Джеймс Шапиро

Один год из жизни Уильяма Шекспира

1599

Перевод с английского Елены Луценко

От автора

1599 год выдался для елизаветинцев непростым — ирландское восстание, новая угроза испанского вторжения, начало рискованной Ост-Индской кампании, мучительное ожидание смены монарха (королева была бездетна). Лучшим утешением для елизаветинцев в ту пору стали театры, и, конечно же, они сразу полюбили Глобус. «Англичане проводят время в театре и там же узнают о событиях заграницей», — писал Томас Платтер, швейцарский путешественник, посетивший Англию в 1599 году и посмотревший в Лондоне несколько спектаклей. Английским драматургам было что сказать зрителю, — а Шекспиру, пайщику Глобуса, в особенности, — именно в это время он обретает творческую зрелость. В 1599-м драматург закончил «Генриха V», написал «Юлия Цезаря» и «Как вам это понравится» и приступил к «Гамлету». Эта книга — о том, что случилось в жизни елизаветинцев в 1599 году и каких высот достиг тогда Шекспир. Творчество Шекспира неразрывно связано с современностью — говорить о его произведениях вне контекста эпохи так же бессмысленно, как изучать елизаветинскую эпоху без шекспировских пьес. Шекспир и его труппа — сами по себе, — «обзор и краткие летописи века» («Гамлет», II, 2; здесь и далее перевод М. Лозинского).

Банальное утверждение, что пьесы следует интерпретировать в контексте эпохи, не вызывало бы вопросов, если бы речь шла о Еврипиде, Ибсене или Беккете. С Шекспиром не все так просто. Лишь недавно его перестали считать поэтом, опередившим свой век и писавшим, по мысли Сэмюэла Колриджа, так, «как если бы он был с другой планеты». А ведь именно такое отношение к Шекспиру укоренилось после издания Великого Фолио. Его составители — Джон Хеминг и Генри Кондел, — современники Шекспира, актеры, работавшие с ним бок о бок, начиная с середины 1590-х гг. Они прекрасно знали, в какой последовательности Шекспир писал пьесы, за исключением разве что самых ранних, ведь большую часть сознательной жизни Хеминг и Кондел отдали шекспировскому репертуару. Тем не менее они все-таки использовали в Фолио жанровый принцип — комедии, хроники, трагедии (при этом некоторые пьесы, например, «Цимбелин» и «Троил и Крессида», явно не вписывались в концепцию составителей). Однако даже внутри разделов составители не задумались о хронологии — к примеру, комедии открываются «Бурей», одной из поздних пьес Шекспира.

Пройдет больше полутора веков, прежде чем Эдмонд Мэлоун, первый исследователь творчества Шекспира, задастся вопросом о хронологии его пьес. Надо сказать, среди шекспироведов до сих пор на этот счет нет согласия, особенно в отношении раннего творчества Шекспира. Если считать Шекспира гением, существующим вне времени, утверждение Бена Джонсона о том, что Шекспир принадлежал «не только своему времени, но всем временам», выглядит вполне закономерным. Но ведь в то же самое время Джонсон называл великого собрата по перу «душой своего века». Джонсону совершенно не казалось, что он сам себе противоречит, — Шекспир вечен именно потому, что затрагивает насущные проблемы современности. Шекспир, разумеется, знал, что делает, — цель лицедейства, писал он в «Гамлете», «держать как бы зеркало перед природой; являть добродетели ее же черты, спеси — ее же облик, а всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток» (III, 2).

Исследователей, не связывающих творчество Шекспира с его эпохой, тоже можно понять, ведь нам сравнительно немного известно об этом человеке и его времени. И, тем не менее, чтобы рассказать о творческом пути Шекспира с 1588 по 1613 год (целых двадцать пять лет в профессии!), потребуется не одна книга. Раскроем ли мы когда-нибудь тайну шекспировских текстов? Изучить сотни хроник, пьес, поэм и новелл, которые он прочитал, прежде чем сочинить свои произведения, — задача практически непосильная. О традициях шекспировской эпохи нам также пока известно довольно мало. Меж тем культура елизаветинцев представляет большую ценность — нам в наследство достались ее самые разнообразные идеи: от размышлений о природе человеческого «я» и сексуальности до осмысления того, что такое нация и империя.

К сожалению, нам остается лишь догадываться о том, каким человеком был Шекспир. Именно поэтому некоторые литературоведы отрицают, что великие пьесы принадлежат ему, приписывая авторство Кристоферу Марло, Фрэнсису Бэкону или же графу Оксфорду. Все это беспочвенные предположения. Даже если мы мало знаем о Шекспире как о человеке, нам прекрасно известен его творческий путь (этого достаточно, чтобы убедить и самого закоренелого скептика в том, что пьесы написаны самим Шекспиром). Мы знали бы о жизни Шекспира гораздо больше, если бы антиквар XVII века, заинтересовавшийся его биографией, решил поговорить с его младшей дочерью Джудит — в 1662 году, спустя полвека после кончины ее отца, она все еще была жива. Приходской священник Джон Уорд даже сделал заметку в своем дневнике: напоминание заглянуть к ней в Стратфорде, но встреча не состоялась — Джудит умерла, и с ее уходом не осталось никого, кто мог бы рассказать о Шекспире.

В центре моего повествования — судьба драматурга и желание понять, как Шекспир стал Шекспиром. Самый простой ответ, предложенный биографами, таков. Предпосылки развития шекспировского гения — в культурной среде, сформировавшей его мировоззрение. Утверждение весьма расплывчатое, даже если речь идет о таких современных авторах, как Вирджиния Вулф или Сильвия Платт, хотя в распоряжении их биографов и переписка, и дневники, и фотографии. С Шекспиром дело обстоит иначе: он не оставил эпистолярного наследия. К тому же оба изображения Шекспира, дошедшие до наших времен, написаны посмертно. На них изображен человек среднего телосложения, одетый довольно скромно, волосы темные, губы полноватые, большие внимательные глаза, длинный прямой нос и довольно широкий лоб. Однако ни портрет Шекспира на обложке Первого Фолио, ни надгробный бюст в стратфордской церкви, где Шекспир скорее похож на бухгалтера, чем на художника, не открывают нам его душу. Шекспир оценил бы в этом памятнике лишь одно — связь с искусством: в левой руке он держит лист бумаги, а в правой — перо. На всей сувенирной продукции, равно как и на обложках книг, Шекспира обычно изображают таким, каким его рисует наше воображение, — как истинного гения.

Биографам остается только догадываться, какие отношения у Шекспира складывались с семьей, соседями, одноклассниками, друзьями и работодателями. Не известно и то, где он провел юность. Семь лет после отъезда из Стратфорда и до появления в Лондоне — т. н. «утраченные годы» в шекспировской биографии. Ряд исследователей ищут в пьесах Шекспира аллюзии биографического характера, благодаря которым мы могли бы больше узнать о юношеском периоде его жизни. В своих текстах драматург касается самых разных вопросов, и потому строить предположения довольно легко. Но пьесы Шекспира не полупрозрачное зеркало — если он изображает такие чувства, как любовь, предательство, измена, то это не значит, как сказал один из критиков XIX века, что он сам «был так же несчастлив в любви, как Ромео, или, подобно Гамлету, не знал, как жить дальше».

Вольная трактовка шекспировского текста — лишь одна из проблем. Во времена Шекспира никому не приходило в голову писать мемуары, и потому нам сложно представить внутренний мир елизаветинцев. Жизнь в ту пору весьма отличалась от нашей. Вскармливанием младенцев занималась не мать, а кормилица, маленьких детей туго пеленали весь первый год жизни. Взрослели они значительно быстрее, чем сейчас, и уже в подростковом возрасте их отправляли в услужение в другие дома. Вспышки чумы, высокая детская смертность, голод и неурожай, — все это влияло на семейный уклад. Средняя продолжительность жизни в те времена — около сорока пяти лет (только один из семерых братьев и сестер Шекспира прожил дольше). Наследство получал старший сын — остальным оставалось только завидовать.

Даже любовь и брак, понятия, казалось бы, неизменные, в ту пору понимались иначе. Браки по любви только начинали входить в моду. И хотя люди в среднем жили меньше, чем мы, в елизаветинские времена в брак вступали в возрасте около двадцати пяти лет, а многие и вообще оставались в одиночестве (из трех братьев Шекспира не женился ни один). Внебрачные дети для той эпохи большая редкость.

Понимание индивидуальности сильно отличалось от нашего. В то время авторы впервые обратились к внутреннему «я», осознав его как нечто отдельное и уникальное. Огромную роль в формировании представлений о жизни, смерти и загробном мире играла церковь: елизаветинская Англия — страна очень религиозная. Шекспир жил и мыслил совершенно иначе, чем мы. Канонические биографии, разумеется, неотъемлемая часть шекспировских штудий — однако из них мы мало узнаем о том, кем Шекспир был на самом деле, скорее, мы видим его таким, каким его рисует наша фантазия.

Разумеется, и мне не удалось избежать субъективности. Но я старался писать лишь о том, что доподлинно известно, явив читателю «подобие и отпечаток» елизаветинской эпохи, определившей направление шекспировской мысли. Я не смогу рассказать вам о том, как одевался Шекспир или каковы были его гастрономические пристрастия, но я вполне могу судить о том, чем он занимался в 1599 году, какие читал книги, с кем из актеров и драматургов сотрудничал и какие события современности нашли отклик в его произведениях. При этом я не вправе рассуждать о внутренних переживаниях Шекспира: никаких документальных подтверждений им нет, единственное, весьма опосредованное и неточное свидетельство — чувства его персонажей и лирического героя сонетов. И все-таки, я надеюсь, мне удалось отразить повседневную жизнь той эпохи во всей ее непредсказуемости — в исторических сочинениях и биографических трудах, охватывающих значительно более широкий временной промежуток, она очень часто подана размыто. Безусловно, в большом биографическом повествовании невозможно описать каждый год жизни автора (а для тюдоровских времен, когда к тому же происходила смена календаря, сложно определить точные даты). Поэтому я пишу лишь о тех политических и театральных событиях, датировка которых не вызывает сомнений, уделяя меньше места идеям, лишь витавшим в воздухе тех лет и не обретшим своего воплощения. Тем не менее, поскольку Шекспир чутко отзывался на них, совсем обойти их я не могу.

1599-й является центром повествования не только потому, что это время, богатое событиями и очень для Шекспира напряженное. Как неоднократно отмечали многие исследователи, это переломный, решающий год для развития шекспировской драматургии (на счастье, именно о нем сохранилось немало документальных свидетельств).

Я впервые заинтересовался этим вопросом пятнадцать лет назад. Хотя тогда я вел курс о творчестве Шекспира, мое представление о том времени, когда Шекспир написал «Как вам это понравится» и «Гамлета», было весьма неполным. Я не подозревал, к примеру, что летом 1599-го англичане готовились отразить испанское нашествие или о том, почему они воевали в Ирландии, или как яростно цензура боролась с неугодными ей сатирическими пьесами и проповедями. Не знал я и о том, что бестселлером тех лет стал поэтический сборник «Страстный пилигрим», или о том, зачем Шекспир ездил в Стратфорд, в каких книжных лавках и театрах Лондона бывал (раскопки театров Глобус и Роза начались после того, как я начал работать над книгой). Мне было мало известно и о той культуре, которая во времена Шекспира уже отжила свой век, — о католическом прошлом Англии, о вырубке Арденского леса и об упадке рыцарства. Увы, я не был хорошо подкован и с литературной точки зрения. Как и многие другие исследователи, я даже не представлял, насколько тщательно Шекспир работал над текстами, какие изменения в них вносил и как они связаны с его творческими установками. Моему представлению об источниках, вдохновлявших Шекспира, явно не хватало целостности. Одно дело — знать, какие книги читал Шекспир, и совсем другое — какие проповеди он, возможно, слушал в те времена, какие картины видел в Ричмонде и Уайтхолле, где его труппа выступала постоянно.

Решив наверстать упущенное, я активно принялся за дело. К сожалению, изучая работы других шекспироведов, я не сумел найти ответ на вопрос, волновавший меня: как случилось, что в возрасте 35 лет из очень талантливого автора Шекспир превратился в гения? Иными словами, как — всего за один год — ему удалось пройти путь от «Виндзорских насмешниц» до «Гамлета»? В поисках ответа я обратился к архивам, где хранятся книжные сокровища елизаветинской Англии. Это Фолджеровская шекспировская библиотека в Вашингтоне, Библиотека Хантингтона в Сан-Марино (Калифорния), Британская библиотека. Постепенно я прочел все книги, написанные в 1599 году, которые Шекспир только мог держать в руках.

В своей книге я восстановил исторический контекст времени — я пишу о событиях тех лет, основываясь на исторических свидетельствах, — письмах, проповедях, дневниках, записках путешественников, официальных документах, имевших отношение к жизни и творчеству Шекспира. Часть этих источников не опубликована. Из них я узнал, что тогда занимало умы лондонцев. Меня интересовало все — от слухов до фактов: чему верили современники Шекспира, чего опасались и о чем историки впоследствии стали писать как о реально имевшем место. Так родилась эта книга. Благодаря ей я лучше понял Шекспира, и только лишь поэтому игра действительно стоила свеч.

Я надеюсь, что, прочитав мой текст, читатель поверит в то, до какой степени творчество Шекспира связано с его эпохой. Конечно, для этого нужно представлять быт и нравы тогдашнего общества, понимать внешнюю и внутреннюю политику Англии того времени. Я постарался изложить исторический материал максимально кратко и в доступной форме, но мне кажется, кто-то из вас сочтет, что в начале книги действие разворачивается слишком медленно. Тех, кому не терпится поскорее больше узнать о шекспировском творчестве (вместо того, чтобы рассматривать сады Уайтхолла или же бродить по болотам Ольстера), я прошу запастись терпением. В моей книге, как и в шекспировских пьесах, герой не сразу выходит на авансцену. И хотя в целом я опираюсь на те источники, которые введены в обиход другими исследователями, многие из моих размышлений вызовут у читателя неоднозначную оценку. Изучая эпоху, лишенную газетных свидетельств и фотографий, большей частью высказываешь гипотезу, не решаясь утверждать наверняка. Именно поэтому страницы моей книги пестрят такими вводными словами, как «возможно», «скорее всего», «вероятно» и, что самое страшное, — «конечно». Все это лишь подтверждает субъективность моих оценок. Читатель, интересующийся историческими документами, найдет ссылки на них в комментариях в конце книги.

Образ Шекспира, воссозданный в повествовании, это скорее Шекспир за работой, нежели влюбленный Шекспир. Когда биограф Шекспира Джон Обри, живший в XVII веке, расспрашивал современников о том, каким драматург был при жизни, ему отвечали: он «не любил шумных компаний», «бесчинствовать себе не позволял» и, получив приглашение, часто отказывался, сославшись на то, что «ему нездоровится». Слова о том, что Шекспир не хотел проводить время в праздности и разгуле, вполне похожи на истину; путаная биография Шекспира, написанная Джоном Обри, показывает, насколько Шекспир ценил свое время и был погружен в работу — как драматург и актер труппы лорда-камергера, выступавшей круглый год: утром репетиции, днем — спектакли, вечером — другие дела, например отбор пьес для обновления репертуара. Оставалось несколько драгоценных часов для себя — поздно вечером и рано утром.

Из этой книги вы многое узнаете о жизни Шекспира в театре и о том, какие события в Англии и за ее пределами отразились в шекспировских пьесах, и почему — четыреста лет спустя — его тексты все еще продолжают волновать воображение, определяя наше мировосприятие.

Пролог

В декабре 1598-го погода в Лондоне стояла студеная — было так холодно, что за неделю до Нового года Темза покрылась тонким слоем льда. Перед самым Рождеством, когда начало подтаивать, в Розу, театр под открытым небом в Саутуорке, снова хлынул поток зрителей — холода их ничуть не испугали. Однако 27 декабря, в День святого Иоанна, вновь ударил мороз, а 28-го начался снегопад, накрыв Лондон снежной пеленой.

Валил густой снег, когда в Шордиче, северном предместье Лондона, собралась группа людей — человек десять — двенадцать, — вооруженных до зубов. Вместо дубин, обычного оружия лондонцев для уличных потасовок и мятежей, они припасли нечто посерьезнее — «мечи, кинжалы, алебарды, боевые топоры и многое другое». Предметы такого рода имелись, кроме Тауэра, где располагался Арсенал, разве что в общедоступных театрах: актеры использовали их в сценах сражений — для пущей убедительности. Очень возможно, что оружие для предстоящей схватки одолжили в театре Куртина, неподалеку от Финсбери-филдс, где тогда играли Слуги лорда-камергера.

До места было рукой подать. Вооруженный отряд держал путь в Театр, первое и самое знаменитое театральное здание Лондона, построенное еще в 1576 году. Здесь публика впервые познакомилась с великими пьесами Томаса Кида, Кристофера Марло и Шекспира. Здесь, несколько лет назад, впервые услышала «жуткий визг призрака, истошно кричавшего, словно уличная торговка устрицами: „Гамлет, отомсти за меня!“» (нет-нет, речь не о шекспировском «Гамлете», а о более ранней пьесе, ныне утраченной). Уже два года Театр пустовал — виной тому серьезные разногласия между Слугами лорда-камергера и Джайлзом Алленом, несговорчивым владельцем земли. И чем больше вооруженные смельчаки всматривались в зловещие очертания Театра, тем больше страха наводило на них это огромное, занесенное снегом здание. Увидев во главе отряда Ричарда Бербеджа, знаменитого лондонского трагика из труппы Слуг лорда-камергера, местные жители скорее всего решили, что по случаю рождественских праздников разыгрывается святочное представление. Ни о какой импровизации, однако, не шло и речи. Ричард Бербедж, его старший брат Катберт и их сотоварищи были намерены, вторгнувшись в чужие владения, силой забрать то, что, по их мнению, принадлежало им по праву, и, коли потребуется, оказать сопротивление всякому, кто встанет на их пути.

Слуги лорда-камергера отчаянно нуждались в деньгах и, чтобы поправить свое положение, намеревались, как ни странно, влезть в долги. Дела пошатнулись два года назад, когда Джеймс Бербедж (отец Ричарда и Катберта), построивший первое в Лондоне театральное здание под открытым небом, решил возвести еще одно, в Блэкфрайерсе, зажиточном районе столицы — там Ричард и другие пайщики труппы могли бы играть круглый год, так как помещение будет закрытое, и получать — за счет более состоятельных зрителей — более солидную выручку. Срок аренды Театра истекал — новое здание помогло бы обрести уверенность в завтрашнем дне. Джеймс Бербедж вложил в новое начинание крупную по тем временам сумму — 600 фунтов. На последнем этапе строительных работ влиятельные жители района, поняв, что близкое соседство театра, вокруг которого вечно ошиваются гуляки и забулдыги, им не по нраву, добились у властей официального запрета. Вскоре после этого Джеймс Бербедж умер, не успев договориться о продлении аренды на Театр. Ричарду и Катберту, его сыновьям, также не повезло — на Джайлза Аллена никакие уговоры действия не возымели. Деньги, вложенные в Блэкфрайерс, уже не вернуть, Театр вот-вот окажется в руках Аллена — при таком положении дел труппа рисковала оказаться на улице.

В начале декабря Ричард Бербедж созвал всех пайщиков Театра (помимо него, их было пятеро — Уильям Шекспир, Джон Хеминг, Огастин Филипс, Томас Поуп и Уилл Кемп) и изложил свой план действий. Перво-наперво им предстояло найти новое место для театра; лучше всего, на окраине, за городскими воротами (подальше от городских властей, явно не одобрявших деятельность театров) и, в то же время, удобное для зрителя. Кто-то из труппы, возможно, Хеминг или Кондел, жившие в приходе Пресвятой Девы Марии в Олдерменбери, знали, что их сосед, сэр Николас Бренд, владелец земли в Саутуорке, ищет арендатора. Участок находился в нескольких шагах от Розы, театра, где играла труппа лорда-адмирала, их главные конкуренты. Слуги лорда-камергера легко договорились с Брендом — начиная с Рождества, земля переходит к ним в аренду сроком на тридцать один год за более чем умеренную плату. Со сделкой торопились изо всех сил, но бумаги удалось оформить лишь к концу февраля.

Дело теперь было за малым — построить театр. В прошлом Бербеджи забирали львиную долю прибыли, ведь именно они платили аренду и сдавали помещение актерам. Оказавшись в новых условиях, Ричард и Катберт сделали остальным пайщикам небывалое предложение: братья раздобудут строительный материал стоимостью в семьсот фунтов, а пайщики вскладчину покроют половину остальных расходов на строительство театра. Бербеджи намеревались разобрать старое здание на бревна, аккуратно пометив каждое их них, чтобы ничего не перепутать, затем перевезти груз через реку, в Бэнксайд, и там заново возвести стены театра. Расходы сокращали как могли, и потому решили покрыть крышу не черепицей, как в Театре, а дешевой (и, конечно, легковоспламеняющейся) соломой. При этом впервые в истории профессионального лондонского театра пайщики становились его совладельцами и полноценными партнерами — каждому из них полагалось по десять процентов общей прибыли. Предложение весьма заманчивое — больше сотни фунтов в год на человека. И все же изначальный капитал (около семидесяти фунтов с носа) — сумма весьма внушительная, учитывая, что драматургу в те времена платили за пьесу шесть пенсов, а ремесленник получал десять фунтов в год. Риск был велик. Мало у кого на руках имелись такие средства, а значит, оставалось одно: взять деньги под высокие проценты (Бербеджи жаловались впоследствии, что на выплату процентов за их долю ушли долгие годы). Случись чума — театры вновь закроют на неопределенный срок. В случае пожара театр и вовсе сгорит (что и произойдет с Глобусом в 1613 году, когда загорится его соломенная крыша). И одному Богу известно, не исполнит ли Тайный совет давнюю угрозу закрыть театры.

Хорошо еще, что Джеймс Бербедж в свое время сообразил включить в договор аренды пункт о том, что здание театра принадлежит ему, а не Джайлзу Аллену, владельцу земли. Правда, теперь, когда срок аренды подходил к концу, Аллен вполне мог оспорить условия договора и выиграть дело в суде, — практика для тех времен вполне распространенная. Не случайно, Форд в «Виндзорских насмешницах», говоря об утраченной любви, сравнивает ее со зданием, построенным на чужой земле: «Я потерял волшебный замок только потому, что построил его не там, где должен был строить» (II, 2; перевод С. Маршака и М. Морозова). С пройдохой Алленом, братом бывшего лорда-мэра, у которого были хорошие связи при дворе, шутить не стоило. Выбора, впрочем, не оставалось.

Время поджимало. До Слуг лорда-камергера доходили тревожные слухи о том, что Аллен скорее всего разберет здание Театра, чтобы использовать материалы в собственных целях. Нужно было действовать решительно — до того, как в Лондоне станет известно об их договоренностях с Брендом. Слуги лорда-камергера знали — на Рождество Аллен уезжает в свое имение в Эссексе. Двадцать шестого декабря (на другой день после того, как новый договор вступал в силу) они сыграли спектакль в Уайтхолле, а затем планировали вернуться ко двору только на Новый год. За день здание не разберешь, и потому приступать к работе следовало, не медля ни минуты. Погода явно не благоволила — делать нечего, плотникам пришлось таскать обледенелые бревна.

Прибыв на место, тут же принялись за дело. Зимний день короток — засветло не управишься: рассветало в начале девятого, а часам к четырем уже смеркалось. До полнолуния оставалось четыре дня, но из-за снега даже при лунном свете работать было очень тяжело. Судя по сохранившимся документам тяжбы, начавшейся вскоре после этого, у Театра довольно быстро собралась толпа — узнать, в чем дело, пришли друзья Аллена и его арендаторы, а также друзья Слуг лорда-адмирала, в том числе и Эллен Бербедж, вдова Джеймса, женщина весьма вздорная. Наверняка среди присутствующих (точные имена в истории дела не значатся) были и пайщики театра, чье будущее сейчас висело на волоске: Шекспир, Филипс, Хеминг, Кемп, Поуп.

Двое друзей Аллена, один из которых имел при себе письменную доверенность, попытались остановить нарушителей, но куда там! Тогда ткач и торговец шелком Генри Джонсон потребовал немедленно остановить работы. Питер Стрит, старший плотник, объяснил ему, что рабочие разбирают на части несущие столбы и опорные бревна, чтобы возвести другое здание на этой же земле. Джонсон, наверное, слышал о тщетных попытках труппы продлить аренду и догадался, в чем дело, но упорствовать не стал.

Случись что, больше всех пострадал бы Шекспир. Если бы затея провалилась, Аллена предупредили бы заранее или он бы выиграл впоследствии дело в суде, Шекспиру пришлось бы несладко. Труппа лорда-камергера недолго продержались бы без постоянного помещения, а Куртина, приютившая их на время, доживала последние дни. Оставался еще театр Лебедь — его построили сравнительно недавно, в 1595-м, в Пэрис-Гарден, что в Бэнксайде. Однако уже в 1597-м, после скандальной истории с пьесой «Собачий остров», власти запретили давать там постоянные представления. Разумеется, Шекспир мог писать пьесы и для других трупп как приглашенный драматург, но платили за это сущие гроши. В лучшем случае пришлось бы стать пайщиком труппы лорда-адмирала, их теперешних конкурентов, предложив им свои услуги и отдав уже написанные пьесы в залог первоначального капитала, но еще неизвестно, чем бы дело обернулось.

Спасти Театр означало не только получить новый источник дохода. Шекспир, к тому времени самый опытный лондонский драматург, автор (и соавтор) примерно восемнадцати пьес, часть из которых уже завоевала у зрителя популярность («Ричард III», «Ромео и Джульетта», «Генрих IV. Часть первая»), прекрасно понимал: он сочиняет пьесы для самой талантливой труппы тогдашнего Лондона. Труппа лорда-камергера возникла в 1594 году как смешанное товарищество, состоящее из актеров распавшихся тогда трупп: Слуги лорда Стренджа, Слуги графа Дерби, Слуги графа Пембрука, Слуги королевы и т. д. Шекспир, вероятно, имел отношение к труппе лорда Пембрука или Стренджа, а, может быть, и к той, и к другой. В начале 1590-х театральные труппы появлялись, объединялись и распадались крайне быстро, пьесы кочевали от одной труппы к другой, и потому с точностью сказать, с какой из трупп тогда был связан Шекспир, практически невозможно. В этом смысле у Слуг лорда-камергера имелось огромное преимущество. За пять лет совместной работы они поставили около сотни пьес; каждая пятая — шекспировская. Шекспир всегда писал в расчете на свою труппу. Без Ричарда Бербеджа не случилось бы Гамлета. Без Кемпа с его талантом к импровизации, — многих комических персонажей. Огастин Филипс и Джордж Браун служили в театре больше десяти лет, а Томас Поуп, талантливейший комик, — еще дольше. Звездами сцены были и другие опытные актеры — Генри Кондел, Уилл Слай, Джон Дьюк, Джон Холленд и Кристофер Бистон. В труппе царили доверие и взаимопонимание (редкость в актерском театре, еще не имевшем режиссера). Распада труппы Шекспир, ее актер и постоянный драматург, просто не пережил бы.

Уже смеркалось, когда каркас Театра уложили на телеги, и лошади, то и дело спотыкаясь и тяжело ступая, поволокли дубовые столбы весом в полтонны каждый по заснеженным улицам Лондона. Подводы направлялись к складу на Питерстрит, неподалеку от пристани Брайдуэлл. По прибытии материалы разгрузили и уложили на складе в штабеля. Популярная байка о том, что разобранные бревна в ту же ночь перевезли на другой берег Темзы на новую строительную площадку, безосновательна: вряд ли труппа отважилась бы везти тяжелый груз на санях по тонкому льду; плата за провоз груза по Лондонскому мосту оказалась бы для труппы непосильной. Да и оставь они обледенелые бревна зимой на болотистом участке, выбранном для строительства Глобуса, и не выкради ее дружки Аллена, она бы просто сгнила. Только после укладки фундамента каркас старого театра перевезли по воде в Саутуорк, где в конце лета старый театр возродился, словно феникс, и был наречен Глобусом.

Зимой 1598–1599 гг. Шекспир находился на распутье. Пять лет назад его терзали те же сомнения. Тогда он никак не мог решиться, каким путем идти дальше, — остаться в театре или же заняться поэзией под покровительством знатного вельможи. Какое-то время он совмещал и то, и другое, но, опубликовав две поэмы («Венера и Адонис» и «Лукреция») с посвящением утонченному молодому аристократу графу Саутгемптону, он понял, что так дальше продолжать нельзя. Сделав выбор в пользу театра, он продолжал сочинять сонеты, которыми теперь делился со своими друзьями, не особенно заботясь об их публикации. Карьера Шекспира пошла в гору после того, как он стал членом труппы лорда-камергера, — за первые два года работы в труппе он написал ряд абсолютно новаторских для елизаветинской сцены пьес — «Сон в летнюю ночь», «Бесплодные усилия любви», «Ромео и Джульетта», «Король Иоанн», «Ричард II», «Венецианский купец», «Генрих IV. Первая часть».

В конце 1596 года, после невероятного успеха первой части «Генриха IV» творческий пыл Шекспира на время угас. За два последующих года он написал всего три произведения — вторую часть «Генриха IV» и две комедии — «Виндзорские насмешницы» и «Много шума из ничего». Во всех трех блистал Уилл Кемп — он исполнял роль Фальстафа в обеих частях «Генриха IV» и в «Виндзорских насмешницах», а в «Много шума из ничего» играл самодовольного полицейского пристава Кизила. Эти спектакли снискали любовь публики, Кемп купался в аплодисментах. Но уже тогда драматург понял, что время романтических комедий и хроник на исходе. Шекспир находился в постоянном творческом поиске — плыть по течению, находясь во власти клише и стереотипов, хотя они и нравились публике, он не хотел, новый путь пока тоже не просматривался. Речь шла совсем не только о вдохновении, и не от него все зависело. Работа над пьесами определялась и потребностями труппы, и интересами публики общедоступного театра и двора — драматург все время оказывался меж двух огней.

В целом, в эти годы елизаветинский театр переживал не лучшие времена. Талантливых драматургов почти не оставалось, власти угрожали закрыть театры, а из-за чумы актеры нередко теряли работу. Мало того что наступили годы чудовищного неурожая, так еще и испанцы все время угрожали Англии вторжением. К 1597 году многие драматурги — Джон Лили, Томас Кид, Кристофер Марло, Джордж Пиль, Роберт Грин — уже ушли из жизни, а молодые авторы, такие как Бен Джонсон, Томас Деккер и Томас Хейвуд, только начинали обретать свой голос. Буквально за несколько лет Шекспир из «выскочки-вороны», по уничижительному замечанию Роберта Грина, превратился в опытного драматурга, став связующим звеном между двумя поколениями. Шекспир был наделен непревзойденным талантом — заимствуя чужие сюжеты, он безошибочно брал у своих собратьев по перу самое лучшее. И, конечно, чтобы быстрее двигаться вперед, ему очень не хватало духа здорового соперничества.

Книжные лавки Лондона явно не могли похвастаться изобилием пьес — еще одно свидетельство застоя 1597–1598 гг. И все же популярность театра была высока, как никогда. Помимо Слуг лорда-камергера, игравших тогда в Куртине, и Слуг лорда-адмирала (театр Роза) на плаву все еще оставались и странствующие труппы, гастролировавшие по всей Англии и время от времени по пути заезжавшие в Лондон. Играли они в основном либо на постоялых дворах, либо в театре Лебедь. Поняв, что спрос велик, театральные антрепренеры стали строить в Лондоне новые театральные здания, где актеры могли бы играть постоянно, — так появились Глобус, Фортуна, Кабанья голова; в соборе св. Павла и в закрытом театре Блэкфрайерс начали выступать детские труппы. В 1600 году в Лондоне и его окрестностях проживало примерно двести тысяч человек (население Англии тогда составляло около четырех миллионов). Если в какой-то день в Лондоне играли два спектакля в двух разных театрах (а театр тогда вмещал от двух до трех тысяч человек), то, даже если зал был заполнен наполовину, в театрах собиралось за день чуть ли не три тысячи лондонцев. За неделю (а, по самым скромным подсчетам, спектакли шли пять раз в неделю) билеты в театр регулярно покупали пятнадцать тысяч лондонцев. Конечно, в театрах бывали далеко не все, чаще других — молодые люди и обеспеченные студенты юридических иннов. За год им удавалось посмотреть десятки пьес! Однако в среднем, больше трети лондонцев ходили в театр примерно раз в месяц.

Это означает, что Шекспир и его собратья по перу писали пьесы для очень искушенного зрителя. В елизаветинском театре каждый день давали новое представление — постоянные труппы все время обновляли репертуар, а также восстанавливали старые пьесы, некогда популярные у зрителя. Провальные спектакли тут же заменяли другими. Тогдашний зритель отличался крайней избирательностью и резко реагировал на любые новшества в тех жанрах, к которым привык, будь то романтическая комедия или трагедия мести. Труппа работала в бешеном темпе, на износ, чтобы угодить публике.

Неудивительно: все драматурги тех лет были молоды, ни одному из тех, кто писал пьесы в 1599 году, не исполнилось и сорока. В драматурги шли талантливые люди со всей Англии, ими становились студенты юридических иннов и других университетов, а также люди разных профессий. Их объединяло только одно — невысокое социальное положение. В Лондоне тогда работали пятнадцать драматургов — все они хорошо знали друг друга: Джордж Чапмен, Генри Четтл, Джон Дэй, Томас Деккер, Майкл Дрейтон, Ричард Хэтеуэй, Уильям Хотон, Томас Хейвуд, Бен Джонсон, Джон Марстон, Энтони Мандей, Генри Портер, Роберт Уилсон и, конечно же, Шекспир. За истекший год они сочинили около шестидесяти пьес, до нас дошло всего двенадцать, три из них написаны Шекспиром. Их имена встречаются в театральном Дневнике Хенслоу, — будучи владельцем театра Роза, Хенслоу занимался финансовыми вопросами театра с 1592 по 1609 гг. Его Дневник — кладезь театральных событий того времени. В нем обозначены названия пьес, ныне утраченных, за которые был выплачен аванс, а также имена всех соавторов, если таковые имелись. Помимо этого, Хенслоу помечал для себя выручку от продажи билетов, стоимость костюмов и реквизита, и иногда, даже даты спектаклей.

Примерно половина пьес 1599 года написаны в соавторстве. Иногда это два, три и даже более авторов, каждый из них отвечал за те сцены, стилистика которых ему лучше всего удавалась. За все годы Шекспир также написал несколько пьес в соавторстве, но это было не в 1599 году. Многие драматурги сочиняли преимущественно в первой половине дня, у Шекспира же весь день был строго расписан — постоянные репетиции, спектакли, просмотр новых актеров, занятия с мальчиками. В похожей ситуации тогда оказался, пожалуй, только Томас Хейвуд — в то время он работал по договору в труппе лорда-адмирала как актер и драматург (однако он писал пьесы и для других трупп). В 1599-м Хейвуд, как и Шекспир, не сочинил ни одной пьесы в соавторстве.

Из Дневника Хенслоу становится понятно, что именно тогда некоторые драматурги покинули труппу лорда-адмирала, начав писать для конкурентов, Слуг лорда-камергера. Так, в платежной ведомости Хенслоу за август 1598 года уже не значатся трое постоянных авторов труппы лорда-адмирала — Энтони Мандей, Роберт Уилсон и Ричард Хэтеуэй. В начале 1599-го пропадают упоминания и о Майкле Дрейтоне. Лишь осенью 1599-го все они, собравшись вместе, вновь напишут пародийную пьесу для Слуг лорда-адмирала под названием «Сэр Джон Олдкасл» — дерзкий ответ Шекспиру, ведь в хронике «Генрих IV» он изобразил этого воина и мученика в образе Фальстафа. Хотя по записям Хенслоу так до конца и не понятно, кто авторы около двадцати новых пьес, сочиненных для Слуг лорда-камергера в 1599-м, скорее всего, это те самые драматурги, исчезнувшие со страниц Дневника Хенслоу. Вероятно, они и сочинили такие пьесы, как «Оуэн Тюдор», «Генри Ричмонд», «Осада Антверпена» и «Лорд Томас Кромвель». К осени 1599-го, когда в Лондоне возникли новые театры, спрос на пьесы сильно возрос, и у драматургов появилось гораздо больше возможностей — многие из них стали писать не только для одной-единственной труппы, как раньше.

Учитывая такое плотное сотрудничество драматургов друг с другом и с актерами, совершенно очевидно, что между ними не раз вспыхивали ссоры. К тому же многие актеры елизаветинского театра прекрасно владели шпагой. В сентябре предыдущего года Бен Джонсон поссорился с Габриэлем Спенсером, пайщиком и известным актером труппы лорда-адмирала. Дуэль состоялась неподалеку от Куртины, где Джонсон и убил своего обидчика. Джонсона тут же посадили в тюрьму, и он чудом избежал смертной казни, прочитав перед судьями первый стих 51 псалма. По традиции, уходящей в Средневековье, осужденный, доказавший свою грамотность чтением Библии на латыни, освобождался от наказания. Джонсону, получившему классическое образование, это не составило большого труда. Однако ему выжгли на руке клеймо в виде буквы «Т», что означало: Тайберн, место публичных казней в тогдашнем Лондоне. Зловещее предупреждение о том, что следующее преступление закончится для него виселицей. Спенсер и сам был нечист — за два года до происшествия он заколол Джеймса Фика, набросившегося на него с подсвечником. Его роковая дуэль с Джонсоном состоялась как раз тогда, когда первую пьесу Джонсона для Слуг лорда-камергера — «Всяк в своем гуморе» — исполняли в Куртине. По иронии судьбы в это время Спенсер скорее всего разучивал роль в одной из пьес для Слуг лорда-адмирала, в которой Джонсон выступал соавтором, — «Необузданный гнев быстро угасает» (весьма красноречивое название, особенно в данной ситуации). В июне 1599-го, в Саутуорке Генри Портер завязал драку с Джоном Дэем, своим собратом по перу. В ответ вытащив рапиру, Дэй убил Портера. Причина их ссоры нам неизвестна, присяжные признали Дэя виновным в непредумышленном убийстве. Через какое-то время он вышел на свободу и продолжил писать пьесы для труппы лорда-адмирала, в основном выступая соавтором Деккера, Четтла и Хотона (либо они приняли на веру версию Дэя о его невиновности, либо закрыли глаза на это преступление, поставив профессиональные интересы выше личных). Бен Джонсон, также сотрудничавший с Портером, оказался злопамятен и не упускал случая назвать своего коллегу пройдохой и грубияном.

Отцы города не разделяли любви лондонцев к шумным театральным зрелищам. Летом 1597 года они подали петицию о закрытии театров. Спектакли, по их мнению, лишены нравственности («в них рассказываются всяческие небылицы и изображаются похотливые сцены, а это сплошное надувательство и непристойность»), а театральная публика — сборище оборванцев («бродяги, лодыри, воры, конокрады, сводники, жулики, мошенники, подстрекатели и прочий сброд»). Однако отцам города оставалось только писать жалобы — театральным труппам покровительствовали влиятельные аристократы, в том числе и члены Тайного совета. Как же огорчительно было лондонским труппам узнать, что на этот раз Тайный совет отвернулся от них, приказав «сим летом не только запретить спектакли в лондонских театрах и во всех публичных местах, но и все здания, особливо для этой цели возведенные, сровнять с землей». Случись так, история елизаветинского театра здесь бы и закончилась. Единственное объяснение запрета, по мнению актеров, — скандал с пьесой «Собачий остров». В начале октября всех участников спектакля, ранее задержанных, выпустили из тюрьмы, а труппам вновь разрешили выступать везде, кроме театра Лебедь. Хороший урок — живое напоминание о том, сколь непрочно положение актеров в Лондоне и как легко от них избавиться. В петиции Тайному совету недвусмысленно говорится о необходимости уничтожить все театральные здания — «разрушить оные до основания, чтобы для дальнейшего использования непригодны стали». История с «Собачьим островом» показала, сколь опасно на театре шутить с властями.

Для Шекспира и Слуг лорда-камергера наступили не лучшие времена. Помимо проблем с Театром и Блэкфрайерсом, их ожидали и другие горести — смерть Джеймса Бербеджа, а затем и Генри Кэри, лорда Хансдона, их покровителя, занимавшего должность лорда-камергера (покровителем труппы, а затем и новым лордом-камергером станет его сын, Джордж Кэри). Из труппы ушли два ведущих актера — ветеран сцены и пайщик Джордж Брайан (в Первом Фолио о нем сказано как об одном из «основных актеров» шекспировского репертуара) и Сэмуэль Кросс (об игре Кросса вспоминали еще лет десять после его ухода). Черная полоса началась уже летом 1596 года, когда из-за очередной вспышки чумы снова закрыли театры. Чтобы удержаться на плаву, Шекспир и его труппа покинули Лондон и гастролировали по юго-западной Англии, играя в провинции, — известно, что они останавливались в Фавершеме, Довере и Бате.

У Шекспира, помимо этого, не ладились дела и дома. В августе 1596-го, то ли в пути, то ли сразу по возвращении из Фавершема в Лондон Шекспира настигла ужасная новость — умер его единственный сын Гамнет. Мальчика похоронили в Стратфорде 11 августа. Не так-то просто оказалось передать Шекспиру, гастролирующему по Англии, вести о болезни и смерти Гамнета. Известно, что гонцу, которого жена Шекспира Анна отправила из Стратфорда, потребовалось дней пять, чтобы разыскать драматурга. Навряд ли он успел бы к похоронам. В отличие от Бена Джонсона, написавшего трогательное стихотворение на смерть своего сына Бенджамина, Шекспир на смерть Гамнета никак не отозвался, ведь он жил вдали от семьи, наезжая в Стратфорд лишь время от времени. Гамнет и его сестра-близнец Джудит родились в 1585 году, их старшей сестре Сюзанне исполнилось тогда два года. В конце 1580-х Шекспир оставил жену и детей, решив попытать счастья в Лондоне. Хотя Шекспир мало времени проводил с сыном, это была для него тяжелая утрата.

В тот момент, когда Шекспиру предложили стать пайщиком нового театра в Бэнксайде, драматург находился в преддверии нового этапа. Глобус сыграет огромную роль в творчестве Шекспира, определив дальнейшее развитие его драматургии. Получив возможность писать для новой публики, еще не определившейся — в отличие от зрителей Театра и Куртины — в своих предпочтениях, Шекспир погрузился в работу. Еще в 1596 году Джеймс Бербедж предпринял попытку (к сожалению, не увенчавшуюся успехом) найти для выступлений труппы новое помещение, чтобы привлечь публику с толстым кошельком. Тогда Слуги лорда-камергера разошлись во мнениях о том, на какого зрителя ориентироваться. Некоторые актеры, например, знаменитый комик Уилл Кемп, выступали за массовые увеселения на северной окраине города. Других, среди них был и Шекспир, такая перспектива сильно удручала. В Глобусе они покончат наконец с комическими импровизациями и шумными джигами, к которым так привыкла публика Театра и Куртины. Теперь, когда стало понятно, что строительства Глобуса не избежать, прежние разногласия вспыхнули с новой силой.

Репертуар Слуг лорда-камергера, а, следовательно, их доход, прежде всего определяли вкусы публики — сколько лондонцев готовы ежедневно выкладывать по пенни, а то и больше, за представление? Из этих соображений пьесы были рассчитаны прежде всего на самую широкую аудиторию — публику стоячего партера. Стабильное положение труппы всецело зависело и от покровительства при дворе. Слава богу, королева и ее придворные любили театр. Однако ради шести-семи представлений в год Елизавета не желала содержать собственную труппу. Куда удобнее и гораздо дешевле платить актерам — каждому по десять фунтов — всякий раз, когда они играют при дворе. В отличие от самой королевы влиятельные аристократы, нередко выступавшие покровителями трупп, охотно бывали в театре. В Тайном совете полагали, что спектакли общедоступных театров — лишь генеральные репетиции придворных представлений. Их цель — «как можно лучше подготовиться к выступлению перед Ее Величеством, и лишь поэтому их существование не возбраняется».

За последние несколько лет Шекспир имел беспримерный успех; в его пьесах находили что-то для себя интересное и аристократы, и простолюдины, которые шли на «Генриха IV» ради остроумных шуток. Интерес к этой пьесе долго не ослабевал. Леонард Диггс писал: «Как только на сцене появляются Фальстаф, принц Хэл, Пойнс и другие, в зале яблоку негде упасть…». Придворных эта пьеса привлекала политическими аллюзиями на злобу дня (именно поэтому лорд-камергер как-то попросил шекспировскую труппу исполнить первую часть «Генриха IV» для посла Фландрии).

Слуги лорда-камергера гораздо чаще, чем другие труппы, выступали при дворе — за последние три года они сыграли там пятнадцать спектаклей (труппу также приглашали влиятельные аристократы — и в Лондоне, и за его пределами). Члены труппы прекрасно понимали, сколь важна поддержка Елизаветы, Тайного совета и лорда-камергера — особенно сейчас, когда никто не знал, как долго еще проживет королева. А ведь после ее смерти, скорее всего, лишь одна труппа будет пользоваться протекцией будущего монарха, получив право называться «Слуги короля».

Хотя Шекспир умел заинтересовать самую разношерстную публику, это совсем не означает, что ему нравилось все время под нее подстраиваться. Чем глубже он постигал секреты драматургии, тем больше его охватывало желание экспериментировать, — стереть границы между комическим и трагическим, осмыслить социальные, исторические и политические вопросы, на которые нет ответа, вложив в уста персонажей собственные размышления и придумав новые слова для тех явлений, коих современный язык еще не знал. Однако желание такого рода противоречило главной установке труппы — писать так, чтобы все остались довольны. Конечно, Шекспир мог излить душу в сонетах, но этого ему было мало. Теперь же, с появлением Глобуса, наконец забрезжила надежда.

Драматургу предстояло справиться с еще одной проблемой — слишком уж по-разному воспринимали его спектакли простые зрители и зрители лож. Шекспир, автор римской трагедии, восьми абсолютно новаторских хроник и лучших комедий своего времени, лишь недавно получил признание критиков. Конечно, Шекспира удручало, что его прежде всего ценили за тексты с любовной интригой, среди них — две поэмы («Венера и Адонис» и «Лукреция»), трагедия «Ромео и Джульетта», а также сонеты, которые он читал лишь узкому кругу друзей. В 1598 году поэт Ричард Барнфилд назвал язык шекспировских поэм медоточивым (honey-flowing vein). Ему вторил Джон Уивер, определивший в своем поэтическом подношении стиль Шекспира как «сладостный» (honey-tongued). Уивер хотел бы, наверное, похвалить и пьесы, но, по всей вероятности, знал о них только понаслышке: «Ромео, Ричард — имена этих героев мне мало о чем говорят». Вряд ли это понравилось Шекспиру.

Самое лестное для Шекспира одобрение — слова Френсиса Мереса из «Сокровищницы умов» (1598). Ни одного из современных авторов Мерес так не хвалит, как Шекспира, хотя, опять же, Шекспир для него прежде всего автор медоточивых сонетов — «Сладкоголосая душа Овидия живет в медоточивых текстах Шекспира, о чем свидетельствуют его „Венера и Адонис“, его „Лукреция“, а также его сладостные сонеты, которые он читает в кругу близких друзей». Кроме того, Шекспир «всей душой сочувствует несчастным влюбленным». Драматург, должно быть, вздохнул с облегчением, поняв, что, несмотря на банальные строки о сонетах и поэмах, Мерес очень здраво отозвался о его пьесах: «Римляне считали Плавта и Сенеку лучшими по части комедии и трагедии; точно так же и Шекспир для англичан — лучший драматург, преуспевший в обоих жанрах. Он автор таких комедий, как „Два веронца“, „Комедия ошибок“, „Бесплодные усилия любви“, „Вознагражденные усилия любви“ (sic!), „Сон в летнюю ночь“, „Венецианский купец“; его трагедии — „Ричард II“, „Ричард III“, „Генрих VI“, „Король Иоанн“, „Тит Андроник“, „Ромео и Джульетта“». Только семь пьес Шекспира были опубликованы к 1598 году, и лишь после этого имя драматурга стали писать на титульном листе.

Английский Овидий, поэт «чарующих строк» (heart-robbing line), как скажет о нем пару лет спустя один из современников, имя которого не сохранилось, — именно такая репутация прочно закрепилась за Шекспиром. Тот же современник упрекает Шекспира в отказе от серьезных тем: «Вряд ли его заинтересуют сюжеты более серьезные, лишенные любовных воздыханий и безумств». Читательские пристрастия елизаветинцев по сей день остаются для нас загадкой, однако мы знаем, что любовная поэзия Шекспира обрела невероятную популярность, особенно у молодежи. Когда в 1606 году молодой шотландский поэт Уильям Драммонд приехал в Лондон (а было ему тогда чуть больше двадцати лет), он начал вести список прочитанных книг. Драммонд обходит молчанием шекспировские хроники и основные трагедии, упоминая лишь о «Ромео и Джульетте», «Сне в летнюю ночь», «Лукреции» и «Страстном пилигриме». В списке приобретенных им книг также упомянута поэма «Венера и Адонис».

Шекспир знал: при дворе его ценят как драматурга, в пьесах которого осмысляются события современной политики. Подобной репутации он обязан таким своим пьесам, как «Ричард II» (при жизни Елизаветы сцена низложения короля в изданиях пьесы отсутствовала) и, в особенности, «Генрих IV. Первая часть» (пьеса привела в раздражение Уильяма Брука, лорда Кобэма, занимавшего должность лорда-камергера с августа 1596 по март 1597 гг.). В своей хронике Шекспир изобразил другого лорда Кобэма, Джона Олдкасла, как пьяницу и обжору, что совсем не соответствует действительности, — протестанты считали Олдкасла одним из величайших мучеников за веру. За давностью лет сложно сказать, почему Шекспир так поступил, — хотел ли он посмеяться над пуританами или же это хитроумный выпад против Кобэма и его сына, сблизивший Шекспира с теми придворными, кому Кобэм был не по душе. Возможно, лорд-камергер оскорбился, узнав, что пьесу сыграют при дворе. Одним словом, Шекспира заставили заменить имя героя, что он и сделал. Так Олдкасл стал Фальстафом.

Дело, однако, этим не закончилось. Если первый раз драматург, возможно, обидел Кобэмов, сам того не желая, то уже в следующей пьесе «Виндзорские насмешницы» он сделал это сознательно (Шекспир даже прервал работу над второй частью «Генриха IV», чтобы дописать комедию). Теперь Шекспир вел себя чуть более осторожно — героя зовут Фальстаф, а не Олдкасл, однако, ревнивый муж, над которым все смеются, носит фамилию Брук. Именно так звали лорда Кобэма, и, вне всякого сомнения, Шекспир знал, что делает, — распорядитель празднеств Эдмунд Тилни, одобривший пьесу к постановке, явно упустил этот момент. В «Виндзорских насмешницах» драматург подшутил и над графом Момпельгардом — его герой бродит по двору, не зная, чем себя занять, ожидая награждения Орденом Подвязки.

К 1598 году имя Шекспира уже хорошо знали при дворе. Фразы из его пьес о сплетнях и интригах вошли в придворный обиход, прибегали к ним, говоря о политике, и очень влиятельные лорды. Тоби Мэтью писал Дадли Карлтону: «Сэр Фрэнсис Уэр направляется в Нидерланды, с ним сэр Александр Ратклифф и сэр Роберт Друри. Честь пока что окрыляет их, однако очень скоро обескрылит». Здесь автор письма перефразирует слова бессовестного Фальстафа из первой части «Генриха IV» о том, как опасно искать чести на войне: «…честь меня окрыляет. А что, если честь меня обескрылит, когда я пойду в бой <…> Что же такое честь? Слово» (V, 1; перевод Е. Бируковой). Сколько бы амбициозные мужи ни добивались воинской доблести, полагает Мэтью, при дворе их стремления всегда будут считать гибельными.

Это не единственное письменное свидетельство такого рода — и кто знает, сколько еще было тогда подобных разговоров! В конце февраля 1598 года граф Эссекс писал государственному секретарю Сесилу во Францию: «Прошу Вас передайте мой поклон Александру Ратклиффу и расскажите новости — его сестра выходит замуж за сэра Джона Фальстафа». На сей раз отсылку к шекспировскому герою поняли лишь посвященные (после того, как лорд Кобэм высказался против имени Олдкасла в шекспировской пьесе его прозвали Фальстафом). В то время Кобэм, охотник до женщин, ухаживал за красавицей Маргарет, сестрой Ратклиффа. Поговаривали также, что одновременно Кобэм оказывал знаки внимания и дочери состоятельного купца сэра Джона Спенсера. Эссекс появился при дворе 26 февраля 1598 года — примерно за день до того, как было написано это письмо. Возможно, тогда он и посмотрел спектакль Слуг лорда-камергера «Виндзорские насмешницы», где весельчак и кутила Фальстаф получает за свое распутство по заслугам. Эссекс недолюбливал Кобэма и явно стремился его уколоть, сравнив с Фальстафом, который в шекспировской пьесе волочится сразу за двумя дамами. В то же самое время Эссекс не хотел лишиться поддержки Сесила, влиятельного вельможи, приходившегося Кобэму близким родственником. Год спустя жена графа Саутгемптона перескажет последние сплетни о любовных похождениях лорда Кобэма, используя то же шекспировское сравнение: «Надеюсь, тебя позабавит новость из Лондона о том, что благодаря даме Пивная Кружка (Mrs. Dame Pintpot), сэр Джон Фальстаф стал отцом мальчика, размером с большой палец мельника, — одна голова на крошечном теле».

Слова из шекспировских пьес становились крылатыми, мгновенно расходясь среди придворных, потому что, как никто из его современников, Шекспир со всей откровенностью говорил в своих пьесах о тех проблемах, что занимали умы аристократии. Среди популярных пьес, исполнявшихся тогда в домах знати, упоминаются прежде всего шекспировские хроники. Шекспир понимал: стремясь завоевать одних зрителей, он легко мог потерять других, и потому действовал осмотрительно. История с «Собачьим островом» показала — кто преступает границы дозволенного, понесет суровое наказание. Писать пьесы для двора тоже было не просто — на этом пути драматурга подстерегала масса опасностей.

Желая угодить и двору, и простому люду, Шекспир поступил весьма оригинально. Вместо того чтобы найти нечто общее, понятное всем зрителям, он решил еще больше усложнить свои пьесы, отказавшись работать на потребу публики, — напротив, он заставил зрителя напрячь воображение. Еще пять лет назад Шекспир о таком и не помышлял — тогда он еще не завоевал признания, а лондонская публика явно была не готова к подобным экспериментам. Если бы не Глобус, Шекспиру вряд ли удалось бы осуществить задуманное. Драматург знал: искушенный зритель способен мыслить гораздо шире, и потому решительно отказался от зрелищ и увеселений, которых требовала публика стоячего партера. Он поставил перед собой важную цель — не только написать новые пьесы для Глобуса, но и воспитать своими спектаклями публику, способную оценить глубину его мысли. Еще не успели разобрать Театр, а Шекспир уже думал о спектаклях для Глобуса — от них зависело будущее нового театра. Рискованная игра, нечего сказать, — один неверный шаг, и публика от него отвернется.

До последнего времени Шекспир снимал жилье на севере Лондона, в приходе святой Елены. Место, очень удобное для актера или музыканта, — рукой подать до Шордича, Театра и Куртины. Это был вполне фешенебельный район, и потому здесь часто селились купцы. Когда началось строительство Глобуса, Шекспир переехал в Саутуорк, район трущоб и развлечений, сняв жилье неподалеку от тюрьмы Клинк — в непосредственной близости от строительной площадки Глобуса. Переехав поближе к театру (в Лондоне Шекспир часто переезжал с места на место — к явному неудовольствию сборщиков налогов), Шекспир почувствовал наконец дух грядущих перемен, витавший в воздухе, и прилив новых сил и вдохновенья.

В ту пору драматург заканчивал «Генриха V», задуманного им еще несколько лет назад, в 1596 году, когда он решил переписать известный сюжет анонимной хроники «Знаменитые победы Генриха V». Так родились целых три хроники — две части «Генриха IV» и «Генрих V». В них нашли отражения события современности. Правка, внесенная Шекспиром в текст «Генриха V» — драматург устранял сюжетные неувязки и повторы, кочевавшие из одной редакции текста в другую, уточнял место действия, подчас менял персонажей, — показывает, как менялась концепция пьесы. Кажется, над «Генрихом V» он работал дольше обычного, скорее всего, хронику сыграли на сцене лишь в конце марта 1599 года. Шекспир тогда уже знал — это его последняя пьеса для зрителей северных окраин Лондона, ее же, полагал он, исполнят одной из первых и в новом театре. Судя по меланхоличному эпилогу «Генриха V», где Шекспир вспоминает основные события хроник, написанных им за истекшее десятилетие для публики Шордича, данной пьесой завершается один этап творческого пути Шекспира и начинается другой, который драматургу еще только предстояло пройти.

Зима

Глава 1

Уилл против Уилла

На исходе дня, во вторник 26 декабря 1598 года, — за два дня до роковой встречи в Театре — Слуги лорда-камергера направились по промозглым и мрачным улицам Лондона во дворец Уайтхолл, чтобы дать представление для Ее Величества. Елизавета вернулась во дворец еще в середине ноября — к ежегодным торжествам в честь ее восшествия на престол. Уайтхолл, единственная лондонская резиденция королевы, был ее излюбленным местом; здесь она проводила немалую часть времени, особенно в рождественские праздники. Возвращение Елизаветы в Лондон сопровождалось традиционной церемонией — в миле от города ее встречал лорд-мэр Стивен Соум и его свита в плащах из бархата. Елизавета ехала из Ричмондского дворца, где гостила около месяца, перед этим побывав во дворце Нонсач. Санитарные меры, сложности с продовольствием для огромного числа придворных (ввиду ограниченности местных запасов) и, возможно, суета — вот причины, по которым двор Елизаветы скорее напоминал большую гастролирующая труппу, ежегодно объезжавшую королевские дворцы, — Уайтхолл, Гринвич, Ричмонд, Сент-Джеймс, Хэмптон-корт, Виндзорский замок, Оутлендс и Нонсач. В отличие от театральной повозки, перевозившей актеров бродячей труппы, их реквизит и костюмы, в очередную королевскую резиденцию частенько выдвигалась вереница из нескольких сотен повозок, переправляя все, что требовалось королеве и примерно семи сотням ее приближенных, чтобы управиться с административными и церемониальными делами на новом месте.

Спустя сто лет Уайтхолл сгорит дотла, оставив после себя лишь «стены и руины». Археологическая реконструкция окажется бесполезной, ибо Уайтхолл — нечто большее, чем беспорядочное нагромождение готических зданий, к шекспировской эпохе уже устаревших. Он был средоточием английской власти, полномочия которой королева распределяла между членами Тайного совета и другими, менее влиятельными придворными. В Уайтхолле, соединившем в себе черты римских Сената и Колизея, принимали послов, травили медведей, решали проблемы внутренней и внешней политики, выдавали выгодные лицензии на монополию, проводили рыцарские турниры в честь дня восшествия монарха на престол, читали масленичные проповеди. Слухи по Уайтхоллу ползли мгновенно — каждый жест королевы рассматривался через лупу. Появление Слуг лорда-камергера при дворе еще больше разжигало любопытство его обитателей.

Уайтхолл настолько ярко запечатлелся в воображении Шекспира, что в поздней хронике «Генрих VIII» драматург появляется на сцене в эпизоде-камео. Когда третий дворянин описывает, как после коронации в Вестминстере Анна Болейн возвращается в Йорский дворец, его поправляют: «Уже он не Йоркский, как был раньше. / Пал кардинал…» (здесь и далее перевод В. Томашевского). Мечтая о прекрасном дворце, Генрих VIII выдворил кардинала Уолси и поменял название дворца: «…и взял король дворец, / Теперь он называется Уайтхолл». Придворный, так неосторожно назвавший дворец Йоркским, извиняясь, объясняет: «Я знаю, но по-старому его / Все называю» (IV, 1). Облик дворца зависел от королевской прихоти, его историю легко переписывали. Этот обмен репликами следует за поспешным придворным обсуждением «падучих звезд», что еще больше заостряет его политическую направленность. Для такого автора, как Шекспир, — в его пьесах придворная жизнь отражена намного ярче, чем у любого другого елизаветинского драматурга, — визиты в Уайтхолл служили источником вдохновения. Дворец сильно отличался от того, что Шекспир видел в родном Стратфорде-на-Эйвоне, который — в сохранившихся до наших дней завещаниях и летописях города — предстает захолустным местечком, чуждым высокой культуры. Гастролирующие труппы здесь выступали редко, книг сохранилось немного, музыкальных инструментов еще меньше, не говоря уже о картинах; эстетическое однообразие оживляли лишь расписные холсты, украшавшие интерьер (например, восемь холстов в доме матери Шекспира в поместье Уилмкот). Так было не всегда. Некогда стены стратфордской церкви были расписаны яркими средневековыми фресками, изображавшими сцены Страстей Христовых и Страшного суда, но — незадолго до рождения Шекспира — протестанты-реформаторы забелили их.

Уайтхолл располагал всем, чего Шекспиру так не хватало. Здесь размещалась самая большая в королевстве коллекция произведений искусства разных стран: «просторные комнаты» «украшали персидскими ткаными коврами», сокровища привозили «из самых богатых городов гордой Испании», и не только. Англичанину, никогда не покидавшему родных берегов (как, впрочем, и сама королева), дворец предоставлял редкую возможность увидеть работы заморских мастеров. Вначале винтовая лестница вела в королевские покои, из которых открывался вид на площадку для рыцарских турниров; затем Шекспир оказывался в другой удивительной галерее. Ее потолок был покрыт золотом, а стены увешены необычными картинами; среди них — изображение пророка Моисея, якобы «поразительно достоверное». Рядом висела «наикрасивейшая картина на стекле, представлявшая 36 эпизодов Страстей Христовых». Но более всего здесь привлекал внимание детский портрет Эдуарда VI. Те, кто впервые видели эту картину, думали, что «голова, лицо и нос настолько длинны и лишены пропорций, что, кажется, не стремятся передать человеческие очертания». Справа от картины стояла железная стойка с прикрепленной к ней пластинкой. Посетителям предлагали посмотреть на портрет через круглое отверстие в форме буквы «о», вырезанное в пластинке. К их удивлению, «ужасное лицо приобретало прекрасные пропорции».

Несколько лет назад благодаря известному портрету Шекспир в «Ричарде II» задумался о роли ракурса: «Картины есть такие: если взглянешь / На них вблизи, то видишь только пятна, / А если отойдешь и взглянешь сбоку, — / Тогда видны фигуры» (II, 2; перевод М. Донского). Быть может, отсюда и похожее размышление в «Генрихе V» о городах, увиденных королем «как бы в кривом зеркале» (V, 2). Слова Хора в этой пьесе о «круге из дерева» («Wooden О»), то есть театре, отсылают нас к портрету в Уайтхолле — его оптическое стекло может показать верные пропорции и придать изображаемому смысл, только если зрители приложат должные усилия и напрягут свое воображение.

Покинув картинную галерею, Шекспир, вероятно, вошел в другую — секретную, которая вела в кабинет Тайного совета, где волей Елизаветы определялась государственная политика. Рождественские каникулы не прерывали трудов Тайного совета; семеро из них уже встретились в тот день, отдав, среди прочего, распоряжение о теплой одежде для скудно экипированных английских войск — армии предстояло пережить суровую ирландскую зиму. Советники прервали работу ради вечернего развлечения и возобновили свое совещание следующим утром.

Дальше извилистый коридор уводил в покои Елизаветы — к ее опочивальне, библиотеке и комнатам, где она совершала туалет и обедала. Когда Елизавета надолго покидала дворец, они были открыты для посещения. Отзывы современников дают представление об их великолепии, выставленном на всеобщее обозрение. Несмотря на позолоченный потолок, в королевской опочивальне, оснащенной одним-единственным окном, царил полумрак. Немало внимания привлекала к себе диковинная купальня Елизаветы — в особенности тем, как «с устричных раковин и разного вида камней стекала вода». В покоях также находились органы и клавесины, на которых играла королева, и «многочисленные часы всевозможных размеров с самыми искусными механизмами». Разумеется, во дворце располагалась и баснословно дорогая изысканная гардеробная королевы, чрезвычайно интересная для такого актера, как Шекспир, — его труппа тратила большую часть своих денежных средств на пышные костюмы.

Шекспира заинтересовала и королевская библиотека, где хранились книги на греческом, итальянском, французском и английском языках, наряду с собственными сочинениями Елизаветы. Интерес к чтению не был показным: историк той эпохи Уильям Кемден сообщает, что Елизавета «читала или писала что-то каждый день». В 1598 году она «перевела на английский язык большую часть „De arte poetica“ Горация и небольшую книжку Плутарха „De curiositate“ (Елизавета записывала перевод собственноручно) — в то время как в Ирландии полыхало опасное восстание». Королева, упражнявшаяся в письме каждый день, вероятно, была разборчивым критиком и, возможно, симпатизировала драматургу, занимавшемуся тем же делом, что и она, больше, чем остальные.

По пути в зал, где сегодня вечером будет сыгран спектакль, Шекспир сначала проходил мимо Тайного кабинета (здесь размещалась знаменитая стенная роспись, изображавшая Генриха VII, Генриха VIII и их жен, Елизавету Йоркскую и Джейн Сеймур), а затем мимо просторной комнаты с высокими потолками. Это была святая святых — только самому близкому кругу Елизаветы, ее фаворитам, дозволялось заходить в Тайный кабинет, и разграничение между теми, кому разрешено, а кому нет, было предельно четким. Комнату с позолоченным потолком украшали также «картины, изображавшие победоносные сражения английских войск».

В 1600 году один иностранный путешественник записал, что Уайтхолл — «место, поражающее воображение», тем самым отразив общее впечатление от дворца. В известном смысле Уайтхолл напоминал другое не менее удивительное место елизаветинской Англии — публичный театр. Как и театры, он располагал сценой для показа спектаклей и закулисьем с его тайниками, не видимыми для зрителя, придававшими ему загадочность. При дворе, так же, как и в театрах, совершенно не заботились о жанровом единстве представлений. Посетители Уайтхолла записывали свои впечатления от его самых незабываемых экспонатов — «бюст Атиллы, предводителя гуннов», картина, на которой «слепец несет на своих плечах калеку», голландский натюрморт, группа портретов святых протестантской Реформации, заводные часы с изображением «эфиопа верхом на носороге», «родословное древо королей Англии», «огромное зеркало в шелковом чехле», портрет Юлия Цезаря (он, конечно же, привлек внимание Шекспира), портрет Лукреции (он тоже), «солнечные часы в форме обезьяны», вышитая карта Англии, «описание Нового Света на двух дощечках с картами тех же частей Нового Света в придачу» и перламутровый орган с надписью, на которой Елизавета, королева-девственница, названа «второй Марией» (ассоциация, несомненно раздражавшая пуритан). На других предметах также содержались девизы и надписи, включая такую: «Три обстоятельства уничтожили суверенность Рима — затаенная ненависть, неопытный Совет и корысть». Добрую часть предметов явно выставили с целью польстить Елизавете, например картину «Юнона, Афина Паллада и Венера вместе с королевой Елизаветой».

Шекспир, должно быть, ощущал, насколько, в конечном счете, Уайтхолл был полон противоборствующих тенденций, соперничающих между собой. Надписи, отсылавшие к Деве Марии, соседствовали с портретами реформаторов церкви. Изображения, будившие мечты о далеких странах, — такие, как эфиоп, оседлавший носорога — боролись за внимание посетителей с новыми картами и глобусом, свидетельствовавшими о процветании английской торговли и обогащении за счет колонизации. Солнечные часы делили кров с современными. Сокровища дворца лишь отдаленно напоминали богатства, хранящиеся в кунсткамере, или Кабинете редкостей, изобретении XVI века. Прародитель современного музея, Кабинет редкостей представлял собой комнату для демонстрации экзотических предметов. Самые диковинные из них, возможно, принадлежали в Лондоне Уолтеру Коупу, торговцу и авантюристу, члену Общества антикваров. Во время своего визита в Лондон в 1599-м Томас Платтер побывал в кабинете, «заставленном <…> странными иностранными предметами»: африканский оберег из зубов, побрякушка и колокольчик шута Генриха VIII, индейский каменный топор и каноэ, цепочка из зубов обезьяны, Мадонна из индийских перьев, хвост единорога, обувь всех стран мира. В другом антикварном кабинете, без названия, на Лондонском мосту, Платтер даже видел «огромного живого верблюда».

В отличие от беспорядочных собраний, выставлявших все необычное и способное изумлять публику, Уайтхолл в своем разнообразии отражал становление Англии — его коллекции, объективно говоря, запечатлели запутанную историю династической власти и политических интриг. Ни одна из комнат дворца не отражает этого в такой мере, как галерея щитов, — длинный зал с видом на Темзу, через который посетители, прибывшие по воде, шли во двор. Галерея была заставлена сотнями imprese — щитов с изображениями и изречениями на латыни.

Этот странный обычай возник при Елизавете, требовавшей от каждого рыцаря, принимавшего участие в ежегодных праздничных церемониях по случаю дня рождения королевы и дня ее восшествия на престол, — подарка в виде щита. Необходимость придумать подходящую impresa — тяжкое испытание для рыцарей, и потому они обращались за помощью к поэтам и художникам. В отличие от эмблемы, тоже сочетавшей в себе слово и образ, impesa носила в высшей степени личный характер, ее послание, как и сонетное, связывало дарителя и объект его поклонения незримыми узами. В данном случае объектом поклонения была Елизавета, а послание в impresa — попыткой придворного польстить королеве или задобрить ее. Галерея щитов, можно сказать, отражала политическую историю правления Елизаветы, совокупность взлетов и падений политических фаворитов. В своей опоре на таинственное сочетание слова и образа, на желание удивить публику мастерством интерпретации, она, как ничто иное во дворце, отражала соответствие материального мира дворца вымышленному миру сцены.

Несомненно, когда Шекспир вошел в галерею щитов, он сразу заметил свои собственные послания на щитах, представленные анонимно. Очевидно, он был мастером этого жанра; позднее драматург прорекламирует свои таланты в «Перикле», в прекрасной сцене с шестью рыцарями, демонстрирующими свои imprese. На щите самого Перикла изображена «высохшая ветка / С зеленою верхушкой, а девиз — / In hac spe vivo» (II, 2; перевод Т. Гнедич). По очевидным причинам об авторе, сочинявшем imprese на заказ, сохранилось очень мало сведений, хотя в книге приходов и расходов осталась запись о том, что Шекспиру было уплачено 45 шиллингов за impresa для графа Рэтленда, которую он продемонстрировал на турнире в марте 1613 года в честь ежегодного праздника восшествия на престол короля Якова. Всего за несколько слов Шекспир получил очень щедрое вознаграждение. Надо сказать, он отвечал только за послание; его приятель, актер Ричард Бербедж, опытный художник, неплохо заработал на том, что «вырезал щит и украсил его рисунком». Вряд ли этот заказ на излете карьеры Шекспира был его первым заказом не для театра. В конце концов, кто как не он мог лучше выразить неразделенные чувства придворного?

Далее Шекспир направился в просторный зал Уайтхолла, известный как караульный, где этим вечером Слуги лорда-камергера должны были выступать. Им, самой знаменитой труппе страны, выпала честь давать — шестой год подряд — представление в первый вечер рождественских каникул. Но они не могли позволить себе почивать на лаврах — в прошлом рождественском сезоне труппа дала три представления из пяти, хотя два года назад была в ответе за все четыре из заявленных. В текущем сезоне труппа лорда-камергера делила сцену со Слугами лорда-адмирала — по два спектакля на каждую труппу. Такое положение дел вряд ли обнадеживало.

Просторный зал — самое уютное место для выступлений в Уайтхолле: шестьдесят футов в длину и тридцать в ширину, потолок — двадцать футов, пол — из дерева; здесь же располагался камин, стены украшали тканые гобелены. Акустика была, возможно, гораздо лучше, чем в соседнем, наиболее подходящем для театра помещении — большом зале с высокими потолками и каменными полами, обращенном к часовне и значительно превосходящем зал по размеру. Годом раньше французский посол записал в своем дневнике, что во время рождественских празднеств «перед королевой разыгрывают комедии и танцуют; действо происходит в большом зале, где установлен трон; королеву сопровождает сотня дворян <…> а также дамы и весь двор». Посол этого не упоминает, но, возможно, в зале присутствовали также и дети. Леди Анна Клиффорд, в то время девочка лет девяти, впоследствии вспоминала, как во времена правления Елизаветы в Рождество она «часто бывала при дворе и иногда лежала на постели в покоях тети, Анны Уорвик». Возможно, в начале 1590-х ее тетя Уорвик содержала актерскую труппу и потому вполне могла приберечь для своей племянницы место на всем известный спектакль.

Если после представления большой зал готовили для танцев (среди них и энергичная гальярда, требовавшая просторного помещения), то зрители скорее всего сидели на скамьях с мягкой обивкой или в креслах (возможно, как в случае иных торжеств, публика занимала и узкие приставные скамьи у стены), которые легко можно было убрать. Над хорошим спектаклем трудилось немало людей. Отдел по организации празднеств осуществлял контроль за освещением и сценографией, в то время как придворный художник и его помощники занимались оформлением. Билетеры, уборщики и другие слуги следили за чистотой помещения и его обогревом, а также за рассадкой гостей и украшением зала. Подчас было совсем непросто рассадить всех гостей. Однако Джон Чемберлен пишет, что на Рождество 1601 года «придворных собралось так мало, что у стражников почти не было хлопот во время представлений и других развлечений». Если бы это Рождество ничем не отличалось от многих других, они бы не сидели сложа руки.

В отличие от публичного театра, где за деньги можно было выбрать место получше, в большом зале действовал негласный порядок рассадки гостей. В письме секретаря Эдварда Джоунза графу Эссексу содержится печальное подтверждение того, как поддерживалась социальная иерархия. В 1596 году, перед началом рождественского представления, лорд-камергер Кобэм заметил, что Джоунз, женатый на женщине более высокого социального положения, чем он сам, занял в зрительном зале место рядом с женой (в то время она была в положении), предназначенное для особ высшего общества. Возможно, Шекспир (его труппа — единственная из всех — выступала при дворе в то Рождество) также был свидетелем унизительного происшествия, случившегося с Джоунзом. Указав на Джоунза своей белой тростью, Кобэм публично отчитал его и велел ему занять положенное ему место. Несколько дней спустя Джоунз написал Кобэму обиженное письмо — «больше всего его печалило, что вечером в воскресенье перед спектаклем он навлек на себя гнев его светлости на глазах не только своих многочисленных друзей, которые сочли это несправедливостью, но и жены — находясь в положении, она так расстроилась, что расплакалась». В свое оправдание Джоунз сказал, что вовсе не предполагал занимать чужое место, а всего лишь хотел удостовериться, что с его женой все в порядке, и потому не заслуживает таких «оскорбительных слов», как «дерзкий наглец» и тому подобных.

Если в рождественский сезон 1598 года Слуги лорда-камергера представили публике новейшие сочинения своего постоянного драматурга, то скорее всего это были вторая часть хроники «Генрих IV» и комедия «Много шума из ничего». В отличие от Слуг лорда-камергера, труппа лорда-адмирала предложила гораздо более развлекательную программу — две пьесы о Робин Гуде, написанные Энтони Мандеем в соавторстве с Генри Четтлом (в конце ноября Четтл получил плату «за перелицовку пьесы о Робин Гуде для дворцового спектакля»; вероятно, по просьбе Эдмунда Тилни, распорядителя празднеств, он внес изменения в уже имеющийся текст пьесы). Тилни — в обязанность которого входили «созыв всевозможных актеров, а также чтение пьес, их отбор для постановки и улучшение их содержания, если оно не соответствует вкусу Ее Величества», — должно быть, еще в ноябре тщательно вычитал каждую пьесу, исполнявшуюся при дворе в Рождество, не только проверив ее текст, но и согласовав костюмы: нужно было удостовериться в том, что пьеса не оскорбит королеву ни словом, ни внешним видом актеров.

Если в Рождество 1599-го Слуги лорда-камергера исполняли вторую часть «Генриха IV», это было как нельзя более кстати. Пролог, открывающий пьесу, произносит Молва — персонаж, хорошо знакомый придворным: «Внимайте все. Кто зажимает уши, / Когда гремит Молвы громовый голос?»:

На языках моих трепещет ложь:

Ее кричу на всех людских наречьях,

Слух наполняя вздорными вестями.

Про мир толкую, а меж тем вражда

С улыбкой кроткой втайне мир терзает.

( I, 1; перевод Е. Бируковой )

Образ, возникающий в дальнейших репликах Молвы, был настолько мил Шекспиру, что он решил использовать его в «Гамлете», значительно улучшив, — в небольшой реплике, в которой датский принц укоряет Розенкранца и Гильденстерна: «Не сыграете ли вы на этой дудке?.. На мне вы готовы играть; вам кажется, что мои лады вы знаете» (III, 2):

Молва — труба;

В нее дудят догадки, подозренья

И зависть; так легко в нее трубить,

Что даже страшный, многоглавый зверь —

Изменчивая, бурная толпа —

На ней играет.

( I, 1; перевод М. Лозинского )

По всей вероятности, эти слова задели за живое зрителей спектакля, разыгранного во дворце в конце декабря, так как по Уайтхоллу пошли мрачные толки: чего же ждать — войны с Испанией или мира? Согласится ли в конце концов нерешительный граф Эссекс возглавить английское войско, чтобы подавить восстание в Ирландии?

В первоначальных спектаклях второй части «Генриха IV», сыгранных труппой лорда-камергера в театре Куртина, пьеса заканчивалась монологом, написанным для Уилла Кемпа. Герой, которому Шекспир поручает эпилог, как правило существует одновременно в мире воображаемом и реальном, и финал данной хроники не исключение. В конце пятого акта сэра Джона Фальстафа (его играл Кемп) сажают во Флитскую тюрьму, и на этот раз кажется, что Фальстаф, всегда удачливый, не сможет выпутаться из беды. Неожиданно на сцене снова появляется Кемп. Через несколько мгновений зритель поймет, что пьеса действительно закончилась, и Кемп произносит эпилог не от лица Фальстафа, а, скорее, от себя (условное разграничение, так как Кемп в каждой роли играл самого себя):

Если мой язык вымолит у вас оправдание, не прикажете ли вы мне пустить в ход ноги? Правда, это было бы легкой расплатой — отплясаться от долга. Но чистая совесть готова дать любое удовлетворение, и я на все пойду. Все дамы, здесь присутствующие, уже простили меня; если же кавалеры не простят, значит, кавалеры не согласны с дамами — вещь, совершенно невиданная в таком собрании.

Еще одно слово, прошу вас. Если вы еще не пресытились жирной пищей, то ваш смиренный автор предложит вам историю, в которой выведен сэр Джон, и развеселит вас, показав прекрасную Екатерину Французскую. В этой истории, насколько я знаю, Фальстаф умрет от испарины, если его уже не убил ваш суровый приговор; как известно, Олдкасл умер смертью мученика, но это совсем другое лицо. Язык мой устал, а когда мои ноги также устанут, я пожелаю вам доброй ночи (перевод Е. Бируковой).

В остроумном эпилоге Шекспир решает сразу несколько задач. Кемп говорит о танце и своей готовности сплясать, а значит, джига — непристойная танцевальная сценка, которой завершались все спектакли и в которой Кемпу не было равных, — вот-вот начнется. Кемп также упоминает и Шекспира, «вашего смиренного автора», обещающего новую историю, поэтому его поклонники убеждены, что скоро увидятся с ним снова. Это единственный раз, когда Шекспир решил поделиться с публикой своими планами, рассказав о пьесе про Джона Фальстафа и Екатерину Французскую, обрученную с Генрихом V. Очевидно, что его новая, еще не оконченная пьеса — это «Генрих V», заключительная хроника второй тетралогии, начало которой было положено четыре года назад в «Ричарде II»; затем последовали две части «Генриха IV». Ближе к концу эпилога Шекспир вынужден оправдываться за то, что в первой части «Генриха IV» один из персонажей носит имя Олдкасл (отсюда и уточнение: «Олдкасл умер смертью мученика, но это совсем другое лицо»).

Данный эпилог вряд ли подошел бы для исполнения при дворе, где было не принято завершать пьесы скабрезными джигами. Подобно Гамлету, набросавшему для сцены в «Мышеловке» «каких-то двенадцать или шестнадцать строк», Шекспир добавил примерно столько же строк для спектакля в Уайтхолле. Извинившись перед зрителями в первой версии эпилога, Шекспир, перерабатывая текст, ищет новые пути развития мысли. В эпилоге появляются черты бесцеремонности и самоуверенности, что, вполне вероятно, сильно удивило его актеров. Находясь в центре внимания, Шекспир говорит от первого лица («…ведь то, что я имею сказать, сочинил я сам»). Это единственная сцена в его пьесах, когда он говорит сам за себя и словно для себя:

Я появляюсь перед вами прежде всего со страхом, затем с поклоном и, наконец, с речью. Страшусь я вашего неудовольствия, кланяюсь по обязанности, а говорю, чтобы просить у вас прощения. Если вы ждете от меня хорошей речи, то я пропал, — ведь то, что я имею сказать, сочинил я сам, а то, что мне следовало бы вам сказать, боюсь, испорчено мною. Но к делу, — я все-таки попробую. Да будет вам известно (впрочем, вы это сами знаете), что недавно я выступал здесь перед вами в конце одной пьесы, которая вам не понравилась, и просил у вас снисхождения к ней, обещав вам лучшую. Признаться, я надеялся уплатить вам свой долг вот этой пьесой. Если же она, как неудачное коммерческое предприятие, потерпит крах, то я окажусь банкротом, а вы, мои любезные кредиторы, пострадаете. Я обещал вам явиться сюда — и вот я пришел и поручаю себя вашей снисходительности. Отпустите мне хоть часть долга, а часть я вам заплачу и, подобно большинству должников, надаю вам бесконечных обещаний.

<…> А затем я преклоню колени, но лишь для того, чтобы помолиться за королеву ( перевод Е. Бируковой ).

Эпилог написан мастерски. Теперь нет ни упоминания о том, чему будет посвящена новая пьеса, ни малейшего обещания, что Кемп вернется на сцену в роли Фальстафа. Извинение за то, что он использовал имя благородного Олдкасла в первой части «Генриха IV» (возможно, как раз эта хроника или же пьеса «Виндзорские насмешницы» стала сочинением, которое публика не смогла оценить по достоинству и потому упомянутом лишь вскользь), внедряется в текст эпилога практически незаметно: в знак своего оправдания Шекспир предлагает зрителям пьесу о Фальстафе, которой они только что аплодировали. Помимо этого, изначальная установка монолога на соблюдение этикетных формул — бесконечные реверансы и поклоны — уступает место новой мысли Шекспира о том, что зритель и драматург — партнеры, то есть пайщики венчурной компании. Часть публики, уловив здесь отголосок идей, звучавших в недавней пьесе Шекспира, возможно, выделила для себя ключевые слова эпилога — венчурное предприятие и кредит, уступки в цене и выплаты, обещание и невыполнение обязательств, — важные для понимания той пьесы, где он описал новый мир венчурного капитала, — «Венецианский купец». Если Шекспир называет себя рисковым дельцом, свои пьесы — сокровищем, а публику — инвестором, то из этого следует, что неудачная венчурная компания, которая развалится или обанкротит его, будет дорого стоить его кредиторам.

Аналогия между театральной труппой, устроенной как товарищество пайщиков, и торговым акционерным обществом — совсем не натяжка. Оба вида акционерного капитала прекрасно регулировали общественные отношения, меняя исторически сложившиеся сословные границы общества. Шекспир, недавно вложивший все свои театральные сбережения в покупку герба и примкнувший к категории «любезных кредиторов», понимал, что деньги дают возможность не только купить собственность, но и утвердить свою принадлежность к старинному роду. Для Шекспира и Слуг лорда-камергера прибыль была также ощутима, как и угроза убытков. Придворные, много повидавшие на своем веку, знали, как часто распадались талантливые труппы — в 1590-х Слуги Ее Величества, Слуги графа Сассекса, Слуги графа Пембрука и Слуги лорда Стренджа имели большой успех при дворе, а затем внезапно исчезли. Угроза финансового краха, вызванная потерей постоянной площадки для выступлений, преследовала актера-пайщика в самых страшных снах.

Когда Шекспир описывает свою публику как «любезных кредиторов», он имеет в виду, что они не только разрешают ему писать то, что ему хочется, но и считают его надежным партнером и верят в него. Играя смыслами этого словосочетания, он ставит кредиторам новые условия: если они пойдут на уступки, то есть дадут ему послабление, он сможет вернуть остаток долга частями. Перефразируя мысль о том, что должники дают бесконечные обещания (то есть вечно обещают с три короба), Шекспир утверждает, что он поступает так же — как и многие должники, говоря про «бесконечные обещания», он не гарантирует ничего определенного. Примите эти требования, и тогда они окупятся с лихвой его бессмертными пьесами. В варианте эпилога для Кемпа «наш смиренный автор» действовал по эффективной формуле успеха, едва ли сейчас известной; но путь, который Шекспир открыл для себя накануне 1599 года, во втором эпилоге, отличался разительно. Благодаря тому, что Шекспир раскрыл нам свое намерение двигаться в новом направлении и требовать большего от своей публики, актеров и самого себя, мы намного лучше понимаем его творческие замыслы.

Почтительно начав с любезностей в адрес зрителей, Шекспир в конце эпилога повторяет этикетные формулы. Заканчивая спектакль, он встает на колени (что само по себе старый прием елизаветинского театра) — для того, скорее, чтобы отдать дань социальной условности и иерархии, нежели поблагодарить за сотрудничество и взаимовыручку. Но здесь Шекспир — истинный актер и джентльмен — обрывает сам себя, чтобы кое-что объяснить публике: хотя кажется, что он склоняется перед ней, это не так; он преклонил колено в молитве за Елизавету, почтение к которой, разумеется, должен незамедлительно выразить каждый подданный, последовав его примеру. Перед королевой в конце концов равны все — должники и кредиторы, слуги и господа, актеры и их покровители.

Этот необычный эпилог сохранился случайно, или, точнее, благодаря чьей-то небрежности. Вторая часть «Генриха IV» была опубликована менее чем два года спустя. Когда рукопись отдали в печать, в ней содержались обе версии эпилога. Наборщик, не зная, как поступить, оставил оба варианта, отделив их друг от друга несколькими пробелами. Будь у него больше времени на раздумья, он бы понял, что посреди эпилога актеру нет никакого смысла вставать на колени перед королевой: ведь затем ему придется подниматься снова. Когда в 1623 году с этой же трудностью столкнулся наборщик Фолио, он решил не выбирать между двумя эпилогами и соединил их в один; правда, он по крайней мере попытался устранить нестыковку и переместил молитву за королеву в конец эпилога. Странно, но современные текстологи, знания которых намного глубже, последовали его примеру, не разобравшись в путанице и так и не выяснив творческие намерения Шекспира.

В начале 1599 года отношения Шекспира и Кемпа разладились окончательно (в исправленной версии монолога чувствуется намек на данное обстоятельство), когда Кемп отказался от своей доли в Глобусе (или же его к этому подтолкнули), а также и в труппе, чем предоставил Шекспиру и другим пайщикам возможность разделить его долю между собой. Почему Кемп решился покинуть Глобус и Слуг лорда-камергера, остается неизвестным. Можно предположить, что пропасть между тем, как он видел свое положение в Глобусе и как оно расценивалось остальными пайщиками, была непреодолимой, особенно учитывая тот факт, что Кемп пожертвовал деньгами, отдав свою долю. Решение Шекспира лишить своего звездного шута роли в «Генрихе V» подорвало зрительские ожидания, так как публика, знакомая с постановками на этот сюжет, пребывала в уверенности, что снова встретится с клауном. То ли это решение ускорило уход Кемпа, то ли было принято в ответ на заявление Кемпа об уходе — сказать сложно, но я подозреваю первое. Великий предшественник Кемпа Дик Тарлтон был главным клауном, исполнявшим роль Дерика (и, возможно, Олдкасла) в пьесе «Знаменитые победы Генриха V», основном сюжетном источнике шекспировской пьесы. Роль, благодаря которой можно было бы превзойти Тарлтона в комическом мастерстве, стала бы апогеем карьеры Кемпа, находящегося в то время на пике популярности.

Начиная по меньшей мере с XVIII века, критики пытались понять, почему Шекспир изменил свою точку зрения на Фальстафа. Зачем он отказался от одного из самых блистательных своих персонажей, особенно после того, как пообещал, что мы снова увидим Фальстафа на сцене? Объяснить решение драматурга художественными целями непросто, хотя Сэмюэль Джонсон сделал все возможное: вероятно, Шекспир «не смог придумать новые коллизии для своего героя, или не сумел подыскать Фальстафу собеседников, способных вдохновить его, или ему не удалось найти новый источник для шуток». Бессмысленно думать, что Шекспиру не хватило изобретательности; возникает ощущение, что Джонсон и сам в это не верит. Однако Джонсон счел совершенно непростительным, что Шекспир не сдержал слово: «Пусть более посредственные авторы на его примере научатся тому, что опасно продавать медведя, который еще не пойман, и обещать публике то, что еще не написано». Очевиднее всего, Джонсон не рассматривал причины шекспировского решения, имевшие отношение не к персонажу или сюжету, а к Кемпу и буффонаде. Расхождение путей Кемпа и Шекспира (случайно, а может, и преднамеренно отразившееся в холодном отказе Хела продолжать общение с Фальстафом) ознаменовало не только отказ от определенного типа комедии, но и утвердило новый принцип шекспировского театра — теперь перед нами театр драматурга, а не актера, каким бы популярным тот ни был.

Кемп и Шекспир странно смотрелись вместе. Старше лет на десять, Кемп выглядел более солидно благодаря своему плотному телосложению. Он был хорошо сложен и корпулентен, обладал невероятной выносливостью, однако не терял и элегантности (для роли тучного Фальстафа ему приходилось надевать специально изготовленные вязаные штаны гигантского размера). На гравюре из дерева, датированной 1600 годом, — единственном прижизненном портрете Кемпа — изображен человек среднего возраста с седой бородой и длинными волосами. Однако, если судить по фигуре, он гораздо младше — мужчина среднего роста, мускулистый, крепкий, с хорошей выправкой; легкий на подъем, он одет в традиционный костюм для моррисовой пляски[1]. Кемп отреагирует на разрыв отношений со Слугами лорда-камергера, пустившись в пляс; его путь «из мира» (конечно же, имеется в виду Глобус) продлится — в начале 1600 года — от Лондона до Норича; моррисова пляска растянется на несколько недель, и в сольном танце на дороге он будет чувствовать себя, как на родной сцене. Манера поведения Кемпа выявляет еще одно его коренное отличие от Шекспира, связанное с социальным статусом. Обычно он изображал на сцене деревенских персонажей низкого социального положения; среди них Основа, Башка, Питер и Ланселот. Даже в роли Фальстафа, аристократа по происхождению, Кемп играл человека из народа и надевал для этой роли картуз ремесленника. Роль Фальстафа он воспринимал гораздо серьезнее, чем другие свои роли, в этом образе проявились его личные убеждения, которые лишь добавили ему популярности. Он ненавидел выскочек, карабкавшихся по социальной лестнице, и горячо приветствовал тех, для кого социальный статус значения не имел. Безусловно, стремление Шекспира доказать свою принадлежность к знатному роду раздражало Кемпа.

Кемп отдал театру много лет, начав свою карьеру в середине 1580-х в самой известной на тот момент труппе — Слуги графа Лестера. Эта гастролирующая труппа играла и при дворе, и в английской глубинке, и на континенте, в частности в Дании (Кемп, надо полагать, развлекал Шекспира историями о гастролях в Эльсиноре). Возможно, впервые пути Шекспира и Кемпа пересеклись в 1587 году, когда Слуги графа Лестера заезжали во время гастролей в Стратфорд-на-Эйвоне. Если Шекспир — а ему тогда было двадцать три года — помышлял о театральной карьере, то спектакль труппы графа Лестера в его родном городе, должно быть, окончательно убедил его в правильности выбора. Хотя к 1594 году и Кемп, и Шекспир скорее всего уже какое-то время работали в труппе лорда Стренджа, их имена появляются вместе, наряду с именем Ричарда Бербеджа, лишь год спустя, в 1595-м, — сохранилась запись о том, что они получили гонорары за представления при дворе в новой труппе Слуги лорда-камергера. Бербедж уже тогда подавал надежды как актер, а Шекспир уже был известен как драматург и поэт. Но их успех не мог и сравниться со славой Кемпа. В 1594-м, когда они с Шекспиром начали работать в одной труппе, у Кемпа не было ни тени сомнения относительно будущего, равно как и в 1599-м, на пике его театральной карьеры, — он актер, чье имя навсегда останется в истории елизаветинского театра.

Каким бы вежливым Шекспир ни слыл, уступчивостью он не отличался, особенно если речь шла о художественном вкусе и авторской воле, — он никогда не потакал знаменитым актерам. Сохранилась одна пикантная история того времени, проясняющая отношения Шекспира с известными актерами его труппы. На сей раз с Ричардом Бербеджем, которого Шекспир подменил, ловко воплотив в жизнь «принцип постельной подмены», столь характерный для его комедий. Эту историю в марте 1602 года записал в своем дневнике Джон Маннигем, студент юридического факультета, (хотя слухи о ней ходили по городу уже несколько лет):

В те времена, когда Бербедж играл Ричарда III, одна женщина, будучи от него без ума, назначила ему после спектакля свидание у себя, попросив прийти в образе Ричарда III. Шекспир, подслушав их разговор, пришел раньше Бербеджа и развлекал даму до тех пор, пока не появился Бербедж. Когда стало ясно, что за дверью ждет Ричард III, Шекспир попросил его удалиться, объяснив свое первенство тем, что Вильгельм Завоеватель правил раньше Ричарда III.

В сложившейся ситуации, подобно давней борьбе за первенство между актером и драматургом, Шекспир, меняя ход событий, одерживает победу, оставляя ведущего актера труппы замерзать на улице в то время, как сам держит в объятьях его поклонницу. Шекспир многолик — и последнее слово за ним.

Кемп и Шекспир простились не слишком дружески; год спустя, уже покинув труппу, Кемп все еще ворчливо называл труппу «шекспировскими оборванцами» (Shakerags). Можно преодолеть разногласия личного характера, но не сущностные — о роли клауна в труппе и о природе комедии. Такие исполнители, как Кемп, — больше, чем комики, за их игрой стоит нечто важнее обычного развлечения публики. Амплуа клауна, которого мы бы сейчас назвали комиком, восходит к таким старинным типажам праздничных увеселений, к традициям менестрелей, к сценкам и танцам из сельской жизни. Благодаря подобной родословной ведущие клауны считали себя настоящими звездами трупп. Именно они подшучивали над зрителями, особенно в конце сцен, и считали возможным говорить от себя, а не по основному тексту пьесы. Их герои — аллегорические фигуры, а не живые люди, даже в случае настолько плотского персонажа, как Фальстаф. Так происходило и потому, что клаун всегда играл самого себя, или, скорее, воплощал на сцене тот сценический образ, который столь любовно придумал сам.

Не только зрители иногда забывали о том, что Кемп всегда играет Кемпа. Даже Шекспир время от времени выпускал из памяти, что актер и персонаж — не одно лицо. Раздумывая над тем, как клаун Питер появится на сцене, он пишет: «Входит Уилл Кемп». То же самое относится и к четвертому акту пьесы «Много шума из ничего», когда вместо персонажа по имени Кизил фигурирует Кемп. Удивительно, но Шекспир практически никогда не поступает так с другими актерами труппы. Сходным образом из помет в кварто второй части «Генриха IV» можно понять, о чем Шекспир думал, сочиняя хронику. В четвертой сцене второго акта упоминается странный персонаж по имени Уилл — его появление объяснимо только тем, что здесь имеется в виду выход Кемпа в роли Фальстафа. Издатели, не соглашающиеся с этим, вынуждены изобретать нового персонажа по имени Уилл или Уильям, которого никогда не называют по имени; ему отдают реплики, предназначенные для других, и придумывают причину, чтобы скорее удалить со сцены. Намного вероятнее, что Шекспир, как и во всех других случаях, называл персонажа именем Кемпа, кого бы тот ни играл. Так как Шекспир в то время неуклонно двигался в сторону реалистической драмы, где такие персонажи, как Розалинда и Гамлет воспринимаются как реальные люди, характерный клаун оказался не удел.

Не меньше волновал Шекспира и завершающий пьесу дивертисмент — джига. Нам было бы сложно воспринять финал «Ромео и Джульетты», если бы за трагической гибелью влюбленных, образы которых все еще свежи в нашем воображении, следовали бы скабрезные песни и танцы; однако елизаветинская публика ждала их с нетерпением. Джигу — как правило, одноактную пьесу длиной в несколько сотен строк полуимпровизационного характера — исполняли четверо актеров. Написанная в балладной форме, она изобиловала буффонадой, остроумными диалогами, пылкими танцами и песнями. Хотя формально джига не была связана с только что разыгранным спектаклем, она развивала его буффонное начало. Если комедии имели любовный сюжет, то джиги подхватывали темы супружеской жизни — измена, обман, необузданная похоть. Откровенные и своевольные, они были безумно популярны, так как обращались к сферам повседневности, не затронутым в пьесах. По сути, они уравновешивали финал романтических комедий и высокий пафос трагических развязок.

К сожалению, о елизаветинских джигах сохранилось мало документальных свидетельств. Вероятно, между властями города и издателями существовала негласная договоренность, запрещавшая их публикацию. После того, как несколько джиг — включая те, в которых блистал Кемп, — появились в печати в начале 1590-х, джиги не выходили в свет на протяжении тридцати лет. Но даже сохранившиеся рукописи не способны передать необычайную живость этих представлений — их бурный темперамент, невероятно смешную жестикуляцию клауна — звезды сцены, пылкие песни, эффектные прыжки, пикантные заигрывания. Непревзойденным мастером джиги был, разумеется, Уилл Кемп, который, оглянувшись назад, как-то заметил, что его карьеру в театре сделали «сумасшедшие джиги и веселое паясничанье». Своим успехом джиги обязаны его сценическому облику, злободневным шуткам, танцевальным навыкам и, в особенности, его невероятной энергийности. Возможно, Дик Тарлтон был актером более широкого амплуа, чем Кемп, зато последний твердо знал, как распорядиться своим комическим талантом в общедоступном театре. К 1598 году популярность джиг Кемпа была настолько велика, что по Лондону ходила фраза — куда ни обрати взор, «блудницы, посыльные, сводницы и слуги распевают непристойные песни из джиги Кемпа». Встречались и такие ярые поклонники этого жанра, которые приходили в театр исключительно к концу спектакля, пробивая себе дорогу к сцене, чтобы бесплатно посмотреть джигу.

По понятным причинам джиги, написанные на заказ, вызывали резкое неприятие драматургов. Им не хотелось отдавать последнее слово клауну. Кристофер Марло, большой противник джиг, предупредил об этом публику в Прологе к «Тамерлану Великому», заявив, что отказывается от «песен плясовых и острословья, / От выходок фигляров балаганных» (перевод Э. Линецкой). Даже такой известный драматург, как Томас Деккер, резко отзывался о «скверных непристойных джигах». Зная о подобном противостоянии, несложно догадаться, почему дискуссия — по поводу целей постановки — между ведущим клауном труппы Слуги лорда-камергера и ее знаменитым драматургом — зашла в тупик. Когда потребовалось восстановить пьесу о Фальстафе — уже после ухода Кемпа, — выручил один из пайщиков труппы, Томас Поуп, знаток комического амплуа. Время джиг Кемпа прошло безвозвратно, и теперь последнее слово в Глобусе оставалось за Шекспиром.

Поражение Кемпа было настолько безусловным (даже если он покинул труппу по собственному почину), что, оглядываясь назад, сложно понять, о чем был этот спор. В 1638 году драматург Ричард Броум включил в свою пьесу «Антиподы» сцену, в которой клауна приглашают исключительно ради импровизаций и увеселения публики. Когда, отстаивая свою позицию, клаун обращается к традиции, установленной великими комиками прошлого, ему сообщают, что дни Тарлтона и Кемпа давно позади — театром сейчас управляет драматург, и сцена «очищена от варварства / И сияет в своем совершенстве». Война окончилась победно, и английский театр никогда уже не будет прежним.

Кемп еще какое-то время обретался неподалеку. Он снова вернулся в Куртину, где мог рассчитывать на старых поклонников; какое-то время играл в труппе Слуги лорда Вустера, затем попытался уехать с гастрольной труппой на континент — но нигде не смог закрепиться и был вынужден жить в долг. Через несколько лет он умер без гроша в кармане, и на его могиле написано лишь два слова: «Кемп, человек». Если бы не Шекспир, наследие Кемпа и его манера игры были бы забыты. После того как Кемп ушел из труппы, Шекспир никогда больше так беспечно не называл персонажей именами актеров, словно он и действительно поверил в реальность собственных творений. По мере того как герои Шекспира становились все более осязаемыми, а имя Шекспира выглядело на обложках его изданий все солиднее, актеры его труппы, за исключением Бербеджа, все больше и больше уходили в тень. Шекспир одержал победу в споре двух Уиллов, хотя, наверное, большую часть следующего года он провел, пытаясь изгнать дух Кемпа, преследовавший его.

Глава 2

Тяжелое поражение в Ирландии

Задолго до декабрьского возвращения в Уайтхолл Шекспир уже знал: праздничного веселья при дворе особенно ждать не стоит. Внутренние и внешние проблемы, с которыми столкнулась Англия, найдут отражение в «Генрихе V», хронике, работу над которой он как раз заканчивал, а также в других его пьесах 1599 года. С самого лета 1598-го новости оставались неутешительными. В августе появилось ощущение глубокой подавленности — пришли известия о смерти одного из самых могущественных людей Англии, лорда-казначея Уильяма Сесила, 1-го барона Берли; за этим последовали новости о серьезном военном поражении в Ирландии. Елизавета навестила Берли незадолго до его смерти; в надежде ускорить выздоровление королева кормила с ложечки больного лорда (широкий королевский жест), сорок лет служившего ей верой и правдой. 29 августа 1598 года лондонцы выстроились на улицах между Стрэндом, где располагалась резиденция Берли, и Вестминстерским аббатством, став свидетелями небывалых по размаху государственных похорон, «проходивших со всеми почестями, положенными человеку столь высокого статуса». Наблюдая за траурной процессией из пяти сотен официальных плакальщиков, многие из которых уже претендовали на теплое местечко в канцелярии Берли, лондонцы вспоминали других известных придворных, закончивших свой век при Елизавете, — Лестер, Уолсингтон, Уорвик и Хэттон — и, возможно, чувствовали приближение конца эпохи.

Стареющая королева знала об этом и очень этого боялась. Не так давно она призналась одному из иностранных послов, что «потеряла около двадцати своих советников» и у нее мало надежды на имеющихся претендентов, «людей молодых и неопытных в делах государства». Удивительную работоспособность Берли, его умение улаживать конфликты и — при необходимости — его беспощадность королева считала бесценными качествами. Он помог предотвратить губительные последствия подковерных игр, которые королева сама же и спровоцировала, используя проверенную временем стратегию натравливания своих влиятельных и амбициозных придворных друг на друга. В траурной процессии больше всех выделялся Роберт Девере, 2-й граф Эссекс, воспитанник Берли, который почитал лорда-казначея как родного отца. Высокий обаятельный красавец с клинообразной бородой, он разительно отличался от горбуна, сына Берли — государственного секретаря сэра Роберта Сесила (теперь, конечно, оказавшегося в центре внимания), изворотливого царедворца, которого Елизавета ласково называла «малюткой». После смерти Берли двор неизбежно распался на две группировки — «партию войны» во главе с Эссексом и «партию мира» Сесила, как назвал их один из влиятельных царедворцев сэр Роберт Наунтон.

Весной 1598 года при дворе горячо спорили о том, стоит ли заключить с Испанией мир. За мир больше других ратовал Берли, и его смерть положила конец надеждам тех, кто мечтал изменить внешнеполитический курс Англии. В апреле англичане узнали о том, что их французские союзники, изрядно потрепанные войной, выразили готовность к сепаратному перемирию с Испанией. Дабы понять намерения Генриха IV и по возможности помешать намеченному соглашению с испанцами, Елизавета отправила во Францию Роберта Сесила. Но король Франции уже все обдумал. В сущности, после принятого Генрихом IV решения испанцам оказывали сопротивление только англичане; но, помимо этой войны на континенте, продолжалась война в Ирландии. Как лорд-казначей Берли знал, что война на два фронта повлечет за собой непосильные траты. Даже на смертном одре он следил за исполнением пересмотренного соглашения с Нидерландами, обещавшими покрыть расходы на содержание резервных войск Англии. Коль скоро война была неизбежна, Берли хотел, чтобы за нее заплатили другие. Только после смерти лорда-казначея стало понятно, как дорого обходилась постоянная готовность к войне: поговаривали, что он «настолько опустошил королевскую казну, что в ней едва ли осталось больше 20 000 фунтов».

В пользу мира говорили веские аргументы. Прекращение боевых действий уже было бы достаточным основанием для восстановления авторитета Англии на международной арене. По замечанию Уильяма Кемдена, англичан все больше и больше считали нарушителями мирового порядка, которые «испытывают удовольствие от чужих несчастий». Англичане надеялись, что прочный мир с Испанией, с одной стороны, не позволит испанцам и дальше помогать ирландским повстанцам, а с другой — обогатит Англию, обеспечив ее купцам выход в порты, сейчас для них закрытые. Мир, добавляет Кемден, даст Англии возможность «перевести дух и накопить средства для дальнейших действий».

Страна была настолько истощена в бесконечных столкновениях с испанцами, что англичанам явно требовалось время — перевести дух и собраться с силами. В 1585-м Англия отправила свои войска в Нидерланды, а флот — в Вест-Индию, тем самым спровоцировав сражения с Непобедимой Армадой в 1588-м. Далее последовали военно-морские кампании против Испании и Португалии и призыв на военную службу тысяч англичан для борьбы с Испанией и ее союзниками. Испания, со своей стороны, отплатила Англии рядом военных операций на море в 1596–1597-м годах (частично удачных, частично безуспешных), покушениями на жизнь Елизаветы и поддержкой ирландских повстанцев. Единственное, что Англия могла сделать, дабы предотвратить столкновения на море, — выслать свой флот с целью захвата испанских кораблей, портов и колониальных форпостов. Англия и Испания вели борьбу, словно два тяжеловеса, истощившие свои силы, — для решающего удара нехватало военного преимущества, а, может быть, и удачи.

Несмотря на веские доводы в пользу мира, выдвигались и серьезные аргументы против — доверие к испанцам было сильно подорвано, кроме того, многие англичане были настроены против католиков. Мысль о том, что Испания изменит себе и вступит на путь мира на условиях, приемлемых для Англии, сторонникам войны казалась наивной. Но даже в этом случае воспользоваться предложением о заключении мира было бы для Англии крайне рискованным. Если английские корабли перестанут перехватывать испанский торговый флот, идущий из Америки, то испанцы, по мнению англичан, «скопят такое количество золота, что, разразись война снова, они станут намного сильнее своих соседей». Если же Англия выведет войска из Нидерландов, Испания получит преимущество и вторгнется в Англию.

При дворе затруднялись сказать, какая группировка одержит верх. «До сих пор обсуждается, — писал Джон Чемберлен своему другу Дадли Карлтону в начале мая, — поддержать ли нам Францию и установить мир или же покинуть Нидерланды <…> и преимущества пока нет ни у одной из сторон». Подковерная борьба за власть не позволяет до конца понять, насколько по-разному эти два лагеря видели национальное, религиозное и экономическое развитие Англии. Дисбаланс сил только распалял споры. Когда во время одного из заседаний Тайного совета Эссекс снова стал настаивать на том, что «мир с испанцами заключать нельзя, ибо это будет мир постыдный и ненадежный», невозмутимый Берли якобы достал Псалтирь и, открыв ее на псалме 54, передал графу Эссексу, указав пальцем на стих 23: «Мужие кровей и лести не преполовят дней своих».

Упрек Берли задел Эссекса за живое. Отец Эссекса умер в 1576-м от хронической дизентерии, находясь на службе в Ирландии. Надгробная проповедь была опубликована год спустя вместе с письмом покойного графа, адресованным одиннадцатилетнему сыну и наследнику, в котором Эссекс-старший напоминал, что мужчины в их роду долго не живут (ни отец графа, ни дед не дожили и до сорока лет). Отец также рекомендовал юноше дерзать в поисках славы: «Лучше рискуй последним, и пусть твои убытки возместит правитель, чем ты будешь растлен собственной же нерешительностью». Эссекс прислушался к этому совету.

Как только разногласия по вопросам национальной политики приняли личный оборот, оппоненты неизбежно стали обвинять друг друга в корыстных интересах. Уязвленный подобными нападками, Эссекс написал «Апологию», защищаясь от обвинений в подстрекательстве к войне. Формально она обращена к другу, и сторонники Эссекса позаботились о ее распространении — сперва в списках, а затем и в печатном виде. Высока вероятность, что одна из копий попала в руки Шекспиру — будучи любознательным читателем, Шекспир скорее всего знал о существовании этого текста от своего бывшего покровителя, графа Саутгемптона, близкого друга Эссекса. Или, возможно, «Апологию» передал ему кто-то из знакомых, вхожих в дом Эссекса.

Вероятно, «Апология» привлекла Шекспира и как портретная характеристика Эссекса, и как дерзкий политический трактат. В общих чертах, Эссекс называл текущий политический кризис «священной войной», уподобляя себя Ветхозаветным героям. С другой стороны, зная королеву, он понимал, что подобные кампании рассматриваются с точки зрения их стоимости — успешное продолжение войны с Испанией оценивалось в 100 000 фунтов. За внушительную сумму в 250 000 фунтов Эссекс гарантировал, что «ни один вражеский флот никогда не войдет в моря Англии, Ирландии и Нидерландов, ибо будет разгромлен». В попытках убедить англичан откликнуться на призыв к войне, Эссекс ссылался, хотя и не впрямую, на Генриха V, самого прославленного из английских королей-завоевателей: «Смогла же наша нация в те давние доблестные времена, когда страна была намного беднее, чем сейчас, собрать войско, вести войну и добиться столь больших побед во Франции, что слава нашего оружия дошла даже до Святой Земли! Неужели наш век выродился настолько, что мы не сможем защитить Англию? Нет-нет, все-таки дух старинной добродетели еще отчасти жив в нас».

Эссекс сделал все, чтобы претворить в жизнь этот рыцарский завет. Он лично принимал участие в битве при Зютфене, где был смертельно ранен Филип Сидни. Приняв меч Сидни (а также впоследствии женившись на его вдове), три года спустя он возглавил английское войско в битве при Лиссабоне, где, вонзив острие своего клинка в городские ворота, готов был вызвать «на поединок во имя своей госпожи любого испанца, <…> лишь заикнувшегося о том, чтобы скрестить с ним оружие». В 1591-м, теперь уже на полях сражения во Франции, Эссекс бросил вызов коменданту Руана.

В последовавшей военной кампании на Азорских островах, желая стать первопроходцем, Эссекс, под обстрелом, без всякого прикрытия, спрыгнул с корабля в лодку, считая «ниже своего достоинства прятаться за гребца, перевозившего его на берег». Своей отвагой Эссекс заслужил похвалу многих поэтов, среди них — Джордж Чепмен, описавший Эссекса в посвящении к своему переводу «Илиады» как «самого настоящего Ахилла, появление которого Гомер предвосхитил своим тайным пророчеством». Но боевой напористый Эссекс был также опасным нарушителем спокойствия — он лично бросил вызов сэру Уолтеру Рэли, дрался на дуэли с Чарльзом Блаунтом и, в конце концов, потребовал удовлетворения от самого лорда-адмирала.

Ностальгия Эссекса по старинным временам английского рыцарства, выраженная в его «Апологии», созвучна похвалам Томаса Нэша в адрес эпох, оживших на страницах английских хроник, «в которых восстанавливаются доблестные деяния наших праотцов; мы воскрешаем их в памяти, ссылаясь на их прошлые заслуги». Для Нэша, как и для Эссекса, Генрих V олицетворял величие Англии: «…что за превосходная мысль показать на сцене Генриха V, сопровождающего пленного французского короля и принуждающего его и дофина присягнуть на верность». Пообещав написать пьесу про Генриха V, Шекспир точно знал, насколько эта история богата политическими перипетиями, тем более после того, как получила распространение «Апология» Эссекса.

Англичанину было достаточно посмотреть любой спектакль на континенте, чтобы понять: образ храброго короля в них — полная противоположность тому, какой предстает на сцене Елизавета. В июне 1598 года английский купец описал недавно разыгранную в Брюсселе пантомиму на горячо обсуждаемую тогда тему мира между Францией и Испанией. В разгар переговоров Генриха IV на сцене появляется льстивая вкрадчивая дама, чтобы подслушать французского короля перед тем, как «дернуть его за рукав». Эта дама — не кто иная, как королева Англии Елизавета; а брюссельская публика, рассерженно замечает английский купец, «шушукается и потешается над ней». Не только англичане использовали сцену для осмеяния современных политиков; на театр — за его политическую злободневность — возлагали надежды по обе стороны Ла-Манша.

Сентябрьская новость о том, что король Испании Филипп II умер медленной мучительной смертью, не смогла положить конец английским дебатам о предварительном мирном соглашении. К его преемнику, Филиппу III, сторонники войны питали еще большее недоверие. Насколько было известно Эссексу, в жилах юного принца течет «кровь, погорячее», чем у его отца. Даже несмотря на то, что незадолго до смерти Филипп II прощупывал почву в надежде на мир, он продолжал подсылать к Елизавете наемных убийц.

В эти трудные времена, когда Елизавета так нуждалась в услугах Эссекса, он, пребывая в дурном расположении духа, удалился от двора. Граф ненадолго вернулся в город на похороны Берли; видевшие его в тот день недоумевали: что же выражал его мрачный взгляд — подлинную скорбь или жалость к самому себе. В любом случае, Эссекс снова уединился в поместье в Уэнстеде, где, по слухам, «намеревался остаться надолго, понимая, что при дворе он будет неугоден». Раньше — в подобной ситуации — Эссекс бы, как Ахилл, просто самоустранился.

Именно так он и поступил после неутешительного приема во дворце — вслед за неудачной военной кампанией на Азорских островах в октябре 1597-го. Тогда Эссекс понял: в то время как он воевал заграницей, королева без всякой причины раздавала его противникам важные должности. Эссекс утешился, лишь когда королева произвела его в маршалы. Но даже сторонним наблюдателям стала ясна вся опасность этой игры.

Любовные отношения между королевой и Эссексом быстро себя исчерпали. Эссекс абсолютно не хотел соответствовать стереотипу бывших фаворитов Елизаветы — Хэттона и Лестера. Лестер, чуть было не ставший Елизавете мужем, ее ровесник — они понимали и уважали друг друга. Хэттон, также человек ее поколения, во всем с ней считался. Чего не скажешь об Эссексе. Из-за огромной — в тридцать лет — разницы в возрасте, Елизавета никак не могла определиться в своих чувствах — материнских и, вместе с тем, плотских. Что касается Эссекса, то временами он категорически не соглашался слепо служить королеве, возмущенный отказом внедрять в жизнь его политические идеи. Елизавету же все больше тяготили его дерзость и нежелание пленяться ее увядающими прелестями. К 1598 году королева дала графу знать, что тот «долго пользовался ее благосклонностью, и пришло время платить по счетам».

В июне этого года их ссора только усугубилась. Отношения накалились, как замечает Уильям Кемден, в связи с «вопросом о мире» с Испанией, начавшись с взаимного несогласия по поводу, на первый взгляд, незначительного, хотя давно назревшего вопроса — выбора кандидата на должность лорда-наместника Ирландии. Лорд Берг умер прошедшей осенью — с этих пор пост оставался незанятым. Однако при дворе отнеслись к этой проблеме не слишком серьезно. Имеющимся кандидатам казалось, что это провальный шаг в их карьере; поговаривали, что все без исключения — сэр Уолтер Рэли, Роберт Сидни и Кристофер Блаунт — отказались от столь сомнительного предложения.

Когда в конце концов Елизавета предложила отправить в Дублин дядю Эссекса, сэра Уильяма Ноллиса, Эссекс, боясь потерять проверенного союзника при дворе, настоял на том, чтобы в ирландские болота снарядили его врага, сэра Джорджа Керью. Королева воспротивилась этому предложению, и Эссекс не смог сдержаться. Лишь немногие придворные, включая Роберта Сесила, который, возможно, и рассказал об этом Уильяму Кемдену, стали свидетелями того, что за этим воспоследовало. Эссекс «забылся и, презрев свой долг, неучтиво повернулся к королеве спиной, всем своим видом выражая пренебрежение». Елизавета терпела многое от своего своенравного фаворита, но подобная наглость была непростительной: дав ему оплеуху, она «велела убираться восвояси».

Вне себя от резкой боли, оскорбленный Эссекс схватился за рукоятку шпаги, полагая, что именно королева, публично ударив его, преступила все границы, и принес «торжественную клятву в том, что не может и не хочет проглотить подобное унижение». Перед тем как удалиться, он решил оскорбить Елизавету еще раз, дав ей понять, что никогда бы не стерпел такого унизительного обращения даже от ее отца, короля Генриха VIII.

Елизавета и Эссекс не шли друг другу навстречу, хотя виноваты были оба. Ощущая потребность в услугах Эссекса, королева тем не менее не собиралась унижаться перед своим дерзким подданным. Эссексу же было просто необходимо вернуться во дворец, но не только чтобы склонить королеву и Тайный совет к противоборству с Испанией, — Эссекс хотел убедиться, что именно он и его сторонники пользуются преимуществами королевского покровительства. Поэтому Эссекс направил Елизавете вызывающее письмо — предложив свою версию случившегося, он осудил то «нестерпимое зло, которое она причинила и себе, и ему, не только поправ все правила хорошего тона, но и запятнав добрую репутацию женщины». Подобное высокомерие успеха не возымело. Желая уладить дело, друзья попытались примирить стороны. Сэр Томас Эгертон, лорд-хранитель королевской печати, убедил Эссекса пересмотреть свою позицию, заверив в том, что он «не так далеко зашел, и все еще можно исправить». А затем произнес слова, которые, возможно, уязвили Эссекса: «Ты оставил свою страну, когда ей так нужны твоя помощь и совет… Политика, долг и религия обязывают тебя <…> уступить и подчиниться своей королеве».

Эссекс не мог оставить без ответа обвинения в непатриотичности. Он написал ответное письмо, граничащее с призывом к бунту: «Вы говорите, что я должен уступить и подчиниться <…>. Разве государь не может ошибаться?..» В Эссексе говорило нечто большее, чем просто уязвленное самолюбие. Когда кодекс чести столкнулся с принципом безусловного подчинения политической власти, что же одержало верх? Вызов, брошенный Эссексом абсолютной власти монарха, почерпнут из трактатов — например, из сочинения «Vindiciae Contra Tyrannos» («Защита свободы от тиранов», автор не известен), в котором критика неограниченной власти помазанников Божьих была столь недвусмысленна, что в Англии подобные тексты не печатали до революционных 1640-х. В то же самое время Эссекс обращается к старинной дворянской привилегии и рыцарскому кодексу чести. Для монарха сложно представить себе более опасную комбинацию.

Новости о бедственной ситуации в Ирландии наконец заставили Елизавету и Эссекса отказаться от взаимных претензий, но полного примирения не произошло. Сведения о разгроме английских войск при Блэкуотере распространились мгновенно. 30 августа Джон Чемберлен мрачно писал Дадли Карлтону: «Недавно мы потерпели поражение в Ирландии… Это самое досадное и позорное поражение за все время правления королевы». Чемберлен был поражен тем, что масштаба катастрофы в полной мере не осознал никто: «Кажется, мы остались равнодушными к этому событию — происходит ли это от нашей храбрости и от большого ума, я не знаю, но боюсь, скорее от нашей легкомысленности и невероятной тупости». Из-за чрезмерной самоуверенности или, возможно, из-за недооценки военного мастерства ирландских повстанцев англичане так и не поняли, что их ждет. Сокрушительное поражение развеяло надежды на мир с Испанией, став тяжелым испытанием для английской казны и придав должности лорда-наместника Ирландии гораздо большую значимость, чем месяц назад.

Истоки этой трагедии — в далеком XII веке, когда после англо-нормандского вторжения в Ирландию короли Англии объявили себя лордами Ирландии. В последующие века английское присутствие в Ирландии никогда, по сути, не лишало власти гэльских лордов. Власть в Ирландии оставалась децентрализованной — определяя политику страны, враждующие кланы и их предводители управляли людьми, не владея землями. Влияние англосаксов, как называли англо-нормандских завоевателей, распространялось лишь на основные порты, города и область вокруг Дублина, известную как Пейл, где располагалось английское управление. Несколько раз англичане нападали также на северные и западные территории. Английских монархов, сменяющих друг друга, устраивало, что верные им крупные землевладельцы, которым мелкопоместные лорды платили дань в обмен на заступничество, управляют всем в их отсутствие. Такое, и без того беззаконное положение дел, при Тюдорах изменилось в еще худшую сторону, когда Генрих VIII решил провозгласить себя королем Ирландии и, более того, главой англиканской церкви. Тогда ирландцев принудили говорить по-английски и отказаться от католичества. Иллюзии Тюдоров — навязать ирландцам английские законы, религию, язык, майорат, выбор платья, правила поведения — были обречены на провал. К удивлению англичан, грубые ирландцы крепко держались за свои странные варварские привычки. К их же ужасу, многие из англосаксонских поселенцев за несколько веков переняли ирландские обычаи и традиции, женившись на местных женщинах, что сильно осложнило союзнические отношения между кельтами, англосаксами и новоанглийскими поселенцами, озадачив тех, кто стремился поддерживать исконно английские нравы.

Политика Елизаветы в Ирландии отличалась непоследовательностью и нерешительностью. Королева была слишком скупа, чтобы платить высокую цену за подчинение Ирландии и слишком занята другими проблемами, чтобы признать слабость своей колониальной политики. У посетившего Англию французского дипломата Андре Юро де Месса осталось впечатление, что «англичане и, прежде всего их королева, хотели бы, чтобы Ирландия сгинула в море, так как эта страна не приносит прибыли, в то время как затраты и трудности очень ощутимы, и королева совсем не доверяет этим людям». Стратегия Елизаветы — лишать ирландцев земельной собственности и селить на их землях англичан — вызвала недовольство местных жителей. Ирландские повстанцы обратились за поддержкой к Испании и сплотили своих сторонников вокруг католической веры, поставленной под угрозу. Между тем ни одному из наместников, недолгое время служивших в Ирландии и мечтавших о скором возвращении в Лондон, не удалось установить в этой стране мир и обеспечить его стабильность: амбициозные реформы успеха не имели, ситуация в Ирландии становилась все напряженнее. За два десятилетия правления королева потратила на войну два миллиона фунтов, заплатив жизнями многих английских рекрутов за попытку восстановить мир в Ирландии.

В середине 1590-х главы ирландских кланов, выступающие против английского правления, но долгое время никак не проявлявшие своего недовольства, объединились под предводительством небольшой группы ирландских лордов, самым известным из которых был дворянин из Ольстера по имени Хью О’Нейл, известный англичанам как граф Тирон. Тирон, которому теперь было около пятидесяти, в юности прожил несколько лет среди англичан Пейла; поднаторев в английской военной тактике, он стал бесстрашным, хотя и очень осмотрительным командиром. В кратком наброске Уильяма Кемдена передано сдержанное восхищение англичан своим противником: «Тирон закален, годен к тяжелому труду и дозорной службе, легко переносит голод. Он очень деятелен, широк душой и невероятно вынослив. В военном деле разбирается прекрасно, а сердцем мудр и лукав». Соратник Тирона, ирландец Питер Ломбард дополняет его портрет, описывая лидера, знающего цену своему обаянию: «Он легко очаровывает сердца людей благородством взгляда и выражением лица; он может без труда и завоевать расположение солдат, и внушить им страх». В 1598 году Тирон и его союзники О’Доннелл и Магуайр были готовы нанести англичанам удар при первой же возможности.

Непосредственная причина поражения англичан в сражении при Блэкуотере, также известном как битва у Желтого брода, корнями уходит в лето 1597-го, когда лорд Берг выступил из Дублина с войском, состоявшем из 300 пехотинцев и 500 кавалеристов, направляясь к реке Блэкуотер, где, неподалеку от Армы, располагалась стратегически важная развилка на пути в Ольстер. Английские военные были убеждены, что единственный способ обезвредить ирландских повстанцев — последовать за Тироном в Ольстер, в его штаб. Самый надежный способ добраться туда — перебросить войска по морю в залив Лох-Фойл, на крайнем севере, тем самым лишив Тирона возможности обороняться; в то же время, это позволило бы контролировать южный въезд в Ольстер, поставив основные гарнизоны на пути из Дублина в Ольстер через Дандолк, Ньюри и Арму.

С этой целью 14 июля 1597 года войска Берга выбили с позиций патруль Тирона, охранявший переправу через реку Блэкуотер, и разместили там небольшой гарнизон. Но до воссоединения с длинной цепью гарнизонов на пути в Ольстер переправа оставалась незащищенной, а три сотни солдат — без запасов продовольствия. Берг, как и многие его предшественники, слег и к октябрю умер. С дислокацией еще одного гарнизона в Лох-Фойле и с обходным маневром против Тирона на севере пришлось повременить.

В это время Тирон объявил о прекращении перемирия с англичанами; он и его союзники перешли в наступление, застав англичан врасплох в Каване, Лейнстере и Блэкуотере. Тирон решил, что проще заморить английские войска голодом, чем наносить прямой удар, и гарнизон в Блэкуотере был вынужден сперва питаться кониной, а затем собирать для пропитания корешки и травы. Наиболее прозорливые военные стратеги англичан говорили о необходимости покинуть переправу при Блэкуотере. К их советам никто не прислушался. Сэр Генри Бэгнел, закаленный в боях военачальник, вызвался привести английское войско из Дублина в Блэкуотер, чтобы обеспечить гарнизон запасами еды и питья. Бэгнел был заклятым врагом Тирона, который семь лет назад тайно бежал с его сестрой Мейбл. Английским поселенцам в Ирландии, вероятно, отрадно было видеть августовское выдвижение из Дублина хорошо экипированной армии Бэгнела (общим количеством практически в четыре тысячи пехотинцев и 320 кавалеристов) — знак того, что Елизавета выполняет свои обязательства, обеспечивая их защиту.

Громадная армия Бэгнела прошла через Арму и 14 августа двинулась по конечной части маршрута к переправе при Блэкуотере; здесь Бэгнел разделил ее на шесть полков. Два полка впереди, два в арьергарде и еще два — в центре. План Бэгнела заключался в том, что в случае нападения все три группы сомкнутся в одну. Эта тактика оказалась провальной. Пройдя милю под снайперским обстрелом, английский головной отряд спешил скорее добраться до места на другой стороне Желтого брода, где им предстояло пройти через длинную череду болот по обе стороны дороги. Брод уже виднелся на горизонте, и изголодавшийся английский гарнизон при Блэкуотере уже видел вдалеке головную колонну, спешившую к ним на выручку. Но в этот момент продвижение английских войск замедлилось. Часть тяжелой артиллерии «безнадежно застряла в воде», и разрыв между головным отрядом и центром стал ощутимым. Один из полков авангарда получил приказ сократить разрыв, но, повернувшись назад, подвергся нападению ирландцев и «был предан мечу без всякого сопротивления». Английские войска, особенно многие новобранцы, запаниковали. Бэгнел, возглавлявший второй полк авангарда, поспешил на выручку и «тут же получил пулю в лоб». Его полк вскоре постигла та же участь, что и первый полк.

Отступление стало теперь неизбежным, были отданы соответствующие приказы. Но сильный взрыв, возможно вызванный искрой от спички, зажженной одним из английских солдат, пополнявших свой запас пороха, вызвал смятение — английское войско окутал черный дым. Новобранцы, спасавшиеся бегством, «были большей частью заколоты». Сотни наемных ирландцев армии Бэгнела переметнулись на сторону соотечественников. Арьергард поспешил на помощь, но был атакован двумя тысячами ирландских пехотинцев и пятью сотнями кавалеристов. Уцелевшие в бою командиры едва смогли обеспечить отступление. Только полторы тысячи английских солдат, многие из которых получили серьезные ранения, смогли благополучно добраться до ближайшего поселения в Арме, где укрылись в церкви. Желая помочь голодающему гарнизону, окруженному неприятелем, они сами попали в ловушку — запасов еды хватило лишь на восемь-девять дней. Ирландцы донага раздевали мертвых и обезглавливали тяжело раненых.

Бэгнел был мертв, несколько тысяч солдат его армии убиты или ранены, оставшиеся в живых — обречены на голодную смерть; теперь ничто не мешало Тирону идти на Дублин, где располагался центр английской администрации. Если бы испанцы воспользовались поражением англичан и отправили на помощь Тирону давно обещанное подкрепление, это бы еще больше усугубило ситуацию. Не видя другого выхода, лорды-юстициарии в Дублине послали Тирону заискивающее письмо, умоляя его не наносить «большего ущерба» и предупреждая о гневе Елизаветы в том случае, если он продолжит «хладнокровно» убивать англичан. Узнав об этом, Елизавета пришла от их трусости в ярость.

Втайне от лордов-юстициариев Тирон, отвергнувший советы своих сторонников, решил проявить милосердие и позволил уйти не только пленным в Арме, но и изголодавшимся солдатам в Блэкуотере. Сам он поспешно уехал в Дублин — разведка доложила ему, что англичане планируют нападение на его тылы в Лох-Фойле. При таких обстоятельствах на осаду Армы времени не оставалось. Однако Тирон не учел одного: как только вести о поражении при Блэкуотере дойдут до Англии, планы на осаду Лох-Фойла изменятся, и две тысячи английских солдат, готовых там высадиться, будут срочно отправлены в Дублин — в качестве подкрепления. Новости о «безжалостной щедрости» Тирона, пощадившего пленников Армы, в Лондоне встретили со смешанным чувством облегчения и цинизма.

Дублин и его окрестности от руки Тирона не пострадали; однако поздним летом и осенью 1598 года в других частях страны ирландские войска решительно уничтожали плантации новых английских поселенцев, захвативших их земли. Ирландцы действовали жестоко. Всю осень в Лондон поступали новости о потерях в Ирландии. В сентябре Тоби Мэтью писал Дадли Карлтону, что после «тяжелого поражения» при Блэкуотере ирландцы «перерезали еще четыре сотни глоток». К середине ноября Чемберлен сообщил, что «гонцы [из Ирландии] приезжают каждый день», отягощенные, «словно слуги Иова <…> печальными известиями о новых и новых беспорядках и мятежах». Желание отомстить ирландцам, устроив кровопролитие, ощутимо даже в строках такого невозмутимого поэта, как Джон Донн:

В Ирландии волненья, беспорядки:

Ее колотит, будто в лихорадке,

То вспыхнет, то опять угаснет вдруг:

Лишь время исцелит ее недуг.

( Элегия 20; перевод Б. Томашевского )

Вернувшись ко двору, Эссекс стал размышлять о том, кто же возглавит армию для ответного удара. Однако при выдвижении кандидатуры его друга, лорда Маунтджоя, он высказался против, объяснив, что тому нехватает военного опыта и он слишком оторван от жизни. Эссекс возражал против всех кандидатов: «…только лучший представитель дворянства» подойдет для этой миссии, настаивал он; тот, кто «обладает властью, честью и благосостоянием, кого ценят военные и кто умеет командовать армией». Вскоре, пишет Кемден, стало очевидным, что «Эссекс, вероятно, имел в виду самого себя». Его враги с энтузиазмом поддержали эту идею. По крайней мере, он отправится за море и не сможет вмешиваться в их планы при дворе. Эссекс хорошо знал: как только он окажется вне поля зрения Елизаветы, враги постараются настроить королеву против него. Но он оказался между двух огней — нельзя было позволить менее достойному человеку возглавить армию, на которую возлагали столь важную миссию. Своим близким друзьям Эссекс признавался: «Положение обязывает». Возможно, военная кампания в Ирландии вернет ему былое расположение королевы, и она «оценит его выше тех, кто не достоин этой чести». В случае провала он, возможно, «покинет мир, и мир его забудет».

К декабрю 1598-го, вслед за новостью о том, что Эссекс согласился отправиться в Ирландию, разнеслись и прямо противоположные слухи. Эссекс понимал — если он хочет добиться успеха, потребуется огромная армия, хорошо экипированная и оснащенная, с перспективой пополнения. Он также знал и о том, что, несмотря на возражения Елизаветы, это самый подходящий момент для проведения дорогостоящей военной кампании — и наемники, и младшие сыновья представителей знати были готовы воевать на стороне Эссекса, и каждый из них, как отмечает Кемден «мечтал отличиться и стать командиром». К концу 1598-го Эссекс все еще не принял на себя никаких обязательств. Чемберлен пишет, что «дела в Ирландии не сдвинулись с места и даже ухудшились, так как военный поход графа Эссекса, находившийся под вопросом, сейчас, как говорят, и подавно мало вероятен». Неудачи выводили англичан из себя; нация ждала условного знака — ее наиболее харизматичный военачальник должен согласиться вести в бой самую многочисленную английскую армию со времен Генриха VIII.

Глава 3

Погребение в Вестминстере

В то время Шекспир был при дворе не единственным знаменитым поэтом. В конце декабря, в канун Нового 1599 года, из Ирландии, с известиями для Тайного совета от сэра Томаса Норриса, лорда-президента Мунстера, вернулся другой поэт. Из Ирландии он выехал морем 9 декабря 1598 года и прибыл в Лондон через две недели, поселившись на Кинг-стрит, в нескольких минутах от Уайтхолла. Это был Эдмунд Спенсер — автор прославленной эпической поэмы «Королева фей», признанный еще при жизни самым великим из всех английских поэтов. Придворные интриги не только стоили Спенсеру личного счастья — они угрожали провалом всей колониальной политики в Ирландии.

Спенсер был активным участником передела земель в Мунстере, когда более шестисот тысяч акров оказались захвачены новыми английскими поселенцами. Он и сам жил в поместье площадью в три тысячи акров, построенном на конфискованной земле в Килколмане, графство Корк (годовая рента составляла примерно 20 фунтов). Там, начиная с 1589 года, он создал большую часть своих великих произведений, общаясь со своим поэтом-соседом сэром Уолтером Рэли, в свою очередь присвоившим сорок тысяч акров. В воображении Спенсера он и Рэли были неразлучными поэтами-пастухами: «Он играл на дудочке, я пел; а когда он пел, я подыгрывал ему». Ожидалось, что в Мунстер переедут восемь тысяч англичан. Одна из причин, почему это не случилось, по мнению некоего английского поселенца, заключалась в том, что новые землевладельцы «увлекли своими щедрыми обещаниями многих достойных людей, но так ничего и не сделали». В 1598-м, через два десятилетия после начала колонизации, в Мунстер переселились только три тысячи человек — слишком незначительное число для того, чтобы обороняться от Тирона и его южных союзников, спешивших после разгрома при Блэкуотере «жечь земли и осквернять их, жестоко убивать англичан, а также уничтожать их замки». С поселенцами расправлялись жестоко — «одним резали глотки, другим отрезали языки, третьим — носы и при этом оставляли в живых; увидев это, англичане еще горше оплакивали муки своих соотечественников, опасаясь, что их тоже ждет расправа». При мысли о таких зверствах многие английские поселенцы впадали в панику и все чаще покидали свои поместья, прося прибежища за стенами Корка. Спенсер и его жена (по слухам, потерявшая новорожденного ребенка во время нападения на Килколман) оказались в схожей ситуации.

Рождественскую неделю Спенсер провел недалеко от Уайтхолла — в конце месяца ему заплатили восемь фунтов за государственную службу, документ был подписан самим Сесилом. Тремя месяцами ранее Сесил и другие члены Тайного совета убедили власти Ирландии в необходимости назначения Спенсера, «человека высоко образованного и в не меньшей степени сведущего и опытного в военной службе», шерифом Корка. Помимо доклада Норриса о военной ситуации в целом и о прибытии подкрепления из Англии, Спенсер мог предоставить Тайному совету сведения из первых уст о том, как с начала октября обстояли дела в Мунстере.

Спенсер жил в Ирландии уже двадцать лет, поселившись там в 1580-м в возрасте около тридцати лет, когда он получил назначение на должность личного секретаря нового наместника — лорда Грея, убежденного протестанта. Вскоре после этого лорд Грей приказал расправиться с шестью сотнями испанских и итальянских солдат в гарнизоне на юго-восточном побережье Ирландии, в Смервике, графство Керри, уже после капитуляции католиков. Спенсер, как и Рэли, ставший очевидцем резни, рьяно защищал действия Грея. Дела Спенсера в Ирландии складывались удачно — занимая разные административные должности, он находил время и для творчества: погрузившись в историю края, начал работу над историческими сочинениями и даже сумел написать трактат «Взгляд на современное положение Ирландии». Несмотря на диалогическую форму, две точки зрения, высказанные в нем, не так уж отличаются друг от друга. В своем трактате Спенсер напрямую говорит о причинах и возможном способе покончить с неудачами Англии в Ирландии. Как бы ни было сложно разобраться в истоках тогдашнего кризиса, решение, предложенное Спенсером, оказалось простым, чтобы не сказать циничным — только голод мог бы вразумить ирландцев. Тайному совету, несомненно, было известно об этом трактате — если Спенсер закончил его, когда приезжал в Англию в начале 1596-го, чтобы проследить за публикацией «Королевы фей». Возможно, Спенсер хотел, чтобы текст получил наибольшее распространение среди тех, кто определял политику страны; более двадцати сохранившихся рукописных копий вполне подтверждают это предположение.

Скорее всего, в конце декабря 1598-го вместе с письмом Норриса Тайному совету Спенсер передал чиновникам и обновленный меморандум «Краткие замечания об Ирландии». Таких брошюр Англия видела немало. Новые английские поселенцы отчаянно хотели повлиять на политику королевства в Ирландии. Помимо прочих, широкое распространение получила «Мольба о жертвах кровавой расправы над англичанами, зверски убитыми в Ирландии и из могил взывающими к отмщению», свидетельствующая о бедственном положении обездоленных английских поселенцев. «Краткие замечания…» Спенсера резюмируют основные мысли его «Взгляда…»: «Военное вмешательство, безусловно, сыграет свою роль, но именно голод должен стать основным средством борьбы, ибо пока ирландцы не познают голод, они не подчинятся».

Спенсер знал, о чем говорил. Самый сильный отрывок его «Взгляда…» в ярких деталях описывает последствия голода — голодающие ирландцы, словно людоеды, «истребляли сами себя, заглатывая друг друга». «Из каждого уголка леса и горных долин выползали они на руках, ибо ноги уже не держали их, и тела были изглоданы смертью, и говорили они, как привидения, восставшие из могил; питались они падалью, и были этому счастливы…». Воочию убедившись в эффективности предложенного, Спенсер яро отстаивал массовый голод как проверенную практику. Одна часть трактата Спенсера, экземпляр которой хранится в Британской библиотеке, заканчивается язвительно, словно прерывая эти рекомендации пророчеством грядущих происков Тирона и других ирландцев:

Не пропусти, ирландец, день, когда Тирон

английский утомит, тираня, трон.

Ирландцы пришлых изнурят, и пэры их

получат то же, что пришедшие до них.

Святой Георгий — лондонцы, прошу иметь в виду —

Конюхом станет у Патрика в девяносто девятом году.

( перевод А. Бурыкина )

Визит Спенсера в Уайтхолл совпал с рождественскими празднествами — неплохая возможность встретиться со старыми друзьями и поклонниками. Лучшего времени для распространения экземпляров нового трактата просто не придумать — трактат убедит всех присутствующих в важности сильной власти в Ирландии. Общества Спенсера, вероятно, особенно искали придворные, которые готовились сопровождать графа Эссекса в Ирландию — в его военную экспедицию, которая все время откладывалась. Лишившись земли, удрученные горем поселенцы затаились со своими семьями в Корке — в расчете на то, что им сообщат о дальнейших планах правительства. Вероятно, Спенсер чувствовал себя не очень хорошо — его здоровье уже было подорвано суровым путешествием по зимнему Ирландскому морю.

Истосковавшись по столичной культурной жизни, Спенсер наверняка торопился посмотреть в Уайтхолле лучшие пьесы прошлого года, в том числе и те две, что играли Слуги лорда-камергера. Из переписки Спенсера известно, что сам он написал девять комедий, т. н. пьес для чтения, совсем не предназначенных для сцены. До наших дней они не дошли — возможно, Спенсер сжег их в Килколмане. Критики, начиная с Джона Драйдена, утверждали, что Спенсер восхищался Шекспиром, о почтении к Шекспиру свидетельствует упоминание «нашего славного Вилли» в поэме Спенсера «Слезы муз», равно как и отсылка в «Возвращении Колина Клаута» к «кроткому пастуху… / Чья муза, полная высоких мыслей о новизне стиха, / Звучит столь же героически, как и его собственный голос». Ссылается ли Спенсер на Шекспира и ему ли ответил Шекспир в пьесе «Сон в летнюю ночь», остается неясным; очевидно одно — Спенсер и Шекспир читали друг друга. Не известно, перемолвились ли они хоть одним словом в Уайтхолле. Но по крайней мере стоит задуматься над тем, как бы Спенсер расценил вторую часть «Генриха IV», посети он спектакль (в особенности призыв на военную службу — важнейший вопрос для успешного решения проблем в Ирландии, затронутый самим Спенсером в его «Взгляде…»).

Молва, персонаж, открывающий хронику, поднимает своим вопросом проблему набора рекрутов для военной службы: «И кто, как не Молва, кто, как не я / Велит собрать войска для обороны…». Под «войском» («prepared defense») имеется в виду местное ополчение; военные сборы — практика куда более пагубная — бедняков забирали в армию всех подряд; их ждали сражения, болезни и нередко смерть на поле боя в чужом краю. Рекрутирование внушало страх не потому, что солдаты записывались в армию, так как боялись вторжения врага, как полагают некоторые комментаторы этой пьесы — сборы сами по себе были ужасающей перспективой для пригодных к военной службе мужчин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет. В конце 1590-х число англичан, призванных из деревень или с городских улиц для войн на чужбине, неуклонно росло. Согласно государственной статистике того времени, 2800 человек стали рекрутами в 1594-м и еще 1806 — в 1595-м. Их число резко поднялось до 8840 в 1596-м; в 1597-м оно опустилась до 4835 и затем практически удвоилось — 9164 человека в 1598-м. Цифра, обозначенная в документах только первого полугодия 1599-го, — 7300 человек. Особую опасность вербовка представляла для подмастерьев и лондонских холостяков из низших слоев. Для набора рекрутов власти без зазрения совести использовали церковные службы. Джон Стоу отмечает, что на Пасху 1596-го, получив распоряжение набрать 1000 человек, «олдермены, их заместители, констебли и другие служебные лица были вынуждены держать двери церкви на замке, пока не завербуют большое количество людей». Во времена Елизаветы местные власти, не задумываясь, совершали облавы на ярмарках, в пивных, тавернах и других местах скопления людей. На приличный улов можно было рассчитывать и в театрах. Единственное упоминание о наборе рекрутов после спектаклей относится к 1602 году — Филипп Годи пишет, что тогда в театрах «завербовали огромное по английским меркам количество людей. Все театры были оцеплены в один день, и оттуда забрали очень многих, так что в целом число рекрутов составило 4000 человек».

Нечто подобное, скорее всего, имело место и в конце декабря 1599-го, когда по распоряжению Тайного совета лорд-мэр Лондона отправил должностных лиц вербовать рекрутов (ошибочно полагавших, что здесь они в безопасности) и собирать принудительные ссуды за городскую черту — туда, где располагались театры, не подчинявшиеся городским властям. Шекспир и другие драматурги были освобождены от военной повинности, так как играли при дворе. В «Хистриомастиксе», старинной пьесе, вероятно обработанной Джоном Марстоном, один из персонажей в шутку говорит: «У нас, у актеров, есть преимущество, / Так как наши зрители воюют на поле битвы, / А мы за них на сцене». Актеры становились солдатами только понарошку, в спектаклях, и публике, смотревшей «Хистриомастикс», вероятно, нравилась сцена, в которой завербованным актерам, несмотря на их протесты, велят отправляться на войну, побуждая их сражаться так же доблестно, как они это делают на сцене.

Кого именно вербовать — мнения на этот счет разделились. Местные власти были рады использовать квоты, выделенные Тайным советом, и тем самым очистить свои земли от «отбросов общества», как пишет поэт Роберт Баррет в своем трактате о войне 1598 года. Такие люди предрасположены к дезертирству, если не к бунту. И все же представителей знати вербовали с большой неохотой. Поскольку капитаны за взятки освобождали тех от повинности, их место все равно занимали бедняки. Такая система — следствие решения Елизаветы не держать регулярную армию, а, в отличие от своих иноземных противников, делать ставку на наемников. Сама Елизавета совсем не задумывалась о судьбах рекрутов, воевавших по ее милости. В 1597-м она заявила французскому посланнику де Мессу, что английские войска, размещенные во Франции, «самые настоящие воры, и их следовало бы повесить». Де Месс замял беседу после того, как Елизавета «вышла из себя», «сквозь зубы бормоча проклятия, смысл которых он не вполне понял».

Новости о дезертирстве трех сотен лондонцев, в начале октября 1598-го завербованных на войну в Ирландии, должно быть, разлетелись по всей столице. Когда войска прибыли в Таустер, две трети солдат отказались идти дальше, подняли бунт и, ранив кого-то из помощников капитана, угрожали убить его самого. Возможно, многие сочувствовали этим людям, насильственно рекрутированным в церквях, тавернах или театрах и идущим на верную смерть в Ирландии, голодным, без оружия и без военной подготовки, особенно после того, как несколькими месяцами ранее просочились вести о трагедии при Блэкуотере. Английский политик того времени Джон Бакстер, хорошо представлявший военную ситуацию в Ирландии, упоминает «бедных англичан, полумертвых от страха еще до того, как доберутся до места, так как одно упоминание Ирландии их очень удручает, и это состояние только ухудшается». Ричард Бегвел в свою очередь вспоминает чеширскую присказку тех времен: «Лучше пусть повесят на родине, чем собачья смерть в Ирландии».

Героями популярных баллад тех лет нередко становятся дезертиры. Например, в «Напутствии всем солдатам, не желающим рисковать жизнью ради Ее Величества и блага страны, содержащее горестный плач по Уильяму Ренчу, казненному после побега вместе с двумя другими солдатами». Казнь Ренча и его товарищей (поучительный пример для будущих дезертиров), да и саму балладу, можно рассматривать как часть кампании, направленной на борьбу с дезертирами (вдвойне опасными на свободе и с оружием в руках), число которых неуклонно росло.

Лондонцам, вероятно, казалось, что государство, требующее пополнить ряды армии новобранцами, не насытится никогда. В ноябре 1598-го королева вновь приказала «вербовать в Лондоне рекрутов и призвать на военную службу 600 дееспособных мужчин, предоставив им доспехи, оружие и обмундирование согласно всем предписаниям нашего Тайного совета». Члены Совета уже поняли, как дорого обходится государству некачественный набор рекрутов — длительная практика, всячески поощряемая ранее. Вышел приказ, предупреждающий командование о необходимости «тщательнее, чем прежде, подбирать новобранцев, обращая внимание на их физическую подготовку, пригодность для военной службы и хорошее обмундирование».

Можно себе представить, как — в данной ситуации — Спенсер и другие гости Уайтхолла, равно как и зрители театра Куртина осенью 1598-го, восприняли сцену набора рекрутов во второй части «Генриха IV», в которой судья Шеллоу приглашает Фальстафа выбирать рекрутов из претендентов, выстроившихся перед ним. С мрачноватой усмешкой Шекспир описывает жульничество тех, кто несет ответственность за вербовку. Хотя «капитан» Фальстаф уверен, что судья Шеллоу приготовил «с полдюжины годных рекрутов» (III, 2; перевод Е. Бируковой), из которых он выберет четырех, на самом деле их только пятеро — Релф Плесень, Симон Тень, Томас Бородавка, Франсис Мозгляк и Питер Бычок. Они вызывают разве что жалость или смех. Плесень стар, Тень слаб, Бородавка оборванец, Мозгляк слабоумен, и один только Бычок «годный малый», несмотря на все заверения о своей болезненности («Я больной человек, сэр»).

Вначале их всех записывают в рекруты, за исключением Бородавки — даже Фальстаф замечает, что тот не годен для военной службы. Настолько же неподходящ и Тень, но, как шутит Фальстаф, «у нас уже немало теней в списках» (III, 2), то есть в списках окажется гораздо больше мужчин (чьи деньги он прикарманит), нежели он действительно заберет на службу. После того как Фальстаф и Шеллоу попрощаются, Плесень с Бычком подкупят Бардольфа, каждый из них предложит ему хороший выкуп — два фунта — за свою свободу. И это тоже определенного рода жульничество. Только Мозгляк не понимает необходимости дать взятку, упустив последний шанс избежать службы в армии. В объяснении щуплого старика, почему он хочет драться за свою родину (шекспировская ирония, которую зрители наверняка почувствовали), слышны отголоски патриотической пропаганды, безоговорочно принятой им на веру: «Ей-богу, мне все нипочем: смерти не миновать. Ни в жизнь не стану труса праздновать. Суждено умереть — ладно, не суждено — еще лучше. Всякий должен служить своему государю…» (III, 2). Сообщник Фальстафа Бардольф прикарманивает один фунт — взяв взятку в четыре фунта, он отдает Фальстафу только три, соврав, что «получил три фунта, с тем чтобы освободить Плесень и Бычка». В конце концов в рекруты забирают только Мозгляка и Тень (которые или слишком глупы, или пребывают в заблуждении и потому не понимают смысл этих махинаций), хотя в списке судьи Шеллоу значатся четверо. Наверное, самая смешная, если не самая жестокая, реплика в этой сцене принадлежит Фальстафу, отдающему Бардольфу распоряжение «выдать новобранцам мундиры» (III, 2). На обмундировании также делались деньги, и мы можем только представить, какой мрачный смех истрепанная одежда вызывала у лондонских зрителей, знакомых с этой порочной практикой. Спенсеру же — своими глазами видевшему, что в Ирландии ждет солдат вроде Мозгляка и Тени без экипировки, — положим, было совсем не до смеха. На страницах «Взгляда…» он предупреждает читателя о коррумпированности английских командиров, которые «обманывают солдата, оскорбляют Королеву и чинят большие препятствия для службы».

Возможно, Шекспир не только видел подобные сцены на улицах Лондона, но и помнил, как в детстве, в Стратфорде-на-Эйвоне, его отец снаряжал в дорогу солдат, типа Мозгляка и Тени, призванных для подавления восстания в северных графствах Англии в 1569-м. Главный олдермен города, а также местный мировой судья, Джон Шекспир, подобно Шеллоу, отвечал и за вербовку, и за местное войско. В коррумпированной практике набора рекрутов для Ирландии таились и другие подводные камни. Капитаны вроде Фальстафа брали взятки со всех рекрутов, а затем приезжали к месту сбора с невидимым войском, продолжая набивать карманы деньгами за доставку солдат в армию. С тех пор как Тайный совет стал получать копию списка завербованных, командирам действительно пришлось доставлять необходимое количество рекрутов. Чтобы обойти закон, они использовали сообщников из местных, и потому люди, лошади и оружие откуда ни возьмись появлялись в нужный день в нужном месте. После успешной сверки списков подставным лицам платили за услуги и возвращали лошадей. Спектакль повторялся по прибытии капитана в Ирландию. Любого солдата, вздумавшего жаловаться, ждала виселица как мятежника. Не удивительно, что королева была недовольна военными расходами, а ее генералы недоумевали, почему реальное количество солдат никогда не совпадало с числом, указанном в списках. Это была нечестная игра.

Одним из самых злостных нарушителей считался сэр Томас Норт, хорошо известный потомкам как переводчик «Жизнеописаний» Плутарха, книги, которую тогда читал Шекспир и которая послужила сюжетным источником для хроники «Генрих V» и трагедии «Юлий Цезарь». В коррупционной деятельности английского капитана можно убедиться, заглянув в один из государственных документов, датированных декабрем 1596 года. «Из всех английских капитанов в Ирландии отряд сэра Томаса Норта с самого начала был в плачевном состоянии из-за плохого снабжения, снаряжения и голода. Многие из его солдат умерли ужасной и горестной смертью в Дублине; у некоторых сгнили и отмерли ступни из-за отсутствия обуви». Превзойдя даже Фальстафа, «сэр Томас Норт уже перед тем, как отправиться на тот свет, предал, как поговаривали, свой жалкий нищенствующий отряд». Елизавета же пожаловала Норту пенсию в сорок фунтов годовых «за честную и верную службу нам».

Войну не одобряли и лондонские купцы: им приходилось покрывать расходы и выдавать принудительные ссуды, которые, они боялись, вскоре будут расцениваться как прямое дарение и никогда не вернутся владельцам. Не удивительно, что в начале декабря члены Тайного совета уведомили лорда-мэра Стивена Соума: город должен выдать займ на шесть месяцев под десять процентов, и королева обязуется его погасить. Опасаясь усугубления ситуации, члены Тайного совета составили список обеспеченных горожан и, отправляя его, указали каждому необходимую сумму выплаты. Кроме того, в поисках еще одного источника финансирования они объявили лорду-мэру о намерении королевы взять взаймы у зажиточных иностранцев, проживающих в Лондоне, «200 000 французских золотых монет». Все группы населения несли тяжкое бремя военных расходов.

17 декабря началась облава на непокорных граждан — тех, кто отказывались выдать государству ссуду, вызывали для объяснений. Никакие угрозы воздействия не имели. Пять дней спустя, разгневанные тем, что лондонские финансовые круги отказались от выдачи займов, никак не реагируя на каждодневные извещения, советники снова написали письмо лорду-мэру, требуя выдать сумму в 20 000 фунтов «до праздников», и выразили свой гнев в адрес тех, кто пытался уклониться. Однако даже этой угрозы оказалось недостаточно, чтобы принудить обеспеченных жителей Лондона внести свою лепту в военные расходы. Саймон Форман, состоятельный астролог и врач, упоминает также постоянные сборы небольших сумм «для солдат», взимавшиеся с каждого домохозяйства («Я полагаю, что не обязан сдавать деньги», — пишет он в своем ежедневнике в начале 1599-го, ломая голову над тем, «стоит ли все же заплатить или нет», и в конце концов решившись сдать деньги в начале января и еще раз — в конце февраля). Если случай Формана считать типичным, ясно, что лондонцы к тому моменту уже сомневались — надо ли им в принципе поддерживать дорогостоящую военную авантюру.

Помимо напряженного финансового положения, существовала и проблема беженцев — неимущих английских поселенцев в Ирландии, людей, которым, как и Спенсеру, удалось сбежать назад в Лондон. Тайный совет предписал мэру и епископу Лондона произвести «сбор пожертвований» для помощи «бедным и нуждающимся из разных стран короны, что проживали в графстве Керри в Ирландии, недавно вернулись оттуда и понесли большие убытки и ущерб от тамошних повстанцев». Один только вид этих людей вызывал сострадание, не говоря об их рассказах про зверства повстанцев.

К середине декабря многие из решительных противников мира с Испанией пересмотрели свою точку зрения. Джон Чемберлен откровенно высказался об этом в письме своему другу Дадли Карлтону: «Удивительно, что самые непреклонные умолкли после того, как поняли, что из этого можно извлечь какую-то выгоду». Осознав, сколь не патриотичны эти мысли, Чемберлен тут же добавил: «Вы видите, как откровенно я пишу Вам обо всем, но надеюсь, это останется между нами, и потом, нам нечего опасаться, и я настолько привык к свободе выражения, когда разговариваю со своими друзьями или пишу им, что мне нелегко от нее отказаться». Страх понести наказание за подстрекательские слова уже витал в воздухе. Когда за три дня до Рождества Тайный совет отдал распоряжение рекрутировать еще 600 человек для войны с Ирландией, лондонцы совсем пали духом. Эссекс еще не успел отплыть в Ирландию, а война уже вызывала всеобщее неодобрение.

По окончании рождественских празднеств в Уайтхолле королева и Эссекс оказались в центре внимания. Елизавета решила подать Эссексу недвусмысленный, с ее точки зрения, знак: «На двенадцатый день, — замечает наблюдательный придворный, — королева танцевала с графом Эссексом в новых богатых нарядах». Другой очевидец уточняет: Елизавета «будучи уже дамой в годах, протанцевала три или четыре гальярды», танца пылкого и ею столь любимого, и ужасно тягостного для неуклюжего в бальном деле Эссекса. Но никто не смел перечить королеве. В начале января Эссекс писал своему кузену Фулку Гревиллу, что накануне нового года Елизавета поставила перед ним «сложнейшую из всех задач, которую когда-либо предлагалось решить джентльмену». Но Эссекс скорее жалел самого себя, чем выражал покорность: в письме (о котором, как он и ожидал, стало известно при дворе) он продолжал сетовать: Елизавета «разбила его сердце», и лишь когда «его душа освободится от бремени тела», королева поймет, «насколько была неправа и какую душевную боль причинила и себе самой». Тем, кто собирался присоединиться к нему в походе, Эссекс старался показать себя с лучшей стороны, в том числе и своему наивному стороннику, крестному сыну королевы Джону Харингтону: «Я справился с Ноллисом и Маунтджоем в Совете — даст Бог, на поле битвы одержу верх и над Тироном».

В субботу 13 января 1599 года в Вестминстере прозвучал погребальный колокол. Новости пришли самые неожиданные и тягостные — в возрасте 46 лет умер Эдмунд Спенсер. Три дня спустя Спенсера похоронили рядом с Чосером в южном нефе Вестминстерского аббатства, который позднее назовут Уголком поэтов. Расходы на похороны взял на себя Эссекс, отдав дань поэту, прославлявшему его как «славного мужа Англии и чудо всего мира». Уильям Кемден, превозносивший Спенсера («этот автор превзошел всех английских поэтов былых времен и даже самого Чосера»), отмечал необычность этих похорон. Как учитель школы в Вестминстере, расположенной в окрестностях аббатства, Кемден имел возможность наблюдать за происходящим. Гроб с телом Спенсера сопровождали поэты; «вместе со скорбными элегиями и другими стихотворениями они бросали в могилу и свои перья». Кемден позднее добавил, что и гроб Спенсера тоже несли поэты. Стихотворения и перья — трогательный момент, менявший привычный ход похорон — с платками, мокрыми от слез, и хвойными ветками, которые в елизаветинские времена обычно кидали в могилу. Почести воздавались не просто великому поэту, но и всей английской поэзии. Вряд ли кто-то из английских стихотворцев пропустил такое событие.

Мы не знаем, кто именно нес гроб Спенсера, но тексты некоторых стихотворений, брошенных в его могилу, дошли до наших дней. Многие принадлежат весьма посредственным поэтам; это Николас Бретон, Фрэнсис Тайн, Чарльз Фитцджеффри, Уильям Алабастер, вездесущий Джон Уивер, Ричард Харви и Хью Холланд. Пожалуй, Холланд выбрал для своего двустишия верную интонацию: «Он был и остается <…> / Королем поэтов, а теперь стал еще и поэтом богов». Но некоторые, такие как песенка Бретона, просто безвкусны: «Служите панихиду на могиле Спенсера / До полного изнеможения души». Спустя три столетия могилу Спенсера вскрыли, рассчитывая найти среди подношений прежде всего шекспировское. Могильщики не смогли обрести искомое, что не удивительно, ведь они копали не в том месте и в итоге вырыли из земли останки поэта XVIII века и поклонника Спенсера Мэтью Прайора. Тем дело и закончилось.

В отличие от многих своих современников, Шекспир питал глубокое отвращение к дифирамбам в адрес авторов — живых или ушедших. Вместо того чтобы нести гроб или пафосно бросать в могилу стихотворения, Шекспир после заупокойной службы скорее всего отправился домой и воздал должное памяти Спенсера, тихонько листая затертые страницы томика его стихов. Спенсера публично провозгласили величайшим из всех английских поэтов — вот к этому Шекспир не смог остаться безучастным. В конце концов Спенсер выбрал путь, который сам Шекспир отверг. Он искал поэтической славы исключительно в покровительстве аристократов или королевы и добился ее стихами о «пламенных устах, давно безгласных, / О красоте, слагающей куплет / Во славу дам и рыцарей прекрасных» (перевод С. Маршака). Так Шекспир пишет в сонете 106, сознательно напоминая об архаизмах Спенсера.

Но различались они не только этим. Шекспир купил дом в родном Страфорде-на-Эйвоне, Спенсер же переехал в замок на захваченной ирландской земле. И что из этого вышло? Шекспир, должно быть, полагал, что Спенсер построил дом на песке. Он не смог предвидеть развития исторических событий и заплатил за это преждевременной смертью и погребением в ногах у Чосера. Слабое утешение!

Спенсер изменил ход развития английской эпической и пасторальной поэзии. Вскоре Шекспир и сам реформирует эти жанры, в частности, в «Генрихе V» и в «Как вам это понравится»; наверное, он бы оценил по достоинству одобрительное замечание в свой адрес, прозвучавшее в анонимной университетской пьесе того же года, один из персонажей которой заявляет: «Пусть этот глупый мир почитает Спенсера и Чосера, / Я же воздам должное сладкоголосому мастеру Шекспиру».

Шекспир знал, что Спенсер не единственный, кто строил свою карьеру, пробираясь сквозь ирландские дебри. Список елизаветинцев, сделавших подобный выбор, был немал и все увеличивался. Здесь и Томас Чёрчьярд, Барнаби Гудж, сэр Томас Норт, сэр Генри Уоттон, Барнаби Рич, Лодовик Брискет, Джеффри Фентон, сэр Уолтер Рэли, Джон Деррик, сэр Джон Дэвис и, возможно, сэр Филип Сидни. В этом году их ряды потеснили поэты — искатели приключений, желающие упрочить свое материальное положение при дворе, такие, как Уильям Корнуоллис и Джон Харингтон.

Заманчиво представить такую картину. Шекспир не любил светских мероприятий, и потому в тот день покинул церемонию в Вестминстере, заинтересовавшись часовней с алтарем неподалеку от могилы Спенсера, где захоронены Генрих V и его супруга королева Екатерина. Возможно, Шекспира привели сюда похороны Спенсера и мир рыцарства, воспетый им в «Королеве фей». Как и Спенсер, Генрих V, почивший в возрасте 35 лет (Шекспиру теперь было столько же), не дожил до того дня, когда мог бы полностью осуществить свое великое предназначение. Шекспир, однако, понимал и другое: ни один, даже самый прославленный из всех английских королей, не говоря уже о великом поэте, не мог надеяться на то, что потомки помянут его добрым словом. Шекспир представлял, как почтили память Генриха V; в одной из его ранних пьес — первой части «Генриха VI» — есть сцена похорон этого монарха, где он сравнивает короля-воина с Юлием Цезарем:

О Генрих Пятый! Дух твой призываю!

Храни страну, оберегай от смут,

Со злыми звездами борись на небе!

Звезда твоей души славнее будет,

Чем Цезарева, ярче…

( I, 1; перевод Е. Бируковой )

В «Генрихе V» король также думает о собственных похоронах, говоря своим сторонникам: «Иль прах свой мы в бесславной урне сложим, / И не воздвигнут в память нас гробницы», если ему не удастся завоевать Францию (I, 2). Генриха V похоронили со всеми почестями, но потомки подчас вспоминали его самым неожиданным образом. Да, надгробное изваяние Генриха V из золота и серебра никого не оставляет равнодушным. Но во времена правления Эдуарда IV кто-то осквернил статую (были украдены два золотых зуба) — и это только начало. К 1599-му уцелел лишь торс без головы. Посмертная судьба Екатерины наверняка казалась Шекспиру еще более неутешительной. Хотя в 1438-м королеву похоронили в Вестминстере, ее забальзамированное тело было выкопано из земли во времена правления Генриха VII. С тех пор, как пишет Джон Стоу, «ее прах больше никогда не предавали земле…». При желании Шекспир мог бы дотронуться до королевы, образ которой он затем воскресит на сцене. Семьдесят лет спустя именно так и поступит Сэмюэл Пипс, записавший в своем дневнике, как во время визита в Вестминстер, он поднял «ее за плечи и прикоснулся к губам, понимая, что целует саму королеву». Шекспир, однако, совсем не это имел в виду, говоря о желании «подшутить над Екатериной Французской». Как бы то ни было, судьба этой королевской четы вдохновила Шекспира на строки, выгравированные на его собственной могильной плите: «Да будет благословен тот, кто пощадит эти камни, / И проклят тот, кто потревожит мой прах». Шекспир, которого похоронят в Стратфорде, отнюдь не желал бы после смерти оказаться в Вестминстере в обществе Чосера и Спенсера.

В Вестминстере сохранились лишь седло Генриха V, щит (шелковая вышивка на оборотной стороне полностью цела), мятый шлем и тяжелый меч — на лезвии и рукоятке местами все еще видна позолота. Лондонцы знали эти предметы, и, конечно, именно ими навеяно упоминание в одноименной хронике о «погнутом мече и шлеме измятом», которые лорды хотят нести перед королем по городу ввиду его возвращения в Лондон. Пьеса «Генрих V», как и смерть Спенсера, своим трагическим звучанием ознаменовала для Шекспира конец эпохи. Подобно королевским доспехам, висящим в Вестминстере, мир рыцарства, воспетый им в ранних хрониках и Спенсером в «Королеве фей», тускнел все больше и больше.

Глава 4

Проповедь в Ричмонде

20 февраля, в последний день работы театров перед их закрытием на время Великого поста, Слуги лорда-камергера отправились в королевский дворец Ричмонд. В те дни погода стояла ужасная, и потому они скорее всего добрались до дворца на повозке, а не на лодке, по Темзе. Наступил вторник на Масленой неделе — неофициальный праздник, день вседозволенности, в который лондонские подмастерья нередко давали себе волю, бесчинствуя в борделях, а время от времени и в театрах. Шекспир и актеры его труппы, должно быть, вздохнули с облегчением, оказавшись вдали от всеобщей суматохи. Незадолго до этого королева перевезла свой двор в Ричмонд. Несмотря на то, что в 1554 году Елизавета (по приказу своей сводной сестры Марии) отбывала в Ричмонде заточение, в последние годы она очень привязалась к дворцу, называя его «уютным пристанищем, в котором лучше всего скоротать старость».

Посетители, подъезжавшие к Ричмонду с Темзы, наверняка обращали внимание на башни в форме восьмиугольника и флюгера, расписанные золотом и лазурью; какой же чудесной казалась странная музыка флюгеров ветреным днем! Посетители входили во дворец через главные ворота и, пройдя по просторному внутреннему двору, попадали в маленький дворик, мощеный кирпичом; здесь находился вход в королевские покои, окна которых выходили в сад. По обе стороны внутреннего двора располагались два здания примерно одного и того же размера (каждое около ста футов на сорок). Слева — королевская капелла, где проводились церковные службы и читали проповеди, справа — большой зал для представлений. Зал был прекрасно убран: стены украшали изображения великих английских королей-завоевателей в шитых золотом костюмах. Шекспир и его актеры знали это место: они выступали здесь пять раз — в 1595-м и 1596-м.

Для праздничного спектакля Шекспир набросал эпилог из 18 строк в честь Елизаветы. Из эпилогов, написанных по случаю, до нас дошли только два — этот и эпилог ко второй части «Генриха IV». Возможно, Шекспир сам прочитал его в конце спектакля или же поручил одному из актеров труппы:

Ходу стрелки часовой

Путь уподобляя свой,

Ты идешь, оставив след,

По зарубкам прошлых лет.

Круг за кругом одолев

Гордым шагом королев,

Непреклонна и легка,

Да пройдешь через века!

Пусть малыш, что в этот миг

Слов премудрых не постиг,

С благодарностью судьбе

Станет старцем при тебе.

Юных лордов пышный цвет

Отцветет и станет сед,

Но пребудешь молода

И пройдя через года.

Век твой славный возлюбя,

Да благословит тебя

Неба сладостная синь:

Царствуй, радуйся! Аминь!

( перевод Н. Ванханен )

В глазах Шекспира Елизавета всегда молода и неподвластна разрушительной силе времени. Жизнь королевы словно стрелка циферблата, пребывающая в вечном движении, и потому Елизавете суждено увидеть не одну смену поколений. Однако это сравнение совсем не лишено лукавства. С одной стороны Елизавета — узница времени, и в этой темнице ей совсем нечем дышать; с другой — мысль пережить свой век тоже страшна. Шекспир, конечно, знал, что в льстивых строках эпилога противоречит сам себе, так как в сонетах утверждает совсем иное: никто не вечен, и потому лишь стих способен запечатлеть для потомков образ его юного Друга (сонет 19).

Нет сомнений, что эпилог написан Шекспиром, — об этом свидетельствуют и стилистика, и стихотворный размер (хорей), и строфика (рифмованный куплет), столь характерные для многих его произведений. Финал «Сна в летнюю ночь» тоже написан хореем (это единственная из всех пьес Шекспира, финал которой написан этим размером). Если бы в тот день в Ричмонде звучали строки из пятого акта (просьба Оберона «окропить покои» и даровать мир «хозяину» дворца), то они наполнились бы особым звучанием:

С этой колдовской росой

Эльфы путь предпримут свой,

Все покои окропят,

Весь дворец да будет свят,

Чтоб хозяину его

Ведать мир и торжество.

( V, 2; перевод М. Лозинского )

Эпилог к этой пьесе, время от времени исполнявшийся вместо монолога Пэка, ритмически довольно точно повторяет финальный монолог Оберона. Позволю себе высказать догадку. Мне кажется, Шекспир написал этот эпилог для обновленной версии спектакля «Сон в летнюю ночь». Вольная атмосфера комедии особенно близка праздничной атмосфере масленичного вторника, а слова Оберона: «И мгновенно опояшем / Шар земной в полете нашем» (IV, 1; перевод Т. Щепкиной-Куперник) обретают двойное значение, намекая на строительство нового театра в Саутуорке.

Поднять деликатный вопрос о возрасте Елизаветы — большая смелость со стороны Шекспира. Крестный сын Елизаветы Джон Харингтон вспоминал: при елизаветинском дворе «…любой мог бы сказать, что ей нравилось казаться моложе, и слова о том, что она выглядит моложе своих лет, несомненно доставляли ей удовольствие». Возраст и внешность очень много значили для Елизаветы. Французский дипломат де Месс так описывает ее тщательно продуманный туалет: «Сорочку и нижнюю юбку из белого дамаста королева затягивала в корсет сзади; спереди сорочка была расстегнута так, что был виден живот до самого пупка». Де Месс добавляет: когда «кто-то говорит о ее красоте, она замечает в ответ, что никогда не была красавицей, хотя ее и считали таковой лет тридцать тому назад. И тем не менее она не упустит случая рассказать о том, как некогда была хороша». При этом, заканчивает де Месс, «для своего возраста и при своем телосложении она очень хороша собой». Елизавета напоминала стареющую Клеопатру — понимая, что время играет против нее, она заставляла молчать тех, кто хоть словом мог обмолвиться о ее возрасте, то есть о ее увядающей красоте. Хотя королева видела любого льстеца насквозь, лесть была ей необходима; судя по ее кокетству с де Мессом, она по-прежнему оставалась прекрасной актрисой, способной, если ей того захочется, использовать в делах политики всю свою обольстительность.

Именно поэтому неосторожные слова о бренности Елизаветы могли Шекспиру дорого обойтись. Возможно, ему приходилось слышать историю о том, как в Страстную пятницу 1596-го Энтони Радд, епископ собора св. Давида, в присутствии Елизаветы неосторожно затронул в своей проповеди вопрос о возрасте. Харингтон так вспоминает об этом: «Проповедь читал милейший епископ; для проповеди он выбрал псалом „Научи нас так счислять дни наши…“, дабы королева задумалась о бренности человеческого тела, ибо ей к тому моменту уже исполнилось 63 года». Елизаветинцы знали, что этот псалом — часть погребальной службы. Едва дождавшись, когда Радд закончит цитировать «места из Писания, в которых идет речь о старческой немощи», Елизавета прервала епископа: «Пусть оставит эти подсчеты для себя». В следующий раз «милейшего епископа» пригласили ко двору только во время Великого поста 1602 года; видимо, он не усвоил прежнего урока, ибо теперь для проповеди выбрал псалом 81: «Вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы; но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей». Как и в прошлый раз, Елизавета, не скрывая сарказма, прервала проповедь со словами: «Вы по мне отслужили прекрасную погребальную службу. Теперь я могу умереть, как только мне заблагорассудится».

Если спектакль Слуг лорда-камергера состоялся вечером 20 февраля, то, по всей вероятности, вернуться в Лондон им удалось только на следующий день. 21 февраля шесть пайщиков труппы — Бербедж, Кемп, Шекспир, Хеминг, Филипс и Поуп — собирались встретиться с Катбертом Бербеджем и Николасом Брендом и подписать договор аренды на землю для Глобуса. Возможно, встречу отложили до начала Великого поста, ведь в Пепельную среду все шестеро были полностью свободны от репетиций и спектаклей. Или, что тоже вероятно, пайщики медлили с этим вопросом, пока окончательно не решится, имеет ли право Джайлз Аллен запретить им использовать бревна от старого здания для строительства Глобуса.

Скорее всего, Слуги лорда-камергера решили ненадолго задержаться в Ричмонде, и вот по какой причине. 21 февраля Великопостную проповедь в Ричмонде читал Ланселот Эндрюс, пожалуй, самый яркий английский проповедник той эпохи, известный своим красноречием.

В то утро (Эндрюс всегда выбирал для проповеди утренние часы, до причащения) Шекспиру представилась редкая возможность услышать великого оратора и поучиться у него мастерству. В Англии времен Постреформации уже упразднили католический обряд покаяния, запретив посыпать голову пеплом. Теперь о символическом значении праздника рассказывал прихожанам сам проповедник, объясняя, что Пепельная среда знаменует конец масленичных гуляний. (Посмотрите на самую известную картину Брейгеля «Битва Масленицы и Поста», и вы поймете, почему так труден переход от Масленичного вторника к Пепельной среде; в Ричмонде после полуночи, знаменующей начало Пепельной среды, весь двор перемещался из большого зала в королевскую часовню.) Находясь на пороге войны, англичане хорошо понимали, что время развлечений прошло.

Шекспир заинтересовался не только выразительностью прозы Эндрюса и яркой манерой исполнения. Проповеди Эндрюса всегда были ясны по мысли. Следуя своей цели, в качестве текста для Великопостной проповеди он выбрал Второзаконие (23: 9) — фрагмент, когда Моисей отправляется на войну. Название проповеди не оставляет сомнений в ее политической актуальности: «Проповедь, прочитанная для Елизаветы в Ричмонде, 21 февраля 1599 года после Рождества Христова, в Пепельную среду накануне военного похода графа Эссекса». Эндрюс читал проповедь в стенах часовни, украшенных резными изображениями английских монархов («чья жизнь была столь добродетельна, что волею Господней причислили их к лику святых»). Это было как нельзя более кстати, ибо лишний раз символизировало союз церкви и государства.

Возможно, Елизавета объявила о проповеди Ланселота Эндрюса еще до отъезда Эссекса в Ирландию. После смерти королевы Питер Хейлин писал: всякий раз, когда Елизавета «хотела привлечь внимание к тому или иному вопросу, она прибегала к кафедре проповедника, как она выражалась; то есть приглашала местных проповедников <…> готовых по ее приказу прославлять ее идеи». Эндрюс наилучшим образом подходил для этой цели.

Последние два месяца ситуация с военной кампанией в Ирландии оставалась крайне сложной. Внутренняя борьба при дворе возобновилась с удвоенной силой — взять хотя бы гневный разговор Эссекса с лордом-адмиралом. Чемберлен тогда мрачно заметил: «У нас происходит такое, что никак нельзя доверить бумаге». И добавил: «Граф Эссекс вне себя, но не ясно, что это — расстройство души или тела». Единственная привилегия, которой Эссексу удалось добиться в последний момент, — разрешение «вернуться из Ирландии к Ее Величеству тогда, когда он сочтет необходимым». «Говорят, что все войско Эссекса составляют 16 000 пехотинцев и 1400 лошадей», но «если провести перекличку <…> окажется недостача», — пишет Чемберлен.

Эссексу оставалось только получить официальное подтверждение о начале военной кампании и благословение церкви. По приказу Елизаветы королевский печатник Кристофер Баркер обнародовал «Прокламацию Ее Величества…» — официальное разрешение отправить армию в Ирландию. В этом документе Елизавета объявляет, что ирландцы «позабыли свои обязательства и, подняв восстание, учинили кровавую и жестокую расправу над ее верными подданными». Причины мятежа, с ее точки зрения, разнообразны — в том числе, и злоупотребление полномочиями ее наместников в Ирландии. Самое поразительное в прокламации — ответ Елизаветы на обвинения в том, что она «намеревалась полностью искоренить и уничтожить эту нацию и покорить эту страну». Елизавета решительно опровергает все инсинуации. В конце концов Ирландия принадлежит ей: «Одно только упоминание о завоевании страны кажется нам настолько абсурдным, что мы и представить себе не можем, на каком основании оно вообще могло кому-то прийти в голову». По приказу Елизаветы Баркер также публикует «Молебен за успехи войска Ее Величества в Ирландии» — пусть Господь «укрепит и защитит нашу Королеву и Владычицу, и наши войска, отправившиеся усмирить свирепых и бессердечных повстанцев».

Проповедь Эндрюса — в не меньшей степени, чем шекспировскую хронику «Генрих V», — следует рассматривать в контексте тех проблем, с которыми столкнулся Эссекс и которые никак не отражены в официальных прокламациях. Эссекс опасался, что ирландский климат истощит английскую «армию, и если она и выживет, то из-за голода и плохого обмундирования солдаты совсем падут духом». К тому же оставался нерешенным вопрос с провиантом — совершенно «не ясно, как же его доставлять». Эссекс, опытный военный и искушенный царедворец, хорошо понимал, что находится между двух огней: «Все то, что случится, я уже предвижу… Неудача рискованна… Победа вызовет зависть».

Если Эссекс обречен, преданных ему ожидает та же участь. Рискуя жизнью, Роберт Маркхэм предупредил об этом своего родственника Джона Харингтона. Его письмо — еще одно образцовое свидетельство того, насколько настороженно с самого начала современники относились к военной авантюре в Ирландии:

Я слышал, вы отправляетесь в Ирландию под командованием Эссекса. Если так, примите мой совет в этом деле. Я не сомневаюсь ни в Вашей доблести, ни в трудолюбии, но Ваша безукоризненная честность, черт возьми, сослужит Вам плохую службу. Посмотрите на Вашего командира. Он отправляется в путь не ради служения государству, но ведомый жаждой мести. Будьте настороже. Не откровенничайте с каждым встречным. Говорю Вам, у меня есть все основания для опасений. У Эссекса имеются не только враги, но и друзья.

Слова Маркхэма, обращенные к его неопытному родственнику, — беглый эскиз тогдашней политической обстановки. Все записывать, без надобности не говорить, не валять дурака — такой совет был совсем не лишним.

Находясь под постоянным наблюдением, сам будь шпионом, так как «есть шпионы, следящие за вами всеми»:

Замечай все, что происходит, и веди тайный дневник. Поступай именно так… Говорю тебе, не вмешивайся не в свое дело и не шути — особенно среди тех, с кем мало знаком. Во всем подчиняйся лорду-наместнику и никогда не выражай свою точку зрения — об этом могут узнать в Англии. Приказам подчиняйся молча, без лишних слов. Пусть твое поведение не вызывает толков; твои слова дурно истолкуют, если дела пойдут не лучшим образом.

Маркхэм хорошо знал: если письмо перехватят, ему несдобровать, и потому попросил доставить послание свою сестру, удостоверившись в том, что содержание бумаги ей не известно («опасность велика», а «молчание — надежнейшее оружие»).

Но страхи и подозрения царили не только при дворе. Зимой 1599-го лондонцы стали обращаться за помощью к астрологу Саймону Форману, надеясь по знакам светил узнать судьбу своих родных и близких, которым предстояло отправиться на войну. Втайне от всех Форман составил гороскоп графа Эссекса, чтобы понять, что его ждет в Ирландии и «сможет ли он одержать победу». Вот что Форман узнал:

Кажется, в походе он увидит измены, голод, болезни и смерть и не сможет им противостоять. По возвращении его ждет предательство со стороны многих, и в конце концов он совершит серьезную ошибку — его либо заключат в тюрьму, либо на него обрушится большое несчастье. По возвращении он обретет много врагов, понесет большие убытки, запятнает свою честь и, как велит судьба, сполна узнает низость и предательство… Испытав позор и горечь, он с трудом справится со всеми испытаниями.

Этот эпизод вполне мог бы послужить синопсисом романтической трагедии. Действительно, Форман любил театр (той весной он неоднократно бывал в Куртине — правда, скорее ради молодой особы, внимания которой добивался, чем ради спектаклей Слуг лорда-камергера). Хотя и в более неуклюжей форме, чем в пьесах, в гороскопах высказывались надежды и опасения, о которых в противном случае так никто бы и не узнал. В отличие от Формана, Шекспиру не нужно было советоваться со звездами, чтобы в пьесе, которую он сейчас заканчивал, показать, насколько общество потрясено войной с Ирландией.

Сюжет о военных подвигах Генриха V за границей, как нельзя более актуальный, нашел, должно быть, глубокий отклик в сердцах тех, кого сейчас мучили ужасные сомнения. Англичане надеялись на лучшее, хотя предчувствовали, что Эссекса и его сторонников ждут лишь «измены, голод, болезни и смерть».

Когда исследователи говорят об источниках шекспировских пьес, практически всегда имеются в виду изданные книги (вроде «Хроник» Р. Холиншеда). Но культура времен Шекспира ориентировалась на устное слово. Это слово сопровождалось звуками, которых мы не слышим: крики уличных торговцев, звон церковных колоколов, речь местная и чужая, громкие разговоры, бесконечный шум густонаселенной столицы. Для культуры, так мало ориентированной на печатное слово, должно быть, большое значение имели воспоминания. Проповеди елизаветинских времен редко попадали в печать, и потому большая удача, что орации Эндрюса все-таки были опубликованы; ибо некоторые из идей этого проповедника нашли отражение (а может, по чистой случайности Шекспир и Эндрюс пришли к одним и тем же выводам независимо друг от друга?) в пьесе, над которой Шекспир сейчас работал.

Эндрюс начал свою проповедь, как и полагается, цитатой из Писания, смысл которой он будет развивать: «Когда пойдешь в поход против врагов твоих, берегись всего худого» (Второзаконие 23: 9). Затем он продемонстрировал с драматической театральностью, насколько точно эти библейские слова характеризуют текущее положение дел в Ирландии. «Чтобы увидеть подобие тех дней и этих, отражение этих дней в тех, не требуется долгих объяснений. Мы слышим „когда“ и понимаем — сейчас. Мы отправимся в путь, и наше войско встретится с врагом». Стоит, пожалуй, процитировать более длинный фрагмент (как и тексты Шекспира, проповеди лучше всего прочитать вслух), чтобы услышать характерную интонацию Эндрюса — обрывистую, шероховатую, полную эмфаз, усеянную остроумными метафорами и игрой слов, — стиль, столь любимый елизаветинцами:

Наше войско отправляется в поход, в молитве и надежде наши сердца обращены к Богу, и мы просим его: пусть поход будет успешен, и втройне успешно возвращение нашей армии, исполненное победного ликования, домой, к Ее святому Величеству; с чувством выполненного долга и на радость всему народу.

Обратите внимание на ритмическое повторение фраз «это время» и «этот день»:

Обычно во время Великого Поста (this time of the fast), а также в первый день Поста (this day, the first day of it) мы стремились соблюдать Пост и воздерживаться от грехов. Этот день и это время (this day, and this time) предназначены Церковью именно для этой цели. Однако… в этом году Господь послал нам и другое испытание; на этот раз (this time) это война, время, также располагающее к покаянию и молитве… Вот конечная цель… и если мы отправимся в путь с молитвой, то быстрее продвинемся вперед и вернемся домой с честью и ликованием.

Буквально через месяц лондонская публика услышит не менее воодушевляющую речь по схожему поводу — прославление войск, идущих в бой в «этот день» («This day is called the Feast of Crispian…»):

Сегодня день святого Криспиана;

Кто невредим домой вернется, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом

При имени святого Криспиана.

Кто, битву пережив, увидит старость,

Тот каждый год в канун, собрав друзей.

Им скажет: «Завтра праздник Криспиана»,

Рукав засучит и покажет шрамы:

«Я получил их в Криспианов день».

( «Генрих V», IV, 3; перевод Е. Бируковой )

Задача Эндрюса — поощрить, если не благословить, план разгрома Тирона, не оправдавшего доверия королевы: «Итак, различные королевские почести были оказаны и самым неблагодарным образом отринуты; помилование много раз милостиво предложено и самым неблагодарным образом отвергнуто; о да, доверие скомпрометировано, ожидания обмануты; неприязнь усиливается, ибо терпение исчерпано. И потому перед нами враг, и время пришло». И хотя Эндрюс безоговорочно поддерживает военную кампанию, это не мешает ему упрекать государство за прежние действия — отправку на войну плохо экипированных солдат. Пусть в этот раз все будет иначе: «Нужно подготовить провиант <…> А также обеспечить достойную оплату <…> Мы должны отправить в путь войско, а не скопище полуголых или голодных солдат». И вероятно, напрямую обращаясь к Эссексу (который не так давно хвалился, что для него опасность — потеха, а смерть — празднество), Эндрюс предупреждает: «война — совсем не развлечение» и «кажется таковой» только поначалу; она «в конце концов обернется горьким разочарованием», «если продлится долго». Эти слова наверняка встретили одобрение королевы.

В «Генрихе V» есть ряд фрагментов, которые Шекспир не мог почерпнуть ни в хрониках, ни в других источниках. Они связаны с двумя аргументами Эндрюса — оправданием церковью агрессивной войны и отпущением грехов всем тем, кто идет на войну. Хроника «Генрих V» открывается размышлением священника о неминуемом военном походе, за которым практически сразу следует один из самых длинных монологов шекспировских пьес, — по сути, проповедь архиепископа Кентерберийского, настаивающего на правомерности наступательной войны Генриха V против соседнего государства. Эндрюс заверяет Елизавету, Эссекса и придворных: если война «законна и не является грехом», то «не только оборонительная, но и наступательная война имеет право на существование», а епископ Кентерберийский в шекспировской пьесе утверждает, что основания для войны законны, справедливы, и церковь дает Генриху благословение.

Связь между проповедью Эндрюса и шекспировской пьесой видна и в сцене, в которой переодетый Генрих V пререкается со своим войском накануне битвы при Азенкуре, отказываясь признать свою вину, в случае если война несправедлива. В настойчивых словах Генриха о том, что «душа каждого принадлежит ему самому» и каждый солдат «должен очистить свою совесть от малейших частиц зла», слышна мысль Эндрюса, утверждавшего, что война — время сугубой молитвы: «Как же это непристойно, как низко и как глупо предаваться греху тогда, когда мы отправляемся в поход, дабы освободиться от греха. Оправляемся покарать повстанцев, а сами восстаем против Бога?» Эндрюс свято верил в то, что победа принадлежит Богу, а не человеку («что быстрое и безопасное возвращение домой тех, кто оправился в поход… зависит от того, пребудет ли с ними Господь»); эта же мысль звучит в шекспировской пьесе в словах Генриха V о том, что победа одержана только с Божьей помощью: «Твоя десница, Боже, / Свершила все! Не мы, твоя десница» (IV, 8).

В тот день Шекспир вернулся в Лондон, чтобы подписать контракт на строительство Глобуса, и в голове у него звучали последние слова проповеди Эндрюса. Предпасхальные каникулы подарили драматургу несколько драгоценных недель — он успеет закончить пьесу и передать ее распорядителю празднеств, а затем и актерам, чтобы они выучили роли к началу марта, когда театры возобновят свою работу.

Глава 5

«Горсточка счастливцев»

Месяц спустя в Лондоне давали два спектакля — в Куртине, в Шордиче, на северном берегу Темзы, и в Розе, театре Хенслоу в Саутуорке, на южном берегу, неподалеку от Лондонского моста. Лодочники в тот день работали не покладая рук. Флаги, развевавшиеся на зданиях театров, напоминали о том, что представления возобновились, так как Великий пост уже закончился. Обе труппы — Слуги лорда-камергера и Слуги лорда-адмирала — расклеили афиши по всему городу, и лондонцы только и говорили, что о предстоящем событии. В день спектакля музыканты били в барабаны и трубили, привлекая зрителей. На той неделе очень повезло с погодой, и потому почти все спектакли играли на открытых площадках. С 22 по 27 марта «стояли ясные и солнечные дни, и было тепло, как летом», — отмечал Саймон Форман. День все прибывал; поскольку вместе с джигой спектакль длился примерно три часа (с двух по пяти), у зрителей оставался в запасе час, чтобы вернуться домой засветло.

Мы совсем ничего не знаем о тогдашней выручке Слуг лорда-камергера в Куртине, однако известно, что дела труппы лорда-адмирала в Розе шли из рук вон плохо. В дневнике Хенслоу упомянута сумма в три фунта и восемнадцать шиллингов, а затем еще одна, около двух фунтов, — мизерный заработок по сравнению с обычной недельной выручкой в девять фунтов. Незадолго до Великого поста билеты на спектакли труппы лорда-адмирала продавались хорошо, и потому полупустой зал на спектаклях в марте можно объяснить разве что высокой конкуренцией. Возможно, лондонцев все больше и больше привлекали спектакли Слуг лорда-камергера, в том числе шекспировская хроника «Генрих V», премьеру которой многие ждали с нетерпением. Но Шекспир обманул ожидания завсегдатаев Куртины — оказалось, что их любимый комик Уилл Кемп не занят в спектакле, а кроме того, нет и свадебных сцен.

Пьесы о Генрихе V не сходили с английской сцены с середины 1580-х. Самая известная из них — «Знаменитые победы Генриха V» — входила в репертуар Слуг королевы, а впоследствии и других трупп города. Записи Хенслоу подтверждают популярность этого произведения. Шекспиру пьеса была хорошо известна. В поисках сюжета для своей двухчастной хроники «Генрих IV», а затем и для «Генриха V» Шекспир прежде всего обратился к ней, позаимствовав оттуда ряд эпизодов — от сцены на большой дороге, которой открывается первая часть «Генриха IV», до свадьбы короля и Екатерины Французской в финале «Генриха V». Он хорошо помнил текст пьесы — в печатном варианте она вышла (без указания имени автора) лишь в 1598 году. Очень возможно, что Шекспир был занят в одной из постановок «Знаменитых побед…» как актер (пьеса, как и он сам, кочевала из труппы в труппу) — это вполне объясняет, почему он так хорошо помнил содержание. Излишне запутанный сюжет, безжизненность персонажей и скучная стилистика подчас утомляли публику — это Шекспир знал наверняка. Однако в старой пьесе — нагромождении комических сцен, лишенных сквозного развития, — блистал известнейший комик того времени Ричард Тарлтон. Кроме того, зрителям импонировал ее нехитрый патриотизм; французы — глупцы, и война с ними несерьезна, даже несмотря на то, что французская армия намного превосходит английскую. Пьеса не требовала интеллектуальных усилий, и, посмотрев ее, публика ни на минуту не задумывалась о нравственных ценностях. Купив билет на спектакль о Генрихе V, она рассчитывала хорошо провести время и посмеяться над шутками о своей стране и ее героическом прошлом.

Одним словом, зритель Куртины был обескуражен уже в начале шекспировского спектакля «Генрих V». В отличие от «Знаменитых побед», хроника Шекспира открывается не шутливой беседой клауна с принцем, а серьезным размышлением. Хор, облаченный в длинную бархатную мантию (эту роль, как полагают исследователи, исполнял сам Шекспир), подхватывает нить повествования предыдущей хроники, начиная с событий обновленного эпилога ко второй части «Генриха IV». Всем придется непросто. И драматургу, который жаждет вдохновения, и актерам, дерзнувшим показать «с подмостков жалких / Такой предмет высокий» (Пролог; здесь и далее хроника цитируется в переводе Е. Бируковой), и публике. Поэтому драматург и актеры предлагают зрителям действовать сообща: «Позвольте ж нам, огромной суммы цифрам, / В вас пробудить воображенья власть». Все зависит только от вас, настойчиво убеждает зрителей Хор («Когда о конях речь мы заведем, / Их поступь гордую вообразите»). Пролог просит зрителей ради успеха предприятия хорошенько напрячь свое воображение:

Восполните несовершенства наши,

Из одного лица создайте сотни

И силой мысли превратите в рать.

В 1599 году Шекспир, начав с «Генриха V», в нескольких пьесах переосмысляет события национальной истории; порвав с традицией прошлого, он неоднократно подчеркивает: наше восприятие истории изменилось. Поэтому для него необычайно важно, чтобы публика помнила обе пьесы — и старую, и новую. «Генрих V» — выдающаяся хроника Шекспира, и очень непростая для понимания — зрители убедились в этом, посмотрев спектакль и невольно сравнив его с пьесами вроде «Знаменитых побед», в которых о суровых реалиях войны нет ни слова.

Слепое восхваление героического прошлого Англии, явленное в «Знаменитых победах» и сполна отражавшее дух той эпохи, во времена Шекспира уже не выдерживало никакой критики. В 1599-м, говоря о знаменитом вторжении Генриха V во Францию, нельзя было не вспомнить о военной кампании Эссекса в Ирландии. Мысль об Ирландии пронизывает пьесу, определяя (как и многое другое) новизну шекспировской трактовки и позволяя предположить, какие проблемы волновали тогда драматурга.

Ирландская тема подчас проникает в пьесу самым неожиданным образом — скажем, королева Франции, которая до этого никогда не видела своего будущего зятя, Генриха V, приветствует его такими словами: «So happy be the issue, brother Ireland[2], / Of this good day and of this gracious meeting» («Да будет так же счастлив, брат король, / Свидания приятного исход…»). Ошибается совсем не королева, взволнованная встречей, а сам Шекспир, явно имевший в виду выражение «brother England» (во всех современных изданиях теперь пишут именно так). Примечательно, что Шекспир неверно указывает национальность как раз тогда, когда речь идет о брачном союзе английского короля и французской принцессы; размышления о национальной принадлежности и чистоте крови сопровождают пьесу с начала и до конца (этот же вопрос очень занимал и авторов, писавших о сложных отношениях Англии и Ирландии).

В «Генрихе V» Шекспир касается Ирландии крайне редко, подобных эпизодов немного (например, мимолетное упоминание об ирландских кёрнах и болотах). Когда Гауэр, английский офицер, рассуждает о солдате с бородой, «подстриженной на манер генеральской», автор подразумевает клинообразную бороду графа Эссекса (и зрители это отлично понимали); тем самым Шекспир сознательно сокращает дистанцию между эпохой Генриха V и современностью. Драматург не скрывает тягот солдатской жизни, очевидно имея в виду содержание войска Эссекса в Ирландии: «Близка зима; растут в войсках болезни» (III, 3). Сценическая ремарка в шестой сцене третьего акта — «Входит король и его бедные солдаты (poor soldiers)» — звучит как нельзя более актуально и указывает на плохую экипировку английских солдат в Ирландии.

Размышления о грядущей военной кампании в Ирландии появляются лишь в финале хроники. Шекспир призывает зрителя ненадолго покинуть мир театральной условности и задуматься не о судьбе Генриха V, а о ближайшем будущем — о том дне, когда народ выйдет на улицы Лондона приветствовать графа Эссекса, «полководца королевы», вернувшегося из Ирландии. Это особенная сцена — ни в одной другой своей пьесе Шекспир больше не выходит за пределы театральной условности в попытке вернуть зрителя к сегодняшнему дню:

Теперь покажет

Вам всем прилежная работа мысли,

Как Лондон буйно извергает граждан.

Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,

Как римские сенаторы, идут;

За ними вслед толпой спешат плебеи

Навстречу Цезарю-победоносцу.

Так было бы, хоть и в размерах меньших,

Когда бы полководец королевы

Вернулся из похода в добрый час —

И чем скорее, тем нам всем отрадней! —

Мятеж ирландский поразив мечом.

Какие толпы, город покидая,

Его встречали б! Но вполне понятно,

Что многолюдней встреча короля.

Он в Лондоне; французы умоляют,

Чтоб оставался в Англии король.

Вмешался в дело даже император,

Чтобы наладить мир. Теперь опустим

Событья, что произошли пред тем,

Как наш король во Францию вернулся.

Перенесем его туда. Поведал

Я обо всем, что в эти дни свершилось.

Простите сокращенья мне и взор

Направьте вновь на Францию в упор.

( V, Пролог )

Когда зритель переносится в другие времена и видит триумфальное шествие Генриха V, затем Юлия Цезаря, затем графа Эссекса, снова Генриха V, — в его сознании стираются границы эпох. В Прологе к пятому акту Шекспир взывает к патриотическим чувствам лондонцев — всем зрителям хочется, чтобы время шло быстрее, и ирландская кампания поскорее закончилась.

Однако, если мы вчитаемся в текст, станет ясно, что в словах Хора звучит беспокойство, и вот почему. Цезарь, упомянутый в Прологе, вошел в Рим с тайной мыслью о том, что республикой вновь будет править один человек; он, однако, недолго упивался успехом (трагической смерти императора Шекспир вскоре посвятит трагедию «Юлий Цезарь»). Аналогия, собственно, лежит на поверхности — долгожданное возвращение Эссекса, поразившего мечом «мятеж ирландский», вызывает такие же опасения, как и вхождение Цезаря в Рим. В отличие от Генриха V, Эссекс, как и Цезарь, был лишь героем войны — противники жаждали его низвержения, опасаясь, как бы он не взошел на престол. Зная, что граф «мечтает стать главнокомандующим» и «видя его растущее неповиновение королеве, которой он стольким обязан», враги Эссекса, подозревали, что «он задумал что-то ужасное» (Уильям Кемден). Вероятно, они лишь утвердились в своих догадках, когда сторонники Эссекса заявили, что граф «королевских кровей: предки его прабабушки, Сесилии Девере, урожденной Буршье, — Томас Вудсток и Ричард, граф Кембриджский», и потому «благодаря такой родословной у него гораздо больше оснований» унаследовать корону после смерти Елизаветы, «чем у любого другого претендента на престол».

При условии, что Шекспир знал о происхождении Эссекса, эпизод из «Генриха V» с Ричардом, графом Кембриджским (предателем, который польстился «на горсть ничтожных крон», за что и поплатился головой), предстает в совершенно ином свете. Из исторических источников Шекспир мог почерпнуть сведения о том, что граф Кембриджский имел более законные основания на трон, чем Генрих V, хотя хроника об этом и умалчивает. Однако в пьесе «Сэр Джон Олдкасл», поставленной в ноябре следующего года, граф Кембриджский заявляет, что Генрих IV и Генрих V — «захватчики и узурпаторы власти». Графа Кембриджского, наследника внука Эдуарда III, обошли другие Ланкастеры.

Маловероятно, что Шекспир нарочито связал имя Эссекса с предателем, графом Кембриджским, однако политика Генриха V в пьесе Шекспира столь непроста для понимания, что все возможно. Описание того, как граф Эссекс возвращается из Ирландии, «мятеж ирландский поразив мечом» (V, Хор), — самый двусмысленный эпизод во всей пьесе. Этот эпизод можно интерпретировать и так: своевольный граф Эссекс, победитель и командующий армией, мог бы, как и отец Генриха V, войти в Лондон и поднять мятеж, рассчитывая на поддержку народа. Услышь это Елизавета, она бы схватилась за голову.

Слава богу, Елизавете не довелось этого услышать. Нет никаких свидетельств того, что ввиду политических событий, особенно в конце 1598 года, хронику исполняли при дворе. Несмотря на успех, из-за острой современной направленности этой хроники премьерных показов прошло намного меньше, чем у любой другой шекспировской пьесы. Позднее, в 1599-м, Слуги лорда-камергера играли ее «много раз», публикация же все время откладывалась; затем, в 1600-м, хронику наконец отправили в печать, сильно сократив и вырезав появления Хора, упоминания об Эссексе, Ирландии, Шотландии, тайный сговор государства и церкви и все остальное, хоть отдаленно напоминавшее о государственных преступлениях. В искаженном виде пьеса выдержала два переиздания.

Создается впечатление, что в виду развернувшихся событий труппа пыталась отвести от себя подозрения. Полный текст пьесы был опубликован лишь в Великом Фолио, когда хронику уже сняли с репертуара. В одной из пьес, написанных незадолго до Реставрации, в шутливом контексте несколько раз всплывает имя Пистоля, героя шекспировской хроники; позднее пьесу разыграют перед королем Яковом I (разумеется, в сокращенном виде, вырезав оскорбительные слова о шотландце, который крадется «лаской хищной» в английское гнездо, (I, 2). Другими словами, об этой шекспировской хронике основательно забыли.

Любая попытка составить представление о политических взглядах Шекспира по хронике «Генрих V» обречена на провал. Эта пьеса совсем не политический манифест. Шекспиру не милы ни ура-патриотизм, ни осуждение государственных войн, хотя в хронике выражены и та, и другая точки зрения. «Генрих V» — и удача, и неудача Шекспира, потому что драматург сознательно отказывается принять одну-единственную точку зрения на военно-политические события прошлого и тем самым настоящего. Возможно, сам того не осознавая, Шекспир все время возвращался к одной и той же мысли: именно сейчас, когда английская армия — чьи-то братья, мужья и сыновья — отправилась в Ирландию, пришло время показать елизаветинцам пьесу о героическом прошлом Англии, которая вселила бы в них надежду. Разве есть для этого сюжет лучше, чем знаменитые деяния Генриха V? Осада Арфлера вполне подошла бы для этой цели, компенсировав унизительное поражение при Блэкуотере. Но Шекспир также понимал, что его зрители (изрядно уставшие от вербовки на военную службу, постоянных призывов к оружию, проблем с провиантом для армии и встревоженные рассказами поселенцев и солдат, вернувшихся из Ирландии) накануне военной кампании Эссекса уже не знали, на каком они свете. Хроника «Генрих V» не только прекрасно дополняет многочисленные истории, ходившие по Лондону в то смутное время (от дворцовых сплетен и пересудов в тавернах до церковных проповедей и королевских манифестов), но и, в некотором смысле, вбирает их в себя. Это не пьеса за или против войны, но пьеса, написанная в преддверии войны.

Отвечая на зрительский запрос и понимая, что чувства зрителей противоречивы, а война страшна своей неизбежностью, Шекспир вводит в пьесу второстепенных персонажей, критикующих современное положение дел. Это и перешептывания корыстолюбивых священников, и жалобы бедняков, завербованных на службу, и грубость солдат, понимающих, что их кормят пустыми обещаниями, и распри офицеров, и признания т. н. предателей, и недовольство новобранца, и горькие проклятия солдата на пути домой. В хронике немало сцен, в которых Шекспир сталкивает разные точки зрения на ведение войны. По сути, в этом и есть вся соль пьесы. Критики, утверждающие, что «осада города, одна битва и небольшая любовная интрига — еще не полноценный сюжет», в принципе правы, однако они упускают из виду, что основной сюжет пьесы как раз и заключается в разговорах о войне.

Личность короля вызывает у персонажей пьесы много споров и разногласий; Генрих V всегда действует сообразно обстоятельствам. Он то бесстрашный полководец, ведущий за собой войско, то хладнокровный командир, отдающий приказ казнить пленников, то богобоязненный генерал, возносящий хвалу Господу, то скромный воздыхатель, то военачальник, переодетый в платье солдата и оставшийся без всякой поддержки. Мы видим, как Шекспир, увлеченный жанром биографии, выписывает портрет своего персонажа, находясь, возможно, под впечатлением от недавно прочитанных «Жизнеописаний» Плутарха в переводе Томаса Норта. Наблюдая за Елизаветой, Шекспир также понимал, что успешный монарх — актер от Бога, способный к перевоплощениям, как Генрих V, при этом способный заставить других играть по его правилам. По сути, у Шекспира много общего с Генрихом V, ведь Шекспир, легко находивший общий язык как с людьми высокого положения, так и с бедняками, в глубине души, подобно Генриху V, более всего ценил уединение и покой.

Благодаря тому, что каждый акт открывается развернутым Прологом (для Шекспира это, скорее, исключение), слова которого произносит Хор, пьеса обретает многоплановость с точки зрения как структуры, так и ритма: Хор предлагает свою интерпретацию событий, не совпадающую с тем, что происходит на сцене. Прологи к каждому акту, явно имеющие вставной характер, по всей вероятности, были написаны Шекспиром на позднем этапе работы над пьесой, так как при первой публикации вымарать их из текста не составило особого труда. Хор продолжает комментировать события, раскрывая то, что случится дальше. Интрига таким образом ослабевает, но Шекспир наверстывает упущенное за счет разницы между тем, о чем зрителю говорит Хор, и тем, что случится на самом деле; благодаря этому драматург держит зрителя в напряжении не менее сильном, чем от противостояния между французами и англичанами, на котором построен основной конфликт. Решить, чему отдать предпочтение — словам Хора или разворачивающемуся на сцене действию, не так просто, но елизаветинский зритель вполне справлялся с этой задачей, все больше и больше осознавая пропасть между официальной пропагандой и жестокой реальностью; каждый лондонец точно знал, что дозволено сказать о войне вслух, а о чем лучше промолчать. Возьмем, к примеру, Хор во втором акте, где речь идет о том, как страна восприняла призыв к оружию:

Теперь вся наша молодежь в огне;

Наряды шелковые — в сундуках,

И оружейники теперь в почете;

О славе помыслы в груди у всех;

Луга сбывают, чтоб купить коней.

За образцом всех королей стремятся

Меркурьи наши, окрылив пяты.

Над ними реет в вышине Надежда

И держит меч, который весь унизан

Коронами различных величин —

Для Гарри и сподвижников его.

В марте 1599-го измученные бесконечной вербовкой лондонцы — из которых мало кто (за исключением горстки добровольцев, настроенных оптимистически) хотел «сбыть луга, чтобы купить коней» и последовать за Эссексом на поле боя в надежде получить хорошее жалованье, — лишь морщились от напыщенной риторики Пролога. Пафосная официальная версия событий, которую представляет Хор, тут же подрывается всем последующим ходом действия. На сцене мы видим не решительных юношей, готовых пуститься в бой, но нерасторопных новобранцев вороватого вида — Нима, Пистоля и Бардольфа (вопреки своему желанию они «должны вместе ехать во Францию», II, 1), затевающих ссору. Примирение случится только тогда, когда Пистоль сообщит им, что собирается «пристроиться» «при войске маркитантом» (еще одно место, где процветала коррупция), чтобы нажить на этом деньги; вот тогда-то между ними воцарятся «дружба» и «братство». Единственное, что мотивирует солдата на войне, — деньги, которые можно обманным путем заработать в армии, если, конечно, прежде он не будет обманут сам. Слова Хора постоянно расходятся с действительностью; тем самым Шекспир показывает противоречивое отношение англичан к грядущим событиям — их большие надежды и, в то же время, утраченные иллюзии; так же двойственно и отношение современников Шекспира к военной кампании в Ирландии. Две столь разные точки зрения на события скорее исключают друг друга, нежели имеют равноценное право на существование.

Однако восторженным патриотизмом проникнуты не только слова Хора — к примеру, многие зрители наверняка знали недавно опубликованное стихотворение Томаса Чёрчьярда «Доброе напутствие храбрейшему и благороднейшему графу Эссексу». Этот аллитерационный стих, исполненный ликования, очень характерен для своей эпохи:

Теперь, когда пора цветения в разгаре,

Элизы корабли — в морях ирландских.

Как славны рыцари, готовые к удару

для усмирения бунтовщиков! Надеюсь,

им хватит мужества: за ними право,

и зло стыдливо под их взглядом рдеет;

где истина — там испарится ложь.

Меч обнажён, Тирона казнь близка.

( перевод А. Бурыкина )

Но даже Чёрчьярд, сочинявший патриотические стихотворения еще со времен правления Эдуарда VI, и автор ныне утраченного трактата «Обличение ирландских повстанцев», понимал, что хвалебные слова в поддержку ирландской кампании просто необходимы, чтобы хоть немного развеять тревоги и опасения сограждан. Чёрчьярд оправдывает свой патриотический призыв необходимостью «всенепременно ободрить наемных солдат, следующих за своим командиром…», понимая, что все остальные давно утратили веру в победу. За свою долгую жизнь (а ему уже было под восемьдесят) Чёрчьярд познал все тяготы солдатской жизни; и теперь, вероятно, чтобы свести концы с концами, ему ничего не оставалось, как писать тексты на потребу дня. Чёрчьярд рассуждал так: кому-то все равно удастся заработать на подобных публикациях, так почему бы не ему? С каждым днем война все приближалась, спрос на пропаганду все возрастал; едва ли, однако, нашлись те, кто по наивности проглотили наживку Чёрчьярда или же шекспировского Хора. Зрители всё прекрасно понимали — Шекспир и не ждал от них иного.

Один из персонажей хроники «Генрих V» — ирландец, капитан Мак-Моррис (впоследствии этот образ закрепится в английской комедии, став типажом). Впервые Мак-Моррис появляется в третьем акте в компании шотландского капитана Джеми; в последний раз зритель видит их обоих перед решающей битвой при Азенкуре, в отличие от других капитанов, валлийца Флюэллена и англичанина Гауэра. Сцена, в которой против врага объединяются капитаны из Ирландии, Уэльса, Шотландии и Англии, олицетворяет мечту об объединении королевства. Разумеется, в 1599-м до объединения было еще очень далеко, а во времена Генриха V некоторые королевства даже враждовали. Союз между нациями, показанный Шекспиром, довольно странен еще и потому, что ранее, по сюжету пьесы, не прояви Генрих бдительность, шотландцы атаковали бы «незащищенное гнездо» англичан, пока король воюет с французами. Учитывая, что основным претендентом на престол после смерти Елизаветы считался король Шотландии, слова Генриха о Шотландии («Шотландец был всегда сосед неверный») неполиткорректны, как это ни странно. Многие зрители понимали, что в Ирландии войско Эссекса поджидают шотландские наемники, воевавшие на стороне ирландцев (так же, как любой, знакомый с хрониками, лежащими в основе шекспировских пьес, вероятно знал, что шотландцы и валлийцы воевали на стороне французов, а ирландцы-таки на стороне Генриха V).

Отношение Шекспира к союзу между нациями тем более противоречиво, что в его пьесе ирландцы и англичане сражаются бок о бок. В Англии сильно сомневались, стоит ли в принципе рекрутировать ирландских наемников. После поражения при Блэкуотере и дезертирства наемников англичане решительно отказались от услуг ирландских солдат. Особое недоверие вызывали ирландские капитаны. Поэтому не удивительно, что в шекспировской пьесе ирландец Мак-Моррис резко прерывает валлийца Флюэллена на словах «полагаю, что немногие из вашей нации…», не дав ему закончить мысль: «Из моей нации? Что такая моя нация? Негодяи, что ли, какие-нибудь? Ублюдки? Мерзавцы? Мошенники? Что такое моя нация? Кто смеет говорить о моей нации?» (III, 2). Вспыльчивый ирландец, как ему и положено, даже угрожает «снести» Флюэллену «башку».

Фамилия Мак-Моррис говорит сама за себя, объясняя поведение этого персонажа. Англо-норманны, обосновавшиеся в Ирландии много веков назад, адаптировали свои фамилии к местным традициям, заменив родную приставку «фитц» на гэльскую («мэк»). Неудивительно, почему полу-англичанин, полу-ирландец и полу-норманн Мак-Моррис так обеспокоен вопросом своей национальной идентичности. Кто он: англичанин, ирландец, англосакс? И кому ему служить? Один из ирландских капитанов английской армии, Кристофер Лоуренс, уставший от армейской жизни, однажды сказал так: «Как жаль, что в Англии меня считают ирландцем, а в Ирландии англичанином».

Вероятно, Шекспир отразил в этой пьесе современные предрассудки о шотландцах, соседях англичан, однако отчасти он и сам думал так же. Если мы откроем эту же сцену в Фолио, в котором пьесу напечатали по оригинальной версии Шекспира, то даже по обозначению персонажей в тексте поймем, что думал о них драматург. На протяжении всей сцены Мак-Моррис и Джеми названы только по национальной принадлежности — «ирландец» и «шотландец», то есть Шекспир выписал скорее два национальных типа, нежели конкретных персонажей. Валлийцу Флюэллену повезло немного больше — один раз он упомянут по имени, а затем только как «валлиец». При этом англичанин Гауэр всегда назван по имени. Увы, представление об англичанах, сражавшихся плечом к плечу в союзе с другими нациями, трещит по швам.

Создавая национальные стереотипы, Шекспир пытается показать взаимосвязь между национальностью и языком со всеми его диалектами. Помимо типичной ломаной речи Мак-Морриса, Джеми и Флюэллена (зачастую их реплики звучат комично), мы слышим ломаную речь Екатерины Французской; сватаясь к принцессе, Генрих V изъясняется по-французски (он знает этот язык на уровне школьника), нескладно говорит по-французски и пленный господин Ле Фер. Мы также присутствуем на уроке английского языка: Алиса учит Екатерину английским словам, некоторые из которых по-французски звучат непристойно; эта сцена позволяет предположить, что Екатерина скоро уступит Генриху.

Услышав исковерканный английский, мы чувствуем, как сложно героям понять друг друга. Несмотря на урок английского, в целом именно языковой барьер мешает преодолеть национальные различия, потому что национальные особенности ярче всего выражаются в речи персонажей. Генрих — типичный англичанин, который не может или не хочет говорить по-французски; своей невесте он объясняет это так: «Ей-богу, Кэт, осилить такую речь по-французски для меня то же самое, что завоевать королевство» (V, 2). Слова Екатерины «Я не понимать, что это» (V, 2) могли бы повторить многие лондонцы. Зритель тоже не всегда понимает, о чем идет речь, ведь в «Генрихе V» Шекспир использует массу неологизмов, придуманных им самим («impawn», «womby vaultages», «portage», «nook-smitten», «sur-reined», «congreeted», «enscheduled», «curselarie»). Эти слова, наряду с редкими («leno», «cresive»), а также заимствованными («sutler», слово, пришедшее из голландского), заставляли зал напрячься, чтобы понять, о чем идет речь. Ирония Шекспира здесь очевидна: он, разумеется, понимал, что английский язык расширяет свои границы (а возможно, и просто замусоривается) за счет присвоения слов других языков.

Наглядный пример того, что англичане и французы не понимают друг друга, — в одной из сцен с Пистолем — этот хвастун не верит своему счастью, узнав, что к нему в плен попал богатый француз. Речь Пистоля, весьма невыразительная, пропитана старинными оборотами, давно вышедшими из употребления, в том числе и высокопарными словами марловианского толка. Когда он слышит французскую речь и думает о выкупе, то мгновенно вспоминает слова популярной ирландской песенки «Calen o costure me», которые произносит на свой лад:

ПИСТОЛЬ

Сдавайся, пес!

ФРАНЦУЗСКИЙ СОЛДАТ

Je pense que vous êtes gentilhomme de bonne qualité.

ПИСТОЛЬ

Калите? Calmie, custure me.

Ты, верно, дворянин? Как звать тебя? Ответствуй. ( IV, 4 )

«Calen o costure me» — искаженное название ирландской песенки «Девушка, сокровище мое» («Cailin og a’stor»), в свою очередь исковерканное Пистолем («Calmie, custure me»). Ирландский язык, как и сама Ирландия, и ее население, присвоен англичанами, безнадежно подчинен английскому. Этот короткий обмен репликами также позволяет понять, насколько мастерски и реалистично Шекспир изображает своих персонажей, — хотя Пистоль и не Гамлет, но, поняв ход мыслей этого героя, мы прекрасно видим, кто перед нами.

Случись подобный разговор в Ирландии на самом деле, было бы совсем не до смеха. Автор анонимного английского трактата «Рассуждение об Ирландии» (1599) предупреждает, что из-за завоевательных войн и кровосмесительных браков англичане, возможно, и вовсе утратят свою идентичность: «В Ирландии ходят слухи о том, что новые английские поселенцы во втором поколении уже ирландцы, а совсем не англичане», правда, замечает автор трактата, «зло всегда побеждает добро». Чтобы не развивать дальше эту мысль, он пытается убедить читателя в том, что англичане склонны скорее выселять ирландцев, чем искоренять их привычки: «Переселение ирландцев на другие земли счастливо способствует перемене их нравов». Лучше всего было бы отправить их в Англию — прислуживать англичанам (что случится, если и на родине возникнут кровосмесительные браки, совершенно не ясно). Даже Спенсер в своем трактате «Взгляд…» рассуждает о том, что англичане, живущие в Ирландии, становятся «настоящими ирландцами», и задается риторическим вопросом, предвосхищающим размышления Мак-Морриса о национальной идентичности: «Неужто возможно, чтобы англичанин, получивший воспитание в такой цивилизованной стране, как Англия, встретившись с варварами, забыл о своем происхождении и о своей национальности? Как же так?»

Национальные вопросы, волновавшие елизаветинцев во время войны с Ирландией, нашли глубокое отражение в «Генрихе V»; этим шекспировская хроника значительно отличается от предшествующих пьес о правлении Генриха V. Так, в третьем акте дофин называет англичан полукровками:

Возможно ли побегам,

Рожденным сладострастьем наших предков,

Росткам, привитым к дикому стволу,

Подняться так внезапно к облакам,

Глумясь над их самих родившим стеблем? ( III, 5 )

Игра слов, связанная с понятием «graft» (прививать растения), затуманивает смысл сказанного. В 1066 году после завоевания Англии норманнами, англичанки стали рожать от них детей («ростки, привитые к дикому стволу»). Почему же века спустя Генрих V со своей армией полукровок и выскочек смеет «глумиться над их самих родившим стеблем», то есть бросить вызов им, французам? Герцогу Бурбонскому, кипящему от гнева, ничего не остается, как согласиться с дофином: «Норманны! Все норманнские ублюдки!» (III, 5). Слова герцога еще более нелепы, чем реплика дофина. Да, англичане стали норманнами после завоевания Англии, но они бастарды. С точки зрения дофина и герцога Бурбонского, чистокровны только французы, но и те тревожатся за свое будущее: «…дамы говорят, смеясь над нами, / Что пыл у нас погас, что им придется / Отдать тела английской молодежи, / Чтоб Францию бойцами населить» (III, 5).

Болезненный вопрос чистоты национальной крови звучит на протяжении всей хроники. В творчестве Шекспира «Генрих V» занимает серединное положение между «Венецианским купцом», где Шекспир несколько лет назад уже поставил вопрос о межнациональных браках, и «Отелло», в котором он позднее возобновит размышления на эту тему. Угроза Генриха разрешить английским солдатам насиловать французских девиц из Гарфлера еще больше подогревает ситуацию:

Моя ль вина — о нет, скорее, ваша, —

Коль ваши девы в руки попадут

Горячего и буйного насилья? (III, 3 )

Продолжим растительную метафору Шекспира: на этот раз подвой и черенок меняются местами (корень дерева — французские девицы, черенок — английские солдаты). Однако от этого все равно ничего не изменится, так как кровосмесительные браки — неизбежное следствие завоевательной войны. По иронии судьбы, счастливый финал пьесы ведет к такому же межнациональному союзу (романтизированному, разумеется), потому что англичанин Генрих женится на французской принцессе. Важное место в пьесе занимает вопрос о наследнике, за которым будущее нации; в пятом акте Генрих спрашивает Екатерину: «…ты непременно станешь матерью славных солдат. Не смастерить ли нам между днем святого Дионисия и днем святого Георга мальчишку, полуфранцуза-полуангличанина, который отправится в Константинополь и схватит турецкого султана за бороду? Хочешь?» (V, 2). Угроза со стороны турок поможет англичанам и французам на время забыть о разногласиях. В финале Хор, выполняющий функцию эпилога, напомнит нам, что сын Генриха и Екатерины, Генрих VI, полуфранцуз, полуангличанин, никогда не пойдет в поход на Константинополь; в действительности, он лишится Франции, а затем и своей короны. Дав зрителю надежду, Хор в итоге разрушает ее.

Скрытая ирония звучит и в словах Пистоля, который узнает новости о своей жене: «…Иль шлюхою моя Фортуна стала? / Узнал я, от французской хвори Нелль / В больнице умерла» (V, 1). Распространяя т. н. французскую болезнь, то есть сифилис, и заражая англичан, французы мстят за себя. Узнав о смерти жены, Пистоль решает вернуться к прошлому образу жизни: «Сводником я стану / И легким на руку карманным вором. / Я в Англию сбегу и стану красть» (V, 1). За торжественным возвращением Генриха (а, следовательно, и Эссекса) в шекспировской пьесе совсем не заметно исполненное горечи возвращение на родину таких участников боевых действий, как Пистоль. Хотя англичане воевали с ирландцами на территории врага, а не на своей собственной, было ясно, что опыт войны не пройдет для английских солдат бесследно. Психологическая травма — тоже болезнь, пусть и другого рода, но не менее тяжелая, чем сифилис. Война отзовется во всех уголках Англии, в том числе и в родном для Шекспира Стратфорде-на-Эйвоне: в июне 1601 город подаст такое прошение: «…избавить общество от Льюиса Гилберта, ирландского солдата, искалеченного на войне». Гилберт был мясником (отец Шекспира, занимавшийся выделкой кожи, хорошо знал Гилберта по делам торговли, и, возможно, с ним или с его родными была знакома и вся семья Шекспиров). Неизвестно, как Гилберт выглядел до войны и как он жил, однако в послевоенные годы он стал для общества обузой, и в Стратфорде его побаивались: Гилберт промышлял мелким воровством в лавках, наделал долгов, с которыми не мог расплатиться, и однажды, после ссоры с соседом, заколол того ножом. Показывая зрителю персонажей, испытавших все тяготы войны (таких как Пистоль), Шекспир намекает на то, какую цену англичане заплатили за войну с Ирландией.

Наряду с идеей о чистоте национальной крови в пьесе постоянно звучит и несбыточная надежда на то, что война уничтожит социальные границы, ибо на поле боя все равны. Об этом восторженно говорит своим солдатам и сам Генрих V перед сражением:

…сохранится память и о нас —

О нас, о горсточке счастливцев, братьев,

Тот, кто сегодня кровь со мной прольет,

Мне станет братом: как бы ни был низок,

Его облагородит этот день… ( IV, 3 )

Монолог как нельзя лучше отражает принципы верности и преданности, необходимые в бою. Однако желания Генриха расходятся с его реальными поступками, что характерно и для других героев хроники. Выиграв бой, Генрих тут же меняет свою точку зрения: в его представлении общество делится на аристократов и всех остальных. Когда, например, он просматривает список павших в сражении при Азенкуре, то упоминает таких героев, как

Граф Сеффолк, герцог Йоркский Эдуард,

Сэр Ричард Кетли, Деви Гем эсквайр;

И больше знатных нет, а прочих всех —

Лишь двадцать пять… ( IV, 8 )

«И больше знатных нет». Смерть в бою не облагородила безымянных солдат, сражавшихся плечом к плечу с Генрихом V. Больно смотреть на то, как обмануты их ожидания. Если кто и заслужил рыцарское звание, так это капитан Гауэр. В одной из сцен пьесы мы видим Гауэра и рядового солдата Уильямса (именно он разговаривал с переодетым королем в ночь накануне сражения): они рассуждают о том, зачем Гауэра пригласили в палатку короля. Для Уильямса это означает лишь одно — Гауэра хотят посвятить в рыцари (IV, 8). Именно на это надеялись многие из тех, кто решился добровольно последовать за Эссексом в Ирландию, ведь в предшествующие военные кампании граф щедро посвящал в рыцари десятки солдат. Однако Уильямс ошибается. Никакого посвящения в рыцари не предполагается — Гауэра зовут лишь затем, чтобы он примирил Флюэллена и Уильямса, так как Генрих пытается выпутаться из неловкой ситуации с Уильямсом.

После поражения французские аристократы, так же, как и их противники-англичане, вспоминают о социальной иерархии; они просят разрешения обойти поле битвы, с тем чтобы

Убитых сосчитать, предать земле

Дворян отдельно от простых людей.

Из наших принцев многие — о горе! —

Лежат, в крови наемников купаясь,

А черни грубые тела смочила

Кровь принцев… ( IV, 7 )

Хотя идея братства постоянно звучит в последнем акте пьесы, речь идет не о всеобщем братстве на поле боя, а о родственных связях и о званиях. Генрих V и французский король намеренно называют друг друга братьями; братьями Генриху V приходятся герцог Глостер и герцог Бедфорд. Солдат Корт обращается к другому солдату не иначе, как «братец Джон Бетс» (IV, 1). Тем не менее, социальные границы оказываются важнее уз братства: так, разговаривая с Уильямсом, другом Корта и Бетса, Генрих даже не называет его по имени («Бери ее, солдат»). После битвы все возвращается на круги своя. Однако в эпилоге Хор напоминает нам: Англия недолго будет владычицей французских территорий. После героического зрелища, только что разыгранного на сцене, такой финал казался зрителям Куртины (а впоследствии и Глобуса) малоутешительным, хотя, разумеется, в конце спектакля в их памяти все еще звучал монолог Генриха накануне битвы при Азенкуре, исполненный истинного патриотизма.

Примерно неделю спустя, 27 марта, войско Эссекса выстроилось в Тауэр-Хилле, на поле, что к северу от Тауэра. Прощание с родиной перед военным походом напоминало спектакль — процессия даже выдвинулась из города в час начала театральных представлений. Эта картина вызывает в памяти слова Хора в начале «Генриха V», предлагающего зрителю представить себе военный поход: «Когда о конях речь мы заведем, / Их поступь гордую вообразите». Джон Стоу пишет, что «около двух часов пополудни» Эссекс, «одетый довольно просто, оседлал лошадь на Ситин Лейн и в сопровождении других вельмож поскакал во весь упор по улицам Лондона через Грейс-стрит, Корнхилл и Чипсайд; на всем пути его приветствовала толпа; люди стояли и вдоль дороги, протяженностью более чем в четыре мили, и кричали ему вслед: „Да хранит Вас Господь, Ваша светлость“, „Да пребудет с Вами Господь, Ваша честь“, а некоторые из них шли вслед за ним до самого вечера, лишь бы взглянуть на него еще разок».

Однако в тот день погода сильно подвела Эссекса, поставив под угрозу зрелищность грандиозного действа — отправления на войну мощной английской армии, готовой подавить ирландское восстание. Над погодой, однако, как известно, не властны ни армия, ни театр. Откуда ни возьмись, пишет историк Джон Спид, «среди ясного дня разразились раскаты грома». Саймон Форман, еще один очевидец происходящего, детально описал эти события. В дневниковой записи, сделанной примерно часом позже он отмечает: «Начался дождь, а затем с трех до четырех шел невиданной силы ливень с градом». Становилось все темнее: «Раскаты грома и молнии не прекращались, задул страшный северный ветер, который после ливня сменился юго-восточным, громадные тучи нависли над городом, хотя все утро и до часу дня погода стояла ясная». Это знак небес, не предвещающий ничего хорошего, с тревогой думали многие лондонцы. Переводчик Джон Флорио был настолько потрясен случившимся, что десять лет спустя, работая над словарем, включил в него термин ecnéphia («когда граф Эссекс отправился на войну с Ирландией, разразилась буря с такими резкими вспышками грома и молнии, что, казалось, разверзаются небеса»). Этот день запомнил и Шекспир — вскоре он использует страшный образ «небес в войне междоусобной» в своей пьесе «Юлий Цезарь»:

Все эти чудеса

Совпали так, что и сказать нельзя:

«Они естественны, они обычны».

Я думаю, что зло они вещают

Для той страны, в которой появились.

( I, 3; перевод Мих. Зенкевича )

Весна

Глава 6

Глобус строится!

От дома в Саутуорке, неподалеку от тюрьмы Клинк, в приходе Спасителя, где не так давно поселился Шекспир, было рукой подать до строительной площадки Глобуса, и, конечно, ранней весной 1599-го Шекспир туда часто наведывался, чтобы собственными глазами увидеть, как идут дела. Он чувствовал прилив сил: наконец вздохнув спокойно и позабыв о неурядицах прошлого, он с воодушевлением принялся за работу, ведь новый театр — это всегда новые ожидания. Место для театра выбрали удачно: за городской чертой, в районе Бэнк-сайд, на южном берегу Темзы; Саутуорк — средоточие народных увеселений (бордели, таверны, театры, петушиные бои, медвежья травля) — не подчинялся городским властям Лондона. Пуритане называли его узаконенным гнездом разврата. Неудивительно, что местный колорит начинает проникать и в шекспировские пьесы. Зритель «Троила и Крессиды» прекрасно знал, что под «винчестерскими гусями» (V, 10) имеются в виду проститутки из Бэнксайда. Услышав в разговоре Антонио с Себастьяном из «Двенадцатой ночи»: «Мы остановимся в предместье южном, / В „Слоне“…» (III, 3; перевод Э. Линецкой), — публика, вероятно, понимала, что речь идет о гостинице, в которой раньше располагался местный бордель.

В Саутуорке Шекспира большей частью окружали лодочники (они составляли до четверти всех работников прихода), а не купцы и музыканты, как в приходе святой Елены в престижном районе Бишопсгейт, где он снимал жилье раньше. Жизнь в Саутуорке шла полным ходом: район активно заселялся, на улицах было полным-полно людей, и цены на аренду росли не по дням, а по часам. Однако уже ярдах в ста от Темзы взору открывался буколический пейзаж — поля, фермы, запруды, болотистая местность.

Во время строительства театра к Шекспиру, жившему поблизости, должно быть, неоднократно обращались за советом по поводу устройства сцены. Планировалось, что Глобус лишь внешне будет выглядел как Театр, во всем остальном — расположении сцены, балкона, люков, машинерии, задника, дверей для входа и выхода персонажей — Шекспир просил строителей неукоснительно следовать пожеланиям труппы и его собственным. В единственном сохранившемся документе от 16 мая 1599-го (на латыни) упоминается новый дом с садом «в собственности Уильяма Шекспира и других пайщиков». Не ясно, идет ли речь о строительстве Глобуса, или же, что вероятнее, о другом здании, неподалеку, однако благодаря этому свидетельству можно предположить, что роль Шекспира в новом предприятии была достаточно велика.

Весной, когда началась затяжная оттепель, стало очевидно, что сырое помещение на Мейденлейн, снятое в декабрьской спешке, совсем не подходит для театра. Не удивительно, что год спустя лорд-адмирал перевезет свою труппу из Розы, находившейся неподалеку от Глобуса, в северную часть города, объяснив, что Роза расположена в крайне неприятном и пагубном месте — рядом с «зимней ночлежкой». Как позднее заметит Бен Джонсон, Бэнксайд больше подходил для строительства оборонительной крепости, нежели театра. Глобус «отделяет от болот глубокая канава…» — пишет он. К счастью для Слуг лорда-камергера, зрители того времени не придавали зловонным запахам особого значения.

Весной, на строительной площадке, Шекспир, должно быть, не раз прохаживался по краю огромного круглого котлована для фундамента: круг, подобный этому, только в миниатюре, позже начертит Просперо в «Буре». Сценическая ремарка гласит: «Все они вступают в магический круг, очерченный Просперо, и останавливаются, зачарованные» (V, 1; перевод Мих. Донского). После того, как стены Театра были разобраны, старший плотник Питер Стрит вымерил точный диаметр котлована. Затем, уже на строительной площадке, Стрит очертил известью границы внешней стены театра, а потом и 72-футового амфитеатра. Это — рамка «магического круга». Планировалось, что, в отличие от Розы, сцена Глобуса будет полностью находиться в тени, чтобы на нее не попадали прямые лучи солнца. Зрителям, конечно, придется щуриться от солнечного света, но зато они быстрее согреются.

Слуги лорда-камергера, возможно и смогли бы, как они надеялись, начать репетиции к июню 1599-го, если бы плотникам не пришлось начинать строительство с нуля. Труппа продолжала арендовать Куртину вплоть до мая (в апреле Саймон Форман несколько раз посетил этот театр, о чем оставил запись в своем дневнике). Так как котлован удалось выкопать только к апрелю, стало очевидным, что Глобус вряд ли откроется раньше конца июля. Причина отсрочки — неожиданные заморозки. Весна выдалась сухой (это могло бы сильно ускорить процесс), однако, по свидетельству Джона Стоу, дни стояли на удивление холодные; Стоу презрительно отзывается о тогдашнем прогнозе погоды, согласно которому «прекрасная и благоприятная погода» наступит уже к первому новолунию апреля.

Перед возведением стен заливали фундамент. Вместе с заморозками пришли холода, сильно замедлившие работу; строителям пришлось копать землю на два штыка лопаты в глубину, чтобы вбить сваи ниже уровня промерзания почвы; потом они сделали дренаж для отвода воды, заполнив неглубокие траншеи щебенкой и галькой. Мороз мешал и каменщикам, которые затем должны были выложить кирпичный цоколь, выступающий от поверхности земли примерно на один фут, чтобы нижний, деревянный ярус будущего здания не сгнил. Было бы слишком рискованным — пагубная практика тюдоровских времен — начинать укладку кирпича до окончания холодов. Окажись в такой ситуации современные строители, они бы просто добавили в строительную смесь незамерзающую жидкость, тем самым предотвратив разрушение кирпичной кладки. Елизаветинцам же оставалось ждать потепления, чтобы продолжить работы; только так они могли выполнить условия договора с театром, согласно которому обещали установить «хороший фундамент из кирпича, щебенки и песка».

Лондонцы прекрасно знали о том, как ненадежны здания, построенные на скорую руку; они особенно опасны при большом скоплении людей; в августе 1599-го около сорока человек получили травмы и пятеро погибли (среди них и «две милейшего вида потаскушки», отмечает Джон Чемберлен), когда во время кукольного представления на Сент-Джеймс-стрит, на северо-западной окраине Лондона, обвалилось здание, где было полно народу. Ранее, в 1583-м, случилась другая трагедия — в Пэрис-Гарден во время медвежьей травли обвалилась галерея амфитеатра, битком забитая зрителями. Восемь человек, оказавшиеся под завалами, погибли, остальные получили увечья. Поэтому строители Глобуса медлили в ожидании подходящей погоды.

Однако Уильям Шеперд (рабочий, приглашенный Стритом для закладки фундамента) понимал: нельзя упустить подходящий момент. Хотя в начале весны и было сухо не по сезону, вскоре ожидались весенние ливни и паводок. Так и случилось в конце мая. Джон Стоу отмечает, что на неделе после Пятидесятницы Лондон сильно затопило: «…вода поднялась очень высоко, чего давно не случалось». Когда Темза вышла из берегов, вода добралась и до строительной площадки. Даже тридцать лет спустя, после того как вокруг Глобуса, по северной и южной границе, выкопали дренажные канавы, местность все равно затапливало во время весеннего половодья. Строителям оставался таким образом лишь небольшой промежуток времени между заморозками и началом паводка.

Пайщики столкнулись и с другими проблемами: началась судебная тяжба с Джайлзом Алленом по поводу здания Театра. Можно только представить себе, в какую ярость впал Аллен, обнаружив, что здание исчезло, трава затоптана, а по всему полю разбросаны засохшая штукатурка и битая черепица. Первый судебный процесс состоялся 20 января в Вестминстере — Аллен в Суде королевской скамьи «со всей строгостью» предъявил Питеру Стриту обвинение в нарушении границ частной собственности и порче имущества. Стрит явно не собирался ввязываться в эту историю, и, вероятнее всего, судебные издержки по защите строителей взяли на себя Бербедж и его партнеры. Обе стороны понимали, сколь сложным будет судебный процесс. Аллен, возможно, догадывался, что Бербедж нанесет встречный удар, выступив с заявлением в Суде мелких тяжб; Бербедж же в свою очередь ожидал, что Аллен в таком случае ответит новым обвинением в Суде королевской скамьи. Оба знали: если и это не поможет, Аллен опротестует дело в Звездной палате (что он в конце концов и сделал). Последнее, чего хотели бы Слуги лорда-камергера, — чтобы Аллен приостановил строительные работы или помешал их осуществлению. И хотя победа над Алленом была уже не за горами, счета за судебные издержки только увеличивались.

Слуг лорда-камергера тревожило и другое — постоянно растущее количество театральных трупп, их конкурентов. В Куртине продолжают играть Слуги лорда-адмирала. Лебедь предоставляет помещение любой постоянной труппе, и вряд ли положение изменится. Продать билеты в Глобус будет непросто, учитывая, что в Бэнксайде расположены еще три театра и арена для травли медведей. К тому же, владельцы «Кабаньей головы», трактира в западном пригороде Лондона, не пожалели средств на то, что перестроить помещение, превратив его к лету 1599-го в полноценную театральную площадку. Как только Слуги лорда-камергера освободят Куртину, тут же найдется другая труппа, готовая занять их место.

Еще больше настораживало, что после десятилетнего перерыва собрались возобновить свои выступления певчие Собора св. Павла. Генри Эванс уже успел поинтересоваться у Бербеджа, нельзя ли арендовать театр Блэкфрайерс для певчих из другой труппы. С тех пор как в 1596-м там запретили играть взрослым труппам, помещение пустовало. Сделка состоялась через год; прибыль от стабильной аренды была для Бербеджей, с их немалыми долгами, куда важнее, чем опасность потерять зрителей для второй труппы певчих. Позднее, в «Гамлете», Розенкранц скажет, что сейчас в моде «выводок детей», затмивших даже Глобус:

ГАМЛЕТ

И власть забрали дети?

РОЗЕНКРАНЦ

Да, принц, забрали; Геркулеса вместе с его ношей[3].

( II, 2; перевод М. Лозинского )

Очевидно, что Шекспира совсем не радовал успех детских трупп. Труппы росли как грибы, и управляющие театров думали лишь о том, как бы набить карманы. Возможно, Шекспир слышал, что даже издатель Джон Вулф решил «построить театр на Найтингейл-стрит неподалеку от Ист Смитфилда, рядом с Тауэром» (об этом сохранилась запись в суде графства Миддлсекс от апреля 1599-го).

Никак не ожидая такой высокой конкуренции, Шекспир и другие пайщики, скорее всего, недоумевали, почему не соблюдается указ Тайного совета, принятый всего год назад, согласно которому в Лондоне разрешается играть только двум труппам — Слугам лорда-адмирала и Слугам лорда-камергера. Вероятно, в данном случае невыполнение указа, содержавшего угрозу, — снести с лица земли все лондонские театры, — сулило больше преимуществ, чем неукоснительное следование букве закона. Однако решение пайщиков вложить деньги в Глобус, возможно, и было принято как раз ввиду того, что Совет обещал им дуополию; теперешняя же ситуация многих разочаровала. Откуда же возьмется столько зрителей?.. В нынешних условиях спрос на новые пьесы, которые дополнят шекспировский репертуар, сильно возрастет. Цены на билеты снизятся, а следовательно, качество спектаклей ухудшится. Слуги лорда-камергера — труппа, многое повидавшая на своем веку, — с опаской взирали на все эти новшества — от детских трупп до аристократов, драматургов-любителей. Чем быстрее откроется Глобус, тем скорее Шекспир напишет пьесы, установив новый стандарт качества, и театр наконец обретет своего зрителя.

Слугам лорда-камергера, ветеранам сцены, во что бы то ни стало нужно было выделиться из толпы конкурентов, поэтому не удивительно, что Шекспир решительно взялся за работу. Для начала он решил обновить состав труппы. Наиболее показательной в этом отношении является трагедия «Юлий Цезарь», для которой требовалось четверо хороших актеров — на роли Брута, Цезаря, Кассия и Антония. В 1599-м Шекспир всячески старался занять в спектаклях и двух юных актеров, поручая им ведущие роли (их имена, к сожалению, не сохранились). Один из них, судя по всему, исполнял роли героинь, другой все остальные женские роли. Посмотрите, какие актерские дуэты создал Шекспир менее чем за год в расчете на этих двух юношей — от Беатриче и Геро в пьесе «Много шума из ничего» до Екатерины Французской и Алисы в «Генрихе V»… В «Юлии Цезаре» Шекспир поручил им две замечательные роли — Порции и Кальпурнии. Многим зрителям запомнились знаменитые слова Порции о ее верности Бруту:

Иль твердость я свою не доказала,

Когда себе я рану нанесла

Сюда в бедро? Коль это я стерпела,

То тайну мужа я не выдам.

( II, 1; перевод Мих. Зенкевича )

Однако именно первое развернутое высказывание Порции показывает, насколько Шекспир верил в талант молодого актера: в этом остроумном монологе с его сложной рифмовкой, сменой интонации, жестикуляцией раскрывается история любви Порции и во всей полноте отражается характер героини:

Ты нелюбезно, Брут,

Мое покинул ложе, а вчера

Вдруг встал от ужина и стал ходить,

Вздыхая и скрестив в раздумье руки.

Когда ж спросила я тебя, в чем дело,

То на меня ты посмотрел сурово,

Потом, рукою проведя по лбу,

В ответ ногой нетерпеливо топнул.

Настаивала я, но ты молчал

И гневным мановением руки

Дал знак мне удалиться; я ушла,

Боясь усилить это недовольство,

Владевшее тобою, и надеясь,

Что просто ты находишься не в духе,

Как иногда случается со всяким.

Но ты не ешь, не говоришь, не спишь,

И если б вид твой так же изменился,

Как изменился нрав твой, то тебя,

Брут, не узнала б я. Мой повелитель,

Открой же мне причину этой скорби. ( II, 1 )

Наблюдая за прекрасной игрой двух молодых актеров в «Юлии Цезаре», Шекспир, вероятно, думал о том, что они справятся и с более сложным репертуаром: впоследствии он доверит им роли Розалинды и Селии в «Как вам это понравится», а затем — Офелии и Гертруды в «Гамлете».

Строительные работы в Глобусе шли полным ходом. После заливки фундамента Стриту и его бригаде потребовалось примерно два с половиной месяца на возведение стен. Шекспиру и другим пайщикам пришлось потуже затянуть пояса: строительные работы стоили недешево и требовали еженедельных денежных вливаний. В то время как со строительной площадки вывозили неиспользованные материалы (песок, кирпич и известь), вниз по Мейден-лейн и по дорожкам, ведущим от площадки к Темзе, тащились повозки, груженые древесиной для стропил и настила пола, а также еловыми балками для возведения строительных лесов. Распиловщики уже выбрали удобное место для пильной ямы; при демонтаже или транспортировке Театра часть дубовых брусьев повредили — теперь пришло время заменить поврежденные фрагменты, выпилив новые и обтесав их при помощи специального топора и тесла.

Следующий этап работы, несомненно, самый ответственный. Старший плотник Питер Стрит лично проверял сборку внешней стороны театра и тщательно следил за тем, чтобы соблюдалось необходимое расстояние в 30 футов — между полом и подстропильными брусьями, на которых держалась кровля. Сделать точные расчеты не представлялось возможным, потому что брусья отличались по размеру, и тем не менее все детали необходимо было плотно подогнать друг к другу. К примеру, к каждому из опорных столбов с разных сторон прикладывали 26 горизонтальных брусьев, дабы попасть в размер. Чтобы собрать все детали правильно, а также скоординировать работу строителей, требовалось умение гроссмейстера, способного просчитать десятки возможных ходов.

Хорошо, что именно Стрит отвечал за демонтаж здания Театра. Скорее всего, Глобус собирала та же строительная бригада (примерно дюжина рабочих), что и демонтировала Театр. Возможно, Стрит вызвал и плотников из Виндзора, которых год спустя привлечет к строительству Фортуны. Возведение стен нельзя было доверить неопытным мастерам — в отличие от декора: даже неграмотные рабочие легко могли установить затейливые элементы деревянного орнамента (они все еще встречаются в облицовке зданий тюдоровской эпохи и даже в обрамлении зданий в Северной Америке, тогда возведенных), ведь плотники овладевали этим навыком еще во время ученичества.

Внешние стены собирали заранее, а затем устанавливали на место, для устойчивости фиксируя поперечными рамами и соединительными балками. Установив внутренние стены и пол так же, как в Театре, плотники, передвигая строительные леса, повторяли эту процедуру с каждой из примерно двадцати секций. Если материал хорошо сохранился и не нужно было выпиливать слишком много новых элементов, то этот этап работы вряд ли отнимал много времени. Наблюдая за строительством нового здания в Бэнксайде, лондонцы понимали, что работы близки к завершению и уже летом театр откроет свои двери. Каждый день минуя Глобус по пути в Розу, Хенслоу, вероятно, думал о том, что дни его старого театра сочтены.

Время, упущенное при заморозках, предстояло наверстать на самом сложном этапе работы. Теперь, после тщательных замеров, нужно было настелить пол, возвести внутренние перегородки и смонтировать места в зрительном зале. Непросто было также собрать пятифутовую сцену и лестницы. С сухим пиломатериалом особых сложностей не возникло — его доставляли в срок, так как Стрит держал поставщиков в ежовых рукавицах. В конце мая из-за сильных ливней и наводнения работа приостановилась, но затем вновь пошла полным ходом.

Глобус стал первым лондонским театром, построенным актерами для актеров: Шекспир и другие пайщики буквально не спускали глаз со Стрита и его людей во время монтажных работ, особенно на последнем этапе, когда возводили сцену и помещение для актеров. Скорее всего, за финансовые вопросы отвечал Хеминг, а братья Бербеджи (конечно, не раз наблюдавшие за тем, как их отец, столяр по профессии, контролировал строительство Театра, а затем и внутренней сцены Блэкфрайерса) приложили все усилия к тому, чтобы Стрит построил ровно такую сцену, как просили пайщики. Слуги лорда-камергера, а они играли на всех сценах города, по собственному опыту знали и сильные, и слабые стороны лондонских театров. Только драматург, который понимал, как сложно построить театр и чем грозит превышение бюджета, мог написать такие строки:

Задумав строить,

Исследовать сперва мы станем почву,

Потом начертим план; когда ж готов

Рисунок дома, — вычислить должны,

Во сколько обойдется нам постройка.

Но коль превысит смета наши средства,

Что сделаем? Начертим план жилища

Размеров меньших иль затею бросим.

( «Генрих IV. Часть вторая», I, 3; перевод Е. Бируковой )

После окончания монтажных работ за дело взялась другая бригада квалифицированных рабочих — стекольщики, слесари, кузнецы, кровельщики, штукатуры и маляры. Также требовались мастера, чтобы задекорировать под мрамор две деревянные колонны на сцене (мало кто умел это делать хорошо). Наружные стены обшивали деревянной дранкой (плетеной сеткой из прутьев), которую затем штукатурили и покрывали известью; штукатурка имитировала каменную кладку (Глобус внешним видом чем-то напоминал римский амфитеатр — весьма подходящий антураж для пьесы «Юлий Цезарь»). И, увы, скорее всего Слуги лорда-камергера сами попросили Стрита огородить нижнюю галерею «мощными железными кольями», чтобы помешать зрителям стоячего партера перелезать через перила и занимать более дорогие места на галерее. Стрит и его бригада изо всех сил старались наверстать упущенное время; и вот переменчивая лондонская погода смилостивилась над ними: в июле — августе держались сухие жаркие дни, а лучшего времени для отделочных работ просто не придумать. Если только удача не отвернется от них, то возможно — даже если отделочные работы еще не завершатся, — представления начнутся в конце июля. (В 1600 году Стрит заключил с Хенслоу договор на строительство Фортуны, обещая закончить работу к 25 июля. Вполне вероятно, он назвал эту дату, исходя из опыта работы в Глобусе.) Желая иметь в своем репертуаре новую пьесу, Шекспир, должно быть, начал «Юлия Цезаря» еще в марте и в мае был готов отдать трагедию распорядителю празднеств. «Юлий Цезарь» без сомнения один из первых текстов, предложенных им Глобусу, а возможно, и самый первый.

Глава 7

Сожжение книг

Разумеется, в делах, связанных с судебным разбирательством и задержкой строительных работ, Шекспир рассчитывал на помощь других пайщиков, однако вопрос о премьерном для Глобуса спектакле касался лишь его одного. Выбор пьесы зависел от многого, но прежде всего был связан с политическим скандалом, развернувшимся в мире книгоиздателей.

Весной 1599 года в книжных лавках Лондона покупателю предлагали две книги о жизни правителя, свергнувшего Ричарда II, — «Жизнь и царствование Генриха IV (первая часть)» и хронику «Генрих IV». Одну из них написал юрист Джон Хейворд, другую — Шекспир. Запутаться было очень легко: указание на первую часть содержалось только в хронике Хейворда, хотя она и не получила продолжения, в отличие от шекспировской.

Шекспировская пьеса «Генрих IV» продавалась неплохо. В 1598 году она дважды выходила в формате кварто, и тираж быстро распродали; в 1599-м появилось третье издание (из всех шекспировских пьес только «Ричард II» окупился так же хорошо). Однако в Лондоне широко обсуждали книгу Хейворда, а вовсе не Шекспира. Издатель Хейворда Джон Вулф (именно он хотел построить театр в восточном Смитфилде) хвастался, что «ни одна из книг не продается так, как эта».

Без разрешения на публикацию Хейворд не имел права отдать рукопись в печать. Опасаясь запрета, он убрал из текста посвящение и предисловие. В ту эпоху автор сам выбирал, к какому цензору обратиться. Хейворд остановился на Сэмюэле Хаснете — возможно, решив, что тот менее строг, чем другие. Позднее Хаснет признался, что внимательно прочитал лишь первые страницы, а остальное только пролистал.

Ради прибыли и увеличения продаж Джон Вулф убедил Хейворда вернуть предисловие и посвятить книгу графу Эссексу, так как Эссекс стоит во главе военной кампании в Ирландии, «а в книге затронут ирландский вопрос». Имя графа было тогда у всех на устах, многие посвящали ему свои сочинения, но никто из авторов не рискнул высказаться так смело, как Хейворд: «Вы действительно великий человек нашего времени, и в будущем вы не раз это докажете». Такие слова вряд ли пришлись бы по нраву тем, кого и так пугали амбиции Эссекса.

Хроника Хейворда появилась в продаже в начале февраля 1599-го. К концу месяца, когда ее стали активно раскупать и всерьез о ней заговорили, Эссекс написал письмо архиепископу Кентерберийскому Джону Уитгифту, упомянув, что не имеет отношения к посвящению Хейворда. Не ясно, почему Эссекс поступил именно так. Возможно, в самый разгар переговоров с королевой об ирландском походе и своих притязаниях, Эссекс не хотел лишний раз ее раздражать.

Скорее всего, он выждал какое-то время перед тем, как связаться с Уитгифтом, чтобы действовать наверняка, — пусть сначала посвящение Хейворда получит огласку, а затем он, Эссекс, сделает вид, будто никакого отношения к этому не имеет. По мнению таких скептиков, как Фрэнсис Бэкон, Эссекс прекрасно знал: запретный плод сладок. Примерно год спустя враги Эссекса распустили по Лондону слух: графу якобы очень понравилась книга Хейворда; они также обвинили его в том, что «он не единожды видел спектакль и неизменно поддержал его бурными аплодисментами». Неизвестно, о каком спектакле идет речь. Если в доме Эссекса и исполняли хронику Хейворда, то еще до отъезда в Ирландию, в конце февраля — начале марта. Или же произведение Хейворда перепутали с другой пьесой (на тот же сюжет), исполнявшейся только для близкого круга Эссекса. А может, это было одно из тех обвинений, что часто выдумывали, чтобы насолить графу.

После того, как к концу марта половина тиража (500 экземпляров) была распродана, архиепископ поручил Гильдии печатников вырезать посвящение Эссексу из оставшихся экземпляров. Разумеется, приказ архиепископа привлек к книге еще большее внимание, и оставшаяся часть тиража быстро разошлась. В начале марта Джон Чемберлен написал Дадли Карлтону, что книгу Хейворда «широко обсуждают», интересуясь в первую очередь тем, почему «произведение вышло в свет именно сейчас»; «многих особенно возмутило посвящение графу Эссексу, написанное на латыни». Чемберлен также добавляет, что «по распоряжению властей данный текст из книги уберут», но он очень постарался и достал для своего друга экземпляр с посвящением: «Я раздобыл для тебя эту книгу, чтобы ты сам понял, в чем суть проблемы, если сумеешь. Со своей стороны, я не нашел там оскорбительных слов, подтверждающих, что все так, как об этом теперь говорят».

Таким образом, англичан больше всего волновало, почему хроника вышла именно сейчас. «Широко обсуждают» — значит, оценивают, насколько она опасна с политической точки зрения. Вскоре органы власти задались рядом вопросов: Хейворд «лишь прикрывается историческими событиями, а на самом деле пишет о нашем времени?», «кто автор предисловия?», «с какой целью опубликована эта книга?», «чем автор руководствовался в рассуждениях о том <…> что подданный может на законных основаниях свергнуть короля?» И почему в хронике сказано, что «дела в Ирландии примут дурной оборот?»

К Пасхе, отмечает Вулф, спрос на книгу сильно увеличился, и Хейворд предложил переиздать ее, отредактировав и включив в нее новое предисловие, в котором резко ответил на «все обвинения и домыслы», выдвинутые «истинными знатоками нашего времени». Однако совсем не нужно быть знатоком, чтобы сравнить эпоху Ричарда II с елизаветинской, особенно когда речь идет о якобы добровольных пожертвованиях, то есть поборах с населения, и бездетности правителя, таящей в себе угрозу для государства. Сложно также не заметить, насколько неудачны решения Ричарда и Елизаветы в отношении Ирландии. И во времена Ричарда II, и теперь «неотесанные ирландцы, бродяги и оборванцы, освободились от наших оков и набросились на нас, чиня кровавые расправы и погромы». Прекрасно поняв все намеки, Елизавета произнесла (эта фраза сохранилась в веках): «Разве вы не знали, что Ричард II — это я?» Власти же были обеспокоены не на шутку: что, если лондонцы пойдут по пути своих непокорных предков, которые два века назад поддержали государственный переворот и свергли бездетного монарха, обложившего их непосильными поборами и не способного уладить ирландский вопрос?

Лишь немногие зрители «Ричарда II» или первой части «Генриха IV» знали, какие тексты послужили Шекспиру сюжетным источником; точно так же мало кто понимал, как Хейворд трактует свержение Ричарда II. Шекспиру были знакомы тексты, которыми пользовался Хейворд, и потому ему сразу стало ясно, что Хейворд придумал сам, а что явная натяжка. Помимо «Жизнеописаний» Плутарха (главный источник трагедии «Юлий Цезарь»), зимой 1599-го Шекспир внимательно прочитал и бестселлер Хейворда.

Шекспир скоро понял: Хейворд — прекрасный знаток театра — мастерски владеет пером, ведь монологи в его хронике написаны с драматической убедительностью. Хейворд — один из первых английских историков после Томаса Мора, кому удалось со всей живостью воссоздать характеры исторических персонажей; текст Хейворда скорее напоминает пьесу, написанную прозой, нежели чисто историческое сочинение. Как явствует из названия, Хейворда главным образом интересовала фигура правителя, он одним из первых показал, как много в истории зависит от сильной личности. Вот отрывок из монолога, в котором Генрих призывает своих сторонников свергнуть Ричарда II (перед нами свободный стих, удобный для декламации):

Победу одержав, вернем себе свободу,

А если проиграем, хуже нам не станет,

А потому за родину нам нужно жизнь отдать

Геройски иль в бою не отличившись,

На этот шаг решиться — благородство,

Какая ни ждала бы нас развязка.

Нам кажется — зачем же воевать,

Коль скоро нам опасность не грозит,

Однако в рабском сне всю жизнь прожить —

То безответственность, а может, разгильдяйство.

( перевод Е. Луценко )

Можно только представить себе, как подобные строки были восприняты Эссексом и его сторонниками, которым постоянно чинили препятствия при дворе и которых так раздражала скупость стареющей королевы.

Прочитав эпизод, в котором Генрих старается любой ценой завоевать расположение народа, Шекспир, конечно, тут же понял, откуда Хейворд позаимствовал эти идеи:

[Генрих] никогда не забывал снимать шляпу, кланяться и протягивать руку любому, в том числе и дурному человеку; он также пускал в ход и ряд других реверансов, которые так нравятся большинству людей… Когда бы он ни проезжал по улице, собиралась толпа зевак; бедняки провожали его добрыми словами и пожеланиями, так как у этих людей не было иного способа выразить свою любовь.

Хейворд явно знал хронику «Ричард II», поскольку мысль о народной славе принадлежит именно Шекспиру, и ни в одном из других источников, кроме этой шекспировской пьесы, о заигрывании Генриха с народом нет и речи. Я имею в виду эпизод, в котором Йорк описывает въезд Генриха в Лондон:

Народ его приветствовал, крича:

«Да здравствует наш Болингброк!» Казалось,

Что окна ожили: и стар и млад

Глазами жадными на них глядели;

Казалось, что кричали даже стены,

Украшенные яркими коврами:

«Добро пожаловать, наш Болингброк!»

Он ехал с непокрытой головой

И, кланяясь направо и налево,

Сгибаясь ниже гордой конской шеи,

Всем говорил: «Спасибо, земляки».

Так, всю дорогу кланяясь, он ехал.

( «Ричард II», V, 2; перевод Мих. Донского )

Шекспира в хронике Хейворда заинтриговали совсем не скандальное предисловие или явные намеки на схожесть взглядов Ричарда II и Елизаветы, или ирландский подтекст, или заимствования из его же собственной пьесы. Шекспира заинтересовал подход Хейворда к истории, хотя мрачность его мироощущения (сродни тацитовской, как тогда полагали) и придавала его хронике старомодность и однообразие. Раньше Шекспир сам возрождал старые сюжеты, осовременивая их. Даже если в его пьесах разыгрывались сцены низложения и убийства помазанника Божьего, тем не менее никак нельзя было сказать, что Шекспир оправдывает их (кроме, разве что, свержения Тюдорами Ричарда III). Какова бы ни была собственная позиция Шекспира, до этого он не писал хроник, идеи которых явно шли вразрез с официальной точкой зрения — да иначе он и не мог бы поступить, если хотел, чтобы его пьесы ставили и печатали. Весной 1599 года он впервые задумался о том, не пришло ли время изменить негласные правила игры.

Об отношении елизаветинцев к власти мы знаем совсем немного, и то благодаря судебным процессам над теми, кто критиковал действия правительства. Поэтому нам остается лишь догадываться, какой резонанс в народе получили идеи Хейворда.

23 февраля 1599-го, к примеру, Джоан Боттинг из Чиддингстоуна в разговоре с Елизаветой Хэррис упомянула, что положение дел не улучшится, пока «богачам не перережут глотки, ведь только после этого бедные заживут на славу». Она также добавила, что «еженощно молилась Богу и просила его прибрать королеву… и помочь ее врагам». Хэррис донесла на Боттинг; после обвинительного приговора ее знакомую повесили. Через несколько месяцев Мэри Бантон из Хакина так же откровенно высказала свою точку зрения: «Мне нет никакого дела ни до королевы, ни до ее распоряжений». Согласно приговору, ее посадили в колодки, а затем высекли. В те времена даже простая женщина позволяла себе поставить под сомнение действия властей, что уж говорить о Хейворде. Неудивительно, что его сочинение королева Елизавета назвала «не иначе как подстрекательством, способным зародить в людях дерзкие и крамольные мысли».

В конце XVI века труды Тацита воспринимались как образец непредвзятого отношения к истории. Тацит, писавший в темные времена правления Нерона, знал о коварстве политиков. От историков-моралистов, склонных к нравоучениям, таких как Плутарх, его отличают радикальные республиканские идеи. Труды Тацита были вновь открыты и осмыслены только после Реформации — Европа, раздираемая противоречиями, напоминала многим читателям суровую античность, описанную Тацитом. В 1574 году великий нидерландский гуманист Юст Липсий подготовил к печати произведения Тацита, охарактеризовав их как «театр современности»; буквально через несколько лет о Таците заговорили и в Англии. Большую роль в этом сыграл сэр Филип Сидни, находившийся с Юстом Липсием в переписке. Безусловно, Сидни понимал всю опасность такого взгляда на историю, и потому просил своего младшего брата Роберта остерегаться «ядовитой порочности», с которой тот столкнется при чтении Тацита. Сидни даже отправил своего брата к Генри Сэвилу, оксфордскому филологу-классику, латинскому секретарю Елизаветы (в 1591 году он впервые опубликовал труды Тацита по-английски, посвятив издание Елизавете и познакомив широкую аудиторию с историей смутных дней Рима). Перевод Сэвила представлял тогда больший интерес для Франции, разрываемой гражданской войной, чем для Англии. Но к 1598 году, когда вышло переиздание, положение дел в Англии сильно изменилось.

Среди ревностных приверженцев Сэвила оказался эллинист Генри Кафф (типичный радикал, которого Эссекс вытащил из башни из слоновой кости и назначил своим личным секретарем). Помимо него, перевод Сэвила заинтересовал таких молодых философов, как Фрэнсис Бэкон, Уильям Кемден, Генри Уоттон, Уильям Корнуоллис и Ричард Гринвей (последний перевел остальные труды Тацита на английский язык в 1598 году (в книгу вошли также переводы Сэвила; в предисловии Гринвей льстит Эссексу, сравнивая его с римским императором Веспасианом).

Бен Джонсон полагал, что Эссекс сам сочинил предисловие к переводу Сэвила. Амбициозным приближенным Эссекса, чья карьера в конце 1590-х развивалась не так успешно, как хотелось бы, Тацит, конечно, казался большим авторитетом. Если Эссекс действительно автор предисловия, лишь он отвечает за слова о том, что, прочитав эту книгу, с легкостью можно «узреть все несчастья, обрушившиеся на растерзанную раздорами и оскудевшую страну». Тацит описывает Рим времени правления Нерона, когда монархия сильно ослабела, политические интриги процветали, а государство было расшатано изнутри. Эссексу особенно импонировало то, что в трудах Тацита политические оппозиционеры предстают людьми действия и чести (Эссекс чувствовал, что его явно не оценили по достоинству). В то время как Эссекс взял на вооружение политические и военные принципы Тацита, большинству читателей открылось новое видение истории, в котором нравоучительному подходу совершенно не осталось места.

Шекспир, если и был увлечен Тацитом, то недолго. Возможно, он заглядывал в издание 1591 года, когда описывал в своей хронике злополучные годы правления Генриха VI, особенно ту горькую сцену, в которой отец гибнет в битве от рук собственного сына. Скорее всего, Шекспир держал в руках и издание 1598-го — во время работы над хроникой о Генрихе V. Речь идет о том моменте, когда накануне сражения Генрих, переодетый простым солдатом, появляется среди своего войска. Здесь, конечно, ощутимо влияние Тацита в недавнем переводе Гринвея. У Тацита, римский полководец Германикус, желая понять, «что у солдат на уме», выходит ночью переодетым в чужое платье и, никем не замеченный, наблюдает за караулом. Так он ходит «из одного места в другое, прислушиваясь к тому, о чем говорят в палатках», но при этом гораздо больше, чем шекспировский Генрих, обнадежен услышанным.

Даже при беглом знакомстве с переводами Тацита на английский язык, Шекспир, скорее всего, заметил, что именно Хейворд заимствовал из них, а это, в общем итоге, чуть ли не дюжина страниц. Годы спустя Фрэнсис Бэкон расскажет о реакции королевы: взбешенная Елизавета заявила, что «автор хроники — гораздо более подлый человек, чем Хейворд; она также пригрозила, что будет пытать Хейворда до тех пор, пока не узнает всю правду». Затем она поручила Бэкону «найти в тексте места, которые подстрекают к государственной измене». Тогда Бэкон остроумно ответил: «Такого в хронике нет, однако автор совершил немало других злодеяний. И как только королева поинтересовалась, каких же именно, я заметил: автор, очевиднее всего, вор: многие предложения он позаимствовал у Публия Корнелия Тацита, сам перевел их на английский язык и использовал в своем тексте».

На хронику Хейворда, написанную в духе Тацита, повлиял и другой популярный классический жанр — сатира; исполненная насмешек над абсурдом современности, теперь она также подпала под цензуру. Шекспир оказался в сложной ситуации. Он терялся в догадках: ослабят ли власти хватку или, наоборот, ужесточат требования к печати, что могло пагубно отразиться на его доходах. Стоит, пожалуй, вести себя более осторожно… Поможет ли это? Перестань он писать о том, что волнует современников, сразу потеряет публику.

На своем веку Шекспир повидал немало государственных запретов, зачастую малообоснованных, и знал наверняка: если его соратники по цеху продолжат писать в том же духе, еще один запрет не заставит себя ждать. Среди известных драматургов 1590-х только ему удалось избежать открытого столкновения с властями. Он хорошо помнил: ни в чем не повинного Томаса Кида вздернули на дыбу, Кристофера Марло вероломно убили, а Бена Джонсона заключили в тюрьму за пьесу «Собачий остров». Он интуитивно чувствовал, о чем стоит писать в пьесах, а о чем стоит умолчать. В конце концов, лучше писать о цензуре, чем, как Хейворд и другие сатирики, навлечь ее гнев на свою голову.

Ни в одной из шекспировских пьес в такой мере не раскрыт вопрос о подавлении свободомыслия, как в «Юлии Цезаре». В одной из сцен, придуманных Шекспиром, разъяренная толпа принимает поэта Цинну за заговорщика и допрашивает его. Насколько возможно, Цинна старается успокоить людей и отвлечь их внимание, но, как только произносит свое имя, его участь решена. «Рвите его на клочки, он заговорщик», — кричит Первый гражданин, по ошибке приняв его за Цинну, убийцу Цезаря. «Я поэт Цинна! Я поэт Цинна!», — в отчаянии повторяет он, но, увы, уже слишком поздно. Другой гражданин скандирует: «Рвите его за плохие стихи, рвите его за плохие стихи!» И, хотя Цинна настаивает, что он совсем не заговорщик, все кончено. Еще один бунтовщик раззадоривает толпу: «Все равно, у него то же имя — Цинна; вырвать это имя из его сердца и разделаться с ним» (III, 3).

Словно повторяя мрачную сцену убийства Цезаря в Капитолии, толпа жестоко расправляется с невинным поэтом. Из этого становится очевидным, как в елизаветинские времена решалась проблема цензуры, волновавшая елизаветинцев. Удивительно, но Шекспир не сочувствует ни Цинне-поэту, ни другому, поэту без имени, который вмешивается, пытаясь помирить Брута и Кассия. Когда Кассий пытается оправдать поэта, объясняя его поведение («ведь он всегда таков»), Брут возражает:

Терплю я шутовство в другое время.

Война не дело этих стихоплетов. —

Любезный, прочь! ( IV, 3 )

Вероятно, Брут хочет сказать, что мудрый поэт понимает, когда и где промолчать, не ввязываясь в опасные политические интриги. Несколько месяцев спустя Бен Джонсон, часто навлекавший на себя гнев властей, произнесет такие слова: «Остерегайтесь, / Наш век опасен, оговоров много / И люди жадны до порицанья» («Всяк вне своего нрава», I, 1).

В то время как цензоры шерстили текст Хейворда в поисках правонарушений или закодированных смыслов, Шекспир, возможно, размышлял над теми проблемами, поднятыми в хронике Хейворда, на которые никто не обратил внимания. Во-первых, Хейворд подчеркнул желание Генриха завоевать признание народа. Значение выражения «to gain popularity» очень изменилось с елизаветинских времен. В середине XVI века его использовали, когда речь шла о принципиально новой форме демократии, противопоставленной тирании. Затем, в конце 1590-х, добавилось новое значение — завоевать благосклонность. Шекспир использовал его одним из первых. Это выражение появляется в его пьесах лишь дважды — в первой части «Генриха IV» и в «Генрихе V». Затем драматурги отказались от него, опасаясь цензуры. Работая над «Юлием Цезарем», Шекспир вновь задумался над многозначностью словосочетания: и в сцене праздника, открывающей действие, и в сцене, где Каска принимает решение поддержать Брута, которого «народ глубоко почитает» (I, 3), и в сцене, где читают завещание Цезаря и говорят о его необычайной щедрости к народу. Увидев, какой оборот принимает дело Хейворда, Шекспир понял, что благосклонность народа таит в себе немало опасностей; особенно сейчас, когда Елизавета и Сесил внимательно следят за славой Эссекса.

Не так давно Фрэнсис Бэкон предупредил Эссекса: лучше не пытаться завоевать благосклонность народа. Бэкон также критиковал Эссекса за желание всячески выказывать свою набожность, зная, что «нет более сильного средства привлечь внимание людей, чем религия». Несколько лет спустя Бэкон набросает на латыни биографический этюд (не предназначенный для печати), в котором будет рассуждать о «величии человека, страстно требующего восхваления» и отнюдь не стремящегося «к тихой добродетели». «Ибо он думает лишь о себе и хочет, чтобы весь мир вертелся исключительно вокруг него». Самый главный его недостаток — «желание добиться благосклонности народа». Однако эссе Бэкона совсем не об Эссексе, а о Юлии Цезаре. Сходство между Эссексом и Цезарем, двумя честолюбцами и мощными военачальниками, несомненно: оно проявляется и в «Генрихе V», когда Хор уподобляет Эссекса Цезарю, и в эссе Бэкона, который, хотя и пишет о римском полководце, все время держит в уме Эссекса. В «Юлии Цезаре», однако, Шекспира больше интересует другое — показать через классический сюжет современную политическую ситуацию.

Работая над «Юлием Цезарем», Шекспир внимательно прочитал те фрагменты хроники Хейворда, в которых воссоздан образ мысли европейских теоретиков, пытавшихся оправдать действия жестоких правителей. В хронике Хейворда Генрих сомневается в преданности своих сторонников («считать ли их бунтовщиками или верными подданными»), пока они не заверят его, что «служат прежде всего государству, а не королю». С точки зрения монархии такие слова звучат как измена. Однако Хейворд, опытный юрист, уравновесил эти эпизоды другими — с прямо противоположным смыслом. Хейворд не виноват, что цензоры и прочие «истинные знатоки» не заметили контраргументов в пользу монархии. Шекспир-то их прекрасно понял. Прочитав хронику Хейворда, он сделал вывод: для развития драматического действия важно умение сополагать противоположные точки зрения; необходимо выстроить такой баланс мнений, чтобы нельзя было сказать, на чьей же драматург стороне. Он умело воспользовался этим приемом, описывая трагическое столкновение Брута и Цезаря, противников, непримиримых в своих политических взглядах. В «Юлии Цезаре» Шекспир уравновешивает аргументы за свержение тирана рядом контраргументов. Шекспир к тому же учитывал, что елизаветинскую цензуру в гораздо большей степени интересует печатная продукция, нежели театральные представления, и потому позволял себе гораздо больше, чем Хейворд.

Когда горожане собираются послушать речь Брута, в которой тот оправдывает убийство Цезаря, мы слышим перешептывание двух человек, и один из них говорит: «Ведь Цезарь был тиран». — «В том нет сомненья, / Но, к счастью, от него избавлен Рим», — соглашается второй. Слово «тиран» и другие подобные слова, столь важные для республиканцев, все время звучат в этой пьесе, подкрепляя мысль о том, что убийство Цезаря легитимно. В начале пьесы Кассий спрашивает: «Так почему же Цезарь стал тираном?» (I, 3). Брут, возглавляющий борьбу против тирании, постоянно говорит об убийстве правителя-тирана; после смерти Цезаря Цинна возвещает: «Свобода! Вольность! Пала тирания!» (III, 1).

Один из самых горячо обсуждаемых в шекспировской пьесе вопросов, как и почему Цезарь стал тираном: захватил ли он власть, проявив тиранию, или правил как тиран, или и то, и другое? Кассий полагает, что Цезарь узурпировал власть, проявив тиранию. Он говорит, недоумевая: «…и вот / Теперь он бог», а позднее вопрошает Брута: «Какою пищей вскормлен Цезарь наш, / Что вырос так высоко?» (I, 2) Разговоры о том, что Цезарь подавлял своих политических противников, постоянное сравнение Марка Юния Брута с Луцием Юнием Брутом, а также многочисленные рассуждения Брута о том, что Цезарь окажется для них «яйцом змеиным, / Что вылупит, созрев, такое ж зло» (II, 1), которое лучше убить в зародыше, — все это повлияло на то, как горожане восприняли убийство Цезаря. Цезарь все время говорит о себе в третьем лице, считая Сенат своей собственностью, а в предсмертном монологе провозглашает: «В решеньях я неколебим, подобно / Звезде Полярной: в постоянстве ей / Нет равной среди звезд в небесной тверди» (III, 1); конечно же, он тиран, и продолжал бы править в том же духе, если бы его не лишили этой возможности.

В пьесе откровенно звучит прореспубликанская позиция, однако, чтобы соблюсти баланс, Шекспир показывает и другую точку зрения: переосмысляя источник, драматург опускает, к примеру, тот факт, что Цезарь незаконно завладел властью. Когда в сцене перед Капитолием Цезарю подают несколько прошений, в одном из них пытаясь предупредить о готовящемся покушении, он отвечает так: «Что нас касается, пойдет последним» (III, 1), тем самым решая исход действия. Даже Брут, несмотря на убежденность в своей правоте, признает, что не имеет «причины личной возмущаться им» (II, 1). Образы заговорщиков выписаны столь ярко, что мы прекрасно понимаем мотивы их поведения — противниками Цезаря движет скорее чувство зависти, нежели долга, — таким образом Шекспир заставляет нас усомниться в правомерности республиканской идеи о законном свержении правителя. Брут говорит:

Дух Цезаря сломить! Но нет, увы,

Пасть должен Цезарь. Милые друзья,

Убьем его бесстрашно, но не злобно.

Как жертву для богов его заколем,

Но не изрубим в пищу для собак. ( II, 1 )

Однако на самом деле перед нами жестокое убийство («Омоем руки Цезаревой кровью / По локоть», III, 1). К концу похоронной речи Антония один из горожан, еще минуту назад считавший Цезаря тираном, восклицает: «О, Цезарь царственный»; после чего толпа призывает поджечь дома предателей, убивших императора.

В пьесе так искусно выстроен баланс сил, что вот уже четыре века критики спорят — на чьей же Шекспир стороне. «Юлий Цезарь» не трагедия аристотелевского толка, где идет речь о падении великого человека, вставшего на пагубный путь; основная идея Шекспира — показать столкновение двух персонажей, непримиримых в своих воззрениях, и их гибель. Пройдет несколько столетий, и Гегель в «Философии изящных искусств» опишет новый тип трагедии, созданной Шекспиром, — такой, каких не писали со времен «Антигоны» в великий век Софокла.

Перед нами не просто рассудочная игра ума. Многие сцены шекспировской пьесы вызывают у читателя истинное чувство сострадания — задача, с которой в своих пьесах о древнем Риме никак не справлялись драматурги, современники Шекспира. Прежде всего это сцены убийства Цезаря и кровавой расправы над Цинной-поэтом. Шекспир хорошо знал, как действует мясник. Наверняка в юности он вместе с отцом ходил к местным мясникам выбирать кожу для производства перчаток. В XVII веке в Стратфорде даже поговаривали, что Шекспир был подмастерьем мясника перед тем, как сбежал в Лондон. Джону Обри рассказывали, что мальчиком Шекспир «занимался отцовским ремеслом», и «когда он резал теленка, то делал это весьма изящно и при этом произносил речь»[4]. Всякий раз в работе над жестокими сценами политического убийства Шекспиру на помощь приходили детские воспоминания. Пожалуй, только профессиональный дубильщик сравнил бы убийство Цезаря с закалыванием животного: когда в «Гамлете» Полоний хвастается, что в университетские годы играл роль Юлия Цезаря («Я изображал Юлия Цезаря; я был убит на Капитолии; меня убил Брут», Гамлет замечает: «С его стороны было очень брутально убить столь капитальное теля» (перевод М. Лозинского, III, 2).

Хотя ни один драматург-современник не мог сравниться с Шекспиром в мастерстве сочинения хроник, Шекспир тем не менее решил попрощаться с этим жанром и вновь обратиться к политическим событиям древнего Рима, отображенным им ранее в «Тите Андронике» и «Лукреции». Благодаря Хейворду, Шекспир понял, что нужно делать. Он решительно отложил в сторону потертый том хроник Холиншеда. Бестселлер Хейворда, который он раньше так внимательно изучал, теперь тоже пылился на книжной полке. Шекспир же погрузился в чтение «Жизнеописаний» Плутарха в переводе Томаса Норта. Если другие драматурги вслед за Тацитом описывали закат и падение Римской империи, то Шекспир задумал вернуться к тому моменту, когда республика только становилась империей.

Решение Шекспира еще раз подтверждает его вовлеченность в политическую жизнь страны. У нас часто забывают о важном различии между глубоким интересом к политике и истории в целом и навязыванием определенной точки зрения на события. Другим авторам было совсем непросто скрыть свое истинное отношение к убийству Юлия Цезаря: у Данте Брут горит в аду, а Мильтон восхваляет его как героя-республиканца. Шекспиру же это удалось. Однако взвешенность его позиции воспринималась двояко — и как чрезмерная осторожность, и как очень смелый поступок. Смелый, потому что в принципе показать на сцене убийство Цезаря тогда, когда в Англии так настороженно относились к любому бунту, — довольно рискованно. В то же самое время, с его стороны было умно и весьма осмотрительно обратиться именно к Плутарху (другим лондонским драматургам это и в голову не пришло). Он знал, как и все, кто бывал при дворе, что недавно Елизавета сама с большим удовольствием перевела трактат Плутарха «О любознательности». В то время как Тацит отдавал явное предпочтение республиканцам, Плутарх — истинный монархист. Напомню, что Шекспир назвал пьесу именем Цезаря — хотя герой и задействован лишь в нескольких сценах (правда, в середине пьесы зрителю является его тень), — а не Брута, республиканца и главного действующего лица трагедии. Однако одно дело — поставить пьесу на сцене, и совсем иное — опубликовать ее. Несмотря на популярность в театре, при жизни Шекспира она ни разу не выходила в формате кварто. Англичане прочитали ее лишь 24 года спустя.

«Жизнеописания» Плутарха в переводе Томаса Норта были опубликованы в 1579 году французским издателем-иммигрантом Томасом Вотройером. После смерти Вотройера дело продолжил его ученик Ричард Филд, который, помимо других книг, в 1595 году выпустил переработанное и расширенное издание «Жизнеописаний» на английском языке. Филд и Шекспир учились в Стратфорде в одной грамматической школе, их отцы работали вместе: отец Филда — кожевенных дел мастер; отец Шекспира, недолгое время занимавшийся инвентарной описью его имущества, бывал у Филда по делам службы. Юный Филд появился в Лондоне на десять лет раньше Шекспира и, возможно, помогал тому освоиться на новом месте. Когда Шекспир решил опубликовать поэму «Венера и Адонис», он обратился к Филду. Они настолько закадычные друзья, что Шекспир словно невзначай упоминает его фамилию в «Цимбелине»: когда Имогену спрашивают, кто ее господин, она отвечает: «Ричард дю Шан» (то есть в переводе на английский Ричард Филд). Сам Филд часто подписывался как Рикардо дель Кампо, на испанский манер, когда речь заходила об испанских изданиях. Шекспир, возможно, пользовался экземпляром Плутарха (который ему подарил или одолжил Филд), изданным в формате Фолио, — это было дорогое и красивое издание стоимостью в несколько фунтов.

Шекспир впервые пролистал «Жизнеописания» еще в 1595-м, когда искал подходящие имена для персонажей «Сна в летнюю ночь»; у Плутарха он их заимствовал немало. В конце 1598-го Шекспир всерьез взялся за эту книгу. Первая пьеса, в которой ощутимо влияние «Жизнеописаний», — «Генрих V»; и дело не только в таких простых примерах, как неожиданное сравнение Генриха V с Александром Великим. В «Генрихе V» драматург впервые по-настоящему осмысляет жанр биографии. Краткие жизнеописания, мастерски воссоздающие внутренний мир персонажей, — образец для Шекспира. Его ранним пьесам не хватало глубины психологизма: поэтому между Титом Андроником и Гамлетом, героями-мстителями, лежит пропасть; огромная разница и между саморазоблачениями Ричарда III и Брута. Шекспир многому научился у Плутарха.

Внимательно изучив «Жизнеописания», драматург изменил свое отношение к Бруту и Цезарю, — мы можем судить об этом, так как оба упоминаются в его более ранних пьесах. Раньше Шекспир не особенно задумывался над убийством Цезаря, полагая, как и многие, что это гнусное преступление. За десять лет до «Юлия Цезаря», в финале третьей части «Генриха VI» (V, 3), королева Маргарита сравнивает убийство ее сына, принца Эдуарда, со смертью Цезаря от рук заговорщиков. В начале своего пути Шекспир считал Брута незаконным сыном Цезаря; с этой точки зрения, Брут совершает не просто политическое убийство, а еще и отцеубийство («…бастардом Брутом / Заколот Юлий Цезарь»; «Генрих VI. Вторая часть», IV, 1; перевод Е. Бируковой). Однако, прочитав Плутарха, Шекспир больше заинтересовался политическими причинами смерти Цезаря, нежели семейными обстоятельствами, и с нетерпением взялся за дело.

Весной 1599-го, работая над «Юлием Цезарем», Шекспир находился на распутье. Он размышлял над тем, как писать дальше, и в его сознании современные события все больше переплетались с событиями истории, а внешний мир персонажей — с их внутренними переживаниями. Тем не менее речи Антония и Брута на похоронах Цезаря отличаются простым и лаконичным слогом. Практически вся пьеса (2500 строк) написана в стихах; она на 800 строк короче «Генриха V». Возникает ощущение, что Шекспир сознательно разрабатывал новый тип письма. Хотя он и придумывает неологизмы, но в этой пьесе их гораздо меньше, чем в других (при том, что именно благодаря «Юлию Цезарю» в обиход вошли такие слова, как «gusty», «chidden», «unscorched», «insuppressive», «misgiving» и «honeyless»). Если работа над «Генрихом V» шла тяжело, то «Юлий Цезарь», напротив, — пьеса, написанная легко и всего за несколько недель.

Эта трагедия — новый виток в шекспировской драматургии. Возьмем, например, монолог Брута, один из первых великих монологов Шекспира. Брут погружен в свои мысли, так как обдумывает, как окажется, одно из самых значительных событий в истории человечества. Впервые на елизаветинской сцене герой с такой откровенностью говорит о своих внутренних переживаниях:

Я сна лишился с той поры, как Кассий

О Цезаре мне говорил.

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон:

Наш разум и все члены тела спорят,

Собравшись на совет, и человек

Похож на маленькое государство,

Где вспыхнуло междоусобье. ( II, 1 )

Перед нами мрачные размышления человека, пытающегося разобраться в себе самом. С одной стороны, желание оправдать в своих глазах убийство тирана; однако Брут понимает, что поступок, в необходимости которого он пытается себя убедить, — поступок мятежника. В дальнейшем, даже несмотря на то, что Брут настроен решительно и бодр духом, его преследуют призраки. С другой, Шекспир показывает, какие муки совести испытывает Брут — от вынашивания идеи, когда он обдумывает «выполненье замыслов ужасных», до ее осуществления. Вполне возможно, именно тогда Шекспир задумался и о Макбете, но решил на несколько лет отложить сей сюжет, хотя и глубоко им проникся: «Мне самый призрак этого убийства / Так потрясает строй души, что разум / Удушен грезами и поглощен / Несуществующим» (перевод Ю. Корнеева, I, 3). Услышав тем летом последние слова монолога Брута, многие зрители Глобуса вспомнили о другом «промежутке» — лондонцы с волнением ожидали, чем же закончится восстание в «маленьком государстве» Ирландии.

Шекспир также осознал, как важно и то, о чем персонажи молчат. В «Генрихе V» он слишком часто использовал длинные монологи, которые скорее побуждали к действию, нежели раскрывали личность героя. В «Юлии Цезаре» самые памятные строки, напротив, очень лаконичны: слова Цезаря «И ты, о Брут» и реплика Брута «Порция мертва» со всей полнотой раскрывают внутренний мир этих персонажей.

Примерно в середине мая Хейворд отдал в печать новое издание своей хроники, которая, как он рассчитывал, вскоре должна появиться в книжной лавке Вулфа неподалеку от Королевской биржи. Лондонский епископ Ричард Бэнкрофт, цензурировавший печатную продукцию, как и архиепископ Кентерберийский, был сыт этим вопросом по горло. 27 мая, на неделе после Пятидесятницы, Бэнкрофт приказал главе Гильдии печатников изъять тираж и привезти книги к его дому в Фулеме, где и сжег большую их часть. Хотя он и намеревался действовать тихо, вскоре в Лондоне об этом узнали — в первую очередь те, кто жаждал прочитать хронику. С досады Вулф рвал на себе волосы: он потерял деньги, и помощи ждать было неоткуда. Теперь в продаже осталась только одна книга о Генрихе IV — шекспировская.

Оказалось, что хроника Хейворда была лишь первой ласточкой. Неделю спустя, 1 июня, Джон Уитгиф и Бэнкрофт приказали конфисковать и сжечь более десятка других книг — по преимуществу сатирической направленности. Среди них «Едкая сатира» и «Virgidemiarum» Джозефа Холла, «Бич мерзостей» и «Превращение Пигмалионовой статуи» Джона Марстона, «Шесть едких сатир» Томаса Миддлтона, «Эпиграммы» Джона Дэвиса и многое другое. Особенно пострадали Нэш и Харви — впредь их произведения запретили публиковать. Огню предали и две книги, в которых усмотрели критику в адрес Елизаветы, королевы-девственницы, — «Инвектива против женщин» и «Пятнадцать радостей брака».

После запрета стало очевидно: времена злободневной сатиры прошли, и ни одна эпиграмма или сатира не будут пропущены в печать. Из-за Хейворда под запретом оказались и хроники — теперь их «публикация могла состояться только после одобрения Тайного совета». Цензура оказалась в руках властей, а не церкви, и нужно было обладать немалым мужеством, чтобы представить хронику, даже в незначительной степени критикующую события национальной истории, на рассмотрение тайным советникам. Гнева не избежали и лондонские драматурги — «ни одна пьеса не будет опубликована без разрешения властей». Неизвестно, почему одни произведения получали одобрение, а другие нет. Подобная избирательность, возможно намеренная, не обошлась без последствий. Просматривая список запрещенных книг, авторы, прервавшие работу над своими текстами, недоумевали, что же спровоцировало реакцию церковников: то ли дело в злободневности сатиры как таковой, то ли в стремлении сатириков к скабрезным шуткам и открытым политическим выпадам.

Шекспир счастливо избежал их участи — ему лишь опалило крылья. Во времена правления Елизаветы ни «Ричард II», имевший большой успех у публики, ни первая часть «Генриха IV» ни разу не публиковались. Чтобы обезопасить себя, Слуги лорда-камергера приняли меры и в отношении двух других пьес Шекспира: и вторая часть «Генриха IV», и «Генрих V» вышли в свет с купюрами — правда, в отличие от других шекспировских пьес, довольно быстро. В обеих хрониках, как оказалось, архиепископ предстает в невыгодном свете, особенно во второй части «Генриха IV», и потому при публикации пришлось вычеркнуть все сомнительные строки, в частности вот эти: «…теперь же / Архиепископ освятил мятеж» (I, 1; перевод Е. Бируковой). Сейчас, когда Глобус почти готов к открытию, совсем не время совершать необдуманные поступки. Судя по истории публикации шекспировских пьес, Слугам лорда-камергера было гораздо выгоднее издавать тексты с небольшими купюрами, убрав при этом из репертуара пьесы крамольного содержания, нежели сохранять произведения, которые рано или поздно попадут под запрет.

Глава 8

Разве нынче праздник?

Пьеса Шекспира «Юлий Цезарь» долгое время интересовала исследователей лишь захватывающим политическим сюжетом и памятными персонажами. Издатели XVII века полагали, что в отображении исторических религиозных событий Шекспир допустил немало ошибок, и потому либо вычеркивали, либо изрядно редактировали подобные сцены. В 1693 году Томас Раймер объявил шекспировские анахронизмы святотатством, тем самым дав понять, насколько устоявшиеся к его времени представления о том, как показывать на сцене Древний Рим (с точки зрения традиции, политики и религии) расходятся с представлениями елизаветинцев. Проблемы, которым елизаветинцы были свидетелями как в жизни, так и на сцене: убийство тирана, престолонаследие, изменение календаря, — порождены их собственным религиозным расколом. В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха Шекспир, как и подобает истинному гению, сумел увидеть злобу дня своих современников.

После того как Генрих VIII разорвал все отношения с Римом, жизнь англичан сильно поменялась; наряду с религиозной политикой сильно обновилась и государственная. Надежда на примирение государства и церкви становилась все призрачней с каждой новой законодательной инициативой Тюдоров — принятием законов о Признании короля главой церкви (Супрематии), о Подчинении духовенства, о Единообразии общественных молитв, а помимо этого, официальным переходом из католицизма в протестантизм и затем обратно, — все это случилось менее чем за четверть века. Пий V, папской буллой 1570 года объявивший королеву Елизавету еретичкой и освободивший англичан от исполнения ее указов, только усугубил ситуацию — английские католики теперь разрывались между верностью церкви и государству. Те, кто принял вердикт Римской католической церкви (хотя только крайние радикалы отважились на такой шаг), вполне могли, находясь в здравом уме и твердой памяти, одобрить и убийство деспотичной королевы Елизаветы.

Когда стало очевидным, что Елизавета не собирается выходить замуж и рожать детей, члены Тайного совета не на шутку обеспокоились: а что если на престол после ее смерти взойдет католик, который будет править протестантской Англией как квазиреспубликанец? Королеву, должно быть, очень задевали высказывания Тайного совета о том, что решение о наследнике касается не только ее лично, но и народа. Эта мысль нашла отражение в современных трактатах, например в «Положении дел в Англии» (The state of England, 1600) Томаса Уилсона. Уилсон пишет, что у английского монарха «нет права издавать законы или же распускать Тайный совет; это можно делать лишь с разрешения Парламента. В самом деле, старший сын короля, хотя он и наследник по праву, не будет коронован по смерти отца без согласия Парламента». Хотя текст не предназначался для печати, Уилсон так и не решился прямо заявить, что выбор преемника — дело подданных, а не одной королевы. Это сделает Питер Уэнтворт в своем «Назидании Ее Величеству по поводу наследника престола». За прямоту Уэнтворта, хотя и члена Парламента, заключили в Тауэр, где он и умер, а его трактат, опубликованный в Шотландии посмертно в 1598 году, предали огню.

Власти сделали все возможное, чтобы подавить любые кривотолки. Даже путешественники, например Томас Платтер, быстро усвоили, что не стоит болтать лишнего: «Под страхом смерти запрещено интересоваться вопросом, кто вступит на престол после кончины королевы, ибо подобное знание только развратит преемника, и тот, стремясь к власти, устроит заговор против Ее Величества». Королева хранила молчание — догадки лишь множились. В Шотландии и за границей стали появляться трактаты, в которых обсуждались разные кандидатуры. В Англии продажа и распространение таких текстов были строго запрещены.

На закате правления Елизаветы ее преданные сторонники, такие как Томас Уилсон, тайком старались помешать претендентам на престол (а их было около 12). Елизавета же подозревала, что другие ее советники, включая Эссекса и Сесила, вели тайную переписку с королем Шотландии, а может, и не только с ним. По Лондону и за границей ползли разные слухи. В Испании, где все еще питали надежды, что преемником Елизаветы станет католик, поговаривали, что королева не протянет и года.

В марте 1599-го Томас Фицгерберт, английский католик, написал из Испании письмо своему другу, в котором подверг сомнению разговоры о том, что на престол взойдет «король Шотландии, если только у него на пути не встанет граф Эссекс»: «Вряд ли так случится. Испанскому инфанту их соперничество даже на руку». Пусть Эссекс и Яков борются за престол — это лишь повышает шансы испанского претендента на успех: «Знаете ли Вы, чем заканчивается грызня двух собак за одну кость?»

Конечно, англичане понимали, сколь тернист путь шотландца к трону. Ситуацию усугубляли, в частности, постоянные обвинения Якова в том, что он мало предан делу протестантизма. В конце апреля 1599-го по Лондону поползли слухи. Якобы король Шотландии «решил собрать виноград до того, как он созреет», и «ради монаршей власти станет потворствовать католикам». Уильям Кемден пишет: «Какие-то негодяи, уж не знаю, кто они, продолжают нарушать наш покой. Из-за злостных измышлений этих людей отношения между Елизаветой и Яковом сильно охладели — пошли разговоры, что король поддерживает католиков и совсем не расположен к Елизавете».

Дела и так были плохи, продолжает Кемден, и вот некто по имени Валентайн Томас «обвинил короля Шотландии в дурном отношении к Елизавете». Это заявление не осталось незамеченным. 4 августа 1598-го сэр Уильям Ноллис сообщил Эссексу, что Тайный совет обсуждал возможность привлечения Томаса к суду. «Вопрос был решен положительно, но я полагаю, совершенно не ясно, хотел ли этого король Шотландии». В конце концов Елизавета приняла другое решение: «Вопрос следует решить тихо, незачем лишать этого человека жизни, если репутация короля от его слов особенно не пострадала». Отдай Елизавета приказ казнить Томаса, и народ решил бы, что тот слишком много знал. Однако королева понимала: Томас должен замолчать, иначе натворит новых бед. И потому его оставили в Тауэре.

Гораздо опаснее для Елизаветы были католики, желавшие ее смерти. Самый простой способ посадить на престол испанского преемника — убить Елизавету и, побудив англичан к восстанию, устроить переворот и вернуть страну в католическое русло. После разгрома Непобедимой армады в 1588 году испанцы сделали ставку на государственный переворот в Англии и неоднократно пытались лишить Елизавету жизни. Король Шотландии, преемник-протестант, также стал их мишенью. Джон Чемберлен писал Дадли Карлтону в середине января 1599-го, что «иезуиты и священники состряпали заговор, задумав отравить короля Шотландии; в этом чистосердечно признались пойманные заговорщики». Политика и религия в ту пору шли бок о бок, и отделить одни мотивы от других совершенно невозможно.

Для Шекспира политическое убийство — отнюдь не костюмированная драма, далекая от реальности (кстати, именно благодаря «Макбету» в английскую литературу вошло слово «assassination»). Шекспиру исполнилось всего девятнадцать лет (он лишь недавно стал отцом), когда обнаружилось, что его родственник, католик Джон Сомервил, причастен к неудачному покушению на жизнь Елизаветы. Сомервил, выпускник Оксфордского университета, был лишь на несколько лет старше Шекспира; его жена Маргарет — дочь Эдварда и Мери Арден из Парк-Холла (какие отношения связывали их с Арденами по линии матери Шекспира, не ясно; возможно, даже сами Шекспиры этого не знали). 25 октября 1583 года Сомервил вышел из дома (а жил он в нескольких милях от Стратфорда) и направился в Лондон, намереваясь застрелить королеву. На следующий день, по дороге в Лондон, рядом с местечком Айонхо, его схватили и отправили в Тауэр. В ходе допроса стало понятно, что у Сомервила были сообщники, после чего было приказано арестовать всех, «кто имеет к этому делу хоть малейшее отношение».

Главных заговорщиков казнили, Сомервила же задушили накануне казни, возможно, опасаясь, что на эшафоте он сболтнет лишнее. Головы Сомервила и Эдварда Ардена насадили на колья и выставили на Лондонском мосту на всеобщее обозрение. Знал ли Шекспир о заговоре и что он об этом думал, попали ли его родственники по линии Арденов под подозрение и допрашивали ли их, — это навсегда останется для нас загадкой. По всей вероятности, Шекспир думал о Сомервиле и даже обессмертил его в третьей части «Генриха VI». Когда граф Уорик спрашивает, как далеко отсюда его враг Кларенс, ему отвечает некий человек из Уорикшира. Фамилия эпизодического персонажа — Сомервил.

На жизнь Елизаветы покушались и задолго до того, как Шекспир взялся за «Юлия Цезаря». Власти охотно предавали эти случаи огласке, не упуская возможности задеть английских иезуитов, вечно плетущих интриги. В Лондоне в связи с самым громким покушением звучало на каждом углу имя Эдварда Сквайра. Путешествуя по Англии осенью 1599-го, Томас Платтер записал в своем дневнике: «…не так давно королеву пытались отравить, нанеся ядовитое вещество на ее трон…». Платтер неточен в своем рассказе — возможно, это лишь одна из ходивших тогда версий.

Так как дела Эдварда Сквайра, писаря из Гринвича, шли прескверно, он устроился работать в королевские конюшни, а затем, в 1595-м, решил попытать счастья в экспедиции сэра Фрэнсиса Дрейка. Корабль Дрейка «Фрэнсис» был захвачен испанцами — весь экипаж попал в плен и был заключен в тюрьму в Севилье. Поскольку английские иезуиты в Испании готовили заговор, мечтая вернуть Англию в лоно католицизма, то из экипажа Дрейка ими были выбраны те, кого легко было обратить в свою веру и убедить тайком вернуться в Англию и вести борьбу против королевы. Пленников долго обрабатывали, годами запугивая, держа в изоляции и сознательно дезориентируя. Разумеется, иезуиты так до конца и не были уверены, удалось ли исполнить задуманное или же пленники только подыгрывали им, лишь бы побыстрее освободиться.

Сквайр и его друг Ричард Роллс вышли из тюрьмы летом 1597-го. Вернувшись в Лондон, Сквайр принял участие в морской экспедиции Эссекса на Азорские острова, во время которой «нанес яд на кресло Эссекса». Перед отплытием он наведался в королевские конюшни, где раньше работал: «…увидев, что лошадей Ее Величества оседлали для предстоящей поездки, я подошел к одной из них поближе и, сказав во всеуслышание „Боже, храни королеву“, протянул руку к бархатной накидке на седло и разбрызгал по ней яд из пузырька, заранее проделав в нем тонкой иглой ряд мелких отверстий». Обе попытки покушения провалились, и, вернувшись из похода на Азорские острова, Сквайр снова стал королевским конюшим. О покушениях узнали только год спустя, когда Джон Стенли и Уильям Мандей, еще двое англичан, освобожденных иезуитами из испанской тюрьмы с целью убийства королевы, прибыли в Лондон. Настойчивая просьба Стенли получить аудиенцию у королевы насторожила власти, и после допроса он во всем сознался, выдав Сквайра и Роллса.

Эссекс, Сесил, Фрэнсис Бэкон и Эдвард Коук допрашивали заговорщиков по всей строгости. Кого-то из них пытали, а затем всех без исключения казнили — Сквайра повесили в ноябре 1598-го, после чего вспороли ему живот и четвертовали в Тайберне. Фрэнсис Бэкон тогда обнародовал анонимное «Письмо, написанное за пределами Англии <…> и содержащее точный отчет о чужеземном заговоре», в котором изложил полуофициальную версию событий. Английские иезуиты все отрицали, заставив Мартина Эррея опубликовать в Риме опровержение — «Разоблачение и опровержение ужасных домыслов».

Таким образом, Шекспир показал на сцене самое громкое в истории политическое убийство сразу после того, как в Англии прошла волна покушений. Зрители хорошо понимали, что убийство носителя верховной власти ввергнет страну в пучину бед, но в иных случаях, возможно, признавали его целесообразность. В октябре 1598-го сэр Уолтер Рэли написал Роберту Сесилу письмо, в котором предположил, что убийство Тирона поможет решить ирландский вопрос. Рэли даже осмелился сказать: «…если бы англичане всегда так расправлялись с бунтовщиками, то этот поступок был бы вполне уместен. Вы знаете, в Ирландии, где жизнь высокопоставленных особ все время в опасности, за голову преступника мы обещаем хорошее вознаграждение». При этом Рэли особо подчеркивает, что Сесил останется в стороне («Что касается лично Вас, Вы не будете иметь к этому отношения»), очевидно не зная о том, что несколько месяцев тому назад Сесил сам написал письмо Джеффри Фентону, государственному секретарю Ирландии, настаивая на убийстве Тирона.

Политические убийства, недопустимые по этическим соображениям, ведут к непредсказуемым последствиям (Шекспир многократно подчеркивает это). Наступает смута, льется кровь невинных граждан, и, вполне возможно, после этого начнется гражданская война. Какими бы благородными мотивами ни руководствовался Брут, оправдывая убийство с этической и политической точек зрения, шекспировский зритель понимал, что Брут так и не сумел просчитать возможные последствия. Критики часто обвиняют Шекспира в том, что сцена убийства в «Юлии Цезаре» перенесена слишком близко к началу, да и финал пьесы неудачный. Однако они забывают, что две части трагедии (события до убийства и кровавая междоусобица после него) неразрывно связаны. Даже если в начале пьесы Шекспир предлагает неоспоримые доводы в пользу убийства тирана, в заключительных актах он показывает, что вслед за этим (судя по событиям английской истории, которые он так убедительно описал в своих хрониках) наступят жестокое кровопролитие и смута. Недавняя четырехактная пьеса о гражданских войнах во Франции, написанная и разыгранная Слугами лорда-адмирала, лишь подтверждала это.

Проблемы престолонаследия и покушения на жизнь монарха преследовали англичан с незапамятных времен, никогда не теряя своей актуальности. Однако Шекспира занимали и другие животрепещущие вопросы — также вызванные религиозными разногласиями, но имеющие и культурную значимость. Прежде всего, изменения в национальном календаре. Чтобы понять их важность для культуры в целом и лично для Шекспира, необходимо вернуться назад, в начало 1570-х, в те времена, когда дебаты вокруг церковных реформ, отголоски которых мы слышим и в «Юлии Цезаре», имели большой общественный резонанс.

На Иванов день, в 1571-м, когда Шекспиру исполнилось семь лет, жители Стратфорда собрались у Часовни Гильдии на Чёрч-стрит. С XIII века эта «прекрасная часовня» находилась в центре религиозной и светской жизни Стратфорда. Когда-то по приказу Генриха VIII ее отреставрировал Хью Клоптон. Для себя Клоптон построил в Стратфорде большой дом — Нью Плейс, позднее купленный Шекспиром. Из сада Нью Плейс были хорошо видны витражи часовни, школа и богадельня — ее обитатели застали еще времена правления Генриха VIII, когда в часовню приглашали служить мессы не меньше четырех священников.

В тот день собралась целая толпа. Действительно, такого в Стратфорде не помнили: стекольщику предстояло заменить все цветные части витражей белым или бесцветным стеклом. Задача не из простых. Мальчишкам, похоже, больше всего нравился звук разбитого стекла; вряд ли им было дело до того, что стекольщик, которому уплатили 23 шиллинга восемь пенсов за работу, старался на благо английской Реформации. Протестанты радовались: «В часовню наконец-то проникнет солнечный свет, и витражи с изображением католических святых перестанут его заслонять». Они опасались, как сказал Уильям Прин, что «дух католицизма проникает внутрь не только через двери, но и через витражные стекла». Для других прихожан, всю жизнь молившихся своим святым и просивших заступничества под темными сводами храма, это был тяжелый день. Наверное, они поднимали с земли кусочки разбитых витражей с изображением Пресвятой Девы Марии или святого Георгия, чтобы сохранить их на память.

Неизвестно, почему витражи решили поменять именно на Иванов день. Возможно, конец июня лучше всего подходил из-за долготы дня; а может, стекольщик (его наверняка вызвали из соседнего городка, ибо в тогдашнем Стратфорде витражные окна — большая редкость) просто был в это время свободен. Однако кто-то увидел в этом и злой умысел. В католические времена народ широко праздновал Иванов день — повсюду жгли костры, и «юноши и девушки танцевали весь день напролет с цветами в руках». Реформаторам, однако, католические обряды, которые Шекспир в «Двенадцатой ночи» игриво называет «летним беспамятством» (III, 4, перевод мой. — Е. Л.), казались худшим проявлением язычества, и они изо всех сил старались испортить веселье. Джон Стоу с грустью писал о том, что к середине XVI века традиция праздничных гуляний на Иванов день совсем исчезла. В юности Шекспир, возможно, и расспрашивал старших, но во времена его взросления об этих обрядах уже мало кто помнил (некоторые из них он все же запечатлел в «Сне в летнюю ночь»).

Много лет спустя, чтобы выразить горечь утраты, Шекспир сравнит сухие сучья деревьев с хорами разрушенного готического собора или алтаря — возможно, этот образ навеян детскими воспоминаниями о «хорах, где умолк весенний свист» (сонет 73, перевод С. Маршака). Витражное стекло алтаря оставалось для католиков последним напоминанием о прошлом. За несколько месяцев до рождения Шекспира часовня была отреставрирована изнутри. Тогда городские власти Стратфорда — отец Шекспира в их числе — велели забелить все фрески алтаря. Однако лишь самые ревностные работники неистово вычищали со стен католические фрески. В целом, рабочих просили сильно не усердствовать и лишь забелить стены, не повредив фрески, особенно алтарные. В начале 1550-х Мария Тюдор, вернув страну в русло католицизма, упразднила церковные реформы Эдуарда VI. Елизавета, хотя и ввела новые законы, прекрасно понимала, как легко они получат обратный ход, особенно если на престол взойдет сын Марии Стюарт. Куда как безопаснее и дешевле просто забелить стены на тот случай, если однажды краску понадобится смыть. Последовали и другие изменения. Церковные хоры снесли, установив в центре чашу для причастия. Только в октябре 1571 года было наконец решено избавиться от католических ряс, а также от риз из белого Дамаска, пылившихся без дела больше десяти лет, — вероятно, их потом использовали в спальнях (как покрывало для кровати) или же как реквизит для гастрольных спектаклей.

Не желая следовать примеру Эдуарда VI, ярого иконоборца, Елизавета заявила, что витражные стекла не разделят судьбу забеленных фресок и никто «не вправе разбить или деформировать витражные стекла без официального на то разрешения». Но после Северного восстания католиков и смены в Стратфорде викария (1569) власти города стали прислушиваться к реформаторам, и через шесть лет судьба витражей алтаря, ярко выделявшихся на фоне пустых стен, была решена.

Когда от католических фресок не осталось и следа, восторжествовала наконец сила слова. Библия, «Книга мучеников» Джона Фокса, «Книга проповедей» и «Книга общих молитв» — все это повлияло, хотя и в разной степени, на творчество Шекспира. В Стратфорде-на-Эйвоне и в Англии в целом церковные реформы воспринимались двояко. Во-первых, их масштаб все еще был неясен, и сведения, поступавшие от властей, только путали людей — королева старалась примирить пуритан, требовавших радикальных перемен, с католиками, мечтавшими о возобновлении старых традиций, — и во что бы то ни стало избежать их открытого противостояния. Во-вторых, любой взрослый человек в Стратфорде был воспитан в католической вере либо успел пожить при католиках. Многие из тех, кому пришлось оставить прежнюю веру, сделали это скрепя сердце. Даже если родители Шекспира, Джон и Мэри, католики по вероисповеданию, как и многие елизаветинцы, смирились с последними церковными реформами (мнения исследователей на этот счет разделились), наверняка они показали своему любознательному старшему сыну выбеленную стену в Часовне Гильдии, на которой раньше был изображен день Страшного суда — души заблудших, горящие в геенне огненной, — а также Дева Мария. Утверждение, что Шекспиры втайне оставались католиками или, наоборот, разделяли идеи протестантов, лишено смысла — мало кто в те времена придерживался крайних взглядов, и потому нельзя сказать точно, во что действительно верили елизаветинцы и их королева. Выбеленные стены часовни, сквозь краску которых нет-нет да и проглядывали фрески, — пожалуй, лучше всего расскажут о взглядах Шекспира на религию.

Из всех фресок в часовне Стратфорда юный Уилл Шекспир, вероятно, больше всего мечтал бы увидеть изображение святого Георгия, пронзающего копьем шею дракона (его копье, особенно навершие, чем-то напоминает копье на шекспировском гербе). Шекспир, родившийся 23 апреля, в день святого Георгия, питал особую симпатию к этому святому. Георгия, святого покровителя Англии, в Стратфорде почитали особенно. В Церкви Святой Троицы алтарь был освящен в его честь, а среди фресок имелось изображение святого Георгия. Среди многочисленных празднеств Стратфорда одно из самых известных — шествие в честь святого Георгия в Чистый четверг. Эта традиция прервалась в 1547-м, но при Марии Тюдор ее возобновили. В Стратфорде сохранились документы, согласно которым для праздника были заказаны костюмы, дракон, порох, упряжь святого Георгия и два десятка колокольчиков. Вероятнее всего, шествие возглавлял актер в костюме святого Георгия, скачущий во весь опор по улицам Стратфорда; при виде дракона, изрыгающего дым, дети бросались врассыпную; шествие замыкал клаун, звенящий бубенцами. Как же теперь не хватало жителям Стратфорда любимого праздника! В Нориче настолько хотели сохранить эту традицию, что нашли выход из положения — изгнав святого Георгия, власти тем не менее разрешили шествие с драконом, которое так и проводилось вплоть до смерти Елизаветы.

В 1570-е никто толком не знал, будет ли День святого Георгия наряду с другими праздниками выделен в календаре. Когда в 1536-м Генрих VIII значительно изменил устоявшийся католический календарь, проредив его, День святого Георгия чудом уцелел, и с тех пор его праздновали, «как и в незапамятные времена». При Эдуарде VI празднику повезло значительно меньше, ибо король, как говорят, очень не любил этого святого. Когда Эдуард сократил количество официальных праздников (то есть тех дней, что считались нерабочими) до 27 (не считая воскресений), только кавалеры Ордена Подвязки получили право отмечать День святого Георгия как праздник их ордена. В «Книге общих молитв», вышедшей в 1552-м во время правления Эдуарда, сказано, что День святого Георгия больше не будут выделять в календаре. Но через семь лет, когда «Книгу общих молитв» переиздали, уже при Елизавете, День святого Георгия — ко всеобщей радости и облегчению — восстановили в правах и через год снова включили в список государственных праздников. Но елизаветинцы радовались недолго — вскоре вышло новое указание, согласно которому отмечаться будут только те праздники, что обозначены в календаре 1552 года (Дня святого Георгия в нем не было). Поэтому юного Шекспира, наверное, простили бы, если утром 23 апреля он спросил бы: «Разве нынче праздник?»

Для школьника той эпохи вопрос вполне уместный: нужно понять, как одеваться. В 1571 году Парламент постановил: на государственные праздники каждый мужчина, достигший шестилетнего возраста (за исключением дворян), должен носить «шерстяную шапку» (plain statute-caps, так Шекспир называет эту деталь одежды в «Бесплодных усилиях любви»; V, 2; перевод М. Кузмина). Вязаные шерстяные шапочки надевали по праздникам — считалось, что, купив шапочку, елизаветинцы к тому же помогают торговцам шерстью, дела которых шли из рук вон плохо. Этот закон отменили лишь в 1591-м, когда Уильяму было уже хорошо за двадцать. С раннего возраста Шекспир понял, сколь неустойчив в Англии календарь, — все меняется в зависимости от церковных, политических или экономических веяний.

В 18 лет Шекспир уже твердо знал, что «связь времен» окончательно распалась: к концу XVI века Юлианский календарь отставал от лунного цикла на целых десять дней. Наступило время перемен. В 1577 году папа Григорий XIII предложил пропустить 10 дней, и в 1582-м католическая Европа послушалась его: так после 4 октября сразу наступило 15-е. Елизавета была готова к переменам, но епископы высказались против, не желая следовать указам папы ни в этом вопросе, ни в каком-либо ином. Другие протестантские страны также враждебно отнеслись к этой идее, и в результате в календарях возникли различия. К 1599-му протестанты и католики отмечали Пасху с разницей в целый месяц.

В «Юлии Цезаре» есть такой эпизод, сегодняшнему читателю не очень понятный: накануне убийства Цезаря Брут, словно забыв, какое на дворе число, спрашивает Луция: «Разве завтра не первое марта, мальчик?», а затем просит того «взглянуть на календарь». Чуть ли не во всех современных изданиях «Юлия Цезаря» исправлена «ошибка» Брута (разве может такой образованный человек, как Брут, не знать, какое сегодня или завтра число?) и его вопрос звучит так: «Не мартовские ль иды завтра, мальчик?» (II, 1; здесь и далее перевод М. Зенкевича). Елизаветинцам, однако, реакция Брута была вполне понятна, поскольку календарь отставал на целых две недели, и они удовлетворенно кивали, услышав, что Брут не может назвать точную дату, хотя именно она войдет в историю как одно из самых значительных событий. По ходу пьесы они также думали о том, что практически все политические перевороты в Англии со времен Реформации — от Благодатного паломничества (1536), Восстания корнцев (1549) до Северного восстания (1569) — привязаны либо к религиозным праздникам, либо к государственным. Не так давно, в 1596-м, разрабатывая план действий, участники Оксфордширского восстания выбрали дату, близкую к 17 ноября, дню восшествия Елизаветы на престол. Вооружившись, повстанцы собирались перерезать глотки всем аристократам, а затем «во весь опор скакать в Лондон», чтобы разжечь восстание по всей стране. Этому, однако, не суждено было случиться. Поэтому вопрос «Разве нынче праздник?» задевал елизаветинцев за живое.

Когда родился Шекспир, Англия находилась меж двух огней. Хотя елизаветинцам удалось избежать кровавых религиозных войн, бушевавших на континенте, английские реформаторы вознамерились не только забелить фрески и алтари, изменить церковные обряды и священные ритуалы, но обновить и праздники. По меньшей мере в теории это выглядело именно так; реформаторы, стремящиеся к очищению церкви, считались еретиками. Что ж, вполне удобная точка зрения. Однако эти реформы отразились на повседневной жизни елизаветинцев. Раньше количество праздничных и рабочих дней было уравновешено, теперь же баланс нарушился; изменился и естественный природный цикл. Желание реформаторов покончить с возмутительными, с их точки зрения, католическими ритуалами негативно сказалось на психике людей — в погоне за реформами они упустили из виду, насколько народ привык к старым праздникам, к их привычному облику и ритуалам. Вскоре власти поняли, что в сердцах людей поселилась опасная пустота. В «Книге проповедей», официальном катехизисе протестантов, в диалоге между двумя прихожанками, явно обескураженными последними новостями, звучит именно это настроение: «Скажи, кумушка, — говорит одна другой, — что же мы теперь будем делать в церкви, если нет больше ни изображения святых, ни милых сердцу представлений, к которым мы так привыкли, ни пения, ни звуков органа или трубы?» (Из проповеди «О надлежащем месте и времени для молитвы».)

Именно поэтому стали столь популярны другие виды культурного досуга (особенно те, что предлагали «милые сердцу представления»), в том числе и общедоступные театры. Неудивительно, что театр вполне отвечал потребностям католиков, ведь его истоки — в литургиях XII–XIII веков и в жанре моралите, насыщенном религиозной тематикой. Театр вобрал в себя и энергетику церковных проповедей; вполне понятно, почему реформаторы, сперва принявшие театр с распростертыми объятиями, считая его средством продвижения своих идей, вскоре отвернулись от него.

В 1578 году Джон Стоквуд читал проповедь с кафедры под открытым небом у Креста святого Павла в Лондоне, и в словах его звучала горечь: «Увы, под звуки горна театры соберут на спектакль, исполненный непристойностей, тысячу человек, тогда как, услышав звук церковного колокола, на службу придет лишь сотня…» Пять лет спустя Филипп Стаббс, ярый пуританин, обвинит драматургов в том, что они возрождают в своих пьесах «лживых идолов, богов и богинь», от которых так хотели избавиться реформаторы: «Если вы хотите порицать Бога и его законы, забыть про Рай и Ад и предаться греху и разврату, вам не нужно далеко ходить за примером — все это предстанет перед вашими глазами в интермедиях и пьесах».

В 1571 году в Стратфорде-на-Эйвоне (как и во многих английских деревнях) запретили праздновать Иванов день. Так исчезла одна из традиций, но при этом получила распространение другая — прежде всего, драма, истоки которой в магических действах и историях о божественных чудесах. Как оказалось, благодаря Шекспиру и другим драматургам, театр не только стал центром общественного внимания, вобрав в себя настроения, витавшие в воздухе после Реформации, но и отразил важнейшие социальные проблемы, все еще ждавшие своего осмысления в культуре; театр расцвел, размышляя над этими вопросами вместе со своими зрителями.

С тех самых пор как Шекспир начал писать пьесы, его влекли исторические сюжеты — особенно его интересовала жизнь людей в эпоху перемен, столь ему знакомая. В финале его ранней римской трагедии «Тит Андроник» империя доживает свои последние дни, и готы уже стоят у ворот Рима. В поэме «Лукреция» он обращается к еще более ранним временам римской истории, когда один из последних римских правителей был изгнан из страны за попытку изнасилования, после чего власть получили республиканцы. В 1599-м в «Юлии Цезаре» Шекспир вновь обратился к одному из ключевых событий не только римской, но и мировой истории в целом. Однако, изображая сцены древнего Рима, он их переосмыслял как верующий человек своей эпохи.

Когда Брут и Антоний обращаются к толпе после убийства Цезаря, они говорят с ораторской трибуны (единственный раз, когда Шекспир использует слово «pulpit»). Это, безусловно, анахронизм, так как драматург явно представляет своих героев в елизаветинском Лондоне, на кафедре под открытым небом у Креста святого Павла, а вовсе не на ростре Форума древнего Рима. Это маленькая деталь, но очень показательная — она раскрывает, насколько Шекспир, работая над пьесами, соотносил события, в них описанные, с современными. Иначе говоря, если бы в 1571-м в Стратфорде, а затем и по всей Англии, не запретили Иванов день, возможно, у нас не было бы шекспировского «Сна в летнюю ночь», написанного четверть века спустя, и, самое главное, «Юлия Цезаря». Когда ребенком Шекспир видел, как разбивают витражи стратфордской часовни, он еще не знал, что это значит, но именно тому дню он обязан воспоминаниями, которые не преминут отразиться в его творчестве.

Теперь мы прекрасно понимаем, почему в первых сценах «Юлия Цезаря» обстановка столь напряжена. Разгоняя вместе с Маруллом толпу прохожих, Флавий говорит им со всей строгостью:

Прочь! Расходитесь по домам, лентяи.

Иль нынче праздник? Иль вам неизвестно,

Что, как ремесленникам, вам нельзя

В дни будничные выходить без знаков

Своих ремесл? — Скажи, ты кто такой? ( I, 1 )

Почему ремесленники надели лучшее платье и шерстяные шапочки и вышли на улицы «без знаков своих ремесл»? Флавий спрашивает, не праздник ли сегодня, хотя и знает ответ. Когда горожане, будучи в праздничном настроении, начинают шутить с трибунами, Флавий, обращаясь к сапожнику, явному зачинщику в толпе, настойчиво спрашивает:

Что ж не работаешь сегодня дома?

Зачем людей по улицам ты водишь? ( I, 1 )

Сапожник сперва отвечает ему уклончиво и не сразу говорит правду. Это последняя лукавая строчка в пьесе, в которой дальше нет места для клауна: «Затем, сударь, чтобы они поизносили свою обувь, а я получил бы побольше работы. В самом деле, сударь, мы устроили себе праздник, чтобы посмотреть на Цезаря и порадоваться его триумфу!» (I, 1). В Рим вернулся Цезарь-триумфатор — этого достаточно для праздника. Услышав ответ, возмущенный Марулл не может сдержаться и произносит первый гневный монолог. Кровавая расправа Цезаря над Помпеем — не повод для радости. Не так давно народ приветствовал Помпея, а ныне:

О римляне, жестокие сердца.

Забыли вы Помпея? Сколько раз

Взбирались вы на стены и бойницы,

На башни, окна, дымовые трубы

С детьми в руках и терпеливо ждали

По целым дням, чтоб видеть, как проедет

По римским улицам Помпей великий.

Вдали его завидев колесницу,

Не вы ли поднимали вопль такой,

Что содрогался даже Тибр, услышав,

Как эхо повторяло ваши крики

В его пещерных берегах?

И вот вы платье лучшее надели?

И вот себе устроили вы праздник?

И вот готовитесь устлать цветами

Путь триумфатора в крови Помпея?

Уйдите!

В своих домах падите на колени,

Моля богов предотвратить чуму,

Что, словно меч, разит неблагодарных! ( I, 1 )

Постепенно горожане расходятся, и Флавий, обращаясь к Маруллу, одобрительно замечает: «Смотри, смягчились даже грубияны; / Они ушли в молчанье виноватом», хотя ремесленники просто направились туда, где им никто не помешает.

Приободрившись, Флавий просит Марулла продолжить начатое:

Иди дорогой этой в Капитолий;

Я здесь пойду; и, если где увидишь,

Снимай все украшения со статуй. ( I, 1 )

Срывать украшения со статуй Цезаря — гораздо более серьезный шаг, чем просто разогнать толпу. Не желая делать это сам, Флавий перекладывает ответственность на Марулла, отправляя того в Капитолий, где он наверняка столкнется с Цезарем и его сторонниками. Опасаясь, что дело зайдет слишком далеко, Марулл спрашивает: «Но можно ль делать это? / У нас сегодня праздник Луперкалий» (I, 1). Эти строки приводят зрителя в удивление — так значит, сегодня все-таки праздник? Луперкалии, один из важнейших праздников древнего Рима, проводились ежегодно в третий день после февральских ид и напоминали Масленичный вторник, полуофициальный праздник, день разгула и излишеств. Возможно, Шекспир нашел у Плутарха объяснение тому, почему молодые люди «во время праздника пробегают нагие через город и под смех, под веселые шутки встречных бьют всех, кто попадется им на пути, косматыми шкурами»[5]. В «Ромуле» Плутарх пишет:

…луперки начинают бег с того места, где, по преданию, лежал брошенный Ромул <…> Располосовав козьи шкуры, луперки пускаются бежать, обнаженные, в одной лишь повязке вокруг бедер <…> Некий Бутас <…> говорит, что Ромул и Рем после победы над Амулием, ликуя, помчались туда, где некогда к губам новорожденных младенцев подносила свои сосцы волчица, что весь праздник есть подражание этому бегу и что подростки

Встречных разят на бегу; так некогда, Альбу покинув,

Юные Ромул и Рем мчались с мечами в руках[6].

Ситуация накаляется, но диалог развивается столь стремительно, что у его участников нет времени осознать, в чем, собственно, дело. В Риме небезопасно на праздник Луперкалий, особенно во время триумфа императора, который заведомо идет по стопам Ромула. Как бы чего не вышло! Елизаветинцы гораздо лучше, чем мы сегодня, понимали, что за этим стоит. Тем не менее всё окончательно прояснится только в следующей сцене: трибуны знают, что торжественное появление Цезаря в Риме в этот день не случайно — он хочет использовать религиозный праздник в политических целях. Трибуны, выступающие против Цезаря, чем-то напоминают реформаторов-пуритан елизаветинского времени, решивших покончить со старыми традициями и забелить католические фрески.

Шекспир прекрасно понимал, что делает Плутарх, когда заменяет религиозные атрибуты нейтральными, — у Плутарха статуи украшены трофеями и шарфами, а не священными предметами. Его Цезарь торжественно въезжает в Рим в октябре 45 г. до н. э. — за четыре месяца до праздника Луперкалий (15 февраля) и своей смерти во время мартовских ид. Однако Шекспир сжимает события: Цезарь возвращается в Рим на Луперкалии незадолго до убийства. Драматург начинает пьесу там, где Плутарх практически заканчивает жизнеописание Цезаря. Кажется, что Шекспир не раз перечитывал Плутарха в поисках нужного события для первой сцены пьесы — такого, которое бы по-настоящему захватило зрителя.

Хотя Флавий и не воспринял всерьез предупреждение Марулла («Что ж из того!»), елизаветинцы понимали, что не все так однозначно. Предложив сорвать трофеи со статуй, Флавий зашел слишком далеко — его слова не что иное, как святотатство или политическое кощунство:

Пусть Цезаря трофеи

На статуях не виснут. Я ж пойду,

Чтоб с улиц разгонять простой народ;

И ты так делай, увидав скопленье. ( I, 1 )

Неуважительное отношение Флавия к Цезарю не случайно. Шекспир намекает на тогдашний спор о библейском изречении — «…кесарево кесарю». Обезобразить образ правителя — грех и злодеяние (не важно, что Флавий делает это, чтобы не допустить Цезаря к власти). Католики, враги Елизаветы, часто прибегали к этому средству. В 1591-м, например, фанатик Хэккет надругался над портретом Елизаветы, вонзив ей нож прямо в грудь. Через несколько лет ирландский католик О’Рурк вышел на улицу с портретом Елизаветы, вырезанным из дерева, — пока он тащил портрет за собой, мальчишки осыпали Елизавету градом камней.

В католических и англиканских трактатах годами продолжалась полемика о том, как следует относиться к портретам королей. Католики, однако, осуждали протестантов не только за лицемерное уважение к изображениям политиков и полное пренебрежение изображениями святых. Было еще кое-что. В 1567-м католик Николас Сандерс написал «Трактат об изображениях Христа», в котором подначивал лицемерных протестантов: «Попробуйте только испортить портрет Ее Величества». Сандерс сильно рисковал — к изображениям Елизаветы относились как к святыне. Сторонники королевы не могли оставить такое утверждение без ответа. Рассуждая в своем трактате о восстаниях и подчинении властям, протестант Томас Билсон ищет компромиссное решение — порицая грубое надругательство над изображениями политиков, он осуждает и чрезмерное им поклонение: «Осквернять портреты королей недопустимо, намерения такого человека явно нечисты, однако склонять колено и простирать руки перед изображением короля — явное идолопоклонничество».

Шекспир много думал над тем, как изобразить правителя; в пьесе он не раз замечает: народ идеализирует Цезаря, хотя на сегодняшний день тот выглядит немощным (Кальпурнии даже снится статуя Цезаря, а не он сам). Из монолога Каски мы узнаем, что Цезарь не очень хорошо слышит, не может переплыть бурлящий Тибр, переболел лихорадкой, во время болезни «кричал, как девочка больная» (I, 2) и страдает приступами эпилепсии. Елизаветинцы понимали, что часто реальный образ расходится с идеальным, ими придуманным.

Елизавете исполнилось тогда уже 67 лет. Она всегда с особым трепетом относилась к своим портретам, пристрастно рассматривая каждый. Раз в несколько лет королева приглашала придворного портретиста и позировала ему, затем с этого портрета писались копии. Однажды, примерно в 1592 году, Исаак Оливер написал реальный портрет Елизаветы. Узнав об этом, Елизавета запретила писать с него копии. Несколько лет спустя Тайный совет отдал приказ изъять и уничтожить все портреты королевы, оскорбительные для нее. Одни немедленно сожгли, других ждала та же участь, только позднее. Джон Ивлин пишет, что некоторые из них годами использовали в доме Эссекса для растопки печей. С тех пор на всех портретах Елизавету изображали вечно молодой. Годы спустя Бен Джонсон произнес крамольные слова: «В старости королева никогда не смотрелась в зеркало». Елизаветинцы вряд ли удивились тому, что «Марулл и Флавий за снятие шарфов со статуй Цезаря лишены права произносить речи» (I, 2).

В начальных сценах пьесы явно ощущается дыхание современности. Обилие отсылок к церковным реформам, елизаветинским традициям, профессиям, цехам и лавкам, а также церковным атрибутам — все это говорит либо о том, насколько мало Шекспира занимал вопрос об исторической точности текста, либо о том, что он хотел столкнуть в своей пьесе две традиции — древнеримскую и елизаветинскую, подчеркнув их различия. Особенно это касается монолога Марулла о триумфе; пожалуй, лишь один фрагмент в его речи трудно сейчас отнести к шекспировскому Лондону — упоминание о процессии во главе с полководцем-победителем.

Елизаветинцы думали иначе. Многие из них помнили, как десять лет назад, 24 ноября 1588 года, королева Елизавета разыграла торжественную сцену, подражая древним римлянам (так об этом пишет Джон Стоу). Празднично одевшись, Елизавета проехалась по улицам Лондона — из Уайтхолла до собора святого Павла — на тронной карете (специально сооруженной для такого случая), в которую были запряжены две белые лошади. Вскоре в честь блистательной королевы Елизаветы был выпущен сборник триумфов на латыни, и те, кто не видел королеву в тот день, могли прочитать об этом событии.

Конец XVI столетия — золотой век пышных придворных празднеств. Многие современники Шекспира (среди них Бен Джонсон, Джордж Пиль, Джон Марстон, Томас Хейвуд, Джон Уэбстер, Энтони Мандей и Томас Деккер) охотно брались за тексты, связанные с описанием торжеств. Но уж точно не Шекспир. Бен Джонсон, к примеру, сопроводил подробным комментарием принадлежащий ему экземпляр свода важнейших праздничных событий от Ромула до XVI века — «Pandectae Triumphales» Францискуса Модиуса — широко известный в эпоху Возрождения труд объемом в тысячу страниц. Деккер увлеченно рассказывает о том, как воспринимаются торжественные события: «Короли лицезреют их с восхищением, а простой народ — с обожанием».

Елизавете нравилось показываться перед народом (она не так часто появлялась на улицах Лондона, и потому всякий раз, увидев ее, народ ликовал). На одной из самых знаменитых картин, написанных на закате правления Елизаветы (современный историк Рой Стронг назвал ее «Царственной Элизой»), запечатлена как раз такая сцена. Елизавета далеко не первый английский монарх, пожелавший греться в лучах славы. Ее дед, Генрих VII, одержав победу над Ричардом III, выставил на всеобщее обозрение военные трофеи — публика любовалась ими, когда торжественная процессия шла к собору святого Павла. А еще раньше Генрих V после победы в битве при Азенкуре заставил пленных пройти через весь Лондон. Шекспир счел это настолько важным, что включил похожий эпизод в хронику «Генрих V», даже несмотря на риск запутать публику, — ради этого ему пришлось вернуть Генриха в Лондон, а затем быстро перенести во Францию, где он будет свататься к Екатерине:

Сойдя на берег, путь он держит в Лондон.

Так мысли скор полет, что вы теперь

Представить можете, что он в Блекхите,

Где лорды домогаются нести

Его погнутый меч и шлем измятый

Пред ним по городу. Но Гарри, чуждый

И гордости, и чванства, не согласен:

Всю славу, почести и восхваленья

Он богу отдает.

Шекспир также подчеркивает, что Генрих появляется в Лондоне подобно римскому триумфатору:

Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,

Как римские сенаторы, идут;

За ними вслед толпой спешат плебеи

Навстречу Цезарю-победоносцу. ( V, Пролог )

Говоря о римском прошлом (и одновременно о своей эпохе), Шекспир ничего не придумал — все это он видел вокруг себя. Лондонский Тауэр, как тогда считали, построил сам Цезарь — так, по крайней мере, говорили путешественникам. Шекспир повторяет эту мысль в «Ричарде III», явно сомневаясь в ее правдивости. Когда маленький принц Уэльский задает Бекингему вопрос о Тауэре: «Его воздвиг, как будто, Юлий Цезарь?», тот отвечает: «Начало Юлий Цезарь положил, / Но крепость перестроена позднее» (III, 1). Разумеется, для государства такая точка зрения была выгодна, и потому даже в 1576-м Уильям Лэмбард, хранитель записей и документов лондонского Тауэра, все еще придерживается этой версии. Было принято считать, что и в церемониале, и в архитектуре англичане напрямую следуют имперскому Риму. Эта идея прекрасно сочеталась с другой — о том, что Англия, Новая Троя, была основана Брутом Троянским, племянником Энея.

Нигде так не подчеркивалось родство древнего Рима и Англии, как при дворе Елизаветы. Посетителям Вудстока рассказывали, что дворец был построен «во времена Юлия Цезаря». Гости дворца Нонсач с интересом рассматривали его фасады из белого камня, «расписанные историями из жизни древнего Рима». «Ворота внутреннего двора украшали каменные барельефы трех римских императоров». В Гринвиче хранился бюст Юлия Цезаря. Во время визита в Хэмптон-Корт Шекспир и актеры его труппы, возможно, видели на стенах зала, рядом с покоями королевы, «гобелены, расшитые золотом», на которых «изображена история убийства Юлия Цезаря, первого римского императора». Более того, «у дверей стояли, словно живые, три статуи императорских сенаторов в исторических костюмах», так что гости дворца на мгновенье переносились в далекое прошлое. Но кем же видели себя посетители — заговорщиками или свидетелями гнусного политического убийства? На двух эффектных шпалерах, изображавших торжественные события в Хэмптон-Корте, также был изображен Цезарь — «Добродетель торжествует над силами любви» и «Слава торжествует над смертью». Обе они созданы под впечатлением от поэмы Петрарки «Триумфы». В начале века их купил кардинал Вулси, и они висели в Хэмптон-Корте до тех пор, пока Генрих VIII не отобрал у него этот дворец так же, как и Уайтхолл. Шпалеры не раз привлекали внимание таких поэтов, как Джон Скелтон, который в одном из стихотворений восторженно пишет, что весь мир любуется триумфами Цезаря и Помпея. Судьба Цезаря и его историческое наследие, безусловно, занимали воображение англичан.

Злободневность трагедии, в которой религиозная проблематика переплелась с политикой, стала очевидной зрителю уже с первой сцены — после рассказа о триумфах Юлия Цезаря. Начало пьесы полифонично — оно вбирает в себя все важнейшие темы. Задолго до знакомства с основными героями — Цезарем, Брутом, Антонием и Кассием — в разговоре с народом двух второстепенных персонажей звучат основные вопросы: разве сегодня праздник? и если так, то какой же — государственный или религиозный? Честолюбивый Цезарь приобрел власть незаконно или его непримиримые противники все преувеличивают? Правы ли трибуны, полагая, что народ стал жертвой манипуляции?

В следующей сцене Шекспир наконец знакомит зрителя со всеми основными героями, хотя многие из них не произносят в этот момент ни единого слова. Трибуны уходят, и на сцене тут же появляются Цезарь, Антоний, Кальпурния, Порция, Деций, Брут, Кассий, Каска и прорицатель. Позже, когда Марулл и Флавий вернутся, подтвердятся их самые большие опасения. Цезарь начинает разговор о праздничных обрядах Луперкалий, упоминая в том числе и о священном беге. При этом он просит Кальпурнию встать на пути Антония, чтобы тот коснулся ее рукой во время бега: «…ведь старцы говорят, / Что от священного прикосновенья / Бесплодие проходит» (I, 2). Намек вполне очевиден — Цезаря волнует вопрос о наследнике (кстати сказать, не самый уместный для республиканского Рима, где династическая преемственность была упразднена). У Плутарха сказано, что загадочный праздник Луперкалий, связанный с очищением общества, ритуальным жертвоприношением и поражением врагов, был в то же время залогом незыблемости Рима. Шекспир играет этими смыслами; поднимая вопросы церковного и общественного характера, он обращается к истокам самого жанра трагедии, укорененного в древних мистериях с их религиозными культами, кровавыми жертвоприношениями и общественными традициями. Ритуалы Луперкалий как нельзя лучше подходят для пьесы, главное действие которой — убийство Цезаря.

В этой же сцене зритель узнает о том, что в разгул веселья Антоний предлагает Цезарю корону. Каска рассказывает Бруту и Кассию, не принимавшим участие в празднике, о поведении Цезаря: «…ему предложили корону, и когда ему поднесли ее, то он отклонил ее слегка рукой, вот так; и народ начал кричать». Дважды после этого Антоний предлагал Цезарю корону, вернее, по словам Каски, «даже и не корону, а, скорее, коронку». Цезарь при этом «едва удержался, чтобы не вцепиться в нее всей пятерней». Когда Цезарь отказался и на третий раз, «толпа орала, и неистово рукоплескала, и кидала вверх свои пропотевшие ночные колпаки, и от радости, что Цезарь отклонил корону, так заразила воздух своим зловонным дыханием, что сам Цезарь чуть не задохнулся». Опять же, эта сцена двусмысленна: Цезарь действительно отвергает корону? Или же Каска прав: Цезарь страстно ее желает?

У Плутарха сказано, что коронация была спланирована заранее; Шекспир предпочел утаить это. Придя на форум, Антоний «протянул Цезарю корону, обвитую лавровым венком»:

В народе, как было заранее подготовлено, раздались жидкие рукоплескания. Когда же Цезарь отверг корону, весь народ аплодировал. После того как Антоний вторично поднес корону, опять раздались недружные хлопки. При вторичном отказе Цезаря вновь рукоплескали все. Когда таким образом затея была раскрыта, Цезарь встал со своего места и приказал отнести корону на Капитолий. Все было тщательно продумано: по договоренности Цезарю аплодировали лишь несколько его сторонников. Однако им не сразу удалось воодушевить толпу. Цезарь сделал все, что в его силах, однако скоро понял: толпа хлопает лишь тогда, когда он отказывается от короны. Форсировать события было бессмысленно.[7]

Возможно, прочитав эту сцену у Плутарха, Шекспир сильно удивился — сам он придумал сцену коронации еще до знакомства со «Сравнительными жизнеописаниями». В «Ричарде III» есть потрясающий эпизод, в котором Ричард и его приспешник Бекингем манипулируют толпой. Шекспир не показывает это событие на сцене — оно дано лишь в пересказе. Бекингем заверяет Ричарда: он приложил все усилия, чтобы, воодушевившись, горожане закричали вместе с ним «Да здравствует король английский Ричард!», но они отказались последовать его примеру и признать Ричарда королем. Бекингем использовал ту же тактику, что и Антоний с Цезарем у Плутарха, расставив в толпе своих людей, чтобы заручиться поддержкой:

…и подручные мои,

Что сгрудились поодаль, заорали

В десяток глоток, кинув шапки вверх:

«Да здравствует король английский Ричард!»

Воспользовавшись этим, я сказал:

«Спасибо вам, сограждане, друзья:

Единодушным криком одобренья

Свидетельствуете вы, как вы мудры,

Как люб вам Ричард». С этим я ушел.

( перевод Мих. Донского )

Но сколь англичане ни были запуганы, тем не менее они разгадали его планы, и, как и у Плутарха, затея провалилась. Увидев, что это лишь политическая уловка, они прокляли Ричарда. Именно поэтому в «Юлии Цезаре» Шекспир поступил иначе, чем Плутарх, — в сцене коронации нет ни слова о том, что толпа настроена против Цезаря. Шекспиру важно равновесие обеих точек зрения.

«Юлий Цезарь» предвосхищает «Гамлета», однако пьеса также тесно связана и с «Генрихом V», предыдущей шекспировской хроникой: Цезарь, как и Генрих V, использует религиозный праздник в политических целях. Вполне возможно, что король Генрих V действительно держал речь перед своим войском накануне битвы при Азенкуре и молился об успешном исходе битвы. Но он наверняка никогда не говорил о том, что день святого Криспиана станет государственным праздником. Это, безусловно, слова монарха XVI века, ибо так можно было сказать лишь после Реформации. Генрих верит, что день святого Криспиана станет символом великой победы Англии над Францией:

Сегодня день святого Криспиана;

Кто невредим домой вернется, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом

При имени святого Криспиана.

Кто, битву пережив, увидит старость,

Тот каждый год в канун, собрав друзей,

Им скажет: «Завтра праздник Криспиана»,

Рукав засучит и покажет шрамы:

«Я получил их в Криспианов день».

Хоть старики забывчивы, но этот

Не позабудет подвиги свои

В тот день; и будут наши имена

На языке его средь слов привычных:

Король наш Гарри, Бедфорд, Эксетер,

Граф Уорик, Толбот, Солсбери и Глостер

Под звон стаканов будут поминаться.

Старик о них расскажет повесть сыну,

И Криспианов день забыт не будет

Отныне до скончания веков;

С ним сохранится память и о нас…

( IV, 3; перевод Е. Бируковой )

Хотя Генрих в монологе, которым завершается четвертый акт, настаивает на том, что они одержали победу лишь милостью Божьей, в памяти останутся не имена святых, а имена английских графов. Лучшего примера тому, как национальная идея вытесняет религиозную, пожалуй, и не придумать. Когда в 1599-м эти восторженные строки прозвучали со сцены, про битву при Азенкуре уже давно забыли (память об этом событии была жива только благодаря Шекспиру). Англия уже лишилась большинства своих французских владений — за несколько месяцев до того, как в 1558-м Елизавета взошла на трон, англичане были вынуждены вернуть французам даже Кале. Вот вам и «Отныне до скончания веков»! «Генриха V» отличает от «Юлия Цезаря» то, что в хронике триумфы и праздники никак не связаны друг с другом, тогда как в трагедии их связь непреложна, хотя и таит в себе немало опасностей.

У елизаветинцев, как и у древних римлян, имелся похожий праздник — День восшествия королевы на престол, или День Короны (Crownation Day), как в народе называли 17 ноября; в этот день в 1558 году умерла королева Мария Тюдор, и началось царствование Елизаветы. Одни считали праздник религиозным, другие государственным. В первые два десятилетия правления Елизаветы 17 ноября если и отмечали, то как День святого Хью Линкольнского, хотя этого праздника в официальном календаре не было.

Однако после того, как в 1569-м по приказу Елизаветы было успешно подавлено Северное восстание, у 17 ноября появился особый статус. В этот день «жгли костры и звонили в колокола; в Тауэре в честь Елизаветы выпускали артиллерийские снаряды, а также всячески старались выразить свою радость». День восшествия Елизаветы на престол был, возможно, единственным государственным праздником в Европе того времени. После этого на континенте появилось немало национальных праздников, которые получили официальный статус, при том что раньше европейцы отмечали только религиозные праздники. Хотя они и не были закреплены в календаре, тем не менее Тайный совет постепенно продвигал их в трактатах. В 1578-м увидела свет «Благодарственная молитва… на 17 ноября»; в 1585-м — сочинение Эдмунда Банни «Несколько молитв на 17 ноября». Эти тексты являли собой не только полезное пособие для тех, кто читал проповеди в этот день в честь Елизаветы, — с их помощью решались и важные государственные задачи.

Хотя многие елизаветинцы не отказались бы иметь побольше праздничных дней (особенно осенью), используя любой предлог, лишь бы развлечься, религиозные фанатики тут же увидели, какую опасность несет в себе союз политики и религии, триумфов и праздников такого рода. В 1581-м, например, пуританин Роберт Райт, недовольный ситуацией, выступил против приходского священника по фамилии Барвик. Насколько Райту было известно, Барвик не имел права в своей проповеди называть 17 ноября праздником. Проповедник пошел на попятную, заметив, что он всего лишь назвал 17 ноября «важным днем», но Райту этого было мало. В своей гневной речи Райт заявил, что «читать проповедь в День восшествия королевы на престол и воздавать Богу благодарность за это — все равно что признать королеву Богом». Узнав о выходке Райта, Елизавета была вне себя. Райта осудили за клевету и посадили в тюрьму.

Разногласия подчас доходили до смешного. Каждый год 17 ноября студенты Линкольн-колледжа в Оксфорде, явно католики по своим убеждениям, отмечали День святого Хью Линкольнского. Однажды, в 1580-м, мэр Оксфорда увидел, как студенты звонят в колокола в Церкви Всех Святых, и, решив, что это звон в память о королеве Марии, предъявил им обвинения. Однако находчивым студентам удалось избежать наказания: они заявили, что этот звон — в честь восшествия Елизаветы на престол. Пристыженный мэр тогда приказал всем церквям звонить в колокола. В некоторых графствах Англии сохранились документы о плате для звонарей: одним заплатили за звон в честь Елизаветы, а другим — за звон в память о святом Хью. Если власти сами не знали, по какому поводу раздается звон колоколов, то как же об этом могли догадаться провинциальные звонари? Святой Хью? Мария? Елизавета?

Пуритане считали День восшествия Елизаветы на престол католическим праздником, католики же проклинали его как языческий: для него «не больше оснований, чем для языческого обряда поклонения идолам или богам — Юпитеру, Марсу, Геркулесу и прочим». В полемических трактатах католики откровенно высмеивают этот праздник, считая, что те, кто его отмечает, на самом деле почитают не Деву Марию, а королеву Елизавету — и насаждают это повсеместно. Э. Раштон пришел в ярость, когда 17 ноября в соборе святого Павла богослужение во славу Девы Марии «исполнили <…> в честь <…> королевы Елизаветы, восхваляя ее». Использование религиозных обрядов в политических целях — это уже слишком. Сторонники Елизаветы, услышав подобные обвинения, только брызгали слюной.

В ноябре 1599-го лондонцы стали свидетелями события, которое, казалось, не так давно видели в театре («Юлий Цезарь» уже несколько месяцев шел на сцене Глобуса). 17 и 18 ноября, в субботу и воскресенье, Хью Холланд и Джон Ричардсон по очереди прочитали проповедь с кафедры под открытым небом у Креста святого Павла. Если общественные театры вмещали в себя около трех тысяч зрителей, то вокруг кафедры проповедника на открытом воздухе собиралась толпа в два раза больше. В «Юлии Цезаре» Брут и Антоний по очереди говорят с трибуны — однако Шекспир и его зрители ясно представляли себе при этом кафедру у Креста святого Павла.

Холланд, читавший проповедь в День восшествия Елизаветы на престол, сыграл, если так можно сказать, роль Брута, потому что использовал кафедру проповедника, чтобы оправдать решения правительства. Прежде всего он хотел защитить «честь короны, очерненную недоброжелателями как в других странах, так и у нас, ведь каждый год мы отмечаем 17 ноября как религиозный праздник». Ричардсон, со своей стороны, сыграл роль Антония (хотя и не обладал таким красноречием и большого успеха не имел). Для проповеди он выбрал строки из Евангелия от Матфея (22: 21): «…итак, отдавайте кесарево кесарю», тем самым усомнившись в действиях властей. Толпа только этого и ждала — в народе очень быстро пошел слух, что Ричардсон «с открытой трибуны читал проповедь о том, как опрометчива политика Англии в Ирландии, при этом он много рассуждал о гражданском долге».

Обе проповеди, столь разные по духу, свидетельствуют о нестабильности политической ситуации тех лет и о том, насколько Шекспир, обратившись к античному сюжету, в котором затронут целый ряд важных политических вопросов (республиканство, тирания, праздничный календарь, цензура, замалчивание оппозиции), осовременил его.

Аналогии с шекспировской Англией в этой пьесе более чем уместны. Елизавету неоднократно называли тираном, и это обстоятельство, наряду с вопросом о религиозных праздниках, использовавшихся для продвижения политических идей, очень волновало Тайный совет. Нам сложно представить, какой широкий резонанс имело в ту пору слово, произнесенное с кафедры (хотя мы видим это в «Юлии Цезаре»). На одном из экземпляров проповеди Ричардсона Сесил написал несколько фраз — прочитав их, понимаешь, насколько он был обеспокоен случившимся.

Античные сюжеты не так уж безобидны, особенно тот, который вызывает в памяти слова Тацита о правлении Нерона. Эта история, как мы помним, принесла Джону Хейворду немало проблем. Возможно, Ричардсон никогда и не слышал о Таците, однако впечатление складывалось ровно противоположное; в одном из донесений даже говорилось, что в своей проповеди он «использовал одну латинскую фразу, заимствованную у Тацита». Уитгифт и Бэнкрофт (именно из-за них книга Хейворда попала под запрет) теперь занялись делом Ричардсона, желая узнать, «не совещался ли он с кем-нибудь и не подсказал ли ему кто идею для проповеди».

Власти, пригласившие Ричардсона прочитать проповедь, чувствовали себя столь же обманутыми, как и Брут, уступивший трибуну Антонию. Эдвард Стэнхоуп, отвечавший за проведение мероприятия, никак не ожидал от Ричардсона такого демарша («Никогда от него я не слышал никаких крамольных заявлений, равно как никогда он не казался мне бунтовщиком»). Когда Уитгифт и Бэнкрофт узнали о случившемся, они велели наказать Ричардсона изоляцией. Стэнхоуп пишет, что Ричардсон отбывает наказание «дома, в одиночестве в своей комнате, и навещать его по-прежнему запрещено».

Ситуация была непростая. Поскольку елизаветинцев волновали подобные проблемы, они нашли отражения и в пьесах Шекспира. В конце концов, эта проблема, как и осквернение портретов Елизаветы, напрямую связана с двумя другими — культом политической власти и разногласиями по поводу того, насколько по прихоти монарха история способна изменить свой ход. Для сторонников Елизаветы день ее восшествия на престол знаменовал начало новой эпохи, «когда наша нация озарилась наконец новым светом после мучительного периода смуты и кровопролитья». По словам Эдмунда Банни, в этот день Англия освободилась «от оков зла». Приходской священник из Ланкашира Уильям Ли уверял, что 17 ноября — церковный праздник, «ибо так уж повелел Господь». Джон Прайм из Оксфорда говорил в своей проповеди, что «ни один день не идет ни в какое сравнение с этим, и никогда Господь не сотворит более счастливого дня для Англии». Прайм явно не понимал простой истины — в день смерти Елизаветы на престол взойдет ее преемник; неизбежно, День восшествия на престол станет скользящим праздником; одно по праву вытесняет другое, и праздник в честь Елизаветы, как и день святого Криспиана или День святого Хью, скоро останется лишь в воспоминаниях.

И все же настолько сильна была убежденность современников в том, что восшествие Елизаветы на престол ознаменовало новую историческую эпоху, что ее правление романтизируется и по сей день. Один из парадоксальных исторических выводов, зафиксированных в пьесе «Юлий Цезарь», таков: смерть Цезаря от руки убийц ввела в календарь новую дату — мартовские иды; смерть Цезаря стала концом республики и началом цезаризма. Показав в своей пьесе переплетение религиозных и политических мотивов, Шекспир удачно подал римскую проблему как елизаветинскую. Никому из драматургов это не удалось в такой мере, как ему, и зрители, наверное, были потрясены тем, насколько в этом античном материале проступают черты современности.

О «Юлии Цезаре» тут же заговорили. Даже путешественник Томас Платтер, не очень хорошо владевший английским (вместе с друзьями он посетил Глобус 11 сентября 1599-го и посмотрел «Юлия Цезаря»), отметил, что «спектакль сыгран блистательно». Особенно драматургу удалась сцена на Форуме. Поэт Джон Уивер, который в свое время не смог отличить «Ричарда II» от «Ричарда III», пишет, что Шекспир держал зрителей в постоянном напряжении, ибо, как и горожане в его пьесе, они никак не могли решить, чью сторону им принять — Брута или Антония:

Я видел также миг, когда являлся

на сцену Цезарь, Брут и Кассий, как

вели беседу на мечах, и публика

немела, потрясённая игрой.

( перевод А. Бурыкина )

Уиверу вторит Леонард Диггс; в спектакле его особенно поразила сцена накануне битвы при Филиппах, где Брут и Кассий не могут прийти к соглашению:

Многоголовая толпа, проникшись речью Брута

о Цезаря амбициях, решила: прав он… До той поры, пока

ораторским искусством Марк Антоний

не убедил её, сколь совершенен Цезарь,

и Брут его напрасно опорочил.

(перевод А. Бурыкина)

Найдется ли на сцене той эпохи другая пьеса, настолько покорившая сердца современников, как «Юлий Цезарь»?..

Лето

Глава 9

Невидимая армада

В июле 1599-го политическая ситуация накалилась до предела, и потому зрители Глобуса стали воспринимать события, изображенные в «Юлии Цезаре», гораздо острее. Услышав, как Брут упрекает Кассия («Я посылал к тебе / За золотом и получил отказ»; IV, 3), публика теперь лишь усмехалась — по Лондону ползли слухи, что «в Ирландии в английской армии вспыхнул бунт — солдаты требовали денег и продовольствия». Надежды подавить восстание с минимальными потерями не оправдались. Сэр Энтони Полетт пишет на исходе весны, что «война в Ирландии затягивается» и «не видно ни конца ни края». Власти решительно пресекали любые разговоры о войне, заставляя неугодных замолчать. «Под страхом смерти запрещено упоминать о положении дел в Ирландии», — писал своим друзьям за границу Джордж Феннер, извиняясь за отсутствие новостей.

Фрэнсис Кордейл просит прощения за отказ «распространяться о войне в Ирландии»: «это запрещено, и Тайный совет держит все новости в секрете». Тем не менее, признается он, «война идет с переменным успехом, наши потери велики, и надежды на успех мало». На смену раненым и убитым набирают новых рекрутов: «3000 солдат на этой неделе выдвигаются из Вестчестера, и на военную службу призовут еще 2000 человек». При дворе поговаривают, добавляет Феннер, что «королева и Эссекс то и дело угрожают друг другу». Англичане прекрасно понимали свою уязвимость — их лучшие войска стояли теперь в Нидерландах и в Ирландии. Знали про это и испанцы. Дальнейшие события очень напоминают шекспировскую драму. Томас Филлипс отмечает, что «испанцы — народ воинственный», и потому, «король Испании грозится выступить против нас, понимая, что лучшие солдаты сражаются сейчас на чужбине и что у нас нехватка продовольствия».

Ситуация дошла до абсурда. Люди жили в постоянном страхе: со всех сторон — шпионы, беглые преступники, купцы — твердили одно и то же: испанцы снаряжают морскую экспедицию, грядет наступление. В середине июля разведка сообщила, что испанцы готовы выступать: их «эскадра базируется в Андалусии и насчитывает 22 галеры, 35 галеонов и других кораблей. По всей вероятности, это далеко не всё. Сухопутные войска — 25 000 солдат. Испанцы планируют напасть неожиданно и захватить наш флот. Ими движет желание отыграться за поражение 1588-го». Испанцы действительно очень хотели отомстить за унизительное поражение Непобедимой армады одиннадцать лет назад. Англичане опасались, что враги нападут сразу с двух сторон — и на южном побережье, и на Темзе, и мародеры разграбят Лондон, как это случилось с Антверпеном. И хотя в Глобусе все еще шли отделочные работы, Шекспир с грустью думал о том, что театр могут спалить дотла, и все его усилия пойдут прахом.

Чтобы защитить побережье, власти реквизировали лучшие английские корабли, а королева, слава богу, отложила летнюю поездку, которую запланировала наперекор всему — лишь услышав, что «долгие морские путешествия не для людей преклонного возраста».

Положение дел было точь-в-точь таким же, как перед сражением с Непобедимой армадой, и потому, желая укрепить боевой дух солдат, архиепископ Кентерберийский предложил Сесилу: пусть англичане услышат «те же проповеди, что и в 1588-м, ибо нет проповедей, более подходящих для сегодняшней ситуации, чем эти». Наступил конец июля; беспокойство усилилось еще больше, ведь испанцы совершили предыдущее нападение именно в июле 1588-го. В ночь на 25 июля 1599 года лейтенант Эдвард Додингтон, один из тех, кто защищали Плимут от испанцев, отправил в Лондон гонца: «Ее Величеству лично в руки…». Письмо помечено как срочное, посланник спешил как мог быстрее доставить Тайному совету депешу, в которой сообщалось о грядущем наступлении: «Ветер северо-западный, на горизонте виднеется флот, и скорее всего, это приближаются наши враги». Хотя тревога и оказалась ложной, донесения такого рода следовали одно за другим. Джон Чемберлен, осведомленный лучше многих, недоумевал, в чем же дело. В августе, находясь в Лондоне, он писал Дадли Карлтону: «…уж не знаю почему, но мы здесь взбудоражены так, будто враг уже стучится в двери».

И в Англии, и за границей довольно скептически относились к возможной победе англичан — хорошо, если удастся хотя бы отбить атаку врага. На континенте поговаривали, что «королева умерла». О том же судачили и в Англии. Генри Уэйк предупреждал Сесила: «В народе ходят слух, что королева либо смертельно больна, либо уже мертва». Слухи множились. Утверждали, что «король Шотландии обнажил меч на Елизавету», а «граф Эссекс <…> ранен, и солдаты бросили его», «в Англии волнения и беспорядки, и многие бегут на юг столицы. Говорят, королевы уже нет в живых и при дворе объявлен траур».

Джон Биллот, сбежавший из испанской тюрьмы, тайно провез в Англию испанскую декларацию, написанную по-английски, спрятав ее в сапоге. В ней говорилось, что Филипп II приказал своим войскам добиться от англичан «повиновения католической церкви». Он призывал английских католиков объединиться с испанцами и восстать против английских еретиков. Тем, кто страшился гнева английских протестантов, предлагалось перейти на сторону испанцев «во время боя» или же «перед последним сражением». Англичане-протестанты боялись теперь не только нападения испанцев, но и предательства католиков, готовых переметнуться на сторону врага. Английское правительство приняло решительные меры, чтобы религиозная рознь не вспыхнула с новой силой, положив начало гражданской войне. 20 июля Тайный совет поручил архиепископу Кентерберийскому выявить и отправить за решетку самых активных католиков из тех, кто регулярно платят штрафы за отказ участвовать в обязательных протестантских богослужениях, а также конфисковать их лошадей. Если дворяне-католики захотят перейти на сторону врага, им придется идти к испанцам пешком. Но и это еще не все. Сэр Артур Трокмортон предупреждал: протестанты, жены которых исповедуют католицизм, еще более опасны, чем католики, не скрывающие своего вероисповедания, — их нужно ограничить в правах и лишить оружия.

Уильям Ресулд не раз говорил Сесилу: испанцы хотят посадить на английский престол католика, устранив Елизавету, и, хотя он не готов назвать имена, в Англии есть кому заявить о своих правах на трон. В Лондоне опасались, что католики предадут королеву. 19 августа лорд-мэр города сообщил Тайному совету, что «Лондон кишит католиками, которые предательскими разговорами завлекают людей в свои сети; они опасны для государства, так как, подвернись возможность, они не преминут ею воспользоваться». Во всем, что казалось подозрительным, мерещился католический заговор. Несколько неграмотных каменщиков нашли на улице показавшийся им подозрительным листок бумаги; проявив бдительность, они отнесли его писарю, который в свою очередь отправил их к констеблю; прочитав письмо, тот предупредил местные власти, а они — самого Сесила. Письмо ирландца-католика, графа Десмонда, предназначалось королю Испании. Десмонд убеждал Филиппа II «вернуть Англию в католическое русло», оправдывая свой призыв тем, что Елизавета правит как тиран («Королева гораздо более жестока, чем Нерон»). Обронил ли кто-то письмо случайно или его просто подкинули — история об этом умалчивает.

Однако елизаветинцы боялись не только испанских захватчиков и католиков. В одном из писем, адресованных Сесилу (для полноты картины приведем его полностью), говорилось:

Полагаю, мой долг уведомить Вас о тех странных слухах, которые ползут по Лондону и разносятся по всей стране. Вряд ли можно себе представить более опасный заговор с целью одурманить и обескуражить наших людей, расхвалив им силу и мощь испанской армады, посеяв в них сомнение, страх и смятение (что может быть хуже этого!) и мешая им исполнять свои обязанности — к немалому удовлетворению наших врагов за границей и предателей на родине. Говорят, что у испанцев 150 кораблей и 70 галеонов, а также 3000 солдат, а еще 20 000 обещает им кардинал; якобы король Дании обещает прислать еще 100 кораблей в подкрепление, а король Шотландии с 40 000 вооруженных солдат собирается высадиться в Англии, ибо испанцы хотят посадить его на английский трон.

Подлили масла в огонь и лондонские священники — «один из них во время проповеди просил Господа защитить англичан от нападения испанцев, шотландцев и датчан». Люди не знали, чему верить: «Вечером во вторник сообщалось, что испанцы высадились в Саутгемптоне, в этот же день королева уехала во дворец Сент-Джеймс; в среду поступили новости о том, что испанцы разбиты, так что Лондона им не видать; по городу ходит миллион слухов — люди потрясены так, словно испанцы действительно напали на нас». Несколько лет спустя Шекспир изобразит похожую ситуацию в «Отелло». В третьей сцене первого акта в Венеции бушуют споры о численности армии противника:

ДОЖ

В вестях нет связи. Верить им нельзя.

ПЕРВЫЙ СЕНАТОР

В них заключаются противоречья.

Мне пишут, что сто семь галер.

ДОЖ

А мне,

Что их сто сорок.

ВТОРОЙ СЕНАТОР

У меня их двести.

Понятно, что подсчет разноречив.

Он сделан по догадкам, наудачу.

Но что турецкий флот плывет на Кипр,

На этом сходятся все сообщенья.

( перевод Б. Пастернака )

Вскоре выясняется, что турецкий флот на самом деле направляется на Родос, но сведения не подтвердятся: «Нелепость. Это для отвода глаз. / Какая-то тактическая хитрость» (I, 3).

В начале августа англичане усилили оборону Лондона и морского побережья. Роланд Уайт писал сэру Роберту Сидни в Нидерланды, где тогда базировались резервные войска Англии, что в Лондоне «волнения, город готовится к вторжению противника». Из каждого района Лондона, добавляет он, призвали на службу во флот Ее Величества добрый десяток солдат. Джон Чемберлен рассказывает о ситуации в Лондоне так: «Приказано снарядить 16 наших лучших кораблей для обороны Темзы и набрать 10 000 человек, из которых 6000 должны немедленно пройти военную подготовку, а все остальные — быть в боевой готовности». Епископы и знать получили письма с приказом «готовить лошадей и военное обмундирование на тот случай, если враг нападет на нас в ближайшие две недели». В стране объявили всеобщую мобилизацию. 2500 солдат оцепили Лондон с целью его обороны. Историк Джон Стоу, свидетель событий, писал, что «такого в Англии не видывали с начала правления Елизаветы». Сэру Фрэнсису Уэру приказали вернуть в Лондон из Нидерландов две тысячи лучших солдат. В пятнадцать графств отправили гонцов с наказом разместить в окрестностях Лондона кавалерию. Двенадцати графствам отдали распоряжение собрать армию пехотинцев. Графам и баронам — стянуть войска для защиты королевы. Граф Камберленд будет отвечать за оборону Темзы, лорд Томас — за морские границы, а лорд-адмирал — за южный фронт.

Итак, войска стягивали к столице, а столицу готовили к внутренней обороне. В воскресенье, 5 августа, пишет Стоу, по королевскому указу, «все улицы и переулки Лондона перетянули канатами, на которых развесили фонари и свечи… Под страхом смерти запрещалось гасить освещение даже ночью, и повсюду выставили охрану». Страх перед внезапным нападением врага оказался столь силен, что англичане забыли даже про пожары — при любом воспламенении деревянный Лондон мог сгореть дотла. На другой день, пишет Чемберлен, началось волнение — «прошел слух, что испанцы якобы высадились на острове Уайт, и от этой новости народ просто оцепенел (признаться, я такого не ожидал) — на улицах причитали женщины, повсюду начали закрывать ворота, словно враг уже вошел в Блэквелл. Мы показали свою слабость и перед нашими друзьями, и перед врагом. Какой позор!» Военачальники (например, сэр Фердинанд Гордж) беспокоились, что Лондон не справится, «ибо нужно действовать быстро и решительно, а наши люди к этому не приучены, и потому совсем пали духом».

Вопрос об обороне Темзы по-прежнему стоял очень остро. Сначала граф Камберленд намеревался «устроить мост <…> такой же, как когда-то возвели для обороны Антверпена». Весьма сомнительное решение, ведь мост в Антверпене не помог сдержать натиск противника, и в 1585-м испанцы не оставили от Антверпена камня на камне. И все же Чемберлен заверял, что со своей армией в 1500 солдат «готов защищать мост до последней капли крови». На смену одному плану пришел другой. Кораблестроитель Эйд предложил перекрыть реку, затопив корабли в самой узкой части Темзы в районе Баркинга. Членам Тайного совета очень понравилась эта идея, и они поручили лорду-мэру Лондона ее осуществить. Насколько же, должно быть, отчаялись англичане, если решились на такой шаг: план Эйда был столь же губителен для торговли, как и нападение испанцев. Лорд-мэр и олдермены просили членов Тайного совета отказаться от безумной идеи, предлагая выставить для обороны Темзы с десяток маневренных кораблей. Когда посчитали возможные убытки, то пришли в ужас — Эйд предлагал затопить 83 корабля стоимостью примерно в 25 000 фунтов! Эти корабли, в свою очередь, затопят всю заболоченную местность вокруг, причинив ущерб в 45 000 фунтов. Поднять корабли со дна (если это вообще возможно) встанет им еще в 25 000 фунтов. В случае неудачи «Темза задохнется, движение по ней не восстановится, и торговле придет конец». К большому облегчению лондонских купцов, членов Тайного совета удалось убедить, и идею Эйда отвергли.

Призыву к оружию внял и бедняк, и богач. Теперь совсем другое дело, не то что война с Ирландией, полагали лондонцы, встав на защиту своей семьи и дома, королевы и страны. Джон Чемберлен открыто заявил: хотя его «никогда не обучали военному делу», лучшее, что он может сейчас предпринять — «оборонять свою страну». Астролог Саймен Форман даже составил гороскоп, чтобы понять, когда ждать нападения испанцев. Возможно, он слишком увлекся, ибо, помимо этого, приобрел «упряжь, оружие, мечи, кинжалы, мушкеты, латы, латные рукавицы, алебарды и многое другое». Один из сохранившихся отчетов 1599 года о военных учениях в Лондоне позволяет наглядно представить себе, как город вооружался. За каждый район города отвечал один капитан (многие из них еще хорошо помнили кампанию 1588 года). Джон Меггс, торговец сукном, возглавлял отряд из 125 человек в районе Куинхит Уорд, Джон Суинертон, торговец одеждой, — отряд из 250 солдат в Криплгейт Уорд и т. д. В общей сложности список насчитывал 15 капитанов из 25 округов города и 3375 солдат.

А что же Шекспир? Уехал ли он вместе со Слугами лорда-камергера в Нонсач вслед за королевой? Быть может, он решил покинуть город и вернуться в Стратфорд, сочтя, что времена смуты лучше пережить в кругу семьи, не подвергаясь опасности? Ответ на этот вопрос многое рассказал бы нам о Шекспире. К сожалению, чем он тогда занимался, доподлинно неизвестно. Скорее всего, как и другие актеры, он остался в Лондоне, став свидетелем всех событий и продолжив играть в театре и писать пьесы. Нет никаких свидетельств того, что представления попали под запрет. Вполне возможно, что театр тогда неплохо заработал — по городу в ожидании врага кружили, маясь от безделья, сотни бойцов-добровольцев. Власти поощряли спектакли — шатающихся праздно солдат надо было чем-то занять.

Судя по дневнику Хенслоу, театральная жизнь во время кризиса ничуть не изменилась — театры продолжали заказывать пьесы для новых постановок. Чепмен, Деккер и Джонсон работали не покладая рук. В конце июля Чепмену поручили дописать «финал пасторальной трагедии» — за эту работу он получил 40 шиллингов. Деккер также был поглощен работой — первого августа ему заплатили за пьесу «Bear a Brain», а через неделю вместе с Беном Джонсоном он получил аванс за трагедию «Слуга из Плимута», которую соавторы обещали закончить через три недели. В начале сентября они объединились с Генри Четтлом и другими драматургами для работы над другой трагедией — «Роберт II, король Шотландии» (до наших дней не дошла). Пьеса очень своевременная, учитывая неприязнь англичан к шотландцам, — Роберт II, предок Якова, один из самых слабых монархов, когда-либо правивших Шотландией.

Если кому-то из лондонских драматургов и предстояло взяться за оружие, так это Джонсону — в свое время он проходил службу в Нидерландах и не раз хвастался тем, что однажды убил вражеского солдата. Однако и он был тогда очень занят — не только писал в соавторстве пьесы для труппы лорда-адмирала, но и работал над продолжением комедии «Всяк в своем нраве», рассчитывая продать ее труппе лорда-камергера. Генри Четтл и Томас Хотон также получили гонорар за работу — прямо в разгар лондонской паники. Четтл — за пьесу «Трагедия мачехи», Хотон — за «Рай бедняка». Майклу Дрейтону, Уилсону, Хэтеуэю и Энтони Мандею предстояло завершить первую часть «Сэра Джона Олдкасла» и написать продолжение к середине октября, поэтому, вполне вероятно, в августе они уже обсудили план работы. Наконец, Джон Чемберлен упоминает о кукольном представлении в доме на Сент-Джонс-стрит в середине августа — в здании располагалась в прежние времена торговая компания, затем разорившаяся. Все это свидетельствует об одном — лондонским театрам испанцы были нипочем.

Две пьесы из репертуара Слуг лорда-камергера пришлись особенно кстати. Одна из них — «Генрих VIII», где воспевалась мощь Англии (хотя упоминание военачальника, подавившего восстание в Ирландии, наверняка изъяли из пьесы в свете последних событий — неудач ирландской кампании Эссекса и слухов о том, что нынешней мобилизацией народ якобы обязан именно ему). Шекспировская труппа, конечно, вспомнила и о другом подходящем тексте из своего репертуара — «Морская чайка Лондона, или Осада Антверпена», — не так давно опубликованном. В начале пьесы речь идет о том, как был захвачен Антверпен, жители которого не приняли всерьез угрозу, исходившую от испанцев, и поставили личные интересы выше общественных:

Горожанам, дабы сохранить свой мир,

благоразумие бы сохранить.

Беспечность дорого стоит: могли бы,

услышав угрозу-призыв,

мгновенно собрать сорок тысяч

обученных славно солдат.

( перевод А. Бурыкина )

Удачной эту пьесу назвать нельзя, она демонстрирует, насколько неровным был тогда репертуар труппы, однако публике того времени ее сюжет оказался близок и понятен. Зрители содрогались от ужаса, увидев на сцене безжалостную расправу над одной английской семьей. Слепого отца, фактически случайно подвернувшегося под руку, пытают на дыбе — он лежит на столе, его запястья и лодыжки схвачены ремнями, к которым привязаны веревки. При натяжении веревок ремни впиваются в кожу — тело медленно растягивают из стороны в сторону. Женщинам угрожают, и сладострастные испанцы даже начинают срывать одежду с одной из них прямо на сцене. Можно ли представить что-то более ужасное для елизаветинского зрителя? Лондон в страхе замер, со дня на день ожидая вторжения неприятеля. Правда, в отличие от беспечных протестантов Антверпена, лондонцы были начеку.

Вот наступил уже август, но испанцы так и не напали. Чем больше проходило времени, тем более безумными становились предположения англичан. Чемберлен пишет:

Народ не хочет верить в то, что ситуация с вторжением испанцев покрыта тайной; не понимая, в чем дело, люди начинают выдумывать небылицы и гадать на кофейной гуще <…> Поговаривают, что королева опасно больна и что все делается, чтобы показать тем, кто не с нами, что можно подчиняться не только им, и при необходимости, войска готовы вступить в бой <…> На западе Англии все еще стоят наши войска, так как если где и опасно, так это там.

Фразы о «тех, кто не с нами» и о грозящей опасности на западе Англии — явный намек на Эссекса. Чемберлен имеет в виду опасения англичан — а вдруг Эссекс покинет Ирландию, высадится с войском в Уэльсе и пойдет войной против своих соперников при дворе.

К концу августа ситуация накалилась до предела. В Тайный совет продолжали поступать противоречивые сведения о планах испанцев, и в результате там не знали, чему верить. Торговцы настолько беспардонно гнули цены и обирали солдат, что лорд-адмирал вынужден был вмешаться — вскоре вышел указ, запрещающий спекуляцию товарами. Королевская казна, истощенная кампанией в Ирландии, совсем оскудела и едва справлялась с огромными расходами. В середине августа Елизавета приказала Томасу Уиндбенку напомнить Сесилу о его обещании держать под строгим контролем расходы на всеобщую мобилизацию. «Вчера вечером, — писал он государственному секретарю, — я был у Ее Величества и сопровождал ее во время прогулки; она попросила меня намекнуть Вам о том, что „из пустого кошелька денег не достанешь, и он не предназначен для благотворительности“». Кроме прочего, королева опасалась масштабного восстания, предвидя недовольство фермеров, которых забрали в армию прямо с полей в разгар уборочной страды. После полосы неурожаев (1594–1597), вызванных плохой погодой, власти никак не могли допустить, чтобы ситуация по их вине повторилась. 17 августа командиры войск на юге страны — граф Бат, сэр Фердинанд Гордж и другие — распустили солдат, объяснив свое решение достоверными сведениями разведки о том, что, якобы, «ни одного корабля противника нет ни в Бресте, ни в Конкете». Как раз вовремя, потому что «положение было отчаянное, и если бы солдат, набранных из крестьян, не отправили домой, назад в поля, то из-за плохой погоды и отсутствия рабочих рук был бы потерян весь урожай».

Терпение Елизаветы лопнуло — во второй половине августа лорд-адмирал «распустил наших дорогих подданных, призванных на службу по нашему распоряжению». Он считал это большой ошибкой, но не посмел ослушаться приказа королевы. Итак, солдаты покинули Лондон, поскольку опасность миновала. 23 августа Джон Чемберлен с воодушевлением написал, что «буря, которая казалась нам столь мрачной, к счастью, позади <…> наши войска постепенно расформировывают, и наконец все закончится».

Однако вскоре опять поступили тревожные новости. Из Плимута писали, что испанцы собираются «высадиться в Англии, у них 15 000 человек, а по прибытии они рассчитывают на помощь еще 15 000 английских католиков». Скорее всего, полагали англичане, враг высадится в Милфорд Хейвене. В субботу, 25-го августа, в этом не оставалось никаких сомнений, и Тайный совет уведомил лорда-мэра и графа Камберленда о том, что испанцы «уже на побережье». Пришлось снова собирать войска, мобилизовывать вооруженные силы города и готовиться к обороне Темзы, чтобы «помешать испанским галерам». «Самое время, — полагал Тайный совет, — каждому из подданных проявить свою преданность королеве и стране». Наступили напряженные дни. Ранним утром 26 августа 3000 солдат «собрались на улицах Лондона в полном вооружении в ожидании командиров, однако, основательно промокнув под дождем, вынуждены были в тот же день по приказу властей отправиться домой». На другое утро еще 3000 горожан проходили в Лондоне учения на Майлз Энд.

Так продолжалось до 4 сентября. Наконец опасность миновала, и страна, изнуренная мобилизацией, начала постепенно возвращаться к прежней жизни. Елизавета молча переехала в Хэмптон-Корт, где, как сообщает очевидец, «танцевала „Испанскую шутку“ под дудку и тамбурин», «в присутствии лишь леди Уорвик». Хорошее название для танца! Елизавете было что праздновать — ей опять удалось избежать беды. Кризис миновал. О том, что его спровоцировало, ходили разные слухи. Фрэнсис Бэкон, осведомленный лучше других, отказался принять официальную версию событий. Утверждение, что испанцы наступают, писал он, «не более чем выдумка, с целью обмануть даже самых умных людей». Возможно, имей он, как Сесил, доступ ко всем данным разведки, не торопился бы с таким выводом. Сам Сесил, который точно знал, что испанцы готовят наступление (но не понимал, куда будет направлен их удар), признал, что погорячился, заметив в свое оправдание, что «люди готовы распять его (как это и случилось с его отцом) всякий раз, как он пытается разубедить их».

Бэкон впоследствии писал, что «все было сделано лишь для того, чтобы Эссекс, услышав о всеобщей мобилизации в королевстве, удержался от искушения повернуть свои войска назад в Англию». В теории Бэкона есть рациональное зерно. Ведь неспроста королева запретила Эссексу возвращаться в Англию без ее разрешения! Больше всего пострадали фермеры — их совершенно напрасно призвали в армию прямо с полей. Люди прекрасно понимали, чем это грозит — многим не раз приходилось хоронить родственников и соседей, умерших от голода или болезни. В 1598-м, за год до испанской угрозы, один рабочий из графства Кент был уличен в речах о том, что истинная война — между богатыми и бедными, и он «надеется именно на такую войну в королевстве, которая заставит богатых поплатиться за их жестокое отношение к беднякам». Бэкон также напомнил народу: «Если бы Тайный совет решил широко отметить праздник весны и отвлечь фермеров от работы, это еще куда ни шло, но призвать их на войну во время сбора урожая — это уже слишком». Англичане, пишет Бэкон, достаточно умны, чтобы увидеть подоплеку всего, что происходит, «недаром, в народе шутят, что в 1588-м испанцы прислали Непобедимую Армаду, а в этом — Невидимую».

Различие между этими двумя событиями на закате правления Елизаветы вполне очевидно, и их сравнение далеко не в пользу последнего. В 1588-м королева готовилась к битве при Тилбери и, по одному из свидетельств, заверила своих подданных, поднявшихся на защиту страны, что «почтет за честь умереть на поле боя, отдав жизнь за Бога, за свое королевство и за свой народ…» Эта речь могла бы посоперничать с монологом Генриха V накануне битвы при Азенкуре. В 1599-м Елизавета даже не появилась на публике, спрятавшись словно пчелиная матка в улье под охраной пчелиного роя. Возможно, она понимала: прежним пропагандистским речам уже нет веры. Народ стал подозрительным; набор рекрутов не прекращался, двор раскололся на фракции, вопрос о престолонаследии оставался открытым, — все это только усиливало всеобщий скептицизм. Немалую роль сыграли и лондонские драматурги (Шекспир в их числе), научившие зрителей остерегаться решений властей. Цензура свирепствовала — разве можно в такой ситуации высказываться об ирландском походе или о наследнике Елизаветы? Однако ни строгий контроль за портретами королевы, ни запрет на публикацию сатирических произведений и хроник не сдержали народные волнения, и, казалось, уже ничто не способно вселить в людей надежду на помощь Божию, которая воодушевляла англичан в 1588-м. Пути назад просто не существовало.

А чем же лондонские драматурги ответили на угрозу испанского вторжения? Некоторые из них, как, например, Джон Марстон, лишь язвительно посмеялись, невзначай обронив фразу: «Идут испанцы!» (осенью 1599-го «Хистриомастикс» сыграла труппа мальчиков Собора святого Павла). Другие, хотя и писали пьесы о национальном прошлом, тем не менее продолжали говорить со зрителем о современности. Прежде всего, это Томас Хейвуд, чья двухчастная пьеса «Эдуард IV» была зарегистрирована в Гильдии печатников 28 августа 1599-го и вышла в свет уже в конце года. Зрители, пришедшие на спектакль в трактир «Кабанья голова» как раз тогда, когда испанская угроза нависла над Англией, увидели, как предки справляются с теми же трудностями, что выпали и на их долю. В третьей сцене, открывающейся речью мэра, ведущего в бой своих солдат (среди них торговцы шелком, бакалейщики, галантерейщики и др.), сразу же стирается дистанция между прошлым и настоящим. Мэр говорит: «Распорядитесь, чтобы по ночам / На улицах горели фонари». Мы вскоре узнаем, что улицы Лондона оцеплены, мост находится под охраной, и все готово к обороне. У Хейвуда мэр сомневается: «Что, если Темзу перегородить? / Возможно ль затопить в ней корабли?» Безусловно, это явный анахронизм. Аналогия тут гораздо сложнее, так как в «Эдуарде IV» лондонцы защищают город не от иноземных захватчиков, а от англичан; войско возглавляет Фэконбридж, цель которого — освободить из Тауэра короля Генриха VI. Хейвуд предпочел скрыть тот факт, что предок графа Эссекса пришел на помощь горожанам Лондона. Трактовка пьесы Хейвуда в сложившихся обстоятельствах в значительной степени зависела от того, куда подует ветер политических перемен.

Некоторые драматурги маскировать современные события в своих хрониках не стали. В октябре, например, в анонимной пьесе, ныне утраченной (играли ее в общедоступном театре или она предназначалась только для частного просмотра — не известно), была представлена сцена, где англичане празднуют победу над испанцами в Нидерландах. Актеров нарочно загримировали так, чтобы они походили на современных полководцев — им наклеили характерные бороды и одели в камзолы и чулки: «Сегодня посмотрел пьесу „Разгром при Тернхолде“, — пишет Роланд Уайт, — и видел на сцене сэра Роберта Сидни и сэра Фрэнсиса Уэра, которые яростно убивают испанцев и одерживают над ними победу».

Шекспиру потребовалось время, чтобы обдумать и переосмыслить в своем творчестве текущие события. В конце 1599-го он уже знал, чем начать свою новую трагедию. Замок Эльсинор. Ночь. Караульные несут свою службу. Появляются офицеры. Марцелл, один из них, просит объяснить ему, зачем нужен столь строгий караул и чем объясним ажиотаж вокруг войны:

Не сесть ли нам? И пусть, кто знает, скажет,

К чему вот эти строгие дозоры

Всеночно трудят подданных страны?

К чему литье всех этих медных пушек

И эта скупка боевых припасов,

Вербовка плотников, чей тяжкий труд

Не различает праздников от будней?

В чем тайный смысл такой горячей спешки,

Что стала ночь сотрудницею дня?

Кто объяснит мне?

( «Гамлет», I, 1; перевод М. Лозинского )

Порвалась связь времен, народ поник духом, угрозы множились, в стране царила смута. Услышав в первой сцене слова Марцелла, зрители «Гамлета», должно быть, вздрогнули от ужаса — им вспомнился август 1599-го. Однако об этом больше ни слова — не будем опережать события.

Глава 10

Страстный пилигрим

Мы не знаем, кто рассказал Шекспиру, что в книжном магазине Уильяма Лика в приходе святого Павла (а возможно, и не только там) можно купить новый поэтический сборник — «Страстный пилигрим». Наконец-то, весной 1599-го, сонеты, известные лишь близкому кругу шекспировских почитателей и друзей, вышли в свет. Новость эта, однако, неприятно удивила поэта, и вот почему. Хотя Шекспир и не отрицал, что часть сонетов «Страстного пилигрима» написана им, к этому изданию был совершенно непричастен. При том, что на титульном листе значилось его имя (еще одно свидетельство его растущей популярности), за эту книгу он не получил ни цента.

Шекспиру, особенно в начале его творческого пути, было отнюдь не все равно, кто и как издает его тексты. В 1593-м он внимательно следил за публикацией «Венеры и Адониса», а затем, год спустя, — и «Обесчещенной Лукреции»; обе поэмы были изданы Ричардом Филдом, давним другом Шекспира. Затем Шекспир замолчал — за пять лет ни единой публикации. Он начал писать сонеты около 1590 года, за несколько лет до поэм; работа растянулась на годы. Шекспир показывал свои сонеты лишь избранным; он не разрешал публиковать их ни в одном сборнике, как печатном, так и рукописном. Возможно, он сразу предупредил друзей: работа над сонетами не закончена; и действительно, за исключением «Страстного пилигрима», ни один из 154 сонетов не увидел свет до официальной публикации сборника в 1609 году.

Сколь бы ни был Шекспир огорчен появлением пиратского издания, ему пришлось смириться. В елизаветинскую эпоху авторское право принадлежало издателю, а не автору. Хотя «Страстный пилигрим» и был издан Уильямом Джаггардом, в истории он останется прежде всего как один из публикаторов Великого Фолио. Однако Великое Фолио появится лишь четверть века спустя (1623). В 1599-м, еще в начале своей карьеры, Джаггард был страстно увлечен творчеством Шекспира; Шекспир же, по всей вероятности, о таком человеке, как Джаггард, даже не слышал. Неизвестно, как в руки издателя-пирата попали два шекспировских сонета: «Когда клянешься мне, что вся ты сплошь…» и «На радость и печаль, по воле рока…»[8]. Без всяких колебаний Джаггард присовокупил к ним еще три — из «Бесплодных усилий любви», шекспировской комедии, не так давно опубликованной. Все они были предназначены для героев его пьесы — поэтов, мягко говоря, весьма второсортных.

Пяти стихотворений Шекспира на сборник явно не хватало; по крайней мере, на хорошую прибыль рассчитывать не приходилось, ведь по тогдашним законам стоимость книги определялась ее листажом (не больше пенса за две страницы текста). Поэтому Джаггард визуально увеличил объем, начав каждое стихотворение с новой страницы; оборотная сторона листа при этом оставалась пустой. Кроме того, он добавил еще пятнадцать текстов разной длины (в елизаветинские времена определение сонета было весьма расплывчатым). Четыре из них — о страсти Венеры и Адониса. Джаггард полагал, и не без оснований, что эти тексты вполне сойдут за шекспировские. А открыть сборник он все же решил подлинными стихами Шекспира, чтобы, пролистав начальные страницы, покупатель уже не сомневался в качестве товара.

Джаггард решил не продавать сборник в своей книжной лавке неподалеку от Королевской биржи, отдав его Уильяму Лику. Ему так хотелось убедить читателя в подлинности своей продукции, что он был готов пожертвовать собственной выгодой. Лик же недавно купил права на пятое переиздание шекспировского бестселлера — поэмы «Венера и Адонис», поэтому неискушенный покупатель вполне мог подумать: именно Лик — обладатель эксклюзивного права на издание любовной лирики Шекспира. Расчеты Джаггарда оправдались. «Страстный пилигрим» был распродан, а затем в том же году переиздан; более того, благодаря этому сборнику взлетели продажи и «Венеры и Адониса»: за год (небывалое событие!) поэму переиздали дважды. «Страстный пилигрим» снискал такую славу, что его буквально зачитали до дыр — до нас дошли лишь один экземпляр первого тиража, и тот не полностью (его обнаружили только в 1920-х), и два экземпляра второго.

Заплатив всего несколько шиллингов, лондонцы наконец прочитали запретные тексты, ранее известные лишь в избранном кругу. Теперь им было, о чем посплетничать, — в сборнике содержалось немало намеков на личную жизнь поэта. Кто они, «мужчина светлокудрый, светлоокий» и «женщина, в чьих взорах мрак ночной», с которыми так близок Шекспир? Если бы о книге заговорили за пределами Лондона, по возвращении в Стратфорд Шекспира ожидал бы весьма неприятный разговор с женой.

Вполне возможно, Шекспир сам пришел в лавку Лика, чтобы, убедившись в подделке, выяснить, кто за этим стоит. Он часто бывал в книжных магазинах Лондона; издатели хорошо знали его, знаменитого лондонского драматурга. Вряд ли он когда-либо покупал или одалживал книги для работы над пьесами. Помимо двух основных книг, которые, скорее всего, хранились у него в библиотеке («Хроники» Холиншеда и «Жизнеописания» Плутарха), Шекспир использовал в работе сотни других текстов. Утолить жажду Шекспира к чтению, охватив весь круг его интересов, пожалуй, было не под силу ни одной из библиотек его покровителей (если, конечно, они разрешали ему пользоваться своими книгами). А может быть, рабочей библиотекой для Шекспира стали книжные магазины Лондона, где он засиживался часами, листая книгу за книгой (в те времена, в отличие от наших, каждый книготорговец имел строго определенный ассортимент); возможно, он делал пометы в своем дневнике или же просто запоминал то, что ему требовалось, — Шекспира, как и любого актера, природа наделила хорошей памятью. В поисках материала для новых пьес драматург постоянно просматривал новинки книжного рынка — вряд ли в Лондоне нашелся бы человек, лучше него знакомый с положением дел в современной литературе.

О знакомствах Шекспира в книжном мире сохранилась забавная история. Примерно тогда же, году в 1599-м, Джордж Бак, еще один эрудит той поры, член Парламента, писатель и страстный театрал, спросил Шекспира, не знает ли тот, кому принадлежит анонимная пьеса, которую он недавно купил в книжном магазине. Шекспир, как и любой другой человек театра, понимал: после Эдмунда Тилни новым распорядителем празднеств вскоре назначат Джорджа Бака, — и потому, не раздумывая, согласился помочь.

Бак, к тому же, был одним из первых коллекционеров — он собирал современные пьесы. И хотя его коллекция целиком не сохранилась, букинистам удалось обнаружить целых шестнадцать книг с пометами самого Бака — эти издания теперь хранятся в архивах по всему миру. Сколько еще книг Бака разошлось по миру, — этого не знает никто. Из записей Бака нам известно, что в 1599-м он купил по меньшей мере четыре старые пьесы — «Альфонс, король Арагонский», «Эдуард I», «Джордж Грин, пастух из Уэйкфилда», «Клемон и Клэмидс». Все они вышли анонимно, однако Бак узнал: автор «Альфонса» — Роберт Грин; «Клемона и Клэмидса» и «Эдуарда I» — Джордж Пиль. Кто же написал пьесу о Джордже Грине, выяснить не удалось. Возможно, Шекспир прочитал их как раз в 1599-м: для «Как вам это понравится», ему, вероятно, пригодился образ Робин Гуда из «Джорджа Грина» и «Эдуарда I»; также, возможно, имя старого пастуха Корина заимствовано из пьесы «Клемон и Клэмидс». В 1599-м Шекспир и Бак скорее всего не раз встречались в книжных магазинах Лондона.

Купив в книжной лавке Катберта Берби (неподалеку от Королевской биржи) пьесу «Джордж Грин…», Бак решил выяснить, кто же ее автор, и потому, возможно, обратился к Шекспиру. Разговор состоялся, вероятно, во время их очередной встречи в одной из книжных лавок, или же у Королевской биржи, а может быть, и после одного из спектаклей в Куртине или Глобусе или же при дворе. Шекспир припомнил: автор пьесы — священник, однако кто именно, сказать затруднился. Вполне понятно, почему — эта пьеса шла в театре лет десять тому назад. Однако кое-что необычное Шекспир все-таки припомнил — роль Роберта Грина исполнял сам автор. В благодарность за эти слова Бак записал на титульном листе книги: «Автор пьесы… священник, который играл в ней роль пастуха. Записано со слов У. Шекспира». Фамилию драматурга он так и не узнал. Этот эпизод свидетельствует не только о том, какое значение в те времена приобретает публикация пьес и их коллекционирование, но и о том, что впервые остро встает проблема авторства пьес — как раз тогда, когда об этом всерьез задумался и сам Шекспир.

Название, которое Джаггард дал сборнику, говорит о том, что он прекрасно знал вкусы поклонников Шекспира. Публикуя пиратские книги, Джаггард создал на книжном рынке новую нишу. «Страстный пилигрим» напоминает читателю о встрече Ромео и Джульетты на балу, — первом разговоре влюбленных, написанном в сонетной форме, и их первом поцелуе. Когда Ромео обращается к Джульетте заученными фразами из петраркистской поэзии, Джульетта неожиданно отвечает ему на языке сонета — прием абсолютно новый, так как, согласно канону, даме не пристало разговаривать с влюбленным в нее поэтом. Первые восемь строк сонета написаны в форме катрена; Ромео и Джульетта говорят по очереди, но первым начинает Ромео:

Когда рукою недостойной грубо

Я осквернил святой алтарь — прости.

Как два смиренных пилигрима, губы

Лобзаньем смогут след греха смести.

( I, 5; здесь и далее перевод Т. Щепкиной-Куперник )

На что Джульетта отвечает:

Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно

К своей руке: лишь благочестье в ней.

Есть руки у святых: их может, верно,

Коснуться пилигрим рукой своей.

Название сборника было явно рассчитано на тех, кому еще не наскучил сонетный стиль «Ромео и Джульетты». Поэты той эпохи подшучивали над молодыми людьми, державшими под подушкой томик «Венеры и Адониса», а также над теми, кто воровал у Шекспира любовные строки. Годом ранее Джон Марстон высмеял молодых поэтов, «с чьих губ … слетают лишь / Джульетты и Ромео строки». Эта избитая шутка упоминается также и в университетской пьесе «Возвращение с Парнаса (часть первая)», разыгранной в Кембридже в конце 1599-го. Один из героев предостерегает другого: «Скоро у нас повсюду будет один Шекспир — его поэтические строки звучат со сцены всех наших театров». Он нисколько не преувеличивает. Минутой позже второй герой выдаст любовные строки из «Ромео и Джульетты» за свои собственные. В третьем переиздании «Страстного пилигрима» 1612 года на титульной странице Джаггард укажет, что это сборник «любовных сонетов», заострив на этом внимание читателей.

Многие поклонники Шекспира, попавшись на удочку издателя, верили, что сборник действительно написан Шекспиром. Сомнения возникли лишь в XIX веке; тогда же стало известно, кем написана примерно половина сонетов сборника. Однако даже сейчас авторы десяти сонетов все еще под вопросом. До сих пор неясно и то, кому принадлежат четыре стихотворения про Венеру и Адониса. На самом деле, отличить не самый блистательный шекспировский сонет от приличного сонета его подражателей довольно сложно, хотя сегодняшние исследователи, заявившие о том, что Шекспир — автор таких стихотворений, как «Умру ли я» или «Траурная элегия», неохотно признают это. Даже многие известные шекспироведы XVIII и XIX вв. — Эдмонд Мэлоун, Льюис Теобальд, Фредерик Джеймс Фернивал, Александр Дайс, Йозеф Коллер, Эдуард Дауден и Джеймс Орчард Холливелл-Филлипс — полагали, что большая часть стихотворений «Страстного пилигрима» принадлежит Шекспиру. Предполагаю, за исключением узкого круга поэтов и поклонников Шекспира, лишь немногие и в елизаветинскую эпоху думали иначе.

Возможно, некоторым поэтам сборник Джаггарда даже польстил. Но только не Шекспиру — его больно задела эта публикация; теперь уж точно к нему навсегда приклеится ярлык слащавого лирика! Об этом мы знаем от драматурга Томаса Хейвуда, собрата Шекспира по перу (один из его текстов беспринципный Джаггард позднее выдал за шекспировский, чтобы привлечь еще больше внимания к третьему изданию «Страстного пилигрима»). Узнав об этом, Хейвуд тогда громко заявил: приписав его сонет Шекспиру, Джаггард «ранил его в самое сердце». Он также вспомнил, что Шекспир «был очень обижен на м-ра Джаггарда, которого лично не знал, но который так бесцеремонно с ним обошелся».

Сложно сказать, что именно ранило Шекспира. Может, увидев в «Страстном пилигриме» собственные стихи, он решил: кто-то из друзей предал его, сговорившись с Джаггардом? Пожалуй, неприятнее этого лишь публикация трех сонетов «Бесплодных усилий любви», явно вырванных из контекста, ведь для героев своей пьесы, тех еще рифмоплетов, Шекспир нарочно сочинил второсортные сонеты. Самое слабое стихотворение сборника — пятый сонет, написанный плохим александрийским стихом. Это понятно уже по первым восьми строкам:

Как клясться мне в любви? Я клятву преступил.

Ах, лишь одной красе мы верность соблюдаем.

Но, изменив себе, тебе я верен был.

Мой дух, сей дуб, тобой, как ветвь лозы, сгибаем.

В тебе наука вся. Твои глаза — родник,

Где можно почерпнуть все радости ученья.

Тот, кто познал тебя, познания достиг;

Тот мудр, чей ум сумел тебе воздать хваленья.

( IV, 2; перевод Ю. Корнеева )

Как сказал бы Полоний, «это слишком длинно» (а прочитай он третье стихотворение «Страстного пилигрима», также заимствованное из «Бесплодных усилий любви», то счел бы фразу «Обет — дыханье, а дыханье — пар» (перевод Ю. Корнеева) совершенно неудачной). Сонет «Как клясться мне в любви?» написан для молодого Бирона, дамского угодника, однако вслух его читает не сам Бирон, а отец Натаниэль, священник. Тем самым текст выглядит еще нелепее. Сонет в комедии оказывается в чужих руках «по ошибке», случайно «попав не по назначению», — сам Шекспир оказался в похожей ситуации, и ему это совсем не понравилось.

В отличие от подлинных шекспировских сонетов, построенных на виртуозной игре слов (например, первые два сонета «Страстного пилигрима»), в сонете Бирона использованы избитые образы петраркистской поэзии. Поэтому, читая пьесу, понимаешь: текст Бирона беспомощен, и единственное его достоинство — каллиграфический почерк автора. Шекспиру оставалось лишь догадываться, что хуже: критическая реакция читателей на откровенно неудачный сонет или же, наоборот, — их похвала банальностям и ожидание, что он продолжит писать в том же стиле.

Одно дело, когда Шекспиру приписывали тексты его подражателей, и совсем другое (и это гораздо неприятнее), — стихотворение известного поэта, которое, пожалуй, в чем-то лучше его собственных:

О, будь возлюбленной моей!

Среди холмов, долин, полей,

В горах скалистых мы вдвоем

С тобою счастие найдем.

Увидим вместе мы тогда,

Как пастухи пасут стада,

Как над рекой, где водопад,

Птиц песни звонкие звучат.

Из тысяч роз я постелю

Постель душистую твою,

Одену в чепчик из цветов

И в плащ из миртовых листков.

Плюш поясом твоим бы стал,

На пряжке бы зардел коралл.

Пленясь утехами полей,

О, будь возлюбленной моей!

( перевод В. Давиденковой-Голубевой )

Даже в сокращенном варианте это один из лучших образцов английской пасторальной поэзии. Его послание столь искренно, что никого не оставит равнодушным. Поэты, такие как сэр Уолтер Рэли, Джон Донн и Генри Петоу, каждый по-своему отозвались на него. Теперь мы знаем: это текст Кристофера Марло; автор же самого известного ответа пастушки пастуху, скорее всего, Уолтер Рэли — отрывок из его стихотворения также вошел в сборник «Страстный пилигрим»:

Когда б любовь была юна

И клятва пастушков верна,

Тогда среди холмов, полей

Я милой стала бы твоей.

( перевод В. Давиденковой-Голубевой )

Однако ни один из этих текстов ни разу не публиковался до сборника Джаггарда и никто не знал, из-под чьего пера они вышли. Год спустя в сборнике «Английский Геликон» сонет «О, будь возлюбленной моей!» напечатали за подписью Марло, а ответ возлюбленной — снова анонимно (автор его неизвестен — так, по крайней мере, там утверждалось). Однако большинство читателей «Страстного пилигрима» поверили, что стихотворение написано Шекспиром, и вплоть до XIX века его авторство сомнению не подвергалось.

Однако Шекспир-то прекрасно понимал, кому оно принадлежит! Знал он и о том, что Марло вдоволь посмеялся над своим творением в «Мальтийском еврее», трагедии, тогда необычайно популярной. В этой пьесе невинная пастораль звучит из уст Итамора, невольника и злодея, в его разговоре с куртизанкой Белламирой:

Там есть сады, там заросли фиалок,

И не осока — сахарный тростник.

Ты в этих рощах будешь жить со мной,

И нам любовь сплетет венок живой.

( IV, 2; перевод В. Рождественского )

Марло не только сочинил прекрасную пастораль, но и показал, как легко его хрупкое и нежное стихотворение поддается переписыванию.

Шекспир и сам не преминул воспользоваться этим текстом. Незначительно изменив, Шекспир использовал его в комедии «Виндзорские насмешницы», где эти куплеты произносит — с чудовищным акцентом — пастор из Уэльса Хью Эванс:

Здесь у ручья под сенью скал

Поют нам птицы мадригал.

Мы над ручьем с тобой вдвоем

Венки душистые совьем!

О небесное милосердие, слезы туманят мои глаза!

(Напевает.)

В тени деревьев над ручьем

Свой мадригал нам птицы пели,

Когда с тобою мы вдвоем

У вавилонских рек сидели!

( III, 1; перевод С. Маршака )

Использование прямых цитат из стихотворений своих современников, и, тем более, искажающих чужой текст, — совсем не свойственно Шекспиру; ни в одной другой пьесе он не пользуется этим приемом.

Даже до публикации «Страстного пилигрима» Шекспир все еще думал о Марло, хотя того уже шесть лет как не было в живых.

Выход в свет «Страстного пилигрима» практически не отразился на творчестве Шекспира — разве что, размышляя об украденных сонетах, о Марло и пасторали, он задумал написать новую пьесу — «Как вам это понравится». Перечитав свой сонет «Когда она клянется, что верна», которым открывается сборник Джаггарда, Шекспир решил его отредактировать. Можно, конечно, предположить, что поэт лишь поправил ошибки рукописи, попавшей к Джаггарду, но серьезные различия между двумя версиями стихотворения (особенно, если сравнить с версиями другого сонета, опубликованного в «Страстном пилигриме») свидетельствуют об обратном: Шекспир серьезно поработал над текстом для его официальной публикации. Скорее всего, он решил внести изменения в сонет сразу после выхода в свет «Страстного пилигрима», а может быть, это случилось и позже. Неясно, захотел ли Шекспир переписать сонет потому, что его опубликовали без ведома автора, или же, прочитав стихотворение в печатном виде, увидел в нем свои недочеты. Хотя он внес не так уж много правки, текст заиграл новыми красками. Подобно Микеланджело, великому скульптору, легким движением руки Шекспир вдохнул в свой текст новую жизнь. По правке видно, как меняется стиль Шекспира, — новые его черты очень скоро дадут о себе знать в комедии «Как вам это понравится».

Возможно, Шекспир не раз возвращался и к другим сонетам до их публикации (не удивительно, что в 17-м сонете он упоминает бумаги, пожелтевшие от ветхости). Для работы Шекспир использовал листы бумаги, сложенные вчетверо; таким образом, каждый лист делился на четыре страницы; на отдельных листах бумаги стихотворения стали записывать только в XVII веке). Лишь некоторым сонетам, опубликованным в 1609 году, явно не хватает редактуры, остальные же отполированы до блеска — ни одного слога не изменишь, не нарушив композицию стихотворения. В отличие от поэтов-соперников, таких, как Майкл Дрейтон или Сэмюэл Дэниел, которые, десятилетиями шлифуя свои сонетные циклы, публиковали каждую новую редакцию, Шекспир свои сонеты не показывал никому — вероятно, он иначе относился к этим текстам, так как у него были совершенно другие творческие задачи; в том числе, он планировал использовать идеи своих черновиков для новых пьес, расширяя и углубляя их содержание.

Нам мало известно о том, как работал Шекспир, — где он писал свои пьесы, какие изменения вносил, что давалось ему легко, а что — вызывало трудности. Единственное свидетельство, которым мы располагаем, — в его пьесах и стихотворениях, а также в одной из сцен «Лукреции». Говоря о творчестве, Шекспир упоминает пресловутые кляксы, стремительный поток мыслей, а также невероятную настойчивость в достижении цели. Быть может, именно благодаря «Лукреции» мы можем заглянуть в творческую мастерскую Шекспира и увидеть художника за работой — того самого Уилла (Will), что всегда стремился обуздать собственное остроумие (wit), сдержав напор идей.

Посмотрим на Лукрецию в тот момент, когда она собирается написать письмо супругу:

Ушла служанка. Госпожа берет

Перо, но в воздухе оно застыло…

Меж разумом и горем бой идет,

Ум полон дум, но воля все убила,

Все чувства вмиг сковала злая сила.

Подобно шумным толпам у дверей,

Теснятся мысли в голове у ней.

( перевод Б. Томашевского )

Шекспир показывает здесь даже не муки творчества, а раздумья героини о том, как лучше сформулировать мысль. Он и сам не раз оказывался в том же положении, так как чаще всего обрабатывал старинные сюжеты, а не придумывал их сам. Пьесы, написанные в 1590-х, это лишь подтверждают. В частности, основной сюжетный источник его новой комедии «Как вам это понравится» — известный в ту эпоху роман Томаса Лоджа «Розалинда». Шекспиру прекрасно удавалось раскрыть в своих пьесах потенциал источников, устных или письменных.

Вероятно, ему было непросто подавить в себе желание улучшить чужой текст, когда он читал книгу или исполнял роль на сцене. Прочитав в «Страстном пилигриме» свой собственный сонет «Когда она клянется, что верна», Шекспир отнесся к нему с той же строгостью, что и к чужому тексту:

Когда она клянется, что верна,

Я верю ей, хоть знаю — ложно это.

Пускай юнцом сочтет меня она,

Не выученным всем обманам света.

Мне льстит казаться юным перед ней,

Хоть знаю лет моих оскудеванье;

С улыбкой внемлю лжи ее речей,

Любви проступкам не даря вниманья.

Что я уж стар, могу ли ей сказать?[9]

В своих летах любимой как сознаться?

Любви не нравится года считать,

И лестью ей отрадно украшаться.

Я лгу, неправду милая твердит, —

И так обман взаимный нами скрыт.

( перевод В. Давиденковой-Голубевой )

Основная идея этого сонета вполне понятна, и в чем-то даже цинична — отношения, построенные на лжи, долго не продлятся. Герой знает: любимая неверна и лжет ему, однако он ее за это не упрекает, надеясь, в свою очередь, обмануть ее ожидания, — пусть она считает его неопытным в любовных делах юнцом. При этом он скрывает от нее свой настоящий возраст, прекрасно понимая, что лучшие годы давно позади. Возлюбленная же лжет ему вдвойне — она не только ему изменяет, но и сама хочет казаться моложе («Но зачем же моя возлюбленная говорит, что молода?»).

Герой сонета погружен в себя, оторван от мира. Мы видим любовную ситуацию только его глазами. Речь идет не о взаимной любви, а лишь о телесных утехах и лжи. Своей интонацией этот сонет близок сонету 129, исполненному гнева и разочарования («Издержки духа и стыда растрата…», перевод С. Маршака).

Самые важные строки стихотворения «Когда она клянется, что верна» — те, из которых мы понимаем: герой хотел бы оставить все, как есть. Он убежден, что умнее своей возлюбленной: «С улыбкой внемлю лжи ее речей, / Любви проступкам, не даря вниманья». Эти слова предвосхищают горькие размышления Гамлета о подлости Клавдия («…можно жить с улыбкой и с улыбкой / Быть подлецом», I, 5; перевод М. Лозинского); они также сродни мыслям гнусного обманщика Яго, преданность которого — лишь притворство.

Удивительно, насколько точна и, в то же время, лаконична правка, внесенная Шекспиром в этот сонет для издания 1609 года:

Когда клянешься мне, что вся ты сплошь

Служить достойна правды образцом,

Я верю, хоть и вижу, как ты лжешь,

Вообразив меня слепым юнцом.

Польщенный тем, что я еще могу

Казаться юным правде вопреки,

Я сам себе в своем тщеславье лгу,

И оба мы от правды далеки.

Не скажешь ты, что солгала мне вновь,

И мне признать свой возраст смысла нет.

Доверьем мнимым держится любовь,

А старость, полюбив, стыдится лет.

Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

И, кажется, довольны мы вполне!

( сонет 138; перевод С. Маршака )

В первом катрене нет значительных изменений, разве что прилагательное «unskillful» заменено на «unlearned», а существительное «forgerie» — на «subtleties» — за счет этого финал катрена несколько смягчен[10] (такая замена весьма показательна — в ранних текстах Шекспир часто использует слова «unskillful» и «forgerie», в поздних — «unlearned» и «subtleties»).

Пожалуй, самая филигранная и, в то же время, самая значительная, смысловая правка в этом сонете касается шестой строки. Вместо «я знаю» появляется «она знает» («Although she knows my days are past the best») — тем самым Шекспир меняет отношение возлюбленной к любовной ситуации. Теперь перед нами не обман, а игра, суть которой оба участника прекрасно понимают. По словам Э. А. Сноу (а его работы о сонетах весьма убедительны), фразы «Я могу обмануть ее, но не себя самого» и «Я мог бы обмануть себя самого, не будь я уверен в том, как хорошо она знает меня и насколько моя ложь очевидна для нее» отличаются разительно. Лишь во второй редакции стихотворения герой видит себя глазами возлюбленной. Он больше не хвастается любовной интрижкой, напротив, мы чувствуем, как он смущен и взволнован чувством настоящей любви.

Шекспир также решительно вычеркивает из ранней редакции пошлые строки, в которых герой прячет свое истинное лицо, заменяя их другими: «Я сам себе в своем тщеславье лгу, / И оба мы от правды далеки» (строки 7, 8). Это центральная мысль всего стихотворения: хотя мы и лжем друг другу в быту, тем не менее мы постигаем высшую правду — ту, что доступна лишь влюбленным; именно она — в основе любовных чувств.

В новом варианте сонета герои нечестны друг с другом лишь один раз. Если раньше, говоря неправду, они хотели схитрить, то теперь их обман больше напоминает игру. По словам Э. А. Сноу, «в первой версии мы чувствуем: влюбленным не бывать вместе; в поздней, — наоборот, что они предназначены друг для друга». В «Страстном пилигриме» герой обманывается, полагая, что лжет во имя любви; в поздней же редакции выражение «to lie with her» воспринимается двусмысленно (to lie — не только лгать, но и делить ложе), тем самым речь идет не только о лжи, но и о влечении, на котором держится связь влюбленных. Чувство взаимности, соединения двух сердец возникает и благодаря ключевым словам последнего двустишия, складывающимся в единое целое: «She… me… we… be» («Она… меня… мы… будем [вместе]»).

Глава 11

Нет условностям!

В центре сюжета «Как вам это понравится» — любовь Орландо и Розалинды; героям предстоит пройти долгий путь, прежде чем они поймут, что такое настоящее глубокое чувство. В этой комедии, как и во второй редакции сонета «Когда клянешься мне…», Шекспир, добиваясь намеченной цели, развенчивает любовные клише, а также прибегает к приему переодевания. Мотивы, лишь намеченные во второй редакции сонета, в пьесе укрупнены и показаны широким планом; в «Как вам это понравится» Шекспиру удается гораздо детальнее, чем раньше, прописать характеры героев, показав нюансы их отношений. В истинности чувств Орландо и Розалинды не остается никаких сомнений, настолько они проникновенны (невероятно, но Шекспир заставляет нас поверить в это, ниспровергая литературные стереотипы своей эпохи). Мы сопереживаем Ромео и Джульетте, размышляя над их судьбой, однако нас прежде всего трогает накал их страсти. В комедии «Как вам это понравится» иначе: самое важное качество любви — ее прозорливость. По меткому замечанию самовлюбленной Розалинды в адрес тех, кто мечтают о чувствах, любовь — лишь еще одна ложь, выдуманная влюбленными: «Но это басни: люди время от времени умирали, и черви их поедали, но случалось все это не от любви»[11] (IV, 1).

Под пером Шекспира Розалинда, шаблонная героиня известного романа Лоджа, преображается до неузнаваемости. Как ему это удается — загадка; помимо других достоинств Шекспир наделяет свою героиню изобретательным умом — она легко убеждает наивного юношу в том, кто она, объясняя ему, что такое настоящая любовь. Вероятно, такая прямота, немало удивила лондонцев, привыкших смотреть спектакли, в которых была велика доля условности. В отличие от хроник и трагедий, снискавших явное одобрение современников Шекспира, комедию «Как вам это понравится» они обошли молчанием, хотя сегодня ее ставят очень часто. Пьеса была впервые опубликована лишь в Первом Фолио 1623 года; пройдет век после первой публикации, прежде чем о ней снова вспомнят. Быть может, комедия Шекспира была столь новаторской, что зрители не смогли понять ее замысел и оценить по достоинству, и потому, посмотрев спектакль, вышли из Глобуса с чувством разочарования. Эта пьеса явно опередила свое время.

Комедия «Как вам это понравится» насыщена событиями. Однако самое важное в этом произведении, практически лишенном связного сюжета, — отношения между Орландо и Розалиндой, а вовсе не политические перипетии, не разнообразные переодевания, не фарсовые элементы, и не рассуждения о сонетах и пасторали, и не счастливая развязка с четырьмя свадьбами. Именно история двух влюбленных движет действие; секрет успеха (и первого провала) комедии — в убедительности ее любовной линии.

За исключением Ромео, Орландо — самый страстный из всех шекспировских персонажей. В начале мы видим Орландо, которым помыкает его старший брат Оливер, человек очень жестокий: не выполнив завет отца, он сперва лишил Орландо образования, а теперь хочет отобрать у него и долю наследства. После разговора с братом Орландо сражается с опытным борцом Шарлем и выигрывает поединок, хотя силы и не равны. В первых сценах Орландо говорит столь же убедительно, как и сражается. Но при встрече с Розалиндой (а он влюбляется в эту девушку с первого взгляда) красноречие покидает его. Когда Розалинда предлагает ему подарок, Орландо от смущения не может вымолвить ни слова. Несмотря на все попытки поддержать разговор, Орландо словно немеет. Возможно, юноша уже влюблен в Розалинду, но пока еще не знает, что такое любовь. Если он хочет завоевать такую необычную девушку, как Розалинда, и получить зрительское благословение, одной влюбленности явно недостаточно. Орландо должен понять, чем истинная любовь отличается от мимолетной влюбленности, а также получше узнать свою возлюбленную.

Орландо решительно принимается за дело — чтобы выразить свою любовь, он сочиняет стихи, которые развешивает на деревьях в Арденском лесу, вырезая на коре имя Розалинды. Во второй сцене третьего акта мы слышим фрагмент его сонета, последние его десять строк (два катрена и двустишие с характерной для шекспировского сонета рифмовкой — abab cdcd efef gg):

Виси здесь, стих мой, в знак любви моей.

А ты, в тройном венце царица ночи,

На имя, что царит над жизнью всей,

Склони с небес свои святые очи.

О Розалинда!.. Будут вместо книг

Деревья: в них врезать я мысли буду,

Чтоб всякий взор здесь видел каждый миг

Твоих достоинств прославленье всюду.

Пиши, Орландо, ты хвалы скорей

Прекрасной, чистой, несказанной — ей! ( III, 2 )

Это нарочитый пример плохого сонета. Орландо — второсортный поэт и неудачливый влюбленный. Он не знает, что Розалинда тоже прячется в лесу, да это для него и не важно. Его любовь — лишь пустой поток слов. Задача Шекспира — заставить Орландо (а затем и Розалинду) иначе взглянуть на любовь, отказавшись от высокопарных слов. В других, более ранних произведениях, Шекспир также использовал жанр сонета — в «Бесплодных усилиях любви», в «Ромео и Джульетте», в эпилоге к «Генриху V», самой последней на тот момент своей пьесе. Однако после выхода «Страстного пилигрима» ему надолго расхотелось это делать. Сонет появится лишь в комедии «Все хорошо, что хорошо кончается» (III, 4) и в «Цимбелине» (V, 4); в «Как вам это понравится» сонет нарочно дан без первого катрена, чтобы такие, как Джаггард, не могли им воспользоваться в своих целях.

Орландо явно не может остановиться. Сочиняя один плохой сонет за другим, он собирает антологию искренних, но совершенно никудышных стихотворений наподобие «Страстного пилигрима», над которым Шекспир насмехается. Самое скучное из них — из восьми строк, оно написано стучащим четырехстопным хореем, отягощенным монотонной рифмовкой. Обнаружив в лесу это стихотворение, Розалинда читает его вслух:

Нет средь Индии красот

Перла краше Розалинды.

Ветра вольного полет

В мире славит Розалинду.

Все картины превзойдет

Светлым ликом Розалинда.

Все красавицы не в счет

Пред красою Розалинды. ( III, 2 )

Такие тексты легко тиражировать, и потому, подслушав Розалинду, шут Оселок не может удержаться от искушения — он сочиняет непристойный стишок, заканчивающийся такими строками:

С кислой коркой сладкий плод,

Плод такой же Розалинда.

Кто рвет розу, тот найдет

Шип любви и Розалинду. ( III, 2 )

Шекспир всячески старается убедить зрителя в том, что Орландо — безнадежно плохой рифмоплет, которого нужно направить на путь истинный — пусть он откажется если не от рифмоплетства, то по крайней мере от своей болезненной влюбленности, которую он так старательно пестует и выражает в избитых стихах в подражание Петрарке.

Последнее высказывание «страстного пилигрима» исполнено таких длиннот, что в финальных двух строках даже удлиняется метр:

Так в Розалинде дали боги

Созданий высших образец,

Вручив ей лучшее из многих

Прекрасных лиц, очей, сердец.

Ей небо это все сулило,

Мне ж — быть рабом ей до могилы. ( III, 2 )

Хотя у Розалинды больше нет сил все это читать: «О милосердный Юпитер! Какой скучной проповедью о любви вы утомили ваших прихожан» (III, 2), — она не может удержаться от язвительного комментария: «О да, слышала все и даже больше, чем следует, — потому что у некоторых стихов больше стоп, чем стих может выдержать» (III, 2). В середине пьесы Шекспир нарочно ставит преграду между влюбленными; кажется, что пропасть между банальными строками о любви и настоящими, — непреодолима. В комедии, где, помимо этого, в общем-то нет драматического конфликта (нет ни других претендентов на руку и сердце дамы, ни противоборствующих семей), влюбленным предстоит преодолеть именно такое препятствие.

Шекспир заимствовал сюжет «Как вам это понравится» из пасторального романа Томаса Лоджа «Розалинда, или Золотое наследие Эвфуэса». В конце 1580-х, с целью сколотить состояние, Лодж отправляется в экспедицию на Канарские острова, захватив с собой, чтобы скоротать долгие часы морского путешествия, поэму XIV века — «Повесть о Гамелине», приписываемую Чосеру. В 1590 году на основе данного сюжета Лодж сочиняет пасторальный роман, пропитанный петраркистскими образами. Этот роман снискал такую популярность, что к 1599-му (как раз тогда к нему наконец обратился и Шекспир) выдержал четыре переиздания. Судя по тому, как вдумчиво работал Шекспир, ему наверняка удалось купить или же одолжить экземпляр «Розалинды…», хотя, конечно, мы не знаем, каким именно изданием он пользовался.

«Розалинда…» имела успех даже десять лет спустя после первой публикации, неизменно вызывая у читателей ностальгию: роман написан в золотое для истории Англии время — сразу после великой победы англичан, разгромивших «Непобедимую Армаду».

Ностальгические настроения овладели и Шекспиром. Как и многие другие источники, к которым Шекспир обратился в 1599-м, роман Лоджа написан как раз тогда, когда Шекспир, поселившись в Лондоне, начал свой творческий путь. Теперь же, в поисках новых возможностей развития театра, драматург глубоко задумался. Вспомнив начало 1590-х, когда он впервые окунулся в литературную атмосферу Лондона, он осознал, как многое с тех пор переменилось: писать, как раньше, больше было нельзя.

За прошедшие десять лет, подбирая сюжеты для новых произведений, лондонские драматурги ни разу не обратили на «Розалинду…» внимания — им казалось, что такой сюжет для комедии не подходит. Однако Шекспиру для новой пьесы вполне хватило рыхлого сюжета этого романа. Он полностью заимствовал из «Розалинды…» второстепенную линию повествования, обрамляющую роман Лоджа, — мотив узурпации власти и восстановления в правах законного правителя, — а также историю о том, как герои оказываются в лесу. Шекспир сохранил основных персонажей, изменив всего несколько имен (в частности, Розадер стал Орландо).

Шекспиру без труда удалось то, что Лоджу было не под силу. Он сразу понял, что «Розалинде…», помимо прочего, недостает иронии и чувства юмора. И хотя для этого в тексте были все возможности, Лодж ими совершенно не воспользовался. При этом ему пришла в голову прекрасная мысль — переодеть главную героиню в мужское платье и назвать ее Ганимедом (имя имеет гомоэротический подтекст, намекая на любовную связь Юпитера с его любимым виночерпием). Розалинда (Ганимед), влюбленная в Розадера, предлагает ему разыграть небольшой спектакль: «Я буду Розалиндой, а ты будешь самим собой, Розадером». Однако для Лоджа это лишь предлог для «Свадебной эклоги Розалинды и Розадера», их любовного дуэта. Герои Лоджа разыгрывают историю, в которой они муж и жена, однако Розалинда все еще переодета в костюм юноши. С точки зрения Шекспира, этот и другие эпизоды романа открывают большие сюжетные возможности — Лодж их просто не заметил. Способность Шекспира разглядеть потенциал сюжета и воплотить его в жизнь свидетельствует о том, что, во-первых, он умел мастерски использовать чужой источник, а, во-вторых, прекрасно понимал, как устроена комедия. Вероятно, прав был Роберт Грин, когда, закипая от ревности, написал в 1592 году трактат, где предупреждает других драматургов о том, что в Лондоне появился новый автор, «выскочка-ворона, украшенная нашим опереньем». Он видел, как легко Шекспир осваивает чужие тексты, во многом превосходя первоисточник и по сравнению с другими авторами добиваясь гораздо большего художественного эффекта.

Прочитав роман Лоджа, Шекспир понял, где и как лучше всего посмеяться над римфоплетами. Время безусловного подражания Петрарке, столь популярного в 1580-х — начале 1590-х, когда Лодж сочинил «Розалинду», давно прошло. Одно из самых неестественных, надуманных стихотворений Лоджа («Описание Розалинды») — не что иное, как имитация сонета Петрарки, стилистически абсолютно невыразительная; особенно это касается первых строк текста:

Подобны бисеру росы

преломленного света,

её соски — небес зрачки —

восторг и совершенство.

О, если бы она — хей хо! — была б моей! Моей…

( перевод А. Бурыкина )

Вероятно, Шекспир крепко запомнил их, так как именно они вдохновили его написать монолог для Основы, который в «Сне в летнюю ночь» играет роль Пирама, любовника Фисбы. Последние слова Пирама перед смертью звучат как явная пародия на выспренную любовную поэзию:

О, лейтесь, токи слезны!

сюда, мой меч любезный!

рази меня, клинок,

в тот самый левый бок,

где слышен сердца стук.

Избавь меня от мук!

( V, 1; перевод Т. Щепкиной-Куперник )

Прием переодевания, частая перемена места действия (из города в деревню и наоборот), сочетание высокого и низкого стиля — все это Шекспир взял за основу своей новой пьесы. Скромный сюжет Лоджа оказался весьма гибким — Шекспир легко развил новые сюжетные линии, не разрушив костяк текста. Разумеется, потребовались и новые персонажи; среди них Жак-меланхолик, Оселок, а также Уильям и Одри, деревенские жители. Словно по воле случая, все герои Шекспира встречаются в Арденском лесу: Розалинда и Орландо натыкаются на Жака, а тот в свою очередь, на Оселка, который пытается добиться благосклонности Одри, тем самым раздражая Уильяма, и т. д. Познакомившись, герои начинают общаться, при этом обсуждают они абсолютно все — от высоких понятий до приземленных; персонажи пьесы — как придворные, так и крестьяне — явно заинтересованы в общении друг с другом. В этой комедии гораздо больше говорят, чем действуют. В конце все влюбленные счастливо воссоединятся, отпадут и политические разногласия. У Лоджа роман заканчивался тремя свадьбами — Шекспир же не смог устоять и добавил еще одну.

Единственное, что драматург оставляет неизменным, — слова из предисловия Лоджа к «Розалинде…»: «Что ж, если вам это понравится, я всецело Ваш, но и Вы, в свою очередь, доверьтесь мне». Шекспир сократил предложение, изменив его согласно своему замыслу, — так, что оно превратилось в чудесное название для комедии — «Как вам это понравится». Эти слова отражают замысел Шекспира: с одной стороны он предлагает зрителям вполне традиционную пьесу, ради которой они и пришли в театр, а с другой, — расширяет их представление о комедии.

Шекспир писал столь сложную женскую роль в расчете на молодого талантливого актера (его имя до нас не дошло). Драматург настолько был уверен в его способностях, что отдал ему больше четверти всех строк пьесы. Позднее даже у Клеопатры окажется гораздо меньше реплик. Случай для елизаветинского театра неслыханный; скорее всего, это совершенно не понравилось пайщикам театра, привыкшим играть главные роли. В «Как вам это понравится» Шекспир показывает нам, к чему приведет план Розалинды, задумавшей обмануть Орландо, «притворившись дерзким лакеем» (III, 2). Другие героини Шекспира, переодетые в мужское платье, при первой же возможности снимают его. Мы ожидаем, что Розалинда поступит так же, узнав, что Орландо любит ее. Однако она не сделает этого, пока не поймет, что Орландо изменился. Поэтому прежде всего она хотела бы стать наставником Орландо:

Здесь в лесу есть человек, который портит все наши молодые деревья, вырезая на их коре имя «Розалинда», и развешивает оды на боярышнике и элегии на терновнике; во всех них обоготворяется имя Розалинды. Если бы я встретил этого вздыхателя, я дал бы ему несколько добрых советов, потому что, мне кажется, он болен любовной лихорадкой. ( III, 2 )

Этими словами Ганимед (Розалинда) и подтрунивает над Орландо, и критикует его. Словосочетание «defying the name of Rosalind» буквально означает «позорит имя Розалинды», что звучит довольно грубо и даже неожиданно, и потому в 1623 году редактор второго Фолио заменил этот глагол на «deifying» (обожествлять, боготворить); однако именно он задает тон нападкам Розалинды, указывая на ее неприятие любовных клише. Ганимед предлагает исцелить Орландо (мотив придуман Шекспиром, у Лоджа его нет), разыграв сценку о двух влюбленных; только так Ганимед сможет помочь Орландо, ведь своими советами он уже вылечил одного человека, страдающего от любви:

Он должен был вообразить, что я его любовь, его возлюбленная; я заставил его приходить ко мне каждый день и ухаживать за мной, а сам, словно изменчивая Луна, был то грустным, то жеманным, то капризным, гордым, томно влюбленным, причудливым, кривлякой, пустым, непостоянным, то плакал, то улыбался, во всем что-то выказывал и ничего не чувствовал: ведь юноши и женщины большей частью скотинка одной масти в этих делах. То я любил его, то ненавидел, то приманивал, то отталкивал, то плакал о нем, то плевал на него, и так я заставил моего поклонника от безумия любви перейти к настоящему безумию, а именно покинуть шумный поток жизни и удалиться в совершенное монашеское уединение. Вот как я его вылечил… ( III, 2 )

Орландо соглашается — больше о его стихах мы не услышим. Чтобы добиться своего, Розалинда не раскрывает, кто она такая и что задумала. В данной сцене девушка, переодетая в мужское платье, играет влюбленную (при этом роль Розалинды исполняет в пьесе Шекспира молодой актер) — с каждой новой репликой она все больше убеждает Орландо в том, почему не стоит мыслить условностями. В первой сцене IV акта некогда молчаливый Орландо обменивается с Ганимедом шутками и каламбурами, из которых понятно, насколько изменилось их общение. Теперь они говорят на одном языке; в своем остроумном диалоге они так или иначе проговаривают важную для себя мысль — как могла бы сложиться их совместная жизнь. Розалинда настаивает, что в браке хотела бы иметь право голоса, и Орландо соглашается. Она говорит: «Замкни перед женским умом дверь — он выбежит в окно; запри окно — он ускользнет в замочную скважину; заткни скважину — он улетит в дымовую трубу» (IV, 1). Орландо отвечает ей шутливо и, вместе с тем, искренне: «Человек, которому досталась бы жена с таким умом, мог бы спросить: „Ум, ум, куда ты лезешь?“» (IV, 1). И это только начало.

Чтобы все получилось, как они хотят, им нужно прийти к обоюдному согласию. Розалинде придется и дальше лгать Орландо, а Орландо — забыть о любовных условностях. Однако, дабы показать, что герой возмужал и иначе относится к отношениям, Шекспир заставляет его скрывать то, чему он научился, и говорить неправду — только так Орландо оценит впоследствии замысел Розалинды. Очень многое зависит от того, как быстро Орландо догадается, что за Ганимедом скрывается Розалинда. Часто современные постановщики не учитывают этот момент, и потому в их спектаклях Орландо узнает правду лишь в самом конце. Таким образом они сознательно превращают Орландо в глупца, недостойного Розалинды (как сказал Бернард Шоу, перед нами «довольно глупый непрозорливый юноша»). В других постановках Орландо заговорщически подмигивает и кивает публике с самого начала, давая понять, что Розалинде его не обмануть — такой Орландо напоминает циника из первой редакции стихотворения «Когда она клянется, что верна…». Лишь соблюдая верную пропорцию, можно воплотить на сцене замысел Шекспира: «Я знаю, что она знает». Орландо понимает, что за Ганимедом скрывается Розалинда, играющая роль влюбленной; мы знаем, что он знает, что она знает о том, что он знает.

Но когда нам это становится понятным? Трагедия, к примеру, потрясает нас тем, что мы не сразу понимаем, куда движется действие. Чем больше наше изумление, тем глубже воздействие трагического. Когда Лир выносит на сцену мертвую Корделию, он застает публику врасплох; особенно удивлены те зрители, которые знакомы с сюжетом, и потому уверены, что девушка жива. Комедия нравится зрителям потому, что мы лучше, чем сами герои, знаем обо всех переодеваниях, подменах и любовных связях. Поэтому мы с большим нетерпением ждем момента разоблачения, нежели следим за хитроумным сплетением сюжетных линий. Но в «Как вам это понравится» Шекспир меняет правила, создавая такие ситуации, где мы начинаем сомневаться, что же героям известно и кто они такие. Недоумевая, мы снова и снова возвращаемся мыслями к завязке действия, стараясь определить, когда же именно Орландо понимает, что за Ганимедом скрывается Розалинда.

Предполагаю (а Шекспир так закручивает сюжет, что остается лишь догадываться), впервые у Орландо закрадывается мысль о том, что перед ним переодетая в мужское платье Розалинда, когда Ганимед в шутку подает ему руку и просит Селию выступить в роли священника и обвенчать их с Орландо (IV, 1). В спектакле это намного понятнее, чем при чтении пьесы, — как только Орландо берет Ганимеда за руку, ему становится понятно, что перед ним девушка, и потому он дает согласие на брак, говоря Селии: «Пожалуйста, повенчайте нас!» Игра зашла слишком далеко, и Селия чувствует себя неловко. Зрители Глобуса понимали, что Орландо просит Селию об обручении или официальной помолвке, и потому она решительно отказывается: «Я не знаю, какие слова говорить». Она не соглашается, так как, по правде говоря, сама немножко влюблена в Ганимеда. Но Ганимед настаивает: «Ты должна начать: „Берете ли вы, Орландо…“». Наконец Селия уступает его просьбам и произносит заветные слова: «Берете ли вы, Орландо, в жены эту девушку, Розалинду?». На что Орландо говорит: «Возьму», но фраза в будущем времени не удовлетворяет Розалинду, и она переспрашивает: «Да, но когда?» Орландо еще раз уклоняется от прямого ответа: «Хоть сейчас: как только она нас повенчает». Розалинде этого мало. Современники Шекспира хорошо понимали разницу между «Беру» и «Возьму» (для юристов елизаветинского времени первое означало sponsalia per verba de praesenti, a второе — sponsalia per verba de futuro, то есть соглашение менее обязательного характера, так как речь идет о неопределенном будущем). Розалинда настаивает на своем, она хочет удостовериться, твердо ли юноша намерен жениться: «Тогда вы должны сказать: „Беру тебя в жены, Розалинда“». Орландо знает, что делает; ему понятна разница между шутливым намерением и серьезным, и потому, взяв ее руку в свою, он повторяет слова, которые навсегда соединят их: «Беру тебя в жены, Розалинда» (IV, 1). Пожалуй, ни в одной другой пьесе, кроме этой, Шекспир не показывает зрителям обручение героев прямо на сцене. Хотя в финале «Много шума из ничего» и появляется священник, он, подобно брату Лоренцо в «Ромео и Джульетте», для совершения обряда приглашает влюбленных и гостей в часовню («И все за мной последуйте в часовню», V, 4; перевод Т. Щепкиной-Куперник). Поскольку священные обряды, в том числе, и брак, дозволялось совершать только в церкви (а, следовательно, их никогда не показывали на сцене), елизаветинцы, наверное, были под впечатлением от этой сцены в «Как вам это понравится». Теперь у Розалинды и Орландо уже нет пути назад.

Даже после счастливого воссоединения они продолжают обманывать друг друга. Розалинда все еще притворяется Ганимедом, а Орландо делает вид, что ничего не понимает. Правда, Орландо не всегда это удается, и он все-таки проговаривается. Во второй сцене V акта он говорит своему брату, увидев Ганимеда: «…сюда идет моя Розалинда». Оливер тоже обо всем догадался — он прекрасно помнил, насколько Ганимед был взволнован рассказом о том, как Орландо боролся со львом (IV, 3). Поэтому, когда Ганимед говорит Оливеру: «Храни вас бог, брат мой», Оливер отвечает: «И вас, прекрасная сестра» (V, 2). Далее страсти накаляются как никогда. На двойственный вопрос Ганимеда о том, может ли он завтра заменить Розалинду (выражение «serve your turn» имеет также скрытый вульгарно-сниженный подтекст — «удовлетворить физическое желание»), Орландо твердо отвечает: «Я не могу больше жить воображением!» Теперь они готовы разделить ложе любви. Когда в конце пьесы Розалинда во всем признается, мы не испытываем такого удовлетворения, как обычно, — Орландо совсем не удивлен и даже не вспоминает про Ганимеда: «Коль верить мне глазам, вы — Розалинда!» Оселок ведь уже сказал нам о том, что истинные влюбленные, как и лучшие наши поэты, — лжецы: «потому что самая правдивая поэзия — самый большой вымысел, а все влюбленные — поэты, и, значит, все, все их любовные клятвы в стихах — чистейший вымысел» (III, 3). Это квинтэссенция не только сонета 138 («Когда она клянется, что верна, / Я верю ей, хоть знаю — ложно это»), но и пьесы «Как вам это понравится».

Для своей комедии Шекспир не только усовершенствовал сюжет Лоджа, но и переосмыслил два собственных более ранних произведения любовного характера — «Ромео и Джульетту» и «Бесплодные усилия любви»; в обоих есть героиня по имени Розалинда или Розалина. Сделав шаг вперед, Шекспир все время оглядывается назад. В обеих пьесах Розалинда, недосягаемая дама, разбивает сердце влюбленного поэта. В «Ромео и Джульетте» о ней много говорят, но она ни разу не появляется на сцене. Влюбленность Ромео в девушку, которую мы ни разу не видим рядом с ним и которая даже не знает о его существовании, — предмет постоянных насмешек острослова Меркуцио, высокопарности предпочитающего низкие шуточки, ибо он не в силах выносить бессмысленные любовные излияния Ромео в духе Петрарки:

Я прибегну к заклинанью.

Тебя я заклинаю ясным взором

Прекрасной Розалины, благородным

Ее челом, пунцовыми устами,

Ногою стройной, трепетным бедром

И прелестями прочими ее, —

Явись, явись нам в образе своем!

( II, 1; перевод Т. Щепкиной-Куперник )

Влюбленность в Розалину — лишь самообман, о котором Ромео тут же забывает, встретившись с Джульеттой и поняв, что такое настоящее чувство.

В «Бесплодных усилиях любви» также есть героиня по имени Розалинда — в нее влюблен тот самый Бирон, чей незамысловатый сонет попал в сборник «Страстный пилигрим». Розалинда сильно выделяется на фоне героев и героинь пьесы, выписанных столь условно, что они практически неразличимы. Хотя ее речь в целом и не отличается от клишированной речи других персонажей, в ее словах чувствуются живость и остроумие — особенно в конце, где она подшучивает над своим ухажером:

Бирона взять — натерпится он мук.

Дней на семь мне его бы залучить —

Вот стал бы пресмыкаться, ждать, молить,

Искать удобнейшую из минут,

Стихов ненужных написал бы с пуд.

( V, 2; перевод М. Кузмина )

Розалинда вновь вернется на сцену в комедии «Как вам это понравится»; хотя в данном случае имя героини, разумеется, заимствовано из романа Лоджа (впрочем Шекспир вполне мог бы назвать ее иначе, раз он заменил Розадера Оливером). Имя героини звучит эффектно на фоне других персонажей, двое из которых даже названы Шекспиром одинаково, — невероятно, но в пьесе Шекспира целых два Оливера и два Жака. Очень может быть, Шекспир решил пошутить, назвав свою героиню именно так. Однако это поняли лишь избранные: Розалиндой также зовут безжалостную героиню Эдмунда Спенсера — она, подобно шекспировской героине, не выносит плохих стихов. Герой Спенсера Колин Клаут (образ во многом автобиографичен) жалуется в «Пастушьем календаре», что его возлюбленная Розалинда смеется над его песнями («Январь»), а затем, лет десять спустя, Спенсер снова вспомнит об этом в «Возвращении Колина Клаута». Однако шекспировская Розалинда, обретшая в комедии «Как вам это понравится» свой собственный голос и точку зрения, намного превосходит своих предшественниц.

Это одна из самых любимых героинь самого Шекспира. Дело не только в ее уме и остроумии. Чувства Розалинды понятны зрителю, и весь спектакль мы переживаем вместе с ней и любовное опьянение, и душевную боль, и страх, и смущение. Как и другие герои Шекспира, оставшиеся в веках, — Фальстаф, Гамлет, Яго и Клеопатра — Розалинда остра на язык, искусная выдумщица и хорошая актриса. В один прекрасный момент она, как и другие известные герои Шекспира, перестает слушаться драматурга и начинает жить своей собственной жизнью.

По словам Ф. Кермоуда, «Как вам это понравится» — «самая современная пьеса» Шекспира. Она не столь открыто злободневна, как «Генрих V» с его явными аллюзиями на Эссекса и Ирландию или «Юлий Цезарь», в котором обсуждаются календарь и республиканство. В комедии Шекспира также упоминаются современные реалии — от традиционных отсылок к Ирландии до нового фонтана Дианы в Лондоне — богиня изображена «практически обнаженной», пишет Джон Стоу. Однако истинная актуальность комедии Шекспира совсем в другом: в ней Шекспир развивает традиции елизаветинской комедии и пасторали. Сценическая жизнь комедии намного короче, чем у других жанров, даже если спрос на нее больше (к примеру, в 1599-м, было поставлено столько же комедий, сколько хроник и трагедий вместе взятых). Однако то, что одному поколению кажется смешным или забавным, другому видится бессмысленным и искусственным. Комедия меняется вместе с тем, как меняются вкусы и ожидания общества. Шекспир и без указки Марстона или Джонсона прекрасно осознавал, что время старых комедий прошло, и нужно искать новые пути развития жанра. Комедией «Как вам это понравится» Шекспир открывает новую страницу драматургии; даже если зрителю его намерения еще не вполне понятны, он отлично знал, что делает.

Фрэнк Кермоуд абсолютно прав: Шекспиру «было, что сказать публике, однако то, что тогда казалось необычайно интересным, сейчас почти не считывается»; «ни одна пьеса Шекспира, за исключением „Бесплодных усилий любви“, не требует от зрителя такой образованности — знания елизаветинских реалий и современных текстов». Даже сторонники «Как вам это понравится» признают, что литературные аллюзии Шекспира в ней далеко не всегда понятны. Сейчас мало кто читает и смотрит в театре «Как вам это понравится» ради того, чтобы погрузиться в литературные споры того времени — для нас они имеют значение лишь в свете шекспироведческих исследований. Однако «Как вам это понравится» — истинная находка для биографа, учитывая, что Шекспир не оставил сведений о своей работе над текстами. Уловить все аллюзии пьесы — все равно что разгадать ряд загадок.

Теперь, пастух умерший,

Мне смысл глубокий слов твоих открылся:

«Тот не любил, кто сразу не влюбился». ( III, V )

Эти слова Фебы (пастушки, безнадежно влюбленной в Ганимеда), отсылают нас к автору, которого в 1599-м уже давно не было в живых. Перед нами цитата из знаменитой поэмы Кристофера Марло «Геро и Леандр», опубликованной посмертно, в 1598-м. Слово «теперь» в первой строке важно не только для Фебы, ослепленной любовью, но и для Шекспира. Эти строки напоминали Шекспиру о начале 1590-х, когда он работал над «Венерой и Адонисом», а Марло — над «Геро и Леандром». Поэзия уже никогда не будет столь простой и истинной, как тогда. Шекспир любезно называет Марло «милым пастухом», намекая на то, что Марло — автор знаменитой пасторали «Страстный пастух своей возлюбленной». Судя по другой отсылке в этой пьесе, стихотворение Марло, напечатанное в «Страстном пилигриме» под именем Шекспира, все еще было у зрителей на слуху, хотя эта аллюзия настолько непрозрачна, что совершенно не понятно, на кого же она рассчитана. Возникает ощущение, что, вложив в уста Оселка следующую фразу, Шекспир хотел что-то уяснить прежде всего сам для себя: «Когда твоих стихов не понимают или когда уму твоему не вторит резвое дитя — разумение, это убивает тебя сильнее, чем большой счет, поданный маленькой компании» (III, 3). Хотя Шекспир прежде всего убеждает нас в том, что для автора (будь то он сам или Марло) нет ничего хуже, чем быть непонятым публикой, в данной реплике содержится косвенная отсылка к насильственной смерти Марло (за неуплату счета ему вонзили в таверне нож между глаз), а также к словам из «Мальтийского еврея» о «несметных богатствах тесной конуры» (I, 1; перевод В. Рождественского). Над этим вопросом Шекспир размышлял долгие годы. Десять лет потребовалось драматургу для того, чтобы добиться успеха, — для таких пьес, как «Виндзорские насмешницы», и «Генрих V», и «Как вам это понравится» и, в конце концов — «Гамлет», Шекспир переработал сюжеты разных драматургов, намного превзойдя своих предшественников. Переняв новые приемы Марло, а также его «могущественный стих», Шекспир счел, что битва выиграна и волноваться больше не о чем.

Однако дух Марло все еще витал над Шекспиром, когда он работал над буколическими сценами «Как вам это понравится», ведь именно Марло обновил жанр пасторали. Шекспир прекрасно усвоил один из советов своего предшественника: чтобы размышления о любви не выглядели тривиально, лучше всего посмеяться над теми любовными образами, что уже созданы, объявив их безжизненными и шаблонными. Именно так и поступает шекспировская Розалинда, пренебрежительно отзываясь о трагической истории любви Геро и Леандра как о выдумке. Леандр, по мнению Розалинды, умер совсем не ради любви, пытаясь переплыть Геллеспонт, чтобы найти Геро, — он всего лишь утонул, купаясь, так как ногу ему свела судорога:

Леандр прожил бы много счастливых лет, — хотя бы Геро и поступила в монастырь, — не случись жаркой летней ночи: добрый юноша отправился в Геллеспонт, только чтобы выкупаться, с ним случилась судорога, и он утонул, а глупые летописцы его времени все свалили на Геро из Сестоса. ( IV, 1 )

История, рассказанная Марло — чистая выдумка, тогда как чувства Розалинды в одной из самых условных пьес Шекспира, — настоящие.

По мере работы над комедией Шекспир больше думал о драматургах, своих соперниках, которые тогда еще были живы, чем о Марло; особенно, о таких ярких сатириках, как Бен Джонсон. В соавторстве Джонсон написал для Розы ряд пьес; сейчас он работал над своей сатирической комедией (лучшей из его наследия) — «Всяк вне своего гумора». Будучи приверженцем комедии разоблачительной, Джонсон предложил прекрасную альтернативу шекспировской романтической комедии. Шекспир, скорее всего, знал сюжет нового произведения Джонсона еще до официальной постановки — Джонсон представил ее Шекспиру и пайщикам труппы, прочитав целиком или же просто пересказав содержание, после чего Слуги лорда-камергера купили права на постановку и осенью 1599-го сыграли премьеру. В этой пьесе нашлось несколько остроумных выпадов против Шекспира (от нападок на его герб до придирок к «Юлию Цезарю»), однако, когда речь шла о прибыли, сведение личных счетов уже никого не волновало.

Лучшего времени для постановки комедии Джонсона было не придумать. Запрет на сатиру в июне 1599-го и сожжение сатирической литературы нисколько не ослабили любви публики к этому жанру. Сатира теперь переместилась на сцену. Шекспир не преминул высказаться об этом в «Как вам это понравится»: «…с тех пор как заставили молчать ту маленькую долю ума, которая есть у дураков, маленькая доля глупости, которая есть у умных людей, стала очень уж выставлять себя напоказ» (I, 2). Как бы Шекспир ни опасался сатирического жанра, он вскоре и сам опробует его в «Троиле и Крессиде», однако впервые драматург заявит о нем в комедии «Как вам это понравится», в репликах Жака.

Образ Жака полон загадок. Его присутствие в пьесе важно (ему принадлежит десятая часть реплик), но он никак не участвует в развитии событий. Его присутствие ничего не меняет — убеждать или наставлять на истинный путь других персонажей не в его власти. Больше всего ему нравится наблюдать. Жак меланхоличен, задумчив и чувствителен настолько, что некоторые исследователи видят в нем отдаленный прообраз Гамлета; другим кажется, что герой желчен и склонен к самообману и распутству. Шекспир осторожничает, ни рассеивая наши предубеждения, ни разделяя их. Вне зависимости от того, нравился ли зрителям Глобуса Жак или нет, услышав о его навязчивом желании очистить этот мир, («Прочищу я желудок грязный мира, / Пусть лишь мое лекарство он глотает», II, 7), они поняли, кого он им напоминает, — сатирических персонажей Джонсона. Шекспир настолько типизирует этот образ, что другие персонажи говорят о Жаке обобщенно, называя его то «мсье Меланхолик» (III, 2), то «господин Путешественник» (IV, 1).

Жак вполне оправдывает свое имя — во времена Шекспира оно произносилось как «jakes», что означало отхожее место; это также намек на «Метаморфозы Аякса» Дж. Харингтона (произносится как a-jakes). О насмешке Шекспира нам напоминает и Оселок — вместо того, чтобы называть Жака по имени, весьма безвкусном, он обращается к нему подчеркнуто уважительно — «мистер Как-вас-зовут» (master What-ye-call’t, III, 3). Образ Жака противоречив. Несмотря на то, что Жак отзывается обо всех язвительно, ему все время достается от других персонажей. Оселок и Розалинда ставят его на место. Даже Орландо побеждает его в словесном поединке. Тем не менее общение с Жаком облагораживает главных героев.

Самый яркий момент, связанный с Жаком, — его знаменитый монолог о семи этапах жизни человека, который начинается словами: «Весь мир — театр. / В нем женщины, мужчины — все актеры» (II, 7), а заканчивается мрачным описанием заката человеческой жизни:

А последний акт,

Конец всей этой странной, сложной пьесы —

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего. ( II, 7 )

Лишь только зритель начинает одобрительно кивать, как Шекспир тут же оспаривает циничное высказывание Жака — на сцене появляются Орландо и Адам. Орландо выносит Адама, своего старого слугу, на плечах — в этой сцене мы видим не впавшего в детство и всеми позабытого старика, а преемственность поколений: младший заботится о старшем.

Шекспир всеми силами старался развенчать мрачный комизм джонсоновской сатиры, и, вполне возможно, роль Адама он написал для себя самого. До наших дней дошла такая байка конца XVIII века: один знакомый Шекспира, старик из Стратфорда-на-Эйвоне, «рассудок которого уже помутнел, на вопрос соседей о том, что он помнит о Шекспире, отвечал: как-то он видел на сцене, как Шекспира несет на плечах какой-то человек». В другом источнике примерно тех же лет детально описывается, что Шекспир играл роль «немощного старика», «столь слабого, что ему было тяжело идти, и потому его вынес на сцену другой человек, а затем помог ему сесть за стол, где уже трапезничали какие-то люди, и кто-то из них напевал песенку». Судя по описанию, речь идет об Адаме. Бытует мнение, что Шекспир, не самый лучший актер труппы, скорее всего играл небольшие роли стариков. Хотя кроме этих двух историй у нас нет других подтверждений того, какие роли Шекспир писал для себя, эта версия кажется вполне правдоподобной.

Самый проникновенный эпизод, связанный с Жаком, — в финале пьесы. Герцог просит Жака остаться на свадебные торжества, присоединившись к общему танцу, символу вечной гармонии в обществе, но Жак отказывается (V, 4). Не в силах изменить общество, герой отворачивается от него. Жак остается один — все покидают Арден и возвращаются ко двору. Подобно Шейлоку и Мальволио, он чужак. Образ Жака напоминает нам о том, что в комедии Шекспира есть место не только веселью, но и горечи; драматург четко разграничивает тех, кто находятся внутри комического пространства, и тех, кто остаются за его пределами.

В этой комедии Шекспир ставил перед собой и другие задачи; одна из самых важных — вывести на сцену долгожданного клауна. В «Как вам это понравится» Шекспир сталкивает два амплуа — Жак выступает и в роли клауна, и в роли шута, разоблачающего человеческую глупость. Разочарованию зрителей не было предела, когда они узнали, что Кемп покинул труппу. Как бы Шекспир ни был рад уходу Кемпа, он и другие пайщики вынуждены были найти ему достойную замену. К тому моменту как Шекспир завершил работу над «Как вам это понравится», такой человек наконец нашелся. Это был Роберт Армин.

Слуги лорда-камергера знали об Армине — ювелир по профессии, Армин начал свой творческий путь с баллад и памфлетов, а затем стал драматургом и актером. Возможно, пайщики видели его на сцене в спектаклях труппы лорда Чандоса или же в закрытых спектаклях для аристократов (судя по всему, Армин часто соглашался на такую работу). Если Слуги лорда-камергера смотрели «Историю двух служанок…», пьесу Армина, в которой он к тому же сыграл две главные роли, наверняка он покорил их своим талантом.

Возможно, Слуги лорда-камергера знали и о двух его книгах, недавно отданных им в печать, — «Дурак о дураке» и «Шутливые ответы на вопросы». Если Шекспир читал «Шутливые ответы…», то сразу понял, что Армин — мастак загадывать публике загадки и развлекать ее остроумной беседой наставительного характера. Совсем скоро Шекспир воспользуется этим умением Армина и напишет для него всем известную роль могильщика в «Гамлете», изобилующую каламбурами.

Армин обладал всем, чего так не хватало Кемпу. Он не умел танцевать, но прекрасно пел и владел искусством миманса. Ему едва исполнилось тридцать, однако за плечами у него уже был большой опыт работы в театре. Он не исполнял джиги и совсем не стремился стать центром внимания. Судя по сохранившемуся портрету тех лет, Армин не отличался крепким телосложением и, к тому же, был маленького роста. С ним Шекспиру легко работалось, и драматург многому у него научился. Армин был скорее остроумным шутом, нежели клауном, хотя ему ничего не стоило исполнить, к примеру, роль Кизила, полицейского пристава, в «Много шума из ничего», которую Шекспир изначально предназначил для Кемпа. В общем, Армин прекрасно подходил для шекспировских пьес и отчасти даже развязал Шекспиру руки — в благодарность драматург доверит ему роль шута в «Короле Лире». Они прекрасно сработались. Однако поначалу труппа сомневалась в том, воспримет ли публика Армина после Кемпа. Несколько лет подряд Шекспир писал комические роли в расчете на Кемпа — тот приносил труппе существенную выручку. Шекспир, должно быть, приложил немало сил для того, чтобы дебют Армина состоялся, хотя поначалу на успех, как у Кемпа, он не надеялся.

Первая роль, написанная драматургом для Армина, — Оселок. Вообще-то, оселок — точильный камень для проверки свойств драгоценных металлов, с помощью которого определяют, не подделка ли перед нами. Как раз в таком герое Шекспир и нуждался (кроме того, в имени скрыт намек на первую профессию Армина: эмблемой лондонских ювелиров был точильный камень). Кемп чаще всего играл деревенских жителей; порвав с этой традицией, для Армина Шекспир написал роль придворного шута. Оселок предан Селии и потому отправляется вместе с ней и Розалиндой в лес, хотя ему и жаль оставить двор. В Арденском лесу ему не по себе — здесь саркастические шуточки Армина пришлись как нельзя кстати.

Для шута у него огромное количество реплик. За исключением Фесте в «Двенадцатой ночи», роль Оселка, в которой 300 строк, самая большая из всех шутовских ролей в пьесах Шекспира. Удивительно, что для роли Оселка Шекспир не задействовал певческие способности Армина (правда, Армин занят в этом спектакле и в роли Амьена, вельможи, прекрасно владеющего голосом). Как у любого клауна, у Армина были в запасе свои секретные приемы. Когда, ближе к развязке, Шекспир нарочно замедляет действие, Армину представляется прекрасная возможность блеснуть в монологе о «семикратно опровергнутой лжи». Небольшой текст, написанный специально для этого актера, теперь кажется нам искусственным — и при чтении, и на сцене. Как его оживить, знал только Армин.

В отличие от Жака, своего собеседника, все время выражающего свое отношение к событиям, Оселок гораздо больше вовлечен в действие. Смирившись со своей судьбой, он говорит: «Да, вот и я в Арденском лесу; и как был — дурак дураком» (II, 4). Позже он сам становится жертвой тех принципов, над которыми недавно смеялся, и в конце пьесы женится на деревенской девушке Одри. Не известно, сколько продлится его брак (Жак к примеру, считает, что не более двух месяцев, и, возможно, он прав). Все это сильно отличает Армина от Кемпа, не склонного к романтическим излияниям. Зрители все еще скучали по Кемпу, очаровавшему их своим талантом, однако с точки зрения Слуг лорда-камергера и, конечно же, самого Шекспира, Армин был очень выгодным приобретением.

Кроме шутов, Шекспира волновал и другой вопрос. Еще немного — и образованный зритель с тугим кошельком отвернется от них, отдав предпочтение детским труппам. В начале мая в Соборе святого Павла появился новый хормейстер — Эдвард Пирс; с его подачи впервые за десять лет возобновились выступления юных певчих. У них было огромное преимущество, так как им, в отличие от взрослых трупп, разрешалось выступать в соборе, в самом центре города. Для детских спектаклей (они были рассчитаны примерно на двести зрителей), набиравших тогда популярность, не требовалось разрешение распорядителя празднеств. Поэтому детские труппы могли брать для постановок любые злободневные или сатирические произведения. У них также были сильные покровители. Роланд Берби писал в ноябре 1599-го, что «Уильям Стенли, шестой граф Дерби, на свой страх и риск поставил несколько пьес с мальчиками Собора святого Павла». Позднее мальчики объединились в труппу «Дети Капеллы», которая в 1600 году начала свой путь на закрытой площадке театра Блэкфрайерс.

Благодаря росту и внешности, мальчики прекрасно подходили для пародий. Помимо этого, елизаветинцам, музыкальным от природы, нравились их голоса, и потому билеты на спектакли расходились мгновенно (елизаветинская Англия подарила миру лишь двух художников, — Исаака Оливера и Николаса Хильярда, но в талантливых музыкантах недостатка явно не испытывала). Взрослые актеры умели фехтовать, танцевать и петь, однако лишь немногие из них (и Армин в их числе) могли составить детям конкуренцию в музыкальных номерах, ведь мальчики были профессиональными хористами. Труппа лорда-камергера оказалась между двух огней, соперничая и с известными взрослыми труппами, и с детскими, всегда вызывавшими зрительское умиление.

Если в детских труппах выступали мальчики-певцы, почему бы труппе лорда-камергера также не использовать в спектаклях певчих? В «Как вам это понравится» заняты шестеро мальчиков, хотя обычно — лишь двое. Менее талантливый драматург, следуя театральной моде на детское пение, просто добавил бы в спектакль одну-две песенки. Шекспир же написал целых пять — три из них поют взрослые, две — мальчики, что гораздо больше, чем в любой другой его пьесе. Если воспринимать эту комедию как мюзикл, становится понятным, откуда такая скудность и обрывочность сюжета, обилие сатирических выпадов и эксцентричная кульминация (на сцену выходит Гименей, и все начинают петь и танцевать). Все это законные элементы мюзикла. Возможно, Шекспир предвосхитил развитие нового, тогда еще незнакомого публике жанра — «Опера нищих» Джона Гея появится лишь столетие спустя, в 1728 году. Не понятно, осознавал ли Шекспир новизну своих поисков; так или иначе он не стал развивать этот жанр, и следы мюзикла в его творчестве быстро затерялись.

Однако с тех пор, как в моду вошла английская опера, шекспировскую комедию увидели в ином свете. Режиссеры быстро поняли, что эту пьесу очень легко превратить в мюзикл. Для спектакля 1749 года к ней добавили еще одну песенку — из «Бесплодных усилий любви». А к 1789-му, когда пьесу ставили в Королевском театре Йорка, роли Селии, Фебы и Амьена давно уже стали музыкальными; кроме того, в конце первого акта исполнялось соло на волынке. В 1824 году «Как вам это понравится» исполняли в Друри-Лейн, и это был настоящий мюзикл с рядом песенок — из «Сна в летнюю ночь», «Двенадцатой ночи», «Страстного пилигрима» и «Венеры и Адониса», а в финале пьесы вместо старого скучного номера Гименея исполняли «Танец-аллегорию, сопровождаемую хором Ариэлей, духов воздуха».

Некоторые песенки, написанные Шекспиром, важны по сюжету, остальные же созданы, чтобы повеселить публику, ценившую хорошее пение. Самая цельная из них — «Влюбленный с милою своей…»

Влюбленный с милою своей —

Гей-го, гей-го, гей-нонино! —

Среди цветущих шли полей.

Весной, весной, милой брачной порой,

Всюду птичек звон, динь-дон, динь-дон…

Любит весну, кто влюблен!

Во ржи, что так была густа, —

Гей-го, гей-го, гей-нонино! —

Легла прелестная чета.

Весной, весной… ( V, 3 )

Эту песню для голоса, лютни и виолы да гамба сочинил Томас Морли, она дошла до нас в издании «Первой книги песен» 1600 года, вышедшем вскоре после постановки «Как вам это понравится». Томас Морли, один из самых известных композиторов той эпохи, был соседом Шекспира по Бишопс-гейт. Скорее всего, Шекспир и Морли сотрудничали, сойдясь на том, что композитор получит право на публикацию песни в своем сборнике. Как бы то ни было, публика насладилась настоящим шедевром — слова и музыка блистательны. Утраченные тексты шекспировских песенок стоит искать как раз в таких сборниках, как у Морли, где автор слов никак не обозначен.

В последней сцене своей комедии Шекспир готовит зрителя к торжественному финалу. Ничего подобного мы не встретим ни в его более ранних произведениях, ни в предшествующих развязке сценах «Как вам это понравится». Под пером Шекспира мир пасторали, во многом искусственный, приобрел естественность, но, как Шекспир покажет в более поздних своих пьесах, у бытовой реальности есть свои границы, и она не самоцель. Ганимед уходит, обещая, словно по волшебству, вернуть нам Розалинду. Наконец девушка появляется на сцене в сопровождении Гименея, покровителя брачных уз. Впрочем, для вмешательства божества нет особой необходимости — Шекспир уже сам разрешил все важнейшие драматические коллизии. Сейчас Шекспир снова удивит публику, неожиданно предложив ей посмотреть маску[12] (финал «Как вам это понравится» предвосхищает финал его поздних произведений — «Зимней сказки», «Цимбелина» и «Бури»). Сократив дистанцию между придворным и общедоступным театром, Шекспир показал простому зрителю эффектный придворный спектакль, полный драматической условности.

Маска, написанная для Гименея, совершенно не понятна современным режиссерам, увлеченным прежде всего реализмом этой пьесы; не зная, как ставить эту сцену, они превращают ее в шуточное представление, небольшую пьеску, разыгрываемую с молчаливого согласия Розалинды. Чаще всего роль Гименея в современной постановке играет актер, исполняющий Корина или другого второстепенного деревенского персонажа. С точки зрения современного режиссера, волшебства уже предостаточно, и потому они совершенно не знают, что делать, когда в финале, поперек основного действия, Шекспир вводит нового персонажа, Гименея, венчающего комическое действо.

Хотя мы и не знаем, как воспринимала эту сцену четыреста лет назад публика Глобуса, скорее всего, для маски Гименея использовалось самое модное изобретение театральной техники тех лет. Режиссерам не важно, откуда появляется Гименей, хотя, возможно, как и божества в поздних пьесах Шекспира, он спускается на троне на сцену Глобуса сверху, с «небес». Если так, в этом спектакле в Глобусе впервые использована технология, которой не было ни в Театре, ни в Куртине. Гименей появляется на сцене под звуки «тихой музыки» и произносит нараспев следующие слова:

Довольно! Прочь смятенье!

Я должен заключенье

Всем чудесам принесть.

Здесь — восьмерых союзы

Гимена свяжут узы,

Коль в правде правда есть. ( V, 4 )

Четыре пары влюбленных — Розалинда и Орландо, Селия и Оливер, Феба и Сильвий, Одри и Оселок — выходят вперед и вместе поют песню, скрепляющую их узы и прославляющую брак, к которому они так долго шли:

О брак Юноны, ты оплот,

Святой союз стола и ложа!

Гимен людей земле дает,

Венчаньем населенье множа.

Гимен, бог всей земли! Почтим

Тебя хвалением своим. ( V, 4 )

После того, как восемь влюбленных берутся по просьбе Гименея за руки, старый Герцог приглашает всех на танец, символизирующий окончание маски и всей пьесы: «Эй, музыки! — А вы, чета с четой — Все в лад пуститесь в пляске круговой» (V, 4). Кажется, финал «Как вам это понравится» еще изобретательнее, чем финал «Юлия Цезаря». Посмотрев в Глобусе «Юлия Цезаря», Томас Платтер записал в своем дневнике, что «в конце спектакля актеры исполнили прекрасный танец, исполненный грациозности, и, как того требует обычай, двое в каждой группе были одеты в мужское платье, а еще двое — в женское». Алан Бриссенден убеждает нас в том, что под элегантным танцем имеется в виду танец придворный, будь то «павана, аллеманда или даже более подвижный танец, — куранта». Традиционная пляска, исполненная после «Юлия Цезаря» вместо джиги, становится в «Как вам это понравится» частью самой пьесы.

Но и на этом сценическое действие не останавливается, далее следует эпилог — комедия окончена, но Шекспир хочет еще кое-что добавить к сказанному. После ухода танцоров на сцене появляется молодой актер, исполнявший роль Розалинды, и произносит эпилог, напрямую обращаясь к зрительному залу. Скорее всего, зрители удивлены, и потому актер объясняет, почему он пренебрег сценическими условностями: «Не принято выводить женщину в роли Эпилога; но это нисколько не хуже, чем выводить мужчину в роли Пролога». Теперь, когда пьеса подошла к концу, от чьего лица произносит текст молодой актер — от лица своей героини или от своего собственного? Если он не понизил голос и не говорил голосом Ганимеда или же не снял парик, то как мы поймем, это девушка или юноша? В середине эпилога актер сам отвечает на деликатный вопрос — хотя он и одет в женское платье, на самом деле он юноша: «Будь я женщиной, я расцеловала бы тех из вас, чьи бороды пришлись бы мне по вкусу, чьи лица понравились бы мне и чье дыханье не было бы мне противно». И хотя он убеждает нас, что он мужчина, через несколько секунд он сделает реверанс, а не поклон. Теперь все встает на свои места.

Шекспир тут же напоминает нам, что молодой актер так же очарователен, как и его героиня, и потому заслуживает горячих аплодисментов. Розалинда — вымышленный персонаж, и сюжет всей комедии условен. Даже в Эпилоге Шекспир продолжает развенчивать условности. Обманывая наши ожидания, он не дает нам насладиться развязкой, в которой по обыкновению происходит разоблачение героев. Своим последним «будь» (а это слово сопровождает пьесу от начала до самого конца) Розалинда напоминает нам, что в отличие от финала комедии, в настоящей жизни всегда есть место неопределенности и неизвестности.

Ни в одном другом произведении Шекспир так резко не ломает рамки условности. Раз мы с удовольствием смотрим на сцене комедию с переодеваниями, значит, мы одобряем условности елизаветинского театра, убеждает он нас. Реши мы, что его произведения лишены искусственности, он тут же напомнит нам: знайте, я говорю неправду. В конце концов мы оказываемся в положении Орландо — очарованные Розалиндой, нашей наставницей, мы частенько забываем, что перед нами юноша, исполняющий женскую роль; и все эти условности нам очень даже по душе, хотя это и порочно.

Шекспир хочет, чтобы, сопереживая событиям, зритель перестал мыслить банальностями и поверил в правдоподобность событий, забыв, что они выдуманные (Колридж называет схожий прием «усыплением бдительности зрителей» / «the willing suspension of disbelief»). Смотря спектакль, мы постепенно забываем, что Розалинду играет юноша, одетый в женское платье, и потому, как и Орландо, в конце мы вознаграждены, — нам открывается настоящая истина. В конце концов, единственное, что реально существует, — сама пьеса, и в эпилоге Розалинда повторяет эту мысль: «О женщины! Той любовью, которую вы питаете к мужчинам, заклинаю вас одобрить в этой пьесе все, что вам нравится в ней. А вас, мужчины, той любовью, что вы питаете к женщинам, — а по вашим улыбкам я вижу, что ни один из вас не питает к ним отвращения, — я заклинаю вас сделать так, чтобы и вам, и женщинам пьеса наша понравилась».

Жак абсолютно прав: весь мир театр, а люди в нем актеры. Закономерно, что эта дерзкая комедия заканчивается не менее напористым эпилогом. Щедро одарив зрителей, Шекспир требует от них большой самоотдачи. Для непонятливых Шекспир еще раз повторяет это в Эпилоге — перед тем, как зритель покинет зал. На фронтоне театра Глобус значились такие слова: «Totus mundus agit histrionem». Весь мир — театр.

Глава 12

Арденский лес

Пришло время возвращаться домой. Соседи уверяли Джона Обри, биографа XVII века, что Шекспир «старался приезжать домой, в Уорикшир, один раз в год»; вполне возможно, он появлялся и чаще, хотя наверняка приходилось откладывать поездку в ту горячую пору в 1599-м, когда шло строительство Глобуса. В конце лета, однако, в Стратфорде произошли важные события, требующие присутствия Шекспира.

Он был нужен своей семье. Джоан Хэтеуэй, мать его жены (по всей вероятности, приемная), была при смерти. Шекспира связывали с семейством Хэтеуэй столь тесные отношения, что в последнее время он подумывал о покупке «заброшенного участка земли» — поля, площадью около 30-ти акров, неподалеку от их дома в Шоттери, на краю Арденского леса. Джоан, вдова Ричарда Хэтеуэя, почившего в 1581 году, жила с братьями Энн (сводными, по всей вероятности) — Джоном, Томасом и Уильямом — и своей сестрой Маргарет. Долгие годы им помогал работник — пастух Томас Уиттингтон. Когда Шекспир искал прототип для щедрого и преданного слуги Адама в пьесе «Как вам это понравится», ему было достаточно вспомнить про Уиттингтона, оставившего, согласно завещанию, 50 фунтов «стратфордским беднякам», из которых «40 шиллингов находились в распоряжении Энн Шекспир, супруги мастера Уильяма Шекспира». Семейные обязательства по-прежнему связывали Энн, а значит и ее мужа, с домочадцами. Энн исполнилось девятнадцать, когда родился сводный брат Джон — с ним она прожила под одной крышей девять лет, прежде чем вышла замуж за Шекспира. Возможно, она помогала Джоан растить младших детей и наверняка очень переживала за Джона, когда его призвали на военную службу в ноябре 1596 года, и снова, в июле 1599-го, чтобы с другими солдатами пройти пехотные учения в близлежащем городке Олстер. Неизвестно, участвовал ли Джон затем в боевых действиях против испанцев или же был отправлен воевать в Ирландию. От своего молодого шурина Шекспир мог многое узнать о строевой подготовке и военном деле.

Если Шекспир не присутствовал на похоронах Джоан Хэтеуэй пятого сентября, то, возможно, он вернулся домой позже — к свадьбе. Повод для праздника возник не позднее лета, а быть может, и несколько раньше — замужество его сестры Джоан, которой уже минуло тридцать лет. Точная дата ее венчания с Уильямом Хартом, шляпником, не сохранилась, но мы знаем, что к ноябрю она ждала первенца, сына, которого хотела назвать Уильямом — в честь крестного отца. Вряд ли Шекспир пропустил бы такое событие. Джоан — единственная из всех его сестер, выживших во младенчестве: старшая, тоже Джоан, — умерла в 1558-м, за ней в 1563-м последовала малышка Маргарет, а потом, в 1579-м, и восьмилетняя Анна. Джоан, к тому же единственная из всех братьев и сестер Шекспира, вышла замуж (братья — Гилберт, двумя годами младше Шекспира, Ричард, появившийся на свет, когда Шекспиру почти исполнилось 10, и Эдмунд, которого Шекспир был на 16 лет старше, — умерли холостяками). Матери и отцу Шекспира уже было под семьдесят — возраст весьма почтенный для той эпохи, — и брак Джоан, вероятно, вызвал у них смешанные чувства — всю жизнь она жила с родителями в доме на Хенли-стрит, теперь же ей приходилось ухаживать не только за ними, но и за мужем, а вскоре, и за ребенком (молодые поселились в западном крыле дома). Вероятно, Джоан была привязана к дому, который достался Шекспиру в наследство, — он разрешил Джоан остаться здесь на всю жизнь за символическую плату в 12 пенсов в год. Шекспир всегда тепло относился к сестре и завещал ей «двадцать фунтов и всю свою одежду».

По возвращении домой Шекспир рассчитывал решить и насущные проблемы, помимо семейных. Лето выдалось более солнечным и сухим, чем обычно, а это означало, что дороги будут в более приличном состоянии. Самый прямой путь из Лондона в Стратфорд проходил через Хай-Уиком и Оксфорд, составляя 94 мили: трехдневное путешествие верхом — при условии ясной погоды и приличной дороги. Отправься Шекспир домой в начале сентября, когда солнце встает и садится около шести часов, у него было бы в запасе 12 часов до темноты, что на 4 часа меньше, чем в середине июля, и ровно на столько же больше, чем в темные декабрьские дни.

Шекспир начал свой путь у таверны «Колокол», что на Картер-Лейн, неподалеку от Собора святого Павла, где он, вероятно, взял у Уильяма Гринуэя лошадь напрокат. Гринуэй считался самым главным перевозчиком Стратфорда. Его повозка курсировала по маршруту Стратфорд — Лондон по крайней мере с 1581 года; в течение последующих двадцати лет Гринуэй был незаменим как разносчик писем, сообщений, продуктов, товаров и сплетен, которые доставлял туда и обратно. Гринуэи — ближайшие соседи Шекспиров по Хенли-стрит, от Шекспиров их отделяло лишь несколько домов. Возможно, именно Гринуэй привез Шекспиру печальные новости о смерти его сына Гамнета, равно как и об опустошительных пожарах в Стратфорде в 1594 и 1595-м (дом, в котором жила семья Шекспира, едва избежал языков пламени, Гринуэям повезло значительно меньше). Знатные горожане Стратфорда, которым нужно было разыскать Шекспира, пользовались посредническими услугами Гринуэя. «Ваше письмо от 25 октября попало ко мне в руки поздно ночью через Гринуэя, — пишет Абрам Стерли Адриану Куини 4 ноября 1598-го, — и это означает, что наш земляк Уильям Шекспир готов обеспечить нас деньгами»[13].

Наряду с письмами Гринуэй перевозил и товары: он торговал тканями и доставлял их, а также сдавал внаем несколько лавочек на Миддл Роу в Стратфорде. Его торговля говорит о том, насколько город и деревня были нужны друг другу. Он выезжал из дома в Стратфорде, нагруженный вьюками повседневной продукции сельской Англии — шкуры ягненка и кролика, шерстяные рубахи, сыры. Для более состоятельных заказчиков Стратфорда он доставлял самые лучшие привозные товары с лондонских рынков. Поэтому, к примеру, когда осенью 1598-го Ричард Куини остановился в Лондоне на продолжительное время, по просьбе его жены Гринуэй привез ему табак, изделия из серебра и двадцать фунтов сыра; на обратном пути Гринуэй купил для нее апельсины. Воспользовавшись пребыванием мужа в Лондоне, она также просила его послать домой «изюм, смородину, перец, сахар и кое-что из бакалеи, если цена окажется разумной». Энн Шекспир, возможно, заказала мужу те же предметы роскоши.

Гринуэй брал за лошадь пять шиллингов в один конец — из Лондона в Стратфорд. Некоторым путешественникам он предлагал попутчиков. Когда соседу Шекспира Джону Сэдлеру потребовалось поехать в Лондон, он взял в Стратфорде лошадь напрокат, «разделив дорогу с посыльным», который знал самые верные дороги и таверны. Разумеется, пути Шекспира и Гринуэя не раз пересекались — им случалось путешествовать вместе и, возможно, делить кров и беседу. Вероятно, никто лучше Гринуэя не представлял себе, как Шекспиру удавалось жить двойной жизнью — лондонского драматурга и зажиточного горожанина Стратфорда. Однако они унесли свои разговоры в могилу.

Эпоха чосеровских паломников, время, когда английские католики — мужчины и женщины разных сословий — колесили по Англии в надежде поклониться святым мощам в Кентербери, Нориче и других местах, давно миновала. Королевские указы о бродяжничестве объявляли вне закона передвижения без определенной цели. Бездомных, скитавшихся от места к месту, скорее всего, пороли и гнали прочь. В Ардене эта проблема стояла особенно остро. Бродяжничество (кто-то просто потерял кров из-за череды неурожаев и быстрых темпов огораживания) стало столь серьезной проблемой в Стратфорде-на-Эйвоне, что в 1597 году вышел указ: с целью предотвратить перенаселение, в каждом домовладении разрешалось проживание только одной семьи. В 1599 году власти начали разыскивать тех, кто приехал в Стратфорд за последние три года.

К концу правления Елизаветы мало кто мог себе позволить свободно путешествовать по сельской Англии: в этот список входили выездные судьи, посыльные, солдаты, священники-католики, безработные, коих в Лондон привели поиски рабочего места, и, конечно, странствующие актеры. Труппа Шекспира Слуги лорда-камергера гастролировала по юго-восточной Англии, а, возможно, в ранние годы его актерской карьеры, и дальше. Печальное зрелище отрылось взору Шекспира по дороге домой в середине 1590-х, во время неурожая. Только воочию наблюдавший его последствия мог написать горькие строки о том, как зеленый злак

Сгнил юным, усиков не отрастив;

Загон пустует в наводненном поле,

Овечьим мором сыто воронье…

( «Сон в летнюю ночь»; II, 1; перевод М. Лозинского )

Шекспир также один из тех немногих, кто своими глазами видел далеко идущие последствия огораживания и вырубки лесов.

Путешествие домой, в Стратфорд, поздним летом 1599 года отнюдь не подарок: несколько дней пришлось трястись в тесном и жестком английском седле по изъезженным дорогам, а ночами — мириться с чужой, кишащей блохами кроватью. Указ 1555 года гласил: «Путешествовать по большим дорогам нынче неприятно, утомительно и опасно и для седоков, и для повозок». Случалось, что даже в относительно сухие месяцы в конце лета и ранней осенью дороги были непроезжими. К слову, в октябре того же года Томасу Платтеру не удалось совершить поездку из Оксфорда в Кембридж в личной карете. Кучер, арендовавший карету у одного богатого лорда в Лондоне, принес извинения, объяснив отказ тем, что дорога «безлюдна и пустынна, и к тому же недавно шли продолжительные дожди». Модные четырехколесные кареты подходили только для окрестностей Лондона, и не было вернее способа путешествовать по сельской Англии, чем в седле или пешком, а иногда не годилось и это. Когда Уилл Кемп, танцуя, прошел свой знаменитый путь от Лондона до Норича весной 1600-го, ему приходилось огибать грязные дороги, «полные рытвин».

Шекспир примкнул к тем семидесяти активистам, кто выступили в 1611 году в поддержку парламентского билля «за более качественный ремонт дорог и устранение погрешностей предыдущих уставов». Он действовал в своих интересах, понимая, что путешествие по разбитым дорогам — нелегкий труд, о чем сказал в 27 сонете:

Трудами изнурен, хочу уснуть,

Блаженный отдых обрести в постели.

Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —

В своих мечтах — к одной и той же цели.

Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигрима,

И, не смыкая утомленных глаз,

Я вижу тьму, что и слепому зрима.

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Мне от любви покоя не найти.

И днем и ночью — я всегда в пути.

( перевод С. Маршака )

Обязательства, связанные с родителями, женой и ее семьей, дочерьми, а также другие дела влекли Шекспира в Стратфорд. Однако, если 50-й сонет рассматривать как личное свидетельство, то путешествие домой, возможно, время от времени вызывало у поэта смешанные чувства, так как разлучало его с тем, с кем его связывали в Лондоне очень близкие отношения:

Как тяжело, как худо мне в пути!

Ужели еду я, чтоб на чужбине

Мне к выводу печальному прийти:

«Вот столько между нами миль отныне»?

И конь мой не торопится пока,

Влача меня и все мои печали, —

Как будто чует мысли седока,

Мол, чем оно проворнее, тем дале.

Пришпориваю своего коня —

Стеная, он сбивается на шаге.

Но этот стон больнее для меня,

Чем шпор моих удары для бедняги.

И этот стон овладевает мной:

Грусть — впереди, а радость — за спиной.

( перевод С. Степанова )

Покинув Лондон, Шекспир проезжал (хотя доподлинно это не известно) предместье Холборн, Церковь святого Эгидия, минуя виселицы Тайберна, двигался через приход Ханвел к Норткоту. Дорога вела его к болотам Хиллингдона через Аксбридж к Бакингемширу. Проехав Коли и Биконсфилд, он прибывал в Хай Уиком, в 25 милях от Лондона, неплохое местечко для ночлега. Если бы его путешествие пришлось на конец лета, он бы увидел на дорогах солдат, возвращавшихся домой с войны и спешащих к своим несжатым полям — теперь, когда угроза, исходящая от Непобедимой армады, осталась далеко позади. Возможно, ему встретились бы и те, кто возвращались из Ирландии, — раненые и дезертиры. Решение Шекспира переодеть Розалинду в солдатское платье по пути в Арден, по всей вероятности, казалось зрителям весьма уместным.

Но прежде всего, он увидел бы фермеров, собирающих в полях урожай. Возможно, как и немец Пауль Хенцнер, путешествовавший по Англии в это же время года в 1598-м, Шекспир был свидетелем популярного языческого «праздника урожая», когда фермеры венчали «последний сноп зерна… цветами, представляя себе фигуру в богатом убранстве, которая для них, возможно, символизировала Цереру; так они передвигались с места на место, в то время как мужчины и женщины, слуги и служанки, разъезжая по улицам в тележках, кричали во весь голос всю дорогу до амбара». В богатой аграрной стране, по которой верхом на лошади скакал Шекспир, возможно, ему бы встретилась лишь пара праздных рук.

Следующий этап путешествия занимал 20 миль — через Стокенчёрч, Астон Ровант, Тетсуорт и Уитли дорога вела в Оксфорд. Из-за финансовых трудностей семьи Шекспир, в отличие от своих школьных товарищей, лишился возможности обучаться в университете; сделать карьеру в Оксфорде ему было не суждено. Как правило, Шекспир останавливался в Оксфорде в «Таверне королевы». Ее владелец — отец Уильяма Давенанта, впоследствии известного английского драматурга. С течением времени история обросла слухами — поговаривали, что Шекспир останавливался здесь из-за любовной связи с женой Давенанта, женщиной удивительной красоты, и сам Уильям Давенант не стесняясь заявлял, что «он счастлив считаться незаконным сыном Шекспира».

Конечный этап пути, самый длинный, длиной в 40 миль, вел Шекспира из Оксфорда — через Уолверкоут и Бегброк — в королевский заповедник Вудсток, где он, возможно, останавливался, чтобы посетить комнаты, в которых Елизавета, под строгим надзором в ожидании своей участи и задолго до коронации, набросала угольком на оконном ставне стихотворение, которое в 1598 году прочитал и расшифровал Пауль Хенцнер:

Твоя извечная обманчивость, Фортуна,

смятенье вносит в растревоженный мой ум.

Так будь свидетелем: тюремный этот свод

не что иное, как судьбы прискорбный поворот…

Елизавета, узница ( перевод А. Бурыкина )

Эта история волновала воображение; жаль, что подробности жизни царственной особы были неизвестны драматургу, который мог бы написать об этом так талантливо.

После Вудстока Шекспир направлялся в Киддингтон, миновал Нит Энстоун, а затем Чиппинг Нортон. Теперь до дома оставалось двадцать миль. Это исторические места: на пути к Лонг-Комптону Шекспир наверняка проезжал Роллрайт-стоунз — местный Стоунхедж, богатый легендами. Согласно преданию, здесь во времена датского короля Роллона армия обратилась в камень. Проехав это уединенное место, он был уже недалеко от Шипстона-на-Стауре. Теперь Шекспир приближался к знакомым местам, проезжая Тредингтон и Ньюболд. Оказавшись на вершине холма, пересекающего римскую дорогу, ведущую к Лестеру, — знаменитый Фосс-Уэй, он знал, что до дома ему осталось восемь миль. Еще пять миль через Эттингтон и Олдерминстер — и он в Атерстоуне. Теперь уж он точно был в Фелдоне, богатых и ухоженных фермерских угодьях, засаженных пшеницей и другими культурами. Река Эйвон, видневшаяся в отдалении, отделяла равнину от лесного массива — мел от сыра, и это была не просто сельскохозяйственная граница, но также и граница социальная, архитектурная и экономическая. Родной город Шекспира располагался от нее по обе стороны.

Шекспир двигался в Стратфорд по Клоптонскому мосту, возможно остановившись, насколько потребовалось, чтобы рассмотреть небольшие его участки, залатанные тем камнем, оставшимся у него после ремонта дома, который он недавно продал городу. Под конец пути он проехал Миддл Роу, повернул налево на Хай-стрит, проехал Шип-стрит и закончил свое путешествие на Чэпел-стрит. На последнем участке пути он заметил, как сильно изменился Стратфорд со времен его детства и юности. Страшные пожары 1594 и 1595-го разрушили 200 домов — ущерб исчислялся в 12 тысяч фунтов. Первый пожар вспыхнул в центре города, еще один — год спустя — на северной окраине. Эти бедствия отразились в местных преданиях: исказив факты ради их соответствия провиденциальной точке зрения на историю, Томас Берд писал в книге «Театр Кары Господней» (1597), что «весь город дважды горел — за осквернение жителями праздников Господних». Скорее всего, опустошительные пожары были вызваны деятельностью небольших компаний, в особенности тех, которым для производства солода из проросшего ячменя требовались запасы угля. Город нуждался в помощи: соседние графства просили о пожертвованиях пищи и одежды, Лондон — об избавлении от немалых налогов, которых корона требовала в 1598-м, — и в обоих случаях преуспел.

Летом 1599-го в Стратфорде все еще велись строительные работы. В конце апреля городские власти назначили комиссию, чтобы проверить, как они ведутся; к ее отчету приложено краткое описание города. Вероятно, Шекспир застал Стратфорд в процессе его медленного восстановления. Оживленные работы долгое время велись на Вуд-стрит Уорд, где заканчивали строительство Джон Локк, Томас Лемпстер и вдова Купер. Абраму Стерли предстояло покрыть крышу черепицей. Неподалеку от своего дома Шекспир, вероятно, заметил, что, несмотря на новые правила, Гамнет Сэдлер использовал для восстановления крыши легковоспламеняющееся соломенное покрытие. Территория неподалеку от дома Сэдлера и севернее, на Или-стрит, пострадала больше всего. Ремонтные работы в Стратфорде велись неравномерно — недавно восстановленные дома соседствовали с разрушенными. Еще больше обескураживало число приезжих, многие из которых — бедняки, живущие в большой нужде. В 1599 году количество жителей города увеличилось до 2500 человек — когда родился Шекспир, оно не составляло и полутора тысяч. Четверть населения, покинувшая насиженные места из-за череды неурожаев и быстрых темпов огораживания, сильно обеднела. Стратфорд выживал как мог, сельская жизнь была далека от тех пасторальных выдумок, которыми потчевали Англию ее поэты и драматурги.

Дом Шекспира, Нью Плейс, здание внушительных размеров на углу Чепел-стрит и Чепел-лейн напротив Часовни Гильдии, — второй по величине дом в городе. Шекспир купил его два года назад за значительную сумму в 120 фунтов. Трехэтажное здание из кирпича и дерева было построено в XV веке. Просторный дом вмещал десять комнат, обогреваемых каминами, что намного больше, чем требовалось небольшой семье со слугами. К дому примыкали два земельных участка, два фруктовых сада и два амбара. Недавно приобретенный Шекспиром герб, вероятно, висел на видном месте. Вложив большую сумму денег в огромный дом так далеко от Лондона, Шекспир, наверное, старался сгладить вину перед женой и дочерьми за свои длительные отлучки. Очевидно, он подумывал о том, чтобы пораньше отойти от дел. Или же просто совершил выгодную для себя сделку, которую в обнищавшем Стратфорде мог себе позволить далеко не каждый.

Неизвестно, каким было возвращение Шекспира домой и что означало для него воссоединение с женой и дочерьми после долгой разлуки. Он жил отдельно с тех пор, как ему исполнилось двадцать с небольшим. Обосновавшись в Лондоне, он легко мог купить дом и перевезти семью, но не стал этого делать. Энн исполнилось сорок три (Шекспир был на восемь лет ее моложе), а их дочери, шестнадцатилетняя Сьюзен и четырнадцатилетняя Джудит, были уже совсем взрослыми. Учитывая, что Шекспир видел своих девочек в детстве в лучшем случае несколько раз в году и возможно, не более дюжины раз после переезда в Лондон в конце 1580-х, вряд ли у них были очень близкие отношения, даже по меркам XVI века. Однако огромное значение, которое в своих пьесах Шекспир придает воссоединению семей, и глубинное проникновение в суть отношений отцов и дочерей в его пьесах — от «Венецианского купца» и «Короля Лира» до «Перикла» и «Бури» — заставляют предположить обратное. Если только, разумеется, в своих произведениях он не пытался восполнить для себя упущенное. Едва ли можно угадать, что он чувствовал, когда спрыгнул с седла у Нью Плейс в этот или в другой день, и как Энн, Сьюзен и Джудит восприняли его возвращение.

Пребывание Шекспира в Стратфорде вероятнее всего было насыщенным. Вряд ли он рассчитывал много писать. У него было полно других дел: встретиться с друзьями и родственниками, преподнести поздравления и выразить соболезнования, навестить стареющих родителей, которых он, возможно, больше не застанет в живых, а также уладить все юридические вопросы, не терпящие отлагательств. Возможно, в сравнении с Лондоном здешняя жизнь казалась Шекспиру более размеренной и не такой шумной, а пища — намного лучше, особенно в летнее время.

Здесь не нужно беспокоиться о том, где поесть, — обстоятельство для Шекспира не последнее. В огородах и садах вокруг Нью Плейс наверняка было много овощей, трав и фруктов, а на местных рынках продавали сыр и другие молочные продукты. Возможно, Шекспир возвращался в Лондон, слегка поправившись, а впрочем, не исключено, что в Стратфорде он не позволял себе излишеств.

Для соседей Шекспир, въезжающий в Стратфорд, был не поэтом, покорившим сердца читателей и зрителей, а зажиточным горожанином, владельцем одного из самых дорогих домов в городе. Это тот самый Шекспир, солидный бюст которого до сих пор стоит на самом почетном месте в стратфордской церкви. Шекспир играл две абсолютно разные роли в Стратфорде и в Лондоне. В родном городе им интересовались не из-за пьес или стихотворений, но из-за денежных ссуд, — буквально в прошлом октябре именно с ним, «надежным добрым другом и земляком» Уильямом Шекспиром, пытался связаться Ричард Куини, когда ему потребовалась большая ссуда в 30 фунтов. Вряд ли он когда-нибудь выступал в Стратфорде перед своими родителями, женой, детьми и друзьями, так как городские власти, будучи пуританами, не одобряли театр. Шекспиру повезло — он рос в то время, когда ведущие актерские труппы — Слуги графа Лестера, Слуги графа Уорстера, Слуги графа Беркли и Слуги графа Дерби — заезжали в Стратфорд во время своих турне. В 1602 году местный судебный пристав распорядился взимать штраф с тех, кто разрешают актерам выступать в городе.

Жителям Стратфорда Шекспир был известен как инвестор. После покупки Нью Плейс он вложил немалую сумму денег в солод, восемьдесят бушелей которого хранились в его новых амбарах. Солод получали из ячменя, основного зерна страны, дорогого по стоимости. Превратить ячмень в солод не составляло большого труда, и потому горожане, у которых было достаточно средств для покупки и хранения зерна в больших объемах, получали хорошую прибыль. Шекспир знал: он начал делать запасы в то время, когда из-за череды неурожаев и дефицита продуктов Тайный совет решил положить конец этой практике, запретив экспорт зерна и предписав распродать на свободном рынке накопленные запасы. Члены Совета также отдали распоряжение мировым судьям разобраться с нецелевым использованием зерна. Так как самыми злостными нарушителями были знатные горожане Стратфорда и они же отвечали за исполнение новых правил, после этого распоряжения мало что изменилось. Недовольство соседей, больных и голодных, росло, и укрыватели зерна вызывали ненависть. (Стратфордский ткач Джон Грэнем мечтал увидеть, как они «висят на виселице у порога их же собственного дома».) К счастью для Шекспира, одного из основных нарушителей закона, кризис миновал. Однако пополняя свои амбары в 1597 году, Шекспир прекрасно понимал все последствия этого шага для бедняков Уорикшира. Несомненно, он был человеком, легко вживавшимся в несколько ролей одновременно, которые исполнял блистательно. Через десять лет Шекспир начнет «Кориолана» с сочувственного изображения голодных жителей, угрожающих восстанием тем, кто хранит запасы зерна.

Направляясь в Стратфорд, Шекспир, должно быть, усмехнулся тому, насколько эта поездка похожа на странствия его же собственных персонажей. Войдя в Арденский лес, он, подобно Орландо, Селии, Розалинде, Оселку и другим, оставил позади суету города и двора. В отличие от Оселка, который жалуется, что «теперь, когда он в Ардене, он еще глупее», Шекспир знал, что лишь на время покинул столицу; и правда, в шекспировских комедиях, да и в его жизни, соблазны города и двора («гораздо лучшее место», по мнению Оселка), намного сильнее.

Бен Джонсон, Деккер и другие драматурги, уроженцы столицы, стремились писать пьесы, действие которых происходит в современном Лондоне. Шекспир предпочитал далекие земли и эпохи. В «Как вам это понравится» он предложит более реалистичную и современную обстановку, но это будет сельская местность, а не город, — Арденский лес. Когда Шекспир увидел, что в «Розалинде» Лоджа действие происходит в Ардене (то есть во французских Арденнах, хотя по-английски название этих гор писали с одним «н»), его, возможно, охватило сильное искушение наделить эту местность чертами хорошо знакомого английского пейзажа, но в то же самое время — насытить всеми ассоциациями с Арденом родным и чужеземным, прошлым и настоящим.

Предки Шекспира селились в самом сердце старого Арденского леса, в таких деревушках, как Болсал, Бэддсли, Клинтон, Роксал или Роуингтон. Фамилия его матери тоже Арден, по этой линии, как он мог понять, его родословная уходит корнями к саксонским временам — до нормандского завоевания Англии. Арден в «Как вам это понравится» близок его родному лесу, хотя и не во всем — Шекспир постарался сохранить фантастические элементы из пьесы Лоджа: львы, змеи и пальмы дают понять, что это вымышленный мир. Как всегда, Шекспиру удалось совместить несовместимое. Но это самый близкий его родным местам образ, который он только мог создать, детально изучая рынок вложений в Ардене.

Опять же, Шекспир родился слишком поздно. В былые времена Арден и католицизм были в разной степени определяющими для предков Шекспира, источником их семейных легенд; правда, сохранившееся — лишь следы былого великолепия. Арденский лес постигла та же участь, что и католические фрески в церкви и часовне Стратфорда, забеленные краской, — место бескрайнего леса, богатого тайнами и преданиями, заняли пастбища и просеки. Возможно, во время работы над пьесой «Как вам это понравится» Шекспира охватывали сложные чувства — благодаря прихотливой смене места действия (из леса в сельскую местность и наоборот) Арден опоэтизированный, поразивший воображение Шекспира в детстве, существует бок о бок с Арденом реальным, который Шекспир, тонкий знаток земли и ее людей, видел взрослым. Только так можно объяснить абсолютно разный арденский антураж. В четырех сценах пьесы действие происходит в лесах, в заброшенной местности, где Орландо и Адам наталкиваются на Герцога и его людей, — это лес древних дубов, ручьев, пещер и оленьих стад, переодетых разбойников и «старого английского Робин Гуда» (I, 1). Остальные двенадцать сцен, действие которых происходит в Ардене, предлагают совершенно другую обстановку — это мир огороженных угодий, овец и пастушков, землевладельцев и фермеров, осевших крестьян и менее удачливых наемных работников, в котором теперь раскинулись «цветущие поля» и «рожь, что так была густа» (V, 3). Когда Оливер ищет Розалинду, он спрашивает про «опушку леса» — Шекспир использует здесь специальное выражение, употреблявшееся для той части королевского леса, которая уже вырублена.

Его соратник, поэт и драматург Майкл Дрейтон, еще один уроженец Уорикшира, в своей поэме «Поли-Альбион», содержащей топографическое описание Британии, поведал о том, каково это — родиться слишком поздно, не увидев старинный лес. Дрейтон объясняет, что лесной массив Уорикшира был однажды «частью больших полей или леса, называемого Арденским», «чьи границы простирались от Северна до Трента». Дрейтон уверен, что лес исчез из-за перенаселенности страны:

Где олень отдыхал в ракитнике в логовище своём —

он изгнан, на месте том бритта поставлен дом.

Расширены их владенья, деревни вместо полей…

Растущее населенье — леса сильней.

Вторая причина — алчность:

Ибо, когда прознали о жирности почвы моей, —

захватчики с топорами не медля пришли за ней:

погиб мой высокий и стройный лес… И земля моя

вмиг потеряла границы прежнего бытия.

( перевод А. Бурыкина )

Дрейтон мог этого не знать, но, начиная со Средневековья, из-за огораживания с лица земли были стерты большинство лесов. Одна из причин уничтожения Ардена, как и других лесных массивов, в том, что юридически он никогда не считался лесом и потому не был защищен особым законом. Когда антиквар Джон Леланд проезжал Уорикшир в 1530-х годах, вырубка леса шла полным ходом. Он пишет, что территория к северу от Эйвона «вырублена больше; трава здесь в изобилии, а зерна мало»; это же подтвердил в 1586 году и Уильям Кемден, заметивший лесной массив с «пастбищами, зерновыми полями и железноугольными шахтами». Эти железные рудники, свидетельства ранней промышленности, изголодались по разработке своих недр. Шекспир не был столь сентиментален, как Дрейтон, однако отчасти разделял его ностальгические чувства. В пьесе «Как вам это понравится» также отразились те экономические и экологические перемены, о которых Дрейтон пишет в поэме «Поли-Альбион». Пьеса не тонет в такого рода подробностях, но пренебрегать ими тоже нельзя. Возможно, оттого, что всякий раз, возвращаясь домой, Шекспир видел обездоленных людей, он показал в этой пьесе последствия огораживания для человека и общества.

Перерабатывая основной источник пьесы, Шекспир с легкостью мог бы изобразить пастуха таким же, как Коридон Лоджа, — успешным фермером-арендатором, который всю жизнь ухаживал за овцами землевладельца и возделывал его земельный участок. Вместо этого — довольно неожиданно для комедии — мы видим Корина, человека с нелегкой судьбой, который обеднел настолько, что ему нечем накормить и негде разместить гостей. Оправдываясь, он объясняет, что он

…пастух наемный у другого:

Не я стригу овец, пасомых мной.

Хозяин мой скупого очень нрава,

Он не стремится к небу путь найти

Делами доброго гостеприимства.

К тому ж, его стада, луга и дом

Идут в продажу. ( II, 4 )

Шекспир превращает фермера-арендатора в работника по найму, который лишится крова и работы, как только его хозяин продаст дом и огороженную территорию ради быстрой наживы (III, 5). Это не пустяшная сцена. Впоследствии Шекспир даже назовет хозяина «старым скрягой». Шекспир также романтизирует образ Корина — он образец деревенских добродетелей. Корин так говорит Оселку, когда его спрашивают, нравится ли ему «пастушечья жизнь»: «Сударь, я честный работник: зарабатываю себе на пропитание, раздобываю себе одежду, ни на кого злобы не питаю, ничьему счастью не завидую, радуюсь чужой радости, терплю свои горести, и одна моя гордость — это смотреть, как мои овцы пасутся, а ягнята их сосут». (III, 2)

Но, разумеется, овцы ему не принадлежат. Предложение Селии купить ферму и повысить жалованье Корина — единственное, что удерживает его от большой дороги. В пьесе «Как вам это понравится» Шекспир спокойно, но уверенно убеждает современного зрителя в беспощадности новой экономики. Он знал, что в его время таких, как Корин, больше, чем когда-либо, и им, по словам современного историка Виктора Скипа, «ничего не остается, как только выйти на большую дорогу и, в конечном итоге, там и умереть». Елизаветинцы понимали смысл реплики старины Адама, бредущего по Арденскому лесу: «Я не могу идти дальше. Я умираю с голоду! Лягу здесь да отмерю себе могилу» (II, 6). В первых актах пьесы Шекспир все время возвращается к проблеме бродяжничества и голода, в том числе и в словах раздраженного Орландо, когда Адам впервые предлагает ему сбежать:

Что ж мне — идти просить на пропитанье?

Презренной шпагой добывать доходы

На столбовой дороге грабежом?..

Так поступить? Иначе что ж мне делать? ( II, 3 )

В то время как одни умирали с голоду, другие процветали. Потом Оселок в кратком разговоре с Уильямом, молодым человеком лет двадцати пяти, родившимся в лесу, спросит того напрямую: «Ты богат?» Уильям, дела которого — для крестьянина из Уорикшира — идут неплохо, признает это, хотя и говорит с деревенским лукавством: «Правду сказать, сударь, так себе» (V, 1). Даже не расслышав в словах Уильяма из Ардена озорной насмешки над самим собой, можно понять, что другой человек из Уорикшира, его тезка, тоже поживает «так себе» — отчасти благодаря роду занятий, подобных недавней скупке солода. Шекспир слишком хорошо усвоил, как нажиться на экономических трудностях других людей. Комическая ткань этой пьесы, таким образом, гораздо грубее, чем в других, более ранних его комедиях, и он привносит, пусть и подсознательно, конфликт в пьесу, в целом его не предполагающую, время от времени омрачая этим довольно-таки солнечную комедию. Пассивная реакция персонажей на социальные угрозы и неурядицы объясняет, почему во многом «Как вам это понравится» предвосхищает следующую пьесу Шекспира, действие которой происходит в Британии, — «Король Лир».

Этим летом Шекспир планировал не только закончить работу над новой пьесой. Возможно, он воспользовался преимуществами летней поездки в Стратфорд, чтобы обсудить с отцом два вопроса касательно семейного наследства в Ардене, которые требовали безотлагательного решения. Первый — о семейном гербе, второй — об арденском наследстве: доме матери, которого его отец лишился после того, как заложил, и который они долго и безуспешно пытались вернуть. Одна доля в арденском наследстве принадлежала лично Шекспиру.

Очевидно, Шекспиров не устраивал тот герб, который они получили в 1596 году. Теперь Шекспир и его отец хотели добиться большего, чем просто статус джентльмена, они хотели юридически оформить свою связь с Арденами. Какую бы стратегию ни выбрали Шекспир и его отец, именно Шекспиру пришлось бы по возвращении в Лондон напрямую иметь дело с чиновниками геральдической палаты. В ноябре или несколько месяцев спустя он вернулся в геральдическую палату, чтобы начать процесс, заплатив еще раз внушительную сумму около двадцати фунтов за это право. В 1596 году они с отцом уже обращались к геральдмейстерам с просьбой о присвоении фамильного герба на том основании, что родной отец Джона Шекспира и его дед были награждены королем Генрихом VII за верную и доблестную службу. Они также указали, что жена Джона, Мэри Арден, дочь эсквайра.

В черновом документе 1599 года повторяется, обрастая деталями, та же самая история. На этот раз служба королю, скорее «подлинная», чем «доблестная», нарочно отнесена к гораздо более ранним временам — «прадедушке Джона Шекспира и его предкам». Королевское великодушие в отношении семьи Шекспира, до этого никак не конкретизированное, описано так, чтобы подчеркнуть тесную связь семьи с Уорикширом — «землей и имуществом в тех местах Уорикшира, на которые распространились слава и доброе имя его потомков». Это натяжка, так как сведений о каком-либо из Шекспиров в Списке жалованных грамот не сохранилось; предки Шекспира в лучшем случае были землевладельцами или же арендаторами.

Но истинный повод повторного обращения в геральдическую палату совсем не эти незначительные изменения, а стремление объединить геральдические щиты Арденов и Шекспиров. Любопытно, что Мэри Арден, названная по имени в 1596 году, оказалась безымянной в черновом документе 1599 года, в центре которого — родство Джона Шекспира и Роберта Ардена, на дочери которого он женился. Шекспир переписывал не только свои пьесы и сонеты. В 1596 году он впервые приписал своему дедушке по материнской линии статус джентльмена, с тем, чтобы впоследствии просить геральдмейстеров повысить его до эсквайра — данное положение повторяется в черновом документе 1599 года. На самом деле Роберт Арден, хотя и был человеком небедным, никогда не претендовал даже на второразрядный статус йомена.

Самая главная проблема для Шекспиров и, как следствие, для чиновников геральдической службы — к какой из родовитых ветвей Арденов отнести семью Шекспира. Отсутствие документов — и преимущество, и большая сложность. Не будь сомнений в том, что Роберт Арден действительно родственник тех самых Арденов, которым принадлежал герб, Шекспиру не пришлось бы возвращаться в геральдическую палату для возобновления ходатайства. Из сохранившегося чернового документа 1599 года явствует, что первоначально геральдмейстеры установили связь Шекспиров с древней ветвью Арденов из Парк-Холла (или их убедил в этом сам Шекспир). Поэтому на полях документа они сделали набросок, в котором соединили два гербовых щита — Шекспира и Ардена из Парк-Холла. «Черные мушки по белому полю, горизонтальная полоса чистого золота и лазурное поле», — таков герб, восходящий к Бичемам, графам из Уорика. Затем геральдмейстеры изменили свою точку зрения. Часть эскиза со щитом, изображавшая герб Арденов из Парк-Холла, была вымарана, и рядом появился новый набросок менее известного арденского герба — т. н. старинный герб Арденов — «красное поле, три заостренных внизу креста с небольшими крестами на концах перекладин из золота и на золотой верхней части щита — красная ласточка»[14].

Если последнее изменение принадлежит Шекспиру, вероятно, он все-таки решил отмежеваться от ветви Арденов, причастных к неудачному покушению католиков на Елизавету. Скорее всего, это решение чиновников геральдической палаты. Вполне возможно, они сомневались в том, что семья Шекспира имела родственные связи хотя бы с младшей ветвью такого древнего рода, как Ардены из Парк-Холла. Все же в черновом документе Шекспиры наконец получили разрешение объединить свой герб с «древним гербом» Арденов. Не ясно, было ли это решение окончательным. Если герб Уильяма Шекспира (никак не связанный с Арденами) на его памятнике в церкви Стратфорда и семейный герб, впоследствии принадлежавший его дочери Сьюзен и ее мужу, Джону Холлу, могут служить свидетельствами, то геральдмейстеры в конечном итоге отозвали свое решение. Независимо от развязки, эпизод с гербом свидетельствует о том, скольких усилий и затрат стоило Шекспиру арденское наследство. То ли они с отцом действительно понимали, что история для геральдмейстеров лишь выдумка, то ли в конце концов и сами поверили в то, что рассказывали другим о своей связи с Уорикширом и Арденом.

Их навязчивая идея о наследстве Арденов проявилась и в настойчивом желании вернуть назад ту собственность, которую отец Шекспира потерял двадцать лет назад. В 1556 году Роберт Арден оставил своей младшей дочери Мэри в наследство дом в арденской деревне Уилмкотт. В 1578 году, женившись на Мэри Арден, Джон Шекспир за неимением средств занял у Эдмунда Лэмберта 40 фунтов, заложив и дом, и земельный участок. Эта сделка казалась беспроигрышной, так как Лэмберт приходился ему свояком: жена Лэмберта Джоан — сестра Мэри; возможно, Эдмунд и Джоан были крестными родителями детей Мэри и Джона, которых назвали в их честь. Но все пошло не так, как предполагалось. Уильяму Шекспиру исполнилось 16 лет, когда его отец, будучи не в состоянии вовремя, 29 сентября 1580 года, вернуть взятые в долг деньги, осознал, что право собственности теперь принадлежит Лэмберту. Каким бы несправедливым это ни казалось, таков был закон. После смерти Лэмберта в 1587 году право собственности перешло его сыну Джону. По дошедшей до нас версии, годом позже, в попытке, предпринятой взыскать с него утраченное имущество, семья Шекспира согласилась подписать отказ от права на собственность и передать ему все документы при условии, что он заплатит компенсацию в размере 20 фунтов наличными. Вероятно, разговор такого рода имел место, но позднее Лэмберт отрицал эту договоренность.

Положение дел не менялось до тех пор, пока Шекспир и его отец, недавно получившие герб, не дали делу обратный ход в ноябре 1597-го. Теперь они хотели вернуть свою часть фамильного поместья и обратились в канцлерский суд, уполномоченный выдавать разрешение на возмещение средств по несправедливым сделкам. Шекспиру снова пришлось бороться за то, чтобы суд пересмотрел положение дел с учетом новых данных. Вероятно, его литературный талант здесь очень пригодился. Жернова правосудия вращаются медленно, и только летом 1598 года суд назначил комиссию по этому делу. Так как Джон Шекспир дважды по ошибке обращался в суд по одному и тому же вопросу, последовали дальнейшие отсрочки, и путаница была устранена только в июне 1599 года. В промежутке с июня по октябрь 1599-го под присягой допросили свидетелей с обеих сторон, подготовили и передали суду показания, к делу прикрепили все доказательства. Вероятно, Шекспир был вынужден какое-то время лично присутствовать в Стратфорде, чтобы тщательно проверить все документы, связаться с потенциальными свидетелями и следить за развитием событий (мы не знаем, владел ли его отец грамотой, или же, — принимая во внимание его преклонный возраст, насколько здоровье позволяло ему заниматься делами). К сожалению, показания от обоих представителей потеряны; если бы они сохранились, с их помощью мы бы узнали гораздо больше о семье Шекспира. Скорее всего, их судебный иск не имел достаточных оснований, или, напротив, они сумели, скрепя сердце, договориться с Лэмбертом, ибо дело никогда не было заслушано в суде. Шекспир и его отец потратили огромное количество времени, денег и сил в попытке вернуть наследство Арденов. Как же это горько — потерять наследство из-за юридических формальностей. Однако история с гербом подчеркивает, как много значила для них связь с Арденом.

У Ардена из шекспировской пьесы «Как вам это понравится» и Ардена из судебного и геральдического исков, много общего. Между реальным и романтическим (между тем, как все было на самом деле, — и каким это видится теперь) и в жизни, и в творчестве бывают нестыковки. Даже в двух разных изображениях Арденского леса в этой пьесе — зеленом лесе прошлого и вырубленном, огороженном и убыточном для экономики страны лесе настоящего — проглядывают черты двух разных вариантов арденского наследства Шекспира. Мечты о героическом прошлом его семьи и их связи с Арденами, корнями уходящей к тем временам, когда лес обладал былым великолепием, столкнулись в сознании Шекспира с реальностью — с тем, что его предки с обеих сторон были всего лишь земледельцами. Загадочное умение Шекспира подогревать подобные противоречия еще больше разжигает в нас любопытство; драматург, в пьесах которого исторические события часто обрастают вымышленными подробностями, вдруг обнаружил, коль скоро речь зашла о его прошлом, что и на эту тему он иногда не прочь присочинить.

Осень

Глава 13

Времена меняются

Эссекс высадился в Ирландии 14 апреля, воссоединившись со своим войском после изнурительного плавания. Почти три недели прошли с тех пор, как он покинул Лондон в полном воодушевлении, которое, однако, не сулило ничего хорошего. Еще до отплытия Эссекс понимал, сколь многое поставлено на карту: «Если все пойдет не так, как задумано, я сделаюсь мучеником». Его беспокоило, помимо прочего, как «влажный и прескверный» климат Ирландии скажется на здоровье — не помутится ли рассудок, не усугубится ли ревматизм и не разовьется ли дизентерия (от нее скончался отец Эссекса). Однако то, что он увидел по прибытии в Дублин, ввергло его в еще большее уныние, чем он предполагал.

Почти сразу пришлось отказаться от первоначального плана — Эссекс понял, что перехватить инициативу, выступив против Тирона в Ольстере, не получится. Государственный совет в Дублине объяснил ему: в тех краях травы нет почти до июня, и лошадей кормить будет нечем. Кроме того, не хватало транспорта — перевезти в Ольстер провизию. Не удалось и разместить гарнизон у залива Лох-Фойл, на севере страны, — это место было для фланговой атаки стратегически важным. Не хватало кораблей и солдат — Государственный совет в Дублине отказался предоставить обещанное подкрепление (4000 человек). Теперь Эссекс мог рассчитывать лишь на свои силы.

Эссекс не ожидал, что в Ирландии такое количество повстанцев. Поначалу в донесениях говорилось: Тирон стоит неподалеку от Армы с 6 или 7 тысячами солдат, еще примерно 4 тысячи — у Рори О’Доннелла в Коннахте и столько же — в распоряжении графа Десмонда в Мунстере. Однако через несколько дней Государственный совет в Дублине сообщил, что численность противника — 30 000 человек; таким образом повстанцы превосходили армию Эссекса в два раза. Из корысти и страха (что случится, если неопытных солдат Эссекса одолеют закаленные в боях воины Тирона?) Государственный совет в Дублине убедил Эссекса отправиться на юг и сперва подавить восстание в Лейнстере и Мунстере; Тайный совет и королева согласились на это крайне неохотно.

Вместо того чтобы вырвать с корнем «древо восстания» в Ольстере, Эссексу пришлось, по его же собственным словам, трясти и подпиливать его ветви на юге и на западе. Сама эта метафора ужасно раздражала Эссекса. С каким удовольствием он спалил бы все дерево — его ветви, ствол, корни… Сожжение ирландских земель, за которое выступал Эдмунд Спенсер, заставило бы ирландцев одуматься — уничтожь англичане огнем весь урожай, равно как и деревья, за которыми привык укрываться враг, начался бы голод. Однако изматывание противника — тактика постыдная, полагал Эссекс. «Скажем прямо, — сообщал он Тайному совету, — силы наши неравны, и противник превосходит нас численностью, но мы боремся за правое дело, порядок и дисциплина у нас лучше — нет сомнений, что и в мужестве нам нет равных».

Хотя Эссекс до конца не понимал, как развернутся события, он был всецело предан своей «горсточке счастливцев», тем искателям приключений, которые вложили в эту кампанию собственные средства. Прибыв в Ирландию, он, ослушавшись королеву, первым делом решил назначить генералом кавалерии своего близкого друга, графа Саутгемптона. Эссекс продолжал стоять на своем: он вправе «по собственному желанию выбирать офицеров и командиров». Он также назначил еще одного близкого друга, графа Рэтленда, прибывшего в Ирландию без дозволения королевы, генерал-лейтенантом пехоты. Узнав об этом, Елизавета отозвала Рэтленда на родину. Она также не позволила сэру Кристоферу Блаунту, тестю Эссекса, стать членом Государственного совета в Дублине. С точки зрения Эссекса, королева, в отличие от своих деда и отца никогда не участвовавшая в военных действиях, вмешивается не в свое дело. Елизавета же очень опасалась, что, раздавая должности и посвящая воинов в рыцари, Эссекс еще больше сплотится с ними, и они будут верны ему, а не ей. Ни этого, ни возникновения теневого двора в Ирландии допустить она не могла.

Помимо военных операций Эссекс преследовал в Ирландии и другую цель — возродить рыцарскую культуру, культуру чести. В начале XIV века в Англии насчитывалось 1200 рыцарей; к началу царствования Елизаветы их число оскудело, сократившись вдвое. К середине ее правления рыцарей стало еще в два раза меньше. Для сосредоточения власти в своих руках, не было средства эффективнее, чем сломать сопротивление аристократии, не раз восстававшей против монархии. С тех пор, как тридцать лет назад Елизавета жестоко подавила Северное восстание, дворяне ей больше не прекословили. К концу правления Елизаветы титулованная знать, предки которой не раз вселяли ужас в английских монархов (Шекспир наглядно показал это в своих хрониках) — Перси, Пембруки, Бекингемы, Вестморленды, Нортумберленды и Норфолки, — сильно уступали в доблести своим дедам и прадедам — аристократам, чья власть подкреплялась землями и оружием. Видя доблесть солдат в шекспировских хрониках, публика ностальгически вспоминала великие времена английского рыцарства и сожалела о том, в какой упадок сейчас пришла культура чести. Эссекс не мог похвастаться ни землями, ни тем более богатством, и потому, как никто другой, зависел от королевы. Он был последним честолюбцем, который, по словам графа Нортумберленда, бережно хранил «английскую корону в своем сердце». Пусть Эссексу пришлось отказаться от притязаний на трон, он был намерен возродить английское рыцарство, вернув ему былую значимость.

Вот почему Эссекс так жаждал получить пост граф-маршала — помимо прочего, граф-маршал решал все вопросы, связанные с рыцарством. Эссекс отнюдь не считал, что это чисто церемониальная должность — были внимательно изучены давно забытые документы, в которых излагались все ее полномочия, в том числе и связанные с культурой чести. Эссекс пытался укрепить свою власть, претендуя еще и на должность констебля Тауэра, позволявшую, как полагали многие, арестовать любого человека в королевстве, в том числе, и монарха. В письмах Елизавете Эссекс нарочито подписывался не как «слуга Ее Величества», но как «вассал» — этим словом он, по феодальной традиции, выражал королеве свою преданность («Я прекрасно понимаю, что я Вам многим обязан и как Ваш подданный, и как граф, и как маршал Англии; служить же как раб и слуга я не намерен»). За месяц до отплытия в Ирландию на заседании Геральдической палаты, проходившем в его доме, Эссекс прилюдно заявил, что Англия была «наиболее могущественной страной, когда во время войн командование принадлежало дворянству», и поскольку «Господь создал мир и людей с честью», то и «правителям следует поступать так же». «Когда подавляют дворян, — добавил он, — разрушается государство».

В 1591 году, после осады Руана, Эссекс, пользуясь правом, предоставленным ему королевой, даровал рыцарский титул 21 воину своей армии, а потом, в Кадисе, еще 68; многие из этих людей были ему теперь безоговорочно преданы. «Рыцарем не рождается никто, даже сам король», — увещевал читателя Уильям Харрисон в своем трактате «Описание Англии» (1577). В Ирландии Эссекс посвятил в рыцари 81 воина — так много, что ему пришлось просить Елизавету не сокращать этот список. Сэр Джон Чемберлен высказался в защиту тех, кто полагали, что резкое увеличение числа рыцарей подрывает авторитет монарха и «ставит существование рыцарского ордена под сомнение»: «очень странно», что за семь-восемь лет Эссекс «посвятил в рыцари больше дворян, чем существует во всем королевстве вместе взятом».

Праздник в честь Ордена Подвязки, ежегодно отмечавшийся 23 апреля, в день св. Георгия, Эссекс провел с размахом, наконец воплотив в жизнь свою мечту о возрождении рыцарства, судьба которого была поставлена на карту во время ирландской кампании. Торжество, устроенное сразу же по прибытии в Ирландию, позволило Эссексу продемонстрировать рыцарские идеалы (ему казалось, при дворе Елизаветы их сильно недооценивали): королева любила поощрять «маленьких людей» (в этом выражении чувствуется личный выпад Эссекса против Сесила — тот явно не вышел ростом), более всего ценившего «простоту, удовольствие и выгоду». Эссекс спланировал такой же грандиозный праздник в честь Ордена Подвязки, какой был проведен в Утрехте в 1586 году по приказу графа Лестера — тогда двадцатилетний Эссекс, впервые принимавший участие в турнире, «во многих вселил надежду своей молодецкой удалью».

Праздник в Дублине превзошел все ожидания. Сэр Энтони Стенден признавался Эдварду Рейнолдсу, секретарю Эссекса, что «никогда в день святого Георгия в христианских странах не доводилось ему видеть таких пышных церемоний». Стенден понимал, как к этому отнесутся в Англии: «Хотя все торжества проводились в честь Ее Величества, представляю, какое негодование они вызовут». Еще одно свидетельство принадлежит сэру Джеймсу Перро, известному прямотой своих высказываний (в свое время он заявил, что солдаты, отличившиеся в бою, интересуют Елизавету лишь пока они воюют). О празднествах Эссекса в Дублине, Перро, очевидец событий, рассказал так: «Такого пышного торжества и такого количества гостей при дворе королевы мне никогда не доводилось видеть на празднике в честь Ордена Подвязки». Даже ирландские поэты, редко хорошо отзывавшиеся об англичанах, признали, что Эссекс «проявил такую королевскую щедрость, какая англичанам совсем не свойственна». Подобная любовь к рыцарству вполне достойна баллады, увековечившей память о ней:

В Ирландии Святого Георгия день

отмечали с размахом и молодецки

и лорды, и рыцари,

богато украшенные и разодетые,

словно за всеми — Англии тень…

( перевод А. Бурыкина )

Дублинский пир не имел ничего общего с тем, что происходило в тот день в Виндзоре. Елизавета распорядилась не устраивать пышных торжеств, поскольку «в Ирландии сейчас разгорается мятеж». Однако она все же решила посвятить в рыцари троих дворян, чтобы пополнить оскудевшие ряды Ордена: этой чести удостоились Томас Скроуп, Роберт Ратклифф, граф Сассекский, и Генри Брук, лорд Кобэм, (Эссекс и его сторонники презирали лорда, а на сцене его не так давно высмеял и Шекспир). Наверное, в тот день многие англичане по обе стороны Ирландского моря поняли, что настоящие рыцари сейчас с Эссексом, а участники торжества в Виндзоре, — кучка выскочек и самозванцев, не лучше самого Кобэма, свиту которого называли «the bravest», имея в виду не отчаянных храбрецов, а, напротив, расфуфыренных франтов (еще одно значение этого прилагательного). На дворянах, сторонниках Кобэма, были в тот день «штаны пурпурного цвета и белые атласные камзолы…», на йоменах — «камзолы из белого бархата <…> голубые плащи <…> и шляпы с бело-голубым пером».

Несомненно, Шекспира подобные празднества очень занимали. Два года назад в Виндзоре, на церемонии посвящения в рыцари (она практически совпала с днем тридцатитрёхлетия драматурга) Шекспир, как и другие дворяне, скорее всего участвовал в торжественном шествии, которое возглавлял лорд-камергер Генри Кери; на всех участниках были «голубые плащи со вставками из оранжевой тафты» и «шляпы с оранжевым пером». Возможно, это самый броский наряд из всех, что когда-либо приходилось надевать Шекспиру. Церемонии в Виндзоре, где он многое узнал о традициях английского рыцарства, произвели на него большое впечатление. Он все еще думал о них, когда вскоре после праздника начал работу над «Виндзорскими насмешницами»; в пьесе упоминается Орден Подвязки и его девиз:

Пусть каждое сиденье, герб и щит

От разрушенья время сохранит.

Вы, феи луга, образуйте в пляске

Кружок, подобный Ордену Подвязки,

Зеленый, словно вешняя трава.

А из цветов сложите вы слова

«Honny soit qui mal у pense»[15], окраски

Такой же, как на Ордене Подвязки.

( V, 5; перевод С. Маршака )

Еще в начале своего творческого пути увлекшись Орденом Подвязки, Шекспир осознал, что рыцарская культура переживает свой закат. В первой части «Генриха VI» храбрый Толбот срывает с сэра Джона Фальстафа орден Подвязки, задаваясь вопросом, «заслужил ли трус такой носить / Знак лучших рыцарей» (IV, 1; перевод Е. Бируковой). Тем самым Шекспир хочет привлечь внимание зрителя к обесцениванию Ордена Подвязки; в другом монологе Толбот говорит о том, что воинской доблестью Англия обязана рыцарям Ордена:

Когда Подвязки орден учрежден был,

Милорды, были рыцари его

Высокой крови, доблестны, отважны,

Смелы, горды, прославлены в боях. ( IV, 1 )

Давний интерес драматурга к рыцарским идеалам, отразившийся в его хрониках, а также неусыпное желание восстановить семейный герб в конце 1590-х, — все это позволяет предположить, что Шекспир разрывался между прошлым и настоящим, пытаясь понять, что же значит — и с формальной точки зрения, и с содержательной, — иметь семейный герб.

Когда слухи о пышном празднике (а за него Эссекс заплатил из государственной казны) дошли до Англии, королева отреагировала, как обычно, — наказав своего фаворита. Самую привлекательную и прибыльную из всех монополий — должность смотрителя Палаты опеки и ливреи — которую она давно обещала Эссексу, она даровала своему самому преданному подданному — бюрократу Роберту Сесилу; благодаря ей Сесил обогатился.

К тому времени, как в начале мая 1599-го новости дошли до Англии, Эссекс уже покинул Дублин, направившись со своей армией из 4000 солдат-пехотинцев и 500 кавалеристов в Лейнстер и Мунстер для подавления восстания. Они продвигались на юго-запад — через Ньюкасл, Наас, Килкуллин, Атай, Мэриборо, Баллираггет, Килкенни и Клонмел. На пути случилось несколько незначительных стычек с ирландцами, которые предпочитали воевать, применяя одну и ту же тактику, — сбивая с толку английских кавалеристов и подлавливая их на ошибках: англичане, в погоне за славой, во время атаки порой вели себя безрассудно. Один из искателей приключений, молодой лорд Грей, вынужден был обуздать свой пыл, подчинившись приказу Саутгемптона. Лорд Грей хотя и повернул назад, но обиды не забыл.

«Повстанцы предпочитают воевать в лесах и на болотах — там, где конница совершенно бесполезна; противник проворен и сметлив», — писал Эссекс Тайному совету. Разведка доложила Эссексу, что враг сознательно избегает боя; положившись на волю «трех фурий — нужды, болезни и голода», с чьей помощью ирландцы стремились изнурить противника. Некоторые города, такие как Килкенни и Клонмел, сразу сдались англичанам: здесь Эссекса горячо приветствовали, усыпав путь цветами. Реакция Елизаветы была соответствующей: якобы она тратит тысячу фунтов в день, а результат минимальный.

В конце мая англичане одержали первую победу, благодаря артиллерии разгромив главный бастион ирландцев в замке Каир. Хотя на королеву успех Эссекса и не произвел особого впечатления (он, по мнению Елизаветы, лишь разогнал «кучку негодяев»), это был важный тактический ход в ходе войны, чего не скажешь о сокрушительном поражении войска сэра Генри Харрингтона в графстве Уиклоу, на востоке страны. По приказу Эссекса Харрингтон должен был разгромить войска Фелима Макфиха, клана О’Туллов и их сторонников. Опасаясь повторения ситуации при Блэкуотере, англичане совершенно пали духом. Попав в окружение (войско неприятеля явно превосходило англичан численностью), армия Харрингтона повернула назад, в Уиклоу, где располагался их лагерь. Очевидно, между Адамом Лофтусом, воевавшим на стороне англичан, и мятежниками существовали тайные договоренности. Во время атаки повстанцы разгромили англичан, — те пустились бежать, «в панике, они побросали оружие и уже не могли защищаться». На поле боя пали 450 человек — почти половина английского войска.

Тем временем основная часть войск Эссекса продвигалась на запад, к Лимерику и Аскитону. Назад они пробирались через Маллоу, Уотерфорд, Арклоу и Уиклоу уже в полном истощении, так как, чтобы запутать следы, сделали петлю; армия вернулась в Дублин второго июля, практически через два месяца после начала всей ирландской кампании и через месяц после начала кампании в Ольстере. Хотя еще несколько городов Ирландии добровольно сдались англичанам, произнеся в их честь хвалебные речи, больше, несмотря на все усилия, гордиться было нечем — кольцо восстания сомкнулось теперь за англичанами вплотную. Джон Харингтон писал своему другу в Англию в полном разочаровании, что «об этом походе… сказать особенно нечего». Люди Эссекса, замечает Кемден, «истощены и подавлены — кампания провалилась». Только дарованный Эссексом рыцарский титул удерживал некоторых дворян, воевавших в Ирландии, от побега домой — в них все еще теплилась надежда на победу, хотя они давно уже напоминали «завшивевших бродяг». Прекрасно понимая, как новости о провале ирландской кампании отзовутся в Лондоне и далеко за его пределами, Елизавета была вне себя от гнева и не преминула сообщить Эссексу, что народ «стонет от бремени — постоянных наборов рекрутов и налогов, вызванных последними событиями».

Получив новости из дома, Эссекс, и без того изможденный физически и нравственно, совсем пал духом. Умерла его дочь Пенелопа, а жена, будучи в положении, занемогла и опасалась выкидыша. Восстановив силы, Эссекс сурово расправился с теми, кто уцелел в Уиклоу. На военно-полевом суде, состоявшемся 11 июля, за трусость был приговорен к смерти лейтенант Уолш, находившийся в подчинении капитана Лофтуса. Других офицеров Эссекс разжаловал в рядовые, а солдат поголовно «приговорил к смерти»; впоследствии «многие из них получили помилование, но, дабы преподать солдатам урок, казнили каждого десятого». Подобная тактика была для англичан совсем не характерна. Эссекс узнал о ней из трактата Тацита (граф прочел его в английском переводе), изучив один из комментариев к тексту: если солдаты, «побросав оружие, трусливо бежали с поля боя», их генерал «приговаривал к смерти каждого десятого — центурионов и простых солдат». Возможно, это послужило солдатам хорошим уроком, и они оставили мысль о дезертирстве, но в Лондоне к самоволию Эссекса отнеслись крайне негативно. «Расправа Эссекса над войском Харрингтона вызвала неодобрение, получив широкую огласку», — вспоминал Джон Чемберлен.

За пределами двора об ирландской кампании уже начали складывать байки. Вернувшись на родину, дезертиры рассказывали, как дурно с ними обращался Эссекс. Один из них, Гарри Дэвис, валлиец, по стечению обстоятельств работавший в Виндзоре, признался местным властям, что «граф Эссекс, путешествуя из Уотерфорда в Дамдеррик, в лесу столкнулся с кровожадными ирландцами, где в сражении потерял 50 тысяч человек, а сам получил такое тяжелое ранение в плечо, что чуть не лишился руки». Все это сущая выдумка, но в отсутствие достоверных свидетельств о ходе войны, подобные новости, наполнявшие «слух вздорными вестями», как сказал Шекспир в Прологе ко второй части «Генриха IV» (перевод Е. Бируковой), сильно обескураживали людей и вряд ли шли войне на пользу — слишком дорого обходилась эта кампания, чтобы народ ее поддерживал. Посол Венеции в Лондоне писал тем летом домой: «Ирландия стала для англичан могилой».

Рекрутов вряд ли стоило стыдить за отсутствие боевого духа. К середине июля только шесть тысяч из шестнадцати, изначально отправившихся в Ирландию, были готовы к дальнейшим сражениям. Их судьбе не позавидуешь: из скудного солдатского заработка вычитали траты на еду, оружие и обмундирование; еще больше усугубляло ситуацию отсутствие подходящей обуви — «присланные из Англии сапоги» совершенно не годились для болот, где мгновенно рассыхались. Боевой дух командира также оставлял желать лучшего. Эссекс все больше впадал в паранойю, убежденный в том, что его «враги в Англии, сознательно очернили» его имя, и теперь исподтишка «наносят ему удар за ударом». Он горько жаловался Тайному совету: «Я вооружен, но опасаюсь удара в спину». Он окончательно поник, получив оскорбительное письмо от Елизаветы, строки которого впились ему в сердце, словно жало пчелы, — королева приказывала напасть на «гнусного ирландца Тирона» без всякого промедления.

К тому моменту, как письмо достигло Дублина, Эссекс уже отправился на запад с армией из 1200 пехотинцев и 200 кавалеристов — подавить небольшое восстание в графстве Оффали. За десять дней похода ничего существенно не изменилось, и в начале августа Эссекс вернулся назад, где посвятил в рыцари еще тридцать человек, включая двух литераторов — поэта Джона Харингтона и эссеиста Уильяма Корнуоллиса. Разъяренная Елизавета отправила ему еще одно письмо: «Вы довели свою армию до отчаяния и ослабили ее силы мелкими стычками, от которых нет толку, упустив драгоценное время». Опасаясь нападения испанцев в конце июля — начале августа и возвращения Эссекса на родину — он вполне мог использовать ее письмо как удобный предлог — Елизавета решила усугубить их конфликт: пересмотрев документ о военных полномочиях Эссекса, она запретила ему вступать на английскую землю без ее разрешения.

Кампанию Эссекса ожидало и еще одно поражение — пятого августа в Извитых горах ирландцы во главе с О’Доннеллом внезапно напали на англичан (ими командовал сэр Коньерс Клиффорд). Из полутора тысяч английских солдат пали 241 (включая 10 офицеров); еще около двух сотен получили ранения; в общей сложности это треть войска. Клиффорд был убит и обезглавлен — его голову отправили О’Доннеллу. Джон Харингтон, оставшийся после битвы в живых, уверял, что англичан околдовали: «Я взаправду считаю, что суеверия ирландцев, в том числе их магия и ведьмовство, помогли им одержать над нами верх». Если бы не храбрость кавалеристов, «пустившихся в бой на холме, среди камней и мхов, где никогда не ступала лошадь», потери были бы куда больше.

Еще ничего не зная о поражении, Елизавета отправила Эссексу новое письмо; напомнив, что подумают на родине, если он не победит Тирона, она вновь разбередила его раны: «В какое отчаяние придут наши подданные, возлагавшие на Вас столь большие надежды, и как же возрадуются повстанцы, так нас опасавшиеся; в глазах других государств мы будем опозорены; посему просим Вас предотвратить все то, о чем сказано выше». По подсчетам королевы, Эссекс мог бы набрать армию численностью в десять-одиннадцать тысяч (на самом деле, у него не было и половины). Однако Елизавета всегда видела лишь то, что ей хотелось. «Нет ничего невозможного», — заявила она. «Те, кого еще вчера я вел в бой, сегодня борются против меня, а те, кто сегодня стреляют в меня, завтра будут сражаться на моей стороне. Такова человеческая природа и природа войны!» — отвечал ей Эссекс. Все обернулось совсем не так, как он рассчитывал, когда горделиво покидал Лондон под одобрительные возгласы толпы.

14 августа Эссекс писал домой, обещая, что «выступит через неделю-полторы». Куда он собирался направиться? Уильям Кемден писал: в ту пору Эссекса начали «одолевать черные мысли: не вернуться ли ему в Англию с остатками войска, где он оружием и силой поставит своих врагов на колени, будучи убежден, что многие лондонцы примут его сторону — отчасти, из симпатии к нему, отчасти из желания перемен». Сэр Кристофер Блаунт позднее признавался, что «за несколько дней до отъезда на север Ирландии» Эссекс обсуждал с ним и Саутгемптоном, «как ему лучше всего вернуться в Англию». Эссекс рассчитывал, взяв с собой две-три тысячи солдат, высадиться в Милфорд-Хейвене и там собрать подкрепление. Эта идея, возможно, возникла благодаря шекспировскому «Ричарду III», где есть такие строки: граф Ричмонд, будущий Генрих VII и дед Елизаветы, «с сильным войском в Милфорде стоит» (IV, 4; перевод М. Донского), намереваясь освободить страну от деспота. Слухи о том, что Эссекс выбирает, в какой гавани Уэльса высадиться вместе с войском на пути в Англию, дошли до самого Сесила. В Честере проповедники уверяли паству: помимо тяжелой войны в Ирландии «грядет еще одна, гораздо более суровая». Блаунт и Саутгемптон увещевали Эссекса: план губителен и «поставит жирное пятно на его репутации». Если и нужно выступать, то стоит взять с собой лишь небольшой отряд для самозащиты — пока граф не предстанет перед королевой.

21 августа Эссекс собрал военный совет: на нем Саутгемптон и младшие офицеры заявили о нецелесообразности ольстерской кампании, назвав это полным безумием. Армия совсем пала духом: «Наши бедные солдаты столь потрясены последними несчастьями и столь боятся похода на север, что готовы разбежаться на все четыре стороны. Ирландцы [воевавшие на нашей стороне] массово переходят на сторону повстанцев… либо отказываются воевать, притворясь больными». Рыцари Эссекса все чаще тайком бежали в Англию. Граф впал в отчаяние и безостановочно жаловался на судьбу. Он писал королеве: «…какой службы Ваше Величество может ожидать от человека, если он поглощен собственным горем, душа его томится и скорбит, а сердце разрывается на части от гнева; человека, ненавидящего самого себя и свою собственную жизнь?» Елизавета постоянно и во всеуслышание оскорбляла Эссекса. Фрэнсис Бэкон, услышав, как королева бранит Эссекса в очередной раз, записал, что она назвала его поведение в Ирландии «неразумным, безрассудным, высокомерным и даже корыстным». После смерти лорда-казначея Берли, ее мудрого советника, двор разделился на фракции — не осталось никого, кто мог бы увещевать королеву или остановить стремительный поток их с Эссексом взаимных обвинений.

После безжалостных нападок королевы Эссексу ничего не оставалось как атаковать Тирона, хотя силы были неравны. Эссекс собрал всех солдат, что были в состоянии воевать, — у него оставалось 3200 пехотинцев и 360 кавалеристов. Армия противника превосходила английскую в два раза. Долгожданная Ольстерская кампания длилась чуть меньше двух недель. Вряд ли англичане продержались бы сильно дольше — запасов еды им могло хватить лишь на три недели. Теперь ирландцам нечего было опасаться армии Клиффорда, которая могла бы атаковать с фланга, — на севере или на западе. Если Эссекс необдуманно дойдет до городка Каван, армия Тирона легко проскользнет мимо него и вторгнется в Дублин. Казалось, сама природа вступала с Тироном в сговор — «влажность такая, что не видно ни зги». Ирландцы знали о каждом шаге Эссекса, сами же они избегали открытого столкновения с армией Эссекса, отказываясь принять бой.

Тогда граф решил вызвать Тирона на поединок, воззвав к чувству рыцарского долга. Это была его последняя надежда: «Встретимся один-на-один на поле боя… и обо всем договоримся, скрестив оружие, как подобает настоящим воинам». Тирон, которому на тот момент исполнилось уже 54 года (он был старше Эссекса на 22 года), геройствовать не собирался. Он разработал собственный план, сыграв на любви Эссекса к рыцарству, если не к театральности. Имея явное преимущество, Тирон им не воспользовался — недоброжелательностью он бы ничего не добился, такая тактика в принципе была ему чужда. Он предложил Эссексу встретиться, желая засвидетельствовать свое почтение и непротивление властям, — чистая формальность, как на это ни посмотреть.

Скрепя сердце, Эссекс согласился вести переговоры. По обоюдному решению встреча состоялась седьмого сентября у брода Баллаклинч, близ города Лаут — всем видом выражая покорность, Тирон заехал на лошади в бурную реку, и вода скрыла ее по самое брюхо, — Эссекс, также верхом, остался на другом берегу реки. Это была незабываемая сцена. Очевидцы, находившиеся поодаль, рассказывали: Тирон «снял шляпу и почтительно склонился перед Его Светлостью; во время переговоров он вел себя с той же куртуазностью». Тирон знал свою роль и исполнил ее блистательно. Они беседовали с глазу на глаз в течение получаса. О чем именно шел разговор, никто не знал. Позднее Эссекс сказал Саутгемптону: Тирон обещал «объединиться с нами, если Эссекс будет выступать сам за себя, а не от лица королевы». Это предложение Эссекс, по его же словам, категорически отверг. Безусловно, встречаться с врагом наедине было недальновидно — за эту тактическую ошибку Эссекс дорого заплатил. Поползли слухи. Поговаривали, что Эссекс вскоре станет «королем Ирландии». Один ирландский францисканец уверял короля Испании: Тирон «почти уговорил графа Эссекса предать королеву и служить Вашей милости». Тирону такие домыслы, конечно, были только на руку. В конце сентября он даже туманно намекнул английским эмиссарам на государственный переворот, замышляемый Эссексом, — за последние два месяца Тирон «увидел резкие перемены, что показалось ему странным, ибо такого он даже и вообразить себе не мог».

После переговоров Эссекса с Тироном состоялась еще одна встреча, на которой стороны обговорили условия временного перемирия, 15 сентября закрепив их на бумаге: огонь прекращается, в случае возобновления военных операций требуется уведомить противника за две недели. Ирландцы почти ничего не потеряли, сохранив право «владеть тем, что у них теперь есть» — включая и право свободно перемещаться по стране. Елизавета еще ничего не знала о перемирии, но и без этого «дерзость» Эссекса ей давно опостылела. Она снова отправила ему угрожающее письмо; при дворе поговаривали, что она собирается сместить его с должности, передав командование лорду Маунтджою: «Вам известно, о чем мы просим, у Вас было все — и время, и неограниченные возможности. Вы и представить себе не можете, сколь для нас мучительно указывать Вам на эти и другие ошибки. Но как скрыть то, что столь очевидно?» «От этих писем лорд Эссекс пришел в ярость», — замечает Кемден.

Елизавета чувствовала то же самое, когда в воскресенье, 16 сентября, во дворец Нонсач прибыл из Ирландии капитан Лоусон с новостями о том, что Эссекс встречался с Тироном (хотя об условиях перемирия речи тогда не шло). Со слов Томаса Платтера, в тот день посетившего дворец Нонсач, Елизавета ничем себя не выдала. Она появилась «в прекраснейшем платье из белого атласа, расшитого золотом, а ее головной убор украшали перья райской птицы». Хотя королеве «уже исполнилось 74 года», пишет Платтер, (на самом деле ей было только 67), «она все еще выглядит моложаво, и на вид ей не дашь больше двадцати». Елизавета, казалось, излучала безмятежность: она сыграла в карты с лордом Кобэмом и лордом-адмиралом, немного почитала, прослушала проповедь; затем наступило время ланча. Королева держалась с большим достоинством и была полна решимости (С ее мнением по-прежнему считались, Эссекс явно ее недооценил.). Она передала капитану Лоусону письмо для Эссекса, предупредив, что его действия будут сочтены «пагубными и постыдными», ибо он «пошел на бессмысленное перемирие — не следовало прощать Тирона и соглашаться на его условия без ее на то разрешения: „Поверить в клятву этого предателя — все равно что довериться дьяволу“».

Вряд ли Эссекс получил ее письмо. 24 сентября он собрал членов Государственного совета в Дублине — на этом заседании он вернул доверенный ему меч[16]. Решив покинуть Ирландию и лично предстать перед королевой, Эссекс отплыл в Англию с группой самых преданных сторонников, задержавшись лишь для того, чтобы на берегу, перед самым отплытием, посвятить в рыцари еще четырех своих соратников. «В Ирландии шутили», пишет Уильям Юдалл, что Эссекс «посвятил в рыцари больше человек, чем убил противников на поле боя». Среди сопровождавших Эссекса — лорд Саутгемптон, сэр Генри Дэнверс (он все еще до конца не восстановился после ранения в голову), сэр Томас Джерард, капитан Кристофер Ст. Лоуренс и сэр Генри Уоттон. Высадившись в Англии, Эссекс отправил письмо своему дяде, сэру Уильяму Нолису, в котором объяснял свои намерения: он собирался «как можно скорее (если Вы не выдадите меня) предстать перед своими врагами»; Эссекс «не надеется на милость королевы, не веря, что в ее глазах он невиновен, ведь в его отсутствие его враги стали, благодаря Елизавете, еще могущественнее».

Трудно представить себе, как обрадовались люди Эссекса, оказавшись — после зоны военных действий — на родной земле. Они спешили домой, гоня лошадей даже ночью, при свете луны, не обращая внимания ни на болота, ни на засады на пути и стремясь добраться до дворца прежде, чем там станет известно об их возвращении. Изнуренные дорогой, через три дня они прибыли в Лондон. 28-го, на рассвете, они отправились во дворец Нонсач, где тогда пребывала королева.

О дальнейших событиях нам известно, в основном, по письмам Роланда Уайта сэру Филипу Сидни. Заручившись обещанием, что по прочтении Сидни их сожжет, Уайт рассказал ему о том, что знал, так как находился тогда при дворе («Сожги мои письма, в противном случае я не стану писать их — времена нынче опасные»). Если бы Сидни сдержал слово, то многое осталось бы для нас еще большей загадкой. По словам Уайта, лорд Грей, давно таивший обиду на Саутгемптона, немедленно поспешил во дворец Нонсач, как только узнал о возвращении Эссекса, — предупредить королеву. Другу Эссекса, сэру Томасу Джерарду пришлось скакать во весь опор, пока он не догнал лорда Грея. Сколь бы куртуазен ни был разговор двух товарищей по оружию, в нем сквозила горечь:

«Прошу Вас, — сказал Томас Джерард, — позволить лорду Эссексу прибыть первым и самому доложить о своем прибытии». «Разве он этого хочет?» — спросил лорд Грей. «Нет, — ответил сэр Томас, — но еще меньше он хотел бы, чтобы это сделали Вы». «Тогда, — заявил лорд Грей, — мне есть чем заняться», и поспешил во дворец, не жалея сил, а по прибытии сразу отправился к Роберту Сесилу.

Так как Джерарду не удалось остановить лорда Грея, Кристофер Ст. Лоуренс, храбрый ирландец, предложил свои услуги — догнать Грея и убить его и Сесила, но Эссекс «на это не согласился».

Прибыв в Нонсач всего на четверть часа позже Грея, Эссекс спешился у ворот и направился во дворец. Нельзя было терять ни минуты. Миновав приемную, он направился в личные покои королевы. Дальнейшие события очень напоминают сцену из шекспировской «Лукреции»:

Он к двери спальни медленно подходит,

За нею скрыт блаженства рай земной…

Он от задвижки взора не отводит —

Преграды между злом и красотой.

( перевод Б. Томашевского )

Ворвавшись в опочивальню королевы, Эссекс увидел, что «королева еще не приступала к туалету, и волосы спадали ей на лицо». «Просто удивительно, — сдержанно пишет Уайт, — сколь дерзко поступил Эссекс, ворвавшись в покои королевы: она недавно проснулась, и явно никого не ждала; кроме того, граф — с ног до головы — был в дорожной пыли и грязи». Никому не дозволялось входить в опочивальню королевы, никто никогда не видел Елизавету в постели, на ее роскошной кровати из орехового дерева… Королева и придворные дамы, должно быть, обмерли от изумления. Сейчас нам сложно себе представить, какой святой запрет нарушил Эссекс. Елизавета — королева-девственница, и ее опочивальня, безусловно, святая святых. Год спустя Бен Джонсон изобразил эту сцену в своей пьесе «Пиры Синтии»; в его глазах Эссекс, подобно Актеону, подсматривающему за Дианой, совершил неслыханное преступление:

Не преступленье ли, войдя в священные чертоги,

Их помыслом нечистым осквернить…

Не преступленье ли дерзнуть

Небесному веленью бросить вызов…

Не лучше ль научиться,

Здесь, на земле, свои замаливать грехи…

( перевод Ю. Фридштейна )

Судя по пьесе Джонсона, эта сцена вызвала при дворе животный ужас, она потрясла и воображение драматургов, Шекспир не стал исключением. Возможно, она отразилась в новой пьесе, к которой он недавно приступил, — в сцене, где принц Гамлет, находясь в покоях королевы, требует объяснений, пытаясь ее увещевать.

С какой стороны ни посмотри, в то утро для королевы словно сошлись все звезды. Елизавета не знала, прибыл ли Эссекс один или во главе армии, расправился ли он уже со своими врагами при дворе и грозит ли ей самой опасность. Какой бы прекрасной актрисой Елизавета ни была, она не успела подготовиться к этой сцене и предстать перед Эссексом властной королевой. С годами ей стало непросто играть эту роль — чтобы привести себя в порядок, требовалось немало времени. Эссекс появился совершенно некстати, посреди ее туалета. Елизавета, хотя и обескураженная визитом, ничем не обнаружила смущения. Судя по сохранившимся свидетельствам, Эссекс «опустившись на колено, поцеловал ей руку, а затем и прекрасную шею, а затем заговорил с ней о чем-то личном, и их разговор, казалось, очень его обрадовал». Он действовал как галантный царедворец. Неизвестно, о чем шла беседа, но, возможно, свои чувства Эссекс запечатлел в сонете, написанном примерно в то же время. Языком куртуазной поэзии он выразил разочарование влюбленного поэта-придворного:

Я предан той, что предала меня.

Я ждал ответа в страсти безответной.

Я передышки не давал ни дня

Надежде пылкой, праведной и — тщетной.

Я век служил, за совесть, не за страх,

Той, что любви не зная с колыбели,

Разбила в пыль и обратила в прах

Мою мечту, стремившуюся к цели.

Забудь меня — на что она теперь,

Фальшивая слеза поддельной муки!

А мне не жаль страданий и потерь —

Всё сохранил я вопреки разлуке.

Моя любовь твоей красе равна,

Но рядом с болью меркнет и она.

( перевод Н. Ванханен )

Сонет многое говорит о самом Эссексе — кажется, он не просто искренне верил в свои слова, но и, по словам Генри Уоттона, «излил в сонете душу».

Этот сценарий был Елизавете прекрасно знаком. Она не растерялась и дослушала Эссекса до конца, чтобы выиграть время, а затем велела ему привести себя в порядок. Возможно, она произнесла то, о чем все уже знали, — великая эпоха несчастных влюбленных, подражавших Петрарке, подошла к концу. Эссекс в очередной раз неверно истолковал слова королевы, и потому вышел из ее покоев в убеждении, что благодаря обаянию и манерам ему удалось отвратить гнев Елизаветы. Обрадованный тем, какой дела принимают оборот, он отправился восвояси; «в прекрасном расположении духа он благодарил Бога: несмотря на все несчастья, пережитые им на чужбине, дома его встретили радушно… В 11 часов утра он был готов к аудиенции и вновь отправился к королеве, где совещался с ней до половины первого». К этому времени королева уже знала, что Эссекс прибыл лишь с горсткой сторонников, а значит, и она, и ее придворные — в полной безопасности.

Разговаривая с королевой во второй раз, Эссекс «отметил для себя, как за час она к нему переменилась: настойчиво расспрашивая его о причине возвращения, она выразила неудовольствие тем, что он уехал, бросив дела на произвол судьбы». Королева приказала Эссексу ждать ее распоряжений. Больше он не посмеет поднять на нее глаза. С этого момента, по крайней мере для Англии, рыцарская культура утратила всяческую значимость.

24 сентября, когда Эссекс со своими сторонниками вернулся из Ирландии во дворец Нонсач, в Лондоне, в Фаундерс Холле, на Лотбери стрит, к северу от ворот Моргейт, состоялось заседание, где присутствовал весь цвет лондонского купечества. Два дня назад более сотни из них — от лорда-мэра Соума и членов городского управления до процветающих галантерейщиков и бакалейщиков — решили создать акционерное общество со значительным капиталом в тридцать тысяч фунтов. 24 сентября они встретились, чтобы избрать членов правления и казначеев и разработать детали прошения королеве — «ради славы нашего отечества и продвижения торговли [просим] в нынешнем году снарядить экспедицию к берегам Ост-Индии». Данное начинание, как никакое другое, изменило положение дел в Англии. Так родилась Ост-Индская компания, которая, открыв для торговли новые рынки и расширив географию, приобрела политическую, индустриальную и военную мощь, способствовав становлению Британской империи. Это был судьбоносный момент в истории мирового капитализма.

Мало кто (за исключением визионера Джона Ди, который еще двадцать лет тому назад, как говорят, ввел в обращение выражение «Британская империя») мог даже помыслить о таком будущем. История ведь выглядит совершенно иначе, если смотреть на нее в ретроспективе. До 1599-го попытки сделать Англию имперской державой ни к чему не приводили. Инвесторы, собравшиеся в Фаундерс Холле 24 сентября, прекрасно знали, что англичане не сумели основать колонии в Америке, более того, они не смогли защитить свои колонии в Ирландии. Им не удалось ни заявить о себе на рынке работорговли на Карибах, ни открыть долгожданный северный путь на Восток, ни установить прямую торговлю с Ост-Индией вокруг мыса Доброй Надежды. Они успешно торговали с закрытыми акционерными компаниями из других стран — Турции, Венеции, Леванта и Московии и так далее, — но большого дохода это не приносило: прибыль распределялась в основном между несколькими членами этих компаний. Все знали: скаредная королева, не имевшая имперских амбиций, гораздо охотнее подпишет мирный договор, который сбережет ее средства, чем будет провоцировать Испанию, посягая на ее торговую монополию.

Но у купцов, собравшихся 24 сентября, чтобы учредить Ост-Индскую компанию, не оставалось выбора. Узнав об оглушительном успехе голландцев на восточном рынке, они решили действовать незамедлительно. Книга Якоба ван Нека («Правдивый отчет об удачном, прибыльном и безотлагательном путешествии на остров Ява в Ост-Индии, предпринятый амстердамской флотилией из восьми кораблей»), опубликованная в 1599 году, была сразу же переведена на английский язык; в ней автор в деталях рассказывал историю своего успеха: «…никогда прежде в Голландию не возвращались из плавания суда, ломящиеся от товаров» (голландские корабли вернулись из плавания 19 июля 1599-го). Разнообразие снеди ошеломляло: восемьсот тонн перца, двести тонн гвоздики, а еще — мускатный орех, корица и другие роскошества. Голландские купцы оправдали свои инвестиции на 400 процентов. Англичане знали: они еще не успели подать прошение королеве, а голландцы снова готовы выйти в море.

Многих купцов, собравшихся в тот день в Фаундерс Холле, новости об успехе голландцев сильно опечалили. Раньше предметы роскоши попадали на английский рынок через торговлю со странами Леванта. Такой ассортимент, как перец и другие редкости, везли по суше из Юго-Восточной Азии на Ближний Восток; забрав товар, англичане доставляли его в Англию по Средиземному морю. Купцы Левантийской компании на Ближнем Востоке быстро поняли: голландцы скоро вытеснят их с рынка. Примерно четверть (может, чуть больше) будущих пайщиков Ост-Индской компании входили в Левантийскую компанию; им было что терять. Они открыто заявили: их прошение королеве — ответ «успешному плаванию» голландцев; встревоженные новостями о том, что «голландцы готовятся к новому плаванию», они решили бросить вызов своим конкурентам (как в делах коммерческих, так и в государственных), утверждая, что «способны развивать торговлю ничуть не хуже голландцев». В благодарность за огромные инвестиции и не надеясь на скорый доход (одно только плавание займет не меньше года) они просили у королевы хартию, дарующую им монополию на торговлю за пределами Мыса Доброй Надежды сроком на пятнадцать лет. Предвосхищая доводы о том, что их предприятие разрушит мирные договоренности с испанцами, они подготовили документ о «точных границах» иберийских «территорий для завоеваний», чтобы «заверить королеву в том, что у испанцев нет законных оснований для беспокойства».

Лондонские купцы знали, что могут твердо рассчитывать на одобрение королевы и Тайного совета. В конце концов, в этом году они дважды выручали Корону: первый раз, выдав заем на ирландскую кампанию, второй — в июле — августе, оказав значительную финансовую поддержку и предоставив вооружение для обороны Лондона от испанского вторжения (к счастью, тревога оказалась ложной). Их щедрость, пусть и не лишенная корысти, безусловно смягчила гнев Тайного совета, уязвленного отказом богатых купцов выдать принудительный заем (среди них был и Огастин Скиннер, который, явно забыв о своей бедности, одним из первых вступил в Ост-Индскую компанию). Они и не подозревали, насколько королеве, опасавшейся Эссекса и его агрессивно настроенных сторонников, нужна была поддержка горожан в случае вооруженного восстания.

Пришло и купцам время в свою очередь просить королеву о помощи. Отправлять корабли к Мысу Доброй Надежды было рискованно (на самом деле, первая экспедиция, отправившаяся в путь в 1601 году после ряда задержек, стоила в два раза больше, чем рассчитывалось изначально). Требовались не только финансовые вложения, но и многое другое: опытные командиры, грузовые корабли, способные выдержать длительное плавание и отбиться от пиратов, карты, знание местности и, наконец, спрос на товары роскоши в Англии. Предприятие не было связано с продажей товаров на экспорт (жаркие страны Ост-Индии не нуждались в толстом сукне, которым, в основном, торговали англичане), и потому, чтобы закупить заграничные товары, понадобилось немало золота и серебра. Для Англии во многом настал поворотный момент. Дрейк и другие мореплаватели получили известность и сколотили состояние как пираты, практиковавшие грабеж иностранных судов. Для новой экспедиции были необходимы долгосрочные инвестиции, терпение и трезвый расчет — качества, коими, в отличие от придворных, так славились английские купцы.

Из-за крупных расходов, а также из-за расположения Ост-Индии, «находившейся очень далеко», купцы решили создать акционерное общество, расширив круг инвесторов за счет новых членов, не входящих в Левантийскую компанию или в другие монопольные торговые компании. Любопытно, что в первоначальном списке компании не значилось ни одного аристократа. Это были две абсолютно разные группы населения — рыцари, искатели славы и приключений в Ирландии, и купцы, жаждущие отправиться в путешествие ради прибыли. Раньше аристократы в основном вкладывали средства в морские экспедиции по захвату кораблей. К примеру, граф Камберленд лично возглавил шесть из одиннадцати плаваний, которые финансировал в 1586–1598 гг. Однако эти экспедиции были плохо продуманы и совершались скорее ради подвигов, чем ради славы (Камберленд жаловался, что в итоге он просто «выбросил свои средства в море»). В одиночку справиться было непросто.

Подобная задача была под силу лишь коллективному разуму; особенно помогли делу такие активисты, как Ричард Хаклут, — он постоянно присутствовал на заседаниях Ост-Индской компании осенью 1599 года, за что получил неплохое вознаграждение в десять фунтов, в придачу к тридцати шиллингам, уплаченным ему за предоставление карт. Хаклут известен прежде всего как автор трехтомного труда «Основные плавания, путешествия, торговые экспедиции и открытия английской нации» (книга вышла в свет в формате Фолио в 1598–1600 гг.), наиболее полного свидетельства участников исследовательских экспедиций. Осенью 1599-го Хаклут как раз завершал работу над вторым томом (24 октября он закончил Посвящение, адресовав его Роберту Сесилу) о плаваниях «в Ост-Индию и за ее пределы».

Его предисловие ко второму тому кажется нам вполне невинным, но для того времени это был довольно дерзкий текст. Хаклут пишет о лондонских купцах как о «настоящих искателях приключений» и критикует мелкое дворянство, которое лишь «тратит попусту время, проматывая наследство». Он надеется, что рыцари, искатели приключений, «добьются гораздо большего», если «им не придется, как сейчас» воевать «с соседними государствами» — Ирландией и Нидерландами. Хаклут предлагал существенное перераспределение ролей: теперь прославлять страну будут с помощью развития торговли и империи, а не за счет рыцарских подвигов. Хаклут писал предисловие после злополучного возвращения Эссекса, понимая, откуда дует ветер. На титульном листе первого тома его сочинения, опубликованного в 1598-м, размещено изображение Эссекса во время кампании 1596 года в Кадисе; Хаклут подробно рассказал читателю об этой блистательной экспедиции и даже привел список тех, кого Эссекс посвятил в рыцари. Когда в конце 1599-го Хаклут готовил том к переизданию, он отказался от главы про Кадис и убрал с титульного листа изображение Эссекса, свидетельство его геройства.

Смерть рыцарской культуры совпала с рождением империи. Не только Хаклут разглядел грядущие перемены — примерно пятая часть дворян, которых Эссекс посвятил в рыцари в Ирландии, включая самых преданных его сторонников, графа Саутгемптона и графа Монтеигла в итоге занялись инвестициями, запоздало пробивая себе дорогу к торговым экспедициям. Рыцари, искатели приключений, неожиданно отошли на второй план. Когда, например, лорд-казначей Бакхерст попытался надавить на членов Ост-Индской кампании, добиваясь назначения сэра Томаса Майклбурна, одного из рыцарей Эссекса, на должность капитана во время первого плавания, купцы высказались против, объяснив, что не желают, чтобы ими командовал дворянин — вспыльчивый рыцарь наверняка бы расстроил им все торговые связи постоянными стычками с португальцами в Ост-Индии. Теперь всем заправляли купцы.

Шекспир, в то время писавший «Гамлета», не присутствовал на сентябрьском заседании в Фаундерс Холле. Даже если после строительства Глобуса у него не осталось свободных средств, наверняка они появились через год-другой; тем не менее его имя не фигурирует в списках инвесторов Ост-Индской компании, ибо он предпочитал вкладывать деньги в земельную собственность (или товары, такие, как, например, солод), нежели в авантюрные заграничные плавания. И все же Шекспир сыграл свою роль в этом предприятии, пусть и не лично, — на борту одного из первых кораблей, отплывавших в Ост-Индию, среди книг и других предметов оказался и «Гамлет». В 1607 году Уильям Килинг, капитан корабля «Дьявол», вместе с другими кораблями («Гектор» и «Согласие») отплыл к берегам Ост-Индии. В начале сентября, когда корабли вышли из порта Сьерра-Леоне, Килинг записал в бортовом журнале: по его просьбе матросы исполнят «Гамлета». Шесть месяцев спустя они сыграют «Гамлета» во второй раз — для капитана «Гектора» Хокинса. Килинг объясняет, что «просил сыграть „Гамлета“» скорее из практических, нежели художественных соображений: «чтобы не дать своим людям скучать, играть в запрещенные игры или беспробудно спать». Шекспировская пьеса быстро стала частью культурного обновления, о котором в ней самой шла речь.

Не то чтобы Шекспир не интересовался авантюрами и торговлей — пьесы («Венецианский купец», «Отелло», «Перикл» и «Буря») подтверждают его восхищение заморской торговлей, открытиями и завоеванием новых территорий. Однако в отличие от других драматургов, которые в своих пьесах прославляли достижения лондонских купцов, с самого начала своего творческого пути, а возможно, и с самого детства, Шекспир выбирал для себя совершенно другие сюжеты: его зачаровывали короли и королевы, войны и империи, героизм и благородство, а также неизведанные страны. Хотя в его пьесах действуют и купцы, и простые люди, ни они, ни Лондон сам по себе, для него не самоцель.

Шекспир прекрасно знал, что слово «искатель приключений» (adventurer) имеет двойное значение. Так, Гамлет, узнав, что к ним едут актеры, говорит: «…отважный рыцарь (the adventurous knight) пусть орудует шпагой и щитом» (II, 2; перевод М. Лозинского); Ромео, как и полагается сыну купца, убеждает Джульетту: «Не кормчий я, но будь ты так далеко, / Как самый дальний берег океана, — / Я б за такой (I should adventure) отважился добычей» (II, 2; перевод Т. Щепкиной-Куперник). Безусловно, уже работая над «Троилом и Крессидой» (вскоре он приступит к «Гамлету»), Шекспир понимал, что время рыцарских подвигов ушло в прошлое. В этой пьесе он играет на контрасте: сначала воссоздавая в Прологе эпическое повествование:

Пред вами Троя. Вот могучий флот

Властителей. Их непреклонный дух

Воспламенен обидою и гневом;

В Афинах приготовили они

Тьму кораблей, отлично оснащенных

Орудиями яростной войны…

( перевод Т. Гнедич )

а затем показывая эгоизм, тщеславие и жестокость греческих героев. В «Троиле и Крессиде» Шекспир обнажает неприглядные стороны героического эпоса Гомера, подчеркивая отталкивающие, хищнические моменты троянской кампании. Только драматург, все еще отчасти верящий в героические идеалы, мог развенчать их — пьеса пропитана горечью этого ниспровержения. Если бы сохранилась поздняя пьеса «Карденио», созданная Шекспиром в соавторстве с другими драматургами (она написана около 1612 года и исполнялась при дворе примерно тогда же), мы бы еще сильнее почувствовали разочарование Шекспира: ее сюжет восходит к истории Карденио и Люсинды из «Дон Кихота» Сервантеса, блистательного романа, сатиры на странствующее рыцарство, не так давно переведенного на английский язык. Шекспир сочинит пьесы об Отелло, Антонии и Кориолане: все эти трагические герои раздавлены миром — его рамки столь узки, что он не способен оценить их героическое величие. Об этом прекрасно говорит Кориолан; «повернувшись к Риму спиной», он заканчивает монолог такими словами: «Нет, не сошелся клином свет на Риме» (III, 3; перевод О. Сороки)[17]. В конце пьесы, наказав Кориолана, Шекспир показывает, насколько тот был не прав.

В «Гамлете», написанном на распутье, — на заре глобализации и на закате рыцарской культуры — чувствуется влияние этих двух тенденций, в отличие от саркастической пьесы «Троил и Крессида». В «Гамлете» также отразились и размышления драматурга об уместности подвига. Они придают пьесе особую ностальгическую ноту — в «Гамлете», в не меньшей степени, чем в новой культуре, стоящей на пороге новых морских открытий, мы видим мир прошлого, который уже мертв, но все еще не погребен. Дух отца Гамлета, возвращающийся из чистилища в начале пьесы, взывает не только к утраченному католическому прошлому, но и к ушедшей эпохе рыцарства. Разница между прошлым и настоящим подчеркивается и одеянием призрака. Он одет так же, как и много лет назад, когда в юности разгромил норвежца на поле боя: «Такой же самый был на нем доспех, / Когда с кичливым бился он Норвежцем» (I, 1; здесь и далее перевод М. Лозинского). Мы видим отца Гамлета не таким, как в час его смерти, но тридцать лет назад, в момент его боевой славы. К 1599-му так уже давно не одевались: рыцари облачались в ржавые от времени доспехи разве что в день Восшествия монарха на престол.

Шекспир очень подробно описывает мир, где жили по законам дворянской чести; он воссоздает героическое сражение, в котором принимал участие отец Гамлета — тогда солдаты, прекрасно владевшие оружием, бились не на жизнь, а на смерть:

ГОРАЦИО

Покойный наш король,

Чей образ нам сейчас являлся, был,

Вы знаете, норвежским Фортинбрасом,

Подвигнутым ревнивою гордыней,

На поле вызван; и наш храбрый Гамлет —

Таким он слыл во всем известном мире —

Убил его; а тот по договору,

Скрепленному по чести и законам,

Лишался вместе с жизнью всех земель,

Ему подвластных, в пользу короля;

Взамен чего покойный наш король

Ручался равной долей, каковая

Переходила в руки Фортинбраса,

Будь победитель он; как и его

По силе заключенного условья

Досталась Гамлету. ( I, 1 )

Пьеса заканчивается другим, не менее известным сражением. Но схватка, где погибнут Клавдий, Гертруда, Лаэрт и сам Гамлет, очень сильно отличается от той, какую в начале пьесы описывает Горацио. Это дуэль, или, если сказать точнее, — состязание в фехтовании на затупленных мечах. Шекспировские современники гораздо лучше нас понимали разницу между старым и новым видом оружия, осознавая то, что стоит за каждым из них. Только во второй половине XVI столетия тяжелые мечи начали заменять рапирами, все больше отдавая им предпочтение; рапира и кинжал, любимое оружие Лаэрта, вошли в широкий обиход лишь в 1580-х.

В фехтовальном трактате «Парадоксы защиты» (опубликован в 1599-м с посвящением графу Эссексу), который Шекспир прочитал, работая над «Гамлетом», Джон Сильвер оплакивает старые времена. Автор ностальгически вспоминает мир прошлого; битва отца Гамлета со старшим Фортинбрасом лучшее тому воплощение: «Наши предки были мудры, хотя в наш век их и считают глупцами; они доблестно сражались, хотя мы и называем их трусами; будучи прозорливы, они пользовались для самообороны короткими клинками, защищая и подчиняя себе врага оружием и отвагой». «Мы, их сыны, — приспособленцы, забывшие о добродетели предков и оружии прошлого; охваченные странной лихорадкой, мы стремимся использовать в бою фехтовальные приемы итальянцев, французов и испанцев», — резюмирует Сильвер. Вспомним, что Клавдий задумывается о поединке Лаэрта и Гамлета как раз после того, как француз хвалит фехтовальные навыки Лаэрта.

Не так давно Шекспир высмеял фехтовальную культуру в комедии «Как вам это понравится». Его Оселок убежден в том, что можно ссориться и не обмениваясь ударами: «Я имел четыре ссоры, и одна из них чуть-чуть не окончилась дуэлью» (V, 4; перевод Т. Щепкиной-Куперник). В «Гамлете» в вычурном языке Озрика мы видим совершенно иное проявление «учтивого возражения» (выражение Оселка из его рассуждений о семи степенях хороших манер), когда Озрик упоминает о предстоящем поединке между Лаэртом и Гамлетом. Гамлету сообщают, что его соперник, Лаэрт, «совершеннейший дворянин, преисполненный самых отменных отличий, весьма мягкий обхождением и видной внешности; поистине, если говорить о нем проникновенно, то это карта или календарь благородства» (V, 2). При датском дворе рыцарский кодекс нивелируется до общих слов и тщательно продуманного пари. В частности, Гамлет узнает, что король держит пари с Лаэртом и выставил «шесть берберийских коней против шести французских шпаг, их принадлежностей и трех приятно измышленных сбруй; таков французский заклад против датского» (V, 2). Сражаться так, как было принято при отце Гамлета, когда славу завоевывали боевыми подвигами, уже не представлялось возможным.

Елизаветинцы сразу поняли разницу между настоящим подвигом на поле боя и театральной игрой, оказавшись в ноябре того года в Уайтхолле — на ежегодном рыцарском турнире в день восшествия монарха на престол. Участники ирландской кампании (у некоторых из них навсегда остались боевые шрамы) не получили приглашения на праздничную церемонию, в их числе и Эссекс; а ведь в прошлом году именно он был в этот день в центре внимания. Только двое из тех, что служили в Ирландии (они вернулись домой в середине июля), оказались среди участников турнира в Уайтхолле, оба принимали в нем участие и в прошлом году — заклятый враг Эссекса лорд Грей и Генри Кери, теперь сэр Генри, преданный сторонник Эссекса, которого он посвятил в рыцари в Ирландии. За их поединком, далеко не самым опасным (они сражались в нападении с копьем наперевес), несомненно наблюдал весь Уайтхолл. Вспоминая турнир, Роланд Уайт с горечью отмечал: боевое искусство превратилось теперь в яркое театральное зрелище. Один из придворных, лорд Комптон, появился на празднике в костюме «рыбака, а шестеро его людей — в костюме шутов; в попоне его лошади, сшитой из сетей, лежала лягушка». И офицерам, и солдатам, искушенным в боях, в тот день сразу стало понятно, как низко пала рыцарская культура, как изменился мир вокруг и сколь этот процесс неостановим.

В «Гамлете» Шекспир вновь обратился к глубинным переменам в обществе, к слому времен, ознаменовавшему рождение новой эпохи. Именно о таком разладе напишет он позднее в «Зимней сказке»: «Печальные дела, печальные! Но ты, малый, погляди. Тебе подвернулись умирающие, а мне новорожденный» (III, 3; перевод В. Левика). Шекспир родился в тот период, когда новая религия сменила старую, и теперь, как и любой его современник, он с тревогой ожидал неотвратимого конца правления Елизаветы и конца династии Тюдоров, и потому его глубинный интерес к эпохальным переменам, хотя и необычен для того времени, но вполне объясним. В «Гамлете» он запечатлел как раз такой момент, объяснив, что значит жить в смутное время, когда прошлого уже не вернуть, а будущее туманно.

До тех пор, пока не решится судьба Эссекса, все остальное тоже было покрыто мраком. «Люди внимательно следят за тем, какое решение примет Ее Величество», — пишет Роланд Уайт. Тем временем Эссекс оставался под домашним арестом, вдали от друзей и жены, недавно разрешившейся от бремени. Не совсем понятно, что именно Эссекс сделал не так. За пределами двора люди терялись в догадках. Например, поэт Томас Чёрчьярд, многое видавший на своем веку, написал в начале ирландской кампании стихотворение, прославлявшее Эссекса; пока Эссекс воевал в Ирландии, он успел сочинить и второе хвалебное послание — в честь возвращения графа домой («Добро пожаловать домой, граф Эссекс»), зарегистрировав его в Гильдии печатников первого октября 1599-го. Однако этот текст, явно несвоевременный, никогда не публиковался, и его рукопись скорее всего уничтожили.

В Лондон один за другим стали возвращаться из Ирландии доблестные сторонники Эссекса; их появление вызвало в столице еще больший переполох и напряжение: «Они разгуливают повсюду, к огромному неудовольствию Ее Величества». Возможно, Шекспир видел кого-то из них в Глобусе, так как, по свидетельству Роланда Уайта, «лорд Саутгемптон и лорд Рэтленд при дворе не появлялись <…> Они поселились в Лондоне и каждый день ходили по театрам».

Не известно, какие пьесы они смотрели в Глобусе в октябре — начале ноября того года. В то время труппа лорда-камергера играла на сцене шекспировскую хронику «Генрих VI» (часть третья), в одной из сцен которой сторонникам Эдуарда, находившегося тогда под домашним арестом, удалось найти «друзей с конями и людьми, / Готовых вызволить его из плена» (IV, 5; перевод Е. Бируковой). Какое опасное совпадение! Опасаясь, что Эссекса заточат в Тауэр, его друзья в начале ноября разработали похожий план. По словам сэра Чарльза Денверса, лорд Саутгемптон и лорд Маунтджой, близко знавшие Эссекса, советовали «ему бежать во Францию или в Уэльс, с помощью друзей; также, благодаря хорошим знакомствам при дворе» они предлагали «провести его во дворец на аудиенцию с королевой».

Денверс пишет, что «эти идеи витали в воздухе, но о них даже не заикались» вплоть до середины ноября, когда состоялась встреча, на которой присутствовал он сам, его брат Генри Денверс, лорд Саутгемптон и лорд Маунтджой. Друзья Эссекса решили: если впереди Тауэр, лучше всего «помочь Эссексу бежать». Саутгемптону удалось передать Эссексу записку: он и Генри Денверс готовы последовать за ним в ссылку. Денверс заверил: даже если ему придется остаться в Лондоне, он «продаст все, что у него есть, до последней рубашки», лишь бы помочь Эссексу уехать заграницу. Но Эссекс категорически отказался: «…коли у них нет другого решения, кроме как заставить его бежать, то он скорее подвергнется смертельной опасности, чем станет изгнанником». Позднее, Саутгемптон иначе вспоминал об этом, утверждая, что «буквально за три часа до начала» решительно высказался против и тем самым дал делу обратный ход.

Даже самые преданные сторонники Эссекса считали, что события складываются очень скверным образом, а сам Эссекс — безумец. Джон Харингтон, ныне сэр Джон, несколько месяцев назад утверждавший, что «долг чести призывает его принять участие в ирландской кампании», изменил свою точку зрения: «в этом начинании ему [Эссексу] помешали амбиции, быстро затуманившие его разум. Я убежден в своей оценке милорда Эссекса, ибо вижу, как внезапно у него меняется настроение — от печали и раскаяния до неистовства и бунтарства; вот подтверждение тому, что он лишился рассудка и выжил из ума». Во время нашей последней беседы в Ирландии, поясняет Харингтон, Эссекс «произнес речь, полную таких странностей, что мне захотелось поскорее откланяться. Слава Богу! Я дома и в безопасности, и, если снова попаду в такие неприятности, пусть меня повесят за то, что я по глупости влез не в свое дело».

С политической точки зрения осень 1599-го выдалась не менее напряженной, чем лето, когда над городом висела угроза Невидимой армады. Эссекс лишился расположения королевы, судьба его висела на волоске; и все же, о каких «странностях» шла речь — неужели Эссекс хотел привлечь на свою сторону короля Шотландии? В шекспировских пьесах отразилась атмосфера политической нестабильности той осени — на улицах и на стенах дворца расклеивали пасквили, по городу распускали слухи, перехватывали письма, слежка и цензура процветали. Если верить Фрэнсису Бэкону, политические пасквили добрались и до театра: «В это время на улицах Лондона и в театрах распространяли крамольные заявления, священники вели смелые бунтарские беседы; многие верные и усердные советники и другие подданные Ее Величества были обременены непосильными налогами; вину за тяжелое положение дел в Ирландии приписывали чему угодно, только не бездействию Эссекса, его истинного виновника».

Другие, например Фулк Гревилл, были убеждены, что слухи распространяли не сторонники Эссекса, а его враги — желая еще больше опорочить графа, они действовали как настоящие макиавеллисты: «Его враги набрались дерзости и стали заграницей распространять от его имени листовки против Тайного совета и королевы; они также распространяли тексты, порочащие друзей Эссекса, явно невиновных». Они же распространяли и коварные слухи о безграничной власти Эссекса и его невероятных амбициях. Юристы с особым пристрастием зачитывали вслух личные письма графа, всякий раз подтверждая, что каждое слово Эссекса говорит против него. «Кто ответил за то, что в конце декабря все стены дворца были расписаны мерзостями о Роберте Сесиле?», недоумевал Роланд Уайт.

Чем ближе к концу года, тем безутешнее становились сторонники Эссекса. Так как Эссекс отказался бежать, оставалось разыграть последнюю карту — союз с Шотландией. Летом друг Эссекса лорд Маунтджой отправил Генри Ли к шотландскому королю — заверить его в том, что, несмотря на все слухи, Эссекс не претендует на английский престол и считает короля Якова единственным законным наследником. Незадолго до Рождества (позднее это подтвердил секретарь Эссекса Генри Кафф), созрел новый план. После того, как королева назначила Маунтджоя в Ирландию наместником, он снова отправил в Шотландию Генри Ли, на сей раз с таким посланием: если король Шотландии «вступит с нами в союз, милорд Маунтджой готов покинуть Ирландию и со своими сторонниками и армией, насчитывающей около пяти тысяч солдат, присоединиться к предприятию; вместе с войском, которое соберет граф Эссекс, нам хватит сил для осуществления задуманного». Таким образом Эссекс восстановит свое доброе имя, сокрушив соперников при дворе, а английский трон перейдет к королю Якову. Саутгемптон также сообщил Якову, что согласен участвовать.

Многие друзья Эссекса полагали, что Якову не терпится заявить свои права на английский престол. Однако сэр Чарльз Денверс очень сомневался (как ясно из его последующего признания) в том, намерен ли король Шотландии вторгнуться в Англию и одобрит ли он это предложение. Вероятно, Елизавету и Сесила преследовали в ту пору страшные кошмары: чужеземная армия приближается к границам Англии, в английской армии, высадившейся в Уэльсе, полыхает мятеж, а в Лондоне растет недовольство. К тому времени, как Ли вернулся из Шотландии (за его передвижениями в Шотландии тщательно следили), Маунтджой уже отплыл в Ирландию. Хотя Ли арестовали и отправили в тюрьму Гейтхаус в Вестминстере, Эссекс все еще не терял надежды и даже послал Саутгемптона к Маунтджою в Ирландию с просьбой «вернуть армию, отправленную в Уэльс», чтобы «осуществить задуманное ранее». По словам Саутгемптона, Денверс был убежден: войска, которое Маунтджой приведет из Ирландии, будет достаточно, и им не придется рассчитывать на двусмысленные обещания Якова. На этом этапе Маунтджой отказался от дальнейшего участия и советовал Саутгемптону сделать то же самое: если Яков остается вне игры, речь идет уже не о престолонаследии, а о личных амбициях Эссекса.

К тому моменту как заговор был раскрыт, о нем кроме горстки конспираторов практически никто не знал. Поэтому неудавшийся переворот в «Гамлете», а также упоминание короля соседнего государства и его армии под командованием Фортинбраса, предъявляющего права на датский престол в конце пьесы, — всего лишь совпадение. Однако подобные идеи носились в воздухе, и заговоры возникали не раз. «Гамлет», написанный в это время, пропитан изменчивым духом перемен. Драматург постоянно держит публику в напряжении — зритель погружается в столь знакомую ему жутковатую атмосферу. В «Гамлете» Шекспир верен своему слову: «назначение лицедейства» — показать «всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток» (III, 2). Вполне возможно, что в своем взволнованном письме Роберту Сидни осенью 1599-го Роланд Уайт, говоря о теперешних временах, словно вспоминает двор Клавдия: «за нами подсматривают со всех сторон, и потому да будут счастливы и благословенны те, кто живут вдали от нас». «Да поможет мне Господь», пишет Уайт, «ибо настали опасные времена».

Глава 14

Эссе и монологи

Сюжет «Гамлета», пожалуй, как никакой другой у Шекспира, совершенно не оригинален. Источником шекспировского текста послужила трагедия мести 1580-х годов с одноименным названием (до наших дней она не дошла), которая к тому моменту, как Шекспир начал свой творческий путь, всем уже давно приелась. В 1589 году Томас Нэш, сочиняя инвективу против театра, объектом для своих нападок выбрал «Гамлета»: «Читая ночью, при свече, английского Сенеку, вы найдете у него немало удачных фраз <…> а если возьметесь за чтение ясным морозным утром, вам встретится у него целая россыпь по-гамлетовски трагических монологов». Под английским Сенекой Нэш имеет в виду Томаса Кида, автора таких пьес, как «Испанская трагедия» (невероятно популярная в те годы!) и, вероятнее всего, «Гамлета».

Когда Шекспир переехал в Лондон, «Гамлет» все еще шел на сцене. У Шекспира было время хорошо изучить эту пьесу, так как в середине 1590-х она по-прежнему значилась в репертуаре новой труппы, с которой он сотрудничал, — Слуги лорда-камергера. Вероятнее всего, Шекспир, Бербедж и Кемп были заняты в спектакле девятого июня 1594 года — именно в тот день на сцене театра Ньюингтон Баттс, расположенного примерно в двух километрах южнее Лондонского моста, Слуги лорда-камергера давали «Гамлета»; это помещение труппа тогда делила со своими конкурентами, Слугами лорда-адмирала. Судя по сохранившимся финансовым документам, пьеса уже порядком устарела — билеты на «Гамлета» раскупали намного хуже, чем раньше; зритель явно предпочитал смотреть другие трагедии мести на старинные сюжеты, например, «Тита Андроника» Шекспира или «Мальтийского еврея» Марло. Когда труппа лорда-камергера перебралась в Театр, пьеса осталась в репертуаре. К этому времени леденящий кровь монолог Призрака, призывающего к отмщению, уже стал притчей во языцех. В своем сочинении «Несчастия ума» Томас Лодж упоминает «бледный призрак, который жалобно кричал на театре, подобно торговке устрицами: „Гамлет, отомсти!“»[18]

Основные черты сюжета начали формироваться еще в XII веке, когда Саксон Грамматик написал сагу об Амлете, датском мстителе (опубликована на латыни в 1514 году). Тем, кто знаком с шекспировской пьесой, сага не откроет ничего нового. Отец Амлета, король Дании, разгромивший в поединке норвежского короля, умирает от рук предателя, своего же брата, Фенгона. После смерти мужа мать Амлета выходит замуж за Фенгона. Принц Амлет хочет отомстить за отца, но вынужден скрывать свои намерения, притворяясь сумасшедшим, — только так он отвратит от себя подозрения. Чтобы разузнать о планах пасынка, дядя подсылает к Амлету юную красавицу. Затем, разговаривая с матерью в ее покоях, Амлет убивает королевского советника, следящего за ним. Тогда Фенгон отправляет Амлета в Британию в сопровождении двух вассалов — они везут приказ о его казни, начертанный на деревянной табличке, но Амлет, обыскав их карманы, перехватывает послание и, соскоблив написанное, вместо своего вписывает их имена. Затем он возвращается в Данию, мстит дяде за смерть отца и становится королем. Амлет действует согласно кодексу чести и мщения. Герой выходит победителем благодаря своему терпению и хитрости; он действует решительно и сообразно ситуации.

Сага Саксона Грамматика была опубликована на французском языке в переводе-пересказе Франсуа Бельфоре в 1570 году в сборнике «Трагические истории». Даже если Шекспир не читал Саксона Грамматика, он абсолютно точно знал французскую версию. Надо сказать, Бельфоре добавил в текст несколько новых штрихов. Самое важное изменение касается матери Гамлета. Она изменяет королю с его братом еще до убийства. Однако с течением времени королева переходит на сторону Гамлета, хранит его тайну и поддерживает его в борьбе за трон. При этом Бельфоре называет юного мстителя меланхоликом. Характерные черты трагедии мести конца 1580-х годов — такие, как появление призрака, прием пьесы в пьесе, притворное сумасшествие и смерть героя, — скорее всего, привнесены в сюжет анонимным автором елизаветинской эпохи. Из всех героев только Фортинбрас (в начале пьесы он угрожает датчанам вторжением, а в конце, видимо, занимает датский престол), возможно, придуман Шекспиром.

Безусловно, оригинальность пьесы кроется далеко не только в ее сюжете. Шекспир редко придумывал сюжеты — не это занимало его воображение. Новизна шекспировской пьесы проявляется, помимо монологов Гамлета, прежде всего в стилистике трагедии. Сочиняя «Гамлета», Шекспир неожиданно увлекся неологизмами. По сравнению с пьесами других великих драматургов лексикон шекспировских пьес невероятно широк. Грубо говоря, в 4000 строках трагедии Шекспир употребляет такое же количество различных слов (к примеру, словарный запас «Доктора Фауста» и «Мальтийского еврея» в два раза меньше). Тех 14 000 слов, которые Шекспир уже использовал в своих пьесах (на закате творческого пути цифра увеличится до 18 000), для «Гамлета» оказалось недостаточно. Альфред Харт педантично подсчитал, что в «Гамлете» драматург задействовал 600 слов, не встречающихся в его более ранних пьесах; две трети из них ему больше никогда не потребовались. Случай поистине уникальный; пожалуй, к «Гамлету» приближаются лишь «Король Лир» (350 новых слов) и «Юлий Цезарь» — (70 новых слов). Поэтому «Гамлет» был для зрителя местами довольно непрост, ибо такого сложного языка публика в театре еще не слышала — согласно Харту, в тексте пьесы 170 абсолютно новых для английского языка слов, и это либо неологизмы, либо новые значения существующих слов.

Дело, пожалуй, даже не в выборе слов, а в их сочетании — именно поэтому язык «Гамлета» столь замысловат. Очевидно, Шекспир нарочно держит зрителя в постоянном напряжении. Для того чтобы заставить публику думать, он использует, к примеру, такую фигуру речи, как гендиадис. На самом деле она нам хорошо знакома (самые распространенные примеры — «кричать и плакать» или же шекспировское «шум и ярость»), Гендиадис (дословно — «одно через два») означает понятие, выраженное двумя лексическими единицами, отличающимися оттенками значения. Шекспир часто применяет эту фигуру в речи Гамлета. Например, когда Гамлет молит небеса о защите («Angels and ministers of grace defend us!»; I, 4; «Да охранят нас ангелы Господни»! — здесь и далее перевод М. Лозинского); когда говорит об актерах («the abstract and brief chronicles of the time»; II, 2; «они — обзор и краткие летописи века») или о самом себе («Within the book and volume of my brain»; I, 5; «И в книге мозга моего пребудет»); а также когда сетует на судьбу («а fantasy and trick of fame»; IV, 4, «ради прихоти и вздорной славы»). Чем больше вчитываешься в текст, тем сложнее кажется эта фигура. Возьмем, к примеру, выражение «Within the book and volume of my brain». Возможно, зритель и вовсе не обратит внимания на эту фразу, ведь общий смысл ее вполне понятен. Однако разве Гамлет говорит об «уме только как о книге»? Значения слов наслаиваются друг на друга, и «volume», конечно, не только «книга», но и «простор, пространство». Вязь слов запутывает нас. Мы теряемся в хитросплетениях мысли Гамлета.

Использовать гендиадис непросто — почти никто из драматургов до Шекспира или после него не прибегает к нему столь часто. Впрочем, до 1599-го этот прием не слишком интересовал и Шекспира. Однако начиная с «Генриха V» и «Как вам это понравится» драматург стал использовать гендиадис повсеместно. После «Гамлета» он появится во многих других его пьесах, включая «Отелло», «Меру за меру», «Короля Лира» и «Макбета», а затем снова исчезнет. Но нигде присутствие гендиадиса не ощущается столь явно, как в «Гамлете», — по самым скромным подсчетам, он применяется в пьесе 66 раз, то есть в каждой 60-й строке. За «Гамлетом» следует «Отелло» (28 раз). Гендиадис прекрасно отражает дух «Гамлета» — с помощью данного приема Шекспир показывает безысходность общества, стремящегося найти утраченный смысл и преумножить его; в то же самое время драматург предупреждает нас: как бы мы ни стремились скрепить распавшуюся связь времен, ничего не выйдет.

Шекспир поступил со старой версией «Гамлета» так же, как Слуги лорда-камергера с деревянным каркасом Театра, — разобрав по составляющим старый остов пьесы, он целиком собрал пьесу заново. Устаревшей трагедии мести Шекспир придал современное звучание, передав с ее помощью мысль, не дававшую ему покоя (поэтому она так глубоко укоренена в пьесе): мир изменился до неузнаваемости. Старые идеалы ушли в прошлое, а новые еще не прижились. Самый верный способ убедить в этом зрителя — заставить его сравнить двух «Гамлетов»: пусть во время нового спектакля публику неизбежно сопровождает воспоминание о старой пьесе. Вовлекаясь в сюжет, публика, вдруг осознает, что, как и Гамлет, сама пытается примирить непримиримое, связав прошлое и настоящее. Однако ей намного легче справиться с такой сложной задачей, ведь сюжет всем прекрасно знаком. Поэтому зрителю удается, не теряя нити повествования, лучше понять идеи Шекспира и прочувствовать всю глубину созданных им характеров.

Создавая новый тип драматургии, Шекспир иначе распределяет в «Гамлете» амплуа героев. Клаун больше не будет все время отвлекать на себя внимание зрителей. Неслучайно, среди «столичных трагиков» (II, 2), прибывших в Эльсинор, клауна нет — даже после ухода Кемпа из труппы Шекспир так и не забыл об их ссоре. При этом Гамлет абсолютно безосновательно нападает на клаунов, склонных к отсебятине:

А тем, кто у вас играет шутов, давайте говорить не больше, чем им полагается; потому что среди них бывают такие, которые сами начинают смеяться, чтобы рассмешить известное количество пустейших зрителей, хотя как раз в это время требуется внимание к какому-нибудь важному месту пьесы; это пошло и доказывает весьма прискорбное тщеславие у того дурака, который так делает. ( III, 2 )

Скорее всего, в этих словах Гамлета отразились личные размышления Шекспира. В «Гамлете» публика последний раз смеется вместе с клауном кемповского типа. В этой пьесе роль клауна Шекспир поделил между двумя персонажами — шутом-могильщиком (его играл Роберт Армин) и, как ни странно, самим протагонистом (Гамлета исполнял Ричард Бербедж). Словесные поединки, откровенный разговор с публикой, непристойное поведение (во время «Мышеловки» Гамлет отпускает неприличные шутки в адрес Офелии, называя себя «скоморохом»), постоянное фиглярство — все это традиционные черты комического персонажа, которыми Шекспир наделяет трагического героя.

Армин появляется в спектакле только после того, как Гамлет перестает паясничать. Шекспировский могильщик, чьи остроты так памятны зрителю, скорее поет, чем говорит (всего он исполняет четыре песенки). Упоминание о Йорике («Вот этот самый череп, сударь, это — череп Йорика, королевского шута»; V, 1) из уст Первого могильщика — дань уважения Ричарду Тарлтону, первому великому клауну елизаветинского времени, избравшему, как говорят, юного Армина своим преемником. Надо сказать, Армин прекрасно понял замысел Шекспира. Понимая, что исполняет роль второго плана, его герой всегда уступает место Гамлету и никогда не перехватывает у него инициативу.

Уже в XVIII веке Николас Роу, первый биограф Шекспира, знал, что единственная роль, которую Шекспир играл в театре, — роль Призрака в «Гамлете». Слова Призрака, обращенные к Гамлету, — «помни обо мне» — произносил на сцене сам Шекспир. Успехом в театре Бербедж был целиком и полностью обязан Шекспиру. В начале 1590-х Бербеджу, начинающему актеру, часто поручали лишь слова вестника. Через несколько лет Шекспир напишет для него такие судьбоносные роли, как Ричард III и Ромео, но по-настоящему знаменитым он проснется, сыграв Гамлета. Один панегирист, имени которого история не сохранила, вспоминая после смерти Бербеджа в 1619 году, его самые блистательные роли (Ромео и, прежде всего, Гамлета) с особой теплотой описывает сцену, где Гамлет бросается к могиле Офелии:

Кто б ни был он: король ли Лир, печальный Мавр

иль юный Гамлет,

иль Иеронимо, мстительный старик,

иных героев череда… — все умерли в тот миг,

когда его не стало… Сколько раз —

клянусь! — я видел, как бросается в могилу

к возлюбленной так преданно, что верил:

от горя он сейчас же и умрёт!..

Манера игры Бербеджа, описанная панегиристом, в точности соответствует указаниям Гамлета для актеров: «…в смерче страсти вы должны усвоить и соблюдать меру, которая придавала бы ей мягкость <…> сообразуйте действие с речью, речь с действием» (III, 2):

И в каждой пьесе — через монолог,

присвоенные жесты персонажа,

походку, голос и манеры даже, —

давался истинной гармонии урок.

( перевод А. Бурыкина )

Шекспир также сочинил ответ Бербеджа на слова призрака «Помни обо мне». В нем вновь звучат слова надежды и упования, связанные с будущим театра: «Помнить о тебе? / Да, бедный дух, пока гнездится память / В несчастном этом шаре» (I, V).

Разрыв с традицией прошлого проявляется в творчестве Шекспира в неоднозначности оценки, которую он дает таким явлениям современности, как упадок рыцарской культуры, увядание католицизма, уничтожение Арденского леса. Осовременивая устаревшую трагедию мести, драматург находит и в ней подходящий момент, чтобы проститься с прошлым: во второй сцене второго акта Гамлет упоминает старомодный монолог из одной пьесы, который он «особенно любил». В нем рассказывается о том, как Пирр, сын Ахилла, мстит царю Приаму за смерть своего отца. Гамлет с волнением читает по памяти этот текст:

«Косматый Пирр — тот, чье оружье черно,

Как мысль его, и ночи той подобно,

Когда в зловещем он лежал коне, —

Свой мрачный облик ныне изукрасил

Еще страшней финифтью, ныне он —

Сплошная червлень; весь расцвечен кровью

Мужей и жен, сынов и дочерей,

Запекшейся от раскаленных улиц,

Что льют проклятый и жестокий свет

Цареубийству; жгуч огнем и злобой,

Обросший липким багрецом, с глазами,

Как два карбункула, Пирр ищет старца

Приама». ( II, 2 )

Уже в конце XVII века почитатели Шекспира совершенно не понимали смысла этих строк, считая их явным промахом, либо упущением драматурга (монолог якобы заимствован из старой пьесы, и Шекспир поленился его переписать). Джон Драйден вынес самый суровый вердикт: «Возникает ощущение, что грохот и пафос этого монолога напоминают дребежжание старой кареты». Другое высказывание, более позднее, принадлежит Александру Поупу (он также считал, что монолог не принадлежит перу Шекспира): Гамлет, «кажется, хвалит эту пьесу, чтобы показать ее напыщенность». Лишь в конце XVIII века Эдмонд Мэлоун предположил, что монолог Гамлета стилизован под старину. Перечитывая этот текст, осознаешь, какое значение когда-то имел для Шекспира жанр трагедии мести, в котором воплощены идеалы чести, к концу XVI века утраченные. Суть пьесы гораздо яснее, если знаешь: сквозь шекспировский палимпсест все еще проступают следы старой краски.

В последние годы правления Елизаветы англичане почти утратили веру в героические деяния; именно об этом идет речь в шекспировской пьесе. Осенью 1599-го, когда Шекспир писал «Гамлета», ощущение безысходности лишь укрепилось. Лондонцы, едва оправившиеся после довлевшей над ними угрозы испанского вторжения и провала ирландской кампании, снова остро почувствовали тревогу в середине ноября 1599-го, когда власти обрушились на одного из проповедников, открыто осмелившегося заявить с кафедры Собора святого Павла перед многотысячной аудиторией о «провале ирландской кампании». Многие почувствовали напряженность и во время рыцарского турнира в Уайтхолле — без Эссекса и его рыцарей прославление мужества и отваги показалось им еще более искусственным, чем бутафорские щиты для состязаний. Шекспир и другие столичные жители были потрясены тем, насколько жизнь теперь подчинена политике. Той осенью «при дворе, в столице и во всей стране» враги королевы распространяли «безбожную клевету» — в ответ на это Тайный совет решил опозорить Эссекса во время открытых слушаний Звездной палаты. Не веря слухам, Фрэнсис Вудворд, решил удостовериться во всем лично. Во время одного из слушаний Вудворда нещадно толкали со всех сторон (в письме он жаловался Роберту Сидни на «скопление народа и давку»); затем, разбушевавшаяся толпа отбросила его «так далеко, что [он] уже не слышал, о чем шла речь». Генри Уоттон, секретарь Эссекса в Ирландии, писал в Лондон своему другу Джону Донну: «верно, что Ирландия пострадала от злого умысла и попустительства», однако английский двор сейчас «в еще худшем положении». «Двор как таковой, — с горечью замечает он, — самое суетное место на земле». Вот и все, что Уоттон осмелился доверить бумаге. «Больше не скажу ни слова, возможно, я и так сказал слишком много». Осенью Шекспир, удрученный, как и многие другие, политическими событиями, возможно думал так же, как Роланд Уайт: «Настроения нашей эпохи еще дадут о себе знать». Именно об этом, упоминая героические деяния и культуру чести, Шекспир размышляет в «Генрихе V» и «Юлии Цезаре», пьесах, которые, само собой разумеется, не предполагались к исполнению при дворе на Рождество. Удивительно, что именно тогда Шекспир решил осовременить пьесу о пороках двора, проблемах престолонаследия, угрозе вторжения и опасности государственного переворота.

«Вот я один», — с облегчением произносит Гамлет в конце второго акта, избавившись от Розенкранца и Гильдернстерна, актеров и Полония. Это не совсем так — он остается не в одиночестве, а один на один со зрительным залом, и публика слышит, как герой «отводит словами душу» (II, 2). Он откровенен с залом как никто другой до него. Одна из загадок «Гамлета» в том, каким образом Шекспир научился писать столь убедительные монологи, которые еще полгода назад в «Юлии Цезаре» давались ему с трудом:

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой!

Иль если бы Предвечный не уставил

Запрет самоубийству! Боже! Боже!

Каким докучным, тусклым и ненужным

Мне кажется все, что ни есть на свете!

О, мерзость! Это буйный сад, плодящий

Одно лишь семя; дикое и злое

В нем властвует. ( I, 2 )

Шекспир так мастерски воссоздает внутреннее состояние героя, как не удавалось до него ни одному драматургу, — мы понимаем, что Гамлет тщетно пытается собраться с мыслями. В других, более ранних произведениях Шекспира, нам встретится немало ярких монологов, но какое бы сильное впечатление они ни производили, им не хватает той глубины, того погружения в себя, какие присущи монологам Гамлета. Когда Шекспир работал над «Гамлетом», огромное влияние оказало на него знакомство с новым литературным жанром той эпохи — эссе. Хотя, безусловно, и без него Шекспир рано или поздно нашел бы новый способ обновить жанр монолога.

Англичане открыли для себя Монтеня лишь в конце 1580-х годов. Когда Монтеню было уже под сорок, он покинул суетный мир, раздираемый религиозными войнами, ради уединения; погрузившись в чтение и созерцание, философ открыл новый жанр — эссе, главное действующее лицо которого — сам автор. Первые два тома «Опытов» Монтеня были опубликованы во Франции в 1580 году. Наверное, Шекспир мог бы прочитать их еще в начале своего творческого пути, так как владел французским языком, но этого не случилось. Монтень увлек Шекспира и его современников лишь на исходе века — времени, исполненного скептицизма и, в то же время, глубинного интереса к субъективному началу, то есть к «я».

Эссе Уильяма Корнуоллиса, одного из первых подражателей Монтеня в Англии, не только объясняют своевременность обращения англичан к Монтеню, но и дают понять, что привлекло Шекспира в новом жанре и как он отразился в монологах Гамлета. В возрасте 21 года Корнуоллис вызвался воевать в Ирландии в рядах армии Эссекса. Он вернулся домой осенью 1599-го, получив во время кампании рыцарский титул. Внутренне сломленный и утративший вкус к жизни, он нашел себя в писательстве. Еще несколько лет назад — даже, пожалуй, год назад — Корнуоллис выбрал бы для себя жанр сонета, тогда невероятно популярный. Однако в конце 1599 года он увлекся новым модным жанром. Нам сложно представить себе времена, когда не было ни дневниковых записей, ни эссеистики, и люди не задумывались о субъективном опыте, о своем «я». Но в 1600 году, когда сборник Корнуоллиса, состоящий из 25 эссе, вышел в свет (еще 25 будут опубликованы годом позже), даже сам термин был англичанам в новинку. Корнуоллис открыто заявил: своими эссе он обязан Монтеню, однако его французский настолько плох, что при чтении эссе французского философа он опирался на перевод; фамилию переводчика он назвать затруднился. Возможно, он имеет в виду Джона Флорио, чей блистательный перевод эссе Монтеня на английский язык появился в 1603 году; в 1598-м работа над ним как раз шла полным ходом. А может быть, речь идет о его сопернике, одном «из семи-восьми великих остроумцев», который, как пишет Флорио, так и не сумел завершить свой перевод. Слова Флорио (у нас нет оснований им не доверять) лишь подтверждают необычайный интерес англичан к переводу «Опытов» Монтеня.

Англичане далеко не сразу оценили эссе по достоинству. В начале XVII века вышло несколько других сборников, после чего наступило затишье и, вплоть до XVIII века, ничего выдающегося в этом жанре создано не было. Так как эссе Корнуоллиса сегодня почти неизвестны, стоит, пожалуй, привести из них несколько отрывков. В словах Корнуоллиса временами проступает гамлетовское начало — его герой ощущает душевный разлад. Проговаривая одну и ту же мысль снова и снова, он часто сетует на невозможность примирить непримиримое:

Гнев — отец несправедливости, и все-таки справедливость часто вынуждена заискивать перед ним, исполнять все его поручения; сражаясь за свои убеждения, справедливость часто отдает ему свою победу. Восстановить согласие между ними никак нельзя; тем не менее, ради правды и милосердия я буду бороться против общепринятых правил. Я думаю, в государстве суровое наказание полагается только за убийство. ( «О терпимости» )

Ничто не причиняет мне столько душевных терзаний, сколько несправедливость. ( «О терпимости» )

Мое тело и разум находятся в постоянном разладе. Оба упрямо стремятся к своей цели, и я не могу в этом их винить: как только одно побеждает, другое тут же сдает позиции. Моя душа требует созерцания и побуждает меня к размышлениям, тогда как мое тело этого не понимает, призывая к действию. Оно говорит мне, что не подобает, будучи земным созданием, отказываться от радостей грешного мира, настаивая на том, что в созерцании я совершенно бесполезен для своей страны. Его не устраивают никакие убедительные доводы, даже горние. Я постоянно стараюсь примирить одно с другим, потому что мне ни в чем не было успеха, когда я пытался их разъединить. Однако Земля и Небо никогда не соединятся, ибо это невозможно. ( «О жизни» )

Тот, кто говорит: «Он живет достойно», слишком добр ко мне, ибо я живу для того, чтобы отточить мой разум и излечить тело от врожденных пороков. Я должен действовать решительно, как того требует мое происхождение. ( «Об образе жизни» )

Мы постигаем мир благодаря разуму, ибо в маленькой черепной коробке мы способны уместить многое — все этапы человеческой жизни, все поступки, все знания; благодаря нашему маленькому сокровищу мы отдаем распоряжения, контролируем ход событий, выносим решения — осуждаем человеческие качества и поступки, государственную политику, перевороты и войны — одним словом, действия всех актеров, занятых в театре человеческой жизни. ( «О советах» )

Тексты Корнуоллиса ходили в списках, и, возможно, он читал их вслух горячим поклонникам и «близким друзьям» — точно так же, как Шекспир свои сонеты. По объему эссе Корнуоллиса меньше двух тысяч слов — идеально для чтения вслух. Издание 1600 года было столь компактно, что легко умещалось в кармане, — читатель всегда мог носить книгу с собой.

Корнуоллис называет эссе набросками и сравнивает себя с писцом, «расписывающим перо, прежде чем красиво и четко переписать текст». Сэмюэл Джонсон позднее так отозвался об этом жанре: «Необдуманное спонтанное сочинение, сплошная вольность ума». Безусловно, эссе Корнуоллиса — огромный шаг вперед после тех десяти текстов, что Фрэнсис Бэкон опубликовал в 1597 году, — самых первых эссе, написанных на английском языке. Для своего сборника Бэкон использовал название книги Монтеня (возможно, он узнал о нем от своего брата, Энтони Бэкона, который состоял с французским философом в переписке), однако его ранние опусы лишены личного начала, четко структурированы. В них нет той игры ума или импровизации, что отличает эссе Корнуоллиса, не говоря уже о Монтене. Они появятся лишь в поздних редакциях эссе Бэкона, когда, изменив отношение к этому жанру, он решит усовершенствовать свои тексты. Если бы мы не знали название сборника Бэкона, нам бы и в голову не пришло считать их таковыми.

Эссе Корнуоллиса, исполненные иронии, самокритики, искреннего желания поделиться с читателем своими переживаниями, во многом автобиографичны, даже когда автор выходит на рамки личного опыта. Корнуоллис опечален неудачами в Ирландии и интригами при дворе. Возможно, он возлагал на поход в Ирландию слишком большие надежды, и потому, вернувшись назад, предался скептицизму, подобно Джону Харингтону и другим участникам войны.

Растерянность Корнуоллиса особенно ощущается в эссе «О решимости»: «Мир движется неведомо куда, и я не знаю, что мне делать». Сходство душевной организации героя Корнуоллиса и Гамлета несомненно. В источниках шекспировской пьесы у Гамлета монологов нет; Шекспиру они нужны отнюдь не для развития сюжета. Подобно Хору в «Генрихе V», монологи нарочно замедляют действие. И, тем не менее, именно они помогают понять суть пьесы. Вряд ли Шекспир читал эссе Корнуоллиса до того, как взялся за трагедию; сколь ни заманчиво подобное предположение, эссе и трагедия написаны примерно в одно время. В лучшем случае Шекспир слышал об эссе Корнуоллиса или прочитал хотя бы те из них, что ходили в списках.

Если даже такой неофит, как Корнуоллис, легко отыскал «Опыты» Монтеня, то Шекспиру, который, конечно, мог достать любую книгу или рукопись, не составило бы труда найти эссе Монтеня. Он скорее всего познакомился с Монтенем еще до того, как начал «Гамлета» (доверимся здесь мнению критиков, писавших об этом с 1830-х годов), однако ему совершенно не было нужды перефразировать Монтеня или заимствовать его идеи. Он и без «Опытов» мог, к примеру, прийти к такому выводу: «…нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым…» («Гамлет», II, 2). Сравним у Монтеня: «Наше восприятие блага и зла во многом зависит от представления, которое мы имеем о них» («Опыты», т. 1, глава 14; здесь и далее перевод Г. Косикова). В последние годы правления Елизаветы в Англии царили подозрительность и напряженность, а в 1599 году эти настроения лишь усилились — Шекспир чувствовал это как никто другой.

Шекспира интересовали скорее не философия и стиль письма Монтеня, но устройство эссе как такового: гибкость и парадоксальность мышления, быстрая смена предмета обсуждения, доверительность интонации («Содержание моей книги я сам», — говорит Монтень в Предисловии к «Опытам»). Другие лондонские драматурги, в том числе Бен Джонсон, Джон Уэбстер и Джон Марстон, тоже вскоре обратились к жанру эссе. К примеру, в «Вольпоне» у Джонсона леди Политик сравнивает популярность одного итальянского поэта с популярностью Монтеня:

Англичане —

Писатели, что знали итальянский,

У этого поэта воровали,

Пожалуй, столько же, как у Монтеня.

( III, 4; перевод П. Мелковой )

Подобно сонетам и пьесам, эссе сочетает в себе живую разговорную речь с речью литературной, личные размышления автора с общепринятыми представлениями. Увидев, насколько эссеист искренен с читателем, Шекспир задумался, не использовать ли этот прием в пьесах, — ни в одном другом жанре, даже в сонете, герой настолько не откровенен, как в эссе. Кроме, разве что, монолога. Гамлет хочет выговориться — эта потребность в нем сильнее, чем у любого другого героя. Но он не знает, кому излить душу. В пьесах Марло и Джонсона всегда есть персонаж, с которым главный герой может поговорить: у Вараввы — Итамор («Мальтийский еврей»), у Фауста — Мефистофель («Трагическая история…»), у Вольпоне — Моска, его приживал («Вольпоне») и т. д. Герои Шекспира, будь то Брут, Генрих V и т. д., — одиночки. Гамлет — в особенности (даже Горацио, всецело ему преданный, не способен до конца его понять).

Старые друзья, Розенкранц и Гильденстерн, шпионят за ним. Гертруда зависит от Клавдия, и потому не заслуживает доверия сына. Отношения Гамлета с Офелией еще более сложны. Было время, до убийства отца, когда он верил ей, — письмо Гамлета к Офелии подтверждает это. Полоний читает его вслух королю и королеве — «Небесной, идолу моей души, преукрашенной Офелии…»:

Не верь, что солнце ясно,

Что звезды — рой огней,

Что правда лгать не властна,

Но верь любви моей. ( II, 2 )

Как это оскорбительно — слышать, как читают вслух это неумелое стихотворение! Передав письмо Гамлета отцу, Офелия, «послушливая долгу» (II, 2), по сути, предает Гамлета. Она явно не понимает, какую опасность таит в себе публичная огласка этого письма, в котором Гамлет открывает ей свою душу. Иными словами, «кто же будет продолжать писать, если его письма перехватывают и вскрывают, истолковывая их содержание как заблагорассудится?» (из размышлений Джона Харингтона о слежке в Англии).

Эта сцена в «Гамлете» заставляет нас вспомнить о другой — из комедии «Как вам это понравится». Ее герой, Орландо, изливает душу на бумаге, сочиняя сонеты. И Орландо, и Гамлет со временем оставляют это занятие. В начале пьесы мы видим Гамлета, еще не притворяющегося сумасшедшим, однако уже в первом монологе Гамлета чувствуется пропасть между Гамлетом из прошлого, любившем Офелию, и Гамлетом теперешним. Птоломеевская система, на которую опирается в своих размышлениях Гамлет, в конце XVI века была вытеснена коперниканской, о чем Шекспир хорошо знал: звезды — не «рой огней», а солнце не вращается вокруг земли. В нашем мире истинное легко становится ложным. У Офелии есть все основания сомневаться в том, что Гамлет любил ее. Мы понимаем, почему Гамлет больше не доверяет Офелии и не может больше изливать ей душу. Поэтому единственным собеседником Гамлета становится зритель. Возможно, самая большая тайна монологов этого героя — не глубина его душевного познания, а, наоборот, открытость Гамлета миру, умение установить близкий контакт с аудиторией и заставить зрителя смотреть на мир его глазами.

Горацио, исполняя предсмертную волю Гамлета, готов поведать миру его историю:

…то будет повесть

Бесчеловечных и кровавых дел,

Случайных кар, негаданных убийств,

Смертей, в нужде подстроенных лукавством,

И, наконец, коварных козней, павших

На головы зачинщиков. Все это

Я изложу вам. ( V, 2 )

Сходство между жанром эссе и монологом не исчерпывается чувством вселенской тоски или глубиной самораскрытия героя. Прежде чем Шекспир наконец обратился в своем творчестве к жанру трагедии, прошло почти десять лет. Он начинал с комедий и хроник, пытаясь освоить эти жанры. Девять комедий и девять хроник, написанных им в 1590-е, — прекрасное свидетельство того, как глубоко он исследовал их природу и те новые возможности, что они открывали для драматургии. До 1599 года жанр трагедии был ему скорее чужд, — исключение составляют лишь «Тит Андроник», ранняя трагедия мести, и сонетная трагедия «Ромео и Джульетта» (обе были горячо приняты зрителем); однако ни одна из них так и не приблизила Шекспира к пониманию этого жанра.

В третий раз Шекспир задумался о жанре трагедии, обратившись к «Юлию Цезарю». Новизна построения монолога проглядывает уже в двух монологах Брута:

Да, только смерть его: нет у меня

Причины личной возмущаться им,

Лишь благо общее. Он ждет короны;

Каким тогда он станет — вот вопрос.

<…>

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон. ( II, 1 )

Услышав размышления героя, мы понимаем, какой разлад поселился в его душе, — другие герои, обращаясь в зал, никогда не говорили со зрителем столь откровенно: ни Джульетта, ни Ричард III, ни даже Фальстаф. В «Юлии Цезаре» Шекспир нащупал новый путь развития трагедии, основанный на внутреннем противоречии, терзающем героя; именно так он будет писать последующие шесть лет. Однако после двух небольших монологов Брута Шекспир не стал дальше углублять внутренний конфликт, сконцентрировавшись на конфликте внешнем, — трагических отношениях Брута и Цезаря; во второй части пьесы и он теряется в общей сюжетной канве — в сценах, где заговорщики сами оказываются жертвами собственного заговора.

Елизаветинская драматургия восходит к жанру моралите, суть которого — борьба между добром и злом. Следы назидательной традиции все еще видны в образах злого и доброго ангелов, борющихся за главного героя в «Трагической истории…» Марло. Похожие образы, только без религиозной подоплеки, встречаются в таких шекспировских пьесах, как «Генрих VI» (третья часть), где показано противоборство двух домов — Йорков и Ланкастеров, «Тите Андронике» (в этой пьесе до конца не ясно, кто с кем воюет, — готы с римлянами или римляне между собой) и «Ромео и Джульетте» (трагическое столкновение домов Монтекки и Капулетти). В пьесах, написанных Шекспиром в 1599 году, чувствуется желание драматурга вырваться за пределы условности жанра, обновить тип конфликта. Уже в «Генрихе V» Шекспир, в отличие от своих предшественников, делает главным источником конфликта не соперничество между королем Генрихом и французским дофином, а противоречие между тем, как трактует события Хор, и тем, что мы действительно видим на сцене. В «Как вам это понравится» Шекспир отказывается от персонажей, препятствующих, как принято в жанре комедии, счастью влюбленных, будь то родители девушки или герой-соперник: отношениям Орландо и Розалинды препятствует сам Орландо — ему еще предстоит понять, что такое любовь.

В «Гамлете» Шекспир наконец нашел наиболее убедительный способ выразить глубинный внутренний конфликт, мучающий героя. Для этого прекрасно подошел жанр монолога: Гамлет, как и Брут, постоянно задается вопросами, на которые нет ответа. Страдания Гамлета тем сильнее, что он живет в мире Постреформации, обуреваемом социальными, религиозными и политическими противоречиями, — именно поэтому так часто говорят: в «Гамлете» во всей полноте отразился дух эпохи. Читатель обескуражен событиями пьесы, ибо многого не понимает: действительно ли Гамлет медлит и почему? кто же настоящий наследник престола — он или его дядя? не слишком ли поспешно Гертруда вступает в брак и не кровосмесителен ли ее новый союз с Клавдием? как трактовать смерть Офелии?

Шекспировский Гамлет пытается размотать клубок этических проблем прежде, чем начать действовать, — именно этим объясняется его мнимое бездействие, а вовсе не нарушенным равновесием между мыслью и поступками, как полагал Колридж, и не Эдиповым комплексом, по Фрейду. Гамлет размышляет над дисгармонией мира; кульминация его размышлений — монолог «Быть или не быть» (II, 2): стоит ли жить дальше, когда все кажется «докучным, тусклым и ненужным» (I, 2)? Может ли страх, что он испытывает перед загробным миром, помешать ему совершить самоубийство? Действительно ли представший перед ним Призрак — дух умершего отца или, может быть, это дьявол, который, как полагали протестанты, не верившие в существование Чистилища,

властен

Облечься в милый образ; и возможно,

Что, так как я расслаблен и печален, —

А над такой душой он очень мощен, —

Меня он в гибель вводит. ( II, 2 )

Отмщение — дело рук человека или воля небес? Стоит ли убивать Клавдия во время молитвы, ведь, получив отпущение грехов, его душа попадет на небеса? В каком случае оправдано убийство тирана и что будет, если Гамлет не выполнит свое предназначение?

Безусловно, «Гамлет» ознаменовал новый шаг в шекспировской драматургии. Редактируя первый вариант «Гамлета» (об этом речь подробнее пойдет в следующей главе), Шекспир, осознал, что зашел слишком далеко, и переписал ряд сцен, чтобы добиться равновесия. Наконец-то он нашел свой путь к трагедии, который скоро приведет его к Отелло и Макбету, — героям, утратившим спокойствие духа. Обновление жанра трагедии мести, подсказанное жанром эссе, также открывает Шекспиру путь к мрачным проблемным комедиям, созданным уже во времена правления короля Якова, — «Мера за меру» и «Все хорошо, что хорошо кончается»; в них Шекспир использует вместо привычных внешних препятствий внутренний конфликт, — душевный разлад не дает покоя ни Изабелле, ни Бертраму.

Глава 15

Переосмысление

Шекспировский «Гамлет», и это не раз отмечалось исследователями, — невероятно длинная пьеса. Для постановки в Глобусе трагедию наверняка сокращали (размер второго кварто — 4000 строк, оно полностью совпадает с первой редакцией, 1599). Версия Первого Фолио (идентична второй редакции, 1599) на двести строк короче, но и она для спектакля не подходила. Играй актеры полный текст, им потребовалось бы не меньше четырех часов при том, что в елизаветинском театре не было ни антрактов, ни смены декораций. Даже если актеры говорили очень быстро, за час они произносили не больше тысячи строк. Спектакли в Глобусе начинались в два часа дня; если бы, скажем, на исходе зимы или ранней осенью, когда солнце садилось около пяти часов вечера, Слуги лорда-камергера исполняли пьесу целиком, им пришлось бы играть сцену с могильщиками (V акт) практически в потемках, равно как и поединок Лаэрта и Гамлета, что — в таких условиях — было отнюдь небезопасно.

В Прологе к «Ромео и Джульетте» Шекспир напоминает зрителю: актеры будут занимать внимание публики в течение двух часов. Бен Джонсон, пожалуй, чуть точнее определил длительность постановок тех лет — в «Варфоломеевской ярмарке» сказано, что спектакль продолжается около двух с половиной часов. Во второй сцене II акта Полоний рассуждает о «неопределенных сценах и необъятных поэмах»; шекспировский «Гамлет» и есть та самая «poem unlimited». За десять лет работы в театре Шекспир понял, какая по размеру пьеса идеально подходит для постановки и легко мог вписаться в объем: в «Юлии Цезаре» — 2500 строк, в «Как вам это понравится» — 2800. По-другому и быть не могло — учитывая особенности театра тех лет, драматург бы ничего не выиграл, сочини он текст больше нужного объема.

Публикация трагедии вряд ли интересовала Шекспира больше, чем ее театральная постановка, — не этим объясняется размер шекспировской трагедии, каким бы заманчивым такое объяснение нам ни казалось. Если бы Шекспир хотел опубликовать «Гамлета», он поступил бы как Бен Джонсон со своей пьесой «Всяк вне своего гумора», недавно ушедшей в печать. На титульном листе Джонсон просил указать свое имя, а также написать, что публикуемая версия комедии длиннее, чем та, что звучит в спектакле Слуг лорда-камергера. И то, и другое было для XVI века новшеством. Книга Джонсона прекрасно продавалась, став бестселлером, — менее, чем за год она переиздавалась дважды. Шекспир, однако, не торопился с публикацией «Гамлета» и словно не задумывался о литературной судьбе своего текста. Даже пиратская версия «Гамлета» выйдет только в 1603 году.

Ранние редакции «Гамлета» говорят о том, что Шекспир не спешил и с постановкой. Ему явно нравился сам процесс работы над трагедией. Такое мог себе позволить далеко не каждый автор тогдашнего времени — как пайщик театра и основной драматург Глобуса Шекспир имел особые привилегии. Однако после «Гамлета» он не решится написать еще одну длинную пьесу, которая требует большой переработки для сцены; так долго, как «Гамлета», Шекспир будет редактировать разве что «Короля Лира». Возможно, пайщики даже освободили Шекспира от репетиций и спектаклей, чтобы он мог спокойно заниматься «Гамлетом», — Шекспира нет в списке актеров, задействованных осенью 1599-го в постановке комедии Джонсона «Всяк вне своего гумора», хотя за год до этого фамилия Шекспира значится среди исполнителей другой комедии Джонсона — «Всяк в своем гуморе» одной из первых.

Различия в первой и второй редакциях «Гамлета» существенны и потому, что раскрывают процесс работы Шекспира над трагедией, а также позволяют понять, почему драматург решил пересмотреть ход развития сюжета и изменить характер главного героя, добавив ему решительности. Среди литературоведов нет единого мнения о том, как трактовать отдельные расхождения двух версий «Гамлета» и каково их соотношение. В этой главе я кратко, не вдаваясь в детали (чтобы полноценно осветить вопрос обо всех расхождениях разных редакций пьесы потребовалось бы написать по меньшей мере несколько томов), расскажу о самых важных изменениях, которым в литературоведении есть веское обоснование.

Шекспир закончил работу над первой редакцией «Гамлета» осенью 1599-го, но не торопился представить трагедию на суд пайщиков и актеров театра. Перечитав пьесу после небольшого перерыва, он решил ее переработать, после чего переписал набело. Вряд ли он заранее знал, что потребуется внести столько различных изменений, — как стилистически важных, так и незначительных (в общей сложности, их около тысячи). Новая версия все еще не подходила для постановки — Шекспир сократил трагедию лишь на 230 строк, добавив при этом 90 новых, и время спектакля уменьшилось таким образом всего на 10 минут. Работа над второй редакцией шла своим чередом, без всякой спешки. Шекспир показал текст актерам только зимой 1600 года, и даже тогда для постановки в театре трагедия все еще нуждалась в существенных сокращениях.

Поскольку обе редакции «Гамлета» дошли до наших дней, мы можем проследить за тем, как Шекспир правил текст, разумеется, принимая во внимание, что изменения, в том числе, возникали из-за ошибок наборщиков, цензуры и т. п. Надо сказать, Шекспир отредактировал пьесу крайне тщательно — утверждение его современников о том, что он не поставил в своих рукописях ни одной кляксы, явная выдумка.

К примеру, в реплике Гамлета: «Что ему Гекуба, / Что он ей…» драматург заменил местоимение именем собственным, чтобы придать строке большую звучность: «Что ему Гекуба, / Что он Гекубе…» (II, 2). Шекспир также неустанно вычеркивал устаревшие слова, используя вместо них более современные, и упрощал те, смысл которых был неясен: описывая смерть Офелии, во второй редакции Гертруда упоминает «snatches of old tunes» (обрывки старых песен), тогда как в первой — вместо «tunes» использовано старинное существительное «lauds»; в пятом акте, когда священник рассказывает о церемонии прощания с Офелией, в первой редакции использовано выражение «virgin crants», а во второй — «virgin rites» (V, 1; дословно — проводы девы). Таких примеров очень много.

Самые, казалось бы, незначительные замены, тем не менее, существенны. Важнейшее изменение, о котором так много писали исследователи, — правка одного-единственного слова в первой строке первого монолога Гамлета. В первой редакции эта строка звучит так: «О that this too too sallied flesh would melt» («О, если б этот плотный сгусток мяса / Растаял»). Во второй редакции вместо «sallied» использовано слово «solid» (I, 2). Sallied (sullied) в первой версии дословно означает «мясо, извалянное в грязи» — Гамлет имеет в виду, что он очернен (испачкан) неверностью матери. Во второй редакции акцент не на неверности королевы, а на желании Гамлета раствориться в мире, стать ничем, ведь он бездействует.

Даже самые крошечные изменения в репликах главного героя меняют характер Гамлета, усложняя его. Подкарауливая Клавдия во время молитвы, в первой редакции принц говорит: «Now I must do it but now he is praying» (III, 3) («Сейчас я должен сделать это, но сейчас он молится»[19]), во второй редакции вместо «but» (но) использовано «pat» (как раз): «Сейчас я как раз должен сделать это — он молится»). Отличие весьма существенное. В первом варианте Гамлет сомневается — он не может убить Клавдия во время молитвы. Во второй редакции Гамлет может действовать прямо сейчас, так как он застал своего обидчика врасплох; он останавливает себя потому, что в таком случае душа Клавдия, получив прощение грехов, отправится на небеса.

Еще более показательный пример — в гневном обращении Гамлета к Офелии. В первой редакции Гамлет говорит:

I have heard of your paintings too, well enough; God has given you one face, and you make yourselves another: you jig and amble, and you lisp, and nickname God’s creatures, and make wantonness ignorance. ( III, 1 )

Слышал я и про ваше малевание, вполне достаточно; бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое; вы приплясываете, вы припрыгиваете, и щебечете, и даете прозвища Божьим созданиям, и хотите, чтоб ваше беспутство принимали за неведение. ( перевод М. Лозинского )

Во второй редакции «paintings» заменено на prattlings (болтовня), «face» — на «расе», «make wantonness ignorance» — на «make your wantonness your ignorance». Таким образом, Гамлет указывает Офелии на иные недостатки, чем в первой редакции, и речь теперь идет не о том, как она выглядит, а о том, как она говорит и двигается.

Перечитывая «Гамлета», Шекспир также понял: не всё в его тексте понятно зрителю и потому внес ряд сокращений. Во второй редакции, к примеру, в конце первой сцены четвертого акта Клавдий произносит такие слова:

Come, Gertrude, we’ll call up our wisest friends;

And let them know, both what we mean to do,

And what’s untimely done. O, come away!

My soul is full of discord and dismay.

Идем, Гертруда, созовем друзей;

Расскажем им и то, что мы решили,

И что случилось…

Однако в более ранней версии Клавдий говорил иначе, более сложным метафорическим языком:

Идем, Гертруда, созовем друзей;

Расскажем им и то, что мы решили,

И что случилось; так, быть может, сплетня,

Чей шепот неуклонно мчит сквозь мир,

Как пушка в цель, свой ядовитый выстрел,

Минует наше имя и пронзит

Неуязвимый воздух. О, иди!

Страх и смятенье у меня в груди.

Ряд изменений позволяет предположить: как и в случае «Юлия Цезаря» и «Как вам это понравится», драматург поначалу до конца не понимал, что случится дальше с его героями и куда их приведет сюжет пьесы.

Правка, внесенная Шекспиром в первые три акта, довольно проста и понятна, чего не скажешь о конце четвертого акта и особенно о последнем монологе Гамлета («Как все кругом меня изобличает / И вялую мою торопит месть!», IV, 4). Если в предшествующих монологах герой не может найти ответы на мучительные вопросы, но все же принимает решение о том, как ему действовать дальше, то в монологе четвертого акта все иначе.

Перед отплытием в Англию Гамлету встречается Фортинбрас, ведущий свою армию на Польшу, чтобы «забрать клочок земли, / Который только и богат названьем» (IV, 4). За исключением финала трагедии это единственный раз, когда мы видим Фортинбраса, хотя время от времени о нем упоминают другие персонажи. В первом акте Горацио говорит:

…незрелой

Кипя отвагой, младший Фортинбрас

Набрал себе с норвежских побережий

Ватагу беззаконных удальцов

За корм и харч для некоего дела,

Где нужен зуб… ( I, 1 )

Опасаясь вторжения Фортинбраса в Данию, датчане готовятся к обороне и усиливают стражу — именно поэтому в начале пьесы мы видим Бернардо и Франсиско, несущих дозор. Позднее мы узнаем, что король Норвегии, дядя Фортинбраса, ныне немощный, по просьбе Клавдия «послал пресечь наборы / Племянника, которые считал / Приготовлениями против Польши» (II, 2). Фортинбрас — полная противоположность Гамлета; если бы не дядя, он давно бы отомстил за смерть своего отца.

Случайная встреча с Фортинбрасом — поворотный момент пьесы и, возможно, самый мрачный ее эпизод. Именно тогда Гамлет в полной мере осознает тщету и бессмысленность героических деяний. Глядя на войско Фортинбраса, Гамлет так оценивает его военный поход:

Две тысячи людей

И двадцать тысяч золотых не могут

Уладить спор об этом пустяке!

Вот он, гнойник довольства и покоя:

Прорвавшись внутрь, он не дает понять,

Откуда смерть. ( IV, 4 )

Эта мысль восходит к «Хроникам» Холиншеда, которые Шекспир хорошо знал. Бунт, пишет Холиншед, — «нарыв на теле государства; прорвись он, государство вряд ли оправится». Лекарства просто нет.

В четвертом акте Гамлет вновь во власти прежних дум. До этого он размышлял о звериной сущности людей, их вероломстве: Пирр космат и схож с «гирканским зверем» (II, 2), Клавдий — «блудный зверь, кровосмеситель» (I, 5), как называет его Призрак, мать Гамлета, скучала по мужу меньше, чем «зверь, лишенный разуменья» (I, 2). Теперь же Гамлет резко меняет свою точку зрения. «Раздумывать чрезмерно об исходе» столь же вероломно, что и действовать импульсивно. «Что человек, когда он занят только / Сном и едой?» — вопрошает Гамлет. И тут же сам себе отвечает: «Животное, не больше» (IV, 4). Он никак не может отрешиться от мысли о своей животной сути, которая, как теперь ему кажется, коренится в его трусоватой привычке к бесконечным размышлениям:

То ли это

Забвенье скотское, иль жалкий навык

Раздумывать чрезмерно об исходе, —

Мысль, где на долю мудрости всегда

Три доли трусости, — я сам не знаю,

Зачем живу, твердя: «Так надо сделать»,

Раз есть причина, воля, мощь и средства,

Чтоб это сделать. ( IV, 4 )

Гамлет презрительно отвергает даже мысль о необдуманных действиях, и этим завоевывает доверие зрителя. Но выхода все равно нет — действуй он решительно или бездействуй, это, как он полагает, ничего не изменит. Встреча с Фортинбрасом лишь укрепляет Гамлета в мысли о суетности и тщете мира:

…Вся земля пример;

Вот это войско, тяжкая громада,

Ведомая изящным, нежным принцем,

Чей дух, объятый дивным честолюбьем,

Смеется над невидимым исходом,

Обрекши то, что смертно и неверно,

Всему, что могут счастье, смерть, опасность,

Так, за скорлупку. ( IV, 4 )

Гамлет явно иронизирует. Фортинбрас действует как должно, но при этом он очень жесток. Гамлет называет норвежца «изящным, нежным принцем», чего совсем не скажешь о грубом и беспощадном норвежце. Фортинбрас честолюбив и готов идти в бой, он совсем не боится того, что случится, и потому готов пожертвовать жизнью своих солдат лишь «за скорлупку». Яичная скорлупа символизирует здесь также обесцененную корону (этот образ будет развит в «Короле Лире»).

Слова Гамлета не раз вызывали у критиков явное непонимание. Некоторые из них не верили сказанному, полагая, что реплику Гамлета

Rightly to be great

Is not to stir without great argument,

But greatly to find quarrel in a straw

When honour’s at the stake.

…Истинно велик,

Кто не встревожен малою причиной,

Но вступит в ярый спор из-за былинки,

Когда задета честь. ( IV, 4 )

нужно воспринимать как призыв к действию. Большого смысла я в этом не вижу. Гамлет здесь утверждает одно: величие не в том, чтобы бездействовать, пока не найдется важный повод, а в том, чтобы вступить в поединок тогда, когда тебе нанесено оскорбление.

Не очень веский довод для рыцарства, во времена Шекспира, уже доживавшего свой век, особенно в свете последних политических событий. После поражения Эссекса в Ирландии, елизаветинцы прекрасно понимали, что ждет «тяжкую громаду». По мысли Гамлета, жажда славы и почести для Фортинбраса сильнее всего на свете, и потому он готов пожертвовать ради них своими людьми:

Я, чей отец убит, чья мать в позоре,

Чей разум и чья кровь возмущены,

Стою и сплю, взирая со стыдом,

Как смерть вот-вот поглотит двадцать тысяч,

Что ради прихоти и вздорной славы

Идут в могилу, как в постель, сражаться

За место, где не развернуться всем.

Где даже негде схоронить убитых? ( IV, 4 )

Это очень мрачный и жестокий монолог. Когда зритель видит войско Фортинбраса, идущее через Данию на Польшу, в его памяти всплывает другой образ — войско отца Гамлета, который тридцать лет назад отправился в тот же поход, что и юный норвежец. Был ли он менее жесток с поляками, чем Фортинбрас? Об этих ли «грехах… земной природы» (I, 5) говорит Призрак в своем монологе? Будут ли вспоминать о кампании Фортинбраса, столь дорого ему обошедшейся, как о героическом деянии?

Монолог «Как все кругом меня изобличает» можно назвать венцом мрачных размышлений Гамлета, особенно если предположить, что развязка трагедии заранее предопределена. Гамлет знает, что должен убить Клавдия, но даже после мучительных раздумий не может оправдать для себя этот поступок, так как мотивы, которыми руководствуется традиционный герой-мститель, его не убеждают. Работая над трагедией, Шекспир вскоре понял, что медлительность Гамлета идет вразрез с традиционным сюжетом трагедии мести. Поэтому он долго думал над развязкой, пытаясь найти гораздо более убедительную мотивировку, чем «случайные кары» и «негаданные убийства», упомянутые Горацио в финале пьесы (V, 2). И все же для обреченного Гамлета, способного лишь на кровавые мысли, но не на деяния, — отомстить в конце концов означает признать, что он ничем не лучше Фортинбраса.

В последней сцене, убив Клавдия и будучи смертельно ранен, Гамлет вдруг слышит «бранный шум» (V, 2) — Фортинбрас возвращается из похода на Польшу со своей армией. Умирая, Гамлет предрекает корону Фортинбрасу: «Избрание падет на Фортинбраса; / Мой голос умирающий — ему» (V, 2). Чем объяснимы последние слова Гамлета? Либо они сказаны с иронией, либо это слова человека, осознающего, что ничто не вечно под луной, ведь когда-то прошло время даже таких великих личностей, как Александр Македонский или Цезарь. Появление Фортинбраса с армией, способной творить беспредел, говорит о том, что власть перейдет к нему, — теперь Дания для норвежца — легкая добыча. У Гамлета нет иллюзий о судьбе своей страны — ею будет править государь, легко пожертвовавший жизнью своих людей ради достижения корыстных целей. Пьеса, в начале которой датчане спешно готовятся к обороне, чтобы противостоять войску Фортинбраса, заканчивается полным ему подчинением — королевская семья мертва. «Вот он, гнойник довольства и покоя», разорвавшийся изнутри, о чем предупреждал нас в четвертом акте Гамлет.

Позволив трагедии развиваться так, как она сама того пожелает, Шекспир создал истинно трагического героя, но из-за монологов Гамлета развязка выбивалась бы из общей канвы, слишком отличаясь от традиционного финала трагедий мести, где герой наконец обретает мир с самим собой, исполнив задуманное. Шекспиру предстояло выбрать между цельностью характера героя и цельностью сюжета — он предпочел последнее. Еще раз перечитав текст, Шекспир решил отказаться не только от длинного монолога Гамлета, но и от разговора Гамлета с капитаном Фортинбраса (IV, 4). Остался лишь небольшой фрагмент из девяти строк — разговор норвежского принца с капитаном. Во второй редакции в пятом действии Гамлет ничего не знает о прибытии Фортинбраса и не высказывается язвительно в его адрес; поэтому строки, в которых Гамлет отдает свой голос именно ему, звучат гораздо более оптимистично. Они воспринимаются не столь противоречиво и потому, что во второй редакции «беззаконные удальцы» («lawless resolutes») армии Фортинбраса становятся «безземельными» («landless resolutes», I, 1) — то есть уподобляются тем средним сыновьям и наемным воинам, что пошли за Эссексом искать свое счастье в Ирландии.

Отказавшись во второй редакции трагедии от монолога Гамлета в четвертой сцене четвертого акта, Шекспир сместил центр тяжести пьесы. Теперь наибольшее значение приобретает монолог, который герой произносит незадолго до встречи с Фортинбрасом.

В третьей сцене четвертого акта Клавдий, спасая себя, посылает Гамлета на смерть:

Британец, сделай это;

Как огневица, он мне гложет кровь;

Будь мне врачом; пока не свершено,

Мне радости не ведать все равно.

Так как Шекспир убрал монолог Гамлета из следующей, четвертой, сцены четвертого акта, Клавдий кажется нам гораздо более страшным соперником, чем Фортинбрас, — он тот, чье слово закон, и так будет вплоть до пятого акта. В конце пьесы Шекспир наконец выведет на передний план внешний конфликт, показав реальную борьбу между соперниками, чего так ждала его публика.

Во второй редакции противник Гамлета не Фортинбрас, роль которого Шекспир изменил, сделав менее значимой, а Лаэрт. Он гораздо более достойный соперник для датского принца, а в чем-то и его своеобразный двойник. Во второй редакции Гамлет говорит Горацио:

Но я весьма жалею, друг Горацио,

Что я с Лаэртом позабыл себя;

В моей судьбе я вижу отраженье

Его судьбы… ( V, 2 )

Таким образом Гамлет ищет примирения с Лаэртом (в первой редакции текста он делает это, поддавшись на уговоры матери).

Шекспиру, однако, все еще предстояло объяснить, почему Гамлет убивает Клавдия. Поэтому драматург добавляет несколько важных строк к реплике Гамлета во второй сцене пятого акта. В первой редакции Гамлет просто перечисляет прегрешения Клавдия:

Не долг ли мой — тому, кто погубил

Честь матери моей и жизнь отца,

Стал меж избраньем и моей надеждой,

С таким коварством удочку закинул

Мне самому, — не правое ли дело

Воздать ему вот этою рукой? ( V, 2 )

Его размышления на этих словах прерываются, так как на сцене появляется Озрик. Понятно, почему Шекспир не стал продолжать речь Гамлета — после монолога «Как все кругом меня изобличает» вопросы Гамлета кажутся сугубо риторическими, а интонация — граничит с жалостью к себе самому. Может быть, сделать то, что должно, — это и «правое дело», но в мире, где все так относительно, разве можно что-то изменить? В ходе правки первой редакции Шекспир решил чуть отодвинуть выход Озрика и расширить монолог Гамлета на две строки, добавив новую мысль:

И не проклятье ль — этому червю [canker]

Давать кормиться нашею природой?

Эта реплика перекликается с репликой Клавдия о том, что, избавившись от Гамлета, он излечится. Однако очевидно: король и есть тот самый гнойник, что разрывает Данию изнутри. Чтобы исцелить государство, Гамлет должен избавиться от нароста, ибо этого требует божественная справедливость, а иначе нет ему спасения. Гамлет решает убить короля, чтобы освободиться от греха, а не потому, что так ему велит долг. Герой понимает: теперь он может «ополчась на море смут, сразить их / Противоборством», так как ничего не боится (вспомним монолог Гамлета «Быть или не быть», где Гамлета гнетет страх «чего-то после смерти», III, 1). Во второй редакции Гамлет больше не потерян, он не думает о тщете мира и потому наконец способен совершить убийство. Перемена во всех смыслах разительная: кажется, Шекспир наконец нашел скрытую пружину текста, которая изменила ход развития сюжета. Другие строки — «…божество / Намерения наши довершает» (V, 2) и «нас не страшат предвестья, и в гибели воробья есть особый промысел» (V, 2) теперь обретают смысл, подкрепляя довод о том, что спасение возможно только благодаря мести. Гамлет твердо намерен убить Клавдия, как он и хотел однажды сделать до этого, вспомним его монолог из третьего акта:

Назад, мой меч, узнай страшней обхват;

Когда он будет пьян, или во гневе,

Иль в кровосмесных наслажденьях ложа;

В кощунстве, за игрой, за чем-нибудь,

В чем нет добра[20]. ( III, 3 )

Вплоть до самого конца пьесы в обеих редакциях главный герой задумчив и меланхоличен. Лишь в самом финале два Гамлета расходятся, но оба образа по-своему цельны и закончены.

Шекспиру также пришлось изменить слова Гамлета, которые герой произносит перед дуэлью с Лаэртом. В первой редакции реплика Гамлета словно подводит итог тому, о чем он размышлял в монологе «Быть или не быть», говоря о бездействии: «Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность — это все. Раз то, с чем мы расстаемся, принадлежит не нам, так не все ли равно — расстаться рано? Пусть будет» (V, 2). Гамлет говорит: нам неизвестно, что случится дальше, а потому не стоит ни о чем жалеть, ибо нельзя сожалеть о том, чего не знаешь. Сэмюэл Джонсон так отозвался об этих философских словах Гамлета, перефразировав их: «Отказываясь от чего-то, человек не знает, как могла бы повернуться его жизнь, последуй он этим путем, и потому незачем сожалеть о той жизни, что ты оставил».

Во второй редакции Шекспир изменил последнее предложение, сделав его менее удручающим. Наконец Гамлет находит ответ на вопрос о страхе загробной жизни: «Готовность — это все. Раз то, с чем мы расстаемся, принадлежит не нам, так что же это значит — расстаться своевременно?» (V, 2). Теперь Гамлет гораздо более решителен. Шекспир также вычеркивает и философскую фразу Гамлета «Пусть будет». И хотя Гамлет во второй редакции также утверждает, что смерть неизбежна, и потому неважно, умрет человек молодым или в старости, акцент смещен — от невозможности узнать будущее до незначительности обладания им, поскольку мы ни над чем не властны. Сэмюэл Джонсон пишет: «Гамлет мало думает о том, что оставляет позади не потому, что он не сможет взять это с собой, а потому, что его занимают другие, вечные вопросы бытия». Джонсону ближе Гамлет из первой редакции, философ, хладнокровно смотрящий на мрачный мир, чем новый Гамлет, в сознании которого месть связана со спасением и отречением от вещественности мира.

Эти сокращения дорого обошлись Шекспиру (начиная с XVIII века редакторы начали компилировать текст пьесы, с большой неохотой расставаясь со строками, вычеркнутыми драматургом из первой редакции). Причина, по которой Гамлет должен совершить священный акт насилия (не дать червю «кормиться нашею природой»), перекликается с тем, почему заговорщики в «Юлии Цезаре» хотят убить Цезаря: «Идя на это дело / Должна вести не месть, а справедливость» (II, 1), — и — еще шире — с мыслью о том, что с точки зрения божественной справедливости убийство тирана оправдано. Но в «Юлии Цезаре» Шекспир также показал и обратное: несмотря на это, в реальном мире, полном хаоса и кровопролития, происходит совершенно иное.

В первой редакции трагедии Горацио, объясняя появление Призрака, проводил параллель между нынешними событиями и событиями древнего Рима. В его монологе есть такие строки:

В дни перед тем, как пал могучий Юлий,

Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц

Визжали и гнусили мертвецы. ( I, 1 )

Кассий в «Юлии Цезаре» (спектакль все еще был свеж в памяти зрителей Глобуса) считал подобные знаки судьбы «знаменьем предупрежденья / О бедствии всеобщем» (I, 3). Одно дело, утверждать, что Гамлет не получит спасения на небесах, если не убьет Клавдия, другое — учитывать все политические последствия такого поступка, ведь убийство плохого правителя, хотя и оправданное, ничего не решает. Поэтому Шекспир, вернувшись к данной сцене, решил сократить и монолог Горацио. Все эти изменения помогли драматургу переиначить образ мысли главного героя, но самый важный вопрос так и не был решен — чем же оправдать убийство плохого правителя? Ведь когда Гамлет наконец убивает Клавдия, все начинают кричать: «Измена!» Из шекспировских пьес — от «Генриха VI» до «Юлия Цезаря» — становится понятно, что, освободившись от нарыва, государство все равно не может исцелиться, потому что вместо одного тирана приходит другой, как Фортинбрас в «Гамлете».

Даже после правки вторую редакцию все равно нужно было еще сократить для постановки — не меньше, чем на триста строк. Неизвестно, сделал ли это сам Шекспир. Так или иначе, постановочная версия «Гамлета» имела небывалый успех. «Гамлет» потряс не только публику, но и литературный мир Лондона — пьесу растащили на цитаты, начали воровать из нее строки, а также подражать Шекспиру. В первые два года спектакль пользовался таким спросом, что труппа лорда-камергера даже приняла решение о гастрольном турне; к началу 1603 года «Гамлета» уже видела вся Англия. Возможно, в Оксфорде и Кембридже публика смотрела спектакль не по одному разу, так как два разных гастрольных маршрута проходили как раз через эти города. Для выездного спектакля текст сократили еще больше — к сожалению, этот вариант до нас не дошел (сценических версий было две, и обе ныне утрачены).

Литературоведам удалось детально изучить текстологию «Гамлета», потому что в 1603 году несколько актеров труппы, игравших в гастрольных спектаклях, в том числе и приглашенный на роль Марцелла актер (его строки воспроизведены максимально полно), записали по памяти гастрольную версию (2200 строк) и продали пьесу лондонским издателям. (Таким образом за три года появилось пять разных версий «Гамлета», каждая из которых короче предыдущей.) В 1603 году в книжных магазинах Лондона начали продавать пиратскую версию трагедии — частично она напоминала сценическую, но порядок сцен был неверный, а у некоторых героев появились другие имена, возможно, взятые из старого, дошекспировского «Гамлета» (Полоний стал Корамбисом, а Рейнальдо — Монтано). Один из выразительных примеров — начало самого известного монолога «Гамлета». Знакомые публике строки

Быть или не быть — таков вопрос;

Что благородней духом — покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? Умереть, уснуть —

И только; и сказать, что сном кончаешь

Тоску и тысячу природных мук,

Наследье плоти, — как такой развязки

Не жаждать? ( III, 1 )

были исковерканы и звучали совершенно иначе:

Так быть или не быть — о, вот, в чем суть;

Иль умереть, уснуть — и все? О нет!

Уснуть и видеть сны, подумать только,

Ведь в смертном сне проснемся к жизни вечной,

Представ перед божественным судьей

В неведомой стране, отколь покамест

Вернуться никому не удалось. На том суде

Избранник улыбнется, грешник будет проклят.

Однако же, на благодать надеясь,

Кто б выдержал глумленье и притворство мира,

В котором богатей, презревши бедняка, в отместку им же

проклят?

( перевод Е. Луценко )

Пиратская версия тем не менее имела такой невероятный успех, что книги буквально растащили по листку — первое кварто дошло до нас только в двух экземплярах, в каждом из них не хватает страниц (первый экземпляр был найден лишь в 1823 году).

В ответ на выход пиратского кварто, в конце 1604 года Слуги лорда-камергера решили познакомить читателя с выверенной версией «Гамлета». Им было, из чего выбирать, — суфлерский экземпляр, сокращенный сценический вариант для гастролей, а также первая и вторая редакция трагедии. Они выбрали первую редакцию. На титульном листе значилось: «Печатается впервые по подлинной и выверенной версии; пьеса дополнена вдвое против прежнего». Почему Слуги лорда-камергера остановились на этой редакции «Гамлета» — еще одна из загадок, связанных с этой трагедией. Возможно, труппа решила не издавать сценическую версию, чтобы другие театральные труппы не имели соблазна поставить ее на сцене. Как пайщик Глобуса Шекспир имел право голоса, хотя мы и не знаем, к какой из редакций он склонялся. Даже если он одобрил для печати самую раннюю версию, то не стал вносить в текст никаких изменений. Наборщикам и без того хватало работы — им пришлось полностью сверить первую сцену авторизованной версии со сценой из пиратского кварто, исправив все ошибки и неточности. Важно и другое. Когда в 1623 году речь зашла о публикации «Гамлета» в Первом Фолио, Хемингс и Конделл решили отказаться от традиционной практики и не перепечатывать пьесу по выверенной версии кварто. За основу вместо второго кварто 1604–1605 гг. они взяли редакцию, до того никогда не публиковавшуюся, — возможно, потому что она напоминала сценическую версию, им хорошо знакомую.

Такое решение не могло не сказаться на дальнейшей судьбе «Гамлета». В руках издателей оказались две выверенные, но совершенно разные версии, и многие из редакторов не смогли удержаться от искушения совместить их и создать наилучшую, по их мнению, редакцию трагедии. В результате, уже в XVIII веке появилось множество компилятивных редакций «Гамлета»: одни издатели полагались на текст второго кварто, другие — на текст Фолио, третьи — соединяли обе версии, добавляя при этом строки из первого кварто. Все эти произведения абсолютно не похожи друг на друга — вот почему Гамлет сценический и Гамлет книжный — два абсолютно разных персонажа. Соединив вместе фрагменты разных версий, издатели собрали новую версию «Гамлета», не имеющую отношения к настоящей пьесе Шекспира. «Гамлет», которого теперь изучают в университетах и ставят на сцене, нам не очень понятен, потому что, компилируя, издатели соединяли разные мотивировки вместе, а не отказывались от одних в пользу других. В результате Гамлет и сдержан, и решителен, он одновременно и хочет знать свое будущее, и не хочет обладать этим знанием; убив Клавдия, он спасется и в то же время будет проклят небесами.

Некоторые современные редакторы неохотно печатают «Гамлета» по совмещенной версии, так как она не вызывает у них большого доверия; другие, напротив, предпочитают следовать традиции. Единственная крупная серия, решившая пойти против течения, — «Oxford Shakespeare». Ее редакторы выбрали для публикации пусть и не первую версию пьесы, но Первое Фолио. Ситуация должна измениться с выходом в свет «Гамлета» в серии «Arden Shakespeare» — в новом издании появятся все три сохранившиеся версии трагедии; редакторы этой серии хотят побудить другие издательства последовать их примеру. Пройдет время, я полагаю, и совмещенная версия «Гамлета» будет интересна только историкам театра и литературы.

Изменив наше представление о «Гамлете», самом великом детище Шекспира, мы иначе отнесемся и к самому драматургу. Романтический миф о Шекспире как о загадочном гении, с легкостью сочинявшем пьесы и сонеты, расходится с представлением о драматурге, который, обладая большим талантом, тем не менее, очень тщательно работал над своими произведениями. Портрет Шекспира, нарисованный нами, — это портрет человека, хорошо представлявшего, чего он хочет и как это грамотно преподнести зрителю. Когда Шекспир понял, что идет на поводу у своего героя, он, не задумываясь, решил отредактировать трагедию. Шекспир сочинил «Гамлета» не ради собственной прихоти. Будь так, он удовольствовался бы первой редакцией, где образ Гамлета сильно усложнен. Она написана великим драматургом, и только драматург такого уровня, как Шекспир, мог пожертвовать частью собственного текста, чтобы позволить себе сказать: «Всякому веку и сословию — его подобие и отпечаток» (III, 2). Шекспир не был «словно с другой планеты», как о нем сказал Колридж, — он писал не для себя и не для публикации; он работал для Глобуса, театра, в котором все его идеи претворялись в жизнь. (Не случайно у театра такое всеобъемлющее название!)

Бен Джонсон, хорошо знавший Шекспира и высоко ценивший его как драматурга, понимал, что пьесы Шекспира столь гениальны еще и потому, что Шекспир умел работать над своим текстом. Здесь стоит вспомнить забытые ныне строки из стихотворения Бена Джонсона памяти Шекспира, напечатанного в Первом Фолио, где Джонсон рассуждает о мастерстве своего собрата по перу:

Дерзнувший языком живым

слагать стихи, подобные твоим,

по наковальне Муз обязан нанести

свой собственный удар: за мысли обрамленье

заслужит лавры он или презренье.

Поэт рождён, но нужно становленье,

поэт — кто, как и ты, выковывает стих.

( перевод А. Бурыкина )

Как любой подлинный художник Джонсон понимал, что драматургами не только рождаются, но и становятся, и любое великое произведение, выковывается, словно раскаленный металл, обретая свои очертания благодаря тщательной редактуре. В витиеватых строках Джонсона также заключен намек на то, сколь затратен, и духовно, и физически, весь творческий процесс. Величие Шекспира, говорит Джонсон, результат не только выдающегося таланта, но и неутомимого труда, которому тот отдал 25 лет своей жизни. Чтобы прикоснуться к гению Шекспира и понять этого драматурга, достаточно взглянуть на его правку к «Гамлету», подобную искрам, летящим при ковке металла. Только так мы убедимся, что шекспировский «Гамлет» — «вещичка, потрепанная работой» (II, 1; подстрочный перевод мой. — Е. Л.). Кропотливый труд Шекспира позволяет нам понять, почему пьеса «Принц Гамлет», как ее назвал Энтони Сколокер, современник Шекспира и заядлый театрал, «всем пришлась по душе».

Эпилог

Накануне праздников лондонцев охватило мрачное предчувствие. В последнее воскресенье перед Рождеством поднялся такой порывистый ветер, что с крыш опрокидывало дымоходы; шквал накренял шпили церквей, валил деревья и крушил амбары. Около тридцати человек, державших путь по Темзе из Лондона в Грейвсэнд, небольшой городок неподалеку от столицы, утонули в холодной воде — ураган перевернул лодку.

На следующий день после Рождества шекспировская труппа направилась в Ричмондский дворец. После них при дворе будет играть труппа лорда-адмирала, она же отвечает и за новогоднее представление. Затем снова наступит черед Слуг лорда-камергера — они покажут «Двенадцатую ночь». Королева, по воспоминаниям Роланда Уайта, в то Рождество «почтила своим присутствием все спектакли».

Многое изменилось в Ричмонде с тех пор, как Шекспир приезжал сюда в последний раз, в масленичный вторник. Эссекс был тогда в зените славы — он готовился возглавить ирландскую кампанию и выступить против Тирона. Теперь он находился под домашним арестом — надежды на его освобождение таяли с каждым днем; в конце ноября, после пережитого унижения в Звездной палате, здоровье графа сильно пошатнулось. В Лондоне стали поговаривать, что Эссекса якобы уже нет в живых, и за упокой его души «отзвонили в колокола». Слухи, однако, не оправдались и, услышав о мнимой смерти Эссекса, лондонские священники отслужили молебен за его здравие. В первый день Рождества приходской клерк церкви св. Андрея в Лондоне просил Господа «быть милосердным… к рабу Твоему, графу Эссексу» и «в нужный час даровать ему исцеление <…> супротив мольбам всех идумеев, настроенных против него». Власти этого не одобрили. «Священникам, прочитавшим молитвы за здравие Эссекса, велено было помалкивать; некоторые из них по глупости совсем забылись: в их двусмысленных речах слышался призыв к бунту», — вспоминает Роланд Уайт (в его словах, возможно, подсознательно, отражаются строки «Юлия Цезаря» о печальной участи трибунов).

Еще в феврале 1599-го Тирон готовился к войне с англичанами. Теперь, когда Эссекс и его новоиспеченные рыцари не представляли никакой угрозы, а лорда Маунтджоя все еще официально не назначили преемником графа, Тирон заявил, что прекращает перемирие. Англичане опасались, пишет Файнс Морисон, что «повстанцы атакуют Английский Пейл», и уже к концу ноября до Лондона дошли слухи о том, что Тирон «идет на Лондон со своим войском», и «подданные Ее Величества спешно покидают столицу и возвращаются в родные края». «Сердце королевства, — пишет Морисон, — изнывает, пораженное проказой, — грядущим восстанием». За год Англия лишилась несколько тысяч солдат, а казна потеряла десятки тысяч фунтов. Английское войско «пребывало в унынии». Заручившись поддержкой папы римского и короля Испании, Тирон еще больше воспрял духом и провозгласил себя борцом «за свободу Ирландии и римско-католической церкви». Маунтджою теперь предстояло, заняв место Эссекса, получить от казны средства на ведение войны и собрать новое войско.

Оказавшись на Рождество в Ричмонде, Джон Донн заметил чудовищную разницу между весельем при дворе и суровой реальностью за стенами дворца:

Хотя дела идут неважно, при дворе отмечают праздники, смотрят спектакли и как ни в чем не бывало радуются жизни. Ее Величество в хорошем расположении духа — она оказывает Маунтджою всяческие знаки внимания. По милорду Эссексу и его сторонникам здесь скучают не больше, чем по ангелам, низринутым с небес, и вряд ли, судя по тому, что я вижу, граф когда-либо вернется ко двору. Он чахнет от болезни, и конец уже близок… Самое ужасное заключается в том, что граф совсем потерял надежду на исцеление, а здесь до этого никому нет дела.

Хотя на своем веку Англия немало повидала отверженных фаворитов, Донну и в голову не пришло, что падший ангел скоро напомнит о себе. Стиль Донна, как всегда, парадоксален, и потому местоимение «он» относится не только к Эссексу, но и ко двору — двор не слишком здоров, если отрицает состояние Эссекса. Джон Уивер в то время написал сатиру «Пророчество по случаю нового, 1600 года» (она была опубликована несколько месяцев спустя под названием «Фавн и Мелифлора»), предпослав ей такой эпиграф: «Кто переживет девяносто девятый, расскажет своим потомкам о благословенных временах». Это двустишие нарочито двусмысленно — читателю придется самому решить, о каком времени идет речь, — до или после 1599-го. Разумеется, Уивер иронизирует, говоря о том, что Англия процветает и придраться не к чему — в «наши идиллические времена» дела идут «безупречно».

К праздничным торжествам королева очень оживилась и казалось, даже помолодела, пребывая в добром здравии; вечера она проводила в приемном зале, наблюдая, как «под звуки тамбурина и дудки дамы танцуют народные танцы, старомодные и современные». Возможно, ее грела мысль о том, что многие из тех, кому не терпелось отправить ее на тот свет, сами теперь болели: в декабре в Челси, одном из тогдашних районов Лондона, слег лорд-адмирал; недавно занемог и Томас Эгертон, лорд-хранитель королевской печати; у лорда Герберта открылась лихорадка (а Рэли только-только оправился от этой болезни); лорд Эссекс, судя по слухам, стоял на пороге смерти. Она еще всех их переживет.

Особая изюминка праздников — обмен новогодними подарками. Придворным не терпелось выказать преданность королеве. Сведения о каждом подарке заносились в особый реестр. Елизавета — в свою очередь — любила одаривать своих подданных столовым серебром, каждому воздав по чину и по заслугам. Первым в списке дарителей на Новый, 1600 год, значился Томас Эгертон — он преподнес Елизавете золотой амулет, украшенный яхонтом, жемчугом и топазами. Роберт Сесил вручил королеве украшение из золота с яхонтами, бриллиантами и жемчугом. Среди менее ценных подарков — золотые вещицы, надушенные перчатки, предметы одежды (гардероб Елизаветы насчитывал несколько тысяч предметов одежды, но она продолжала пополнять его). Фрэнсис Бэкон подарил королеве белую атласную нижнюю юбку, украшенную вышивкой; подарок сопровождался поздравительным посланием: «В надежде на то, что Вы будете править долго и счастливо; а тех, кто уповают на другое, пусть ждет горькое разочарование». Самое эффектное и «невероятно щедрое» подношение появилось во дворце таинственным образом, «словно упав с небес». Его не стали отправлять назад, но и не приняли, даже не включив в основной перечень. Подарок прислал граф Эссекс — королева не отреагировала никак.

Сэр Джон Харингтон, не решившись появиться при дворе, отправил подарок из своего поместья — Елизавета все-таки приходилась ему крестной матерью. Харингтону передали, что «королева благосклонно приняла дары и расхвалила не только письмо, но и сопровождавшее его стихотворное послание». Помимо поздравления, он прислал и домашние сладости. Вскоре Харингтон узнал: «Королева попробовала лакомства и говорит, что Ваши засахаренные фрукты ни с чем не сравнятся».

Харингтон все еще не оправился после неприятного разговора с Елизаветой по возвращении из Ирландии. Об этой встрече он отзывался поначалу весьма дипломатично: королева «любезно встретила меня в одной из приемных комнат Уайтхолла; выступив сразу в трех ипостасях — обвинителя, судьи и свидетеля, — она вынесла мне оправдательный приговор и милостиво отпустила восвояси». Лишь позднее он рассказал своему другу всю правду: «Никогда в жизни мне не забыть недовольства Ее Величества. Когда я вошел в комнату, она нахмурила брови и возмущенно сказала: „Неужели этот идиот [Эссекс], прислал и Вас? Подите прочь!“ Она расхаживала взад-вперед по комнате, и взгляд ее пылал гневом». После того, как Харингтон опустился перед ней на колени, она произнесла: «Клянусь сыном Божьим, этот человек [Эссекс] мнит себя выше всех. Кто позволил ему снова напомнить о себе?» Она потребовала дневник, который Харингтон вел в Ирландии, и, получив его, немного смягчилась. После встречи с королевой Харингтон поспешил домой, в Келтон, неподалеку от Бата: «Меня не нужно было упрашивать дважды — я не медля ни минуты покинул дворец, как если бы за мной гнались ирландские повстанцы». Свои воспоминания о встрече с королевой Харингтон решился доверить бумаге лишь год спустя — к примеру, мы узнаем такой маленький пикантный эпизод: «Не в силах справиться с плохими новостями, королева топала ногой; в ярости она не раз метнула ржавый меч в настенный гобелен».

Как водится, на Рождество при дворе шли лучшие спектакли (в этом году их было четыре). Особой чести удостоился Томас Деккер — распорядитель празднеств выбрал целых две его пьесы для постановки при дворе. Третья принадлежала перу Бена Джонсона. Автор четвертой не известен. Если им стал Шекспир, то, скорее всего, труппа играла «Как вам это понравится». Действие комедии разворачивается в сельской местности, и, что немаловажно, в ней немало песенных номеров — одним словом, она идеально подходила для постановки в Ричмонде. Опять же, вполне возможно, шекспировская труппа играла либо одну из более ранних пьес Шекспира, либо любую другую пьесу (ныне утраченную) из своего разнообразного репертуара. Вряд ли Слуги лорда-камергера решились исполнить «Генриха V», «Юлия Цезаря» или «Гамлета» — политическая обстановка в стране была для этих произведений явно неподходящая.

Деккер по праву гордился тем, что его пьесы выбрали для исполнения при дворе. Год, несмотря ни на что, завершился для него как нельзя удачно. В январе по иску Слуг лорда-камергера Деккер оказался в тюрьме (вероятно, он не закончил в должный срок пьесу, за которую получил аванс). Благодаря Слугам лорда-адмирала драматурга выпустили под залог — за год, отрабатывая долг, он написал для этой труппы около десяти пьес. Первого января 1600 года Слугам лорда-адмирала предстояло сыграть при дворе его известную комедию «Праздник сапожника». Переосмыслив сюжет «Генриха V», Деккер сделал из хроники городскую комедию, в которой прославляется не день святого Криспиана, а Жирный вторник. 27 декабря труппа должна была играть еще одну пьесу Деккера — «Старый Фортунат», старинную и очень популярную историю о быстром обогащении бедняка. За две недели до Рождества Деккер вовсю трудился над текстом пьесы, перерабатывая его для постановки. Пьеса начинается Прологом. По сюжету комедии два джентльмена направляются в «храм Элизы». Выйдя на сцену, они словно случайно замечают среди зрителей Елизавету, сидящую на троне, и, обомлев от изумления, произносят благоговейную речь в ее честь:

Мы слепнем от лучей Элизы, взгляни

(если отваги хватит) на королевский её трон,

на пантеон богини нашей… Там

не звёзды, как твоим глазам казалось,

а божество своё лелеющие нимфы.

( перевод А. Бурыкина )

По традиции спектакль заканчивался Эпилогом, также прославлявшим королеву. В своем поклонении Елизавете Деккер пошел дальше, чем другие драматурги, — в эпилоге актеры просят зрителей выразить почтение «богине» Елизавете, опустившись перед ней на колени.

Для Бена Джонсона год также начался непросто. Прошло не так много времени с тех пор, как его обвинили в убийстве, посадили в тюрьму и лишили имущества. Выйдя на свободу, Джонсон начал писать пьесы для труппы лорда-адмирала в соавторстве с другими драматургами, чтобы хоть немного поправить финансовое положение. Уже к осени он прославился новой и весьма оригинальной пьесой — «Всяк вне своего гумора». Год заканчивался для Джонсона очень удачно — именно его пьесу Слуги лорда-камергера сыграют на праздниках перед королевой. Для Джонсона-драматурга, как и для Шекспира, 1599 год стал переломным.

Подобно Деккеру, Джонсон написал для спектакля при дворе хвалебный эпилог. Особо разгуляться ему было негде. В Глобусе в конце спектакля «Всяк вне своего гумора» на сцену выходил актер-мальчик, переодетый Елизаветой, при виде которого завистливый Масиленте, терял дар речи (сценическая ремарка гласит: «Само чудо ее появления поражает Масиленте до глубины души, и он не может вымолвить ни слова»). Однако эта сцена вызывала неоднозначную трактовку, в ней вполне могли усмотреть пародию или неучтивость по отношению к королеве. Признав, что «многим она не по душе», Джонсон изменил для Глобуса финал. Теперь же, когда выдалась возможность еще раз подумать над трактовкой последней сцены, драматург наконец нашел более уместное решение: Масиленте должен преобразиться при виде настоящей королевы!

«Праздник сапожника», «Старый Фортунат», «Всяк вне своего гумора» — все три произведения были спешно отправлены в печать. Джонсон и Деккер решили тогда, что теперь они точно превзошли Шекспира, став самыми известными и признанными драматургами своего века. Их вполне можно понять. Для лондонских драматургов той эпохи творчество Шекспира оставалось недосягаемым эталоном — они стремились писать так, как Шекспир, подражая ему или, наоборот, отвергая его приемы, а, иногда, делая и то, и другое. В последние месяцы года соперничество лишь усилилось.

Собратья по перу только заинтересовались жанром хроники и романтической комедии, когда Шекспир уже истощил к ним интерес. Правда, этого совсем не скажешь по ассортименту книжных магазинов Лондона. Полки книжных магазинов пестрели такими шекспировскими пьесами, как вторая часть «Генриха IV», «Генрих V», «Венецианский купец», «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего». Поэтому Шекспир, чье имя теперь всегда значилось на обложке, по-прежнему оставался для книголюбов автором знаменитых хроник и комедий. Новаторские пьесы Шекспира, «Юлий Цезарь» и «Как вам это понравится», не печатали десятилетиями. До конца не ясно, понимали ли елизаветинцы всю глубину и сложность таких шекспировских героев, как Брут или Розалинда, — ведь раньше Шекспир писал иначе (исключение составляет разве что образ Фальстафа). Опять же не всем Шекспир был известен как драматург. Для многих почитателей он навсегда остался лишь «медоточивым» поэтом, сочинявшим любовную лирику.

На Рождество, в Ричмонде, драматург понял для себя одну важную вещь — завершив первую редакцию «Гамлета» (лучшее — на тот момент — свое творение), он шагнул далеко вперед, нащупав новый путь развития трагедии — через внутренний конфликт и жанр монолога.

Когда работа спорилась, Шекспир, не останавливаясь, писал пьесу за пьесой. И хотя, скорее всего, он писал их поочередно, четыре пьесы, созданные в 1599 году, были в его сознании связаны неразрывными узами, и потому образы одной плавно перетекали в другую. В начале года Шекспир сочинил «Генриха V», в пятом акте которого, в Прологе, «лорд-мэр и олдермены в пышных платьях, / Как римские сенаторы идут»; в «Гамлете», написанном на исходе 1599-го, Горацио упоминает о тех временах, когда «пал могучий Юлий» (I, 1). О том, что, работая над «Юлием Цезарем», Шекспир уже думал об Арденском лесе, свидетельствует метафора из надгробной речи Антония:

Прости мне, Юлий. Как олень затравлен,

Ты здесь лежишь, охотники ж стоят,

Обагрены твоею алой кровью.

Весь мир был лесом этого оленя,

А он, о мир, был сердцем для тебя.

Да, как олень, сражен толпою знати.

Ты здесь лежишь. ( III, 1 )

В то же время, начав «Как вам это понравится», Шекспир все еще не забыл о событиях своей римской истории. В пятом акте комедии Розалинда замечает, словно невзначай: «Ничего, но могло быть внезапнее — разве драка между двумя козлами или похвальба Цезаря: „Пришел, увидел, победил“» (V, 2). Говоря о смертельно раненом олене, Жак обвиняет охотников так, словно он недавно смотрел «Юлия Цезаря», — они «тираны» и «узурпаторы» (II, 1); впоследствии Жак предлагает представить охотника «герцогу как римского победителя» (IV, 2). Жак-меланхолик — предвестник Гамлета, хотя этот герой, к своему несчастью, и появляется у Шекспира в пасторальной комедии, где отрешенность от мира и цинизм вызывают лишь усмешку и не воспринимаются как черты трагического величия. В «Гамлете» еще слышнее связь с другими пьесами Шекспира, особенно в словах Полония: «Я изображал Юлия Цезаря; я был убит на Капитолии; меня убил Брут» (III, 2). Возможно, эту роль, как и роль Цезаря, исполнял Джон Хеминг, которому часто поручали играть стариков. Ричард Бербедж дважды убивал на сцене Джона Хеминга (вероятно, публика Глобуса оценила этот шекспировский ход) — в «Юлии Цезаре», где играл Брута, и в «Гамлете» — как принц датский.

Глобус сыграл важнейшую роль в становлении и обновлении шекспировской драматургии. Шекспир — первый современный драматург, который сумел так сблизить зрителя и актера. Если бы труппе не удалось разобрать Театр по бревнышку и переправить его на другой берег Темзы, история английской литературы сейчас выглядела бы иначе. До появления Глобуса в разных театрах показывали спектакли, мало чем отличавшиеся друг от друга. Теперь все изменилось. С возникновением Глобуса и детских трупп начался новый этап развития английского театра, и у каждой труппы появилось свое лицо. Отказавшись от скабрезных джиг и импровизированной клоунады, Слуги лорда-камергера заняли промежуточное положение между общедоступным театром и элитными детскими труппами. Это случилось прежде всего благодаря широте мышления Шекспира, его способности писать пьесы и для увеселения публики, и для ее просвещения.

Филипп Хенслоу, опытный театральный менеджер своей эпохи, понимал, что время Розы, где играли его актеры, прошло, и она не выдержит дальнейшей конкуренции — и потому начал присматриваться к новому месту для театра, на северной окраине Лондона. Вполне вероятно, именно по наводке Хенслоу труппа лорда-камергера выбрала место для Глобуса на северном берегу Темзы. 24 декабря 1599 года был заключен договор на аренду здания на Голдинг-лейн, за пределами Криппл-гейт, — здесь, в новом театре Фортуна, будут теперь играть Слуги лорда-адмирала. Через два дня после праздничных спектаклей при дворе Питер Стрит закончил строительные работы в Глобусе и сразу получил еще одно предложение по строительству нового театра. Фортуну решили строить по образу и подобию Глобуса, за тем лишь исключением, что здание будет иметь форму квадрата, а не круга. Хенслоу понимал, что труппа должна выделяться на фоне других театральных компаний и потому сделал ставку на те жанры и театральные приемы, которые в прошлом имели большой успех, сыграв, таким образом, на чувстве ностальгии. Джиги, исполнявшиеся в Фортуне, приобрели такую популярность, что через десять лет власти вынесли постановление об их запрете, ибо «ради непристойных джиг, песен и танцев по окончании спектакля постоянно собирается толпа бесстыдников и распутников». Кроме того, Хенслоу уговорил своего зятя, Эдварда Аллейна, известного в свое время трагика, когда-то блиставшего на сцене в пьесах Марло, снова вернуться в театр. В Фортуне, в отличие от Глобуса, решили обратиться к традициям прошлого.

Новый театр потребовал от Шекспира иного подхода к актеру и зрителю (начиная с 1599-го Шекспир стал называть публику не «слушателями» (auditors), а зрителями (spectators), вероятно, дав им понять, что Глобус — прежде всего, театр зрелищный). Он начал больше требовать от ведущих актеров: впервые драматург доверил актеру-юноше такую многогранную женскую роль, как роль Розалинды; роль же Гамлета была во всех смыслах трудна даже для такого опытного и известного актера, как Бербедж. Зрителю тоже пришлось сделать над собой усилие (с усложнением внутреннего мира героев усложнился и язык пьесы), но за это драматург вознаградил его с лихвой; правда, в некоторых произведениях («Троил и Крессида», «Тимон Афинский»), он позволял себе столь смелые эксперименты, что публика за ним не поспевала.

Год для Шекспира выдался непростой — чего только стоили строительство Глобуса и угроза испанского вторжения (а вдруг испанцы, помимо прочего, разрушат и театр?). Много сил отнимала и работа в самом театре — занятость в спектаклях, поиск новых сюжетов для пьес, муки творчества. Шекспир, как сказал бы Данте, уже прошел половину земного пути, который оборвется в 1616 году. В 1599-м Шекспиру исполнилось 35 лет; дела в театре шли в гору — он написал около двадцати пьес (часть из них — в соавторстве); примерно столько же ему еще предстояло написать. Работая над «Гамлетом», Шекспир испытал небывалый прилив вдохновения — он надеялся, что так будет и дальше. Шекспир ошибался. «Гамлет» больше обращен в прошлое, чем в будущее, эта трагедия ознаменовала конец старой эпохи, обозначив новый этап творческого пути. Вполне возможно, Шекспир столько сил вложил в эту сложную пьесу, что просто изнемог от усталости. Творческий пыл угас. Шекспир привык выдавать по две пьесы в год, однако за три года — от постановки «Гамлета» до смерти королевы Елизаветы — он сочинил всего две («Двенадцатая ночь» и «Троил и Крессида»). Ни одна из них никак не перекликается с теми, что он написал в 1599 году. В «Двенадцатой ночи» Шекспир возвращается к хорошо для него знакомому — и, во многом, трафаретному — жанру. К комедии такого рода он никогда больше не обратится. По сравнению с «Много шума из ничего» и «Как вам это понравится», «Двенадцатая ночь» слишком традиционная пьеса и, к тому же, не настолько остроумная — в ней нет ни метких шпилек Бенедикта и Беатриче, ни яркой выразительности диалогов Розалинды и Орландо. В «Троиле и Крессиде» Шекспир идет другим путем — эта пьеса исполнена желчи, и ее посыл зрителю не слишком понятен. Некоторые исследователи даже сомневаются в том, ставили ли ее в шекспировские времена в Глобусе — в эпистоле, предваряющей текст «Троила и Крессиды» во втором издании кварто 1609 года, сказано: этой пьесе «никогда не рукоплескал зритель, и потому ей не довелось устареть на сцене».

Только в 1603 году, когда трон перейдет к Якову I и Слуги лорда-камергера станут называться Слугами короля (что было для труппы очень почетно), Шекспир напишет — одну за другой — две пьесы: «Отелло» и «Меру за меру». Пройдет еще два года, прежде чем, ощутив новый творческий подъем, он сочинит еще три великие трагедии: «Король Лир», «Макбет», «Антоний и Клеопатра».

Хотя у Шекспира после «Гамлета» начался в театре не самый удачный период, он нашел для себя другой источник вдохновения — в работе над лирическими жанрами. В 1601 году Шекспир опубликовал загадочную поэму «Феникс и голубка» — первое произведение в стихах после 1594 года, которое он собственноручно передал издателю. Образы поэмы непривычны для читателя, почти неуловимы для понимания. Вслед за Джоном Донном и — в чем-то — Филипом Сидни Шекспир разрабатывает в своей поэме метафизический стиль с его сложными, далековатыми метафорами. Мы знаем, что Шекспир продолжал также работать и над сонетами: в это время написаны, в частности, сонеты со 104 по 126-й. Он прекрасно понимал — всему свое время.

Вспоминая истекший 1599 год, Шекспир, наверное, понял, каким мощным толчком послужили для него политические события последних двенадцати месяцев — «Невидимая армада», неудачная ирландская компания, цензурные запреты и сожжение книг, запрет на свободу слова для проповедников. Чтобы осмыслить события последних лет, публика теперь шла в театр — Шекспир тонко и очень точно диагностировал и объяснял проблемы своей эпохи.

Возможно, это был очень удачный год и в актерской карьере Шекспира — правда, сохранилось лишь скудное свидетельство о том, что две самые известные его роли — Адам из комедии «Как вам это понравится» и Призрак в «Гамлете». В конце 1598-го Шекспир просил свою публику об одолжении: «Отпустите мне хоть часть долга, а часть я вам заплачу и, подобно большинству должников, надаю вам бесконечных обещаний» («Генрих IV. Вторая часть»). Он не лукавил.

После смерти Елизаветы мрачные предчувствия, отразившиеся в пьесах Шекспира 1599 года, на какое-то время ушли на задний план. Жизнь елизаветинцев изменилась словно в одночасье, когда на трон взошел Яков I. Несколько лет спустя, уже во времена правления Якова I, Майкл Дрейтон обратится к последним событиям английской истории в поисках примера «эпохи, часто меняющей свой курс» «самым непредсказуемым образом»:

С Тироном мир, увы, стал Эссекса паденьем,

и долгий Королевы срок неслышно опочил.

На трон взошёл Король. С испанцем примиренье,

и Нидерланды наконец от нас отделены.

( перевод А. Бурыкина )

Маунтджой извлек важный урок из ошибок своего предшественника — чтобы подчинить ирландцев, он заставил их голодать. Теперь Ирландия стояла перед Англией на коленях. Однако, хотя Тирон и сдался, желание бороться за независимость было в ирландцах сильно как никогда.

В феврале 1601 года осознав, что милости королевы им больше не видать, Эссекс и его сторонники разработали наконец план действий. Эссекс понимал: время вооруженных восстаний прошло. Оставалось либо осуществить государственный переворот (то есть, расправившись со стражей в Уайтхолле, захватить своих врагов при дворе и свергнуть правительство), либо поднять народное восстание. По наущению своих сторонников (а некоторые из них были настроены решительно) и с явным расчетом на поддержку народа (Эссекс все еще помнил восторженную толпу на улицах Лондона в тот день, когда он отправлялся со своим войском в Ирландию), граф выбрал второй вариант. Накануне восстания, дабы придать себе сил, сторонники Эссекса заказали Слугам лорда-камергера, шекспировский спектакль о свержении короля («Ричард II»), В означенный день Эссекс и его верные сторонники вышли на центральную улицу Лондона и призвали жителей к бунту. Мгновенно собравшаяся толпа зевак с недоверием взирала на них, решив ни во что не вмешиваться. Восстание довольно быстро подавили. Слуг лорда-камергера также призвали к ответу — с какой целью накануне беспорядков они посмели сыграть пьесу об «убийстве Ричарда II»? Пайщики притворились, будто ничего не знают, и им чудом удалось избежать наказания. Необдуманное восстание стало самым большим (и последним) просчетом Эссекса. Елизавета сразу же вынесла суровый вердикт. В Пепельную среду 1601 года, ровно через два года после масленичной проповеди Ланселота Эндрюса в Ричмонде, Эссексу, глубоко раскаявшемуся в содеянном, отрубили голову. Как некогда его дед и его отец, он не перешагнул рубеж в 35 лет.

Елизавета ненамного пережила своего фаворита. Поговаривали, что после его смерти королева «не знает покоя ни днем, ни ночью». Сидя в полумраке, она скорбит об Эссексе. В марте 1603 года на престол взошел Яков I (церемония, организованная Сесилом, прошла без нареканий). Впервые за полвека на английском престоле оказался король, и причем, такой, у которого были наследники. Испания больше никогда не посмеет угрожать Англии.

Еще лет десять Глобус не знал недостатка в зрителях. Публика с удовольствием приходила в шекспировский театр, ибо в пьесах Шекспира видела отражение своей жизни. В своих новых текстах драматург продолжал размышлять над последствиями тех колоссальных политических изменений в стране, которые вскоре ввергнут Англию в пучину беспорядков. Шекспир скоропостижно покинет этот мир в 1616 году в возрасте 52 лет; он уже не застанет ни гражданскую войну, ни публичную казнь Карла I, сына и наследника Якова I, ни закрытия лондонских театров по указу пуритан, ни разрушения Глобуса.

В письме, написанном в конце 1599 года, Джон Донн, находившийся тогда при дворе, с сожалением отмечал: Эссекс «так и не понял свой век», «такие люди, как он, ключи оставляют другим, сами при этом оставаясь под замком». Иное дело Шекспир, прекрасно чувствовавший веяния времени; глубина его восприятия поражала современников, заставляя вновь и вновь приходить в Глобус; именно поэтому и сейчас мы продолжаем читать произведения Шекспира и смотреть их на сцене.

В «Юлии Цезаре» Шекспир вкладывает в уста Кассия пророческие слова: «…пройдут века, / И в странах, что еще не существуют, / Актеры будут представлять наш подвиг» (III, 1). Шекспир, в отличие от других драматургов, довольно легко подобрал верный ключ к уму и сердцу своих зрителей и почитателей. Его же душа навсегда осталась для них тайной за семью печатями.

Библиографический комментарий[21]

«История целой эпохи (особенно если она значительно удалена от времени жизни самого исследователя) весьма часто страдает от недостатка материала и неизбежно содержит известные пробелы, которые обычно писатели совершенно произвольно восполняют своей фантазией и догадками», — писал Ф. Бэкон в трактате 1605 года «О достоинстве и приумножении наук» (перевод Н. Федорова). Работая над книгой, я постоянно держал в памяти эти слова: они напоминали мне о том, скольким я обязан исследователям, работы которых восполнили пробелы в моих знаниях, позволив мне написать книгу о жизни Шекспира в 1599 году. Библиография, изложенная ниже, — с одной стороны, дань уважения этим ученым, а с другой — путеводитель для тех, кто хотел бы обратиться к историческим и литературоведческим источникам, использованным мной. Составляя этот раздел, я опирался на текст «Bibliographical essay» (адресованный и узкому специалисту, и широкому читателю) в книге Сьюзен Бригден (Susan Brigden, New Worlds, Lost Worlds: The Rule of the Tudors, 1485–1603. London, 2000). Это лучшее однотомное пособие по истории тюдоровской Англии. Перед тем, как адресовать читателя к более узкоспециальным источникам, я хотел бы обозначить важнейшие книги о жизни Шекспира, елизаветинском театре, истории Англии и Ирландии в XVI веке. Любой, кто решит пойти по моим стопам дальше, должен сначала обратиться именно к этим исследованиям.

Основные источники

Жизнь Шекспира

Среди документальных биографий Шекспира прежде всего см. исследования Э. Чемберса и С. Шенбаума: Е. К. Chambers, William Shakespeare: A Study of Facts and Problems, 2 vols. (Oxford, 1930); S. Schoenbaum, ed., William Shakespeare: A Documentary Life (Oxford, 1975). Также см.: J. О. Halliwell-Phillipps, Outlines of the Life of Shakespeare (11th impression; London, 1907). Среди более поздних исследований: David Thomas, ed., Shakespeare in the Public Records (London, 1985); Robert Bearman, ed., Shakespeare in the Stratford Records (Stroud, Gloucestershire, 1994).

Важные свидетельства о Стратфорде-на-Эйвоне времен Шекспира читатель найдет в кн.: James О. Halliwell, A Descriptive Calendar of the Ancient Manuscripts and Records in the Possession of the Corporation of Stratford-upon-Avon (London, 1863). См также и пятитомное издание (пятый том заканчивается на 1598 г.): Minutes and Accounts of the Corporation of Stratford-upon-Avon and Other Records, vols. 1–4 (Hertford, 1921–1930), ed. Richard Savage and E. I. Fripp; volume 5 (Hertford, 1990), ed. Levi Fox.

О Шекспире в Стратфорде-на-Эйвоне и его окрестностях см. книги Э. И. Фриппа: Edgar I. Fripp, Master Richard Quyny, Bailiff of Stratford-upon-Avon and Friend of William Shakespeare (Oxford, 1924); Edgar I. Fripp, Shakespeare’s Stratford (Oxford, 1928); Edgar I. Fripp, Shakespeare’s Haunts Near Stratford (Oxford, 1929); Edgar I. Fripp, Shakespeare: Man and Artist, 2 vols. (Oxford, 1938). См. также: Charlotte Carmichael Stopes, Shakespeare’s Warwickshire Contemporaries (rev. ed., Stratford-upon-Avon, 1907); Mark Eccles, Shakespeare in Warwickshire (Madison, 1961).

Среди современных трудов я особенно рекомендую следующие: Robert Bearman, ed., The History of an English Borough: Stratford-upon-Avon, 1196–1996 (Stroud, Gloucestershire, 1997); Jeanne Jones, Family Life in Shakespeare’s England: Stratford-upon-Avon 1570–1630 (Stroud, Gloucestershire, 1996).

Работая над книгой, я также ознакомился с рядом биографий Шекспира, среди которых настоятельно рекомендую: Peter Thompson, Shakespeare’s Professional Career (Cambridge, 1992); Park Honan, Shakespeare: A Life (Oxford, 1998); Katherine Duncan-Jones, Ungentle Shakespeare (London, 2001); Michael Wood, In Search of Shakespeare (London, 2003); Anthony Holden, William Shakespeare: His Life and Work (London, 1999); Stanley Wells, Shakespeare for All Time (Oxford, 2003).

Также стоит отметить книгу Дж. Бейта, хотя это и не биография в строгом смысле слова: Jonathan Bate, The Genius of Shakespeare (New York, 1998). См. также: G. В. Harrison, Shakespeare at Work, 1592–1603 (London, 1933). Обзор эпохи см. в кн. Фрэнка Кермоуда: Frank Kermode, The Age of Shakespeare (New York, 2004). На последнем этапе моей работы над книгой вышло исследование Стивена Гринблатта: Stephen Greenblatt, Will in the World (New York, 2004).

О шекспировском Лондоне работ сравнительно немного. Воссоздавая топографию города, я опирался на кн.: John Stow, The Survey of London (London, 1598; 1603); последнее издание перепечатано в кн.: С. L. Kingsford, ed. (Oxford, 1908; reprint 1971); см. также: Lena Cowen Orlin, ed., Material London, ca. 1600 (Philadelphia, 2000). Мне оказались очень полезными и несколько публикаций Лондонского топографического общества. См.: Adrian Prockter and Robert Taylor, eds., The A to Z of Elizabethan London (London, 1979); Ann Saunders and John Schofield, eds., Tudor London: A Map and a View (London, 2001). См. также: Ida Darlington and James Howgego, Printed Maps of London, circa 1553–1850 (London, 1964; rev. ed. 1979); особую ценность представляет и кн.: Е. Н. Sugden, A Topographical Dictionary to the Works of Shakespeare and His Fellow Dramatists (Manchester, 1925). О погоде в елизаветинской Англии, о времени восхода и захода солнца см.: Gabriel Frend, An Almanac and Prognostication for This Year of Our Lord Jesus Christ 1599 (London, 1599).

Пьесы и стихотворения Шекспира

Исследование творчества Шекспира обычно начинается с изучения прижизненных изданий (кварто, октаво, фолио). Также стоит ознакомиться с многотомным комментированным (вариорум) изданием сочинений Шекспира викторианской эпохи (под редакцией Х. Х. Фернеса), а также тремя лучшими шекспировскими сериями — The Arden Shakespeare, The Oxford Shakespeare и The New Cambridge Shakespeare. Изучая пьесы, написанные Шекспиром в 1599 году, я использовал следующие издания.

«Генрих V» — Henry the Fifth, ed. Gary Taylor (Oxford, 1982); Henry the Fifth, ed. T. W. Craik (London, 1995); Henry the Fifth, ed. Andrew Gurr (Cambridge, 1992), а также кварто 1600 года под ред. Э. Гёрра (Cambridge, 2000).

«Юлий Цезарь» — Julius Caesar, ed. H. Н. Furness (Philadelphia, 1913); Julius Caesar, ed. Arthur Humphreys (Oxford, 1984); Julius Caesar, ed. Marvin Spevack (Cambridge, 1988); Julius Caesar, ed. David Daniell (London, 1998).

«Как вам это понравится» — As You Like It, ed. H. H. Furness (Philadelphia, 1890); As You Like It, ed. Agnes Latham (London, 1975); As You Like It, The New Variorum, ed. Richard Knowles (New York, 1977); As You Like It, ed. Alan Brissenden (Oxford, 1993); As You Like It, ed. Michael Hattaway (Cambridge, 2000); As You Like It, ed. Juliet Dusinberre (London, 2005).

«Гамлет» — Hamlet, ed. H. H. Furness, 2 vols. (Philadelphia, 1877); Hamlet, ed. J. Dover Wilson (2nd ed., Cambridge, 1948); Hamlet, ed. Harold Jenkins (London, 1982); Hamlet, ed. Philip Edwards (Cambridge, 1985); Hamlet, ed. G. R. Hibbard (Oxford, 1987). Текстология «Гамлета» очень сложна, и потому, помимо оригинальных текстов и факсимильных изданий 1603, 1604–1605 и 1623 годов, я опирался на изд.: Paul Bertram and Bernice W. Kliman, eds., The Three-Text Hamlet (New York, 1988); Jesús Tronch-Pérez, ed., A Synoptic «Hamlet»: A Critical Synoptic Edition of the Secord Quarto and First Folio Texts of «Hamlet» (Valencia, 2002); Thomas Marc Parrott and Hardin Craig, eds., The Tragedy of Hamlet: A Critical Edition of the Second Quarto (Princeton, 1938); Kathleen O. Irace, ed., The First Quarto of Hamlet (Cambridge, 1998). О текстологии «Гамлета», датировке текста и хронологии см.: Stanley Wells and Gary Taylor, with John Jowett and William Montgomery, William Shakespeare: A Textual Companion (Oxford, 1987).

Поэтические произведения см.: Hyder Edwards Rollins’s New Variorum edition of The Poems (Philadelphia, 1938); Stephen Booth, ed., Shakespeare’s Sonnets (New Haven, 1977); John Roe, ed., The Poems (Cambridge, 1992); G. Blakemore Evans, ed., and Anthony Hecht, intro.; The Sonnets (Cambridge, 1996); Katherine Duncan-Jones, ed., Shakespeare’s Sonnets (London, 1997). И, конечно же: Colin Burrow, ed., The Complete Sonnets and Poems (Oxford, 2002). В последующих разделах Библиографического комментария я буду ссылаться также и на другие издания, которые оказались мне полезными для работы.

За исключением «Гамлета» цитаты из произведений Шекспира приводятся по изд.: David Bevington, ed., The Complete Works of Shakespeare (5th ed., New York, 2004). В нескольких местах, где я не согласен с исправлениями, внесенными публикатором в текст пьесы, я использовал вариант более ранних изданий, нигде это отдельно не оговаривая. Бевингтон, как и другие современные издатели, модернизирует орфографию и пунктуацию Шекспира. Я поступал так же с текстами современников Шекспира. Все цитаты из «Гамлета» приводятся по второму кварто; в ряде случаев отдельно оговорено, если цитата приводится по Фолио или по первому кварто. Так как Бевингтон реконструирует текст «Гамлета» по нескольким источникам, цитаты из второго кварто и Фолио я привожу по следующему изд.: Jesús Tronch-Pérez’s, A Synoptic «Hamlet»: A Critical Synoptic Edition of the Secord Quarto and First Folio Texts of «Hamlet». Это позволит читателю легко сравнить обе версии.

О языке Шекспира см.: Marvin Spevak, ed., The Harvard Concordance to Shakespeare (Cambridge, Mass., 1973); Geoffrey Bullough, ed., Narrative and Dramatic Sources of Shakespeare, 8 vols. (London, 1957–1975); Kenneth Muir, Shakespeare’s Sources (London, 1957); Stuart Gillespie, Shakespeare’s Books: A Dictionary of Shakespeare’s Sources (London, 2001). Среди лучших однотомных изданий: Michael Dobson and Stanley Wells, eds., The Oxford Companion to Shakespeare (Oxford, 2001).

Шекспир на сцене и в печати

Я не смог бы написать эту книгу, не изучив труды о шекспировском театре исследователей XX века. Самой авторитетной является кн. Чемберса: Е. К. Chambers, The Elizabethan Stage, 4 vols. (Oxford, 1923). О технике драматургии в ту эпоху см.: R. A. Foakes and R. T. Rickert, eds., Henslowe’s Diary (London, 1961); Carol Chillington Rutter, ed., Documents of the Rose Playhouse (Manchester, 1984). Среди других важнейших исследований: Alfred Harbage, S. Schoenbaum, and Sylvia Stoler Wagonheim, eds., Annals of English Drama, 975–1700 (3rd ed., New York, 1989); G. E. Bentley, The Jacobean and Caroline Stage, 7 vols. (Oxford, 1941–1968); R. A. Foakes, Illustrations of the English Stage, 1580–1642 (Stanford, 1985); Herbert Berry, Shakespeare’s Playhouses (New York, 1987). О документальных свидетельствах см.: Glynne Wickham, Herbert Berry, and William Ingram, eds., English Professional Theatre, 1530–1660 (Cambridge, 2000).

Я также прочитал важнейшие работы Эндрю Гёрра (Andrew Gurr): The Shakespearean Stage 1574–1642 (Cambridge, 1970; 3rd ed., 1992); Playgoing in Shakespeare’s London (Cambridge, 1987; 2nd ed., 1996); The Shakespearian Playing Companies (Oxford, 1996); The Shakespeare Company, 1594–1642 (Cambridge, 2004). Также см.: Bernard Beckerman, Shakespeare at the Globe 1599–1609 (New York, 1962); Roslyn Lander Knutson, The Repertory of Shakespeare’s Company, 1594–1613 (Fayetteville, 1991), Bernard Beckerman, Playing Companies and Commerce in Shakespeare’s Time (Cambridge, 2001); John Astington, English Court Theatre 1558–1642 (Cambridge, 1999); James P. Bednarz, Shakespeare & the Poets’ War (New York, 2001). См. также кн.: John D. Cox and David Scott Kastan, eds., A New History of Early English Drama (New York, 1997). Информацию о детских труппах я почерпнул в кн.: Michael Shapiro, Children of the Revels: The Boys’ Companies of Shakespeare’s Time and Their Plays (New York, 1977), Reavley Gair, The Children of Paul’s: The Story of a Theatre Company, 1553–1608 (Cambridge, 1982). О щите impresa, поединках и рыцарских турнирах см.: Alan Young, Tudor and Jacobean Tournaments (London, 1987). Об актерах елизаветинского времени см.: Edwin Nungezer, A Dictionary of Actors (New Haven, 1929), а также четыре эссе Марка Экклса (Mark Eccles): Notes and Queries, vols. 236–238 (1991–1993).

Об издании текстов Шекспира см.: A. W. Pollard and G. R. Redgrave, eds., A Short-Title Catalogue of Books Printed in England, Scotland, & Ireland and of English Books Printed Abroad, 1475–1640, 2 vols. (2nd. ed., rev., London, 1976); Edward Arber, ed., A Transcript of the Registers of the Company of Stationers of London 1554–1640, 5 vols. (London, 1875–1877); W. W. Greg, A Companion to Arber. Being a Calendar of Documents in Edward Arber’s «Transcript of the Registers of the Company of Stationers of London» (Oxford, 1967); W. W. Greg, A Bibliography of the English Printed Drama to the Restoration (London, 1939). Среди важнейших работ последнего времени см.: Douglas A. Brooks, From Playhouse to Printing House: Drama and Authorship in Early Modern England (Cambridge, 2000); David Scott Kastan, Shakespeare and the Book (Cambridge, 2001); Andrew Murphy, Shakespeare in Print: A History and Chronology of Shakespeare Publishing (Cambridge, 2003); Lukas Erne, Shakespeare as Literary Dramatist (Cambridge, 2003).

Переписка, дневники, государственные документы елизаветинского периода

Я хотел, чтобы в моей книге елизаветинцы говорили сами за себя. См. особенно: Norman Е. McClure, ed., The Letters of John Chamberlain, 2 vols. (Philadelphia, 1939). Я также неоднократно цитирую письма сэра Джона Харингтона. Они опубликованы в кн.: Т. Park, ed., Nugae Antiquae, 2 vols. (London, 1804), Norman E. McClure, ed., The Letters and Epigrams of Sir John Harington (Philadelphia, 1930). Я также обращался и к другому источнику — дневниковым записям астролога Саймона Формана. Записи не опубликованы, они хранятся в Бодлианской библиотеке (Bodleian MS 195 and MS 219). Я глубоко признателен Робину Адамсу за указание на этот источник и расшифровку некоторых записей дневника. О Саймоне Формане см.: Barbara Traister, The Notorious Astrological Physician of London: Works and Days of Simon Forman (Chicago, 2001). Особую ценность имеют также записи путешественников и послов, см.: Clare Williams, ed. and trans., Thomas Platter’s Travels in England, 1599 (London, 1937); Hans Hecht, ed., Thomas Platters des Jüngeren Englandfahrt im Jahre 1599 (Halle, 1929). См. также дневники других путешественников: Horace, late Earl of Oxford, trans., Paul Hentzner, Travels in England, During the Reign of Queen Elizabeth (London, 1797); G. W. Groos, trans. and ed., The Diary of Baron Waldstein: A Traveller in Elizabethan England (London, 1981); G. B. Harrison and B. A. Jones, trans. and eds., De Maisse: A Journal of All That Was Accomplished by Monsieur De Maisse Ambassador in England from King Henri IV to Queen Elizabeth Anno Domini 1597 (London, 1931); The diary of Lupoid von Wedel in Victor von Klarwill, ed., T. H. Nash, trans. Queen Elizabeth and Some Foreigners (London, 1928); «Diary of the Journey of Philip Julius, Duke of Stettin-Pomerania, through England in the Year 1602», eds. Gottfried von Biilow and Wilfred Powell, Transactions of the Royal Historical Society, n. s. 6 (1892), 1–67.

Наряду с историческими сочинениями елизаветинского времени я также детально изучил следующие источники: Arthur Collins, ed., Letters and Memorials of State (London, 1746); Thomas Birch, ed., Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth, 2 vols. (London, 1754); Edmund Sawyer, ed., Memorials of Affairs of State in the Reigns of Q. Elizabeth and K. James I. Collected (Chiefly) from the Original Papers of the Right Honourable Sir Ralph Winwood, 3 vols. (London 1725). См. также: John Nichols, ed., The Progresses and Public Processions of Queen Elizabeth, 3 vols. (London, 1823); E. M. Tenison, Elizabethan England, 12 vols. Особенно важны тома 10 (1596–1598) и 11 (1599–1601) (Royal Leamington Spa, 1953; 1956).

Мне бы не удалось реконструировать исторические события 1599 года без изучения Реестра государственных документов, тщательно прокомментированных исследователями. См. особенно: Mary Anne Everett Green, ed., Calendar of State Papers Domestic, Elizabeth, 1598–1601 (London, 1869); Ernest George Atkinson, ed., Calendar of the State Papers relating to Ireland, of the Reign of Elizabeth, 1599, April-1600, February (London, 1899); Calendar of the State Papers Relating to Scotland and Mary, Queen of Scots, 1547–1603, vol. 13, 1597–1603, part 1 (Edinburgh, 1969); W. Noel Sansbury, ed., Calendar of State Papers, Colonial: East Indies 1513–1616 (London, 1862); Martin A. S. Hume, ed., Calendar of Letters and State Papers Relating to English Affairs, Preserved in… the Archives of Simancas, vol. 4, Elizabeth I, 1587–1603 (London, 1899); Horatio F. Brown, ed., Calendar of State Papers and Manuscripts, Relating to English Affairs, Existing in the Archives and Collections of Venice, vol. 9, 1592–1603 (London, 1897).

Другие цитаты из официальной переписки приводятся по изд.: John Roche Dasent, ed., Acts of the Privy Council, vol. 29, 1598–1599 (London, 1905). К сожалению, записи Тайного совета за важнейший период с 22 апреля 1599 по 23 января 1600 года до наших дней не дошли. О политике Шотландии см.: David Masson, ed., Register of the Privy Council of Scotland, vol. 4 (1599–1604) (Edinburgh, 1884). О государственной политике того периода см.: R. A. Roberts, ed., H. M. C. Calendar of Manuscripts, Salisbury, part 9 (London, 1902). Среди документов влиятельных семейств см.: J. S. Brewer and William Bullen, eds., Calendar of Carew Manuscripts (London, 1869); H.M.C. 13th Report, Appendix, Part 4. The Manuscripts of Rye and Hereford Corporations (London, 1892); G. Dyfnallt Owen, ed., Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquesses of Bath. vol. 5. Talbot Dudley and Devereux Papers, 1533–1659 (London, 1980); C. L. Kingsford, ed., Report on the Manuscripts of Lord De L’lsle and Dudley Preserved at Penshurst Place, vol. 2 (Sidney Papers), (London, 1934); The Manuscripts of His Grace the Duke of Rutland Preserved at Belvoir Castle, vol. 1 (London, 1888). Переписку лорда Эссекса см. в кн.: W. В. Devereux, ed., Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex, 2 vols. (London, 1853). О взгляде других государств на Англию см.: Pauline de Chary, trans., Fugger News-Letters (London, 1924), Victor von Klarwill, ed., and L. S. R. Byrne, trans. (London, 1926). Королевские указы цитируются по изд.: Humphrey Dyson, ed., A Book Containing All Such Proclamations as Were Published during the Reign of the Late Queen Elizabeth (London, 1618). О других придворных см.: Sir Robert Naunton, Fragmenta Regalia: Or Observations on the Late Queen Elizabeth, Her Times, Her Favourites (London, 1653).

История елизаветинского периода

Среди авторитетных историков елизаветинского времени следует особо упомянуть троих: Уильям Кемден, Джон Спид, Джон Стоу. См.: William Camden, History of the Princess Elizabeth (London, 1630); John Speed, The History of Great Britain (London, 1623); John Stow, The Annales of England (London, 1601). Также см.: Thomas Wilson, The State of England, anno dom. 1600, ed. F. J. Fisher, in Camden Miscellany, Camden Third Series, vol. 52 (London, 1936). О памфлетах см.: D. С. Collins, A Handlist of News Pamphlets 1590–1610 (London, 1941); о гравюрах по дереву см.: Arthur М. Hind, Engravings in England in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, 3 vols. (Cambridge, 1952). О балладах см.: Andrew Clark, ed., The Shirburn Ballads, 1585–1616 (Oxford, 1907).

Изучая политику, экономику и международные отношения, я опирался на кн.: S. Brigden, New Worlds, Lost Worlds; John Guy, ed., The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade (Cambridge, 1995), John Guy, Tudor England (Oxford, 1988), а также на эссе Джона Гая «Monarchy and Counsel: Models of the State», в сб.: Patrick Collinson, ed., The Sixteenth Century, 1485–1603 (Oxford, 2002), 113–42; см. также: D. M. Palliser, The Age of Elizabeth: England Under the Later Tudors, 1547–1603 (London, 1983); F. J. Levy, Tudor Historical Thought (San Marino, 1967); Penry Williams, The Later Tudors: England 1547–1603 (Oxford, 1995); Wallace T. MacCaffrey, Elizabeth I: War and Politics, 1588–1603 (Princeton, 1992); R. B. Wernham, The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War Against Spain 1595–1603 (Oxford, 1994); The Making of Elizabethan Foreign Policy, 1558–1603 (Berkeley, 1980); After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595 (Oxford, 1984); Norman Jones, The Birth of the Elizabethan Age: England in the 1560s (Oxford, 1994); Mervyn James, Society, Politics and Culture. Studies in Early Modern England (Cambridge, 1986); Edward P. Cheney, A History of England: From the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth, 2 vols. (New York, 1926).

О тех, кто определяли политику Англии, см.: Arthur F. Kinney, Titled Elizabethans: A Directory of Elizabethan State and Church Officers and Knights, with Peers of England, Scotland, and Ireland, 1558–1603 (Hamden, Conn., 1973).

Об общественных отношениях елизаветинского периода см.: J. A. Sharpe, Early Modern England: A Social History (1987); Lawrence Stone, The Family, Sex, and Marriage in England, 1500–1800 (New York, 1977); The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641 (Oxford, 1965); David Cressy, Birth, Marriage, and Death: Ritual, Religion, and the Life-Cycle in Tudor and Stuart England (Oxford, 1997); Ian W. Archer, ed., Religion, Politics, and Society in Sixteenth-Century England (Cambridge, 2003); Ian W. Archer, The Pursuit of Stability: Social Relations in London (Cambridge, 1991); Steve Rappaport, Worlds Within Worlds: The Structure of Life in Sixteenth-Century London (Cambridge, 1989); Peter Burke, Popular Culture in Seventeenth-Century London, in The London Journal 3 (1977), 143–62; A. B. Appleby, Famine in Tudor and Stuart England (Stanford, 1978); A. L. Beier, Masterless Men: The Vagrancy Problem in England 1560–1640 (London, 1985); Martin Ingram, Church Courts, Sex and Marriage in England, 1570–1640 (Cambridge, 1987); Paul Slack, The Impact of Plague on Tudor and Stuart England (London, 1985). G. B. Harrison, A Last Elizabethan Journal, Being a Record of Those Things Most Talked of During the Years 1599–1603 (London, 1933).

О периоде Постреформации в Англии см. особенно: John Strype, Annals of the English Reformation, 4 vols. (Oxford, 1824); Patrick Collinson, The Elizabethan Puritan Movement (London, 1963), Patrick Collinson, William Shakespeare’s Religious Inheritance and Environment, in Elizabethan Essays (London, 1994); Eamon Duffy, The Stripping of the Altars: Traditional Religion in England с. 1400-C.1580 (New Haven, 1992); J. J. Scarisbrick, The Reformation and the English People (Oxford, 1984); Christopher Haigh, The English Reformation Revised (Cambridge, 1987); David Cressy, Bonfires and Bells: National Memory and the Protestant Calendar in Elizabethan and Stuart England (London, 1989); Ronald Hutton, The Rise and Fall of Merry England: The Ritual Year 1400–1700 (Oxford, 1994).

От автора

Рассуждая о датировке шекспировских пьес 1599 года, я опираюсь на современные исследования. Хотя по этому вопросу нет единодушного мнения, датировка пьес, о которых идет речь в моей книге, в целом, серьезных разногласий не вызывает. Принято считать, что все четыре написаны не раньше зимы 1598 года — именно тогда Ф. Мерес перечислил пьесы Шекспира в «Сокровищнице умов» (Pallidis Tamia: Wit’s Treasury, London, 1598). Намек на графа Эссекса в Прологе пятого акта «Генриха V» («the General of our gracious Empress» / полководец нашей милостивой королевы) позволил публикаторам датировать пьесу первой половиной 1599 года. Поскольку Т. Платтер видел «Юлия Цезаря» в Глобусе в сентябре 1599-го, принято считать, что пьеса была написана весной-летом того же года. Вместе с «Генрихом V» и двумя другими пьесами 1598 года («Всяк в своем гуморе» Бена Джонсона и «Много шума из ничего») 4 августа 1600 года в Реестре печатников появилась запись о комедии «Как вам это понравится» с пометой «to be stayed» (отложить публикацию, или, возможно, запретить — на этот счет исследователи до сих пор не пришли к единому мнению). Одни шекспироведы датируют пьесу началом 1599 года, другие — началом 1600-го. Уход Кемпа, приглашение Армина в шекспировскую труппу, а также песенка, музыку к которой написал Томас Морли (сборник «Первая книга песен», First Book of Ayres, вышел в 1600), — все это позволяет предположить, что шекспировская пьеса написана в конце 1599-го, после «Генриха V» и «Юлия Цезаря». О датировке «Гамлета» (о том, что в основу второго кварто легла самая ранняя редакция текста) см. издание X. Дженкинса (Harold Jenkins), а также статью: Е. A. J. Honigmann, The Date of Hamlet, Shakespeare Survey 9 (1956), 24–34.

Среди более поздних работ, поддерживающих эту гипотезу, см.: Charles Cathcart, Hamlet: Date and Early Afterlife, Review of English Studies 52 (2001), 341–59. В последующих главах книги я привожу ряд других доказательств, связанных как с внутренней организацией текста, так и с историческими и театральными обстоятельствами, подкрепляющими ту датировку пьесы, на которую я опираюсь. Возможно, Шекспир обдумывал сразу несколько пьес, учитывая, что в его текстах 1599 года появляются одни и те же аллюзии. О хронологии пьес и их датировке см.: Wells and Taylor, A Textual Companion.

Об особенностях календаря стоит сказать отдельно. С конца XII века и до 1752-го Новый год в Англии официально начинался 25 марта, на Благовещение Пресвятой Девы Марии. Однако этой традиции следовали не повсеместно: к примеру, в астрологических альманахах год начинался первого января. Того же подхода придерживались и некоторые авторы и издатели. В 1600 году почти во всей Европе и даже в Шотландии стали начинать год первого января (Россия, Тоскана, Англия и ее колонии вплоть до XVIII века этой традиции не следовали).

Проблема усугублялась и тем, что Англия, в отличие от стран континента, перешла с Юлианского на Григорианский календарь лишь в 1752 году. Это означает, что во времена Шекспира, даты в Англии и, к примеру, во Франции, сильно различались — разрыв составлял десять дней. Томас Платтер, ошибочно полагавший, что в Англии принят Григорианский календарь, записал, что видел «Юлия Цезаря» в Лондоне 21 сентября 1599 года, тогда как для Англии это было 11 сентября. Я привел все датировки в необходимое соответствие, нигде это специально не оговаривая.

Очевидно и то, что уклад жизни в XVI веке определялся природными ритмами и социальными устоями: времена года, церковный календарь, придворная жизнь, театральный сезон, судопроизводство, и, прежде всего, сельскохозяйственные работы. События частной жизни (день рождения, смерть, юбилеи и т. д.) отступали на второй план.

Критический разбор романтизированных биографий Шекспира (именно по этим источникам я цитирую Колриджа, Делиуса, а также неизвестного автора XIX века) см.: С. J. Sisson, The Mythical Sorrows of Shakespeare, Annual Shakespeare Lecture of the British Academy, 1934, from the Proceeding of the British Academy, vol. 20 (London, 1934). См. также статью, в которой исследуется проблема романтического изображения Шекспира на его портретах: Stephen Orgel, History and Biography in his Imagining Shakespeare: A History of Texts and Visions (New York, 2003), 65–84. См. также: Edmond Malone, «An Attempt to Ascertain the Order in Which the Plays of Shakespeare Were Written,» in The Plays and Poems of William Shakespeare, 16 vols. (Dublin, 1794). (впервые опубл. в 1778 г.).

См. также заметки Т. Платтера: Thomas Platter’s Travels in England, 1599. О Бене Джонсоне, Джоне Уорде и Джоне Обри см.: Е. К. Chambers, William Shakespeare: Facts and Problems (vol 2).

Пролог

О погоде в те времена см.: Stow, Annales; Henslowe’s Diary. Во времена Шекспира в Англии было на несколько градусов холоднее, чем сейчас, ученые называют время с XIV по XIX век малым ледниковым периодом. О театральной бухгалтерии см.: Henslowe’s Diary. Финансовые счета на строительство Глобуса см.: Halliwell-Phillipps, Outlines of the Life of Shakespeare: Charles W. Wallace, The First London Theatre: Materials for a History (Lincoln, Neb., 1913); Irwin Smith, Theatre into Globe, Shakespeare Quarterly 3 (1952), 113–20; Herbert Berry, ed., The First Public Playhouse: The Theatre in Shoreditch (Montreal, 1979); Charlotte Carmichael Stopes, Burbage and Shakespeare’s Stage (London, 1913).

О заполняемости театров в ту эпоху см.: Appendix II to Martin Butler, Theatre and Crisis, 1632–1642 (Cambridge, 1984). Имена драматургов названы в Дневнике Хенслоу за 1598 год (Henslowe’s records for 1598), а также в кн. Фрэнсиса Мереса «Сокровищница умов» (Francis Meres, Palladis Tamia, London, 1598). Среди лучших авторов трагедий Мерес называет Шекспира, Дрейтона, Чепмена, Деккера и Джонсона. Среди лучших комедиографов — Шекспира, Мандея, Чепмена, Портера, Уилсона, Хэтеуэя и Четтла. Мерес также хвалит комедии графа Оксфорда.

Хотя некоторые аристократы пробовали себя в драматургии (Фулк Гревилл писал пьесы весьма щекотливого характера; летом 1599-го граф Дерби сочинил несколько комедий для труппы, которой покровительствовал (она выступала в таверне «Кабанья голова»), у нас нет оснований полагать, что граф Оксфорд, или граф Дерби etc входили в тесный круг действующих драматургов. О злободневности шекспировских пьес см.: David Bevington, Tudor Drama and Politics (Cambridge, Mass., 1968); Robert J. Fehrenbach, When Lord Cobham and Edmund Tilney «were att odds»: Oldcastle, Falstaff, and the Date of I Henry IV, Shakespeare Studies 9 (1986), 87–102; Barbara Freedman, Shakespearean Chronology, Ideological Complicity, and Floating Texts: Something Is Rotten in Windsor, Shakespeare Quarterly 45 (1994), 190–210; Gary Taylor, William Shakespeare, Richard James and the House of Cobham, Review of English Studies 38 (1987), 334–54. О Кобэме см. особенно: David McKeen, A Memory of Honour: The Life of William Brooke, Lord Cobham, 2 vols. (Salzburg, 1986); Paul Whitefield White, Shakespeare, the Cobhams, and the Dynamics of Theatrical Patronage, in Shakespeare and Theatrical Patronage in Early Modern England, ed. Paul Whitefield White and Suzanne R. Westfall (Cambridge, 2002), 64–89; James P. Bednarz, Biographical Politics: Shakespeare, Jonson, and the Oldcastle Controversy, Ben Jonson Journal 11 (2004), 1–20.

О цензуре в елизаветинские времена см. авторитетные исследования Ричарда Даттона: Richard Dutton, Mastering the Revels: The Regulation and Censorship of English Renaissance Drama (Iowa City, 1991); Richard Dutton, Licensing, Censorship, and Authorship in Early Modern England (New York, 2000); также см.: Janet Clare, Art made tongue-tied by authority: Elizabethan and Jacobean Dramatic Censorship (Manchester, 1990); Andrew Hadfield, ed., Literature and Censorship in Renaissance England (New York, 2001).

О влиятельных покровителях шекспировского времени см.: Paul Whitefield White, Suzanne R. Westfall, eds., Shakespeare and Theatrical Patronage in Early Modern England; Peter Davison, Commerce and Patronage: The Lord Chamberlain’s Men’s Tour of 1597, in Grace Ioppolo, ed., Shakespeare Performed: Essays in Honor of R. A. Foakes (Newark, 2000), 56–71; Charlotte Carmichael Stopes, The Life of Henry, Third Earl of Southampton, Shakespeare’s Patron (Cambridge, 1922); G. P. V. Akrigg, Shakespeare and the Earl of Southampton (London, 1968). О наследственном гербе Шекспиров см.: С. W. Scott-Giles, Shakespeare’s Heraldry (London, 1950); Chambers, Facts and Problems. См. также: Katherine Duncan-Jones, Ungentle Shakespeare. О драматургах и их сотворчестве, помимо Дневника Хенслоу и кн. Раттера (Rutter’s Documents of the Rose Playhouse), см.: J. M. Nosworthy, Notes on Henry Porter, Modern Language Review 35 (1940), 517–21; Leslie Hotson, The Adventure of the Single Rapier, Atlantic Monthly 148 (1931), 26–31. О Ф. Хенслоу см.: Bernard Beckerman, Philip Henslowe, in Joseph W. Donohue Jr., ed., The Theatrical Manager in England and America (Princeton, 1971); S. P. Cerasano, The Patronage Network of Philip Henslowe and Edward Alleyn, Medieval and Renaissance Drama in England 13 (2000), 82–92.

Зима. Глава 1. Уилл против Уилла

Об архитектуре и сокровищах Уайтхолла см. подробные заметки Платтера, Хенцнера, Уолдхема и других путешественников, посещавших Англию в те времена. Также см.: Simon Thurley, Whitehall Palace: An Architectural History of the Royal Apartments, 1240–1698 (New Haven, 1999); Simon Thurley, The Royal Palaces of Tudor England (New Haven, 1993); Ian Dunlop, The Palaces and Progresses of Elizabeth I (London, 1962); Sir Oliver Millar, The Inventories and Valuations of the King’s Goods 1649–1651 (London, 1972); Sir Oliver Millar, Tudor, Stuart, and Early Georgian Pictures in the Collection of H.M. the Queen (London, 1963); G. S. Dugdale, Whitehall Through the Centuries (London, 1950); the London County Council Survey of London, the Parish of St. Margaret, Westminster — Part II, vol. 1, Neighborhood of Whitehall (London, 1930); Henry Glapthorne, WhiteHall: A Poem (London, 1643). О переездах Елизаветы из одного дворца в другой см.: Nichols, ed., The Progresses and Public Processions of Queen Elizabeth; John Astington, English Court Theatre and Mary Hill Cole, The Portable Queen: Elizabeth I and the Politics of Ceremony (Amherst, 1999).

Об отношениях Шекспира с Уильямом Кемпом см.: David Wiles, Shakespeare’s Clown: Actor and Text in the Elizabethan Playhouse (Cambridge, 1987). См. также: Kemp. Nine Days’ Wonder: Performed in a Dance from London to Norwich (London, 1600); H. D. Gray, The Roles of William Kemp, Modern Language Review 25 (1930), 261–73; Joseph Allen Bryant Jr., Shakespeare’s Falstaff and the Mantle of Dick Tarlton, Studies in Philology 51 (1954), 149–62; George Walton Williams, The Text of 2 Henry IV: Facts and Problems, Shakespeare Studies 9 (1976), 173–82; John Dover Wilson, The Fortunes of Falstaff (Cambridge, 1943); Leslie Hotson, Shakespeare’s Sonnets Dated and Other Essays (New York, 1949). О джиге см.: Charles R. Baskervill, The Elizabethan Jig (Chicago, 1929). For the reference to the chanting of Kemp’s jig, see «Satire 5» in Everard Guilpin, Skialetheia (1598), ed. D. Allen Carroll (Chapel Hill, 1974). См. также: Melissa D. Aaron, The Globe and Henry V as Business Document, Studies in English Literature 40 (2000), 277–92. Истории из жизни Шекспира и Бербеджа см.: The Diary of John Manningham, Robert Parker Sorlein, ed. (Hanover, N. H., 1976).

О правке в Эпилоге второй части «Генриха IV» см.: A. R. Humphries, ed., The Second Part of King Henry IV (London, 1966); Giorgio Melchiori, The Second Part of King Henry IV (Cambridge, 1989); René Weis, Henry IV, Part 2 (Oxford, 1998); Matthias A. Shaaber, ed., A New Variorum Edition of Shakespeare: The Second Part of Henry the Fourth (Philadelphia, 1940). Несмотря на согласие среди издателей о том, что в Эпилоге содержится две или три отдельных речи (издатели более раннего времени предполагают, что одну из них произносил сам Шекспир), критики и биографы Шекспира не уделяют этому тексту должного внимания.

Глава 2. Тяжелое поражение в Ирландии

Об «Апологии» Эссекса см.: Robert Devereux, Second Earl of Essex, An Apology of the Earl of Essex… Penned by Himself, in Anno 1598 (London, 1603). О стихотворениях Эссекса см.: Steven W. May, The Elizabethan Courtier Poets: The Poems and Their Contexts (Columbia, 1991); Steven W. May, The Poems of Edward DeVere, Seventeenth Earl of Oxford, and of Robert Devereux, Second Earl of Essex, Studies in Philology (1980). Об отношениях Эссекса и королевского двора см.: Paul Е. J. Hammer, The Polarization of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, Second Earl of Essex, 1585–1597 (Cambridge, 1999). Среди других биографических работ об Эссексе см.: Е. A. Abbott, Bacon and Essex (London 1877); G. В. Harrison, The Life and Death of Robert Devereux, Earl of Essex (New York, 1937); Robert Lacey, Robert, Earl of Essex (New York, 1971); Lacey Baldwin Smith, Treason in Tudor England (London, 1986). Стоит также обратить внимание на увлекательную, хотя и сильно устаревшую книгу Л. Стрэчи об отношениях Елизаветы и Эссекса: Lytton Strachey, Elizabeth and Essex (London, 1928).

О жизни королевы Елизаветы см.: Carole Levin, The Heart and Stomach of a King: Elizabeth I and the Politics of Sex and Power (Philadelphia, 1994); Susan Frye, Elizabeth I: The Competition for Representation (Oxford, 1993); Clark Hulse, Elizabeth I: Ruler and Legend (Urbana, 2003); Georgianna Ziegler, ed., Elizabeth I: Then and Now (Washington, D.C., 2003); David Loades, Elizabeth I (London, 2003); Alison Plowden, Elizabeth Regina: The Age of Triumph, 1588–1603 (London, 1980); Julia M. Walker, ed., Dissing Elizabeth: Negative Representations of Gloriana (Durham, 1998). О сочинениях Елизаветы см.: Leah S. Marcus, Janel Mueller, and Mary Beth Rose, eds., Elizabeth I Collected Works (Chicago, 2000), G. B. Harrison, ed., The Letters of Queen Elizabeth I (Westport, Conn., 1981).

О деятельности лорда Берли и его сына Роберта Сесила см.: Conyers Read, Lord Burghley and Queen Elizabeth (New York, 1960); Conyers Read, Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth (New York, 1955); Michael A. R. Graves, Burghley: William Cecil, Lord Burghley (London, 1998). О жизни лорда-адмирала см.: Robert W. Kenny, Elizabeth’s Admiral: The Political Career of Charles Howard, Earl of Nottingham 1536–1624 (Baltimore, 1970).

Ирландии елизаветинского времени посвящено огромное количество работ. Среди текстов, на которые я опирался, см.: Acts of the Privy Council and various State Papers for England and Ireland; Sir James Perrott, The Chronicle of Ireland 1584–1608, ed. Herbert Wood (Dublin, 1933); Fynes Morison, An Itinerary (London, 1617; reprint, 4 vols., Glasgow, 1907); William Farmer, Annals of Ireland from the Year 1594 to 1613, ed. C. Litton Falkiner, English Historical Review 22 (1907), 104–30; 527–52; Robert Payne, A Brief Description of Ireland (1589), текст перепечатан в: Irish Archaeological Society 1 (1841), 1–14; John Dimmok, A Treatice of Ireland, transcribed by J. C. Halliwell, ed. Richard Butler, Irish Archaeological Society (Dublin, 1842), 1–90; Anon., The Supplication of the Blood of the English Most Lamentably Murdered in Ireland (1598), ed. Willy Maley, Analecta Hibernica, 36 (1994), 3–91; vol. 6 of John O’Donovan, ed., Annals of the Kingdom of Ireland by the Four Masters (Dublin, 1856; 3 ed., reprint 1990); M. J. Byrne, trans., The Irish War of Defense 1598–1600: Extracts from the «De Hibernia Insula Commenatarius» of Peter Lombard, Archbishop of Armagh (Cork, 1930); M. J. Byrne, ed. and trans., Ireland Under Elizabeth: Chapters Towards a History of Ireland in the Reign of Elizabeth. Being a Portion by Don Philip O’Sullivan Bear (Dublin, 1903); Thomas Gainsford, The True and Exemplary and Remarkable Life of the Earle of Tirone (London, 1619).

Об Ирландии того периода см.: David В. Quinn’s The Elizabethans and the Irish (Ithaca, 1966). См. также его статью: A Discourse on Ireland’ (circa 1599): A Sidelight on English Colonial Policy, Proceedings of the Royal Irish Academy 47 (1942): 151–66; Alfred O’Rahilly, The Massacre at Smerwick (1580) (Cork, 1938); Nicholas Canny, Making Ireland British 1580–1650 (Oxford, 2001); John McGurk, The Elizabethan Conquest of Ireland: The 1590s Crisis (Manchester, 1997); Lindsay Boynton, The Elizabethan Militia: 1558–1638 (London, 1967); Anthony J. Sheehan, The Overthrow of the Plantation of Munster in October 1598, The Irish Sword 15 (1982–83), 11–22; Richard Bagwell, Ireland Under the Tudors (London, 1890); Andrew Hadfield, ‘The Naked and the Dead’: Elizabethan Perceptions of Ireland’, in Travel and Drama in Shakespeare’s Time, ed. Jean-Pierre Maquerlot and Michèle Willems (Cambridge, 1996), 32–54; Brendan Bradshaw, Andrew Hadfield, and Willy Maley, eds., Representing Ireland: Literature and the Origins of Conflict, 1534–1660 (Cambridge, 1993).

О военных предпосылках кампании Эссекса см. особенно: L. W. Henry, Contemporary Sources for Essex’s Lieutenancy in Ireland, 1599, Irish Historical Studies 11 (1958–59), 8–17; Cyril Falls, Elizabeth’s Irish Wars (London, 1950); C. G. Cruickshank, Elizabeth’s Army (2 ed., Oxford, 1966); Hiram Morgan, Tyrone’s Rebellion: The Outbreak of the Nine Years War in Tudor Ireland (Suffolk, 1993); G. A. Hayes-McCoy, The Army of Ulster, 1593–1601, The Irish Sword 1 (1949–1453), 105–17; Paul E. J. Hammer, Elizabeth’s Wars: War, Government and Society in Tudor England, 1544–1604 (New York, 2003). О вербовке рекрутов прямо из театров в 1602 году см.: Isaac Herbert Jeayes, ed., The Letters of Philip Gawdy (London, 1906).

Глава 3. Погребение в Вестминстере

О Вестминстерском аббатстве и могиле Генриха V см.: Arthur Penrhyn Stanley, Historical Memorials of Westminster Abbey, 2 vols. (5 ed., New York, 1882); Lawrence E. Tanner, The History and Treasures of Westminster Abbey (London, 1953); James Hamilton Wylie, The Reign of Henry the Fifth, 2 vols. (Cambridge, 1919).

О жизни Эдмунда Спенсера, сочинениях, написанных в Ирландии, его смерти и похоронах в Лондоне см.: Edwin Greenlaw, Charles Grosvenor Osgood, Frederick Morgan Padelford, Ray Heffner, eds., The Works of Edmund Spenser: A Variorum Edition, 11 vols. (Baltimore, 1932–1949); Edmund Spenser, A View of the State of Ireland, eds. Andrew Hadfield and Willy Maley (Oxford, 1997); Alexander C. Judson, The Life of Edmund Spenser (Baltimore, 1945); Richard Rambuss, Spenser’s Lives, Spenser’s Careers, in Spenser’s Life and the Subject of Biography, eds. Judith H. Anderson, Donald Cheney, and David A. Richardson (Amherst, 1996), 1–17; Willy Maley, A Spenser Chronology (London, 1994); Willy Maley, Salvaging Spenser: Colonialism, Culture and Identity (New York, 1997); Andrew Hadfield, Edmund Spenser’s Irish Experience: Wilde Fruit and Salvage Soyl (Oxford, 1997); A. C. Hamilton, ed., The Spenser Encyclopedia (Toronto, 1990); Herbert Berry and E. K. Timings, Spenser’s Pension, Review of English Studies, n. s. 2 (1960), 254–59; Roderick L. Eagle, The Search for Spenser’s Grave, Notes & Queries 201 (1956), 282–83; Lisa Jardine, Encountering Ireland: Gabriel Harvey, Edmund Spenser, and English Colonial Adventures, in Representing Ireland, 60–75; William Wells, ed., Spenser Allusions in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, compiled by Ray Heffner, Dorothy E. Mason, and Frederick M. Padelford (Chapel Hill, 1972).

Об отношении Шекспира к Спенсеру см. второй том сочинений Шекспира под ред. Э. Мэлоуна: Edmond Malone, The Plays and Poems of William Shakespeare (London, 1821), а также соответствующую статью в Спенсеровской энциклопедии (The Spenser Encyclopedia). Помимо этого см.: James P. Bednarz, Imitations of Spenser in A Misummer Night’s Dream, Renaissance Drama 14 (1983), 79–102; Patrick Cheney, Shakespeare’s Sonnet 106, Spenser’s National Epic, and Counter-Petrarchism, English Literary History 31 (2001), 331–64. Christopher Highley, Shakespeare, Spenser, and the Crisis in Ireland (Cambridge, 1997); David J. Baker, Between Nations: Shakespeare, Spenser, Marvell, and the Question of Britain (Stanford, 1997).

Глава 4. Проповедь в Ричмонде

О Ричмондском дворце, помимо воспоминаний путешественников, см.: Simon Thurley, The Royal Palaces of Tudor England; Ian Dunlop, Palaces and Progresses of Elizabeth I; Stephen Pasmore, Richmond Local Historical Society Paper, The Life and Times of Queen Elizabeth I at Richmond Palace (London, 1992).

Об эпилоге см.: William A. Ringler and Steven W. May, An Epilogue Possibly by Shakespeare, Modern Philology 70 (1972), 138–39. Текст был обнаружен Стивеном Мэем (Steven May) в 1972 году в записках Генри Стэнфорда, служившего у лорда-камергера. См. также: Steven W. May, ed., Henry Stanford’s Anthology (New York, 1988); Juliet Dusinberre, Pancakes and a Date for As You Like It, Shakespeare Quarterly 54 (2003), 371–405. О прологах и эпилогах в елизаветинской драме см.: Tiffany Stern, «A small-beer-health to his second day»: Playwrights, Prologues, and First Performances in the Early Modern Theater, Studies in Philology 101 (2004), 172–99.

По опыту Томаса Платтера, посетившего Ричмонд вместе со своими друзьями в октябре 1599 года, для такой поездки из Лондона требовалось не более, чем полдня в карете. Он пишет: «…нас пригласили во дворец на ланч. Однако мы боялись, что встреча затянется, и мы не успеем вернуться в Лондон в тот же день, как планировали. Поэтому, принеся извинения за отказ, мы перекусили в деревенской таверне. После чего сели в карету и вернулись в Лондон…». Вероятно, примерно столько же времени потребовалось и шекспировской труппе, чтобы вернуться в столицу тем же вечером.

Проповеди Ланселота Эндрюса см.: Lancelot Andrewes, Ninety-Six Sermons (London, 1629); vol. 11 of J. P. Wilson and James Bliss, The Works of Lancelot Andrewes 11 vols. (London, 1841–1854); F. O. White, Lives of the Elizabethan Bishops (London, 1898); Paul A. Welsby, Lancelot Andrewes, 1555–1626 (London, 1958). О проповедях, прочитанных при дворе, в том числе о проповедях Радда для Елизаветы см.: Peter Е. McCullough’s excellent Sermons at Court: Politics and Religion in Elizabethan and Jacobean Preaching (Cambridge, 1998).

Глава 5. «Горсточка счастливцев»

О расклеивании театральных афиш см. пролог к пьесе: A Warning for Fair Women (London, 1599). О распространении информации про спектакли см.: Tiffany Stern, The Fragmented Playtext in Shakespearean England. Об анонимной пьесе «Знаменитые победы Генриха V» и о том, как ее использовал Шекспир, см.: Peter Corbin and Douglas Sedge, eds., The Oldcastle Controversy: Sir John Oldcastle, Part I and «The Famous Victories of Henry V» (Manchester, 1991).

О шекспировской хронике «Генрих V» и ее связи с событиями в Ирландии, помимо издания под ред. Г. Тейлора (Gary Taylor), см.: Andrew Murphy, Shakespeare’s Irish History, Literature and History 5 (1996), 38–59; D. Plunckett Barton, Links Between Ireland and Shakespeare (Dublin, 1919); Joel B. Altman, «Vile Participation»: The Amplification of Violence in the Theater of Henry V, Shakespeare Quarterly 42 (1991), 1–32; Michael Neill, Broken English and Broken Irish: Nation, Language, and the Optic of Power in Shakespeare’s Histories, in Putting History to the Question (New York, 2000), 339–72; Nick de Somogyi, Shakespeare’s Theater of War (Aldershot, 1998); Charles Edelman, Shakespeare’s Military Language: A Dictionary (London, 2000); Anthony Dawson, The Arithmetic of Memory: Shakespeare’s Theatre and the National Past, Shakespeare Survey 52 (1999), 54–67; Jonathan Baldo, Wars of Memory in «Henry V», Shakespeare Quarterly 47 (1996), 132–59; Harold H. Davis, The Military Career of Thomas North, Huntington Library Quarterly 12 (1949), 315–21; Paul A. Jorgensen, Shakespeare’s Military World (Berkeley, 1956); Mark Thornton Burnett and Ramona Wray, eds., Shakespeare and Ireland: History, Politics, Culture (Basingstoke, 1997), особенно см. главу: Andrew Murphy, «’Tish ill Done»: Henry the Fifth and the Politics of Editing, 213–34. О песенке «Calen о costure me» («Девушка, сокровище мое») см.: Clement Robinson, A Handful of Pleasant Delights (London, 1584).

О цензуре и текстологии см.: Annabel Patterson, Back by Popular Demand: The Two Versions of Henry V, Renaissance Drama 19 (1988), 29–62; John Norden, A Prayer for the Prosperous Proceedings and Good Success of the Earle of Essex and His Companies, in Their Present Expedition in Ireland Against Tyrone (London, 1599). О словарной статье Джона Флорио см.: John Florio, Queen Anne’s New World of Words (London, 1611).

О судьбе Льюиса Гилберта, воевавшего в Ирландии и вернувшегося инвалидом, см.: James О. Halliwell, A Descriptive Calendar of the Ancient Manuscripts and Records in the Possession of the Corporation of Stratford-upon-Avon. Additional records detailing his fate can be found in the Stratford Archives: BRU 15/12 and BRU 15/5.

Весна. Глава 6. Глобус строится!

О Саутуорке и территориях за городской чертой Лондона см.: Stow, Survey of London: H. E. Malden, ed., The Victoria History of the Counties of England: Surrey, vol. 4 (London, 1912); Steven Mullaney, The Place of the Stage (Chicago, 1988); Jeremy Boulton, Neighbourhood and Society: A London Suburb in the Seventeenth Century (Cambridge, 1987); David J. Johnson, Southwark and the City (London, 1969). О переезде Шекспира в Бэнксайд, см.: Chambers, Facts and Problems, and Michael Wood, In Search of Shakespeare. Возможно, Шекспир жил какое-то время, примерно с 1597 года, в Бэнксайде, рядом с Парижским садом (Paris Garden) или рядом с Медвежьим садом (если верить документу, найденному Мэлоуном и ныне утраченному). В таком случае добираться до Театра Шекспиру было непросто.

О расположении Глобуса и его археологии см.: W. W. Braines, The Site of the Globe Playhouse, Southwark (2 ed., London, 1924); Sir Howard Roberts and Walter H. Godfrey, eds., Survey of London: Bankside, vol. 22 (London, 1950). Simon Blatherwick and Andrew Gurr, Shakespeare’s Factory: Archaeological Evaluations on the Site of the Globe Theatre at 1/15 Anchor Terrace, Southwark Bridge Road, Southwark, Antiquity 66 (1992), 315–33. Также см. статьи С. Блэзервика: S. Blatherwick, The Archaeological Evaluation of the Globe Playhouse, in J. R. Mulryne and Margaret Shewring, eds., Shakespeare’s Globe Rebuilt (Cambridge, 1997), 67–80; Archaeology Update: Four Playhouses and the Bear Garden, Shakespeare Studies 30 (2002), 74–83; The Archaeology of Entertainment: London’s Tudor and Stuart Playhouses, in London Under Ground: The Archaeology of a City, ed. I. Haynes, H. Sheldon, and L. Hannigan (Oxford, 2000), 252–71. О районе Бэнксайд см.: William Ingram, «Neere the Playe House»: The Swan Theater and Community Blight, in Renaissance Drama n. s. 4 (1971), 53–68; William Ingram, The Globe Playhouse and Its Neighbors in 1600, Essays in Theatre 2 (1984), 63–72.

О Глобусе см.: John Cranford Adams, The Globe Playhouse: Its Design and Equipment (Cambridge, Mass., 1942); John Orrell, The Human Stage: English Theatre Design, 1567–1640 (Cambridge, 1988); Andrew Gurr, Ronnie Mulryne and Margaret Shewring, ed., The Design of the Globe (International Globe Centre, 1993); J. R. Mulryne and Margaret Shewring, eds., Shakespeare’s Globe Rebuilt (Cambridge, 1997); Franklin J. Hildy, «If You Build It They Will Come»: The Reconstruction of Shakespeare’s Globe Gets Underway on the Bankside in London, Shakespeare Bulletin 10 (1992), 5–9; Gabriel Egan, Reconstructions of the Globe: A Retrospective, Shakespeare Survey 52 (1999), 1–16. См. также статью Дж. Глисона, в которой приводятся уточненные данные о габаритах Глобуса: John Gleason, New Questions about the Globe, Times Literary Supplement (26 September 2003), 15. О том, когда именно открылся Глобус, см.: Steve Sohmer, Shakespeare’s Mystery Play: The Opening of the Globe Theatre, 1599 (Manchester, 1999).

О строительстве Глобуса см.: Balthazar Gerbier, Counsel and Advise to All Builders (London, 1663). О технологии строительства зданий в ту эпоху см.: Irwin Smith, Theatre into Globe; John Orrell, Building the Fortune, Shakespeare Quarterly 44 (1993), 127–44; Mary Edmond, Peter Street, 1553–1609: Builder of Playhouses, Shakespeare Survey 45 (1992), 101–14. О планах Джона Вульфа построить театр см.: John Cordy Jeaffreson, ed., Middlesex County Records, vol. 1 (London, 1878).

Глава 7. Сожжение книг

О Хейворде см. эссе Даттона в кн.: Licensing, Censorship, and Authorship in Early Modern England). О епископском запрете на сатирические произведения см., напр.: Richard A. McCabe, Elizabethan Satire and the Bishops’ Ban of 1599, in Yearbook of English Studies 11 (1981), 188–93; Linda Boose, The 1599 Bishops’ Ban, Elizabethan Pornography, and the Sexualization of the Jacobean State, in Richard Burt and John Michael Archer, eds., Enclosure Acts: Sexuality, Property, and Culture in Early Modern England (Ithaca, 1994), 185–200. О цензуре в 1599 году см. также: James R. Siemon, «Word Itself Against the Word»: Close Readings After Voloshinov, in Shakespeare Reread: The Texts in New Contexts, ed. Russ McDonald (Ithaca, 1993), 226–58; Ernest Kuhl, The Stationers’ Company and Censorship 1599–1601, The Library 4th series, vol. 9 (1928–29), 388–94.

Исторические сочинения Хейворда см.: John Manning, ed., The First and Second Parts of John Hayward’s The Life and Raigne of King Henrie III, Camden Fourth Series, vol. 42 (London, 1991). О трудах Хейворда см.: Cyndia Susan Clegg, Press Censorship in Elizabethan England (Cambridge, 1997), Cyndia Susan Clegg, Archival Poetics and the Politics of Literature: Essex and Hayward Revisited, Studies in the Literary Imagination 32 (1999), 115–32; G. B. Harrison, Books and Readers, The Library, 4th series, xiv (1933), 1–33; Blair Worden, Which Play Was Performed at the Globe Theatre on 7 February 1601, London Review of Books, July 10, 2003, 22–24. Кроме этого, см.: David Wootton, Francis Bacon: Your Flexible Friend, in The World of the Favourite, ed. J. H. Elliott and L. W. B. Brockliss (New Haven, 1999), esp. 193–96; Margaret Dowling, Sir John Hayward’s Troubles over His Life of Henry IV, The Library, 4th series, 11 (1930), 212–24; Rebecca Lemon, The Faulty Verdict in «The Crown V. John Hayward», Studies in English Literature 41 (2001), 109–32; Howard Erskine-Hill, Poetry and the Realm of Politics: Shakespeare to Dryden (Oxford, 1996); Arthur Kinney, Essex and Shakespeare Versus Hayward, Shakespeare Quarterly 44 (1993), 464–66. О том, что елизаветинцы думали о Елизавете, см.: J. S. Cockburn’s, ed. Calendar of Assize Records (London, 1975–1980) for Essex, Kent, Sussex, Surrey, and Hertfordshire indictments.

О деятельности Хейворда и его использовании тактики Тацита см.: F. J. Levy, Hayward, Daniel, and the Beginnings of Politic History in England, Huntington Library Quarterly 50 (1987), 1–37; E. B. Benjamin, Sir John Hayward and Tacitus, Review of English Studies n. s. 8 (1957), 275–76; L. Goldberg, Sir John Hayward, «Politic» Historian, Review of English Studies n. s. 6 (1955), 233–44; David Womersley, Sir Henry Savile’s Translation of Tacitus and the Political Interpretation of Elizabethan Texts, Review of English Studies n. s. 57 (1991), 313–42; J. H. M. Salmon, Seneca and Tacitus in Jacobean England, in Linda L. Peck, ed., The Mental World of the Jacobean Court (Cambridge, 1991), 169–88; Malcolm Smuts, Court Centered Politics and the Uses of Roman Historians, c. 1590–1630, in Culture and Politics in Early Stuart England, ed. Kevin Sharp and Peter Lake (New York, 1994), 21–43. Перевод сочинений. Тацита по английский язык см.: Henry Savile, trans., The End of Nero and the Beginning of Galba: Four Books of the Histories of Tacitus (Oxford, 1591); Richard Greneway, trans., The Annals of Cornelius Tacitus (London, 1598). Именно в этом издании находится сноска о массовой казни, которой заинтересовался Эссекс. Об интересе Эссекса к сочинениям Тацита см.: Paul Е. J. Hammer, The Polarization of Elizabethan Politics. О Шекспире и Таците см.: D. J. Womersley, 3 Henry VI: Shakespeare, Tacitus, and Parricide, Notes & Queries 32 (1985), 468–73; George R. Price, Henry V and Germanicus, Shakespeare Quarterly 12 (1961), 57–60. Эссе Корнуоллиса см.: William Cornwallis, Essayes (1600); Don Cameron Allen, ed., Essayes, by Sir William Cornwallis, the Younger (Baltimore, 1946). О Джонсоне и Таците см.: С. Н. Herford and Percy and Evelyn Simpson, eds., Ben Jonson, eds., 11 vols. vol. 1. (Oxford, 1926–1952).

О Ф. Бэконе и его деятельности в 1599 году см. второй том его писем: James Spedding, ed., The Letters and the Life of Francis Bacon (London, 1862). Эссе Бэкона о Юлии Цезаре («Imago Civilis Julii Caesaris»), а также его перевод на английский язык см.: James Spedding, Robert Leslie Ellis, Douglas Denon Heath eds., The Works of Francis Bacon (London, 1890, vol. 6). См. также: Lisa Jardine and Alan Stewart, Hostage to Fortune: The Troubled Life of Francis Bacon (New York, 1999); Fritz Levy, Francis Bacon and the Style of Politics, in Arthur Kinney and Dan S. Collins, eds., Renaissance Historicism: Selections from English Literary Renaissance (Amherst, 1987), 150–53; см. также: Abbott, Bacon and Essex.

О Шекспире и Плутархе, помимо перевода Томаса Норта (The Lives of the Noble Grecians and Romans, London, 1579; 1595) см.: Martha Hale Shackford, Plutarch in Renaissance England (n. p., 1929); Christopher Pelling, Plutarch on Caesar’s Fall, in Plutarch and His Intellectual World, ed. Judith Mossman (London, 1997), 215–32; Judith Mossman, «Henry V and Plutarch’s Alexander», Shakespeare Quarterly 45 (1994), 57–73. О переводах Елизаветы из Плутарха см.: Caroline Pemberton, ed., Queen Elizabeth’s Englishings (London, 1899). О знакомстве Шекспира с Ричардом Филдом см.: А. Е. М. Kirkwood, Richard Field, Printer, 1589–1624, The Library, 12 (1931), 1–35. См. также: Duncan-Jones, Ungentle Shakespeare.

Глава 8. Разве нынче праздник?

О Часовне Гильдии и детстве Шекспира в Стратфорде см.: Sidney Lee, Stratford-Upon-Avon from the Earliest Times to the Death of Shakespeare (London, rev. ed., 1907); Robert B. Wheler, History and Antiquities of Stratford-upon-Avon (Stratford-upon-Avon, 1806); Levi Fox, The Borough Town of Stratford-upon-Avon (Stratford-upon-Avon, 1953); J. Harvey Bloom, Shakespeare’s Church, Otherwise the Collegiate Church of the Holy Trinity of Stratford-upon-Avon (London, 1902); L. F. Salzman, ed., The Victoria History of the County of Warwick, vol. 3 (London, 1945), Christopher Dyer, Medieval Stratford: A Successful Small Town, in Bearman, ed., The History of an English Borough.

О замене цветных частей витражей бесцветным стеклом см.: Richard Savage et al., eds., Minutes and Accounts of the Corporation of Stratford. О фресках в Часовне Гильдии см.: Thomas Fisher, Series of Antient [sic] Allegorical, Historical, and Legendary Paintings, in Fresco: Discovered, in the Summer of 1804, on the Walls of the Chapel of the Trinity… at Stratford-upon-Avon (London, 1836). См. также современное исследование: Clifford Davidson, The Guild Chapel Wall Paintings at Stratford-upon-Avon (New York, 1988). Более подробно вопрос об уничтожении настенных изображений в Англии эпохи Постреформации освещен в кн.: John Phillips, The Reformation of Images: Destruction of Art in England, 1535–1660 (Berkeley, 1973); Margaret Aston, England’s Iconoclasts. Vol I. Laws Against Images (Oxford, 1988); Richard Marks, Stained Glass in England During the Middle Ages (Toronto, 1993). О св. Георгии, покровителе Англии, см.: G. J. Marcus, Saint George of England (London, 1929).

О значении праздников в Англии эпохи Постреформации, помимо двух важнейших исследований, Дэвида Кресси (David Cressy, Bonfires and Bells) и Рональда Хаттона (Ronald Hutton, The Rise and Fall of Merry England), см.: Barnaby Googe, The Popish Kingdome (London, 1570), ed. Robert Charles Hope (London, 1880); J. B., A Treatise with a Kalendar, and the Proofes Thereof (London, 1598). О том, как Шекспир переосмысляет праздники в своих пьесах см.: С. L. Barber, Shakespeare’s Festive Comedy (Princeton, 1959); François Laroque, Shakespeare’s Festive World: Elizabethan Seasonal Entertainment and the Professional Stage, trans. Janet Lloyd (Cambridge, 1991). О том, как принято было одеваться на праздники, см.: N. В. Harte, State Control of Dress and Social Change, in Trade Government and Economy in Pre-Industrial England. Essays Presented to F. J. Fisher, ed., D. C. Coleman and A. H. John (London, 1976), 132–65; Wilfred Hooper, The Tudor Sumptuary Laws, English Historical Review 30 (1915), 433–49. Из более поздних работ см.: Alison A. Chapman, Whose Saint Crispin’s Day Is It?: Shoemaking, Holiday Making, and the Politics of Memory in Early Modern England, Renaissance Quarterly 54 (2001), 1467–94. См. также: Anthony B. Dawson, The Arithmetic of Memory: Shakespeare’s Theatre and the National Past, Shakespeare Survey 52 (1999), 54–67. О том, как в елизаветинской драме отражаются проблемы Постреформации, см.: Louis Montrose, The Purpose of Playing: Shakespeare and the Cultural Politics of the Elizabethan Theatre (Chicago, 1996); Jeffrey Knapp, Shakespeare’s Tribe: Church, Nation, and Theater in Renaissance England (Chicago, 2002).

О роли триумфов в елизаветинской Англии см.: Gordon Kipling, Triumphal Drama: Form in English Civic Pageantry, Renaissance Drama n. s. 8 (1977), 37–56; Anthony Miller, Roman Triumphs and Early Modern English Culture (London, 2001); James Hamilton Wylie, The Reign of Henry the Fifth; The Great Chronicle of London, eds. A. H. Thomas and I. D. Thornley (London, 1938), The Anglia Historia of Polydore Virgil, 1485–1537, ed. Denys Hay, Camden Society, 3rd Series (London, 1950).

О противоречивом отношении ко Дню восшествия монарха на престол, помимо исследования Кресси (Cressy, Bonfires and Bells) см.: Roy Strong, The Popular Celebration of the Accession Day of Queen Elizabeth I, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 21 (1958), 86–103; Roy Strong, The Cult of Elizabeth: Elizabethan Portraiture and Pageantry (London, 1977); Frances Yates, Astrea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century (London, 1975). Среди более современных источников см.: Thomas Holland, A Sermon Preached at Paules in London the 17. of November Ann. Dom 1599 (Oxford, 1601); Thomas Holland, Edmund Bunny, Certain Prayers and Other Godly Exercises for the Seventeenth of November (London, 1585); Thomas Bentley, The Monument of Matrones (London, 1582); John Prime, A Sermon Briefly Comparing the Estate of King Solomon and His Subjectes Together with the Condition of Queen Elizabeth and Her People (Oxford, 1585); Thomas Bilson, The True Difference Between Christian Subjection and Unchristian Rebellion (Oxford, 1585). См. также: Nicholas Sanders, A Treatise of the Images of Christ and His Saints (Louvain, 1567); Nicholas Sander, The Rise and Growth of the Anglican Schism (Cologne, 1585), trans. and ed., David Lewis (London, 1877), T. Veech, Dr. Nicholas Sanders and the English Reformation (Louvain, 1935). О пуританине Роберте Райте см.: Historical Manuscript Collection Report 8: 2, 27; Strype, Annals of the Reformation. О Елизавете как богине см.: Sir John Davies, Hymnes, of Astraea, in Acrostic Verse (London, 1599), Helen Hackett, Virgin Mother, Maiden Queen: Elizabeth I and the Cult of the Virgin Mary (Basingstroke, 1995). О восстании в графстве Оксфордшир в 1596 году см.: John Walter, «Rising of the People?» The Oxfordshire Rising of 1596, Past and Present 107 (1985), 90–143.

О портретах Елизаветы см.: Roy Strong, Portraits of Queen Elizabeth (Oxford, 1963); The Cult of Elizabeth: Elizabethan Portraiture and Pageantry (London, 1977); Artists of the Tudor Court: The Portrait Miniature Rediscovered 1520–1620 (London, 1983). См. также: Edmund Bohun, The Character of Queen Elizabeth in vol. 2 of Nichols, Progresses of Elizabeth. Помимо этого, см. богато иллюстрированное издание с описанием гардероба Елизаветы: Janet Arnold, Queen Elizabeth’s Wardrobe Unlock’d (Leeds, 1988). Об иконографии и иконоборчестве см.: Michael O’Connell, in The Idolatrous Eye: Iconoclasm, Anti-Theatricalism, and the Image of the Elizabethan Theater, English Literary History 52 (1985), 279–310; John N. King, Tudor Royal Iconography: Literature and Art in an Age of Religious Crisis (Princeton, 1989). О проповедях с кафедры под открытым небом у Креста св. Павла см.: Millar MacClure, The Paul’s Cross Sermons 1534–1642 (Toronto, 1958); Arnold Hunt, Tuning the Pulpits: the Religious Context of the Essex Revolt, in The English Sermon Revised: Religion, Literature and History 1600–1750, ed. Lori Anne Ferrell and Peter McCullough (Manchester, 2000), 86–114; McCullough’s Sermons at Court.

О покушении Сквира на жизнь Елизаветы см.: Arthur Freeman, Elizabeth’s Misfits (New York, 1978). Письма У. Рэли о планируемом политическом убийстве см.: Agnes Latham and Joyce Youings, eds., The Letters of Sir Walter Ralegh (Exeter, 1999). О полемике вокруг политического убийства см.: Robert Miola, «Julius Caesar and the Tyrannicide Debate», Renaissance Quarterly 38 (1985), 271–89. См. также: Rebecca W. Bushnell, Tragedies of Tyrants: Political Thought and Theater in the English Renaissance (Ithaca, 1990). О вопросе престолонаследия в Англии, помимо трактата Томаса Уилсона (Thomas Wilson, The State of England), см.: Peter Wentworth, A Pithie Exhortation to Her Majestie for Establishing Her Successor to the Crowne (Edinburgh, 1598), Sir John Harington, A Tract on the Succession to the Crown (1602), ed. Clements R. Markham (London, 1880).

Об изображении Юлия Цезаря в елизаветинской Англии, см. дневники Платтера, Хенцнера и др. См., также: Ernest Law, The History of Hampton Court Palace 3 vols. (2nd ed., London, 1890); Inventory of the Pictures in Hampton Court Viewed and Appraised the 3rd, 4th, and 5th of October 1649, in Oliver Millar, ed., The Inventories and Valuation of the King’s Goods 1649–1651 in The Walpole Society 43 (1972); George Wingfield Digby, Victoria and Albert Museum: The Tapestry Collection, Medieval and Renaissance (London, 1980). More generally, see Lucy Gent, ed., Albion’s Classicism: The Visual Arts in Britain, 1550–1660 (New Haven, 1995). Об интерпретации Древнего Рима у Шекспира см.: John W. Velz, The Ancient World in Shakespeare: Authenticity or Anachronism? A Retrospect, Shakespeare Survey 31 (1978), 1–12; Terence Spencer, Shakespeare and the Elizabethan Romans, Shakespeare Survey 10 (1957), 27–38; G. K. Hunter, A Roman Thought: Renaissance Attitudes to History Exemplified in Shakespeare and Jonson, in Brian S. Lee, ed., An English Miscellany: Papers Presented to W. S. Mackie (Capetown, 1977), 93–118.

О «Юлии Цезаре» см.: Mark Rose, Conjuring Caesar: Ceremony, History, and Authority in 1599, in True and Maimed Rites: Ritual and Anti-Ritual in Shakespeare and His Age, ed. Linda Woodbridge and Edward Berry (Urbana, 1992), 256–69; Naomi Conn Liebler, «Thou Bleeding Piece of Earth»: The Ritual Ground of Julius Caesar, Shakespeare Studies 14 (1981), 175–96; J. Dover Wilson, Ben Jonson and Julius Caesar, Shakespeare Survey 2 (1949), 36–43; Wayne Rebhorn, The Crisis of the Aristocracy in Julius Caesar, Renaissance Quarterly 43 (1990), 78–109, David Kaula, «Let Us Be Sacrificers»: Religious Motifs in Julius Caesar, Shakespeare Studies 14 (1981), 197–214; Ian Donaldson, «Miscontruing Everything»: Julius Caesar and Sejanus, in Shakespeare Performed, ed. Grace Ioppolo, 88–107. См. также статью Ричарда Уилсона: Richard Wilson, A Brute Part: Julius Caesar and the Rites of Violence, Cahiers Elisabéthains 50 (1996), 19–32; Will Power: Essays on Shakespearean Authority (Detroit, 1993); Shakespeare: Julius Caesar, Penguin Critical Studies (London, 1992); см., помимо этого, предисловие к изданию «Юлия Цезаря» под ред. Уилсона: Julius Caesar. New Casebooks (New York, 2002). О постановках пьесы см.: John Ripley, Julius Caesar on Stage in England and America, 1599–1973 (Cambridge, 1980).

Глава 9. Невидимая армада

Историю Невидимой армады я восстановил по государственным документам (State Papers). Постановления Тайного совета за этот период утрачены. Название «Невидимая армада» я заимствовал из комментариев Фрэнсиса Бэкона к «Анналам» (т. 6) Кемдена. См.: The Works of Francis Bacon, ed. James Spedding, Robert Leslie Ellis, and Douglas Denon Heath. В Британской библиотеке я также работал с документами (British Library Harl. MS. 168), в одном из которых содержится такая запись: «…король Испании снаряжает корабли, галеры и войско, чтобы выступить против королевы Елизаветы; англичане в свою очередь, судя по указам и переписке, готовятся к обороне, занимаясь необходимыми приготовлениями, сведения о коих содержатся ниже; записано в 1599 году». См. также: J. Н. Leslie, ed., A Survey, Or Muster, of the Armed and Trayned Companies in London, 1588 and 1599, Journal of the Society for Army Historical Research 4 (1925), 62–71; Wernham, The Return of the Armadas; Julian S. Corbett, The Successors of Drake (London, 1900); Lindsay Boynton, The Elizabethan Militia. О том, как эти события отразились в театральных постановках, известно сравнительно мало, см.: Charles W. Crupi, Ideological Contradictions in Part 1 of Heywood’s Edward IV: «Our Musicke Runs… Much upon Discords», Medieval and Renaissance Drama in England 7 (1995), 224–56. Об испанских прокламациях см.: Bibliotheca Lindesiana, A Bibliography of Royal Proclamations of the Tudor and Stuart Sovereigns vol. 1 (Oxford, 1910). О потерянной пьесе из Тернхаута, помимо писем Уайта (in Н. М. С. L’lsle and Dudley), см.: Millicent V. Hay, The Life of Robert Sidney (Washington, D.C., 1984); A True Discourse of the Overthrow Given to the Common Enemy at Turnhaut (London, 1597).

Глава 10. Страстный пилигрим

Об издании «Страстного пилигрима» см.: Joseph Quincy Adams’s facsimile edition of the 1599 edition (New York, 1939). См. также Оксфордское издание под ред. К. Барроу (Colin Burrow). Существует также вероятность, что первое издание «Страстного пилигрима», титульный лист которого ныне утрачен, вышло в конце 1598 года, когда Джаггард только начинал свою деятельность. См.: С. Н. Hobday, Shakespeare’s Venus and Adonis Sonnets, Shakespeare Survey 26 (1973), 103–9; Arthur F. Marotti, Shakespeare’s Sonnets as Literary Property, in Soliciting Interpretation: Literary Theory and Seventeenth-Century Poetry, ed. Elizabeth D. Harvey and Katherine Eisaman Maus (Chicago, 1990), 143–73. О стихотворениях, заимствованных из комедии «Бесплодные усилия любви», см.: William С. Carroll, The Great Feast of Language in «Love’s Labour’s Lost» (Princeton, 1976). О том, как жизненные обстоятельства Шекспира отразились в его поэзии, см.: Colin Burrow, «Life and Work in Shakespeare’s Poems», Proceedings of the British Academy 97 (1998), 15–50.

О встрече Шекспира с Джорджем Баком см.: Alan Н. Nelson, George Bue, William Shakespeare, and the Folger George a Greene, Shakespeare Quarterly 49 (1998), 74–83; Mark Eccles, Sir George Bue, Master of the Revels, in Sir Thomas Lodge and Other Elizabethans, ed. C. J. Sisson (Cambridge, Mass., 1933), 409–506. О книгах Бака, включая книжную коллекцию Драммонда и Харингтона, см.: Alan Nelson’s website: http://socrates.berkeley.edu/~ahnelson/BUC/quartos.html. См. также: F. J. Furnivall, Sir John Harington’s Shakespeare Quartos, Notes and Queries 7th series, 9 (1890), 382–83. О лондонских книжных магазинах см.: Peter W. М. Blayney, The Bookshops in Paul’s Cross Churchyard, Occasional Papers of the Bibliographic Society, Number 5 (London, 1990).

Глава 11. Нет условностям!

Еще одним подтверждением тому, что Шекспир впоследствии правил сонет «Когда она клянется…», является сохранившаяся редакция этого стихотворения. См.: Folger MS. V.a. 339, fol. 197v, дат. между 1630–1640 гг., полностью совпадает с текстом из «Страстного пилигрима».

О датировке сонетов см.: A. Kent Hieatt, Charles W. Hieatt, Anne Lake Prescott, When did Shakespeare Write Sonnets 1609? Studies in Philology 88 (1991), 69–109; Macd. P. Jackson, «Vocabulary and Chronology: The Case of Shakespeare’s Sonnets», Review of English Studies 52 (2001), 59–75. Я также внимательно изучил статью Эдварда А. Сноу, см.: Edward A. Snow, Loves of Comfort and Despair: A Reading of Shakespeare’s Sonnet 138, English Literary History 47 (1980), 462–83. См. также предисловие к роману Т. Лоджа: Donald Beecher, ed., Rosalind (Ottowa, 1997). Помимо этого, см. замечания Ф. Кэрмоуда в: Shakespeare’s Language (New York, 2000). О Шекспире и Марло, см.: James Shapiro, Rival Playwrights: Marlowe, Jonson, Shakespeare (New York, 1991).

О театральной деятельности Роберта Армина и его сочинениях см.: Robert Armin Collected Works, ed. J. P. Feather (New York, 1972); Wiles, Shakespeare’s Clown; Nora Johnson, The Actor as Playwright in Early Modern Drama (Cambridge, 2003); A. K. Gray, Robert Armine, the Foole, Publications of the Modern Language Association 42 (1927), 673–85; C. S. Felver, Robert Armin, Shakespeare’s Fool (Kent, Ohio, 1961).

О песнях в пьесах Шекспира и его сотрудничестве с Т. Морли см.: Thomas Morley, The First Booke of Ayres or Little Short Songs, to Sing and Play to the Lute, with the Base Viole (London, 1600); Ernest Brennecke Jr., Shakespeare’s Musical Collaboration with Morley, Publications of the Modern Language Association 54 (1939), 139–52; Peter J. Seng, The Vocal Songs in the Plays of Shakespeare: A Critical History (Cambridge, Mass., 1967); F. W. Sternfeld, Music in Shakespearean Tragedy (London, 1963); Ross W. Duffin, Shakespeare’s Songbook (New York, 2004). О джигах и танцах см.: Alan Brissenden, Shakespeare and the Dance (Atlantic Heights, N. J., 1981).

О комедии «Как вам это понравится» см. прежде всего статью М. Гарбер: Marjorie Garber, The Education of Orlando in Comedy from Shakespeare to Sheridan: Change and Continuity in the English and European Dramatic Tradition, ed. A. R. Braunmüller and J. C. Bulman (Newark, 1986), 102–112; M. C. Bradbrook, Shakespeare the Craftsman (London, 1969); Valerie Traub, Desire and Anxiety: Circulations of Sexuality in Shakespearean Drama (New York, 1992); Penny Gay, William Shakespeare: As You Like It (Plymouth, 1999); Louis A. Montrose, «The Place of a Brother»: As You Like It and Social Change, Shakespeare Quarterly 32 (1981), 28–54; Of Gentlemen and Shepherds: The Politics of Elizabethan Pastoral Form, English Literary History 10 (1983), 415–59. О характере Розалинды см. в кн. X. Блума: Harold Bloom: The Invention of the Human (New York, 1998). О сцене шутливого обручения см.: Ann Jennalie Cook, Making a Match: Courtship in Shakespeare and His Society (Princeton, 1991). О символике Глобуса: Richard Dutton, Hamlet, An Apology for Actors, and the Sign of the Globe, Shakespeare Survey 41 (1988), 35–37.

Глава 12. Арденский лес

О семье Шекспира, помимо кн. Чемберса (Chambers, Facts and Problems and the standard biographies) см. также: Charles Isaac Elton, William Shakespeare: His Family and Friends, ed. A. Hamilton Thomson (New York, 1904); Joseph William Gray, Shakespeare’s Marriage (London, 1905); Ivor Brown, The Women in Shakespeare’s Life (New York, 1969); Joseph William Gray, Shakespeare’s Marriage (London, 1905). О военных учениях шурина Шекспира, Джона Хэтеуэя в 1599-м, см.: Warwickshire Country Record Office, CR1886/2657.

О деятельности Ричарда Гринуэя я многое узнал от Стенли Уэллса. См. также: Fripp’s Quyny, Stratford Record Office BRU 15/1 (129); S. Schoenbaum, Shakespeare’s Lives (Oxford, 1970). О поездках Шекспира по Англии и пути из Лондона в Стратфорд см.: Charles Hughes, Land Travel, in Shakespeare’s England: An Account of the Life and Manners of His Age, ed. Sidney Lee and С. T. Onions, 2 vols. (Oxford, 1916); Joan Parkes, Travel in England in the Seventeenth Century (London, 1925); John W. Hales, From Stratford to London, in Notes and Essays on Shakespeare (London, 1884), впервые опубл. в: Cornhill Magazine (June 1877); см. также: Russell Fraser, Young Shakespeare (New York, 1988).

О Стратфорде того времени, помимо Э. И. Фриппа, см.: J. М. Martin, A Warwickshire Market Town in Adversity: Stratford-upon-Avon in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, Midland History 7 (1982), 26–41; S. Porter, Fires in Stratford-upon-Avon in the Sixteenth and Seventeeth Centuries, Warwickshire History 3 (1276), 97–103; Robert Bearman, Stratford’s Fires of 1594 and 1595 Revisited, Midland History 25 (2000), 180–90; Anne Hughes, Building a Godly Town: Religious and Cultural Division in Stratford-upon-Avon, 1560–1640; Alan Dyer, Crisis and Resolution: Government and Society in Stratford, 1540–1640, both of which appear in Bearman, ed., The History of an English Borough. Об экономической ситуации в Англии конца 1590-х гг. см.: R. В. Outhwaite, Dearth, the English Crown and the Crisis of the 1590s, in The European Crisis of the 1590s: Essays in Comparative History, ed. Peter Clark (London, 1985), 23–43, R. B. Outhwaite, The Price of Crown Land at the Turn of the Sixteenth Century, Economic History Review, 2nd series, 20 (1967), 229–40.

Об Арденском лесе в Средние века и Раннее Новое время см.: Andrew Watkins, The Woodland Economy of the Forest of Arden in the Later Middle Ages, Midland History 18 (1993), 19–36; Victor H. T. Skipp, Crisis and Development: An Ecological Case of the Forest of Arden (Cambridge, 1978); Forest of Arden, 1530–1649, Agricultural History Review 18 (1970), 84–111; Economic and Social Change in the Forest of Arden, 1530–1649, in Land, Church and People: Essays Presented to Professor H. P. R. Finberg, ed. Joan Thirsk (Reading, 1970); Brian Short, Forests and Wood-Pasture in Lowland England, in The English Rural Landscape, ed. Joan Thirsk (Oxford, 2000), 122–49; Andrew McRae, God Speed the Plough: The Representation of Agrarian England, 1500–1660 (Cambridge, 1996); Edward Berry, Shakespeare and the Hunt: A Cultural and Social Study (Cambridge, 2001); W. Salt Brassington, Shakespeare’s Homeland: Sketches of Stratford-upon-Avon, the Forest of Arden and the Avon Valley (London, 1903). См. также: William Harrison, Description of England (London, 1577).

О политических и социальных аспектах комедии Шекспира «Как вам это понравится» см. ряд статей Э. Стюарта Дэли: A. Stuart Daley, Where are the Woods in As You Like It? Shakespeare Quarterly 34 (1983), 172–80; The Dispraise of the Country in As You Like It, Shakespeare Quarterly 36 (1985), 300–14; The Idea of Hunting in As You Like It, Shakespeare Studies 21 (1993), 72–95; Calling and Commonwealth in As You Like It: A Late Elizabethan Political Play, The Upstart Crow 14 (1994), 28–46; Observations on the Natural Settings and Flora of the Ardens of Lodge and Shakespeare, English Language Notes 22 (1985), 20–29; Shakespeare’s Corin, Almsgiver and Faithful Feeder, English Language Notes 27 (1990), 4–21; The Tyrant Duke of As You Like It: Envious Malice Confronts Honor, Pity, Friendship, Cahiers Elisabéthains 34 (1988), 39–51. См. также: Richard Wilson, Will Power; Meredith Skura, Anthony Munday’s Gentrification of Robin Hood, English Literary Renaissance 33 (2003), 155–80; Madeleine Doran, Yet I am inland bred in James G. McManaway, ed., Shakespeare 400 (New York, 1964), 99–114; Michael Drayton, Poly-Olbion, in Works, ed. J. William Hebei, vol. 4 (Oxford, 1933).

Об отношениях Шекспира с Геральдической палатой в 1599 году см.: С. W. Scott-Giles, Shakespeare’s Heraldry; Chambers, Facts and Problems; a Duncan-Jones, Ungentle Shakespeare. Об арденском наследстве семьи Шекспира см.: Eric Poole, John and Mary Shakespeare and the Astow Cantlow Mortgage, Cahiers Elisabéthains 17 (1980), 21–42.

Осень. Глава 13. Времена меняются

Историю военного похода Эссекса я реконструировал по изд.: State Papers, English and Irish; Cyril Falls, Elizabeth’s Irish Wars; C. G. Cruickshank, Elizabeth’s Army; L. W. Henry, Contemporary Sources for Essex’s Lieutenancy in Ireland, 1599; Hiram Morgan, Tyrone’s Rebellion; G. A. Hayes-McCoy, The Army of Ulster, 1593–1601, in The Irish Sword; E. M. Tenison, Elizabethan England; Harington’s Nugae Antiquae; Paul E. J. Hammer, Elizabeth’s Wars, and his The Use of Scholarship: The Secretariat of Robert Devereux, Second Earl of Essex, c. 1585–1601, The English Historical Review 109 (1994), 26–51. Подробнее о речи Эссекса см.: William Huse Dunham Jr., William Camden’s Common-place Book, Yale University Library Gazette 43 (1969), 139–56; о балладе, прославляющей День св. Георгия в Ирландии, см.: Andrew Clark, ed., The Shirburn Ballads; о письме Эссекса Ноллису см.: Sir William Sanderson, Aulicus Coquinariae (London, 1650).

О Джоне Харигтоне, помимо его сочинения Nugae Antiquae, см.: R. Н. Miller, Sir John Harington’s Irish Journals, Studies in Bibliography 32 (1979), 179–86; David M. Gardiner, «These are Not the Thinges Men Live by Now a Days»: Sir John Harington’s Visit to the O’Neill, 1599, Cahiers Elisabéthains 55 (April 1999), 1–16. Подробное описание кровати королевы Елизаветы см.: Roy Strong and Julia Trevelyan Oman, Elizabeth R (London, 1971).

Об истории создания Ост-Индской компании и ее значимости см.: К. N. Chaudhuri, The English East India Company (London, 1965); Henry Stevens, The Dawn of British Trade to the East Indies (London, 1886); Sir William Foster, England’s Quest of Eastern Trade (London, 1933); John Bruce, Annals of the Honourable East India Company, vol. 1 (London, 1810); and Beckles Willson, Ledger and Sword: Or, The Honourable Company of Merchants of England Trading to the East Indies (1599–1874), 2 vols. (London, 1903). См. также: M. Epstein, The Early History of the Levant Company (London, 1908); Nicholas Canny and Alaine Low, eds., The Oxford History of the British Empire: 1. The Origins of Empire: British Overseas Enterprise to the Close of the Seventeenth Century (Oxford, 1998); Kenneth R. Andrews, Trade, Plunder and Settlement: Maritime Enterprise and the Genesis of the British Empire, 1480–1630 (Cambridge, 1984); G. L. Beer, The Origins of the British Colonial System, 1578–1660 (New York, 1922); Anthony Farrington, Trading Places: The East India Company and Asia, 1600–1834 (London, 2002).

О заслугах P. Хаклута см.: George Bruner Parks, Richard Hakluyt and the English Voyages (New York, 1928). См. также соч. самого Хаклута: Hakluyt, Principal Navigations, Voyages, Traffics, and Discoveries of the English Nation, 3 vols. (London, 1598–1600). О роли аристократии в деятельности торговых компаний см.: Lawrence Stone, The Nobility in Business, in The Entrepreneur: Papers Presented at the Annual Conference of the Economic History Society (Cambridge, Mass., 1957), 14–21; Theodore K. Rabb, Enterprise and Empire: Merchant and Gentry Investment in the Expansion of England, 1575–1630 (Cambridge, Mass., 1967). См. также: Michael G. Brennan, The Literature of Travel, in The Cambridge History of the Book in Britain, vol. 4: 1557–1695, ed. John Barnard and D. F. McKenzie (Cambridge, 2002), 246–73; William Foster, ed., The Travels of John Sanderson in the Levant, 1584–1602 (London, 1931); Sir William Foster, ed., The Voyages of Sir James Lancaster to Brazil and the East Indies, 1591–1603 (London, 1940). Рассказ Килинга о представлении «Гамлета» на корабле см.: Thomas Rundall, ed., Narratives of Voyages Towards the North-West… With Selections from the Early Records of the Honourable The East India Company (London, 1849). Об упадке рыцарской культуры см.: George Silver, Paradoxes of Defence (London, 1599); William Segar, Honor, Military and Civill (London, 1602). Среди последних работ см.: Mervyn James, English Politics and the Concept of Honour, 1485–1642, Mervyn James, At the Crossroads of the Political Culture: The Essex Revolt, 1601, in his Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England (Cambridge, 1986), 270–415 and 416–66. Я также многое почерпнул из кн. Ричарда Маккоя: Richard С. McCoy, The Rites of Knighthood: The Literature and Politics of Elizabethan Chivalry (Berkeley, 1989), см. также его более раннюю работу: Richard С. McCoy, A Dangerous Image: the Earl of Essex and Elizabethan Chivalry, Journal of Medieval and Renaissance Studies 13 (1983), 313–29. См. также статью Р. Э. Фоукса (R. A. Foakes) об одеянии призрака в «Гамлете».

Более подробно о планах Эссекса объединиться с королем Яковом и Маунтджоем см.: J. Bruce, ed., Correspondence of King James VI of Scotland with Sir Robert Cecil and Others in England During the Reign of Elizabeth, Camden Society 78 (London, 1861). См. также: James Spedding, The Letters and the Life of Francis Bacon. Сочинения Ф. Гревилла см.: Fulke Greville, Poems and Dramas, ed. Geoffrey Bullough, 2 vols. vol. 2 (Edinburgh, 1939).

Глава 14. Эссе и монологи

О саге Саксона Грамматика, переводе Бельфоре и других источниках «Гамлета» см.: Bullough J., Narrative and Dramatic Sources of Shakespeare. О характерных особенностях лексического состава шекспировских пьес см.: Alfred Hart, Vocabularies of Shakespeare’s Plays, Review of English Studies 19 (1943), 128–40, Alfred Hart, The Growth of Shakespeare’s Vocabulary, Review of English Studies 19 (1943), 242–54; Frank Kermode, Shakespeare’s Language. О приеме гендиадиса см.: George T. Wright, Hendiadys and Hamlet, Publications of the Modern Language Association 96 (1981), 168–93, Frank Kermode, Shakespeare’s Language and Pieces of My Mind (New York, 2003). О разговоре Гамлета с актером см. также вариорум Фернеса (Furness’s Variorum). Об элегии, посвященной Бербеджу и деятельности Бербеджа в целом см.: Nungezer, Dictionary of Actors. Письмо Уоттона Донну см.: Logan Pearsall Smith, The Life and Letters of Sir Henry Wotton, 2 vols. (Oxford, 1907).

Фрагменты из эссе Корнуоллиса цит. по: Don Cameron Allen, ed., Essayes, by Sir William Cornwallis, the Younger. Об эссе Корнуоллиса см.: Roger Е. Bennett, Sir William Cornwallis’s Use of Montaigne, Publications of the Modern Language Association 48 (1933), 1080–1099; Elbert N. S. Thompson, The Seventeenth-Century English Essay, University of Iowa Humanistic Studies 3 (1926), especially 3–93; P. B. Whitt, New Light on Sir Thomas Cornwallis, the Essayist, Review of English Studies 8 (1932), 155–69; W. L. MacDonald, The Earliest English Essayists, Englische Studien 64 (1929), 20–52. Корнуоллис был заядлым театралом, вполне вероятно, что шекспировские пьесы оказали на его творчество какое-то влияние (за исключением «Гамлета», поставленного после того, как вышли в свет первые эссе Корнуоллиса). Одно из писем Корнуоллиса дошло до наших дней, это послание в стихах, отправленное «дорогому другу» Джону Донну; в нем эссеист признается в своей любви к театру: «Если тебе не жаль времени, / Давай растратим его на спектакли» (The Poems of John Donne, Herbert J. C. Grierson, ed., 2 vols. [Oxford 1912], vol. 2, 171–72). Корнуоллис упоминает разные спектакли лондонских театров, откликаясь, в частности, на «Юлия Цезаря» и цитируя самые знаменитые строки пьесы: «Цезарь так потрясает мое воображение, что я все время представляю себя на его месте, и, читая, радуюсь и тревожусь, как он. Когда я дохожу до слов „И ты, Брут“, мне бесконечно жаль, что моим фантазиям приходит конец» («О жизни»).

О Монтене и его влиянии на «Гамлета» см.: Michel Eyquem de Montaigne, Essays, trans. John Florio (1603), intro. L. C. Harmer, 3 vols. (1910; London, 1965); Robert Ellrodt, Self-Consciousness in Montaigne and Shakespeare, Shakespeare Survey 28 (1975), 37–50; Hugh Grady, Shakespeare, Machiavelli, and Montaigne (Oxford, 2002); Frances A. Yates, John Florio: The Life of an Italian in Shakespeare’s England (Cambridge, 1934). Об эссе Бэкона см. предисловие М. Кирнана к изд.: Sir Francis Bacon, The Essays or Counsels, Civill and Morall (Cambridge, Mass., 1985).

Переосмысление

О текстологии «Гамлета», помимо различных изданий пьесы, см.: Jesüs Tronch-Pérez’s Synoptic Hamlet: George Ian Duthie, The «Bad» Quarto of Hamlet: A Critical Study Published (Q1, 1603): Origins, Form, Intertextualities (Newark, 1992); Kathleen O. Irace, ed., The First Quarto of Hamlet (Cambridge, 1998); Paul Werstine, The Textual Mystery of Hamlet, Shakespeare Quarterly 39 (1988), 1–26. О работе Шекспира над «Гамлетом» см.: Barbara Everett, Young Hamlet: Essays on Shakespeare’s Tragedies (Oxford, 1989); Barbara Everett, Thinking about Hamlet in the Times Literary Supplement (September 2, 2004), 19–23. Возможно, гастроли, о которых говорится на титульном листе Первого кварто «Гамлета» (1603), проходили весной и летом 1603 года, после смерти Елизаветы и вспышки чумы.

Об исправлениях Шекспира к «Гамлету» см.: John Kerrigan, Shakespeare as Reviser, in English Drama to 1710, ed. Christopher Ricks (London, 1971), 255–75; Werstine, The Textual Mystery of Hamlet; Wells and Taylor, Textual Companion; Philip Edwards, The Tragic Balance in Hamlet, Shakespeare Survey 36 (1983), 43–52; David Ward, The King and Hamlet, Shakespeare Quarterly 43 (1992), 280–302; Giorgio Melchiori, Hamlet: The Acting Version and the Wiser Sort, in The Hamlet First Published, 195–210; R. A. Foakes, Hamlet Versus Lear: Cultural Politics and Shakespeare’s Art (Cambridge, 1993); см. также издания: Jenkins, Edwards, Tronch-Pérez, and Hibbard.

О финальном монологе Гамлета см.: Philip С. McGuire, Which Fortinbras, Which Hamlet? in The «Hamlet» First Published Q1, (1603), ed. Thomas Clayton, 151–78; Harold Jenkins, Fortinbras and Laertes and the Composition of Hamlet, in Harold Jenkins, Structural Problems in Shakespeare, ed. Ernst Honigmann (London, 2001). Пройдет три столетия, прежде чем актер, исполняющий роль Гамлета, впервые прочитает монолог «Как все кругом меня изобличает». Решение Шекспира сократить этот текст, повлекло за собой и другие купюры. В первом кварто реплики Фортинбраса в четвертом акте сокращены до пяти строк, а в финальной сцене — до двадцати двух. Исчезло и упоминание умирающего Гамлета о том, что Фортинбрас унаследует его престол. Впоследствии Фортинбрас надолго исчезает из постановок «Гамлета». Из трагедии с серьезной политической подоплекой «Гамлет» превращается в увлекательную драму об Эдиповом комплексе. Вторая редакция «Гамлета» уже тяготеет к такому прочтению.

Среди работ, особенно важных для меня: J. Dover Wilson, What Happens in «Hamlet» (Cambridge, 1937); Donald Joseph McGinn, Shakespeare’s Influence on the Drama of His Age, Studied in Hamlet (New Brunswick, 1938); John Draper, The Hamlet of Shakespeare’s Audience (1939; New York, 1966); Harley Granville-Barker, Preface to Hamlet (1946; New York, 1957); Harry Levin, The Question of Hamlet (New York, 1959); Roland Mushat Frye, The Renaissance Hamlet (Princeton, 1984); Arthur McGee, The Elizabethan Hamlet (New Haven, 1987); Stuart M. Kurland, Hamlet and the Scottish Succession? Studies in English Literature 34 (1992), 279–300; Ann Thompson, The Comedy of Hamlet, Prince of Denmark, Shakespeare Quarterly 56 (2003), 93–104. См. также эссе в кн.: Mark Thornton Burnett and John Manning, eds., New Essays on Hamlet (New York, 1994); David Scott Kastan, ed., Critical Essays on Shakespeare’s Hamlet (New York, 1995); Arthur F. Kinney, ed., Hamlet: New Critical Essays (New York, 2002).

Эпилог

Список Новогодних подарков (The New Year’s gift roll) за 1598/1599 см.: Folger Library (MS Z.d.17). Список Новогодних подарков за 1599/1600 опубликован в кн.: Nichols, ed., The Progresses and Public Processions of Queen Elizabeth. Об отвергнутом Елизаветой подарке графа Эссекса я узнал из воспоминаний Роланда Уайта. О пророчестве Джона Уивера см.: John Weever, his Faunus and Melliflora (London, 1600). Письмо Дж. Донна см. в кн: Evelyn М. Simpson, A Study of the Prose Works of John Donne, vol. 3 (Oxford, 1924; 2nd ed., 1948).

О пьесах Томаса Деккера 1599 года см., помимо Дневника Хенслоу: R. L. Smallwood and Stanley Wells, eds., The Shoemaker’s Holiday (Manchester, 1979). О деятельности Бена Джонсона в 1599 году и об исправлениях, внесенных им в эпилог пьесы «Всяк вне своего гумора» см.: Herford and Simpson’s edition of his works; Anne Barton, Ben Jonson, Dramatist (Cambridge, 1984); David Riggs, Ben Jonson: A Life (Cambridge, Mass., 1989); Ben Jonson, Every Man Out of His Humour, ed. Helen Ostovich (Manchester, 2001). О том, что Деккер и Джонсон изменили в пьесе для придворной постановки см.: Fritz Levy, The Theatre and the Court in the 1590s, in The Reign of Elizabeth I, ed. John Guy, 4–99. О планах Хенслоу построить театр на северной окраине Лондона еще до того, как Слуги лорда-камергера перебрались в Саутуорк, см.: S. P. Cerasano, Edward Alleyn’s Retirement 1597–1600, Medieval and Renaissance Drama in England 10 (1998), 99–109. О творчестве Шекспира в годы правления короля Якова см.: Leeds Barroll, Politics, Plague, and Shakespeare’s Theater: The Stuart Years (Ithaca, 1991).

Благодарности

Без участия моих друзей и коллег эта книга никогда бы не вышла в свет. Я многим обязан Джеймсу Беднарцу, Роберту Гриффину, Ричарду Маккою и Элвину Снайдеру. Внимательно прочитав один черновик за другим, они указали мне на ряд недочетов и неточностей — их советы мотивировали меня писать лучше. Концепцию книги я неоднократно обсуждал с Дэвидом Кастеном, во многом сформировавшем мое представление о Шекспире. Рег Фоукс и Стенли Уэллс, исследователи, знающие о биографии Шекспира все, если не сказать больше, согласились прочитать готовый текст до верстки и тем самым избавили меня от необходимости исправлять ошибки на дальнейших этапах работы. Дэвид Денби прочитал книгу с точки зрения стилистики. Стивен Гринблатт, Эндрю Хэдфилд, Рене Вайс и Алан Стюарт помогли мне найти ответы на вопросы, связанные с исторической канвой, а также с биографией Шекспира. О Шекспире мы много говорили со студентами Колумбийского университета, в том числе и с некоторыми его известными выпускниками.

Библиографический комментарий, завещающий книгу, свидетельствует о том, сколь многим книга эта обязана нескольким поколениям исследователей, занимавшихся шекспировской эпохой. Отдельная благодарность участникам семинара «1599», который я вел в Шекспировской ассоциации в Америке в 1991 году, в самом начале работы над книгой, растянувшейся на долгое время. Огромное спасибо членам Международной Шекспировской ассоциации в Стратфорде-на-Эйвоне, давшим мне ряд ценных советов в 2004 году, когда я практически закончил книгу. В процессе работы я провел немало времени в архивах и потому хотел бы выразить благодарность сотрудникам библиотеки Хантингтона, Фолджеровской шекспировской библиотеки (особенно Г. Циглер), Британской библиотеки, Университетской библиотеки в Кембридже, Государственного архива Великобритании, Бодлианской библиотеки, Университетской библиотеки Колумбийского университета, Библиотеки Дартмутского колледжа, Архива округа Уорикшир и Дома-музея Шекспира в Стратфорде за их профессионализм. Огромная признательность моим друзьям и семье за советы и поддержку. Это Лу Энн Уолтер, Филипп Ченг, Йер Розенсток, Билл Монроу, Том Картелли, Майкл Шапиро, Джил Шапиро, мои родители, Герберт и Лоррейн Шапиро, а также Мэри Декурси Криган. Мне очень повезло и с моим литературным агентом, Энн Эделстайн, с которой мы дружим со школьной скамьи, и с редактором книги, Хью ван Дасеном.

Я уверен, что без Мэри Криган и нашего сына Люка эта книга никогда бы не состоялась. Книга им и посвящена.

Шекспир за работой

Постскриптум переводчика

Имя Джеймса Шапиро, профессора Колумбийского университета, одного из самых авторитетных биографов Шекспира, практически не известно русскому читателю, в то время как он автор таких интеллектуальных бестселлеров, как «Сломанные копья, или Битва за Шекспира» (2005), «1606. Уильям Шекспир и год Лира» (2015) и др.

Биография Шекспира на протяжении нескольких столетий остается предметом для спекуляций, горячих споров, поддельных документов и оспоренных свидетельств. Опровергая теории о Бэконе, Рэтленде, Марло и других претендентах на авторство шекспировских пьес, стратфордианцы, к которым несомненно принадлежит и Джеймс Шапиро, используют доказательные факты, связывая воедино биографическое и художественное. Основываясь на документальных свидетельствах, Шапиро предлагает новый исследовательский ход, повествуя не о жизни и творчестве английского драматурга в целом, но пытаясь восстановить события одного лишь года, шаг за шагом объясняя, какими были будни лондонского драматурга конца XVI века.

«Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599» — книга, которая вписывается в большей степени в ряд шекспировских биографий (Ст. Гринблатта, П. Акройда, Ч. Николла, М. Вуда и др.[22]), нежели литературоведческих исследований, приобретших в XXI веке особую популярность. Безусловно, эссеистический стиль изложения и ориентация на широкий круг читателей диктуют свои условия, среди них — сознательное упрощение исторических и/или литературоведческих фактов. Опираясь на архивный материал (рукописи, книги историков — современников королевы Елизаветы, государственные акты и т. д.), Шапиро стремится не только приблизить к широкому читателю Шекспира-человека (на самом деле, о нем известно крайне мало), но и воссоздать атмосферу конца XVI столетия, когда англичане, с одной стороны, опасались вторжения испанского флота, с другой — вынуждены были решать ирландский вопрос, а с третьей — замерли в преддверии неминуемой смены монарха.

В книге Шапиро четыре части — четыре времени года. В 1599 году Шекспир создает такие пьесы, как «Генрих V», «Как вам это понравится», «Юлий Цезарь», «Гамлет». Рассказывая о каждой из них, Шапиро убеждает читателя в том, что между ними есть неразрывная связь — прежде всего на уровне образности.

Зимой 1599-го в Лондоне происходит немало событий. Неожиданно умирает знаменитый поэт Эдмунд Спенсер — он недавно вернулся из Ирландии с новостями для Тайного совета. Граф Эссекс отправляется в Ирландию с целью подавить восстание. Шекспир пишет хронику «Генрих V». Его труппа исполняет при дворе вторую часть «Генриха IV», дополненную новым прозаическим эпилогом, в котором, как показывает Шапиро, проявляется художественное кредо Шекспира.

Весной Театр, переместившись на другую сторону Темзы, обретает новое имя — Глобус, на открытие которого Шекспир пишет трагедию «Юлий Цезарь». Летом в пиратском поэтическом сборнике «Страстный пилигрим», изданном У. Джаггардом, выходят в свет несколько сонетов под именем Уильяма Шекспира, а сам драматург, закончив пьесу «Как вам это понравится», отправляется домой, в Стратфорд, решать дела, связанные с наследством его предков, а также с фамильным гербом. Осенью самовольно оставивший Ирландию граф Эссекс впадает в немилость королевы. Шекспир же, тщательно изучив эссе Монтеня, вышедшие в английском переводе, и эссе У. Корнуоллиса, начинает работу над «Гамлетом».

Несмотря на детальное воссоздание исторического фона, Шапиро прежде всего интересует биография Шекспира как драматурга (тогда как большинство современных биографов пишут о жизни Шекспира как таковой, а не о его творческой биографии) — какие книги тот читал, какие проповеди слушал, с какими драматургами и актерами имел дело — в книге детально показан фрагмент его жизни от демонтажа Театра в декабре 1598-го до открытия Глобуса осенью 1599-го. Портрет Шекспира, созданный Шапиро, по его же признанию, — это по большей части портрет Шекспира за работой («От автора»). Шапиро рисует образ драматурга, далекого от разгульной лондонской жизни, его герой — домосед, проводящий время за чтением Плутарха, Холиншеда и Монтеня.

Тем не менее человеческое Шекспиру было отнюдь не чуждо. Шапиро подчеркивает: Шекспир долгие годы жил на два города и играл две разные социальные роли: в Стратфорде его знали как инвестора, владельца одного из самых роскошных домов города (Нью Плейс), зажиточного горожанина, державшего в своих амбарах внушительные запасы солода (За его продажу Шекспир планировал выручить неплохие деньги, см. главу 12 — «Арденский лес»), а в Лондоне — как популярного драматурга и автора медоточивых сонетов. Не случайно, пишет Шапиро, в комедии «Как вам это понравится» появляется эпизодический персонаж — лукавый крестьянский парень по имени Уильям, дела которого идут вполне себе неплохо (V, 1).

По жанровой принадлежности книга Шапиро наследует традиции исторических романов Вальтера Скотта[23]. Шапиро передает атмосферу лондонской жизни конца XVI века, обсуждая с читателем новости и сплетни большого города: проповеди и памфлеты, курьезные случаи театра придворного и общедоступного, культуру и жизнь площади, на которой лежит «печать <…> неофициальности и свободы»[24] во всей ее речевой полноте — с клятвами и проклятиями, пересудами, криками торговцев и глашатаев города, проповедями у Креста Собора св. Павла…

Книга обрамлена Прологом и Эпилогом, словно перед нами пьеса из елизаветинских времен. Пролог переносит нас в морозное декабрьское утро 1598 года: вооруженный отряд направляется в Шордич, лондонское предместье, чтобы самым решительным образом поставить точку в тяжбе с арендодателем за здание Театра. Это поворотный пункт в карьере не только Слуг лорда-камергера, но и их постоянного автора — Уильяма Шекспира. Воссоздавая контекст событий, Шапиро-повествователь рассказывает читателю в деталях, как 28 декабря 1598 года Театр, разобранный по бревнышку, был переправлен через Темзу в другую часть Лондона, — развенчивая миф о том, что строительные материалы якобы везли на санях по замерзшей Темзе, а затем возвели вновь за очень короткий срок.

С точностью очевидца автор рассказывает читателю о демонтаже здания Театра («Пролог»):

Прибыв на место, тут же принялись за дело. Зимний день короток — засветло не управишься: рассветало в начале девятого, а часам к четырем уже смеркалось <…> Уже смеркалось, когда каркас Театра уложили на телеги, и лошади, то и дело спотыкаясь и грузно ступая, поволокли дубовые столбы весом в полтонны каждый по заснеженным улицам Лондона…

В шестой главе мы наблюдаем за возведением стен Глобуса, и не раз возникает ощущение, будто рассказ ведется от лица Питера Стрита, бригадира, руководившего строительными работами. Речь самым подробным образом идет о заливке фундамента, замене поврежденных брусьев и работе распиловщиков, особенностях облицовки здания Глобуса. Совсем не случайно в комментариях к книге появляется работа Бальтазара Жербье о технологии строительства в XVII веке — вероятно, Шапиро изучил целый ряд специализированных работ такого рода[25].

Еще один ярчайший пример — демонтаж витражных стекол в Часовне Гильдии на Чёрч-стрит в Стратфорде и их замена обычным стеклом в начале 1570-х годов. Шапиро и здесь воссоздает объемную картину — мы видим не только стекольщика и толпу зевак, но и уличных мальчишек (возможно, среди них был и маленький Шекспир?), которые, разинув рты, подбирают с земли цветные камушки с изображением Пресвятой Девы Марии или святого Георгия, последние свидетельства католицизма в Англии. По той же причине городские власти принимают решение забелить католические фрески часовни. Воссоздавая контекст 1570-х, Шапиро-романист предполагает, что любознательный Уилл, знавший к тому времени имена святых, представлял в своем воображении на забеленных стенах собора:

Из всех фресок в часовне Стратфорда юный Уилл Шекспир, вероятно, больше всего мечтал бы увидеть изображение святого Георгия, пронзающего копьем шею дракона (его копье, особенно навершие, чем-то напоминает копье на шекспировском гербе) <…> Среди многочисленных празднеств Стратфорда одно из самых известных — шествие в честь святого Георгия в Чистый четверг. Эта традиция прервалась в 1547-м, но при Марии Тюдор ее снова возобновили. В Стратфорде сохранились документы, согласно которым для праздника были заказаны костюмы, дракон, порох, упряжь святого Георгия и два десятка колокольчиков…

В книге Шапиро подробно описано и путешествие Шекспира из Лондона в Стратфорд весной 1599 года. Еще со времен Джона Обри известно, что Шекспир бывал в родном городе хотя бы один раз в году («Не was wont to go to his native country once a year»[26]). Выезжая из Лондона, Шекспир прекрасно знал: его ожидает путь более чем прозаичный — несколько дней пути по ухабистой дороге в жестком седле, а вечерами — отдых в таверне, кишащей блохами. Бывало, Шекспир присоединялся к Ричарду Гринуэю, известному лондонскому перевозчику, и они коротали время, предавшись беседе…

В один из весенних дней 1599 года мы оказываемся вместе с Шекспиром в центре Стратфорда. Жизнь в провинции кипит — городок все еще отстраивается после пожаров 1594–1595 годов. Как знать, судачили пуритане, возможно, на жителей обрушилась кара Господня за грехи и осквернение церковных праздников. На самом деле, поясняет Шапиро, главный виновник пожаров — маленькие мастерские, использовавшие уголь для производства солода. Подобно Шекспиру автор книги всегда смотрит на ситуацию с двух сторон — изнутри, как если бы он был современником драматурга, и отстраненно, с позиции сегодняшнего историка и/или филолога.

Особый сюжет книги — отношения Елизаветы и графа Эссекса. Наряду с Шекспиром, они также становятся главными героями повествования. Шапиро рисует портрет королевы на закате правления, показывая ее коварство, скупость и вздорность. Опираясь на воспоминания французского посланника де Месса (ими же воспользовались впоследствии П. Акройд и Дж. Гай[27]), Шапиро подробно воссоздает детали туалета королевы, ее кокетство, а также болезненное отношение к старости. Елизавета в 1599-м, по мнению Шапиро, — увядающая Клеопатра, все еще верящая в свои чары.

В первой главе книги «Уилл против Уилла» на основе заметок путешественников, таких как Т. Платтер и П. Хенцнер, Шапиро описывает убранство дворца Уайтхолл (где Шекспиру не раз приходилось бывать), уделяя особое внимание покоям королевы, — мы видим позолоченный потолок ее опочивальни, кровать из орехового дерева с серебряным пологом, экзотическую купальню с устричными раковинами и камнями, по которым стекает вода. Шапиро также приоткрывает для читателя коллекцию сокровищ дворца, поражавшую англичан и путешественников своим разнообразием. Здесь и бюст Аттилы, и заводные часы с изображением «эфиопа верхом на носороге», и «солнечные часы в форме обезьяны», и портреты реформаторов церкви, и новые карты, и глобус, и многое другое. Безусловно, одна из самых ярких страниц романа — описание того, как Шекспир, спешащий на спектакль своей труппы в Уайтхолле, украдкой рассматривает убранство дворца, проходя из одного зала в другой.

Граф Эссекс показан в книге Шапиро как самый амбициозный фаворит Елизаветы, мечтавший возродить в Англии рыцарскую культуру, вернув ей былую славу. Не случайно во время похода в Ирландию Эссекс устраивает праздник в честь Ордена Подвязки и делает это с невиданным размахом, тем самым демонстрируя верность рыцарским идеалам. Закат рыцарства совпадает в Англии с началом ее имперских устремлений — позднее новоиспеченные рыцари Эссекса, разочаровавшись в военных кампаниях, обратятся к торговым экспедициям, за которыми будущее. Иллюстрируя эту мысль, Шапиро приводит слова знаменитого мореплавателя Ричарда Хаклута из «Основных плаваний <…> английской нации» — теперь Англию будут прославлять не рыцари, но торговцы и моряки[28]. Описывая его деятельность, Шапиро подмечает маленькую, но важную деталь: Хаклут прекрасно понимал, куда дует ветер перемен, и потому, готовя к печати второй том своего сочинения уже во время опалы Эссекса — после провала военного похода в Ирландию, — просит снять с обложки портрет бывшего фаворита.

В хрониках отражается давний интерес Шекспира к рыцарскому кодексу. Так, в первой части «Генриха VI» драматург показывает его обесценивание — граф Толбот в гневе срывает с Фальстафа Орден Подвязки, а затем предается рассуждениям о былой воинской доблести англичан. Мысль о закате рыцарства находит отражение и в «Гамлете» — Шапиро комментирует сцену, в которой Гамлету сообщают о пари Лаэрта и короля по поводу предстоящего поединка — Лаэрт ставит на кон «шесть французских рапир и кинжалов с их принадлежностями» против «шести берберийских коней» короля (V, 2; перевод М. Лозинского).

Шапиро полагает, что на Рождество 1599 года при дворе скорее всего исполняли шекспировскую хронику «Генрих IV», где с самых первых строк Шекспир затрагивает еще одну актуальную для лондонцев тему — войны с Испанией. По сохранившимся государственным документам эпохи Шапиро реконструирует историю несостоявшегося вторжения. Описывая приготовления англичан к вторжению испанцев, Шапиро использует очень удачное, исполненное иронии, словосочетание — Невидимая армада (The Invisible Armada), перифраз знаменитой — Непобедимой армадой разгромленной англичанами в 1588 году. Фраза восходит к комментариям Ф. Бэкона к историческому труда У. Кемдена «Анналы» (на лат., 1615), поясняет в Библиографическом комментарии сам Шапиро.

Опираясь на работы известного историка, современника Шекспира Джона Стоу, исследователь восстанавливает события августа 1599-го, когда англичане усиленно готовились к обороне столицы. Мы оказываемся в Лондоне, оцепленном английскими солдатами и освещенном 24 часа в сутки. Чтобы враг не смог незаметно проникнуть в город, на улицах — сверху — протянуты веревки: на них висят фонари и свечи. Остро стоит вопрос и об обороне Темзы.

Бытовая и социальная жизнь Англии в книге Шапиро показаны мастерски, однако историческое часто перевешивает литературное; в литературоведческой составляющей своей книги Шапиро скорее обобщает накопленный опыт предшественников, нежели предлагает читателю новое прочтение пьес. Порой при чтении книги возникает ощущение, что, следуя заветам «нового историзма», биограф слишком увлечен историческими параллелями и потому смотрит на историю исключительно с точки зрения того, как она могла отразиться в текстах Шекспира, отбрасывая все остальное[29].

Самый важный вопрос, возникающий при чтении книги, — почему 1599? Ответ опять же не нов и сформулирован задолго до Дж. Шапиро. 1599-й для Шекспира — время напряженного творческого поиска. Драматург уже хорошо известен в Лондоне, фразы из его пьес повторяет весь город — и простой люд, и знатные вельможи.

Последний год XVI века принес англичанам немало волнений. Не имея достоверных источников информации, елизаветинцы не понимали, что происходит и кому верить. По мнению Шапиро, именно театр становится в это время их надеждой и опорой, местом силы и отдохновения. Шекспир беседует со зрителем отнюдь не об отвлеченных событиях древнего Рима или средневековой Вероны — он ставит в своих пьесах социальные проблемы, волновавшие каждого елизаветинца. Не случайно в улучшенной версии эпилога ко второй части «Генриха IV», которую анализирует Шапиро, появляется новая, важная для Шекспира мысль — о партнерстве зрителя и драматурга, а также аналогия между театральным товариществом и акционерным обществом. Публика — «любезные кредиторы», а следовательно, она разрешает своему заемщику работать так, как ему хочется, выдав ему своеобразный кредит доверия (глава первая — «Уилл против Уилла»).

Шекспир писал прежде всего для своего зрителя, а не для читателя, — для зрителя партера и для образованных вельмож, и потому перед ним стояла сложная задача — заинтересовать разные слои публики. Новый театр — Глобус — даровал Шекспиру возможность воспитать нового зрителя, привить ему новый вкус.

К концу 1590-х Шекспир осознает: старый тип драматургии исчерпал свои возможности, и нужно либо искать новые жанры, либо иначе трактовать старые (как это произойдет, например, с жанром трагедии мести). Один из поводов для обновления — конфликт Шекспира с ведущим комиком его труппы, клауном Уильямом Кемпом, мастером импровизационного жанра, любителем джиг и морисовой пляски, протанцевавшим однажды путь от Лондона до Норича, прыгая по кочкам и по дорожной грязи. Кемп, любимец публики, был прекрасно известен в Лондоне ролью Фальстафа в «Генрихе IV» и «Виндзорских насмешницах» и полицейского пристава Кизила в комедии «Много шума из ничего».

С уходом Кемпа из труппы, как известно, изменятся и шуты шекспировских спектаклей. Их будет играть Роберт Армин, новый актер труппы. Именно ему Шекспир поручит роль Жака-меланхолика в комедии «Как вам это понравится», где столкнет два амплуа — клауна и шута; впоследствии Армин сыграет могильщика в «Гамлете». Если Кемп славился даром импровизации и часто веселил публику, то Армин был острослов и любил развлекать публику, одновременно наставляя ее. Одна из самых блистательных его ролей — остроумный шут Оселок из «Как вам это понравится». Для Оселка Шекспир даже вводит романтическую линию (в конце пьесы Оселок находит счастье с деревенской девушкой Одри), которой всегда так противился Кемп.

Обращаясь к жанру хроники, размышляя над событиями национальной истории, Шекспир модернизирует этот жанр, фактически создавая его заново. Восприятие истории постоянно меняется, и потому, с его точки зрения, нельзя восхвалять героизм англичан прошлого, не учитывая опыт современности. Параллели с современностью возникают в хрониках нередко — например, исследователи не раз обращали внимание на сопоставление вторжения Генриха V во Францию и кампании Эссекса в Ирландии. Новизна шекспировской трактовки, подчеркивает Шапиро, прежде всего в том, что хронику пронизывает мысль о современном положении дел в Ирландии. В финале пьесы Шекспир открыто возвращает зрителя к современности, приглашая его подумать о военной кампании Эссекса и о том дне и «добром часе», когда войско Эссекса вернется из Ирландии в Лондон (см. Пролог к пятому акту). Шекспир не случайно противопоставляет патриотическое движение оппозиционному, выступающему против войны как таковой, — он видит свою цель не в утверждении одной точки зрения, но в сплочении нации, чьи отцы и сыновья умирают сейчас на поле боя. Пьеса о военных победах предков должна поддержать англичан сегодняшних, дать им надежду на будущее в трудный для страны момент.

Сталкивая в своей книге разные точки зрения на войну в Ирландии, приводя примеры из переписки аристократов, а также из народных баек и пересудов, Шапиро убеждает читателя в одном — англичане были настолько обескуражены последними событиями, что не знали, как реагировать на противоречивые новости. Именно об этом говорит Молва в Прологе ко второй части «Генриха IV» («На языках моих трепещет ложь…»). Так, шекспировский театр начинает исподволь формировать общественное мнение, становясь центром внимания и отражая перемены, витавшие в воздухе, — от Реформации и войны в Ирландии до далеких ост-индских замыслов.

На риторику шекспировских хроник оказали большое влияние проповеди Ланселота Эндрюса, одного из самых красноречивых ораторов своего времени. 21 февраля 1599 года, в Пепельную среду, Эндрюс читает Великопостную проповедь в Ричмонде — на следующий день после того, как шекспировская труппа сыграла во дворце спектакль, и накануне военного похода Эссекса в Ирландию. О том, что Шекспир слышал проповедь Эндрюса, полагает Шапиро, свидетельствуют две идеи из «Генриха V», отсутствующие в сюжетных источниках пьесы и, вероятно, почерпнутые из проповеди. Во-первых, оправдание церковью наступательной войны. В хронике Шекспира Епископ Кентерберийский, полагая, что для вторжения есть законные основания, благословляет короля на войну: «Властитель мой, / Восстаньте, взвейте наш кровавый стяг!» (I, 2). Во-вторых, война — время молитвы, воззвания к Богу, ибо победа всегда в руках Господа. То же самое говорит перед битвой при Азенкуре и Генрих V: «Твоя десница, Боже, / Свершила все! Не мы, твоя десница» (перевод Е. Бируковой, IV, 8).

Пожалуй, с точки зрения исторических параллелей убедительнее всего центральная глава книги, посвященная «Юлию Цезарю», — «Разве нынче праздник?». Шекспир создает «Юлия Цезаря» во времена религиозного раскола в Англии и решения важнейшего вопроса о престолонаследии. В это время Англию накрывает волна покушений на жизнь Елизаветы. В «Юлии Цезаре» Шекспир, занимая позицию вненаходимости, показывает, к каким непредсказуемым последствиям это может привести. В начале трагедии он приводит доводы за освобождение Рима от тирана, а в развязке показывает беспорядки и смятение в обществе после его устранения. Тиран — нарыв на теле государства (метафора елизаветинского времени), однако, избавившись от одного диктатора, государство не способно излечиться, поскольку его место непременно займет другой, подобно Фортинбрасу в «Гамлете».

В «Юлии Цезаре» Шекспир не только задается вопросом об этическом выборе граждан, но и показывает перемены в обществе, рожденные религиозными противоречиями — в частности, постоянными изменениями в национальном календаре, а также перестройкой внутреннего убранства церквей. Согласимся с метафорой Шапиро: пожалуй, лучше всего о взглядах Шекспира на религию расскажут стены часовни Гильдии в его родном городе, на которых сквозь побелку проступают католические фрески.

Не случайно, полагает Шапиро, в начале пьесы звучат два вопроса, столь насущные для елизаветинцев, — разве нынче праздник? и какой же — государственный или религиозный? Неужели Цезарь хочет использовать религиозный праздник для достижения политических целей?

Шапиро солидарен с другими исследователями в том, что, говоря о древнем Риме, Шекспир сравнивает его с современной Англией[30]. В книге не раз звучит мысль о том, насколько Елизавета дорожила родством древнего Рима и Англии, — фасады дворца Нонсач были расписаны сценами из истории Древнего Рима, а говоря об истории Вудстока, елизаветинцы всегда подчеркивали, что дворец появился во времена правления Юлия Цезаря. Даже Брута и Антония, беседующих с толпой после убийства Цезаря, Шекспир, по мнению Шапиро, представляет себе не на Римском форуме, а на кафедре у Креста святого Павла.

В своей книге Шапиро развивает известную мысль о том, что в шекспировских пьесах 1599 года чувствуется желание драматурга преодолеть жанровые штампы и условности, обновить тип конфликта, сделав акцент не на внешнем, а на внутреннем. Так, в хронике «Генрих V» Шекспира интересуют не столько противоречия между Генрихом и французским дофином, сколько расхождение между тем, что происходит на сцене, и тем, как Хор комментирует события. Тот же акцент сделан и в «Гамлете», и в «Как вам это понравится».

Главы 12 и 13, посвященные комедии Шекспира «Как вам это понравится», одни из самых удачных и интересных в книге. Особенно это касается трактовки Арденского леса в контексте шекспировской биографии. Об интерпретации Ардена написано немало статей, но из них большая часть связана скорее с социальной проблематикой пьесы, нежели с биографией Шекспира. Опираясь на статьи А. С. Дейли, Шапиро показывает, что основное место действия (Арденский лес) отнюдь не случайно[31]. Арден — место детских воспоминаний драматурга, овеянное легендами; в 1599 году Шекспир пытается получить наследственный герб и вернуть утраченное наследство по линии матери, предки которой — из древнего рода Арденов. К концу XVI века Арденский лес давно потерял былое великолепие, большая его часть была вырублена из-за огораживания земли, практики, широко применявшейся во времена Шекспира. «Арденский лес постигла та же участь, что и католические фрески в церкви и часовне Стратфорда, забеленные краской, — место бескрайнего леса, богатого тайнами и преданиями, заняли пастбища и просеки», — пишет Шапиро.

В комедии «Как вам это понравится» образ Ардена двояк: перед нами Арден идеализированный, с детства существовавший в воображении Шекспира, и Арден настоящий — частично вырубленный лес времен Елизаветы. По мнению Шапиро, даже в двух разных изображениях Арденского леса в этой пьесе — зеленом лесе прошлого и вырубленном, огороженном и убыточном для экономики страны лесе настоящего — проглядывают черты двух разных вариантов арденского наследства Шекспира. Мечты о героическом прошлом его семьи и ее связи с Арденами, корнями уходящей к тем временам, когда лес обладал былым великолепием, столкнулись в сознании Шекспира с реальностью — с тем, что на самом деле его предки с обеих сторон были всего лишь земледельцами (глава 12, «Арденский лес»).

Основная же идея одиннадцатой главы («Нет условностям!») — в том, что любви главных героев — Орландо и Розалинды — препятствуют не родители девушки или соперник, как принято в жанре комедии, — но сам Орландо, мыслящий заученными клише. Орландо пишет стихи, восхваляющие Розалинду, которые та с презрением отвергает. Шекспир показывает, что между истинной поэзией и фальшивой та же непреодолимая преграда, что и между настоящим чувством и неискренним. В «Как вам это понравится» драматург обновляет жанр комедии за счет интериоризации конфликта.

В стихотворении «Памяти возлюбленного мной мастера Уильяма Шекспира», опубликованном в Первом Фолио (Шапиро цитирует его в самом начале книги — «От автора»), Бен Джонсон называет Шекспира «душой своего века» и «чудом нашей сцены» («I therefore will begin: Soul of the age! / The applause! delight! the wonder of our stage!»). В своем исследовании Шапиро неоднократно уверяет в этом читателя: Шекспир горячо отзывался на современные события, создавая не столько пьесы, интересные для публики, сколько «краткие летописи» своей эпохи.

В попытке доказать, что Шекспир не сошел к нам с другой планеты и автором гениальных творений является именно он, романист порой забывает о той точке зрения Шекспира, которую сам неоднократно подчеркивает, — позиции вненаходимости Шекспира, его нарочитого остранения, выводящего зрителя и читателя из «автоматизма восприятия»[32]. Безусловно, Шекспир принадлежит не только елизаветинской эпохе, но и всему миру, и потому, по слову Гете, «несть ему конца»…

Елена Луценко

(РГГУ, РАНХиГС)

Содержание

От автора … 7

Пролог … 15

Зима

Глава 1. Уилл против Уилла … 38

Глава 2. Тяжелое поражение в Ирландии … 60

Глава 3. Погребение в Вестминстере … 76

Глава 4. Проповедь в Ричмонде … 92

Глава 5. «Горсточка счастливцев» … 104

Весна

Глава 6. Глобус строится! … 126

Глава 7. Сожжение книг … 137

Глава 8. Разве нынче праздник? … 157

Лето

Глава 9. Невидимая армада … 192

Глава 10. Страстный пилигрим … 207

Глава 11. Нет условностям! … 222

Глава 12. Арденский лес … 251

Осень

Глава 13. Времена меняются … 276

Глава 14. Эссе и монологи … 310

Глава 15. Переосмысление … 329

Эпилог … 350

Библиографический комментарий … 365

Благодарности … 410

Елена Луценко. Шекспир за работой. Постскриптум переводчика … 413

Примечания

1

Моррисова пляска — английский народный танец, очень популярный в елизаветинские времена. Исполнялся под звуки свирели и барабана. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Курсив в цитате мой. — Е. Л.

3

Символом Глобуса считался Геркулес, несущий земной шар.

4

Цит. по изданию: Шенбаум С. Краткая документальная биография Шекспира / Перевод А. А. Аникста, А. Л. Величанского. М.: Прогресс, 1985. С. 114.

5

Цит. по: Плутарх. Цезарь // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 тт. Т. 2. / Перевод Г. А. Стратановского и К. П. Лампсакова, обработка перевода С. С. Аверинцева. М.: Наука, 1994. С. 196.

6

Цит. по: Плутарх. Ромул // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 тт. Т. 1. С. 38.

7

Цит. по: Плутарх. Цезарь // Плутарх. Сравнительные жизнеописания в 2 тт. Т. 2. С. 196–197.

8

Сонеты 138 и 144. Перевод С. Маршака.

9

Ср. оригинал: «But wherefore says my love that she is young?».

10

Ср. первый катрен в обоих вариантах в оригинале:

When my love swears that she is made of truth,

I do believe her, though I know she lies,

That she might think me some untutor’d youth,

Unskilful in the world’s false forgeries.

(версия «Страстного пилигрима»)

When my love swears that she is made of truth,

I do believe her, though I know she lies,

That she might think me some untutored youth,

Unlearnd in the world’s false subtleties

(версия 1609 года).

11

Здесь и далее комедия «Как вам это понравится» цитируется в переводе Т. Щепкиной-Куперник.

12

Маска — двухчастная пьеса музыкального характера, популярная в елизаветинской Англии и оказавшая впоследствии большое влияние на развитие оперного жанра.

13

Цит. по: Шенбаум С. Указ. изд. С. 308.

14

Цит. по: Шенбаум С. Указ. изд. С. 297.

15

«Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает» (франц.). Девиз английского Ордена Подвязки.

16

Sword of state — особый меч, который по традиции несут перед королем во время торжественных процессий.

17

Ср. оригинал: «There is a world elsewhere».

18

Цит. по: Аникст А. Послесловие к «Гамлету» // Шекспир У. Полное собрание сочинений в 8 тт. Т. 6. М.: Искусство, 1960. С. 575.

19

Курсив в цитате мой. — E. Л.

20

В оригинале — salvation (спасение).

21

Автор называет этот раздел своей книги «Bibliographical essay».

22

См.: Ackroyd P. Shakespeare: The biography. New York: Da Capo Press, 2005; рус. пер.: Акройд П. Шекспир. Биография / Перевод О. Кельберт. М.: КоЛибри, 2010; Greenblatt S. Will in the world: How Shakespeare became Shakespeare. New York: W. W. Norton, 2004; Nicholl C. The Lodger: Shakespeare on Silver Street. London: Allen Lane, 2007; Wood M. In search of Shakespeare. London: BBC, 2003.

23

Dobson М. A furtive night’s work // London Review of Books. 2005. vol. 27. № 20.

24

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1990. С. 84.

25

Edmond М. Peter Street, 1553–1609: Builder of playhouses // Shakespeare Survey. 1992. vol. 45. P. 101–114; Gerbier B. Counsel and advise to all builders. London: Printed by Thomas Mabb, 1663.

26

Aubrey J. Shakespeare // Aubrey J. Brief lives / Ed. by R. Barber. Totowa, New Jersey: Barnes & Noble, 1983. P. 286.

27

Акройд П. История Англии. Тюдоры / Перевод И. Черненко. М.: Колибри, 2020; Гай Дж. Елизавета. Золотой век Англии / Перевод В. Фролова. М.: Колибри, 2020.

28

См.: Hakluyt R. Principal navigations, voyages, traffics, and discoveries of the English nation. In 3 vols. London: G. Bishop, R. Newberie, and R. Barker, 1598–1600.

29

Dobson М. Op. cit.

30

См.: Liebler N. С. The bleeding piece of earth: the ritual ground of Julius Caesar // Liebler N. C. Shakespeare’s festive tragedy: the ritual foundations of genre. London; New York: Routledge, 1995. P. 85–111; Rose M. Conjuring Caesar: Ceremony, history, and authority in 1599 // English Literary Renaissance. 1989. vol. 19. № 3. P. 291–304.

31

См.: Daley A. S. Where are the woods in «As You Like It»? // Shakespeare Quarterly. 1983. № 34. P. 172–180; Daley A. S. Observations on the natural settings and flora of the Ardens of Lodge and Shakespeare // English Language Notes. 1985. № 22. P. 20–29.

32

Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. О теории прозы. М.: Федерация, 1929. С. 13.

Content

Джеймс Шапиро
Один год из жизни Уильяма Шекспира
1599

От автора

Пролог

Зима

Глава 1 Уилл против Уилла

Глава 2 Тяжелое поражение в Ирландии

Глава 3 Погребение в Вестминстере

Глава 4 Проповедь в Ричмонде

Глава 5 «Горсточка счастливцев»

Весна

Глава 6 Глобус строится!

Глава 7 Сожжение книг

Глава 8 Разве нынче праздник?

Лето

Глава 9 Невидимая армада

Глава 10 Страстный пилигрим

Глава 11 Нет условностям!

Глава 12 Арденский лес

Осень

Глава 13 Времена меняются

Глава 14 Эссе и монологи

Глава 15 Переосмысление

Эпилог

Библиографический комментарий

Основные источники

Благодарности

Шекспир за работой

Примечания