость и благоволение в очах самодержца Констанция. Юлиан, казалось, был готов пожертвовать всем, чем только можно, ради сохранения добрых отношений с блаженнейшим августом, и отправил Констанцию письмо, в котором клятвенно обещал следовать всем советам императорского посланца. Большего послушания и большей преданности он при всем своем желании не мог и выразить (во всяком случае – на писчем материале).

Между тем, в галлоримских войсках уже вовсю шел процесс брожения. У своих овеянных славой боевых значков, хранившихся, по обычаям римского «экзерцит(ус)а», в казармах, милиты-петулан(т)ы нашли подброшенные неизвестно кем воззвания с призывами к мятежу. В этих, говоря по-современному, листовках утверждалось, что их, защитников Галлии, гонят, словно осужденных преступников, на край света; что свергнутое ими в кровопролитных сражениях «варварское» иго будет снова наложено на членов их семей, оставшихся без своих защитников; что, выходит, напрасно они, испытвнные в боях и походах римские милиты, проливали кровь, освобождая соотечественников из плена, раз теперь тем грозит новый плен. Чтобы успокоить разгневанных солдат, Юлиан приказал объявить, что дозволяет мобилизуемым взять с собой своих жен и детей, предоставив для их транспортировки грузовые повозки государственной почты, или, по-латыни, clabularis cursus. При обсуждении маршрута и вопроса, в каком именно месте было бы наиболее целесообразно сосредоточить отправляемые за Альпы галльские войска, Деценций предложил в качестве главного мобилизационного пункта Паризии. Поначалу Юлиан, не согласившийся с его выбором, возражал (возможно, лишь для виду, с единственной целью усыпить подозрения и рассеять недоверие императорского посланца), но затем взял все свои возражения назад. Жребий был брошен, как сказал когда-то покоритель заальпийских галлов – кумир Юлиана – Гай Юлий Цезарь, при переходе речки Рубикон, отделявшей Галлию от Италии. Своим предложением собрать мобилизуемые для отправки за Альпы галлоримские войска именно в Паризиях – постоянной резиденции крайне популярного в армии и среди местного населения защитника Галлии – Деценций избрал как раз тот путь, который оказался наиболее походящим для осуществления честолюбивых замыслов Юлиана, разглядеть, пресечь и сорвать которые присланному августом в Галлию за подкреплениями трибуну и нотарию было не дано…

Глава одиннадцатая

Солдатский бунт в паризиях

Во всех населенных пунктах, откуда галлоримские войска готовились выступить в заальпийский поход, в соответствии с полученным от «старшего императора» приказом, все громче звучали жалобы на происходящее. Если верить Ливанию, «<…> когда разбросанные в разных местах гарнизоны стали сниматься с места, отовсюду поднялся к небу вопль бедняков, богачей, рабов, свободных, мужчин, женщин, юношей, стариков, которые считали, что враги чуть (ли – В. А.) уже не вторглись (в Галлию – В. А.) и ожидали, что едва искорененные бедствия (набеги заренских «варваров» на Галлию, лишенную по воле августа Констанция чуть ли не всех своих защитников – В. А.) разрастутся снова. Особенно же женщины, от которых родились дети у воинов, те, показывая, как прочих детей, так и грудных младенцев и, потрясая ими вместо ветви просителя, молили не предавать их (то есть – не уходить неведомо куда за Альпы, а остаться в родной Галлии ради защиты своих алтарей и очагов – ВА.). Когда цезарь услыхал об этом, он увещевал посланцев из Италии (трибуна и нотария Деценция и «иже с ним» – В. А.) уводить воинов по другой дороге, на далеком расстоянии от того города, где он имел свою резиденцию и проводил время (то есть – Лутеции Паризиорум – В. А.). <…> А когда те не обращали внимания на его слова, но ввели авангард, с коим связано прочее войско (в Паризии – В. А.), вся толпа стала молить их (воинов авангарда – В. А.) оставаться и охранять все то, ради чего они положили столько труда, а воины жалели молящих и были недовольны предстоящим путем.» («Речь восемнадцатая»).

При вступлении головной колонны мобилизованных галлоримских милитов в пригороды Паризий, цезарь Юлиан, как того требовал обычай, выехал им навстречу и поднялся на сооруженный на Марсовом поле трибунал, сиречь – трибуну, предназначенный лишь для приема больших торжественных парадов. Проявив дружелюбие, которому были обязаны своей популярностью многие великие полководцы, цезарь нашел что сказать каждому из лично знакомых ему коммилитонов. В то же время он напомнил им всем в совокупности о совершенных ими под его командованием подвигах и отеческим тоном призвал доблестных легионеров с радостью следовать повелениям призывающего их себе на помощь благочестивейшего августа Констанция, отца и повелителя всех римлян. Прибыв в распоряжение Констанция, они, по заверениям цезаря Юлиана, найдут в его лице милостивого и благосклонного монарха, столь же могущественного, сколь и щедрого, и получат от него награду, достойную понесенных ими трудов и жертв, принесенных ими на алтарь римского отечества. Желая воздать уходящим из родной Галлии в чужедальнюю сторонушку отважным римским милитам особую честь, Юлиан устроил для их высшего офицерского состава прощальный обед, призвав комитов и трибунов воспользоваться этой возможностью для изложения своих справедливых просьб и пожеланий – «просить у него того, что угодно каждому» (Аммиан). Любезность приема только усилила горечь жалоб приглашенных. Испытывавшие двойное огорчение офицеры вернулись с обеда на свои квартиры, преисполненные возмущения суровостью выпавшей им судьбы, отрывающей их как от родной галльской сторонки, так и от столь любезного и великодушного «отца-командира», как цезарь Юлиан. С наступлением ночи они нисколько не угомонились и не успокоились. Совсем наоборот! Жалобы раздраженных необходимостью выполнять непредвиденный приказ «вечного триумфатора» Констанция и разгоряченных выпитым на обеде цезаря вином (а может быть, и крепким ароматным галльским пивом, воспетым Юлианом в своей упомянутой выше эпиграмме) недовольных скоро переросли в мятежные речи. А речи – в соответствующие действия. Схватившись за оружие, смутьяны шумною толпой отправились при свете факелов к дворцу цезаря, заняв все входы в него и выходы из него и оцепив дворец. С нескончаемыми приветственными кликами бунтовщики провозглашали Юлиана августом, требуя, чтобы он лично предстал перед войском, оказывающим ему эту высшую для всякого уважающего себя римлянина честь.

Даже самые энергичные люди, каковы бы ни были их намерении, в решающие моменты не застрахованы от сомнений, колебаний и даже угрызений совести. Осторожность не позволяет им целиком и полностью рассчитывать лишь на самих себя. Чувствуя в глубине души, что инспирация важнее сухого, трезвого расчета, они прислушиваются к голосам сверхъестественных сил, дающих им веру в свою звезду, уверенность в успехе, необходимую для совершения решительных действий. Пока дворец Юлиана находился в оцеплении (если не сказать – в осаде) его мятежных сторонников, неустанно призывавших его выйти к ним, явить им свой светлый, ясный лик, цезарь удалился на покой на половину своей супруги Елены (еще не переселившейся в описываемое время в лучший мир). Смиренно преклонив колена перед открытым сводчатым окном, из которого открывался вид на усыпанное звездами ночное небо, цезарь стал молиться Зевсу, господину всех царей, богу дарующей могущество и власть планеты, прося его явить ему знак своей воли. И вскоре Юлиану явился в сонном видении, с сияющим ликом и рогом изобилия, Гений римского государства (свято чтить которого цезаря научил Саллюстий), обративший к нему с упреком грозные слова: «Давно уже, Юлиан, я тайно стерег двери твоего дома, желая возвысить твое достоинство, и уже несколько раз я удалялся, словно отринутый. Если и теперь я не буду принят, когда столько людей единодушно желают тебя возвысить, то я уйду в унижении и горе. Вот что, однако, сохрани в глубине своего сердца: после этого я уже не останусь с тобой». («Римская история»).

После столь недвусмысленных слов гения римского государства у Цезаря больше не оставалось ни малейших сомнений и ни малейшей неуверенности в необходимости ловить миг удачи, воспользоваться моментом, схватить Фортуну за косу, как говорили римляне в подобных ситуациях.

На рассвете Юлиан вышел из дворца, показался дожидавшимся его появления солдатам и призвал их к спокойствию. По его заверениям, ни одного из них не принудят силком идти за Альпы. Он таже поклялся замолвить за них словечко перед Констанцием. «Я вполне сумею оправдать это (смуту, раздор и бунт – В. А.) в глазах мудрейшего Августа, который принимает заслуживающие внимания основания» (Аммиан). Однако несмотря на все попытки цезаря утихомирить разошедшихся солдат разумными речами, крики «доблестных защитников отечества» не утихали, становясь все громче, причем к ним начали примешиваться ругательства и оскорбления типа: «Не ломайся, а бери, пока дают!». Поняв, что «дело пахнет жареным» и что испытывать и далее терпение своих коммилитонов, жаждущих во что бы то ни стало видеть своего цезаря августом, было бы опасно и для него самого, «чувствуя шаткость своего положения и понимая, что если он будет противиться, то его жизнь подвергнется опасности («Деяния»), Юлиан решил покориться их воле. По старинному обычаю, упоминаемому еще в «Истории» Публия (Гая?) Корнелия Тацита, цезаря подняли над головами воинов, приветствовавших его радостными кликами, на щите солдата-пехотинца, после чего все собравшиеся милиты громогласно и единогласно провозглавили его августом. Чтобы окончательно закрепить и узаконить этот освященный временем и традицией торжественный акт, провозглашенного требовалось увенчать диадемой, или диадимой, сиречь – царским венцом. Однако в личной сокровищнице Юлиана диадемы не имелось (хранить этот атрибут верховного владыки «мировой» империи среди своих вещей было бы для него смертельно опасно). Потребовали предоставить для его венчания на царство одну из диадем или одно из ожерелий его супруги Елены. Но Юлиан решительно отказался начинать свое правление с коронации женским головным или шейным украшением, что могло быть истолковано (не им самим, естественно, но его непросвещенными подданными, как дурное предзнаменование). Тогда один из милитов – гастат (буквально «копейщик», но так в описываемое время именовались в римской армии унтер-офицеры) и знаменосец легиона петулантов (дослужившийся впоследствии до звания комита), недолго думая, снял со своей шеи цепь (согласно Ливанию – «ожерелье из драгоценных камней», но это представляется сомнительным), которую носил как знаменосец-сигнифер (о том, каким именно знаменосцем – аквилифером-орлоносцам, вексиллифером, имагинифером или же драконарием, был этот гастат, история умалчивает) и смело возложил ее на главу Юлиана вместо диадимы. Таким образом все традиционные формальности были соблюдены, и Юлиан стал полноправным августом, верховным властелином Римской «мировой» империи. По освященному временем обычаю новый август обещал каждому из возвеличивших его воинов подарок-донатив в размере пяти золотых монет и фунта серебра. После чего вернулся в свой дворец, где и заперся на целый день. Вне всякого сомнения, Юлиан хотел лишний раз удостовериться в том, что не стал игрушкой легкомысленного порыва переменчивого в своих настроениях галлоримского экзерцит(ус)а. Однако внезапное исчезновение и продолжительное отсутствие свежеиспеченного августа дало повод к слухам и сплетням в казармах петулантов и кельтов, опасавшихся, что их избранник пал жертвой подосланного его недругами наемного убийцы. Взбудораженные и доведенные до точки кипения этими слухами воины ворвались во дворец, разогнав дворцовую стражу – экскубиторов, или екскувиторов, громкими голосами взывая к Юлиану. Новая сумятица улеглась лишь после того, как Юлиан, «во всем блеске императорского облачения» (Аммиан), то есть в диадеме и багрянице августа (вероятно, все-таки заготовленной если не лично им, то кем-то еще заранее, иначе откуда бы ей было взяться в его паризийской резиденции, либо же наспех перелицованной из более скромной багряницы, полагавшейся по должности цезарю), появился в консистории – зале императорского совета. Вскоре после этого трибун и нотарий Деценций отбыл из Галлии ко двору Констанция, чтоб сообщить тому о полном провале своей миссии. За ним последовал префект Флоренций, в спешке оставивший свою супругу и детей на милость Юлиана, поторопившегося, впрочем, отправить их (и все имущество честившего его бунтовщиком Флоренция) вдогонку беглецу, воспользовавшись для этого транспортными средствами государственной почты. Затем Юлиан позаботился о скорейшей высылке всех шпионов и доносчиков, спасая их тем самым от гнева и жажды мести своих милитов, давно мечтавших расправиться с этими негодяями.

Гвардейские части под командованием Синтулы, уже бывшие на марше, как упоминалось выше, после получения известия о происшедшем государственном перевороте, сразу же повернули назад и спокойно возвратились в Паризии. На следующий день август Юлиан, появившись перед выстроенными на Марсовом поле в полном составе войсками «с большей против своего обыновения торжественностью» (Аммиан), под охраной отборных когорт в блестящем вооружении, поднялся на трибунал, украшенный орлами, знаменами, драконами и боевыми значками. Громким, воинственным голосом он обратился с торжественной речью к солдатам, заверив их в том, что впредь при всяком повышении в военном или гражданском чине или звании будет учитывать лишь личные заслуги каждого, попытки же протекции, желанье «порадеть родному человечку» (как выражался Грибоедов в «Горе от ума»), приведут лишь к наказанию повинных в них лиц. Эти слова нового августа привели в восторг простых солдат, выразивших свою радость ударами копий в щиты. Петуланты и кельты, проявившие особое рвение и особую приверженность Юлиану в ходе всех недавних пертурбаций, сочли себя вправе потребовать особо благосклонного к себе отношения. Но, когда Юлиан отклонил требование своих пламенных приверженцев отправить их актуариев (несших в боевых частях обязанности по истребованию довольствия личному составу из государственных хлебных запасов, в то время как раздачей хлеба в легионах заведовали другие чины – опционы, или оптионы) в звании правителей в галльские провинции по его усмотрению, как чрезмерное, не проявили ни малейших признаков обиды или недовольства. Из чего однозначно явствует, что Юлиан с первых же дней своего царствования мог действовать со всей силой своего монаршего авторитета.

При подготовке этого государственного переворота личное участие цезаря ограничивалось искусной тактикой затягивания и несколькими тактическими хитростями. Огонь мятежа за него разжигали другие. По утверждению хорошо осведомленного Евнапия, Юлиан был отправлен августом в сане цезаря в Галлию не для того, чтобы править ею, но чтобы найти там смерть под порфирой. Поскольку против него затевались бесчисленные интриги и заговоры, Юлиан вызвал из Греции (г)иерофанта (Элевсинских мистерий). Вместе с ним он провел некоторые ведомые лишь им двоим обряды, придавшие ему мужество свергнуть тиранию Констанция. Его ближайшими доверенными лицами в этом крайне рискованном предприятии были Оривасий из Пергама и некий Евгемер ливийского происхождения (вероятнее всего, упомянутый выше африканец Эвгемер). Евнапий сравнивал бунт Юлиана против Констанция II с мятежом Дария Ахеменида против обманом захватившего древне-персидский престол после смерти царя Камбиза мага Гауматы (Лже-Бардии, или Лже-Смердиса) и с мятежом парфянина Арсака (Аршака) против сирийского царя Антиоха II Селевкида (приведшим к отделению Парфии от эллинистического Сирийского царства преемников Александра Македонского и к возникновению великой Парфянской державы – предшественницы сменившего ее Эраншахра Сасанидов). По утверждению Евнапия, Юлиану оказали поддержку шесть заговорщиков – как и упомянутым выше восстановителю Древне-Персидской и основателю Парфянской державы. Ибо история повторяется, приводя, по истечении определенных периодов времени, к аналогичной расстановке сил, имея, так сказать, циклический характер (на чем основаны все мифы о Вечном Возвращении, а таже бредоумствования всякого рода сторонников «новой хронологии» – если не сказать «новой хренологии»).

Глава двенадцатая

Бесконечные переговоры

Политику с полным на то основанием называют искусством возможного. Во всяком случае, именно в качестве такового – задолго до Талейрана и Меттерниха! – рассматривал политику Юлиан, не случайно назвавший, в одном из своих сочинений, неспособность отличать возможное от невозможного опаснейшей формой безумия. Энтузиазм и бурное ликование славивших его на все лады солдат нисколько не мешали ему чутко прислушиваться к здравому голосу рассудка. Несмотря на провозглашение Юлиана августом в Галлии, три из четырех префектур, на которые подразделялась Римская «мировая» держава, были все еще против него. Было бы чистым безумием, при столь явном неравенстве сил и средств объявлять Констанцию войну. Поэтому Юлиан избрал тактику как можно более продолжительных переговоров, хотя и не питал особых иллюзий насчет перспектив достижения конечного успеха даже на этом пути. Он вступил в переговоры с венценосным тестем, не связывая с ними никаких ожиданий.

Юлиан умело выбрал послов ко двору августа Констанция. Он отправил к своему тестю магистра оффиций Пентадия, одного из шпионов, приставленных к нему «старшим императором», в сопровождении своего друга препозита Евферия, уже встретившего в прошлом милостивый прием при дворе Констанция, куда армянин-андрогин был направлен Юлианом со сходной дипломатичесой миссией в недавнем прошлом. Послание Юлиана Констанцию, переданное обоими посланцами нового августа августу старому, было переполнено заверениями в преданности, дружбе, симпатии и миролюбии. В нем Юлиан предлагал Констанцию прислать тому на подмогу в борьбе с персами свои гвардейские части гентилов и скутариев, доукомплектованные молодыми летами (уже упомянутыми выше поселенными римлянами в Галлии полусвободными германскими земледельцами, прикрепленными к своей пашне на манер римских колонов), а также – в качестве «бонуса» – отличавшихся особой выносливостью упряжных испанских лошадей. В весьма учтивой форме Юлиан предложил Констанцию для использования тем в военных операциях на Востоке добровольческие части, состоящие из заренских германцев. Столь же учтиво, но от того не менее категорически, он отсоветовал своему венценосному тестю требовать присылки новых галльских рекрутов для борьбы с парфянами (так Юлиан, в свойственной многим греческим авторам нарочито архаизирующей манере, именует, «по старой памяти», персов), ибо Галлия сама нуждается в защитниках. В столь же изысканно-вежливых выражениях новый август изъявил готовность без возражений соглашаться с назначением старым августом новых префектов претория Галлии по выбору и «милостивому усмотрению» Констанция II. А вот касательно назначения всех прочих гражданских и военных чиновников и приема людей в свиту Юлиана, последний всеподданнейше испрашивал у Констанция дозволения, самому подбирать свое окружение, в зависимости от годности или негодности кандидатов, основываясь на своем личном опыте их работы под его, Юлиана, началом. Далекий от мысли ставить себя на одну доску с Констанцием, воображать себя равным ему, Юлиан смиренно просил августейшего тестя обо всем этом, ничего от Констанция не требовал, подчеркивая, что действует исключительно в интересах истерзанной невзгодами Галлии и династии Вторых Флавиев, и даже подписавшись не августом, а цезарем. Однако, если верить Аммиану, Юлиан приложил к этому открытому, официальному посланию еще одно, неофициальное, исполненное горчайших упреков, порицаний и едких нападок – письмо, чье содержание стало известным только его непосредственному адресату – августу Констанцию II.

Посланцы Юлиана, которым было поручено передать оба его послания Констанцию, встретили на своем пути через Италию и Иллирию множество препятствий. Им чинились всевозможные препоны, ибо все чиновники Констанция боялись быть обвиненными в оказании содействия послам отпетого мятежника и узурпатора. Но наконец Пентадию и Евферию все же удалось переправиться через Босфор и добраться до ставки августа Констанции в Кесарии Каппадокийской, у подошвы Аргейских гор, в тени которых Юлиан в свое время, изнывая от бессилия и скорби, вынужден был провести шесть своих детских и отроческих лет. Послание, переданное на рассмотрение Констанцию, вызвало у него такой приступ ярости, что посланцы задрожали, опасаясь за свою жизнь. Разгневанный донельзя август в бешенстве прогнал их с глаз долой, отказавшись дать дерзким гонцам аудиенцию.

Однако вскоре вспыльчивый «владыка мира» снова овладел собой. Из результатов проведенного им, на трезвую голову, анализа разницы в содержании официального и неофициального письма, присланных ему Юлианом, Констанций сделал вывод, что его мятежный зять еще не чувствует себя достаточно сильным для вступления в вооруженную конфронтацию, хотя и питает самые дерзкие и опасные для него, Констанция, замыслы. Поскольку легионы восточной половины «мировой» империи, хранившие верность севасту Констанцию, прочно увязли в войне с персами, а оголить персидский фронт ради переброски снятых с него войск в мятежную Галлию тестю Юлиана представлялось чересчур рискованным делом (к описываемому времени персы ухитрились уже дважды овладеть Антиохией на Оронте и не прочь были подвергнуть эту полную всякого добра «Невесту Сирии», лежавшую на западном конце Великого шелкового пути и потому поразительно быстро восстанавливавшую свое благосостояние, очередному разграблению), Констанций также решил придерживаться выжидательной тактики. Тем не менее, ему не удалось сохранить полное самообладание, и потому его ответ Юлиану вышел весьма резким как по форме, так и по содержанию. Если верить Иоанну Зонаре, Констанций резко порицавший и осуждавший в своем ответном послании мятежного зятя, проигнорировав все просьбы и предложения Юлиана, настаивал на своем праве, самому назначать всех до единого чиновников, направляемых в Галлию, не признавал за Юлианом присвоенного тому поднявшей бунт против законной власти армией титула августа и требовал от возомнившего о себе невесть что смутьяна полного и беспрекословного подчинения. Свой ответ Констанций направил Юлиану через квестора по имени Леона, явно не обладавшего ни одним из качеств, необходимых дипломату.

Прибыв в Галлию, квестор Леона повел себя с Юлианом крайне недипломатично, с ходу упрекнув того в черной неблагодарности по отношению к величайшему из государей, воспитавшему его, бесприютного сироту, давшему ему образование и в своей неизреченной милости даже возведшему своего воспитанника в сан цезаря. На это Юлиан, не забывавший, что, как гласит пословица, улыбаться – значит немного показывать зубы, позволил себе выразить удивление тем, что убийца его отца упрекает человека, которого осиротил, в его сиротстве.

На следующий день после прибытия квестора Леоны в Лукетию Юлиан представил его многолюдному собранию, на которое созвал население города и дислоцированные в Паризиях войска. Взойдя на трибунал, молодой август стал громким голосом зачитывать послание Констанция, доводя до сведения собравшихся все обвинения и угрозы старого августа в его, Юлиана, адрес. Когда Юлиан дошел до осуждения «победителем на суше и на море» солдатского бунта в Паризиях, приведшего к провозглашению цезаря Запада августом, собравшиеся единогласно прервали зачитывание послания Констанция, повторили оспоренное им провозглашение Юлиана августом и объявили о полном согласии граждан Паризий (и, в их лице, всех жителей Галлии) с его избранием войсками. После чего обескураженному и напуганному столь решительным афронтом квестору Леоне было заявлено, чтобы он передал приславшему его Констанцию ответ всех галлов на его бесстыдные протесты против их свободного волеизъявления.

Переписка между обоими августами – старым и новым – продолжалась в прежнем тоне почти до конца 360 года. В числе послов, предлагавших, по поручению Констанция, Юлиану полную амнистию в обмен на безоговорочную капитуляцию, в Паризии явился и один из немногих арианских епископов Галлии (чье христианское население, как и вообще население римского Запада, в отличие от христиан римского Востока, по большей части хранило верность православию, преследуемому арианином Констанцием) – Эпиктет, или Епиктет. Надо ли говорить, что Юлиан прислушался к голосу тезки знаменитого стоика не больше, чем к голосам других послов Констанция.

Пока продолжался этот утомительно долгий и безрезультатный обмен посланиями, или, как мы сказали бы сегодня, дипломатическими нотами, не привыкший бездействовать Юлиан отнюдь не сидел сложа руки. Его военный магистр Лупицин, ведший в разоряемой «варварами» римской Британии, во главе со своим отборными корпусом батавов и герулов, войну против пиктов и скоттов, был опытным военачальником, обладавшим, однако, крайне тяжелым, подозрительным и непредсказуемым нравом. Юлиан поручил одному из своих доверенных лиц постоянно пребывать в Бононии, сегодняшней Булони, бдительно следя за тем, чтобы никто не доставил через Британский океан известие о совершившемся в Паризиях государственном перевороте. Перемену власти в римской Галлии удалось сохранить в тайне от командующего оперировавшим в Британии римско-германским экспедиционным корпусом, и когда непредсказуемый Лупицин, после победоносного завершения своей экспедиции в Британию, высадился на берег в указанном порту, откуда в свое время отбыл в «туманный Альбион», он был, к своему величайшему изумлению, взят под стражу и ввергнут в узилище верными Юлиану людьми.

С целью поддержания в войсках томящегося в темнице Лупицина боевого духа и, одновременно, в целях укрепления Ренской границы империи, Юлиан принял решение использовать последние месяцы благоприятного для военных действий времени года для перехода через Рен и усмирения внезапным нападением «немирных» аттуарийских франков. С самых незапамятных времен ни один внешний враг еще не вторгался в дикие, недоступные места обитания этих вконец обнаглевших от уверенности в своей безнаказанности и неуязвимости, в силу своей недосягаемости, германских «варваров». Не сомневавшиеся в своей полной безопасности, франки были совершенно ошеломлены неожиданным появлением римлян, свалившихся им, как снег на голову. Милиты августа Юлиана истребили или пленили бечисленное множество высокомерных дикарей, подчинив немногих уцелевших римской власти. Смирив гордыню аттуариев и отбив у них охоту к новым «походам за зипунами» в галлоримские земли (надолго ли – совсем другой вопрос!), победоносный Юлиан столь же стремительно прошелся вверх по Рену, чтобы самолично убедиться в исправности римских укреплений, тянувшихся вплоть до Базилеи-Базеля. Оттуда он направился в Безанцион-Весан-тий, где подивился живописным окрестностям города и его мощной крепости, подобной скалистому утесу, недосягаемому даже для птиц. Затем Юлиан через Арар-Сону и Родан-Рону возвратился в Виенну, где и расположился на зимние квартиры. Виенна была сочтена им более подходящим для зимовки местом, чем Паризии, поскольку из Виенны было гораздо проще контролировать дороги, ведшие через Альпы, пройдя по которым, на него могли внезапно напасть войска Констанция из Италии. 6 ноября Юлиан отпраздновал в Виенне пятую годовщину своего провозглашения цезарем. В ходе этих торжеств он не был увенчан, как прежде, скромной лентой или узким золотым обручем, словно какой-нибудь гимнасиарх во время атлетических состязаний, но величественно шествовал с сияющей драгоценными камнями великолепной диадемой на гордо поднятой главе. Именно во время виеннских торжеств Юлиан впервые появился в полном блеске парадного облачения августа не в узком придворном кругу, а публично. Несомненно, он поступил так не из чуждого его натуре философа тщеславия, но с целью завоевать сердца своих падких на внешние эффекты подданных – любителей внешнего блеска и всяческой пышности. Стремясь не только завоевать сердца своих единомышленников, но и вызвать всеобщее удовлетворение происходящим при его правлении, новый август издал эдикт о (веро)терпимости, противопоставив тем самым свою религиозную политику политике религиозной нетерпимости своего соперника – непримиримого сектанта-арианина Констанция II.

В это время скончалась жена нового самодержца – августейшая Елена, сестра августа Констанция, так и не подарившая Юлиану детей. Юлиан (разумеется, немедленно обвиненный своими недругами в отравлении сестры старшего августа) повелел перевезти бренные останки своей в Бозе почившей супруги в Первый, Ветхий, италийский Рим, для их последующего погребения рядом с прахом Констанции-Константины, супруги злосчастного цезаря Востока Галла, в знаменитом мавзолее на Номентанской дороге. Этот мавзолей (вряд ли использовавшийся когда-либо в качестве молитвенного дома или баптистерия) стоит на своем прежнем месте и доныне, неизменно восхищая туристов изысканной и строгой простотой своих архитектурных форм и украшений.

Вероятно, смерть Елены – единственного связующего звена между Констанцием и Юлианом – облегчила последнему решение сбросить маску и выступить наконец против своего венценосного тестя с оружием в руках. Однако до поры до времени новый август продолжал свои обманные действия, умело водя Констанция за нос. Так, например, Юлиан, как ни в чем ни бывало, появился в январе следующего года в «праздник, который христиане зовут Епифании» (Аммиан), то есть праздник Богоявления (а по мнению некоторых авторов – на Рождество Христово, отмечавшееся в описываемое время 6–7 января по юлианскому календарю) в церкви, где и молился до самого конца службы, как подобало доброму христианину. Ибо стремился заручиться поддержой максимального числа своих подданных, включая даже «галилеян».

Глава тринадцатая

Поход Юлиана на Сирмий

По мере приближения часа начала неизбежной военной конфронтации со старшим августом Констанцием, младший август Юлиан все чаще вопрошал «отеческих» богов. Как-то ему явился в полуночном мраке некий лучезарный дух, несколько раз, словно оракул, предсказавший Юлиану скорую и неминуемую смерть его державного соперника:

«Когда Зевс (планета Юпитер – В. А.) совершит движение по широкому пределу славного (созвездия – В. А.) Водолея, а Сатурн пройдет на двадцать пять градусов созвездия Девы, тогда царь Асийской земли Констанций (то есть пребывающий на территории римской Азии старший август – В. А.) будет у предела жизненного пути, и его постигнет тяжкая горестная смерть».

А пока Юлиан, ободренный этим благоприятным для него и зловещим для его супостата предсказанием, по-прежнему добросовестно выполнял свои должностные обязанности, скрупулезно вникая, по своему обыкновению, во все текущие дела, принимая, ввиду очевидной необходимости усилить свои войска, на службу «варварские» вспомогательные отряды, словом – «стараясь исподволь укрепить свое положение, чтобы возрастание сил шло в соответствии с возвышением его сана» (Аммиан).

Авгyст-арианин Флавий Юлий Kонстанций II

В первые дни весеннего месяца марта, посвященного богу войны Марсу-Арею, отождествляемому Юлианом с Митрой-Гелиосом, младший август получил пренеприятное известие о подготовке Констанция к карательному походу на мятежную Галлию. Марс-Квирин грозно потрясал своим смертоносным копьем-квирисом, давшим название римсому народу квиритов – лат. Populus Romanus Quiritium. Воспользовавшись временным затишьем на персидском фронте, старший август собирал войска, заготовлял запасы продовольствия на провиантских складах, устроенных по его приказу в Коттийских Альпах и на берегах Акронийского и Константинова озер – современного Боденского озера. Констанций поручил своему приближенному Гауденцию усилить оборону Африканского побережья и предоставить весь зерновой хлеб африканских провинций в его, Констанция, распоряжение.

По слухам, Констанций в своей ненависти к взбунтовавшемуся зятю дошел даже до прямой государственной измены – заключения против Юлиана тайного соглашения с некоторыми германскими военными вождями. Как будто в подтверждение верности этих слухов, неугомонные алеманны осмелились, нарушив мирный договор, напасть с территории, подконтрольной их «царю» Вадомарию, давно уже пользовавшемуся покровительством Констанция и исполнявшему тайные приказы старшего августа, на приграничные области Реции, подвергнув их страшному опустошению и угрожая сорвать военные приготовления Юлиана против старшего августа. Реакция Юлиана не заставила себя ждать. Он бросил на алеманнских грабителей своего комита Либинона во главе кельтов и петулантов, расположившихся на зимних квартирах близ Виенны. Однако контрудар поднятых наспех по тревоге Юлианом римлян оказался неудачным. Комит Либинон пал в бою, его милиты были перебиты или рассеяны «немирными варварами». Вскоре после этого римский форпост захватил нотария герконунга Вадомария, направленного алеманнским царьком с посланием к Констанцию II. В своем послании «царь» Вадомарий писал старшему августу: «Твоего цезаря еще недостаточно вышколили», обещая в скором времени исправить это упущение. Между тем тот же самый германский герконунг в своих письмах «недостаточно вышколенному» им Юлиану именовал его не «цезарем», а не иначе как «господином», «августом» и даже «богом.».

Чтобы наказать вероломного «варвара» за двуличие и положить раз и навсегда конец затеянной им двойной игре, Юлиан решил тоже пуститься на хитрость. Он заманил Вадомара, полагавшего себя в полной безопасности, вежливым приглашением в хитро расставленную западню. Когда двуличный «варвар», будто не зная за собой никакой вины, переправившись через Рен, весело пировал с комендантом римской пограничной крепости, явившийся на пир посланец Юлиана приказал взять двурушника под стражу и выслать его в Испанию (но все-таки – на всякий случай! – не казнить его смертию, ведь он еще мог пригодиться; и Вадомарий впоследствии действительно пригодился «вечному» Риму, став правителем римской Финикии). Избавившись столь незатейливым способом от опасного врага, Юлиан в мае месяце совершил святую месть за разгром и гибель Либинона. Опасаясь, как бы алеманны, извещенные заблаговременно о его приближении, не скрылись бы в недостуных местах, август спешно и тайно переправился под покровом ночи через Рен, с быстротой молнии обрушился на захваченных врасплох алеманнов и пощадил лишь тех из них, что сдались вместе со всей своей добычей.

После столь успешного исхода этой акции возмездия руки у обеспечившего спокойствие на Западном фронте Юлиана были развязаны. И он, уверенный в поддержке всех провинциалов, обеспечивавшей ему прочный тыл, мог беспрепятственно отправиться со своими боевыми товарищами на куда более важный для него в описываемое время Восточный фронт, не беспокоясь за свой тыл и не опасаясь удара в спину от «варваров», нанятых старшим августом на деньги, выжатые всеми правдами и неправдами из безропотных римских налогоплательщиков. Юлиану было известно, что Констанций оголил Иллирию, отозвав дислоцированные там войска. Почему бы Юлиану было не опередить противника, воспользовавшись выгодным для себя положением? За безопасность Галлии ему опасаться больше не приходилось – в случае чего, она вполне могла отбиться собственными силами, имея для своей защиты целый ряд восстановленных и снабженных в изобилии всем необходимым крепостей с сильными гарнизонами. И Юлиан с быстротой ветра пошел войной на Констанция.

Однако, прежде чем довериться переменчивой благосклонности богини Фортуны «с ее крылатым колесом», Юлиан счел за благо еще раз посоветоваться с богами, прислушаться к их советам. В ходе совершения тайного обряда ему было открыто, что богиня войны Беллона (римская ипостась греческой Эннио) не напустит на него своих Фурий (или, по-гречески – Эринний). Это откровение, вкупе с громогласными овациями, сопровождаемыми лязгом копий о щиты, которыми ответили милиты Юлиана на его обращенную к ним пламенную речь, укрепили веру молодого августа в свою счастливую звезду. Было начало июля – месяца, посвященного, как уже говорилось ранее, кумиру Юлиана – Юлию Цезарю, а дни в июле долгие, дороги же – сухие. Лишь быстрота могла принести младшему из римских августов успех в его отчаянной авантюре. Аудацес Фортуна юват! Отважным покровительствует удача! Отважный «дукс» отдал войскам приказ идти в Паннонию, ограничившись лишь слабым фланговым прикрытием для отражения возможных нападений войск Констанция II из Италии.

Чтобы ускорить продвижение своей небольшой армии и сделать ее, так сказать, вездесущей – «его войска, рассыпавшись по разным местам, должны были вызвать представление о несметном числе и везде вызывать страх и ужас; и Александр Великий, и многие вожди после него именно так и поступали» (Аммиан) – Юлиан разделил свои вооруженные силы на три части. Вести главные силы, состоявшие из двух корпусов по десять тысяч милитов в каждом, он поручил двум опытным комитам – «мирному» франку (или готу) Невитте (дослужившемуся до военного магистра), и квестору Иовину. Магистр конницы Невитта получил приказ наступать через центральные области Реции и Норик между Альпами и Данувием-Истром. Иовину же надлежало избрать иной путь – через Верхнюю Италию. Сам Юлиан, возглавив авангард – три тысячи отборных воинов – и пройдя через Маркианский лес, продолжал продвижение по дорогам, шедшим по обоим берегам Дануба.

При известии о появлении войск Юлиана консул Тавр, назначенный Констанцием II на пост префекта претория, сиречь наместника, Италии, охваченный не просто страхом, но паническим ужасом перед цезарем Юлианом (словно некогда Гней Помпей – перед Юлием Цезарем), бежал со своими войсками, сломя голову, как будто спасаясь от вражеского нашествия, и не осмелившись оказать вторжению ни малейшего сопротивления, форсированными маршами перешел Юлийские Альпы, заразив своей паникой второго консула – префекта претория Иллирии (Иллирика) Флоренция (как видно, рано радовавшегося, благополучно улизнув незадолго перед тем из Галлии от Юлиана). Между тем Юлиан с неслыханной быстротой преодолевал многочисленные препятствия, встававшие на его пути в виде гор и лесов. Оцепенев от изумления, местные жители взирали на молодого полководца, неудержимо и в захватывающем дыхание темпе продвигавшегося вперед, словно не чувствуя бремени военных доспехов, с покрытыми пылью плечами, со слипшимися от пота русыми бородой и волосами, но со сверкающими очами, свет которых никогда не угасал, как свет предвечных звезд. Наконец молодой август «со товарищи» благополучно добрался до условленного места на берегу Истра, где, по его приказу, заблаговременно была собрана и стояла на якоре большая флотилия транспортных судов. Милиты Юлиана погрузились на корабли. Паруса и весла понесли флот избранника «отеческих» богов вперед со скоростью, значительно превышавшей скорость течения реки. Стоя во весь рост на палубе своего корабля, видный издалека, всем, каждому и отовсюду, Юлиан благосклонно отвечал на ликующие возгласы жителей римских городов Правобережья Истра, мимо которых проплывал на всех парусах и веслах. Граждане каждого из этих правобережных городов радушно приглашали его принять их гостеприимство и разделить с ними праздничную трапезу, в то время как обитавшие на левом берегу реки «варварские» племена, если верить свидетельствам очевидцев, охваченные благоговейным страхом, как при виде воплотившегося в смертном муже божества, коленопреклоненно умоляли августа могущественных римлян о пощаде. Однако у Юлиана не было времени ни на тех, ни на других. Его речной флот проносился мимо них с быстротой бурного потока, факела или пылающего брандера[142]. О том, что Юлиан ошеломил своих противников быстротой своего продвижения, пишет и святой Григорий Богослов в своем «Первом обличительном слове»: «<…> он (Юлиан – В. А.)<…> не удержан в стремлении. С быстротой протек он свои владения и часть варварских пределов, захватывая проходы, не с намерением овладеть ими, но чтобы скрыть себя; уже приближается <…> осмелившись на такой поход, как говорили его единомышленники, по предведению и по внушению демонов (у христианина Григория – в значении не «гении», а «бесы», «злые духи» – В. А.), которые прорекали ему будущее и предустрояли перемену обстоятельств». Только 10 октября гребцам был отдан приказ сушить весла. В тишине едва озаряемой узким серпом ущербной луны осенней ночи отважные авантюристы сошли со своих судов на берег. Они прибыли в Бононию[143] (современный Баноштор в Южно-Бачском округе Сербии – просьба не путать с упоминавшимся выше портом Бононией-Булонью на берегу Британского океана, и с галлогерманской Бононией-Бонном), расположенный в середине пути между устьем рек Драва-Дравы и Савии-Савы, в девятнадцати римских милях от богатого города Сирмия, позднейшей Митровицы.

В описываемое время город Сирмий был столицей префектуры Иллирик и, так сказать, ключом ко всему римскому Востоку. Полководец Констанция магистр эквитум Луцил(л)иан, или Лукил(л)иан, поспешно стягивал в район этого сильно укрепленного опорного пункта римской власти все войска, расквартированные по соседству. Извещенный о его военных приготовлениях, Юлиан немедленно приказал отряду своей легкой кавалерии под командованием служилого германца – комита Дагалайфа – изловить и доставить к нему Луцил(л) иана, по его доброй воле или против его воли, силой. Спящий сном невинного младенца магистр конницы Луцил(л) иан был захвачен врасплох. Едва успев продрать глаза, «дукс» Констанция увидел себя окруженным незнакомыми римскими милитами явно «варварского» вида. Они схватили его, посадили на первую попавшуюся лошадь и доставили, в целости и сохранности, к узурпатору, милостиво протянувшему брошенному выполнившими приказ кавалеристами к его ногам магистру конницы для поцелуя край своей багряницы. Не решаясь поцеловать ее, прилюдно изменив тем самым августу Констанцию, Луцил(л)иан в то же время не осмелился ответить Юлиану в духе пушкинского капитана Миронова из «Капитанской дочки»: «Ты мне не государь, ты – вор и самозванец, слышь ты!». Тем более, что Юлиан был, хотя и не законным августом, но и не простым бунтовщиком без роду-племени, не «самовыдвиженцем» вроде «варвара» Магненция или самозванцем вроде Емельяна Пугачева, а как-никак законным цезарем (возведенным в этот сан самим августом Констанцием II), и в этом смысле – все-таки государем. Поэтому Луцил(л)иан, решив перевести разговор на другую тему, заявил: «Государь, ты поступаешь необдуманно и неосторожно, вступая в чужую область с горсткой людей» (видимо, у военного магистра имелись достоверные сведения о незначительности вооруженных сил августа Юлиана). На это замечание Луцил(л)иана Юлиан пренебрежительным тоном ответил: «Прибереги свои мудрые советы для Констанция. Я протянул тебе символ императорского сана (для поцелуя – В. А.) не потому, что нуждаюсь в твоих советах, а для того, чтобы приободрить тебя, избавить тебя от смущения. Но раз ты не хочешь почтить меня подобающим моему сану образом – что ж. Была бы честь предложена…»

Вслед за тем Юлиан форсированным маршем двинулся на Сирмий. Жители городских предместий и воины гарнизона, спешившие ему навстречу с факелами и цветами, громкими ликующими криками приветствовали его, единогласно величая августом. И тут Юлиан – пожалуй, впервые с начала своей военно-политической карьеры – допустил досадный, непростительный просчет. Он не нашел ничего лучше, чем сходу отправить перешедший на его сторону с такой готовностью гарнизон Сирмия в далекую Галлию. Однако огорошенные его столь неожиданным приказом воины – два легиона и отряд стрелков – отнюдь не горевшие рвением и не одержимые желанием драться на краю света с «немирными» германцами, по дороге в Галлию захватили крепость Аквилею – «царицу Адриатики» – и прочно засели в ней. Посланному вразумить их полководцу Юлиана магистру Иовину не удалось взять Аквилею приступом. После нескольких неудачных штурмов Иовин был вынужден приступить к долгой осаде, продлившейся несколько месяцев, пока он все-таки не овладел городом, а вместе с ним – ключом ко всей Италии.

На следующий день после вступления в Сирмий обрадованный своим легким успехом Юлиан решил устроить праздник для народа. Поскольку его душе философа были ненавистны цирковые игры, в ходе которых гладиаторы лили, как воду, кровь друг друга, кулачные бойцы крушили друг другу черепа и ребра, а пленники и осужденные на смерть преступники (немалую часть которых еще совсем недавно, до прихода к власти василевса Константина I Равноапостольного составляли христиане-«галилеяне») растерзывались на потеху зрителям дикими зверями, молодой август устроил колесничные ристания – зрелища куда менее кровопролитные (хотя, справедливости ради, следует заметить, что и колесничные бега, как, впрочем, и современные автомобильные гонки, не обходились без жертв – колесницы сталкивались и опрокидывались, возницы гибли под колесами и под копытами коней). После подхода войск служилого гота магистра Невитты, заметно усиливших армию Юлиана, август продолжил свой поход на Констанция по магистральной дороге, ведшей в Констанинополь. Он занял город Нэсс, или Наисс (позднейший сербский Ниш), и расположенный выше города горный проход под названием Сукки, склоны которого были почти неприступны со стороны Фракии, назначив охранять его теснины магистра конницы франка (или гота) Невитту.

Глава четырнадцатая

Смерть августа Констанция II

Несмотря на все больше набиравшую обороты военную конфронтацию между младшим и старшим императорами, государственная канцелярия, чтобы до поры до времени «не выносить сор из избы» и сохранять внешнюю видимость царящего по всей империи «славных потомков Энея и Ромула» спокойствия и внутреннего мира, как ни в чем ни бывало, еще 18 мая 361 года издала именем августа Констанция и цезаря Юлиана несколько законов (вошедших впоследствии в свод законов августа Феодосия II – «Кодекс Феодосия»). Между тем, Констанций, получивший очередные дурные известия, поступившие в его антиохийскую ставку одновременно с персидского фронта (где «всегда победоносных» римлян в очередной раз оттеснили за Евфрат) и из данубских земель (где все и вся радостно, без боя покорялось Юлиану), пребывал в нерешительности, не зная, против кого из двух своих врагов – Шапура или Юлиана – ему обратить в первую очередь острие своего карающего меча.

Персидский тяжеловооруженный конный копейщик эпохи Сасанидов

Все указывало на неминуемый закат звезды старшего августа и на предстоящие ему тяжелые времена. Ночью он не мог спать из-за постоянных кошмаров, мучимый «мальчиками кровавыми в глазах». В доверительных беседах с приближенными Констанций, если верить Аммиану и Зонаре, жаловался, что больше не чувствует присутствия своего «гения» (по Аммиану), или, по-«галилейски» – ангела-хранителя, как видно, оставившего его за грехи. Так что видно скоро ему, горемыке Констанцию, предстоит покинуть сию земную юдоль слез…

Но неожиданно тесть Юлиана вновь собрался с силами (что, впрочем, случалось с ним и раньше). Стимулом к этому послужило полученное старшим августом известие об отступлении «царя царей» Шапура, напуганного неблагоприятными предсказаниями и решившего не испытывать судьбу. Воспрянувший духом Констанций тут же принял решение о мобилизации всех транспортных средств государственной почты для переброски верных ему войск во Фракию, навстречу авангарду Юлиана. Однако изменившиеся к тому времени в худшую сторону погодные условия помешали самодержцу оказать Юлиану столь эффективное противодействие, как Констанций намеревался. Да и сам он оказался слишом утомленным вечными заботами о благе своих многочисленных подданных и постоянной бессонницей.

По пути из Антиохии в (Малую) Азию севаст Констанций был сражен в городе Тарсе, столице Киликии, приступом жестокой лихорадки (подобным некогда унесшему жизнь его равноапостольного отца и предшественника на римском императорском престоле). Привычный к тяготам и трудностям переездов и военных походов, старший август счел, что движение в пути поможет ему преодолеть недуг. Поэтому он продолжил свой путь по плохой дороге до Мобсукрены, последней на пути в Азию станции Киликии у самого подножия Таврских гор. Однако лихоманка продолжала трепать императора, все его тело пылало, как в адском огне, он чувствовал приближение смерти. Согласно сообщениям Аммиана, Со-зомена и Филосторгия, жар был столь велик, что невозможно было, прикоснувшись к его телу, не обжечься, словно от прикосновения к разожженной жаровне. В последнем проблеске сознания севаст Констанций якобы назначил Юлиана своим преемником на посту августа, однако голос его был трудноразличим из-за постоянного хрипа, з ноября «август навеки» Констанций II после мучительной и продолжительной агонии отдал Богу душу, не дожив всего нескольких месяцев до своего сорокапятилетия.

Тело почившего в Бозе человеколюбивейшего августа было набальзамировано и уложено на роскошные носилки (гробов, в современном понимании этого слова, тогда еще не было). Иовиан (впоследствии, после гибели Юлиана на поле брани, ставший ненадолго августом, но в описываемое время «тянувший лямку» простым императорским лейб-гвардейцем в «доблестных рядах» протекторов доместиков) получил приказ со всеми почестями доставить сиятельного покойника в царствующий град Константинополь, где тому надлежало навеки упокоиться в фамильной усыпальнице Вторых Флавиев. За погребальной колесницей следовали войска – в полном вооружении и в боевом порядке, как если бы новопреставленный севаст Констанций был все еще жив и лично вел их в бой. Польщенный оказанным ему высоким доверием и преисполненный сознания величия порученной ему ответственнейшей миссии гвардеец Иовиан восседал, словно на троне, на траурной колеснице с останками очередного августа, приложившегося к роду отцов своих. На всем протяжении пути в Новый Рим ему, словно правящему государю, предлагали отведать предназначенного для легионеров хлебного довольствия и выставляли на смотр сменных государственных почтовых лошадей. Вдоль военной дороги теснились толпы людей. «Все это <…> (внешне как бы – В. А.) предрекало Иовиану императорский сан, но, так как он являлся лишь исполнителем погребальных церемоний, то (на деле – В. А.) лишь пустую видимость и тень этого сана (ибо краткое пребывание Иовиана, после гибели Юлиана в бою, на престоле в качестве августа не было ознаменовано ничем выдающимся – В. А.)» («Римская история»).

Римские военные значки:

в центре – орел легиона с аббревиатурой S. Р. Q. R. – Senatus Populusque Romanus (Римский Сенат И Народ)

Севаст Констанций, следуя примеру своего державного отца – Константина Великого, принял на смертном одре Святое Крещение. В знак уважения к его благочестию за погребальным катафалком почившего в Бозе благоверного августа следовала процессия скорбящих христиан (надо думать, ариан-еретиков), несших факелы, распевавших день и ночь псалмы и возносивших неустанные молитвы за упокой души своего всегдашнего заступника и покровителя, не дававшего своих единоверцев-«усиев» в обиду злым кафоликам-«никейцам». Впрочем, один из кафолических святителей – уже известный нам Григорий Богослов, епископ града Назианза – впоследствии нашел проникновенные слова для оправдания августа-арианина: «Если он («омиусий» Констанций II – В. А.), по-видимому, и поколебал правое (православное «никейское» – В. А.) учение, то в этом виновны невежество и зловерие его вельмож, которые, уловив душу простую, неутвердившуюся в благочестии и не предвидевшую бездны, влекли ее, куда хотели, и, под видом попечительности, возбуждали ревность к злу…». Совсем как н нас на Святой Руси – добрый царь никогда не бывает ни в чем не виноват, во всем всегда виноваты обманувшие его злые бояре…

По свидетельству того же святого Григория Назианзина, при прохождении погребального шествия через горные теснины Тавра, верующие слышали сладозвучные небесные хоры ангельских голосов, чудесным образом наполнявших эфир пением псалмов:

«Если верить молве, которая достигла слуха многих, то, когда тело Констанция несли через Тавр в его родной город, ему соименный и знаменитый (Константинополь – В. А.), – на вершине гор некоторыми слышан был голос как бы поющих и сопровождающих, и думаю, что это был голос Сил Ангельских, – награда ему за благочестие и надгробное воздаяние». («Слово пятое, второе обличительное на царя Юлиана»).

Юлиан в царском венце

Между тем Юлиан, пребывавший в Наиссе и отнюдь не уверенный в конечном успехе своего отчаянного предприятия, был не на шутку встревожен и обеспокоен судьбой своих азиатских друзей, единомышленников и единоверцев. Чтобы преодолеть свою душевную слабость и развеять сомнения, он постоянно молился своим «отеческим» богам и вопрошал оракулов. Сын Юлия Констанция очень много писал, и еще больше – диктовал, секретари едва успевали писать под его диктовку. Юлиан спешно сочинял манифесты, адресованные сенатам – городским советам – всей Иллирии, Греции и даже Рима на Тибре. Стремясь заручиться их симпатиями, молодой август пространно и подробно излагал историю своих нескончаемых страданий и невзгод, своих печальных детства-отрочества-юности, своих удач и неудач. Он старался всячески вызвать к себе сочувствие и сострадание, приводил извинения и оправдания своих поступков, щедро раздавал направо и налево обещания всяческих благ и свобод. Юлиан приводил выдержки из писем Констанция (подлинные или сфальсифицированные – известно одному лишь Праведному Солнцу, от чьего всевидящего ока ничто никогда не укроется!), в которых его венценосный соперник и тесть призывал «немирных варваров» к вторжению в римские провинции, и доходил даже до осуждения реформ Константина I Великого, «обличая в нем любителя новшеств и разрушителя старых законов и древних обычаев» (Аммиан), явно метя таким образом в «нетрадиционные» – христианские, или, по Юлиану – «галилейские» – симпатии равноапостольного государя (далее мы еще коснемся важности для Юлиана традиций и всего традиционного). Еще одним тяжким прегрешением Константина I Великого, совершенно непростительным, с точки зрения его уже отпавшего от христианства, но еще не заявившего открыто о своем вероотступничестве венценосного двоюродного брата, было то, что равноапостольный царь начал первым из императоров даровать высшую римскую магистратуру – государственную должность – «варварам».

Одно из Юлиановых посланий, адресованное, по стародавней формуле, римскому сенату и народу – Senatus Populusque Romanus (S. P. Q. R.) – было выдержано в столь неуважительных к памяти покойного Констанция, а говоря по-современному – неполиткорректных и нетолератнтных выражениях, что вызвало всеобщее возмущение собравшихся в сенатской курии «отцов, внесенных в списки» – «патрес конскрипти» – своим неподобающим тоном и содержанием. Из этих разосланных по всей Римской «мировой» империи многочисленных посланий-манифестов до наших дней сохранилось лишь письмо сенату и народу афинскому, изобилующее обвинениями, слишком явно свидетельствующими об обуревавших Юлиана личных обидах.

Тем не менее, Юлиан, к счастью для себя, в совершенстве владел необходимым всякому политику и государственному деятелю искусством привлекать к себе сердца людей – не в последнюю очередь и тем, что он не только давал письменные обещания, но и подкреплял их практическими делами. Подчинившиеся ему провинции воистину благоденствовали благодаря не только обещанным, но и осуществленным им реформам. Курии провинциальных городов стали вновь наполняться городскими советниками – декурионами, бежавшими, со времен правления «господина и бога» Диоклетиана, от этой некогда почетной обязанности, как от чумы, или, выражаясь «галилейским» языком, как черт от ладана (ибо с диоклетиановых времен декурионы, чья должность превратилось в «наследственное тягло», стали своим имуществом отвечать за недоимки с подведомственных им муниципальных образований). Иллирия была освобождена от тяжкого налогового бремени, грозившего задавить выжатую, как лимон, провинцию до смерти. В Далматин, или Далмации скупщики конского состава уже не просто так, задаром, как при блаженном августе Констанции, реквизировали лошадей, но покупали их по высоким ценам. В Никополе, Элевсисе и Афинах на месте руин и развалин были возведены новые строения и водоводы-акведуки. Новый август всячески стремился к улучшению системы управления, поручая ответственные административные посты тщательно подобранным кадрам. Известный ритор Мамертин, уже побывавший комитом сакрарум ларгитионум (или, по-нашему, министром финансов), был назначен префектом претория диоцеза[144] Италии (в который входили Реция и Норик) и Иллирии, а год спустя избран (фактически же – назначен) консулом, или, по-гречески – (г)ипатом, на пару с магистром конницы франком (или готом) Невиттой (следует заметить, что в данном случае август Юлиан, сам же незадолго перед тем осуждавший своего дядюшку Константина Великого за назначение «варваров» римскими консулами, проявил явную и оттого еще более досадную непоследовательность!). Префектом Рима на Тибре Юлиан назначил сенатора Максима, в Наисс же молодой август направил историка Аврелия Виктора, с которым познакомился недавно в Сирмии. Он почтил этого ученого мужа бронзовой статуей и сделал его консуляром – губернатором – Второй Панонии – Паннониа Секунда.

Эти оказавшиеся, в большинстве своем, на поверку благодетельными, меры были приняты в течение всего нескольких недель. Между тем в середине ноября в наисскую ставку Юлиана прибыли конные гонцы с посланием от Восточной армии. Тщетными оказались все усилия препозита священной опочивальни Евсевия и других личных врагов Юлиана, опасавшихся мести нового владыки «энеадов», подыскать сразу же после смерти августа Констанция ему достойную замену. Все высшие государственные чиновники и военачальники, вполне смирившись с итогами совершенного Юлианом в Паризиях государственного переворота, официально известили нового августа – одного на всю Римскую империю, как одно солнце на небе – о прискорбной и безвременной кончине его венценосного тестя и двоюродного брата, одновременно верноподданнейше заверив своего нового венчанного владыку, отца римлян, в преданности и верности готовых беспрекословно повиноваться ему азиатских провинций Великого «Вечного» Рима, охваченных единственным и единодушным желанием – как можно скорей удостоиться счастья быть принятыми под его высокую руку. Послание доставили комиты Теолайф и Адигильд. «Истинно и исконно римские» имена этих двух доблестных «потомков Энея и Ромула» наглядно и непреложно свидетельствуют о преобладании германцев в составе тогдашней все более «варваризующейся» римской армии вообще и ее офицерского корпуса – в частности. «Деяния» Аммиана Марцеллина и труды его собратьев по перу описываемой эпохи (как и более позднего времени) так и пестрят именами служилых «варваров» вроде «Агилон, родом аламанн, трибун гентилов-скутариев, впоследствии магистр конницы», «Айадальт, в свите Урзицина», «Бальбохавд, трибун арматур», «Барзимер, трибун скутариев», «Байнобавд, трибун скутариев», «Гарнобавд, трибун на вакансии», «Гортарий, знатный аламанн, поставлен командиром легиона, а затем сожжен живым за сношения с соплеменниками» (что ж, бывало и такое – поделом вору и мука!), «Гумоарий, аламанн, магистр конницы, командовал летами (своими соплеменниками на римской военной службе)», «Дагалайф, гот, комит доместиков», «Колия, готский князь на римской службе», «Ланногайз, франк, свидетель смерти Константа, в звании кандидата», «Маларих, франк, начальник гентилов, позднее магистр в Галлии», «Маларих, франк, трибун кремонской оружейной фабрики», «Маллобавд, франк, трибун арматур, впоследствии комит доместиков и царь франков», «Меробавд, магистр армии», «Невитта, франк (или гот), трибун турмы, впоследствии магистр и консул», «Рихомер, комит доместиков», «Скудилон, трибун скутариев, аламанн по происхождению», «Сферид, готский князь на римской службе», «Тевтомер, франк, протектор-доместик». Список можно было бы продолжить, но, мне кажется, что уважаемым читателям и так все ясно…

Знаки различия комитов доместиков (конных – слева, пеших – справа)

Однако в данной связи невольно возникает вопрос, в какой степени германцы, одни из которых преспокойно нападали на римлян, другие же – преспокойно служили в римской армии (и даже императорской гвардии), но, в зависимости от обстоятельств, меняли фронт, переходя с одной, римской, стороны, на другую, «неримскую» (или наоборот), и извещали своих враждебных римлянам соплеменников о военных планах своих римских хозяев, считали свою службу римлянам «изменой своему германству», «предательством общегерманского дела», и вообще осознавали свою этническую общность (буде таковая существовала). Вот задача для будущих исследователей…

Часть третья

Август Юлиан

Глава первая

Из Наисса – в Константинополь

Смерть «его вечности» Констанция не вызвала особой радости у Юлиана. Да и окружение августа-самозванца поначалу отнеслось к известию о скоропостижной кончине «победителя на суше и на море» с осторожностью и недоверием, опасаясь возможной военной хитрости противника, которой ни в коем случае не следует доверять. Чтобы внести в вопрос полную ясность, Юлиан «потребовав книгу из какого-то ларца, показал предсказание, которое весть эту (о смерти Констанция – В. А.) предваряло за много времени и ею подтверждалось, и (доказывало – В. А.), что они (Юлиан со своими сторонниками – В. А.) шли (в поход на Констанция – В. А.), как посланцы бога, обещавшего ему (Юлиану – В. А.) победу, незапятнанную кровью, и увещающего торопиться, дабы кто-нибудь не дерзнул, в виду дальнего его отсутствия, захватить царскую власть» (Ливаний). Сознание внезапного и столь счастливого для него завершения гражданской войны принесло Юлиану невероятное облегчение, но в то же время внезапная смерть столь могущественного еще вчера соперника невольно заставила его задуматься о бренности и суетности всякого земного величия. «Он ударился в плач и слезы катились на оракул». После чего осведомился о том, где находится тело Констанция, и были ли ему оказаны все подобающие посмертные почести. Следуя старинному обычаю, Юлиан объявил общественный траур по в Бозе почившему августу-арианину и сам первым облачился в траурные одежды, а впоследствии, в своих упоминаемых православным святым Григорием Богословом «Антиохиках», сумел найти достаточно резкие слова осуждения в адрес всех тех, кто пытался принизить посмертно севаста Констанция – «мертвого льва» (которому, согласно иудейскому и «галилейскому» Священному Писанию, «хуже, чем живому псу») – и осквернить его память.

Так исполнились предначертания богов, и Юлиан узрел отрытый перед ним путь предсказанной ему высшей власти. Теперь он окончательно убедился в том, что действительно является избранником непобедимого бога Солнца – покровителя своих отцов. С наступлением ночи август поспешил излить переполнявшие его сердце чувства в письмах, отражавших обуревавшие его душевные порывы.

Севаст был исполнен нетерпения, стремясь как можно скорее сообщить своему глубокоуважаемому другу и учителю Максиму Эфесскому обо всем происшедшем, но не знал толком, с чего начать, ибо был совершенно вне себя от полноты буквально обрушившегося на него целого каскада или шквала новых впечатлений и переживаний. Доверительный тон сведений, сообщаемых василевсом своему адресату, далек от хвастливого тона торжествующего триумфатора. Одержавший победу в бескровной по сути гражданской войне, Юлиан скорее извиняется за свои действия, чем хвастается ими, подчеркивая, что никого не лишил жизни или имущества, но лишь надежно изолировал тех, кто был застигнут им на месте преступления (выражаясь современным языком). «В начале третьего часа ночи» – пишет он своему дяде, тезке и единомышленнику Юлиану – «даже не имея писца, потому что все они заняты, я с трудом нашел в себе силы написать тебе эти строки. Милостью богов мы живы и освобождены от необходимости или терпеть чудовищное, или самим поступать чудовищно. Да будут свидетелями Гелиос, которого я больше всех просил помочь мне, и царь Зевс: я никогда не молил (богов – В. А.) убить Констанция, напротив, молился о том, чтобы этого не случилось. Почему же я пришел (к высшей власти – В. А.)? Потому что боги четко и ясно повелели мне это, обещая спасение, если я послушаюсь их, а если бы я остался на месте, никто из богов не оказал бы мне помощи. Более того, даже когда он объявил меня врагом, я думал, что он только пугает, и надеялся, что обстоятельства приведут к подобающим переговорам; если же он решился на войну, то я, предоставив все судьбе и богам, решил ждать, что будет угодно их человеколюбию».

При этом Юлиан дипломатично, скромно и предусмотрительно умалчивает в письме тезке и дяде, возвратившемуся, подобно венценосному племяннику, из лона спасительной христианской веры, как пес, на свою языческую блевотину (если использовать образное «галилейское» выражение), о махинациях, подготовивших молниеносный успех его завершившейся столь блестяще авантюры. Он уверяет своего единоверца-дядю в том, что во всем следовал исключительно внушению свыше, воле бессмертных небожителей, предписывавших ему действовать именно так, а не иначе, и восторженно славит не себя, а их – истинных творцов его победы, одержанных лишь благодаря их всемогущей, неисповедимой для смертного воли. Время «двоемыслия», притворства и ношения личины, или маски, для него прошло. Теперь он с невероятным облегчением всенародно молится тем, кто даровал ему власть над Римским государством. Согласно Евнапию, Юлиан принялся, не таясь и не скрываясь, на глазах у всех приносить в жертву быков и благодарить небо многочисленными гекатомбами[145], почитая себя счастливым оттого, что его войско вместе с ним склонялось перед пылающими жертвенниками, приятный небожителям дым от которых восходил к священным высотам Олимпа и Иды – заоблачных обителей «отеческих» богов. Элевсинского (г)иерофанта, явившегося к нему как некое божество или, на худой конец, посланец божества, и выполнившего его заветные желания, Юлиан с почестями отправил назад в Элевсис, по-царски одарив его перед отъездом, дав ему в качестве сопровождения целую свиту служителей и поручив ему заняться восстановлением по всей Греции поруганных «безбожниками» (каковыми, сточки зрения всякого истинного эллиниста, были «нечестивцы-галилеяне») «богов отцовских храмы» (как сказано в трагедии Эсхила «Персы»), в которых воцарилась мерзость запустения (если использовать язык Священного Писания).

Август-философ Марк Аврелий Антонин и «варвары»

На момент своего назначения цезарем Юлиан постоянно переписывался с упомянутым выше Фемистием, популярным языческим ритором, претендовавшим на звание философа (хотя он был автором всего лишь одного парафраза Аристотеля, или комментария к его сочинениям), и в то же время – другом августа Констанция II. Юлиан откровенно писал Фемистию о том, сколь тяжким бременем легла на него новая должность и сколь глубокое сожаление он испытывает из-за необходимости, став цезарем, отказаться от величайшего счастья вести спокойную, далекую от треволнений, созерцательную жизнь, достойную истинного философа.

Золотая монета императора-стоика Марка Аврелия Антонина

Фемистий, по примеру Диона Хризостома, или Златоуста, требовал от всякого подлинного философа – не делая исключения и для себя самого – выйти из высокомерной отрешенности от мира, спуститься с воображаемых высот отвлеченных метафизических умозрительных спекуляций на грешную землю (как сказали бы «галилеяне», которым толерантный эллин-любомудр, в отличие от нетолерантных эллинистов-радикалов, отнюдь не отказывал в праве на существование и на проповедь своего учения, пусть даже и не разделяемого им лично), или, используя выражение Юлиана, «выйти из-под сени философии под открытое небо», дабы способствовать нравственному возвышению народа, просвещать правителей и даже участвовать вместе с ними в общественном служении в тех или иных должностях (активно полемизируя с теми, кто его за это порицал с точки зрения «необходимости хранить верность принципам чистой философии и образу жизни истинного философа»). Фемистий (даже ставший в итоге принцепсом – председателем – сената и префектом царствующего града Константинополя) ни в коей мере не презирал добродетели мирской, деятельной жизни, объявляя их более полезными и эффективными для исцеления общественных язв, чем свойственное приверженцам созерцательной жизни эгоистичное наслаждение абстрактным мышлением. Вдохновленный этими идеями, Фемистий писал вскоре после смерти Констанция и прихода Юлиана к власти в своем ответе на доверительное письмо молодого августа, давая тому советы по улучшению управления вверенным ему Высшими силами государством «энеадов», что Бог расположен к Юлиану так же, как древле к Гераклу и Дионису, которые, будучи сразу философами и царями, очистили все моря и земли от застившего их зла. Фемистий советовал Юлиану отбросить все мысли о досуге и отдыхе, дабы стать достойным агонистиком, то есть борцом. Помимо Геракла и Диониса, ритор предлагал своему ученику вспомнить мудрых законодателей эллинской древности: Солона, Питтака, Ликурга, подчеркивая, что люди вправе ожидать от Юлиана большего, чем от любого из них. Что же касается его, Фемистия, и его собратьев-философов, то наибольшая польза, приносимая ими, заключается в оказании помощи правителям добрыми советами.

Фемистий был страстным протагонистом эллинизма, автором блестящего (посвященного августу Констанцию) сочинения «Братолюбцы, или о человеколюбии», убежденным приверженцем идеи свободы вероисповедания (придерживаться которой рекомендовал императору римского Востока Флавию Валенту II, исповедовавшему арианскую версию христианства и сложившему голову в жестокой сече с готами, сарматами и гуннами в 378 году под Адрианополем, в знаменитом сочинении в защиту храмов языческих богов – написанной не на греческом, а на латыни «Речи XII. Валенту о вероисповеданиях»), сторонником философского деизма, не способного оскорбить ни христианских, ни языческих религиозных верований и представлений, все еще остававшимся – в момент написания им Юлиану проникнутого всеми вышеупомянутыми идеями послания – одним из наиболее уважаемых молодым августом мыслителей всей грекоримской Экумены. Думается, что немаловажную роль в выборе Юлианом – как-никак не только эллином по духу, но и римским императором – Фемистия в качестве своего конфидента играло следующее обстоятельство. Фемистий – в отличие от некоторых наиболее последовательных эллинистов (не говоря уже об эллинистах радикальных, чтобы не сказать оголтелых), не относился безоговорочно враждебно к факту и последствиям переноса августом Константином I столицы Римской империи с латинского Запада на «исконно греческий» Восток, не рассматривал этот перенос исключительно как средство романизации и христианизации традиционного греческого мира, а насаждаемую «сверху», по указке римских императоров, «галилейскую» веру – исключительно как средство нанести удар по вере эллинов (и всех, считающих себя таковыми) – носителей идей света и порядка – в «отеческих» богов в интересах нивелирующей все и вся великоримской государственной идеологии. Ибо прекрасно понимал, что именно римская государственная власть – или, выражаясь языком Священного Писания «галилеян», «держай», то есть «удерживающий» (Антихриста – «сына погибельного» – от прихода в этот мир) – ограждая античную Ойкумену железной стеной «романских» легионов от предтеч антихристовых – «(немирных) варваров» («видимых бесов», по ставшему «крылатым» определению отца церкви блаженного Августина, епископа Гиппонийского), позволяет (несмотря на все свои несомненные недостатки) просвещенным эллинам (по происхождению или по убеждениям – неважно!) более-менее спокойно предаваться философским спекуляциям, беречь и развивать свою высокую культуру.

Новый верховный император в глубоко прочувствованных выражениях поблагодарил философа (?) за его поучительное послание (оригинал которого до нас к сожалению не дошел и о содержании которого мы знаем лишь из направленного Фемистию Юлианом ответа, проникнутого духом преклонения перед почтенным наставником, скромности и самокритики).

В своем ответном послании Фемистию август всячески подчеркивал, что полностью осознает ожидающие его на пути царского служения неисчислимые трудности, связанные с переходом к нему верховной власти, масштаб тех испытаний, которым государственный деятель подвергается неизбежно и ежедневно. Что он твердо решил оправдать надежды, которые философ на него возлагает, однако боится ошибок, ибо осуществить те ожидания, которые пробудил в других и особенно в себе, превыше его сил. Было время, когда Юлиан считал себя способным и обязанным «соревновать какому-либо мужу выдающейся добродетели, например Александру (Македонскому – В. А.) или Марку (Аврелию – В. А.), «но <…> боялся и трепетал при мысли о том, что должен достичь мужества первого и хоть немного приблизиться к совершенной добродетели второго». В силу этого Юлиан, по прежнему отказываясь признавать за собой, как правителем, сверхчеловеческий статус, необходимый для того, чтобы сравниться с великими государями славного прошлого («я хорошо знаю, что по природе нет во мне ничего выдающегося – и изначально не было, и теперь нетс…> Мне, во всяком случае, искусство царствовать кажется превосходящим человеческие силы, и божественнейшую природу должен иметь государь, как об этом и Платон говорил <…> царь хотя и человек по природе, должен быть в своих решениях божествен и демоничен (не в «галилейском», а в языческом, то есть положительном смысле – гениален – В. А.), что он должен совершенно извергнуть из души своей все смертное <…> разве что продолжать заботиться о нуждах тела»), почти уверил себя в том, что всему предпочитает досуг, с радостью вспоминая «аттический образ жизни (который вел в период своей учебы в Афинах – В. А.) и сладость согласия с друзьями, подобного пению, что облегчает труд носящим тяжелые грузы».

Если он, Юлиан, не так давно размышлял о масштабах ответственности, связанной с восшествием на престол державы «потомков Энея», то не для того, чтобы уклониться от этой ответственности, но лишь для того, чтобы заручиться при вхождении во власть поддержкой и готовностью к сотрудничеству всех людей доброй воли. Что, в сущности, значит жизнь даже кумира Юлиана – Александра Великого – по сравнению с жизнью Сократа?[146] Ведь «сын Софрониска (Сократ – В. А.) предпринял большее, чем Александр (Великий – В. А.), ибо к нему (Сократу – В. А.) восходит мудрость Платона, полководческое искусство Ксенофонта, мужество Антисфена, <…> не говоря уже о Лицее (Ликее – В. А.), Академии и Стое. Кто спасся благодаря победам Александра? Какие города получили лучшее управление? Какой человек стал лучше? Ты легко найдешь многих разбогатевших, но ни одного ставшего более мудрым или образумившегося сравнительно с тем, что он собой представлял, если только кто-либо не стал еще более хвастливым и заносчивым. Итак, всякий, кто спасается через философию, спасается через Сократа. Не только я так думаю и говорю, но и прежде меня Аристотель говорил, что ему пристало не меньше гордиться трактатом о богах, чем сокрушением могущества персов».

Миниатюрный бюст авгyста Юлиана (резьба по халцедонy, Санкт-Петербyрг, Госyдарственный Эрмитаж)

Однако у севаста Юлиана, хотя и лишенного, по его собственным утверждениям, достаточного воспитания и природной одаренности, боящегося опозорить философию, которую он любит, но высот в которой не достиг (при том, что она «отнюдь не пользуется доброй славой у нынешних людей»), своими дерзновенными попытками предаваться любомудрию, нет никаких возражений против предложенного ему Фемистием сочетания жизни царя с жизнью философа, на что он с радостью дает свое согласие и одобрение. Он готов учредить такую форму правления, при которой все решали бы мудрецы, император же вполне довольствовался бы счастьем оказывать им поддержку путем издания и проведения в жизнь в высшей степени разумных законов:

«Я не бегу от труда и не стремлюсь к удовольствию, безделью и легким путям и не отвращаюсь из-за любви к этим вещам от политического образа жизни <…> Бог дал мне наилучшую судьбу и разум, достойный этой судьбы! Я нуждаюсь в помощи тех, кто вознесен над толпой, я взываю к твоим философам: помогите же мне чем можете, ибо я поставлен в первом ряду и первым встречаю опасность. Но возможно, благо, превосходящее мои приготовления и мое знание о себе, будет дано людям Богом через меня! <…> Ибо я не вижу в себе никакого блага, кроме указанного, не считаю себя обладателем величайших талантов и в самом деле их не имею; я провозглашаю и свидетельствую: ты не должен требовать великих вещей от меня, но вверить все Богу. Ибо таким образом я не понесу ответственности за свои упущения, и если все обернется хорошо, буду скромен и благоразумен, не приписывая деяний других себе, но все – Богу, что и справедливо. За все буду благодарен Ему, чего и тебе желаю».

Можно было бы ожидать, что Юлиан, столь внезапно вознесенный своей счастливой звездой на самую вершину власти и земного всемогущества, будет опьянен и ослеплен сознанием своего счастья и величия. Но нет, он был скорее напуган столь неожиданной милостью к себе Фортуны-Тихи. То, что он думает и пишет ритору Фемистию о переменчивости столь опасной для царей богини ветреной судьбы, может быть при желании истолковано, как смутное, но от того не менее мрачное, грозное предчувствие, предощущение его собственной печальной участи:

«В таких вещах (касающихся судеб правителей и дел правления – В. А.) господствует не только добродетель и правый выбор, но много более сильная повсюду судьба, принуждающая склоняться к тому, чего она пожелает. В самом деле, Хрисипп, хотя он в других отношениях кажется человеком мудрым и мыслившим справедливо, своим незнанием судьбы, случая и других внешних причин, присоединяющихся извне к делам людей, говорил нечто несоответствующее тому, чему время научило меня со всей ясностью посредством тысяч примеров. <… > если живое существо по природе стремится к счастью <… > то уж лучше, сделав его своей целью, быть восхваляемым в силу счастья, чем благодаря добродетели. Но счастье, за которое поручилась судьба, есть нечто редкостное. И вот, есть люди, неспособные к политической жизни, как говорится, если только их не вдохновляет судьба <… > и они создают некое определение правителя – человека, совершенно вознесенного над всеми превратностями судьбы в сферу бестелесного и умопостигаемого, ибо человек либо истинно созерцает идеи, либо ложно их выдумывает. Или же они [говорят о человеке,] который <… > не принял от судьбы никаких благ, но потому и не может ничего потерять. Но некто, кого мы по привычке называем Гомером (выходит, август Юлиан не верил в историчность предполагаемого автора «Илиады», «Одиссеи» и так называемых «Гомеровых гимнов»! – В. А.) первый [изобразил] мужа совета, коему вверено столько народа и столько заботы (то есть правителя – В. А.) – зачем же нам полагать его охраняющим свое положение собственными усилиями, зачем полагать его вне судьбы? И опять же, если он сам определяет свою судьбу, то сколь великие приготовления, будет он думать, нужно ему сделать, и какой должен он обладать рассудительностью, чтобы снести с достоинством повороты судьбы в ту или иную сторону, чтобы уподобиться кормчему, не теряющему головы от противоположных порывов ветра».

Философ (?) и ритор Фемистий, дрyг и yчитель Юлиана

Никогда еще Юлиан не был так склонен к тому, чтобы не доверять никому, включая себя самого.

Или же следует расценивать эти его высказывания всего лишь как литературные вольности или прихотливые игры ума? Но ведь не случайно никто никогда не высказывал это мнение. Нет, в языке Юлиана явственно ощущается полное осознание им серьезности момента. Вспоминая невзгоды, которые ему пришлось претерпеть, усилия, которые ему пришлось приложить при выполнении своих обязанностей надлежащим образом, цитируя своих любимых авторов – Платона и Аристотеля – касательно недостатков наследственной и неограниченной монархии, Юлиан, несомненно, совершенно искренен и откровенен. Кроме того, до нас дошло еще несколько посланий Юлиана, в которых он, стремясь заручиться поддержкой своих друзей-философов и склонить их к сотрудничеству, излагает почти аналогичные соображения и приводит почти аналогичные доводы.

В своем послании Фемистию (вполне заслуживающем названия отрытого письма), август Юлиан, подобно своему толерантному адресату, наглядно демонстрирует свое благожелательно-нейтральное отношение ко всем философским учениям – за исключением «безбожного» эпикурейского – и не позволяет себе ни единого оскорбительного или даже пренебрежительного слова в адрес своих бывших единоверцев-христиан, чью общину он оставил без году неделя. Подчеркивая, что начальствующий должен всеми средствами, которые в его силах, сосредоточиться на законах – «не тех, что полагались без приготовления и по случайности, как сейчас это делают живущие не всецело согласно разуму, но на законах, положенных человеком, очистившим свой разум и душу, введшим их не ради противодействия текущим проступкам и не исходя из случайных обстоятельств», Юлиан, возможно, хотел тем самым успокоить всех, кто опасался чрезмерно резкой реакции с его стороны. Одним словом, его первый, составленный не без влияния и, возможно, не без прямого участия придворного философа правительственный манифест не давал ни малейшего повода ожидать проведения новым владыкой римлян узколобой сектантской религиозной политики.

«<…> уверовав <…> в предзнаменования и испытав на опыте, какую пользу сослужила ему несколько раз в его делах быстрота (не говоря уже о двух других элементах «суворовской триады» – глазомере и натиске! – В. А.), он (Юлиан – В. А.) отдал приказ идти во Фракию. Спешно двинув вперед войска, он прошел ущелье Сукков и пришел со всей своей армией в Филиппополь (ныне – Пловдив в Болгарии – В. А.) <…> Бодро и весело следовали за ним солдаты, так как видели, что к Юлиану сверх ожиданий перешла по праву верховная власть, добывать которую они шли с риском подвергнуться величайшим опасностям. И как молва обычно раздувает неожиданные события, он спешил вперед в приподнятом настроении духа словно на колеснице Триптолема (греческого божественного или полубожественного покровителя земледелия, особо почитаемого в столь любимых просвещенным августом Афинах – В. А.), которую древние сказания снабдили из-за быстроты ее передвижения крылатыми драконами, летающими по воздуху. Грозный на суше на море, не встречая задержки ни в каких стенах (то есть не встречая сопротивления ни в одном из лежавших на его пути сильно укрепленных городов и потому не тратя времени на их осаду – В. А.), он вошел в Гераклею (Ираклию – В. А.) – Перинф на берегу Пропонтиды (современный турецкий Эски-Эрекли на Мраморном море – В. А.). Откуда было рукой подать до Второго Рима.

«О его прибытии тотчас узнали в Константинополе; стар и млад, мужчины и женщины высыпали ему навстречу, словно ожидая видеть человека, сошедшего с неба. 11 декабря почтительно приветствовал его сенат при единодушном ликовании народной толпы, и, окруженный толпой солдат и граждан, он шел как бы в боевом строю. Все взоры были устремлены на него не только с живым любопытством, но и с величайшим восхищением. Казалось каким-то сном, что этот совсем еще молодой, небольшого роста человек (похоже, «малоросликами» были все Константиниды – В. А.), прославленный великими делами, после кровавого истребления царей и племен (алеманнов, франков и «иже с ними» – В. А.), переходил с чрезвычайной быстротой из города в город, получая на каждому шагу новые средства и силы, – без затруднений захватывал все с быстротой пламени (лат. flammae instar) и достиг наконец предоставленного ему волей небес принципата (а если быть точнее – домината – В. А.) без всяких потерь с стороны государства» («Римская история»).

Словно состязаясь между собой в скорости, города Римской «мировой» империи принялись буквально наперегонки направлять в ставку нового августа своих посланцев с поздравлениями, пожеланиями счастья и – главное – щедрыми золотыми «поминками» (как называли подобные подношения у нас на Святой Руси), в первую очередь – венками из чистого золота, подобающими севасту-победителю. Поручая своим ораторам, наряду с передачей Юлиану поздравлений и золота, в почтительнейшей и верноподданнейшей форме излагать свои просьбы, почти все из которых были новым августом (вскоре отменившим весьма обременительный для подданных обычай подношения своему властелину золотых победных венцов) исполнены.

Разбирая дела в сенате, Юлиан получил известие о прибытии из Афин философа-теурга Максима Эфесского. Обрадованный этим известием, Юлиан, не дожидаясь конца заседания, выбежал из сенатской курии навстречу своему любимому учителю, при всех его почтительно приветствовал, поцеловал и сам провел в собрание «отцов, внесенных в списки».

«Таково было его правление государством» – пишет Аммиан Марцеллин – «и среди чужих племен пошла о нем молва как о государе, выделяющемся своей храбростью, умеренностью, знанием военного дела и всякими достоинствами; распространяясь мало-помалу, она наполнила собой весь (в первую очередь, конечно – грекоримский средиземноморский, но не только – В. А.) мир. Страх перед его приходом широко распространился среди соседних и далеко живущих народов, и отовсюду скорее обычного съезжались посольства. Народы, жившие за Тигром (в первую очередь персы – В. А.) и армяне (все время колебавшиеся, словно маятник, меж Персией и Римом, ибо им, бедным, доставалось от обеих сверхдержав – В. А.) молили его о мире, индийские племена до дивов (жителей острова Диу – В. А.) и серендивов (жителей острова Шри-Ланка – В. А.)», прослышавших, по уверениям константинопольских придворных лизоблюдов и льстецов, о сходстве Юлиана с чуть не покорившим Индию великим Александром Македонским, «поспешно слали к нему своих старейшин с дарами, на юге мавры сами предлагали себя на службу Римскому государству, с севера и пустынных пространств, по которым впадает в море Фазид (Фазий или Фасис, современная река Риони в Грузии – В. А.), ехали посольства боспорцев», то есть жителей зависимого в свое время от Рима, расположенного в Северном Причерноморье эллинистического Боспорского царства со столицей в Пантикапее, современной Керчи, на Боспоре (Босфоре) Киммерийском – не путать с Боспором (Босфором) Фракийским, на котором был построен «царствующий град» Константинополь! – «и других, неведомых ранее, народов с мольбой о том, чтобы за внесении ежегодной дани им позволено было жить в пределах родной их земли» («Деяния»).

Вступив в гостеприимно распахнувший перед ним свои ворота Новый Рим, новый верховный император Юлиан решил лично принять участие в торжественном погребении прежнего верховного императора Констанция. Приказав войскам надеть парадные доспехи и вооружение, август направился в гавань на встречу роскошно украшенной галеры, доставившей бренные останки почившего в Бозе севаста Констанция с азиатского берега Босфора на европейский. Обнажив свою русую голову, василевс Юлиан, в накинутой на плечо багряной хламиде, полученной им в свое время от августейшего тестя и двоюродного брата, лил нескончаемые токи слез. Возглавив погребальное шествие, он довел его до церкви Святых Апостолов (в которую, однако, заходить не стал) и позволил сенату царствующего града воздать новому «божественному» – диву (лат. divas) высшую честь обожения – апофеоза. Воздание этой имевшей откровенно языческое происхождение почести почившему в Бозе христианскому государю, бывшему в пору своей земной жизни главой партии, рассматриваемой севастом Юлианом как партия безбожников, атеистов, несомненно, могла иметь в глазах нового августа значение не более чем чисто внешней уступки сложившейся задолго до него традиции. Впрочем, не исключено, что август-язычник Юлиан, именно памятуя об этом обожении «безбожника»-христианина августа Констанция II, потешался впоследствии над шутниками, делающими посредством таких церемоний богов, подобно изготовителям игрушек, делающим аналогичным образом кукол на потеху малым детям.

Глава вторая

Халкидонский трибунал

По слухам, вскоре подтвердившимся, август Констанций на смертном одре избрал своим преемником именно Юлиана. Поэтому Юлиан «пер дефиниционем» не мог иметь ничего против него. И потому он со всем уважением отнесся к памяти возвеличившего его государя, чью династию он теперь сам воплощал и чьим законным наследником являлся, называя его своим возлюбленным братом и молясь о том, чтобы земля была Констанцию II пухом. Ответственность же за все преступления Констанция Юлиан (как и святой Григорий Богослов) взял да и возложил на злых придворных, сбивших доброго царя с пути истинного и поссоривших его со своим искренне и горячо любимым зятем и двоюродным братом. «Одно единственное зло причинил вам Констанций, а именно то, что сделал меня цезарем, а не предал смерти. Что же до остального, то пусть дадут вам боги почувствовать единственным из всех римлян жадность многих констанциев, точнее его друзей. Ведь этот человек был мне двоюродным братом и другом, но после того, как он сам выбрал вражду вместо дружбы, боги в своем чрезмерном человеколюбии судили нам состязаться друг с другом; прежде чем стать ему врагом, я был ему более верным другом, чем он рассчитывал. Почему же вы думаете раздражить меня похвалами ему, если я терпеть не могу бранящих его?» («Брадоненавистник»). Однако эти преступления были столь вопиющими, что не имели срока давности и не подлежали прощению или забвению, уж слишком кровожадными были гидра и дикие звери доносительства, уж слишком много обвинителей требовали призвать доносчиков к ответу, чтобы карающий меч правосудия не опустился на главы виновных.

Поскольку дело касалось лично Юлиана, он, как лицо пристрастное и заинтересованное, не мог позволить себе самому произнести приговор над преступниками, казни которых требовало общественное мнение. В соответствии с узаконенной традицией процедурой август повелел предать обвиняемых чрезвычайном суду, лично избрав судей этого верховного трибунала среди лиц, чьи гражданские или военные полномочия делали их компетентными для выполнения этой функции. Первым делом новый август назначил судьей Мамертина – префекта претория Иллирии и Италии – а также своего верного друга и советника «кельта» Саллюстия Секунда – умного, неподкупного и соблюдавшего меру во всем – пан метрон аристон, эст модус ин ребус/ – чиновника-неоплатоника, которого только что возвел в сан префекта Востока. Коллегами гражданских чиновников Мамертина и Саллюстия по следственной комиссии Юлиан назначил трех военачальников в ранге магистра конницы – франка (или гота) Невитту (порицаемого Аммианом Марцеллином за слишком грубый и суровый нрав), Иовина и Арбициона, или Арбециона, а также военного магистра алеманна Агилона. Агилон и Арбицион были, видимо, вполне сознательно введены новым августом в состав следственной комиссии, ибо хранили верность прежнему августу Констанцию до последнего дня его жизни и потому при всем желании не могли быть заподозрены никем в оппортунистическом согласии стать послушными орудиями мести Юлиана в отношении подручных его предшественника на царском престоле. Хотя формально главой следственной комиссии был назначен Саллюстий, в действительности следствие вел Арбицион, и потому Юлиана, с учетом неоднозначного прошлого этого деятеля, «человека всегда ненадежного и страшно тщеславного» (Аммиан), с большим или меньшим основанием, упрекали в недостаточной политической прозорливости, что не помешало его позднейшим клеветникам не упускать ни малейшей возможности представить его безжалостным и кровожадным палачом, одержимым жаждой мести. Между тем, военные магистры были компетентны судить за военные преступления, в то время как префекты претория – полномочны судить за преступления уголовные. Следовательно, трибунал был составлен Юлианом из судей, чья компетентность не подлежала сомнению.

Заседания трибунала проходили не в царствующем граде Константинополе, а на противоположном берегу пролива, в Халкидоне, или Халкедоне (современном турецком Кадыкёе), чтобы вывести судей из зоны влияния императорского двора и имперской столицы. Юлиан стремился и воздействовать в благоприятном для себя смысле на армию, показав, что в случае необходимости судом будут учитываться и жалобы военных. С этой целью к участию в заседаниях трибунала были привлечены офицеры – командиры и трибуны – двух отборных гвардейских подразделений – иовианов («сынов Юпитера») и геркулианов («сынов Геркулеса»), сохранивших, что характерно, свои традиционные, чисто языческие, названия даже при христианских императорах. Из судебных приговоров явствует, что при вынесении решений судьи во многих случаях стремились скорее к восстановлению попранной справедливости в отношении чувствовавшей себя обиженной и оскорбленной армии, чем в отношении чувствовавшего себя обиженным и оскорбленным государя. И потому карали лиц, обвиненных в воинских преступлениях, гораздо строже, чем лиц, обвиненных в преступлениях против августа Юлиана.

Наиболее суровые приговоры были вынесены снискавшим всеобщую ненависть подсудимым, отвечавшим при дворе Констанция за сыск, организацию и текущий контроль шпионской службы. Павел Катена, одно имя которого, произнесенное вслух, наполняло сердца страхом и ужасом, и его сообщник по множеству отвратительных преступлений – Аподемий – были приговорены к сожжению заживо на костре (как может лишний раз убедиться уважаемый читатель, этот жестокий способ казни отнюдь не был изобретением христианской Священной инквизиции). Незадолго перед тем доносчик Павел чудом избежал кинжала одного из оклеветанных им невиновных магистратов – но лишь для того, чтобы претерпеть теперь куда более мучительную смерть. К смертной казни был приговорен и препозит «священной» опочивальни августа Констанция – евнух Евсевий, низвергнутый с высоты своего величия, словно с Тарпейской скалы[147]. Роль, сыгранная этими злодеями в судьбе несчастного цезаря Галла, наверняка заставила судей быть к ним особенно строгими (хотя в этом плане и у Арбициона было «рыльце в пушку»). Ловкачу-счетоводу Пентадию, способному и в дождь пройти меж струйками, не замочившись, удалось выйти сухим из воды, хотя именно его Юлиан публично заклеймил позором в своем письме афинянам, и хотя именно Пентадий был составителем протокола последнего допроса цезаря Галла. Он был оправдан, и его оправдание могло в определенной мере быть воспринято как обвинение нового августа во лжи и возведении напраслины на ни в чем не повинного человека. С другой стороны, сильное недовольство Юлиана вызвал и один из смертных приговоров – приговор, вынесенный Урсулу, престарелому казначею Галлии, оказавшему в свое время бывшему при дворе Констанция на плохом счету цезарю Юлиану вполне ощутимую материальную помощь и немало иных добрых услуг. По поводу приговора, вынесенного Урсулу, Аммиан пишет, что он заставил бы рыдать саму Юстицию, римскую богиню правосудия, аналогичную греческой Фемиде. На свою беду, Урсул когда-то, в свою бытность заведующим государственной казной, при виде развалин сданной римлянами персам крепости Амиды осмелился выразить недовольство излишними жертвами, приносимыми Римской империей, истощающей и обескровливающей себя выплатой жалования солдатам, не способным обеспечить ей эффективную защиту: «Вот с каким мужеством защищают города солдаты, на жалованье которым расходуются средства государства!» Это сделанное явно в сердцах, но от того не менее неосторожное и не менее обидное заявление в адрес милитов «безупречной по определению» (хотя в реальности ее давно уже напропалую били на Востоке и на Западе буквально все, кому не лень) доблестной римской армии, взятое кое-кем «на карандаш» (а точнее говоря – на стальной грифель-стиль, на камышовое перокалам или на иное «писало», выражаясь языком древнерусских книжников) как явная «поруха чести» и злостная дискредитация вооруженных сил державы «ромулидов», никак не могло быть оставлено безнаказанным радевшими за имидж и незапятнанность высокой репутации имперского «экзерцит(ус)а» членами Халкидонского военного суда. «<…> в Халкедоне припомнили ему (Урсулу – В. А.) военные люди это жесткое слово, и оно принесло ему гибель» («Деяния»). Справедливости ради, следует заметить, что Юлиан сделал все, что было в его силах, для смягчения вынесенного Урсулу сурового приговора. Август, вопреки сложившемуся обычаю, возвратил дочери осужденного Урсула часть конфискованного по приговору суда имущества ее злосчастного отца. Надо ли говорить, что брошенное Генриком Ибсеном в «мировой драме» об императоре-отступнике «Кесарь и Галилеянин» Юлиану Философу обвинение в том, что он, забыв в ослеплении об оказанной ему Урсулом щедрой финансовой помощи, приговорил старца к смерти из-за исповедания тем христианской веры, лишено каких бы то ни было исторических оснований…

Одним из первых Халкидонский трибунал рассмотрел дело лихоимца и клеветника Флоренция, бывшего префекта претория Галлии. Подобно префекту претория Италии – Тавру – Флоренций (удостоенный прежним августом высшей – консульской – магистратуры, трабеи и ликторов с фасциями) был обвинен в том, что при приближении войска Юлиана покинул свой пост и бежал под крылышко к Констанцию. Однако, поскольку Флоренцию в очередной раз удалось бежать (и скрываться неведомо где вплоть до гибели августа Юлиана на поле брани), он был приговорен к смерти заочно, или, по-латыни in contumaciam (в отсутствии). Трусливого Тавра приговорили к ссылке в Верцеллы, нынешний итальянский Верчелли – город, под которым диктатор Гай Марий разбил некогда полчища германцев. В своей «Римской истории» Аммиан Марцеллин возмущается чрезмерной суровостью и несправедливостью многих приговоров, вынесенных Халкидонским трибуналом, называя приговор Тавру (которого он склонен извинить) одним из наименее справедливых: «Чем он (Тавр – В. А.) прегрешил, если в страхе перед начинающимся движением (в поддержку Юлиана – В. А.) бежал под защиту своего государя (Констанция – В. А.)?»

Гелиос-Соль Инвиктус на римской мозаике

В высшей степени примечательно, что Халкидонский трибунал не осудил никого из обвиняемых, заслуживавших, по мнению августа Юлиана, наказания за оскорбление величества[148] или за государственную измену. Так, вполне заслуженного им наказания избежал ловко защищавшийся Пентадий, и августу вскоре пришлось самому взяться за отправление правосудия в отношении целого ряда преступников, чтобы и те не избежали заслуженной кары. Юлиан повелел взять под стражу имперского агента Гауденция, которому Констанций в свое время поручил защиту от узурпатора римской Африки и который крайне добросовестно и деятельно выполнял данное ему сыном Константина I Великого ответственное поручение. Гауденций, исповедовавший христианство (вероятно, в его арианской форме) и его заместитель были схвачены, в цепях доставлены в Констанинополь и преданы там смерти. Впоследствии был казнен (а не «убит Юлианом») и арианин Артемий, бывший военный губернатор («дукс») Египта, обвиненный в тяжких преступлениях александрийскими язычниками. Вскоре после казни Артемия в Александрии был растерзан чернью пользовавшийся покровительством «дукса» епископ-арианин Георгий Каппадокийский, сбивший некогда юного Юлиана с пути истинного своей не прошедшей духовную цензуру соблазнительной библиотекой. Но об этом будет подробней рассказано далее…

Рассмотрение дел Халкидонским трибуналом было, похоже, поставлено на поток. Суд завершил свою работу всего за несколько недель. В религиозные вопросы он, видимо, не вникал и не вмешивался. Во всяком случае, христианские агиографы не обрели среди приговоренных трибуналом к смерти ни одного мученика, достойного включения в святцы.

Глава третья

«Большая чистка» при дворе и «кадровая перестройка»

Как уже говорилось выше, введенные «господином и богом» Иовием Диоклетианом при римском императорском дворе порядки и церемониал, включая обожествление при жизни (а не только обожение после смерти, практиковавшееся в Римской державе и ранее, со времен Юлия Цезаря и Октавиана Августа) самодержца, несметную свиту жирующих на государственный счет нахлебников-трутней – палатинов, казначеев, препозитов, камерариев, кувикуляриев (по большей части – евнухов; считалось, видимо, что, освобожденные, в силу своего нечадородия, от необходимости зарабатывать «детишкам на молочишко», ясновельможные дворцовые кастраты будут меньше воровать) и лейб-гвардейцев (чьи изнеженные руки, если верить «обстрелянному» и узнавшему на военной службе, почем фунт лиха, армейскому офицеру Аммиану Марцеллину, привыкли больше к кубкам, чем к мечам), следивших за безопасностью священной персоны августа-императора, были скопированы с придворной иерархии персидских шаханшахов династии Сасанидов.

Ослепленные головокружительными успехами этих обновителей Персидской державы, иллирийские императоры Рима пытались укрепить свою власть и усилить свое могущество, окружая себя все более многочисленным штатом чиновников и преобразовывая империю «потомков Энея и Ромула» в духе авторитарной восточной теократии. Пожалуй, не лишено резона утверждение покойного Сергея Александровича Данилко, что держава цезарей, основанная изначально на народном волеизъявлении, постепенно превращалась в деспотию вроде будущего халифата. К величайшему недовольству христиан, Константин I Великий повелел воздавать представлявшим его высочайшую персону произведениям изобразительного искусства почести, по сути, мало чем отличавшиеся от почестей, воздаваемых «погаными» язычниками изображениям их «праотеческих» богов и обожествленных императоров («идолам», или же «истуканам», с точки зрения всякого верного последователя Ветхого и Нового Завета). Головы на изображениях благочестивых императоров обрамлялись божественным сиянием – нимбом, или ореолом. Сын Константина I Великого – Констанций – подобно своему равноапостольному батюшке, ничтоже сумняшеся, приписывал себе сверхчеловеческое величие, всемилостивейшее дозволяя допущенным на его крайне редкие аудиенции немногим избранным благоговейно прикладываться к своему багряному подолу, как к святыне. Если же снисходил до того, чтобы в особо торжественные дни являть себя своим подданным на изукрашенной парадной колеснице, возвышался на ней неподвижно, словно статуя, не двигая ни головой, ни глазами, как если бы его шея была зажата в тиски. Его облицованный драгоценным мрамором, украшенный мозаикой и золотом палатий (дворец, от названия которого происходят наши русские слова «палата» и «палаты») был прямо-таки переполнен тунеядцами – поварами, брадобреями, кравчими, виночерпиями и евнухами, роящимися вокруг самодержца, словно мухи вокруг овчара в пору летней жары, утварь и ежедневное (не говоря уже о праздничном!) меню покрытого заморским шелком августейшего стола отличались величайшей изысканностью – диковинные птицы и рыбы, свежие овощи, фрукты и ягоды круглый год по сезону, снег летом и розы зимой. Содержание двора человеколюбивейшего августа обходилось римской государственной казне дороже, чем содержание всех легионов римской армии, и тысячи придворных паразитов, все более многочисленных и все сильней сосавших соки из безропотных, запуганных, замордованных вконец плательщиков налогов, не упускали ни малейшей возможности обогатиться за счет государства. Если верить Ливанию, в константинопольском палатии «честно трудилась ради хлеба насущного» тысяча одних только поваров (и столько же цирюльников), не говоря о прочих.

«Не иди по стопам Цезарей и не позволяй себя увлечь – ведь такое бывает…» – писал август-философ Марк Аврелий в своих «Размышлениях» – «Старайся сохранить в себе простоту, добропорядочность, неиспорченность, серьезность, скромность, приверженность справедливости, благочестие, благожелательность, любвеобилие, твердость в исполнении надлежащего дела, употреби все усилия на то, чтобы остаться таким, каким тебя желала сделать философия. Чти богов и заботься о благе людей…».

Koнница Сасанидов

Юлиан постоянно перечитывал «Размышления» императора-стоика, бывшего для него образцом и примером для подражания (хотя сам сын Юлия Констанция в своих привычках – вплоть до ношения нередко рваного плаща, нечесаных волос, неухоженной бороды, часто немытых рук, испачканных чернилами от постоянной писанины – на первый взгляд, склонялся более к кинизму, чем к стоицизму). Подобно императору Марку Аврелию, он спал на жестком ложе и довольствовался в жизни лишь самым необходимым. Он был врагом всякой роскоши, рачительным и экономным хозяйственником, твердо намеренным восстановить в грекоримском мире традиционную древнюю скромность и простоту, раз и навсегда покончив с разорительными для казны проявлениями безмерной расточительности и злоупотреблениями, в которых видел главную причину охватившего империю «потомков Ромула» всеобщего упадка. Начиная при этом с себя. Ведь и нося пурпурную хламиду, которую «нельзя было не носить, будучи императором (как и золотую диадему – В. А.), он носил (порфиру – В. А.) так, будто это одеяние ничем не отличалось от других» (Ливаний). Сразу же после своего утверждения на константинопольском престоле, ученик Максима и Фемистия разогнал алчную, присосавшуюся к императорской «кормушке» свору лизоблюдов и бездельников, переполнявших священный палатий. Его «новая метла» мела не просто по-новому, но так основательно, что вызвала недовольство даже такого ревнителя «морес майорум» – отеческих нравов, как Аммиан Марцеллин. По его мнению, Юлиану не стоило стричь всех под одну гребенку, ибо были ведь среди придворных и порядочные люди. Одним махом выбросив на улицу так много старых дворцовых служителей, новый август резко увеличил число недовольных и ослабил тем самым свою власть (или, говоря по-современному, сузил свою социальную базу). Тем более, что, скорее всего, затеянная им «большая чистка» коснулась придворных и обслуги не только новоримского «священного палатия», но и давшего ему свое название Палатинского дворца императоров Первого, Ветхого, италийского Рима. Однако в данном случае Аммиан, указывая на то, что не все уволенные в одночасье новым августом придворные были отпетыми мошенниками и негодяями, вероятнее всего, не уловил сути придворной реформы Юлиана. Ибо Юлиан стремился в первую очередь не к наказанию отдельных и конкретных лиц, а к ликвидации прежних, заимствованных с Востока и потому по сути чуждых подлинным, исконным грекоримским ценностям, придворных порядков как таковых. В случае же проведения подлинной реформы опасно делать исключения, ибо щадящий одного, вызывает недовольство у других, обвиняющих реформатора в пристрастности и избирательности.

Юлиан свел придворный штат и расходы на него если и не до необходимого минимума, то, во всяком случае, до пределов разумной достаточности. Согласно Аммиану и Зонаре, новый севаст однажды, решив подстричься, послал за цирюльником. Но, при виде явившегося на его зов роскошно одетого щеголя, заявил: «Я посылал за цирюльником, а не за придворным кассиром!». Стремление ввести режим строжайшей экономии побудило августа и к значительному сокращению штата государственных чиновников. В своей канцелярии он решил обходиться услугами всего четырех писцов-секретарей и семнадцати гонцов-курьеров, развозивших его повеления по градам и весям Римской «мировой» империи. Кроме того, Юлиан запретил своим штатным курьерам «подрабатывать» внештатными шпионами и агентами спецслужб (лат. curiosi), вселявшими этой своей «работой по совместительству» страх и трепет в верноподданных бого- и человеколюбивого августа Констанция, державшего всех этих верноподданных «под колпаком» своего «думнадзора» (или, во всяком случае, стремившегося к этому).

«Вскоре после того два имперских агента из числа тех, которые (были – В. А.) отправлены (Юлианом – В. А.) в отставку, дерзко явившись нему обещали сказать, куда скрылся Флоренций, если им будет возвращено их служебное положение. Но он (Юлиан – В. А.) резко отверг их и назвал доносчиками, добавив, что недостойно императора путем бесчестных доносов разыскивать человека, который скрылся из страха смерти и которому из-за возможного прощения, быть может, недолго придется скрываться (знал бы об этом Флоренций! – В. А.)» («Римская история»).

Примечательно, что Юлиан и не подумал «выпытать с пристрастием» у этих двух «курьёзных» агентов всю подноготную[149]о местопребывании скрывшегося от правосудия Флоренция, как-никак объявленного им во всемимперский розыск…

Одновременно с бесчисленными синекурами взошедший на константинопольский престол воинственный философ отменил и пышный азиатский придворный церемониал, столь любезный обуянному непомерной гордыней спесивцу Констанцию, но чуждый гражданскому духу истинных римлян и эллинов. Не в пример своему тщеславному тестю и двоюродному брату, Юлиан мечтал восстановить в своих правах, вернуть республиканские, по сути, формы правления времен Антонинов – «выполнение должностных обязанностей» императором, остававшимся, по сути, простым человеком, частным лицом, простым в обращении даже с простыми людьми. По утверждению Ливания, Юлиан «обращался к каждому: “друг!” А это обращение <…> ко всем, <…> тогда (при Юлиане – В. А.) именно впервые направленное владыкой к подданным, способнее всяких любовных чар к созданию популярности. Не страх, не молчание, не держание рук под плащом, не потупление взора в землю и устремление его скорее на собственную обувь, чем в лицо собеседника, не позы и речи скорее рабов, чем свободных, не это считал он потребным к возвеличению царской власти, но то, дабы никто из обращающихся в нему не больше увлекался этикетом, чем располагал им самим».

Когда подошел день январских календ и имена Мамертина и Невитты были внесены в списки консулов, «император снизошел до того, что при консульском выходе шел пешком вместе с почетными чинами. Одни хвалили этот поступок, другие порицали как унизительную аффектацию. Затем, когда во время цирковых игр, которые давал Мамертин, проксим приемов (придворный чин вроде церемониймейстера – В. А.) ввел, согласно обычаю, рабов, подлежащих освобождению, Юлиан сам произнес обычную формулу предоставления свободы. Когда же ему заметили, что в этот день юрисдикция принадлежит другому лицу, он сам наложил на себя за эту оплошность штраф в десять фунтов золота» («Деяния»).

Легенда о Митре на обложке книги Юлиуса Эволы о «пути просветления» в митраистских мистериях

И снова за спиной августа «демократа»– принялись шушукаться его явные и неявные недоброжелатели, считавшие, что император «слишком заигрался в древнеримскую республику»…

Последователь августа Марка Аврелия вознамерился также возвратить сенату его старинные привилегии. И потому, согласно Мамертину и Зосиму, стал обращаться с новоримским, сиречь константинопольским сенатом, как с древней курией «отцов, внесенных в списки» Первого, Ветхого Рима. Получив, если верить Сократу Схоластику, от этого коллективного органа, традиционно считавшегося источником высшей власти в Римском государстве, требовавшееся, для соблюдения всех формальностей, подтверждение – легитимации – своего восшествия на престол, Юлиан издал эдикт, в котором объявил великой честью для себя принадлежать к столь благородному собранию, предоставив его членам новые налоговые и правовые привилегии (что было зафиксировано впоследствии в «Кодексе Феодосия»). Вместо того, чтобы призывать «отцов-сенаторов» к себе во дворец и сообщать им (сидя на престоле – почтительно стоящим у его подножья и не ждущим приглашения садиться) свою волю (да еще, для пущей важности и вящего величия, не из собственных уст, а через глашатая), Юлиан, если верить Ливанию, отнюдь не почитал за труд самому регулярно являться на заседания сената, распорядившись, чтобы сенаторы даже в его высочайшем присутствии продолжали сидеть, как на своих обычных совещаниях. По этой же причине и вдохновленный теми же «демократическими» идеалами, он отказался от принятого его предшественниками на римском императорском престоле титула «господин» (лат. dominus), называл своих риторов и друзей «товарищами», запросто приглашал их к своему столу и пил за их здоровье. Очевидно, Юлиан придерживался мнения, что государь, умеющий властвовать собой и обладающий выдающимися свойствами, может обойтись без заемной роскоши; что он возвышает сам себя, попирая ногами блеск показного величия; что его подданные поставят ему в высокую заслугу роскошь, которой он предпочитает не обременять себя, поскольку всегда может присвоить ее себе за их счет, и что из всех видов тщеславия гордость философа – наименее постыдный. И в самом деле – такая гордость (сколь мало популярной она бы ни была) хороша, по крайней мере, тем, что стремится к добродетели и направлена на служение общественному благу…

Сместив многочисленных никчемных и недостойных чиновников, Юлиану теперь надлежало назначить на вакантные места столько же новых, причем, по возможности – дельных и достойных. В принципе он старался ни в коей мере не ограничивать властные полномочия префектов, викариев, губернаторов и иже с ними. Аналогичным образом отнесся Юлиан и к «аппаратчикам» тщательно сконструированной августами Диоклетианом и Константином Великим административно-командной системы, предпочитая правильный подбор и расстановку кадров безоглядной перестройке, ломке худо-бедно устоявшихся, прошедших, так сказать, проверку временем структур государственного управления, мелочному разграничению властных компетенций управленцев. Поскольку же он, кроме всего прочего, стремился к укреплению, развитию и совершенствованию системы образования, то придавал особое значение созданию нового придворного штата из выдающихся ученых и философов, предназначенных заменить собой прежнее порочное, хотя и раззолоченное, войско придворных, шпионов и доносчиков самого низкого пошиба, жадною толпой стоявшее у трона прежнего императора Констанция. Не кто иной, как Ливаний, указывал неоднократно на значение, придаваемое реформе Юлиана в образованных кругах. Желая успеха префекту претория Востока Саллюстию, активному участнику задуманного Юлианом великого дела, Ливаний подчеркивал, что если до сих пор карьеру делали лишь бойкие плагиаторы, списыватели чужих текстов и похитители чужих идей, к ученикам же подлинных ученых отношение было самое презрительное, Саллюстий воздает заслуженный почет мужам науки, предоставляя их ученикам возможности для карьерного роста. И тем самым исполняя молодежь риторских школ восторженной любви к учебе, вселяя в одаренных молодых людей надежду добиться таким путем почестей и славы.

Главой греческой государственной канцелярии Юлиан назначил выдающегося ритора по имени Нимфидиан – брата Максима Эфесского (если верить Евнапию) – окружив его столь же учеными, сколь и уважаемыми сотрудниками. Оривасий, Евферий, Мамертин, Анатолий, Саллюстий, Меморий – целая славная плеяда имен высокопоставленных чиновников, выбор которых делает честь прозорливости, знанию людей и правильности кадровой политики высокообразованного августа. Всеми силами старался он привлечь к участию в своей реформаторской деятельности всех людей доброй воли, предлагая вакансии и христианам. Так, одно время при дворе Юлиана пребывал родной брат православного святителя Григория Назианзина – врач Кесарий, или Цезарий. До нас дошел текст короткого письма, содержащий адресованное ересиарху-арианину Аэтию предложение воспользоваться повозкой государственной почты для его доставки к императорскому двору (о чем уже упоминалось выше). Сохранилось и еще одно письмо, адресованное то ли «никейцу» Василию Кесарийскому, то ли другому христианину, видимо, не православному-кафолику, а «омию», связанному с окружением севаста-арианина Констанция, а также третье, адресованное упомянутому выше софисту-армянину Проэресию-Паруйру Афинскому. Последнее письмо, не являющееся официальным приглашением ко двору Юлиана, тем не менее, содержит его самые сердечные пожелания маститому софисту, своему бывшему наставнику. В общем, в результате проводимой августом-реформатором новой кадровой политики, подобной глотку свежего воздуха, «некоторые ученые и поэты становились заметными винтиками государственного аппарата», как писали знаменитые отечественные фантасты братья Аркадий и Борис Натановичи Стругацкие в своей памятной людям моего поколения антиутопии «Трудно быть богом».

Вряд ли стоит, как это делали и все еще делают некоторые авторы, порицать действия августа Юлиана – человека тонкой душевной организации – как проявления легкомысленного, полудетского тщеславия или эксцентрической сумбурности мышления. Порой он позволял вводить себя в заблуждение и втираться к себе в доверие посредством поддельных рекомендаций или личины философа, надетой лицемерным карьеристом, проходимцем и искателем легкой поживы, но принимал кадровые решения всегда только по трезвом размышлении или же движимый благородными порывами души. Юлиан всегда отвергал поползновения низких льстецов и всеми силами стремился подбирать себе в сотрудники людей, не только слывущих способными и одаренными, но и оправдывающих на деле свою репутацию. При подборе кадров он неизменно отдавал приоритет зрелым и опытным мужам, даже если те позволяли себе вести себя по отношению к нему с чувством собственного превосходства. Чтобы завоевать симпатии и доверие тех, в чьем сотрудничестве Юлиан был заинтересован и в чьей помощи действительно нуждался, он обещал даровать им право свободно высказывать свое мнение, читать ему при случае нотации и наставления и даже делать ему замечания, указывая на его, Юлиана, упущения. Согласно Евнапию, как-то раз личный врач августа Оривасий обратил внимание Юлиана на недопустимость для мудрого правителя внешних проявлений своего гнева в форме резких слов или суровых взглядов. На это Юлиан посоветовал Оривасию обратить внимание на то, понадобится ли тому еще раз дать ему этот замечательный совет.

Однако, к немалому огорчению Юлиана, далеко не все из приглашенных императором-философом к сотрудничеству откликнулись на его приглашение. Некоторые сразу же уклонились под предлогом дурных знамений, препятствующих им последовать призыву августа. Другие, прибывшие ко двору Юлиана, вскоре испросили разрешения удалиться восвояси, ссылаясь на плохое самочувствие или симулировав болезнь. Увы и еще раз увы! Слишком уж давно язычники-интеллектуалы утратили интерес к политической жизни, амбиции же Юлиана были чреваты угрозой опасных конфликтов, от которых «истинным философам» казалось куда лучше и благоразумнее держаться, по возможности, подальше – «как бы чего не вышло»…

Глава четвертая

Воин-монах лучезарного митры

Блаженнейший август Констанций II любил основанную его равноапостольным отцом на Босфоре Фракийском столицу так, как брат любит свою родную сестру. Юлиан же, зачатый, рожденный и воспитанный в этой столице, любил ее скорее так, как нежный сын любит свою родную мать. «Он много сделал для благосостояния Константинополя; там он родился и любил этот город как свою родину и почитал его» («Римская история»).

Новый севаст буквально осыпал свой «город-мать» Константинополь (по-гречески Константинополис – топоним не мужского, а женского рода) доказательствами своей непритворной сыновней любви и своего монаршего благоволения. Новый сенат-синклит Второго Рима он уравнял в правах с ветхим сенатом Рима Первого. Август-философ приказал построить в Константинополе новый, защищенный от ветров, вместительный, обширный порт, к которому от города вела длинная галерея в форме полукруга (автор настоящего правдивого повествования вполне сознательно не пишет «в форме подковы», ибо подкова была еще неизвестна позднеантичному миру эпохи Юлиана – как, впрочем, и стремена). Он повелел установить в Новом Риме доставленный с большими расходами морем из Александрии египетский обелиск – символ солнечного луча, посланца Непобедимого Солнца. На новоримском форуме Юлиан при большом стечении народа собственноручно принес жертву Фортуне-Тихе царствующего града и принялся активно возрождать культ этой богини – покровительницы Константинополя, процветавший, судя по сохранившимся изображениям, еще при первом христианском императоре. И, наконец, он основал в притворе императорских палат Второго Рима на Босфоре библиотеку, передав ей свое многотомное (и многосвиточное) книжное собрание. В этом сходятся Гимерий-Имерий, Зосим, Аммиан, Мамертин и Сократ Схоластик. За все благодеяния, оказанные Юлианом своему родному городу, граждане новой столицы – «матери городов римских» – выразили щедрому севасту благодарность устами красноречивого Фемистия, избранного ими своим представителем.

Легенда о Митре на римском барельефе

«А так как императору не легко ежедневно ходить в («родноверческие» – В. А.) храмы вне дворца, а всего полезнее непрерывное общение с богами, то среди дворцовой территории воздвигается храм богу, ведущему с собою день (то есть богу Солнца – В. А.), и царь участвовал в таинствах (солнечного, или, по-латыни – солярного – культа – В. А.) и приобщал им, по очереди посвященный и посвящавший, и водрузил отдельно (от алтаря богу Солнца – В. А.) жертвенники всем богам. И первым делом его, после того как он поднялся с ложа, всегда было придти путем жертв в общение с богами» (Ливаний).

Проповедник маздаяснийской веры Заратyстра-Зороастр в облике Митры

Вероятнее всего, Юлиан еще в свою бытность цезарем в Галлии вступил в маздеистскую секту митраистского толка. Порфирий утверждал, что митраизм – вера в Митру-Мифру (Михра, у армян – Мгера, бога Света – зримого образа Всевышнего) – был, по убеждению своих приверженцев, основан в глубокой древности иранским религиозным реформатором Заратустрой-Заратуштрой-Зороастром.

Античный барельеф с изображением царя Kоммагены Антиоха I (слева) и солярного бога Митры (справа)

Долгое время данная точка зрения на происхождение митраизма считалась единственной (хотя арийский бог Митра – хранитель договоров – упоминается еще в «Ведах»[150], задолго до предполагаемого времени жизни Заратустры). По утверждению Плутарха Херонейского (упоминавшего о том, что персидский царь Дарий III Кодоман – противник Александра Македонского – клялся «великим светом Митры») начало митраистским ритуалам, распространившимся в Риме в его время, положили киликийские пираты, совершавшие «какие-то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими». По гипотезе Роджера Бэка, митраистский культ был создан в Риме конкретным человеком, обладавшим знаниями в области греческих и восточных религий, трансформировавшихся в эллинистических государствах. По другой версии, Митра (изначально – древнеиранский бог дневного света, каким он предстает в «Авесте»[151]), отождествленный с греческим богом Солнца Гелиосом-Элиосом-Илиосом, был одним из божеств синкретического греко-персидского культа, основанного Антиохом I, царем небольшого, зависимого от Рима ближневосточного элинистического государства Коммагена, расположенного на стыке и пересечении торговых путей между Сирией, Парфией, Понтом, Галатией и римской провинцией Азия, в середине I века до Р. X.

Рейнольд Меркельбах предполагает, что в своих основных чертах митраистский культ был создан конкретным человеком или группой людей в Первом, Ветхом, италийском Риме. Причем основатель культа был выходцем из восточных провинций или даже одного из приграничных государств, знавшим в деталях персидскую, или, точнее, иранскую мифологию, которую и положил в основу митраистских степеней посвящения (о которых будет еще сказано далее). Кроме того, он был греком или, по крайней мере, в совершенстве владел греческим языком, поскольку ввел в адаптированный им культ элементы греческого платонизма. Согласно Меркельбаху, митраистский культ был основан в среде римской имперской бюрократии и для ее членов. Но довольно об этом…

Фреска с изображением заклания Митрой быка

В датируемом 360 годом доверительном дружеском письме Юлиан упоминал о своей постоянной и тесной связи с неким божественным защитником, заступником и охранителем, под которым явно подразумевал непобедимого бога Солнца, чье имя с этого времени с завидным постоянством повторялось во всех его излияниях своих религиозных чувств. Юлиан неизменно именовал Гелиоса своим Отцом. Некий оракул приветствовал его, как сына бога, чья квадрига царит над мирозданием.

Но лишь после отрытого исповедания августом Юлианом своей новой солярной веры в Константинополе он был возведен в один из высших градусов, или в одну из высших степеней инициации, сиречь митраистского посвящения (таких степеней, или ступеней, было семь, что соответствовало семи уровням божественного знания и семи известным в то время небесным планетам; поэтому последовательное восхождение адепта по семи ступеням посвящения являло собой метафору прохождения души через планетарные сферы на небеса), видимо, связанную с принятием обета целомудрия, или безбрачия. Не зря в источниках отсутствуют какие бы то ни были свидетельства вступления Юлиана в плотские отношения с женщинами после кончины его царственной супруги Елены, единственной женщины в жизни племянника равноапостольного Константина I (о чем еще пойдет речь далее). В итоге Юлиан стал (выражаясь языком закрытых обществ или орденов) «Великим Магистром орденского братства» исповедников культа Митры. Можно не сомневаться в том, что именно тогда он, стремясь к полному «избавлению от тяготевшей над ним скверны прежней жизни» (а с точки зрения христиан, к примеру, святого Григория Назианзина, совсем наоборот – к тому, чтобы смыть с себя святую воду скверной кровью идоложертвенного животного), прошел очистительные обряды, или церемонии, так называемого «митраистского крещения кровью» – тавроболия. Лежа, вытянувшись во весь рост, в особой ритуальной яме («гробу», или «гробнице»), накрытой продырявленною крышкой, он пережил возрождение к новой жизни, омытый потоком стекающей на него сверху горячей крови принесенного в жертву быка. Так совершилось приобщение неофита Юлиана, как и большинства тогдашних исповедников религии Солнца-Митры, к закрытому сообществу адептов культа Великой Матери богов – Реи-Кибелы-Гекаты. Ибо вера в Митру, приносящего в жертву быка ради спасения и возрождения мира и человеческого рода, была тесно связана с верой в другое солнечное божество, но уже не иранского, а фригийского происхождения – Аттиса, возлюбленного Великой Матери, о чем писали как сам Юлиан – в частности, в своем «Гимне к матери богов» (известном и под названием «Речь пятая»), так и другие авторы. И потому алтари митреев, в которых совершались тавроболии, украшались, наряду с чисто митраистскими, также изображениями, иллюстрирующими миф о Кибеле и Аттисе.

Митраистская религия, стремившаяся примирить между собой и свести к единому знаменателю, упорядочить в рамках единой системы фактически все мало-мальски значимые традиционные, да и не слишком традиционные, культы, существовавшие в Римской «мировой» империи, с самого начала объединила почитание Великой Матери с почитанием бога-Солнца, и потому избранник Реи-Кибелы – Аттис, бог-породитель – оказался наделен характерными чертами и атрибутами Митры – вплоть до «фригийской» шапки-пилея. По наиболее распространенной версии (разделяемой многими и в период Античности – например, Порфирием, о чем еще пойдет речь далее) изначально миф о Кибеле символизировал смену времен года. Исчезновение бога-Солнца Аттиса означало приход зимы; его самооскопление – бесплодие природы, в период, когда Солнце умерло; его возвращение к Кибеле – приход весны. На всех этих этапах мифологических перипетий сделавший себя в самоисступлении андрогином Аттис выступает двойником Коры-Персефоны у греков и Адониса – у сирийцев. Юлиан интерпретировал традиционный миф применительно к разработанному им учению о трех мирах, о котором еще пойдет речь на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования.

Барельеф с алтаря для тавроболия из святилища Митры, иллюстрирующий миф о Кибеле и Аттисе

Кибела, известная в латинском мире как Великая Мат(ер)ь (Magna Mater), согласно его представлениям, была началом высшего, сверхчувственного, сверхкосмического, постигаемого лишь посредством интеллектуальной интуиции, мира, источником умных (интеллектуальных, умопостигаемых) богов. Аттис был для Юлиана – воина-монаха (или «рыцаря-монаха», выражаясь языком позднейшего времени, когда латинское слово «милее», или «милит», в связи с начавшимся еще при Константине I неуклонным умалением роли пехоты и возрастанием роли тяжелой конницы, стало означать уже не просто «воин», а «тяжеловооруженный конный воин», сиречь «рыцарь») бога Митры – не просто богом-солнцем (и в этом смысле – двойником Митры-Гелиоса-Аполлона), но и принципом второго, умного (рассудочного, интеллектуального, умопостигаемого) мира, сходящего в видимый (зримый, сенсибельный, постигаемый с помощью чувств) мир, дабы дать ему порядок и плодородие.

Эон-Кронос-Хронос (слева) и Митра с Кауто и Каутопатом (справа)

В своем учении об Аттисе и Кибеле Юлиан – верный воин-монах лучезарного Митры – выразил свойственное неоплатоникам отчуждение от материи и неприязнь к материи, к изменчивому и множественному. Кибела, умопостигаемое начало, желала бы удержать Аттиса – воплощение Ума (рассудка, интеллекта) – от связи с материей. Его раскаяние и самооскопление символизирует победу единства над множеством, Ума (Рассудка, Интеллекта) над материей, а возвращение к Кибеле – бегство человеческой души в высший, сверчувственный, сверхкосмический мир из мира бесконечных порождений. Об Аттисе, Кибеле – Матери богов – в представлениях Юлиана, его учении о трех мирах et cetera еще будет подробней рассказано далее, уже без прямой связи с Митрой и тавроболиями.

Святилище, или, по-латыни, санктуарий, «города царей» Константинополя, в котором август Юлиан ежедневно упражнялся в благочестии (конечно, с митраистской точки зрения), до наших дней не сохранилось. Однако в ходе многочисленных раскопок археологи сумели обнаружить немало иных аналогичных святилищ солнечного божества— митреумов, или митреев. Что позволяет говорить о существовании в рамках не исключавшего тех или иных местных вариаций митраизма определенных, достаточно устойчивых и строгих, жреческих, обрядовых и оформительских традиций и общей атрибутики. Непременной принадлежностью всякого митрея были: статуя львиноголового Эона, Крон(ос)а, или Хрон(ос)а, со всеми атрибутами иранского «Зрвана (Зервана, Зурвана) акарана» (верховного божества бесконечного времени, хранителя ключей к потустороннему миру[152]); ярко раскрашенные рельефы, наглядно демонстрирующие и разъясняющие смотрящим на них верующим важнейшие моменты легенды о Митре (своеобразный аналог фресок на стенах христианских церквей как «Библии для неграмотных»): чудесное рождение Митры из скалы, из которой он, с горящим факелом в руке, вышел, подобно тому, как небесный свет вышел из небосвода; поклонение пастухов новорожденному Митре; Митра – божественный стрелок из лука, чья стрела пронзает мироздание и вызывает пролитие из простреленного свода небес обильных вод, напояющих и оплодотворяющих томящийся от неутоленной жажды мир; угон и жертвоприношение быка, чье заклание Митрой, порождая все полезные для людского рода травы и растения, возрождает мир к новой жизни, в самом сердце Вселенной, изображенной посредством стихий, планетарных символов и двух близнецов-Диоскуров[153], или их иранских двойников Кауто(на) и Каутопата – богов светлого дневного неба и темного ночного небосвода; и, наконец, венчание Солнца, получающего посвящение от Митры, заключающего с Митрой договор-союз и возводящего Митру на свою квадригу, для последующего объезда небесного свода по солярной дуге от восхода до заката над омывающим всю землю Океаном – мировой рекой (по выражению Гомера). Чтобы не выходить за рамки нашего правдивого повествования, не будем отвлекаться далее на описание «литургических» церемоний и обрядов митраистских «крещения», «конфирмации», «причащения» хлебом и вином и ритуальных «трапез любви» – аналога христианских «агап», происходивших на торжественном фоне этих символических изображений, поскольку в наше время они могут считаться если не общеизвестными, то известными достаточно широко. Особо интересующимся этими подробностями уважаемым читателям рекомендуем заглянуть для ознакомления с ними в превосходную по форме и по содержанию книгу Франца Кюмона «Мистерии Митры»[154].

По особой милости верного воина-монаха бога Митры василевса Юлиана ритор (Г)имерий удостоился высокой чести быть введенным в священное братство митраистов. Его пригласили в Константинополь, и, прежде чем покинуть святилище, в котором ему был открыт тайный смысл божественных символов, он в торжественной речи выразил свою благодарность одновременно Гелиосу-Митре, очистившему от всякой «скверны» его душу, и благочестивому государю, связавшему его, Гимерия, незримыми и неразрывными узами с бессмертными богами. В своем расцвеченном всеми красками позднеантичной риторики благодарственном слове он озарил всех присутствующих собратьев по ордену светом и усладил их благоуханием своего красноречия, как это принято в Аттике, Вера в Митру и, соответственно, митраистский культ пользовались, несмотря на свой закрытый, «орденский» характер, достаточно широким распространением, и в кругах грекоримских интеллектуалов IV столетия преобладали приверженцы именно культа Митры. Автор написанной с неподражаемым мастерством указанной выше книги (как и другие авторы после него) сообщил нам немало интересных сведений и подробностей о самом этом культе. Однако почти никто не попытался, насколько нам известно, описать процессы внутренней жизни адепта митраистского культа, то, что творилось у него в душе. Во всяком случае, главный герой настоящего правдивого повествования возвысил святость служения этой персидской по происхождению религии до уровня подлинного героизма, так что его античные панегиристы осознанно или неосознанно стали «агиографами», составляя биографию Юлиана по всем канонам житийной литературы, в форме «жития святого исповедника культа Митры». Читая их, живо осознаешь и понимаешь, кем и каким в последней фазе развития митраизма, до окончательного исчезновения этой секты (на территории Римской империи, Центральную Азию и Тибет рассматривать в этой книге не будем), надлежало быть «просветленному», «боддхе», «будде», этого достаточно прочно утвердившегося в грекоримской Ойкумене второго (наряду с манихейством) иранского по происхождению религиозного культа, к идеалу которого стремился по мере сил приблизиться Юлиан.

Львиноголовый Эон

Естественно, митраизм Юлиана имел совершенно особый оттенок. Ведь Юлиан был воспитан в христианском, «галилейском», духе, и, поскольку полученное человеком первое (особенно – религиозное) воспитание накладывает на него неизгладимый отпечаток, Юлиан всю свою жизнь проявлял гораздо большее мягкосердечие и человеколюбие (хотя и избегал сознательно употребления выражения «любовь к ближнему», как слишком явного «родимого пятна» своих прошедших под знаком христианства детства-отрочества-юности), чем требуемое от своих приверженцев заповедями персидской солярной религии. Да, Юлиан совершено неосознанно, и даже против своей собственной воли, оставался под влиянием первой в своей жизни, христианской, «галилейской» веры. Он делал все, что было в его силах, чтобы избавиться от того, что сам называл «заблуждениями своей юности». Ибо желал не только чувствовать себя, но и на деле быть верным воином своего солнечного бога, твердо стоя на посту на который был этим солнечным богом поставлен. В духе наиглавнейшей из персидских заповедей: «Всегда говори правду и хорошо владей оружием (буквально: луком и стрелами)». Большинство из сохранившихся сочинений Юлиана явно и однозначно раскрывают нам его убеждения. В них со всей откровенностью явлен тот новый человек, которым он стремился стать, или в которого он стремился облечься (выражаясь христианским языком). Конечно, среди современников Юлиана были и другие приверженцы Митры. Однако ни у кого из них не проявляется настолько явно, как у Юлиана, вся «цветущая сложность», «многоступенчатость», «многогранность» и «многовариантность» индивидуальных представлений и восприятий последователей столь великодушной и терпимой к «вероисповедным отклонениям» своих приверженцев религии.

Религия Митры учила верить в воскрешение плоти. Юлиан же (как позднее – упоминавшийся выше христианский епископ Синезий, ученик и друг невинно пострадавшей неоплатонички Гипатии, чья соблазнительная плоть была содрана с костей острыми устричными раковинами набросившейся на нее александрийской «галилейской» чернью) отвергал представление о том, что душа человека может обрести вечное блаженство, оставаясь в узах своей темницы – человеческого тела. Судя по всему, в данном случае митраистский маздеизм Юлиана перемешался с эллинистическими воззрениями (что заставляет вспомнить упомянутую выше гипотезу Рейнольда Меркельбаха). Вечная борьба между силами Света и силами Тьмы превратилась в его находящемся под влиянием Платона мышлении в представление о борьбе между Духом и Материей. Восхваляя же в своем гимне богу Солнца могущество Митры, Юлиан явно находился под влиянием мистицизма Ямвлиха. Так в его представлениях дуализм иранской религии оказался прочно связанным с платоновским эманационным пантеизмом. Вместо двух вечно враждебных друг другу и пребывающих в вечной борьбе сил – Добра и Зла – Юлиан воспринимал мировой процесс как лишь незаметно («мерно» – как сказал бы «темный философ» Гераклит Эфесский) ослабевающее, постепенное, «ступенчатое» угасание излучения, или истечения, Предвечного Света, исходящего от Бесконечного Существа, или, как выражался Марк Аврелий – Целого. Вне всякого сомнения, культ Митры (подобно многим иным восточным культам) по мере своего распространения в грекоримском мире (в особенности же – в собственно Греции) неоднократно испытывал влияние господствовавших там философских учений, первоначально – стоицизма (что ощущается хотя бы в мифе о солнечной квадриге, воспроизводящем, в изложении Диона Хризостома, космологию стоиков[155]), впоследствии – учения пифагорейцев. Но, чтобы возвыситься в IV веке до уровня всеобщей и тем более – государственной (или, выражаясь современным языком – государствообразующей) религии, способной действовать рука об руку (или, если угодно – плечом к плечу) с последними защитниками эллинистической культуры, это мистериальное учение должно было в особо значительной степени изменить свой изначальный характер и приспособиться к настоятельным требованиям своего философского истолкования, привычного для эллинских умов. Митра, отождествленный с богом Солнца (которому он изначально был родствен, но не тождественен), превратился в важнейшую манифестацию, сиречь важнейшее проявление Верховного Существа. По убеждению своих грекоримских последователей IV столетия, Митра был тем же самым, кого поэты и гимнографы прошлого именовали Аполлоном, Фаэтоном[156], Гиперионом[157] и даже Прометеем[158]. (Г)имерий отождествлял Гелиоса с Митрой и Аполлоном[159], один из «оксиринхских папирусов», найденных в Египте – Митру с Прометеем, передавшим небесный огонь людям, причем, согласно убеждению севаста Юлиана, не по собственной инициативе, а по поручению лучезарного Гелиоса: «Дары богов были посланы человеку вместе с чистейшим огнем от Гелиоса через Прометея и при содействии Гермеса, под которым мы понимаем не что иное, как Логос и Ум, ибо Прометей есть Промысл (то есть Провидение, что позволяет Юлиану ставить знак равенства между Прометеем и богиней Промысла-Провидения – Афиной/Минервой – В. А.), управляющий всеми смертными посредством вложения в природу теплого духа как инструмента» («К Ираклию кинику»). Многоразличные же божества обширного грекоримского пантеона – от Сераписа и Адониса до Аттиса и Диониса – лишь символизировали собой различные ипостаси этого Единого Всемогущего Высшего Существа и переменчивые формы, в которых оно благоволило являть себя миру.

Заклание Митрой быка. Священный для иранцев пес и олицетворяющая зло змея соперничают за кровь быка, породившyю все живое

В свете всего вышесказанного, закономерно возникает вопрос: коль скоро заповеди веры, исповедуемой Юлианом, было необходимо привести в гармоничнее соответствие с положениями современного ему грекоримского варианта пришедшего в Средиземноморье из Ирана митраизма, как мог Юлиан, не кривя душой перед самим собой, вести себя в строгом соответствии с заповедями бога Митры? Разве Митра не требовал непременной правдивости, честности, верности клятве и уважения своих последователей к исповедуемой ими вере? Разве он, Юлиан, привыкший к вошедшему в его плоть и кровь (хотя и вызванному необходимостью применяться к неблагоприятным внешним обстоятельствам) «двоемыслию», не отрекался от своей «воинской» митраистской веры, утаивая на обязательной для всякого христианина исповеди свой «подпольный» митраизм, творя криводушно христианские молитвы перед христианскими алтарями, притворно поклоняясь Иисусу Христу, в которого на самом деле больше не верил? А что до требовавшейся от всякого истинного митраиста верности договорам и клятвам, то разве он, Юлиан, не нарушил принесенную им Констанцию клятву верности, вероломно восстав против него, своего партнера по договору?

При поиске ответа на все эти вопросы нам с уважаемым читателем следует помнить, что братское единение посвященных митраистов больше походило на солдатское товарищество, воинское братство, корпоративную солидарность, чем на систему общих для всех филантропических воззрений, не делающих различий между людьми и не делящих людей на «своих» и «чужих» (кроме, естественно, деления, на греко-римлян – «полноценных людей» – и «варваров»). Что вера в Митру, став в грекоримском мире прежде всего солдатской, воинской религией, превозносила, прославляла и чтила прежде всего воинские добродетели. Митраисты ценили боевой, воинственный дух больше, чем доброту и мягкосердечие; адепты этого «воинского культа», последователи этой «солдатской веры» были обязаны честностью и верностью только своим соратникам-коммилитонам, своим «боевым товарищам», своим «братьям по оружию», а больше – никому. Перед лицом врага, военного противника все решала исключительно военная необходимость. Наглядно убедиться в этом можно, вчитавшись повнимательнее в изложение Юлианом заповедей Митры, со-

Заклание Митрой быка. Священный для иранцев пес и олицетворяющая зло змея соперничают за кровь быка, породившую все живое держащееся в его уже приведенной выше автобиографической легенде – мифе (или, если быть точнее, «мифике», как его называл сам Юлиан в своем «Письме к Ираклию кинику»).

Вспомните, уважаемые читатели, как Царь-Солнце (то есть Митра) возвел опекаемого им обездоленного сироту на высокую гору и показал ему оттуда страждущие в юдоли слез беззащитные стада, отданные на расхищение алчным пастырям, не знающим ни милосердия, ни веры, ни закона. Всеблагой бог Солнца объявил будущему правителю, что тому надлежит защитить эти стада, олицетворяющие народы предназначенной ему державы, от угнетения и от мучений, причиняемых им дурными пастырями. После чего благой бог дважды подробнейшим образом заповедал своему избраннику, как тому надлежит себя вести: не доверять льстецам, милостиво править своими подданными, благочестиво почитать богов, жить в воздержании, обуздывать себя во всем. В этих заповедях, словно в зеркале, отразились детали нравственного учения культа Митры, все аспекты митраистской морали, так сказать, «моральный кодекс митраизма». Когда же речь зашла о верности, бог заповедал будущему властелину мира хранить верность, строго говоря, только своим друзьям-товарищам, чья верность божественном избраннику дает им право и на его верность. «Мера за меру», выражаясь словами «ВилъЯма нашего ШекспИра»:

«И сказал великий Гелиос, продолжая эту речь: «Заводя друзей, обходись с ними, как с друзьями, а не как с рабами или слугами; веди себя с ними свободно, будь бескорыстен и благороден и не говори о них одно, думая другое <…> Люби своих друзей так же, как боги любят тебя <…>

Ревностно блюди себя, страх же перед нами ставь превыше всего, как и почтение к людям, подобным нам, и ни к кому другому».

Видимо, избранник бога Солнца Митры – Юлиан – не считал себя обязанным ни всегда хранить верность христианину Констанцию и христианской вере, ни быть с Констанцием и приверженцами христианской веры всегда честным и откровенным.

Римский «дукс» IV века со своими милитами

«Клянись и лжесвидетельствуй, но не выдавай тайны», или, по-латыни – «jura perjura, secretum prodere noli»…

Резюмируя, можно утверждать, что честное, бескорыстное служение Римской державе, имперской идее, отеческая любовь к угнетенным, умеренность, человеколюбие, честность и надежность в дружеских отношениях представлялись Юлиану важнейшими обязанностями владыки обитаемого мира, вверенного ему богом Солнца «со товарищи» для водворения в этом мире закона и порядка. В безмолвии и полумраке своего личного святилища, в котором август Юлиан ежедневно молился, медитировал, внутренне концентрировался, сосредотачивался, собирался перед изображениями солнечного бога, убивающего быка, он, видимо, испытывал чувство полных соответствия и гармонии между своей совестью и своим образом жизни. Разве не изгнал он из своего окружения всех подлых льстецов и лжецов? Разве не поддерживал он в кругу своих верных, надежных, испытанных друзей атмосферу правдивости, сам говоря друзьям то, что думает, и требуя от них такой же откровенности? Разве не относился он к друзьям, как к братьям? Разве не окружал он, с момента своего прибытия из Галлии, всех своих верноподданных такой любовью, что даже заставил некоторых приближенных беспокоиться о безопасности своего чрезмерно гуманного августа, правящего слишком милостиво? Разве не соблюдал он, еще со времен достопамятного солдатского бунта в Паризиях, когда ликующие милиты провозгласили его августом, строго и неукоснительно все мистериальные заповеди и не отказывался носить диадему, полностью осознавая, что его единственный и наивысший венец, его единственная санкция на верховную власть – очевидная милость к нему солнцеликого бога-воителя Митры? И, наконец, разве он, Юлиан, следуя примеру своего солярного бога, не хранил, после безвременной кончины данной ему в законные супруги Елены (несомненно, единственной женщины в его жизни) телесную чистоту, не оскверняясь более плотским соитием (о чем уже говорилось выше и еще будет сказано далее)?

Христианская мозаика с образом Иисуса Христа – Солнца Правды – стилизованного под Соля Инвиктуса-Гелиоса-Митру на небесной колеснице (виноградная лоза символизирует Христианскую церковь)

Ночной светильник Юлиана, при свете которого неутомимый август работал, когда другие предавались плотским утехам или спали, мог бы непреложно свидетельствовать о нерушимом соблюдении им обета целомудрия. Ибо «удовольствиям он не отдавал даже того, что оправдывается потребностью природы» (Аммиан). Настоящий митраистский воин-монах, иначе не скажешь! Видение-притча о добром и о злых пастырях в мифике Юлиана убедительно доказывает, что в своей жизни он следовал нравственному учению последователей Митры и всегда руководствовался исключительно им.

Милиты Вечного Рима – Вселенной Центра,

Оси одряхлевшего мира —

Верностью Риму гордясь неизменной —

Semper fidelis[160] – с мечом и секирой,

Тайно войдя в подземелье-митреум

Скрытой тропою, известной одним нам,

Непобедимому Солнцу сумеем

Славу воспеть мы торжественным гимном.

Света враги не уйдут от расплаты!

Митра-Воитель быка поражает.

Факелы Кауто и Каутопата

Светочей наших огонь отражают.

Кораксы, Грифы, Леоны, Леэны

Кровью нас крестят, Отцы, Плиодромы [161].

Жизнью клянемся – в крови по колена —

Свято хранить наши Храмы и Домы,

Нашим оружием непобедимым

Мы, посвященные в таинства Митры

Верные милиты Вечного Рима,

С кем ни пришлось бы нам встретиться в битве!

Глава пятая

Эдикты Юлиана о веротерпимости

На момент достижения Юлианом высшей власти положение язычников не могло считаться слишком уж отчаянным, но и стабильным его назвать было никак нельзя. Будущее грекоримского «родноверия» стояло под вопросом. Еще при блаженной памяти равноапостольном царе Константине Великом общественное мнение не было особенно возмущено начатой им религиозной реформой, возможно, и не вполне равнодушно, но и без каких бы то ни было протестов допуская разграбление «галилеянами» многочисленных «родноверческих» храмов в восточной части Римской «мировой» империи, а также издание Константином I целого ряда законов, направленных на искоренение остатков прежней государственной религии «потомков Энея и Ромула» и вошедших впоследствии в «Кодекс Феодосия».

Когда первый христианский (хотя еще и остававшийся неокрещенным) император в приливе благочестивого рвения своими указами запретил языческие жертвоприношения под страхом смертной казни и распорядился о закрытии языческих святилищ, его советники явно не опасались угрозы слишком сильной реакции со стороны ревностных почитателей «отеческих» богов. Само собою разумеется, все эти строгие меры оказались весьма действенными и не остались без последствий. В римских Азии и в Египте были низвергнуты «идолища поганые» и снесены языческие «кумирни». Во многих случаях обломки мрамора, оставшиеся после разрушения языческих капищ были не без выгоды проданы производителям извести. Аналогичная судьба постигла и языческие погребения. Лишенные защиты массы своих прежних почитателей, гробницы были разрушены, с последующей распродажей образовавшегося после разрушения строительного «лома» или «хлама». Этот вид использования оставшегося бесхозным стройматериала принял со временем столь неконтролируемые формы и масштабы, что вовремя спохватившемуся равноапостольном царю пришлось распорядиться о срочном принятии мер по его ограничению, запретив своим чрезмерно ретивым единоверцам разрушать с прежней безоглядностью расположенные за городскими стенами строения «двойного предназначения», используемые не только в языческих культовых целях, но и для проведения игр или торжественных общественных мероприятий. Святой Григорий Назианзин утверждал, что в период своей учебы в Афинах видел в столице Аттики еще немало изображений языческих божеств и их капищ. В то же время Ливаний, напротив, оплакивал повсеместное закрытие храмов «праотеческих» богов. Видимо, оба уважаемых автора равно важных для «нас, нынешних», исторических свидетельств несколько преувеличивали (каждый – в свою сторону), истина же, как обычно, лежала где-то посредине. Тем не менее, на большинстве языческих алтарей жертвоприношений больше не совершалось, в «поганых» требищах царила мерзость запустения, большинство языческих жрецов и их служек лишились львиной доли или всех своих доходов, а многие из них даже сложили с себя жреческие обязанности, не приносившие им более ни уважения, ни средств к существованию.

Богатства из сокровищниц закрытых по велению свыше языческих храмов пали жертвой алчности любителей поживиться за чужой счет и половить рыбку в мутной воде. Можно предположить (между прочим, и на основании законов о реституции, принятых при августе Юлиане), что многие советы городских общин (греко)римской Азии (а возможно – и материковой Греции) не только оставались безучастными свидетелями разграбления храмовых сокровищ, но и способствовали этому разграблению в надежде погреть на нем руки (хотя обязательная конфискация имущества языческих святилищ была официально узаконена только впоследствии, при христианском августе-«никейце» Грациане). Еще равноапостольный царь Константин I Великий приказал установить на улицах и площадях своей новой столицы множество статуй «праотеческих» богов, свезенных в Новый Рим из знаменитых некогда на весь античный мир святилищ. Подав тем самым пример многочисленным предприимчивым «частникам», так сказать, «индивидуальным предпринимателям», начавшим украшать свои дома, сады и виллы всевозможными предметами искусства, утратившими в их глазах свой прежний, священный для язычников, характер. Немало предметов драгоценной храмовой утвари – от священных сосудов и до саркофагов – перекочевало из сокровищниц языческих храмов в сокровищницы храмов христианских. Не иначе, чем с движимостью, обстояло дело и с языческой храмовой недвижимостью, ставшей бесхозной вследствие запрета игр, празднеств и прочих пышных мероприятий «родноверческого» культа. Алчные, пользующиеся большим влиянием при императорском дворе, чиновники, частные лица, да и сам фиск – имперский «Минфин» – сказочно обогащались за их счет. Хотя справедливости ради представляется необходимым заметить, что не везде сокровищницы «идолищ» и «требищ» расхищались в целях пополнения церковных ризниц или личного обогащения. Нередко, если верить Созомену и Ливанию, там, где ревностные в вопросах веры и влиятельные христианские епископы остро нуждались в средствах для дел милосердия, власти передавали их благотворительным учреждениям доходы и недвижимость капищ Зевса и других языческих богов, свергнутых «галилеянами» со своих «праотеческих» престолов. Кстати говоря, о неизбежном грядущем падении Зевса пророчествовал еще Эсхил устами главного героя своей трагедии «Прикованный Прометей» (которую Юлиан прочитал, вероятно, не слишком внимательно):

Видел я, как два тирана (Уран и Крон – В. А.) пали в пыль.

Увижу, как и третий, ныне правящий (Зевс – В. А.),

Падет паденьем скорым и постыднейшим…

Языческие жрецы, лишенные своих доходов и должностей, превратились, по сути дела, в нищих. Обездоленные, ввергнутые новыми властями в нищету, они были вынуждены мириться со всевозможными унижениями, которые им приходилось переносить, и во многих областях империи думали лишь о снискании благоволении знатных людей, от которых получали милостыню. Стоило высокопоставленному чиновнику появиться в месте их проживания, как обездоленные «родноверческие» иереи буквально набрасывались на него, вымаливая подаяние, и без тени смущения, не боясь профанации своих священных знаков отличия, появлялись в жреческих одеяниях со всеми атрибутами, которые им полагалось носить лишь в храмах во время богослужения, на улице среди бела дня. Чтобы не подохнуть с голоду, они занимались всякого рода сомнительными делами и пытались забыть обуревающее их отчаяние, посещая неподобающие их сану театральные постановки. Их видели даже пьянствующими в тавернах в обществе людишек самого низкого звания и рода занятий – вплоть до возчиков и комедиантов-лицедеев – развлекая бражников скабрезными историями, и ругаясь самыми непотребными словами, словно римские милиты на плохом постое. Некоторые из этих обнищавших иереев заходили еще дальше, за что приговаривались магистратами своих городов к публичной порке. В немногих еще не закрытых центральной или местной властью языческих храмах их еще не лишившиеся места жрецы показывались лишь в случае крайней необходимости, а о ежедневном служении «отеческим» богам и речи больше не было. К большому возмущению и негодованию верующих, дело порою доходило до того, что нерадивые жрецы, забыв слова своих священных песнопений, запинались, и даже просто умолкали, не допев их до конца. Этот бросавшийся всем в глаза упадок языческого жречества крайне отрицательно сказывался и на репутации самой языческой веры, на что горько сетовал в своих письмах севаст Юлиан. Поэтому василевсу необходимо было срочно что-то предпринять, в надежде спасти античный мир и его достойные уважения традиции, пробудив их к новой жизни.

«Хотя Юлиан с раннего детства был склонен к почитанию богов, и, по мере того, как он мужал, в нем становилась все сильнее эта потребность, (но – В. А.) из-за разных опасений он отправлял относящиеся к (языческому – В. А.) богопочитанию культы в глубочайшей тайне. Когда же исчезли всякие препятствия и он увидел, что настало время, когда он сможет свободно осуществлять свои желания, он раскрыл тайну своего сердца и издал ясные и определенные уазы, разрешавшие отрыть храмы, приносить жертвы и восстановить культы богов.» («Деяния»).

Юлиан всецело отдавал себе отчет в импульсивности своей натуры – не зря наставники учили сына Юлия Констанция остерегаться обуревавших его очень часто внезапных душевных порывов. И у него вошло в привычку обуздывать и подавлять всплески своего воодушевления занятием разумной выжидательной позиции, по известному римскому правилу «festina lente» — «поспешай не торопясь», «тише едешь – дальше будешь». Первые эдикты, касавшиеся религиозных вопросов, август-эллинист издал, вне всякого сомнения, не раньше последних дней 361 года. Это предположение соответствует поэтапной последовательности событий, перечисляемых Аммианом: 1)назначение Халидонского трибунала; 2) «Большая чистка» константинопольского придворного штата; з)издание эдиктов о веротерпимости (причем, вероятно, первоначально речь шла не об открытии закрытых предшественниками Юлиана языческих храмов, но о принятии определенных финансовых мер, ставших необходимыми вследствие возобновления языческого культа). Полный почтения к древним традициям, Юлиан поначалу ограничился объявлением, что каждый безо всяких опасений вправе возобновить и поддерживать культ стародавних «праотеческих» богов, прославивший и возвеличивший когда-то Грецию и Римскую империю. Хотя законодатель и упоминал нововведения Констанция II, а в первую очередь – Константина I (на которого Юлиан всегда возлагал единоличную ответственность за совершенный в интересах христиан и христианства «религиозный переворот», который считал роковым для судеб Римской «мировой» империи), он делал это лишь с целью подчеркнуть, что их постановления не должны восприниматься патриотами как препятствия к возобновлению благородных обычаев своих доблестных предков. От христиан им следовало ожидать ставшей чем-то само собой разумеющимся, в силу присущего «по определению» всякому нормальному человеку здравого смысла и из уважения к общему славному прошлому всех римских верноподданных, веротерпимости. Естественно, Юлиан возвратил право на существование не только официальным культам богов городских общин и посвятительным мистериям, но и весьма сомнительным практикам всевозможных магов, кудесников, составителей гороскопов, прорицателей, ясновидящих или руководителей тайных ночных жертвоприношений. Поскольку, в восприятии эллинов все эти виды «варварского», по своей сути, шарлатанства и мошенничества были также освящены традицией.

Колонна в память посещения севастом Юлианом II города Анкиры (современной столицы Турции Анкары) в 362 году

Восстановление Юлианом практики кровавых жертвоприношений «праотеческим» богам могло быть связано с многократно перечитанным и прокоментированным василевсом-любомудром сочинением Ямвлиха «О мистериях», или «О таинствах», обосновывающим и оправдывающим необходимость этих жертв.

Обращаясь мысленным взором к описываемым событиям, не устаешь удивляться тому, как причудливо сочетались в образе действий Юлиана отчаянная решимость с тщательно продуманной расчетливостью. Он не мог не учитывать того, что пробуждение его эдиктами язычества непременно столкнется с ожесточенным сопротивлением. В целях эффективного противодействия этой угрозе, август, если верить Аммиану и Филосторгию, вслед за изданием своего первого эдикта позаботился о принятии еще одной важной меры, свидетельствующей, с «родноверческой» точки зрения, о его благоразумии и редкостной предусмотрительности (а с противоположной, «галилейской» точки зрения – о его недюжинном коварстве):

«Чтобы придать большую силу своим распоряжениям, он созвал во дворец пребывавших в раздоре между собой христианских епископов вместе с народом, раздираемым ересями (уважаемый читатель, вероятно, еще не забыл, что «ересь» по-гречески означает просто «мнение», как было указано выше в одном из примечаний, и потому «еретиком», в изначальном смысле этого слова, можно было счесть всякого человека, имеющего собственное мнение по какому-либо вопросу – В. А.), и дружественно увещевал их, чтобы они предали забвению свои распри и каждый, беспрепятственно и не навлекая тем на себя опасности, отправлял свою религию. Он выставлял этот пункт с тем большей настойчивостью в расчете, что, когда свобода (вероисповедания – В. А.) увеличит раздоры и несогласия (среди «галилеян» – В. А.), можно будет не опасаться единодушного настроения черни. Он знал по опыту, что дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях» («Римская история»).

Амнистия, объявленная Юлианом всем осужденным на изгнание (включая православных иерархов, сосланных при августе-арианине Констанции), связанная с провозглашением всеобщей веротерпимости, соответствовала по своем духу всему, что делал, говорил или писал Юлиан на протяжении всего своего пребывания в Константинополе. Отменяя указы об изгнании одних христиан другими, принявшем при его предшественнике, по внутрицерковным догматическим причинам, поистине пугающие масштабы, Юлиан руководствовался отнюдь не только своими хитрыми, коварными, зловещими расчетами. Нет, он стремился завоевать расположение народа и искренне желал, путем отмены мер принуждения в религиозной сфере восстановить в городах своей империи спокойствие и порядок. Он полагал, что, если дать «отеческим» богам возможность беспрепятственно творить свои благодеяния, в душах смертных снова пробудится прежнее благочестие и религиозное рвение, что приведет к воскрешению эллинизма в новом, еще небывалом величии. В этой вере севаст-философ был не одинок. Многие влиятельные ученые-греки древних городов Азии, Египта и Эллады разделяли его надежды, веря в скорое эллинское возрождение, заря которого уже забрезжила…как им в их ослеплении казалось…

Эта иллюзия распространялась повсеместно. Очень скоро на стенах общественных зданий даже основательно христианизированных городов и на мильных камнях, аналогах наших отечественных «верстовых столбов», вдоль дорог появились надписи или памятные доски и таблицы в честь государя, рожденного на благо государства, всегда непобедимого, вечного триумфатора, искоренителя преступлений прошлого, разрушителя суеверия (христианской веры – В. А.), восстановителя храмов (языческих богов) и правления в духе свободы и справедливости. Несмотря на безжалостность, с которой охваченные жаждой уничтожения враги Отступника стремились, после его гибели в бою, стереть даже малейшие напоминания о непродолжительном правлении Апостаты, археологи впоследствии обнаружили немало надписей, восхваляющих великодушного издателя эдиктов о веротерпимости во всех частях Римской империи – в Аравии и Сирии, в Магнезии у Сипила, в карийском Ясе, Пергаме в (Малой) Азии, во Фракии, Мурзе, Паннонии, Северной Италии, альпийских землях, словом – повсюду, вплоть до далекой Нумидии в Африке. Многочисленность этих надписей представляется особенно важной с учетом краткосрочности правления августа-философа.

Тем не менее, эдикты Юлиана, разумеется, не могли быть восприняты и приняты повсюду с одинаково единодушным одобрением. В областях Римской «мировой» империи, христианизация которых началась совсем недавно – как например, в Галлии – и в которых отправление древних языческих культов никогда не прекращалась, декреты Юлиана были попросту излишними и беспредметными. Сказанное относится и к Первому, Ветхому, италийскому Риму, где август-арианин Констанций II не только не принял почти никаких ограничительных мер в отношении господствовавшего там многобожия, но и не мог скрыть своего неподдельного восхищения великолепием не потерпевшего никакого ущерба от «галилеян» Пантеона – Храма всех богов. Мало того! При своем (кажется, единственном) посещении Рима на Тибре, пользовавшегося, по старой памяти, славой «обители мирового владычества и всех доблестей», август Констанций даже лично назначил представителей нобилитета – местной староримской знати – языческими жрецами и соизволил сделать пожертвования на проведение древних торжественных церемоний, напрямую связанных с культом «праотеческих богов». Поэтому указы Юлиана о веротерпимости не возымели большого эффекта и в «священном Городе» на Тибре, по сути дела ничего не изменив в тамошних религиозных практиках и обычаях, но лишь узаконив почти не измененное христианскими гонениями на «родноверов» положение дел. В этом сходятся все авторы, от Аммиана до Симмаха:

«<…> храм Юпитера Тарпейского <…> (представлялся посетившему Рим на Тибре христианину-арианину Констанцию – В. А.) настолько выше всего другого, насколько божественное выше земного <…> Долго обсуждал он, что бы ему соорудить (в Ветхом Риме – В. А.) и решил умножить красоты города обелиском (олицетворением солнечного луча и, соответственно – атрибутом языческого бога Солнца) в Большом Цирке» (а не, скажем, христианской церковью).

Совсем иначе, чем в Первом, Ветхом, Западном Риме, обстояло дело в Риме Втором, Новом, Восточном, сиречь Константинополе. Там осуществить реформу Юлиана было одновременно и труднее, и легче. С одной стороны, число язычников в основанной равнапостольным царем Константином I столице на Боспоре Фракийском не могло быть слишком большим. Поскольку в стольном граде, резиденции благоверного августа, были расквартированы в качестве гарнизона самые проверенные и надежные войска, бдительно следившие за общественным порядком, а епископской кафедрой заведовал Евдоксий, хорошо известный при дворе церковный иерарх, как рыба в воде, ориентировавшийся во всех хитросплетениях придворной жизни, отличавшейся особой гибкостью, приспособляемостью и выдающимся умом, в Новом Риме все прошло довольно-таки гладко, без особых эксцессов. Тем не менее, несмотря на общее спокойствие, не обошлось без нескольких досадных инцидентов. Так, сохранилось сообщение церковного историка Созомена о том, что дряхлый и совсем ослепший к старости епископ-арианин Марий Халкидонский доставил августу-«толерасту» несколько неприятных мгновений. Ко времени воцарения Юлиана в самом Константинополе, если верить Созомену, не было уже ни одного языческого храма. Новых же храмов в короткий срок воздвигнуть было нельзя. Поэтому Юлиан совершил торжественное жертвоприношение, по всей вероятности, в главной базилике, предназначавшейся для прогулок и деловых бесед и украшенной равноапостольным царем Константином (!) статуей Фортуны. Ведомый за руку ребенком, слепой старец Марий, приблизившись к августу-нечестивцу, назвал его безбожником, отступником от христианства, человеком без веры. На это Юлиан ему отвечал: «Ты слеп, и не твой галилейский Бог возвратит тебе зрение». «Я благодарю Бога, – сказал старик, – за то, что он меня его лишил, чтобы я не мог видеть твоего безбожия». Юлиан промолчал на эту дерзость и продолжал жертвоприношение. Согласно другому, более позднему, историку – Иоанну Зонаре – встреча Юлиана со слепым старцем состоялась не в Константинополе, а в Халкидоне, но сути дела это не меняет…

В «царствующем граде» на Босфоре не сохранилось (или почти не сохранилось) старых языческих храмов, и потому Юлиан был вынужден возводить новые «идольские капища», строительство которых обходилось государственной казне весьма недешево. Поскольку число языческих «требищ» в Константинополе никогда не было велико, «галилеянами» не было совершено массовых разграблений языческой храмовой собственности. Вследствие чего городскому совету Второго Рима удалось избежать одной из главных трудностей, вызванных начатой василевсом Юлианом «религиозной контрреволюцией» – необходимостью прекратить как хаотические, так и систематические грабежи языческого храмового имущества и приступить к реституции, сиречь возвращению этого имущества собственности ее прежним владельцам – храмам «праотеческих» богов. Единственной мерой такого рода, в которой возникла необходимость, было возвращение земельного участка, да и то – не «поганым» язычникам, а общине христиан-еретиков новациан (или новатиан)[162], у которой эту землю отняли другие христианские еретики – ариане, пользуясь покровительством прежнего августа-арианина Констанция II.

Однако во многих случаях претворить задуманное Юлианом в жизнь оказывалось гораздо сложнее. Слишком уж многочисленными были прошения пострадавших от прежних конфискаций о возвращении им конфискованной собственности, и множащиеся требования реституции давали все больше поводов к конфликтам.

Юлиан, стремившийся облегчить тяготевшее на его подданных налоговое бремя и по возможности экономно расходовать государственные средства, не мог и помыслить о повсеместном возведении новых языческих храмовых зданий. С другой стороны, древние святилища сохраняли в глазах приверженцев язычества значение и уважение, пренебрегать которыми с точки зрения августа-эллиниста было бы безбожно, да и неразумно в разрезе проводимой им политики. Хотя Юлиану и пришлось распорядиться о строительстве многочисленных новых «капищ» (что подтверждается законом от 29 июня 362 года, направленным на всемерное облегчение такого рода строительства и сохранившимся в «Кодексе Феодосия»), он, тем не менее, не мог отказаться от возвращения «родноверческим» общинам их прежних святилищ, подвергнутых при христианских августах «профанации», а, если быть точнее – «поруганию» (с языческой точки зрения) – к примеру, обращенных в «галилейские» церкви. В то же время август требовал ото всех своих подданных, присвоивших монументы, колонны, драгоценную утварь и произведения изобразительного искусства, прежде всего – статуи, украшавшие ранее языческие культовые здания и сооружения, да и просто камни из храмовых стен, либо возвратить их прежним владельцам, либо выплатить тем соответствующую денежную компенсацию. «Он вернул, словно из изгнания, благочестие, храмы одни выстраивая, другие поправляя, в третьи внося статуи богов; те, кто из камня храмов воздвигли себе дома, платили деньги» (Ливаний). И потому, как сказано в панегирике Юлиану, вышедшем из-под пера того же антиохийского ритора, колонны возвращались на свои места: «Можно было видеть, как колонны везут ограбленным (христианами – В. А.) богам одни на кораблях, другие на телегах, и всюду жертвенники, и огонь, и кровь, и тук, и дым, и обряды, и гадатели, свободные от страха, и флейты на вершинах гор, и процессии и бык, в одно и то же время удовлетворяющий потребности культа богов, и трапезы людей». Поясним, на всякий случай, выделенные нами курсивом последние слова приведенного выше отрывка из ливаниева панегирика. По стародавнему «ноу-хау» (подсказанному людям, если верить одному из мифов, передавшим им огонь, полученный от солнечного бога Гелиоса, благодетельным титаном Прометеем) на храмовый алтарь для всесожжения возлагалась только небольшая (и притом не лучшая) часть идоложертвенного мяса. Почувствовав, что в воздухе запахло жареным, и получив от жрецов заверение в том, что бог милостиво принял жертву, «немногие избранные» богомольцы, «более равные, чем другие» (выражаясь языком

Джорджа Оруэлла из «Скотского хозяйства»), вместе со жрецами и храмовыми служителями доедали остальное, полностью осознавая, что человеческая еда ни к чему бессмертным небожителям, которым вполне достаточно благоуханного дыма, нектара и амвросии[163]. Но это так, к слову…

Требования возвратить присвоенное касались собственности, конфискованной у прежних владельцев, независимо от их конфессиональной принадлежности. Реституция осуществлялась не только в отношении пострадавших при Константине I и его сыне Констанции II язычников, но и в отношении различных христианских сект и течений, ставших жертвами гонений при предшественнике Юлиана, включая кафоликов-«никейцев» (хотя Юлиан и выразил протест против претензий возвращенного по его эдикту из изгнания православного иерарха Афанасия Александрийского на возобновление своего руководства Александрийской церковью). Тем не менее, распоряжения Юлиана кое-где наталкивались на сопротивление. Христиане, даже пострадавшие при августе Констанции за то, что не были, в отличие от него, арианами, рассматривали необходимость обращаться со своими ходатайствами о возмещении ущерба к языческим властям, да еще сообщать этим «безбожным» властям разного рода сведения о себе и о своих общинах, как недопустимые, или, по крайней мере, нежелательные уступки идолополонникам. Многие христиане не желали иметь ничего общего с властями, столь неприкрыто поощряющими реставрацию идолопоклонства. Они отказывались выплачивить язычникам или христианам другого толка, чем они, компенсацию за причиненный тем материальный ущерб (о моральном ущербе речь, кажется, не шла), сообщать сведения, свидетельствовать перед языческим судом и раскрывать – выставлять на поругание безбожникам – самые сокровенные таинства, тайны своей веры. Губернаторы, стремившиеся избежать лишних конфликтов, предпочитали закрывать на это глаза. Поэтому, согласно Иоанну Зонаре, потребовалось личное прибытие августа Юлиана в столицу Киликии город Таре, чтобы добиться от тамошнего епископа возвращения христианским священником колонн, выломанных из фронтона храма бога-целителя Асклепия в киликийском городе Эгеях и использованных для украшения христианской церкви. Порою и самим язычникам, кажется, представлялось более разумным не предъявлять претензий «галилеянам». До нас дошло сообщение о теурге-неоплатонике Хрисанфии, назначенном августом Юлианом верховным жрецом – понтифексом, или понтификом – Лидии. Этот философ-«богостроитель», почитаемый своими единоверцами наравне с Максимом Эфесским и Приском, похвалялся, уже после гибели Отступника на поле брани, тем, что, благодаря его разумному и трезвому подходу, во вверенной его религиозному попечению провинции ни после смерти Юлиана, ни после смерти его преемников на римском императорском престоле, не было ни малейших волнений или проявлений недовольства с чьей бы то ни было стороны. Евнапий, всецело одобряя ловкость благоразумного Хрисанфия, сообщает, что восстановление и открытие «богов отцовских храмов» прошло почти незамеченным и не вызвало никаких эксцессов.

В то же время во многих других областях империи «потомков Ромула» власти и эллинисты действовали слишком рьяно, что пополнило христианские святцы немалым числом новомучеников. Святой Григорий Назианзин весьма драматическими красками описал осуждение на мученичество, пожалуй, самого прославленного страстотерпца времен царствования севаста Юлиана – святого Марка Арефусского, или Арефусийского.

Священномученик Марк Арефусийский

Согласно православным святцам (да и римско-католическому мартирологу), в дни правления святого равноапостольного царя Константина I Великого христианский епископ города Арефусы (Аретусы, Аретузы) Марк (вероятнее всего, пользуясь покровительством властей) разрушил языческий храм (а согласно утверждениям «родноверов» – также конфисковал имущество разрушенного капища в пользу христианской церкви). Когда же после воцарения императора Юлиана начались преследования христиан, у престарелого епископа нашлись враги, которые воспользовавшись удобным случаем, начали ему мстить. Святой Марк скрылся от преследователей, но, узнав о том, что из-за него другим христианам города грозит опасность, добровольно сдался «родноверческим» властям. Старца жестоко пытали, но, видя его несокрушимую веру, отпустили на свободу, после чего многие язычники сами стали христианами. Другой прославленный святой мученик и исповедник веры во Христа Спасителя – диакон Кирилл – примерно в это же время пострадал в городе Илиополе. Он тоже разрушал ранее идолы и теперь был отдан в руки язычников, как принято считать, по приказу императора-отступника. Диакона замучили и зверски убили. Тем не менее, не существует никаких доказательств того, что Юлиан до июня 362 года побуждал своих чиновников к принятию насильственных мер или применял их сам по отношению к своим подданным христианского вероисповедания. Мало того, на основании сообщений Ливания можно предположить и даже заключить, что август Юлиан лично вмешался в дело святого Марка Арефусийского, чтобы не допустить беззаконного «судебного убийства» этого христианского зилота. Что косвенным образом подтверждает в своем «обличительном слове на царя Юлиана» и святой Григорий Богослов: «<…> он (святой Марк Арефусский – В. А.), посрамив мать богов твоих (Рею-Кибелу – В. А.) и разрушив жертвенник, веден был к тебе (Юлиану – В. А.) как осужденник, вошел как победитель и, немало посмеявшись твоей багрянице и твоим речам как преиспещренным и смешным, вышел от тебя с большим дерзновением, нежели с каким возвращается иной с вечери и со светлого пиршества». Иными словами, «законник» Юлиан, лично рассмотрев дело епископа Марка, не счел того достойным грозившей ему смертной казни и, несмотря на свою все возрастающую ненависть к «безбожным галилеянам», дал одному из их святителей уйти с «поганого судилища» живым. Не был казнен и другой прославленный христианский мученик, пострадавший за веру при Юлиане – святой Иоанн Воин.

Святой равноапостольный царь Константин Великий в шлеме, украшенном монограммой Христа, с солярным «антониевым крестом» (Крестом Святого Антония) в левой руке

Власти города Кесарии Каппадокийской допустили разрушение христианами алтарей Зевса и Аполлона. И лишь когда уничтожение бунтующими «галилеянами» алтаря Фортуны-Тихи создало совершенно нетерпимое для авторитета имперских властей положение, Юлиан лично вмешался в это дело во второй половине 362 года, наложив на строптивый город наказание, чтобы дать урок на будущее другим непокорным.

Образ действий и поведение августа Юлиана нередко называли неразумным и неуклюжим, и многие позднейшие авторы задним числом не скупились на рекомендации императору, как именно тому следовало взяться за дело, чтобы добиться большего успеха на пути к поставленной цели. По мнению некоторых из них, было бы, например, разумнее выплатить компенсацию владельцам расхищенного храмового имущества из государственной казны. Однако, поскольку Юлиан счел правильным действовать иначе, можно предположить, что он имел достаточно веские причины и поводы для своих действий (и для своей строгости). Во-первых, государственная казна Римской империи не была неисчерпаемой. А во-вторых, чрезмерная мягкость к осквернителям храмов неизбежно вынудила бы Юлиана к вступлению на путь компромиссов, опять-таки чреватых проявлениями недовольства, теперь уже со стороны его союзников – «идейных» эллинистов.

Ревность и усердие севаста Юлиана в деле реставрации язычества, возможно, могли показаться чересчур нетерпеливым «родноверам» недостаточными, сам же император – слишком «теплохладным», сдержанным, умеренным и нерешительным. Во многих областях и городах предельный фанатизм отдельных групп язычников, излишне ревностно и чрезмерно страстно преданных «отеческим» культам, заставлял их опережать своими действиями более сдержанные и умеренные действия императора, превосходя намеченные им меры в своем радикализме. В частности, в Сирии и Финикии (нынешнем Ливане), в Газе, Аскалоне (современном израильском Ашкелоне), Гелиополе (Илиополе) и Арефусе приверженцы старой религии объединились в жажде мести тем, кто не так давно, пользуясь очевидным попустительством и даже поддержкой властей, безнаказанно осквернял и разрушал их алтари и храмы. В свое время они, бессильные перед властями императора-христианина, были безмолвными свидетелями разграбления своих храмовых сокровищ и сноса своих алтарей христианскими «кощунниками» (с точки зрения идолопоклонников). Теперь же, под властью Юлиана, в почувствовавших себя защищенными язычниках пробудилась слепая жажда мести. И потому венценосному протагонисту веротерпимости пришлось узреть, как во многих областях и городах верноподданные-«родноверы» отпраздновали его приход к власти разграблением христианских церквей, издевательствами над христианскими священниками, насилиями над «галилейскими» девственницами, посвященными Богу (лат. Virgines Christi), кощунственным осквернением христианских священных сосудов и святых Христовых Таин, а кое-где – даже убийствами.

Справедливости ради, представляется необходимым подчеркнуть, что, хотя эти достойные всяческого осуждения возмутительные акты религиозной нетерпимости дошли до нас в основном в передаче христианских церковных историков, они не кажутся чрезмерно преувеличенными, ибо во многом подтверждаются фактами, сообщенными своим современникам и последующим поколениям читателей как, например, Ливанием, так и самим августом Юлианом.

В многолюдной Бостре, столице Каменистой Аравии – Аравии Петрейской[164], чей уроженец в свое врем занял римский императорский престол под именем Филиппа Араба, или Аравитянина— в правление августа Констанция II «галилеяне» проявили особое рвение в благочестивом деле ниспровержения идолов и разорения идольских капищ. Август Юлиан же, как нарочно назначил туда губернатором особо рьяного язычника по имени Белей. Сей престарелый мастер и учитель красноречия отнесся к поставленной перед ним августом задаче реставрировать эллинизм со всей серьезностью и принялся с жесточайшей педантичностью проводить в жизнь императорские эдикты, повелевавшие восстановить поруганные «галилеянами» языческие святилища и привлечь к ответственности «безбожников», повинных в их поругании.

К этому-то облеченному властными полномочиями ученому педанту как-то обратился Ливаний с ходатайством за престарелого чиновника василевса Констанция II, по имени Орион, подвергнутого при новом императоре уголовному преследованию по обвинению в осквернении языческих храмов.

По утверждению Ливания, жители Бостры уверяли его в том, что в действительности Орион в свою бытность императорским чиновником вовсе не преследовал верующих в «отеческих» богов и не изгонял языческих жрецов, а, напротив, нередко помогал тем своим мягкосердечным отношением. Теперь же этот убеленный сединами ветеран госслужбы явился к Ливанию опечаленным и сокрушенным, утверждающим, что «еще немного – и его бы разорвали на куски» мстители за поруганные в свое время «праотеческие» храмы. Невинно пострадавший Орион поведал Ливанию о том, что его братьев отправили в изгнание, семью разорили, что его дом разграблен, а поля лежат в запустении…

На примере печальной истории облыжно оклеветанного Ориона можно легко убедиться в том, что язычники-«радикалы» города Бостры вышли далеко за рамки допустимых мер возмездия. Сходным образом обстояло дело и во многих других местах, хотя и не повсеместно. Ливанию постоянно приходилось ходатайствовать перед имперскими властями за прибегавших к его заступничеству невинно пострадавших, чтобы не допустить сноса целых домов под предлогом возвращения восстановленным языческим храмам тех или иных строительных деталей, заложенных в стены или фундаменты этих чисто светских новостроек. Как ни приветствовал учитель и друг василевса Юлиана начатую тем реставрацию язычества, он не мог, будучи человеком чести, не осуждать подобные выходки своих торжествующих единоверцев и единомышленников, самым вопиющим образом нарушающие «золотое» правило пан метрон аристон, во всем должна быть мера. Ливаний призывал власти оставить в покое всех честных и порядочных домовладельцев, ибо был уверен, что боги – не бессердечные заимодавцы. Что, требуя возвращения принадлежащего им по праву, они не требуют удушения должников.

В Египте, неподалеку от Александрийского Музея – Храма Муз, бессмертных спутниц солнечного бога Аполлона – жили наиболее известные и образованные протагонисты христианства. Однако в то же самое время в том же самом Египте культы древних богов упорнее всего боролись за свое сохранение и выживание. И потому именно в Египте новой вере в Распятого Спасителя было труднее всего одержать победу над прежними верованиями, восходившими к незапамятным временам исконно египетских, доперсидских и домакедонских, фараонов. Тем более, что, по мнению Аммиана Марцеллина: «Из этих источников (древнеегипетской мудрости, хранимой жреческой кастой «страны пирамид» – В. А.) черпал, не повидав Египта, Иисус в возвышенном полете своих речей, он – соперник Юпитера, герой достославной мудрости» (данная цитата свидетельствует, между прочим, о не только толерантном, но и весьма уважительном отношении Марцеллина к «галилейскому софисту» – В. А.). Даже в V веке враги христианства в Египте были столь же влиятельны, сколь и многочисленны. Еще в 485 году в непосредственой близости к Александрии располагался пользовавшийся чрезвычайной популярностью центр культа богини Исиды, супруги Сераписа, отождествляемого Юлианом с Зевсом, Аполлоном, Гелиосом, Митрою, Аидом и «иже с ними». Примерно в то же время христианский епископ, друг знаменитого на весь Египет монаха аввы Шнуди, прославленного в посмертном «Панегирике» своим учеником Визой[165], счел необходимым поджечь привлекавшую массу языческих паломников кумирню языческого бога Кофа (Кота). В следующем столетии некий Моисей разрушил в Абидосе храм, в котором служили двадцать три жреца, погибших при обрушении культового здания под его обломками. И только в 535 (!) году, в правление христианнейшего православного императора Флавия Юстиниана I Великого, расположенное на нильском острове Филэ святилище Исиды было превращено в христианскую церковь. Вплоть до VI столетия копты – прямые потомки коренного населения Египта – хотя и обращенные в христианство (не только православного, но и монофизитского толка), ощущали настолько тесную связь с традициями своей древней родины – «Черной Земли», «Та-Кемт», или «Ре-ен-Кемми» — что продолжали изучать египетские иероглифы.

Сделанные в Новейшее Время многочисленные археологические находки подтверждают несомненный факт сохранения культов древнеегипетских богов и объясняют причины вспыхнувших после воцарения Юлиана в Александрии при Египте религиозных беспорядков. При Констанции II знакомый нам (и Юлиану со времен его пребывания в Каппадокии) епископ-арианин Григорий Каппадокийский согнал с кафедры православного епископа Афанасия. Став епископом Александрийским, властолюбивый и драчливый арианский иерарх повел себя настолько нетерпимо и высокомерно, что сразу же испортил отношения с местной общиной. Забыв о своем призвании, повелевавшем ему только кротость и справедливость, этот наушник, доносчик, клеветник и обладатель не только заинтересовавших Юлиана редких книг, но и змеиного жала вместо человеческого языка (по выражению Аммиана) в крайне жестокой форме применял законы Констанция II, направленные против культа древних богов и его приверженцев. «Когда он (епископ Георгий – В. А.), вернувшись из императорской главной квартиры, с большой, по обычаю, свитой проходил мимо великолепного храма Гения (бога-покровителя Александрии – В. А), то, обратив свой взор на храм, воскликнул: “Долго ли еще будет стоять эта гробница? (кощунственно и нечестиво, с точки зрения александрийских «родноверов», намекая на то, что почитаемый ими бог – покровитель города – отнюдь не бессмертен, а смертен – В.А.У’». В другой раз Георгий добился от Констанция II дозволения построить на месте заброшенного культового здания митраистов христианской церкви. Епископ-арианин воспользовался этим августейшим дозволением как поводом для издевательства над «еллинскими лжетаинствами», выставив на всенародное поношение и осмеяние найденные в митрее изображения божеств и диковинные, непонятные профанам, сиречь непосвященным в таинства Митры, символы. Все это кончилось очень печально для Георгия. Едва римские власти сообщили отличавшемуся буйным и непредсказуемым нравом народу Александрии при Египте о упокоении с миром Констанция и приходе к власти Юлиана, среди александрийских язычников вспыхнул бунт против Георгия, лишившегося в одночасье своего венценосного покровителя. Язычники с дикими воплями напали на ненавистного им епископа-арианина. Казалось, они убьют Георгия на месте. Однако, после того, как ярость неистовой черни несколько улеглась, буяны удовлетворились заключением Георгия под домашний арест. Но Георгий рано радовался (если радовался вообще). Вскоре толпа александрийцев ранним утром ворвалась в его убежище. Георгия затоптали до смерти, его труп был провезен на верблюде по улицам города, затем сожжен на морском берегу, а пепел брошен в море (дабы единоверцы епископа не превратили его бренные останки в святые мощи и предмет поклонения, построив над ними часовню или церковь). Два высокопоставленных римских чиновника-христианина, монетарий – начальник монетного двора – Драконций, или Драконтий, и комит Диодор, пострадали заодно с Георгием, попав разнуздавшейся черни «под горячую руку». «Первый провинился тем, что на монетном дворе, которым он управлял, приказал разрушить недавно (то есть, уже при Юлиане – В. А.) воздвигнутый там жертвенник (тем самым напрямую воспротивившись провозглашенной Юлианом политике веротерпимости – В. А.), второй – тем, что, заведуя постройкой церкви, очень ревностно стриг волосы подросткам, полагая, что длинные волосы имеют отношение к культу богов (согласно религиозным предписаниям некоторых языческих культов, молодежь, по достижении совершеннолетия, остригала свои длинные волосы, принося их в жертву на алтарь того или иного божества – В. А.) <…> Их волокли по улицам, связав ноги веревками (совсем как Домициана и Монция в Антиохии при цезаре Галле – В. А.)» <…> после чего, подобно недостойному епископу Георгию, сожгли, а пепел бросили в море. Когда их вели на страшную казнь, христиане могли бы их защитить, «если бы ненависть к Георгию не была всеобщей» (Аммиан).

Эта жестокая «акция возмездия» свершилась 24 декабря 361 года, в день «Наталис Инвикти» – «Рождества Непобедимого (Солнца)», великого праздника рождения солнечного бога, со временем замененного в римском календаре праздником Рождества Христова. Юлиан был предельно возмущен совершившимся именно в этот священный для него и всех его единоверцев день жестоким актом самосуда (тем более, что вместе с епископом-«галилеянином» Георгием от рук разнузданной александрийской черни пострадали два, пусть и исповедовавших христианство, но все-таки немаловажных «винтика» римской административной государственной машины) и поначалу собирался жестоко покарать виновных в недопустимом самоуправстве. Однако же ближайшие советники смягчили его праведный гнев. Юлиан счел за благо ограничиться посланием гражданам Александрии, резко порицавшим совершенное злодеяние, но, несмотря на свой строгий и суровый тон, вряд ли вызвавшим у убийц трех вельмож-«галилеян» – одного церковного и двух светских – серьезные основания опасаться монаршего гнева.

В начале своего послания август обратился ко всем гражданам Александрии, как если бы все ее жители запятнали себя участием в гневно осуждаемых им позорных эксцессах. Затем он объявил своим александрийским единоверцам, что осознает тяжесть провокаций, подвигших их на бунт, и сам вполне разделяет их справедливое негодование и возмущение. В этой части своего послания буйным александрийцам (хваставшимся друг перед другом, если верить Аммиану, числом шрамов от побоев, полученных за отказ платить положенные подати) Юлиан обращался к ним таким тоном, как если бы считал себя одним из них. После чего высказал александрийцам убедительно обоснованное порицание и завершил послание весьма милостивым и дружелюбным тоном. В этом документе нам впервые предстает Юлиан, как будто напрочь забывший об исповедуемой и проповедуемой им философии веротерпимости и объявляющий язычество новой государственной религией своей державы. И ни единым словом не упрекающий и не порицающий покойного василевса Констанция, имевшего на своей совести совершенные при нем александрийскими христианами эксцессы, заставившие затаить на них злобу сограждан-язычников. Всю ответственность за ничем не оправданные и не имеющие никакого оправдания злодеяния, Юлиан возлагает на епископа-арианина Георгия и его жестокого светского покровителя – «дукса» Артемия. Мало того! Юлиан всячески оправдывает предшественника Георгия на епископской кафедре Александрии, искусно выводя его из игры. Юлиан наверняка был осведомлен о том, что в подготовке и разжигании беспорядков, окончившихся гибелью епископа Георгия «и иже с ним», не без оснований подозревались сторонники согнанного «омием» Георгием с александрийской епископской кафедры «никейца» Афанасия. Однако Юлиан не только не осуждает их ни единым словом и не пишет о них в том злобном и непримиримом тоне, в котором позволял себе писать о христианах впоследствии, но и вообще не упоминает «галилеян».

Послание веротерпимого (еще в ту пору) августа было доставлено в Александрию при Египте и оглашено там в январе 362 года. Через пару недель – 4 февраля – в великом городе на Ниле был оглашен указ благочестивого (уже в силу занимаемой должности) севаста Юлиана о возвращении изображениям богов, храмовым управителям и кассам храмовых общин всего украденного в предшествующее время. Во исполнение этого указа, в святилище Сераписа были возвращены все похищенные ранее оттуда предметы, включая знаменитый «нилометр» – прибор, с помощью которого ежегодно отмечалась высота воды в Ниле, перенесенный из Серапея в христианскую базилику.

«Итак то, что он (Юлиан – В. А.) обещал и богам, и людям относительно богов до своего воцарения, он выполнил на царстве так блестяще, что тех городов, у которых оставались храмы, он и видом наслаждался, и считал их достойными величайших благодеяний, а тех, которые разрушили или все храмы, или большинство, он называл скверными и милости, как подданным, оказывал им, но не без чувства неудовольствия. Вот так поступая и поставляя богов во главу страны и примиряя их, он напоминал судостроителя, который большому кораблю, потерявшему руль, снова приделывает другой, с той разницею, что он возвратил стране тех же спасителей» (Ливаний).

Глава шестая

Помощь Юлиана муниципиям

Юлиан, который, если верить автору «Деяний», «не выносил вообще покоя», имел весьма далеко идущие намерения и преследовал весьма амбициозные и перспективные цели. Он всерьез собирался пробудить к новой жизни все славное грекоримское прошлое – однако прошлое, естественно, поэтически преображенное и идеализированное в его возвышенных представлениях, каким оно мнилось этому настроенному ретроградно и враждебному новшествам царственному «консервативному революционеру», все сильнее тосковавшему по сложившемуся у него в сознании чарующему образу «светлого прошлого», «золотого века», в который Юлиан, по мнению святого Григория Богослова, высказанному в его «Слове четвертом», возмечтал возвратить всех своих подданных. Перед мысленным взором Юлиана постоянно возникало видение благоденствующей Римской империи времен Антонинов под властью второго Марка Аврелия: богатые и процветающие города, празднично разодетые горожане, гимнастические состязания в палестрах и на стадионах, музыка и поэзия, благородные, возвышенные, назидательные по форме и содержанию театральные постановки как средство воспитания народа, школы – теплицы и рассадники древней мудрости, оглашаемые благочестивыми гимнами храмы, ломящиеся под тяжестью жертвенных приношений алтари, нимфеи-водометы и источники, в чьей кристально-чистой, журчащей воде отражаются дни и часы, базилики и портики, звенящие от голосов собирающихся под их сенью пытливых искателей истины, рождающейся в спорах (ведущихся не «варварским» манером – кто кого перекричит – а по всем правилам античной диалектики[166]), осчастливленное благоволением вновь обретенного мира богов человечество…и все такое прочее. Как же жестоко заблуждался наш коронованный мечтатель, наш «консервативный революционер на троне», предаваясь вот таким возвышенным иллюзиям!

В свое время трезво мыслящий Иовий Диоклетиан, бывший простой солдат Диокл, чуждый романтическим эллинистическим мечтаниям, которому уже на склоне лет стало вдруг «за державу обидно», стремясь спасти империю «из чувства долга», придал трещавшему по всем швам государству «ромулидов» строго иерархическую форму восточной деспотии (несмотря на осуществленное им в военно-административных целях – причем по совету ученого грека, кого же еще! – чисто формальное разделение империи на четыре тетрархии). В противоположность Диоклетиану, Юлиан вбил себе в голову, что сможет превратить созданную «господином и богом» империю-деспотию в своего рода федерацию или конфедерацию автономных греческих (по преимуществу) городских общин. Между столь фантастическим (и потому неосуществимым) планом и суровой реальностью IV века зияла непреодолимая, бездонная пропасть.

Города-муниципии были подчинены становящемуся все более многочисленным имперскому чиновничеству, постоянно разграблялись узурпаторами, досуха выжатые реквизициями и налогами городские советы-курии ссохлись, усохли, ужались настолько, что превратились в дочиста обглоданные остовы многочисленных и представительных коллективных органов былых времен, их некогда полные кассы были пусты – хоть шаром покати. На Востоке «мировой» империи коммунальные, или муниципальные, общественные здания, храмы, залы совещаний и даже городские предприятия почти повсеместно были лишены своего прежнего предназначения или попросту пустовали. Ипподромы служили лишь для удовлетворения самых низменных инстинктов массы городских подонков. Акведуки-водоводы вдоль дорог, ведших к городам и поселениям городского типа, простаивая много лет без необходимого текущего ремонта (для которого у обнищавших муниципиев не было средств) приходили в негодность и разрушались. Путники на каждом шагу спотыкались о камни или груды щебня или гравия и проваливались в ямы. На заброшенных почтовых станциях странники находили лишь перегруженные повозки, едва приводимые в движение загнанными, заморенными, страдающими от бескормицы одрами (или клячами – может, так будет понятней), ведь станционные смотрители без зазрения совести продавали предназначенный государственным лошадям и мулам казенный фураж «на сторону». С тех пор, как жажда мести жестоко угнетаемого долгое время сельского населения возвела на императорский престол целый ряд грубых, неотесанных и «кислых» (по выражению севаста Юлиана) иллирийских пастухов или же хлеборобов, повсюду и во всем ощущался упадок городской жизни. В условиях установленного этими иллирийскими императорами режима централизованной деспотии, от богатства городов скоро почти ничего не осталось. Советы в самом деле самоуправляющихся некогда и пользовавшихся реальными правами автономий городских общин были низведены до уровня ничего не решающих без указаний «сверху» местных отделений ненасытного и разорительного для налогоплательщиков фиска, императорской налоговой службы, утратив последние остатки собственной инициативы и самостоятельности. Не напрасно мудрый и наблюдательный Ливаний утверждал, что «сила курии – душа города». А где теперь была эта былая сила?

Древние патрицианские семейства вымерли или вконец обнищали, а нувориши-скоробогачи не могли стать им полно— и равноценной заменой. Поэтому ряды членов сенатов городских общин заметно поредели. В обязанности декурионов, или курионов, входило распределение налогового бремени и сбор как обычных, так и чрезвычайных налогов и податей, включая сбор столь любимого императором Констанцием «ауреум коронариум» – «добровольных» пожертвований провинций и муниципиев «отцу римлян» – августу – в золотой монете. Они были обязаны контролировать поступление всех налогов и сборов, отвечая за них, со времен Константина Великого, всем своим личным достоянием. Кроме того, декурионам надлежало обеспечивать заблаговременную реквизицию и доставку на государственные продовольственные склады (или, выражаясь языком времен, не столь отдаленных от нас с уважаемым читателем, «ссыпные пункты») провианта для императорских войск и чиновников разных ведомств, включая придворное (получавших, в связи с неуклонным ухудшением финансового положения империи «ромулидов» и разлаживанием ее финансовой системы, со времени правления Иовия Диоклетиана, все большую часть причитающегося им по штату жалования в форме не денежного, а пищевого довольствия – своего рода «спецпайков», различавшихся по объему и калорийности в зависимости от ранга чиновника; так, например, цирюльник августа Констанция II, поразивший Юлиана пышностью своей одежды, наряду с деньгами и правом содержать лошадей в императорской конюшне, получал ежедневно продовольствие на двадцать человек!), набор требуемого госвластью количества рекрутов-новобранцев и размещенье на постой частей имперской армии, проходящих через подведомственную муниципальным властям территорию. Кроме всех вышеперечисленных повинностей, в круг должностных обязанностей курионов входило еще немало трудоемких и неблагодарных видов деятельности, включая руководство службой записи актов гражданского состояния, всякого рода регистрациями, розыск, взятие под стражу и заключение в тюрьмы преступников, содержание в исправном состоянии городских водоемов, улиц и площадей, дорог и почтовых станций.

В итоге дело дошло до того, что, как уже упоминалось выше, избрания в члены городской курии стали бояться и стремиться избегать, как большого несчастья (тем более, что нередко государственные органы и в самом деле назначали курионами – официально это назначение именовалось «дарованием права заседать в городском сенате» и формально считалось высокой честью – граждан, чем-либо провинившихся перед Римским государством или перед его облеченными властью представителями). Ввиду всего вышеизложенного, члены этих почтенных коллективных выборных (формально) органов больше думали о том, как половчее избежать связанных с членством в них неблагодарных и обременительных обязанностей, чем о благосостоянии родного города. Чтобы вырваться из «куриального плена», одни из них не гнушались записываться в армию или на работу в одной из императорских ремесленных мастерских, другие же бежали из родного города, продавали за бесценок свою недвижимость и движимость, переходили под покровительство местных магнатов и крупных землевладельцев. А то и бежали в поисках убежища за пределы «цивилизованного» мира, к «дикарям» – «немирным варварам». Пытаться воспрепятствовать этому необратимому процессу и, тем более, остановить его, означало бы пытаться повернуть вспять колесо времени, весь ход мировой истории. Однако Юлиан надеялся на всемогущество своих небесных покровителей – «отеческих богов». Эта вера вселяла в его душу страстное желание и рвение попытаться сделать невозможное возможным – восстановить органы городского самоуправления в свободолюбивом духе времен правления принцепсов из династий Юлиев-Клавдиев, Первых Флавиев и Антонинов. Мало кто из римских императоров издал так много законов, как наш Юлиан II. Издаваемые августом-филэллином декреты во все более суровой форме направлялись им на искоренение, во всех аспектах, терзающих державу римлян злоупотреблений, на залечивание кровоточащих, застарелых, гнойных язв обшественного организма и заделывание трещин в здании приходящей во все большую ветхость государственной системы.

Первым делом было необходимо вновь заполнить обезлюдевшие городские курии. Сначала Юлиан возвратил в их состав благоразумно вышедших в большом числе из горсоветов при его снисходительных предшественниках христиан – епископов, монахов и священников. Вслед за тем он возродил старинный обычай, по которому ряды сословия наследственных декурионов могли пополняться потомками членов городских советов не только по отцовской, но и по материнской линии. И, наконец, распорядился принимать в состав коллегий куриалов всех граждан, способных, вне зависимости от своего происхождения, в силу своего материального положения, выполнять связанные с членством в курии обязанности. Вынудив не только разбогатевших плебеев, но и удаленных от императорского двора тунеядцев и доносчиков, вступив в ряды советов городских общин, приносить материальные жертвы ради общественного блага. Нерадивому куриону, пытавшемся увильнуть и уклониться от возложенных на него обязанностей, перейдя под покровительство (или, по-латыни – «патронат») соседнего магната, грозил большой денежный штраф (да и принявшему этого «клиента» под свое покровительство патрону грозило серьезное наказание за содействие в обмане государства). Вследствие этих энергичных мер, принятых «консервативным революционером на троне», в одной только Антиохии на Оронте число членов городского сената возросло примерно на двести человек.

С одной стороны, август Юлиан значительно ограничил количество привилегий, с другой – старался не применять слишком радиальных мер. Прежде подданные римских императоров, принадлежавшие к сословию декурионов и переносившие свое местожительство из одного города в другой, были обязаны, несмотря на свое переселение, выполнять свои обязанности куриалов в обоих городах. Юлиан же постановил, что куриальные обязанности должны выполняться лишь по фактическому или основному месту жительства. Гражданин же, имевший в городе не большой дом, а лишь скромное жилище или съемную квартиру, вообще освобождался от сомнительной и обременительной «чести» добровольно-принудительно избираться в данном городе декурионом. Полностью освобождались от «декурионской повинности» бывшие военнослужащие – солдаты и офицеры императорской армии, а также лица, принадлежавшие к высшей знати – сенаторскому сословию, «ордо сенаториус» – и занимавшие в прошлом высокие государственные посты. Нотарии с пятнадцатилетним стажем службы императору, а также курьеры – «агентес ин ребус», вышедшие в заслуженную отставку, тоже освобождались от куриальных обязанностей. Немногочисленным имперским агентам, оставленным Юлианом на их прежних должностях, с учетом расширения объема их работы вследствие сокращения штатов, было обещано освобождение от «декурионской повинности» уже через три года беспорочной и исправной службы. И, наконец, великодушный август избавил от «декурионского тягла» всех отцов тринадцати (и более) детей, а также привилегированную категорию врачей, носивших титул «архиатр» (как не берущих с пациентов платы за лечение).

С учетом перегрузки (во всех отношениях) курий городских общин, Юлиан взялся за облегчение их положения. Август-реформатор сделал для них все, что было в его силах. Он возвратил им право собирать налоги в муниципальную казну. Чтобы воспрепятствовать бездумному и расточительному расходованию налоговых поступлений император, как уже упоминалось выше, запретил «добровольно-принудительные» подарки в форме «ауреум коронариум», вымогаемые у городов его венценосными предшественниками по любому поводу, в особенности – в качестве подношений по случаю воцарения очередного самодержца. Сумму же действительно добровольных, доброхотных приношений Юлиан ограничил «сверху» семьюдесятью статерами или одним фунтом золота в каждом отдельном случае. Члены курий, не занимавшиеся торговлей, были освобождены от налога под названием «хрисаргир» (лат. collatio lustralis), который, будучи основным налогом, взимаемым с городского населения, благодаря специфике своего взимания, приводившей к злоупотреблениям, оставил значительный след в источниках описываемого периода. Существует несколько точек зрения на характер этого налога и, соответственно, отсутствует его единое определение. До середины XX века историки характеризовали «коллацио люстралис» как взимавшийся раз в пять лет налог с промышленности, торговли, или их обоих, либо же, согласно Джону Багнеллу Бьюри, с прибыли от любого вида коммерческой, или торговой, деятельности. По мнению Зинаиды Владимировны Удальцовой это был сбор с купцов на право торговли. В современных исследованиях преобладают менее конкретные формулировки. Греческое название этого налога, происходящее от слов «золото» и «серебро» предполагает, что, по крайней мере, в начальный период своего существования, «хрисаргир» взимался в монете, изготовленной из этих двух благородных металлов.

Вот что писал о хрисаргире Ливаний, утверждающий, что ради его уплаты доведенные до разорения и отчаяния горожане были вынуждены даже продавать в рабство своих детей: «Скажем <…> о том зле, которое превзошло все прочие. Это непосильная подать, серебро и золото, вызывающая трепет с приближением грозного пятилетия. Название этому источнику дохода благовидное от купеческого сословия, но так как те (купцы) прибегают к морским путям, чтобы ускользать от подати, гибнут люди, которым едва дает прокормиться их ремесло. Не избегает подати даже штопальщик обуви. Видал, и не раз, как подняв к небесам свой резак, они клянутся, что на него вся их надежда. Но даже это не избавляет их от сборщиков, которые пристают к ним, лают, чуть не кусаются». («Речь XLVI»).

Кроме хрисаргира, новоназначенные курионы были освобождены от материальной ответственности за долги их предшественников в должности перед фиском. В особо безнадежных случаях милостивый к своим подданным севаст Юлиан и вовсе освобождал те или иные муниципии (или, по-нашему – муниципалитеты) от уплаты недоимок. Чтобы облегчить задачу курионов и внести надлежащий порядок в сфере управления, август чрезвычайно сурово преследовал чиновников-взяточников и подвергал строжайшим наказаниям недобросовестных и небрежных счетоводов.

Ведь при предшественниках Юлиана на престоле «глаза царя, люди, утверждавшее, что все выводят на свет и делают людей порочных умеренными невозможностью ускользнуть от наблюдения, <…> предоставляли все пути к низости и чуть не возглашали, что поступки их останутся безнаказанными. Доходило до того, что кому следовало препятствовать преступлениям, те сами спасали преступников, уподобляясь псам, которые помогают волкам. <…> они (с большей или меньшей степенью виртуозности использовавшие разного рода коррупционные схемы чиновники-мздоимцы – В. А.) черпали один за другим (средства из городской казны, мошеннически расхищаемой и присваиваемой этими «козлами в огороде» – В. А.) и города становились беднее, а эти торгаши богатыми», гневно писал Ливаний. Но «царь наш (Юлиан – В. А.) давно тяготился такими порядками и грозил прекратить их, получив возможность, и достигши ее, прекратил их, разогнав всю эту стачку, отменив и наименование, и чин, под прикрытием коих они опустошали и подрывали, а сам для рассылки указов пользуясь своими служащими, но не предоставляя им воли к таким злоупотреблениям».

В то же время добросовестные чиновники, на которых не поступало жалоб ни на лихоимство, ни на иные должностные преступления, на протяжении пяти лет службы, могли рассчитывать на повышение, получение титулов, почетных званий и связанных с ними привилегий.

В населенных преимущественно христианами городах жители домов, находившихся в собственности городской общины (или, по-нашему – в муниципальной собственности) завели себе привычку не платить аренду, мотивируя это нежеланием способствовать своей квартплатой (говоря по-современному) финансированию нечестивых, с «галилейской» точки зрения, затей муниципальной власти. Разве не расходовалась немалая часть городских доходов на оплату идольских жертвоприношений, дьявольских церемоний, бесовских празднеств и нечестивых игрищ? А в городах, в которых ревностные в делах истинной веры епископы учреждали богоугодные заведения, они, естественно, стремились по возможности употребить доходы от оставшейся бесхозной собственности на пользу этих заведений. Мало того! Враждебность к «бесовской» недвижимости порой давала церковным властям повод к тому, чтобы требовать от императорского фиска конфискации зданий или земельных участков, находившихся прежде в городской, муниципальной, собственности. Теперь же Юлиан, с целью полного восстановления коммунальной собственности, распорядился в одном из своих первых законов о возвращении всей общественной собственности, незаконно и противоправно конфискованной и экспроприированной при его венценосных предшественниках, ее прежним, законным владельцам – городским общинам, с ее последующей сдачей в аренду на основании справедливой и достоверной оценки ее стоимости. Исключения допускались лишь для зданий и сооружений, проданных в законном порядке с соблюдением всех предусмотренных римским правом формальностей.

«Его (Юлиана – В. А.) щедрость доказана множеством<…> фактов. Сюда относятся назначение низкой ставки податей, освобождение от «коронного золота», прощение недоимок, накопившихся с давнего времени, беспристрастие в тяжбах фиска с частными лицами, возвращение отдельным городам их косвенных налогов с земельными имуществами за исключением тех, которые были по праву проданы прежними государями.» (Аммиан Марцеллин).

Кроме того, август Юлиан, в чем мы с уважаемым читателем еще сможем убедиться далее, путем улучшения состояния государственной почтовой службы и снижения налогов еще больше способствовал облегчению финансового бремени, лежавшего на муниципиях.

Юлиан был далеко не единственным из римских императоров, стремившихся оживить деятельность коммунальных советов и расширить их состав. Целый ряд законов, направленных на достижение аналогичных целей, можно при желании найти и в «Кодексе Феодосия». Их многочисленность и обязательный характер давно уже привлекали к себе внимание специалистов, и не только правоведов. Различие заключалось в том, что другие венценосные законодатели заботились в первую очередь об общегосударственных, имперских интересах в целом, стремясь одновременно еще больше подчинить самостоятельные, или самоуправляющиеся, прежде муниципии общеимперским ведомствам и службам, в то время как главной целью Юлиана было, совсем напротив, именно восстановление автономии городских общин, или коммун. Так, например, закон Юлиана, лишавший христиан дарованного «галилеянам» прежними императорами освобождения от декурионских обязанностей, имел своей целью вовсе не досадить лишний раз христианам, но исключительно восстановить городские сенаты в их былом блеске. «А это значило ни много, ни мало как вернуть свободу городам, в то время как нельзя было вздохнуть полной грудью (прежде, до прихода к власти Юлиана – В. А.), когда распоряжался человек, располагавший возможностью к <…> насилиям». (Ливаний).

Среди дошедших до нас фрагментов весьма обширной корреспонденции Юлиана сохранился целый ряд писем, в которых василевс апострофировал представителей крупнейших городов своей державы чрезвычайно уважительно. Он восхвалял славное прошлое этих метрополий, напоминая сенаторам одной из них – Александрии Египетской – о том, что их город был основан самим Александром Великим, сенаторам другой – Антиохии Сирийской – о том, что их спасаемый бессмертными богами град носит имя Антиоха, прославленного потомка диадoxa Селевка Никатора, сиречь Победителя – «мужа из Александровой палестры».

Период правления Константина I Великого и трех его венценосных сыновей описывался современными им историографами в хвалебных тонах, как период почти непрерывного основания этими монархами якобы совершенно новых, построенных на пустом месте, городов, хотя в действительности они лишь лукаво давали старым городам свои, новые названия, причем переименовывали их в честь себя любимых. В их царствование в Римской «мировой» империи появилось бесчисленное множество городов под названием Констанина или Константия (Констанция). Не следует заблуждаться на этот счет, ибо речь шла лишь о ловком маневре тщеславных иллирийских деспотов, желавших путем переименования городов, существовавших задолго до них, придать как можно больше блеска и славы своей династии Константинидов. Юлиан же, несмотря на свою несомненную принадлежность к той же иллирийской по происхождению династии, слишком уважал традиции, чтобы менять по своей прихоти, «к вящей славе Константинова рода» традиционные названия не только крупных городов, но и, так сказать, областных или районных центров. Единственный основанный при Юлиане (насколько известно автору настоящего правдивого повествования) и расположенный в Вифинии город был назван им не в честь себя, а в память своей рано ушедшей, но оттого не менее любимой матери – Василинополем, или Базилинополем, «городом Василины (Базилины)».

Юлиан оказывал сенатам крупных городов греческого Востока и материковой Греции – Афин, Лакедемона-Спарты и Константинополя, Берои, Антиохии, Александрии, Востры, Кизика, Эдессы (как, впрочем и куда более отдаленных и даже не эллинских по происхождению Нисибиса и Лукетии-Лютеции) все мыслимые и немыслимые знаки внимания. Он обращался к ним с посланиями, оказывал неизменно торжественный прием их посольствам, нередко принимал участие в заседаниях их городских советов и выступал инициатором принятия этими советами важных, значимых решений и постановлений. Еще во времена, когда Юлиан призывал «свою родную» Грецию к восстанию против севаста Констанция, он апеллировал к славным традициям эллинских городов, которым адресовал свои политические манифесты. Юлиан делал все возможное, чтобы осыпать древние полисы доказательствами своего монаршего благоволения. Он обещал и оказывал им всемерную поддержку, направлял в их адрес свои самые искренние поздравления и наилучшие пожелания, а иногда, в зависимости от обстоятельств – выражал им свои самые искренние соболезнования. Если же эти полисы давали ему повод к жалобам на их поведение, василевс обращался к ним не с журбой, а с увещательным словом, как к сбитым или сбившимся с пути истинного друзьям, чьи симпатии ему совершенно необходимы, и чья неверность причиняет ему страдания и боль, словно нанесенный по неведению либо в ослеплении удар меча или кинжала. Именно в данном немаловажном обстоятельстве и заключалась причина скорого появления на общественных зданиях древних греческих городов – хранителей и рассадников эллинского духа – упомянутых выше многочисленных памятных надписей, на все лады прославляющих севаста-греколюба.

Глава седьмая

Государственная казна, почтовая служба, правосудие и военное дело

«Он (август Юлиан – В. А.) вовсе не хлопотал о накоплении денег (то есть не стремился к личному обогащению за счет своих подданных – В. А.) и полагал, что они в лучшей сохранности находятся у собственников. Он ссылался нередко на Александра Великого (что совсем не удивительно для Юлиана – В. А.), который на вопрос, где его сокровища, благожелательно отвечал: “у моих друзей”». («Деяния»).

Что также характерно для системы ценностей монаха-воина закрытой «орденской» структуры, как, впрочем, и для сословия «воинов» или «стражей» («фюлаков», «филаков») идеального государства Платона. Платоновские «воины» не должны были иметь частной, индивидуальной собственности, имущества, причем, исходя не из экономического, а из аскетического принципа, подобного обету нестяжания, бедности членов монашеских и, в частности, военно-монашеских орденов.

«Консервативный революционер на троне» последовательно и беспощадно боролся со всеми, кто паразитировал за счет государственной казны, ограничив налоги до абсолютно необходимого предела, стремясь в то же время к справедливому перераспределению налогового бремени, ликвидируя злоупотребления и отменяя неоправданные привилегии. Подданные, проживавшие на землях императорских доменов, были обязаны вносить платежи в том же порядке, что и все другие. Тем не менее, в царствование Юлиана римская государственная казна не только не иссякла, но, похоже, ни разу не оказывалась в сложном положении вследствие недостаточности средств. До нас дошло примечательно большое количество монет, отчеканенных в период царствования севаста Юлиана, успевшего побыть августом всего-то навсего два года. Из чего следует логический вывод: несмотря на введенный августом-эллинофилом щадящий налоговый режим, Юлиан обладал достаточным количеством металла для обеспечения бесперебойной загрузки и бесперебойного функционирования своих монетных дворов. И потому мог себе позволить всегда выплачивать жалованье своим воинам наличными, в звонкой монете. Борясь с мошеннической порчей денежных знаков, то есть обрезкой по краям золотых монет, Юлиан повсеместно назначил чиновников-контролеров, проверявших соответствие вызывавших сомнение в своей доброкачественности монет установленным в централизованном порядке весовым стандартам.

Со времен царствования «господина и бога» Диоклетиана и его соправителей-тетрархов, «экспресс-служба» государственной почты служила для бесплатной перевозки по главным транспортным магистралям императоров со свитой, а также имперских чиновников, в частности – упомянутых выше «агентес ин ребус» и «куриози» – «глаз и ушей императора»; эти курьеры и сотрудники секретной службы были штатными шпионами, чья задача заключалась в ведении наблюдения и подслушивания во время остановок на почтовых станциях разговоров путешественников (которым, в отличие от «царевых слуг», свой проезд приходилось оплачивать) как между собой, так и с любопытными и часто невоздержанными на язык местными жителями. Кроме того, со времен царствования Констанция II христианские епископы и другие «галилейские» священнослужители стали получать от властей разрешения на бесплатный проезд, необходимые им для своевременного прибытия на заседания проводимых все чаще церковных синодов или соборов. К текущему ремонту государственных дорог (служивших, наряду с другими целями, для переброски войск и потому жизненно важных с точки зрения обеспечения целостности и обороноспособности Римской державы) и почтовых станций, а также к снабжению дорожных гостиниц, конюшен и амбаров провизией и фуражом, на постоянной основе привлекались (а точнее – принуждались) муниципии и жители сельских местностей, через которые проходили государственные дороги. Эта «почтовая повинность» была очень обременительной, если не прямо разорительной. Дело доходило до того, что нередко для нужд государственной почтовой службы использовали реквизированных у пахарей быков, выпрягая их из плуга прямо в поле. Еще во времена Константина I Великого в сфере cursus publicus обнаруживались столь вопиющие злоупотребления, что равнапостольный царь был вынужден принять законодательные меры к их устранению. Однако чиновной бюрократии удалось сделать непоследовательное во многих случаях законодательство неэффективным, совершенно выхолостив содержание законов путем их несоблюдения на практике. В письме Евстафия Юлиану содержится очень впечатляющее и живое описание неприятностей, постигших путешественника, слишком поздно получившего разрешение воспользоваться услугами императорской почты.

«<…> когда мулы курьеров от непрерывности работы и от того, что <…> чиновники одних морили голодом, а себе их голодовкой устраивали сибаритское (привольное и беззаботное – В. А.) житье, много работы вызывало и как бы подрезывало жилы то обстоятельство, что всякому желающему легко было приказать заложить пару и скакать, и что равносильны были в этой области приказы императора и мандатора (вестника, гонца – В. А.). Поэтому животным нельзя было хоть недолго постоять и покормиться у яслей, а обессилевшую скотину удар бича уже не мог поднять к бегу и приходилось запрягать в повозку двадцать или даже больше мулов и большинство их дохли или тотчас после распряжки, или под ярмом, раньше ее, – и таким положением дела задерживались дела, требовавшие быстроты, и с другой стороны, платились деньгами за убыль. Что эта область была в жалком положении, тому яснейшим доказательством являлась зима, когда в особенности прерывался во многих местах запас перекладных мулов, так что содержатели их бежали и пребывали на вершинах гор, мулы валялись на земле, а тем, кто спешил, не оставалось ничего делать, кроме крика и хлопанья руками по бедрам. А своевременное исполнение немалого числа дел ускользало от властей, благодаря медлительности, вызванной такими обстоятельствами. Не стану говорить о том, что и с конями происходило подобное, а с ослами дело обстояло еще гораздо ужаснее. Между тем это вело к погибели тех, кто обязаны были такою повинностью». (Ливаний).

И потому Юлиан, со свойственным ему чисто юношеским радикализмом, взялся за вычищение и этих «авгиевых конюшен». Чтобы ограничить число пользователей государственной почтовой службой до пределов разумной достаточности, он, как уже упоминалось выше, снизил число своих штатных курьеров до семнадцати и лишил христианские общины права бесплатного проезда за государственный счет. Кроме того, севаст запретил всем государственным чиновникам, за исключением префектов преториев, выдавать кому бы то ни было подорожные, сиречь проездные документы. Император предоставил лишь в распоряжение небольшого числа чиновников столь же небольшое число незаполненных бланков разрешений на бесплатный проезд, а именно: по двенадцать в год – викариям диоцезов[167]; от двух до трех в год – губернаторам (на случай необходимости срочной доставки донесений государственной важности к императорскому двору или срочного проезда чиновника с важным поручением в отдаленную часть вверенной попечению губернатора провинции). Министр полиции – «магистр оффиций», или, по-латыни, «магистер оффициорум» – был лишен августом Юлианом всех своих прежних привилегий в данной сфере. Нарушение этих предписаний Юлиана грозило виновным суровым наказанием. Даже собственным его величества императора курьерам было запрещено брать с собой на государственный счет сопровождающих, для обеспечения их, курьеров, личной безопасности. Севаст-эллинофил строжайше запретил использовать государственные транспортные средства для перевоза мрамора, предназначенного для украшения жилищ частных лиц, и сократил расстояния между почтовыми станциями, чтобы уменьшить нагрузку на упряжных животных – мулов, ослов, лошадей и лошаков.

Впрочем, по прошествии всего нескольких месяцев Юлиан убедился в том, что введенные им новые правила оказались слишком радикальными, а предъявленные им к их исполнителям требования – чересчур завышенными. Впоследствии преемнику севаста Юлиана на римском императорском престоле, августу-христианину Иовиану, пришлось в целях обеспечения бесперебойной и своевременной доставки продовольствия и фуража на государственные провиантские склады снять некоторые из введенных Юлианом ограничений в области грузовых перевозок. Со своей стороны, Юлиан сохранил за собой право персонального верховного контроля и следил, через посредство губернаторов, за тем, чтобы смотрители и инспекторы почтовых станций заботились о надлежащем уходе за упряжными животными и транспортными средствами. Кроме того, молодой август заменил довольно произвольные до тех пор правила распределения повинностей по содержанию придорожных гостиниц, почтовых станций и дорог тщательно, подробно составленным и проникнутым духом справедливости новым регламентом, отменив и в данной сфере освобождение от налогов христианского духовенства.

Таким образом, если верить Ливанию, Юлиан вновь приучил своих верноподданных приобретать или арендовать за их, верноподданных, собственный счет упряжных животных: «<…> этот пьяный задор (безоглядное и бесплатное пользование услугами государственной почты каждым встречным и поперечным – В. А.) Юлиан останавливает, действительно прекратив поездки без настоятельной надобности и выяснив, что и предоставление, и принятие подобных угождений рискованны, и внушив подчиненным одним приобретать упряжной скот, другим нанимать его. И наблюдалась вещь, коей плохо верилось: возницы проезжали мулов, конюшие коней. Как раньше они были в тисках тяжкой работы, так теперь возникало опасение, чтобы они не застоялись от долгого безделья. Это в свою очередь усиливало зажиточность домов подданных.»

Конечно, Ливаний, будучи, в первую очередь, учителем и мастером красноречия, вероятно, уже в силу данного обстоятельства не мог обойтись без некоторых преувеличений, однако даже святой Григорий Назианзин причисляет в своих обличениях царственного Апостата реорганизацию государственной почтовой службы к несомненным достижениям августа Юлиана (несмотря на все свое отвращение к императору-вероотступнику), восклицая в полемическом задоре и праведном гневе: «Или удобство сообщений (курсив наш – В. А.), уменьшение налогов, выбор начальников, наказание за воровство, и другие постановления, служащие временному благополучию и мгновенному блеску, могли доставить государству великую пользу и стоили того, чтобы оглушать наш слух похвалами таким учреждениям?» («Слово четвертое, первое обличительное на царя Юлиана»).

Севаст-эллинист развил завидную активность и в сфере юстиции. Венценосный филэллин не одобрял импровизированных законотворческих мер, принимаемых на злобу дня, применительно к временным, быстро меняющимся обстоятельствам, и противоречащих прежним законам и обычаям. И потому в вопросах гражданского права он неоднократно указывал и ссылался на старинные положения и обычаи, без колебаний отменяя нововведения своих предшественников на императорском престоле. «Что сказать о переменах и переиначиваниях в судебных определениях, которые в одну ночь менялись и переиначивались (Юлианом – В. А.)?» («Слово пятое, второе обличительное на царя Юлиана»).

Особенно последовательно Юлиан боролся против судебной волокиты. Недобросовестным сутягам запрещалось затягивать судебные процессы, тянувшиеся ранее порой годами. При разборе судебных споров, выносимых на его, Юлиана, рассмотрение (ибо он, желая глубже вникнуть в дела судопроизводства, учредил особую монаршую судебную палату под своим председательством), август чрезвычайно сурово называл всякого, кто не являлся по вызову в суд по прошествии более чем тридцати дней со дня вручения повестки. Стремясь разгрузить суды при губернаторах провинций, Юлиан разрешил привлекать для судебного разбирательства менее важных дел не только профессиональных судей.

Разбор тяжбы августом Юлианом

Если верить Ливанию, «он (Юлиан – В. А.) не избегал и труда в области судебной деятельности, как бы деля душу на столь многие части, но и имея возможность предоставить труд в этой сфере префектам, самым искусным в судейской деятельности и самым неподкупным, все же и сам выступал в качестве одного из судей и выходил на это состязание, разве кто станет оспаривать это выражение, утверждая, что процессы были ему и отдохновением, и забавой. Так легко отражал он уловки адвокатов, а то, что было справедливым в каждой речи, схватывал с невыразимой быстротой мысли, сопоставляя одни речи с другими, правдивые с лживыми и побеждая софизмы юридическими данными. Не бывало так, чтобы он был против богатых, если даже на их стороне была правда, и на стороне бедняков, хотя бы они поступали бессовестно, как бы действовал тот, кто одним завидует в их положении, а к другим проникается состраданием, не знающим меры, но, отвлекись мыслью от личности тяжущихся, он подвергал расследованию существо самого дела, так что и богатому случалось уходить, выиграв процесс, и бедному, проиграв его. И он мог, если бы хотел, преступать законы, ему не грозило, подвергшись приводу в суд, подлежать наказанию, но он полагал, что ему надлежит настолько строже самых низших судебных инстанций оставаться при разборе дел на почве закона, что, когда кто то из ненавидимых им за его прочую неправду путем подложного документа преступал справедливость, он заметил это, но так как обижаемый не мог обжаловать документа, дал приговор в пользу обидчика, примолвив, что плутовство не осталось незамеченным им, но что, в виду бездействия пострадавшего, преклоняясь перед законом, он дает приговор в пользу обманщика. Так, выигравший процесс удалился с большим огорчением, чем проигравший, один, потерпев убыток землею, другой урок доброму имени. Так изобрел он средство и закона не тронуть, и наказать плута. Когда же открылось царское судилище и всем было предоставлено право прибегать под его защиту, все те, кто неправою силою обладали достоянием слабых, одни, похитив его без зазрения совести, другие под видом продажи, одни вследствие жалобы пострадавших, другие и не дожидаясь, чтобы они подняли голос, являлись с тем, чтобы отдать, в страхе предупреждая следствие, и каждый из притеснителей становился сам себе судьею».

Страстный обличитель Юлиана – святой Григорий Назианзин – высмеивал императора за то, что тот, стремясь «из честолюбия» выступать в излюбленной им роли судьи, кричал и неистовствовал, как если бы несправедливости, вызывающие его негодование, касались его собственной персоны: «Ибо этот неутомимый муж (Юлиан – В. А.) хотел сам производить суд, все присваивая себе из честолюбия <…> производя суд, шумом и криками наполнял весь дворец, как будто сам терпел насилие и ущерб, а не других защищал от этого». В то же время Аммиан Марцеллин оценивает именно это страстное стремление Юлиана вершить праведный суд чрезвычайно высоко: «Под видом отдыха отдавал он (Юлиан – В. А.) все свое внимание судебным делам, не менее трудным и требовавшим не меньше внимания, чем дела военные. При этом он проявил самое ревностное старание разобраться в них, чтобы воздать каждому должное и справедливыми приговорами наложить на злодеев умеренные наказания, а невиновным обеспечить неприкосновенность их имущества. И хотя при разбирательстве он иногда нарушал порядок, спрашивая не вовремя, какую веру исповедовал каждый из тяжущихся, среди его приговоров нет ни одного несправедливого, и нельзя было упрекнуть его в том, что он хоть раз отступил от стези справедливости из-за религии или чего-либо иного. Желательным и справедливым приговором является такой, в котором после всестороннего изучения дела определяется, что одно справедливо, а другое несправедливо; уклоняться от этого принципа Юлиан остерегался, как опасается кормчий перед скрытыми прибрежными утесами. Он мог этого достигнуть потому, что, зная за собой склонность увлекаться, он позволял префектам и своим приближенным смело удерживать его порывы, направлять их к должному и обуздывать их своевременным советом. Он открыто выражал сожаление о своих ошибках и с радостью принимал их исправление. А когда защитники на тяжбах прославляли громкими аплодисментами его превосходное понимание права, он <…> сказал с глубоким чувством: „Я всегда радовался и гордился, когда меня хвалили те люди, которые могли бы меня порицать, если бы я погрешил словом или делом“. Из многих примеров его милосердия в судебных делах достаточно будет привести один, очень характерный и не лишенный интереса. Одна женщина, явившись в суд, увидела, что ее противник, который был из числа отставных придворных, носил, против ее ожидания, пояс (по-латыни «цингул» или «кингул», cingulum — символ состояния на действительной службе, носить который отставной придворный права не имел – В. А.). По поводу этой дерзости она подняла громкий крик. Император сказал на это: „Излагай свою жалобу, женщина, если ты считаешь себя в чем-либо обиженной; а этот человек так подпоясан, чтобы легче было ступать по грязи; это не может повредить твоему делу («Римская история»).

И далее: «В его (Юлиана – В. А.) правление вернулась на землю та самая богиня справедливости (Астрея – В. А.), о которой Арат (древнегреческий поэт – В. А.) говорил, что, оскорбленная человеческой неправдой, она поднялась на небо.» («Римская история»). И хотя «к сожалению, он (Юлиан – В. А.) кое в чем руководствовался не законом, а своим произволом и кое-какими погрешностями омрачил широкий и светлый ореол своей славы (един Бог без греха, сказал бы «галилеянин» – В. А.) <…> он улучшил редакцию некоторых законов и, устранив двусмысленности, придал им полную ясность в том, что они повелевают и что запрещают.» («Деяния»).

Неутомимо претворяя в жизнь реформы в области системы правосудия и государственного управления, Юлиан не пренебрегал и нуждами имперского оборонного ведомства, также нуждавшегося в коренных реформах. Аммиан описывает в свойственной ему морализаторской и несколько драматической манере падение воинской дисциплины, которую Юлиану пришлось восстанавливать еще в галльской армии в свою бытность цезарем:

«Одни <…> промышляли грабежом языческих храмов <…> вынюхивая каждый случай, где можно было воспользоваться чем-нибудь <…> к этим мерзостям присоединились нарушения воинской дисциплины. Вместо бранного клича солдат распевал развратные песенки; не камень, как прежде, был постелью для воина, но пуховики и складные кровати; солдаты разыскивали кубки более тяжелые, чем их мечи, – уже стыдно было пить из глиняной посуды; жили только в мраморных дворцах. А (ведь – В. А.) в древней истории написано, что спартанский воин был строго наказан за то, что во время похода его видели под крышей. Солдаты <…> позволяли себе наглость и грабежи в отношении своих сограждан, а перед неприятелем проявляли трусость и бессилие; в полной праздности они обогащались путем разных происков и умели самым точным образом распознать качество золота и драгоценных камней в полную противоположность недавнему прошлому. Известно, что при цезаре Максимиане, когда однажды был разграблен укрепленный лагерь персидского царя, один простой солдат нашел парфянский (персидский – В. А.) мешок с жемчугом; выбросив по своему неведению жемчуг, он пошел прочь, довольный блестящей кожей (вариант перевода: блестящим мехом) мешка».

Профиль августа Юлиана II на римской золотой монете

Чтобы снова вселить в свои войска боевой дух и ревность к службе, а заодно – освободить провинциалов от некоторых весьма обременительных повинностей в пользу вооруженных сил, Юлиан принял несколько поистине столь же гениальных, сколь и радикальных мер. Прежде всего, он потребовал от своих солдат маршировать, если нужно, хоть целый день, чтобы получить в указанном месте провиант и фураж, заготовленный для их коней и мулов. Во времена года, в которые сена было мало, романским конникам было вменено в обязанность самим гнать своих коней на пастбища и там заниматься их выпасом, вместо того, чтобы, как прежде, «идя по пути наименьшего сопротивления», реквизировать фураж у местных поселян. Подавая своим воинам зримый, наглядный пример поистине спартанской жизни, молодой август-воитель возродил в армии уважение к энергичности, выносливости, выдержке, неприхотливости – солдатским качествам, сделавшим некогда великим и непобедимым римский «экзерцит(ус)».

«Занимаясь с полным вниманием упорядочением дел гражданского ведомства, Юлиан не упускал из вида и дел военных. На посты командиров он назначал только проверенных людей; во всех городах Фракии и пограничных крепостях исправлял укрепления и заботился всячески о том, чтобы расположенные по берегу Истра для отражения набегов варваров войска, которые <…> несли свою службу бдительно и храбро, не имели недостатка в оружии, одежде, провианте и не страдали от задержки уплаты им жалованья.» (Аммиан).

Как в свое время – в Галлии, по отношению к своей тамошней галлоримской армии, так и теперь – в отношении ко всем перешедшим под его верховное главнокомандование «романским» вооруженным силам, Юлиан лично следил за выплатой легионерам положенного им жалованья в звонкой монете и в установленный срок.

Приступая к выполнению своей высокой миссии августа, Юлиан поистине имел все основания думать, что он призван к осуществлению задачи, которая по плечу только сверхчеловеку, и ощущать себя этим сверхчеловеком. За его плечами лежали двадцать пять лет жизни, полной бесчисленных опасностей и нескончаемых тревог. Теперь же богиня судьбы, ведя его от успеха к успеху, словно из рога изобилия, осыпала Юлиана зримыми проявлениями своего благоволения. Все одержанные им в прошлом победы были увенчаны новым, высочайшим, величайшим, окончательным триумфом. С момента достижения им высшей и единоличной власти над всей Римской «мировой» державой ни одно враждебное движение не нарушало внутреннего мира в пределах вверенной ему лучезарным богом Солнца и светлоокой Афиной Пронойей империи. Ни один «немирный варвар» не осмеливался посягнуть на римскую границу. «Все народы <…> единодушно воздавали ему (Юлиану – В. А.) хвалу» (Аммиан).

Глава восьмая

Защита веры в «праотеческих» богов от «новых» киников

Как и во времена, в которые «Вольтер древности» Лукиан Самосатский писал о театрализованнном самоубийстве успевшего побывать кем угодно, в том числе и христианином, «нового» киника-проходимца Перегрина Протея, бросившегося в разожженный им для самого себя костер в Олимпии (которому Лукиан – в назидание современным ему «выродившимся» киникам – противопоставил образ древнего, истинного, по его убеждению, киника Демонакта, достойного и остроумного друга философа-стоика Эпиктета, служившего образцом для мудрого августа Марка Аврелия), во многих городах богоспасаемой державы «энеадов» два столетия спустя, в IV веке, можно было видеть еще более деградировавших (по мнению своих противников) многочисленных философов-киников, в крайне эпатажной и высокомерной форме демонстрировавших свое откровенное и неприкрытое презрение к традициям и образу жизни «порядочных» людей, почитающих и соблюдающих законы и обычаи своих славных предков. Особенно охотно проповедники кинической (то есть, по-гречески, буквально «песьей», или же «собачьей») философии состязались и прямо-таки изощрялись в свободной и не сдержанной ничем манере выражать свои нетрадиционные идеи. Эти бесприютные «языческие аскеты» без определенного места жительства, пользовавшиеся огромной популярностью у простого народа, любили дразнить (или, как сказали бы сегодня, «троллить») высокородных господ. Путем бесстыдного шутовства они в итоге добились, в общем, достаточно терпимого отношения к себе со стороны властей предержащих и даже привилегированного положения (подобного во многом положению пользовавшихся «свободой слова» шутов при монарших дворах). Что демонстрируется хотя бы известным историческим анекдотом о кинике Диогене и Александре Великом.

Когда царь Македонии, гегемон Эллады и без пути минут покоритель всей Персии с Египтом впридачу, явившись к Диогену, о котором был наслышан, предложил нищему философу (и не подумавшему встать при его появлении) выполнить любое желание киника, тот попросил его лишь об одном – отойти в сторону, ибо Александр заслонял ему солнце. Когда же спутники царя принялись высмеивать нищего мудреца, царь одернул и образумил их словами: «Если бы я не был Александром, то хотел бы быть Диогеном!».

Анекдотец, что и говорить, красивый и запоминающийся… Однако времена «жившего в бочке» Диогена и «просвещенного монарха» Александра давно канули в Лету. Действительность была гораздо непригляднее славного прошлого. О былых бескорыстии и независимости киников, готовых «истину царям с улыбкой говорить», приходилось, увы, лишь мечтать. Юлиан видел в присвоении современными ему нищенствующими «философами» внешних знаков кинизма – грубого плащ, посоха и котомки, длинных волос и бород – те же лицемерие и алчность, что были свойственны некоторым из монахов-христиан его времени. На сходные черты между христианами и киниками указывал уже Элий Аристид[168], и, хотя в глазах Юлиана современные ему «галилеяне» и киники казались равно нечестивыми, он имел дополнительный повод сердиться на киников, ибо те навлекали дурную славу на философию вообще. Подобно «галилеянам», они, по мнению просвещенного василевса, были мало образованы или совсем необразованны, непочтительны к богам, поклонение которым Юлиан пытался возобновить, подобострастно льстили в свое время августу Констанцию – христианину (и соответственно, по логике Юлиана – безбожнику), выслуживаясь перед ним, и столь далеко отстояли от идеала Диогенова аскетизма, что представляли собой паразитов на теле общества.

Впрочем, были из этого правила и исключения, не позволявшие августу-любомудру стричь всех современных ему киников совсем уж безоглядно под одну гребенку. Так, еще при жизни своего пестуна – ученого гота Мардония – Юлиан познакомился с одним из «поздних» киников – Ификлом. Ификл, законный отпрыск весьма почтенного и состоятельного семейства, к великому горю и отчаянию своих родителей и сородичей, предпочел обеспеченному и беззаботному существованию в лоне семьи жизнь городского побирушки-нищего, разгуливавшего, по воспоминаниям Юлиана, в самый разгар зимних холодов с нечесаными волосами, с оголенной грудью (то есть без нательной рубахи – хитона или туники), в грубом плаще, с нищенской сумой и посохом – «дубинкой Геракла» – в руке. Именно этот киник Ификл – «человек испытанной твердости убеждений» (Аммиан) – впоследствии, при августе-христианине Валентиниане, проявив недюжинное мужество, в иносказательной форме пожаловался императору на вымогательства, творимые префектом Пробом, вынуждавшим самых уважаемых жителей своего административного округа лезть в петлю, закалываться кинжалами, переселяться из Эпира – нынешней Албании – за море, в другую часть державы «доблестных потомков Ромула», а то и вовсе бежать за пределы империи, к «варварам», чтобы избежать «скорпионов» (многохвостых бичей со свинцовыми шариками на концах хвостов) подручных безжалостного правителя. «На внимательные вопросы государя о том, действительно ли пославшие его (Ификла своим представителям к царскому двору – В. А.) хорошего мнения о префекте, тот (Ификл – В. А.) сказал, как и подобало философу, служителю истины: “Со стоном и принуждением”» («Деяния»). Из чего августом Валентинианом были сделаны надлежащие «оргвыводы» по отношению к префекту Пробу. Не случайно Юлиан отзывался об Ификле неизменно с уважением, хотя Ификл был предметом осуждения любимого наставника царевича – гота-эллиниста Мардония: «<…> вспоминаю я, как мой воспитатель (почтенный Мардоний – В. А.) сказал, увидев друга моего Ификла с его спутанными патлами, распахнутой грудью, одетого в страшную рвань среди суровой зимы: «Что за демон вверг его в такую беду, которая не просто вызывает жалость к нему, но больше даже – к несчастию родителей, заботливо питавших его, воспитавших и давших столь хорошее образование, сколь могли! До какой же жизни он дошел – все отвергает, ничем не лучше нищего!» Тогда я ему ответил какой-то шуткой, не помню уже какой. Но я понимаю, что многие придерживаются того же мнения о демоне киников. Это не страшно, но разве ты не видишь, что их убеждает в этом (в правильности избранного киниками «нетрадиционного», направленного, по завету Диогена, на «переоценку ценностей», образа жизни – В. А.) любовь к богатству, отвращение к скудости, прислуживание желудку, все совершенные ради тела труды, разжирение оков души, привычка к роскошным трапезам, к тому, чтобы никогда не спать одному по ночам (в отличие от принесшего обет целомудрия воина-монаха светлого Митры – В. А.), и всему тому, что все (кроме киников – ВА.) делают в темноте и скрывают?! Разве это не хуже Тартара[169]?! Разве не лучше быть поглощенным Харибдою[170] или Коцитом[171], погрузиться на десять тысяч саженей в землю, чем опуститься до такой жизни: рабствовать срамному уду и желудку, но даже и им – не в простоте и открытости, как дикие звери (многие киники прилюдно громко испускали кишечные газы, справляли большую и малую нужду, блевали, мастурбировали и даже совокуплялись открыто, на глазах у всех – В. А.), но стыдясь и скрываясь во тьме! Сколь же лучше отказаться от всего этого! Если же нелегко это, то не следует бесчестить установления Диогена и Кратета (самых известных в древности столпов кинической, «собачьей» философии – В.А.)».

После воцарения севаста Юлиана при его константинопольском дворе стали в большом числе появляться странствующие «языческие апостолы собачьей веры» – Асклепиад, Серениан, затем Хютрон, или Хитрон, то есть человек из Хитр (города на острове Кипр), и еще один высокий светлорусый «мальчишечка» (как его именует Юлиан), Ираклий (Гераклий), а вместе с ним – и многие другие («вдвое больше»). Если верить «Житию Исидора» Дамаския, или Дамасция, киник по имени Саллюстий (тезка старшего друга и соратника Юлиана), пытавшийся, подобно индийскому йогу, доказать, что ему нипочем пламя костра, еще в середине V века осмелился вращаться в кругах язычников-заговорщиков, в которых смог подружиться с брахманами; их пища и питье, состоявшие только из риса, фиников и воды, были еще более скудными, чем его собственные, что служило для Саллюстия поводом к восхищению неприхотливостью этих индийских гимнософистов («нагих мудрецов»).

По примеру одного из своих предшественников, отрицателя существования богов Эномая, Ойномая, или Ойномена Гадарского, эти продолжатели традиций древней кинической школы на все лады высмеивали самые священные таинства язычников-«родноверов» и их мифы об «отеческих» богах, бесстрашно объявляя «родноверческих» жрецов бессовестными и бесстыдными обманщиками, оптом и в розницу торгующими «опиумом для народа». Многие киники проповедовали презрение к миру и всему, что в мире (как и практиковавшие уход от мира, лежащего во зле, отшельники-анахореты христианской Фиваиды), и боролись с многобожием и многобожниками тем духовным оружием, которое охотно перенимали у киников протагонисты новой, христианской веры. Вот уж, воистину, «бывают странные сближенья»… В силу данного обстоятельства между этими странствующими проповедниками «песьей» философии и христианами сложились превосходные отношения. Еще во времена Лукиана те и другие запросто переходили из одного «религиозноидеологического» лагеря в другой. Двумя столетиями позже александрийский киник по имени Максим – тезка эфесского теурга – одновременно соблюдал на практике как правила своей «собачьей» секты, так и евангельские заповеди «галилеян». Сам святитель Афанасий Александрийский не считал предосудительным состоять с этим киником Максимом в постоянной дружеской переписке, да и святой Григорий Богослов нисколько не скрывал своих симпатий к философам-киникам. Мало того! Епископ богоспасаемого града Назианза относился к Максиму, несмотря на нищенский посох, философский плащ и нечесаные волосы киника, как к близкому другу и единоверцу. Григорий, неоднократно принимавший Максима с распростертыми объятиями в своем доме, разделяя с ним по-братски трапезу, почтил его во время христианского богослужения в присутствии всей церковной общины великолепным панегириком. Хотя почтенный христианский иерарх ошибся в кинике, которому так безоглядно доверял, это обстоятельство в данной связи не представляется слишком существенным. Важно лишь подчеркнуть, что святой Григорий Богослов мог настолько сблизиться и дружить с представителем бунтарской философии «ниспровержения основ», не вызывая осуждения в среде своих единоверцев-христиан.

На словах последователи «жившего в бочке» Диогена хвастались своим подчеркнутым презрением к отточенной риторике и одобрению своей проповеди и своего поведения образованными кругами общества, в котором жили и проповедовали «питомцы Киносарга»[172]. На деле же они отнюдь не ограничивались демонстрацией на улицах и площадях позднеантичных городов своего весьма своеобразного, эпатажного и порой просто скандального образа жизни, представлявшего собой не что иное, как «пощечину общественному вкусу». Нередко киники в поисках подходящей и благодарной аудитории выступали даже в общественных лекционных залах – экклесиях – перед широким кругом достаточно образованных и взыскательных слушателей. В начале 362 года август Юлиан был приглашен послушать выступление киника Ираклия в одном из лекционных залов стольного города Константинополя. Этот Ираклий (знакомый Юлиану еще с прежних времен) вовсе не был приверженцем «галилейской» веры (или, если быть точнее, с точки зрения августа-эллиниста – «галилейского безбожия»). Хотя Ираклий в свое время был замечен при дворе августа-христианина Констанция II в Медиолане, прибыть же к цезарю Юлиану в Галлию не пожелал, он впоследствии, после гибели севаста Юлиана на поле брани, в дни мятежа двоюродного брата павшего Отступника – Прокопия, отважно и открыто присоединился к стану этого языческого узурпатора, поддержанного германцами-готами и утверждавшего, что по завещанию императора Юлиана является душеприказчиком и преемником василевса-философа (если верить Евнапию). В любом случае, киник Ираклий не был враждебно настроен по отношению к севасту-апостату.

Юлиан последовал приглашению на лекцию, явившись послушать Ираклия в сопровождении нескольких друзей, среди которых были Саллюстий, магистр оффиций Анатолий и Меморий – будущий наместник Киликии. Однако с самого начала доклада император пожалел о том, что последовал приглашению. Киник вознамерился прочитать ему доклад об искусстве править государством, придав своим советам форму аллегории, в которой имел неосторожность изобразить «отеческих» богов неподобающим и нечестивым, с точки зрения севаста Юлиана, образом. «<…> когда, будучи приглашен, я слушал публичное выступление некоего киника, чья брань была невнятна и неблагородна, и притом он еще и напевал (уважаемый читатель, надеюсь, еще не забыл о том, что современные Юлиану ораторы-«мелоды» не говорили, а пели) подобно няньке, мифы, сложенные им неразумно». Богобоязненный, благочестивый август-«родновер» был возмущен до глубины души. В его глазах оратор-богохульник уподобился шелудивому псу, лающему на богов. Юлиану захотелось подняться с места и распустить все собрание, но затем август, решив не поддаваться этому минутному порыву, передумал и остался дослушать выступающего, или, точнее – лающего перед ним пса-нечестивца до конца, подобно театральным зрителям, вынужденным выслушивать во время постановки, как жалкий лицедей-актеришка, в соответствии с замыслом поэта-комедиографа, самым непристойным образом поносит и высмеивает Геракла или Диониса. Если бы возмущенный август ушел, не дослушав столь неловко взявшегося обучать его искусству управления Ираклия, он бы мог создать у самого оратора и слушателей впечатление, что сделал это из недостойного истинного философа суеверного страха перед глупыми кощунствами: «<…> я снес все до конца не из-за говорившего, но ради собравшихся, лучше же сказать резче: ради себя, чтобы не казаться предпринимающим что-либо скорее из суеверия, нежели из благочестивых и разумных соображений, чтобы не казалось, что вспорхнул я, как дикий голубь, от его убогих слов». Поэтому Юлиан, скрепя сердце, высидел (как говорят студенты) до конца лекции, утешая себя словами из своей любимой «Одиссеи»:

Сердце, смирись; ты гнуснейшее (по-гречески, буквально:

псейшее, или собачейшее – В. А.) вытерпеть силу имело!

Ныне ж терпи, что взбесившийся пес на богов вечных лает!

Однако в одну из последующих ночей август-любомудр, сам то и дело подававший своей неухоженной, за недостатком времени, внешностью повод сравнивать себя с киником или вообще нищенствующим философом (ибо киники, как уже говорилось выше, к описываемому времени успели «заразить» своей неухоженностью и небрежностью в стрижке и одежде представителей многих других философских течений и школ), сочинил развернутый ответ Ираклию, распорядившись публично зачитать его в собраниях, на улицах и площадях своей столицы и других спасаемых бессмертными богами городов своей державы. В этом своем развернутом ответе, вошедшем в историю как «послание к Ираклию кинику», севаст подверг вздумавшего поучать его, отпрыска, избранника и земного наместника светлого и трисветлого бога Солнца, киника-краснобая основательной «словесной порке» за «нечестие»: «Неужели ты думаешь, что это великое дело – носить палку, отпустить волосы, обходить города и военные лагеря, понося лучших и утешая худших? <…> Что ты приобрел, скитаясь повсюду и изнуряя мулов? Да, я слышал, что ты до того измучил погонщиков, что они уже трепещут от киников больше, чем от солдат. Слышал я, некоторые из ваших бивали их своими дубинами («философскими посохами» – В. А.) более жестоко, чем солдаты мечами. Так что, за дело они вас боятся. Давно уже дал я вам это имя, а ныне пришло время его записать. «Отшельники» [апотактиты], как называют некоторых [из своих] нечестивые галилеяне.»

В таком же горько-едко-язвительно-сатирическом тоне Юлиан продолжает свое послание Ираклию и, в его лице, всем современным ему киникам. Он упрекает «новых» киников в том, что они ведут себя даже гнуснее и непристойнее нищенствующих монахов-«галилеян». Ведь если киники, отрекшись от мира и от всего, что в мире, не собирают милостыню, как их коллеги – христианские аскеты, то лишь потому, что языческое население не так легко обвести вокруг пальца, как «галилейское», и потому, что у таких ленивцев и бездельников, как «новые» киники, нет ни малейших поводов и оснований выпрашивать у своих сограждан подаяние: «Таковы и ваши дела, за исключением того разве, что вы не получаете от бога во сне повелений (как утверждают о себе живущие подаянием «галилеяне» – В. А.), но это не ваша заслуга, хотя дело у вас обстоит именно так, потому что вы мудрее того («галилейского» – В. А.) дурачья. Разница, возможно, также и в том, что вы не выставляете благовидных предлогов, собирая пошлину, как это делают они, – пошлину, которую они, не знаю почему, называют милостыней. Во всем же остальном вы весьма близки. Так же как они, вы оставили свое отечество и, как они, повсюду бродяжничаете, производя даже большие, чем они, волнения в солдатских лагерях; вы еще более дерзки. Их мы, по крайней мере, зовем, а вас – изгоняем.»

Чем же все-таки объясняется эта вспышка гнева? Юлиан явно бросает эллинам упрек в том, что они перенимают от своих противников-«галилеян» отнюдь не добродетели и достоинства последних. Сам он – аскет, так почему же он не пользуется случаем противопоставить аскетизму учеников Иисуса аскетизм учеников Диогена? Охваченный упадком мир поздней Античности повсеместно вызывал к себе враждебность и, соответственно, пробуждал к жизни антиобщественные, антисоциальные явленья и тенденции, разжигая бунтарский, революционный дух, дух радикальной «революции снизу», который Юлиан стремился подавить с помощью начатой им консервативной «революции сверху». Спрашивается: разве не подходило скептически-уравнительное киническое учение на роль вполне безопасного для Римской «мировой» державы в целом «аварийного клапана» для выпуска «пара» социального недовольства? Современные Юлиану неоплатоники – от оккультистов-теургов до вхожего в придворное общество Фемистия – переняли у киников едкий, язвительный тон их речей и аскетические формы их образа жизни и поведения. Разве сам Юлиан не видел в руках своего наставника Максима Эфесского нищенскую котомку и посох – «дубинку Геракла»? Если август-философ, несмотря на все это, все же счел необходимым и возможным пойти на резкий разрыв с (ново)кинической сектой, которую мог бы использовать в политически-манипулятивных целях, значит, у него были для этого разрыва достаточно серьезные и веские основания, и дело тут было не только и даже совсем не в чертах внешнего сходства нищенствующих киников с нищенствующими «галилеянами».

Может показаться неожиданным, что Юлиан, которого принято изображать непримиримым врагом Иисуса Христа, отпетым христоненавистником, все действия которого принято объяснять его закоренелой ненавистью к христианской вере и церкви, несмотря на все это, подобно своим недругам-галилеянам», ненавидел вполне определенный тип свободомыслия и приверженцев этого типа свободомыслия. Поэтому имеет смысл подробней рассмотреть глубинные причины его конфликта с киниками-вольнодумцами. Из результатов этого более подробного рассмотрения, как минимум, следует, что отступничество, апостасия Юлиана была результатом его совершенно искреннего обращения из христианской в иную, новую веру. Речи августа, направленные против «новых» киников, помогают понять его понимание сути веры в богов, которую Юлиан стремился возродить в качестве государственной, и которую, по его мнению, дискредитировали «псы»-киники своим «нечестивым лаем».

Неоязычникам былых и наших дней нравилось и все еще нравится вызывать из небытия образы божеств политеистического мира. Им кажется, что они ощущают их присутствие в картинах и звуках природы, в красотах этого мира и в сиянии небес. Примерно таким или весьма сходным представляется вера Юлиана в существование мира «отеческих» богов, воспетых Гомером и Гесиодом. Для него ни чертог олимпийских богов, в котором Зевс Кронион – отец всех бессмертных и смертных – задает обильные пиры с нектаром и амвросией и совещается с богами, солнечная колесница Аполлона или морская упряжка Посейдона, мчащиеся, соответственно, по небосводу или по морским волнам, пожирающий своих собственных детей Крон(ос) – Сатурн, не говоря уже о бесчисленных любовных приключениях Зевса, никогда не существовали в действительности, будучи лишь плодами фантазий мифотворцев и поэтов. Юлиан никогда не исповедовал веру простых людей в истинность греческой мифологии, понимаемой буквально. Для него она имела чисто аллегорическое значение. В этом Юлиан следовал Плотину[173], рассматривавшем мифы как аллегории, подлежащие истолкованию посвященным – философом и теософом. Для Плотина мифы были загадками для разрешения, содержащийся в которых парадоксальный элемент был предназначен для того, чтобы обратить ум искателя мудрости к сокрытой в них, под шелухой внешней фабулы, истине. В то время, как для профанов – непосвященных – было, по мнению Плотина, вполне достаточно и «голого», буквального, повествования и понимания мифа. При этом представляется немаловажным подчеркнуть, что Юлиан, подобно всем неоплатоникам, порой употреблял по отношению к божествам слова, подразумевающие человеческие немощи или развитие во времени, но затем брал их назад, поясняя, что они должны быть понимаемы в ином смысле.

По примеру Ямвлиха и в противоположность Порфирию и древнейшим толкователям политеизма, Юлиан не искал в баснях и легендах о богах ни отображения устройства материального мира, ни источника морального учения, но полагал, что открывает в них весьма запутанную метафизику. Что не мешало ему совершенно искренне поклоняться и молиться Солнцу, Луне и звездам, небу и всем зримым, видимым божествам, о которых говорится у Платона; он видел в силах, наполняющих и одушевляющих Вселенную, божества, имеющие право требовать от смертных религиозного поклонения себе. Однако эти зримые божества занимают в выстроенной им божественной иерархии лишь подчиненное положение. Владыки античного космополиса (не в смысле единого мирового государства, как истолковывали данное понятие философы стоической школы, а в смысле всего подлунного «мира богов и людей») подчинены возвышающемуся над этим Космополисом незримому сверхкосмическому миру высших существ, или сущностей, с непроизносимыми именами, являясь лишь слабыми отражениями, отблесками этих высших существ, или сущностей.

Представления, которые Юлиан пытается внести в традиционную мифологию, представления о существовании трех подчиненных друг другу миров – сенсибельного (чувственно познаваемого), интеллектуального (умного, умопостигаемого) и интеллигибельного (сверхчувственного, сверхкосмического или сверхприродного)[174] – сплетаются и переплетаются, образуя трудно постигаемую «нами, нынешними», метафизическую систему. Их постижение дополнительно затрудняется тем, что представления эти достаточно расплывчаты и запутаны, поскольку Юлиан был весьма посредственным (если не сказать – слабым!) метафизиком и потому, на взгляд автора настоящего правдивого повествования, недостаточно четко отделял интеллегибельное от того, что принято было считать в его эпоху интеллектуальным. Поскольку эта расплывчатая доктрина была выведена из учения Ямвлиха, соответствуя в то же время наиболее известным теоретическим положениям Платона, автор настоящего правдивого повествования счел за благо избавить своих уважаемых читателей от тягостной необходимости вникать во все ее подробности.

Рея-Kибела, Великая Матерь Богов

Личным вкладом Юлиана в исповедуемую им доктрину было, судя по всему, внесение в нее представления о Триаде, весьма напоминающей христианскую Троицу. Налицо явное сходство между юлиановым Царем-Солнцем, или Гелиосом – Творцом и Первопричиной Творения – и Богом Сыном, как Творцом и Первопричиной Творения, именуемым христианскими отцами церкви II века Логосом и названным впоследствии, на Никейском соборе Богом Сыном, единосущным Богу Отцу. Возможно, Юлиан втайне питал надежду обрести в своих многочисленных творцах мира и посредниках замену Воплощенному Слову – Господу Иисусу Христу? С этой целью Юлиан особенно охотно и часто подчеркивал спасительную доброту и милосердие Бога Света и его божественного помощника Асклепия, указывая, в рамках еще одного откровения Бога Солнца, на Геракла, или Иракла, ступающего, не омочив ног, по морским волнам – подобно евангельскому Иисусу, шествующему по водам Тивериадского, или Галилейского «моря» (современного озера Киннерет на территории государства Израиль): «<…> я верю, что он (Геракл – В. А.) ходил по морю, как по суше. Что было невозможно для Геракла? Какая из так называемых стихий не рабствовала его божественности, его чистейшему телу, будучи подчинена демиургической[175]и телесиургической[176] силе его незапятнанного и чистого ума? Великий Зевс через Афину Пронойю родил его быть спасителем мира и назначил ему хранительницей эту богиню, которую извел и породил из себя, из целого целую; потом Зевс обратился к Гераклу через пламень молнии, божественным знаком эфирных лучей приказывая своему сыну прийти к себе.» («К Ираклию кинику»). Кстати говоря, кумир Юлиана – Александр Великий, наряду с Ахиллом, особо почитал, как своего божественного предка, именно Геракла, которого даже повелел изображать на своих монетах. В дальнейшем уважаемый читатель убедится в том, что Юлиан почитал в Пессинунтской богине – Кибеле – деву и в то же время матерь богов, в то время, как христиане аналогичным образом пытались почитать Деву Марию – Богоматерь, Пресвятую Богородицу – как «новую Кибелу»!

В своем стремлении во что бы то ни стало противопоставить благочестивое истолкование античной мифологии непониманию и игнорированию ее глубинного смысла «новыми» киниками, Юлиан в ночь перед написанием ответа кинику Ираклию (или же в ночь после его написания) решил истолковать один из самых сложных и неоднозначных в плане своей «расшифровки» мифов мистических культов, изложив на свой собственный лад в уже упоминавшемся выше «Гимне Великой Матери» историю «страстей» (в евангельском смысле, то есть, страданий) – пастуха Аттиса, или Галла, прекрасного юноши, едва не утонувшего в водоворотах реки Галлы, но спасенного Великой Матерью – Кибелой, особо почитаемой в городе Пессинунте и потому именуемой Пессинунтской богиней – полюбившей и увенчавшей спасенного ею утопающего звездным пилосом, или тиарой^1. Затем Аттис влюбился в нимфу, нисшел в пещеру, чтобы уединиться и соединиться с этой нимфой, но, обнаруженный одним из подчиненных ему львов (выдавшим своего повелителя не по собственному почину, но по велению Гелиоса, «царствующего вместе с Великой Матерью и вместе с ней творящего все вещи, промышляющего о них и не делающего ничего без нее»), не доведя дела до плотского соития, в припадке безумия оскопил себя, однако же, в итоге, вновь обретя утраченную генерирующую, сиречь плодотворную, мужскую силу, возвратился к своей божественной возлюбленной – Кибеле.

Следует заметить, что культ фригийской Кибелы – Матери Богов, был первым из чисто восточных по происхождению [177] культов, усвоенных римлянами. В своем гимне («Речи пятой»), Юлиан описывает вступление этой Великой богини из расположенного во Фригии Пессинунта в Италию в III веке до Р. X., куда, по совету оракула Аполлона и с разрешения царя Пергама (в чьи владения входила Фригия), римляне перевезли кумир Кибелы как своей будущей покровительницы в войне с пунами-карфагенянами (в полной мере оправдавшей возложенные на нее «потомками Энея и Ромула» надежды). В Греции Кибела была известна задолго до этого, однако более цивилизованные эллины не приняли, в отличие от римлян, множества диких особенностей крайне экстатического культа Пессинунтской богини, например – оскопленных жрецов – архигаллов и галлов (не имеющих отношения к галлам-кельтам, которых Юлиан, в свою бытность цезарем римского Запада, защищал от «немирных германцев») и поклонения Аттису. Эллины предпочитали более сдержанный культ сирийского умирающего и воскресающего божества Адониса, также олицетворявшего смену времен года (подобно своему финикийскому аналогу Таммузу-Фаммузу, происходящему почти по прямой линии от шумерского Думузи) и считавшегося возлюбленным другой богини – Афродиты-Венеры. В Афинах Матерь Богов была довольно рано отождествлена с Геей, Матерью-Землей, слившись с последней (и в то же время – с Реей и Гекатой, о чем уже упоминалось выше, а также – с Деей и Деметрой) до почти полной неразличимости. Однако Юлиан – и в этом он (вопреки своему обыкновению) оазался ближе римлянам, чем грекам – не стал уклоняться от восточного понимания Кибелы как возлюбленной Аттиса, которой служат евнухи-жрецы, и для культа которой характерны экстатические неистовства, описанные римским поэтом Гаем Валерием Катуллом в своей посвященной Аттису одноименной поэме. Но Юлиан прежде всего неоплатоник, и цель его гимна, как и предыдущего, – адаптировать к своей философии общераспространенный культ и придать его мистериям-таинствам философское истолкование.

В отличие от чисто натуралистического объяснения смысла мифа об Аттисе и Кибеле Порфирием (как, впрочем, и многими до и после него), видевшим в Аттисе олицетворение весеннего цветения, увядающего после принесения плода, Юлиан понимал образ и приключения фригийского пастуха (и в то же время – солнечного божества) как символ процесса вечного развития, благодаря которому мир возникает, или исходит, из Бога и затем опять возвращается, или входит, в Бога. Хотя сочинение августа на данную тему и не содержит ясного и четкого разъяснения мифа об Аттисе и Кибеле, этот плод ночных умственных трудов дает тому, кто пожелает заглянуть в мир религиозных представлений Юлиана, весьма наглядный пример его одновременно мистической и педантичной натуры.

Кибела и Аттис на римском барельефе

Согласно представлениям учителей Юлиана, над семью планетами и звездной сферой находится небо божественных сущностей, а еще ступенью выше – царство чистых идей, вечных законов и форм, именуемых неоплатониками «интеллигибельными», сиречь сверхчувственными. Для Юлиана, предназначение Кибелы, спасшей некогда римлян от карфагенян и тождественной Пронойе-Провидению, то есть Афине, заключается в придании красоты нашему прекрасному и божественному миру. Она – богиня, создающая эйдосы[178], то есть идеи, или, если использовать свойственную Юлиану манеру выражаться метафорически, она – творческий источник мира идей. Поскольку же идеи-эйдосы в силу необходимости должны принимать в созерцающем их уме (интеллекте, рассудке), форму образов, Кибела порождает так называемых умных, интеллектуальных, рассудочных, то есть постигаемых человеком при помощи рассудка, богов, которые, в свою очередь, создают и направляют божества зримого, видимого мира, постигаемые человеком при помощи чувств. И потому Кибела с полным основанием заслуживает имени Великой Матери богов. «Но что же тогда представляет собой Матерь Богов? Она – источник умных и демиургических богов, их кормчий на пути к богам видимым, мать и супруга великого Зевса, существующая после и вместе с великим Творцом; она госпожа всякой жизни и причина всякого рождения, с легкостью наделяющая совершенством все сотворенные вещи; она рождает без страсти и вместе с Отцом творит все вещи; она – дева, не имеющая матери, возведенная на престол Зевсом, и истинно Мать всех богов!»

Аттис же, проникший (или, по выражению Юлиана, «погрузившийся») в грот-пещеру приглянувшейся ему прелестной нимфы, означает спустившегося на землю демиурга – Творца миров – оплодотворяющего все, поскольку он включает в себя все принципы форм расположенного под сферой Луны пространства материи. «О том же предмете, к которому подхожу я теперь, в самое время священных обрядов, философствовал и Порфирий, но поскольку я не видел [соответствующего трактата], я не знаю, сходимся ли мы, и в чем именно. Того, кого я называю Галлом, или Аттисом, я понимаю как сущность ума, творящего и порождающего все вплоть до низшей материи, содержащей в себе все логосы и причины оматериаленных эйдосов (идей – В. А.). Действительно, логосы всех не суть во всем, и в высочайших и первых причинах мы не должны искать последнее и низшее, после которого уже ничего нет, кроме разве что чего-то лишенного имени, с неотчетливыми примышлениями. Много суть сущностей и много творящих богов, но природа третьего творца, который содержит в себе раздельные логосы оматериаленных эйдосов и непрерывную цепь причин, природа предельная, преизобилующая породительной силой, простирающейся от звезд до земли – эта вот природа и есть искомый Аттис.»

Кибела, как уже говорилось выше, требует от Аттиса постоянной любви, желая отдалить его от пещеры искушений. Это следует понимать так, что богиня Провидения требует от происшедшего из нее творческого духа постоянной связи только с нею самой, не желая, чтобы этот дух отвлекался от созерцания вышнего, высшего, интеллигибельного мира вследствие унижающего и принижающего его смешения с многообразием. Созерцание интеллигибельного сохраняет в полной мере объединяющую силу, сплачивающую исконные сущности, в то время как смешение с материей ведет к ассимиляции с ее многообразной и переменчивой природой. «Ибо, приняв и содержа в себе причину всех богов – и умопостигаемых, и сверхкосмических, – она (Кибела – В. А.) стала источником умных богов. И эта богиня, будучи и Провидицей (здесь Юлиан приравнивает Кибелу к своей покровительнице – светлоокой богине Афине Пронойе – В. А.), прониклась бесстрастной любовью к Аттису, ибо не только оматериаленные эйдосы, но и первейшие причины этих эйдосов добровольно служат ей и исполняют ее волю. <…> она есть Провидение, хранительница и спасительница рождающегося и гибнущего, возлюбившая творческую и породительную причину, приказывающая ей рождать более в умопостигаемом, [чем в чувственном]; она желала, чтобы эта причина обернулась к ней и обитала с нею, и заповедовала ей не быть с иными вещами, но устремиться разом к спасительной единовидности и избежать тяготеющего к материи. Она приказала смотреть на нее – источник демиургических богов, не влекущийся в рождение и не очарованный им. Таким образом определила она великому Аттису быть еще большим творцом, поскольку во всех вещах обращение к лучшему действеннее, нежели склонение к худшему».

Загадочная звездная тиара, которой спасительница римлян от карфагенян Кибела венчает чело своего избранника пастуха Аттиса, есть не что иное, как видимое небо (покрытое звездами), а река Галла – Млечный Путь, то есть стена, воздвигнутая богами для отделения вечных и неизменных высших областей эфира от области чувственного, образованного из подверженной изменениям смеси стихий, или элементов, телесного мира.

«Ибо говорят, что там претерпевающее тело смешивается с бесстрастием круговращения <…>. И только насколько позволяет Мать Богов, этот умной бог Аттис, подобный солнечным лучам, должен прыгать и вращаться в танце. Но когда он вышел <…> за эти пределы, дойдя вплоть до низшего, миф говорит, что он нисшел в пещеру и сблизился с нимфой; нимфа здесь понимается как влажность материи. <…> Аттис, <…> тот, что увенчан звездной тиарой, положил в основание своего владычества жребии (судьбы – В. А.) всех тех богов, которых мы видим в видимом космосе. Все, что его, – чисто и незапятнанно и простирается столь далеко, сколь и Млечный Путь. Окрест этого места к бесстрастному уже примешивается страстное, начинает существовать материя, так что и общение [с ней] есть нисхождение в пещеру – это не может быть угодно ни богам, ни их Матери <…>».

Аттису не следовало забывать о значении звездной тиары, которой его увенчала Кибела. Однако он дал увлечь себя речной нимфе, наяде, олицетворению красоты, ловушке космических сил, стремящихся вовлечь души в свои дела беспредельного продолжения и включить их в цепь вечного становления. Если заменить форму выражения своих мыслей Юлианом формой их выражения современным толкователем неоплатонического мистицизма – нашим современником и соотечественником Александром Рубеновичем Шавердяном, то можно сказать: «Души, искры небесного огня, излучаемые Аттисом, вместе с ним ниспадают с Млечного Пути в мутные воды Материи. Испив – по вине неверного пастуха – хмеля жизни из поднесенных им чаш, они, доведенные опьянением до бешенства, превращаются в крылатые вожделения, перепархивающие в весеннем луче с юношеских уст на девичьи уста и умоляющие нас сорвать их посредством поцелуя, чтобы мы придали им телесные облик и форму».

Но эта эманация, согласно представлениям августа Юлиана, сопровождается непрекращающимся возвращением обратно к Богу, ибо ниспадение из высшего принципа в этот низший мир не может быть продолжительным. Формы должны возвращаться в область чистых идей. Плененные души должны освобождаться и вновь обретать свою потерянную сверхкосмическую родину. Великое дело освобождения пленных душ совершается видимым богом Солнца («оком верховного бога», как выразился бы зороастриец, но не митраист Юлиан), владыкой хоров небесных сфер, принципом порядка, законности и гармонии. Бог Солнца вселяет в падшие, но раскаивающиеся души философское познание, любовь к справедливости и знание Единого, Единства. Посредством невидимой, бестелесной, божественно-чистой субстанции своих лучей бог света притягивает счастливые души и дает им восходить к нему. Верным союзником этого бога является Лев, символ поднимающейся ввысь силы огня. В этом смысл мифа, повествующего о том, что лев привел к оскоплению Аттиса, не допустив его тем самым до соития и зачатия. Если же выражаться более современным языком, речь идет о конце падения интеллигибельного в мир материи; божественный элемент возвращается к своему истоку; за рассеянием в царстве многообразия следует сплочение рассеянного в Единстве: «Начальствует Аттис <…> львами, которые вместе со своим предводителем избрали для себя горячую и огненную сущность, и суть первые причины огня. А поскольку теплота исходит от огня, они суть причины движущей энергии и сохранения иных существ. Аттис облежит небо, как тиара, и оттуда устремляется к Земле. <…> Мать Богов заботится о том, чтобы Аттис не оставил ее или не возлюбил другую. Но он отошел от нее, дойдя вплоть до самых пределов материи. Поскольку же должен был быть положен конец беспредельности, и он должен был остановиться, то великий Гелиос <…>, царствующий вместе с Матерью и вместе с ней творящий все вещи, промышляющий о них и без нее не делающий ничего, убедил Льва обнаружить становление (попытку Аттиса уединиться и совокупиться с нимфой – В. А.). Что же это за Лев? И в самом деле, мы слышали, что он пылающий, значит, он есть причина, предшествующая горячему и огненному, и ему должно противостоять нимфе, стать завистником ее близости с Аттисом. Кто есть нимфа, уже сказано. Миф говорит, что Лев служит творящему Провидению (Пронойе – В. А.) о сущих, которое, очевидно, означает Мать Богов. <…> выявление и обнаружение юношей [истины] становится причиной его оскопления. Что обозначает это оскопление? Удержание беспредельного. Ибо становление было заключено творящим промыслом в определенных эйдосах (идеях – В. А.), и не без так называемого безумия Аттиса, который выступил и преступил меру, и через это обессилел, и стал уже невластен над собой; это не нелепо, ибо речь идет о причине, низшей среди богов».

Спасительная роль бога Солнца подчеркивается и временем, в которое традиционно отмечались празднества в честь Кибелы в Пессинунте, а отмечались они в дни весеннего равноденствия (именно в это самое время Юлиан, скорее всего, и сочинял свой «Гимн Великой Матери»; Ливаний, вопреки другим авторам, утверждал, что август сочинил его не в Пессинунте). «Пусть доказательством послужит время года, в которое происходят [его (Аттиса – В. А.) мистерии]. Ибо мы говорили, что священное древо срубают, когда Солнце достигает высшей точки равноденствия; вслед за тем звучат трубы, и на третий день жнется священная и неизреченная жатва бога Галла, а затем, говорят, – Иларии и празднование. И то, что это оскопление, о котором так много волнуется толпа, есть прекращение беспредельности, ясно из того, что происходит, когда великий Гелиос касается круга равноденствия, который наиболее определенен. (Ибо равное есть определенное, а неравное беспредельно и неисчислимо). И точно в это время, согласно расчету, срубают священное дерево.» Праздник проводится в тот момент времени, когда дневное светило возвещает людям, что вышло из своего зимнего удаления от смертных и будет теперь воздействовать на них, к их, смертных, благу, с ближнего расстояния. Следовательно, это – праздник возвращения к людям царя Солнца, спасителя Аттиса, отмечаемый в тот момент, когда он, создав равенство и равноденствие между днем и ночью, снова возвращает все к великому Единому, Единству – Богу. «Мать Богов (не – В. А.) была враждебной Аттису после его оскопления, но <…> хотя ее гнев уже прошел, она все-таки была раздражена его нисхождением, ибо он – лучший, он – бог, отдавший себя низшему. После же остановки его бесконечного продвижения он упорядочил и украсил здешний беспорядок и безобразие силой своей симпатии с кругом равноденствия, так что великий Гелиос блюдет совершеннейшую меру своего движения в [предназначенных для этого] пределах, и Мать Богов радостно возводит Аттиса к себе, или, лучше сказать, имеет при себе <…> вечно Аттис есть слуга и колесничий Матери, и вечен его порыв в становление, и вечно он отсекает беспредельность (символизирнемую в мифе отсеченным детородным членом – В. А.) определенностью причины эйдосов. То же касается и повествования мифа о том, что Аттис был возведен от земли и вновь обрел древнее могущество своего скипетра (детородного члена – В. А.), что он никогда и не терял его, не лишен его и сейчас, но что он отпадает от него в силу смешения со страстным. <…> Поскольку Солнце начинает приближаться к нам сразу же после весеннего равноденствия – думаю, нет нужды говорить о возрастании дня, – то этот момент и кажется наиболее подходящим [для праздника]. <…>высокие лучи Солнца родственны тем, что стараются оставаться вне становления. <…> Солнце, благодаря своей живоогненности и удивительной теплоте, влечет от земли все вещи, выкликает их и делает растущими; оно разделяет, я думаю, тончайшие тела и делает легким то, что по природе движется вниз. Должно сделать видимые вещи доказательствами невидимых. Ибо если в сфере тел Солнце [действует,] благодаря теловидной теплоте, то как бы оно могло не влечь и не возводить в горнее счастливые души благодаря той невидимой, всецело бестелесной, божественной, чистой сущности, что находится в его лучах? <…>этот свет родствен богу и тем, что стремятся возвыситься, и что он возрастает в нашем космосе, так что когда Солнце входит в Козерог (созвездие Козерога – В. А.), день становится длиннее ночи. Это ясно из того, что лучи этого бога вознесены по своей природе; это же приложимо и к его энергиям, как видимым, так и невидимым, благодаря которым возносится от чувств все множество душ, следующих яснейшему и солнцевиднейшему. <…> что представляет собой Аттис, как мы говорили, и что означает его оскопление, что символизируется обрядами, совершающимися между оскоплением и Илариями, и что значит очищение (? – В. А.). Об Аттисе говорили мы, как о некоей истинно сущей причине и боге, направляющем демиурга материального космоса, который нисходит к низшим пределам и останавливается благодаря демиургическому движению Солнца в то время, когда этот бог достигает крайних пределов круга Вселенной, называемого равноденствием, согласно его делу. Я говорил благодаря не чему иному, как призыванию [Аттиса] и [его] воскресению к старейшим и обладающим большей властью причинам. Еще было сказано, что цель очищения – восхождение души (в высшие сферы, к Богу – В. А.).»

Право слово, только очень и очень изобретательный и изощренный ум способен вычитать так сокровенных истин из истории любви Аттиса к Кибеле и наяде, равно как и из самых мельчайших подробностей древнего фригийского культа. Подобно самому автору настоящего правдивого повествования, глубокоуважаемый читатель вправе задаться вопросом: неужели поэты и жрецы по собственному произволу, по какой-то непонятной прихоти, дополнительно осложняли столь сложные и сами по себе религиозные учения, превращая их в мифы, до сокровенного смысла которых было так трудно докопаться? По этому вопросу Юлиан высказывался в своем упоминавшемся выше послании «К кинику Ираклию» (или, если угодно, в своей речи против киника Ираклия). Однако уже из обстоятельности его толкований явствует, как нелегко ему удавалась расшифровка этих содержащихся в мифе «скрытых посланий»: «Природа скрывает свои секреты, но не удерживает сокрытой сущность богов и мечет обнаженные слова в уши профанов. Нам, конечно, свойственно относить [получаемую нами] помощь к неизреченной и непознаваемой природе, которая заботится не только о наших душах, но также и о наших телах и ставит нас в присутствие богов: такое, думаю, часто случается благодаря мифу, когда посредством мифологических загадок и драматических действ в уши многих, неспособных воспринять божественную истину в чистоте, вливается знание». Миф так же необходим для откровения, как использование магических знаков – при ритуальном посвящении, инициации. «Странность и нелепость мифа ведет к истине. <…> Чем более парадоксальна и чудесна загадка, тем лучше она свидетельствует о том, что нельзя сразу верить говорящемуся, но следует серьезно заняться сокрытым и останавливаться не прежде, чем благодаря водительству богов станут явными те сокрытые вещи, что нужны для нашего посвящения, лучше же сказать, усовершения ума или того, что лучше ума, если это есть в нас: малая частица Единого или Блага, имеет в себе неделимо Все и всю полноту души; в Едином и Благе ухватывает душа всю себя, и это происходит благодаря превосходству Единого, благодаря отделению от Единого и вследствие присутствия Единого в отделенном. <…> Если мифы говорят о божественном вопиющие нелепости, то это свидетельствует лишь о том, что мифам не следует верить прямо, но должно разыскивать и рассматривать сокрытое в них. В таких мифах нелепости куда более важны, чем вещи величественные, ибо существует опасность, что люди станут полагать богов, конечно, чрезмерно величественными и благими, но все еще чересчур человекоподобными, в то время как нелепости вселяют надежду, что человек отринет очевидный смысл сказанного, и что чистое мышление взойдет к пониманию природы богов, превосходящей все сущие вещи»

Следовательно, древнегреческая мифологическая традиция совершенно сознательно и намеренно изображала сверхъестественные существа в «замаскированной», «завуалированной» форме, приписывая им действия, их, совершенно очевидно, недостойные не только бессмертных богов, но и смертных людей.

Префект Саллюстий, присутствовавший вместе с севастом Юлианом на возмутившем августа до глубины души докладе киника Ираклия, продолжил мысль своего императора в своем уже упоминавшемся выше неоплатоническом сочинении «О богах и мире», которое может с полным основанием считаться «катехизисом языческой реакции» (или «родноверческой консервативной революции»). В своем достаточно компактном сочинении ученый галлоримлянин рассматривает те же самые вопросы, что и его младший друг и государь, причем в столь же парадоксальной (хотя и более сжатой) форме:

«<…> достойно исследования, почему древние пользовались мифами <…>. Это исследование и есть та первая польза, которую мы извлекаем из мифов, как, впрочем, – и что не оставляем рассудок праздным. А то, что мифы божественны, можно утверждать, смотря на тех, кто их использовал. Ибо это были боговдохновенные поэты и лучшие из философов, обучавшиеся мистериям, да и сами боги пользовались мифами, давая оракулы. То, почему мифы божественны, должна исследовать философия. Поскольку все сущие радуются подобному им, от неподобного же отвращаются, следовало быть знаниям о богах подобными тем, чтобы им становиться достойными [божественной] сущности, и чтобы говорящие [о божественном] делали богов благосклонными; все это достигалось только посредством мифов. Мифы изображают богов изреченными и неизреченными, явленными и неявленными, открытыми и сокрытыми, [показывают] их благость; и как для всех являются общими блага чувственные, но только для разумных – умопостигаемые, так же и мифы говорят всем, что боги существуют, но что они суть – только способным понять.

Мифы изображают и сущность богов, ибо возможно и космос назвать мифом, потому что вещи и тела в нем явлены, души же и умы сокрыты. Кроме того, если учить всех людей истине о богах, то в глупцах возникнет презрение и не позволит им достигнуть научного знания, людей же ревностных и серьезных это приведет к беспечности; сокрытие же истины мифом одним не позволяет презирать, других же заставляет философствовать. Почему же говорится в мифах об изменах, кражах, оковах отца и прочих нелепостях? Но разве не достойно удивления и восторга, что благодаря очевидной нелепости душа сразу же убеждается в том, что рассказы эти – покровы, сама же истина полагается неизреченной?».

Святой Григорий Назианзин иронично восклицает: «Итак, представим себе великолепное позорище (театр – В. А.) или, не знаю, как иначе велят они (сторонники, единоверцы и единомышленники Юлиана – В. А.) назвать дом свой. Пусть глашатаи сзывают слушателей, пусть сходится народ, пусть первые места займут или те, которые отличаются сединой старости и отменным образом жизни, или люди, знаменитые по роду, по славе и по хитросплетенной мудрости земной, в которой более прелести, чем истинного благочестия. Мы отдадим им это преимущество; что же будут они делать после сего? <…> Конечно, ты представишь им толковников провещаний (прорицаний – В. А.), кои вы называете божественными, разгнешь книги богословские и нравственные. Какие же и чьи, скажи, пожалуй! Хорошо им пропеть Гезиодову феогонию (поэму Гесиода «Теогония» – В. А.) и разглагольствовать об описанных там бранях и крамолах, о титанах и гигантах, столько страшных по имени и по делам. <…> отвратительные исчадия и преждевременные порождения гигантов, гидры, химеры, Церберы (трехголовый пес Кербер считался стражем подземного царства Аида – В. А.), Горгоны – словом, множество всякого зла, – вот красоты, которые можно предложить слушателям из Гезиода! Теперь пусть предстанет со своей цитрой (кифарой – В. А.) и все увлекающей песнью Орфей (мифический певец – В. А.); пусть прозвучат в честь Зевеса те великие и чудные слова и мысли, в коих выражается его богословие.

О Зевес, славнейший, величайший из богов,

скрывающийся под пометом овец, коней и лошаков!

Верно, хотел он сим изобразить животворную и живоносную силу сего бога; и можно ли было иначе это выразить?» («Слово четвертое, второе обличительное на царя Юлиана»). «Пусть все это предложат чудным слушателям богословия» – вослицает святой Григорий Назианзин в заключение своей гневно-ироничной инвективы – «потом пусть придумают на это аллегории и чудовищные толкования, – и поучение, удаляясь от своего предмета, понесется в пучины или на стремнины умозрения, не имеющего никакой опоры».

Причины и истоки этой яростной полемики, в пылу которой христианский памфлетист превзошел по язвительности даже своих друзей – последователей Диогена – отыскать совсем нетрудно. Все больше превращавшегося из философа достаточно широких взглядов в «зашоренного» религиозного фанатика (видимо, незаметно для себя) севаста Юлиана ирония свободомыслящего, вольнодумца раздражала гораздо сильнее и уязвляла гораздо больнее, чем догматические заблуждения верующего противника, и он предпочитал честного, откровенного врага сомнительному другу. Высшая цель, к которой Юлиан стремился – возрождение в новом блеске «светлого эллинского прошлого» – только компрометировалась союзом с киниками, оторвавшимися от своих праотеческих корней. Киники принадлежали к почтенной уже в силу своего возраста древней афинской философской школе и, казалось, были вправе противопоставить свой освященный традицией атеистический, «безбожный», эллинизм тому «родноверческому» эллинизму, чьи силы август-любомудр пытался сплотить под эгидой своего рода «языческого кафолицизма», некой «родноверческой Вселенской церкви», всякое слово непогрешимого и безошибочного во всех своих суждениях главы которой – свято и непререкаемо. Для успешной борьбы с влиянием киников, популярных в массах, Юлиану было важно выставить современных ему «новых киников» в глазах этих масс «сектантами», «раскольниками», «ревизионистами» и извратителями чистой в своих истоках доктрины «старых киников» – исконных основателей и учителей философского течения, к которому эти нечестивые вольнодумцы дерзали себя причислять.

Как говорится, «на ловца и зверь бежит». Очень скоро нашелся некий киник, давший властелину Римской «мировой» державы долгожданный повод доказать правильность своей оценки «новых» киников. Этот человек, прибывший из житницы империи «потомков Ромула» – Египта – был не эллином, а египтянином, причем не иереем (то есть – не членом традиционной жреческой касты, придерживавшимся строгих пищевых ограничений), а всеядцем – тем, кто ест все, «как зелень травную» (по выражению Юлиана, заимствованному севастом-обличителем, видно, по старой памяти – из лексикона своих «религиозно-идеологических» противников – «безбожных галилеян»). Пришелец «с берегов священных Нила» возымел превеликую дерзость насмехаться перед большой аудиторией над Диогеном (которого именовал «пустым честолюбцем») за то, что Диоген, видите ли, ел осьминогов (недопустимая прихоть и роскошь для истинного киника!) и был наказан за свое неразумие и тщеславие самой жизнью, приняв смерть от осминожьего мяса, как от цикуты (ядовитой травы, которой афиняне в свое время отравили, так сказать, «за все хорошее», праведного мудреца Сократа).

Юлиан воспользовался этим поистине скандальным выступлением киника из хлебородного, зернообильного Египта (позорным, с его точки зрения, вдвойне, ибо нечестивец тот дерзнул публично осрамить и опозорить память Диогена не просто как пользовавшегося всеобщим уважением древнего мудреца, но и как одного из столпов школы, к которой себя причислял его новоявленный хулитель) для того, чтобы всего за два дня (или, скорее, за две ночи – ведь дни императора были посвящены делам госуправления) сочинить опровержение всех лживых наветов и выдумок этого «залетного» невежи, а заодно – и других «невежественных киников» – выражаясь «галилейским» языком, подобных евангельским фарисеям – «крашеных» (или, по-еврейски – «цевуим») алчных лицемеров, благообразных лишь внешне «гробов повапленных», полных внутри «лишь мерзости и нечистоты». Что бы ни болтал невежественный последователь Диогена о своем учителе, тот великий философ жил по данной Сократу через пифию дельфийским оракулом Аполлона – пифийского бога – знаменитой заповеди «Познай самого себя». Однако познать самого себя невозможно, не отдавая себе отчета в существовании божественной силы, от которой зависит всякий человек, обязанный благоговейно преклоняться перед этой высшей силой. «<…> понимающие и принимающие философию как искусство искусств и науку наук, как уподобление Богу, насколько это возможно, а равно и принимающие ее в смысле слов пифии[179]: «Познай самого себя», ничуть в этом со мной не расходятся: все эти определения, очевидно, весьма тесно взаимосвязаны. <…> «Познай самого себя» <…> этот призыв – от Бога».

Диоген был ничуть не менее богобоязненным, благочестивым человеком, чем его учитель Сократ, чем Аристотель или Платон. И потому не следует кинику (несмотря на его прозвание, производное от слова «пес») быть, подобно Эномаю, наглым и бесстыдным псом, презирающим все божественное и человеческое, но, подобно Диогену – человеком, испытывающим благоговение к божественному, каким был Диоген. Диоген с благодарностью принимал поучение от пифийского бога, и вовсе не стыдился этого. «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую». Конечно, Диоген не посещал благочестиво храмы, не поклонялся там изображениям и алтарям «отеческих» богов, но было бы большой и непростительной – особенно для истинного киника! – ошибкой считать эти особенности поведения «мудреца, жившего в глиняном пифосе», проявлением атеизма. Нет и еще раз нет! Просто у «обитателя бочки» не было денег на жертвоприношения, ради которых «родноверческие» храмы, собственно, и посещались богомольцами. «Если <…> кто-нибудь предположит, что то, что Диоген не ходил в храмы и не молился в них, не почитал ни статуи богов, ни их алтари, есть знак его безбожия, то едва ли окажется прав, ибо Диоген (отказавшийся, как истинный киник, от владения каким бы то ни было имуществом – В. А.) не обладал ничем из того, что обычно приносится в жертву, – ни ладаном, ни возлияниями, ни серебром, ни тем, что на него можно приобрести. Если же он право мыслил о богах, то уже этого было достаточно. Ибо он служил им самой своей душой, отдавая им, я думаю, самое ценное из того, чем обладал: благодаря мышлению он принес им в дар саму свою душу».

Так август Юлиан с первых же месяцев своего царствования занялся восстановлением необходимой дисциплины в рядах своих сторонников, прежде чем нанести решающий удар по христианскому «безбожию». Прежде чем обрушиться всеми силами на приверженцов нового, чужеродного, неэллинского по духу, «суеверия», он счел необходимым во что бы то ни стало сплотить вокруг себя всех своих подданных, взыскующих духовной поддержки древних учителей праведности, великих умов славного светлого эллинского прошлого. Юлиан всегда и неизменно оставался устремленным к достижению своей главной цели и к претворению в жизнь своей главной идеи, пребывая в твердой уверенности, что сможет путем разумного убеждения пробудить к новой жизни грекоримский политеизм, помочь ему воскреснуть в еще не бывалом величии. Однако, до того, как приступить «по всем фронту» к убеждению своих заблудших подданных в своей правоте, ему, верному защитнику истинности положений и утверждений языческой мифологии – «единственного верного учения» – необходимо было опровергнуть по всем пунктам проходимцев – «новых» киников, дерзновенно покушавшихся своим «собачьим лаем» на чистоту ее «риз».

Не зря мудрый Ливаний подчеркивал: «Он (Юлиан – В. А.) знал, что тот, кто с умением берется за излечение души, впереди всего прочего озаботится и о благах души, первым делом, благочестии. Оно обладает тем же, да, тем же значением в человеческой жизни, как киль в корабле и фундамент в доме. Ведь если бы он и всех сделал богаче Мидаса (легендарного лидийского царя, получившего от бога Гермеса дар превращать все своим прикосновением в золото – В. А.), каждый город больше когда-то славного Вавилона, вокруг каждого города воздвиг литую золотую ограду, а ничего бы не исправил, с другой стороны, в религиозных заблуждениях, он поступал бы подобно врачу, который пользует человека, тело коего в каждом его члене полно недугов, и который вылечивает все, кроме глаз. Поэтому он прежде всего приступал к исцелению душ, являясь руководителем к познанию тех, кто поистине обладают небом, и считая ближе к себе самих родственников тех, кто воспитывается в этом взгляде <…> другом считая друга Зевсу, и врагом врага ему, а скорее другом друга ему, а врагом не всякого, еще не преданного Зевсу. Тех, которых он рассчитывал со временем обратить, <…> он не отстранял, но уговорами своими увлекал и сначала отказывавшихся после приводил к тому, что они плясали вокруг жертвенников.» («Речь восемнадцатая»).

В своем развернутом ответе август Юлиан заявил кинику Ираклию «со товарищи», что те из них, что коснеют в неверии, сомневаясь в существовании богов, согласно Аристотелю, заслуживают не словесного ответа, даваемого людям, а ударов, даваемых животным: «<…> Привести ли мне <…> слова всемудрой сирены, образа Гермеса, бога красноречия, друга Аполлона и Муз (Аристотеля – В. А.)? Он утверждал, что те, что вопрошают о бытии богов или вообще как-то исследуют этот предмет, должны не получать, как люди, ответ, но быть биты, как дикие звери». Примечательно, что по отношению к христианам Юлиан себе столь резких и угрожающих слов не позволял никогда.

Глава девятая

«Разгул теократии»

В первые месяцы своего царствования Юлиан показал себя мудрым, милосердным и веротерпимым правителем. Молодой август, никогда не изменявший усвоенному им искусству властвовать собой, стремился прежде всего к претворению в жизнь идеала совершенного и безупречного государя, свободного от страстей и потому всегда умеющего приводить данную ему власть в гармоничное созвучие с исповедуемой им философией. В этом плане император Юлиан довольно долго оставался верен духу своего письма Фемистию. Однако в начале весны 362 года август Юлиан, приходивший во все большее раздражение от скрытого, а то – и открытого сопротивления своим благим начинаниям, начал поддаваться новым влияниям, и постепенно свойственные его действиям взвешенность, мудрость и умеренность просвещенного монарха-эллиниста стали превращаться во все более откровенное теократическое сектантство.

Вскоре после кончины севаста Констанция Юлиан, если верить Евнапию, с нетерпением ждавший возможности вновь увидеть своего любимого учителя, призвал к себе в Иллирию из Азии теурга Максима Эфесского. Однако теософ-неоплатоник долго не решался отказаться от своей уединенной жизни, последовав лишь второму, крайне настоятельному приглашению своего венценосного ученика, видимо, сделавшего Максиму предложение, от которого тот уже не смог отказаться, даже если бы хотел. Новость о его отъезде ко двору нового августа произвела настоящий фурор. Согласно тому же Евнапию, навстречу Максиму изо всех градов и весей провинции Азия поспешили как состоявшие на действительной службе, так и снятые с должностей государственные чиновники, а также самые выдающиеся члены муниципальных советов. Толпы народа переполняли дороги и улицы, по которым проезжал Максим, приветствуя его ликующими возгласами, как самого почетного гостя. Даже женщины, громко выкрикивая свои имена, пробиваясь свозь толпу к супруге попавшего в милость теурга, сопровождавшей мужа к царскому двору, громко и на все лады выражали свое восхищение ее счастливой долей и просили, не забыть при случае замолвить за них словечко перед всемогущим императором. Словом, по пути «мистика» Максима с женой в царственный град Константинополь им воздавала почести вся римская провинция Азия.

При получении известия об их прибытии в столицу на Босфоре, Юлиан, как уже упоминалось выше, прервал заседание сената, чтобы поспешить навстречу своему любимому наставнику. Согласно Аммиану Марцеллину, август крепко обнял и расцеловал безмерно осчастливившего его своим приездом философа, после чего почтительно провел его в зал заседаний и торжественно представил высокому собранию «отцов, внесенных в списки», как равного им и себе.

Хрисма (Хризма) – монограмма Христа, сочетающая две начальные бyквы Его Cвятого Имени – Х(и) и Р(о) – с бyквами А(льфа) и О(мега), то есть «Начало» и «Kонец» (так называет Сам Себя Господь в Апокалипсисе, или Откровении Иоанна, последней книге Нового Завета христиан)

Надо ли говорить, что, по своем прибытии в Царьград, теософ Максим очень скоро приобрел при дворе огромное влияние. Казалось, что сам император со всем своим окружением живет только ради Максима. На деле же приближенные августа втайне ненавидели его великого учителя, повзоляя себе злословить на счет Максима. По их мнению, тот стал носить чрезмерно пышные и драгоценные одежды, подобающие придворному щеголю, в не истинному философу. Зная из других источников о пристрастии эфесского любомудра к традиционному киническому «аутлуку», или просто «луку» – грубому «спартанскому» плащу, суме и посоху – позволительно усомниться в достоверности сведений о «смене имиджа» Максимом, сообщаемых Евнапием. Хотя, конечно, tempora mutantur et nos mutamur in Ulis — времена меняются, и мы меняемся с ними, как гласит древняя латинская поговорка… Более достоверным представляется сообщение Евнапия о том, что на заседаниях государственного совета теург из Эфеса нередко проявлял редкостные упрямство и строптивость, зная, что никто не осмелится донести на него императору, не допускавшему в адрес Максима ни малейшей критики. Хрисанфий, призванный севастом Юлианом ко двору наряду с Максимом, получил небесное знамение, побудившее его остаться дома. Невзирая на его вежливый отказ, Юлиан повторил свое приглашение Хрисанфию, одновременно пригласив в Константинополь Приска. Если верить Евнапию, август в своих письмах обращался к обоим философам не как к подданным, обязанным своему венчанному владыке безусловным и немедленным повиновением, а как к друзьям, моля их, как молят богов, разделить с ним бремя государственного правления. Извещенный о том, что Хрисанфий женат и весьма дорожит мнением своей супруги Мелитты, август тайно собственноручно написал Мелитте, употребив в письме всю свою силу убеждения на то, чтобы жена Хрисанфия убедила мужа все-таки приехать в Новый Рим. Это второе, адресованное Мелитте, письмо севаст вложил в первое, адресованное Хрисанфию, приложив свою печать к обоим посланиям, чтобы те, кому было поручено доставить почтовое отправление по назначению, полагали, что письмо всего одно. Кроме того, император поручил курьерам передать адресатам на словах то, что счел нужным им сообщить, не доверяя своих самых сокровенных мыслей папирусу, пергамену или иному писчему материалу. В итоге Приск последовал приглашению Юлиана, Хрисанфий же отговорился неблагоприятными знамениями и нездоровьем.

Римские военные знамена

Больше всего василевса Юлиана беспокоил вопрос, по которому он наверняка прежде и чаще всего советовался с друзьями, прибывшими на его зов в Царьград. Ради возвращения своей державе благосклонности богов и сохранения непрерывной преемственности имперских священных традиций, августу приходилось постоянно оскорблять религиозные чувства христиан, составлявших, как-никак, немалую часть его подданных.

«<…> восстает он (август Юлиан – В. А.) и против того великого знамени с изображением Креста (священного лабарума – В. А.), которое, быв поднято вверх, предводило воинство, почиталось у римлян (со времен Константина Великого – В. А.) и, действительно, было облегчением в трудах, можно сказать, царствовало над прочими знаменами, из которых одни украшены изображениями царей и распростертыми тканями с различными цветами и письменами, а другие, принимая в себя ветер через страшные пасти драконов, утвержденные наверху копий, раздуваются по изгибам, испещренным тканой чешуей, и представляют взорам приятное и вместе ужасное зрелище» («Слово четвертое»).

Требуя от христиан возврата «родноверам» похищенных «галилеянами» из «идольских требищ и капищ» колонн и сокровищ, заменяя «хрисму» – монограмму, символизирующую Христа – на римских монетах и знаменах прежними, языческими символами, принуждая всех своих верноподданных к поклонению не только изображениям императора, но и изображениям «отеческих» богов, «консервативный революционер на троне» не мог не создать у своих подданных (как симпатизирующих, так и не симпатизирующих ему и его начинаниям) устойчивого впечатления, что твердо намерен возродить упраздненное при Константине и Констанции «отеческое» идолопоклонство одновременно в римских армии, судах и в управленческих структурах.

Хрисма на щитах и вексиллуме римских милитов

Перед лицом все более усиливающихся бунтарских настроений, нараставших как в нетерпеливых эллинистических кругах, рвавшихся поскорее рассчитаться за прежние унижения с «галилейскими безбожниками», так и в противостоящих воинствующим эллинистам кругах христиан, лишаемых язычниками своей похищенной у тех до воцарения Юлиана собственности, которую «галилеяне» уже привыкли считать своей законной, в ходе проводимой эллинистом на престоле Римской «мировой» империи «экспроприации экспроприаторов», владыке Средиземноморья, вознамерившемуся стать властителем не только тел, но также душ всех своих подданных, становилось все труднее соблюдать меру во всем и сохранять верность своему излюбленному золотому правилу пан метрон аристон. Да и существовала ли вообще возможность справедливо, никого не обижая, уравнять в правах оба культа – старый, «родноверческий», и новый, «галилейский» – коль скоро Юлиан твердо решил возвратить их в положение, занимаемое ими до объявления христианства государственной религией его дядей Константином Великим?

Поставленные царем Юлианом перед необходимостью рассмотрения и решения этих проблем, Приск и тем более Максим навряд ли разделяли озабоченность венчанного главы Римского государства, привыкшего избегать, по возможности, насилия и подходить к делам со всей ответственностью как за свои действия, так и за их возможные последствия. Оба философа были отнюдь не умудренными многолетним опытом государственными мужами, но адептами тайного культа высоких степеней посвящения. Когда Приск и Максим, по зову императора, покидали свои подземные святилища, в которых вопрошали оракулы, их глаза были ослеплены обманчивым сиянием (а может быть – мерцанием) видений, властно требовавших от них – ревнителей «истинной, праотеческой» веры – очищения общественной жизни от «скверны». От этих двух своих друзей Юлиану ни в коем случае не следовало ожидать разумных и дельных советов. Приск и Максим, ослепленные подземными «инсайтами», наперебой убеждали своего все более слепо доверявшего им венценосного ученика и друга в том, что именно «галилейская чума» привела империю «потомков Энея и Ромула» на грань глубочайшей, если не бездонной, пропасти; для восстановления римской державы в прежнем блеске и величии требовались, по их глубочайшему убеждению, не половинчатые, а самые радикальные, действенные, решительные меры. Кто не с нами, тот против нас. Друг наполовину – это всегда наполовину враг. Если враг не сдается, его уничтожают…

17 июня 362 года во всех городах империи «потомков Ромула» был оглашен указ, или закон севаста Юлиана, казавшийся на первый взгляд сам по себе довольно безобидным, но представлявший собой в действительности форменное, а не только формальное, объявление войны христианству. Закон ограничивался предписанием, согласно которому для занятия должности преподавателя в системе государственного школьного образования требовалось подтверждение «нравственной пригодности» кандидата на эту должность декретом муниципального сената (учебные заведения имелись лишь в городах, а не в сельской местности). «Все, – говорилось в указе, – кто собирается чему-либо учить, должны быть доброго поведения и не иметь в душе направления, несогласного с государственным». Под государственным направлением надо, конечно, подразумевалось традиционное направление, которого придерживался сам август-эллинист. Для обретения юридической силы этот декрет должен был, во-первых, быть принят единогласно всеми руководящими членами курии, а во-вторых – повсеместно – за исключением «Вечного Города» – Рима на Тибре – нуждался в утверждении самим севастом Юлианом. Изданный одновременно циркуляр, содержавший описание механизма претворения указа в жизнь, разъяснял, что именно август Юлиан понимал под «нравственной пригодностью». Обратив себе на пользу недавние нападки христианских апологетов на языческую литературу, император-реформатор резко выступил против «нечестивых галилеян», относящихся, с его точки зрения, к исполненной священной символики «родноверческой» мифологии, как к глупым сказкам, бредням и побасенкам. Объявив недопустимой дерзостью использование учителями-«галилеянами» в учебном процессе произведений классических (то есть, с их точки зрения – языческих и потому не достойных ни малейшего уважения) авторов. По его, августа Юлиана, убеждению воспитание подрастающего поколения может и должно быть доверено лишь учителям, чья нравственность и честность не подлежат ни малейшему сомнению. Между тем, не только нелогично, но и нечестно и потому – безнравственно восхищаться литературными красотами произведений Гомера или Гесиода, считая их в действительности, в глубине своей запятнанной двуличием души, лишь хитросплетением дьявольских вымыслов. Люди, ведущие себя подобным образом, то есть торгующие своими убеждениями за пригорошню драхм[180], недостойны учить и воспитывать римскую молодежь. Нет «двоемыслию» в наших училищах – кузницах кадров для нашей хранимой богами империи!!!

По утверждению севаста Юлиана, до его воцарения существовало немало причин, препятствовавших верующим (язычникам) посещать храмы (языческих богов). Если кто-либо (из язычников) скрывал свое истинное (почтительное) отношение к богам, подобное двуличное и «двоемысленное» поведение было простительным, по причине грозивших (скрывающим это отношение тайным «родноверам») со всех сторон (то есть – со стороны органов государственной власти, штатных имперских агентов и внештатных доносителей – соседей, сослуживцев и «друзей») опасностей. Однако теперь, после того, как эти боги возвратили «нам» (то есть василевсу Юлиану и всем его подданным) свободу (поклоняться каждому своим богам открыто), или, говоря по-современному – свободу совести – августу представляется нелепым учить людей почитать то, во что сам не веришь. И, коль скоро поступающие столь нелепым образом люди (то есть учителя-христиане) восхваляют на своих уроках авторов (языческих поэтов – В. А.), толкованиями сочинений которых они занимаются со своими учениками, в чьих глазах предстают проповедниками взглядов этих языческих авторов, как мудрецов, достойных почтения и подражания, им следовало бы для начала попытаться подражать этим восхваляемым ими мудрецам в благочестивом отношении к богам. Если же христиане-педагоги убеждены в обратном, полагая, что поэты, чьи сочинения и, соответственно, взгляды они излагают и истолковывают своим ученикам, заблуждались на счет достойных величайшего почтения существ («отеческих» богов, в действительности, по их, христиан-педагогов, мнению, не существующих, а лишь порожденных буйною фантазией поэтов седой языческой древности), то им следует, покинув общеобразовательные школы, идти в церкви «галилеян», чтобы заняться там истолкованием не произведений чуждого их вере, совести и внутренним убеждениям идолополоннического лжеименного знания, а текстов евангелий от Матфея или от Луки. «Галилеяне» придерживались мнения, что не следует, дабы не «оскверниться», прикасаться ни к чему «идоложертвенному», то есть ни каким дарам, принесенным язычниками в жертву богам, в которых «галилеяне» не верили? Август Юлиан, готовый согласиться с их вполне законным правом придерживаться этого убеждения, желал, однако, «очистить от скверны» также их уши и языки, дабы они не имели ничего общего со всем тем, к чему сам император Юлиан желал бы всегда быть причастным вместе с теми, кто мыслил так же, как он, и делал то, что было ему дорого.

В общем, грамматики и риторы христианского вероисповедания были поставлены севастом Юлианом перед выбором: либо церковь, либо школа; либо вера в мир гомеровских богов, либо угроза лишения должности преподавателя. Многие знаменитые учителя-«галилеяне» предпочли потерю места и источника пусть скромного, но постоянного дохода отречению от христианской веры и, тем самым, утрате надежды на спасение от адских мук в потустороннем мире. Другие взялись за достойную еще большего уважения задачу, ломая себе головы над тем, какими авторами заменить прежних, языческих, классиков. Поскольку август Юлиан, не скрывая своего презрения, рекомендовал этим сочтенным по его новому закону об образовании «профнепригодными» учителям обратиться к текстам Священного Писания, они буквально последовали его рекомендации, как бы поймав нечестивого августа на слове. И принялись усердно перелагать библейские повествования стихами, сочиняя на библейские темы эпические поэмы, трагедии и даже комедии – естественно, приличные по содержанию, поучительные и чуждые языческой распущенности и безнравственности! – христианские оды в стиле Пиндара, беседы Иисуса с учениками – в стиле сократических диалогов. Если бы учащиеся-христиане продолжили посещать училища, превращенные в чисто языческие семинарии, они бы тем самым изменили своей вере и вызвали бы осуждение своих единоверцев. В связи с чем они волей-неволей перестали их посещать (даже если посещение школ не было им запрещено властями предержащими). Поэтому церковные историки были, в сущности правы, утверждая, что закон царя Юлиана о школьном образовании, если не по форме, то по содержанию, своей глубинной сути, запрещал детям «галилеян» изучать греческих авторов.

Таким образом, начатое по инициативе василевса Юлиана очередное гонение на христиан, не будучи особенно кровавым (в сравнении с гонениями времен императоров Валериана, Диоклетиана и Максимиана), тем не менее, грозило стать в высшей степени опасным для исповедников Христовой веры. В IV веке церковь научилась извлекать для себя пользу из слияния античных идей с христианским вероучением. Наметилось смешение противоположных направлений и форм мышления в весьма удачной, плодотворной форме, приведшее в итоге к возникновению христианской культуры Средневековья, усвоившей во многом прежние, дохристианские античные традиции. Но время это еще не настало. Пока же создавалось впечатление, что укрепление позиций христианства скоро приведет к гибели древних языческих традиций, ввиду их грозившей стать все более очевидной ненужности. Далеко не случайно сам август Юлиан заявлял по поводу своего закона о школьном образовании, что издал его с единственной целью – помешать своим противникам научиться побивать его его же собственным оружием, или, по выражению святого Григория Богослова – «восторжествовать над ними, запрещая им законом лжеименное образование, чтобы вместе с тем закрыть им уста».

Этот закон Юлиана о школах стал первым проявлением теократических тенденций, все больше завлекавших (если будет позволено так выразиться) в свои тенета помраченный разум императора. Отныне он стремился, как к своей приоритетной цели, лишь к тому, чтобы создать, путем возрождения эллинизма, нечто новое и положительное, уже не ограничиваясь одним только стремлением восстановить порядки, существовавшие до религиозной реформы Констанина Великого. И потому царь Юлиан начал свою «консервативную революцию» с собственной, «антиконстантиновской» подуху, форме и содержанию, реформы, требовавшей, с его точки зрения, безотлагательного претворения в жизнь – очищения «авгиевых конюшен» системы школьного образования.

Таким образом, как может убедиться уважаемый читатель, дело зашло весьма далеко, по сравнению с первыми эдиктами «консервативного революционера на престоле», с помощью которых август и воин-монах Митры Юлиан стремился лишь восстановить древние традиции, пришедшие в упадок. Ибо для оправдания начатой им школьной реформы молодой законодатель уже не мог сослаться на древние «свычаи и обычаи» времен «добродетельных предков». Принятая Юлианом законодательная мера носила чисто и откровенно инновационный, если не сказать – революционный характер, на что совершенно справедливо указывали христианские полемисты, и в первую очередь – святой Григорий Богослов в своем «Слове чевертом», гневно восклицая:

«<…> что значит это <…> определение и какая причина <…> ввести сие новое постановление касательно словесных наук? <…> откуда пришло <…> (Юлиану – В. А.) на мысль запретить христианам учиться словесности? Это была не простая угроза, но уже закон. Откуда же вышло сие и по какой причине? <…> я должен <…> обратить мое слово к словесным наукам; я не могу не возвращаться часто к ним; надобно постараться защитить их по возможности. Много сделал богоотступник тяжких несправедливостей, за которые он достоин ненависти; но ежели в чем, то особенно, кажется, в этом он нарушал законы. Да разделят со мной мое негодование все любители словесности, занимающиеся ею как своим делом, люди, к числу которых и я не откажусь принадлежать.»

В рамках традиционного римского права сфера образования всегда могла развиваться и развивалась совершенно самостоятельно. Даже во времена, когда начала литься кровь христианских мучеников, когда язычники— гонители (или же, по-латыни – персекуторы) угрожали пытками и лютой казнью светочам Христовой веры Клименту Александрийскому и Оригену (еще не объявленному еретиком своими бывшими единоверцами), это делалось не по причине и не под предлогом того, что указанные христианские авторитеты неподобающим им, как христианам, образом восхваляли античную мудрость или использовали тексты Гомера, Гесиода или Платона, не веря в то же время в богов, которым поклонялись эти древние авторы. Порфирий первым из языческих мыслителей подверг христианских учителей нападкам за усвоенную ими манеру истолковывать античные тексты, коварно ссылаясь на идеи эллинов и используя их ради оправдания своих варварских побасенок. Однако маститый полемист-неоплатоник никогда бы не пришел к мысли «апеллировать к городовому» (как выражались не в Римской, а в нашей, Российской, империи), то есть натравить государственную власть на проповедников Евангелия за то, что те с почтением относятся к эллинской науке. На протяжении целого столетия «с гаком» платонизм христиан пользовался в Римской «мировой» империи теми же свободами, что платонизм Плотина и его школы. И лишь непримиримость императора-отступника привела к изданию закона, объявившего эллинизм несовместимым с христианской верой в принципе. Не случайно просвещенный вольнодумец (несмотря на содержащийся в некоторых частях его труда определенный привкус неоплатонизма) Аммиан Марцеллин, знавший и веривший (в отличие от Юлиана), что наша планета Земля – всего лишь бесконечно малая песчинка в безбрежной Вселенной и разделявший многие другие современные взгляды и представления, кратко коснувшись в своей «Римской истории» этого проникнутого сектантским духом фанатизма и непримеримости закона, упрекнул почти что безупречного в его глазах героя Юлиана в недостойной нетерпимости: «Было жестоко то, что он запретил преподавательскую деятельность исповедовавшим христианскую религию риторам и грамматикам, если они не перейдут к почитанию богов».

Более чем столетием ранее чуждый любомудрию суровый ревнитель римских «праотеческих» традиций император Деций, или Декий, воздвигнувший гонение на христиан, ограничился тем, что потребовал от всех своих подданных доказательства выполнения ими своих религиозных обязанностей согласно освященным временем обычаям. Затем «последовавший за первым из лютейших гонителей христианства – Диоклетианом – и преемником его Максимианом» («Слово пятое»), превзошедший Диоклетиана и Максимиана в жестокости, еще злейший гонитель христиан – император Максимин Даза – замыслил лишить своих христианских подданных «<…> всех прав и запереть для них все собрания, все площади, все общественные празднества и даже самые судилища, ибо, по его мнению, не должно пользоваться всем сим тому, кто не захочет возжигать фимиама на стоящих там жертвенниках и не заплатит так дорого за права столь общие» (Святой Григорий Богослов).

Когда же уже не глава государства «потомков Энея», чуждый философии и озабоченный только сохранностью и упрочением духовных скреп римского общества, а сами философы – как в свое время Порфирий – озаботились поисками доказательств того, что новая, «галилейская», вера пагубна и иррациональна, символы, поднятые в скором времени на щит возглавленной севастом Юлианом «партией сил порядка и традиции», не могли не только не стать политической программой, но и не быть возведенными, целиком и полностью, в ранг «единственного верного учения», всей полноты истины, причем – истины в последней инстанции. Таким образом, выходит, и воинствующие язычники-эллинисты, хотя и думали (или, по крайней мере, утверждали), что говорят и действуют во имя разума, здравого смысла, на деле превратились в чистой воды догматиков. Вера в вечность творения, бессмертие и божественность гениев-демонов, героев и даже людских душ, освобождающихся, в конце своих земных метаморфоз, от гнета вынужденной реинкарнации; слепая и по-эллински высокомерная уверенность в нелепости библейской истории творения и ложности «варварского» христианского откровения, а с другой стороны – столь же слепая уверенность в спасительности чудотворных сил практикуемых в рамках мистерий обрядов – все это составляло главные элементы распространенной в умах языческих полемистов IV века и властвовавшей над ними «философской» (якобы) доктрины. И эта «философская» доктрина ожидала только прихода к власти призванного бессмертными богами к исполнению великой миссии венценосного друга философов и философии, чтобы стать доктриной официальной, общегосударственной религии, со ссылкой на волю своих божественных покровителей.

Марк Аврелий – Великий Понтифик

До нас дошли письма августа Юлиана, с полным основанием заслуживающие названия энциклик или пастырских посланий. Император-реформатор рассылал эти эпистолы, начиная с июня месяца 362 года подчиненным ему верховным жрецам языческого духовенства, которым давал указания в своем качестве Первосвященника, Великого Понтифика, каковым являлся, начиная с Гая Юлия Цезаря, каждый римский император, причем даже христианский, включая самого равноапостольного царя Константина Великого и его сына Констанция. Впоследствии первосященнический (или, по-гречески – архиерейский) сан Великого Понтифика, хотя и чисто языческий по происхождению, присвоил себе христианский епископ «Вечного Города» Рима на Тибре – папа римский, объявивший себя «наместником Бога на земле», «викарием Христа», «вице-Христом» и главой претендующей на вселенскость римско-католической церкви, отколовшейся в 1054 году – году «Великой Схизмы (то есть Великого Раскола)» – от действительно Вселенской Православной (Соборной, Кафолической) Церкви (рассылая в этом своем качестве энциклики и пастырские послания).

Однако август-реформатор не довольствовался и не ограничивался только лишь контролем точности и правильности отправления поднятого им на щит «родноверческого» культа, как это делал за полвека до него организовавший сходным образом языческую жреческую иерархию император Максимин Даза. Ибо установленная Максимином и фактически перенятая впоследствии во многом Юлианом иерархия языческого жречества носила не инновационный, а весьма традиционный характер, восходя (во всяком случае, в Египте) к жреческой иерархии времен эллинистической династии Птолемеев (если не еще более раннего периода). В рамках максиминовской священнической иерархии всеми святилищами Египта управлял высокопоставленный иерарх императорского культа, носивший греческий титул «идиос логос». Существование аналогичной жреческой иерархии документально засвидетельствовано и в других частях державы «ромулидов» – к примеру, на острове Кипр, Но «традиционалист-новатор» Юлиан, в отличие от своего предшественника в деле создания «родноверческой антигалилейской церкви» чистого традиционалиста Максимина, обращался к иерархам своей «церкви» не просто, как царь (и «понтифик» лишь по названию), а как реальный, в полном смысле слова, «царь-священник» («по чину Мелхиседекову», выражаясь «галилейским» языком), как абсолютно безошибочный в своих суждениях и абсолютно непогрешимый в своих приговорах верховный судья, независимо от того, шла ли речь о самых интимных мыслях и душевных порывах, или о внешних формах образа жизни. Именно он, Юлиан, царь и священник, «реке эт сакердос», в одном лице, владеющий как мечом железным, так и мечом духовным, присвоил себе исключительное право толкования и объяснения основ своей религии, формулирования ее заветов, положений и установлений, издания нравственных законов, одним словом – «морального кодекса строителя (нео)эллинизма». Что лишний раз подчеркивает и объясняет неприязнь августа Юлиана, ставшего «государственником до мозга костей», к носителям и проповедникам сугубо индивидуалистической морали «новых» киников (свойственность этой же сугубо индивидуалистической морали и киникам «старым», севаст признавать не желал, сознательно закрывая свои голубые, как у Афины Пронойи, глаза на вполне очевидные факты по не сформулированному, но исповедуемому им принципу «если мои утверждения не соответствуют фактам, тем хуже для фактов»).

В качестве наглядного примера можно рассмотреть обширное послание августа и первосвященника Юлиана некоему иерею (возможно – верховному жрецу «неородноверческого» культа провинции Азия по имени Феодор, назначенному на эту должность по протекции Максима Эфесского, которому севаст всецело, безоглядно доверял). Во вводной части своего послания, уже упоминавшгося выше и известного под условным названием «Фрагмент письма к жрецу» (в издании Вассиана этот фрагмент был помещен внутри «Письма к Фемистию», но затем был выделен и опубликован отдельно Петавием), «консервативный революционер на троне» объясняет своему верноподданному адресату, что всецело подчиняет авторитету последнего все религиозные вопросы во вверенной ему «епархии», вплоть до самого подробного и детального контроля духовенства тамошних общин почитателей «отеческих» богов. Из разъяснений Юлиана явствует, что иереям-«родноверам» надлежало выполнять возложенные на них функции «духовного окормления» своей «поганой» паствы не по их собственному разумению, но всегда и во всем руководствуясь указаниями императора, который – так прямо и написано – есть Архиерей, Великий Понтифик, Первосвященник, по воле богов, «по Божьему произволению, а не по многомятежному человеческому хотению» (как писал впоследствии наш благоверный царь Иоанн Васильевич Грозный своему непримиримому идейному противнику – князю-«диссиденту» Андрею Михайловичу Курбскому).

В начале письма севаст-реформатор предуведомляет своего адресата о предстоящем обнародовании общих директив касательно выполнения иереями и духовно окормляемыми ими верующими их религиозных обязанностей. Однако ему представляется важным уже сейчас – вероятно, в связи с особенно угрожающим положением истинной («праотеческой») веры в провинции Азия – дать Феодору (если считать, что жрецом-адресатом Юлиана был именно этот протеже Максима Эфесского) несколько предварительных указаний.

При чтении данного любопытного и примечательного во многих отношениях эпистолярного документа явственно ощущается уже упоминавшееся в первой части настоящего правдивого повествования стремление Юлиана поскорее создать свою «церковь», предназначенную для обоснования и распространение новой догмы. Он ведет речь и о реформе в деле воспитания подрастающего поколения «родноверческого» духовенства. В то время как Максимин Даза, в духе античных традиций, пополнял ряды жречества за счет представителей самых состоятельных и влиятельных граждан, Юлиан предписывает отбирать кандидатов в иереи (как, кстати говоря – и кандидатов в курионы, за что его порицал Аммиан Марцеллин) в первую очередь среди добродетельных мужей, вне зависимости от того, богаты ли они или бедны, родовиты или худородны.

Известно немало имен подданных августа Юлиана, отобранных севастом-реформатором для включения их в ряды созданного воином-монахом солнечного бога жречества, или священства. При их наборе и отборе Юлиан отдавал несомненный приоритет платоникам-теургам, но также и своим собратьям по «ордену митраистов». Так, Хрисанфия он сделал верховным жрецом Лидии, софиста Иерак(с)а – иереем Александрии Троадской. Впрочем, Юлиан возвел в сан понтифика и Пегасия, упоминавшегося выше христианского епископа города Илиона, сочтенного Юлианом еще тогда своим тайным единомышленником и единоверцем. Следует заметить, что не все избранные василевсом-архиереем Юлианом кандидаты в «родноверческие» иереи, которых император-реформатор соизволил сделать сопричастниками и соучастниками своего теократического правления, были в равной степени польщены и обрадованы выпавшей на их долю великой честью; не все из тех, на ком воин-монах лучезарного Митры остановил свой благосклонный выбор, с равным воодушевлением присоединились к религиозно-политической авантюре автократора-вероотступника. Конечно, многие последовали его призыву и даже проявили чрезмерное «родноверческое» рвение – как, например, иерей киликийского города Тарса по имени Вакхий, извлекший из укромного местечка спрятанную там «родноверами» во времена гонений на «отеческих» богов статую Артемиды, сестры лучезарного Аполлона, за свой счет снабдив ее утраченными в эпоху «галилейской смуты» главными атрибутами – луком и стрелами – добавив к статуе божественной охотницы ее мифологических животных-спутников – вепря, то есть кабана, и лань, отлитых из чистого серебра, проведший торжественное шествие верующих с восстановленным в новом блеске «идолом» и завершивший торжество панегириком сребролукой богине с обильным жертвоприношением, буйными плясками вкруг «истукана», народными гуляньями и «пиром на весь мир». Или, скажем, архиерей Климатий, чей «родноверческий» религиозный пыл преемнику погибшего на поле брани Апостата на престоле Римской «мировой» империи пришлось несколько остудить конфискацией всего имущества не осознавшего вовремя, куда ветер дует, кумиролюбивого Климатия и его тюремным заключением. Другие же избрании Юлиана предпочли вежливо отказаться от предложенной им высочайшей чести, сославшись на неблагоприятные предсказания оракулов, или, приняв заманчивое предложение августа-вероотступника стать его соратниками по духовной (преимущественно) брани с «галилейскими безбожниками», более или менее ловко лавировали между двумя партиями, объявившими друг другу войну не на жизнь, а на смерть, религиозную войну, самую жестокую и беспощадную из всех видов войн. Ибо «что за мир между светом и тьмой, что за мир у Христа с Велиаром?»…

Как уже говорилось выше, Юлиан стремился всеми силами поставить возглавленное им языческое жречество на службу новому, «правоверному», направлению «родноверия», требуя от иереев одновременно глубокой, пламенной веры и энергичности, ибо «вера без дел мертва есть», как говорили его враги-«галилеяне». Число исповедников старой веры заметно возрастало, но их активность и «ревность об отеческих богах» оставляла желать много лучшего. Что и не представляется особо удивительным, принимая во внимание опасность, угрожавшую, вполне возможно, в обозримом будущем сторонникам «консервативного революционера на престоле», потерпи он неудачу в своих далеко идущих замыслах, сломайся его обоюдоострый меч-спата и оступись его любимый конь по кличке Вавилон.

Охваченный религиозным пылом август-реформатор, чувствовавший себя, как Верховный Понтифик, ответственным за то, какие именно доктрины исповедует высшее «родноверческое» жречество, и за «чистоту его риз», то есть за его «моральный облик», которым иереи были обязаны подавать пример своей «пастве», неукоснительнейшим образом требовал от своего довольно-таки шаткого в вере языческого священства строгого и расписанного вплоть до мельчайших деталей образа жизни.

«В первую очередь» – пишет Юлиан своему адресату – «мы должны проповедовать благочестие но отношению к богам. А значит, прилично нам литургисать (совершать храмовое богослужение – В. А.), имея в виду, что боги реально присутствуют и видят нас, оставаясь для нас невидимыми, и они способны проницать своим взглядом, превосходящим свет, все, вплоть до сокровеннейших наших помыслов.» Вслед за тем царь-первосвященник начинает перечислять морально-этические «заповеди» (если можно так выразиться), или каноны, по которым должна строиться жизнь «родноверческого» духовенства. Священник должен сохранять не только свое тело в чистоте от нечистых и постыдных деяний, но и свои уста и уши от произнесения или слушания подобных вещей. Соответственно, должны быть исключены все мерзкие шутки и распутные беседы. Никто из возведенных в жреческий сан не должен читать ни Архилоха, ни Гиппонакта, ни кого-нибудь иного автора, писавшего подобные вещи (включая, несомненно, и «античного Вольтера» Лукиана Самосатского, этого «Прометея красноречия», хотя и не называемого «царем-священником» по имени – В. А.). «И в старой комедии пусть избегает подобного рода вещей, так лучше; вообще, будем же отличаться мы лишь знанием философии, а из философов – лишь тех, кто избрал водителями своего воспитания богов, как, например, Пифагор, Платон, Аристотель и круг Хрисиппа и Зенона. Мы не должны внимать ни всем философам, ни всем догматам, но только тем, которые делают человека благочестивым, учат о богах – во-первых, что они существуют; во-вторых, что промышляют об этих вещах, и далее, что они не совершают никакого зла ни человеку, ни друг другу, что они не завидуют, не клевещут и не враждуют. Я имею в виду, прежде всего, те писания, которыми так опозорились наши поэты, а потом и россказни вроде тех, что напряженно измышляли иудейские пророки, и которыми восхищаются жалкие люди, причисляющие себя к галилеянам».

Подчеркнув грозную опасность для благочестия «родноверческого» священства, тающуюся в легкомысленном чтении столь предосудительной (хотя и чисто языческой) классической литературы, царственный архиерей Юлиан далее запрещает всем служителям своего языческого «обновленческого» культа даже наималейшее соприкосновение с безбожными учениями скептика Пиррона (сомневавшегося во всем, включая и существование богов) и Эпикура (считавшего богов, хотя и существующими, но ни во что не вмешивающимися, совершенно бесполезными для людей и не заслуживающими поклонения). Составитель этого своеобразного «родноверческого» индекса запрещенных книг («отреченых писаний») добавляет, что боги, к счастью, сами уничтожили большую часть этих измышлений нечестивого ума, подчеркивая далее, что следует остерегаться столь опасных сочинений, но гораздо важнее остерегаться еще более опасных безбожных мыслей: «Не допускайте ни учения Пиррона, ни Эпикура <…> прекрасно сделали боги, уничтожив труды их, так что на настоящий момент большая часть их книг утрачена. Ничто, однако, не препятствует мне упомянуть и о них, с тем, чтобы показать, каких речей следует избегать жрецу в наибольшей степени; если же дело обстоит так в отношении речей, то конечно, много раньше следует избегать жрецу таких мыслей. Ибо, на мой взгляд, грех языка не тождествен ошибке мысли, но более всего следует быть внимательным к последней, ибо язык грешит вместе с ней».

Богословствующий август не счел правильным, необходимым и уместным перечислять по отдельности все слабости, могущие привести языческого «обновленческого» иерея к вольнодумству. Верный духу «родноверческого догматизма», начавшего все более явно ощущаться и проявляться со времен Порфирия, воин-монах бога Митры постоянно подчеркивает свою непоколебимую веру в бессмертие души и неразрывные узы родства, соединяющие ее с богами; он продолжает исповедовать и проповедовать воздаяние за добро и наказание за зло в будущей жизни, вечность и великолепие мира, благотворное влияние божественного Провидения. На этом основании можно было бы при желании восстановить целый список вечных истин «родноверческого обновленчества», не подлежащих, по убеждению «царя-священника», ни малейшему сомнению, но этот список, разумеется, навряд ли сможет претендовать на полноту.

В своей эпистоле жрецу «царь и священник» Юлиан перечисляет также духовные упражнения, которым иереи насаждаемого им «старо-нового» государственного культа должны посвятить свою жизнь. Им следует изучать и знать наизусть гимны богам – «много их суть, прекрасных, созданных и в древние, и в новые времена, ведь и в самом деле, должно стараться знать поющееся в святилищах», часто молиться и публичным, и частным образом, лучше всего трижды в день, если же нет, то, во всяком случае, на рассвете и вечером. Ибо неразумно посвященному в жрецы проводить день или ночь без жертвы, рассвет же – начало дня, а сумерки – ночи», а также сохранять без изменения все храмовые священнодействия, «которые предписал нам совершать отеческий закон; не должно совершать ни больше, ни меньше, ибо вечны боги, и нам следует подражать их сущности, чтобы умилостивить их этим».

С самого начала своего храмового служения жрецу задуманного василевсом Юлианом «родноверческого обновленчества» надлежало соблюдать полнейшие чистоту и воздержание, а также ни в коем случае не льстить властям предержащим, не подлаживаться к ним. Август-священник придавал особое значение тому, чтобы контакты между его «обновленческим» жречеством и светскими гражданскими властями не приобретали слишом тесного характера. Жрецам – «обновленцам» запрещалось носить священнические облачения за пределами «священной ограды», то есть святилищ, в которых они совершают свое храмовое служение. Довольно характерным представляется приводимое Юлианом обоснование этого запрета: «<…> неразумно употреблять то, что дается нам во имя богов, ради пустого тщеславия <…>ибо немалое мы наносим богам оскорбление, нося на людях священные одежды, делая их народными (доступными взорам непосвященных – В. А.), отняв их у богов, предоставляя повод поглазеть на них, как на что-то чудесное <…> когда такое случается, многие не очистившиеся (то есть безбожники, христиане или иные «неверные» – В. А.) подходят к нам и тем самым сквернят символы богов».

За полстолетия до Юлиана император-«родновер» Лициний, стремясь поставить заслон распространению религиозной христианской пропаганды, запретил, под угрозой суровейшихк кар, оказание какой бы то ни было материальной или моральной поддержки пребывавшим в тюрьмах заключенным. А вот император-«родновер» Юлиан был на этот счет совершенно противоположного мнения, явно позаимствовав у христиан положения об обращении с заключенными (да и с неимущими), как и правила нравственной частной жизни жрецов (в то время как ранее в языческом мире этиконравственная проповедь возлагалась не на жрецов, а на философов), призывая своих иереев, чтобы достичь влияния христианских клириков, обусловленного, как он считал, не только их нравственным учением, но и их милосердием к неимущим, «делиться своим имуществом со всеми людьми [и особенно свободно с людьми благими, бедствующими и пребывающими в нищете], сколько потребно им для удовлетворения их нужд. <…> благочестиво делиться одеждой и пищей даже с людьми порочными, ибо мы даем человеку, а не его образу действий. <…> достойны такой заботы и те, кто заключен в тюрьмах, ибо такое человеколюбие не препятствует воле богов и переданное нам благодаря теургам от времен изначальных [свидетельство о том, что] когда Зевс упорядочивал и украшал все вещи, то из оброненных им капель священной крови произрос род человеков. Отсюда следует, что все мы – родственники, но может быть, все произошли от одного мужчины и одной женщины, то есть от двух, а может, мы все произошли от богов – так, как нам говорят об этом сами боги».

Щедрая и бескорыстная помощь христиан убогим, обездоленным и заключенным из числа своих единоверцев была настолько широко известна в грекоримском мире, что даже Лукиан включил посвященный ей пассаж в текст своей сатиры «О смерти Перегрина»:

«<…> Протей (киник Перегрин, принявший христианство – В. А.) был схвачен (римскими властями – В. А.) за свою принадлежность к ним (христианам – В. А.) <…> Лишь только Протей попал в заключение, как христиане <…> старались с величайшей внимаельностью ухаживать за Протеем. <…> с самого утра можно было видеть у тюрьмы каких-то старух, вдов, детей-сирот. Главари же христиан даже ночи проводили с Протеем в тюрьме, подкупив стражу. Потом туда стали приносить обеды <…> и вести священные беседы. <…> Перегрин <…> назывался у них новым Сократом (любопытное свидетельство популярности Сократа не только среди киников и иных язычников, но и среди христиан! – В. А.) <…> пришли посланники даже от малоазиатских городов, по поручению христианских общин, чтобы помочь Перегрину: замолвить за него словечко на суде и утешить его. Христиане проявляют невероятную быстроту действий, когда случается происшествие, касающееся всей общины, и прямо-таки ничего не жалеют. Поэтому Перегрину поступали от них значительные денежные средства <…> первый их законодатель (Иисус Христос – В. А.) вселил в них убеждение что они братья другу другу, после того, как отрекутся от эллинских богов и станут поклоняться своему распятому софисту (мудрецу – В. А.) и жить по его законам. Поэтому, приняв <…> это учение, они в равной мере презирают всякое имущество и считают его общим».

Поскольку император-«обновленец» верил в то, что сможет рано или поздно побудить своих «идеологических противников» – христиан – к посещению храмов «отеческих» богов, он стремился перенять многое у столь ненавистной ему христианской церкви – например, особые возвышенные места в храмах для проповедания основ вероучения и морали (аналогичные христианским амвонам, устраиваемым «галилеянами» в описываемое время в виде платформы со ступенями и переносным аналоем и символизировавшим Голгофу)[181], ряды сидений, ранжированные в соответствии с возрастом, авторитетом и достоинством «прихожан». Кроме того, император Юлиан намеревался дать своему духовенству общие, принципиальные указания, или установки, касательно упорядочения молитвенных формул и форм, с приложением правил многоголосных распевов для храмовых хоров, ввести соответствующие христианским епитимьям единообразные формы покаяния, соразмерно тяжести совершенных верующими вольных или невольных прегрешений. И, наконец, август планировал ввести строгие правила для церемоний посвящения, начиная с отречения от сил зла и омовений, в определенной мере соответствовавших христианскому таинству крещения, о чем упоминает в своем «Слове четвертом» святой Григорий Назианзин. Было предусмотрено также учреждение особых домов для уединенных размышлений, внутреннего сосредоточения и очищения, убежищ для девиц, странноприимниц и домов призрения для бедняков. Особенно привлекательным представлялось Юлиан подражание принятого у христианских епископов обычая обмениваться между собой удостоверениями и прилагать их к рекомендательным письмам, выдаваемым ими странствующим убогим собратьям по вере, чтобы те повсюду находили по своем прибытии приют и получали необходимый уход. «<…> приготовлялся (Юлиан – В. А.) во всех городах завести училища, кафедры, высшие и низшие места для сидящих, чтения и толкования языческих учений, относящихся и к образованию нравов и к таинствам, также образцы молитв, попеременно произносимых то теми, то другими, епитимии согрешающим, сообразные преступлению, чин приготовлений к посвящению и самого посвящения – и словом, все, что, очевидно, принадлежит к нашему благочинию; сверх сего, думал устроить гостиницы и странноприимные дома, убежища для любителей целомудрия, для дев, и обители для посвятивших себя размышлению; хотел подражать и нашему человеколюбию к нуждающимся, чтобы оказывать им всякое пособие и напутствовать их одобрительными письмами, с коими мы препровождаем бедных от одного народа к другому, чему он особенно удивлялся в наших установлениях. Вот что замышлял сей новый догматовводитель и софист» («Слово четвертое»).

Таким образом, царь-первосвященник Юлиан всерьез намеревался заменить заботу христиан о своих единоверцах не избирательной, а всеохватной, общегуманитарной благотворительностью, вполне соответствующей современным представлениям на этот счет. Поэтому присмотр за приютами и больницами был вовсе не случайно отнят им у христианских монашеских обшин и передан языческим храмам. В общем, Юлиан поставил себе целью совершенно обновить традиционное язычество, придав ему невиданные доселе, «прогрессивные», формы. Единственным реакционным моментом в «прогрессивных» по преимуществу планах августа Юлиана было его обращение вспять, к древним богам, попытка «влить новое вино в мехи старые». В остальном же аскетизм и пиетизм, мистическая иерархия, каноны и правила, по которым воин-монах бога Митры вознамерился заставить жить свои религиозные общины и свое «обновленческое» жречество, имели абсолютно, беспрецедентно инновационный характер. Это был недостижимый для него и его времени идеал, претворенный в жизнь гораздо позднее, причем, не в «языческом», а во враждебном ему лагере, под «эгидой» и усилиями христианской церкви эпохи Средневековья (успевшей к тому времени в немалой степени «эллинизироваться»).

Подобно своим вышедшим из школы Ямвлиха учителям, август-апостат придерживался весьма синкретических религиозных воззрений, и потому поручил своему унифицированному жречеству взять на себя руководство всеми культами, бывшими, по его мнению, все еще в состоянии воспрепятствовать дальнейшему распространению христианства. В этом отношении усилия севаста-реформатора были вполне сродни усилиям его языческих наставников. Однако при ближайшем рассмотрении нетрудно выяснить, что его представление о политеистической «церкви», чьей власти Юлиан был намерен подчинить умы и души своих подданных, было странной, причудливой смесью самых разнородных элементов.

Чтобы объединить членов учрежденной им иерахии в рамках четко оформленной и отлаженной жесткой структуры, император часто невольно подражал организационным формам христианской церкви, против которой развязал религиозную войну. Правда, это подражание скрывалось им под ссылками на вещания оракулов и философскими реминисценциями. С другой стороны, при определении функций, которые были обязаны выполнять его жрецы в «родноверческих» храмах, Юлиан явно руководствовался теургическими идеалами неоплатоников. Мысли августа Юлиана о благотворительности, или, выражаясь современным языком – социальном служении, несмотря на использование им терминологии стоиков, явно были не только высказаны под воздействием и впечатлением очевидной, прямо-таки бьющей в глаза, нищеты и страха перед угрозой назревающего социального бунта, но и – в первую очередь – продиктованы нескрываемым желанием превзойти по всем статьям благотворительность и милосердие христианской церкви. С учетом столь причудливого переплетения столь разнородных источников влияния и сфер воздействия, не представляется верным и возможным рассматривать направленные на установление во всей Римской «мировой» державе теократии усилия севаста Юлиана только лишь как результат усвоения им в той или иной мере неоплатонических доктрин. Ибо не только император Юлиан, но и все грекоримское образованное общество IV столетия, вплоть до общественных слоев, наиболее враждебных новой, христианской религии, находилось под влиянием неоплатоников, и, когда Отступник окончательно подчинился идейному превосходству и влиянию Максима Эфесского, его энтузиазм был смешан с фанатизмом, резко противоречившим духу просвещенного эллинизма, проникнутым которым август-«обновленец» продолжал себя по-прежнему считать.

Глава десятая

Царь-священник в провинции Азия

Пока август-реформатор Юлиан разрабатывал и стремился поскорей претворить в жизнь свои обширные перспективные планы, его советники и приближенные наперебой увещевали одержимого духом «эллинистического мессианства» и все более уверенного в собственной непогрешимости «царя-священника» обратить свой карающий меч против угрожавших, по их мнению, границам империи германцев-готов, чье вероломство и коварство внушали им все большие опасения. На это «царь-священник» отвечал, что и сам намерен в скором времени извлечь свой меч из ножен, но собирается напасть на гораздо более достойного и серьезного противника, чем впавшие в полное ничтожество готы, повсеместно продаваемые римлянам в рабство галатскими купцами, не разбирая сословных различий готского «двуногого скота», исправно поставляемого на невольничьи рынки «культурного и цивилизованного» грекоримского Средиземноморья самими же готами, ведущими между собой бесконечные распри (или же честно тянущими солдатскую лямку в доблестных рядах римской армии, как старый добрый служака Невитта «и иже с ним» – «имя им легион»).

Ситуация и в самом деле выглядела так, что поход на готов и связанные с ним неизбежные дополнительные расходы представлялись совершенно излишними. Ибо готов, действительно опасных для империи «потомков Ромула» в предыдущем столетии, уничтоживших, к примеру, 1 июля 251 года в битве при Абритте в Мёзии (современном болгарском Разграде) гонителя христиан императора Деция с его сыном-соправителем Гереннием Этруском и всем «несокрушимым» римским «экзерцит(ус)ом» впридачу, вразумил еще дядя Юлиана – император Константин Великий. Столь суровый – мягко говоря! – правитель и опытный полководец, как равноапостольный царь, не проигравший за всю жизнь ни одного сражения, не мог не поставить римско-готские отношения на совершенно новую основу. Ибо все «варварские» народы имели шансы на успех, лишь, когда внутренние неурядицы в Римской империи, или слабый император на ее престоле временно давали им возможность добиться перевеса в той или иной части римских владений. Как, несомненно, еще помнит уважаемый читатель, Константин I, преодолев множество препятствий, с помощью интриг и военных походов, устранил со своего пути всех соперников, кроме Лициния – правителя восточной половины Римской «мировой» державы и зятя Константина I, женатого на его сестре Констанции. После серии военных столкновений между ними, начавшихся в 314 году и продолжавшихся целое десятилетие, в 324 году произошло решающее сражение между обоими соискателями верховной власти над империей «потомков Ромула» на подступах к резиденции Лициния – любезной сердцу Юлиана Никомидии. В этой комбинированной (морской и сухопутной) битве на стороне Лициния дрались готы, обязанные, на основании договора с ним, участвовать в обороне отведенных им для поселения и кормления римских земель. Впрочем, готский военный контингент в войске Лициния был, видимо, относительно немногочисленным. Вряд ли готы поддержали Лициния, предчувствуя, что Константин является более сильным и, соответственно, более опасным врагом готского народа. И что поэтому необходимо, во что бы то ни стало, помешать сыну Констанция Хлора захватить власть над всей Римской державой. По суворовскому принципу: «Далеко шагает, пора унять молодца». Причину выступления готов на стороне Лициния можно скорее объяснить их встречей с Константином I в 3^23_3^24 гг Дело в том, что Лициний, нуждавшийся в как можно большем числе воинов для борьбы с Констинтином, снял свои войска с готской границы. Ее оголение вдохновило готские грабительские шайки, привыкшие к тому, что римская «граница – на замке», на новый и притом особенно опустошительный набег. Во главе с герцогом-воеводой Равсимодом (именуемым «сарматским царем» некоторыми авторами, путавшими германцев-готов с иранцами-сарматами, с которыми готы в значительной степени перемешались в ходе своей миграции по необозримым пространствам Восточноевропейской равнины), повелевавшим вестготскими племенами, готы, перейдя открытую границу, совершили глубокий рейд через Гем – современные Балканы – во Фракию. Интересно, что местное население (по крайней мере, жители приграничья) присоединились к готам. Возможно, «варварских» пришельцев поддержали многочисленные группы германцев, поселенных римскими властями к югу от Истра-Дануба. Немало натерпевшихся от имперских властей (в первую очередь – от беспощадных сборщиков налогов и податей). Хотя и считавшихся «свободными римскими гражданами» и не носивших рабского ошейника с многозначительной надписью «Держи меня, чтоб я не убежал». Приветствовавших вторгшихся в «цивилизованный» римский мир «из-за бугра» соплеменников как долгожданных освободителей. Не зря академик Л. Н. Гумилев писал: «Варварам было за что мстить Риму»…Во всяком случае, Константину I пришлось издать в апреле 323 году суровый эдикт, приговаривавший каждого, кто сотрудничает со вторгнувшимися в пределы империи готами, оказывает им поддержку или помощь, к жестокой казни – сожжению заживо. Представлется не лишним еще раз подчеркнуть, чтот этот мучительный вид смертной казни существовал в Риме задолго до учреждения христианской Святой инквизиции. Невзирая на предстоящий широкомасштабный военный конфликт с Лицинием, Константин, выступив из города Фессалоники, нынешних Салоник, прошел всю Фракию и всеми силами обрушился на готов. Что стало наглядным доказательством его военного могущества и уверенности в себе. Загнав готов в ловушку на территории будущей южной Румынии, Константин одержал над «варварами» убедительную победу в стиле победы Гая Мария над тевтонами Тевтобода или победы Юлия Цезаря над свевами Ариовиста. Царь-герцог Равсимод пал в бою с большей частью своего «варварского» войска. Пережившие бойню германцы – в основном, обозная прислуга – так сказать, «нестроевые» – женщины и дети, были в качестве военнопленных розданы по разным римским гарнизонам. Во второй раз Константин I Великий продемонстрировал готам свое безусловное военное превосходство в 324 году. Наголову разбив Лициния в двух сражениях под городами Адрианополем – современным турецким Эдирне – и Халкидоном-Халкедоном-Калхедоном (районом Кадыкёй современного турецкого Стамбула). Городами, хорошо известными готским предводителям. Сказанное относится в первую очередь к победе, одержанной Константином под Халкидоном и Хризополем, совсем рядом с проливами и напротив будущего Константинополя, на глазах у готов. «Князь», или вождь вестготов Алика, командовавший готским наемным контингентом в армии Лициния, и едва унесший ноги, твердо уяснил себе одно. Такой император, как Константин, впредь не позволит германским племенам говорить с собой языком силы. Его догадка подтвердилась вскоре после битвы. Ибо Константин распорядился, к изумлению ошеломленных «варваров», построить грандиозный каменный мост через Истр. Мост, соединивший берега широкого Дануба в районе римской крепости Суцида-ва, подобный построенному им в молодости мосту через Рен в районе Колонии Аппии Клавдии. Остатки Константинова моста сохранились до сих пор. Его постройка давала римлянам возможность в любой момент ударить по западному флангу «Готии», или, по-готски – «Готтиуды», легко перебросив туда значительные силы. С тех пор готам приходилось, так сказать, влачить свои дни в постоянном страхе и предощущении римского военного удара. Кроме постройки суцидавского моста, Константин I обеспечил римлянам возможность переправы через Истр и в другом месте – между Трансмариской и крепостью Дафной. Создав сильные предмостные укрепления и другие фортификационные сооружения, сын Констанция Хлора не оставил «северным варварам» и тени сомнения в том, что им впредь не удастся форсировать Истр незамеченными. С тех пор, как считал племянник Константина – Юлиан, готов можно было не опасаться.

Как уже говорилось выше, почти со всего Востока к василевсу Юлиану прибывали послы с богатыми дарами, надеявшиеся склонить «владыку мира» к заключению договоров о мире. В то же время полчища опытных в ратном деле персов под верховным главнокомандованием «царя царей», отважного воителя Шапура II Сасанида, продолжали нависать, словно дамоклов меч, над римской Сирией. Шестью месяцами ранее, после взятия персами расположенных в римском Междуречье городов Сингары и Безабды, именно в то время, когда император Юлиан переходил Альпы на своем пути в Иллирию, дальнейшее продвижение войск Сасанида, в нетерпении стремившегося пленить своего переметнувшегося на сторону «румийцев» брата-изменника Ормизда, или Гормизда, и превратить довольно беспорядочное отступление римлян в их полное поражение, вглубь римского Двуречья было остановлено Шапуром лишь из суеверного страха перед неблагоприятными знамениями.

«Царь царей» из дома Сасанидов на охоте

Охваченные смертельным ужасом и трепетом жители побережья Евфрата уже были готовы сломя голову покинуть свои торжища и города, но вслед за тем, в связи, сначала, с наступлением ненастного, неблагоприятного для продолжения военных действий в Месопотамии, времени года, а потом – с вестью о прибытии в Константинополь и воцарением над Римской «мировой» империей нового, предприимчивого и воинственного, государя, овеянного славой одержанных над западными «варварами» многочисленных побед, чье имя – Юлиан – напоминало о столь же победоносном Юлии Цезаре, умерили страх перед персидскими интервентами. Как только первая ласточка своим прилетом ознаменовала приход весны, победитель германцев принял решение в очередной раз перейти имперскую границу, только на этот раз – восточную. Верный своей всегдашней «суворовской» стратегии глазомера, быстроты и натиска, принесшей ему столько успехов на Западе и новой для римской манеры ведения войн на Востоке, Юлиан который, если верить Аммиану «бредил боевыми сигналами и сражениями», отказался от преимущественно оборонительной стратегии, в рамках которой римляне более сотни лет скорее отбивали нападения, чем сами совершали их, и решил перейти в наступление. Желая уподобиться державному воителю Траяну Оптиму, он вознамерился разбить персов в самом сердце Эраншахра. Согласно Сократу Схоластику, племянник равноапостольного царя Константина черпал свою уверенность в успехе из предсказаний таинственных оракулов, полученных его учителем Максимом Эфесским, внушившим своему ученику, что в том возродилась душа Александра Великого, как в избраннике богов, предназначенном вновь, подобно македонскому царю, завоевать Персидскую державу, но уже не Ахеменидскую, как в свое время – Александр, а Сасанидскую. И потому он поначалу шаг за шагом следовал ознаменованному многочисленными победами над персами маршруту похода своего непобедимого предшественника, чьи героические подвиги был твердо намерен повторить (а то и превзойти, если будет на то воля бога Солнца – Сераписа-Амона-Аполлона-Гелиоса-Митры). Разве не ему, севасту Юлиану, принцепсу – передовому бойцу – борьбы за эллинизм, было предназначено богами и судьбой вернуть некогда покоренный и эллинизированный Александром Македонским сказочный Восток в лоно эллинской культуры, зона влияния которой в пору наивысшего подъема и наибольшего распространения эллинизма простиралась до далекой Индии, вклчая ее северную часть? Разве не был он предъизбран свыше для правления иранскими землями, из которых происходил культ бога, почитаемого Юлианом превыше и больше всех прочих богов? Если бы Митре пришлось выбирать между Шапуром (поклонявшимся, в первую очередь, Ормузду-Оромазду, как верховному божеству, Митру же почитавшему, при всем уважении, лишь во вторую очередь, как «око Оромазда») и им, Юлианом, разве не отдал бы его неизменный бог-хранитель Митра предпочтения Юлиану, своему верному воину-монаху, всецело положившемуся на него и посвятившему служению лучезарному богу всю свою жизнь? Кроме того, Юлиан чувствовал, что «весь цивилизованный мир» ждет от него скорейшего возвращения в лоно Римской империи территорий, отторгнутых от нее персами при Констанции II. Как писал Аммиан Марцеллин, Юлиан «горел желанием присоединить к своим славным военным отличиям титул Парфянского (то есть Персидского – В. А.)[182]».

Схватка римского конника с персидским

Хотя запланированный Юлианом поход на Персию казался многим и во многом авантюрой, он был, в действительности, тщательно продуман, заблаговременно и детально разработан. Чтобы надлежащим образом морально (и материально) подготовить войска к предстоящей Восточной кампании, Юлиан еще в Константинополе неоднократно обращался к ним с пламенными речами и щедро раздавал легионерам деньги. В пору летнего солнцеворота 362 года император переправился через Боспор Фракийский и проследовал на юг, в Антиохию на Оронте, намереваясь сделать ее сборным пунктом своих войск, предназначенных для похода на Персию, воспользовавшись расположением столицы римской Сирии вблизи неприятельской территории. Путь его лежал через приморские города Халкидон и Либиссу (ныне – Гобзе в турецкой провинции Коджаэли), где август посетил гробницу великого карфагенского полководца Ганнибала, покончившего там некогда с собой, чтобы не быть выданным приютившим его царем Вифинии римлянам. Юлиан долго проливал горькие слезы на почерневших от огня, дымящихся развалинах и грудах пепла, оставшихся от Никомидии, сильно пострадавшей от землетрясения и опустошительных пожаров. Среди немногих уцелевших членов городского сената и с грехом пополам прикрывавших свою наготу лохмотьями простых горожан царь-священник узнал нескольких друзей своего детства и отрочества. Преисполненный сочувствия к жертвам стихийного бедствия, севаст выделил щедрую финансовую помощь на восстановление разрушенного города. После чего проследовал дальше, в Никею, а оттуда – в Анкиру, современную турецкую столицу Анкару, на территории Галатии. Из Анкиры (о пребывании в которой Юлиана по сей день свидетельствует памятная колонна) он сделал большой «крюк вправо», чтобы помолиться, принести обеты и совершить жертвоприношение в древнем пессинунтском святилище Кибелы. Там Юлиан встретился с галлами – жрецами-андрогинами Великой Богини – и насладился их экстатическими плясками под звуки флейт, возможно, вспомнив при этом молитвенное восклицание, которым завершил свою упоминавшуюся выше речь о фригийском культе: «О, Мать Богов и людей, восседающая вместе с Зевсом и царствующая вместе с ним, источник умных богов, последующая незапятнанной сущности умопостигаемых богов, принимающая от всех них общую причину [вещей] и наделяющая ею умных богов! О богиня! О Жизнеродица! О Мудрость! О Промысл! О создательница душ наших! О великого Диониса возлюбившая и Аттиса спасшая! О погрузившегося в пещеру нимф возвратившая! О все блага умным богам подающая! О всем чувственный космос наполняющая! О всем и всеми благами нас наделяющая! Дай же всем людям счастье, в том числе и то высочайшее счастье, которое состоит в познании богов, дай всему римскому народу очистить себя от пятна безбожия, даруй ему благой жребий, управляй вместе с ним империей многие тысячи лет! Мне же как плод моего поклонения даруй истину божественных догматов, совершенство в теургии и во всех деяниях моих политических или военных, даруй мне добродетель и благую судьбу, сделай так, чтобы конец моей жизни был безболезнен и славен в благой надежде, что к вам я иду, боги!» («Гимн великой богине»). Матерь богов милостиво и благосклонно приняла царственного паломника-энтузиаста, незадолго перед тем предоставившего в распоряжение ее святилища испытанную в вере, исполненную благочестивого пыла и рвения жрицу, удостоив венценосного мечтателя высокой чести внять ее гласу. Если верить Ливанию, благие демоны поведали севасту Юлиану о затеянном против него заговоре и подсказали ему средство для спасения. Вовремя предупрежденный ими об опасности, август-понтифик повелел немедля продолжать поход и таким образом смог избегнуть покушения. Однако вскоре после посещения севастом Пессинунта, там произошло дерзкое осквернение святилища Кибелы. Два молодых христианина, возмущенные идолослужением августа-первосвященника, не смогли сдержать своего религиозного пыла. Один из них публично «изрыгнул хулу» на Великую Матерь, а другой разрушил ее жертвенник. Оба святотатца были привлечены к суду, однако глубоко оскорбленный в своих религиозных чувствах «царь-священник» решил покарать за допущение неслыханного святотатства весь «коллективно повинный» в нем город. Когда Арсак, или Аршак, верховный жрец Галатии (и армянин, судя по имени, хотя, возможно, и парфянин), передал севасту Юлиану прошение от имени жителей Пессинунта, рекс-сакердос ответил Арсаку цитатой из «Песни десятой» гомеровой поэмы «Одиссея»:

<…> неприлично

Нам под защиту свою принимать человека, который

Так очевидно бессмертным, блаженным богам ненавистен <…>,

не без желчной иронии порекомендовав жителям Пессинунта, коль скоро те нуждаются в заступничестве свыше, молить о нем Великую Матерь богов.

Из Пессинунта Юлиан возвратился обратно в Анкиру. На всем дальнейшем пути «царя-священника» оттуда его окружали неисчислимые толпы просителей, чьи просьбы и жалобы василевс-архиерей терпеливо и беспристрастно разбирал, не взирая на лица. Когда августу донесли, что некое частное лицо (видимо, осмелев при новой власти) изготовило себе пурпурный плащ (за что при предшественниках Юлиана поплатилось бы головой), «царь-священник» приказал прислать ему из своих запасов «в дополнение» пару пурпурных сапог (ношение пурпурной обуви было такой же императорской привилегией, как и ношение пурпурных одеяний), чтобы доказать тщеславному глупцу бессмысленность ношения им атрибутов царского облачения при отсутствии реальной царской власти. При пересечении Каппадокийского нагорья Юлиан ожидал встретить у алтарей «отеческих» богов столь же ревностных служителей «родноверия», каким был и сам. Однако, не взирая на множество окружавших севаста ликующих подданных, до него, кажется, стало постепенно доходить, что он, в сущности, одинок в своей страстной, пламенной вере, и что никто, похоже, не пытается с ним в этом плане сравняться. Ибо народ Каппадокии был в описываемое время всецело на стороне распространителей христианского учения, пример чему – упоминавшиеся ранее неоднократно «Великие Каппадокийцы», «три светоча каппадокийской церкви», младшие современники Афанасия Александрийского – Василий Великий, его младший брат Григорий Нисский, а также сподвижник и друг их обоих Григорий Богослов – Назианзин. Отцы-каппадокийцы оказали громадное влияние как на внутрицерковное развитие, так и на положение христианской церкви в светской культуре. Они смогли выразить смысл православного догмата о триединстве Бога в понятиях греческой философии, что в свою очередь изменило ее язык. Разработанная в ходе полемики с интеллектуализирующим арианством – аномейством – сбалансированная терминологическая формула «одна сущность – три ипостаси» помогла преодолеть церковный раскол периода тринитарных споров и вошла в никео-цареградский символ веры, принятый на Втором Вселенском соборе и получивший признание как единственное истинное исповедание веры. Одной из литературных заслуг каппадокийцев считается составление «Филокалии», или, по-нашему – «Добротолюбия», антологии избранных мест из Оригена, выполненной Василием Великим и Григорием Назианзином. Кроме того, «великие каппадокийцы» дали мистическое объяснение смысла христианского монашества (Григорий Нисский) и осуществили написание двух редакций (пространной и краткой) «Монашеских правил» (Василий Великий вместе с Григорием Богословом), устав которых способствовал оцерковлению христианского монашеского движения, повлияв на становление киновитного монашества также и на Западе (Бенедикт Нурсийский). Но это так, к слову…

«Царю-священнику» было известно, что неподалеку от Тианы, родного города легендарного неопифагорейца Аполлония, велевшего «господину и богу» Аврелиану в вещем сне сделать культ Непобедимого Солнца государственной религией всей Римской «мировой» империи, жил «широко известный в узких кругах» посвященных философ-язычник по имени Аристоксен. Воспользовавшись своим проездом через эту местность, Юлиан пригласил ученого мужа к себе на аудиенцию: «Во имя Зевса, бога дружбы, прошу Тебя прибыть ко мне в Тиану. Дай нам узреть среди каппадокийцев истинного эллина! До сих пор я встречал лишь людей, отказывающихся приносить жертвы (понимай: христиан – В. А.), или весьма немногих, хотя и желающих (угодить «отеческим» богам – В. А.), но не знающих, как это делается».

Под Пилами, или «Вратами Киликии» – городом, расположенным близ знаменитого горного прохода из Каппадокии в Киликию через Тавр, к которому вела дорога из Тианы, произошла встреча Юлиана с правителем провинции – его верным Цельзом, Цельсом, или Кельсом, с которым Юлиан был близок в период своей учебы в Афинах. «Царь-священник» обнял и поцеловал Цельса, любезно пригласил его в свою повозку и довез до столицы Киликии – Тарса.

Глава одиннадцатая

Встреча с Ливанием в Антиохии

По мере приближения августа к Антиохии Сирийской его встречали со все большим ликованием, как бога. Сам Юлиан был изумлен чрезвычайно восторженными кликами приветствовавшей его прибытие толпы, славившей его приход, словно явление новой звезды или даже Солнца, чей восход предвещает благо всем восточным землям. Июль – месяц, названный в честь Юлия Цезаря – уже перевалил за половинну, в Сирии как раз отмечался установленный издревле праздник в честь упоминавшегося ранее Адониса, возлюбленного Афродиты, сраженного, если верить мифологии, клыками чудовищного вепря – мистическим образом символизируя пору урожая, жатву созревших злаков и сбор созревших плодов. То примечательное обстоятельство, что при торжественном вступлении монарха в свою сирийскую ставку, повсюду, по обычаю, раздавались горестные возгласы, завывания и траурные песнопения плакальщиков и плакальщиц, скорбящих по Адонису, могло быть, при желании, истолковано, как печальное знамение. Но, кажется, подобного желания ни у кого не возникало… до поры до времени…

В торжественной процессии знатнейших граждан Антиохии, встречавшей императора у врат столицы Сирии, участвовал и Ливаний, которого Юлиан потерял из виду со времени своего прибытия в Константинополь и начала своей тесной дружбы с Фемистием. Философ не без страха наблюдал за поведением своего прежнего ученика и друга. Юлиан, похоже, не узнал его среди членов антиохийской депутации и не сказал ему ни единого слова, ибо Ливаний постарел, да и болезни изменили его внешность. Однако рядом с государем ехал его дядя и тезка Юлиан, обративший внимание державного племянника на ритора, с которым император состоял прежде в дружеской переписке. Если верить Ливанию и Цельсу, Юлиан сразу же удивительно ловким движением поворотил коня, наклонился с конской спины (сказать «с седла» было бы неправильно, поскольку седел у римлян – как, впрочем и у других народов античного мира, включая кельтов, германцев, сарматов и персов – тогда еще не было), взял Ливания за руку и вступил с ним в дружескую беседу. Сделав ему несколько комплиментов и обменявшись с ним несколькими остроумными шутками, август поинтересовался, когда же он сможет наконец вновь насладиться ораторским искусством непревзойденного мастера красноречия. Примирение между так далеко пошедшим учеником и его старым учителем, можно сказать, состоялось, к их взаимному удовольствию…

В Антиохии Юлиан позволил себе несколько дней отдыха. После чего, к величайшей радости жадной до хлеба и зрелищ «городской биомассы», устроил конские ристания на ипподроме. Он предложил Ливанию выступить по этому поводу с публичной речью, текст которой по счастью дошел до нас. В своем хвалебном слове Ливаний прославлял императора, его посвященную учебе юность, обращение в эллинскую веру, ратные подвиги в Галлии. Не обошел ритор своими похвалами также философа Максима и прочих неоплатоников из императорского окружения, славя их, как орудия богов. Он вознес Юлиану хвалу, как несравненному государю, ритору, военачальнику, судье, софисту, священнику и мистагогу, философу и провидцу в одном лице, обладателю божественной души в телесной оболочке, принесшему в дар миру век чистейшего счастья, в котором на всех алтарях вновь возжигаются священные жертвенные огни. В заключение своего похвального слова красноречивый панегирист выразил пожелание, чтобы боги даровали своему избраннику Юлиану долгую жизнь и сыновей, достойных столь великого отца. С последним пожеланием почтенный ритор, несомненно, дал промашку, что, однако, извинительно – ведь Юлиан не афишировал своей ипостаси воина-монаха бога Митры, ведомой лишь посвященным. А может быть, Ливаний имел в виду усыновление Юлианом достойного преемника, пусть даже и не связанного с ним кровными узами. В свое время Юлий Цезарь усыновил своего внучатого племянника Октавиана, император Нерва – своего преемника Траяна, Траян – Адриана, Адриан – Антонина Пия (Благочестивого), Антонин Пий – Марка Аврелия. Все это были далеко не худшие из властелинов Римской «мировой» империи. Сам же Ливаний писал: «Другие в такие ночи отдавались утехам Афродиты (плотской любви – В. А.), он (Юлиан – В. А.) же так далек был от розысков, нет ли у кого красивой дочери или жены, что, если бы не был сочетай Герою брачным законом (то есть – если бы не был вынужден, став цезарем, по воле августа Констанция II, вступить в законный брак с его сестрой Еленой – В. А.), он скончался бы, только на словах зная о совокуплении. В действительности, смерть жены он оплакал, до другой не прикоснулся, ни раньше, ни позже, от натуры способный к воздержанию (подобно Александру Македонскому и Марку Аврелию – В. А.) <…> Уговариваемый близкими к нему людьми к (новому – В. А.) браку, дабы произвести детей, наследников его державы, он заявил, что <…> его <…> останавливает, как бы, оказавшись от природы дурного нрава, они, унаследовав власть по закону, не погубили государства <…>. Так свою бездетность он считал делом более легким, чем повреждение городам».

Но довольно об этом…

Сохранилось короткое письмо, вероятно, представлявшее собой своего рода приписку к упомянутому выше произведению искусства красноречия. В этом письмеце Ливаний, не без тонкой лести, извинялся перед августом за то, что его хвалебная речь своей краткостью не соответствует величию свершенных Юлианом подвигов. И просил своего венценосного адресата распорядиться о сообщении ему, Ливанию, на случай, если август пожелает составления им более длинного панегирика, дополнительных сведений о своих славных деяниях. Причем подчеркивал, что, соблаговолив сообщить ему сведения для составления «расширенной редакции» хвалебного слова, Юлиан тем самым признает его, Ливания, мастером панегирического искусства, способным достойно прославить его, Юлиана, деяния. Если же Юлиан этого не сделает, то заставит Ливания усомниться в своем ораторском мастерстве.

Каждое утро Юлиан «жрал своим идолам», как сказали бы наши древнерусские предки, то есть приносил жертвы богам под пышно разросшимися вековыми деревьями дворцового сада. К алтарям стекалось множество антиохийцев, желавших, вероятнее всего, не столько угодить «отеческим» богам, сколько быть замеченными своим «надёжей-государем» (говоря по-древнерусски). Не показывался там только Ливаний. Его отсутствие как-то бросилось в глаза «царю-священнику», пришедшему в храм Зевса помолиться. Вечером того же дня август написал оратору письмо, в котором с легкой укоризной поинтересовался причиной его отсутствия на «родноверческом» богослужении. Ливаний написал ему ответ на той же самой писчей вощаной табличке, на которой император нацарапал ему свой вопрос.

Ответ был сформулирован в таких же вежливых выражениях, как и брошенный Ливанию императором мягкий, но оттого не менее явный упрек, который был сочтен Ливанием несправедливым. В итоге Приску удалось благополкчно устранить все недомолвки и недоразумения в отношениях между Ливанием и Юлианом, разоблачив интриги одного из многочисленных завистников, сознательно вызвавшего у Ливания недоверие к своему бывшему ученику, и положив конец этим интригам раз и навсегда. Ливаний был приглашен во дворец, принял приглашение и обещал впредь выполнять все обращенные к нему просьбы августейшего императора. С этого момента настал период подлинно доверительных отношений между Ливанием и августом, возвратившим старому учителю свою благосклонность. Их беседы были посвящены как литературным, так и политическим вопросам. Ритор восхвалял хорошо продуманные и взвешенные решения севаста, порицал те или иные его упущения, однако никогда не просил ничего для себя – ни денег, ни домов, ни земель, ни знаков особого монаршего благоволения, ни званий, ни чинов, ни почестей, ни даже возврата унаследованной им, но отнятой у него доли фамильного имения. И потому Юлиан счел себя вправе заявить, что другие любят его из-за его богатств, Ливаний же – из-за него самого. Желая вознаградить Ливания за столь бескорыстную любовь, август своим декретом удостоил ритора звания квестора, что было высокой и великой честью.

И только один единственный раз Ливаний добился получения свидетельства благосклонности своего венценосного покровителя, о котором сам того попросил.

Уже упоминавшийся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования идейный эллинист Аристофан, друг Ливания и сын гражданина Коринфа декурионского звания – претора Менандра, племянник (по материнской линии) философов (Г)иерия и Диогена (тезки синопского киника), убежденный язычник, никогда не скрывавший своих положительных и отрицательных чувств по отношению к кому бы то и чему бы то ни было, учился в одной из афинских школ и был там однажды забросан камнями за свое слишком неумеренное восхищение красноречием антиохийского ритора. По возвращении на родину он стал объектом интриг опасного недруга – сутяги Евгения, бывшего в милости у августа Константа I, собравшегося затеять против сына претора крайне разорительный судебный процесс, который мог стоить Аристофану не только имущества, но и головы. Поэтому племянник Иерия, ради собственной безопасности, покинул родной Коринф и отправился искать спасения за море. Прибыв в Сирию совсем без средств, он нашел выход из свего незавидного положения, приняв должность курьера, или имперского агента, однако вскоре, будучи по служебным делам в Египте, имел неосторожность сделать по адресу шпиона и доносчика Павла Катены пару замечаний, несомненно соответствовавших действительности, но сделанных, по тем временам, явно опрометчиво, неосмотрительным Аристофаном, раздражившим «<…> Павла, словами, которые тому были поделом, но которые тогда лучше было умолчать» (Ливаний). Последствия этой невоздержанности на язык не заставили себя долго ждать. Мстительный Катена, имевший везде свои глаза и уши, обманным путем вовлек оскорбившего его «заочно» коринфского любителя «резать правду – матку» в очередной сфабрикованный Павлом заговор. «Заговорщики» предстали перед судом в городе Скифополе (библейском Бефсане или Вефсане, ныне – Бейт-Шеан в Израиле). Аристофан был обвинен в том, что он ввел к префекту Египта Парнассию астролога, дабы тот «сообщил нечто из того, о чем узнавать не полагается» – очевидно, по вопросу, какую судьбу звезды предвещают человеколюбивейшему августу Констанцию. Этого обвинения было достаточно для осуждения Аристофана на изгнание, или, по выражению Ливания, «он наказан был ограничением права выхода определенными пределами; он и послан был (в место ссылки – В. А.) в оковах».

Под надежной охраной сын претора (вдоволь отведавший плетей со свинцовыми шариками на концах, да и иных орудий верных служителей императорского правосудия) был доставлен в место ссылки, где и пребывал, пока не пришло известие о смерти Констанция, или, используя язык Ливания, пока «кто то из богов не остановил этой беззаконной <…> тирании (правления тестя и двоюродного брата Юлиана – В. А.)».

Аристофан вновь обрел свободу, но он был совершенно разорен, презираем всеми – ведь, по словам Ливания, «не одна только пытка <…> покрывает бесчестием претерпевших ее, но и тот. кто близок был к ней, теряет неприкосновенность своей гражданской чести», и не получил бы никакой поддержки ни от богов, ни от людей, если бы Ливаний, после прибытия Юлиана в Антиохию, не использовал своего влияния на августа-законника для реабилитации друга, попавшего в беду. Ливаний чрезвычайно искусно составил свою речь в защиту Аристофана, в которой ссылался, в качестве свидетелей, на советников из ближайшего окружения императора – Максима, Приска, Феликса и Элпидия (Ельпидия или Гелпидия). Хорошо зная особенности мировоззрения, симпатии и антипатии державного судьи, к чьей справедливости взывал, Ливаний особо подчеркивал, во-первых, греческое происхождение своего взыскующего правосудия друга Аристофана («Во-первых, он грек, государь. А это значит быть одним из предметов твоего пристрастия. Ведь нет ни одного такого горячего поклонника своего отечества, как ты, любящего почву Еллады (Эллады – В. А.), принимая во внимание ее храмы, законы, искусство слова, мудрость, таинства, трофеи над варварами», а во-вторых – непоколебимую и неизменную верность Аристофана, «не принявшего должности, исходившей от непочтения к богам», исконно эллинскому «родноверческому» культу: «За какую бы только цену не купил тот Георгий (растерзанный чернью епископ Александрийский – В. А.) (возможность – В. А.) узреть его перебежчиком (вероотступником – В. А.) и ставшим на возвышение (амвон – В. А.), откуда они (христианские иерархи – В. А.) наставляют старух, чтобы открыть и осмеять таинства демонов, Ино (или Левофею, кормилицу и воспитательницу Диониса – В. А.) сына (а если быть точнее – пасынка – В. А.) ее (почитаемого Юлианом бога вина и экстаза Диониса – В. А.), Кабиров[183], Деметры? Какой бы Египет он не отдал без размышления за это издевательство?» («К Юлиану за Аристофана»).

Завершив работу над апологией Аристофана, Ливаний поспешил довести до сведения севаста Юлиана, что передаст ему свое сочинение через Приска. Однако этот выбранный им посредник слишом долго заставил себя ждать, и потому император направил Ливанию от своего имени послание, в котором просил прислать ему обещанную апологию как можно скорее, не преминув вежливо и любезно извиниться перед ритором за то, что не написал ему лично. Ливаний поторопился последовать напоминанию василевса, приложив к с таким нетерпением ожидаемой «царем-священником» речи в защиту Аристофана короткое письмецо, полное самых изысканных комплиментов. Август прочитал присланную ему апологию вечером того же дня, в который получил ее, и незамедлительно дал защитнику Аристофана понять, что готов пойти навстречу всем его пожеланиям. Кроме того, Юлиан предложил Ливанию встретиться с ним для обсуждения дальнейшей судьбы опекаемого им коринфского декуриона. Свое письмо воин-монах бога Митры завершил припиской, шутливо пародирующей письмо августа Марка Аврелия к его другу – ритору, грамматику и адвокату Марку Корнелию Фронтону, в которой лишний раз выразил свое восхищение безупречной прозой императора-стоика, которому старался подражать, как недосягаемому образцу…

Император-стоик Марк Аврелий всегда оставался недосягаемым образцом для Юлиана

Ливаний был, очевидно, поражен, растроган и обрадован столь быстрым и полным успехом своих бескорыстных стараний. Он сразу же ответил августу, от всего сердца выразил ему свою огромную благодарность и сообщил о своем намерении обнародовать апологию (вошедшую в историю античной литературы как «Четырнадцатая речь Ливания») вместе с письмом императора, оказавшего ему столь высокую честь. В конце своего письма ритор сообщил своему венценосному адресату о небольшом происшествии, описав страхи и опасения Аристофана, быстроту его успокоения Ельпидием, а таже свободы, дарованные императором своим доверенным лицам, допускаемым даже к дверям личных покоев императора, куда Юлиан удалялся по вечерам (чтобы работать там в уединении, порой до саимел далеко идущие последствия, о которых август Юлиан наверняка бы никогда и не подумал. После гибели «царя-священника» на поле брани облагодетельствованный им Аристофан был в числе тех, кто наиболее открыто и бесстрашно чтил память своего царственного благодетеля. Что до Ливания, то, с момента прибытия севаста в Антиохию, он постоянно старался по возможности уравновесить влияние придворных теургов, призывая Юлиана проявлять умеренность во всем, включая «родноверие».

Глава двенадцатая

Пожар в Дафне и «брадоненавистник»

Даже после основания Констанинополя святым равноапостольным царем – Великим Константином – Антиохия, «Невеста Сирии», третий по численности (после Рима на Тибре и Александрии при Египте) город античного мира, не утратила своего столь же почетного, сколь и заслуженного звания «Жемчужины Востока». Ни в храмах, ни в водоемах, ни в банях, ни в базиликах, в Антиохии не ощущалось недостатка. Антиохийские улицы, украшенные рядами колонн, со статуями на перекрестках, были расположены симметричнее и правильнее, чем где бы то ни было. Проспект, прямой, словно стрела из лука бога солнца Аполлона, окаймленный четырьмя рядами стройных, словно тополя, колонн, образовывавшими две крытые галереи с широким проходом между ними, пересекал весь город и тянулся на тридцать стадий. «Но в Антиохии были не только величественные общественные сооружения; в ней были, – что редко можно было найти в городах Сирии – идеальные произведения греческого искусства, замечательные статуи, изящные памятники классического мира, которым в ту эпоху уже не умели подражать. Антиохия была, с самого момента ее основания, типичным греческим городом». (Эрнест Ренан). Тем не менее, многонациональное население этого «типично греческого города» было необычайно пестрым по своему этническому составу (в котором преобладали, после греков, в той или иной мере эллинизированные иудеи и сирийцы, населявшие в основном пригороды и окрестности «Невесты Сирии»). И, несмотря на широкое распространение христианства, успевшего к описываемому времени подчинить своему влиянию почти всю Антиохию, об этом мегаполисе в IV веке можно было бы, в общих чертах, повторить то, что писал Эрнест Ренан об Антиохии I века, эпохи апостольской проповеди. Упадок нравов в «городе контрастов» на Оронте был поистине ужасающим:

«Это (Антиохия и ее не менее чем полумиллионное население – В. А.) было дикое скопище шутов, шарлатанов, мимов, магов, чудотворцев, колдунов, обманщиков-жрецов, город скачек, гонок, танцев, процессий, торжеств, вакханалий, безумной роскоши, всех сумасбродств Востока, самых вредных суеверий, фанатических оргий. То дерзкие, то раболепные, то трусливые, то наглые антиохийцы служили живым образцом той черни, преданной цезаризму, которая не знает ни роду, ни племени, ни честного имени, которое стоило бы беречь». Центральный проспект, пересекавший из конца в конец весь город, в течение всего дня было наводнен «толпой, праздной, легкомысленной, непостоянной, склонной к мятежам, которая была не прочь посмеяться, попеть, послушать пародию, шутку и сотворить любую гадость. Литература в городе процветала, но исключительно риторическая. Зрелища были по меньшей мере странные <…> например, игры, в которых принимали участие группы совершенно обнаженных девушек, с одной лишь повязкой вокруг бедер. Во время знаменитого (своим крайне непристойным характером – В. А.) праздника Майумы (запрещенного севастом Юлианом, если верить Ливанию – В. А.) куртизанки при всей публике плавали в бассейнах, наполненных прозрачной водой (конечно, без купальников, в то время еще не изобретенных – В. А.). Это был какой-то чувственный экстаз, какой-то сон Сарданапала[184], где перемешивались все способы удовлетворения сладострастия, все формы разврата, не лишенные, однако, некоторой утонченности. Поток грязи, в конце концов затопивший Рим, изливался главным образом из долины Оронта». («Апостолы»).

Древнеримские тессеры (жетоны) для оплаты – строго по таксе – услуг блудниц в лупанарах («притонах разврата» – публичных домах)

Сам август Юлиан (конечно, вряд ли соблаговоливший посетить хотя бы раз антиохийские трущобы или кварталы бедняков, также имевшиеся в «городе контрастов» в преизбытке), утверждал, что в Антиохии все повстречавшиеся ему люди были красивы, а также (в отличие от него самого) гладко выбриты и эпиллированы. «Я сам дал вам повод для обвинения (в неопрятности и «дикости» – В. А.), имея подобный козлам подбородок, в то время как, полагаю, мог бы его и выбрить, как у красивых юношей и всех женщин, которые по природе вызывают любовь. Но вы, даже в старости соперничающие со своими сыновьями и дочерьми в роскошности своего образа жизни и в предельном женоподобии и изнеженности, старательно делаете свои подбородки гладкими, являя свою мужественность на темени, а не на щеках, как это делаем мы (философы и воины – В. А.)». («К антиохийцам, или Брадоненавистник»). Государь столь сурового нрава и столь строгих жизненных правил, наблюдавший за скачками на ипподроме с откровенно скучающим видом (привитое ему еще в детстве блаженной памяти готом-эллинистом Мардонием отвращение к потехам «низменной черни» принесло-таки свои плоды!), никак не мог в подобной атмосфере долго пользоваться симпатиями народных масс. В чем Юлиан откровенно признавался в своем «Мисопогоне»: «<…> раздражается на меня счастливый, блаженный и многолюдный город (Антиохия Сирийская – В. А.), в котором количество танцоров, флейтистов и мимов превосходит число простых граждан (естественно, свободных – среди перечисленных выше «массовиков-затейников», или, говоря «по-новорусски» – аниматоров – было немало лиц рабского состояния – В. А.), и нет никакого уважения к правителям. Краска стыда ведь свойственна только обабившимся, люди же <…>, подобные вам, пируют с самого утра, проводят ночи свои в наслаждении, показывают не только словом, но и делом презрение к законам! Только благодаря правителям законы вызывают страх, так что оскорбляющий правителя презирает не только его, но и закон. А то, что вам доставляют удовольствие поступки такого рода – это вы демонстрируете повсюду, особенно же на рынках и в театрах; народ – аплодируя и крича, власть имущие – тем, какие суммы тратят на такие вещи, притом, что они прославляются за это <…>. Все вы – красивые, величавые, гладкие, бритые, и старцы, подобно юношам, соревнуют счастью феакийцев, предпочитавших благочестию

Свежесть одежд, сладострастные бани и мягкое ложе.

(Гомер, «Одиссея» – В. А.)».

Между тем, севаст Юлиан делал все, что было в его силах, чтобы принести максимальную пользу мегаполису, в котором расположился со своими милитами на зимние квартиры. Он распорядился о прощении недоимок и снизил размер налогов, подлежащих уплате в будущем, на одну пятую. «Я не взял <…> с вас <…> золота и серебра, не взял с вас никакого налога, не взял с вас особо, не как с других городов. Зато мы создали роскошный досуг, но люди, отвлекшись от нужды, использовали свободное время, чтобы сложить анапесты (сатирические куплеты – В. А.) против творца их собственного счастья. Я не взимал золота, не требовал серебра, не увеличивал дани, но вместе с недоимками освободил вас и от пятой части обычных налогов <…>Я дал вам определенные блага, как это и естественно для человека, желающего, насколько он может, сделать добро многим людям. Но я хорошо знаю, что невозможно и уменьшить налоги, и дать все тем, кто привык принимать дары. Следовательно, хоть я и не уменьшил ни одной из раздач народу, которые привычно совершает царская казна, но при этом и не уменьшил немногие взимающиеся с вас подати – неужели в этом есть что-нибудь непонятное?». («Мисопогон»).

«Царь-священник» расширил состав антиохийского муниципального совета и заменил малоимущих декурионов, неосмотрительно принятых в городскую курию, либо обедневших с течением времени в силу разного рода неблагоприятных обстоятельств (ведь принадлежность к декурионскому сословию была наследственной, передаваясь от отца к сыну), состоятельными гражданами, способными нести «тяготы общественной жизни». Следует заметить, что декурионские обязанности в привычной к весьма дорогостоящим зрелищам Антиохии были особенно разорительными – одно только число декурионов, отвечавших за организацию (и, соответственно, финансирование) разного рода «игр» (не говоря о прочих членах городского сената), равнялось двумстам! Однако, вместо благодарности за столь разумное проявление заботы об исправлении финансового положения антиохийской городской общины, великодушный государь снискал неодобрение многих антиохийцев, включая даже Аммиана Марцеллина, бывшего также родом из Антиохии: «<…> было несправедливо то, что он (Юлиан – В. А.) допускал» включение в состав городского совета «вопреки справедливости людей, которые были или чужими («понаехавшими» – В. А.) или же освобождены от этой (декурионской – В. А.) повинности благодаря привилегиям (обязанности декуриона были столь обременительны, что порой за выдающиеся заслуги можно было получить, как особую привилегию, освобождение от них! – В. А.) или своему происхождению» («Римская история»). Столь черная неблагодарность заставила Юлиана, оскорбленного в своих лучших чувствах, горестно воскликнуть: «<…> я пополнил список вашего сената двумястами именами <…>, ибо я намеревался сделать ваш город величественнее и могущественнее. Почему же<…> вы неблагодарны? <…>Потому ли, что я пополнил список сенаторов (и, соответственно – спонсоров – В. А.)?» («Мисопогон»).

Вскоре после прибытия в «Невесту Сирии» августа Юлиана и войск, собранных им для похода на персов, Антиохию из-за необычайно жаркого лета и вызванной экстремальной жарой столь же экстремальной засухи поразили два бедствия – нехватка хлеба и удорожание «всей линейки» (говоря «по-новорусски») продовольственных товаров, включая убоину (свежее сырое мясо). Верный себе, Юлиан, огорченный, как и подобало рачительному государю, пекущемуся о нуждах своих подданных, стал хлопотать об обеспечении дешевизны продуктов питания (по представляющемуся автору настоящей книги отнюдь не бесспорным – при всем уважении! – мнению Аммиана, «исключительно ради популярности»), «а дело это такое, что если его неудачно повести, то обычно в результате бывает голод. Хотя антиохийский сенат (как в свое время в аналогичной, хотя и не столь тяжелой, ситуации – при цезаре Галле – В. А.) «открыто заявил, что установить низкие цены в ту пору, когда требовал того император, совершенно невозможно», тот упорно стоял на своем. В то же время благочестивый «царь-священник» повелел, не считаясь с расходами, проводить весьма дорогостоящие религиозные церемонии, число которых, если верить Аммиану, «увеличилось безмерно». Юлиан во все большей степени предавался своей страсти к публичным выступлениям в качестве жреца. Желая выставить напоказ свое усердие в служении «отеческим» богам, он, вместо жрецов более низкого ранга, нисколько не боясь уронить свое царственное достоинство, сам носил священные изображения и утварь в торжественных процессиях с участием не только верующих из числа «достойных» граждан, но и проституток, распоряжаясь, несмотря на возрастающую нищету и голод, самым расточительным образом приносить богам в жертву в день по сто быков, да и менее крупных животных, не забывая также о приношениях в виде плодов, хлеба, муки, вина и елея (то есть оливкового масла). Быков на все чаще устраиваемых Юлианом (в подражание Марку Аврелию) гекатомбах приносили в жертву богам в таких неслыханных количествах, что острые на язык шутники предсказывали им полное истребление в случае, если царствование Юлиана продлится долго. Кроме быков, в жертву «отеческим» богам приносили множество свиней, ягнят, телят, козлов, баранов и овец, не говоря уже о десятках тысяч белых птиц, обитавших как на суше, так и на воде, ловлей и доставкой которых к жертвенникам (а также многочисленным гадателям, предсказывавшим будущее по внутренностям птиц и животных) занималось множество людей. Солдаты Юлиана могли ежедневно до отвала наедаться жертвенного мяса. Надеюсь, уважаемый читатель не забыл еще, что написал Ливаний в своем панегирике августу Юлиану о «быках, в одно и то же время удовлетворяющих потребности культа богов, и трапезы людей»? Выходя из святилищ после жертвоприношений, сытые и пьяные, «доблестные защитники Вечного Рима» заставляли первых же попавшихся прохожих тащить себя на плечах в свои казармы. Бесстыднее всех вели себя «иностранные легионеры» – петуланты и кельты, старые, испытанные братья Юлиана по оружию, соратники, провозгласившие его августом во время вооруженного мятежа в Паризиях, продолжавшие верно служить боготворимому ими «отцу-командиру», но «преступившие меру во всем», ибо «распущенность их превзошла всякие пределы» (Аммиан). Можно было с полным основанием (хотя и с некоторыми оговорками) сказать: единственными мясоедами в Антиохии были в описываемое время лишь боги (понимай: жрецы) и воины.

Борясь с угрозой голода, Юлиан принял спешные меры по противодействию грозящим граду на Оронте бедствиям. Однако на этот раз он принял эти меры, не подумав, чересчур поспешно; установив потолок цен на продовольственные товары, август сразу же разорил мелких торговцев и в итоге еще больше ухудшил и без того не простую ситуацию. Заботливый император приказал доставить в Антиохию из других, пощаженных засухой, частей империи большие партии зернового хлеба (в том числе и заготовленные для его обихода и войска), выставленные им на продажу по минимальной цене. «<…> когда я по выкрикам народа понял, что <…> волнения на рынке вызваны не отсутствием товаров, но ненасытной жадностью к обогащению (то есть резким и неоправданным удорожанием продовольствия – В. А), я установил определенные цены на все и сделал их известными всем. И поскольку граждане имели в изобилии, например, вино, масло и другое, но нуждались в хлебе, ибо был страшный неурожай, вызванный предшествующей засухой, я приказал послать в Халкиду, Иераполь и окрестные города и оттуда ввез к вам четыреста тысяч мер зерна. А когда это зерно закончилось, я отдал сначала пять тысяч, потом семь, и теперь опять десять тысяч модиев[185] хлеба, причем весь этот хлеб был моей собственностью; более того, я дал городу хлеб, который был привезен мне из Египта; я продавал его по серебрянику не за десять мер, но за пятьдесят, то есть по той цене, сколько прежде стоило десять мер хлеба. Да, если в вашем городе летом то же количество стоит таких денег, то на что можно было надеяться в то время, когда <…>свирепый возникает в доме голод. Разве вы не должны были быть мне благодарными, имея возможность покупать пятьдесят мер за такие деньги, особенно в столь суровую зиму? <…> Почему же, во имя Бога (Солнца – В. А.), вы неблагодарны? <…>Потому, что я накормил вас своим хлебом? А ведь доныне такого не случалось ни с одним из городов, и тем более, что накормил я с таким великодушием!».

Увы и еще раз увы! Доставленный по воле великодушного и сострадательного к своим страждущим подданным севаста в Антиохию Сирийскую зерновой хлеб был тут же скуплен по дешевке алчными хлеботорговцами-оптовиками, начавшими продавать его в розницу, как и прежде, по высоким, «заоблачным» ценам. Раздраженный упреками, брошенными ему антиохийскими декурионами, тщетно предупреждавшими императора об опасности регулирования цен путем установления ценового максимума, Юлиан сменил тон своего общения с городскими сенаторами с уважительно-почтительного на непривычно резкий. Отношения между «царем-священником» и сенатом Антиохии могли бы обостриться еще больше, не вмешайся вовремя Ливаний. Вне всякого сомнения, Юлиан своим образом жизни подавал всем и каждому пример скромности, умеренности и неприхотливости, однако народ Антиохии требовал от него не философских поучений, и не куска хлеба (даже пшеничного – что уж там говорить о столь любезном Юлиану ячменном хлебе, пристрастие к которому севаст-философ по-прежнему разделял с мудрецом Эпикуром, хотя и порицал эпикурейское учение!), а куда более лакомой и калорийной пищи – рыбы, птицы, мяса, моллюсков и ракообразных, причем в изобилии. «<…> думаешь, что питаешь их (антиохийцев – В. А.) достаточно, если снабжаешь зерном. Но <…> ты (здесь и далее в цитируемом отрывке Юлиан обращается, подобно своему кумиру Марку Аврелию, к самому себе – В. А.) не позаботился обеспечить город крабами, черепахами и тому подобными панцирными обитателями моря. Более того, когда некто пожаловался на днях, что не может найти на рынке ни панцирных, ни изобилия птицы, ты весьма злобно рассмеялся и сказал, что благоустроенный город нуждается в хлебе, вине и масле, в мясе же – когда становится изнеженным. Ты ведь говоришь даже об употреблении рыбы и птицы как об излишней изнеженности и распутстве <…>, и что тот, кто не наслаждается поеданием свиней и быков, делает хорошо, принявшись за овощи».

Попадая в неловкое и затруднительное положение, воин-монах бога Митры всякий раз уединялся, с целью внутреннего сосредоточения, в святилище, чтобы внимать там божественному гласу. Пребывая на зимних квартирах в Антиохии, он часто молился, причем не только Митре, но и Фортуне-Тихе, Меркурию-Гермесу, Сильвану-Пану, Церере-Деметре, Марсу-Аресу, Аполлону и Юпитеру (по-гречески – Зевсу, по-сирийски – Ваалу) в двух храмах бога-громовержца, один из которых стоял на горе Кас(с)ий, другой же – в Нижнем городе (раздражая своими частыми посещениями храмов чуждых «праотеческому» благочестию антиохийцев, видимо, склонных считать царственного богомольца религиозным ханжой и святошей). «<…> в установленный день празднества он (Юлиан – В. А.) взошел на поросшую лесом гору, называющуюся Касий <…> при вторых петухах с нее можно видеть восход солнца. Когда он приносил здесь жертву Юпитеру (Зевсу Другу – В. А.), он вдруг увидел простершегося на земле некоего человека, который умоляющим голосом просил его даровать ему прощение и жизнь. На вопрос, кто он такой, получен был ответ, что это бывший гиерапольский председатель курии (принцепс городского сената Иераполя – В. А). Когда среди других почетных лиц он принимал участие в проводах Констанция, выступившего из их города (в поход на восставшего против него Юлиана, провозглашенного галльской армией в Паризиях «антиавгустом» – В. А.), низко льстя императору (то есть Констанцию II – В. А.), как несомненному победителю, с притворными слезами просил его прислать к ним голову неблагодарного изменника (то есть Юлиана – В. А.), подобно тому, как на его памяти носили повсюду голову Магненция. Выслушав его признание, Юлиан сказал: «Я слышал рассказ об этом от многих, но ступай себе с миром домой. От всякого страха освобождает тебя милосердие государя, который мудро решил уменьшить число врагов и сам ревностно старается увеличить число своих друзей». Когда он, совершив жертвоприношение, спускался с горы, ему представили донесение правителя Египта, в котором тот докладывал, что после продолжительных и тщательных розысков удалось найти быка Аписа, что, по представлениям тамошних жителей, считается добрым предзнаменованием и предсказывает хороший урожай и блага всякого рода.» («Деяния»).

Но и в Антиохии добрые предзнаменования, казалось, прочили августу Юлиану счастливое продолжение его царствования. Если верить Ливанию, в болотах Оронта был пойман лебедь удивительной белизны, которого посвятили Зевсу-Юпитеру и поселили в садах внутри священной храмовой ограды. Как это нередко случается с птицами, живущими в неволе, лебедь, казалось, полностью утратил способность летать, и только плавал в храмовых прудах или разгуливал по земле, не пытаясь воспарить, как прежде, в небеса. Но однажды, в день очередного праздничного жертвоприношения, к изумлению собравшихся, в момент, когда на алтаре был разожжен жертвенный огонь, лебедь вдруг расправил свои крылья, взмыл в небо, трижды облетел храм Зевса и растаял в небесной лазури, устремившись на восток. Вспомнив о метаморфозе Зевса, сблизившегося со своей возлюбленной Ледой, матерью Диоскуров и Елены Спартанской (а впоследствии – Троянской), приняв облик лебедя, собравшиеся истолковали случившееся следующим образом: сам громовержец Юпитер, вселившись в лебедя, указал опекаемому им василевсу Юлиану путь на Восток, в Персию, которую августу суждено бессмертными богами покорить, идя по стопам Александра Великого, опекаемого Ам(м)оном (то есть, по сути, тем же Зевсом, хотя, в то же время – и Гелиосом)..

Чаще всего севаст, однако, искал в храмах «отеческих» богов не предсказаний своих будущих побед, а успокоения и утешения…но обретал там, вместо утешения, лишь повод к беспокойству, озабоченности, раздражению и недовольству. То число богомольцев казалось ему до обидного малым, то пришедшие в храм антиохийцы приветствовали императора совершенно неуместными, на его взгляд, в святилище приветственными возгласами и рукоплесканиями (словно демонстрируя, что пришли в храм не помолиться «праотеческим» богам, а поглазеть на августа, как в цирке). На это Юлиан довольно желчно замечал, что вполне способен вынести приветственные возгласы и «бурные, продолжительные» аплодисменты публики при своем появлении в театре, но в храме требует от своих подданных молчания и аплодисментов, адресованных не ему, а богам, хотя боги в этих аплодисментах и не нуждаются. Обращаясь, в излюбленной у софистов манере, к самому себе, и объясняя свое поведение жителям града на Оронте, севаст писал в своем послании антиохийцам: «Ты постоянно ходишь в храмы, ты – брюзга, своенравный упрямец, человек, испорченный во всех отношениях! Это ведь ты сделал так, что толпы потекли в святые места, а равно и большинство из тех, кто облечен властью, и они оказывают тебе великолепный прием, встречая тебя в святынях криками и аплодисментами, как если бы они были в театре. Так почему ты не относишься к этому с любовью, почему не хвалишь? Вместо этого, ты стараешься быть мудрее пифийского бога, ты говоришь к толпе и резкими словами порицаешь кричащих. Вот те слова, что ты им говорил: «Редко собираясь в святой ограде, чтобы воздать честь богам, вы собрались здесь толпой ради меня и наполнили храмы многими беспорядками. Люди же благоразумные молятся благочинно и просят у богов благ в молчании.». При этом севаст выразил надежду, что вразумленные им антиохийцы не преминут последовать его рекомендациям, особенно перед лицом «высокочтимого и могущественного божества, известного нам под именем царя-солнца», чье значение еще больше «возвысится в наших глазах, если мы вспомним о том, что оно есть то же самое божество, которое восточные народы чтят под именем Митры».

Желающие совершить загородную прогулку, покинув Антиохию через западные ворота мощной городской стены, пройдя по окаймленной цветущими садами, виллами, питейными заведениями, водоемами и родниками широкой аллее, часа через два попадали в живописный пригород «Невесты Сирии» – Дафну (в переводе с греческого – «лавр»), получивший свое название от имени прекрасной и злосчастной нимфы. Преследуемая Аполлоном, охваченным к ней непреодолимой страстью, нимфа, давшая обет целомудрия, взмолившись богам, была превращена в лавровое дерево, ставшее священным у Аполлона и всех его почитателей. В эллинистическую эпоху место действия мифа об Аполлоне и Дафне (как и многих других мифов) было перенесено из материковой Греции в Сирию. «Отстоявшее всего в каких-нибудь двух часах езды от города, очаровательное местечко Дафна будило у завоевателей (македонян и греков, а впоследствии – римлян – В. А.) самые приятные воспоминания. Это был своего рода плагиат, подделка отечественных (древнегреческих – В. А.) мифов. Это было точь в точь то же самое, что делали первобытные народы, смело переселяя вместе с собой всю свою мифологическую географию: Берецинту (Верекинфию – В. А.), Арванду, Иду, Олимп. Эти басни греков были старой религией, гораздо более серьезной, чем «Метаморфозы»[186] Овидия. Древние местные религии, в особенности культ горы Казиус (Касий – В. А.), придавали ей еще больше серьезности. За внутренней чертой стены были горы в семьсот футов высотой, отвесные скалы, горные ручьи, пропасти, глубокие овраги, водопады, недоступные гроты – и среди всего этого – роскошные сады. Густые миртовые рощи, цветущие буковые деревья, лавры, вечно зеленая растительность самых нежных оттенков, скалы, усеянные гвоздикой, гиацинтами и цикломенами, – все это, придавало мрачным утесам вид висячих цветников. Разнообразие цветов, свежие грядки, усеянные бесконечными разновидностями семейства злаков, роскошные платаны, окаймлявшие берег Оронта, представляли неизъяснимую прелесть и несомненно отчасти создавали те атмосферы, откуда черпали вдохновение Иоанн Златоуст, Ливаний, Юлиан. Вдоль правого берега реки расстилалась обширная долина, ограниченная с одной стороны Аманусом и причудливой формы горами Пиерии, а с другой – плоскогорьем Киррестика». («Апостолы»).

По мнению августа Юлиана, долина Дафны с ее поросшими зеленым лесом склонами и многочисленными водопадами, не имела себе равной по прелести, за исключением разве что Темпийского ущелья, расположенного между горами Олимпом и Оссой в материковой греческой области Фессалии. Ливаний также не мог нахвалиться красотой этого родного и с детства близкого его сердцу потомственного гражданина Антиохии ландшафта, живописуя восторги странника, делающего на каждой поляне посвященного Аполлону дафнийского леса все новые и новые открытия, радующие глаз – мраморные колонны театра, стадиона или храма, да и саму чащу леса, высокие темные кипарисы (священные деревья Аполлона)1, тенистые тропинки, сладостное щебетание птиц, благоухание прелестных цветов и прочие красоты места, достойного богини любви Афродиты и ее сына – божественного лучника Эрота, аналога римского Амура.

Самым известным, популярным и, соответственно, чаще всего посещаемым «родноверческим» святилищем Дафны, посвященной Аполлону, был храм бога Солнца с оракулом лучезарного Феба. Огромная статуя, выполненная в так называемой хрисоэлефантинной технике, то есть, изготовленная из кипарисового дерева, покрытая пластинами слоновой кости и украшенная золотом, шедевр ваятеля Бриаксия, изображала божественного кифареда стоящим в полный рост, с золотой кифарой (а не лирой, как иногда думают и, соответственно, пишут) в руке, с золотыми волосами, золотой же головной повязкой и с ярко сияющими глазами из драгоценных камней-гиацинтов, привезенных из далекой Эфиопии на Ниле (сегодняшнего Судана, а не современной Эфиопии-Абиссинии). Храмовые колоннады обрамлялись с обеих сторон рукавами омывавшей святилище реки. В веселом плеске и журчании антиохийского Кастальского ключа (так сказать, [187] «двойника» одноименного источника, расположенного в материковой Греции, близ аполлонова Дельфийского оракула) верующим слышался пророческий голос. Согласно мифологии, прекрасная нимфа Касталия – очередной предмет любовной страсти Аполлона, преследуемая солнечным богом и отчаявшаяся в спасении, утопилась в источнике, после чего ключ стал вещим. В свое время этот говорящий источник предсказал Публию Элию Адриану, будущему императору, а на момент предсказания – даже еще не претенденту на престол, его грядущее владычество над Римской «мировой» державой. После того, как пророчество вещего Кастальского ключа исполнилось, август-филэллин приказал «замкнуть ему уста», закрыв его тяжелой каменной плотиной. «<…>Адриан <…> узнал о предстоящей ему верховной власти благодаря вещим водам и опасался, чтобы и другим не было такого же знамения» («Римская история»).

Kастальский ключ (современный вид)

Закрытый впоследствии, по повелению Констанция II, храм Аполлона в Дафне, всеми позабытый и заброшенный, настолько обветшал, что Юлиан был вынужден, перед самым своим прибытием в Антиохию, просить своего дядю и тезку, тогдашнего комита Востока, распорядиться о восстановлении колонн притвора храма, которых осталось так мало, что крыша святилища держалась лишь «на честном слове», грозя обрушиться в любой момент. Однако восстановление храма грозило стать напрасным, ибо солнцеликий бог не удостаивал старинное святилище своего посещения с момента, когда злополучный цезарь Галл, сводный брат Юлиана, повелел построить напротив «капища» часовню для мощей святого епископа Вавилы, удостоившегося мученического венца в дни лютых гонений на христиан.

Через несколько недель после прибытия августа Юлиана «со товарищи» на зимние квартиры в Антиохию, «царь-священник» отправился в Дафну в надежде принять там, после посещения храма Зевса на горе Кас(с)ий, участие в пышных и многолюдных, как он надеялся, торжествах по поводу ежегодного празднества в честь Аполлона. Его воображению представлялись торжественная процессия, жертвоприношения быков, возлияния елея и вина, благоуханные воскурения фимиама, хоры выстроенных вокруг святилища сладкоголосых юношей-эфебов «сделавших свои души в высшей степени богоприличными», тела же свои облачивших в незапятнанные белые одежды, и богато украшенных. На деле же, когда рекс-сакердос вступил под сень храма бога Солнца, он не обрел там ни животных, обреченных на заклание, ни жертвенных лепешек, ни возлияний, ни курений. «В первый момент я удивился и подумал, что я еще вне священной ограды, что вы ожидаете от меня сигнала, воздавая мне честь как архиерею («неородноверческого» культа – В. А.)». Скорей ошеломленный, чем разочарованный, севаст поинтересовался, что же столь великий город собирается принести в жертву Аполлону и что он вообще жертвует солнечному богу ежегодно на этот праздник. Оказалось, что местный сенат, хотя и богатый, состоял по большей части из «безбожников» (то есть – из христиан) и потому ничего жертвовать «кумиру Аполлона» не планировал. Если бы не убогий старый жрец, пожертвовавший Фебу от своих скромных прибытков одного-единственного гуся, на алтарь лучезарного бога вообще было бы нечего возложить.

Возмущенный такой нерадивостью в служении как Гелиосу-Аполлону, так и другим «отеческим» богам, самоназначенный первосвященник обновленной государственной языческой религии обрушился на куриалов с самыми жестокими упреками. Однако не добился ровным счетом ничего. Посетители Дафны думали не о поклонении богам, а о купаниях и прочих развлечениях крайне легкомысленного свойства.

Между тем август-первосвященник в страхе вопрошал все изваяния богов, подавленный их неизменным молчанием в ответ на все его вопрошения. Теург-неоплатоник Евсевий пришел Великому Понтифику на помощь, совершив все обряды, тайны которых были ему ведомы. Тем не менее, ни одна из статуй божеств не заговорила и не шевельнулась (хотя при первом посещении Юлианом святилища Аполлона, или Гелиоса, как он предпочитал его называть, статуя бога подала севасту некий таинственный знак). Наверняка «истуканам» мешали в изъявлении их божественной воли злые колдовские чары. Теург Евсевий скоро нашел разгадку молчания и неподвижности богов. По его утверждению, виной всему была воздвигнутая напротив храма Аполлона гробница мертвеца, наполнявшая воздух вредоносными миазмами, которые было необходимо срочно устранить. Напрасно «царь-первосвященник», стремившийся по возможности избежать конфликта с христианами, повелел убрать тяжелые камни, наваленные на Кастальский ключ при Адриане – вещие воды молчали по-прежнему. Необходимо было принять более действенные меры. Юлиан скрепя сердце повелел выкопать из земли останки, захороненные в священной роще Аполлона по приказу Галла, и распорядился перезахоронить их на антиохийском кладбище. «Юлиан немедленно приказал перенести оттуда погребенные рядом трупы (мощи священномученика Вавилы – В. А.) с соблюдением того же обряда, который использовали афиняне для очищения Делоса (перед учреждением Делийских игр в 425 году до Р. X. – В. А.)» («Римская история»). Как писал август Юлиан, его единоверцы-эллинисты из среды антиохийцев «сразу же восстановили храмы богов и ниспровергли все гробы безбожников (христианские церкви и часовни с благоговейно хранившимися там святыми мощами – В. А.) по недавно поданному мной знаку; они настолько взволновались мыслью и возмутились духом, что обрушились на тех, кто оскорблял богов (то есть на галилеян – В. А.), даже с большей силой, чем я того желал». Слухи о событиях в Дафне молниеносно распространились по огромному городу. Взволнованные христиане собрались у часовни, где поганые язычники по воле нечестивца-августа осквернили мощи христианского священномученика. После того, как саркофаг святого Вавилы погрузили на повозку, возмущенная толпа «галилеян» сопроводила святыню, распевая, если верить Филосторгию, Сократу Схоластику, Созомену и блаженному Феодориту, строфу седьмую псалма тридцатого: «Ненавижу почитателей суетных идолов, но на Господа уповаю», явно метя при этом в главного идолослужителя – августа-вероотступника.

Вскоре после перезахоронения, в ночь 22 октября, загорелся храм Аполлона Дафнейского. Застигнутые пожаром врасплох, жрецы и храмовая стража оказались попросту не в силах потушить поразительно быстро распространявшееся пламя. В мгновение ока все храмовое здание было окутано густым черным дымом. В ярко пылающем огне как будто корчились, с искаженными от муки лицами, древние «родноверческие» истуканы, погибающие жалкой смертью, рассыпающиеся в прах и пепел, вместе со своими пышными одеждами, золотыми украшениями, слоновой костью и самоцветами. Рухнула и гигантская, равная по размерам идолу Зевса в Олимпии работы Праксителя, статуя Аполлона, изваянная Бриаксием, достигавшая макушкой до самой крыши, теперь обвалившейся на нее. Все пошло прахом, все пожрала «матица огня» (как говорили ученые книжники Древней Руси)…

Извещенный о внезапно вспыхнвшем пожаре, царь-священник Юлиан поспешил из Антиохии на помощь своему терпящему бедствие лучезарному богу. Но к моменту его прибытия от «родноверческой» святыни остались лишь обугленные стены, да и то не все. Бог Аполлон исчез. Безмерно удрученный случившимся, август поначалу даже не стал пытаться восстанавливать святилище. Глубоко опечаленный, он начал расследование причин катастрофы. Кто или что послужило причиной пожара? Случайность, небрежность или кощунственный поджог? Под подозрение попал некий приезжий философ (паломник, выражаясь христианским языком), забывший, при посещении храма, погасить возженную им восковую свечу, искры от которой упали на старое дерево (храм был в основном деревянный), после чего вспыхнувший в сухом материале огонь разгорелся и пожрал все до самого верха храмового здания. Об этом пишет Аммиан, напоминая о страшной жаре и засухе, поразивших в тот год Антиохию. Христиане были уверены, что капище было сожжено небесным огнем, вспыхнув от удара молнии. Однако ночь была ясной, небо – безоблачным. Жрецы и стражи храма Аполлона были подвергнуты жестокой пытке с целью вырвать у них признание в нерадивости и преступной халатности, но ничего добиться дознавателям не удалось. И тогда убитый горем август Юлиан пришел к твердому убеждению, что пожар был делом рук богохульников – христиан-поджигателей из числа антиохийских граждан, ставшим возможным благодаря халатности или даже попустительству жрецов и (или) храмовой стражи.

«Когда я выбросил мертвеца (удалил мощи святого епископа Вавилы – В. А.) из Дафны, некоторые из вас, во искупление вашего отношения к богам, передали святыню бога Дафны тем, кто негодовал о мощах (то есть «родноверам», возмущенным постройкой христианской часовни с мощами священномученика Вавилы напротив храма Аполлона – В. А.), но остальные либо по случайности, либо намеренно метнули в храм тот огонь, который заставил содрогнуться присутствовавших в городе чужеземцев, вам же доставил лишь удовольствие – тот огонь, на который не обратил и не обращает внимания ваш сенат». («Брадоненавистник»).

В глазах Великого Понтифика воинствующих «эллинистов-обновленцев» совершенное антиохийцами кощунственное преступление было столь неслыханным святотатством и свидетельствовало о столь глубоком неуважении к верховной имперской власти, что та была просто обязана вмешаться, не отдавая расследование в руки местных городских властей (скомпрометированных своей очевидной «теплохладностью» и достаточно прозрачно обвиненных «царем-священником» в преступном небрежении и равнодушии, если не в прямом попустительстве поджигателям). Навести порядок август приказал своему дяде и тезке – комиту Востока Юлиану. Огромная, роскошная, прямо-таки расточительно украшенная золотом и бронзой и сравнительно недавно освященная блаженной памяти августом Констанцием городская церковь (или, выражаясь языком более позднего времени – кафедральный собор) Антиохии на Оронте чей сверкающий на жарком южном солнце купол горделиво возвышался над необозримым морем крыш столицы римской Сирии, была закрыта для христианского богослужения (вследствие чего изгнанным из нее прихожанам приходилось собираться на богослужение перед закрытыми церковными вратами). Возможно, священные сосуды и утварь из церковной ризницы были конфискованы «погаными» у «галилеян» в качестве ответной меры или мести за поджог капища Аполлона-Гелиоса христианами, в виновности которых август Юлиан не сомневался. Церковные историки сообщают о бесчисленных актах осквернения христианских святынь (включая изъятие и сожжение «погаными» Священного Писания), за совершение которых нечестивые правители – комит Востока Юлиан и его пособники – в скором времени были наказаны мучительными болезнями и страшной смертью.

Севаст Юлиан Философ с «козлиной» бородой на золотой монете

Проведя в Антиохии шесть долгих месяцев, воин-монах лучезарного Митры стал свидетелем смерти своего дяди-единомышленника Юлиана, целого ряда других своих ревностных помощников и единомышленников, безмерного унижения своих богов и полного непонимания принятых им благодетельных мер теми, кого он желал облагодетельствовать. Севаст все чаще уединялся в своем дворце, в окружении всего лишь пяти-шести ближайших друзей, копя в себе все большую враждебность христианской церкви. На протяжении всего этого времени каждое появление августа-«родновера» на улицах мегаполиса встречалось злобными, бесстыдными насмешками, издевками, острыми шутками, язвительными песенками, в которых василевса величали козлом, киклопом, виктимарием (прислужником при жертвоприношениях, убивавшим идоложертвенных животных в соответствии с установленным ритуалом, или, проще говоря – резником). Антиохийцы насмехались над его неуклюжестью, брюзгливостью и своенравием царя-философа, над его вечно хмурым видом, нелюдимостью, над его одиноким ночным ложем, его красными от раздуванья дымного огня на жертвенниках и постоянного ночного бдения глазами, над его черными, как у красильщика, пальцами (ибо август Юлиан по-прежнему писал все ночи напролет).

Монета c профилем густобородого августа Юлиана II

Издевкам и насмешкам подвергались бородатый портрет Юлиана на монетах, а также волосы на его подбородке, столь длинные, что из них «впору было вить веревки». Даже святой Григорий Богослов издевался над «обезображенными (не сбритыми с них волосами – В. А.) щеками» Юлиана, «возбуждающими большой смех не только у посторонних, но и у тех, которым он думал доставить этим удовольствие!». Юлиан отшучивался, как мог: «Природа не обременила (мое лицо – В. А.) ни чрезмерной красотой, ни юношеской прелестью, и сам я в силу своей брюзгливости и своенравия добавил и длинную бороду, наказывая его, по видимости, за то, что оно некрасиво по естеству. По той же причине примирился я и со вшами, носящимися в ней, как зверье в подлеске. Жрать так, чтоб за ушами трещало, пить полным ртом не могу (в отличие от антиохийских гладко выбритых обжор и пьяниц – В. А.), ибо постоянно должен прилагать усилия, чтобы вместе с пищей не обожраться мне бороды. Когда же целую я или меня целуют, страдание медлит, хотя и в этом случае тягостна, тягостна борода, ибо не дает «чистые к гладким губам губы еще слаще приклеить», как сказано поэтом<…>. Скажите же: я должен вить из своей бороды веревки! Что ж, пусть они (веревки – В. А.) будут у вас, если нежным, ненатруженным, холеным вашим рукам не причинит (при витье веревок из царевой бороды – В. А.) ее (косматой бороды севаста – В. А.) грубость страшных бед <…> ты должен быть благодарен тем, кто от доброго сердца убеждал тебя остроумными анапестами гладко выбрить свои щеки.». Но антиохийцы все не унимались, досаждая Юлиану, как назойливые комары: «Ты всегда спишь ночами один (ну, не был монашеский обет безбрачия и целомудрия в чести у граждан Антиохии, хоть тресни! – В. А.), и ничто не может смягчить дикости и свирепости твоего характера – ни одна дорога не приводит к тому, что могло привести тебя в приятное расположение духа, но величайшее из зол состоит в том, что ты избираешь этот образ жизни и вводишь общий запрет на удовольствия <…>. Ты не знаешь, – скажете вы, – как общаться с людьми, ибо <…> тебе свойственна <…> невежественность и грубость в отношении ко всем. Понимаешь ли, что мы здесь далеки от быта кельтов, фракийцев и иллирийцев? (в смысле – неотесанных «варваров» – В. А.) <…>Ты думаешь, что предписал эти законы каким-то фракийцам, своим согражданам (пренебрежительный намек на неэллинское происхождение возомнившего себя эллином Юлиана – В. А.), или бессмысленным галатам, воспитавшим тебя, на нашу голову (то есть галлоримлянам, среди которых цезарь Юлиан провел немало лет и навербованых среди которых воинов-«варваров», под чьей защитой благородные антиохийцы и другие «просвещенные эллины» могли вдоволь упражняться в остроумии и вообще предаваться радостям привольной жизни, он, уже провозглашенный этими «невежественными и грубыми варварами» августом, привел с собой в Антиохию – В. А.), <…> человеком всецело противным и безрадостным!»

Антиохийцы ставили в вину августу Юлиан объявление им войны буквам «Хи» и «Каппа» – греческим начальным литерам имен «Христос» и «Констанций» – утверждая, что в реальности ни «Хи», ни «Каппа» никогда не причиняли вреда Антиохии. В корне не согласный с этим утверждением донимавших его своими насмешками и издевательствами антиохийцев и доведенный ими, несмотря на внешнюю невозмутимость, до белого каления, севаст решился написать и сочинил свое ироничную речь в защиту себя самого и своей бороды. Ибо счел ниже своего достоинства прибегать к отсечению голов, бичеванию, оковам, пыткам, тюрьмам, штрафам. И предпочел совсем другой способ мести, оскорбляя не своих оскорбителей, а самого себя. «<…> целый город насмехался и слушал насмешки над моей дрянной бородой, над тем, кто не стал красоваться, кто даже и не собирался демонстрировать вам хороший тон <…>, ибо он никогда не являл вам жизни, которой вы всегда жили и которую желали видеть у своих правителей. Несмотря на брань, которой вы обливали меня как частным образом, так и публичным, насмехаясь надо мной в анапестах (поскольку я и сам обвинял себя, то позволил вам действовать так с еще большей откровенностью), итак, несмотря на все это, я не сделал вам ничего страшного: не резал вас, не бил, не заковывал, не заключал, не наказывал. Но почему, в самом деле? Потому что, показывая себя и друзей живущими целомудренно – наихудшее и пренеприятнейшее зрелище для вас, – я не давал для вас красивого представления».

Монета августа-воителя Юлиана II c «бородой филомофа»

Хотел бы император Юлиан воздать себе хвалу, но, видно, он на это не способен, а вот в деле самоосуждения, пожалуй, окажется удачливей. Постоянно прибегая к преувеличениям, гиперболам (чего стоит одно только утверждение о сознательном превращении им своей «бороды мудреца» в приют-заповедник для паразитов!), август-философ прямодушно и самокритично признает все свои слабости и недостатки, в которых его упрекают острые на язык недоброжелатели, но в то же время напоминает неустанно изощряющимся по его адресу в остроумии гражданам Антиохии о том добре, которое им сделал или намеревался сделать. И с сожалением вспоминает о том счастливом времени, когда «варвары»-галлы (в отличие от беззаботных, несмотря на все грозящие империи и им лично бедствия, «эллинов»-антиохийцев) сумели по достоинству и справедливости оценить его добрые намерения и дела. Царь Юлиан делает вид, что смеется и шутит, в действительности же из-под его «видимого миру» смеха то и дело проступает глубокая горечь, «невидимые миру слезы», как сказал бы Николай Васильевич Гоголь. Единственная угроза, содержащаяся в этой апологии, сводится к высказанному в ней императором твердому намерению покинуть столь разочаровавший его мегаполис на Оронте и переехать в другой город, в гражданах которого он надеется встретить меньше ветрености и больше понимания. Таким городом Юлиану представлялся Таре, столица Киликии.

Справедливости ради, представляется необходимым заметить, что Юлиан вовсе не был пристрастен в своей критике антиохийцев и излюбленного ими образа жизни. Римский император Гордиан тремя веками ранее был весьма обижен ветреностью граждан мегаполиса на Оронте, да и поучения христианского святого Иоанна Златоуста рисуют такую же картину царящих в Антиохии нравов, что и Юлианова сатира.

В своем труде о христианских мучениках Франсуа Рене де Шатобриан подчеркивает величие души августа Юлиана, запечатленное на страницах его «Врага бороды». Несмотря на очевидные гордыню и цинизм, которыми проникнуто данное сочинение, не следует забывать, что написавший его самовластный государь был неограниченным монархом, имевшим в своем полном распоряжении целую армию слепо и беззаветно преданных ему «варваров» и способным одним мановением руки уничтожить всех оскорблявших его бесстыдных насмешников и клеветников. Он же ограничивается тем, что призывает их к ответу в короткой сатире, являя тем самым уникальный пример незлобивости в истории народов и царей…

Недовольство и разочарование августа антиохийцами настолько удручило верного Ливания, что он в очередной раз попытался сыграть роль посредника между императором и его подданными. В речи, свидетельствующей о том, что ораторский гений Ливания еще не угас, он вступился за своих антиохийских сограждан, советуя им в то же время подчиниться и примириться с благородным императором, не оцененным ими по достоинству. Однако обида, нанесенная антиохийцами севасту-эллинисту и его добрым намерениям, оказалась неисцелимой. Неизвестно даже, нашел ли Юлиан время ознакомиться с речью своего учителя и друга в защиту граждан Антиохии.

Глава тринадцатая

Гонение на «галилеян»

Юлиану пришлось стать свидетелем непонимания и неприятия его усилий, а по сути дела – полного провала проводимой им религиозно-обновленческой политики не только в Антиохии Сирийской. Почти все возвращенные его указом о веротерпимости из ссылки христианские епископы, принадлежавшие к самым радикальным толкам христианства, были приверженцами либо никейского, либо аномейского направлений «галилейского» вероучения. Все это были иерархи, чьи речи нравились народу и были способны увлечь за собою широкие массы, гнушавшиеся мягкостью и умеренностью, половинчатостью. И эти воинственные церковники, возвращенные эдиктом Юлиана в свои церкви, проявили себя в качестве самых страстных ревнителей «галилейской» религии (вместо того, чтобы расколоть и ослабить «галилейские» общины, на что втайне рассчитывал воин-монах бога Митры, возвращая христианских святителей из изгнания). Воодушевленные слушатели, чьими умами, сердцами и душами сумели завладеть возвращенные василевсом изгнаники, были не только приверженцами христианских сект, но зачастую представителями «родноверческих», языческих кругов. И потому все эти амнистированные севастом-«толерастом» иереи-«галилеяне» начали создавать Юлиану все больше проблем.

На седьмом году своей уединенной жизни среди отшельников-анахоретов египетской Фиваиды епископ Афанасий узнал об оглашении 8 февраля 362 года гражданам Александрии при Египте закона Юлиана об амнистии, позволившего христианам не арианского исповедания, изгнанным при нетерпимом к ним августе-арианине Констанции II, возвратиться в свои родные места. Сборы были недолги, и уже 21 февраля Афанасий с триумфом вступил в ликующую Александрию при Египте, озаренную всю ночь праздничной иллюминацией, как в дни самых великих праздников. Афанасий не был человеком, придававшим большое значение формальностям. Не ходатайствуя о своем официальном восстановлении на епископской кафедре, он сходу приступил к исполнению должностных обязанностей епископа, как если бы был утвержден в этом сане, стал проповедовать, крестить и отлучать от церкви. Мало того! Он дерзнул даже провести настоящий церковный собор, призванный восстановить единство Христовой церкви, чью ризу так долго раздирали еретики, на основе Никейского Символа Веры. Юлиан ждал и втайне надеялся, что исполненный возмущения Афанасий, возвращенный его (лицемерным по замыслу) указом о веротерпимости из изгнания, обрушится на «неверных» в собственных, «галилейских», рядах. Но «царь-священник» просчитался. Епископ возвратился из изгнания с совсем иным намерением, залючавшимся в том, чтобы примириться с полу-арианами путем внесения в догмат более широких формулировок. В то же время Афанасий, не испытывая ни малейшей благодарности к помиловавшему его веротерпимому севасту, начал угрожать отлучением от церкви «дезертирам», «отщепенцам», осмеливающимся поступать на военную или гражданскую службу императору, отпавшему от истинной, христианской веры и уклонившемуся в почитание ложных богов.

Подобно отвратительному скопищу ядовитых змей-ехидн из подземных пещер выползло на свет Божий множество магов, некромантов-чернокнижников, философов и прорицателей, нашедших милостивый прием и приют у Отступника и единогласно заявивших ему, что не следует ожидать успеха от их искусства до тех пор, пока он не устранит препятствующего им во всем Афанасия, утверждал римский церковный писатель IV века Руфин Аквилейский. Однако Юлиан решился предпринять решительные действия против бесстрашного и неукротимого «галилейского» агитатора не сразу, а лишь по прошествии семи долгих месяцев. Что бы ни утверждали противники и критики «царя-священника», в начальный период своего правления август Юлиан избегал прибегать к радикальным мерам в религиозной сфере. Однако, прибыв в Антиохию, воин-монах бога Митры почувствовал себя загнанным в угол и вынужденным перейти к более активной политике, направленной против христиан. И потому решился использовать в качестве вспомогательного средства, оправдывающего цель, старинные, закоренелые предрассудки, существовавшие в эллинистических кругах в отношении христиан (как, впрочем, и в отношении иудеев, ответвлением, «диким побегом», которых наиболее последовательные эллинисты продолжали упорно считать «галилеян»). Август Юлиан II направил в Александрию при Египте своего мандатора-гонца, нередко исполнявшего особо важные поручения и доставлявшего по назначению особо важные послания – фиванца Пифиодора, с первым эдиктом, содержавшим строжайший приказ епископу Афанасию покинуть город, в котором его пребывание служит источником постоянных смут и беспорядков. Эдикт был вручен курьером Афанасию 24 октября. Проявив похвальное послушание власть предержащим {«нести власти аще не от Бога»), епископ незамедлительно покинул город и сел в ожидавшую его на Ниле лодку, заявив о своем намерении возвратиться в спасительную для души и тела Фиваидскую пустыню. Провожавших его друзей вновь изгоняемый епископ утешил словами: «Не тревожьтесь, это всего лишь маленькая тучка, которая скоро рассеется». Вскоре после бесследного исчезновения епископа, его друзья от имени общины православных христиан Александрии подали на имя всемилостивейшего августа прошение о возвращении изгнанника.

Юлиан ответил им длинным письмом, представлявшим собой одновременно и эдикт и пастырское послание, написанным им в своих обеих «ипостасях» – как императора, так и Великого Понтифика. В нем «царь-священник» выразил свое возмущение неслыханной дерзостью александрийцев, внушающих ему отвращение. Они, хозяева Египта, превращают себя в рабов еврейских отщепенцев-выродков! Можно ли измерить всю глубину их падения! Юлиан прочел им настоящую развернутую лекцию по истории: всем, чем они являются и что они значат, александрийцы обязаны славным основателям своего города – Птолемеям, Августу, но в еще большей степени – богу солнца Гелиосу и богине луны Селене, Иисусу же они совершено ничем не обязаны. Афанасий – всего лишь раздувшийся от важности уродец. Если александрийцы желают, чтобы им толковали Библию, то в городе на Ниле к их услугам более чем достаточно экзегетов, способных без труда заменить человека, чье отсутствие они так горько оплакивают. Впрочем, император не собирается ограничиваться лишь изгнанием из Александрии этого нестерпимо назойливого агитатора, находящего себе пособников в лице всех монахов пустыни, но объявляет его вне закона на всей территории империи. Одновременно Юлиан сводит счеты с префектом Едикием, или Эдикием, не доложившим ему своевременно о подрывной деятельности Афанасия и отнесшимся к октябрьскому эдикту Юлиана как к простому клочку бумаги (или, точнее, папируса). Необходимо во что бы то ни стало, любой ценой еще до декабрьских календ[188] положить конец козням епископа-смутьяна, будоражащего всю Египетскую провинцию. Несчастный, осмелившийся, в царствование Юлиана крестить благородных греков, должен быть изнан!.. Напрасный труд! По прошествии всего восьми месяцев «тучка» рассеялась, как и предсказывал епископ Афанасий, возвратившийся как-то ночью из своего уединения, где укрывался до поры до времени, обратно в Александрию.

Созомен с полным на то основанием сравнивает изгнание Афанасия Александрийского с изгнанием Елевсия, или Элевсия, Кизик(ий)ского, или Кизического (очевидно, пересказывая одно из не дошедших до нас писем Юлиана). Жители Кизика направили императору послание, в котором шла речь об их городских нуждах и о восстановлении эллинских святилищ. Юлиан похвалил их за ревность к «праотеческой» религии и даровал им все, о чем они просили. Он изгнал из их города епископа Елевсия за то, что тот причинял ущерб языческим храмам, осквернял священные участки строительством на них приютов для вдовиц, обителей для посвященных Богу девственниц (прообраза позднейших женских монастырей), а также увещевал язычников пренебрегать «погаными» традициями, как устаревшими и не соответствующими духу времени. «Разным понаехавшим» христианам, собранным и принятым епископом Елевсием под свой омофор, было запрещено пребывание в Кизике на том основании, что все они суть смутьяны-изуверы, имеющими сообщников по преступлениям среди своих единоверцев – кизикских граждан, сукновалов и работников местного отделения государственного монетного двора.

Сопротивление, оказываемое христианами принимаемым августом Юлианом мерам, приводило к нарушению общественного порядка и в других частях империи. Известно, что на «родноверческие» святилища и статуи «отеческих» богов во Фригии и в Кесарии Каппадокийской неоднократно совершались покушения с целью их уничтожения, как в свое время – на святилище Кибелы-Реи в Пессинунте. Ответственность за эти покушения Юлиан все более огульно возлагал на «галилейское» духовенство. Судя по всему, август-«родновер» дал соответствующие указания своим чиновникам, угрожавшим судебным преследованием прежде всего представителям христианских церковных кругов. Непредвзятые судьи боролись бы с эксцессами языческой стороны так же энергично, как и с эксцессами стороны христианской (чего в реальности, увы, не наблюдалось). Епископ Востры, Тит, осмелился протестовать против подобной практики. В своем направленном на высочайшее имя августа Юлиана всеподданнейшем прошении он клялся и божился, что подчиненные ему христианские иереи отнюдь не подстрекали массу верующих к «святотатству», но, совсем напротив, всячески стремились обуздать ее стихийные порывы, так что искать возможных подстрекателей и провокаторов органам правопорядка следовало бы отнюдь не в рядах христиан. Очевидно, Тит был прав. Да и сам Юлиан заявил в своем «Мисопогоне», что сам подал сигнал к разрушению погребений христианских мучеников, признавая, что борьба с врагами богов велась с ожесточением, достойным сожаления. Однако вряд ли реке эт сакердос во всем согласился с прошением епископа Тита, ибо поторопился в датированным 1 августа 362 года письме из Антиохии Сирийской призвать к порядку и спокойствию все население города Востры (то есть, как «родноверов», так и христиан).

«Царь-священник» Юлиан II на золотой монете

В этом письме Юлиан сначала обвиняет епископов в неблагодарности, напоминая им о великодушной веротерпимости, проявленной им по отношению к ним. Затем он заверяет христиан в том, что им его не стоит опасаться. Он никогда не принудит их поступать вопреки своей совести. Ибо эллины испытывают к ним лишь сочувствие и жалость (как к «заблудшим»), но отнюдь не ненависть. Единственная же опасность, которой стоит опасаться «галилеянам», вызвана наглостью их вожаков, подлинных бичей и врагов общественного порядка, отпетых богохульников, пребывающих в постоянной готовности привести в движение небо и землю, дабы вернуть свое утраченное всемогущество. И если жители Бостры дадут этим смутьянам себя совратить и увлечь на кривую дорожку противодействия законным властям, став сообщниками их злых и темных дел, они в этом горько раскаются. Им надлежат положить конец чинимым «галилейскими» заправилами козням и позаботиться о том, чтобы Тит убрался из их города подобру поздорову, причем как можно скорее. С целью понадежнее вбить клин между епископом и его защитниками, Юлиан сознательно вырвал из контекста часть одного из предложений написанного на его высочайшее имя епископом Титом прошения, исказив таким образом его смысл, представив епископа клеветником, стремящимся очернить в глазах императора свою паству. Как ни печально это констатировать, данное письмо Юлиана жителям аравийского города Бостры, несмотря на отраженные в нем, несомненно, вдохновляющие императора благородные принципы, не чуждо проявлений крайне низменной полемики, не достойной не только просвещенного императора, но и вообще честного человека. Право же, Вольтер избрал плохой пример, когда, в своем стремлении прославить просвещенного правителя-философа, желавшего искоренить нетерпимость по отношению к инаковерующим и гонения на них, советовал снова и снова перечитывать его пятьдесят второе письмо (то есть письмо Юлиана жителям Востры) и хранить его в памяти. К сожалению, на момент написания Юлианом этого письма, вызванная его действиями реакция уже ввергла воина-монаха бога Митры в не знающий меры и потому безмерный фанатизм, заставив императора-философа во многом отречься от собственных убеждений и прибегнуть к чрезвычайно, неоправданно жестким и, порой, жестоким мерам. Что же касается Тита, то он еще в правление преемника августа-отступника – императора-христианина Иовиана – пребывал в сане и должности епископа Востры. Нет никаких причин предполагать, что Тит был при василевсе Юлиане изгнан своими согражданами из Аравии (хотя именно этого требовал от них в своем послании август Юлиан).

Хотя великодушному от природы характеру Юлиана и соображениям государственной пользы и мудрости отвечало бы предпочтение метода убеждения насильственным мерам, рвение в деле восстановления эллинизма в самые сжатые сроки, до начала Персидского похода, с целью заручиться поддержкой «отеческих» богов, побудило его к необдуманному деянию, позволяющему безоговорочно причислить августа-философа к римским императорам – гонителям христиан и христианства.

Авгарь, царь Осроенский, современник римского императора Гордиана III (238–244). На левой стороне медали изображен император Гордиан, на правой – Авгарь на коне с надписью АВГАРОС BACIAEVC (Авгарь царь)

Согласно сообщениям церковных историков, Юлиан исключил христиан из императорской гвардии, армии, провинциальных управленческих структур и из судейского сословия, ссылаясь на то, что их собственный, христианский, закон запрещает им браться за меч («Взявший меч мечом и погибнет»), к мечу же приходится, по долгу службы, прибегать и солдатам (убивающим врагов, как внешних так и внутренних), и управленцам (при подавлении смут силами подчиненных им органов правопорядка), и судейским (карающим преступников за нарушения закона, вплоть до присуждения их к смертной казни – ведь не зря богиня правосудия – Юстиция-Фемида – держит в руках не только весы, но и меч!). Восточноримский историк Иоанн Антиохийский, впрочем, утверждал, что Юлиан изгнал христиан лишь из рядов императорской гвардии, но не армии. Однако одинокий голос Иоанна явно выбивается из общего, согласного хора…

Как бы то ни было, письмо Юлиана Атарбию, или Атарвию, губернатору сирийской Евфратской провинции, служит достаточным, на взгляд автора настоящего правдивого повествования, доказательством достоверности сообщений историков Церкви. Юлиан направил это письмо чиновнику, управлявшему соседствовавшей с мегаполисом на Оронте сирийской провинцией, в период своего пребывания на зимних квартирах в Антиохии. Из текста письма можно заключить, что адресат императора – Атарбий – был язычником. Тот факт, что оно было написано августом-первосвященником собственноручно, доказывает то огромное значение, которое василевс придавал содержащимся в письме в высшей степени характерным указаниям. Данные «царем-священником» своему губернатору инструкции чрезвычайно упростили тому решение проблемы замещения вакантных должностей в подчиненном ему чиновничьем аппарате. Впредь не должно было оставаться места колебаниям в вопросе, кого назначать на освободившуюся должность – соискателя-христианина или кандидата-«роЭновера». Император четко и недвусмысленно потребовал отдавать во всех случаях предпочтение язычнику, подчеркнув, что о приеме «галилеянина» на государственную службу не может быть и речи. Таким образом, зона действия введенного Юлианом, с целью максимального сужения социальной базы «галилейского суеверия», для своих христианских подданных «запрета на профессии» постоянно расширялась.

Юлиан по-прежнему часто обращался с письмами к городским общинам-муниципиям и их провинциальным собраниям. Если август узнавал об их склонности к эллинизму, то призывал их просить его об исполнении всего, к чему стремилось их сердце. Если же речь шла о муниципиях с преобладанием в них христиан, он выражал им свое неудовольствие, отклонял их приглашения осчастливить их своим высочайшим визитом или принять депутации для рассмотрения их жалоб или ходатайств. Так, например, депутация города Нисибиса просила у императора защиты ввиду угрозы скорого персидского нашествия. Однако все население Нисибиса было, на свое несчастье, поголовно христианским, в городе все еще не были открыты закрытые при Константине и Констанции старые языческие храмы, не приносились жертвы «праотеческим» богам. А посему богобоязненный севаст взял да и пригрозил «безбожным» нисибисцам, что не пришлет им ни малейшей помощи и отошлет их депутацию назад несолоно хлебавши, ибо Нисибис в его глазах «нечист», и что ноги его там не будет, пока город не возвратится в лоно эллинизма. Аналогичное обвинение Юлиан выдвинул против Констанции в Палестине (позднейшей Майюмы), лишил город права самоуправления и подчинил его граждан власти соседнего города Газы. Можно было бы, при желании, назвать еще целый ряд городов, подвергнутых Юлианом опале по сходным причинам.

Наряду с Антиохией Сирийской и Кесарией Каппадокийской, в немилость у севаста Юлиана впала древняя Эдесса, Едесса или Едесия (Урха, современная турецкая Шанлыурфа) – столица эллинистического государства Осроена, превращенного в III веке Авгарем (Абгаром) IX Великим и его преемниками в зависимое от Рима христианское царство. Авгарь Эдесский, по церковному преданию, даже переписывался с Иисусом Христом (эта апокрифическая переписка сохранилась), отправившим ему в Эдессу со святым апостолом Фаддеем свой нерукотворный образ, с которого христианскими изографами неоднократно списывались копии – так называемые Абгарские (Авгарьские) образа, известные в нашем богоспасаемом отечестве, как и во всем православном мире под названем Спас Нерукотворный.

Апостол Фаддей передает царю Авгарю Эдесскомy нерyкотворный образ Спасителя

В глазах севаста Юлиана Эдесса, отрекшись от поклонения «светлому и трисветлому» богу Солнца, совершила непростительную измену, отягченную тем обстоятельством, что этот древний город был посвящен богу Солнца с незапамятных времен. По сведениям историков церкви, император Юлиан во время похода на персов даже отказался войти в Эдессу из ненависти к ее жителям, уже давно обратившимся в христианство. Так это было или не так (историк Зосим, или Зосима, например, упоминает о вступлении в Эдессу Юлиана), достоверным фактом является написание императором-солнцепоклонником адресованного жителям Эдессы послания, ни тон, ни содержания которого не свидетельствуют о монаршем благоволении к ним севаста Юлиана. В городе произошли беспорядки, в ходе которых местные христиане-ариане обидели и ограбили своих сограждан – тоже христиан, но приверженцев секты валентиниан[189]. В своем письме Юлиан, не без изрядной доли злобной и презрительной иронии, сообщает арианам о конфискации, по его приказу, в наказание за учиненные арианами бесчинства, их церковного имущества, как движимого, так и недвижимого. Однако, вместо того, чтобы возвратить валентинианам их имущество, отнятое у них арианами (как император незадолго перед тем поступил с также ограбленными арианами, в правление и при попустительстве Констанция, новацианами и донатистами), Юлиан дарит деньги своим солдатам, а конфискованную недвижимость «забирает в казну» – присоединяет к императорским владениям. Что, по его мнению, вполне логично: «Так как их (последователей Христа – В. А.) поразительным законом им заповедано раздать свое имущество, чтобы без труда войти в царствие небесное, мы, присоединяясь в этом к усилиям их святых, повелеваем, чтобы все движимое имущество церкви было отобрано и отдано солдатам, чтобы, став бедняками, они (в данном случае – дважды ограбленные христиане-валентиниане – В. А.) образумились и не лишились царствия небесного». В заключение своего письма, адресованного всем без исключения жителям Эдессы, август грозит тем, кто будет сопротивляться изъятию церковного имущества, «огнем, мечом или изгнанием». Вероятно, послание было написано в момент, когда коронованный воин-монах лучезарного Митры, испытывавший большую потребность в деньгах, в связи с предстоящей «финальной» (как он надеялся) Персидской кампанией, счел необходимым обременить высокими налогами и податями своих христианских подданных, явно отказывавшихся принимать участие в защите любезной «праотеческим» богам Римской империи и эллинизма. А с «уклонистами» и «саботажниками» разговор мог быть лишь коротким…

Со времен Ямвлиха неоплатоники рекомендовали своим адептам особые ритуальные очистительные обряды и церемонии. Между прочим, они возродили к жизни древнее поверье, согласно которому не только прикосновение к мертвому телу, на даже встреча с похоронной процессией считалась осквернением, требующим обязательного очищения. Когда Ямвлих со своими учениками как-то возвращались в город после жертвоприношения, неторопливым шагом и в хорошем настроении, углубленные в приличествующую моменту душеспасительную беседу о богах и божественных предметах, наставник резко оборвал начатую фразу, не договорив ее до конца, как если бы кто-то заставил его замолчать. Несколько мгновений философ молчал, погруженный в размышления, стоя неподвижно, со взором, устремленным в землю. После чего, если верить Евнапию, перевел взор на своих спутников и велел им идти дальше другим путем, ибо на их прежнем пути недавно пронесли мертвое тело.

В начале царствования Юлиана подобные замшелые суеверия были ему глубоко чужды. Во всяком случае, принимая участие в погребальной процессии своего двоюродного брата, тестя и предшественника на римском императорском престоле – августа-арианина Констанция II, Юлиан, если верить Ливанию и Зонаре, нисколько не боялся «оскверниться»: «И ничего не было сильнее природных привязанностей, и первый вопрос (Юлиана был: где – В. А.) труп, и где тело (Констанция – В. А.) и оказываются ли ему должные почести. Так был он (Юлиан – В. А.) порядочен в отношении к тому, кто готов был с ним поступить на манер Креонта (то есть приговорить к смерти – В. А.). И на этом, в заботах об отшедшем, он не остановился, но спустился в гавань великого города (Константинополя – В. А.), собрав всю толпу и, пока еще его везли по морю, рыдал. Он дотронулся руками до гробницы, сбросив все инсигнии царской власти, кроме хламиды, не желая осуждать мертвого за замыслы его души. Когда же тот (почивший в Бозе август Констанций – В. А.) был почтен подобающими почестями, он (август Юлиан – В. А.) начал с обрядов богам города, совершая возлияния на глазах всех, радуясь тем, кто следовал его примеру, осмеивая тех, кто не следовали, и пробуя убеждать, принуждать же не желая.»…Однако время шло, и под влиянием теурга-неоплптоника Максима Юлиан становился все строже к себе и к другим во всем, что казалось традиций седой старины, по принципу: «Что старье, то правье». Став пламенным адептом мистериальных культов, он свято уверовал в то, что от душевной и телесной чистоты и даже от чистоты окружающего человека воздуха зависит приход или не приход призываемых им себе на помощь богов-спасителей, и эта вера в итоге полностью завладела его сознанием. Верный слову, данному когда-то своему наставнику, учителю Максиму, он стал с педантичным вниманием следить за тем, чтобы не приближаться ни к чему нечистому. С момента прибытия Юлиана в Антиохию в его указаниях иереям «неородноверческого» культа постоянно повторяется требование строжайшего соблюдения абсолютной ритуальной чистоты. Христиан он со все большим упорством и раздражением обвиняет в том, что они поклоняются мертвым и наполняют все трупами и гробами. Именно вдохновленный этими идеями, Юлиан, стремившийся возродить Дафнийский оракул, заставить его нарушить свое долгое молчание, повелел выкопать и перезахоронить на городском кладбище Антиохии останки христианского священномученика епископа Вавилы. Юлиан даже приказал правителю Карии, сжечь или сравнять с землей часовни христианских мучеников, как якобы оскверняющие своими вредными испарениями воздух вокруг Дидимского храма. В то же время он не поскупился на похвалы в адрес одержимых благочестивым рвением жителей Эмесы (современного Хомса в Сирии) – центра солярного культа бога Эла-Элагабала – за то, что те подожгли места погребения «галилеян».

В итоге 12 февраля 363 года был издан один из самых неприятных и оскорбительных для христиан эдиктов Юлиана. Под предлогом восстановления древних традиций и обычаев, опираясь на крайне архаичные аргументы, император запретил проводить при свете дня похоронные процессии. Причины, по которым Юлиан извлек этот запрет из почти забытых, древних закоулков римского понтификального права, имели религиозный характер: таким путем реке эт сакердос, охваченный гипертрофированным благочестием, стремился (якобы) не допустить, чтобы пронесение носилок с мертвым телом обидело язычников и помешало им, «оскверненным встречей с трупом», идти затем в храм молиться «праотеческим» богам. Первосвященник эллинистов якобы стремился не допустить, чтобы при пронесении мертвых тел мимо раскрытых ворот «отеческих» святилищ исходящие от трупов нечистые испарения, зловещие шумы и шорохи проникали и доносились внутрь «родноверческих» храмов. Но прежде всего Великому Понтифику было необходимо помешать богам света узреть церемонии, предназначенные лишь для взоров богов мрака, тьмы, подземного мира…

По сообщениям блаженного Феодорита Кирского[190], Отступник, пребывая в Антиохии, приказывал бросать языческие жертвенные приношения в водоемы как самого города, так и Дафны, а, кроме того, окроплять на продуктовом рынке выставленные на продажу продовольственные товары «очистительной» водой. Полностью ручаться за достоверность сведений Феодорита автор настоящего правдивого повествования, естественно, не может, но они не выходят, так сказать, за пределы возможного и допустимого. Вряд ли Феодорит приводил их с целью подчеркнуть героизм антиохийских христиан, судя по всему, не испытывавших никакого отвращения к съестным припасам и напиткам, «оскверненным» императором-вероотступником, кропившим их своей «нечистой» водой с целью «очистить».

Конный латник армии Сасанидов

По сообщениям многих авторов, Юлиан, выступая в поход на огнепоклонников-персов, якобы объявил, что после своего победоносного (в чем он не сомневался) возвращения продолжит борьбу с христианами и христианством до победного конца, и не успокоится, пока не искоренит всю вредоносную «галилейскую» секту до основания. Так что и имени от нее не останется. Кое-кто из историков (и не только историков), без веских на то оснований, сомневался в том, что намерения Юлиана были в самом деле таковы. И ошибался.

С точки зрения августа-эллиниста – адепта мистического учения Ямвлиха, как и многих его современников, можно было прочесть волю неба в происходящем на земле. Поскольку же в начальный период своего правления Юлиану удалось осуществить свои желания и планы лишь в незначательной степени, он сделал из этого вывод, что недостаточно ревностно нес свою службу богам. И, несомненно, ошибся в выборе направления, вектора, заданного им своей релиогиозной политике. Принятые Юлианом меры были непоследовательными и половинчатыми, он допустил много ошибок, совершил немало упущений и не сделал всего, необходимого для оздоровления, санации вверенной ему богами Римской «мировой» империи.

Как видно, было недостаточно очистить от «галилейской скверны» окрестности храмов «праотеческих» богов, восстановить оракулы, примирить находящиеся под его верховным командованием земные вооруженные силы с силами небесными. Не следовало ли ему пойти гораздо дальше, прибегнув к обрядам, направленным на искоренение вредоносных влияний? Надо полагать, «отеческие» боги, к которым император, все сильнее одержимый страхами и опасениями, все чаще взывал, моля их даровать успех его благочестивым начинаниям, не упрекали своего усердного служителя в чрезмерном рвении, а скорее – наоборот. Присутствие «нечистых» христиан в подлунном храме мира, храме космоса, представлялось одержимому стремленьем к чистоте «царю-священнику», с учетом неблагоприятного для «родноверия» развития событий, прямо-таки осквернением этого «храма земного» и «мерзостью перед богами» (по аналогии с «галилейским» выражением «мерзость перед Господом»). Царь и священник Юлиан чувствовал себя призванным к тому, чтобы стереть с лица земли позорное пятно «галилейского безбожия», ведь на кону стояло спасение всей Римской «мировой» империи. Когда император-митраист, вопреки неблагоприятным предсказаниям прорицателей, готовился к переходу восточной границы империи, эти вопросы занимали мысли обновителя эллинизма не в меньшей степени, чем вопросы предстоящей «финальной» Персидской кампании.

Глава четырнадцатая

Апология «отеческих» богов и полемика с христианами

Одержимость Юлиана работой, не менее страстная, чем его одержимость религиозным реформаторством, вызывала в «царе-священнике» постоянное стремление во что бы то ни стало добиваться выдающихся успехов во всех областях, включая и те, для успехов в которых ему явно не хватало ни способностей, ни дарований. Природа обделила его способностями подлинного философа (как ни любил он сам, подобно своему другу и учителю Фемистию, аттестовать себя таковым), стихотворца и проповедника (или, говоря по-современному – пропагандиста). Тем не менее, Юлиан старался создать впечатление, что к нему благоволят не только Мусагет Аполлон, но и все послушные Аполлону Музы – покровительницы свободных искусств и наук. В Антиохии Сирийской (как ранее – в Лютеции Галльской и в Константинополе Фракийском) по ночам был виден свет в его окне, и ночной светильник был молчаливым свидетелем его литературных бдений, длившихся порой с вечерней и до самой утренней зари. Достаточно ярко харатеризует поистине невероятную неутомимость и работоспособность августа-«трудоголика» сообщение Ливания о том, что воин-монах бога Митры «постоянно трезвый и не отягощающей желудка лишним этим бременем (алкоголем – В. А.), словно птица, <…> быстро выполнял одно дело за другим в один день, давая ответ многим посольствам, отправляя послания городам, военачальникам. правителям городов, друзьям в отъезде, друзьям дома, выслушивая письма, рассматривая просьбы, быстротою речи не давая угнаться за собою рукам скорописцев. Один он совокупил зараз три дела: слуха, речи, письма (совсем как Юлий Цезарь! – В. А.). Читающему он предоставлял в распоряжение свой слух, пишущему голос, требующим его письма десницу, и всюду соединялась с этим безошибочность. Отдых оставался на долю служащих, сам он от одного дела тотчас переносился к другому. А когда кончал административные распоряжения, позавтракав лишь столько, сколько требовалось для поддержания жизни, он не отставал от цикад, но, набрасываясь на кучи книг, громко читал, пока вечером не призывала снова забота о целом государстве, и обед, еще скуднее, чем первая трапеза, и сон, сколько могло быть при такой умеренности в пище и опять, новая смена секретарей, день проведших на ложе. Действительно, служащим потребна была смена и они уступали отдых друг другу. Он же менял род труда, во всяком работал один, по разнообразию своей деятельности оставляя позади Протея, сам являясь то жрецом, то сочинителем речей, то предсказателем, то судьею, то воином, во всем спасителем.».

Пребывая на зимних квартирах в Антиохии Сирийской, Юлиан сочинил гимн в честь Царя Гелиоса, уже поминавшийся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования в связи с аналогичным ему по духу и тематике сочинением о Матери богов. В гимне Царю Гелиосу – неизменному и тождественному бытию, третьему моменту Ума – август, в стиле Ямвлиха, прославляет интеллигибельное Солнце, воспринимаемое человеческими глазами в виде сияющего на небе лучезарного диска, чей блеск и чье могущество почитают, справедливо преклоняясь пред его величием, все смертные люди. Царь-Солнце учредил по всей земле оракулы, дабы дать людям боговдохновенную истину, и космизировал города силой религиозных и политических установлений, облагородил большую часть Ойкумены греческими колониями и тем самым подготовил легкое послушание ее римлянам. Более того, Гелиос-Аполлон есть прародитель римлян, отец Ромула – основателя «Вечного Города», «главы обитаемого мира», а римляне, соответственно – избранный богом народ. Богоизбранность же «потомков Ромула» имеет два аспекта: внешний – политический и культурный, и внутренний – интеллектуальный и мистический.

Вероятно, к периоду пребывания «консервативного революционера на престоле» в Антиохии относится и написание Юлианом сочинения «Цезари, или Сатурналии» (называвшегося в первом русском переводе, изданном в Санкт-Петербурге в 1820 году, «Кесари, или императоры на торжественном обеде у Ромула, где и все боги»), пожалуй, наиболее известного произведения воина-монаха бога Митры – своего рода диалога между богами и усопшими владыками земными, в котором римский император-эллинист дает столь же меткие, сколь и едкие характеристики каждому из своих предшественников на престоле. Сатира «Цезари», в которой с крайней степенью беспощадности высмеиваются наиболее яркие и выдающиеся из римских государей, как и четвертая речь Юлиана, прославляющая Царя-Солнце, посвящена другу августа – «кельту» Саллюстию. Хотя существет и мнение, согласно которому это сочинение было написано Юлианом либо накануне решающего сражения с Констанцием II (так и не состоявшегося, ввиду внезапной смерти сына Константина I), либо в период пребывания августа Юлиана в Константинополе до выступления в поход на персов, представляется маловероятным, что василевс-«родновер» осмелился бы, пребывая в «царствующем граде» на Босфоре, преимущественно христианском, так оскорбить религиозные чувства своих христианских подданных, как он оскорбил их в конце этой диковинной сатиры.

Действие происходит в обители блаженных. Ромул приносит жертву в честь праздника Сатурналий[191] и готовит двойной праздничный обед: трапеза для богов накрывается в их небесном чертоге, трапеза для цезарей – в подлунном воздушном пространстве. После того, как боги заняли свои места за пиршественным столом, на пир один за другим являются приглашенные ими гости из числа усопших земных владык, служащие царственному сатирику мишенью и поводом для испытания себя в амплуа, так сказать, карикатуриста. Первым является Юлий Цезарь, положивший в свое время начало превращению Римской олигархической республики в средиземноморскую монархию эллинистического типа: высокомерный, честолюбивый, готовый в любой момент оспорить у Зевса единоличную власть. За Цезарем поочередно появляются его преемники на римском императорском престоле – Октавиан Август, переливающийся всеми цветами, как хамелеон (в полном соответствии со свойствами своей натуры), и тиран-развратник Тиберий, или Тиверий – с коварным, воинственным взором и с отметинами своих излишеств на спине. Вслед за Тиверием является жалкий Клавдий I, не способный обойтись ни без своей распутной супруги Мессалины, ни без своих любимцев-вольнооотпущенников Палланта и Нарцисса, вертевших Клавдием при жизни, как хотели. После того, как боги низвергают двух отъявленных венценосных злодеев (Калигулу – в Тартар, Нерона же – в Коцит), Силен, выступающий в сатире Юлиана главным шутником, высмеивает императора Веспасиана – основателя династии Первых Флавиев – за скупость, а при появлении непобедимого Траяна советует ревнивому Юпитеру получше следить за своим любимцем-виночерпием Ганимедом. Адриан, кажется, всецело занят только поисками своего красавца-возлюбленного Антиноя; бережливый Антонин Пий, весьма умеренный во всем, кроме любви, тщится разделить, из экономии, зернышко тмина на четыре части. Юлиан не щадит никого, кроме своих славных предков Клавдия II Готского и Констанция I Хлора – основателей династии Вторых Флавиев, а также, естественно, мудрого августа-стоика Марка Аврелия, всегда бывшего и по-прежнему остающегося для Юлиана примером во всем, с его серьезной миной, напряженным выражением лица, усталыми от трудов глазами, густой бородой философа, в простом скромном платье, с исхудалым телом аскета. Живописуя этаким манером свой неизменный образец для подражания, венценосный автор портретов правивших до него «Римом и миром» цезарей, очевидно, пытается изобразить в нем себя самого…

После прохождения трагикомичного шествия властелинов «Вечного» Рима, по просьбе любезного сердцу Юлиана бога-героя Геракла в чертог впускают Александра Македонского, и между гостями разгорается спор о том, кто из них самый великий – спор, судьями в котором выступают боги – устроители пиршества. Когда очередь доходит до великого македонянина, он опровергает хвастливые притязания Юлия Цезаря на первенство, заявляя, что римляне непременно потерпели бы поражение, если бы им пришлось иметь дело не с раздробленной и погрязшей в междоусобицах, а единой, сплоченной, сильной и потому непобедимой Грецией. Открыто продемонстрировав, устами Александра Великого, свою неизменную (невзирая на все попытки антиохийских острословов и других недоброжелателей оспорить принадлежность и причастность Юлиана к богоизбранному эллинскому народу – ведь и македонян греки долго не признавали равными себе и даже не допускали к участию в Олимпийских играх, предназначенных только для эллинов!) любовь к Греции и несомненный приоритет, отдаваемый им – по всем статьям – эллинству перед латинством, царственный сатирик дает слово Октавиану Августу и Траяну Оптиму, чем и завершается словесное состязание. Участники спора умолкают, боги втайне совещаются и…большинством голосов отдают пальму первенства Марку Аврелию – философу, правителю, воителю и эллинисту в одном лице.

Теперь каждый из цезарей выбирает себе среди богов защитника и покровителя. Равноапостольный Константин отправляется к богине чувственной страсти, облачающей его в женские платье и вуаль и отводящей его к богине расточительства. Там он встречает Иисуса, громким голосом, на манер рыночного торговца, расхваливающего свой товар, призывающего к себе всех подряд – соблазнителей, душегубов, осквернителей храмов, преступников всех мастей, которых обещает быстро очистить, смыв с них все грехи своей водой. И уверяющего нерешительных, колеблющихся, что, если они снова вздумают предаться своим прежним греховным деяниям, им будет достаточно ударить себя в грудь и главу, чтобы он, Иисус, с легкостью возвратил им их утраченную невинность и безгрешность. Сия странная, во многом загадочная, религиозно-политическая сатира завершается тем, что бог Гермес освежает в памяти Юлиана заповеди бога Митры, именуемого августом-«родновером» своим отцом, духовным руководителем и надежным прибежищем.

Само собою разумеется, эта гротескная, причудливая картина, написанная и расцвеченная Юлианом всеми красками своей буйной фантазии, ради возможно более убедительного выражения своих симпатий и антипатий, многократно переиздавалась, переводилась на разные языки и комментировалась в самом различном ключе. Следует, однако же, заметить, что приведенные в ее заключительной части кощунственные излияния Отступника касательно христианского Святого Крещения и покаяния, стали известны людям Нового Времени лишь в конце XIX столетия. Думается, что, если бы Шатобриан имел возможность ознакомиться с полным текстом «Сатурналий», он наверняка бы не поставил это сочинение воина-монаха бога Митры в один ряд с его же «Брадоненавистником» и навряд ли написал бы, что Юлиан оценил своих предшественников «так строго и с таким чувством превосходства». Столь ожесточенные нападки августа-«родновера» на Христа и христианство отсутствуют даже в его широко известном полемическом сочинении «Против галилеян», написанном, несомненно, в редкие часы досуга, выдававшиеся в период пребывания севаста на зимних квартирах в Антиохии Сирийской, в преддверии похода на персов.

Глава пятнадцатая

Восстановить иерусалимский храм!

Бог изрек: «Кесарь Тит

Так пошел молотить

Иудеев, построивших Храм Мне,

Что развеял их в прах

И в Салима стенах

Не оставил и камня на камне.

Как Мой Сын предсказал,

Я народ наказал,

Что Моих не послушал пророков,

И оставил его,

В гневе, без Моего

Храма, ждать исполнения сроков».

Когда, при виде Иерусалимского храма иудеев, украшенного дорогими камнями и вкладами, один из учеников Иисуса сказал: «Учитель, посмотри, какие камни и какие здания!», он отвечал: «видишь ли сии огромные здания? Все это бдет разрушено, так что не останется здесь камня на камне»» (Евангелие от Марка XIII 1.2» либо: «Придут дни, в которые из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне; все будет разрушено. (Евангелие от Луки. XXI. 5)»[192].

Монета императора Веспасиана с его профилем на аверсе и аллегорией усмирения Римом Иудеи с латинской надписью IVDEA САРТА (ЗАХВАЧЕННАЯ ИУДЕЯ) на реверсе

Все произошло точно по слову Спасителя. С момента разрушения Иерусалима с его храмовым центром воинственным сыном основателя династии Первых Флавием императора Веспасиана – цезарем Титом (получившим от своих римских верноподданных лестное прозвище «Любовь и радость рода человеческого») – в 70 году п. Р. X. от знаменитого на весь античный мир святилища Единого Бога (второго по счету, ибо первое – храм Соломонов – был разрушен нововавилонским царем из халдейской династии Навуходоносором гораздо раньше, еще в 586 до Р. X.) осталась лишь пара руин. Восстановление разрушенного храма мирового иудейства означало бы зримое опровержение верности слов «галилейского» Евангелия. А спасение Римской «мировой» империи, по твердому убеждению «царя-священника» Юлиана, зависело от поражения христианства. Поэтому воин-монах бога Митры решил: «овчинка стоит выделки», ради разоблачение Иисуса христианского Евангелия как «лжепророка» он, «царь-священник» за ценой не постоит!

Отношения римских императоров (кроме разве что Юлия Цезаря) с иудеями всегда складывались очень непросто. Сказанное относится даже к почитаемому Юлианом лучшим из них «стоику-воителю на римском императорском престоле»:

«Рассказывают, что когда Марк Аврелий на пути в Египет проезжал через Палестину, то, испытывая отвращение к вонючим и нередко производившим смуты иудеям, скорбно воскликнул: «О маркоманны, о квады, о сарматы! Наконец я нашел людей хуже вас!» (Аммиан Марцеллин). Комментарии, как говорится, излишни…

Запечатленное на триумфальной арке Тита в Риме шествие победителей с захваченной «потомками Ромула» в Иерусалимском храме иудеев священной утварью, включая семисвечник-менору, украшающий герб современного еврейского государства Израиль

Ну, никак не получалось у римлян жить в мире и гармонии с иудейским народом, который им, по словам Филосторгия, хоть и удавалось раз за разом усмирять военной силой, но ни разу – уничтожить на корню. В ходе неоднократных усмирений римляне раз за разом методично превращали Иудею в пустыню, после чего столь же методично ее рекультивировали, децимировали и депортировали мятежных «немирных» иудеев, заменяя их переселенцами из других областей империи, что не мешало «ромулидам»-усмирителям предоставлять лояльным римской власти «мирным» иудеям, проживавшим за пределами земли Израиля, в рассеянии, по-еврейски – галуте, а по-гречески – диаспоре – все привилегии, совместимые с их статусом изгнанников и в то же время – верноподданных. Снедаемый страстным желанием любой ценой стереть с лица земли христианскую церковь, Юлиан решил порвать с этой неизменной политикой своих предшественников на римском императорском престоле, став, так сказать, первым венценосным «сионистом-неевреем» после персидских царей Кира II и Дария I Ахеменидов (позволивших депортированным халдеями Навуходоносора сынам Израилевым возвратиться из вавилонского пленения на родину), возвратив иудеям обетованную, то есть обещанную им Всевышним[193] Землю Израилеву – Эрец Исраэль – переименованную римлянами в Палестину, со святым градом и с восстановленным Иерусалимским храмом – традиционным центром духовной жизни и национально-религиозной святыней иудейского племени.

Император-стоик Марк Аврелий в качестве Верховного Понтифика приносит жертву «праотеческим» богам

Вообще воин-монах бога Митры проявлял по отношению к сынам Израилевым благосклонную терпимость. По его мнению, иудеи были согласны с язычниками во всем, за исключением того обстоятельства, что верили лишь в одного единственного бога. Все остальное, считал Юлиан, у эллинов с иудеями общее – храмы, священные участки, алтари, очищения и определенные предписания, в отношении которых эллины и иудеи почти или совсем не отличаются друг от друга. Всевышнего иудеев Юлиан считал «этнархическим», или племенным, богом, иначе говоря – богом, отвечающим за судьбу одного единственного народа, или племени. Сознательно противопоставляя «галилеянам» – дегенерировавшим, по его мнению, отщепенцам от исконного и потому – истинного иудейства, по-прежнему хранивших верность своим древним традициям евреев, Юлиан отрыто выражал первым свое презрение, в отношении же вторых проявлял – по крайней мере внешне – толерантность и заботу. Отступник понимал, что трехсотлетняя распря этих правоверных иудеев-«староверов» с «галилеянами», способствовавшая накоплению великого множества взаимных обид, позволит ему при определенных обстоятельствах и условиях использовать иудеев как надежный вспомогательный отряд в борьбе возглавленных Юлианом «неоэллинистов» с христианами. «Испытав над нами (христианами – В. А.) все прочее и пренебрегши другими родами мучительства как малыми и незначительными (ибо не было существа способнее его изобретать и выдумывать зло) он (Юлиан – В. А.), наконец, возбудил на нас иудейский народ, сделав орудием своего коварства давнее легкомыслие его и издавна в нем таящуюся ненависть к нам» (Святой Григорий Богослов).

В начале 363 года «консервативный революционер на римском императорском престоле» направил пребывавшему в палестинском городе Тиверии, или Тибериаде, на берегу Галилейского «моря» этнарху (патриарху) иудеев (назвав его достопочтенным братом, на чьи молитвы он возлагает свои надежды выиграть войну с персами, а также изъявив желание воздать славу иудейскому богу в Иерусалиме), и в его лице – всем иудеям диаспоры – послание (чья подлинность, впрочем, оспаривается некоторыми позднейшими историками – В. А.), в котором, «скрывая свои замыслы под видом благоволения к иудеям, <…> доказывал из их книг (Ветхого Завета, признаваемого, как известно, не только иудеями, но и христианами – В. А.) и таинств, что теперь настало предопределенное время вступить им в свою землю, воссоздать храм и восстановить силу отеческих обычаев» («Слово пятое, второе обличительное на царя Юлиана»). «Иулиан (Юлиан – В. А.) имел цель, сооружением храма, явить ложными пророчества Даниила (ветхозаветного пророка времен вавилонского пленения иудеев – В. А.) о конечном его (Иерусалимского храма иудеев – В. А.) запустении, и пророчество Христово о том, что не останется камня на камне от древнего святилища» («История святого града Иерусалима»). Как бы оправдывая лишний раз в глазах всех «галилеян» свою репутацию «кандидата в антихристы» (одним из деяний которого уже сложившаяся к тому времени христианская традиция считала восстановление Иерусалимского храма), севаст «собрал лучших художников, для строения храма Иудейского, как некогда великий дядя его Константин, для Храма Христова воскресения», и поручил своему другу Алипию, антиохийцу родом и бывшему вице-префекту Британии – прозелиту, то есть язычнику, перешедшему в иудаизм – за государственный счет, не жалея никаких расходов, организовать, под своим неусыпным контролем и при содействии правителя Палестины, строительные работы по восстановлению Иерусалимского храма, обещав явиться в восставшее, по его державной воле, из руин святилище лично, чтобы поклониться Всевышнему.

Статуя императора Юлиана II в полный рост

В отличие от эллинов, отнесшихся к «иерусалимскому проекту» севаста Юлиана, в общем, довольно равнодушно (примечательно, что сообщающий о нем в своей «Римской истории» язычник-эллин Аммиан Марцеллин совершенно не упоминает стремление августа-«неоэллиниста», путем восстановления главной святыни иудеев, опровергнуть истинность слов христианского Евангелия, объясняя все стремлением Юлиана «оставить для будущих веков память о своем правлении великими сооружениями»), иудеи Востока и Запада с огромным энтузиазмом откликнулись на призыв столь явно благоволившего к ним императора-язычника – «нового Дария», или «нового Кира».

Иерусалимский храм (второй по счету, так называемый «храм Неемии» или «храм Ирода») до его разрушения Титом в 70 году п. Р. X.

Сокровища, находившиеся в распоряжении иудейского патриарха и предоставленные им на финансирование строительства, были дополнены бесчисленными пожертвованиями частных лиц. «Когда же (Юлиан – В. А.) выдумал это и их убедил (иудеев – В. А.) в этом (ибо все приятное легко вовлекает в обман), иудеи, как бы воспрянув, замыслили о храме, деятельно и ревностно стали трудиться над делом <…> жены их не только, снявши с себя все украшения, охотно жертвовали ими в пользу дела и трудящихся, но и сами на руках своих носили землю, не щадя ни дорогой одежды, ни нежных членов, признавали труды свои делом благочестия, а все прочее ставили ниже своего занятия» (Святой Григорий Назианзин). Строительство шло прямо-таки ударными темпами. Очень скоро кирками и лопатами (изготовленными, согласно Сократу Схоластику и Филосторгию, у наиболее благочестивых строителей, как и корзины для земли и строительного мусора, из серебра) был вырыт котлован для закладки фундамента. Однако святой Кирилл, православный епископ Иерусалима, изгнанный со своей кафедры августом-арианином Констанцием и лишь недавно возвращенный из изгнания эдиктом о веротерпимости августа-эллиниста Юлиана, если верить главе двадцатой книги третьей труда Сократа Схоластика, «спокойно смотрел на все эти суетные приготовления, твердо веря в непреложность слов Христовых, и в присутствии многих сказал, что пророчества сии скоро исполнятся над новым храмом, от которого не останется также камня на камне». Так и случилось. Внезапно прибрежные города Финикии и Палестины были разрушены тяжелейшими землетрясениями и вызванными ими огромными волнами, обрушившимися на побережье…ну, в общем, выражаясь современным языком – цунами. Разыгравшаяся стихия не пощадила и Сионские высоты. Произошли сильные оползни, только что вырытые строительные котлованы оказались снова засыпанными. В момент наибольшей опасности землекопы попытались укрыться под защитой близлежащей колоннады, но рухнувшая крыша погребла несчастных под обломками, как некогда – филистимлян, погубленных, ценой собственной жизни, израильским судьею и богатырем Самсоном. Если верить сообщению Аммиана Марцеллина, из-под земли даже вырывалось пламя, опалявшее рабочих или заставлявшее их бежать сломя голову со стройплощадки, спасая свои жизни: «Страшные клубы пламени, вырывавшиеся частыми вспышками близ фундамента, сделали это место недоступным для рабочих, так как их несколько раз обожгло». Возникла такая паника, что от проекта «Третий храм» пришлось отказаться раз и навсегда. Так и прекратилось это начинание «из-за упорного сопротивления стихии» (Аммиан). Такова точка зрения эллина-рационалиста (и, возможно, даже атеиста, хотя и подозреваемого некоторыми авторами в «криптохристианстве»). В изложении же святого Григория Богослова тина происшедшего выглядит куда драматичнее: «Когда же, устрашенные внезапно сильным вихрем и землетрясением, (строители – В. А.) устремились к одному из ближних храмов, одни для молитвы, другие, как обыкновенно бывает в подобных случаях, ища спасения, где пришлось, иные же увлечены были общим смятением, вмешавшись в толпу бегущих, тогда, по словам некоторых, храм их не принял. Идя к отворенным вратам, нашли, что они затворены какой-то невидимой силой, которая чудодействует подобным образом, чтобы привести нечестивых в ужас, а благочестивых в безопасность. Но все уже говорят и уверены, что когда силились войти, из храма вышел огонь и одних пожег и истребил (так что с ними случилось нечто подобное постигшему содомлян[194], или чуду, совершившемуся с Надавом и Авиудом, которые воскурили чуждый огонь и погибли необычайно[195]), а других, изувечив, оставил живым памятником Божия гнева и мщения на грешников. Так это было, и всякий должен верить этому, равно как и другим Божиим чудесам. Еще же удивительнее и очевиднее для всех был свет на небе, изображавший крест. Это начертание и имя, которое прежде презираемо было на земле безбожными, делается ныне для всех равно видимым на небе и служит знамением Божией победы над нечестивыми, предпочтительно перед всяким другим победным знамением» («Слово пятое»)[196]. Таким образом, срыв сдачи в срок (а то и досрочно!) проекта «ударной стройки» выглядит делом не земных, стихийных, а высших, неземных, Божественных сил.

В своей написанной вскоре после полного провала «иерусалимского храмового проекта» энциклике «царь-священник» Юлиан кратко упомянул трижды разрушенный и еще не восстановленный Иерусалимский храм. Подчеркнув, что упоминает его не для того, чтобы обидеть иудеев, ибо инициатива восстановить это давно разрушенное здание во славу почитаемого ими бога исходила не от них, а от него, Юлиана. Нет, он упоминает это окончательное разрушение лишь для доказательства глупости пророков Ветхого Завета. Эти сокрушители «кумиров» высмеивали почитателей богов в виде изображений из камня или дерева, не способных защититься от рук людских, способных совершенно безнаказанно повредить их или вовсе уничтожить. Забывая при этом (как и верящие словам этих ветхозаветных пророков иудеи), что и святилище их собственного, невидимого бога тоже было осквернено, сокрушено и разрушено совершенно безнаказанно. Судя по этому посланию, неудачная попытка Юлиана восстановить Иерусалимский храм иудеев вовсе не выбила Отступника из колеи. «<…> чудо сие, по словам Феодорита, было так гласно, что не могло не дойти до слуха Иулианова; но отступник ожесточился, подобно Фараону (упорно не желавшему, согласно ветхозаветной книге «Исход», несмотря на все ниспосылаемые Всевышним «казни египетские», отпустить осужденных им на каторжный труд евреев из Египта – В. А.)» («История святого града Иерусалима»). Разрушение огромного культового здания иудеев до основания, так что и камня на камне не осталось, произошло, по мнению воина-монаха бога Митры, лишь ради того, чтоб люди осознали: в отличие от богов, им не дано создать ничего вечного, непреходящего, но лишь нечто эфемерное, временное. Он мог бы добавить: «Если в Писании сказано: „Ищите – и обрягцете“, это не значит, что ищущий обрящет непременно то, что ищет». Хотя, с другой стороны, известно свидетельство позднеримского моралиста Макробия, содержащееся в его трактате «Сатурналии»: «Отец Дионис и Солнце (то есть Гелиос-Митра-Аполлон – В. А.) обозначаются именем Иао (то есть именем иудейского Бога Всевышнего – Иагве-Яхве – В. А.)» и сохраненный Макробием стихотворный оракул, в котором почитаемый Юлианом Серапис, подобно Иао-Яхве, предстает как всеобщее, космическое божество:

Небо – моя голова, чрево – широкое море,

Ноги – твердыня земли, уши – пространство эфира,

Очи же – солнечный свет (! – В. А.), далеко разливаемый в мире.

Предпринятая севастом-эллинистом Юлианом в святом граде Иерусалиме демонстрация своих открыто и непримиримо антихристианских настроений была тесно связана с его излюбленной идеей – идеей национальных, народных богов. Он любил ссылаться на утверждения эллинских писателей, что Творец, Создатель мира, является отцом и общим царем всех людей; что он как бы «распределяет народы по богам», руководящим переданными под их опеку нациями и общинами, и что каждый отдельный бог правит своим отданным ему уделом в соответствии со своей особой природой. В Отце Мироздания все совершенно и едино; отдельные же боги отличаются друг от друга преобладанием какого-либо определенного свойства. Арес правит воинственными народами, Афина – нациями, сочетающими в себе воинские доблести с мудростью; Гермес – теми, в которых разума больше, чем мужества. Таким образом каждый народ отражает природу того божества, которому данный народ подчинен и которое данным народом правит.

Этот «несколько смягченный» политеизм, в рамках которого «этнархические», племенные божества оказываются в иерархическом порядке подчиненными Верховному, Высшему богу (Максимилиан Робеспьер сказал бы – Высшему Существу, а «вольный каменщик» – Великому Архитектору Вселенной) судя по всему, был «скалькирован» или «скопирован» севастом Юлианом с иерархической государственной структуры Римской «мировой» империи. В его системе божества отдельных народов соответствуют по занимаемому ими в небесной иерархии положению губернаторам – префектам или комитам – провинций, получающим свои полномочия от небесного «императора» – царя Вселенной. Немало было позаимствовано Юлианом при разработке данной концепции и у Платона с его учением об эйдосах-идеях. Каждый отдельный народ, благодаря своему особому и неизменному характеру, есть явленное миру в видимой форме отражение интеллигибельного образца. Можно понять разнообразие, постоянство и неизменность национальных особенностей, только представив их себе в качестве воплощения идей, пре(д)экзистенциальных, предсущностных типов. Эти идеи и типы Юлиан персонифицировал и называл эти персонификации идей и типов богами.

Император-понтифик придавал столь большое значение этому учению о богах-хранителях отдельных народов потому, что видел в нем полное оправдание и обоснование своего фанатичного и доходящего до маниакальности консерватизма. По его убеждению, вечная идея должна была осуществляться, реализоваться в вечной форме. Мнения, обычаи, учреждения народа были и должны оставаться всегда одинаковыми и неизменными. Или, выражая эту мысль императора-философа иначе, бог вечен, вследствие чего его заповедям также надлежит быть вечными. И потому эти заповеди составляют природу вещей либо природе вещей соответствуют. Да и как бы природа могла ослушаться заповедей либо перестать оставаться с ними в созвучии, или гармонии?

Таким образом, над представлениями Юлиана о прошлом и о будущем явно довлела платонова идея неизменности. Обычаи «консервативный революционер на императорском престоле» признавал и почитал вечными. Будущее в его представлении могло быть лишь сохранением или восстановлением прошлого. Он отрицал и избегал каких бы то ни было новшеств, особенно по отношению к богам. Ибо был свято убежден в том, что как ему, так и всем эллинам необходимо придерживаться законов, которых изначально придерживались их отцы (то есть предки), и которые очевидно суть дар небес. Если бы они были лишь человеческим изобретением и измышлением, сам он (да и все эллины) были бы гораздо хуже, чем в действительности.

Вот так в представлениях ученика Ямвлиха национальная идея сочетается с консервативной. Закон жизни каждого человека предопределен его рождением. И потому каждый человек должен придерживаться своей родной (в полном смысле этого слова) религии, религии своей родины. Миссия же каждой страны опять-таки предначертана ей ее прошлым.

Нельзя забывать обо всем этом, пытаясь понять, чего Юлиан желал добиться в Палестине своим «иерусалимским храмовым проектом». По этому вопросу было высказано множество самых противоречивых, спорных и противоположных мнений, скрещено и сломано множество словесных копий. Гипотеза, согласно которой в основе «иерусалимского проекта» Юлиана якобы лежала исключительно его общеизвестная любовь к кровавым жертвоприношениям – «Отступник обещал <…> врагам Христовым восстановить для них отечественный Храм; по любви своей к жертвоприношениям, он спросил однажды Евреев, почему (те – В. А.) не исполняют законных обрядов? И они отвечали, что жертвы их могут быть приятны Богу только в одном Иерусалиме» («История святого града Иерусалима») – представляется автору настоящего правдивого повествования не только малоубедительной, но прямо-таки наивной. Другая гипотеза, согласно которой Юлиан, стремившийся во всем подражать Александру Великому, решил последовать своему кумиру и в выражении почтения незримому богу иудеев (на этот счет не было недостатка в апокрифических сказаниях, хотя ни один достойный доверия историк не сообщает о посещении македонским завоевателем Иерусалима), тоже не выдерживает критики. К тому же Юлиан не мог не знать об отношении к «вонючим и нередко производившим смуты иудеям» другого своего кумира – августа-стоика Марка Аврелия! Предполагать, подобно некоторым «конспирологам», что царственный воин-монах тайного митраистского ордена выступал в роли своего рода «протохрамовника», или «прототамплиера», надеявшегося, в ходе строительных работ по восстановлению Сионского святилища, найти некие скрытые в его подземельях под развалинами и не обнаруженные разрушителями величайшие секреты или же таинственные артефакты, содержащие в себе ключи ко всем загадкам мироздания (подобно позднейшим, средневековым, рыцарям Храма Соломонова), автор настоящего правдивого повествования, как это ни заманчиво, попросту не решается – уж слишком все в этой сфере зыбко, неопределенно и недостоверно… В чем же тогда было дело? Думается, император Юлиан, как убежденный эллинист «до мозга костей», или «до кончиков ногтей», при всем желании не мог испытывать к иудейскому партикуляризму, «местн(ическ) ому патриотизму», «локальному мессианизму», искренних и глубоких симпатий. Тем не менее, «царь-священник» Юлиан оказал ему активную поддержку, зайдя в своем шедшем не от сердца, а от ума, расчетливо-рациональном «юдофильстве» весьма далеко. Ведь, кроме вполне серьезного намерения восстановить за счет римской государственной казны иудейский Иерусалимский храм, севаст распорядился отчеканить специально для «жестоковыйных» (по евангельскому выраженью) иудеев особые монеты. По его логике, придерживавшихся своей традиционной, «исконной», племенной, национальной веры, иудеев-«ортодоксов» необходимо было защитить от яростных нападок «нетрадиционных» революционеров-христиан. При этом Юлиан парадоксальным образом как бы не замечал, что, несмотря на свой «консервативный», «охранительский», «традиционалистский» антураж, в действительности был таким же революционером (хоть и на престоле).

Юлиан в облачении авгyста

Все то, что разными авторами именовалось «философией истории, исповедуемой Юлианом», можно при желании без труда найти в его учении о неизменности национальных, племенных или народных, типов и о правящих разными народами богах. Это «реакционное» учение резко противоречило наднациональным, если не сказать – интернациональным – и прогрессивным тенденциям, воплощаемым христианством, и потому могло бы показаться безнадежно устаревшим с точки зрения… людей прошлого, XX века. А вот с точки зрения людей нынешнего, XXI века, все видится совсем иначе. Хотя разрушенный при Тите Флавии Веспасиане иудейский храм в Иерусалиме все еще не восстановлен, несмотря на возвращение Святого Града восстановленному (причем не только усилиями сионистов всех стран и народов) еврейскому государству Израиль в качестве его столицы, «религиозный Ренессанс», бурный всплеск мистических чувств, все сильнее овладевающих народами, как и их все усиливающаяся национально-религиозная мотивация, заставляют усомниться в изначальной нелепости, абсурдности и бесперспективности, присущих, якобы, «храмовому проекту» августа Юлиана II.

Глава шестнадцатая

Продуманный план или импровизированная «перестройка»?

Как мы с уважаемым читателем уже могли убедиться, религиозная политика «консервативного революционера на престоле» может быть разделена как бы на три этапа. Этими этапами были: 1) реставрация эллинизма; 2) реформа эллинизма; 3) борьба с христианством. Однако сочинения императора не были приведены исследователями в надлежащий, правильный хронологический порядок, и потому ими было упущено из вида, что восстановление язычества не последовало непосредственно за предпринятыми Юлианом попытками реформировать эллинскую веру. Поэтому долгое время среди историков и биографов господствовало не слишком обоснованное мнение, что речь идет о двух разных аспектах начинания, предпринятого преемником Констанция с момента его утверждения на константинопольском престоле, и эта ошибка привела к неверным оценкам всей его политики. Многие биографы Юлиана II Новейшего времени изображали начальный период его царствования в искаженном виде, относя целый ряд принятых севастом мер ко времени, более раннему, чем то, в которое они действительно были приняты. Мы с уважаемым читателем убедились в том, что ни одна из реформ Юлиана, с помощью которых он стремился пробудить старую религию к новой жизни, не была начата до его выступления из Второго Рима в Антиохию на войну с персами. Лишь начиная с июня 362 года, то есть с момента, в который «царь-священник» впервые вплотную соприкоснулся с оказавшейся для него столь неприятной реальностью, начинается период его понтификата, направленного на превращение задуманной им модели обновленного эллинизма в откровенную, неприкрытую теократию. За этим, оказавшимся поистине судьбоносным, решением «царя-священника» не мог не последовать период открытых религиозно-политических конфликтов.

Римская мозаика с элементами «масонской» символики

Рассмотренный под данным углом зрения, процесс развития религиозной политики Юлиана представляется вполне понятным и естественным. Коль скоро Юлиан намеревался осуществить реставрацию эллинизма не в качестве археолога или антиквара, любителя древностей ради них самих, а в качестве государственного мужа и реального политика, он мог и должен был подойти к делу осуществления реформ именно и только так, как он к нему и подошел – применив испытанные и подтвердившие свою годность и эффективность благодаря успеху христианства и на его примере методы и средства в борьбе с дальнейшими успехами этой крайне опасной и враждебной эллинизму, как его понимал «царь-священник» Юлиан, идеологии.

Биографам августа Юлиана было бы немаловажно и полезно знать, насколько ясно реставратор и восстановитель многобожия изначально представлял себе, как далеко ему следует идти по пути реформ. Определил ли он заранее свои конечные цели, расставил ли временные вехи на пути к этим целям? Или же ему пришлось, столкнувшись с неожиданным сопротивлением и непредвиденными препятствиями, перестраиваться на ходу, пересматривая свои изначальные цели и намерения?

Не следует ожидать от античных авторов четкого и ясного ответа на данный вопрос. Язычники-панегиристы, подобные Ливанию, в один голос утверждали, что благочестивый император во всех своих начинаниях направлялся и руководился всеведущими небожителями, бессмертными богами: «<…> если б возможно было человеку жить вместе с богами на небе, он (Юлиан – В. А.) был бы с ними, так как они дали бы ему место в своей области, но, как тело того не дозволяет, они сами приходили к нему, поучая, что надо делать и чего не делать. <…> ему ни в ком из людей надобности не было, так как он был самым проницательным из людей в своих замыслах, но были ему увещания со стороны всеведущих» и т. п. И что Юлиану удалось на страницах своих сочинений в пух и прах разбить «безумных и невежественных галилеян» («Для иудеев соблазн, для еллинов безумие»): «Когда же зима делала ночи долгими, он, помимо многих других прекрасных произведений слова занявшись изучением тех книг, которые выставляют человека из Палестины родом богом и сыном божьим, в пространной полемике, силою аргументов доказал, что такое почитание смех и пустословие (доказал-то он, может быть, и доказал, но вот только кому – ведь подавляющее большинство «галилейских» подданных севаста Юлиана не только не читали его пространных полемических трудов, но и вообще о них слыхом ни слыхивали! – В. А.)». Христианские же историки церкви зафиксировали лишь то сразу бросающееся в глаза (и никем не оспариваемое) обстоятельство, что религиозная политика врага христиан и христианства, поначалу достаточно мягкая и терпимая, с течением времени становилась все агрессивнее, и что император-законодатель в последние месяцы своего царствования был охвачен постоянно нарастающим ожесточением. На основании их сообщений при всем желании нельзя сделать вывода о том, что Юлиан был талантливым организатором, державшим все под контролем и никогда не увлекаемым за собой непредвиденным им ходом событий – так сказать, не «плывшим по течению»…

Немало писем Юлиана свидетельствуют о его разочаровании неудачей предпринятых им попыток реставрации эллинизма. Он явно ожидал от своих первых мер, проникнутых идеями широкой и великодушной толерантности, веротерпимости, вполне конкретных результатов, которых ему, паче чаянья, не удалось добиться. Реальное положение дел не раз заставляло августа-реформатора подвергать свои планы ревизии и пересмотру. Воин-монах бога Митры перестал поддерживать идею неограниченной свободы вероисповедания, начав увязывать и связывать эту свободу с условием непременного уважения и соблюдения закона и порядка (в его понимании). Известно, в каком опасном ключе и смысле это заявление и требование могло быть истолковано (и истолковывалось на практике) в каждом конкретном случае.

Коль скоро столь печальный и горький опыт вынудил Юлиана изменить свое отношение к своим христианским подданным, представляется весьма вероятным, что государь взял на себя новую роль в руководстве своим «обновленческим» жречеством не по доброй воле, не из желания расширить свои полномочия и упрочить еще больше свою власть, а в силу обстоятельств, оказавшихся менее благоприятными, чем он предполагал и ожидал. Не говоря уже о том, что далеко не все народы Римской «мировой» империи были готовы, подобно самому севасту Юлиану, несмотря на свое явно негреческое происхождение, сделаться «греками» – а ведь именно это предусматривалось религиозной реформой «консервативного революционера на престоле», в то время, как объявленные им своими главными врагами «галилеяне» проповедовали нечто совершенно противоположное – «несть ни еллина, ни иудея, ни скифа, ни варвара, но все и во всем Христос»…

Трудно отрицать, что во всех жалобах императора явственно ощущается как бы привкус признания им постигшего его глубокого разочарования. В поведении и признаниях Юлиана не ощущается уверенности государственного мужа, все предусмотревшего, все просчитавшего и рассчитавшего заранее, всего лишь шаг за шагом, пункт за пунктом, без малейших колебаний и импровизаций, претворяющего в жизнь заранее и и тщательно продуманную и спланированную им программу мер, направленных на оздоровление и спасение родных религии и империи. Выражаясь языком самого севаста Юлиана, можно было бы сказать, конечно, и иначе: небо не сразу указало, в откровеньях и виденьях, своему представителю на земле на все препятствия, которые тому придется встретить и преодолеть на своем тернистом, но верном пути к поставленной цели. Прийти на помощь угнетенным, покончить с тиранией, защитить несчастные стада, отданные на растерзание хищным, алчным и жестоким пастырям – вот какие задачи благие «отеческие» боги в свое время поставили перед своим честолюбивым избранником, прежде чем он решился посвятить себя службе на благо империи. Их голоса убеждали Юлиана (действительно слышавшего эти голоса), что ему стоит лишь, презрев пустые угрозы враждебных его благим начинаниям безбожных революционеров-«галилеян», покончить раз и навсегда с этими «бумажными тиграми» (если использовать крылатое изречение председателя Мао времен «Великой Культурной Революции»), чтобы возвратить миру, космосу, прежнее, древнее счастье, вновь пробудить угасшее в эллинах прежнее мужество, позволившее им при Александре Македонском (как и сам Юлиан, не сразу и не единодушно признанном греками «своим») покорить почти всю Ойкумену – вплоть до Персии и Индии, и возвратить смертным людям право открыть свои души велениям и влияниям вечного неба.

Было бы слишком смело утверждать, что преемник августа Констанция на римском императорском престоле до перелома, наступившего в проводимой им религиозной политике, не думал ни о каком из изменений, которые он попытался провести в сфере организации «родноверческого» культа и языческого жречества; представляется куда более вероятным, что он с самого начала отдавал себе отчет в ответственности, взятой им на себя вместе с принятием сана и вступлением в должность Великого Понтифика. Однако нельзя упускать из вида то обстоятельство, что по прошествии первых шести месяцев царствования Юлиана «консервативный революционер на троне» изменил свою позицию с поспешностью, довольно трудно согласуемой и совместимой с представлением о запланированным им якобы методическом, тщательно продуманном и последовательном процессе религиозно-политической трансформации. Согласно собственным заявлениям Юлиана, причиной мер, принятых им в сфере реформирования язычества, были по большей части обстоятельства, которые севаст не мог предусмотреть или предугадать заранее.

Для правильного понимания всех специфичесих особенностей, деталей и подробностей религиозно-политической реформы Юлиана нельзя забывать о постоянном возрастании влияния на императора все теснее окружавших и обступавших его престол теургов и посвященных, как и о все более прогрессирующем превращении августа-любомудра в практикующего мистика и духовидца.

И все же было бы неверно приписывать продиктованное явным нетерпением обращение императора, по прошествии первых шести месяцев его царствования, к плану реализации химеры языческой теократии только лишь влиянию Максима, Приска «и иже с ними». Евнапий особо подчеркивает, что, хотя слово Максима и Приска, несомненно имело немалый вес, они ни в коей мере не принимали реального участия ни в руководстве Римским государством, ни в делах, совершаемых при свете дня (то есть – выходящих за рамки тайных культовых обрядов). Яснее ясного, что их влияние ограничивалось секретными мистическими кружками, или, если проводить аналогию с позднейшим «вольным каменщичеством» – «ложами». Не зря теург Максим Эфесский в «мировой драме» Генрика Ибсена «Кесарь и Галилеянин» творит заклинания печатью Соломона и оком треугольника (что представляет собой явную отсылку к масонской символике)!

Следует особо подчеркнуть, что Евнапий получал информацию главным образом от Хрисанфия, настроенного по отношению к Максиму Эфесскому откровенно враждебно. И потому, если бы Хрисанфий полагал, что может возложить вину за определенные эксцессы Юлиана на означенных (г)иерофантов, он бы, разумеется, не скрывал своих представлений от Евнапия, который бы, в свою очередь, слово в слово довел бы эти представления до сведения всех последующих поколений любознательных читателей – вплоть до нас многогрешных… По-моему, так, а не иначе…

Как ни любил «царь-священник» Юлиан окружать себя мудрыми советниками и вообще – «светильниками разума» – это нисколько не мешало августу иметь собственные идеи и самостоятельно проявлять инициативу в самых разных областях. Он стремился к тому, чтобы при реформировании «традиционной» имперской религии предоставить в распоряжение своих любимых и родных язычников все средства, обеспечившие успех «нетрадиционной» христианской церкви. К тому же василевс-отступник был знаком с обычаями своих прежних, «галилейских», единоверцев куда лучше, чем его новые друзья-язычники. И потому ему не было нужды в языческих советниках для претворения в жизнь задуманных им планов уподобиться христианским епископам в области руководства духовенством и организации благотворительных учреждений.

В общем и целом, трудно отделаться от впечатления, что Юлиан последовательно осуществлял, одну за другой, несколько программ, действуя частично на основе практического опыта и сделанных из него выводов, частично – на основе результатов как его собственных соображений, выводов и умозаключений, так и советов, получаемых «царем-священником» от приближенных. Первоначально он считал необходимым и достаточным для того, чтобы опять зазеленело ставшее от времени трухлявым древо эллинизма, ограничиться удержанием рук христианских «дровосеков» намеревавшизся срубить это сухое дерево под корень, как утратившее всякую жизнеспособность, по слову евангельского Предтечи Господня – Иоанна Крестителя – о том, что уже и секира при корне дерев(а) лежит. Однако Юлиан был вынужден довольно скоро пересмотреть эти свои представления, коренным образом, как оказавшиеся на поверку совершенно ложными. Поняв, что в высохших ветвях лелеемого им «родноверческого» древа больше не осталось ни капли живительного и питательного сока, и что поэтому для возвращения ему прежней жизненной силы необходимо применить искусственные средства. Напрасный труд! Несмотря на все меры по защите древа языческой веры, оно продолжало сохнуть, ибо пущенный им новый молодой боковой побег, уверенный в собственной силе и выживаемости, впитывал все питательные вещества и элементы из воздуха и света. Император Юлиан стал наглядным примером выдающегося по уму и энергии государственного деятеля и руководителя, который, тем не менее, придя к власти не вовремя, не смог подчинить руководимых им подданных влиянию своего мышления и своей воли. Юлиан, пожалуй, лучше любого из своих современников осознавал значение эллинистических традиций и культуры. Превратившийся, по сути дела, в хрупкий остов из костей и нервов, август был насквозь проникнут духом своих богов, воспламененный и вознесенный последним остатком вдохновения античности и античностью, поднимаясь бессонными ночами над заботами о государственных делах, в вышие сферы, предавался мистическим мечтаниям, воспаряя духом в мир чистых эйдосов-идей. Однако весь его возвышенный энтузиазм был обречен на то, чтобы в итоге ослабеть и обессилеть в борьбе за безнадежное, проигранное дело. Век, в который было суждено жить и бороться Юлиану, дал ему в руки инструмент, уже давно утративший свое прежнее звучание. В распоряжении «царя-первосвященника» имелось лишь охваченное омертвляющей апатией, дегенерировавшее, выродившееся, инертное жречество, исполнявшее свои должностные обязанности только по привычке и совершенно не способное помочь ему вдохнуть вторую жизнь в «отеческую» веру. И потому император был вынужден призывать это жречество к имитации учреждений, принципиально чуждых учреждениям его горячо любимой (хотя и безмерно идеализированной им) Эллады.

Что пользы было в открытии его помощниками древних «родноверческих» святилищ, восстановлении изваяний древних «отеческих» богов, покрытии их новой позолотой, возвращении прежнего блеска жреческого сана и достоинства иереям, дара речи – оракулам священных рощ и вещих родников, возрождения веры в могущество солнца, луны и звезд, магическом одушевлении всей природы, всего космоса? Что пользы было в проповеди с амвонов «обновленческих» языческих святилищ человеколюбия, цитировании звучных строф Гомера, Гесиода и Пиндара? Стоило Великому Понтифику язычников-«обновленцев», мудро (по их и своему собственному мнению) распорядившемуся, исходя в действительности из абсолютно неверной посылки, о принятии всех этих спасительных, как он надеялся, для «родноверческого» культа мер, отвести взор от алтаря, залитого кровью и туком жертв, чтобы убедиться в действенности его титанических усилий, как он, в лучшем случае, встречался с, чаще всего, непонимающими, если не насмешливыми взорами своей равнодушной языческой «паствы», в худшем же случае взору «царя-священника» представал пустой храм, без единого богомольца.

Глава семнадцатая

Персидская кампания и гибель Юлиана

Грандиозные по своим масштабам и поспешные приготовления к войне с персами вселяли во многих малодушных «потомков Энея и Ромула» страх и ужас, а в тайных недругов «царя-священника» – опасения, что победа над персами окончательно упрочит его власть. Недовольные Юлианом и его планами постоянно уговаривали своих высокопоставленных, приближенных ко двору сограждан, к мнению которых император мог прислушаться, убедить августа умерить свой воинский пыл и свое честолюбие, дабы он в избытке своего счастья не принес сам себе гибель, подобно тому, как слишком пышный рост хлебов губит урожай. Но, как они ни старались отговорить севаста Юлиана от задуманного, он обращал на них внимания не больше, чем его герой и бог Геракл, неутомимый спаситель, воитель и труженик – на возню каких-то карликов-пигмеев у него под ногами. Как человек выдающейся инициативы, воин-монах бога Митры, с высоты своего положения, продолжал со свойственной ему всегда настойчивостью бесстрашно и упорно разрабатывать план военных действий «и прилагал все силы для того, чтобы заготовить в соответствующем количестве запасы» (Аммиан) для предстоящего Персидского похода.

Золотая монета «царя царей» Персии Шапура II Сасанида с его профилем на аверсе и алтарем неугасимого священного огня на реверсе

Однако в рядах армии шло брожение. Оказалось, что у группы милитов. созрел план убить «царя-священника» во время войскового смотра. К счастью для севаста Юлиана, один из заговорщиков по пьянке проболтался. Юлиан замял это дело, однако приказал казнить двух гвардейских офицеров-христиан – Ювентина и Максимина, о чьих мятежных настроениях императору стало известно. Тот факт, что «галилеяне» продолжали служить, да еще в офицерских чинах, в императорской гвардии, заставляет усомниться в достоверности приведенных выше утверждений об изгнании Юлианом всех христиан из рядов своей гвардии (не говоря уже об армии).

Масштаб военных приготовлений василевса Юлиана и очевидная серьезность его намерений покончить с персами раз и навсегда вселили неуверенность даже в отнюдь не трусливого «царя царей» Шапура II. Шаханшах прислал Юлиану письмо с предложением начать мирные переговоры, выразив готовность направить в Антиохию своих послов для решения всех спорных вопросов. Юлиан ответил, что не нуждается в послах «царя царей», ибо тот в скором времени будет иметь удовольствие увидеть его у себя в Персии собственной персоной, диктующим владыке персов условия мира, почетные и выгодные римлянам и Риму. Со всех сторон, ото всех окрестных царей и народов, к августу поступали предложения военной помощи, но Юлиан их вежливо отклонял. Он понимал, сколь сложным будет предстоящий поход, и потому был намерен взять с собой лишь самые надежные войска, на которые мог положиться в самых трудных ситуациях. Юлиан принял лишь предложение о помощи женатого на знатной римлянке Олимпии царя Армении Аршака II, предложив тому собрать большое войско и ожидать приказаний, куда ему направиться со своей армией и что предпринять. В первые дни наступившей весны Юлиан, собрав достаточные, по его мнению, для покорения Персиды силы (не менее восьмидесяти тысяч милитов), разослал по своим армейским корпусам приказ о выступлении в поход, велев им всем форсировать Евфрат. Получившие его приказ войска «потомков Ромула» выступили со своих зимних квартир и, собравшись на предписанных им стоянках, ожидали прибытия своего венценосного верховного главнокомандующего.

Перед самым началом похода на персов август Юлиан назначил главой юрисдикции сирийского округа некоего Александра из Гелиополя – человека злобного, сварливого и вспыльчивого нрава, лишенного не только чувства жалости и сострадания, но и элементарной снисходительности к людским слабостям. По утвержденью самого севаста, его назначенец был недостоин своей должности, но именно в таком правителе и судье нуждались, ради вящего их вразумления и исправления, корыстолюбивые и дерзкие на язык жители Антиохии. При выступлении «царя-священника» в поход из мегаполиса на Оронте его провожала огромная толпа представителей всех городских сословий, желавших императору счастливого пути, счастливого завершения похода и славного возвращения, заклиная его успокоиться, возрадоваться, возвеселиться, быть снисходительнее, мягче и не держать зла на антиохийцев. Однако сердце августа было исполнено горечи от причиненных ем антиохийскими насмешниками незаслуженных обид и присвоенных ему ими бранных кличек. Поэтому он резко ответил им, что они видят его в последний раз. Ибо намеревался, после завершения Персидского похода, направиться кратчайшим путем в Таре, столицу Киликии. И заранее поручил тамошнему губернатору Меморию сделать все необходимые приготовления к его возвращению. Слова императора оказались подлинно пророческими, а его воля – исполненной скорее, чем он, вероятно, думал: тело павшего на поле брани Юлиана было доставлено из так и не завоеванной воином-монахом бога Митры Персии в Таре, где и было погребено безо всякой пышности.

Если верить Аммиану, Юлиан выступил в поход на персов в третий день перед нонами марта (то есть пятого марта) 363 года и прибыл обычным путем в (Г)иераполь (позднейший Мембедж-Мембиджи). Высказанные императором перед выступлением его армии из Антиохии угрозы глубоко опечалили и удручили членов антиохийского сената. Они сопровождали Юлиана до местечка Литарба, где, во время данной ими августом последней аудиенции, тщетно пытались умолить севаста сменить гнев на милость. Первым попрощался с императором Ливаний, чье состояние здоровья оставляло желать много лучшего и не позволило ему сопровождать августа до Литарбы. По возвращении, он написал государю письмо, в котором всецело поддержал и одобрил назначение Юлианом Александра Гелиопольского губернатором: «Признаюсь, я сперва был весьма недоволен правлением Александра и огорчен тем, что самым видным людям среди нас пришлось потерпеть неприятности; я оценивал поведение Александра не заслуживающим одобрения, а как дерзость, не подобающую правителю. Значительные денежные взыскания, наложенные им, ослабят наш город, как я полагал, но величия ему не прибавят. Однако теперь результаты сурового правления Александра налицо и я изменяю свое мнение. Ибо те, кто прежде до полудня рассаживались в купальнях или спали, теперь, подражая лаконским нравам, стали выносливы в труде и работают не только весь день, но и часть ночи, и словно прикованы к дверям Александра; чуть кто кликнет их из внутренних покоев, как все со всех ног бросаются туда, – оказывается, даже не прибегая к оружию, одними угрозами можно превратить бездельников и нахалов в людей трудолюбивых и разумных. Каллиопе[197] тоже, согласно твоему желанию, воздается должный почет – и притом не только конными ристаниями, но и театральными зрелищами; в театре же совершаются и жертвоприношения богам, и большая часть граждан изменила свои взгляды; в театре слышали обильные рукоплескания, а между рукоплесканиями призывали богов. Правитель ясно показал, что рукоплескания присутствующих ему по душе и от этого они стали еще сильнее. Вот каким, о владыка, прозреньем обладают некоторые люди! Оно дает возможность предугадать, кто сумеет лучше других управлять и домом, и городом, и народом, и царством.»

В другом своем письме автократору, проникнутом не столь казенным оптимизмом, а глубокой грустью, Ливаний проклинал трудности пути по неисправной дороге, но в то же время корил себя за то, что повернул назад, не последовав за всеми остальными антиохийскими депутатами до Литарбы, чтобы иметь счастье на следующее утро, с восходом солнца, еще раз увидеть божественный лик Юлиана. Он уверял своего бывшего ученика, что не находит утешения в городе, исполненном несчастий. Подчеркивая, что под несчастьем Антиохии разумеет не нехватку продовольствия, но то обстоятельство, что Антиохия ведет себя преступно, дурно и неблагодарно по отношению к Юлиану – обладателю столь великой власти и еще более великой мудрости. Пока Ливаний был еще вместе с Алкимом – своим другом, ритором родом из Никомидии – он мог сам себя обвинять перед ним, перечислять ему почести и награды, которыми его так щедро осыпает Юлиан. Но с тех пор, как Алким его покинул, он, Ливаний лежит на своей постели, уставившись в потолок своей комнаты, ставшей его единственной слушательницей вместо покинувшего его друга, и говорит: вот в этот час я обычно сидел рядом с ним (Юлианом), позволявшим мне это, а вот в этот час я ходатайствовал перед ним (Юлианом) за моих сограждан; я не мог противопоставить убедительных контрдоводов его (Юлиана) справедливым упрекам и мощи его красноречия; но он (Юлиан) не гневался на меня, осмелившегося противоречить ему, и не отталкивал, не прогонял меня. В этом – его, Ливания, последнее утешение, и потому он молит богов даровать Юлиану победу над врагами и привести его обратно в Антиохию, как прежде. Он призывает Юлиана смело переправляться через реки и обрушиваться на вражеских стрелков из лука, подобно грозному горному потоку. Затем Юлиан попросит у Ливания совета, как и обещал. Ливаний просит Юлиана не лишать его последнего утешения в горе, вызванного его отсутствием. А именно – позволить Ливанию и впредь писать ему и просить Юлиана, в свою очередь, чиркануть ему письмецо-другое в перерывах между битвами. Ливаний чувствует себя нездоровым, и потому ему приходиться дожидаться описаний битв, которые он предпочел бы увидеть своими глазами. Его друг Селевк, более счастливый, чем Ливаний, будет очевидцем этих битв. Он поступил совершенно правильно, оставив в Антиохии свою добродетельную супругу и любимую дочь ради славы и чести служить столь доблестному императору, как Юлиан.

Гонец, которому было поручено доставить императору это письмо Ливания, пересекся по пути с мандатором-курьером, везшим письмо Юлиана из Иераполя. Как бы предвосхищая просьбу Ливания писать ему обо всех обстоятельствах Персидской кампании, император прислал ему подробное описание первых событий похода в форме дневниковых записей. Эти записи содержат детальную информацию о религиозных церемониях и связанных с ними непрерывных разочарованиях, о его жертвоприношениях богам, о полученных им прорицаниях, о радостных и грустных впечатлениях похода по землям, частью заброшенным и пришедшим в запустение, частью же все еще населенным жителями вполне процветающих городов, о мерах безопасности, принимаемых осмотрительным и осторожным военачальником. Короче, в них было в обобщенном виде зафиксировано все, сказанное, сделанное, увиденное или услышанное Юлианом. Очевидно, с намерением обеспечить писателя, ставшего историографом императора, необходимыми материалами. Юлиан упоминает, в частности, о том, что он через своих посланцев призвал сарацинов, или саракинов[198], прислать ему подкрепления, о высылке им бдительных разведчиков в составе передовых отрядов, с целью воспрепятствовать вполне возможному предупреждению неприятеля перебежчиками из армии «энеадов» о проходящем в обстановке строжайшей секретности продвижении римского войска. Далее Юлиан сообщает о том, что держит наготове большое количество лошадей и мулов, об успешном соединении римских армейских корпусов и о загрузке флота, стоящего на якоре в Самосате – «славной некогда столице царства Коммагены» (Аммиан), чей царь Антиох I, по упомянутому выше мнению некоторых религиоведов, «изобрел митраизм» – зерном, сухарями и уксусом (необходимым для дезинфекции питьевой воды).

«Царь царей» Эраншахра охотится на медведей

13 марта объединенное римское войско, усиленное ауксилиями «скифов» (то есть служивых готов), выступило из Иераполя, перешло через Евфрат по понтонному мосту из связанных вместе речных судов и форсированными маршами, «предупреждая молву о своем приходе – об этом он (Юлиан – В. А.) очень старался» («Римская история»), дошло до Карр (позднейшего Харрана) в Осроене – города, под которым в свое время в битве с парфянскими конными латниками и лучниками погиб победитель вождя восставших в I веке до Р. X. против власти римских олигархов рабов и свободных италийцев Спартака – Марк Лициний Красс, со своим сыном Публием и всей своей армией. В Каррах Юлиан провел несколько дней. По местному обычаю август-понтифик принес положенные жертвы богу (а не богине, как ошибочно пишет Аммиан) Луны – Сину, пользовавшемуся в древнем городе особым почитанием (а отнюдь не Сифу – третьему сыну библейского прародителя рода человеческого Адама и Евы, рожденному вместо убитого Каином Авеля и ставшему одним из наиболее почитаемых персонажей мифов древних христианских ересей, гностиков и манихеев, как ошибочно утверждают некоторые позднейшие историки и популяризаторы истории). Именно перед жертвенником в Каррах Юлиан тайно передал свой императорский багряный плащ своему другу и родственнику – красивому, высокорослому, сутулому, всегда печальному Прокопию, ходившему с наклоненным вперед корпусом и обращенным в землю взором, которого никто никогда не видел смеющимся (как некогда – Марка Лициния Красса). Юлиан взял с Прокопия обещание немедленно захватить верховную власть над Римом при первом же известии о гибели Юлиана в Персии (так Прокопий, верный данному им своему двоюродному брату-августу слову, и поступил впоследствии, опираясь на поддержку части армии, константинопольцев и готов, хоть и потерпел в итоге неудачу). В ночь после этого разговора Юлиана мучили тревожные сновидения, предвещавшие несчастья. Впоследствии из Рима на Тибре пришло известие, что в ту беспокойную ночь в «Вечном Городе» сгорел дотла храм Аполлона (то есть, согласно воззрениям севаста Юлиана – Гелиоса-Митры) Палатинского и тушителям пожара только чудом удалось спасти от пламени священные пророческие книги Кумской Сивиллы.

Из Карр в Персию вели две расходящиеся дороги, одна – левая, через Адиабену (сегодняшний иракский Курдистан), давно служившую яблоком раздора между римлянами и парфянами (а впоследствии – персами), и реку Тигр, другая – правая, вдоль реки Евфрата. Юлиан выбрал последнюю, после того, как предварительно, чтобы ввести противника в заблуждение, блестяще совершил обманный маневр на Тигре. Когда прискакавшие к нему во весь дух разведчики донесли, что конница «царя царей» Шапура внезапно прорвалась через границу, император вверил несколько отборных корпусов своего «экзерцит(ус)а» (согласно Аммиану – общей численностью в тридцать тысяч воинов) Прокопию, дав ему в помощь наделенного равными с Прокопием полномочиями комита Себастиана, или Севастиана, бывшего «дукса» Египта. Обоим римским полководцам надлежало продвигаться по римской стороне Тигра, остерегаясь внезапного нападения персов, соединиться, по возможности, с царем армян Аршаком, после чего пройти через Кордуену и Моксоену (области, расположенные к югу от озера Ван, или Урмия), опустошить плодородные земли западной Мидии и, наконец, соединиться с Юлианом, чтобы поддержать его в ходе операции на территории Ассирии. Этот тщательно спланированный Юлианом обходной маневр мог и должен был привести к победоносному для римлян завершению Персидского похода. Сам Юлиан повернул на юг и 27 марта достиг сильно укрепленного города Каллиника (позднейшей Ракки) на Евфрате, важного торгового центра. В тот же день 27 марта, когда в Риме на Тибре отмечался праздник Матери богов и колесница, на которой везли изваяние этой богини, по стародавнему обычаю омывалась в водах реки Альмона, Юлиан совершил торжественный обряд «омовения» в соответствии с древним церемониалом, а после священнодействия продолжил свой поход.

На следующий день август принял перед своим шатром делегацию царьков (регулов, как выражались римляне, или же шейхов, если выражаться современным языком) сарацинских номадов, коленопреклоненно вручивших императору золотой венец, признав его повелителем мира и своих племен. Юлиан охотно принял военную помощь, предложенную владыке римлян сарацинами. Эти воинственные арабские кочевники не знали себе равных в малой – партизанской – войне (особенно, если им предоставлялась возможность пограбить). Вслед за сарацинами к севасту прибыл римский флот из Самосаты, заполнивший своими шедшими борт о борт кораблями все широкое русло многоводного Евфрата. Согласно Аммиану, флот, которым командовали трибун Констанциан, или Константиан, и комит Луциллиан, или Лукиллиан, не уступал флоту «царя царей» Персии Ксеркса Ахеменида времен греко-персидских войн V века до Р. X., ибо насчитывал тысячу (согласно участнику Персидского похода Магну Каррскому – тысячу двести пятьдесят, согласно же Иоанну Зонаре – тысячу сто) доверху нагруженных провиантом, оружием и осадной техникой транспортных судов, плюс пятьдесят боевых галер и столько же кораблей, приспособленных для наведения понтонных, или наводных, мостов.

Римский «царь-первосвященник» продолжал свое продвижение в глубь неприятельской территории форсированными маршами, в скором времени достигнув крепости Керкузий (позднейшей Киркисии) – занимавшего очень важное стратегическое положение опорного пункта, господствовавшего над местом слияния рек Евфрата и Аборы благодаря своему расположению как бы на острове, омываемом этими реками, и пополнив гарнизон этой римской крепости четырьмя тысячами воинов. Мощные фортификационные сооружения Керкузия были возведены при «господине и боге» Иовии Диоклетиане, усилившем охрану восточной границы, чтобы помешать персам беспрепятственно вторгаться в Сирию. Когда по приказу севаста Юлиана был начато наведение понтонного моста для переправы войска и обоза через Абору, император получил письмо от своего давнишнего верного друга – префекта Саллюстия – с призывом к осторожности. В своем письме умудренный опытом чиновник-неоплатоник заклинал августа приостановить поход, ибо продолжать его, не умилостивив перед этим гневающихся на него богов, означало бы идти на верную гибель.

И в самом деле – угрожающим предостережениям, посылаемым небесными силами своем избраннику Юлиану, казалось, не было конца. Согласно Аммиану, участвовавшему в походе августа-первосвященника на Персию, однажды прямо перед императором обрушился портик городских ворот, под обломками которого оказалось погребенными десятки воинов; затем пятьдесят фуражиров было задавлено упавшей на них огромной скирдой пшеницы; на пути императору попался труп обезглавленного провиантского чиновника (казненного, как вскоре выяснилось, неповинно); во время страшной гроза молния поразила насмерть ведшего лошадей с водопоя коновода по имени Иовиан (тезку будущего преемника Юлиана на императорском престоле); налетевшая буря опрокинула и разметала лагерные палатки; порывистый ветер сбивал с ног легионеров, падавших лицом на землю; девять из десяти ведомых к алтарю бога войны Марса жертвенных быков пали до начала жертвоприношения; вышедшая из берегов из-за прорыва плотин река потопила несколько грузовых судов римского флота; любимый конь августа по кличке Вавилон, или же Вавилоний (именуемый в разных источниках по-разному) упал и вывалял в грязи свой расшитый золотом и самоцветами пурпуровый чепрак. Все эти зловещие предзнаменования, находящие в наш просвещенный XXI век вполне рациональное объяснение, в эпоху Юлиана, когда весь мир усматривал в явлениях природы проявления воли богов (или же Бога) и нескончаемую череду даваемых бессмертными богами смертным людям указаний и предостережений от попыток осуществить задуманное этими смертными людьми либо, наоборот, адресованных смертным божественных рекомендаций совершить то или иное, воспринимались большинством людей (за исключением немногих вольнодумцев, вроде Аммиана Марцеллина или киника Ираклия) на полном серьезе. Филосторгий, христианский автор, насмехался над высокоумием языческих ученых, дерзающих пытаться объяснить все происходящее законами природы, как если бы можно было усомниться в том, что землетрясение вызывается гневом Божьим, что Бог способен единым Своим дуновением на воды осушить море до последней капли и придать упавшей на Олимп снежинке силу поколебать с вершины и до основания всю эту громадную гору.

Однако Юлиан-завоеватель (невзирая на посещавшие его в минуты слабости сомнения в успехе возложенной на него небесными силами миссии, свидетельством чему может служить хотя бы передача им втайне Прокопию своего императорского пурпура) верил по-прежнему в свою счастливую звезду. Строительство понтонного моста было доведено им до конца. Римские войска переправились по этому мосту через Абору и вторглись в Персию. После перехода всех «сынов Энея и Ромула» через реку мост был разобран. Пошедшие на его возведение стройматериалы могли быть использованы в иных целях – к примеру, при осаде городов и крепостей противника. Воинов же было необходимо лишить всякой надежды на возможность отступления и (или) дезертирства. Затем фанфары протрубили сбор всем римским центуриям, манипулам, когортам. Юлиан, в окружении своих военачальников и иных сановников, взошел на земляное возвышение и обратился к войску с пламенной речью, дошедшей до нас в изложении Аммиана. Слишком часто персы наносили тяжкие обиды римлянам, чтобы те теперь не поднялись ныне на призыв оскорбленного Отечества! Он, август, будет сражаться с персами наравне со своими верными воинами, во главе или в рядах своей армии, готовый пасть на поле брани, если ему суждено пожертвовать собой за римский мир. Свою речь Юлиан, призвав на свое войско милость «Бога Вечного» (для августа и для его единоверцев таковым, естественно, был лучезарный Митра-Гелиос, «Солнце Непобедимое», а для легионеров-христиан – Иисус Христос – «Солнце Правды»), заключил следующими бодрящими словами: «Воспряньте духом в предчувствии грядущих успехов! В равной мере со мной примите вы на себя трудности, которые выпадут нам на долю, и будьте уверены, что победа всегда оказывается на стороне правды!». В общем, «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами»…

Вдохновленные на подвиги речью императора солдаты, подняв щиты, громкими кликами славили своего полководца. Особенно восторженно приветствовали своего «царя-священника» милиты его «родных» галльских легионов, вспоминая о временах, когда они сражались за «Вечный Рим» под командой Юлиана – тогда еще не августа, а цезаря, самолично объезжавшего ряды своего воинства – и побежденные римским оружием «варвары» падали на колени, умоляя «ромулидов» о пощаде.

Будучи опытным и наблюдательным военным предводителем, воин-монах бога Митры шел в наступление во главе войска, выстроенного не в походный, а в боевой порядок, сгруппировав свою армию в огромный четырехугольник (или, говоря по-современному – каре). Он следовал тактике, испытанной и оправдавшей себя еще со времен войн римлян с царем Эпира Пирром, прославленном не только вошедшими в поговорку «пирровыми» (то есть купленными слишком дорогой ценой) победами, но и своим выдающимся полководческим искусством. Римские полководцы прибегали к этой «пирровой» тактике в случаях, когда было необходимо избежать внезапных нападений и засад. На некоторое расстояние вперед Юлиан выслал, с целью разведки местности, полторы тысячи легковооруженных конников (включая сарацинов), осторожно продвигавшихся на обоих флангах и перед фронтом римского «экзерцит(ус)а».

Сам Юлиан держался в центре боевого порядка, командуя пехотой, составлявшей главную и сильнейшую часть «романского» войска. Справа от него вдоль Евфрата по приказу Юлиана продвигался испытанный в походах и сраженьях «римский гот» Невитта с несколькими легионами.

Слева – шедшая по плодородной низменности в тесном строю конница под командованием Аринфея и Ормизды, Ормизда или Гормизда – брата «царя царей» Персии Шапура, перебежавшего к римлянам несколькими годами ранее вследствие династических неурядиц среди Сасанидов.

«Царь царей» Персии охотится на львов

«Царь царей» Персии охотится на оленя

Служилый сармат Виктор и служилый германец Дагалайф командовали арьергардом римского «экзерцит(ус)а», чьи ряды замыкал Секундин, «дукс» Осроены (или, как пишет Аммиан Марцеллин, «Осдроэны»).

Чтобы при приближении римлян к противнику создать у персов устрашающее впечатление о подавляющем численном превосходстве «ромулидов», Юлиан приказал отдельным частям римской армии расступиться и рассредоточиться, поместив в промежутках между ними обоз, нестроевых, повозки со всякого рода поклажей и расположив конницу вдали от пехоты, в результате чего походная колонна «энеадов» растянулась между первым и последним боевым значком на расстояние более десяти тысяч римских шагов (или, в переводе на современные меры длины – около двадцати пяти километров). Этот маневр был также заимствован Юлианом у Пирра Эпирского, обладавшего непревзойденным умением, по мере надобности, растягивать или, наоборот, стягивать свое войско, чтобы то казалось неприятелю то больше, то меньше, чем в действительности.

Римский флот, следовавший параллельно войску по весьма извилистой реке, не должен был ни отставать, ни уходить вперед от сухопутных сил.

Дух продвигающихся, не встречая сопротивления, римских войск был высок, как никогда. Все они, до последнего обозного солдата, были убеждены пламенными речами своего верховного главнокомандующего в благосклонности небес к армии «Вечного» Рима. Сам же император, по мере углубления в неприятельскую территорию, все больше опасался коварства и засад своего прославленного уменьем применять всевозможные военные хитрости врага.

Август появлялся то впереди своего войска, вместе с передовыми знаменосцами, то за арьергардом, следя за тем, чтоб тот смыкал ряды, и, чтобы ничто не укрылось от его внимания, сам осматривал с отрядом легкой пехоты густые заросли и лощины, опасаясь неприятельских засад, удерживая свойственной ему ласковостью, а то и угрозой, недисциплинированных солдат от чреватых угрозой для жизни самовольных попыток отдалиться от походной войсковой колонны.

Персидский «царь царей» охотится на газелей

Продвижение армии «энеадов» по Персии напоминало поначалу безопасную военную прогулку. После занятия Зайты римское войско прошло мимо величественного мавзолея императора Гордиана III (убитого заговорщиками во главе с префектом претория и будущим императором Филиппом Аравитянином, во время похода на персов, и обожествленного римлянами посмертно), которому Юлиан повелел воздать подобающие почести, собственноручно принеся положенные жертвы. Дальнейший путь римлян лежал вдоль гряды холмов, где они достигли расположенного на речном берегу, заброшенного к тому времени, города Дура-Европос (позднейшей Салихии).

Покинутый жителями древний, построенный еще во времена владычества над Персией сирийских царей из дома Селевкидов (чьи владения включали даже север Индии), эллинистический город был окружен степями, в которых паслись огромные стада газелей, на которых любили охотиться персидские «цари царей». Римские лучники настреляли столько газелей (возможно – сайгаков, которых Аммиан ошибочно называет «оленями»), что все солдаты до отвала наелись их нежного мяса. Некоторые животные были настолько инертны, что гребцы римских речных судов убивали их веслами, не прибегая к оружию (что также было истолковано как доброе для римлян предзнаменование).

Перед персидской крепостью Анафой (позднейшей Аной), омываемой водами Евфрата наподобие острова, римлянам пришлось осуществить обманный маневр. Однако вскоре осажденные, всецело осознав бесперспективность дальнейшего сопротивления, изъявили желание вступить с «румийцами» в переговоры. Царевичу Ормизду удалось уговорить их сдаться с помощью клятвенных заверений и обещаний. Полностью уверовав в милосердие римлян, воины персидского гарнизона сошли со стен и сдались. Покинутая ими крепость была немедленно обращена «ромулидами» в пепел. Чтобы не терять даром времени, император отказался от осады небольших крепостей Тилута и Ахайяхады, возвышавшихся на скалах посреди Евфрата подобно орлиным гнездам. Следующее укрепление, оставленное персами без охраны из-за слабости его стен, было предано огню, а расположенный на другом берегу реки, покинутый жителями город Диаира (позднейший Хит) был занят римлянами, захватившими там большие запасы хлеба и другого важного продукта – соли.

Дальнейший марш вел мимо источника земляного масла, сиречь нефти, миновав который, римляне достигли Озогарданы (некогда захваченной императором-воителем Траяном Оптимом), в панике покинутой и подожженной своими жителями. Затем войско «энеадов» два дня отдыхало. На заре третьего дня милиты Юлиана впервые увидели вдали блеск персидских шлемов и доспехов. Римляне сразу же бросились на закованных в железо персов и – по сообщению Аммиана – так быстро сблизились с ними, что те, не успев выпустить ни одной стрелы из своих мощных дальнобойных луков, «вдарили плеща», как выражались в таких случаях древнерусские книжники, а проще говоря – задали стрекача. Этот урок, данный римлянами персам, на некоторое время отбил у тех охоту к полевым сражениям. С тех пор персы предпочитали ограничиваться мелкими нападениями на римские провиантские команды или на «румийских» фуражиров.

«Экзерцит(ус)» василевса Юлиана, весьма приободрившийся после этой первой победы над персами в полевом сражении, вскоре вступил в область, сплошь изрытую и пересеченную оросительными каналами, снабжавшими водою плодородные поля. Преодолев каналы, римляне достигли многолюдного города Пирисаборы (позднейшего Амбара), окруженного, подобно острову, со всех сторон водой, словно оборонительным валом. После продолжавшейся целый день блокады и бесплодных переговоров с персами римляне под покровом ночи засыпали рвы и подвели к стенам города осадную технику. Рано утром мощными ударами тарана была пробита угловая башня, после чего осажденные укрылись в цитадели, наиболее прочном из всех фортификационных сооружений города, окруженном стеной из обожженных и скрепленных асфальтом кирпичей – «постройка, не имеющая себе равных по прочности» (Аммиан). С учетом сложностей, вызванных необходимостью устройства защитных щитов и виней[200], а также проведения земляных работ, Юлиан приказал как можно скорее построить осадную башню на колесах под названием «гелеполис», «гелеполий» или «гелепола» (что означает в переводе с греческого «покорительница городов»).

При виде этого сочетающего в себе стенобитную и «артиллерийскую» мощь устрашающего чуда античной полиоркетики[201], неумолимо приближающегося к стенам и башням обреченной Пирисаборы, защитники города, уже предельно утомленные многочисленными штурмами, решили сдаться на милость василевса Юлиана. Начальник крепости спустился по канату со стены и был отведен к «кейсару румийцев», обещавшему сохранить жизнь как самому коменданту, так и всем его подчиненным. Вступив в покоренную цитадель, император Юлиан обнаружил там огромные запасы вооружения и продовольствия. Из этих запасов август взял все, что счел необходимым, а все остальное приказал предать пламени вместе с самой крепостью. После чего обещал своим воинам подарок-донатив в размере ста серебряных монет на человека. Заметив же их разочарование скромностью подарка, он так резко пристыдил недовольных что их недовольство сразу же куда-то улетучилось, сменившись прежним всеобщим доверием и служебным рвением (если, конечно, верить позднеантичным историкам).

Прошагав еще четырнадцать миль вдоль бокового канала, войско «энеадов» наконец достигло места, откуда можно было с помощью системы шлюзов затопить водою всю округу. Персы открыли шлюзы, и превратили окружающую местность в сплошную трясину. Дав войскам день отдыха, император повелел соорудить и навести через эти рукотворные болота гати из бурдюков, кожаных лодок и балок, вытесанных из пальмовых стволов. Так войско «потомков Энея и Ромула» смогло пробраться через заболоченную местность, достигнув области, полной садов и виноградников. Римские милиты наелись до отвала винограда и плодов, предали огню покинутый своими жителями из-за низких стен город местных иудеев Бирт и достигли Майозамальхи, или Магаомальхи, чьи мощные стены преграждали путь на Ктесифон-Тизбон – столицу Эраншахра. В ходе рекогносцировки подступов к городу Юлиан отличился в стычке со сделавшими вылазку воинами персидского гарнизона, пронзив одного из них мечом, сняв с него доспехи и торжественно явившись с этим трофеем в римский лагерь. После двухдневных неудачных приступов, при отражении которых персам очень помогали их железные пластинчатые латы, почти непробиваемые для римских дротиков и стрел, почти случайный удар только что установленного на позиции тарана привел к обрушению самой высокой из кирпичных башен казавшейся совершенно неприступной персидской твердыни. При падении башня с оглушительным грохотом увлекла за собой часть прилегающей крепостной стены. В следующую ночь императору, не смыкавшему глаз в ожидании падении вражеской крепости, доложили, что подкоп, подведенный под стены римскими саперами под руководством служилых готов Невитты и Дагалайфа, вот-вот откроет римлянам доступ внутрь крепости.

Наутро громко зазвучали римские тубы, бу(к)цины и горны-рога. Римляне пошли на приступ, атакуя одновременно и с поверхности земли, через брешь в стене, и под землей, через вырытый ими подкоп. Вначале были перебиты жители дома, в который привел штурмующих выкопанный римлянами подземный ход, затем – персидские караульные, после чего весь город оказался во власти римлян, вторгшихся в него сразу с двух направлений. Все население взятой милитами Юлиана «на копье», или «на щит», Майозамальхи пало жертвой ужасной резни. Только начальник гарнизона крепости Набдата и восемьдесят его телохранителей были взяты заложниками. Из захваченной добычи бескорыстный и мягкосердечный император взял себе лишь немого ребенка, обладавшего даром приятного и выразительного языка жестов, и три золотые монеты. А из взятых в плен девушек и женщин, отличавшихся, если верить Аммиану, как и все персиянки, прямо-таки ослепительной красотой, воин-монах бога Митры, по примеру Александра Македонского, а также памятуя о своем «орденском» обете безбрачия, не пожелал не только тронуть, но даже видеть ни одной. Легионеров, сделавших подкоп под крепостную стену и тем облегчивших взятие города, август-аскет перед строем торжественно наградил венками за взятие крепостной стены под рукоплескания и удары в щиты восхищенного войска.

По ходу своего дальнейшего продвижения римляне миновали приятные глазу области, изобиловавшие памятниками самых разных культур, включая даже дворец, построенный в чисто римском архитектурном стиле (возможно, римскими военнопленными или же перебежчиками) и настолько порадовавший взоры завоевателей, что у них даже не поднялась рука его разрушить.

Римские военные награды

В той же местности воины «царя-священника» нашли огромный, круглый в плане, окруженный изгородью парк (по-латыни – «парадис», а по-персидски – «парадеша»), в котором содержались звери для царской охоты, причем не только всяческая мелкая и крупная дичь, включая кабанов, но даже тигры, львы, медведи, барсы и иные хищники. Август Юлиан повелел взломать ворота изгороди и позволил своим всадникам насладиться радостями загонной охоты, поражая виданных и невиданных «сынами Ромула» зверей стрелами и дротиками (вспомнив, вероятно, о звериной травле, устроенной в свое время августом Констанцием II в Макелле).

Римский император Марк Аврелий Kар Персидский Величайший, взявший Kтесифон, на золотой монете

Вслед за звериной травлей император посетил развалины города Селевкии на Тигре, основанного некогда царем эллинистической Сирии Селевком Никатором и разрушенного (по Аммиану) или взятого (по Евтропию) римским императором Каром во время его персидской кампании, в ходе которой римляне в очередной раз овладели Ктесифоном (за что Кар получил почетные прозвания Персидского и Величайшего, включенные в его официальное тронное имя).

Близ руин Селевкии располагался никогда не пересыхающий родник, образующий большое озеро, имеющее исток в Тигре. Узрев близ Селевкии висевшие на кресте или на виселице (в разных переводах – по разному) отданные на растерзанье птицам бренные останки осужденных (казненных за то, что один из них – вероятно, комендант Пирисаборы – сдал город римлянам, другие же были его родственниками) Юлиан приказал на том же самом месте сжечь заживо помилованного им недавно коменданта Майозамальхи Набдату за то, что этот персидский военачальник, несмотря на милостивое с ним обращение, позволил себе в недопустимо грубой форме оскорбить своего соотечественника царевича Ормизда Сасанида, служившего в римском войске. Вскоре после сожжения Набдаты на костре римляне наткнулись на пересохшей рукав Наармальхи – «царского канала» (выкопанного некогда, во времена войн Рима с Парфией, императором Траяном Оптимом, а после него – августом Септимием Севером, сумевшими поочередно овладеть Ктесифоном, тогдашней столицей Парфии) – в том месте, где она вытекает из Тигра, чтобы впасть в Евфрат.

Монета императора Септимия Севера, взявшего Ктесифон

Персы перегородили «царский канал» плотиной из огромных камней, отчего он и пересох. Юлиан приказал разобрать плотину, и вырвавшиеся на волю массы воды позволили римскому флоту снова присоединиться к сухопутным силам «энеадов». Вслед за тем Юлиан дал своим людям долгожданный отдых в благодатной местности, изобиловавшей фруктами и виноградом. Там в тени кипарисовой рощи «энеадами» было обнаружено маленькое, но оттого не менее прелестное именьице персидского «царя царей» с дворцом, чьи стены были расписаны изображениями шаханшаха, охотящегося на разных зверей, ибо у тогдашних персов живопись и скульптура знали только два сюжета – охоту и войну.

Теперь армии воина-монаха бога Митры необходимо было переправиться через Тигр. Сурен, или сурена (это не имя собственное, а наследственный титул) – верховный главномандующий армией «царя царей» – занял столичный город Ктесифон-Тизбон и весь левый берег Тигра неисчислимой ратью, состоявшей из пехоты, конницы и боевых слонов. При сурене находился царский сын. Действовать надо было быстро, ибо шаханшаху Шапуру стало известно направление римского главного удара, и он спешно подтягивал свои войска к месту ожидаемого наступления «румийцев». Август Юлиан в очередной раз попытался прибегнуть к обманному маневру. Чтобы отвлечь внимание врага от своих приготовлений, он устроил для развлечения как римских войск, так и персов, наблюдавших за происходящим с высоты своих валов и стен, конские ристания, назначив награды для всех участников скачек (а не только для победителей в них). Затем, с наступлением ночи, «царь-священник» отдал одному из своих трибунов секретный приказ как можно скорее форсировать реку на пяти галерах и высадиться на противоположном берегу, закрепившись там, или, выражаясь военным языком, создав плацдарм, сиречь предмостное укрепление. Однако маневр августа-воителя был разгадан противником. При приближении римских галер к другому берегу Тигра они были осыпаны ливнем горящих стрел и факелов. Римские гребные суда неминуемо стали бы жертвой пламени, если бы внимательно следивший за ходом операции севаст Юлиан не крикнул во всю мощь своих легких, что эти огни – лишь сигнал для высадки, и если бы ему не удалось молниеносно направить на помощь пяти передовым галерам остальные корабли. Напрасно персы бросали навстречу атакующим «румийцам» железные ряды своих конных латников и боевых слонов с полными стрелков из лука и копьеметателей башнями на спинах. Юлиан появлялся на всех угрожаемых участках, и его милиты под звуки труб гнали персов до самых стен неприятельского города, беспощадно истребляя всех, пытавшихся оказывать хоть малейшее сопротивление. Возможно, преследователи смогли бы с налету овладеть Ктесифоном, если бы не элементарная алчность «доблестных защитников Отечества», внушавшая «царю-священнику» столь серьезные опасения, что он неоднократно предостерегал от нее своих легионеров, и побудившая огромное число «потомков Энея и Ромула», вместо того, чтобы идти на приступ персидской столицы, грабить брошенный персами лагерь и срывать украшения с убитых воинов «царя царей» Шапура…

Одержав эту победу, император-любомудр мог бы беспрепятственно переправиться со всем своим «эзерцит(ус)ом» на левый берег Тигра. Однако Юлиан предпочел сначала обсудить на военном совете вопрос, стоит ли вообще начинать осаду Ктесифона-Мадаина. В ходе продолжительного обсуждения император присоединился к мнению тех, кто был осведомлен о неприступности мощных стен сасанидской твердыни и опасался скорого прибытия к месту событий Шапура II во главе огромного свежего войска. И потому севаст принял решение, оставив занятый на левом берегу плацдарм, двинуться вверх по течению Тигра. Продвигаясь в этом направлении по правому берегу Тигра, август Юлиан II надеялся соединиться с римским экспедиционным корпусом Прокопия и Севастиана, уже соединившегося, как он предполагал, со вспомогательным армянским войском царя Аршака II.

Течение Тигра было столь сильным, что римский флот поднимался вверх по нему с поистине черепашьей скоростью. Для того, чтобы тащить вверх по течению тысячу сто кораблей, Юлиану пришлось бы превратить в гребцов или бурлаков двадцать тысяч солдат своей армии. Поэтому обычно чрезвычайно осмотрительный севаст принял роковое решение обойтись без флота и в буквальном смысле слова сжечь свои корабли, вместе со всем обременявшим их грузом оружия и продовольствия. Вслед за тем Юлиан совершил еще одну, оказавшуюся на поверку столь же непростительной, ошибку, поистине слепо доверившись ненадежным проводникам, обещавшим воину-монаху бога Митры, стремившемуся избежать обходного пути вдоль изгиба Тигра, привести его войско к цели кратчайшим путем. На деле же проводники завели опрометчивого Юлиана незнамо куда. Римский «экзерци(тус)» продвигался все дальше, но не встречал нигде ни малейших признаков или следов присутствия обещанных царем Армении Аршаком вспомогательных армянских войск, не говоря уже о римских легионах под командованием Прокопия и Севастиана. Ибо ни те, ни другие не последовали полученным приказам…

Между тем, персы решили прибегнуть к тактике «выжженной земли». Высланные из Ктесифона персидские отряды начали поджигать траву и хлеб на полях, чтобы лишить «румийцев» фуража и провианта. Царила лютая жара, местность, как и всегда в это время года, кишела мириадами огромных комаров, кровососущих мошек, оводов, слепней и множества иных кусачих и зловредных насекомых. Все больше римских воинов, коней и вьючных животных (еще не съеденных к тому времени) гибло от голода, жажды, болезней и истощения. Все громче звучали призывы повернуть назад, пока еще не поздно. Однако воин-монах бога Митры неизменно отклонял это требование своих подчиненных, как совершенно неразумное. И был совершенно прав. Ведь в ходе своего продвижения в глубь Персии римское войско превращало все на своем пути в пустыню, и потому ему теперь пришлось бы возвращаться по собственноручно разоренной местности, что означало бы верную гибель для римлян.

Наступил роковой день 16 июня 363 года. Император во главе своей все громче ропщущей, но все еще не выходящей из повиновения армии, выступил из лагеря на рассвете. Вскоре перед римскими дозорами замаячило далеко впереди нечто вроде дымной пелены или облака пыли. Одни дозорные решили, что эту пыль подняли дикие ослы-онагры, часто встречавшиеся в той местности и собиравшихся в большие стада для защиты от львов. Другие римляне подумали, что пыль подняли союзные им сарацинские всадники, спешащие к Тизбону, уже взятому, как они надеялись, Юлианом, чтобы не упустить возможности пограбить вместе с римлянами город (хотя на самом деле сарацины к тому времени уже переметнулись к персам). Третьи – что подходят царь Аршак Армянский и Прокопий. В действительности же это была бесчисленная «бронированная» армия персидского «царя царей» Шапура Сасанида, намеренного наконец добить деморализованных римлян. Несколько дней продолжались кровопролитные схватки, в которых поле боя оставалось за римскими легионерами, что не мешало им подвергаться все новым нападениям казавшегося им неуязвимым и недосягаемым противника. Болезни, лишения и невыносимый зной множили римские потери. В итоге «экзерцит(ус)» Юлиана был настолько истощен, что августу пришлось дать ему трехдневный отдых. Отдав все – весьма скудные – кушанья, предназначенные для его стола, самым голодным из своих воинов, август обходился миской «спартанской» похлебки, от которой в иное время презрительно отказался бы самый непритязательный солдат. Перетрудившийся и крайне обеспокоенный мрачными предчувствиями – кошмарное видение гибели Марка Лициния Красса со всем римским воинством под стрелами и копьями парфян все время возникало перед его мысленным взором – Юлиан все больше утрачивал самообладание и самоконтроль. 26 июня войску «энеадов»_предстояло сняться с лагеря, ибо дальнейшее промедление было воистину смерти подобно. В ночь перед выступлением мучимый бессонницей Юлиан, войдя в свой шатер, даже не стал ложиться и писал всю ночь, по примеру своих кумиров Юлия Цезаря и Марка Аврелия. Возможно, август предавался воспоминаниям о славном времени своих первых обманчивых надежд и ожиданий, своих первых подвигов на поле брани, о той судьбоносной ночи в любезной его сердцу «Лукетии», когда ему впервые явился в тиши дворцового покоя Гений Римского государства. И вот внезапно этот Гений снова предстал перед ним. Однако на этот раз – с закрытым лицом и без рога изобилия. Вместо того, чтобы взглянуть в лицо Юлиану и вселить в него мужество, Гений отвернулся, исчез из шатра и навсегда покинул августа, вверившего ему некогда свою судьбу.

На следующее утро войско «ромулидов» снялось с лагеря, чтобы продолжить свой «марш смерти». И тут на него всеми силами обрушились персидские «броненосцы». Это произошло 26 июня 363 года – в день, в который «галилеяне» все еще продолжали отмечать память Иоанна Крестителя, Предтечи Господня – близ селения под названием Туммара. Заметив, что часть римской армии заколебалась под неистовым натиском персов, охваченный боевым задором император, позабыв о необходимости надеть панцирь-эгиду с главою Горгоны, схватил лишь щит и меч, вскочил на белого коня и бросился на момощь своим теснимым недругами милитам в самую гущу рукопашной схватки. Предполагать, что август Юлиан намеренно, сознательно не надел ни шлема, ни доспехов, ибо искал смерти в бою, нет никаких серьезных оснований. Как и вспоминать о древнеримском военно-магичеком ритуале «девотио», или «девоцио», в рамках которого «дукс» ради одержания победы прибегал к последнему средству – добровольному приносению себя в жертву подземным богам в надежде выпустить тем самым из преисподней их темные силы на погибель недругам «потомков Ромула». Ибо исход сражения был все еще далеко не ясен. Августу удалось восстановить порядок в рядах римских войск. Но внезапно неизвестно кем брошенный дротик, или метательное копье, оцарапав руку императора, вонзился ему между ребрами и застрял в печени, (поразив, таким образом, «царя-священника» отнюдь не в спину, вопреки утверждениям некоторых авторов и позднейшей христианской иконописной традиции). Раненый воин-монах бога Митры выронил спату, попытался выдернуть железный наконечник поразившего его метательного снаряда из раны, но только порезал себе пальцы об его острые края, лишился чувств и рухнул наземь.

Смертельное ранение августа Юлиана в битве с персами при Маранге 26 июня 363 года

Врач Оривасий наскоро перевязал раненого августа, вынесенного из сечи и перенесенного в шатер. Придя в себя, севаст потребовал оружие, коня и поднялся с ложа, готовый снова броситься в бой. Однако ранение было слишком тяжелым, кровь из раны хлынула неудержимым потоком цвета царской багряницы. Август упал на ложе, словно жизнь уже покинула его, но через некоторое время, вновь собравшись с силами, слабым голосом спросил, как называется местность, в которой он был ранен. «Фригия» – сказал один из окружающих. И тогда, если верить Зонаре, император вспомнил, что в посетившем его в Антиохии сонном видении некий белокурый светлый отрок предсказал ему гибель во Фригии (по Аммиану, «то, что он здесь умрет, открыл ему раньше письменный жребий», хотя севаст, конечно, опасался посещения совсем другой, малоазийской, Фригии). Поняв, что умирает, «царь-священник» горестно воскликнул: «Гелиос (Элиос, Илиос), ты оставил меня!», возможно, вспомнив неосознанно евангельский возглас умирающего на Голгофском кресте Иисуса Христа: «Элой, Элой, (Или, Или), ламма савахфани?» – «Боже мой, Боже мой, для чего Ты оставил меня?»…

Однако в груди умирающего Юлиана билось сердце бесстрашного воина. Чувство отчаяния быстро сменилось новым приливом солдатского мужества, подогреваемого доносящимся до царского шатра шумом продолжающейся битвы и яростными криками сражающихся воинов. Префект Саллюстий, проложив себе мечом дорогу через ряды персидских ратоборцев, поспешил к императорскому шатру и успел поддержать лежащего на смертном одре и уже охваченного агонией властителя и друга. При виде Саллюстия умирающий «царь-священник» спросил его, где магистр оффиций Анатолий, один из его самых близких и любимых друзей. Саллюстий ответил, что Анатолий уже счастлив, дав Юлиану понять, что его любимый друг уже убит. И тогда Юлиан, если верить Аммиану, совершенно равнодушный к своей собственной горестной участи, стал оплакивать павшего друга. При виде его глубокой скорби по Анатолию присутствующие также не смогли удержаться от слез. Но Юлиан властным голосом высказал им за это порицание, ибо «недостойно оплакивать государя, приобщенного уже к небу и звездам» (Аммиан). И тогда в шатре снова воцарилась тишина, император же, превозмогая боль от тяжкой раны, стал глубокомысленно рассуждать с теургами-неоплатониками Максимом и Приском о грядущей жизни, о бесконечном благородстве человеческой души и о высоких свойствах человеческого духа.

По некоторым данным, друзья-теурги сообщили императору на смертном одре речение оракула Гелиоса, гласившее, что, когда Юлиан подчинит своему скипетру персидский народ и прогонит персов своим мечом до города Селевка, то огненная колесница, движимая небесными ветрами по вечному кругу, вознесет его на Олимпу, принеся ему избавление от всех телесных страданий, и приведет его в чертог Отца, сияющий небесным светом и покинутый им, Юлианом, некогда, дабы принять человеческий образ.

Утешенный этими словами (как, возможно, и иными оракулами), с радостным сердцем, готовился август-любомудр покинуть, с улыбкой на устах, как подобало истинному эллину (эта неизменная предсмертная улыбка греков «классической эпохи» поражала представителей иных народов) жалкую плотскую гробницу, державшую в плену его бессмертную душу. Однако, чрезмерно увлекшись беседой, Юлиан в очередной раз забыл о своей ране. Она открылась вновь, кровотечение возобновилось. Император стал задыхаться и попросил пить. Сделав один единственный глоток холодной воды из поднесенной к его устам чаши, василевс-философ ровно в полночь откинулся на свое спартанское ложе и испустил дух на тридцать третьем году жизни (как Александр Великий и евангельский Иисус), процарствовав всего двадцать месяцев с небольшим.

Вопрос, кем именно был брошен в Юлиана смертоносный дротик, несмотря на целый ряд выдвигавшихся (и продолжающих выдвигаться) версий, так и остался без ответа, хотя Аммиан Марцеллин подчеркивает в своей «Римской истории»: убийцей императора был, несомненно, не персидский воин, и не сарацин-наемник на персидской службе, поскольку за объявленной «царем царей» Шапуром наградой тому, кто убьет Юлиана, никто из персов и из их служилых сарацинов так и не явился. Впрочем, перс (или, если верить Мережковскому и некоторым иным авторам – араб), убивший Юлиана, вполне мог и сам не дожить до конца сражения…

Времени для стенаний и для слез по павшему в сражении властителю у «с грехом пополам» отбившихся от персов «ромулидов» не было. Тело убитого неизвестно кем августа-первосвященника было обработано лишь в той мере, в которой это было необходимо для его доставки неразложившимся в Таре – столицу Киликии, где сам Юлиан перед началом рокового для него Персидского похода распорядился себя похоронить. Префект претория Саллюстий, друг, единомышленник и единоверец Апостата, отказался от предложенной ему войсками царской багряницы. И тогда военачальники избрали новым августом христианина Иовиана.

Иовиан заключил с персами безмерно унизительный для римского достоинства мирный договор, по которому персы получили пять расположенных за Тигром римских провинций с пятнадцатью укрепленными городами Месопотамии, включая Сингару и Нисибис – почти все римские завоевания на Востоке со времен Траяна Наилучшего— а также право покарать царя Армении Аршака за его союз с Римом. «За что дрались, за что кровь проливали?» Можно себе представить, как возрадовался «царь царей» Шапур!

Сасанид на охоте

Прокопию, с чьим экспедиционным корпусом армия Иовиана встретилась и соединилась в ходе своего организованного отступления из Персии, было приказано препроводить останки Юлиана в Таре и скромно похоронить их в одном из городских предместий, согласно последней воле императора-философа. На старой римской дороге из Тарса к горам Тавра был воздвигнут маленький скромный храм с мавзолеем Юлиана. По воле случая на другой стороне дороги прямо напротив мавзолея Юлиана находился мавзолей императора-«родновера» Максимина Дазы, чьим последователем в сфере религиозной политики был при жизни император Юлиан. Впоследствии порфировый, безо всяких надписей, саркофаг Юлиана был перенесен в константинопольский храм Святых Апостолов (современную стамбульскую мечеть Фатих).

Предполагаемый саркофаг августа Юлиана II

Следующей зимой август-христианин Иовиан, проездом через Киликию, распорядился несколько украсить скромную гробницу своего злосчастного предшественника. На каменном надгробии якобы было высечено греческое двустишие, гласившее, что под сим камнем обрел покой Юлиан, возвращавшийся с Тигра, безупречный царь и грозный в бою ратоборец. Данная «царю-священнику» в этой надгробной эпитафии характеристика вполне соответствовала характеристике, данной в следующем, V веке от Рождества Христова, Юлиану христианским автором Пруденцием, подчеркивавшим, что Юлиан был отступником лишь по отношению к Богу, по отношению же к миру, то есть – к Римской империи «он выполнял свои обязанности самым похвальным образом». Аммиан Марцеллин с полным на то основанием заметил, что останки такого государя (в чью гибель долго не хотели верить жители римской Галлии, даже побившие камнями тех, кто огласил известие о смерти Юлиана) были бы достойны совсем иного места упокоения, чем берег светлоструйного Кидна. Куда больше Юлиану подобало бы место погребения на берегах Тибра в стенах «Вечного Города» – Первого Рима – рядом с памятниками древних героев, служа потомкам постоянным напоминаниям о совершенных им славных деяниях. Ведь даже персы воздали честь стремительности и сверхчеловеческой мощи его вторжения в их земли, воздвигнув монумент в образе льва, изрыгающего из пасти молнии, на котором высекли имя Юлиана.

Персидский «царь царей» Шапур II Сасанид и бог Ормазд, Ахура-Мазда древних ариев, над телом поверженного римского императора Юлиана II

Что ж, если персы и воздвигли в память Юлиана такой монумент, время его, видимо, не пощадило. Зато сохранился близ Так-е Бостан на территории современного Ирана высеченный в скале барельеф, увековечивший победу персидского императора-солнцепоклонника Шапура II над римским императором-солнцепоклонником Юлианом II. На этом барельефе Отступника. Слева на цветке лотоса – бог Митра, которого Юлиан при жизни считал своим небесным покровителем. Иран, Так-е Бостан бог Ормазд, Ахура-Мазда древних ариев, вручает «царю царей» Шапуру диадему с лентами, попирая, вместе с ним, ногами поверженного Юлиана. Слева от Ормазда, по иронии судьбы, высечен стоящий, в венце из солнечных лучей, на цветке лотоса и явно радующийся не меньше, чем Ормазд, очередной победе персов над «румийцами» бог Митра, которого Юлиан при жизни в ослеплении считал своим небесным покровителем.

Глава восемнадцатая

История против легенды

Через несколько дней после своего выступления из Антиохии в поход на Перейду император Юлиан написал своему другу – ритору и антиохийскому сенатору – Ливанию подробный отчет о событиях начального периода кампании. Однако по мере его удаления от границы сообщения становились все менее подробными. Лишь время от времени в столицу римской Сирии доходили, при посредстве торговых караванов, партий военнопленных или мандаторов комита Востока Руфина, перешедшего через Евфрат, чтобы быть поближе к римской армии, известия о легендарных подвигах августа-«родновера», безмерно огорчавшие всех христиан, но радовавшие их противников. Волнение, любопытство и беспокойство нарастали день ото дня, пока однажды не пришло известие о прибытии трупа Отступника с его разбитым войском в римские пределы.

Весть о катастрофе как громом поразила всех «потомков Энея и Ромула». Одни говорили о трагическом конце императора с выражением восхищения, другие – с ужасом, а многие благословляли за это небо. Христиане на все лады смаковали мучения и страхи, терзавшие Отступника на смертном одре. И потешались над его слепой верой в Гелиоса-Аполлона-Митру, допустившего полное крушение планов своего почитателя и его жалкий конец. По мнению «галилеян», последние слова умирающего Апостата свидетельствовали о его предсмертном прозрении. Наконец-то Юлиан осознал, что боготворимое им Солнце – всего лишь бездушное тело, сотворенное Истинным Богом для освещения дня и излучения тепла, но равнодушное и глухое к тому и тем, на что и кого оно светит! Этот огненный диск на небосводе – не более чем лампада или фонарь на мачте корабля в бушующем море, чей свет колеблется между звездами и волнами морскими, не ведающий ничего о кораблекрушениях, не слышащий и не понимающий смысла доносящихся до него призывов о помощи. В действительности Отступнику следовало бы на смертном одре покаяться в своих тяжких грехах и признаться в своем полном поражении Истинному Богу, которого он так ненавидел и гнал при жизни, тому «плотнику» или «сыну плотника», который, по позднейшей легенде, привиделся Юлиану в ночь перед последней битвой с персами и сказал Отступнику, что «сколачивает ему гроб» (хотя в действительности деревянные гробы в эпоху Юлиана еще не вошли в употребление). А раз следовало бы – значит, так оно и случилось в действительности! Впоследствии возникла и другая, дожившая до наших дней, легенда, согласно которой Юлиан, прежде чем отдать душу не отвергнутому им в ослеплении Истинному Богу, а своему господину – дьяволу —, зачерпнув крови из своей открытой раны, брызнул ею в небо и произнес ставшие «крылатыми» сакраментальные слова: «Ты победил, Галилеянин!»

Подобные рассказы с быстротой лесного пожара распространялись в христианских кругах, вызывали в них безмерное ликование. В Константинополе «галилеяне» взбунтовались против местного префекта, назначенного на эту должность Юлианом. В Антиохии «родноверов» осыпали в театрах и в иных общественных местах насмешками и издевками. Даже ритор Ливаний, стремившийся держаться в тени, был вынужден, в тиши своего уединения, опасаться за собственную жизнь. Долгое время требовалось немалое мужество для того, чтобы открыто признавать себя приверженцем Юлиана, особенно в дни мятежа, поднятого воинствующим язычником и «императором на час» Прокопием, рассчитывавшим на поддержку готов, но, похоже, так и не дождавшимся от них реальной помощи. Лишь очень немногие из сотрудников павшего от таинственного дротика «царя-священника» не пострадали от доносов и от актов мести. Один раз «мистику» и «магу» Максиму Эфесскому удалось каким-то чудом избежать на первых порах секиры палача (может быть, Истинный Бог дал кудеснику время покаяться в своих великих прегрешениях?), но прошло некоторое время – и теург все же был обезглавлен. Как видно, его преступление не имело срока давности…Ириску, оказавшемуся более удачливым, удалось бесследно затеряться где-то в Греции, где он и окончил жизнь в уединении и в полной безвестности. Алипий, привлеченный к суду по обвинению в отравительстве, отделался конфискацией имущества и ссылкой. Врач Оривасий, сосланный «на край Ойкумены» – к готам, исцелив в «варварских» землях множество больных (включая считавшихся совершенно безнадежными), был в итоге реабилитирован и получил разрешение возвратиться в свой родной город. Селевк в конце 364 года был приговорен к большому денежному штрафу, Мамертин – снят с поста префекта. Аристофан, также лишенный всех своих должностей и званий, был безмерно рад предоставленной ему возможности прожить остаток своих дней в родном Коринфе в качестве частного лица. В-общем, наступившее в Римской «мировой» державе кажущееся спокойствие было вызвано отнюдь не всеобщей амнистией, объявленной именем Евангелия…

Террор, развязанный жаждущими мести ненавистниками Юлиана, был таким свирепым, что почти все без исключения соратники «царя-священника» и свидетели его последних дней долгое время просто не осмеливались ни написать, ни даже сказать что-либо в защиту его памяти. Ливаний, собиравший сведения о последних днях «царя-священника», лишь с огромным трудом сумел буквально по крупицам получить от простых солдат информацию о преодоленных войском Юлиана расстояниях и о покоренных воином-монахом бога Митры городах. Все позабыли про ушедшего героя, каждый думал лишь о собственной безопасности, и потому предпочитал помалкивать…

Тем более необходимо было выступить на защиту памяти злополучного побежденного монарха от яростных нападок христианских полемистов. В их рассуждениях была своя логика. Разве не Сам Господь Бог, поразив нечестивца, явил всем и каждому наглядный пример своего гневного возмездия? Достаточно прочитать победные гимны святого Ефрема Сирина или обличительные слова святого Григория Назианзина. Столь страстных полемических сочинений дотоле, пожалуй, в позднеантичном мире не было. Григорий Назианзин пригвождает жалкого Отступника к позорному столбу, насмехаясь как над его заслугами (частично признаваемыми полемистом), так и над его ошибками и упущениями. Он перечисляет по порядку все слабости вероотступника, превратившего себя в гнилой сосуд, в котором больше не могло храниться Святое Миро Христианской Церкви: его нетерпение, его вспышки гнева, его смехотворные старания ввести справедливое правление, его физические недостатки, его нервозность; если же Отступник и творил кое-какие добрые дела, то лишь ради приобретения популярности! Ни слова о его целомудрии и телесной чистоте, о его аскетизме, самоотречении и трудолюбии! Ради того, чтобы представить Юлиана – врага церкви – вероломным и неблагодарным, православный полемист-церковник, даже восхваляет августа-арианина Констанция, как будто этот подозрительный тиран только и знал, что осыпать своего двоюродного брата Юлиана всевозможными благодеяниями! Похоже, гневный памфлетист в пылу полемики совсем забыл о том, что венценосный гонитель Юлиана одновременно был и лютым гонителем православной, кафолической, «никейской» церкви! Пристрастный, яростный и не знающий меры в своем обличительном пафосе, Григорий тем не менее весьма умело (ведь не зря он, на пару с Юлианом, обучался у лучших эллинских мастеров красноречия!) воздействовал на сердца, души и умы своих слушателей и читателей, убеждая их в своей правоте. Именно в его обличительных словах следует искать истоки позднейших «черных легенд» об Отступнике, превратившемся, в кривом зеркале Великого Каппадокийца, из высоконравственного защитника и обновителя эллинизма в карикатурный образ проклятого Богом и богооставленного адского служителя, отвратительного в своей жестокости мага, приспешника сатаны, соблазняющего «малых сих» отречься от Иисуса и продать свои души дьяволу…

В письме к своему другу Аристофану, за которого он в свое время так удачно замолвил слово перед василевсом Юлианом и которому он в итоге выхлопотал пост губернатора провинции Ахайя (в состав которой входили Македония и материковая Греция), оплакивающий «царя-священника» Ливаний объясняет причину своего молчания: опасно высказывать свое мнение клеветникам погибшего севаста, ибо на стороне этих клеветников стоит новая государственная власть. И потому ему представляется вполне достаточным чтить память друга, ушедшего в вечность, соблюдением почти единодушного траура. Аналогичные мысли антиохийский ритор высказывает и в своем письме философу (?) Фемистию, выразившему надежду, что Ливаний напишет речь в защиту их общего покойного друга: хоть Юлиан и мертв, но истина по-прежнему жива и достаточно сильна для того, чтобы заглушить голоса всех лжецов. Что и говорить – грустная отговорка, делающая честь умственной изворотливости антиохийского софиста, но никак не его мужеству…

Соль-Аполлон-Гелиос-Митра на солнечной квадриге

Впрочем, после нескольких месяцев безудержного ликования христиане стали понемногу успокаиваться. Проводимая августом-христианином Иовианом политика относительной веротерпимости весьма способствовало этому успокоению. И понемногу уцелевшие близкие друзья Юлиана начали извлекать из укромных мест полученные от императора-философа в свое время письма и демонстрировать их, подобно выскочкам, выставляющим напоказ драгоценные перстни на своих пальцах. Вскоре были обнародованы первые сборники сочинений воина-монаха бога Митры. Аристофану удалось привлечь к составлению одной из этих антологий своего друга Ливания, обещавшего предоставить для нее ту часть своей переписки с императором, обнародование которой не навлекло бы опасности на составителей и публикаторов. Да и сам ритор стал понемногу покидать свой «приют уединенных размышлений», даже выступая с публичными лекциями. Однако должно было пройти еще немало времени для того, чтобы Ливаний осмелился публично прославлять старания августа Юлиана возродить на «обновленческой» основе культ лучезарного Гелиоса-Аполлона.

Нам неизвестны имена «поганых нераскаянных» язычников, осмелившихся первыми выступить в защиту Апостата, и не представляется возможным восстановить хронологический порядок их исторических записок. Но можно предположить, что многие римские офицеры, участники последнего похода Юлиана, постоянно, если не ежедневно, записывали свои впечатления от пережитого. Так, например, некий Филагрий вел дневниковые записи обо всех достопамятных, с его точки зрения, событиях Персидской кампании севаста-«родновера». В 365 году Ливаний просит Селевка, столь героически выносившего солнечный жар на берегу Тигра, поведать, в условиях благоприятного прохладного климата на берегу Понта, где расположена его, Ливания, уединенная скромная вилла, о военных подвигах, свидетелями которых довелось стать ему, Селевку. Селевк в итоге выполнил просьбу Ливания. Магн Каррский, состоявший в свите Юлиана в Месопотамии и участвовавший в осаде Магаомальхи-Майозамальхи, написал сочинение о Персидской войне, который был вскоре опубликован. Вероятно, именно на эти и подобные этим источники опирались в своих сочинениях на аналогичные темы Аммиан и Зосим(а). Известно, что и еще один римский офицер по имени Евтихиан также записал свои воспоминания о войне Юлиана II с Шапуром II. А некий Каллист, служивший в гвардии Юлиана, даже сочинил героический эпос, воспев в нем военные подвиги августа-ратоборца. Это всего лишь несколько дошедших до нас по чистой случайности имен, а отнюдь не полный список сочинителей, вне всякого сомнения, достойных уважения за то, что они не отнеслись к своему недавнему «отцу-командиру», благодетелю и государю, как как к «фигуре умолчания» или, выражаясь языком Оруэлла, «неперсоне», начисто вычеркнутой из исторической памяти.

Лишь через пять лет после гибели Юлиана в бою с заклятыми врагами Римской «мировой» империи Ливаний смог обработать материал, почерпнутый частью из сочинений своего героя, частью – из иных источников. Он сочинил сначала «Монодию» («Плач»), а затем – развернутую надгробную, или траурную, речь, в которой оплакал павшего на поле брани василевса как избранника богов и благодетеля страждущего человечества. Вскоре после этого антиохийский златоуст написал обличительную речь, в которой заклеймил позором римского воина-христианина, изменническим образом пронзившего, по утверждению Ливания, императора своим копьем (между прочим, и в «Деяниях» Аммиана Марцеллина сказано, что, после гибели Отступника, персы поносили отступающих под командованием Иовиана римлян, называя их «изменниками и убийцами превосходного государя, так как и до них через перебежчиков дошел неопределенный слух, будто Юлиан пал от римской стрелы»). Однако нет никаких свидетельств того, что ритор из Антиохии осмелился публично выступить с декламацией своих сочинений, чье содержание столь вопиющим образом противоречило официальной точке зрения. Как всегда, осмотрительный, Ливаний, с одной стороны, хранил верность своему погибшему венценосному ученику и другу, но с другой – чрезвычайно чутко прислушивался к мнению новых, христианских, римских государей и их придворного окружения.

Самое раннее описание жизни августа Юлиана не на греческом, а на латинском языке содержится в очерке римской истории «Краткая история от основания Города» (лат. Breviarium ab urbe conditd) языческого автора Евтропия, посвященном императору восточной части Римской «мировой» державы Флавию Валенту II, исповедовавшему христианство в его арианской форме, подобно блаженной памяти августу Констанцию II, совершившему, одну за другой, целых три карательных экспедиции против готов в наказание за поддержку ими мятежа Прокопия, а затем уничтоженному со всем восточноримским войском готами и сарматами (с примкнувшими к ним гуннами) в грандиозной битве при Адрианополе в 378 году (описанной случайно уцелевшим в этой бойне Аммианом Марцеллином). Евтропий был высокообразованным чиновником императорской канцелярии, руководившим отделом, в котором составлялись все официальные императорские указы, рескрипты и послания, исполнявшим эту должность со времени правления равноапостольного царя Константина I Великого и до времени царствования августа Валента (пока не был привлечен к суду по обвинению в колдовстве). По роду службы он, таким образом, имел возможность наблюдать за августом Юлианом, которого сопровождал в Персидском походе, и составить себе о нем собственное мнение. Данное мнение свидетеля и очевидца гораздо более независимо и самостоятельно в оценках личности «царя-священника», чем, скажем, мнение «слуги царю-отца солдатам» Аммиана Марцеллина, писавшего о Юлиане позднее и, не будучи столь приближенным к императору-эллинисту, как Евтропий, с куда большей долей идеализации. Евтропий признает бесспорные заслуги августа Юлиана, его широкое образование, его выразительный язык, красноречие и литературные способности, выдающуюся память, дружелюбие, общительность и стремление к справедливости, самоотверженное служение общественному благу, личное мужество, храбрость в бою. Но признание этих бесспорных заслуг августа-эллиниста отнюдь не мешает Евтропию, сравнивающему Юлиана с Марком Аврелием (в пользу последнего), ставить севасту-реформатору в упрек его тщеславие, сектантство и, в определенной мере, неспособность разбираться в людях, что мешало ему порой при выборе друзей и приближенных отличать честных людей от проходимцев.

На исходе IV века появился неоднократно цитировавшийся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования исторический труд Аммиана Марцеллина, известный под названием «Деяния» или «Римская история». Хотя он дошел до нас далеко не полностью, его можно с полным основанием и правом (несмотря на упомянутую выше идеализацию «царя-священника») назвать самым подробным, цельным, красочным и достоверным сочинением, при чтении которого перед нами предстает образ Юлиана, каким он воспринимался окружавшими его людьми. В настоящем правдивом повествовании уже так часто цитировалось сочинение Аммиана, что давать оценку и характеристику его литературному стилю представляется здесь совершенно излишним. Примерно в то же время, что и Аммиан (писавший, или, по крайней мере, завершавший свое сочинение в Западном Риме – италийском «Вечном Городе» на Тибре), в другом, Восточном, Риме Евнапий написал историю правления севаста Юлиана, опираясь на записки Оривасия, личного врача августа-эллиниста. Примеру Евнапия последовал Зосим(а), изобразивший на страницах своего труда державного обновителя эллинизма как образцового во всех отношениях правителя. В кругах, в которых исторический труд Зосима пользовался наибольшим успехом, имя василевса Юлиана пользовалось столь глубоким почитанием, что даже отсчет нового летоисчисления (то есть – новой эры) в них начинали с года его прихода к власти.

Когда в V столетии авторы хроник, а одновременно с ними – так называемые синоптики взялись за написание продолжения хроники Евсевия Памфила, биографа Константина Великого, они, естественно, старались во всем следовать традиции этого агиографа и преподавателя высшей христианской школы, однако иногда, для заполнения лакун в повествовании, прибегали и к заимствованию материала из сочинений языческих авторов. Так, например, церковный историк Сократ Схоластик использовал материал из хорошо знакомой ему, упомянутой выше, погребальной речи Ливания. Фрагмент этого сочинения Ливания цитирует в своем труде и православный христианский автор Созомен, Да и «злой еретик» (по мнению «никейцев») Филосторгий пользуется, ради обличения «безбожного Отступника», трудом язычника Евнапия. Популярный хронист Иоанн Малала, родом из Антиохии (которого не следует путать с другим хронистом – Иоанном Антиохийским, или Антиохийцем), сохранил в своем труде выдержки из исторического сочинения Магна Каррского – спутника севаста Юлиана в Персидском походе. Вплоть до Иоанна Зонары – восточноримского («ромейского», или «византийского») грекоязычного компилятора XII века – в сочинениях христианских авторов встречаются явные следы романтичного жизнеописания императора Юлиана II, чьи истоки, несомненно, следует искать у авторов-язычников.

С началом Средневековья легенда о богопротивном Отступнике становится все монотоннее, все «одноцветнее», все больше лишается оттенков и нюансов и, в-общем, «чернеет», хотя память о нем и не исчезает совсем. Светские книги покрываются пылью и плесенью в лавках старьевщиков. Лишь христианские монахи в тиши монастырских келий между постом и молитвой находят время и берут на себя труд ознакомиться, хотя бы бегло, не только с литературным «антиквариатом», но и вообще с литературными произведениями. С целью их укрепления в вере, но и разумного досуга, все большее число агиографов во все возрастающем количестве пишут жития святых, мучеников и страстотерпцев. Чтобы внести хоть нотку человечности в героические образы свидетелей и исповедников истинной христианской веры и противостоящих мирским и дьявольским (что, по сути, одно и то же) искушениям, их авторы заимствует кое-что из античных романов. Жития святых начинаются с того, что тот или иной святой преодолевает зов плотской любви, отрицается от нее, от мира и от всего, что в мире, чтобы, пережив самые удивительные приключения и чудеса, преодолев всевозможные соблазны и жестокие гонения своих преследователей, устоять в вере и удостоиться победного венца.

А потому и древняя легенда о враге христианской церкви Юлиане долгое время служила целям украшения подобных сочинений агиографов. Юлиан Отступник якобы убил арианина Артемия, бывшего «дукса» Египта. Автор истории страданий святого Артемия включает то немногое, что смог разузнать об этом христианском мученике, в обширный фрагмент, позаимствованный агиографом из написанной Филосторгием истории царствования Юлиана. Языческие авторы сообщали о явлениях богов, предвещавших избраннику Гелиоса его гибель и посмертное преображение. Но под пером средневекового агиографа место Юлиана занял его соученик святой Василий Кесарийский, которого посещают аналогичные вещие сны и философские видения-«инсайты».

Барельеф с изображением триумфа Шапура, Ормазда и Митры над Юлианом в несколько ином ракурсе

А другой христианский святой – священномученик Меркурий (по одним сведениям – «скиф», то есть, в соответствии с реалиями эпохи Юлиана, как нам уже известно – германец-гот, по другим же – араб) – внезапно является вместе с Самим Господом Иисусом Христом и объявляет, что в мгновение своего явления с неба сразит насмерть ударом копья нечестивого, богопротивного и богоотметного отпрыска Флавиев. «Когда святой Василий Великий молился пред иконою Пречистой Богородицы, – при которой было изображение и святого великомученика Меркурия с копьем как воина, – чтобы злочестивый царь Юлиан Отступник, великий гонитель и истребитель правоверных христиан, не возвратился из Персидской войны для истребления христианской веры, то увидел, что там, при иконе Пресвятыя Богородицы, образ святого Меркурия сделался на некоторое время невидимым, потом оказался с окровавленным копьем. А в то самое время Юлиан Отступник был пронзен на Персидской войне копьем неизвестного воина, который тотчас после того соделался невидим» (Святой Димитрий Ростовский. «Жития святых», 24 ноября). Эта история нашла такой живой отклик у многочисленных слушателей (и гораздо менее многочисленных – принимая во внимание обстоятельства времени – читателей), что вскоре получила весьма долгое и чудесное продолжение. В этом ее расширенном варианте нечестивый Юлиан сначала отвергает руку и сердце невесты-христианки, затем продает, Римскую империю дьяволу, которого призывает к себе, приманивая его кровавыми жертвоприношениями. Эта сцена заклинания и вызывания дьявола наверняка производила на слушательскую и читательскую аудиторию особенно сильное впечатление благодаря искусству сочинителя, украсившего ее самыми ужасающими описаниями обрядов черной магии: в ней фигурируют невинные дети, у которых, по злой воле Юлиана, нигроманты живьем вырывают из груди еще трепещущие сердца; беременные женщины, которым рассекают утробу, чтобы вырвать зреющий в ней плод…Короче, благочестивые рассказчики обладали весьма богатой и буйной фантазией, не гнушаясь приписывать злодею Юлиану ни одну из мыслимых или немыслимых мерзостей. Тема постигшего его вечного проклятия занимала и мастеров тогдашнего изобразительного искусства (во всяком случае, на христианском Западе). Так, в XII веке в «Вечном городе» Риме на Тибре пришедшим поклониться местным христианским святыням паломникам, или пилигримам, показывали сохранившуюся еще с языческих времен статую фавна, или сатира, якобы вступившую когда-то с Юлианом в разговор и соблазнившую августа отречься от Христа (разумеется, в действительности с Юлианом говорило не безжизненное изваяние, а вселившийся в нее «князь тьмы» и «враг рода человеческого»). Наконец, преступная дерзость Отступника потребовала вмешательства Самой Приснодевы Марии. В одном из описаний чудес Богоматери, датируемом XIV столетием, содержится драматическая история под следующим заглавием «Об императоре Юлиане, убитом Святым Меркурием по велению Пресвятой Богородицы, и о его (Юлиана – В. А.) сенешале Ливании, в страхе наблюдавшем за этим, принявшем Святое Крещение от Святого Василия, ставшем отшельником и давшем, дабы вновь узреть Пресвятую Богородицу во всей Ее красе, выколоть себе глаза, после чего Пресвятая Богородица возвратила ему зрение». Иными словами, в последней сцене Приенодева Мария в сопровождении двух архангелов сошла с небес, чтобы возвратить утраченное зрение антиохийскому ритору в тиши его уединенной сельской виллы (что, впрочем, было совершенно излишним, ибо в конце этой драматической истории Ливаний попадает в рай, чье великолепие он и без того способен был узреть лишь своим духовным или же душевным, но никак не плотским, взором).

Даже в самый разгар итальянского Возрождения (спрашивается, Возрождения чего? – естественно, возрождения эллинизма, к которому так стремился в свое время Юлиан Отступник!), в 1489 году, затри года до отплытия Христофора Колумба в «Индию», о покорении которой, после Персии, мечтал воин-монах бога Митры (в действительности же – к берегам Нового Света), гуманист и меценат Лоренцо Медичи Великолепный, основатель Платоновской академии, распорядился в день святых Иоанна (Воина) и Павла – ставших, как принято считать в христианских кругах, жертвами гонений Юлиана – поставить во Флоренции пьесу, в сюжет которой вошло много чего из христианской легенды об Отступнике, в особенности – заключительные слова: «О Christo Galileo, tu hai vinto!» (или, в переводе со староитальянского на русский: «О Христос Галилеянин, ты победил!»). Однако автор ренессансной пьесы все же был проникнут иным, не вполне средневековым, духом. В его трактовке император Юлиан – уже не закоренелый грешник, одержимый дьяволом, не «бесноватый». Нет, он – пламенный патриот, движимый любовью к своему Римскому отечеству, желающий вернуть «Вечному Городу» на Тибре его прежнее величие. Этот «медицейский» Юлиан всецело отдает себе отчет в возложенной на него великой ответственности и миссии, в обязанностях мудрого правителя. Он любит славу и разит своих врагов не только железным, но и духовным оружием – стрелами своей язвительной иронии. Сам Лоренцо Медичи был высокообразованным человеком, учредившим свою Платоновскую Академию во Фьезоле под Флоренцией, в подражание неоплатонической академии исторического (а не вымышленного и превращенного в карикатуру) Юлиана. Дружеский кружок гуманиста-неоплатоника Марсилио (или, как сам он называл себя на древнеримский манер – Марсилия) Фичино искал (и обретал) в страстях и свойствах характера Отступника страсти и черты характера сильных личностей эпохи Ренессанса, или, как писал основатель научного коммунизма и вождь мирового пролетариата товарищ Карл Маркс – «титанов Возрождения», особенно почитая в Юлиане (в отличие от автора вышеупомянутой пьесы, ставившего во главу угла римский патриотизм августа-апостата) защитника и обновителя эллинистической идеи.

На исходе XV века образованные круги христианской (так называемой Западной) Европы все чаще обращались к чтению и изучению трудов языческих авторов, в особенности – Аммиана Марцеллина. Венецианский издатель Альд Минуций опубликовал сборник греческих эпистолографов, вскоре переведенный с греческого на латынь, что позволило широким (в тогдашнем смысле слова) читательским кругам ознакомиться с письмами августа Юлиана, а тем самым – убедиться в не имеющей себе равной среди его современников чистоте его намерений и целей. В этих эпистолах перед читателями предстает совершенно новый, непривычный образ, ничуть не похожий на лютого гонителя христиан в изображении христианских агиографов. Все больше читателей приходило в радостное изумление и восторг при чтении писем оклеветанного государя, становившегося предметом все большего интереса своих отдаленных потомков. Последние усердно разыскивали и буквально выуживали из рукописей других авторов, остатки его сочинений, и средневековая легенда, превратившая противника христианской церкви в дьявольски-злобную карикатуру, все больше уступала искреннему желанию непредвзятых исследователей восстановить его подлинные облик и историю.

Гелиос-Соль-Митра на обложке греческого издания книги Юлиуса Эволы «Языческий империализм»

Первыми на путь реабилитации Отступника вступили французские гуманисты, все больше отдалявшиеся от римско-католической церкви, по-прежнему непримиримой к Юлиану – этлму сосуду диавольскому. В период потрясавших Францию кровавых религиозных войн между католиками и протестантами-«гугенотами» в Париж прибыл из глухой, затерянной в горах, казалось бы, бесконечно далекой от всех тогдашних центров культуры и цивилизации Наварры бедный студент по имени Пьер Мартини, нашедший в книжном собрании своего учителя и тезки – знаменитого гуманиста Пьера де ла Рамэ – копию «Брадоненавистника» августа Юлиана. Возможно, Мартини присутствовал на лекции Пьера де ла Рамэ об этой сатире, названной им памятником ума и красноречия. «Мисопогон» так заинтересовал любознательного Мартини, что он задался целью изучить все произведения Юлиана. Он прочитал его письма. В «Суде», или «Свиде» – «византийском» энциклопедическом словаре – Мартини нашел список сочинений Апостата, сочтя утраченными все перечисленные в нем произведения, за исключением гимна Гелиосу и «Сатурналий». В итальянские библиотеки, в которых хранились оба этих сочинения, у протестанта Мартини не было доступа, и потому ему пришлось удовольствовался публикацией «Мисопогона» вместе с переизданием писем Отступника. Это издание он посвятил Оде де Колиньи – брату адмирала-гугенота Гаспара де Колиньи, оказавшемуся более удачливым, чем адмирал (убитый католическими погромщиками в Париже вместе с множеством «гугенотов» в Варфоломеевскую ночь), носившему с восемнадцатилетнего возраста кардинальскую шляпу, но в 1563 году отлученному тогдашним Великим Понтификом – папой римским – от церкви.

Предисловие к изданию, написанное самим Пьером Мартини, содержало краткую биографию Юлиана, или, точнее говоря, перечисление сильных и слабых сторон его характера в соответствии с оценками, данными им Аммианом Марцеллином. Позаимствованные у Аммиана традиционные оценки издатель, однако, дополнил отдельными фрагментами «Брадоненавистника», в которых Юлиан защищается от клеветников, а также некоторыми оскорбительными и обидными оценками, данными августу-философу святым Григорием Богословом. Вероотступничество Юлиана Мартини объяснял свойственными ему определенной поверхностностью, суеверием и тщеславием. Тем не менее, правдолюбивый гугенот счел необходимым воздать должное выдающимся качествам императора, кажущегося ему достойным сравнения с величайшими государями мировой истории. По его мнению, достаточно прочитать сочинения Юлиана, чтобы в этом убедиться.

В каждом новом издании произведений Юлиана Мартини воздает его благородным качествам все большую и большую хвалу. Григория Назианзина он упрекает в том, что тот опускается до высмеивания физических недостатков Отступника, а это подобает только подлому простонародью, но уж никак не людям образованным. Юлиана – человека строгих нравственных правил – он противопоставляет его дяде Константину, придерживавшемуся весьма вольных нравов. Указывает на то, что Бог наградил Отступника множеством природных дарований с целью показать, что добродетель процветает повсеместно. Однако Мартини и другие ученые могут говорить сколько угодно. По прежнему в университетских коллегиях профессора считают правильным и необходимым придерживаться изложения на лекциях традиционных представлений о Юлиане. Бесконечное сценическое воплощение якобы присущих Апостату глупости и подлости по-прежнему не сходит и с театральных подмостков (в качестве эффективного пропагандистского средства для приписывания качеств традиционного вероотступника своим противникам; католикам или протестантам, зависит от того, кто «заказывает музыку» в данном месте и в данное время)…

Католический патер из ордена иезуитов по имени Дени Пето – правоверный католик и в то же время – выдающийся эллинист из Орлеана, в прошлом – преподаватель коллегии Ла Флеш, первым оказал императору-философу Юлиану услугу, издав его почти полное собрание сочинений. В своем вводном слове, предпосланном перепечатанному им биографическому очерку, напечатанному в свое время Мартини, высокообразованный издатель-иезуит подчеркивает пользу, которое приносит христианам чтение произведений языческих авторов (хотя бы потому, что таким образом можно понять, на какие заблуждения способен человеческий дух). Разве в наше просвещенное время (!), писал Пето, все еще следует опасаться возможности распространения веры в демонов, свойственной Юлиану? Разве церковь не придерживается, начиная с IV века, мнения о необходимости сохранения храмов и изваяний богов язычников – при условии, что они будут лишены своего прежнего, исконного, предназначения и превращены, соответственно, в христианские церкви и в украшения общественных мест? Не следует также забывать, что Юлиан, даже борясь с «галилеянами», рекомендует своим язычникам, безосновательно пренебрегающими делами милосердия, подражать «галилеянам» в свойственной тем деятельной любви к ближнему? Разве не возвышает душу всякого истинного христианина столь явное свидетельство признания даже «неверным» превосходства тщетно гонимой им христианской веры над его собственной, языческой?

Через полвека после издания, осуществленного иезуитским патером Пето, немецкий гуманист Эзекиель Шпангейм (или, в современном произношении – Шпанхайм) посвятил князю-электору (курфюрсту) Бранденбургскому, чьим посланником он долго прослужил при разных монарших дворах, новое издание собрания сочинений Юлиана, дополненное им, наряду с опровержением святого Кирилла, фрагментом сочинения августа-эллиниста «Против галилеян». С тех пор никто из христианских авторов, включая янсениста Линена де Тельмона, не закрывал глаза на поистине уникальное сочетание недостатков и достоинств, свойственное Юлиану – государю, предназначенному природой к добрым делам, но приведенному к падению своим чрезмерным честолюбием. Как Флери в своей «Истории церкви», так и Ламот ле Вайе в своем «Трактате о добродетели язычников», не говоря уже об аббате де ла Блетри, да и другие христианские авторы при описании жизни Юлиана, не закрывая глаза на его промахи, воздавали должное его заслугам.

В 1764 году маркиз д’Аржан перевел сочинение в защиту язычества, вышедшее из-под пера последнего антихристианского зилота, естественно создав тем самым новый предмет для восхищения образованных кругов европейского общества наиболее прославленным из противников христианской церкви. Мишель де Монтень называл Юлиана редким человеком и великим мужем. Придворные прусского короля-вольнодумца Фридриха Великого надеялись воздать честь своему монарху – философу и адепту закрытого франкмасонского ордена, сравнивая его с «философом на римском императорском престоле» (о чьем членстве в закрытом воинском «ордене» митраистов им вполне могло быть известно, хотя надежных подтверждений этому и нет). Британец Шафтсбери не знал как нахвалиться этим добродетельным, великим, великодушным и мягкосердечным государем. Другой знаменитый британец – Генри Фильдинг – сопричислил Юлиана к сонму мудрецов, блаженствующих и безмятежно философствующих на Елисейских полях. Третий прославленный сын «туманного Альбиона» – Эдуард Гиббон – в своей фундаментальной «Истории упадка и разрушения Римской империи» также воздал должное бесчисленным, по его мнению, талантам императора-традиционалиста. В Германии великий тезка скромного автора настоящего правдивого повествования Иоганн Вольфганг фон Гете похвалялся тем, что понимает и разделяет ненависть Юлиана к христианству, а друг и единомышленник «веймарского олимпийца» – Фридрих фон Шиллер – даже намеревался сочинить драму об императоре-вероотступнике. Короче говоря, целое поколение революционеров слова и духа в преддверии революции дела, разразившейся в 1789 году во Франции и охватившей, в той или иной мере, весь тогдашний «цивилизованный мир», испытывал к Отступнику неприкрытую симпатию. И в скором времени Шатобриан обрисовал своим острым и точным пером эту духовную встречу двух аналогичных направлений. Указав на суровое испытание, которому последний представитель династии Вторых Флавиев подверг христианскую церковь, виконт обнаружил в Юлиане черты фамильного сходства с выдающимся умом, распространявшим в XVIII столетии аналогичное, исполненное издевательской насмешки, неверие (то есть, с Вольтером).

Тем не менее, даже Шатобриан признавал, что Константин Великий уступал по всем своим человеческим качествам своему племяннику-вероотступнику, ошельмованному впоследствии неблагодарными, несправедливыми потомками. А факт достижения Константином, к концу жизни, больших успехов, объяснялся, по убеждению Шатобриана, только тем, что Константин дал увлечь и нести себя идеями своего времени, в то время как Юлиан был повергнут наземь, затоптан и раздавлен силами, на пути которых надеялся поставить прочный заслон.

Большинство последующих историков видели в отступничестве последнего языческого императора Римской державы результат борьбы двух эпох, двух мировоззрений, двух культур. Но с появлением «новоязыческих», «неопаганистских», «родноверческих» движений мир Античности как бы в очередной стал ближе миру современности. И потому предпочтение стало отдаваться не обращению к подлинным словам и делам императора Юлиана, а попыткам исключительно умом и чувствами угадать, что за тайные силы посещали и вдохновляли императора-эллиниста в его лихорадочных ночных трудах и бдениях. Достаточно прочитать «Дафну» Альфреда де Виньи (известного у нас главным образом как автора «Сен-Мара»), чтобы убедиться в том, куда завела французского романтика его неуемная фантазия в попытках постичь суть великих глубинных политико-мировоззренческих конфликтов далекого IV столетия. В «Дафне» Виньи представляет Юлиана философом, ищущим смерти с момента осознания безнадежности своих усилий, а Ливания, изрекающего прорицания одно диковинней другого – рупором идей, слишком близких веку самого Виньи, а не Ливания и не Юлиана.

По мере расширения и углубления трудов историков, филологов и литературоведов, росло число все более точных и предметных публикаций, посвященных жизни и деяниям августа Юлиана. В самых разных кругах задавались, исходя при этом из собственных предрассудков, вопросом о мотивах действий Юлиана, и потому каждый видел в жизни императора-реформатора те характерные особенности, которые казались ему наиболее важными, с учетом особенностей собственного менталитета исследователя. В итоге, в результате суммирования самых разных отдельных черт и свойств сложился поразительно противоречивая общая картина, образ, одновременно, мистика и рационалиста, филэллина и фанатичного поклонника восточных суеверий, визионера-духовидца и политика-реалиста, ученого и воина, последователя воителей Александра Великого и Траяна Наилучшего, но одновременно – и Марка Аврелия; человека, ставившего превыше всего на свете возрождение и обновление культа «праотеческих» богов, но павшего на поле брани, сражаясь за Отечество; фанатика правосудия и справедливости для всех и каждого, но в то же время – пристрастного гонителя инаковерующих и инакомыслящих (в случае атеистов – киников и скептиков или эпикурейцев-полуатеистов); то импульсивного и неосторожного, то трезвомыслящего и расчетливого; то дружелюбного и мягкосердечного, то невыносимо сурового и строгого; то добродушного и простого в обращении, то торжественного подобно самому высокомерному понтифику – всеми этими в высшей степени противоречивыми свойствами наделяют Юлиана авторы Нового и Новейшего времени…

Но с тех пор, как прекратилось изучение биографий Юлиана, вышедших из-под пера христианских и «родноверческих» авторов, выяснилось, что фигура Юлиана была внутренне противоречивой ничуть не в большей степени, чем фигуры его выдающихся современников. Взять к примеру отца церкви блаженного Иеронима Стридонского, автора латинского перевода Священного Писания на латынь – так называемой «Вульгаты» – с его пламенной верой, сомнениями и внутренними кризисами, и причудливую «амальгаму», смесь христианских и неоплатонических идей, наложившую неизгладимый, характерный отпечаток на образ и веру этого святителя. Не суть ли то противоречия, бросающиеся в глаза подобно тем противоречиям, что делают для нас такой загадочной образ Отступника? Право же, Юлиан Философ показался бы не столь загадочным, если бы мы, не пожалев времени, оттрудились сравнить его с Гемистом Плифоном, или Плейтоном, Виссарионом, Малатестой и многими иными представителями неоэллинистического направления эпохи Возрождения, весьма близкого тому, что пользовалось в свое время поддержкой и покровительством Юлиана.

Несмотря на свое поклонение «отеческим» богам, «политеист» Юлиан был в действительности насквозь пропитан и всецело проникнут христианскими влияниями, впитанными им с младых ногтей, и походит на платонизирующего блаженного Августина (Г)иппон(ий)ского ничуть не меньше, чем на представителей архаизирующих философов-эллинистов, преданным учеником которых он сам себя считал. Именно данным фактом объясняется то несомненное обстоятельство, что, хотя август-любомудр переполняет свои весьма зависимые от схоластики неоплатоников сочинения страстными молитвами и сердечными излияниями, ему не удается писать в манере этих неплатонических схоластов. Что бы кто ни думал о Ямвлихе, он, подобно Ливанию и Максиму Эфесскому, был и остается эпигоном. В то время как беспокойная и мятущаяся в муках внутренних терзаний душа Юлиана во многих отношениях проникнута духом и веяниями не старого, а нового времени…

Необходимо составить себе правильное представление о причинах, по которым «консервативный революционер на римском императорском престоле» впал в неразрешимое противоречие с духом своей эпохи, своего столетия. Вне всякого сомнения, его религиозные воззрения и чувства были близки религиозным воззрениям и чувствам христиан, с чьей верой и чьей церковью он боролся. Подобно своим «идеологическим» противникам – христианам – Юлиан ставил превыше всего спасение своей бессмертной души. Подобно христианам, он стремился утвердить этическое, нравственное учение, моральный кодекс и веру в религиозное откровение. Он стремился ввести и упрочить независимый от государственной власти, но иерархически организованный институт духовенства, жестко, «сверху вниз», централизованную языческую «церковь». Он был равнодушен к плотским утехам и суетным радостям мира сего, будучи всецело устремлен своими помыслами к вышнему, горнему миру. В чем же тогда заключалось главное противоречие между «родноверческим» благочестием Юлиана и христианским благочестием учеников Иисусовых?

Религиозность Юлиан понимал в более широком смысле. Его религиозность сочеталась с консерватизмом, претендовавшим на сохранение в неприкосновенности традиций восточного эллинизма. И потому «царь священник» придал своей «обновленческой родноверческой церкви», поставленной им на страже этого благочестия, вид всеобъемлющего, колоссального пантеона, которому надлежало, по воле венценосного Великого Понтифика, связать своими адамантовыми духовными скрепами всех подданных императора Римской империи. В «церкви» Юлиана должно было найтись надлежащее место всем богам и всем богиням всех подвластных «царю-священнику» земель и городов, всем, даже наимельчайшим, сектам, религиозным общинам, бесконечному множеству капищ, требищ, святилищ, кумирен, часовен, неисчислимым рядам изваяний богов и самым разнообразным символам – наподобие современного музея религиоведения, истории религий или… научного атеизма. В этом необозримом пантеоне собранных воедино самых противоречивых культовых элементов, душа простого человека, даже привычного к эллинистическому синкретизму, при всем желании никак не могла найти ни отклика, ни даже простого отдохновения, и вместо благочестивых чувств в ней возникало в лучшем случае чувство любопытство (как у случайного посетителя вышеупомянутого воображаемого музея)…

Несмотря на свое почитание Митры, Юлиан одновременно исповедовал и иные «родноверческие» культы, служившие, по его мнению, поддержания в язычниках религиозности, поочередно проходя инициации в каждый из них, один за другим. Он был посвящен в различные закрытые братства, в том числе и «орденского» типа, допускавшие, в отличие от христианства, в свои ряды и стены мифологию и практики древних культов природы. Вероятнее всего, Юлиан прошел инициацию в тайные культы Гекаты и Исиды, вне всякого сомнения – в мистерии Кибелы – Пессинунтской Великой Матери, а также в Элевсинские мистерии, наиболее авторитетные и уважаемые во всем грекоримском мире. Во всяком случае его наставники-неоплатоники поощряли существование всех религиозных братств, сект и тайных орденов, чьи доктрины и практики не противоречили их, неоплатоников, традиционализму.

Почему же Юлиан, в свою бытность цезарем, изо всех «отеческих» божеств отдал явное предпочтение иранскому по происхождению богу? Думается, сын Юлия Констанция поступил так потому, что культ лучезарного Митры – как уже указывалось ранее и как представляется необходимым подчеркнуть еще раз! – был воинской религией, прекрасно подходившей для поддержания и укрепления любви «сынов Энея и Ромула» к Отечеству, или, выражаясь языком описываемой эпохи – религией, способной оживить в подданных Юлиана готовность беззаветно, с полной отдачей, служить Гению римского государства, а также веру в божественность римского императоров, которым надлежало, разумеется, стать не только царями, но и священниками – рьяными приверженцами и истовыми почитателями Солнца Непобедимого – Sol – я Invictus-a.

Римская «портретная» гемма

Объявив себя и став воином Гелиоса, Юлиан, по большому счету – лишь продолжил «солнцепоклонническую». религиозную традицию, заложенную еще последними выдающимися языческими императорами Римской «мировой» державы иллирийского, как и сам Юлиан, происхождения – Клавдием II Готским, Аврелианом и Диоклетианом. Да и вообще с давних времен весь римский мир поклонялся богу Солнца. А те узурпаторы, которые после Юлиана попытались повторить предпринятую им грандиозную попытку, приведшую его к гибели – возможно, Феодор и, вне всякого сомнения – Евгений и Аттал – были, подобно Юлиану, почитателями Митры. Подобно Юлиану, они также были духовидцами, чутко внимавшими оракулам и удостаивавшиеся видений-«инсайтов», но в то же время – учениками софистов с обширными литературными и философскими интересами. Однако в своем сочувствии к «малым сим», помочь которым и поддержать которых требовали от него «отеческие» боги, Юлиан несомненно превосходил всех своих последователей. Не зря Ливаний в своем надгробном слове выражал свое сочувствие и сожаление несчастным земледельцам, которым, после смерти Юлиана, грозила незавидная участь снова стать добычей жадного императорского фиска, этим обездоленным и вечно угнетенным, бесполезно взывающим к небу о помощи…

Глава девятнадцатая

Последняя

Многие из желающих выразить Юлиану свое сочувствие и понимание, постоянно называют его глубоко противоречивой и болезненной личностью, охваченной постоянными сомнениями и колебаниями, с хаотичным мышлением, нерешительной в своих решениях, с вечно мятущейся душой и даже с подверженным периодическим помутнениям рассудком…Его великий план был-де всего лишь порождением личного настроения, измышленным севастом-фантазером без учета возможных последствий. Он-де всегда оставался в изоляции от чуждого ему, хотя и оказавшегося, по капризу переменчивой Фортуны-Тихи, под его управлением «кругом земным». Юлиана упрекают в чем угодно – в бестактности, постоянных колебаниях между чуждыми перспективам на реальное воплощение доктринами, незнании западной половины Римской «мировой» империи, маниакальной одержимости, чрезмерной впечатлительности, мечтательности и представлениях о верховной власти, свойственных мальчику, который так никогда и не повзрослел. Став – исключительно по воле случая, а вовсе не благодаря собственным заслугам, августом всей Римской «мировой» державы, Юлиан якобы вел себя крайне комично и неловко, как ментор-всезнайка или «коронованный софист». Наконец, нередко высказывается мнение, что Юлиан пролетел по небосводу, словно комета, метеор или быстро рассеявшееся облако – «тучка», упомянутая Афанасием Александрийским – ничего не создав и не оставив после себя, кроме недолгой и ненужной смуты, внесшей некоторый беспорядок в естественный ход исторического развития.

Спрашивается, так ли это? Попробуем найти ответ на сей вопрос. Образу Юлиана явно не пошло на пользу то, что он был единственным из представителей языческой эллинистической реакции на христианство, сумевшим занять заметное место в римской и мировой и церковной истории. В отличие от своих подражателей, неизменно превращавшихся, завладев царской порфирой, в марионеток – «макк(ус) ов», сиречь «дергунчиков» – в руках бессовестных и алчных «кукловодов», «царь-священник» на протяжении двух лет своего правления постоянно держал христианство, которому объявил войну на выживание, не только под контролем и, так сказать, «под прицелом». Юлиан создал у христианской церкви ощущение, что на нее обрушились все силы зла. Беспристрастные историки констатируют, что у новой, христианской веры, было мало «идеологических противников», представлявших для нее столь грозную опасность. Всего за несколько месяцев религиозная политика, проводимая августом-философом, привела к появлению множества ренегатов, отпавших, подобно ему самому, от христианской веры. Пяти лет правления Юлиана в ранге цезаря оказалось достаточно для возведения на границе римской Галлии прочного оборонительного вала против безнаказанно опустошавших ее прежде «немирных» германцев – вала, непреодолимого для «варваров» на протяжении еще целого столетия. Только представьте себе, уважаемые читатели, насколько бы замедлилось распространение христианства и соответствующее развитие религиозной жизни, особенно в языческих землях, если бы царствование Юлиана было более продолжительным… И, наконец, никак нельзя умолчать и о том, что, до нас дошло бы несравненно меньше памятников античной литературы, если бы не усилия августа-литератора Юлиана, направленные на ее сохранение.

В IV столетии власть римского августа была так сильна и велика, что даже более трезвомыслящий и менее увлекающийся венценосный «родновер» вполне мог счесть бы себя способным сохранить и обновить язычество. Если не принимать в расчет отдельные эксцессы местного значения, можно сказать, что намерения Юлиана в религиозной сфере нигде не сталкивались с достойной упоминания оппозицией. Ни в римской Испании, ни в римской Африке не появилось узурпаторов, опирающихся на поддержку христианской церкви. А ведь такие узурпаторы бы непременно появились, если бы христиане составляли подавляющее большинство населения Испании и Африки. Римские земли, по которым проезжал Юлиан в качестве августа и население которых разочаровало его отсутствием симпатий к «праотеческим» богам – (Малая) Азия и Сирия – были именно теми территориями, которые раньше и основательнее других были обращены в новую, христианскую веру. По трезвом размышлении, представляется позволительным усомниться в правильности вывода авторов, считающих севаста Юлиана чуждым реальности мечтателем, сумбурным фантазером и «мальчиком, который так и не повзрослел». Конечно, Юлиан ошибся в своих расчетах и надеждах, но его ошибка представляется вполне объяснимой и понятной.

Историки, больше других симпатизирующие планам и намерениям императора Юлиана и выше других оценивающие достижения воина-монаха на престоле римской «мировой» державы, склонны объяснять борьбу «царя-священника» против хода истории занимаемой им позицией бунтаря, опередившего свое время провозвестника неведомого ему самому «светлого будущего», первопроходца, на ощупь пробирающегося из мрака неясных догадок, предчувствий и прозрений к свету, слабо мерцающему где-то впереди, в поисках некоего основанного на примирении всех противоположностей синтеза царства всеобщей веротерпимости. По их мнению, Юлиан, в сущности вовсе не стремился с упорством фанатика возродить давно отжившее прошлое. О нет, он лишь готовил приближение и наступление грядущего «царства разума»! Не было и недостатка в предположениях психоаналитиков, что же было истинным двигателем поступков «консервативного революционера на престоле», скрытым в темных глубинах его подсознания.

Можно, разумеется, только порадоваться тому, что так много литераторов и мыслителей интересуются великой и трагической фигурой Юлиана, но не следует при этом забывать, что Отступник был, прежде всего, пламенным традиционалистом, не скрывавшим своего глубокого отвращения к духу новизны.

Истинное величие придают Юлиану отнюдь не главные идеи, которыми он руководствовался, не его концепции и «планов громадье», но выдающиеся свойства его характера и его ума, присущая ему внутренняя убежденность в своей правоте, сила и чистота его веры и колоссальная сила воли. Он был человеком решительным, упорным и неустрашимым. На протяжении десяти долгих лет внешние обстоятельства заставляли Юлиана притворяться, носить маску. Чтобы иметь возможность следовать своему внутреннему голосу, посвятить себя культу, которому он себя посвятил, Юлиану приходилось, пока был жив август Констанций, держать свое отступничество от христианской веры втайне и идти на компромиссы, подобно всякому политику, для которого цель оправдывает средства. Но никогда он не проявлял ни малейших признаков слабости или неуверенности, никогда не уклонялся от ответственности. Ибо заповеди бога Митры, которые неустанно повторял про себя его верный воин-монах, гласили: больше мужества, больше справедливости, больше братства, больше целомудрия, больше чистоты! Мало кто из аскетов его времени превосходил Юлиана в презрении к потребностям тела. Воистину, он жил по закону своей души!

«Царь-священник» Юлиан не был наделен богами даром ясновидения и потому ошибся в своих расчетах. Он не постиг той истины, что человечество время от времени испытывает потребность повернуться на своем одре мучений и узреть новые горизонты, чтобы, увидев их, утешиться и почерпнуть в этом утешении новые силы. Лишь вере в Распятого Спасителя было суждено и предназначено не допустить уничтожения культуры и придать страждущему миру способность выносить и впредь бремя человеческих страданий. Ибо именно Христова Вера придала этим страданиям и физическому труду ради хлеба насущного благородство своего нравственного закона. Намерение же Юлиана перемешать древние культы государственных «отеческих» богов с теософскими элементами школы Ямвлиха, взяв это калейдоскопическое смешение разных учений и практик под покровительство своей наполовину языческой, наполовину – христианской «церкви», оказалось обреченным на провал. Юлиан потерпел поражение, история насмеялась над ним, его попытка была оболгана и ошельмована донельзя, до полной неузнаваемости. Однако стоит ли из-за этого отказывать в уважении тому, кто заслуживает уважения за несомненную искренность приложенных им усилий? Временная дистанция, отделяющая нас, людей XXI века – столетия нового, все более бурного религиозного возрождения, от воина-монаха на римском императорском престоле, столь велика, что светлая – несмотря ни на что! – память августа-любомудра Юлиана спокойно может оставаться за пределами вероисповедных конфликтов. А вообще-то еще Фридрих Ницше сказал:

«Я не знаю лучшей цели в жизни, чем погибнуть, пытаясь сделать великое и невозможное».

Лучше, пожалуй, не скажешь…

Римский драконарий IV века

Послесловие

Не желая претендовать на владение «истиной в вышей инстанции», автор настоящего правдивого повествования желал бы в заключение, так сказать, для полноты картины, дать слово своему собрату по Ордену, придерживающемуся иного взгляда на феномен императора Юлиана Философа.

«Император мертв… да здравствует император!», или Темная сторона истории рыцарства

Credo quia absurdum

(«Верую, ибо абсурдно»)

Тертуллиан

«Осевое время» и закоулки истории

У выдающегося немецкого философа-экзистенциалиста Карла Ясперса есть понятие периода человеческой истории, когда на смену мифологическому мировоззрению приходит философское, рациональное, сформировавшее современный тип человека. Этот период, существовавший в 800–200 гг. до н. э., когда, с одной стороны, формировался и выкристаллизовывался иудейский монотеизм, а с другой стороны, классическая греческая философия достигла своих непревзойденных высот, Карл Ясперс называет «осевым временем». Несколько искусственно, на наш взгляд, Ясперс переносит эту парадигму на китайско-буддистскую ойкумену, которую весьма сложно помещать в прокрустово ложе европейских историософских доктрин, главная черта которых – линейность исторического процесса или неподвижное время (иезуиты, Бродель), так или иначе заключающее в себе потенцию линейности, векторности. Собственно, в этом и состоит дуализм европейской исторической школы, рассматривающей начало истории в точке, а ее развитие только в плоскостном движении. Но последнее никак не представляет полной картины, хотя и объективно отражает типологию рациональных учений разных цивилизаций и народов в определенное историческое время. Тогда как сам отрезок, на котором Ясперс обнаружил типологию рациональных и этических систем Востока и Запада, не что иное, как их участок пересечения и каузального совпадения, тогда как сами сферы, заключающие в себе культурно-исторические матрицы, расходящиеся. В линейной концепции истории Ясперса «осевое время» становится как бы законом и не предполагает своей парадоксальности, хотя историческая канва всецело соткана из последней. Но парадоксальности, даже абсурдности, ярко характеризующие сопряженность человеческой истории с трансцендентностью, существуют за рамками линейного имманентного исторического времени – иными словами, на поверхности расходящихся от точек пересечения, сочленения в «осевое время» историко-цивилизационных процессов. Если угодно, это можно назвать закоулками истории, тем не менее определяющими ее последующую сущность в трансцендентном и имманентном выражении. Скользить по поверхности расходящихся сфер времени нам помогут два Иоанна – Иоанн Предтеча (память 24 июня/7 июля) и Иоанн Богослов (память 27 декабря/9 января), прекрасно отображающие сферический годовой (в т. ч. малый исторический) цикл времени и изображаемые перед окружностью или сферой с точкой по центру на франкмасонских иллюстрациях XVIII столетия.

Сферичность или троичность исторического пространства

Собственно, сфера или окружность подле двух Иоаннов, летнего и зимнего, это и есть символическое отражение исторического пространства и, по сути, разрешение дуализма «осевого времени» Карла Ясперса. И здесь, как ни странно, нам приходит на помощь сам основоположник экзистенциализма великий датский христианский философ Сёрен Кьеркегор, описавший три стадии человеческого существования (экзистенции): эстетическую, этическую и религиозную. Соответственно, последняя является высшей в эволюции человеческой истории; ведь если эстетическую и этическую фазу можно представить, как внешнюю и внутреннюю стороны окружности или сферы двух Иоаннов, то третья понимается в виде точки и средоточия самой окружности. Разумеется, Сёрен Кьеркегор говорит только об исторической и догматической религии, коей представляется одно христианство (к слову, тот же ислам – не догматическая религия). Венцом интегрального экзистенциализма Сёрена Кьеркегора стала «Церковная догматика» кальвинистского пастора Карла Барта, можно сказать, отца Церкви ХХ-го столетия, ниспровергшего и неотомизм, замещающий религию философией, и всю аристотелическое толкование догматики Фомы Аквинского. Но для нашей темы главное заключается в том, что два периода исторического перехода, эволюционирующего в «осевое время» Ясперса, соответствуют двум стадиям существования Кьеркегора. Стало быть, мифологический период – эстетической фазе, тогда как рациональный – этической. Исходя из этого, можно сделать вывод, что «осевое время» Карла Ясперса есть преддверие религиозного периода или религиозной стадии. Впрочем, последняя обладает своим синтезом в своем историческом движении от стороны окружности к центру, о чем мы и расскажем ниже.

Три источника, три составные части… христианства

Историческое и догматическое христианство вобрало в себя три разных течения, которых преобразило, и которые Провидением Господним в нем слились воедино. Это – эллинистический иудаизм Филона Александрийского, неоплатонизм в своих различных по форме выражениях и митраизм, посвятительное верование римских легионеров. Но тут возникает вопрос, когда для христианства произошел переход из «осевого времени» Карла Ясперса в религиозную стадию существование по Кьеркегору или, как мы выяснили, в религиозный период времени? Разумеется, случилось это не одномоментно, но продолжалось столетия, а мы лишь опишем последний эпизод, послуживший отправной точкой, если угодно, контрапунктом, с которого христианство обрело историчность, вступив в свой религиозный период. И это отнюдь не Первый Вселенский Собор, состоявшийся в 325 году н. э. Подобной развилкой стоит определить убийство в 363 году императора Юлиана Отступника, пытавшегося вывести неоплатонизм из-под глыб уже сформировавшейся кафолической ортодоксии, придав ему независимое развитие, чему, конечно, не суждено было совершиться. Но в этом акте пролития крови языческого императора (как бы назидание и отмщения крови мучеников первенствующей церкви) христианство скрепило свой союз со своей паствой из неофитов – крещеных римских легионеров, еще вчера исповедовавших митраизм, пройдя в нем соответствующие степени посвящения. Любопытно, что впоследствии, начиная с Великой Схизмы 1054 г. и заканчивая Реформацией, христианство разделилось именно на три эти ветви: эллинистическо-иудейскую, неоплатоническую и митраистскую. Но обо всем по порядку.

Если роль эллинистического философа Филона Александрийского в формировании христианской теологии, в особенности учения о Божественном Логосе, хорошо известна, то влияние митраизма на религию Откровения еще не до конца исследовано, хотя и сделано уже в этом плане немало. С другой стороны, некоторые западные ученые даже ничтоже сумняшеся ставят знак равенства между христианством и митраизмом, что далеко не так или, если угодно, не совсем так, поскольку оттенки и акценты могут изменять целиком смысл исторической картины.

Невеликие сведения, сохранившиеся от митраизма, показывают, что культ имел сложную иерархию посвящений, число которых равнялось семи. В основном, разумеется, правом на посвящения обладали люди свободные, находящиеся на воинской службе. Как это напоминает консервативное регулярное франкмасонство наших дней, куда попасть может только свободный мужчина и добрых нравов! К тому же, ритуал мастера (третья степень) или адепта по франкмасонскому ритуалисту и другу Максимилиана Волошина Освальду Вирту есть не что иное, как смерть и воскресение света, солнца. Разве это не Sol Invictus митраистов? И еще. Долгие прения о происхождении средневекового рыцарства не привели ученых к единому мнению относительно него. К примеру, итальянский исследователь-медиевист Франко Кардини в своей книги «Истоки средневекового рыцарства» (М., 1987) полагает, что рыцарство произошло от конницы германских варваров, опустошавших Римскую империю в конце античности и в раннем средневековье. Иными словами, он видит зарождение рыцарства в слиянии двух воинских традиций: римской и германско-аланской варварской. Другие эрудиты относят его больше к кельтской традиции, связанной с королем Артуром и его воинством. Не отрицая германо-аланский и кельтский факторы возникновения этого феномена мировой истории, все же отметим, что они не являлись решающими. Но тогда, что же послужило образованию рыцарства? Что за сила дала ему толчок, став отправной точкой его формирования? Некоторые медиевисты усматривали ее в ересях, в том числе в манихействе, и в идущих от него к катарам и трубадурам сектах. Но всеми ими так или иначе не учитывается или мало учитывается посвятительный характер рыцарства, который мог ему передаться разве что из квази-религии или мистериального культа, причем дохристианского или появившегося почти одновременно с христианством. И где бы мы не разыскивали рыцарские истоки, но другого воинского посвятительного культа в Римской империи, кроме митраизма, не существовало. А с учетом солдатских императоров и роли римских легионов в удержании и сохранении власти в среднем и позднем Риме, все становится на свои места. Тут сразу приходит на ум выражение Рене Тенона о солнечном характере рыцарских сообществ, т. е. дискретно сохранявших в своих подразделениях солнцепоклонничество. К тому же, как выясняется, римские христианские катакомбы соседствовали с подземными святилищами митраистов – митреумами, а нынешние римско-католические храмы стоят либо на митреумах, либо рядом с ними. И как тут не предположить, что соседство могло быть и взаимодополняющим, ведь во II-м столетии в римской катакомбной церкви сформировалась Disciplina Arcana, свидетельствующая, что религия Откровения прошла и посвятительную стадию в своем созидании. Ох уж, насколько вы еще темны в движении от окружности к центру, закоулки истории!

Sol Invictus и Лабарум Константина Великого

Для нас несомненно, что накануне битвы у Мульвийского моста Иисус Христос явился императору Константину 27 октября 312 г. в виде Митры – солнечного Логоса римских легионеров – и как знамение Креста и Хризмы. С этого мгновения греко-персидское божество Митра-Михры (Мехры), провиденциально предварявшее религию Откровения, уступило место Сыну Божию и как бы сплавилось с кафолической ортодоксией, определявшей дальнейшую судьбу христианской церкви.

Тогда Константин Великий победил Максенция, став единовластным правителем и Западной части Римской империи. В результате чего в христианские баптистерии устремились десятки тысяч римских легионеров, еще вчера исповедовавших мистический культ света – Митры-Мехра (ср. пехлевийское Арья-Мехр – Свет Ариев). Собственно, этот момент мы и вправе считать днем рождения будущего средневекового рыцарства. Для христиан «осевое время» еще продолжалось, пускай оно уже и сошло на нет во многих языческих восточных декадентных культах империи, еще просуществовавшей благодаря привитию на ее уже изношенное тело христианства более тысячелетия. Это к тому, что иногда и старые меха возрождаются посредством нового вина, поскольку у Господа нашего все парадоксально. Так что, безусловно в Sol Invictus император Константин узрел Христа Пантократора и Сотера (Спасителя).

В фундаментальном католическом издании первой половины XVIII-ro столетия, когда речь идет о Константиновском военном ордене Святого Георгия говорится, что в 330 г. уже после проведения Первого Вселенского собора, осудившего арианскую ересь, Константин основал в Константинополе воинское братство в честь Святого Великомученика Георгия Стратилата (высшего офицера), претерпевшего смерть во время гонений на христиан со стороны императора Диоклетиана в 303/304 гг. Собственно, красный, тамплиерский, а иногда и белый (как на русском ордене) георгиевский крест идет с той поры. Воины и офицеры Константиновского братства Святого Георгия нашивали на свои плащи красные кресты и Хризмы (монограммы Христа), становясь уже тогда крестоносцами, воинами Святого Креста. Но кем являлись первые воители Константинова братства? Разумеется, бывшими митраистами, многие из которых могли пройти все степени посвящения в подземных святилищах Митры. Мы не исключаем, что кто-то из них принадлежал к христианским семействам, но основная масса – неофиты, вчера вышедшие на свет из сумрачных митреумов. Так мы видим, что и Sol Invictus – Непобедимое Солнце – создает свои тени, в сумраке которых некогда совершались мистерии светлого Митры, и посвящаемые проходили символические путешествия или испытания стихиями. В связи с чем у нас даже возникло предположение, что черно-белое знамя Великого магистра средневекового Ордена тамплиеров, знаменитый Босеан или Босан, как раз и несет в себе аллегорическое отображение божественных света и тени, и чудесным образом пришел из той Константиновской поры, в своих двух красках просто передавая двойственную философию митреума. Однако оба цвета объединяет красный георгиевский крест, тем самым достигая цельности миросозерцания, ведь крест – и Спас Вседержитель, и Sol Invictus. Но мало-помалу мы выбираемся из закоулков истории, и вскоре перед нами открывается ясная картина существования во времени по Кьеркегору. Непобедимое Солнце вышло из своего чертога. Опять же парадокс в том, что жрецом Sol Invictus почитал себя ставший нечестивым для христианских неофитов из митраистов император Юлиан Отступник. Он не сумел обратиться, хотя помиловал за благодеяния Святого Мартина Турского (кстати, тоже римского офицера!), и никак не мог выйти победителем из предстоящей битвы теней, устроенной для него боевым сподвижниками, но уже получившими освящение христианским крещением и елеопомазанием. Заговор элиты – так, наверное, выразятся современные политологи, оказавшись совсем рядом с истиной. Но следующий парадокс заключается в том, что император Юлиан был просто необходим христианам для утверждения церкви, и создается впечатление, что некая невидимая рука вела императора к своему венцу – смерти нечестивца. И вполне вероятно, что роль этой руки исполняло воинское братство Святого Георгия, по-видимому, на какое-то время в правление Юлиана Отступника ушедшее в подполье. В общем, в подобной борьбе теней у императора отсутствовали и малые шансы. Но если, по выражению Тертуллиана, «кровь мучеников есть семя христианства», то кровь нечестивого монарха, разве не семя самого Антихриста? Впрочем, Юлиана христиане того времени им и считали. Знамением Креста и Хризмы (In hoc signo vinces: сим победиши) Константин Великий одержал победу у Мульвийского моста над Максенцием, но эта победа лишь предваряла другое торжество, намного превосходящее первое по значимости – устранение в ходе битвы теней неоплатоника Юлиана Отступника. Но это событие произошло спустя почти 51 год после обретения императором Константином Великим знаменитой Хризмы. Еще один парадокс христианства.

Финал битвы теней и последнее сражение императора-солнцепоклонника с огнепоклонниками

Флавий Клавдий Юлиан (Юлиан II), таково полное имя нашего героя, родился в Константинополе 17 ноября 331 года и был сыном Юлия Констанция, единокровного брата императора Константина Великого, и его жены Василины. Из-за катастрофы, постигшей Римскую империю в 337 г. после смерти Константина Великого и учиненной легионерами резни, возможно, по приказу Констанция II (сын Константина Великого), погибли все ближайшие родственники императорской фамилии, а Юлиану удалось спастись благодаря своему детскому возрасту: его старший брат Галл избежал смерти по причине тяжкой болезни, которая и без того должна была свести его в могилу. Стало быть, в своем очень юном возрасте Юлиан вместе со старшим братом остались круглыми сиротами под опекой императора Констанция.

После смерти отца Юлиан воспитывался арианским епископом Евсевием Никомедийским (умер в 341 г.), между прочим, крестившем незадолго до смерти вместе с другими епископами его дядю – императора Константина Великого. Значит, будущий император Юлиан Отступник получил арианское крещение, состоявшее в одном погружении (только в смерть Христову): ныне так крестят своих верных по достижении зрелого возраста члены церквей евангельских христиан-баптистов, многие из которых, кстати, антитринитарии-унитаристы и пребывают как бы в стороне от мейнстрима христианства – тринитарных протестантов, православных и католиков. А потому для представителей кафолической ортодоксии последующее устранение Юлиана являлось дважды благочестивым актом, убирающим сразу и еретика, и вероотступника.

С 339 г. Юлиан изучал греческую философию и литературу под руководством евнуха Мардония, пробудившем в нем любовь к эллинистическому миру. В 344–345 гг. будущий император жил в Никомедии, где познакомился с Либанием (будучи христианином, Юлиан не мог слушать лекций этого языческого оратора, но ему тайно передавали записи речей), а в 351_35^2 гг. он пребывал в Пергаме и Эфесе, где познакомился с несколькими философами-неоплатониками, в том числе с Максимом Эфесским, являвшимся приверженцем теургического неоплатонизма Ямвлиха. Считается, что именно он оказал на Юлиана наибольшее влияние, став, вероятно, впоследствии причиной его разрыва с христианством. В 35^2~354 гг. Юлиан, вернувшись в Никомедию, изучал сочинения неоплатоников. В 355 г. он уехал учиться в Афины, где судьба его свела с выдающимися представителями кафолической ортодоксии – Григорием Богословом и Василием Великим. Очевидно, что после этих встреч с непримиримыми борцами с арианством у молодого Юлиана еще больше окрепло желание порвать с христианством. Не исключено, что оно было и внушено кем-то, поскольку уже в то время невозможно представить жизнь принцепса императорской крови без религиозного, разумеется, христианского надзора. Впрочем, именно по поводу подобного надзора негодовал Юлиан, когда в 344 г. жил со своим братом Галлом в замке Мацеллум неподалеку от Кесарии Каппадокийской, оставаясь там в течение 6 лет, пока в 350 г. бездетный император Констанций не пожелал призвать Галла к власти, назначив его наместником в Антиохию. Однако Галл не справлялся со своими обязанностями, да еще и возбудил против себя подозрения в неверности императору. Галл был вызван в столицу для оправдания и по дороге убит в 354 г. Тогда по настояниям императрицы Евсевии, действовавшей вопреки придворной знати, Констанций обратил внимание на Юлиана.

Так, в 355 г. Констанций II назначил Юлиана цезарем, женил на своей сестре Елене (дочери императора Константина Великого от второй супруги Флавии Максимы Фаусты) и отправил начальником войск в Галлию, где в то время шла тяжелая борьба с теснившими римлян германцами, разорявшими и разрушавшими страну, истреблявшими и изгонявшими ее население. Под Аргенторатом (ныне Страсбургом) Юлиан нанес германцам сильное поражение. Главной резиденцией Юлиана в Галлии стала Лютеция (Lutetia Parisiorum; позднее Париж). Дела Юлиана шли удачно, и германцы были отброшены за Рейн. Однако Констанций с подозрением и завистью относился к успехам Юлиана. По словам Аммиана Марцеллина, когда поступили известия о деяниях Юлиана: «все самые влиятельные придворные, признанные знатоки в искусстве лести, высмеяли хорошо продуманные планы цезаря и тот успех, что им сопутствовал. Повсюду распространялись глупые шутки, например, что он «больше походил на козла, чем на человека» (намек на его бороду); «его победы начинают приедаться», заявляли они. «Краснобайствующий прыщ», «обезьяна в пурпуре», «грек-любитель» – этими и другими именами называли его. Поочередно донося их до ушей императора, жаждавшего слышать именно такие слова, враги Юлиана пытались очернить его умения. Они укоряли его в слабости, трусости и в сидячем образе жизни, и обвиняли в том, что он умеет сказать о своих победах блестящим языком». Тут стоит обратить внимание на эпитет «козла», данного Юлиану, и, на наш взгляд, его следует понимать в библейском смысле слова, т. е как «козла отпущения». А если это так, то разве не могли заранее горделивого и во многих вопросах государственной жизни недалекого Юлиана вести на заклание. Иными словами, в это время вокруг будущего императора уже вовсю шла битва теней.

В 360 г. император Констанций готовился к походу в Персию, где не прекращались военные действия и где персы перенесли войну уже в римские области – Месопотамию и Армению. Азиатские войска предполагалось подкрепить европейскими, для чего Констанций потребовал от Юлиана посылки на Восток части его лучших и испытанных легионов (вероятно, христианских), что Юлиан воспринял как знак недоверия к себе, поскольку без войска не мог держаться в Галлии; кроме того, галльские войска с большим неудовольствием приняли известие о походе на Восток. К слову, Галлия к тому времени уже являлась очень христианизированной провинцией и, как минимум, половина войска состояло из христиан, детей и внуков тех легионеров, кто вышел из митреумов при Константине Великом. В Галлии, а именно в Лютеции, столице цезаря Юлиана, происходит военный мятеж, провозгласивший последнего императором. Известие об этом застало врасплох императора в Кесарии Каппадокийской, где Констанций продолжал подготовку похода на Персию: из-за подобного стечения обстоятельств и не состоялась междоусобная война между ним и Юлианом. Однако Юлиан еще пытался уладить дела со своим двоюродным братом, но тот требовал от него полного и безоговорочного отстранения от дел, чего Юлиану не позволила армия, заставив идти до конца в противостоянии с Констанцием. Юлиан уже овладел альпийскими проходами, основав главную ставку в Нише, принял под свою власть Иллирик, Паннонию и Италию, передвигаясь очень быстро и собрав громадные средства для войны, но в разгар воинских приготовлений неожиданная смерть Констанция з ноября 361 г. оборвала всякую возможность начала войны за престол в Константинополе. 11 декабря 361 г. Юлиан вступил в столицу как прямой и законный наследник римских императоров. Складывается впечатление, что некая могущественная рука управляла действиями со стороны Юлиана и в окружении Констанция и не дала случиться худшему. Поскольку библейского «козла отпущения» следовало тщательно подготовить для апофеоза в римском понимании или исполнения своей миссии – в христианском значении. Не проявляется ли и здесь умелая деятельность уже известного нам Константиновского братства Святого Георгия, намеревавшегося в итоге одним ударом уничтожить уже впавшее в кризис греко-римское, причем фактически ненасильственным образом? Как знать, но вероятность последнего достаточно велика. Для чего и стал необходимым небольшой откат назад в религиозных вопросах, ради чего нисколько не изощренный в лукавстве и в интригах Юлиан издал Эдикт от 362 г. о веротерпимости: тогда в Константинополе уже не было ни одного языческого храма. После чего Юлиан совершил торжественное жертвоприношение, по всей видимости, в главной базилике, предназначенной для прогулок и деловых бесед и украшенной императором Константином статуей Фортуны. С этого момента он уже не ведомый к отступничеству, но полноправный Апостат-Отступник, а, как известно, вероотступничество приравнивалось древней церковью к смертным грехам, наряду с убийством, и каралось, как правило, смертью, что впоследствии и произойдет По свидетельству церковного историка Созомена, во время отправления языческого жертвоприношения вновь испеченным Юлианом Отступником произошла следующая сцена: слепой старец, которого вел ребенок, приблизившись к императору, назвал его безбожником, отступником, человеком без веры. На это Юлиан ему отвечал: «Ты слеп, и не твой галилейский Бог возвратит тебе зрение». – «Я благодарю Бога, – ответил старик, – за то, что он меня его лишил, чтобы я не мог видеть твоего безбожия». Если это не поздняя вставка, а подлинное событие, запечатленное Созоменом, то чувствуется его откровенный и даже постановочный характер. Стало быть, христиане заранее знали о предприятиях императора и умело воздействовали на воплощавшуюся в жизнь режиссуру. Первый акт трагедии сыгран.

Вторым актом явилось восстановление в правах греко-римской языческой религии, оказавшееся в некотором смысле пародийным и не сумевшим перерасти рамки своей искусственности. С этой целью император решился на смелый, но вряд ли бы принесший ему в будущем шаг, для чего решил заимствовать многие стороны христианской организации, с которой он был хорошо знаком. Языческое духовенство он старался организовать по образцу иерархии христианской церкви; внутренность языческих храмов была устроена по образцу храмов христианских; было предписано вести в храмах беседы и читать о тайнах эллинской мудрости; в языческие службы вводилось пение; от жрецов требовалась безупречная жизнь, поощрялась благотворительность; за несоблюдение религиозных требований грозили отлучением и покаянием и т. д. Но вряд ли все это могло в перспективе привести к желаемым результатам: тут все равно, что бороться с буддизмом, используя его религиозные и иератические формы. Ничего, кроме создания симулякров, подобный подход не сулил. К тому же, исполняя Эдикт о веротерпимости, Юлиан Отступник выпустил из узилищ и вернул из изгнаний многих еретических христианских епископов и клириков в надежде, что кафолическую ортодоксию наполнят раздоры и появится возможность при помощи христиан-диссидентов одолеть господствующее христианское вероисповедание, чему не суждено было случиться, поскольку ересиархи ненавидели прежде всего самого Юлиана Отступника, а уже потом представителей ортодоксии. Последнее еще более упрочило христианскую церковь, так что император только добился обратного, но никак не разобщения христиан. Тут возникает вопрос: чувствовал ли император себя последующей жертвой? Скорее да, чем нет. А потому всячески и даже с маниакальной страстью поощрял тех верных, кто пожелал бы отречься от христианства. Их было немало, однако далеко не то количество, на которое рассчитывал сам Юлиан Отступник. Подобный образ действия императора Блаженный Иероним хоть и называл «преследованием ласковым, которое скорее манило, чем принуждало к жертвоприношению», но он же помог изнутри очиститься христианской церкви.

Другие предприятия второго акта трагедии опять же только укрепили кафолическую ортодоксию. В велеречивом указе, изданном императором, христианским профессорам запрещалось преподавать, а христианским детям обучаться в христианских школах, которые становились незаконными: в реальности уничтожить все христианское образование (и даже весомую его часть) Юлиан не мог, школы на какое-то время стали подпольными, находясь при общинах, еще больше сплотившихся вокруг своих епископов.

Последней каплей, переполнившей терпение христиан, стала попытка восстановления Юлианом Отступником для иудеев Иерусалимского Храма в 363 г. Но уже начатые работы по строительству храма были сметены землетрясением и последовавшим за ним пожаром, в чем христиане увидели Божественный Промысел.

Годом ранее, планируя свою будущую персидскую кампанию, Юлиан Отступник посетил Антиохию, мегаполис древности, где население в подавляющем большинстве являлось христианским. Столица Сирии оставалась совершенно чуждой к устремлениям гостившего в ней императора, что Юлиана заставило убедиться в невыполнимости начатого им проекта по возрождению греко-римского язычества. Историю своего посещения города Юлиан рассказал в своем сатирическом сочинении «Мисопогон, или Ненавистник бороды». Конфликт обострился после пожара храма в Дафне, в поджоге которого заподозрили христиан. Разгневанный император повелел в отместку закрыть главную антиохийскую церковь, оказавшуюся разграбленной и подверженной осквернению. Однако христиане продолжали разбивать изображения языческих богов.

Юлиан осознавал, что худшим оружием против христиан будет гонение, делавшее из них мучеников, но все же не избежал соблазна предаться подобному насилию: церковная история указывает на прямую причастность императора к смерти Кириака, епископа Иерусалимского, и Порфирия, епископа Эфесского; а среди мучеников периода его правления церковь поминает Василия Анкирского, исповедницу Поплину Антиохийскую, воина Максима Антиохийского, Вакха, Иоанна Врача и Евула, исповедников Евгений, Макария, Артемия Антиохийского, а также подвиг священномученика Иоанна Воина.

Третий акт трагедии знаменует собой смерть Юлиана Отступника. Он, как и некогда Иуда Искариот, выполнил свою роль и теперь должен понести соответствующее своим деяниям наказание.

В мае 363 года, когда землетрясение и вызванный им пожар разрушили фундамент Иерусалимского Храма, восстанавливаемого по приказу императора, римское войско выдвинулось в персидский поход под предводительством самого Юлиана Отступника. Поначалу поход складывался весьма успешно, и римские легионы дошли до столицы Персии Ктесифона, но крепость оказалась непреступной для 83-тысячного римского войска, когда Юлиан поддался на уговоры одного старого перса, вызвавшегося готового препроводить войска вглубь Персии; однако завел римлян в Карманитскую пустыню, где не было ни пищи, ни воды. Теснимый неприятелем император начал отступление. Приняв бой у Маранги, легионы прошли до селения Туммара на Тигре, и только здесь сделали привал. Утром следующего дня Юлиан приказал продолжать марш. 26 июня римское войско, продвигаясь вдоль русла Тигра на север, представляло собой огромный четырехугольник с большими промежутками между подразделениями. Опасаясь удара с холмов, Юлиан прикрыл фланги армии конными частями. Но в 11 часов утра 26 июня 400 катафрактов внезапно ворвались в арьергард отступавших легионов. Одновременно персидский военачальник Мерена связал боем римскую конницу на правом фланге. Получив донесение об атаке, император Юлиан в сильной спешке схватил свой щит, и, оседлав коня, помчался к арьергарду. Но в это время персы обрушились и на передовые части армии. Пока Юлиан Отступник разворачивался и наводил там порядок; соединение катафрактов сокрушило левый фланг и прорвалось в центр римского построения. Одновременно персы стали стремительно окружать легионы. Юлиан с группой пехотинцев лично вступил в рукопашную схватку. В сумятице боя, в клубах песка и пыли, поднятых лошадьми, телохранители потеряли императора. В тот момент, когда Юлиан высоко поднял вверх руки, чтобы показать пехоте, что враг разбит и отступает, внезапно появился конный воин-араб из племени Бану Тайи, и нанес ему удар копьем. Подоспевшие воины отнесли Юлиана на щите в шатер, где им занялся личный врач Орибасий, принявший все меры по спасению его жизни. Однако тяжелораненому императору это не помогло, и ночью того же дня (по другим данным, в ночь на 29 июня) 363 г. Юлиан скончался (МАИАСП, № 11. 2019 – О. В. Вус, Юлиан Апостат. Персидский поход и загадка битвы у Туммара 26 июня 363 г.). Так завершилась великая драматургия августейшего отступничества, а древнюю землю божества Митры (Мехра), наконец, обагрила царственная кровь императора-солнцепоклонника.

Но вот как об этом излагается в «Житиях святых» Святителя Димитрия Ростовского (24 ноября) вместе с описанием чуда, связанного с Меркурием Кесарийским и ставшем причиной смерти императора Юлиана Отступника:

«Когда святой Василий Великий молился пред иконою Пресвятой Богородицы, – при которой было изображение и святого великомученика Меркурия с копьем, как воина, – чтобы злочестивый царь Юлиан Отступник, великий гонитель и истребитель правоверных христиан, не возвратился из Персидской войны для истребления христианской веры, то увидел, что там, при иконе Пресвятыя Богородицы, образ святого Меркурия сделался на некоторое время невидимым, потом показался с окровавленным копьем. А в то самое время Юлиан Отступник был пронзен на Персидской войне копьем неизвестного воина, который тотчас после того сделался невидим».

Стало быть, церковь никогда не отрицала своего участия в убийстве Юлиана Отступника. Равно христиан считал причастными к устранению императора и выдающийся языческий ритор Либаний, схоларх Антиохийский, правда, с оговоркой, что это пока только предположение. Даже оставаясь уверенными в чуде, описанном в «Житиях святых» Димитрия Ростовского, все же не грех помыслить о том, что покушение на Юлиана Отступника могло готовиться в его христианском окружении, что отсылает нас к Константиновскому обществу Святого Георгия. И для олицетворения наказания был избран святой великомученик Меркурий Кесарийский, офицер, скиф по происхождению, пострадавший во время гонений при императоре Декии в Кесарии Каппадокийской около 250 г. н. э., часто изображаемый на иконах с мечом и копьем. Старинная коптская икона в несколько примитивном стиле прекрасно передает его аллегорический образ: святой на коне, вооруженный двумя кривыми мечами, со спины пронзает копьем нечестивого императора. Почему со спины? Ну, во-первых, потому что удар императору молодым арабом (читай Меркурием) был нанесен в спину; во-вторых, зачастую римских августейших особ убивали в спину или перед казнью ослепляли, поскольку палачу не по чину смотреть в лицо, символизирующее на земле власть неба.

Так завершилась битва теней вокруг персоны императора Юлиана Отступника, в которой, как видно, христианская партия не могла проиграть, а языческая – победить. Для кафолической ортодоксии занимался новый день, когда возвращение язычества стало окончательно бесповоротным, а христианство начало уже свое триумфальное шествие по городам и весям латинской и эллинистической ойкумены, Запада и Востока, а фигура Юлиана Отступника исчахла в лучах Нового Митры римских христианских легионов – Сотера или Христа Пантократора. Не сей ли смысл, наконец, уразумел на одре слабеющий смертельно раненый император, когда воскликнул: “О Sol, Julianum perdidisti”: с латинского – «О, Солнце, (ты) потеряло Юлиана!»; хотя, на наш взгляд, более адекватен следующий русский перевод: «О, Солнце, Юлиан (тобой) погублен!».

Тогда становится ясно, Кого узнал в опаляющем Sol Invictus под небом огнепоклоннической Персии. Кроме того, современный Юлиану Отступнику источник сообщает, что император, собрав свою кровь в пригоршню, бросил ее в солнце со словами: «Будь удовлетворён!». Значит, Юлиан, в отличие от Святого Апостола Павла, перед агонией перенес ослепление не в жизнь, а в смерть, подобно тому, как и был некогда крещен арианским епископом Евсевием Никомедийским только в смерть Христову. Около 450 года Феодорит Кирский записал, что перед смертью Юлиан воскликнул: «Ты победил, Галилеянин!». Однако очевидец и участник событий Аммиан Марцеллин и, как нам представляется, хоть и язычник, но агент христианской партии, ничего подобного не сообщает. Скорее всего, последняя фраза Юлиана является поздней вставкой и вложена в его уста церковными историками, или с течением времени изменена ими в интересах Церкви. Последнее уже не столь важно, ибо с нашей интерпретацией предсмертной фразы императора все оказывается на своих местах.

В момент, когда пролитая царственная кровь Юлиана Отступника была брошена им в Sol Invictus, христианство, укрепившись в своей церковной организации перешло из осевого времени, связанного с этикой по Кьеркегору, в стадию своего исторического существования, приобретя свои прочные религиозные основания – ибо жертва была исполнена.

Жертвоприношения и жертвоприношение Юлиана. Его темная святость

Последнее отнюдь не оксюморон. Дело в том, что практически каждый день Юлиан Отступник приносил богам в жертву быка, и языческий историк Аммиан Марцеллин вынужден даже саркастически отметить, что, наверное, на земле нет столько быков, сколько их нужно императору для жертвоприношений. Судя по всему, Юлиан ощущал себя Митрой, совершающим жертвоприношение тельца своему солнечному божеству.

В своем рассуждении «О Царе-Солнце», главном источнике солнцепоклонничества Юлиана, он писал, что с юных лет был охвачен страстной любовью к лучам божественного светила; он не только днем желал устремлять на него свои взоры, но и в ясные ночи оставлял все, чтобы идти восхищаться небесными красотами; погруженный в это созерцание, он не слышал тех, кто с ним говорил, и даже терял сознание. Однако довольно мистически изложенное самим Юлианом его религиозное мировоззрение повторяет известную платоническую концепцию существования трех сфер бытия, а у неоплатоника Прокла – трех Демиургов. Первое солнце есть идея всего сущего, оно духовное, мыслимое и целостное, содержащее в себе мир абсолютной истины, принципов и первопричин. Наше мироздание и зримое нами солнце, являясь чувственным миром, предстают лишь отражением мыслимого мира посредством мыслящего мир со своим солнцем. Попутно отметим, что все это соответствует стадиям экзистенций по Кьеркегору: эстетической, этической и религиозной. Мыслящий мир является отражением мыслимого-духовного мира, но сам, в свою очередь, служит образцом для мира чувственного, который, стало быть, есть отражение отражения, воспроизведение на второй ступени абсолютного образчика, поскольку высшее Солнце слишком недоступно для человека; тогда как солнце чувственного мира слишком материально для обожествления. Следовательно, император сосредоточивал весь свой духовно-религиозный порыв на срединном мыслящем Солнце, называя его «Царем-Солнцем», «Солнцем-Сердцем» и ему поклоняясь.

Таким образом, император Юлиан Отступник верил в триаду солнц или трех Демиургов по неоплатоникам, являющихся первопричинами и началами большой иерархии других монад, триад и множеств духовных, душевных и материальных существ. Что это, как не философская вера в Святую Троицу Единого Бога: Отца, Сына и Святого Духа. Что же тогда исповедовал император Юлиан под покровом политеистической канвы эллинской религии? Разумеется, это было философическое христианство без Христа. Перед смертью он узнал Его в мыслящем Солнце, которое есть и Sol Invictus и Сотер Пантократор, но было уже поздно. Однако пусть так, но Юлиан принес себя в жертву Ему. Стало быть, и слова о галилеянине здесь излишни, поскольку Солнечный Логос Христа – за гранью эпитетов, племенных слов, имен и обозначений. Исполнил ли император тем самым роль библейского «козла отпущения»? Возможно. Но его жертва, как выясняется, впоследствии оказалась оцененной Святой Церковью.

Тело Юлиана, умершего после раны нанесенной в спину молодым арабом из племени Бану Тайи (он же Святой Меркурий Воин), забальзамировали с помощью меда и погребли в языческом капище в Тарсе в Киликии; говорят, что христианские легионы его войска особо торжественно скандировали: «Император мертв! Да здравствует император!»; однако по прошествии определенного времени тело императора легионеры перенесли на его родину в Константинополь: там его погребли в церкви Святых Апостолов рядом с телом его жены, в пурпурном саркофаге, но как тело отступника – без отпевания. И здесь разве не проявляется очередной парадокс христианства, когда даже тела актеров и проституток запрещалось хоронить в церковной ограде, а ведь Юлиан – вероотступник, пусть и августейший, но носитель смертного греха, равного по тяжести или даже превосходившего в то время злоумышленное убийство? Ну это, как если бы сегодня захоронить вождя большевиков и страшного гонителя Христовой Церкви В. И. Ленина в Храме Христа Спасителя лишь на основании того, что где-то рядом в церковной ограде лежали его родственники. Не абсурд ли, не профанация ли? Но в нашем случае ни профанацией, ни случайностью совсем не пахнет. С другой стороны, христианские пастыри раннего конца античности и раннего средневековья, вышедшие из платонических риторских и философских школ, уж никак не уступали в богословской подготовке, литургической практике и гомилетике нынешним специалистам в области христианской теологии, о чем нам говорят имена великих каппадокийцев – Святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Стало быть, кафолическая ортодоксия вместе с Константиновским обществом Святого Георгия знали о прямых и косвенных заслугах Флавия Клавдия Юлиана Апостаты, примирившись с его прахом, лежащим в усыпальнице императоров Восточной Римской империи (ныне мечеть Фатих в Стамбуле).

А теперь, возможно, о самом главном и опять же парадоксальном, как парадоксально все в нашем христианском вероучении. Царь царей Христос, Глава Церкви, принес Себя в жертву сему миру не от мира сего; Римский император Юлиан Апостата принес себя в жертву сему миру от мира сего: на Христовом жертвоприношении покоится дух и душа Церкви, которые не от мира сего; на Юлиановом жертвоприношении покоится тело или земная организация Церкви, которое от мира сего. Пролитие царственной крови Юлиана увековечило тело Церкви в мире сем, и врата адовы ее не одолеют. Там под спудом мечети Фатих в Стамбуле лежит в пурпурном саркофаге прах императора, узнавшего, Кто есть Sol Invictus, и бросившего, посеявшего свою кровь, ради земного утверждения Церкви. Именно это внушает нам уверенность, что когда-то мечеть Фатих снова обратиться в Храм Святых Апостолов, собрав свои святыни, часть из которых хранится в Соборе Святого Марка в Венеции. И порукой тому – царственные останки императора Флавия Клавдия Юлиана. И если можно говорить о темных святых, оставшихся в тени христианского Sol Invictus, то одним из первых из них по праву занимает свое место Юлиан Апостата. И в этом – та же парадоксальность христианства. Кажется, Фридриху Ницше принадлежит апокрифическое выражение, дескать, из христианства не уходят безнаказанно. От себя добавим, что и само наказание может обратиться в последующую славу, как и в случае с Юлианом Отступником, правда, непосвященные и несведущие в истории Церкви сего зачастую не понимают.

Обнажившиеся швы и нешвенный хитон Христов

Вероятно, кризис является нормальным состоянием человеческой истории и ее выражений в образе бытия и цивилизаций. Так, христианство, пребывающее в кризисе, по крайней мере, если не с Великой Схизмы 1054 г., то уж точно с IV Крестового похода и Реформации, обнажило свои церковные швы. Очевидно, что нешвенный хитон Христов может быть только у Небесной Церкви, отражающейся своими энергиями на земной. Швы обнажаются из-за потенциального истощения этих энергий, что тоже временное, но, как представляется, необходимое явление в Церкви, помещенной во времени и пространстве. Швы обозначают собой три составные части христианства, некогда синтезированные, но оставившие на теле земной Церкви свои следы: слияние и разлияние тоже абсурд с точки зрения формальной феноменологии, но, повторимся, в христианстве все парадоксально, что подтверждается и «Церковной догматикой» Карла Барта (одновременно книгой божественных высот и темной святости) и богословием священномученика Павла Флоренского («Столп и утверждение Истины»).

Таким образом, три составные части христианства – иудео-христианский эллинизм, митраизм и неоплатонизм – соответствуют трем основным ветвям современной христианской догматической религии:

1. Иудео-христианский эллинизм = протестантизм (естественно исторический, в том числе лютеранство и кальвинизм; речь не идет о неопротестантских движениях);

2. Митраизм = Римский католицизм или папизм (сама современная римская церковь стоит на митреумах, как уже сообщалось; очень точно уловил митраистскую сущность римского католицизма основоположник антропософии Рудольф Штейнер; тиара и красная обувь понтифика пришли в Ватикан из митреумов: на христианском Востоке не знали о подобных жреческих облачениях);

3. Неоплатонизм = Греко-Восточная православная кафолическая церковь, теология которой пронизана и платонизмом, и неоплатонизмом, в отличие от римско-католической, где одержал верх в общем-то чуждый христианству аристотелизм.

И даже здесь у нас на феноменологическом уровне, согласитесь, царит платоническая триада, много объясняющая в нашем существовании и теологии.

Особенно римский католицизм оказался некогда очарованным образом Христа, явившимся в виде Sol Invictus, Митры, перенеся его автоматически на римского епископа; сюда добавим еще аристотелизм и схоластику главного теолога римско-католической церкви Фомы Аквинского, последующее картезианство – и на выходе мы получаем гуманизм (а ныне и трансгуманизм), уже подведший к критической черте западноевропейскую цивилизацию, в одночасье ставшей чуждой христианскому Востоку да и в том числе интегральному протестантизму по версии Карла Барта, в том числе и протестантскому фундаментализму. Но тут уж, как говорится, «се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23:37). Кроме либеральных уступок в фундаментальных вопросах, католицизм за последние столетия оброс еще новыми догматами и культами, которые никогда не знала некогда единая Вселенская церковь. Да и сам неотомизм в лице своих представителей, в том числе Этьена Жильсона, предлагает уже заменить религию на философию. Все в стиле новой нормальности и новой этики франкфуртской философской школы. И это уже никакой не парадокс, когда причиной деградации и упадка может оказаться именно неверный философский посыл, как в случае с Фомой Аквинским. О «прелестной еретичности» римско-католической мистики точно написал замечательный русский писатель прошлого Дмитрий Мережковский, прекрасно передавший и жизнь нашего героя в романе «Смерть богов. Юлиан Отступник».

В общем, на наш взгляд, спасение тут в уходе от катафатической римско-католической теологии аристотелизма, в одно время заразившей все ветви христианства, и возвращение к апофатической теологии древнего и Восточного христианства, прочно стоящей на платонических основаниях. Собственно, это уже и совершил в своей фундаментальной «Церковной догматике» Карл Барт, положив начало диалектическому богословию и неоортодоксии. Ибо историческое время еще продолжается для нашей великой религии, кто бы из умников ее раньше времени ни хоронил. И мы уповаем, что все разрешится благодаря непостижимому присутствию Христа,

Сотера Пантократора, Кого в Солнечном Логосе узнал перед тем как бросить Ему пригоршню своей крови прославившийся темной святостью в тени от восходящего солнца император Юлиан Отступник. Ну а нешвенный хитон Церкви Христовой нас ожидает там, где тайновидец увидел «новую землю и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…». И дальше: «И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:1, 2, з, 4).

27 декабря 2022 г.

День Святого Иоанна Богослова, Иоанна Зимнего по новому стилю

Владимир

ТКАЧЕНКО-ГИЛЬДЕБРАНДТ

(ПРАНДАУ),

военный историк, переводчик, подполковник запаса, GOTJ KCTJ

Библиографический список

1. Древние источники, (на русском языке)

Юлиан. Кесари или императоры на торжественном обеде у царя Ромула, где и все были. СПб, 1820.

Юлиан. Речь к антиохийцам, или Мисопогон. Нежин, 1913.

Юлиан. Письма /Вступительная статья и перевод Д. Е. Фураман-под ред. А. Ч. Коларжевского // Вестник древней истории, 1970, № 1–3.

Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб, 1994.

Гомер. Илиада. М., 1990.

Гомер. Одиссея. М., 1982.

Григорий Назианзин (Григорий Богослов). Собрание сочинений в 2 т. (репринт), Сергиев Посад 1994.

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина, М., 1998.

Либаний. Речи. Казань, 1912–1916.

Плотин. Сочинения. СПб, 1995.

Созомен, Эрмий. Церковная история, СПб, 1851.

Тацит Корнелий. Сочинения в 2 т. М, 1993.

Феодорит. Церковная история. СПб, 1852.

Филосторгий. См.: Фотий, патриарх Константинопольский.

Сокращенная церковная история Филосторгия. СПб, 1854.

Ямвлих. О египетских мистериях. М., 1995.

2. Современные источники (на русском языке)

Аллар, Поль. Христианство и Римская империя от Нерона до Феодосия. СПб, 1898.

Алфионов Я. И. Императр Юлиан и его отношение к христианству. Казань, 1877.

Бенуа-Мешен, Жак. Юлиан Отступник. М. 2001.

Видал Гор. Юлиан. СПб. 1997.

Вишняков А. В. Император Юлиан Отступник и литературная полемика с ним св. Кирилла архиепископа Александрийского в связи с предшествующей историей литературной борьбы между христианами и язычниками. Симбирск, 1908.

Ибсен Генрик. Кесарь и Галилеянин. I Отспупничество Цезаря II Император Юлиан. – Собр. соч. т. 3, М. 1957.

Кюмон Франц. Мистерии Митры. СПб, 2000.

Мережковский Д. С. Смерть богов. М., 1991.

Муравьев А. В. Переписка Юлиана Отступника и св. Василия Великого (BNG 260) в связи с житийной традицией последнего ⁄⁄ Вестник древней истории, 1997, № 2.

Новиков А. А. Политическая теория и политические взгляды императора Юлиана и его политическая сатира «Мисопогон» // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2 1992. Вып. 2 (№ 9).

Попова Г. В. Трактат Юлиана «против галилеян» // Вопросы античной литературы и классической филологии. Сб. статей, М., 1966.

Рабинович Е. Г. «Золотая середина»: к генезису одного из понятий античной культуры (О трактате Юлиана Отступника «К Царю Гелиосу») // Вестник древней истории, 1976, № 3.

Розенталь Н. Н. Юлиан Отступник (Трагедия религиозной личности). Пг., 1923.

Стриндберг Август. Исторические миниатюры. – Полное собр. соч., т. 12, М., 1911.

3. Источники на иностранных языках

Eunapius. Vitae Sophistarum.

Philistorgius. Historia Ecclesiastica.

Plotinus. Enneades.

Porphirius. Opera philoxophica.

Sallustius. De deis. De mundo.

Themistius. Epistolae. Orationes.

BidezJ. Julian der Abtriinnige. Miinchen 1940.

Forster B. Kaiser Julian in der Dichtung alter und neuer Zeit. Berlin, 1905.

Frenzel Elisabeth. Stoffe der Weltliteratur. Stuttgart, 1963.

Geffken J. Kaiser Julian. Leipzig, 1914.

Примечания

1

Пеан – хоровая древнегреческая песнь, адресованная изначально солнечному богу Аполлону, позже – и другим богам эллинского пантеона (сыну Аполлона – богу-целителю Асклепию, слившемуся постепенно с Аполлоном богу солнца Гелиосу, Дионису).

2

Зевс (Зевес) – верховный бог древнегреческого пантеона, аналог древнеримского Иове-Йовиспатера-Юпитера.

3

Император (лат. «повелитель») в описываемое время – один из титулов верховного правителя Римской «мировой» державы (империи).

4

Юлианом I считается Дидий Юлиан (полное имя – Марк Дидий Север Юлиан, годы жизни: 30 января 133, Медиолан – 1 июня 193, Рим) – римский император-неудачник из сенаторов галльского происхождения (купивший престол Римской «мировой» империи за деньги на аукционе, устроенном императорскими гвардейцами-преторианцами), правивший в течение двух месяцев 193 года (28 марта – 1 июня).

5

Некоторые римские когномены (обиходные имена-прозвища) указывали на цвет волос прародителей (а порой – и других представителей) соответствующего рода (лат. gens), например: Агенобарб (Аэнобарб, Энобарб) – «Меднобородый», то есть Рыжебородый», Руф – «Рыжий», Флав и Флавий – «Русый» («Белокурый», «Светлокудрый», «Златокудрый») и т. д.

6

Мф. VI, 7.

7

Об иудеях, отвергавших как язычество, так и Христианство, мы здесь говорить не будем, хотя по мнению христианского святого Климента Александрийского, как иудейский Ветхий Завет, так и «еллинство» («эллинство»), в лице его умнейших представителей – философов, параллельно вели ко Христу.

8

Так, например, отец Церкви Блаженный Августин писал, что Иисус – прямой путь, спасающий нас от лабиринта, в коем блуждают безбожники.

9

Август (от лат. augustus – «священный») – один их титулов верховных правителей Римской державы – императоров («повелителей»). Впервые эпитет «август» был использован в качестве почетной части имени принцепса (императора) Цезаря (Цесаря, Кесаря) Августа (Октавиана, внучатого племянника, приемного сына, наследника и преемника Гая Юлия Цезаря). С тех пор формальный титул «август» (по-гречески – «севаст» или «себаст») носили все римские монархи-императоры. При Диоклетиане (Диоклециане) титул «август» стал более формальным, обозначая высшего правителя Римской империи, в чьих руках была сосредоточена вся полнота власти, в отличие от «цезаря» (по-гречески – «кайсара») – младшего соправителя с ограниченными полномочиями (так сказать, «вице-августа»). И к августу, и к цезарю применялся также титул «император», имевший республиканское происхождение (обозначая в эпоху Римской республики победоносного полководца), как и титул «принцепс» – «первый (из сенаторов)», а начиная с Диоклетиана – титул «домин(ус)» (лат. «господин»). Имперский период римской истории до Диоклетиана принято называть «принципатом», а начиная с Диоклетиана – «доминатом». Супруга императора-августа-севаста (себаста) – императрица – именовалась, соответственно, по-латыни августой, а по-гречески – севастой (себастой).

10

Теургия (от греческих слов «теос» – «бог, божество» + «ургия» – «обряд, священнодействие, жертвоприношение») – магическая практика, возникшая в рамках позднеантичного неоплатонизма, практиковавшего языческие культы, направленная на практическое воздействие на богов, ангелов, архангелов и демонов с целью получения от них помощи, знаний или материальных благ. Теургия осуществлялась с помощью комплекса ритуальных действий и различных молитвенных формул. Для теургии характерно стремление к непосредственному, визионерскому видению духовных существ. В дальнейшем, теургия развивалась как направление эзотерического христианства.

11

Стиль – металлический грифель, которым в эпоху Античности выцарапывали буквы на вощаных табличках для письма.

12

Копты (от др. – греч. Αἰγύπτιος— айгюптиос, то есть «египтянин») – этнорелигиозная группа египтян, живущая в Северной Африке и на Ближнем Востоке, распространенная, главным образом, на территории Египта. Копты, считающиеся прямыми потомками древних египтян, принадлежат в основном к Коптской православной церкви – одной из Древневосточных православных церквей.

13

Август Константин I Великий в 330 году перенес столицу объединенной его усилиями после долгой смуты Римской «мировой» империи в основанный им на Босфоре, на месте древней греческой колонии Византий, Новый Рим (Второй Рим), названный впоследствии Константинополем («Городом Константина»), или, по-славянски – «Царьградом», по аналогии с эпитетом италийского Ветхого (Первого) Рима на Тибре – «Царствующий Град», «Царственный Град», «Город (Град) царей» (лат. «urbs regia»).

14

Антонины (лат. Antonini, в честь выдающегося представителя этой династии Антонина Пия) – третья от начала принципата (после династий Юлиев-Клавдиев и первых Флавиев) римская императорская династия, правившая с 96 по 192 гг. Первый ее представитель – патриций из древнего сенаторского рода Марк Кокцей Нерва, все остальные представители, начиная с императора-воителя Марка Ульпия Нервы Траяна, были выходцами из провинциальной знати. Отличительными чертами Антонинов были очень хорошие отношения с сенатом при наследственности власти (обычно по усыновлению; только Коммод был родным сыном своего предшественника – «философа на престоле» Марка Аврелия —, и его правление оказалось катастрофическим) с частым наличием соправителей. Первые пять представителей династии в связи с этим стали неофициально называться «хорошими (добрыми) императорами».

15

Династия Первых Флавиев, или Первая династия Флавиев, иногда именуемая просто династией Флавиев (лат. Flavii) – «Русых», «Белокурых», «Златокудрых» – династия римских императоров, правившая в 69–96 гг.

16

Прозвище Хлор (греч. χλωρός, что означает «Бледный») дед Юлиана Отступника получил впоследствии от восточноримских (ромейских, «византийских») историков.

17

Спата (спафа) – заимствованный римлянами у галлов (первоначально – кавалерийский) меч, более длинный, чем гладий, и предназначавшийся для нанесения преимущественно рубящих ударов. Вооружение римских пехотинцев более длинной кавалерийской (изначально, как предназначенной для нанесения конниками рубящих даров с конской спины) спатой вместо более короткого гладия было связано как с изменением боевого порядка легионов, так и с упадом боевого духа римских воинов, боявшихся теперь сходиться в бою на близкую дистанцию с противником. От слова «спата» («спафа») происходит термин «спафарий» («меченосец»), ставший впоследствии обозначением придворного чина.

18

Авксилии (ауксилии), авксиларии (ауксиларии), или авксилиарии (ауксилиарии) – изначально воины вспомогательных частей римской армии – авксилий (ауксилий), не имевшие римского гражданства (в отличие от воинов регулярных частей – легионов, именовавшихся легионерами (или, правильнее, легионариями). После военной реформы императоров Диоклетиана и Константина I ауксилиями стали называть легковооруженных пехотинцев вообще.

19

Пил(ум) – римский тяжелый, длиной до двух метров, дротик (метательное копье) с очень длинным, доходившим до половины древка, острым железным четырехгранным наконечником. Брошенный с силой во врага, пилум либо пробивал вражеский щит насквозь и ранил укрывавшегося за щитом неприятельского воина, либо оттягивал щит своей тяжестью книзу и отрывал владельца щита для последующих (преимущественно – колющих) ударов коротким остроконечным мечом-гладием. Иногда пилум использовался и в качестве ударного древкового оружия.

20

Гладий (гладиус) – римский (испанского происхождения) короткий остроконечный меч, имевший два лезвия, но предназначенный для нанесения легионерами, действующими в сомкнутом строю, преимущественно колющих ударов врагам, бросившим свои щиты с торчащими в них римскими пилумами, с одновременного («залпового») броска которых во вражеские щиты римляне начинали бой. От слова «гладий» («меч») происходит термин «гладиатор» («мечник»).

21

Скут(ум) – тяжелый длинный римский пехотный щит овальной или четырехугольной формы, изготовленный из прочных досок, обтянутый толстой кожей и обитый по краям металлическим ободом, с металлической шишкой-умбоном (для отражения вражеских ударов) в центре.

22

Комит, или комес – древнеримское, а затем и «византийское» должностное лицо. Ранее комесом («спутником», «попутчиком», «провожатым», «сопровождающим») назывался провожатый (член свиты) высших чиновников в древнеримских провинциях, а впоследствии – императоров. Должность комита появилась в IV веке в результате реформ Константина I Великого, и название «комес» (comes) сделалось титулом всех государственных и придворных чиновников, даже не принадлежавших к императорской свите. Комиты имелись как в сфере гражданского управления, так и в сфере военных дел. Позднее это слово заимствовали германцы-готы и стали употреблять его для обозначения должностей в своем государственном аппарате, по аналогии с употреблением в поздней Римской империи.

23

В эпоху Империи в каждом легионе имелись один военный трибун (лат. tribunes militum) из сословия сенаторов – трибун латиклавий – второй по старшинству в легионе после легата (командира легиона), носивший тунику с широкой пурпурной полосой), и пять военных трибунов из второго по степени знатности (после сенаторского) сословия «всадников» (эквитов, или эквесов) – трибунов ангустиклавиев (носивших тунику с узкой пурпурной полосой). При Константине Великом военный трибун был командиром легиона.

24

Консуляром (лат. consularis) в эпоху Римской республики называли бывшего консула (одного из двух ежегодно избираемых высших должностных лиц – магистратов, правителей государства, чья власть была ограничена сенатом и народными трибунами); консуляров обычно назначали наместниками (губернаторами) римских провинций; в эпоху Римской империи слово «консуляр» стало просто почетным титулом, жалуемым императором даже людям, не занимавшим в прошлом консульской должности (лишившейся, впрочем, всякого реального значения).

25

Впоследствии Евтропия погибла вместе со своим сыном Непоцианом, восставшим против узурпатора Магненция (Магнентия), о котором будет подробно рассказано далее.

26

Ересь (греч. «мнение») – вероисповедное отклонение от господствующего религиозного течения. Наиболее известными ересями (с точки зрения православной, или кафолической, церкви и отколовшейся от нее впоследствии римско-католической церкви) поздней Античности и раннего Средневековья считаются ереси гностические (докетизм, офиты, акефалы, каиниты, борбориты, николаиты, сифиане, авелиты, манихеи, павликиане), ереси тринитарные (савеллианство, арианство, македонианство, тритеизм, даминианство), ереси экклесиологические (монтанизм, архонтики, афингане, донатисты, филетизм), ереси христологические (аполлинарианство, несторианство, евтихианство, монофизитство) и др.

27

В этом причина прозвища ариан – «омии».

28

Патриций, или патрикий (лат. patricius, от pater – «отец») в Древнем Риме – лицо, принадлежавшее к исконным римским родам, составлявшим правящий класс и державшим в своих руках общественные земли; их полная противоположность – плебеи (от лат. plebs

– «толпа, простонародье»). Патриции первоначально включали все коренное население Римского города-государства (лат. civitas), входившее в родовую общину, составлявшее римский народ квиритов (лат. Populus Romanns Quiritium) и противостоявшее плебеям; после выделения из римского народа знатных патриархальных семей к патрициям стала относиться лишь родовая земельная аристократия, предки которой когда-то составляли сенат – совет старейшин при древних римских рексах-царях. Принадлежность к родовой аристократии можно было получить по праву рождения, а также путем усыновления или награждения. Это право терялось по смерти или из-за ограничения в правах. С конца VI века до Р. X. патриции превратились в господствующий класс-сословие Римской олигархической республики; экономической основой их могущества было исключительное право на пользование общественной землёй (по-латыни

– ager publicus). После включения плебеев в состав римского народа

29

Армии равноапостольного царя Константина I Великого и его соправителя (а затем – и соперника) Лициния состояли в значительной части из готских «военных союзников» – «федератов».

30

Мардонием звали военачальника персидского царя Ксеркса Ахеменида, упоминаемого в «Истории» Геродота (Иродота), что, однако, совершенно не свидетельствует о персидском или вообще иранском происхождении воспитателя Юлиана Отступника, поскольку раб мог получить от своего хозяина любое имя (а точнее – кличку).

31

Страбон (годы жизни: 6о до Р. X. -20 п. Р. X.) – античный географ и

32

историк, автор семнадцатитомной «Географии».

33

Евнапий (Эвнапий, годы жизни: около 347 – около 420) Сардийский – греческий историк и софист эпохи римского владычества. Учился в лидийском городе Сарды у неоплатоника Хрисанфия, будущего воспитателя императора Юлиана Отступника, продолжал обучение в Афинах у христианина Проэресия. Написал историческую хронику, прослеживающую события до начала V века, центральное место в ней отведено правлению императора Юлиана, которому дана высокая оценка. В то же время Евнапий критиковал деяния императора Константина I Великого, называя его (в своем труде «Жизнеописания софистов») «врагом и убийцей философов».

34

Оривасий, Орибасий или Орибазий (годы жизни: около 325–403) – греческий медик и личный врач императора Юлиана. Родом из Пергама. Учился в Александрии у Зенона Кипрского, затем присоединился к свите Юлиана; сопровождал его во время службы в Галлии. Принимал участие в коронации Юлиана в 361 году и, получив должность квестора, оставался с императором-отступником вплоть до его гибели в 363-м. После этого Оривасий был изгнан новым императором-христианином Иовианом, но впоследствии вернулся к цареградскому двору по приказу августа-арианина Валента. Основные работы Оривасия были написаны на греческом языке по просьбе императора Юлиана. Оривасий составил собрание выписок из медицинских трактатов грекоримского медика конца II-начала III века Клавдия Галена (в «Мирио-библионе», или «Библиотеке», кафолического, то есть православного константинопольского патриарха IX века Фотия I сохранился его фрагмент с посвящением Юлиану). «Медицинский сборник» (Collectiones medicae) представлял собой компиляцию из работ античных медиков в семидесяти книгах. Сохранились книги I–XV, отрывки из книги XVI, книги XX–XXV и XLIII–L, а также отдельные фрагменты, которые нельзя с уверенностью отнести к определенным книгам. Впоследствии написал для своего сына Евстафия сокращенный вариант этого сборника в девяти книгах, содержавший простые рецепты – «справочник по оказанию скорой помощи» для людей без медицинского образования. Многие сочинения Оривасия сохранились в латинском переводе. Евнапий Сардийский посвятил Оривасию отдельную главу в своей книге «Жизни философов и софистов». В то время Оривасий был еще жив. Точная дата его смерти неизвестна. Сын Оривасия, Евстафий, был придворным медиком при дворе восточноримского императора Валента II и (в отличие от своего отца) – христианином.

35

Римский император финикийского (пунического) происхождения Септимий Север (годы правления: 193–211), одержав победу в гражданской войне 193–197 годов, основал династию Северов (лат. Severi), правившую в 193_235 годах. Отец императора Каракаллы.

36

Луций Домиций Аврелиан (годы правления: 214–275) – римский император в 270–275 годах. Для укрепления Римской империи провел денежную реформу и ввел культ Непобедимого Солнца, которое в 274 году было объявлено верховным богом империи. Правление солнцепоклонника Аврелиана послужило базой для начавшейся с Диоклетиана эпохи домината, когда установилась неограниченная власть императора. Аврелиан первым (после Домициана из династии Первых Флавиев) начал официально именоваться господином и богом (лат. dominus ас deus) и постоянно носить диадему. Погиб в результате заговора при подготовке похода против персидского царства Сасанидов.

37

Возможно – Бог Всевышний, или Бог Богов (Эль – Элион), чьим священником был ветхозаветный царь Салимский Мелхиседек (Мелки-Цедек, «Святой Царь», но и «Царь Правосудия», «Царь Правды», или «Царь Праведности» – прообраз новозаветного Господа Иисуса Христа – «Первосвященника по чину Мелхиседекову»).

38

Под этим именем бога Солнца почитал римский император сирийского происхождения Антонин Гелиогабал, безуспешно пытавшийся сделать его культ государственным.

39

В христианских гимнах и молитвах Иисус Христос именовался также «Умным Солнцем».

40

Цензор, или ценсор (кенсор) – должностное лицо в Древнем Риме, осуществлявшее главным образом проведение ценза. Должность была учреждена первоначально для регулирования податей и военной службы, затем – и для надзора за нравами, финансового контроля: отдачи на откуп общественных земель, государственных доходов и поземельных податей, а следовательно, и рудников, таможенных пошлин, торговли солью и т. д., наблюдение за всеми оплачиваемыми казною вещами и поставками, например за вооружением войск, их перевозкой и др.; надзором за сооружением и содержанием общественных зданий и заведений. После двух цензоров времен императора Августа, цензорские полномочия принимал на себя только сам принцепс. Начиная с Домициана, император получал цензорские полномочия пожизненно. В позднеимперскую эпоху домината должность цензора жаловалась императором кому-либо из приближенных в качестве почетного титула (подобно званиям консула, консуляра, патриция или сенатора).

41

Фасции (лат. fasces), иначе фаски, фасцы, также ликторские пучки – пучки розог, или прутьев, перетянутые красным шнуром или связанные ремнями. Заимствованный римлянами у этрусков атрибут власти древнеримских царей-рексов, в эпоху Римской республики – высших магистратов. Первоначально символизировали право магистрата добиваться исполнения своих решений силой. Вне пределов города в фасции закреплялся топор, или секира – символ права магистрата казнить и миловать подданных (внутри городов высшей инстанцией для смертных приговоров был римский народ, то есть народное собрание – комиции – римских граждан). Право ношения фасций закреплялось за особыми госслужащими – ликторами. Впоследствии ликторские фасции стали символизировать государственное и национальное единство.

42

Трабея – короткий плащ, служивший у этрусков знаком царской власти. Трабея была весьма древним видом тоги и служила одеждой членов жреческих коллегий салиев и авгуров. Римлянами использовалось три вида трабеи: 1)пурпуровая – одежда (на статуях) богов; 2) пурпуровая с белыми просветами – одеяние рексов (царей); з)с ярко-красными горизонтальными полосами и пурпуровой каймой – одеяние авгуров. Впоследствии трабею с ярко-красными горизонтальными полосами по торжественным случаям носили римские цари, всадники и авгуры, а затем – консулы. Императорская трабея стала полностью пурпуровой.

43

Пелопоннес – южная часть материковой Греции, позднейший полуостров Морея.

44

Апулия – Южная Италия.

45

Стоики – философское течение, сложившееся в Греции около 300 года до Р. X. и исходившее из концепции предопределенности природного мира в его движении; поэтому на первый план для стоиков выдвигалась этическая проблематика индивидуального действия. Название «стоики» происходит от «Пестрого (Расписного, Разноцветного) портика» (греч. Стоа пойкиле) в Афинах, в котором начал проповедовать свое учение основатель стоической школы Зенон из Кития, или Китиона.

46

Феакийцы (феаки) – в поэме Гомера «Одиссея» легендарный блаженный народ корабельщиков, переселившейся из мифической Гиперийской («Верхней», «Запредельной») земли (Гипербореи?) на остров Схерию (который одни исследователи считают мифическим, другие же отождествляют с позднейшим греческим островом Керкирой, ныне – Корфу) и гостеприимно принявший скитальца Одиссея, потерпевшего кораблекрушение.

47

Кифареды пели, аккомпанируя себе на кифаре (струнном инструменте вроде лиры); Фемий был кифаредом при дворе Одиссея на острове Итака, Демодок – у феакийцев.

48

Навсикая (Навзикая) – феакийская царевна, нашедшая на морском берегу и полюбившая Одиссея.

49

Алкиной – гостеприимный царь феакийцев, приютивший Одиссея.

50

Боскет – элемент ландшафтного дизайна, участок регулярного парка или посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов, которые благодаря декоративной стрижке образуют сплошные зелёные стены в виде ровных стенок (шпалер), геометрические объёмы, иногда имитирующие архитектуру с арками и башенками и т. п. Различают, как правило, два типа боскетов: 1) искусственная роща – группа декоративных кустов и деревьев, на поляне или плоском газоне и 2)«кабинет», где насаждения расположены по периметру.

51

Калипсо («та, что скрывает») – в древнегреческой мифологии нимфа острова Огигия на Крайнем западе обитаемого мира, куда попал спасшийся Одиссей на обломке корабля, и с которой он провел там семь лет.

52

Кирка (в латинизированной форме Цирцея) – в греческой мифологии дочь бога Солнца Гелиоса и океаниды Персеиды. По некоторым авторам, дочь Аполлона и Эфеи. Во время морских странствий на её острове оказался Одиссей. Несколько его спутников отправились осматривать остров, но были превращены Киркой в свиней. Тогда Одиссей пришел к дому волшебницы и с помощью подаренного Гермесом чудесного растения моли победил ее чары. Кирка, признав в отважном госте Одиссея, предложила ему остаться на острове и разделить её любовь. Одиссей согласился, но прежде взял с нее клятву, что она не замышляет против него ничего дурного и вернет человеческий облик его спутникам, обращенным в свиней. Прожив год на острове в неге и довольстве, Одиссей, по настоянию товарищей, стал просить Кирку отпустить их на родину. Получив согласие богини, сначала он отправился к Аиду, чтобы узнать от прорицателя Тиресия о предстоящих ему испытаниях.

53

Галилея – историческая область Палестины на севере современного Израиля, на границе с современным Ливаном. Название «галилеяне» применялось не только к жителям Галилеи вообще, но и к членам фанатичной иудейской секты «ревнителей» (кананитов, или, по-гречески – зилотов), последователей антиримского мятежника Иуды Галилейского, в частности. Термин «галилеяне» также использовался некоторыми греческими и римскими авторами, в том числе и Юлианом Отступником, для обозначения последователей христианства, называемого в этом контексте «Галилейской верой». В долгих распрях с Римом до и после времен Христа галилеяне всегда были беспокойным элементом, людьми, которых могла укротить одна лишь смерть. Ко времени земной проповеди Иисуса Христа галилеяне изъяснялись на особом от жителей Иудеи наречии (Мк. 14:70). Большинство апостолов были галилеянами (Деян. 1:11). Главными городами Галилеи были Вифсаида Галилейская (родина апостола Андрея, Петра и Филиппа – Ин. 1:44), Кана Галилейская (родина апостола Нафанаила – Ин. 21:2) и Назарет (город, в котором провел детство Иисус Христос – Мф. 2:23; Мф. 21:11). Галилеянином почитали иудеи Иисуса Христа (Мф. 26:69; Ин. 7:41). Согласно евангелисту Матфею, после воскресения сначала ангел (Мф. 28:7), а затем Иисус (Мф. 28:10) направили апостолов в Галилею. В эпоху апостола Павла в Галилее существовали христианские церкви (Деян. 9:31).

54

В своей дилогии «Кесарь и Галилеянин» Генрик Ибсен ошибочно пишет о Макелле, как о городе.

55

Тит и Домициан, или Домитиан – два брата-императора из основанной их отцом Веспасианом (годы правления: 69–79 п Р X.) первой династии Флавиев, последовательно сменившие друг друга на престоле Римской «мировой» державы. При этом Тит (годы правления: 79–81) считался образцом кроткого, справедливого, прямодушного и милосердного монарха (хотя жестоко подавил восстание иудеев, разрушил в 70 году п. Р. X. столицу Иудеи – Иерусалим, ограбил и сжег храм Единого Бога), а Домициан (годы правления: 81–96) – образцом коварного, двуличного, жестокого и лицемерного тирана.

56

Наставление в вере – процесс передачи знаний о Боге, опыта Бого-познания и Богообщения, хранимых в Церковном Предании; содействие развитию навыка Богообщения.

57

Агиографами называются авторы жизнеописаний (житий) святых.

58

Доксология (от греч. δόξα – «слава» и греч. λόγος— «слово») – молитва в христианстве, выражающая славословие Богу. В широком смысле термин «доксология» относят к любой молитве, в которой воздают славу Господу. Заключительное славословие (доксология) главной молитвы всех христиан «Отче наш» не сразу приняло нынешний вид Троицы «Яко Твое есть Царство и Сила и Слава Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков аминь». Так, в ранних греческих и сирийских рукописях славословие записывали следующим образом: «Ибо Твоя есть Сила и Слава во век» – в греческом Дидахе славословие-Двоица без «Царства» и «аминь» в конце; «Потому что Твое – Царство и Слава на век веков аминь» – сирийские куретоновы Евангелия без «Силы», славословие-Двоица; «Потому что Твоё – Царство Сила Слава на век веков аминь» – сирийская Пешитта без союзов «и», славословие-Троица; «Ибо Твоё есть Царство и Сила и Слава во век аминь» – в греческой Церкви сегодня – славословие-Троица.

59

Аномеи (аномии; от греч. аномиос – «неподобный»), крайние ариане, настаивавшие на сущностной инаковости Отца и Сына, на их неподобии. Аномеи не были непосредственно связаны с «отцом ариансой ереси» – александрийским пресвитером Арием – и его учениками, хотя были близки к родственной ему антиохийской богословско-экзегетической школе Лукиана. К старшему поколению ариан аномеи относились неодобрительно. Сам Арий казался им недостаточно последовательным. Основателем аномейства был диакон Аэтий, начавший свою проповедь в Александрии в 356 году и вскоре после этого перебравшийся в Антиохию. Здесь он имел значительный успех и образовал группу последователей, среди которых особенно выделялся Евномий, впоследствии епископ Кизикский (Кизический).

60

«Ветхий (Первый, италийский – В. А.) бо Рим отпаде от веры Христовы гордостию и своею волею, в новем же Риме, иже есть в Констянтинеграде (Константинополе – В. А.), насилием агарянским (здесь: мусульманским, то есть турецким – В. А.) тако же християн-ская вера погибнет. На Третьем же Риме, иже есть на Руской земли, благодать Святого Духа восия» (Цитируется по: Синицина Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. М.; «Индрик», 1988, с. 294).

61

Пифагор Самосский (годы жизни: около 570–490 до Р. X.) – древнегреческий философ, математик и мистик, создатель религиозно-философской школы пифагорейцев. Школу Пифагора считают прообразом христианских монастырей и масонских лож. Пифагор среди прочего проповедовал метемпсихоз (учение о переселении душ), вегетарианство, гармонию сфер; учение Пифагора стало основой для открытий в области математики, астрономии, теории музыки. Пифагореизм оказал воздействие на философию Платона, а через платонизм – на философию Нового и Новейшего времени. О влиянии учения Пифагора на развитие науки и их собственные открытия говорили среди прочих Николай Коперник, Иоганн Кеплер, Исаак Ньютон и Альберт Эйнштейн.

62

Платон (годы жизни: 428/427 или 424/423 – 348/347 до Р. X.) – афинский философ классического периода Древней Греции, основатель платонической школы мысли и Академии, первого высшего учебного заведения в западном мире.

63

Антисфен (род. в 422 г. до Р. X.) – древнегреческий философ, основатель школы киников (лат. циников). Он учил, что наиболее счастлив тот человек, у которого меньше всего потребностей, и что единственная цель человеческой жизни – добродетель.

64

Диоген – ученик Антисфена. Не желая иметь никаких потребностей и тем самым достичь свободы и независимости, питался самой скудной пищей, ходил босым (и даже без плаща), спал в глиняном сосуде-пифосе («бочке») или в глиняной лачуге, названной афинянами «бочкой» в насмешку на философом.

65

Эфебия, от греч. «эфеб(ос)», то есть «юноша» – государственная организация в полисах (городах-государствах) Древней Греции для подготовки свободнорожденных юношей восемнадцати-двадцати лет к военной и гражданской службе. Первый год эфебии посвящался овладению военным искусством и спортивным занятиям в условиях лагерной жизни, второй – несению гарнизонной и другой охранной службы. В афинской эфебии (в отличие, например, от спартанской) юноши-эфебы занимались также литературой, философией, музыкой. После завершения подготовки в эфебии юноша становился полноправным гражданином своего города-государства…

66

Римский император африканско(пунийско) – сирийского происхождения из династии Северов Луций Септимий Бассиан (впоследствии сменивший имя на Марк Аврелий Север Антонин – не путать с «философом на троне» Марком Аврелием из предшествовавшей Северам династии «добрых императоров» Антонинов!) по прозвищу Каракалла, или Каракалл (по названию любимого им длинного германского плаща либо же длинного галльского халата) своим эдиктом (указом) 212 года даровал (прежде всего – по фискальным соображениям) всему свободному населению своей империи римское гражданство, которое до этого даровалось лишь за выдающиеся заслуги, исправную военную службу во вспомогательных частях – авксилиях – римской армии (к службе в ее кадровых частях – легионах – допускались лишь римские граждане), или приобреталось за большие деньги.

67

Авл Геллий (не позднее 130 года – не ранее 170 года) – древнеримский писатель, знаток римской архаики, автор сборника «Аттические ночи» на латинском языке (работа над сочинением первоначально велась им по ночам в Аттике, в окрестностях Афин, из-за чего и появилось название). В двадцати книгах своего труда Геллий рассмотрел сотни частных филологических, правовых, философских и прочих никак не систематизированных вопросов, сопоставляя мнения нескольких авторов. Именно он впервые ввел словосочетание «классические писатели».

68

Флавий Филострат (годы жизни: 170–247) – греческий писатель эпохи римского владычества, представитель так называемой «второй софистики». Учился и долго жил в Афинах (некоторые позднейшие авторы называют его «Афинским»), но впоследствии вошел в кружок приближенных императрицы Юлии Домны, супруги императора Септимия Севера, стал ее придворным ритором, и переселился в Рим, где ему было дано поручение написать исчерпывающий труд об Аполлонии Тианском – мудреце и чудотворце (годы жизни: около 1-98), стремившемся реформировать учение пифагорейцев, передаваемое священными легендами, в которых с каждым поколением видоизменялись старинные предания, лежавшие в их основе. Филострат посвятил жизнеописанию Аполлония много лет и закончил его, вероятно, уже после трагической смерти Юлии Домны в 217 году. Кроме «Жизни Аполлония Тианского», из произведений Филострата до нас дошли: «Жизнеописания софистов», «О гимнастике», «Героика», «Картины», «Письма» (авторство сомнительно).

69

Павел Самосатский – ересиарх, ставший в 260 году стал епископом Антиохийским. По возведении на Антиохийскую кафедру, своей проповедью ереси монархианства вызвал внутрицерковные споры. На Антиохийском Соборе 269 года он был осужден за ересь и низложен. Павел отрицал божественную сущность Христа и различение Лиц Отца, Сына и Святого Духа, считая, что есть только одно божественное Лицо (Ипостась). Он считал, что Бог-Слово или Логос является лишь силой Божией, и Иисус Христос был по природе лишь человеком, на которого позже сошел Бог-Слово. Павел Самосатский употреблял термин «Единосущный» для отношения Бога-Слова к Богу, но понимал этот термин в смысле отсутствия различия Лиц в Боге. Однако, пользуясь поддержкой Зенобии (Зиновии), царицы Пальмирской (пытавшейся отложиться от Римской империи), Павел (чье учение, по мнению Льва Николаевича Гумилева, впоследствии оказало сильное влияние на формирование ислама) удерживал за собой Антиохийскую кафедру до 272 года, когда римский император Аврелиан по просьбе своих подданных-христиан изгнал Павла из Антиохии. Аврелиан был не христианином, а солнцепоклонником, и не интересовался доктринальными вопросами Церкви. Желая лишь навести порядок в христианской церкви, как одном из имперских учреждений, он всецело полагался на приговор епископов Италии и Рима.

70

Ориген (годы жизни: около 185–253 или 254) – христианский теолог, причисленный в 543 году к еретикам, противопоставил излагаемым в трактате «О началах» взглядам Эпикура и его сторонников (кн. 2, гл. III «О начале мира и причинах его», § 4), тезис о свободе произволения души, самостоятельно избирающей добро или зло и этим разрывающей заколдованный круг предопределения: ангелы и демоны различны не по природе, а по воле (кн. I, гл. VIII, § 4).

71

Согласно сочинению Юлиана II «Брадоненавистник», старый гот Мардоний умер, не подозревая, что его воспитанник Юлиан станет правителем империи, то есть еще до назначения Юлиана цезарем по воле августа Констанция II.

72

Зенон Китийский, Зенон-стоик (даты жизни: около 334 года до Р. X., Китион, Кипр – около 262 года до Р. X., Афины) – греческий философ, основоположник стоической школы.

73

Клеанф (даты жизни: около 331/330 года до Р. X., Малая Азия – около 230 года до Р. X., Афины) – греческий философ-стоик, представитель Ранней (Древней) Стой, ученик Зенона Китийского после смерти которого стал его преемником во главе стоической школы.

74

Хрисипп из Сол (даты жизни: 281/278 год до Р. X., Солы (или Таре) в Киликии – 208/205 год до Р. X., Афины) – греческий философ, представитель ранних стоиков. Возглавлял стоическую школу, а также считался ее вторым основателем (систематизатором) – к числу его заслуг относят окончательное оформление стоицизма. Ученик и преемник Клеанфа.

75

Ликей (греч.), также Лицей (лат.) – в древних Афинах гимнасий возле храма Аполлона Ликейского, где учили философы Сократ, а затем Аристотель. Учеников Аристотеля прозвали «Λύκειοι Περιπατητικοί» – «те, кто прогуливаются возле Ликея», «перипатетики» – оттого, что их учитель любил рассуждать и обучать, прогуливаясь. Его ученики продолжили традицию обучения в Ликее, и название осталось в истории как имя философской школы Аристотеля; называют её также «Лицеем».

76

Академией именовалась философская школа, основанная Платоном, учеником Сократа, в 387 году до Р. X. и располагавшаяся в одноименной местности, среди садов и священных оливковых рощ, в пригороде Афин. Академия получила свое название от мифического героя Академа. Основанная Платоном Академия просуществовала на своем историческом месте с 385 года до Р. X. по 529 год по Р. X. Она была закрыта православным(восточно)римским императором Флавием Петром Савватием Юстинианом I Великим как оплот язычества.

77

Лаконец – уроженец Лаконии – области в Южной Греции, в которой располагался город Спарта, прославленный лаконичной (то есть краткой, но содержательной и выразительной) манерой речи своих уроженцев).

78

Пурист – борец за чистоту языка.

79

Стоюнин В. Я. Исторические сочинения В. Я. Стоюнина. Ч. I. Александр Семенович Шишков. СПб, 188о, с. 348.

80

Полное название его перевода с греческого на русский: «Четыре книги Евсевия Памфила, епископа Кесарии Палестинской, о жизни блаженного василевса Константина».

81

Гермес (Эрмес, Ирмес, Ермий) – в древнегреческой мифологии бог красноречия, вестник богов, проводник человеческих душ в потусторонний мир, покровитель торговли, дорог и… воров (римским аналогом Гермеса был бог Меркурий).

82

Дольше всего латинский язык (оставаясь традиционным языком военных команд, заучиваемых уже не понимавшими латынь солдатами, как латинские молитвы – уже не понимавшими латынь средневековыми западноевропейскими католическими монахами, наизусть) продержался в (восточно)римской армии.

83

Мириады (греч.) – десятки тысяч.

84

Элевсинские (Елевсинские) мистерии, или таинства Элевсиса – празднества, справлявшиеся ежегодно в греческом городе Элевсине (Элевзисе, Элевсисе) в честь богини плодородия и земледелия Деметры (аналога римской Цереры) и ее дочери Персефоны (аналога римской Прозерпины).

85

«Вечное молчание этих беспредельных пространств устрашает меня» (Блез Паскаль. «Мысли»).

86

Справедливости ради, следует заметить, что еще в III веке до Р. X. греческий астроном, математик и философ Аристарх Самосский, вопреки общепринятым в его время взглядам считал, что Солнце неподвижно и находится в центре мироздания, а Земля обращается вокруг него и вращается вокруг оси. Полагал, что звезды неподвижны и расположены на сфере очень большого радиуса. Взгляды Аристарха были изложены и прокомментированы Архимедом в его сочинении «Псаммит (о числе песчинок)». Единственное дошедшее до нашего времени сочинение Аристарха – «О размерах и расстояниях Солнца и Луны». В нем, в частности, указано, что «когда Луна является нам рассеченной пополам», то ее угловое расстояние от Солнца меньше четверти окружности без тридцатой части этой четверти, т. е. составляет восемьдесят семь. На основании этих данных Аристарх сделал вывод, что расстояние от Солнца до Земли в шестнадцать-двадцать раз больше, чем расстояние от Земли до Луны. Хотя в действительности отношение расстояний примерно в двадцать раз больше, метод, примененный Аристархом, был первым методом определения расстояния до небесного тела по наблюдательным данным. Гелиоцентрические взгляды Аристарха были чрезвычайно смелыми для его времени. Обвиненный в ереси, он был вынужден бежать из Афин. Все это никак не способствовало распространению его идей

87

Эгида или эгид (греч. ctiyig, «буря, вихрь») – щит главы олимпийского пантеона бога Зевса (аналога римского Юпитера), по некоторым мифам, изготовленный богом-ремесленником Гефестом (аналогом римского Вулкана) из шкуры мифической козы Амалтеи, или Амалфеи (выкормившей младенца Зевса); считалось, что этим щитом Зевс вздымает грозные бури. В центре щита (переданного Зевсом своей дочери богине Афине) была прикреплена отрубленная голова чудовищной Горгоны Медузы, обращающей своим видом врагов в камень, то есть лишающей их воли к сопротивлению (на некоторых изображениях богини Афины эгида с головой Горгоны представляет собой не щит, а панцирь).

88

На некоторых монетах, которые этот недолговечный император римского Запада успел отчеканить, вместо «Непоциан» написано «Потенциан» (то ли по ошибке вследствие спешки, то ли по иным причинам не известным нам).

89

Например, святого равноапостольного царя звали не просто Константин, а Флавий Валерий Аврелий Константин. Полное имя главного героя нашего правдивого повествования было, впрочем, несколько короче: Флавий Клавдий Юлиан (так и хочется сказать, что он, как подобало истинному утонченному, изящному и образованному эллину, стремился соблюсти меру во всем – «пан метрон аристон»! – хотя имя – или, точнее, имена – царевич Юлиан выбрал себе, разумеется, не сам, а получил от родителей при рождении), а полное имя его сводного брата – Клавдий Констанций Галл.

90

Плотин – «второй (новый) Платон» (годы жизни: 204–270 п. Р.Х.) – греческий философ эпохи римского владычества, основатель неоплатонизма, выстроивший в пятидесяти четырех трактатах своей книги «Эннеады» («Девятки») грандиозную систему идеального универсума (Вселенной, Мироздания), ставшую связующим звеном между космологией Платона и пифагорейцев, с одной стороны, и философскими построениями Средневековья и Ренессанса (Возрождения) – с другой, сохранив свое значение вплоть до германской классической философии и немецкого романтизма.

91

Аристотель (даты жизни: 384 год до Р. X., Стагира, Фракия – 322 год до Р. X., Халкида, остров Эвбея) – древнегреческий философ. Ученик Платона. С 343 года до Р. X. по 340 года до Р. X. – воспитатель Александра Македонского. В 335/4 годах до Р. X. основал Ликей (Лицей, или перипатетическую школу). Натуралист классического периода. Наиболее влиятельный из философов древности; основоположник формальной логики. Создал понятийный аппарат, который до сих пор пронизывает философский лексикон и стиль научного мышления, заложил основы современных естественных наук. Аристотель был первым мыслителем, создавшим всестороннюю систему философии, охватившую все сферы человеческого развития: социологию, философию, политику, логику, физику. Его взгляды на онтологию оказали серьезное влияние на последующее развитие человеческой мысли. Метафизическое учение Аристотеля было принято Фомой Аквинским и развито схоластическим методом.

92

Демокрит Абдерский (даты жизни: около 460 до Р. X., Абд еры – около 370 до Р. X.) – древнегреческий философ, один из основателей атомистики и материалистической философии.

93

Гераклит (Ираклит) Эфесский (родился около 544 года до Р. X. в Эфесе, Малая Азия – умер около 483 года до Р. X., там же) – древнегреческий философ, создатель первой исторической или первоначальной формы диалектики. Его учение о Мировом огне, который есть душа и разум (логос), о периодическом поглощении мира («мировой пожар») единой сущностью (богом) и обратном его выделении повлияло на доктрину стоиков. По Гераклиту мир «всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами вспыхивающим и мерами угасающим». Гераклит был известен как Мрачный или Тёмный за непонятный, образный смысл своих писаний; его философская система контрастировала с идеями Демокрита, на что обратили внимание последующие поколения.

94

Эпиктет, или Епиктет (годы жизни: около 50 – около 140) – греческий философ-стоик эпохи римского владычества, бывший раб, исповедовавший сдержанное отношение к мирскому благополучию и видевший предназначение человека в достижении внутренней независимости и свободы духа. Широко известно его поучение о презрении к золоту. Главным правилом стоиков, со времен основателя стоицизма Зенона Китийского (годы жизни: 342/334-270/262 до Р. X.) было «жить согласно природе», что означало «жить согласно добродетели». «Природа» в системе понятий стоиков означала связь человека с космическим (мировым) порядком.

95

Или: «Сколько философов – столько и точек зрения», как совершенно справедливо констатировал наш маститый богослов профессор Алексей Ильич Осипов в одной из своих лекций, транслируемых по отечественному телеканалу «Спас».

96

«Сам» – Пифагор, основатель названной в честь него пифагорейской школы, сам ничего не писавший, веря исключительно в силу устного поучения.

97

К древнейшим античным верованиям восходит представление о таинственной «всеобщей симпатии минералов», тесной связи планет (покровительс твующих дням недели), металлов и минералов: сапфир и золото связывались с Солнцем, горный хрусталь и серебро – с Луною, изумруд и железо – с Марсом, аметист и медь – с Венерой, сердолик и олово – с Юпитером, бирюза и свинец – с Сатурном, магнетит и ртуть – с Меркурием.

98

Халдеями изначально именовались семитические племена Южной Месопотамии, затем – жрецы и маги (в расширенном значении этого слова) основанного халдеями на развалинах Ассирийской державы Нововавилонского царства, славившиеся как математики, астрономы, астрологи и предсказатели.

99

Свида, латинизир. Suda, Suidas; Словарь Суда, Лексикон Свиды) – крупнейший энциклопедический словарь на греческом языке, датируемый X–XI веками.

100

Порфирий (настоящее имя Малх, или Мелех, даты жизни: 232–233, Тир – 304–306, Рим) – эллинизированный финикиец, философ-неоплатоник, теоретик музыки, астролог, математик, педагог. Родился в Тире (римская Сирия). Ученик Плотина (с 262 по 263 годы), автор его жизнеописания, издатель его сочинений. Он редактировал и издал «Эннеады», единственное собрание сочинений Плотина. Его комментарий к «Началам» Евклида был использован в качестве источника Паппом Александрийским.

101

Тирс – легкий прямой жезл, обвитый плющом или виноградом, принадлежность бога Диониса (Иакха, у римлян – Вакха-Бахуса, или Отца Либера) и участников посвященных ему празднеств.

102

Здесь: магические инструменты.

103

Рея же отождествлялась с Гекатой и с сирийской Великой Богиней Атаргатис.

104

Эманация – истечение чего-либо откуда-либо, появление чего-либо в результате выделения из чего-либо более сложного; то, что возникло, появилось в результате такого истечения.

105

Инвокация (в отличие от эвокации, «вызывания» – магической операции вызова духа или другого аналогичного существа во внешнее пространство)подразумевает предоставление гораздо большей свободы вызываемому существу. В частности, полем для проявления здесь может выступать как медиум, так и само сознание мага-призывателя, что делает магическую операцию небезопасной. Ибо риск одержимости в случае инвокации достаточно высок, хотя вероятность и «плотность» контакта также высоки. Иными словами, если призывающий в случае эвокации призывает духа «прийти», «явиться» и «предстать перед» призывающим его, то в случае инвокации призывающий приглашает духа «войти» в призывающего, как в некий сосуд, или вместилище.

106

Ваал-Баал-Беел-Бел-Вил (Господин) – божество древних семитов, отождествляемое греками с Зевсом, а римлянами – с Юпитером.

107

Конец – делу венец (лат.)

108

В честь Квирина (чье имя происходит от древнего слова «квирис» – «копье») римляне – «сыны Квирина» – именовались «квиритами».

109

Борбориты (барбелиоты, варвелиоты) – христианская гностическая секта, близкая к офитам. Борбориты имели несколько священных книг, среди которых упоминаются Нория, Книга Сифа (Сета), Апокалипсис Адама. Признавали как Ветхий, так и Новый Завет, но не отождествляли бога, упоминаемого в Ветхом Завете, с Богом Нового Завета. Согласно их учению, горний мир состоит из восьми небес, каждое управляется своим архон(т)ом. На седьмом небе архон(т) ом является Саваоф, творец небес и Земли. Борбориты считали, что именно его называют Богом иудеи. На восьмом небе архон(т)ом является Барбело, мать всего живущего, отец всех сущностей, Бог и Христос. Борбориты отрицали рождение Христа от Марии и факт наличия телесного воплощения Иисуса Христа на земле, и, следовательно, воскресение.

110

Основным источником о жизни Перегрина Протея является памфлет «Вольтера Античности» Лукиана Самосатского «О кончине Перегрина». Согласно сатирическому произведению Лукиана, Перегрин с юности отличался распутством. Совершив отцеубийство, он сбежал из родного города и скитался по разным местам. В Палестине Перегрин примкнул к одной из христианских общин и вскоре стал одним из её руководителей. Впоследствии он был схвачен римскими властями и посажен в тюрьму, что еще больше увеличило его авторитет в среде христиан. После освобождения из тюрьмы Перегрин продолжал скитаться по Римской империи, живя за счет христианских общин. Впоследствии, по неизвестной причине он был отлучён от христианской церкви – как пишет Лукиан, «кажется, он был замечен в еде чего-то у них запрещённого». После этого Перегрин удалился в Египет и стал учеником киника Агафобула. «Там он стал заниматься удивительными упражнениями в добродетели: обрил половину головы, мазал лицо грязью, […] а также тростью сек задницу у других и свою подставлял для сечения; кроме того проделывал множество других, ещё более нелепых вещей». Завершив обучение, Перегрин отправляется в Италию, где поносил всех, особенно императора (видимо, Антонина Пия), после чего был выслан из Рима. Перебравшись в Грецию, Перегрин призывает эллинов восстать против Рима, обличает прославленного софиста Герода (Ирода) Аттика и, наконец, объявляет, что сожжет себя во время Олимпийских игр, чтобы научить людей презирать смерть. В последний день игр 165 года Перегрин велел близ Олимпии выкопать яму и наполнить ее хворостом: «Перегрин же […] снял сумку и рубище, положил свою Гераклову палицу («Геракловой палицей» или «дубинкой Геракла» киники иронично именовали свой посох, в знак того, что вся их жизнь – сплошной подвиг, как жизнь героя Геракла, неутомимого борца со злом мира сего – В. А.) и остался в очень грязном белье. Затем он попросил ладану, чтобы бросить в огонь. Когда кто-то подал просимое, Протей бросил ладан в огонь и сказал, повернувшись на юг (обращение на юг также было частью его трагедий): “Духи матери и отца, примите меня милостиво”. С этими словами он прыгнул в огонь».

111

Гекатомба, экатомба или икатомба – по-гречески «сто быков» (обычно, в том числе в поэмах Гомера – в значении сотни или вообще большого количества быков, приносимых в жертву богам).

112

Пронайя или Пронойя – (греч. npovcda, npovoia – «предусмотрительность, предвидение», лат. providentia – «предвидение», «провидение») – прозвище богини (Афина Пронойя, то есть «Провидящая», «Провидица», «Промыслительница») и основное понятие философии стоицизма. Пневма-материя есть Всебожество, которое действует с железной необходимостью (фатализм). Целесообразность космоса обнаруживает тождество необходимости и Пронойи.

113

Триптолем (др. – греч. ТрштбХсрод, лат. Triptolemus) – герой цикла элевсинских и аттических мифов о Деметре, сын элевсинского царя Келея и Метаниры (по Овидию и Нонну) (либо Кофонеи, либо Гионы, либо Деиопы). По аргосской версии, сын Трохила. По Паниасиду, сын Элевсина. По Орфею, сын Дисавла. Либо же, сын Геракла и Полигимнии. По элевсинскому преданию, Деметра, в образе смертной женщины, пришла к царю Келею в Элевсин и взялась воспитывать младшего брата Триптолема, Демофонта. Однажды ночью, желая дать Демофонту бессмертие, она положила его в огонь, но в это время как раз вошла Метанира. Испуганная мать подняла крик, а тем временем ребёнка истребило пламя. В вознаграждение за эту потерю Деметра подарила Триптолему запряженную драконами крылатую колесницу и пшеничные семена. По Гигину, не Демофонт, а сам Триптолем был положен Деметрою в огонь, причем отец его Элевсин, за то, что стал свидетелем таинства, был поражен смертью, а сам Триптолем – одарен упомянутыми атрибутами земледелия. Деметра излечила его от болезни, напоив соком мака и молоком, но не смогла дать бессмертие. Принес Деметре в жертву свинью, посыпав её соленой мукой. Пас быков. Как любимец Деметры, Триптолем был посвящён в тайну священных мистерий и стал жрецом богини, которая научила его обрабатывать землю; с его именем связано введение в Аттике земледелия и распространение оседлой культуры. Так, на прилегающем к Элевсину Рарийском поле, где показывали алтарь Триптолема, впервые, но преданию, была обработана земля под посев и собрана первая жатва. Позднее и в Афинах, на западном склоне Акрополя, утвердился культ Триптолема: здесь был построен Элевсиний и храм Триптолема, на месте, где Афина, также учительница земледелия, впервые вспахала землю. Показывали ещё одно место, которое, по преданию, было вспахано и засеяно Триптолемом при введении в стране хлебопашества: оно находилось на священной дороге, соединявшей Афины с Элевсином.

114

Боэдромион (воидромион) – третий месяц аттического календаря, длившийся с середины сентября до середины октября.

115

Корибанты – жрецы богини Кибелы, приходившие в священное неистовство во время посвященных ей религиозных церемоний.

116

Логос – понятие древнегреческой философии, означающее одновременно «слово» и «термин». Гераклит, впервые использовавший его в философском смысле и, по существу, отождествлявший его с огнём как основой всего, называл логосом «вечную и всеобщую необходимость». Христиане назвали Логосом Бога Сына Иисуса Христа – Воплощенное Слово Божие.

117

Кроме магистра (начальника) пехоты, в римской армии имелся еще магистр (начальник) конницы, или магистр (начальник) всадников – магистер эквитум, magister equitum. К обладателям обоих воинских званий применялось и более общее обозначение «военный магистр» (магистер милитум).

118

Ныне – Эссек на реке Драве в Венгрии.

119

Хотя римляне давно уже – со времен августов Траяна и Марка Аврелия – воевали с ираноязычными кочевниками-сарматами (включая аланов), это не мешало сарматам (включая аланов) служить, как в индивидуальном порядке, так и целыми отрядами, в римской армии (обычно – коннице) в качестве военных союзников – «социев» или «федератов». От сарматов боевые значки в виде драконов с разверстыми пастями и развевающимися на ветру хвостами-хоботами были переняты и не сарматскими частями римской армии. Их знаменосцы назывались драконариями (дракононосцами).

120

Вряд ли прав историк Зосим(а) в своем утверждении, что август Констанций II отправил Юлиана в Галлию с единственной целью – избавиться от него руками «немирных» германцев.

121

Лабар(ум) – государственное знамя (крестовое знамя, царское знамя, священная хоругвь) императорского Рима, военный штандарт особого вида, со времен христианства. Лабарум имел на верхнем конце древка навершие в виде монограммы Иисуса Христа (хризмы), а на самом полотнище надпись: лат. «Нос vince» (церк. – слав. «Сим победиши», буквально: «Сим побеждай»). Впервые лабарум был введен императором Константином Великим после того, как накануне битвы у Мульвийского моста (в 312 году) он по преданию увидел на небе знамение Креста. Происхождение слова «лабарум» точно не установлено, возможно, от лат. laureum [vexillum] – лавровое [знамя] – наименование увенчанного лавровым венком штандарта в римской армии. Подробное описание лабарума принадлежит церковному писателю Евсевию Кесарийскому. Носившие лабарум воины именовались вексил(л)иферами, как и все носители весил(ум)ов. Охрана лабарума была вверена пятидесяти протекторам доместикам – гвардейцам – испытанной храбрости и преданности.

122

Идами (по-латыни – «идус», от этрусского «идаре»=«делить») в римском календаре (сохранившемся и после принятия христианства в качестве государственной религии Римской «мировой» державы) назывался день в середине месяца (как бы деливший месяц пополам). Иды были посвящены верховному богу римских язычников – громовержцу Юпитер (Иовиспитеру или Диеспатеру, то есть «Богу-Отцу», аналогу греческого Зевеса-Зевса), которому в этот день верховный жрец (лат. фламен диалис) приносил в жертву овцу.

123

Римское летоисчисление традиционно велось по годам правления консулов – двух избираемых ежегодно высших государственных чиновников – магистратов – бывших в республиканскую эпоху реальными правителями Римского государства (вместе с сенатом и народным собранием – комициями). В эпоху пришедшей на смену республике Римской империи консулы утратили свои былые властные функции; звание консула превратилось в почетный титул (правда, весьма высокий и престижный).

124

Катапульта (от греч. «катапельта» – «пробивающая щит») – собирательное понятие для обозначения метательных орудий (камнеметов и стрел ометов). Большинство античных авторов называют каменеметы онаграми, а стрелометы – скорпионами, Аммиан же – наоборот.

125

Квестор, лат. quaestor – «изыскатель (средств)», – изначально название финансовых магистратов в Риме, которые вначале назначались консулами, а с 447 года до Р. X. избирались народным собранием (комициями). Городские квесторы заведовали казной, провинциальные – финансовым управлением провинций.

126

Галлы (с лат. gallus – петух) – племена кельтской группы, жившие на территории Галлии (нынешней Франции, Бельгии, части Швейцарии, Германии и Северной Италии) с начала V века до Р. X. до подчинения Галлии римлянами, а впоследствии – германцами (готами, бургундами и франками). Они говорили на одном из континентальных кельтских языков – галльском. Часть французских историографов считает галлов предками современных французов. В исторических источниках употребляется два термина – кельты (цельты) и галлы. Это вызвано различием в самоназвании «варварских племен», живших к северу от ведущих античных цивилизаций, и их римским названием. Впервые упоминание кельтских племен встречается у греческих авторов Гекатея Милетского и Геродота Галикарнасского, который обозначил их словом keltoi. Впоследствии это обозначение использовалось всеми греческими авторами вплоть до III века до Р. X. как единственное наименование кельтов. В III веке до Р. X. Иероним Кардийский впервые употребил слово galata (галаты), обозначая им кельтов, вторгнувшихся в Македонию, Грецию и Малую Азию (где они были поселены разбившим их царем Пергама на территории, названной Галатией). Так же кельты названы в эпитафии на могиле молодого афинянина Кидия, погибшего в битве с галатами под Дельфами в 279 году до Р. X.], и во «Всеобщей истории» эллина Полибия. С этого момента в греческих источниках термины keltoi и galata употребляются как равнозначные. Историк Диодор Сицилийский называл кельтов keltoi, а племена, жившие за Реном-Рейном, – galata (галаты). Он считал, что латинские названия galli (галлы) и galatae (галаты) относятся к одному и тому же народу (по латыни celtae), и что название keltoi является более правильным. Гай Юлий Цезарь и Павсаний считали, что keltoi – это самоназвание кельтов. Подвергшихся со времен Цезаря романизации галлов часто называют галлоримлянами (хотя сами они себя так не называли).

127

Лимес (лат. – «дорога», «граничная тропа», позже просто «граница») или Limes imperii Romani – Граница Римской империи – укрепленный рубеж (вал, стена) со сторожевыми башнями, возведенный на границе Римской империи. Лимес служил Римской империи защитным сооружением и средством таможенного контроля. На проходных пунктах лимеса велась торговля с «внешним (варварским) миром». Провинции, прилегавшие к лимесу, назывались лимитрофами и охранялись пограничными войсками – лимитанами. Самые известные участки лимеса – Верхнегерманско-ретийский лимес протяженностью в пятьсот пятьдесят километров, Вал Адриана и Вал Антонина в Великобритании.

128

Эрехфей, или Эрехтей – в древнегреческой мифологии царь города Афины, сын Пандиона и Зевксиппы, брат Бута, Прокны и Филомелы.

129

Проб (Пров) Марк Аврелий (годы жизни: 232–282) – римский император (годы правления: 276–282) иллирийского происхождения. Прославился как полководец при императорах Валериане, Клавдии II Готском, Аврелиане и Таците, после смерти которого был провозглашен своими милитами императором. Правил в согласии с сенатом. Упрочил власть Рима в Галлии и по всей ренской границе, оттеснив в 277 году вторгнувшихся в Галлию франков, алеманнов и другие племена германцев; удачно воевал в Африке с блеммиями и маврами. Его суровые меры по укреплению дисциплины в армии вызвали восстание солдат, в ходе которого Проб был убит.

130

Гай (Кай) Л ел (л)ий Мудрый, или Сапиенс (годы жизни: 188–128/125 до Р. X.) – древнеримский политический деятель, военачальник и интеллектуал. С юных лет он был ближайшим другом полководца, политика м филэллина Публия Корнелия Сципиона Эмилиана и членом так называемого «кружка Сципиона». В своем трактате «Лелий, или о дружбе», Цицерон вложил в уста Гая Лелия следующие слова о его дружбе со Сципионом, ставшей для римлян поистине хрестоматийной: «Нет такого сокровища, которое я мог бы сравнить с дружбой Сципиона. В ней я нашел согласие в делах государственных, в ней – советы насчет личных дел, в ней же – отдохновение, преисполненное радости. Ни разу я не обидел его, насколько я знаю, даже каким-нибудь пустяком, и сам никогда не услыхал от него ничего неприятного. У нас был один дом, одна пища за одним и тем же столом. Не только походы, но и путешествия, и жизнь в деревне были у нас общими. Нужно ли говорить о наших неизменных стараниях всегда что-нибудь познавать и изучать, когда мы, вдалеке от взоров народа, тратили на это свои досуги?»

131

В легионе баллистариев насчитывалось до двадцати пяти боевых мобильных метательных установок – (карро)баллист), и не менее девятисот семидесяти пяти человек личного состава: двести семьдесят пять собственно баллистариев; пятьсот воинов пехотной когорты, прикрывавшей позиции баллист, еще двести – командиры, тыловики, инженеры, разведчики, саперы и т. д. Позднеримский автор трактата о военном искусстве Вегеций упоминает о том, что перед римскими боевыми порядками стояли воины с арбалетами. До нас дошел римский барельеф III–IV века, изображающий такого арбалетчика. После появления в позднеримской армии сильных частей конных и пеших лучников значение баллистариев упало.

132

Названия Верхнему и Нижнему озеру, входящим в Боденское озеро, были даны еще во времена Римской империи. Нижнее озеро было названо античными авторами Акронийским озером (Lacus Acronius), а Верхнему озеру римляне сначала дали имя Lacus Brigantinus (Бригантское озеро), затем Lacus Venetus (Венетское озеро) и наконец Lacus Constantinus (Константиново озеро)..

133

Римляне, владевшие этой областью до IV века п. Р. X., называли ее «Пограничным лесом» (Marciana Silva), ибо по ней проходила граница между Римской империей и германским племенем маркоманнов («пограничных мужей», «мужей границы»). Впоследствии эти земли завоевали алеманны и свевы, предки современных швабов.

134

Препозит священной опочивальни (лат. praepositus sacri cubiculi), в русской литературе иногда также «препозит священной спальни», «начальник священной спальни», «обер-камергер» – в поздней Римской империи чиновник, заведовавший личными покоями императора, как правило, евнух. Ему подчинялся примицерий (примикирий) священной опочивальни (primicerius sacri cubiculi), непосредственно руководивший евнухами (cubicularii – постельничие) и другими слугами, обслуживающими императора, castrensis (эконом дворца), комит священных одежд (comes sacrae vestis) и другие придворные служители.

135

Квадрига – богато украшенная триумфальная колесница, запряженная четверкой белых лошадей. В эпоху Римской республики и принципата триумфаторы ехали в квадриге стоя, в эпоху домината – сидя.

136

Греческий Гадес (Аид), аналог римского Плутона – бог подземного царства, владыка мертвых, супруг Персефоны-Прозерпины, брат Зевса-Юпитера, «Зевс Преисподней».

137

Иные авторы проводят различие между катафрактариями (покрытыми, как и их лошади, чешуйчатыми или кольчатыми латами) и клибанариями (покрытыми, как и их лошади, пластинчатыми латами), хотя Аммиан пишет, что клибанарии были облачены в броню из мелких металлических колец и опоясаны железными полосами. Считается, что римляне заимствовали панцирную конницу у восточных «варваров» – персов, армян и сарматов-аланов. По мнению некоторых авторов, клибанарии в составе римских войск на территории Галлии были поселенными там в качестве военных колонистов-«федератов» сарматами или происходили от них.

138

Белый (белги) – галльские племена частично кельтского, частично германского происхождения, покоренные Гаем Юлием Цезарем (считавшим белгов «храбрейшими из всех» галлов) в ходе завоевания им Галлии в I веке до Р. X.

139

Впрочем, судя по дошедшим до нас изображениям, отнюдь не все воины армии «Вечного» Рима эпохи Юлиана Философа брили бороду (возможно, ношение или не ношение милитами «мировой» империи усов и бороды зависело от их национального происхождения).

140

Псалтирь, Глава 95, стих 5.

141

Римляне именовали Дунай в его верхнем течении Двнувием, или Данубом, в нижнем течении – Гистером (Петром).

142

Брандер: 1)корабль, нагруженный горючими материалами и предназначенный для поджога неприятельского флота; 2)зажигательный метательный снаряд (преимущественно – сосуд, наполненный нефтью).

143

В тогдашней Римской империи имелось несколько населенных пунктов под названием Бонония.

144

Диоцеза, или диэцеза (dioec6sis, от греч. 8ioiKr|cng, «администрация») – административная единица Римской империи, включавшая в себя несколько провинций. Система из двенадцати диоцезов была создана при императоре Иовии Диоклетиане (в 284–305 годах). К моменту раздела Римской империи на Западную и Восточную в 395 году число диоцезов достигло пятнадцати.

145

Гекатомба (экатомба), буквально: «сто быков» (греч.) – обильное (языческое) жертвоприношение.

146

Сходную мысль высказывал и царственный философ Марк Аврелий в своих «Размышлениях»: «Что (знаменитые правители и полководцы – В. А.) Александр (Великий – В. А.), Гай (Юлий Цезарь) и Помпеи (Гней, по прозвищу Магн – главный внутриполитический противник Гая Юлия Цезаря – и его сын Секст, противник Октавиана Августа – В. А.) по сравнению с Диогеном, Гераклитом и Сократом? Эти последние проникали взором в суть вещей, со стороны причины и со стороны материи, и руководящее начало в них всегда оставалось верным самому себе. А сколько забот было у первых и от чего только они не зависели!» (Книга восьмая, 3).

147

С Тарпейской скалы в древнем Риме сбрасывали осужденных на смерть преступников.

148

Закон об оскорблении величества, или закон об оскорблении величия (римского народа), принятый еще в республиканском Риме (правда, в годы пожизненной диктатуры Луция Корнелия Суллы), к описываемому времени использовался для наказания за слова и дела, оскорбительные для носителя верховной власти – августа-императора – которому, как официально считалось, было делегировано римским народом право представлять в своем лице весь этот римский народ.

149

То есть информацию, добытую посредством пыток, включая забивание иголок под ногти пытаемых.

150

Веды (санскр. «знание», «учение») – сборник самых древних священных писаний индоариев на санскрите (языке древнеиндийской религии, философии и литературы).

151

Авеста («Канон», «Основа») – собрание священных книг зороастризма-маздеизма, самой первой из мировых религий откровений, последователи которой в древности проживали в Средней Азии, Иране, на территории современных Афганистана, Азербайджана, и ряда стран Ближнего и Среднего Востока. Зороастризм-маздеизм – маздаяснийскую веру – до сих пор исповедуют парсы в Индии и гебры в Иране.

152

Львиная голова Эона символизировала летний зной, указывая на горячий, жаркий темперамент бога; обвившаяся воруг его тела змея олицетворяла холодные стороны его природы и подземное царство; грозное выражение лица Эона указывало на осознание почитателями Митры могущества времени.

153

Диоскуры в древнегреческой и древнеримской мифологиях братья-близнецы Кастор и Полидевк [Поллукс], дети Леды от двоих отцов – Зевса и Тиндарея. После смерти Диоскуров Зевс поместил образ героев на небо в созвездие Близнецы. В Древней Греции братьев считали покровителями путешественников и мореплавателей, в Древнем Риме их в первую очередь считали олицетворением воинской доблести и заступниками сословия «всадников»-эквитов (лат. ордо эквестер), ставшего при императоре Октавиане Августе наследственным и вторым по знатности после первенствующего сословия сенаторов (лат. ордо сенаториус).

154

Ф. Кюмон. Мистерии Митры. СПб.: Евразия, 2000. где мисты подносят в дар богиням Элевсиса горящие светильники и цветочные гирлянды.

155

Речь XXXVI, параграф 39.

156

Фаэтон (др. – греч. Φαέθων – «блистающий») – персонаж древнегреческой мифологии. Выпросил у своего отца – бога Солнца Гелиоса-Элиоса-Илиоса – позволение править солнечной колесницей, но его упряжка погубила его: кони неумелого возницы отклонились от правильного направления и приблизились к Земле, отчего та загорелась. Богиня земли Гея взмолилась к Зевсу, и тот сразил Фаэтона молнией, и Фаэтон рухнул в Эридан и погиб. По другому сказанию, Зевс, чтобы потушить пожар, обрушил с небес потоки воды (Всемирный потоп), в котором погибли все смертные, кроме Девкалиона и Пирры. Почле гибели Фаэтон стал звездой. «Фаэтон» – также один из эпитетов бога Гелиоса.

157

Гипериóн (др. – греч. Ὑπερίων «высочайший») в древнегреческой мифологии – титан, сын бога неба Урана и богини земли Геи, супруг своей сестры Тейи или Басил ей (Василии), отец бога солнца Гелиоса, богини луны Селены и богини утренней зари Эос. Гиперион – «сияющий» бог, буквально «идущий наверху», то есть по небу, и потому он отождествляется с Гелиосом – нередко у Гомера, в эллинистической мифологии – постоянно; так, сыновья Гелиоса именуются гиперионидами. По Гесиоду, Гиперион – титан, солнечный бог, отец зари-Авроры, Солнца и Луны (Эос, Гелиоса и Селены).

158

Промете́й (др. – греч. Προμηθεύς, букв, «предусмотрительный», «провидящий») – один из титанов в древнегреческой мифологии, защитник людей от произвола олимпийских богов. Двоюродный брат Зевса, похитивший у него небесный огонь (или, согласно Юлиану, получивший небесный огонь от Гелиоса) и научивший людей пользоваться этим огнем.

159

Речь VII.

160

Верные навсегда (лат.).

161

Кораксы, Грифы, Леоны, Леэны, Отцы, Плиодромы – разные степени-градусы митраистского «орденского» посвящения.

162

Новациá не или новатиáне (др. – греч. ναυατιανοί; лат. novatiani), или катáры (кафáры, др. – греч. καθαροί— «чистые»; лат. cathari) – христианское раскольническое движение III–VII веков, получившие свое название от ересиарха Новациана (Новатиана), который восстал против допускавшегося римским епископом (папой) Корнелием (Корнилием) благосклонного принятия в церковь отпавших от нее ранее, в период гонений.

163

Некта́р – напиток богов в древнегреческой мифологии. Согласно поэме Гомера «Одиссея», нектар – напиток, который пили боги, в то время как амвросия (амврозия, амброзия) – пища богов. Нектар напоминал красное вино: «Милости просим, войди, чтоб могла тебя угостить я. Так сказавши, поставила стол перед гостем богиня, Полный амброзии; нектар ему замешала багряный». Подобно амброзии, нектар имел сладостный аромат и давал вечную молодость и бессмертие всем, кто его вкушал. Согласно большинству версий мифа, нектар разливала Геба, богиня юности, хотя в позднейшей традиции эта роль стала отводиться прелестному отроку Ганимеду, вознесенному на Олимп зевесовым орлом сыну троянского царя. Иногда античные авторы называли пищей богов нектар, а напитком – амброзию.

164

Аравия Петрейская (лат. Arabia Petraea), Каменистая Аравия – пограничная провинция Римской империи, созданная в начале II века. Аравией Петрейской римляне именовали также одну из трех частей Аравийского полуострова; две другие назывались Аравия Магна (Великая) и Аравия Феликс (Счастливая). Каменистая Аравия вошла в состав империи «потомков Ромула» в ю6 году при императоре-воителе Траяне в результате аннексии римлянами Набатейского царства. Стратегически провинция обеспечивала безопасность Сирии, Иудеи и Египта с юго-востока, а также важных для внешней торговли морских путей по Эритрейскому (Красному) морю. Включала в себя территории современной Иордании, юг современной Сирии, территории Синайского полуострова и северо-западной Саудовской Аравии. Административным центром провинции была Востра. Примерно в 297 году (при Диоклетиане) Аравия была разделена на две провинции: южную и северную с центрами Петрой и Вострой (современной Босрой на юге Сирии).

165

Панегирик авве Шнуди дошел до нас в двух вариантах – сокращенном (на мемфическом, или мемфисском, диалекте коптского языка) и полном (в арабском переводе).

166

Диалектика – здесь: искусство спора. Вообще же разные античные мыслители определяли диалектику по-разному, как: учение о вечном становлении и изменчивости бытия (Гераклит); искусство диалога, понимаемого как постижение истины путем постановки наводящих вопросов и методичных ответов на них (Сократ); метод расчленения и связывания понятий с целью постижения сверхчувственной (идеальной) сущности вещей (Платон); науку, касающуюся общих положений научного исследования, или же, что одно и то же, – общих мест (Аристотель).

167

Начиная с эпохи римских императоров Диоклетиана и Константина Великого викарием назывался правитель диоцеза (области) Римской империи, подчиненный префекту.

168

См. «Слова», 402d.

169

Тартар – в древнегреческой мифологии глубочайшая бездна, находящаяся под царством Аида (представление, начиная с Гесиода), куда после титаномахии Зевс низвергнул своего отца Крон(ос)а и титанов и где их стерегли сторукие исполины Гекатонхейры, дети Урана (отца Крона и деда Зевса). Там же были заточены одноглазые великаны циклопы (киклопы). Тартар – тюрьма для титанов (старшего поколения богов).

170

Харибда (Харибдида) – морское чудовище из древнегреческой мифологии; олицетворение всепоглощающей морской пучины (этимологически «Харибда» означает «водоворот», хотя есть и иные толкования этого слова).

171

В греческой мифологии Коцит (Кокит) – река плача, приток Стикса, одна из пяти рек (вместе со Стиксом, Ахероном, Летой и Флегетоном), протекающих в подземном царстве Аида (Гадеса).

172

Киносарг (др. – греч. Κυνόσαργες, лат. Cynosarges – «Белая собака», «Белый пес») – холм в Афинах с одноименным гимнасием, посвященным Гераклу, где основатель кинизма Антисфен занимался со своими учениками. По одной из версий, школа философов-киников получила свое название именно от Киносарга, а не от проповедуемого приверженцами этой школы «собачьего», или «песьего» (то есть «гнусного», «недостойного», «постыдного») образа жизни.

173

(См.: «Эннеады», 1.6.8; 3.6.19; 5.1.7).

174

Интеллиги дельность – философский термин, обозначающий познание, а более точно, постижение, доступное исключительно интеллектуальной интуиции. Понятие интеллигибельность в некоторых системах идеалистической философии (в том числе и у Юлиана) обозначает сверхприродные, сверхчувственные предметы, сущности. Термин «интеллигибильность» создает пару понятию «сенсибельность», то есть противоположен чувственному познанию.

175

Демиэдэг или Димиэдэг (др. – греч. «мастер, знаток, специалист; ремесленник, мастеровой; создатель, творец») – в античной философии (преимущественно в платонизме) – создатель вещей чувственно воспринимаемого космоса. В христианском богословии – одно из именований Бога как создателя и строителя всего существующего. В гностицизме – создатель (церк. – слав, зиждитель), справедливый творец видимого космоса и бог иудеев (Иалдаваоф), занимающий среднее место между всеблагим Первоотцом совершенного духовного бытия (Богом истинных христиан, или гностиков) и злым, темным началом – сатаной, богом материи, хаоса и язычества.

176

Телесиург (производные слова: «телесиургия», «телесиургический») в платонизме – божество, совершающее таинство.

177

Тиара (китара, кидар) – первоначально персидский головной убор в виде высокой шапки; впоследствии, в более широком смысле – драгоценное головное украшение, разновидность короны или диадемы.

178

Э́йдос (др. – греч. – «вид, «облик», «образ»), термин античной философии и литературы, первоначально обозначавший «видимое», «то, что видно», но постепенно получивший более глубокий смысл – «конкретная явленность абстрактного», «вещественная данность в мышлении»; в общем смысле – способ организации и/или бытия объекта. Эйдосы – термин античной философии, обозначающий «конкретную явленность, данную визуально». В античной натурфилософии понимался как образ, у элеатов выступал как сущность, у Аристотеля употребляется в значении «форма».

179

Пифия – девственная прорицательница храма солнечного бога Аполлона в Дельфах.

180

Драхма – древнегреческая единица измерения массы, равная в различных полисах четырем-семи граммам, а также серебряная монета того же веса; в переносном смысле – мелкая монета, «грош».

181

Впервые такое возвышение упоминается в канонах Лаодикийского собора 364 года, но существовали амвоны и раньше.

182

Римские самодержцы традиционно добавляли к своей официальной титулатуре прилагательные, образованные от этнонимов побежденных ими «варварсикх» народов: «Готский», «Сарматский», «Парфянский», «Персидский» и т. д.

183

Кабиры – древнегреческие боги, имевшие силу избавлять от бед и опасностей. В то же время эти боги-спасители считались грозными божествами, карающими за проступки. Ими клялись и их отождествляли с Диоскурами (чаще всего), куретами и корибантами. Из этого отождествления выводят и их основные черты, считая их богами света, огня, полей, плодородия земли. Кабиры спасают терпящих бедствие мореходов. По одним сведениям культ кабиров пеласгического (догреческого) происхождения, по другим – он был занесен в Грецию из Фригии. Во многом сходны с кабирами быои тел(ь)хины – вулканические божества морской пучины, пользовавшиеся особым почитанием на «острове роз» Родосе как спутники бога моря и землетрясений («колебапеля земли») Посейдона (аналога римского Нептуна) и составлявшие, по преданию, древнейшее население острова.

184

Сарданапал – легендарный царь Ассирии, развратный сластолюбец.

185

Модий – мера объема, приблизительно 36,3 литра.

186

«Метаморфозы» (лат. «Превращения») – поэма древнеримского поэта Публия Овидия Назона в пятнадцати книгах, в которой повествуется о различных метаморфозах-превращениях: людей в животных, растения, созвездия, камни, и т. п. В поэму входят сюжеты о превращениях из греческой и римской мифологии, фольклора и исторических легенд; они излагаются в «исторической» последовательности: от времен сотворения мира (которое само по себе рассматривается как метаморфоз) до времен Юлия Цезаря (сюжет о превращении его в звезду).

187

Кипарисом в древнегреческой мифологии звали прекрасного юношу, любимца Аполлона, превращенного солнечным богом в дерево, носящее его имя, ибо он сильно горевал по нечаянно убитому им любимому оленю, которого ему подарил сам Аполлон.

188

Кале нды (лат. Kalendae или Calendae) – в древнеримском лунносолнечном календаре название первого дня каждого месяца. Календы совпадали с новолунием. Календы, а также ноны и иды, служили для отсчета дней внутри месяца: от этих трех определенных для каждого месяца моментов дни отсчитывались назад (например, шестой день перед мартовскими календами и т. п.). Слово «календы» происходит от латинского глагола calare (провозглашать), так как о начале месяца или года жрецы – понтифики – сообщали на народных собраниях. Слово Kalendae было принято писать через букву «К», а не «С», что сами римляне объясняли заимствованием глагола calo из др. – греч. каХП – звать (см. Макробий, Saturnalia 1.15). В календы оплачивались проценты по денежным долгам. С этим событием связана латинская поговорка Ad Calendas Graecas («В греческие календы»), означающая «неизвестно когда» или «никогда» (ибо календ у греков не было, в отличие от римлчн).

189

Валентиниане – последователи египетского христианского гностика II века Валентина, основавшего в Риме собственную философскую школу. В основе учения валентиниан лежала общегностическая идея абсолютной полноты – плеромы (πλήρομα) вечного бытия или мира эонов (άιώνες), из которого происходит и к которому возвращается все, способное к восприятию истины.

190

Блаженный Феодори́т (годы жизни: 386(393?) – около 458/466) – епископ Кирский, богослов, один из виднейших апологетов диофизитской христологии. Представитель Антиохийской школы богословия. Величайший из идеологических противников святого Кирилла Александрийского и защитник ереси несторианства. За криптонесторианство был осужден и извержен Вторым Эфесским собором христианской церкви, но оправдан и восстановлен на соборе Халкидонском.

191

Сатурналии – у древних римлян декабрьский праздник в честь бога Сатурна (аналога греческого Крона), с чьим именем латины-латиняне – жители Латия-Лация – связывали введение земледелия и первые успехи культуры. Отмечался первоначально 17 декабря, а позднее торжества были продлены до 23 декабря. В Сатурналии рабы на время менялись местами со своими господами, в память о Сатурновом Золотом веке всеобщего равенства, братства и счастья.

192

Евангелие от Ли, 21:V

193

В русских переводах – Господом.

194

Согласно Ветхому Завету, нечестивые города Содом и Гоморра были уничтожены обрушенными на них с небес Всевышним потоками огня и серы, а их руины – поглощены Мертвым морем (Асфальтовым озером).

195

Вскоре после своего вступления в священство (в период пребывания евреев, выведенных пророком-боговидцем Моисеем из Египта, в Синайской пустыне) Надав и Авиуд, сыновья первосвященника Аарона, брата Моисея, согрешили, нарушив Божье повеление относительно возжжения фимиама, и немедленно погибли, будучи истреблены огнем, снисшедшим от Господа. Сущность их вины в том, что они принесли пред Господом огонь чуждый, то есть огонь обыкновенный, а не тот, который по повелению Божию должны были брать с жертвенника всесожжения.

196

А вот как описывается провал попытки Юлиана построить в Иерусалиме Третий храм российским церковным историком времен правления Императора Николая I Незабвенного: «Алипий, друг Иулианов, вместе с правителем области, старался подвинуть работы, но по свидетельству даже языческого писателя, Аммиана Марцеллина, страшные огненные шары, исторгаясь непрестанно из самых оснований, сделали место (строительных работ – В. А.) неприступным и несколько раз обжигали работников, так что они принуждены были наконец оставить напрасный труд. По свидетельству же Христианских писателей, после пророчества Св. Кирилла, накануне того дня, в который готовились приступить к строению, страшное землетрясение внезапно разметало не только оставшиеся камни древнего храма но и окрестные здания. Множество Евреев было подавлено и ранено в обрушившихся галлереях, где они временно поселились, и бурный вихрь разнес далеко песок, известь и камни; в то же время воспылавший внезапно огонь истребил совершенно все орудия, собранные для предпринимаемого труда, и на другой день пламенные потоки исторглись из под земли, разлились по всей площади и погубили многих Евреев, которые сбежались на сие дивное зрелище. На следующую ночь новое знамение их поразило: светлый Крест явился на небе и темные кресты на одеждах строителей, которые они напрасно старались стереть <…> Так совершенно разрушился храм Иудейский вместо того, чтобы возникнуть» («История святого града Иерусалима». Часть первая. В типографии III. отдел, собств. Е. И. В. канцелярии. СПб., 1844).

197

Каллиóпа (др. – греч. Καλλιόπη – «красноречивая») в древнегреческой мифологии – муза эпической поэзии, науки и философии. По этимологии Диодора, получила имя от возглашения прекрасного слова (каХг] и sue лею).

198

Сарацины (лат. Saraceni, др. – греч. Σαρακηνοί – «восточные люди» от араб, «шарк» – «восток») – кочевое племя (или племена) бедуинов, жившее вдоль границ Сирии. Впервые «саракены» в форме Araceni упоминаются в шестой книге «Естественной истории» Плиния Старшего (третья четверть I века), в «Арабике» Урания(1 век), затем в «Руководстве по географии» Клавдия Птолемея (середина II века при перечислении народов Счастливой Аравии. После возникновения в арабской среде новой религии – ислама – европейцы-христиане стали называть всех арабов (а порой – и всех мусульман вообще) – сарацинами (у нас на Руси – «сорочинами», а на Иберийском полуострове – также маврами).

200

Винея (лат. vineae) – подступной крытый ход, осадная машина для устройства параллелей и подступов, служившая для подхода осаждающих к стенам осажденного города. Винея представляла собой род остова легкого сарая на катках с двускатной или плоской крышей из плетней или досок, покрытой сырыми воловьими кожами или дерном против навесного поражения и зажигательных стрел; боковые стороны также одевались плетнями и обеспечивались от поражения.

201

Полиоркетика (греч.) – искусство покорения городов, осадное искусство.

Content

Вольфганг Акунов
Воин-монах на престоле

Пролог

Часть первая Трудное детство, тревожная юность

Глава первая Происхождение

Глава вторая На заре тревожной юности

Глава третья Епископ Евсевий и евнух Мардоний

Глава четвертая Годы в макеллской обители

Глава пятая Наставление в вере

Глава шестая Конец постылой ссылке!

Глава седьмая Эллинизм – пробужденье эллинского духа

Глава восьмая В обучении у риторов

Глава девятая Первый зов «отеческих» богов

Глава десятая Галла – в цезари!

Глава одиннадцатая Среди учеников Ямвлиха

Глава двенадцатая Халдейская теургия и мистерии неоплатоников

Глава тринадцатая Апостасия

Глава четырнадцатая Диалектик Аэтий

Глава пятнадцатая Любимец всей Вифинии

Глава шестнадцатая Убиение цезаря Галла

Глава семнадцатая Экскурсия по храмам Илиона

Глава восемнадцатая В тенетах клеветы

Глава девятнадцатая Благосклонность августы Евсевии

Глава двадцатая Афинская школа

Приложение Автобиографический миф, сочиненный Юлианом (Извлечение из «Послания к Ираклию Кинику»)

Часть вторая Цезарь Юлиан

Глава первая Из царевичей – в цезари

Глава вторая Женитьба и служебная командировка в Галлию

Глава третья Боевое крещение

Глава четвертая Магистр Марцелл в опале

Глава пятая Победа при Аргенторате

Глава шестая Все новые и новые походы

Глава седьмая Юлиан в Паризиях

Глава восьмая Отставка верного Саллюстия

Глава девятая Литературные труды

Глава десятая Провал миссии Деценция

Глава одиннадцатая Солдатский бунт в паризиях

Глава двенадцатая Бесконечные переговоры

Глава тринадцатая Поход Юлиана на Сирмий

Глава четырнадцатая Смерть августа Констанция II

Часть третья Август Юлиан

Глава первая Из Наисса – в Константинополь

Глава вторая Халкидонский трибунал

Глава третья «Большая чистка» при дворе и «кадровая перестройка»

Глава четвертая Воин-монах лучезарного митры

Глава пятая Эдикты Юлиана о веротерпимости

Глава шестая Помощь Юлиана муниципиям

Глава седьмая Государственная казна, почтовая служба, правосудие и военное дело

Глава восьмая Защита веры в «праотеческих» богов от «новых» киников

Глава девятая «Разгул теократии»

Глава десятая Царь-священник в провинции Азия

Глава одиннадцатая Встреча с Ливанием в Антиохии

Глава двенадцатая Пожар в Дафне и «брадоненавистник»

Глава тринадцатая Гонение на «галилеян»

Глава четырнадцатая Апология «отеческих» богов и полемика с христианами

Глава пятнадцатая Восстановить иерусалимский храм!

Глава шестнадцатая Продуманный план или импровизированная «перестройка»?

Глава семнадцатая Персидская кампания и гибель Юлиана

Глава восемнадцатая История против легенды

Глава девятнадцатая Последняя

Послесловие

«Император мертв… да здравствует император!», или Темная сторона истории рыцарства

«Осевое время» и закоулки истории

Сферичность или троичность исторического пространства

Три источника, три составные части… христианства

Sol Invictus и Лабарум Константина Великого

Финал битвы теней и последнее сражение императора-солнцепоклонника с огнепоклонниками

Жертвоприношения и жертвоприношение Юлиана. Его темная святость

Обнажившиеся швы и нешвенный хитон Христов

Библиографический список

Примечания